Клайв Стейплз Льюис

Космическая трилогия

C. S. Lewis

SPACE TRILOGY

OUT OF THE SILENT PLANET

PERELANDRA

THAT HIDEOUS STRENGTH

Перевод с английского Е. Парахневич («За пределы безмолвной планеты»), Л. Сумм («Переландра»), Н. Трауберг («Мерзейшая мощь»)

© C. S. Lewis Pte Ltd. 1938, 1943, 1945

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2018

© Перевод. Л. Сумм, 2018

© Школа перевода В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

За пределы безмолвной планеты[1]

Примечание автора

Некоторые отсылки к другим, более ранним произведениям этого жанра, которые можно встретить на страницах книги, помещены туда исключительно для драматических целей. Автор будет крайне опечален, если кто-то из читателей вдруг решит, будто он слишком глуп, чтобы наслаждаться плодами фантазии мистера Г. Дж. Уэллса, или чересчур неблагодарен, чтобы не отдавать тому дань уважения.

Глава I

Не успела гроза отгреметь, как путник сложил карту в карман, поправил на усталых плечах рюкзак и вышел из-под сени большого каштана прямиком на дорогу. На западе сквозь прорехи в тучах лился свет ярко-желтого заката, но впереди небо над холмами было свинцово-серым. С каждого листа и травинки падали капли, и дорога под ногами сияла речной лентой. Однако путник не стал тратить время на пустое любование пейзажем; он стремительно зашагал вперед с видом человека, которому предстоит пройти немало миль. Увы, так оно и было. Если путник вдруг оглянулся бы (чего он не сделал), то наверняка увидел бы вдали наддербийский церковный шпиль – и ругнулся бы в адрес недружелюбной гостиницы, где ему, невзирая на пустующие номера, отказали в ночлеге. Со времени последнего похода гостиница успела сменить владельца. Прежний добродушный старик куда-то пропал, и заправляла теперь всем, по словам официантки из бара, некая «леди». Видимо, эта особа была из когорты тех закостенелых британских отельеров, которые считают постояльцев досадной помехой своим делам. Единственной надеждой путника оставался Стерк по ту сторону холмов в шести милях отсюда. Судя по карте, там тоже имелась гостиница. Правда, нашему скитальцу хватало опыта не строить насчет нее чересчур радужных иллюзий.

Он шагал быстро и решительно, не озираясь по сторонам, как человек, слишком занятый своими мыслями. На вид ему, высокому и немного сутулому, можно было дать лет тридцать пять – сорок; заношенная одежда выдавала в нем представителя интеллигенции в отпуске. Возможно, врача или школьного учителя, хотя для первого ему не хватало солидности, а для второго – задорной искорки в глазах.

На самом деле он был филологом, преподавателем из Кембриджа, и звали его Рэнсом.

Покидая Наддерби, Рэнсом надеялся найти приют на одной из окрестных ферм, тогда не пришлось бы шагать до самого Стерка. Увы, по эту сторону холмов другого жилья было не видать. Во все края тянулись за чахлой оградой унылые грядки с капустой и репой, да кое-где торчали одинокие деревья. В отличие от земель к югу от Наддерби, эти места не могли похвастать плодородностью, а промышленный округ на севере, к которому относился Стерк, отгородился от здешней пустоши стеной холмов. Сумерки густели, понемногу замолкали птицы, и вокруг становилось все тише и тише. Только под ногами назойливо хрустел гравий.

Путник оставил за спиной уже мили две, как вдруг впереди блеснул огонек. Здесь, у подножия холмов, совсем стемнело, так что Рэнсом обрадовался, но когда подошел к источнику света ближе, понял, что его надеждам на большой фермерский коттедж не суждено сбыться – он обнаружил крохотный уродливый домик постройки прошлого века, сложенный из красного кирпича. Из открытых дверей вдруг выскочила женщина, едва не сбив Рэнсома с ног.

– О, простите, сэр! Я думала, это мой Гарри идет…

Рэнсом спросил, нельзя ли поблизости сыскать ночлег.

– Нет, сэр, – ответила та. – Только в Стерке. Или, мой вам совет, идите лучше назад в Наддерби…

Она говорила рассеянно, словно занятая своими не самыми веселыми мыслями.

Рэнсом пояснил, что в Наддерби ему отказали.

– Тогда даже не знаю, сэр… До самого Стерка другого жилья не сыскать, чтобы вам подошло. Да и нет здесь больше ничего, кроме «Холмов», где мой Гарри работает. Вы, небось, мимо него проходили, я поэтому и выскочила, как вас услыхала, – думала, Гарри идет. Он уж давно должен был вернуться.

– «Холмы»? – переспросил Рэнсом. – А что это? Ферма? Там можно переночевать?

– Да что вы, сэр! С тех пор как мисс Элис померла, там и не живет никто, окромя профессора и того джентльмена из Лондона. А они никого не принимают, сэр! Даже слуг не держат. Разве что мой Гарри у них за печками смотрит, и то его в дом не пускают!

– А как зовут профессора? – со слабой надеждой встрепенулся Рэнсом.

– Ох, не знаю я, сэр… – пожала плечами женщина. – Тот, второй джентльмен – мистер Дивайн. А про первого мой Гарри говорит, что он, мол, профессор. Только ж Гарри в этом ничего не смыслит, сэр. Слегка тугодум мой Гарри. Я поэтому и волнуюсь, что его до сих пор нет. Они ведь обещали, что в шесть вечера будут его отпускать. Он и так день-деньской на них трудится…

У женщины был чересчур скудный словарный запас, чтобы сполна передать ее эмоции, да и бубнящий голос не отличался выразительностью, но Рэнсом видел, как ее трясет; она чуть ли не рыдала. Наверное, с его стороны будет добрым поступком заглянуть в дом к таинственному профессору и велеть мальчику поскорей идти домой. Тем более что среди собратьев по профессии вполне можно рассчитывать на гостеприимство…

Мысль о ночевке под кровом «Холмов» выглядела столь приятной, что Рэнсом немедля сообщил женщине о своих планах.

– Ох, не знаю даже, как вас, сэр, благодарить! Только не могли бы вы моего Гарри до самых ворот проводить и глянуть, чтобы он и впрямь домой пошел?.. А то он так профессора боится, что назад шмыгнет, стоит голову отвернуть!

Рэнсом заверил ее, что обязательно проводит мальчика, и, выведав, где находятся эти самые «Холмы» (в пяти минутах ходьбы отсюда, слева от дороги), распрощался. Усталые ноги, пока он стоял на одном месте, успели вконец задеревенеть и переставлялись теперь с немалым трудом.

По левую сторону отчего-то не было видать ни малейшего проблеска света: только плоские поля да какое-то темное пятно; Рэнсом сперва принял его за рощицу. Спустя некоторое время (по ощущениям прошло куда более пяти минут) он понял, что ошибся – то была живая изгородь, посаженная ровным рядом, с крепкими белыми воротами посередине. Должно быть, это и есть те самые «Холмы» и за деревьями отыщется дом с садом. Ворота оказались заперты. На мгновение под натиском ночной тьмы и тишины Рэнсом оробел. Наверное, лучше продолжить путь и, невзирая на усталость, идти в Стерк. С другой стороны, слово, данное женщине… Тем более что преодолеть хилую изгородь при желании не составит труда. Желания, правда, не было, ни малейшего. Хорошим же он выставит себя дураком, когда выползет из кустов, чтобы поведать какому-то престарелому чудику (а кто еще будет запираться на ночь в этой глуши?!), что его соседка бьется в истерике: мол, ее слабоумный сынок задержался на работе уже на полчаса! И все же слово надо держать. Рэнсом снял рюкзак с плеч и перебросил его на ту сторону, тем самым отрезая себе путь к отступлению: теперь придется идти в любом случае, хотя бы затем, чтобы забрать вещи. Изрядно осерчав и на женщину, и на себя, он встал на четвереньки и червяком пополз сквозь кусты.

Спустя несколько минут Рэнсому удалось выбраться во влажную тьму по ту сторону изгороди, изрядно пострадав от колючего терновника и крапивы. Он на ощупь подобрал рюкзак и, осмотревшись по сторонам, различил очертания большого каменного дома, перед которым простирался заросший неухоженный газон. Дорога под ногами делилась надвое: правая, изящно изгибаясь, вела к парадному входу, левая же уходила прямо, видимо, в хозяйственные постройки. Отчего-то вся она была изрыта (в ямах теперь плескалась вода), словно по ней то и дело ездили тяжелые грузовики. Другая же, по которой Рэнсом зашагал к дому, вся поросла мхом. Некоторые окна были заколочены, другие, напротив, зияли черными провалами без ставней и штор. О том, что дом все-таки обитаем, свидетельствовал лишь столб дыма, поднимавшийся откуда-то позади – причем дыма очень густого, словно там находилась фабрика или как минимум прачечная, но никак не обычная кухня. В общем, «Холмы» выглядели не самым приятным пристанищем на ночь, и Рэнсом немедля повернул бы обратно, не держи его опрометчиво данное слово.

Он поднялся по трем ступенькам и позвонил в дверь. Не дождавшись ответа, позвонил еще раз и присел на деревянную скамью на крыльце. Сидел так долго, что, невзирая на теплую безоблачную ночь, испарина на лице успела высохнуть. Рэнсом очень устал, наверное, поэтому он и не спешил подниматься и звонить еще раз. Тем более что все вокруг – тихий сад, красивое звездное небо, случайное уханье совы – дышало покоем. Он даже задремал – и встрепенулся от неожиданных странных звуков. Шум стал громче: за домом кто-то то ли дрался, то ли играл в рэгби. И кричал! Слов отсюда было не разобрать, однако свирепые вопли взбудораженных мужчин слышались безошибочно. Рэнсом вовсе не горел желанием вляпаться в какую-нибудь историю, но надо же все-таки понять, что там вообще происходит… Тем более что ночь прорезал новый отчаянный крик:

– Пустите! Пустите!

И потом, через секунду:

– Я туда не пойду! Я хочу домой!

Отшвырнув рюкзак, Рэнсом спрыгнул с крыльца и ринулся в ту сторону, позабыв про негнущиеся ноги. Расплескивая ботинками грязь на дорожке, выскочил во двор, где оказалось неожиданно много строений. Краем глаза он успел заметить высокую трубу, какую-то дверцу, подсвеченную изнутри красным, и огромный черный купол вроде миниатюрной обсерватории, закрывающий звезды.

Однако все это Рэнсом тут же выбросил из головы, потому что чуть не налетел на троицу сцепившихся в драке мужчин. С первого же взгляда стало понятно, что двое незнакомцев куда-то волокут того самого «тугодума» Гарри, а дурачок тщетно вырывается. Рэнсом хотел проорать во всю мощь легких: «А ну живо отпустили парня! Вы что это задумали?!» – но вышло лишь неубедительное восклицание: «Эй! Послушайте…»

Мужчины тут же отскочили от хнычущего парнишки.

– Позвольте спросить, – заговорил тот, что был выше и крепче сложен, – вы кто вообще, черт возьми, такой и что здесь забыли?

Басище у него был что надо – как раз такого Рэнсому недоставало.

– Я просто шел мимо. И пообещал бедной женщине…

– К черту вашу бедную женщину! Вы как сюда попали?

– Сквозь изгородь перелез, – огрызнулся Рэнсом, начиная злиться. – Не знаю, что вы делали с парнем, но…

– Давно надо было завести собаку, – не слушая Рэнсома, сказал бугай своему приятелю.

– Заводили уже. Вы сами решили использовать Тартара для опытов, – заговорил второй, до сей поры хранивший молчание.

Он практически не уступал первому ростом, хотя был худощавей и моложе. Его голос показался на удивление знакомым.

Рэнсом решил напомнить о себе:

– Слушайте, уже ночь на дворе, давно пора отпустить мальчишку домой. Я нисколько не намерен вмешиваться в ваши личные дела, но…

– Вы кто такой вообще?! – рявкнул толстяк.

– Меня зовут Рэнсом. И…

– Постойте-ка! – перебил тощий. – Вы, случайно, в школе Уэйденшоу не учились?

– Да, именно в ней, – удивился Рэнсом.

– А я-то смотрю, голос знакомый… Мое имя Дивайн. Помните такого?

– Да, конечно! Само собой, – отозвался Рэнсом, и они пожали друг другу руки с вымученной сердечностью, обычной для подобных встреч.

(Надо признать, к концу учебы Рэнсом не переваривал Дивайна на дух.)

– До чего трогательно, да? – хмыкнул тот. – Где бы еще довелось встретиться – духу товарищества прямо-таки дано воцариться под пальмой и сосною[2] на пустоши между Стерком и Наддерби! Самое время с комком в горле вспомнить воскресные проповеди в родной школьной часовне… А с Уэстоном вы, наверное, не знакомы, нет?.. – Дивайн указал на своего громогласного приятеля-верзилу. – Итак, перед вами Уэстон. Тот самый! Величайший физик. Заткнет за пояс Эйнштейна и сожрет с потрохами Шредингера. Уэстон, позвольте представить моего школьного приятеля, Рэнсома. Доктора Элвина Рэнсома. Того самого! Величайшего филолога. Который заткнет за пояс Есперсена[3] и…

– Знать его не желаю! – отрезал Уэстон, все еще держа беднягу Гарри за шкирку. – Не ждите, что я начну рассыпаться в любезностях перед человеком, который только что вломился ко мне в дом. Плевать, в какой школе он учился и на какую ерунду тратит деньги, которых так не хватает настоящей науке. Пусть говорит, зачем явился, и проваливает на все четыре стороны.

– Уэстон, не будьте ослом! – произнес Дивайн неожиданно серьезным тоном. – Его визит очень даже кстати. Рэнсом, не берите в голову, не обижайтесь на Уэстона. Он, как говорится, под грозной внешностью прячет доброе сердце. Вы ведь не откажетесь выпить и поужинать?

– Благодарю за приглашение… Однако что насчет парнишки?..

– Он слабоумный, – пояснил Дивайн, увлекая Рэнсома за собой. – Обычно пашет как вол, но порой случаются припадки. Тогда мы затаскиваем его в душевую и запираем на часик, чтобы пришел в себя. В таком состоянии отпускать домой его нельзя. Если хотите, чуть позже сами парнишку и проводите. А потом вернетесь и переночуете у нас.

Рэнсом был немало озадачен: уж больно подозрительным и даже противозаконным душком отдавала вся эта ситуация. С другой стороны, как любой человек его возраста и образования, Рэнсом был уверен, что с противоправными деяниями можно столкнуться лишь в книгах, но никак не в реальности, и уж конечно же в темных делишках не могут быть замешаны старые школьные приятели и университетские профессора. Тем более, даже если над мальчишкой и впрямь издеваются, в одиночку его не отбить…

Дивайн тем временем вполголоса переговаривался с Уэстоном. Нельзя сказать, что они шептались: видимо, и впрямь обсуждали, как лучше устроить гостя на ночь. Наконец Уэстон недовольно буркнул в знак согласия. Рэнсому вдобавок ко всему стало еще и совестно: выходит, он напрашивается в гости. Он открыл было рот, когда Уэстон громко обратился к слабоумному парню:

– Натворил же ты сегодня дел, Гарри! В любой другой стране всыпали бы тебе розог. Замолчи уже, хватит реветь! Не хочешь, не пойдешь в душевую…

– Это не душевая! – захныкал дурачок. – Совсем не душевая. Я в эту штуку больше не полезу.

– Он про лабораторию, – перебил Дивайн. – Залез туда как-то, и его случайно заперли на пару часов. А он отчего-то перепугался до полусмерти. Ну, вы знаете, «индеец бедный Бога в облаках находит»[4] и все такое… Гарри, слушай внимательно. Этот джентльмен сейчас отдохнет с полчасика и отведет тебя домой. А ты пока посиди тихонько в коридоре, тогда получишь то, что тебе так нравится…

Он изобразил звук открывающейся бутылки (Рэнсом припомнил, что в школе это было одним из любимейших трюков Дивайна). Гарри одобрительно угукнул.

– Ведите его внутрь, – бросил Уэстон и исчез в доме.

Рэнсом замешкался было, однако Дивайн заверил, что на самом деле тот рад гостям. Врал, конечно же, но Рэнсом, поддавшись искушению отдохнуть и выпить, быстро позабыл о смущении. Последовав за Дивайном и Гарри, он вошел в дом и очень скоро уже сидел в кресле, дожидаясь, пока Дивайн принесет закуски.

Глава II

В комнате, где очутился Рэнсом, причудливым образом смешались роскошь и нищета. Окна без штор были наглухо заколочены, голый пол усеян пустыми коробками, стружками и газетами, на обоях светлели пятна от висевших здесь некогда картин. Однако посреди этого хаоса стояли два поистине дорогих кресла, а на столе среди дешевой посуды, консервных банок из-под сгущенного молока и сардин, хлебных корок, недопитого чая и окурков валялись устричные раковины, сигары и бутылки из-под шампанского.

Хозяева куда-то запропастились, и Рэнсом, пользуясь случаем, задумался. К Дивайну он испытывал смутное отвращение, какое всегда бывает, когда наконец прозреваешь и иначе глядишь на кумира юных лет. Дело в том, что Дивайн прежде прочих однокурсников освоил искусство сарказма, которое заключалось в постоянном пародировании сентиментальных и идеалистических клише из взрослой речи. Несколько недель вся школа, включая самого Рэнсома, потешалась над его рассуждениями о «патриотическом долге», «верности традициям», «бремени белого человека» и «принципах честной борьбы». Однако вскоре, еще в Уэйденшоу, Рэнсом понял, что на деле Дивайн ужасно скучен, а в Кембридже и вовсе стал его избегать, поражаясь лишь, как такому зануде, не способному самостоятельно родить хоть одну мало-мальски толковую мысль, удается быть в центре внимания. Потом Дивайна неожиданно пригласили преподавать в Лестерский университет, и он загадочнейшим образом начал богатеть. Затем и вовсе перебрался из Кембриджа в Лондон, где, по слухам, стал вращаться в правительственных кругах. Порой его имя всплывало в разговорах, и собеседник всегда добавлял: «По-своему он даже умен» или тоскливо завершал: «Ума не приложу, как ему удалось взлететь так высоко». Судя по недавним репликам во дворе, однокашник Рэнсома за все эти годы ничуть не изменился.

От воспоминаний Рэнсома отвлекла хлопнувшая дверь. Дивайн явился один, неся бутылку виски, стаканы на подносе и сифон.

– Уэстон пока ищет, чем перекусить.

Он поставил поднос на пол рядом с креслом и начал откупоривать бутылку. Рэнсом, у которого изрядно пересохло во рту, с тоской заметил, что хозяин его из категории тех унылых персон, которые не умеют одновременно и говорить, и заниматься делом. Дивайн подцепил было серебристую бумагу на пробке, но тут же замер, спросив:

– Как вы вообще попали в это захолустье?

– Решил развеяться, устроить поход, – ответил Рэнсом. – Вчера переночевал в Сток-Андервуде, сегодня думал устроиться в Наддерби. Но там не было мест, пришлось идти в Стерк.

– Боже! – воскликнул Дивайн, позабыв про штопор. – Вам что, платят за это или все мазохизма ради?

– Просто мне нравятся походы, – ответил Рэнсом, выразительно уставившись на закупоренную бутылку.

– А непосвященным можно объяснить, в чем прелесть этого занятия? – спросил Дивайн, опомнившись наконец и оторвав крохотный клочок бумаги.

– Даже не знаю как. Начнем с того, что мне нравится сам процесс ходьбы…

– Господи! Вам, должно быть, и армия пришлась по душе? Когда шагом марш – и сто раз туда-сюда по плацу… Да?

– Нет-нет. В армии совсем по-другому. Там ведь главное в том, что ты никогда не остаешься один, не можешь сам решать, куда идти или хотя бы по какой стороне дороги. А в походе ты сам по себе. Захотел – остановился, захотел – пошел дальше. И никто тебе не указ.

– Пока однажды вечером в отеле вас не будет поджидать телеграмма: «Немедленно возвращайтесь».

Дивайн, хвала господу, снял с пробки остатки бумаги.

– Только если хватило глупости составить заранее список адресов и придерживаться маршрута. А мне грозит разве что объявление по радио: «Внимание! Доктор Элвин Рэнсом, который, судя по всему, разгуливает где-то в центральных графствах»…

– Я начинаю понимать, в чем соль, – задумчиво произнес Дивайн, в который раз забывая о пробке. – Занимайся вы бизнесом, такой трюк не прокатил бы. Счастливчик!.. Однако разве можно вот так просто взять и исчезнуть? А как же жена, дети, горячо любимые родители, в конце концов?

– У меня только сестра, и та замужем и живет в Индии. Тем более я, как видите, преподаватель. Вы наверняка помните, что преподаватель в разгар каникул – это такое эфемерное создание. Университету до него нет никакого дела, остальным – тем более.

Пробка наконец-то выскочила из бутылки с приятным сердцу хлопком.

– Скажите, когда хватит, – предупредил Дивайн, и Рэнсом торопливо подставил бокал. – Все равно я чувствую, что есть какой-то подвох… Неужто и впрямь никто не знает ни где вы есть, ни когда вернетесь домой?

Рэнсом молча кивнул. Дивайн, взявшись за сифон, неожиданно чертыхнулся.

– Боюсь, он пустой… Вы не против, если я долью вам обычной воды? Только придется сходить на кухню. Сколько вам?

– До краев, пожалуйста, – попросил Рэнсом.

Через пару минут тот вернулся и протянул вожделенный напиток. Наполовину опорожнив его одним глотком и с довольным вздохом уронив голову на спинку кресла, Рэнсом заметил: мол, бог с ним самим, с его манерой проводить отпуск – нынешнее пристанище Дивайна тоже вызывает немало вопросов.

– Верно, – кивнул тот. – Но знай вы Уэстона, поняли бы, что проще согласиться и поехать, куда ему заблагорассудится, нежели спорить. Мой коллега тот еще упрямец…

– Коллега? – удивился Рэнсом.

– В некотором смысле да.

Дивайн покосился на дверь, придвинул кресло поближе к Рэнсому и заговорил доверительным тоном:

– В своем деле он мастак. Строго между нами: я вкладываю деньги в кое-какие его исследования. Все совершенно законно – мы трудимся ради прогресса и на благо человечества. Тем не менее оформить патент не мешает…

Дивайн все говорил и говорил, а с Рэнсомом происходило нечто странное. Сперва ему показалось, что тот несет полную чепуху. Мол, «все давно поставлено на колеса, но в Лондоне особо не развернешься»… И вдруг Рэнсом понял: он не разбирает слов Дивайна, потому что вовсе их не слышит! Ничего удивительного – ведь и сам Дивайн вдруг удалился на целую милю, хотя Рэнсом по-прежнему видел его лицо, словно бы в перевернутый телескоп. Тот сидел в своем крошечном кресле и смотрел на бывшего однокашника каким-то новым взглядом: пристальным и очень неприятным. Рэнсом хотел было встать, но руки и ноги не слушались. Конечности словно примотали к креслу – мягкому и удобному – бинтами, а голову зажали в тиски, упругие, но жесткие. Страшно не было, хотя он понимал, что надо бы испугаться. Затем и комната понемногу померкла в глазах.

Рэнсом так и не понял, было ли его видение всего лишь сном или оно предвещало грядущие события. Он, Уэстон и Дивайн очутились вдруг в крохотном саду, окруженном стеной. Здесь ярко светило солнце, хотя снаружи все было окутано тьмой. Они решили перелезть через стену, Уэстон велел его подсадить. Рэнсом все повторял, что лучше бы им остаться, слишком уж там темно, однако его не слушали. В итоге Рэнсом вскарабкался на стену последним и уселся верхом, подвернув полы пиджака, чтобы не пораниться о битое стекло. Те двое уже спустились во тьму, но прежде чем он успел последовать за ними, в стене вдруг отворилась незамеченная прежде дверца, и какие-то странные на вид люди вернули Дивайна с Уэстоном в сад, а потом и сами исчезли, захлопнув за собой дверь. А Рэнсом вдруг понял, что не может слезть. Он даже не испугался, только сидеть было неудобно, потому что правой ноге оказалось слишком темно, а левой – чересчур светло. «Еще немного стемнеет, и нога совсем отвалится, – сказал он вслух, посмотрел наружу и спросил: – Вы кто такие?» А те странные люди, которые, видимо, никуда не ушли, отозвались эхом: «Кийе… кийе… кийе?»…

Постепенно Рэнсом осознал, что нога онемела вовсе не от темноты и холода, просто он ее отсидел. Он находился все в той же комнате. Рядом шел разговор, продолжавшийся, очевидно, уже давно. В голове прояснилось, Рэнсом понял, что его то ли опоили, то ли загипнотизировали, а теперь понемногу транс спадал.

Он прислушался, старясь не выдать себя лишним движением.

– До чего мне все это надоело, Уэстон! – возмущался Дивайн. – На кону мои деньги! Говорю вам, он годится не хуже парнишки. Даже лучше. Только он вот-вот придет в себя. Давайте немедленно перенесем его на борт. Надо было сразу…

– Парень был идеальным подопытным, – бурчал Уэстон. – Для человечества он бесполезен, только новых идиотов наплодит. В цивилизованном обществе его сразу отправили бы в государственную лабораторию для опытов.

– Ничуть не спорю. Но в Англии его пропажей заинтересуется Скотланд-Ярд. А этого прилипалы еще долго не хватятся, да и потом никто не узнает, где и когда именно он исчез. Путешествует в одиночестве. Адреса нет. Родни нет. Да и вообще сам виноват, что сунул нос не свое дело!

– Не по душе мне это. В конце концов, он человек. Дурак – тот все равно что… подопытный образец. А этот – личность, хоть и весьма бесполезная. Впрочем, мы и сами рискуем жизнью. Ради великой цели можно и…

– Ох, умоляю, только не начинайте! У нас нет на это времени.

– Возможно, он согласился бы, сумей осмыслить всю важность нашей затеи, – торжественно подытожил Уэстон.

– Берите его за ноги, а я – за голову, – велел Дивайн.

– Если он и впрямь скоро придет в себя, надо бы добавить еще одну дозу, – заметил Уэстон. – До рассвета все равно не начнем. Что хорошего, если он три часа будет буянить на борту? Пусть лучше уже в пути проснется.

– Верно. Приглядите пока за ним, я схожу наверх за препаратом.

Дивайн вышел. Рэнсом приоткрыл веки и увидел стоящего рядом с ним Уэстона. Он не знал, готово ли слушаться тело; приходилось рисковать. Едва Дивайн закрыл за собой дверь, как Рэнсом, собрав силы, пнул Уэстона в кресло, вскочил и ринулся в прихожую. От слабости ноги подгибались, он рухнул на пол, но от ужаса нашел силы подняться, нащупал дверь и принялся дергать засовы. Однако руки тряслись, и в темноте ничего не было видно. Не успел он отпереть один замок, как сзади по голому полу прогремели шаги. Рэнсома схватили за плечи и ноги. Он забился и завертелся, заорал во всю глотку, тщетно надеясь на чью-нибудь помощь. В одно дивное мгновение дверь вдруг распахнулась, и свежий ночной ветер дунул в мокрое от пота лицо; Рэнсом, торжествуя, увидел звезды и даже свой собственный рюкзак на крыльце. А потом на голову обрушился сокрушительный удар, сознание померкло, и напоследок он почувствовал, как его втаскивают обратно в темный коридор, а дверь с треском захлопывается.

Глава III

Очнулся Рэнсом в незнакомой темной комнате. Ужасно болела голова, от слабости он едва мог шевельнуть рукой, поэтому не сразу осознал, где находится. Утерев со лба обильный пот, он понял, что в помещении, чем бы оно ни было, на удивление жарко. Он сбросил с себя простыню и потрогал стену справа от кровати – не просто теплая, а горячая! Левой же рукой Рэнсом нашарил лишь пустоту, причем там воздух был более прохладным; вероятно, жар шел от стены.

Он ощупал лицо – под левым глазом обнаружился большущий отек. Тут же вспомнилась драка с Уэстоном и Дивайном. Рэнсом огляделся. Сверху проникал слабый свет: в темноте были видны руки. Над самой головой через окошко был виден квадрат ночного неба, так густо усеянного звездами, словно там, снаружи, стояла морозная ночь. Звезды точно бились в агонии или мучительном наслаждении – так ярко они пульсировали; их россыпь, бессчетная, разбросанная в непроглядной черноте, притягивала взгляд, волновала, тревожила… Рэнсом испуганно подскочил на кровати. Голову пронзило болью, и он вспомнил об отраве, которой его опоили. Все ясно: должно быть, наркотик каким-то образом воздействовал на зрачки, поэтому-то небо и кажется неестественно светлым. Однако тут в самом уголке окошка показалось слабое зарево, как будто из-за горизонта выползало миниатюрное бледное солнце. Спустя несколько минут в окно вполз шарик полной луны. Рэнсом в недоумении застыл. Никогда еще он не видел луну столь огромной и ослепительно-белой. «Как футбольный мяч прямиком за стеклом, – подумалось ему, и тут же: – Нет, еще больше!» Да, с глазами точно творится нечто странное: луна просто не бывает такой крупной.

Свет необъятной луны залил все помещение, словно настал солнечный день. Комната, где заперли Рэнсома, тоже оказалась престранной. Совсем крохотный пол едва вмещал кровать и стул возле нее, а потолок – раза в два шире, и стены уходили вверх под наклоном, отчего складывалось впечатление, будто лежишь на дне глубокой тесной тачки. Видимо, со зрением и впрямь беда – и хорошо если на время, а не навсегда!

В остальном, впрочем, Рэнсом чувствовал себя гораздо лучше, он даже испытывал неожиданную легкость на сердце и приятное волнение в душе. Правда, по-прежнему было очень жарко, так что он, сбросив лишнюю одежду, остался в рубашке и брюках. Потом решил встать, чтобы оглядеться, но тут случилось нечто вовсе невообразимое, отчего Рэнсом опять помянул недобрым словом выпитую отраву с ее побочными эффектами. Вроде бы он двигался не резко, однако слетел с кровати так прытко, что взмыл в воздух, саданулся лбом об острый угол окна и кулем рухнул на пол у противоположной стены. Той самой, которая по подсчетам должна располагаться под наклоном, словно боковина тачки. Как бы не так! Рэнсом ощупал ее, пристально оглядел – она совершенно точно располагалась под прямым углом. Он снова встал, на сей раз соблюдая меры предосторожности. Во всем теле испытывалась необычайная легкость – буквально вот-вот взлетишь. В голову впервые закралось нехорошее подозрение: уж не умер ли он и не стал ли призраком?.. Рэнсом вздрогнул, но тут же, благодаря многолетней привычке рассуждать рационально, отогнал эту глупую мысль. И решил осмотреть свою тюрьму. Результат получился удивительным: складывалось впечатление, будто все стены располагаются под наклоном и потолок гораздо шире пола. На деле же стоило подойти ближе, как выяснялось, что каждая стена совершенно прямая: не только на вид, но и на ощупь, если пальцами измерить угол между ней и полом. Обнаружились и два других прелюбопытнейших факта: все поверхности были выстланы металлом и тихонько вибрировали, причем почти как живой организм, а не механический двигатель. И пусть дрожь эта почти не ощущалась, тишину нарушали другие звуки: металлический лязг и неровное постукивание откуда-то сверху. Словно стальную камеру, в которой заперли пленника, то и дело осыпали короткими автоматными очередями. Вот теперь Рэнсом испугался по-настоящему. Причем испытал он не банальный страх человека, угодившего вдруг в разгар боевых действий. Голову вскружила паника, почти неотличимая от обычного волнения; он словно замер на краю пропасти, готовый сорваться в бездну чудовищного ужаса или экстатической радости.

Итак, вряд ли его заперли в подводной лодке. От передвижения на колесах подобной вибрации тоже не будет… Значит, он на корабле, или, возможно, в каком-нибудь дирижабле… Однако это все равно не объясняет той нелепицы, которая происходит с органами чувств. Озадаченный, Рэнсом сел на кровать и уставился на жуткое светило в небе.

Хорошо, пусть дирижабль или аэроплан. Почему луна такая огромная? Даже больше, чем сперва казалось… Не бывает она таких размеров. Подсказка билась в глубине сознания, но Рэнсом от ужаса гнал абсурдные подозрения. А еще он задохнулся от поистине чудовищной мысли: сегодня луна вообще не может быть круглой! Из Наддерби он шел практически в полной темноте, не мог же крохотный серпик месяца за несколько часов вдруг взять и вырасти?! Превратиться в необъятный диск, одержимый манией величия? Какой там футбольный мяч – диск уже не меньше детского обруча, закрывает полнеба! И где привычное лицо старухи, много поколений взирающей свысока на людей?

Выходит… это вовсе не луна?

У Рэнсома от ужаса зашевелились волосы.

За спиной вдруг что-то хлопнуло, и он невольно повернулся на шум. Дверь открылась, впуская в комнату сноп ярких лучей. На пороге возник крупный голый мужчина. Уэстон. Однако Рэнсом не обрушился на него с упреками, вопросами или мольбами, он не удостоил пришельца даже лишнего взгляда – все его внимание занимал жуткий шар над головой. Уэстон был лишь обычным человеком, притом знакомым, привычным, можно сказать.

Его появление сломило стену нервного напряжения, которое долгое время не давало Рэнсому сорваться в бездну отчаяния.

– Уэстон! Уэстон! Что это?! Это же не луна? Она ведь такой не бывает, правда?..

– Конечно, не луна, – отозвался тот. – Это Земля.

Глава IV

У Рэнсома подкосились ноги, и он, не заметив того, упал на кровать. Им овладела паника. Он не сознавал даже, чего именно боится; бесконечный, невнятный ужас затопил все его существо. Вот бы лишиться сознания, уснуть, умереть… а лучше всего проснуться и обнаружить, что это не более чем кошмар! Увы… Наконец к нему вернулось самообладание, эта полулицемерная добродетель образованного человека, и Рэнсом сумел заговорить без позорной дрожи в голосе.

– Земля?

– Безусловно.

– Где же мы?

– В восьмидесяти пяти тысячах миль от нее.

– Хотите сказать… в космосе?

Последнее слово Рэнсом выдавил шепотом: так перепуганные дети говорят о призраках, а безутешные пациенты – о раке.

Уэстон кивнул.

– Зачем? – спросил Рэндом. – И на черта вы меня похитили? И как вообще вам удалось?..

Сперва Уэстон помедлил, словно не собираясь отвечать, затем все-таки передумал, сел на кровать рядом и заговорил:

– Полагаю, лучше ответить на все вопросы разом, нежели месяц терпеть ваши приставания. Как нам удалось? Хотите знать устройство корабля? Объяснять не буду, все равно не поймете. Разобраться, как он работает, смогли бы человека три или четыре на всем свете. Даже будь вы физиком по образованию, я все равно не стал бы делиться секретами. Хотя если в двух словах – люди, далекие от настоящей науки, отчего-то всегда любят, чтобы знания им разжевали и положили в рот, – то мы используем неизученную прежде энергию солнца. Второй вопрос: зачем? Мы направляемся к Малакандре, чтобы…

– Малакандра – это такая звезда?

– Надо же иметь в голове хоть немного соображения и понимать, что за пределы Солнечной системы нам не выйти! Малакандра находится гораздо ближе любой звезды, мы доберемся до нее примерно за двадцать восемь дней.

– Нет ведь такой планеты – Малакандра… – возразил Рэндом.

– Я использую настоящее ее название, не тот бред, который придумали земные астронавты, – отмахнулся Уэстон.

– Что за глупости? Откуда вам знать настоящее название?

– От ее обитателей.

Эти слова Рэнсом переварил не сразу.

– Вы уже бывали на этой звезде… планете или как ее там?

– Да.

– Думаете, я поверю?! Это же, черт возьми, такое событие! Почему тогда о нем никто не слышал? Где новости в газетах?!

– Мы не совсем идиоты, чтобы трепать зря языком! – огрызнулся Уэстон.

После долгой паузы Рэнсом заговорил снова:

– Так что это за планета по нашей терминологии?

– Повторяю еще раз: я вам не скажу. Если выясните сами на месте – ради бога. До ваших научных изысканий мне не будет никакого дела. А пока вам эти знания ни к чему.

– Но, по вашим словам, планета обитаема? – уточнил Рэнсом.

Уэстон смерил его странным взглядом и кивнул.

Клубок противоречивых эмоций, владевших Рэнсомом, вдруг вылился в дикий гнев.

– Я-то здесь при чем?! – вспыхнул он. – Вы на меня напали, опоили какой-то дрянью и заперли в этой адской штуковине. Что я вам сделал?

– Сперва объясните, зачем вы как последний воришка влезли ко мне в дом! Не совали бы нос не в свои дела – вас бы здесь не было. Да, признаю, нам пришлось нарушить некоторые ваши права. Однако могу сказать в свою защиту, что великая цель оправдывает любые мелкие прегрешения. Насколько мне известно, то, что мы делаем, – совершенно беспрецедентно не только для человечества, но и, может быть, для всей Вселенной. Мы сумели покинуть крохотный островок материи, на котором появился наш вид, и теперь в руках человеческого рода бесконечное пространство и, вероятно, даже время. Должно же вам хватить ума, надо понимать, что по сравнению с этим судьба одной человека – да что там, хоть миллиона людей – ничто!

– Никогда не соглашусь. Я всегда выступал и буду выступать против опытов на людях! – парировал Рэнсом. – Однако вы так и не ответили. Зачем я вам нужен? Что я должен делать на этой, как ее там, Малакандре?

– Понятия не имею, – пожал плечами Уэстон. – Это не наша затея. Мы всего лишь выполняем приказ.

– Чей приказ?

Уэстон замолчал.

– Поймите, – проговорил он наконец, – вы снова и снова задаете вопросы, на которые я не могу ответить: или потому что сам не знаю, или потому что вы не поймете объяснений. Дорога будет куда приятнее для всех, если вы смиритесь со своей участью и не будете к нам приставать. До чего ж было бы проще, не будь вы столь узколобым эгоистом! Роль, которая вам выпала, воодушевила бы любого; последний червяк согласился бы на такую жертву, имей он хоть немного мозгов. И не поймите превратно: пожертвовать придется исключительно временем и свободой. Вашей жизни практически ничего не грозит.

– Что ж, – сдался Рэнсом, – все козыри у вас на руках, должен же я извлечь хоть немного пользы из ситуации. Как по мне, ваша философия жизни – полный бред. Все эти рассуждения о бесконечном пространстве и времени – не более чем попытка оправдать свое стремление вытворять что хочется: мол, тогда некие существа, ведущие свой род от человека, протянут на пару веков подольше!

– Вот именно – ради этого можно творить что угодно! – сурово возразил ученый. – И любой, кто уважает истинную науку, а не всякую чепуху вроде истории или литературы, со мной согласится. Советую вам запомнить мое мнение. А пока давайте пройдем в соседнюю комнату и позавтракаем. Только двигайтесь осторожно: по сравнению с Землей здесь вы практически ничего не весите.

Рэнсом встал, и его похититель открыл дверь. Помещение тут же затопило ярким золотым сиянием, затмившим тусклое свечение Земли.

– Сейчас дам вам темные очки, – сказал Уэстон, проходя в комнату, откуда лился свет.

Рэнсому показалось, будто тот шагнул в гору, а потом в один миг пропал из виду. С немалой осторожностью он последовал за ним. Возникло чувство, словно он приближается к обрыву: та, вторая комната отчего-то завалилась набок, и ее дальняя стена лежала почти на одном уровне с полом его спальни. Однако когда Рэнсом рискнул переставить ногу, пол оказался вполне ровным, стены вдруг встали как надо, и закругленный потолок очутился над головой. Оглянувшись, он увидел, что запрокинулась уже спальня: ее потолок стал стеной, а одна из стен – полом.

– Скоро привыкнете, – бросил Уэстон, заметив его взгляд. – Корабль выстроен в форме шара, и здесь, когда мы за пределами гравитационного поля Земли, нас притягивает к собственному металлическому ядру, которое находится в центре. Само собой, мы это предусмотрели и специально с таким расчетом построили судно. Ядро полое, там хранятся припасы, а его внешняя поверхность – наш нынешний пол. Вокруг расположены каюты, их стены – перегородки, на которых держится внешний шар, – по нашим меркам крыша. Поскольку «пол» всегда внизу, то участок, на котором вы стоите, кажется горизонтальным, а ближайшие стены – вертикальными. Внутренний шар довольно маленький, вы можете за него заглянуть – все равно что за горизонт, будь вы ростом с блоху – и увидеть стены и пол соседней комнаты в другой плоскости. На Земле происходит то же самое, естественно; просто мы не замечаем из-за ее габаритов.

После этих объяснений Уэстон довольно бесцеремонно предложил своему то ли гостю, то ли пленнику устроиться поудобнее. Рэнсом по его совету снял всю одежду и нацепил стальной пояс с грузами, призванный компенсировать непривычную легкость тела. Кроме того, он надел темные очки и позволил усадить себя за небольшой стол, накрытый к завтраку. Рэнсом успел изрядно оголодать и измучиться от жажды, поэтому жадно накинулся на еду: мясные консервы, булочки с маслом и кофе.

Правда, жевал он машинально, не замечая вкуса. Первая трапеза на борту космического судна не оставила совершенно никаких воспоминаний, кроме яркого света и жары. На Земле они были бы невыносимыми, но здесь, на борту, воспринимались совсем иначе. Свет при всей его ослепительности казался бледнее обычного, не такой белый, как дома, а словно бы золотистый и оставлявший на удивление резкие тени.

Что до жары, то она, совершенно сухая, давила на тело сильными руками массажиста и вызывала не сонливость, а, напротив, неожиданную бодрость. Головная боль прошла, Рэнсом как никогда ощущал прилив сил, храбрость и воодушевление. Постепенно он осмелился поднять голову к потолку. Окна были затянуты железными ставнями, оставляя лишь крохотную щель, прикрытую к тому же плотным темным материалом, и даже сквозь него невыносимый свет резал глаза.

– Я всегда думал, что в космосе темно и холодно, – смущенно заметил он.

– Забыли про солнце? – презрительно отозвался Уэстон.

Какое-то время Рэнсом ел молча. Наконец заговорил снова:

– Если уже рано утром такое творится…

И сразу осекся, увидев, как перекосило его собеседника. На миг стало жутковато: здесь ведь не бывает ни утра, ни вечера, ни ночи – лишь бесконечный полдень царит на миллионы, миллиарды кубических миль вокруг.

Рэнсом снова взглянул на Уэстона. Тот предупреждающе вскинул руку.

– Молчите. Все, что нужно, мы уже обсудили. На борту слишком мало кислорода, чтобы тратить его на пустые разговоры.

Потом он встал и, не позвав за собой Рэнсома, вышел в одну из многочисленных дверей, которые до сих пор были закрыты.

Глава V

Казалось бы, дни, проведенные на космическом корабле, должны были отложиться в памяти Рэнсома как полные ужаса и тревоги. Его отделяли от Земли астрономические расстояния, а тем двоим представителям человеческой расы, что разделяли с ним тяготы путешествия, ни в коем случае нельзя было доверять. Куда его везут, зачем? Похитители наотрез отказывались говорить о своих мотивах. Дивайн и Уэстон по очереди сидели в помещении, куда Рэнсома не пускали; видимо, там находился пульт управления кораблем. Уэстон, сменившись с дежурства, практически все время хранил молчание. Дивайн был более словоохотлив и частенько болтал с пленником, громко при этом хохоча, так что Уэстон не выдерживал и начинал колотить в перегородку, требуя не тратить попусту воздух. Однако и Дивайн всегда замолкал, стоило разговору свернуть в определенное русло. Впрочем, он всегда был готов высмеять идеалиста Уэстона. Похоже, самому ему было плевать и на будущее человеческого рода, и на контакты двух инопланетных рас.

– На Малакандре есть что поважнее, – добавлял он, подмигивая.

Когда же Рэнсом спрашивал, что именно, бывший однокашник лишь ухмылялся в ответ и начинал разглагольствовать о бремени белого человека и благах цивилизации.

– Так планета обитаема? – пытался выяснить хоть какие-то подробности Рэнсом.

– А, в таких делах всегда встает вопрос коренного населения! – отмахивался Дивайн. По большей части он рассуждал о том, что будет делать по возвращении на Землю, и планы его неизбежно сводились к дорогим яхтам, шикарным женщинам и роскошным пляжам Ривьеры. – Ради пустой забавы рисковать бы я не стал.

Если Рэнсом спрашивал об уготованной ему роли напрямую, в ответ слышал лишь тишину. Только однажды Дивайн, видимо, не совсем трезвый, признался, что на него хотят «спихнуть кой-какую грязную работенку».

– Уверен, уж вы-то честь мундира не посрамите, – с усмешкой добавил он.

Все это, само собой, вызывало немалую тревогу. Однако, странное дело, Рэнсом практически не волновался. К чему бояться туманного будущего, если нынче все так чудесно? С одного борта корабля царила вечная ночь, с другого – бесконечный день, и оба были на удивление прекрасны. Рэнсом в полном восторге переходил из помещения в помещение. Ночью, которую можно было устроить простым поворотом дверной ручки, он долгие часы лежал на спине и созерцал небо. Диск Земли давно скрылся из виду, и оно щедро, словно нестриженый газон – маргаритками, было усыпано звездами, чью власть не оспаривали ни облака, ни лунный месяц, ни солнечный свет. Перед глазами плыли величественные планеты и невиданные прежде созвездия: небесные сапфиры, рубины, изумруды и капли расплавленного золота; в левом углу притаилась крохотная далекая комета, а вокруг – бездонная таинственная чернота, куда более осязаемая, нежели на Земле. Растянувшись голый в постели, точно Даная под божественным золотым дождем, Рэнсом все более проникался верованиями древних астрологов: он то ли воображал, то ли и впрямь чувствовал, как «небесное мерцание»[5] изливается на его покорное тело.

Царила полная тишина, нарушаемая стальным позвякиванием. Теперь Рэнсом знал, что его издают метеориты, крохотные частицы космической материи, которые то и дело колотят по полому корпусу корабля; знал он и то, что в любой момент их может ждать встреча с более крупным объектом, который превратит в горстку метеоритов сам корабль с его обитателями. Однако страшно не было. Наверное, Уэстон неспроста называл его узколобым… Слишком уж невероятным выходило это путешествие сквозь застывшую в своем торжестве Вселенную, чтобы вызывать какие-то другие эмоции, помимо благоговейного восторга. Впрочем, дни – точнее, часы, проведенные на освещенной солнцем половине их крохотного мирка, – были несравненно лучше. Зачастую Рэнсом, отдохнув лишь пару часов, торопливо возвращался на светлую сторону. Его не переставало удивлять, что в любой миг, когда ни пожелай, там ждет полдень. Он купался в волнах чистейшего эфирного света: растянувшись на полу колесницы, которая с легкой дрожью влекла их сквозь космические глубины, где не властвовала ночь, прикрывал глаза и подставлял себя теплым лучам, омывавшим его и заполнявшим живой энергией. Уэстон как-то нехотя пояснил в двух словах, чем с научной точки зрения вызваны эти необычайные ощущения: мол, на корабль воздействует множество лучей, которые не способны проникнуть сквозь земную атмосферу.

Впрочем, сам Рэнсом со временем нашел другую, более духовную причину столь светлого настроя и ликования в душе. Он понемногу избавлялся от фобии, навеянной стараниями современной науки. Слишком много книг нынче писали о «космическом пространстве», и под влиянием этих текстов в голове складывался образ черной ледяной пустыни, разделяющей миры. Прежде Рэнсом и не сознавал, насколько сильны его заблуждения, – пока сам не оказался посреди океана небесного сияния, столь дивного, что называть его «пространством» не поворачивался язык. Как можно считать это место безжизненным, если жизнь струится из него каждую секунду? Ведь именно в космическом океане и зародились планеты со всеми своими обитателями. Нет, никакое это не «пространство». Древние мыслители были куда мудрее, когда называли его «небесной сферой» – небесами, возвещавшими божественную славу.[6]

«Край счастливый, где вовеки день не опускает веки, в небе голубом горя»[7] – Рэнсом не раз с любовью вспоминал эти строки Мильтона. Хотя он, конечно же, не все время валялся на солнышке. Рэнсом исследовал (насколько ему дозволялось) корабль, облазил все комнаты, переходя из одной в другую неспешно, по указке Уэстона, велевшего ни в коем случае не передвигаться резко, иначе воздуха уходит больше обычного. Из-за особенностей круглой конструкции многие помещения были пусты; правда, Рэнсом не сомневался, что на обратной дороге его похитители – Дивайн-то уж точно! – набьют их под завязку. Кроме того, он взвалил на себя обязанности стюарда и кока. Отчасти потому, что сам хотел быть полезен, а в рубку, естественно, его не пускали; отчасти потому, что Уэстон все равно сделал бы из него мальчика на побегушках (такой уж он человек), а Рэнсом предпочитал быть добровольцем, нежели прислугой. Да и готовил он лучше своих спутников.

Благодаря новым обязанностям Рэнсом однажды подслушал разговор, который изрядно его встревожил. В тот день он вымыл после ужина посуду, полежал на солнце, перекинулся парой слов с Дивайном – более болтливым, нежели Уэстон, но при этом куда более мерзким – и в обычное время лег в постель. Однако что-то не давало ему покоя, и спустя час или два он вдруг вспомнил о своем намерении сделать с вечера кое-какие приготовления к завтраку. В камбуз можно было попасть через кают-компанию, где всегда царил день; он находился по соседству с рубкой. Рэнсом не медля встал и вышел, неслышно ступая босыми ногами по полу.

Хотя окно в камбузе выходило на темную сторону, Рэнсом не стал включать свет: в приоткрытую дверь и без того лилось солнце. Дел по хозяйству, само собой, оказалось больше ожидаемого, но Рэнсом за долгие дни успел приноровиться и почти не шумел. Только он закончил и принялся вытирать полотенцем, висевшим у входа, руки, как вдруг услыхал, что дверь рубки отворилась и в кают-компанию вышел человек – кажется, Дивайн. Стоя на пороге, тот обернулся и завел разговор с тем, кто оставался внутри. Поэтому его реплики Рэнсом слышал хорошо, а вот ответы Уэстона разобрать не мог.

– По-моему, план очень глупый, – сказал Дивайн. – Ладно, если эти твари будут ждать нас на месте высадки, а если нет? Вдруг придется искать их? Предлагаете усыпить его и тащить на себе всю дорогу? Нет уж, пусть лучше сам идет и свой рюкзак тащит.

Уэстон что-то ответил.

– Откуда же ему знать? – возразил Дивайн. – Разве только какой дурак проболтается… Да если он что и заподозрит, думаете, ему хватит мужества сбежать на чужой планете? Без еды, без оружия?.. Да он на сорна едва взглянет, в ногах у нас будет валяться.

И снова до Рэнсома донеслось неясное бормотание.

– Понятия не имею, – огрызнулся Дивайн. – Может, он у них вместо вождя, а может, тамошний божок.

Уэстон что-то коротко буркнул. Дивайн тут же отозвался:

– Теперь ясно, зачем он им нужен.

Уэстон задал еще какой-то вопрос.

– Ради человеческого жертвоприношения, небось. Хотя для них, может, и не «человеческого», я ж не знаю, как они нас называют. Но вы поняли, о чем я.

На сей раз Уэстон разразился целой тирадой, вызвавшей у Дивайна обычный саркастический смешок.

– Само собой! Естественно, вы поступаете так из самых высших побуждений! Делайте что душе угодно, пока ваши действия не идут вразрез с моими целями.

Уэстон все не унимался, и Дивайн, не вытерпев, перебил:

– Вы что, струсить вздумали?

Он помолчал недолго, словно прислушиваясь, и наконец продолжил:

– Раз эти твари вам так по душе, можете оставаться, женитесь на местной дамочке… если они вообще не бесполые. Нечего о них переживать! Надо будет, спасем вам парочку в итоге, станут вместо домашних зверушек: хотите режьте их, хотите на поводке выгуливайте. Да, знаю, они омерзительны. Я пошутил. Спокойной ночи.

Дивайн закрыл дверь рубки, прошел через кают-компанию и скрылся у себя, как всегда, зачем-то заперевшись изнутри. Рэнсом тихонько выдохнул и на цыпочках вышел из камбуза. Конечно, разумнее было бы как можно быстрее вернуться в постель, и все же он застыл посреди кают-компании, с каким-то новым чувством любуясь небесным сиянием. Где же им предстоит спуститься с этих райских вершин? Сорны, жертвоприношения, омерзительные бесполые существа… Собственная роль в спектакле теперь стала ясна. Он понадобился кому-то на Малакандре. Не он лично – вообще любая жертва с Земли. А выбрали именно Рэнсома – и все из-за Дивайна, который, очевидно, все эти годы его ненавидел…

Любопытно, что за сорны – те самые, при виде которых он будет валяться у Дивайна в ногах? В мыслях замельтешили кошмарные образы, позаимствованные из книг Герберта Уэллса и прочих фантастов. Их миры населяли чудища, во много раз превосходившие по жути античных и средневековых химер. Насекомоподобные, пресмыкающиеся, ракообразные монстры с длинными щупальцами, скрипучими крыльями, покрытые слизью, а самое главное, со сверхчеловеческим интеллектом и ненасытной кровожадностью – таким созданиям самое место на другой планете. Наверное, сорны… сорны…

Нет, Рэнсом не осмеливался их даже представить. И его собираются им отдать! Это еще хуже, чем просто попасть на зуб неведомому хищнику. Его перевяжут ленточкой, вручат на блюдечке жутким тварям! В воображении рисовались различные несовместимые детали: торчащие глаза, зубастые челюсти, рога, клыки и жала… Природное отвращение к насекомым, змеям и прочим гадам, которых надо немедля раздавить, брало свое, заставляя трепетать от ужаса. Однако Рэнсом знал, что в действительности будет еще хуже: ему предстоит столкнуться с внеземным разумом, обладавшим собственной, непостижимой человеческому уму логикой.

В один миг пришло решение. Пусть он погибнет – но не от лап сорнов. На Малакандре при первой же возможности надо сбежать. Умереть от голода, попасть в западню – все лучше, чем самому пойти на заклание. Если же сбежать не выйдет, он покончит с собой. Человек набожный, Рэнсом надеялся, что этот грех ему простят. Все равно другого пути нет – как не дано человеку отрастить третью руку. Не мешкая, он прокрался в камбуз и выбрал самый острый нож, решив впредь каждый миг держать оружие при себе.

Страхи так его вымотали, что, вернувшись, он упал на кровать и сию же секунду провалился в глубокий сон без сновидений.

Глава VI

Проснулся Рэнсом бодрым и даже с чувством легкого стыда за свой вчерашний страх. Да, он угодил в серьезную передрягу, и шансы вернуться на Землю живым очень невелики. Однако гибель можно встретить достойно, преодолев вполне разумный страх перед смертью. Беда в том, что куда сложнее совладать с подсознательным животным ужасом перед тошнотворными чудищами. Впрочем, и его Рэнсом сумел немного побороть, пока после завтрака грелся на солнце. Не пристало созданию, парящему в небесах, унижать себя страхом перед ползучими тварями, не способными оторваться от земли! Тем более что ножом можно резать не только свою плоть…

По правде, столь воинственный настрой был Рэнсому совсем не свойственен. Побывав некогда на поле боя, он был столь потрясен увиденным, что мигом позабыл детские мечты о ратных подвигах и перестал считать себя человеком отважным. Возможно, нынешней твердости духа надолго ему не хватит, и все же он твердо был намерен бороться до последнего.

Часы по-прежнему сменяли друг друга, солнце по-прежнему сияло в зените, но понемногу Рэнсом замечал изменения. Жар начал спадать. Путешественникам пришлось снова облачиться в одежду. Потом надеть теплое белье. Затем и вовсе включить обогреватель. Свет тоже теперь казался менее ярким, нежели в начале путешествия. Впрочем, разум по-прежнему не желал воспринимать тускнеющие лучи как «закат», ведь солнечное сияние было столь же неземным, как и в первые минуты. На Земле меркнущий свет из-за влажного воздуха наливается призрачными оттенками всех цветов радуги; здесь же яркость могла уменьшиться вдвое и даже вчетверо, однако своей природы свет не менял. Он будет собой, покуда не потеряет последние искры. Рэнсом как-то заговорил об этом с Дивайном.

– Совсем как мыло, да? – усмехнулся тот. – Пенится до последнего кусочка.

Вскоре привычный ритм жизни на корабле изменился. Уэстон объявил, что они входят в гравитационное поле Малакандры.

– Притягивать нас будет уже не к сердцевине корабля, а к планете – то есть «низом» станет рубка. Соответственно, почти во всех отсеках полом станет стена, а то и вовсе потолок. То еще веселье…

Его слова предзнаменовали начало долгой тяжкой работы по перетаскиванию груза на пару с Дивайном или Уэстоном, когда те были не на дежурстве в рубке. Бочонки с водой, кислородные баллоны, оружие, боеприпасы, продовольствие надлежало сложить на полу у стены, которая вскоре должна очутиться «внизу».

Первые изменения начались еще до конца работы. Сперва Рэнсом ощутил в ногах непривычную тяжесть, которую списал на усталость. Отдых тем не менее облегчения не принес. Ему пояснили, что корабль приближается к гравитационному полю планеты и беспрестанно набирает вес: каждые двадцать четыре часа тот удваивается. В общем, путникам предстояло испытать на себе все прелести беременности, причем многократно увеличенные.

Умение ориентироваться в пространстве – и без того изрядно страдавшее на ограниченной площади корабля – теперь отказывало напрочь. Если смотреть из одной каюты в другую, прежде пол выглядел кривым, но хотя бы под ногами ощущался ровным; теперь же при переходе чувствовался ощутимый спуск или подъем. Волей-неволей приходилось передвигаться чуть ли не бегом. Подушки, брошенные на пол в центре кают-компании, через час-другой сползали к стене. Все трое мучились от тошноты, головной боли и сердечной аритмии. С каждым часом становилось только хуже. Вскоре из каюты в каюту можно было передвигаться лишь ползком. Верх и низ поменялись местами. Во многих отсеках пол очутился над головой, и по нему теперь могла разгуливать разве что муха. В общем, все окончательно перевернулось с ног на голову. То и дело возникало ощущение, будто падаешь с невероятной высоты. Про кулинарные изыски, естественно, пришлось забыть, перекусывали чем придется. Хуже всего дело обстояло с питьем – не было уверенности, что горлышко бутылки действительно возле рта, а не где-нибудь сбоку. Уэстон стал еще более мрачным и неразговорчивым. Дивайн, не выпуская из рук фляги, сыпал страшными ругательствами и проклинал Уэстона, затеявшего эту авантюру. Рэнсом, беспрестанно облизывая сухие губы, потирал болезненные ушибы и молился, чтобы все поскорее закончилось.

Настал час, когда одна из сторон шара несомненно начала перевешивать. Кровати и столы теперь по-дурацки торчали со стен и потолка. Тела словно налились свинцом. Слава богу, хоть с работой было покончено…

Наконец Дивайн распаковал сверток с одеждой – той самой, которая предназначалась для Малакандры. Рэнсом обратил внимание, что вещи теплые: шерстяное белье, овчинные куртки, меховые перчатки и шапки. Однако от вопросов Дивайн отмахнулся. Присев на корточки, он разглядывал термометр, закрепленный на стене кают-компании (которая теперь стала полом), и перекрикивался с Уэстоном в рубке.

– Тише, тише! Тормозите уже, чертов вы идиот! Мы вот-вот войдем в атмосферу. – И вдруг раздраженно рявкнул: – Все, хватит! Пустите меня, я сам посажу эту штуковину!

Уэстон не отвечал. Дивайн разорялся попусту, что было на него не похоже. Видимо, он совсем потерял голову – то ли от страха, то ли от волнения.

И внезапно огни Вселенной погасли. По небесному лику будто провели грязной тряпкой, и сказочное сияние, так долго их озарявшее, враз потускнело, посерело, выцвело до уныло-серых тонов. Ставни очутились внизу, до них было не дотянуться, и в кают-компании стало совсем темно. Колесница, прежде парившая в лучах сказочного эфира, в одно мгновение превратилась в темную стальную коробку, стремительно летящую куда-то вниз. Словно их низвергли с небес… Рэнсому впервые с момента похищения стало горько. Как мог он прежде думать о планетах – даже о родной Земле – как об островках жизни посреди смертоносной пустыни? Отныне он был уверен, что планеты – «земли», как Рэнсом их про себя именовал, – не более чем дыры, прорехи в живой ткани небес, ошметки тяжелой материи и мутного воздуха, отринутые в силу своей бесполезности. Они лишь умаляют небесное величие! Хотя… где-то там, далеко за пределами Солнечной системы, то сияние тоже неизбежно заканчивается. Что там – реальная пустота? Истинная смерть? А может… Рэнсом изо всех сил пытался поймать ускользавшую мысль. Вдруг сияние – это тоже ненужная толика чего-то еще более великого? Чего-то поистине грандиозного, по сравнению с которым неизменные небеса кажутся столь же унылыми, как и тусклые неповоротливые планеты?..

Глава VII

– Что-то вы притихли, – насмешливо протянул Дивайн. – Надоели новые планеты, а?

– Видите что-нибудь? – перебил его Уэстон.

– Заслонку, чтоб ее, заклинило! – пожаловался тот. – Проще сразу открыть люк.

Рэнсом очнулся от раздумий. Рядом в полумраке копошились его спутники. Было холодно, тело невыносимо тянуло к земле, хотя весил он здесь меньше, чем дома. Рэнсома охватили смешанные чувства, но страх тускнел перед неистовым любопытством. Пусть вскоре его ждет гибель – зато интересно, каков эшафот?!

Стало светлее, потянуло сквозняком. Рэнсом заерзал, пытаясь разглядеть что-нибудь за спинами Дивайна и Уэстона. Наконец те отвинтили последний болт. Люк распахнулся.

В отверстие, само собой, виднелась лишь почва – отчего-то бледно-розовая, почти белая. Трава или горная порода?.. Проем тут же загородила темная фигура Дивайна. Рэнсом заметил у того в руке пистолет. Интересно: для сорнов или для него?..

– Теперь вы, – отрывисто велел Уэстон.

Рэнсом, набрав полную грудь воздуха, проверил, на месте ли нож за поясом, и лишь потом высунул в люк голову и уперся обеими руками в Малакандру. Розовая поверхность на ощупь оказалась мягкой и эластичной, словно резина; значит, растительность. Рэнсом поднял глаза: над ним раскинулось бледно-голубое небо, каким оно бывает на Земле в ясный морозный день; с краю вздымалась большая розовая кипа чего-то вроде густых облаков, и…

– Живей! – рявкнул за спиной Уэстон.

Рэнсом выполз из люка и встал на ноги. Воздух был холодным и горьким, от него немного першило в горле. Первый торопливый взгляд показал только разрозненные цветные пятна, не желающие складываться в цельную картину. Почудилось даже, что вокруг простирается детский пейзаж, намалеванный яркими акварельными красками. Затем Рэнсом понял, что ярко-синее пятно почти у самых ног – это вода или что-то на нее похожее. Очевидно, они приземлились на березу реки или озера…

– Подвиньтесь же! – велел Уэстон, проползая мимо.

Рэнсом отвернулся – и обнаружил прямо перед собой, как ни странно, хижину, построенную из незнакомых материалов, но явно на земной манер.

– Здесь есть люди! – выдохнул он. – Они строят дома?

– Не угадали, – хмыкнул Дивайн. – Это наша.

Он вытащил из кармана ключ и отпер вполне обычный на вид замок, висевший на двери. Рэнсом, испытывая то ли разочарование, то ли облегчение, понял: его похитители просто вернулись в свой лагерь. Вели они себя при этом так, будто прилетели обратно на Землю. Зашли в хижину, распахнули окна, понюхали спертый воздух, удивились вслух, сколько с прошлого раза осталось грязи, и снова вышли.

– Надо заняться припасами.

Вскоре Рэнсом понял, что времени полюбоваться здешними видами (не говоря уж о том, чтобы устроить побег) у него не будет. Весь следующий час, если не больше, он вместе с похитителями перетаскивал в хижину ящики с едой, одеждой, оружием и неизвестным содержимым. Впрочем, кое-что выяснить все-таки удалось. Прежде всего, что Малакандра прекрасна. Как ни странно, подобную возможность он даже не допускал. Опять подвело воображение, населившее Вселенную тошнотворными чудовищами, – оно рисовало незнакомую планету как нагромождение голых скал или скопище кошмарных механизмов. С чего бы вдруг такие преставления, Рэнсом и сам не понимал. Еще он обнаружил, что синяя вода окружает их как минимум с трех сторон, четвертую же сторону загораживал громадный стальной шар, на котором они прилетели. Вероятно, хижину построили на берегу острова или самом краю мыса. Кроме того, Рэнсом пришел к заключению, что здешняя вода не просто кажется синей, как земная, – она и впрямь имеет лазурный оттенок. Озадачили его и неестественные на вид волны. Во-первых, для столь слабого ветра они поднимались чересчур высоко, но дело было даже не в этом. Отчего-то при их виде вспоминались морские батальные картины, где вода разлетается брызгами от чугунных ядер. И тут Рэнсома осенило: волны просто неправильной формы: они слишком узкие и крутые, с чересчур высоким гребнем. Точь-в-точь как в описании кого-то из современных поэтов: словно «крепостная стена с зубцами»…

– Ловите! – крикнул Дивайн. Рэнсом поймал мешок и перебросил его Уэстону на пороге хижины.

С одной стороны вода разливалась широко – на четверть мили, если не более, хотя верить глазам в этом непривычном мире не стоило. С другого боку она текла узкой лентой, да еще и по отмели – с журчанием и будто с присвистом. У ближнего берега, где розовато-белая трава росла на самом краю, лопались пузыри и плясали солнечные зайчики – наверное, там со дна выделялся какой-то газ. За работой Рэнсом украдкой разглядывал противоположный берег. Там высилось нечто фиолетовое, вроде заросшей вереском горы; такой же объект наблюдался с другого краю широкого пролива. Позади стояли какие-то странные высокие монолиты зеленоватого цвета: для зданий слишком кривые и зазубренные, для скал чересчур тонкие и крутые. А еще дальше высилась розовая куча, напоминавшая облака. Может, то и были облака, только отчего-то эта плотная на вид масса – точь-в-точь гигантский кочан розовой цветной капусты или миска мыльной пены – не сдвинулась ни на дюйм с тех пор, как Рэнсом впервые увидел ее из люка.

Так ничего толком и не разобрав, он принялся разглядывать ближайший берег. Фиолетовая громадина по ту сторону представлялась то ли скопищем органных труб, то ли грудой рулонов ткани, выстроенных вертикально, то ли лесом вывернутых наизнанку зонтиков. Порой по ней пробегало слабое волнение. И вдруг Рэнсома осенило. Растения! Самые настоящие растения, только раза в два выше привычных вязов. Круглые, гладкие и на удивление тонкие стебли – назвать их стволами не поворачивался язык – тянулись футов на сорок и распахивали наверху полупрозрачные листья: большие, размером с корабельную шлюпку. Таким Рэнсом представлял себе подводный лес: столь огромные растения просто не могут вырасти где-то помимо плотной воды. Странно даже, как они держатся в воздухе, не ломаясь под собственной тяжестью… Под стеблями сгущались лиловые сумерки, испещренные солнечными бликами.

– Пора обедать! – внезапно объявил Дивайн.

Рэнсом кое-как разогнул спину – несмотря на холод, он весь взмок. На пороге хижины появился Уэстон, пробормотал, что неплохо бы сперва закончить. Дивайн, однако, его не слушал. Достали банку консервированной говядины с хлебом и уселись на ящики, в огромном количестве валявшиеся между кораблем и хижиной. Опять-таки не слушая недовольного Уэстона, Дивайн разлил по оловянным чашам виски и разбавил его водой – причем из собственных запасов, не здешней из синего озера.

Только сейчас, оторвавшись от работы, Рэнсом заметил, в каком напряжении пребывал с самого момента высадки. О еде и думать не хотелось. Однако на всякий случай – вдруг выдастся шанс сбежать? – он заставил себя съесть больше обычного, и в самый разгар трапезы, ощутив вдруг зверский аппетит, стал жадно поглощать все, до чего только мог дотянуться. Вкус того первого обеда крепко связался в его памяти с чувством неземного трепета (какого он более никогда не испытывал) при созерцании яркого, но смутного пейзажа: с бледно-зелеными шпилями, устремленными в небо на тысячу футов, с шипящей синей газировкой воды и розовой мыльной пеной на горизонте. Рэнсом почти дожевал последний кусок, как Дивайн вдруг встрепенулся, точно собака, и схватил Уэстона за плечо. Кивнув друг другу, его похитители встали. Рэнсом, залпом допив остатки виски, тоже поднялся. Те, достав револьверы, подтолкнули его к берегу узкой реки, указывая на ту сторону.

Сперва он не понял, в чем дело. Среди фиолетовых растений порой мелькали другие, более тонкие и светлые стволы, но Рэнсом на них не глядел; вспомнив о своих страхах, он обшаривал взглядом землю, ожидая, когда же из леса выползет рептилоидный гад или иная жуткая тварь. И вдруг заметил в воде отражение белых деревьев: четыре, нет, пять или даже шесть тонких неподвижных стеблей. Он вскинул глаза. Так и есть – на берегу застыли шесть высоких, в два-три человеческих роста, веретенообразных изваяния. Нечто вроде каменных статуй, оставшихся на Земле от первобытных племен, – Рэнсому доводилось видеть их изображения в книгах по археологии. До чего эти штуки странные! Как они вообще держатся вертикально, их ведь должно свалить первым порывом ветра: на таких-то тощих жердочках ног и с необъятно широкой грудью. Фигуры смутно напоминали очертаниями человека, только отраженного в кривом зеркале. Из чего же они сделаны? Точно не из металла или камня, потому что на ветру колышутся… И тут Рэнсом смертельно побелел: он понял, что они живые. Что они движутся. Что они идут к нему! Скованный ужасом, он невольно уставился на их лица: худые, неестественно вытянутые, с длинным крючковатым носом и отвислыми губами, застывшими в жуткой гримасе. Рэнсом рванул было прочь, но Дивайн схватил его за плечо.

– Пустите!

– Кончайте дурить! – прошипел Дивайн, подняв дуло револьвера.

Одна из тварей подала голос, и громовой трубный звук эхом прокатился по воде.

– Нас зовут, – сказал Уэстон.

Они потащили упиравшегося Рэнсома к берегу. Дивайн и Уэстон уже ступили в воду, но Рэнсом с истошным визгом еще цеплялся за землю. Твари неожиданно издали новый звук – куда более громкий. Уэстон вдруг тоже завопил, и, выпустив Рэнсома, пальнул из револьвера – но не в гостей, а почему-то в воду. Через миг Рэнсом понял почему.

К ним неслась пенная дорожка, похожая на след от торпеды, – какой-то крупный дикий зверь. Дивайн, отчаянно ругнувшись, споткнулся и упал. Сверкнули челюсти, и снова забахал револьвер Уэстона. Белые твари тоже подняли вой и побрели к реке. Рэнсом не стал мешкать. Едва похитители выпустили его из рук, как он ринулся обратно на берег, обогнул космический корабль и со всех ног драпанул в неизвестность. За стальной сферой мелькнула было мешанина из красных, синих и фиолетовых брызг, однако Рэнсом оглядываться не стал. Он галопом влетел в ручей и вскрикнул – не от боли, а от удивления: не ожидал, что вода будет горячей. Через минуту он уже снова был на суше, вскарабкался по крутому склону и нырнул в лиловый сумрак под кроной гигантского леса.

Глава VIII

Непросто бегать по незнакомому миру после чересчур сытного обеда и долгих дней безделья. Спустя полчаса Рэнсом уже не бежал, а брел, зажимая рукой ноющий бок и напряженно вслушиваясь: нет ли погони? Хлопки выстрелов и крики (не только людские) за спиной вскоре сменились грохочущей пальбой из винтовки; потом и они затихли. Повсюду, насколько хватало глаз, Рэнсом видел лишь гигантские стебли, тонувшие в лиловых сумерках. Опахала прозрачных листьев наверху застилали солнечный свет, поэтому в лесу царил торжественный полумрак. Порой Рэнсом, собрав силы, снова переходил на бег. Под ногами мягко пружинила земля, покрытая все той же резиновой травой, пару раз дорогу перебегали какие-то мелкие красные зверьки, но в остальном лес не подавал признаков жизни. Значит, для одинокого путника нет никакой опасности… Если забыть, что он плутает по неведомым зарослям без еды и питья в тысячах или даже миллионах миль от человеческого мира.

Рэнсом вспомнил о сорнах – а то несомненно были именно они, те самые существа, которым его собирались отдать. Они не имели ничего общего с кошмарными образами, которые успела нарисовать фантазия, потому-то их появление и застало его врасплох. Куда там Уэллсу со своими кошмарными чудищами; эти твари, казалось, воплотили в себе все детские, практически забытые страхи Рэнсома. Великаны, людоеды, привидения, скелеты – вот кем они были в его глазах. Призраки на ходулях, пугала с кривыми лицами, словно вышедшие из-под кисти сюрреалиста. И все же паника понемногу отпускала. Полный решимости бороться до последнего, Рэнсом шептал слова молитвы, ощущая за поясом тяжесть ножа. Его охватывало странное чувство привязанности к собственному «я»: он даже едва не сказал вслух: «Будем держаться вместе».

Идти, однако, стало сложнее, и о размышлениях пришлось забыть. Пологий склон уткнулся справа в крутую скалу: видимо, Рэнсом, сам того не замечая, огибал высокий холм, понемногу на него взбираясь. Дорогу теперь то и дело преграждали каменистые гребни, видимо, тянувшиеся от этой самой возвышенности. Отчего-то Рэнсом полез прямиком через них. Видимо, сказались отрывочные представления о земной географии: мол, на низменных участках возле реки лес растет не так густо, а на равнине сорны быстро поймают кого угодно. Карабкаясь по хребтам и оврагам, Рэнсом не переставал поражаться их неожиданной крутизне, хотя преодолевать их было не так уж сложно. Он обратил внимание, что даже самые маленькие холмики ничуть не похожи на земные: слишком узкие возле основания, к вершине они и вовсе заострялись. Совсем как те волны на синем озере… Фиолетовые листья, к слову, тоже в подражание холмам тянулись к небу. Края их, невзирая на размеры опахал, не свисали книзу, и со стороны лес походил на скопище огромных вееров. И сорны – Рэнсом содрогнулся – сорны тоже были до отвращения высокими.

Он плохо разбирался в физике, однако все равно предположил, что этот мир меньше Земли, сила притяжения слабее, а значит, природа вольна тянуться к небу, сколько ей угодно. Странно… Куда же его все-таки занесло? На Венеру? Крупнее она или мельче Земли, не помнилось, но там вроде бы должно быть жарче… Может, Марс? Или Луна? От последней мысли, впрочем, Рэнсом быстро отказался: ведь тогда при посадке они видели бы Землю. Впрочем, у Луны есть обратная сторона, поэтому он вполне может блуждать и по неизведанным пространствам земного спутника… Отчего-то вдруг стало еще горше.

В оврагах часто встречались синие шипящие ручейки, бегущие в долину слева. Вода, как и в озере, была горячей и согревала окрестный воздух; во время блужданий Рэнсом то и дело словно попадал из одной климатической зоны в другую. Вскарабкавшись на очередной холм после жаркой лощины, он заметил, что в лесу стало намного свежее. Огляделся и понял, что свет тоже угасает. В своих расчетах Рэнсом совсем забыл про ночь – а кто знает, что на незнакомой планете сулит темное время суток? Он застыл, вглядываясь в сгущающийся мрак, и порыв холодного ветра вдруг всколыхнул фиолетовые стебли; они закачались, напоминая о своей легкости и гибкости, удивительной для таких размеров. Мигом дали о себе знать голод и усталость, до сих пор отступавшие перед страхом и волнением. Вздрогнув, Рэнсом заставил себя сделать очередной шаг. Ветер усиливался. Листья заплясали над головой, меж ними порой мелькало бледнеющее небо, на котором неожиданно вспыхнули первые звезды. Лес больше не молчал. Рэнсом испуганно озирался, опасаясь хищных зверей, но пока что видел только густеющую тьму.

Он решил устроить привал в одной из лощин. Дальше идти не стоило: впереди могла подстерегать опасность, лучше немного перевести дух. Возле ручья он хотя бы не будет мерзнуть… Рэнсом устало переставлял ноги, однако овраги отчего-то больше не попадались. Неужто все остались позади? Он уж было решил вернуться, как земля вдруг ушла из-под ног, Рэнсом поскользнулся и съехал на спине прямиком в воду. Деревьев (он, вопреки очевидному, упрямо именовал про себя эти странные растения «деревьями») здесь практически не было, а сама вода немного мерцала, поэтому ему хватило света оглядеться. Ручей тек под большим уклоном. Влекомый смутным желанием найти для ночлега место «получше», Рэнсом прошел несколько ярдов вверх по течению. Склон стал еще круче. Здесь ручей срывался в небольшой водопад. Вода была еще горячее, чем в озере: видимо, подогревалась подземным источником. Впрочем, Рэнсома волновало лишь одно: можно ли ее пить? Наверное, лучше не испытывать зря судьбу… Может, усталость пересилит и он сумеет уснуть, невзирая на жажду. Рэнсом встал на колени, сполоснул в теплом потоке руки, вытянулся на боку в выемке возле водопада и зевнул.

Неожиданно громкий зевок, множество раз звучавший в детской, в школьном общежитии и гостевых спальнях, породил вдруг странное чувство жалости к себе. Рэнсом подтянул к груди колени и обнял их руками. Его захлестнуло почти сыновней любовью к собственному телу. Он поднес наручные часы к уху: стоят. Жалобно, почти хныча, он ругнулся и подумал о людях, которые ложатся сейчас спать на далекой-далекой планете Земля: о мужчинах в клубах и отелях, о женатых отцах семейств и младенцах, дремлющих под бдительным оком нянюшки, о пропахших табаком солдатах, теснящихся в окопах и корабельных кубриках. Отчаянно хотелось хоть с кем-то перемолвиться словом. «Мы с тобой, Рэнсом. Мы тебя не бросим, старик». В голову пришла жуткая мысль: в ручье вполне может обитать зубастое страшилище вроде того, что напало в озере! «Да, Рэнсом, ты прав, – пробормотал он. – Не стоит оставаться здесь на ночь. Мы отдохнем чуть-чуть, тебе станет легче, и снова в путь. Только не сейчас. Погоди немножко».

Глава IX

Проснулся Рэндом от жажды. Во сне он согрелся, хотя одежда отсырела, и теперь сверху на него падали солнечные лучи, а рядом плясал водопад, искрясь всеми оттенками синего и бросая причудливые отблески на трепыхавшиеся листья. Потом Рэнсом вспомнил о вчерашнем, и тяжесть его нынешней ситуации невыносимым грузом обрушилась на плечи. Не потеряй он самообладание, давно погиб бы уже от лап сорнов. Впрочем, тут вспомнилось, что в этих лесах блуждает человек (вот бедняга!). Надо найти его, сказать: «Эй, Рэнсом!»… Стоп. Это же он и есть – Рэнсом. Или нет? Кого же тогда он вчера привел к теплому ручью, уложил спать и велел не пить странную воду?.. Наверное, какого-нибудь новичка, еще не освоившегося в здешних местах, в отличие от самого Рэнсома…

Вопреки собственному совету, он решил напиться. Лег на берег и окунул голову в теплый бурлящий поток. До чего же вкусная вода! С легким минеральным привкусом и очень приятная. Рэнсом пил и пил, пока к нему не начали возвращаться силы. В голове прояснилось, он понял, что никакого второго Рэнсома нет. Что ему грозит помешательство. Вскочив, он испуганно принялся отряхивать одежду, шепча слова молитвы. Впрочем, что страшного в сумасшествии? Наверное, это давно уже случилось, и нет никакой Малакандры, а он лежит сейчас на койке в английской лечебнице для душевнобольных. Вот было бы здорово! Можно было бы тогда попросить Рэнсома… Проклятье, опять начинается! Он торопливо зашагал прочь.

Приступы умопомрачения повторялись каждые несколько минут. Рэнсом старался ни о чем не думать, чтобы безумные мысли сами утекали прочь из сознания. «Нечего их бояться, все равно это не поможет. Зато потом ты снова станешь здравомыслящим человеком»…

Больше тревожило отсутствие еды. Рэнсом на пробу потыкал ножом в одно из «деревьев». Стебель ожидаемо был не жестким, как положено древесине, а податливым, словно овощ. Под ножом гигантское растение затряслось до самой макушки, будто Рэнсом одной рукой умудрился встряхнуть корабельную мачту. Он засунул в рот крохотный кусочек и принялся жевать. Тот оказался совсем безвкусным, но тошноты не вызывал. Вот только проглотить его так и не удалось. Здешняя древесина годилась лишь как жвачка. И все же, отпиливая и разжевывая новые кусочки, он немного унимал резь в животе.

Сегодня Рэнсом уже не удирал от погони, а блуждал по лесу в поисках хоть какой еды. Пока тщетно. Есть ли вообще на Малакандре хоть что-нибудь пригодное для человеческого желудка? И если да, то как эту пищу опознать? Один раз он перепугался до полусмерти, когда вышел на большую поляну и увидал огромную желтую тушу, потом вторую, а затем еще десяток, и те вдруг поперли на него. Не успел он опомниться, как оказался в окружении толпы огромных мохнатых существ, похожих на жирафов, только порой встающих на дыбы и шагающих на задних лапах. Они запросто дотягивались до верхних листьев и с аппетитом объедали фиолетовые стебли. Заметив пришельца, зверюги уставились на него большими влажными глазами, басовито зафыркали, однако нападать не спешили. Прожорливости их можно было позавидовать: за несколько минут они объели верхушки сотни фиолетовых «деревьев», впуская в заросли солнечный свет, и двинулись дальше.

Эта встреча, как ни странно, Рэнсома успокоила. Он уже начал опасаться, что на планете нет других живых существ, помимо сорнов. А так он увидал вполне пристойных на вид животных, которые, вероятно, даже поддаются приручению. Кроме того, их пища может сгодиться и для человека. Надо лишь вскарабкаться на «дерево»! Рэнсом примерился взглядом к ближайшему стволу, прикидывая, как бы половчее за него ухватиться, и вдруг заметил над объеденными верхушками те самые светло-зеленые пики, которые он увидал за озером еще вчера, сразу после приземления.

Теперь они стали гораздо ближе. И оказались ужасно высокими: чтобы увидеть их вершины, приходилось запрокидывать голову. Отсюда одни пики походили на острые тонкие иглы, макушки же других были увенчаны плоскими на вид набалдашниками – того гляди упадут. Склоны изрезались трещинами, между двумя соседними пиками застыла блестящая синяя лента: очевидно, водопад. Значит, это и впрямь горы, хоть и причудливых очертаний. Изумление в душе Рэнсома сменилось сказочным восторгом. Эти горы в его глазах воплотили то стремление ввысь, которое вольно или невольно выражалось в каждом встречном представителе здешней флоры и фауны. Скалы будто взметнулись к небесам струями каменного фонтана, да так и застыли в воздухе – столь легкие и тонкие, что в сравнении с ними самые высокие земные горы подобны приземистым холмикам. Уныние понемногу отпускало.

Однако в следующий миг сердце вновь застыло в груди. На светлом фоне гор, совсем рядом с ними (а до гор было рукой подать – не более четверти мили), возник силуэт. В его сторону шагал великан; огромный рост, смертельная худоба, длинный нос крючком, как у ведьмы… Сорн! Тот раздвигал листья по-паучьи тонкими, почти прозрачными руками (а может, и лапами), опустив к земле узкую вытянутую голову. Рэнсом сразу понял, что пришелец явился по его душу, – и в тот же миг рванул прочь, в самые густые заросли.

Он бежал, сам не зная куда, желая одного: удрать от сорна как можно далее. На бегу горячо молился, чтобы эта тварь была здесь одна: вдруг весь лес кишит ими, вдруг им хватило ума окружить его и загнать в ловушку? Хотя без разницы: надо бежать, бежать со всех ног, сжимая в ладони нож… Даже страх ушел, уступив место холодной решимости. Рэнсом, как никогда в жизни, был готов к последнему испытанию. Он несся по склону все быстрее и быстрее, а земля ныряла вниз так круто, что на родной планете пришлось бы карабкаться на четвереньках. Вдруг впереди что-то сверкнуло. Один миг – и он выскочил из леса. Рэнсом зажмурился: в глаза ударило яркое солнце, бликами плясавшее на воде. Он стоял на берегу широкой реки. Впереди разлеглась долина, изрытая ручьями и озерами, очень похожая на ту, где они высадились.

Вроде бы погони не было… Рэнсом лег на живот и жадно стал пить воду. Проклятье, как всегда горячая! Он перевел дух и прислушался. Синяя поверхность впереди неожиданно всколыхнулась, со дна поднялись пузыри, по речной глади побежали круги. И вдруг в снопе брызг пушечным ядром из воды выскочило нечто черное, круглое и блестящее. Рэнсом увидел глаза и пасть в обрамлении бороды из пузырей. Глянцевито-черное существо вышло на берег и встало на задние лапы. Росту в нем было футов шесть или семь, однако оно, как и все здешние обитатели, отличалось привычной уже стройностью. Тело покрывала густая шерсть, лоснящаяся, как у тюленя, ноги – очень короткие с перепончатыми ступнями, а еще у неведомого создания имелся хвост: то ли как у рыбы, то ли как у бобра. Между пальцами (или когтями) верхних конечностей тоже оказались перепонки, а на животе – какое-то утолщение, наверное, гениталии. В общем, существо походило на пингвина, выдру и тюленя разом. Даже от горностая что-то было – уж больно гибко оно двигалось. Голова, круглая и усатая, и вовсе была точь-в-точь как тюленья, только лоб пошире, а пасть – поменьше.

Бывают моменты, когда человек в минуту опасности действует на одних лишь рефлексах, не испытывая ни ужаса, ни надежды. Вот и Рэнсом замер, вжимаясь всем телом в траву, словно мог остаться незамеченным. Вместо страха пришло какое-то отстраненное понимание, что вот, собственно, и настал конец его приключениям: на земле поджидает сорн, в воде – большой черный зверь. Правда, где-то в уголке сознания крутилась смутная догадка, что такие челюсти не могут принадлежать плотоядному хищнику.

Затем произошло нечто такое, что совершенно переменило ход его мыслей. Отряхивающийся от воды зверь, пока еще не заметивший на берегу неожиданного гостя, разинул вдруг пасть и стал издавать разные звуки. В этом не было ничего удивительного, если бы Рэнсом, всю жизнь посвятивший лингвистике, не понял, что на самом деле это связная речь! Существо умеет говорить!.. Человеку, не смыслящему в филологии, трудно понять, какое потрясение испытал в эту секунду наш герой. На новый мир он уже нагляделся, однако новый, нечеловеческий язык – о-о, это совсем другое дело! Прежде, удирая от сорнов, Рэнсом и не думал, как они между собой общаются, зато теперь на него словно снизошло вдохновение. Любовь к знаниям тоже сродни безумству. Едва Рэнсом осознал, что черный зверь умеет говорить, он забыл о грозящей ему гибели, отбросил все страхи с тщетными надеждами и в воображении затеял грандиознейший проект – учебник малакандрийской грамматики! «Введение в малакандрийский язык», «Лунные глаголы», «Краткий марсианско-английский словарь» – названия так и замелькали в голове. О, какие открытия сулит изучение внеземного языка, разительно отличающегося от всех известных человечеству наречий! Причем в руках Рэнсома сама его первооснова!.. Он невольно приподнялся на локте, глядя на черного зверя. Тот замолк. Огромная голова качнулась, и местный обитатель уставился на пришельца большими янтарными глазами. Ветер над рекой стих, и минута за минутой текли в полной тишине, пока представители двух чуждых рас изучали друг друга.

Рэнсом встал на колени. Зверь отшатнулся, не спуская с него глаз, и они снова замерли. Потом уже тот шагнул вперед, а Рэнсом, втрепенувшись, отскочил – не далеко. Набравшись храбрости, он вытянул перед собой руку, но зверь, неправильно истолковав этот жест, напрягся и попятился к воде. Однако не убежал: видимо, и его мучило любопытство. Оба опасались неведомого субъекта, что возник из ниоткуда, – и все же, не в силах себя сдержать, рвались разглядеть чужака поближе. Их вело уже не просто любопытство, а восторженный трепет в душе, нечто наподобие любовного влечения, словно первый мужчина на Земле вдруг увидал первую женщину. Впрочем, встреча представителей разных полов заложена самой природой, им несложно преодолеть первоначальный испуг. Все это ничто по сравнению с первым контактом двух абсолютно разных – притом разумных – рас.

Однако черный зверь вдруг развернулся и побрел прочь. Рэнсом в приступе отчаяния крикнул ему вслед на английском:

– Вернись!

Чужак обернулся, вскинул руки, застрекотал на непонятном языке, но возвращаться не стал. Пройдя еще ярдов двадцать, наклонился, что-то поднял и зашагал обратно. В руке (а его перепончатую лапу Рэнсом уже считал рукой) он держал раковину вроде устричной, только более изогнутую и круглую. Он зачерпнул ею воды из озера, потом поднес к животу и стал в нее… мочиться? Рэнсома передернуло. Впрочем, он быстро понял, что выпуклость на животе – не гениталии, это вообще не часть тела, а нечто вроде пояса, увешанного мешочками. Чужак поднес ракушку к губам и сделал пару глотков (не запрокидывая при этом голову, как человек, а втягивая воду в себя, словно лошадь). Потом проделал все это еще раз: набрал воды и плеснул немного жидкости из сосуда – своеобразной кожаной бутыли. Наконец, держа раковину обеими руками, протянул ее Рэнсому. Трудно было не понять, чего он хочет.

Рэнсом нерешительно, почти робко приблизился и взял чашу. Кончиками пальцев он задел перепончатые лапы, испытав при этом неописуемый восторг, смешанный с отвращением. Вода на вкус оказалась на удивление приятной – видимо, добавленная в нее жидкость содержала примесь здешнего спирта. Рэнсом жадно осушил раковину до дна.

– Спасибо, – произнес он на английском. – Весьма признателен.

Зверь вдруг стукнул себя кулаком в грудь и издал некий звук – наверное, пытался сообщить свое имя… или, скорее, название расы.

– Хросс. Хросс.

И снова похлопал себя по груди.

– Хросс, – повторил Рэнсом, ткнул пальцем в себя и произнес: – Человек.

– Чхел… Чхело-век, – кое-как выговорил хросс.

Затем с узкой полосы берега, где не так густо росла трава, он поднял горсть земли.

– Хандра.

Рэнсом повторил. И вдруг ему в голову пришла одна мысль.

– Малакандра? – вопросительно произнес он.

Хросс возвел к небу глаза и замахал руками, явно пытаясь охватить все вокруг. Итак, «хандра» – это земля, «Малакандра» – вся планета. Остается понять, что означает «малак». Кстати, звук «х» после «к» не произносится, отметил Рэнсом про себя, делая первые шаги в изучении местной фонетики. Хросс тем временем втолковывал, что означает «хандрамит». Корень слова – «хандра» – Рэнсому был уже знаком (значит, в здешнем языке тоже есть приставки и суффиксы), однако из жестов хросса он так и не понял, что этот самый неведомый хандрамит собой представляет. Рэнсом решил взять дело в свои руки: открыл рот, сделал вид, будто кладет туда что-то, и задвигал челюстями. Малакандриец ответил серией невообразимых звуков, о которые можно было сломать язык – очевидно, произнесенное слово обозначало еду. Рэнсом, однако, продолжил пантомиму, пытаясь объяснить, что в этом вопросе его более интересует практика, нежели теория. Хросс, хоть и не сразу, однако понял его и жестом поманил за собой.

Он повел гостя в ту сторону, где брал раковину, и Рэнсом, к немалому удивлению, обнаружил в воде нечто вроде лодки. Только теперь он окончательно уверился в разумности чужака. Лодка походила на земную, правда, на вид была более легкая и хрупкая. Впрочем, иной конструкции здесь ожидать не приходилось. Хросс достал овальную тарелку из жесткого, но довольно гибкого материала, положил на нее несколько оранжевых продолговатых кусочков, похожих на губку, и протянул Рэнсому. Тот отрезал ножом краешек, не без опасения поместил в рот – и жадно накинулся на еду. На вкус эта странная субстанция оказалась похожа на сладкие бобы – самое то для изголодавшегося человека. Однако, утолив немного голод, Рэнсом снова приуныл. Рядом с ним стоял большущий зверь донельзя зловещей наружности. Пока чужак не проявлял враждебности, но кто знает, чего ждать от этого непонятного черного чудища? В каких оно отношениях с сорнами? И вдруг это создание вовсе не так разумно, как выглядит?..

Подобные приступы неуверенности мучили Рэнсома еще много дней. Чаще всего в те моменты, когда хросс благодаря своему рассудительному поведению воспринимался как человек. Что может быть отвратительнее: человек семи футов ростом, чересчур гибкий, весь с головы до ног покрытый шерстью и с кошачьими усами вдобавок! С другой стороны, хросс был великолепнейшим зверем с роскошным мехом, влажными глазами и белоснежными зубами – притом обладающий разумом и даром речи… словно обитатель давно потерянных райских кущ, воплощение самой смелой мечты. В общем, он одновременно был омерзителен и вызывал трепетный восторг. Все зависело от того, как на него смотреть.

Глава X

Когда Рэнсом перекусил и выпил еще местного «вина», хросс встал и перебрался в лодку. Залезал он как животное: головой вперед. Гибко изогнулся, уперся руками в днище и, с силой оттолкнувшись задними конечностями (вскинув при этом копчик с хвостом футов эдак на пять), перемахнул через борт с грацией, которая на Земле для столь крупного создания была бы немыслимой.

Впрочем, хросс тут же выскочил обратно и жестом указал на лодку Рэнсому. Тот понял, что его приглашают последовать примеру хозяина. Правда, хотелось бы сперва все-таки выяснить ответ на один важный вопрос: кто же доминирующий на планете вид?.. Возможно, именно хросса (позднее Рэнсом выяснил, что так звучит множественное число от слова «хросс»), а сорны при всей своей человекоподобности – не более чем полуразумная скотина? Вот бы и в самом деле было именно так! С другой стороны, может выйти и наоборот: вдруг хросса – всего лишь домашние зверушки сорнов? Не исключено, что, взойдя на борт хроссовой лодки, Рэнсом угодит прямиком в лапы сорнов. С другой стороны, ему представлялась прекрасная возможность убраться подальше от леса, который кишмя кишит этими тварями.

Хросс тем временем недоумевал, отчего «чхеловек» медлит. Он замахал лапами, подгоняя гостя, и Рэнсом наконец решился. Нечего и думать о том, чтобы расстаться с новым знакомцем. Неприятная внешность хросса, конечно, не располагает к близкому общению, однако стремление во что бы то ни стало изучить местный язык и неосознанная тяга к чужому разуму, ощущение, что неожиданная встреча сулит небывалые приключения, – все это привязывало Рэнсома к малакандрийцу прочными невидимыми узами. Он залез в лодку.

У лодки оказалась на удивление малая осадка, как у новейших земных скоростных кораблей. У берега она крепилась чем-то вроде веревки, причем хросс не развязал ее, а просто разлепил пополам, будто мягкую ириску или кусок пластилина. Он присел на корме и взял весло – с такой широченной лопастью, что вроде и грести нельзя… Тут Рэнсом вспомнил, на какой планете находится. Хросс перекинул весло через высокий борт и, не вставая с корточек (благо рост позволял), принялся бойко им орудовать.

Первые минуты они плыли по довольно узкой протоке, берега которой с обеих сторон поросли фиолетовыми деревьями. Затем обогнули мыс, и перед Рэнсомом раскинулось огромное озеро, почти море. Хросс, озираясь по сторонам и постоянно меняя курс, направил лодку в открытые воды. Вокруг все шире простиралась синяя гладь, слепившая глаза и обдававшая горячим паром. Не вытерпев, Рэнсом снял шапку и куртку – чем привел хросса в полное недоумение, – осторожно выпрямился и обвел взглядом малакандрийский пейзаж. Впереди и позади разлеглось усеянное островами блестящее озеро, ехидно взирающее на бледно-голубое небо. Солнце висело прямо над головой, значит, они где-то в тропической части планеты. С обоих берегов по бокам вился путаный лабиринт островков и протоков в зарослях фиолетовых гигантских сорняков. А за этими не то архипелагами, не то болотами вздымались зазубренные стены бледно-зеленых гор (правда, называть их горами не поворачивался язык, слишком уж они были высокими, тонкими и острыми). С правого борта до гор оставалось не более мили, от воды их отделяла лишь тонкая кромка леса. Слева они были гораздо дальше, милях этак в семи, но оттого не выглядели менее красивыми. Горы тянулись, покуда хватало глаз. Иными словами, Рэнсом плыл по затопленному карьеру шириной в десять миль – и одному богу ведомо какой длины. За спиной, а порой и над горными вершинами, мелькала та самая загадочная розовая субстанция, которую он вчера принял за облака. Что скрывается за горами, было не понять, те длинным высоким частоколом замыкали горизонт и слева, и справа, лишь впереди и позади виднелось плоскогорье, насквозь, словно трещиной, прорезанное огромным ущельем.

Рэнсом попытался знаками выяснить, что это за розовая непонятная субстанция. Вопрос, однако, оказался слишком трудным для языка жестов. Хросс стремительно замахал лапами – очень гибкими, точно два хлыста, – решив, что гость спрашивает обо всех горах в целом. Они назывались «харандра». А залитая водой долина, или ущелье, – «хандрамит». Рэнсом мысленно подвел итог: хандра – «земля», харандра – «высокая земля», хандрамит – «низкая земля». Высокогорье и низменность, иными словами. О том, что для малакандрийцев разница эта очень важна, он узнал гораздо позднее.

В нескольких милях от берега хросс вытащил весло из воды и напряженно застыл. Лодка содрогнулась и словно пушечное ядро рванула вперед. Видимо, они поймали какое-то течение. Путников несло со скоростью пятнадцать миль в час, и судно трясло на странных острых волнах здешнего моря. В голову так и лезло сравнение с рысью на своенравной лошади – Рэнсому доводилось в армии ездить верхом, и то был не самый приятный опыт в его жизни. Ухватившись за борт, свободной рукой он то и дело утирал со лба пот; горячий пар буквально не давал дышать. Может, малакандрийская вода или, тем паче, спиртные напитки не годятся для человеческого желудка?.. Хорошо еще, он не страдает от морской болезни. Ну, почти не страдает…

Рэнсом торопливо свесил голову за борт. Давно с ним такого позора не случалось – с самого детства, когда его стошнило на школьном празднике еще там, на родной Земле. Однако даже тогда не было так стыдно, как здесь. Угораздило же первого представителя человеческой цивилизации выставить себя в столь неприглядном свете перед здешними обитателями… Или хроссов вообще не тошнит? И тот не понимает, что происходит с гостем? Рэнсом со стоном растянулся на дне лодки.

Черный зверь не сводил с него глаз, но разбираться в хроссовой мимике Рэнсом научился лишь много дней спустя.

Скорость, между тем, нарастала. Выписывая дуги, спирали и восьмерки, лодка металась от одного берега в другому, словно плясала вместе с серебристыми угрями, которые тошнотворно вились под водой. Рэнсом стремительно терял к Малакандре интерес. Что, если хроссы живут вовсе не на суше?.. Вдруг придется провести в этой лодке целую ночь?!

К счастью, его страданиям скоро пришел конец. Настал тот благословенный миг, когда лодка сбавила ход и перестала болтаться из стороны в строну. Хросс опять схватил весло. Впереди берега смыкались, оставив лишь узкую протоку, где со свистом шипела вода: видимо, там было совсем мелко. Хросс спрыгнул за борт, осыпав суденышко теплыми брызгами; Рэнсом, пошатываясь, выбрался вслед за ним. Вода доходила ему до колен. Лодку хросс запросто, без видимых усилий, подхватил одной рукой, водрузил себе на голову и в образе греческой кариатиды[8] невозмутимо двинул на сушу.

Протока была довольно длинной: вода бурлила на крутых порогах где-то с полмили, не меньше. Земля уходила все ниже и ниже, потом, наконец, дно каньона – или хандрамита, как его здесь называли – выровнялось. Рэнсом только теперь сумел разглядеть поближе стены. Горы расходились отсюда и влево, и вправо, кое-где их макушки окутывали розовые вздутые «облака», но чаще они были бледными и голыми, частоколом пик огораживая горное плато. Контраст между хандрамитом и харандрой был разителен. Ущелье легло впереди роскошным ожерельем из фиолетовых, сапфирово-синих, желтых, розовато-белых самоцветов леса и вездесущей воды. Здесь Малакандра совсем не походила на родную Землю. Хандрамит напоминал огромную трещину, расселину в ровной харандре, которая, как заподозрил Рэнсом, и есть истинная поверхность планеты, видимая в земной телескоп. Что до хандрамита, то тому буквально не было конца: почти не изгибаясь, он цветной лентой тянулся миль на сто, не меньше, до самого горизонта, вырезая в нем аккуратный клин. И еще тридцать, а то и сорок миль Рэнсом со вчерашнего дня оставил за спиной…

Наконец они преодолели пороги, добрались до глубокой воды, и хросс спустил лодку. За время прогулки Рэнсом выучил новые слова: «лодка», «быстрая вода», «солнце» и, что самое важное, первый глагол – «нести». Кроме того, хросс пытался втолковать ему суть разницы между низменностью и возвышенностью, постоянно твердя «хросса-хандрамит» и «серони-харандра» – видимо, чтобы подчеркнуть контраст. Рэнсом понял так, что хросса обитают внизу, а некие «серони» – наверху. Только кто это такие, серони? По виду и не скажешь, что на плоскогорье есть жизнь. Может, согласно мифологии хросса (Рэнсом пришел к выводу, что те находятся на низшей ступени культурного развития), серони – здешние божества или демоны?

Они продолжили путь по воде, и Рэнсома снова затошнило, хоть приступы морской болезни стали чуточку реже. Поэтому лишь несколько часов спустя он догадался, что «серони» – скорее всего, множественное число от слова «сорн».

Солнце ползло к горизонту, причем быстрее, чем на Земле, по крайней мере в привычных Рэнсому широтах, и безоблачное небо заливалось тусклыми красками заката. Было в солнце еще что-то странное, но пока Рэнсом разбирался, что к чему, игольчатые горные вершины почернели, и хандрамит заволокло тьмой, хотя харандра на востоке (то есть слева) еще розовела, далекая и умиротворенная, словно иной, потусторонний мир.

Путники вновь причалили к берегу, ступили на твердую почву и двинули в глубь фиолетового леса. Рэнсом от усталости и ярких впечатлений засыпал на ходу, и земля качалась у него под ногами, словно он до сих пор плыл в лодке. Вдруг в сумерках разгорелся огонь. Костер. Пламя озаряло огромные листья над головой, за которыми сверкали звезды. Рэнсома окружили десятки хросса. Вблизи, в таком количестве они еще более походили на зверей, нежели его одинокий проводник. Рэнсом испугался было, однако куда сильнее оказалось странное чувство неуместности происходящего. Он хотел видеть людей – любых людей, пусть даже Уэстона с Дивайном. А эти круглоголовые и усатые – что с ними вообще делать? Как себя вести? Тут из толпы, из-под ног взрослых особей, просочились детеныши, щенки, молодняк… или как их здесь называют? И Рэнсом неожиданно встрепенулся. Они очаровательны! Он с улыбкой погладил одного малыша по черной макушке – а тот с испуганным ревом рванул прочь.

Вечер почти не запомнился. Рэнсом вроде бы что-то ел и пил, вокруг мельтешили черные фигуры, таращились на него странными глазами… а потом он улегся где-то в темном крытом месте и уснул.

Глава XI

С тех пор как он очнулся на космическом корабле, Рэнсом часто думал о том, какие испытания ждут его на чужой планете и есть ли хоть малейший шанс вернуться домой. Однако он ни разу не задумывался, каково это – просто жить в незнакомом мире. Не надо никуда ни бежать, ни скрываться, можно просто есть, пить, спать, плавать – а спустя несколько дней и коротать время за разговорами. Особенно остро Рэнсом ощутил это спустя три недели после своего прибытия на Малакандру – когда рискнул выйти на прогулку по окрестностям. Вскоре у него появились излюбленные маршруты, предпочтения в еде, первые привычки… Он научился отличать самок хросса от самцов и даже узнавать отдельных особей на вид. К примеру, Хьои, который нашел его далеко на севере, был совсем не похож на седоватого почтенного Хнохра, каждый день обучавшего Рэнсома языку. Детеныши так и вовсе отличались один от другого. С ними Рэнсом забывал, что хросса при своей звериной внешности до ужаса разумны. Молодые и игривые, щенки беззаботно резвились, не выдавая своего интеллекта и скрашивая одиночество. Словно собачки – все равно что прихватить с Земли свору дворняжек… Да и сами детеныши наперебой льнули к внезапно объявившемуся безволосому чудищу. В общем, у детей (и у самок-матерей, само собой) Рэнсом пользовался немалым успехом.

Первые впечатления от общины хросса понемногу менялись. Сперва Рэнсом решил, что они по развитию находятся где-то в каменном веке. Именно из камня были сделаны их примитивные инструменты, если не считать грубо слепленные глиняные плошки, в которых кипятили воду (этим, к слову, кулинарные таланты хросса исчерпывались). Вместо чашек и тарелок – устричные ракушки вроде той, из которой Рэнсома поили «вином» при знакомстве. Другой животной пищи, кроме моллюсков, хросса не знали, хотя овощей, причем восхитительных на вкус, ели вдоволь. Съедобной оказалась даже бело-розовая трава, покрывавшая весь хандрамит, так что если Рэнсом и умер бы от голода, не повстречай он случайно Хьои, то это была бы смерть за щедро накрытым столом. Впрочем, сорняки («хондраскруд») хросса старались не есть, разве что иногда могли пожевать пару веточек за неимением лучшего, в дальней дороге, когда не оставалось выбора. Жили они в шалашах из жестких листьев, выстроенных на манер улья. Селились целыми деревнями по берегам рек и озер, выбирая места поближе к стенам хандрамита, где было теплее. Спали обычно на земле. Из искусства у них был лишь странный сплав поэзии и музыки. Песни исполняли почти каждый вечер, когда собиралась группа из четырех хросса, и один заводил длинный речитатив, а трое других то подпевали ему, то перебивали по очереди или все разом. Рэнсом так и не понял, к чему эти вставки – для пущей красоты, или то были реплики персонажей, как в театральной постановке, сопровождаемые монологом рассказчика. Местную музыку он не понимал. Не то чтобы голоса резали слух, но сам ритм песни совершенно не вязался с земными представлениями о прекрасном. Не понимал Рэнсом первые дни и чем вообще живет племя. То одни, то другие хросса вдруг пропадали на несколько суток, потом объявлялись вновь. Порой они собирали моллюсков, а порой уплывали куда-то на лодке. Однажды он увидел на берегу целый караван хросса – они вереницей шли куда-то, таща на голове охапки овощей. Значит, на Малакандре существовало подобие торговли.

Обнаружились и сельскохозяйственные угодья. Примерно в миле вниз по хандрамиту был безлесный участок земли, сплошь утыканный низкими мясистыми кустиками, в основном желтыми, оранжевыми и синими. За ними росли салатоподобные деревья размером с земную березу. Порой они нависали над рекой; можно было залезть в самый нижний лист и лежать там, покачиваясь, как в гамаке, вдыхая сладкий аромат. Вдали от воды предаваться подобному сибаритству уже не получалось – было слишком холодно, как зимним морозным утречком. Поля обрабатывали все жители окрестных деревень разом, причем на удивление толково между собой разделяя обязанности. Одни собирали урожай, другие перевозили и сушили урожай, удобряли чем-то землю. Кроме того, Рэнсом заподозрил, что некоторые из водных проток – если не все – прокопаны вручную.

Впрочем, самый большой шаг к пониманию хросса он сделал, когда подучил немного местный язык и, как мог, рассказал о себе. В ответ на расспросы Рэнсом заявил, что спустился с небес. Хнохра незамедлительно уточнил, с какой именно планеты или земли (хандры). Рэнсом, уже настроившись объясняться самыми простыми словами, был немало раздосадован: Хнохра принялся втолковывать ему, что на небе жить нельзя, ведь там совсем нет воздуха: мол, если гость и впрямь спустился с небес, то наверняка прибыл с какой-то другой хандры. Увы, Рэнсом не смог найти Землю в звездном небе. Поражаясь его бестолковости, хросса тут же показали на яркую точку у самого горизонта, чуть южнее того места, где закатывается солнце. Рэнсома поразило, до чего уверенно они говорят именно о планете, а не звезде – неужто разбираются в астрономии?.. К сожалению, зная всего сотню-другую слов, такие тонкости не обсудить. Поэтому Рэнсом сменил тему, спросив, как же называется эта планета на юго-западе? Оказалось, Тулкандра – «безмолвный мир».

– А почему «тулк»? Почему безмолвный?

Ответа не последовало.

– Серони знают, – сказал Хнохра. – Такие вещи знают они.

Потом Рэнсома спросили, как же он прилетел? Он неуклюже принялся описывать космический корабль. И вновь услышал:

– Это лучше знают серони.

Один ли он прилетел? Нет, с двумя другими представителями его вида, плохими людьми (или «гнилыми» – Рэнсом не без труда нашел более-менее подходящее слово в хроссовом языке). Те двое хотели его убить, поэтому он убежал. Хросса мало что поняли из его объяснений, но, посовещавшись, решили, что ему надо обратиться к Уарсе. Уарса его защитит. Рэнсом поинтересовался, что за Уарса. Кое-как, через недомолвки и недопонимания, ему удалось выяснить, что Уарса, во-первых, живет в Мельдилорне; во-вторых, он все знает и всем управляет, в-третьих, он был, есть и будет всегда, а в четвертых, он не хросс и не серони тоже. Тогда Рэнсом, осененный идеей, спросил, уж не Уарса ли создал этот мир. В ответ хроссы возмущенно разлаялись. Неужто чхеловеки с Тулкандры не знают, что мир создал Малельдил Юный?

– И где же этот Малельдил живет? – поинтересовался Рэнсом.

– Вместе с Древним.

А что за Древний? В ответ – какая-то чепуха. Тогда Рэнсом попытался зайти с другой стороны:

– А где живет Древний?

– Он не такой, – отозвался Хнохра. – Он живет везде.

И произнес длинный монолог, из которого Рэнсом мало что понял. Впрочем, услышанного хватило, чтобы испытать немалое раздражение. Он-то, обнаружив разумных существ, подумывал, не должно ли обратить их в лоно истинной веры, – а выходило так, что это Рэнсом дикарь, нуждающийся в проповедях!

Из объяснений хросса выходило, что Малельдил – это некий дух, лишенный страстей и тела.

– Он не хнау, – заявили хросса.

– Что за хнау? – задал вопрос Рэнсом.

– Ты хнау. Я хнау. Серони – хнау. Пфифльтригги – хнау.

– Пфифльтригги? – удивился Рэнсом.

– Надо десять дней идти на запад, – пояснил Хнохра. – Там харандра переходит не в хандрамит, а в большое пространство. Очень большое, с севера на юг идти пять дней, а с запада на восток – десять. Лес там другого цвета, синий или зеленый. А еще земля там очень глубокая, до самых корней мира; если копать, можно найти твердые камни. Там живут пфифльтригги. Они любят копать. Они находят камни, греют их на огне, чтобы стали мягкими, а потом делают из них всякие вещи. Пфифльтригги маленькие, еще меньше тебя, с длинной мордой и бледные. И руки у них длинные. Из всех хнау они делают самые красивые вещи. А мы лучше всех поем. Хотя пусть чхеловек сам посмотрит.

Он сказал что-то юному хросса, и тот притащил небольшую чашу. Рэнсом поднес ее к костру, чтобы разглядеть поближе. Золотая… Теперь понятно, чем Малакандра так привлекла Дивайна…

– И много здесь таких камней? – спросил Рэнсом.

Да, их можно найти прямо в реке, но самые хорошие у пфифльтриггов, те лучше всех умеют с ними обращаться. Это арбол-хру – «кровь солнца». Рэнсом вновь взглянул на чашу. Ее покрывала искусная гравировка, изображавшая хросса, каких-то мелких существ, похожих на лягушку, и сорнов. Рэнсом вопросительно ткнул в последних пальцем.

– Серони, – подтвердил его опасения хросс. – Они живут почти на самой харандре. В больших пещерах.

Лягушкоподобные существа – точнее, звери с жабьим телом и головой тапира – оказались пфифльтриггами. Рэнсом задумался. Выходит, на Малакандре обитают сразу три разумных вида – и почему-то они еще не истребили друг друга. Надо обязательно выяснить, кто из них главный.

– Кто правит хнау? – спросил он.

– Уарса, – ответили хросса.

– Он хнау?

Те недоуменно пожали плечами. Об этом надо спрашивать серони. Может, Уарса и хнау, но только другой хнау. Он не умирает и не стареет.

– Серони знают больше, чем хросса? – спросил Рэнсом.

В ответ хросса жарко принялись спорить. Наконец удалось установить, что серони – или сорны – совсем не умеют плавать на лодке и собирать моллюсков, даже если будут умирать с голоду, не разбираются в пении и не понимают простейших хроссовых песен. Зато они много знают о звездах, способны толковать самые непонятные слова Уарсы и помнят все, что когда-либо случалось на Малакандре – даже много-много лет назад.

«А, интеллигенция, – подумал Рэнсом. – Наверное, они и есть истинные правители, только стараются этого не выдавать».

Он попытался выяснить (насколько позволял убогий словарный запас), не бывает ли такого, что мудрые сорны порой заставляют хросса делать всякие разные вещи? Вопрос, конечно, получился слишком туманным – увы, Рэнсом не знал, как по-малакандрийски сказать «используют научные ресурсы для эксплуатации менее развитых существ». Впрочем, он зря старался: как только речь зашла о поэзии, хросса немедля развели жаркие дебаты. Они наперебой сыпали какими-то сложными терминами – видимо, обсуждали техническую сторону создания поэтических текстов, – и из их пафосных реплик Рэнсом не понял ни полслова.

Само собой, обсуждали они не только Малакандру. В ответ Рэнсому приходилось многое рассказывать о Земле. Правда, было это не так уж просто: прежде всего потому, что он, к своему стыду, обнаружил, до чего мало – непозволительно мало! – знает о родной планете. Кроме того, некоторые сведения он старался придержать. Например, ничего не рассказывал о войнах и индустриализации – помнил о незавидной участи мистера Кейвора, который в романе Герберта Уэллса нашел на Луне свою смерть.[9] Всякий раз, когда хросса расспрашивали его о людях – чхеловеках, как они говорили, – Рэнсом испытывал странное чувство стыда, будто его заставляли раздеваться догола. Всячески скрывал он и тот факт, что его должны были передать сорнам (с каждым днем Рэнсом все более убеждался, что именно серони правят планетой). Впрочем, даже тех крох, которыми он все-таки делился, хватило, чтобы подстегнуть воображение хросса – и те дружно принялись складывать поэмы о странной хандре, где растения тверже камня, трава зеленее скал, вода холодна на ощупь и соленая на вкус, а чхеловеки живут прямо на харандре.

Еще более их впечатлил рассказ о встрече со страшным зубастым зверем, от которого Рэнсом еле спасся на их собственной планете – причем совсем недалеко отсюда. Все хросса сошлись во мнении: это хнарха. Они ужасно заволновались. Хнархи не было в долине уже много лет. Молодые хросса достали оружие – примитивные гарпуны с костяными дротиками. Матери велели детям не приближаться к воде, однако ребятня постарше все равно резвилась на мелководье, играя в охоту на хнарху. В общем, новости о неведомом хищнике вызвали немалое оживление.

Однажды Хьои решил подправить что-то в лодке, и Рэнсом увязался за ним. Он хотел быть полезным и понемногу осваивал здешние примитивные инструменты.

На узкой тропинке к ручью, где можно было идти лишь гуськом друг за другом, они повстречали юную самочку, практически детеныша. Та что-то говорила, но обращалась не к ним, потому как глядела в сторону, устремив взгляд в пустую точку.

– Хрикки, ты с кем разговариваешь? – спросил Рэнсом.

– С эльдилом.

– Где же он?

– Ты его не видишь?

– Я ничего не вижу.

– Вот же он. Ну вот! – закричала она вдруг. – Он ушел… Разве ты его не видел?

– Я никого не видел.

– Хьои! Чхеловек не видит эльдила! – завопила она.

Однако Хьои, ушедший далеко вперед, ее не услышал. Рэнсом решил, что Хрикки просто играет, как и все маленькие девочки, что здесь, что на Земле.

Глава XII

Они провозились с лодкой до самого полудня, а потом легли на траву у ручья, где было потеплее, и принялись за еду. Боевой настрой, царивший в деревне, позволил Рэнсому заговорить на давно мучившую его тему. Он не знал, как по-малакандрийски будет «война», и ему с трудом удалось объяснить Хьои свой вопрос. Не бывает ли такого, что серони, хросса и пфифльтригги идут друг против друга с оружием?

– Зачем? – удивился Хьои.

Хороший вопрос… Как же объяснить?

– Чтобы получить то, что есть у других. А те не хотят давать. Можно тогда забрать это силой? Или сказать: отдавайте, или мы вас убьем?

– И что же такого может быть нужно?

– Ну… еда, например.

– Если другим хнау нужна еда, почему бы с ними не поделиться? Мы часто делимся.

– А если еды слишком мало?

– По воле Малельдила новая еда растет все время.

– А если детей вдруг станет больше? Неужели тогда Малельдил сделает хандрамит шире, чтобы и растений хватило на всех?

– Об этом надо спрашивать серони. А почему детей вдруг станет больше?

Рэнсом не знал, как заговорить на столь деликатную тему. Однако все-таки решился.

– Хьои, скажи, разве для хросса зачинать ребенка – это не наслаждение?

– Величайшее из наслаждений! Мы зовем это любовью.

– У людей так же, поэтому мы стремимся испытать это чувство вновь и вновь. Значит, детей иногда рождается больше, чем можно прокормить.

Хьои не сразу понял, к чему клонит Рэнсом.

– Хочешь сказать… – заговорил он медленно, – что чхеловек может делать это не один-два года в жизни, а больше?

– Да!

– Но… зачем? Разве можно быть голодным после того, как только что поел? Или просыпаться – и снова ложиться спать?

– Мы же едим каждый день… Любовь, про которую ты говоришь, – она у хросса бывает только раз в жизни?

– Да, один раз на всю жизнь. Сперва в юности ты должен найти себе пару, потом ухаживать за ней, потом завести детенышей и растить их. А потом греться этими воспоминаниями и облекать их в поэзию и мудрость.

– И вам что, хватает одних воспоминаний?..

– Странный вопрос. Все равно что сказать: «Вам что, хватает на обед простой еды?»

– Не понимаю…

– Ведь настоящее наслаждение – помнить о том, что случилось. Ты так говоришь, чхеловек, будто наслаждение – это одно, а воспоминание о нем – совсем другое. Серони объяснили бы лучше меня. Хотя и хуже, чем я в песне. То, что ты зовешь воспоминаниями, на самом деле завершает наслаждение. Помнишь, как мы с тобой встретились? Этот момент был очень коротким, он взял и прошел. Но мы о нем вспоминаем, и он понемногу растет. Хотя мы все равно не знаем его истинного значения. Настоящая наша встреча – это то, как я буду вспоминать о ней в час своей смерти. А то, что уже свершилось, – лишь начало. Ты говорил, у вас тоже есть поэты. Разве они вам этого не объясняют?

– Иногда. Но… Если говорить о песнях: разве хросса порой не хочется снова услышать особенно красивую строку?

Хьои, увы, ответил настоящей лингвистической загадкой. В хроссовом языке было два глагола, переводившихся как «хотеть», и хросса каким-то образом их строго разделяли, даже противопоставляли друг другу. Рэнсом же, само собой, разницы не понимал. Поэтому, с его точки зрения, Хьои сказал что-то вроде «хочется, конечно («уонделон»), но никто в здравом уме и рассудке не осмелится этого хотеть («хлунтелин»)».

– Кстати, отличный пример – песня, – продолжил он. – Ведь ты сознаешь, что строчка была очень красивой, только после того, как вспомнишь о ней. А если услышать ее снова, она может показаться уже не такой красивой. Ты уничтожишь ее красоту. Так бывает в хорошей песне.

– А в гнилой песне?

– А гнилые песни слушать ни к чему, чхеловек.

– Что насчет любви в гнилой жизни?

– Разве жизнь хнау может быть гнилой?

– Хьои, ты хочешь сказать, что гнилых хросса вообще не бывает?

Хьои задумался.

– Слышал я о чем-то подобном, – произнес он наконец. – Говорят, порой детеныши ведут себя странно. Ходили слухи, что один детеныш ел землю. Быть может, где-то и жил такой хросс, который хотел бы продлить годы любви… Правда, сам я о таком не слышал. Зато я слышал другое, не менее странное. Есть одна песнь о хроссе, который жил давным-давно, в другом хандрамите, и все, что он видел, в его глазах множилось на два: два солнца в небе, две головы на плечах… В конце он впал в такое безумие, что возжелал иметь двух подруг. Как ни странно, в песне говорится, что он полюбил двух разных хрессини!

Рэнсом принялся размышлять. Итак, если Хьои не кривит душой, то он имеет дело с необычайно целомудренной моногамной расой. Хотя что в этом странного? У многих животных на Земле половой инстинкт просыпается лишь в определенное время года. И раз сексуальное влечение заложено самой природой, почему нельзя пойти еще дальше и ограничить его на инстинктивном уровне одной-единственной особью противоположного пола? Рэнсом смутно припоминал, будто некоторые земные организмы из тех, что стоят на низшей ступени развития, тоже моногамны от природы. Так или иначе, получается, что для хросса бесконтрольная рождаемость и неразборчивость в половых связях сродни сексуальным извращениям и встречаются столь же редко. И вдруг Рэнсома осенило: проблема вовсе не в хросса, а в его собственных сородичах! Да, конечно, сегодня хросса несколько удивили его – однако по сути своей их поведение представляет тот самый недостижимый идеал, к которому стоило бы стремиться человеческой расе, отличающейся, увы, крайним бесстыдством…

Хьои заговорил снова:

– Несомненно, такими нас создал Малельдил. Как иначе нам хватило бы еды, если бы у каждого было по двадцать детенышей? И каким мучением стала бы жизнь, если бы мы только и думали о том, чтобы вновь пережить какой-нибудь день или год? Если бы мы забыли, что на самом деле каждый миг полон предвкушений и воспоминаний – и из них-то и состоит настоящая жизнь.

– При этом Малельдил создал и хнарху, – ехидно отозвался Рэнсом, в глубине души уязвленный тем, что его собственный мир изрядно проигрывает Малакандре.

– Это другое. Я жажду убить хнарху так же сильно, как она жаждет убить меня. Я надеюсь первым вонзить в нее копье, когда она лязгнет черными челюстями. И если вдруг хнарха будет сильнее, мой народ меня оплачет – и еще больше захочет ее убить. Однако никто не желает, чтобы все хнерахи вдруг исчезли, нет! Как тебе объяснить, если ты не понимаешь наших песен?.. Хнарха – наш враг. И хнарха – наш друг. В наших сердцах живет ее радость, когда она глядит вниз с водяной горы на севере, где родилась. Она прыгает с водопадом – и мы летим вслед за ней. А потом приходит зима, и озера окутываются густым паром выше головы – а мы глядим ее глазами, зная, что настало время отправиться в путь. Ее изображения висят в наших домах. Хнарха – это знак всех хросса. В ней живет дух долины, и дети наши играют в хнерахи, едва научившись держаться на воде.

– А она их убивает.

– Иногда, совсем редко. Хросса были бы гнилыми, если бы подпускали ее так близко. Мы ищем ее задолго до того, как она спустится с гор. Нет, чхеловек, не опасности нашего мира делают хнау гнилыми, а сам гнилой хнау очерняет собой мир. И вот еще что. Вряд ли лес был бы таким ярким, вода – теплой, а любовь – сладкой, если бы в озерах не таилась опасность. Я расскажу про тот день, который сделал меня таким, как сейчас. Такой день бывает лишь раз в жизни, как любовь или служение Уарсе в Мельдилорне. Я тогда был совсем молод, почти детеныш. И однажды пошел через весь хандрамит далеко-далеко, туда, где даже в полдень сияют звезды, а вода холодная. Я вскарабкался по скале к вершине большого водопада и встал на берегу заводи Балки, где каждый испытывает трепет. Стены там выше небес, и в глубокой древности на них высекли священные знаки. Еще там грохочет водопад, который называется Водяной Горой. И вот я стоял там наедине с Малельдилом, не слыша даже слов Уарсы. С тех пор сердце мое бьется сильнее, а песня звучит громче. Но как думаешь, случилось бы это, если бы я не знал, что в Балки живут хнерахи? Нет, там я испил жизнь, потому что в заводи жила смерть. И это лучший напиток на свете, не считая самого последнего.

– Это какого? – спросил Рэнсом.

– Напитка смерти, который я испью в час кончины и уйду к Малельдилу.

Разговор затих. Вскоре они снова принялись за работу и чинили лодку до самого заката, пока солнце не сползло к горизонту.

На обратной дороге через лес Рэнсом решил спросить кое-что еще.

– Хьои, ты напомнил мне одну вещь: когда мы с тобой только встретились, ты говорил с кем-то, но не со мной, меня ты еще не заметил. Я поэтому и понял, что ты хнау, а не зверь, и не стал убегать. С кем же ты говорил?

– С эльдилом.

– А кто это? Я никого не видел.

– В твоем мире нет эльдилов? Странно…

– Кто же они такие?

– Их присылает Уарса. Наверное, они тоже хнау.

– Сегодня я встретил девочку, она говорила с эльдилом, но я никого не видел.

– Твои глаза, чхеловек, устроены иначе. Хотя эльдила и правда нелегко увидеть. Они не такие, как мы. Свет сквозь них проходит беспрепятственно. Надо глядеть в нужное место – причем только если эльдил сам захочет показаться. Его можно принять за солнечный луч или движение листьев. Но если посмотреть туда снова, поймешь, что там был эльдил и он ушел. А могут ли твои глаза его увидеть, не знаю. Это знают серони.

Глава XIII

Наутро вся деревня поднялась еще до рассвета (точнее, харандру солнце уже озарило, однако сам лес тонул во тьме). Хроссы спешно сновали туда-обратно в свете костров: женщины разливали по кособоким плошкам дымящийся завтрак, мужчины под руководством Хнохры таскали по лодкам охапки дротиков, Хьои, возглавив отряд самых опытных охотников, давал им какие-то наставления – на слух Рэнсома, слишком мудреные. С окрестных деревень тоже стягивался народ, а под ногами у взрослых с радостным визгом носились детеныши.

Видимо, участие в охоте Рэнсома подразумевалось само собой. Ему выпало сидеть в одной лодке с Хьои и Уином. Те решили грести по очереди, а отдыхать на носу, там же усадили и Рэнсома. Он уже неплохо изучил повадки хросса, чтобы понять: ему отвели самое почетное место, ведь оба его спутника не хотели бы оказаться на веслах, когда вдруг объявится хнарха. Еще совсем недавно, в Англии, Рэнсом в жизни не согласился бы примерить на себя столь опасную роль при поимке неведомого смертоносного чудища. Да и после этого, когда он бежал от сорнов или валялся на берегу ручья, страдая от жалости к себе, сегодняшний подвиг оказался бы ему не по силам. Однако нынче он был преисполнен решимости. Что бы ни случилось сегодня, он докажет: люди – достойнейшие из хнау! Рэнсом, конечно же, сознавал, что на деле может выйти иначе, но отчего-то верил, что обязательно справится. Все-таки он сильно переменился за последние дни, и не важно, что было тому причиной: вдыхаемый на Малакандре воздух или общество хросса.

На озеро упали первые лучи восходящего солнца. Рэнсом, как было велено, встал на коленях рядом с Уином, держа в правой руке дротик, а остальные сложив у ног. Он старался стоять прямо, хотя лодку, которую Хьои выводил из заводи, сильно качало на волнах. На охоту за хнархой вышло не меньше сотни судов, которые разошлись в разные стороны. Первый отряд, самый малочисленный, поплыл по протоке, которой Хьои привел Рэнсома в деревню. Эти лодки были больше обычного, на восемь весел каждая. Обычно хнарха предпочитает плыть по течению и, наткнувшись на судно, бросится в сторону или нападет. Следовательно, центральный отряд должен неторопливо прочесывать все русло, а более легкие маневренные суденышки – носиться взад-вперед, подстерегая добычу, покинувшую свое, так сказать, «логово». Хроссы тем самым полагались на численное преимущество и тонкую стратегию, на стороне же хнархи была скорость и невидимость: поди разгляди ее под водой. И неуязвимость к тому же – если оба охотника с судна промахнутся и не попадут копьем в разинутую пасть, лодку со всем экипажем ждет незавидная кончина.

Итак, в плавучих отрядах самые отважные охотники могли выбирать: или держаться близ больших лодок, которые почти наверняка возьмут хнарху в кольцо, или уплыть вперед: вдруг повезет случайно на нее наткнуться, застать врасплох – и одним метким броском, опередив забойщиков, положить охоте конец. Об этом пылко мечтали и Хьои, и Уин. Да что там, даже Рэнсом заразился их страстью. Поэтому, едва тяжелые лодки поползли вверх по течению, поднимая облака пены, проворное суденышко Хьои стремительно рвануло на север, обгоняя флотилию. От скорости захватывало дух. Поднимавшийся от синей воды пар разгонял утренний морозец. Позади неслись голоса двух, а то и трех сотен хросса, сливавшиеся в один бесконечный гулкий колокольный бой, отраженный от скалистых стен, по обе стороны обрамлявших долину. Словно лай гончих, взявших наконец след, – разве что более мелодичный… А в душе Рэнсома разгорались доселе спавшие инстинкты. Вдруг и впрямь обернется так, что он своей рукой поразит хнарху; тогда слава о чхеловеке-хнархапунте будет передаваться из поколения в поколение в мире, не знававшем других людей… Впрочем, Рэнсом и прежде позволял себе помечтать и знал, что ничем хорошим это не заканчивается. Смирив разбушевавшиеся чувства, он устремил взгляд на кипевшую за бортом воду, высматривая хищного зверя.

Долгое время ничего не происходило. Вскоре Уин нехотя пересел за весла, и его место занял Хьои. Едва он сел на носу, как произнес вполголоса, не отрывая глаз от течения:

– К нам по воде движется эльдил.

Рэнсом ничего не видел – разве что блики солнца на поверхности озера. Хьои вдруг заговорил снова, на сей раз обращаясь не к Рэнсому.

– Что такое, рожденный небом?

И тут случилось нечто невообразимое – даже для Малакандры, к которой Рэнсом уже почти привык. Он услышал голос. Тот доносился прямо из воздуха: из пустоты где-то над головой. Тонкий, чуть ли не на октаву выше, чем у Рэнсома, не говоря уж про хроссов. Наверное, уши человека тоже не очень-то приспособлены, чтобы слышать эльдилов.

– С вами человек, Хьои, – произнес голос. – Его не должно быть здесь. Он должен идти к Уарсе. За ним гонятся гнилые хнау с Тулкандры; ему надо к Ойрасе. Иначе случится беда.

– Он слышит тебя, рожденный небом, – ответил Хьои. – А для моей жены у тебя послания нет? Ты знаешь, каких вестей она ждет.

– У меня есть послание для Хлери, – отозвался эльдил. – Но тебе я сказать не могу. Я сам к ней спешу. Все будет хорошо. Только… пусть человек идет к Уарсе.

В тот же миг настала полная тишина.

– Ушел… Жаль, пропустим охоту, – уныло покачал головой Уин.

– Да, – вздохнул Хьои. – Надо высадить чхеловека на берегу и показать ему дорогу до Мельдилорна.

Не то чтобы Рэнсом трусил, однако украдкой все-таки перевел дух, узнав, что участвовать в охоте не придется. И все же отчего-то он решил не отступать: либо теперь, либо никогда; со спутниками или без них, он не должен останавливаться на полпути к очередной мечте. Повинуясь неожиданному порыву, Рэнсом воскликнул:

– Нет! Уйду после охоты. Сперва убьем хнарху!

– Если эльдил велел… – заговорил было Хьои, но тут Уин издал вопль («звериный рев», как сказал бы пару недель назад Рэнсом) и указал на воду.

Там, ярдах в двухстах, вскипала пенная полоса, в которой на миг мелькнула серебристая спина чудовища. Уин яростно замахал веслом. Хьои бросил дротик и промахнулся. Впрочем, не успело первое копье упасть в воду, как Хьои схватился за второе. Кажется, на сей раз ему удалось зацепить хнарху. Та метнулась в их сторону, щелкая огромной черной пастью, утыканной акульими клыками. Тогда и Рэнсом метнул свой дротик – торопливо и неуклюже.

– Назад! – завопил Хьои, хотя Уин уже и сам греб обратно, всем телом налегая на весло.

И вдруг все смешалось. «Берег!» – крикнул Уин. Лодку тряхнуло, и Рэнсома бросило вперед, едва ли не в самую пасть хнархе. Он очутился по пояс в воде. Совсем рядом защелкали челюсти. Рэнсом один за другим метнул в разинутый зев твари несколько дротиков – и с изумлением увидал у нее на спине Хьои. Тот перевалился вперед, скатываясь на морду, и с силой вонзил в нее дротик. В следующий миг он с фонтаном брызг отлетел в сторону ярдов на десять. Однако тварь уже издыхала. Она билась на боку, изрыгая вонючую черную кровь. Вокруг по воде растекалось темное пятно.

В себя Рэнсом пришел на берегу – насквозь промокший, трясущийся, чуть дышащий, он обнимался с обоими хросса. Теперь, как ни странно, его не смущали ни мокрая шерсть, ни звериное дыхание – пусть не вонючее, но такое непохожее на человеческое. Он стал с ними заодно. Испытание, преодоленное вместе, начисто снесло стену. Все они – хнау. И плевать, у кого какая шкура, ведь они плечом к плечу выстояли против врага. Даже он, Рэнсом, справился. Не опозорил себя!

Они находились на каком-то голом мыске, куда их выбросило в пылу схватки. Рядом на воде качались обломки лодки и дохлая туша монстра. Остальных охотников отсюда было даже не слыхать. Все трое сели, чтобы перевести дух.

– Что ж, – заговорил Хьои, – вот мы и хнархапунти. Я всю жизнь об этом мечтал.

Тут Рэнсома оглушил пронзительный грохот – до боли знакомый и совершенно здесь неуместный. Слишком земной, слишком цивилизованный. Звук выстрела из английской винтовки. Хьои вдруг качнулся, хватая ртом воздух, и упал. Белая трава под ним окрасилась кровью. Рэнсом опустился на колени, переворачивая его на спину, но грузный Хьои был слишком тяжелым. Уин поспешил на помощь.

– Хьои, слышишь?.. – Рэнсом прижался лбом к круглой мохнатой башке. – Хьои, это все из-за меня. Это те двое, что прилетели на Малакандру вместе со мной. Они умеют бить насмерть издалека. Я должен был тебе сказать. Мы все гнилые. Мы прибыли, чтобы сеять на Малакандре зло. Мы вовсе не хнау. Хьои…

Он затих, не зная, как на местном наречии сказать «виноват» или «стыдно»… да что там, обычное «прости»! Мог лишь в бессильном отчаянии вглядываться в лицо, искаженное безмолвной гримасой боли. Хросс, однако, его понял. Он силился что-то сказать, хотя взгляд стремительно стекленел.

– Чхел… ховек, – выдавил тот наконец. – Чхеловек храхрапунт.

Хьои изогнулся всем телом, изо рта хлынула кровь, запрокинутая голова ужасно потяжелела, а лицо вдруг стало по-звериному тупым, бессмысленным и чуждым, каким Рэнсом увидел его в первый миг встречи. Стеклянные глаза, всклокоченная мокрая шкура – обычный дохлый зверь из земного леса…

Рэнсому хотелось заорать, призвать все небесные кары на головы Уэстона и Дивайна. Но что толку?.. Поэтому он лишь поднял глаза, встречая взгляд Уина, сидевшего на корточках по ту сторону тела (хросса не умеют стоять на коленях).

– Я во власти твоего народа, Уин. Пусть делают, что должны. Для вас умнее будет убить меня, а потом и тех двоих.

– Хнау не убивают других хнау, – ответил Уин. – Это дано лишь Уарсе. А те двое… Где они?

Рэнсом обернулся. Ярдах в двухстах на берегу начинался густой лес.

– Где-то за деревьями, наверное. Не вставай, Уин! Лучше иди сюда, здесь есть ложбина. Они снова могут бросить смерть из своего оружия.

Не без труда он заставил Уина пригнуться. Друзья легли в траву у самой воды, ногами почти что в озере. Хросс заговорил:

– Почему они его убили?

– Они не знали, что он хнау, – ответил Рэнсом. – Я ведь рассказывал, что в моем мире есть лишь один вид хнау. Они могли принять его за зверя. И убить просто так, из страха, например, или… – Он замешкался. – Или потому что были голодны. Уин, я должен сказать тебе кое-что. Они и хнау могут убить – даже зная, что он хнау, если решат, будто им это выгодно.

Долгая тишина в ответ.

– Не знаю, видели меня или нет, – сказал Рэнсом. – Пришли-то за мной. Наверное, я пойду к ним, чтобы ваши земли не тревожили. Но почему они не выходят из леса посмотреть, кого убили?

– Наши уже рядом, – сказал Уин.

Рэнсом обернулся и увидел, что к берегу приближаются первые лодки. Основная часть отряда подтянется сюда через несколько минут.

– Они боятся хросса, – догадался Рэнсом. – Поэтому и не выходят… Уин, я пойду к ним.

– Нет, – ответил тот. – Я все понял. Зря мы ослушались эльдила. Он велел тебе идти к Уарсе. Ты был бы уже в пути. Ступай прямо сейчас.

– Тогда гнилые чхеловеки останутся здесь. И могут натворить еще больше бед!

– Они не тронут хросса. Ты сам сказал, они нас боятся. Скорее уж мы за ними пойдем. Не волнуйся, они нас не увидят и не услышат. Мы просто выведем их к Уарсе. Но ты должен идти прямо сейчас, как велел эльдил.

– Твой народ решит, что я сбежал – не решаюсь после смерти Хьои показываться на глаза.

– Надо думать не о других, а о том, что сказал эльдил. Не будь как детеныш. Теперь слушай, я расскажу, куда идти.

Хросс объяснил, что в пяти днях ходьбы на юг этот хандрамит соединяется с другим, и если там повернуть на северо-запад, то через три дня выйдешь к Мельдилорну и Уарсе. Есть путь короче, через горы, по склону харандры между этими двумя каньонами – тогда к Мельдилорну можно выйти уже на второй день. Надо только войти в лес и идти прямо, пока не упрешься в скалистую стену хандрамита, там у корней горы[10] повернуть на юг. Потом будет дорога, по ней поднимешься наверх и попадешь к оплоту Огрея. Огрей поможет. Только перед тем как лезть в гору, следует запастись едой: нарезать травы. И вот еще в чем сложность: в лесу можно столкнуться с двумя гнилыми чхеловеками.

– Если тебя поймают, в наши земли они, как ты и сказал, больше не пойдут, – заключил Уин. – Но лучше, чтобы это случилось не здесь, а на дороге к Уарсе. Думаю, как только ты тронешься в путь, он не позволит гнилым тебя тронуть.

Рэнсом сомневался, что это и впрямь лучший выход и для него, и для хросса. Однако внезапная гибель Хьои так его поразила, что он не нашел в себе сил спорить. Он был готов сделать для хросса что угодно, лишь бы не стать причиной новых бед. Если надо уйти – он уйдет. Непонятно, что чувствовал Уин, – и оттого Рэнсому еще сильнее хотелось валяться у того в ногах, вымаливая прощение. Правда, Хьои на последнем издыхании назвал его победителем хнархи… Не величайшая ли это милость и отпущение всех грехов?

Запомнив подробности дороги, Рэнсом попрощался с Уином и зашагал в сторону леса.

Глава XIV

До самых деревьев он думал только об одном: не грянет ли вот-вот новый ружейный выстрел? Впрочем, скорее всего, Уэстон с Дивайном предпочтут взять его живым… Еще и хросс глядел ему в спину, поэтому Рэнсом постарался сохранить хоть какую-то видимость самообладания. А между тем в лесу спокойнее не стало. Длинные лысые стебли могли укрыть от выстрела разве что на очень большом расстоянии. Ужасно хотелось окликнуть Уэстона с Дивайном, сдаться им наконец. Это было бы разумно: тогда захватчики покинут земли хросса, чтобы отвести пленника к сорнам. Однако Рэнсом немного смыслил в психологии и знал, что беглецы нередко чувствуют глупое желание капитулировать; он и сам порой во сне испытывал подобные страхи. Наверное, просто сдают нервы. Так или иначе, отныне он будет подчиняться всем приказам хросса или эльдилов. Пока что попытки жить на Малакандре своим умом ни к чему хорошему не привели. Рэнсом твердо решил любой ценой, невзирая на перемены настроения, добраться до Мельдилорна.

Он не сомневался, что это единственный правильный выход, и все же его терзали дурные предчувствия. На харандре, куда ему предстоит держать путь, обитают сорны. Выходит, он добровольно шагает в западню, от которой бегал с тех самых пор, как очутился на Малакандре. Даже если благополучно миновать земли сорнов и попасть в Мельдилорн… кто он такой, этот Уарса, что он собой представляет? Тем более Уин обмолвился: мол, Уарса в отличие от хросса не гнушается проливать кровь других хнау. И опять-таки он правит не только хросса и пфифльтриггами, но и сорнами. Быть может, это просто самый главный сорн? Рэнсом в который раз запаниковал. В душе заворочался старый земной страх перед инопланетным сверхразумом: холодным, нечеловечески жестоким.

И все равно, что бы ни случилось, Рэнсом доберется до Мельдилорна! Милые добрые хросса просто-напросто не могут повиноваться злобному выходцу из кошмаров; кроме того, они утверждали (или он просто неправильно понял?), будто Уарса вовсе не сорн. Здешнее божество? Идол, которому сорны хотели принести жертву? Однако хросса отрицали и это. Они говорили, есть лишь один бог – Малельдил Юный. Да и невозможно представить, чтобы Хьои или Хнохра поклонялись обагренному кровью божку. Хотя, быть может, хросса ничего не решают и давно порабощены сорнами, уступающими им в человечности, но превосходящими по интеллекту? Странная была бы иерархия мира: на нижней ступени – героизм и поэзия, выше – холодный научный интеллект, а всем этим правит темное суеверие, перед которым бессильны и эмоции, и разум. Эдакий кровавый истукан.

И снова Рэнсому пришлось брать себя в руки. Глупо так рассуждать. Чуть раньше он посчитал бы того же эльдила изжитком здешних суеверий – а ведь сам слышал его голос! Нет, Уарса, кем бы он ни был, вполне реален.

Рэнсом шагал уже более часа, время близилось к полудню. Заплутать он не боялся: надо просто идти в гору, тогда рано или поздно выйдешь из леса к скалистой стене. Чувствовал он себя замечательно, если забыть об угрызениях совести. Вокруг простирался все тот же безмолвный лиловый лес, что и в первые дни пребывания на Малакандре, зато все остальное отныне изменилось. О том времени Рэнсом вспоминал как о кошмаре, свои тогдашние настроения считал недугом. Та болезнь и вызывала бесконтрольный ужас с истериками. Теперь, в ясном свете осознанного долга, он тоже испытывал страх, но вместе с ним и странное доверие к себе и к окружающему миру, отчасти даже некое довольство. Одно дело быть матросом на тонущем судне, и совсем другое – всадником, под которым понесла лошадь; гибель грозит обоим, но всадник еще может повлиять на развитие ситуации.

Спустя час перед ним неожиданно открылась залитая солнцем опушка. Впереди ярдах в двадцати поднимались шпили – так близко, что макушек их было не видать. Пятачок земли, на котором стоял Рэнсом, клином вдавался в скалистую стену, состоящую, казалось, из громадного неприступного монолита: внизу покатого, словно скат крыши, затем вертикально отвесного, а сверху так и вовсе нависающего здоровенным гребнем, способным, чуть что, обрушиться на голову.

Интересно, как, по мнению хросса, должна выглядеть дорога?..

Рэнсом стал пробираться на юг по узкой извилистой полоске земли между лесом и горой, изрытой скалистыми уступами. Идти было тяжело даже по меркам здешнего мира. Минут через тридцать впервые попался ручей. Рэнсом свернул в лес, нарезал молодого сорняка на обед и устроил на берегу привал. Потом, набив остатками травы карманы, двинулся дальше.

Понемногу он начинал беспокоиться: дороги все было не видать, а если на гору и можно взобраться, то только засветло. А день уже давно перевалил за середину. Впрочем, опасения оказались напрасны: слева между деревьями вдруг появилась широкая просека (наверное, ведущая к деревне хросса), а справа – та самая искомая тропинка, изгибами карабкавшаяся по склону впадины. У Рэнсома перехватило дух: безмерно крутая, узенькая лестница без перил вилась по светло-зеленой скале почти невидимой лентой. Впрочем, тупо пялиться на нее все равно не было времени. Он, конечно, не мастер оценивать расстояния на глаз, но высотой эти горы не уступали Альпам – а времени до заката осталось всего ничего. Рэнсом начал подъем.

На Земле подобный поход был бы немыслим: спустя каких-нибудь пятнадцать минут даже крепкий мужчина вроде Рэнсома рухнул бы без сил. Здесь же он лишь дивился легкости, с какой давался ему путь, хотя вскоре долгая ходьба в гору отозвалась-таки болью в спине и дрожью в ногах. Дальше стало хуже: в ушах зазвенело, а еще Рэнсом понял, что, невзирая на усталость, ничуть не взмок. Холод с каждым шагом становился все пронзительней и вытягивал силы пуще самой невыносимой жары. Губы стали трескаться, с каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара, пальцы заледенели. Казалось, путь лежал прямо в Арктику: английская зима уже миновала, впереди ждали лапландские стужи. Надо передохнуть немедля: если привал сделать позднее, спустя еще хоть сотню ярдов, он просто не найдет сил подняться. Сев на корточки, Рэнсом обхватил себя руками. Пейзаж вокруг внушал ужас. Хандрамит, на последние несколько недель давший приют, отсюда выглядел не более чем лиловой расселиной в безграничной пустоши харандры, которая отчетливо виднелась теперь в просветах между горными пиками. Ничуть не отдохнув, путник встал: надо идти дальше.

А мир вокруг становился все чуднее. Среди хросса Рэнсом и забыл, что он на чужой планете, здесь же это чувство чужеродности накатило с новой силой. Очень остро ощущалось, что вокруг – уже не «мир», а планета, осколок Вселенной в миллионах, миллиардах миль от человека. Здесь все чувства, что он испытывал к Хьои, Уину, эльдилам, Уарсе, утратили всякий смысл. Что за бред – думать, будто он чем-то обязан этим уродцам из космической глуши… да реальны ли они вообще? Он ничего им не должен: он человек! Почему Уэстон с Дивайном его бросили?

И все же прежнее решение, принятое в те моменты, когда он еще мог размышлять здраво, упорно гнало его вперед. Часто Рэнсом забывал, куда вообще идет и зачем. Двигался скорее машинально: слабел, останавливался, начинал замерзать и потому снова переставлял ноги. Над хандрамитом – который отсюда смотрелся мелким клочком пейзажа – висела какая-то дымка. Странно, пока он там жил, никакого тумана не замечал… Может, так сверху выглядит воздух? А воздух, к слову, изменился. В легких хрипело, сердце сбивалось с ритма, причем отнюдь не из-за холода и усталости. Снега на харандре не было, и ее заливал ярчайший свет. Он становился все резче и пронзительней, а небо, напротив, темнело. На почти черном фоне возвышались зубчатые шпили скал – точь-в-точь лунный пейзаж. Над головой проступали звезды.

И вдруг Рэнсом понял, в чем причина этих странных явлений. Просто здесь было очень мало воздуха – он приближался к вершине. Малакандрийская атмосфера оседала в хандрамитах, а саму поверхность планеты укутывал лишь тонкий ее слой – и то, может, не везде. Слепящий свет и чернота над головой – те самые «небеса», с которых он прилетел, только прикрытые тончайшей завесой воздуха. Если до вершины более ста футов, значит, дышать там человек уже не сумеет. Может, у хросса иначе устроены легкие? И они, отправив Рэнсома в путь, невольно обрекли его на гибель? Хотя нет, Рэнсом заметил, что зазубренные пики, полыхавшие от солнца на черном небе, уже вровень с ним. Подъем закончился. Теперь дорога впереди ныряла в мелкую лощину, справа ограниченную скальными вершинами, а слева – покатым склоном, уходящим к харандре. Здесь еще удавалось дышать, пусть через силу, головокружение и боль в легких. Правда, глаза жгло невыносимо: солнце спускалось к самому горизонту. Наверное, поэтому хросса его и предупреждали: для них ночь на харандре столь же губительна, как и для человека. Пошатываясь, Рэнсом брел вперед, высматривая оплот Огрея. И плевать уже, кто такой этот самый Огрей…

Видимо, Рэнсом утратил представление о времени. Казалось, он целую вечность блуждает среди растущих теней, силясь увидеть оплот. Наконец впереди сверкнул огонек. Только сейчас Рэнсом понял, как сильно сгустилась тьма. Он бросился бежать, однако ноги не слушались. Спотыкаясь от спешки и слабости, он рвался к свету и в итоге добрел до входа в пещеру. Изнутри лилось сияние и выходило благословенное тепло. Там горел костер. Рэнсом шагнул в пещеру и, нерешительно потоптавшись у порога, прошел чуть дальше. Когда глаза привыкли, он увидел свод из зеленого камня, а на его фоне два силуэта: один – черный, громадный, угловатый и второй – светлый и поменьше, сидящий у его ног. Тень сорна… и самого сорна.

Глава XV

– Иди сюда, – пророкотал сорн. – Дай на тебя взглянуть.

Итак, Рэнсом стоял лицом к лицу со своим кошмаром, преследовавшим его с самого появления на Малакандре, – и как ни странно, ровным счетом ничего не испытывал. Он не представлял, что теперь будет, однако бежать не собирался: слишком в пещере было тепло, слишком сладкий воздух густился в ее стенах…

Путник шагнул вперед, вставая спиной к костру, и ответил сорну. Правда, голос прозвучал пронзительно и визгливо:

– Хросса отправили меня к Уарсе.

Сорн не сводил с него взгляда.

– Ты не из нашего мира, – промолвил он.

– Верно, – отозвался Рэнсом и сел.

Для подробностей он слишком устал.

– Думаю, ты с Тулкандры, – сказал сорн.

– Почему? – спросил Рэнсом.

– Ты маленький и плотный, как существа из тяжелых миров. Не с Глундандры – она такая тяжелая, что если бы там и обитали живые существа, они были бы плоскими, как тарелки. И вряд ли ты с Переландры – там слишком жарко. Значит, ты с Тулкандры.

– У нас мой мир называют Землей, – ответил Рэнсом. – И там теплее, чем здесь. Снаружи пещеры я чуть не умер от холода и недостатка воздуха.

Сорн вдруг вскинул длинную переднюю лапу. Рэнсом застыл, лишь неимоверным усилием воли удержавшись на месте, – неужто это существо хочет его схватить? Однако нет, хозяин пещеры дурных намерений не имел. Он взял с уступа стены какой-то предмет, похожий на чашу с прикрепленной длинной трубкой.

Сорн протянул загадочное изделие гостю.

– Вдохни. Хросса это тоже нужно, когда они сюда приходят.

Рэнсом сделал вдох, и ему мигом полегчало. Одышка унялась, боль в груди и ногах ослабла. Пещера и сорн, до сих пор расплывавшиеся в глазах, обрели ясные очертания.

– Это кислород? – спросил он.

Сорн, конечно же, не знал английского слова.

– Это ты – Огрей? – уточнил тогда Рэнсом.

– Да, – ответил сорн. – А ты кто?

– У нас существо моего вида называется человек, поэтому сорны прозвали меня Чхеловеком. А зовут меня Рэнсом.

– Че-ло-век. Рэн-со-ом, – произнес на пробу сорн, иначе, нежели хросса, без их извечного «кхеканья».

Он сидел на длинных ягодицах, притянув к себе ноги. Человеку в той же позе пришлось бы положить подбородок на колени, однако у сорна конечности были слишком длинными. Похожие на гигантские карикатурные уши, они с обеих сторон торчали над плечами, а подбородок примостился на выступающей груди. Причем двойной подбородок… (Или то борода? В неверном свете костра толком не разглядеть). Тело – не то белое, не то кремовое – прикрывала длинная хламида из странной ткани, отражающей свет. Приглядевшись получше, Рэнсом понял, что это не одежда, а нечто вроде шкуры. Даже не мех, а перья. В целом сорн вблизи выглядел не таким уж и жутким. От лица, правда, порой бросало в дрожь: слишком оно было вытянутым, бесцветным, с пафосной гримасой – и поразительно похожим на человеческое. Глаза, как у всех крупных существ, казались слишком маленькими. В общем, выглядел сорн не пугающе, а скорее нелепо. Не великаном и призраком, а дурацким гоблином.

– Может, ты голоден? – спросил сорн.

Рэнсому оставалось лишь кивнуть. Сорн встал и, по-паучьи странно передвигая ногами, в сопровождении тонкой призрачной тени отошел к дальней стене. Принес он оттуда обычные малакандрийские овощи, какой-то незнакомый крепкий напиток, а еще кусочек странной коричневой субстанции, и на вкус, и на запах удивительно похожей на сыр. Рэнсом спросил, что это.

Сорн принялся мучительно объяснять, что самки некоторых местных животных выделяют для кормления детенышей жидкость. Потом начал подробнейшим образом описывать процесс доения, но Рэнсом его перебил:

– Да, да! У нас на Земле тоже так делают. Что это за животные?

– Желтые звери с длинной шеей, питаются побегами на хандрамите. Наши подростки, не обучившиеся пока более полезному делу, утром собирают их и гонят вниз, а вечером отводят обратно в пещеры.

Итак, сорны – пастухи. Это успокаивало. Впрочем, гомеровский Циклоп занимался тем же ремеслом…

– По-моему, я видел одного из ваших за работой, – сказал Рэнсом. – Но как же хросса… разве они дают вам опустошать их леса?

– А почему нет?

– Они вам подчиняются?

– Они подчиняются Уарсе.

– А кому подчиняетесь вы?

– Уарсе.

– Но вы знаете больше, чем хросса?

– Хросса знают только, как складывать песни, собирать моллюсков и растить травы.

– А Уарса – он сорн?

– Нет. Я ведь сказал, он правит всеми нау. – Так сорн произносил слово «хнау». – И всем живым на Малакандре.

– Я не понимаю, – признался Рэнсом. – Расскажи о нем.

– Уарса не умирает. И он не рождает детей. Он прибыл управлять Малакандрой, когда ее создали. Его трудно увидеть.

– Как эльдилов?

– Да, он величайший из эльдилов.

– А кто такие эльдилы?

– Хочешь сказать, в твоем мире эльдилов не бывает?

– Насколько мне известно, нет. Кто это вообще такие, почему их не видно? У них что, нет тела?

– Есть, конечно же. Просто ты многое не видишь. У любого животного глаза одно видят, а другое – нет. Вы же на Тулкандре знаете, что тела бывают разными?

Рэнсом как мог описал сорну земное представление о твердом, жидком и газообразном состояниях вещества. Тот внимательно выслушал.

– Это другое, – вынес он наконец вердикт. – Тело – это движение. На одной скорости ты почувствуешь запах, на другой услышишь звук, на третьей – увидишь очертания. А иногда бывает такая скорость, что нельзя ни увидеть, ни услышать, ни почуять. Но заметь: крайности сходятся.

– Как это?

– Если двигаться еще быстрее, то окажешься в двух местах одновременно.

– Да, верно.

– А если еще быстрее (мне сложно объяснить, ты многих слов не понимаешь), все быстрее и быстрее, то в конце концов окажешься везде и сразу.

– Вроде бы ясно…

– Так вот, есть высшая форма всех тел: когда движешься так быстро, что остаешься на месте, а тело вовсе перестает быть телом. Но об этом мы говорить не будем. Начнем с того, что попроще. Самое быстрое, что достигает наших чувств, – это свет. Правда, по-настоящему мы видим не его, а более медленные тела, которые он освещает. Поэтому свет – последнее, что мы способны воспринять, пока тело не станет слишком быстрым. Тело эльдилов – быстрое, как свет. Можно даже сказать, что они из света состоят. Правда, для самих эльдилов свет – это нечто другое: еще более стремительное движение, которое мы вовсе не способны уловить. А то, что считаем светом мы, – для них вещество плотное, осязаемое, как вода, в котором можно даже плавать. И наш свет кажется им темным. А то, что мы считаем твердым – например, землю или плоть, – они почти не видит, для них оно похоже на невесомые облака. Для нас эльдил – прозрачное создание, способное проходить сквозь стены и скалы, а он считает, что способен проходить сквозь них, потому что сам твердый, а они – воздушные. И то, что для него свет, наполняющий небеса, для нас черная небесная пропасть. Ясно? Странно одно: почему эльдилы никогда не бывали на Тулкандре?..

– Я в этом уже не уверен, – признал Рэнсом.

Вдруг сказания про эфемерных существ – эльфов, дэвов, призраков, – которые есть у всех народов мира, имеют рациональное объяснение? Правда, тогда с ног на голову переворачивается все представление о мире… Впрочем, после путешествия на космическом корабле Рэнсома мало что удивляло.

– Зачем Уарса послал за мной?

– Уарса не говорил. Полагаю, ему интересно взглянуть на жителя чужой хандры.

– А в моем мире Уарсы нет, – сообщил Рэнсом.

– Вот еще одно доказательство, что ты с Тулкандры, безмолвной планеты.

– Почему ты так думаешь?

Сорн удивился:

– Будь у вас Уарса, он обязательно беседовал бы с нашим.

– С вашим? Через многие тысячи миль?!

– Для Уарсы все по-другому.

– Хочешь сказать, он часто получает вести с иных планет?

– Опять-таки сам Уарса выразился бы иначе. Он никогда не скажет, что живет на Малакандре, а другой Уарса – где-то на другой земле. Для него Малакандра – лишь место на небесах, где он живет с другими. И, само собой, они все часто беседуют.

Услышанное с трудом укладывалось в голове. Рэнсома клонило в сон. Наверное, он просто неправильно понимает сорна.

– Мне надо поспать, Огрей. Толком не разберу, о чем ты говоришь. Может, я и не с Тулкандры вовсе…

– Сейчас мы оба ляжем спать, – заверил сорн. – Однако сперва я покажу тебе Тулкандру.

Рэнсом последовал за ним в дальнюю часть пещеры. Там обнаружилась расселина и ведущая наверх винтовая лестница. Ступени, рассчитанные на рост сорна, для человека были слишком высоки, однако Рэнсому с помощью локтей и коленей удалось-таки ее преодолеть. Сорн держался позади, неся в руке какой-то круглый предмет, излучавший свет. Шли они очень долго, поднимаясь едва ли не к самой вершине. И наконец попали в темную теплую пещеру.

– Она на юге, над самым горизонтом.

Сорн указал на небольшое окошко. Оно чем-то походило на земной телескоп, лишь устроено было иначе. Правда, когда следующим утром Рэнсом попытался объяснить сорну принцип его действия, то сам не понял, в чем разница. А пока он подался вперед, упираясь локтями в стену, и прильнул к оконцу. За ним царила беспроглядная чернота, а в самой середине, едва ли не на расстоянии вытянутой руки, плавал яркий диск размером с монету. Почти весь он был серебристым, лишь в самом низу виднелись неясные очертания темных пиков, увенчанных белыми шапками. Такие же Рэнсом видел на фотографиях Марса… может, это он и есть? Однако, приглядевшись, он различил контуры Северной Европы и кусочек Америки, только перевернутые вверх ногами, отчего Северный полюс очутился внизу (почему-то Рэнсома это неприятно поразило). Так или иначе, перед ним Земля. Кажется, с самого краешку видно даже Англию, хотя картинка немного дрожала, и глаза быстро устали. Не исключено, что и померещилось… На этом крохотном диске поместилось все: Лондон, Афины, Иерусалим, Шекспир, ныне живущие люди и давно минувшее прошлое. Может статься, даже брошенный рюкзак до сих пор лежит на крыльце опустевшего дома близ Стерка…

– Да, – глухо сказал Рэнсом сорну. – Это мой мир.

И впервые за все путешествие ему стало по-настоящему горько.

Глава XVI

Следующим утром Рэнсом проснулся со странным чувством: будто с души у него свалился огромный камень. Затем он вспомнил, что гостит у сорна – и что существо, от которого он всячески скрывался, ничуть не уступает хроссам в дружелюбии. В общем, бояться на Малакандре теперь нечего – разве что самого Уарсы.

Огрей дал ему еды и воды.

– Что ж, – заговорил Рэнсом, – как мне добраться до Уарсы?

– Я тебя отнесу, – сказал сорн. – Для такого пути ты слишком маленький, а я с удовольствием побываю в Мельдилорне. Хросса не стоило отправлять тебя в путь этой дорогой. Почему-то они, глядя на живое создание, не могут понять, что у него иначе устроены легкие и в этих местах ему не выжить. Весьма на них похоже. Если бы ты погиб на харандре, тут же сложили бы песнь об отважном человеке. О том, как упрямо ты шел к цели, невзирая на чернеющее небо и слепящие ледяные звезды. А перед смертью ты, конечно же, произнес бы целую речь. А ведь прояви они немного осмотрительности, можно было показать тебе другой путь.

– Мне хросса нравятся! – сухо произнес Рэнсом. – И они очень правильно думают о смерти.

– Они правы, что ее не боятся, Рэн-со-ом, но они не относятся к ней разумно, не воспринимают ее как естественное свойство наших тел – и порой гибнут очень глупо, когда смерти можно легко избежать. Например, этот предмет спас немало жизней, однако хросса и не думают брать его с собой!

Он показал Рэнсому колбу с трубкой, на другом конце которой висела чаша – видимо, дыхательный аппарат.

– Дыши через нее, когда потребуется. А потом закрывай.

Сорн закрепил колбу у него на спине, а трубку перекинул через плечо и протянул Рэнсому. Того от касаний длинных паучьих рук с семью пальцами на каждой, холодных и костлявых, как птичьи лапы, бросило в дрожь. Чтобы хоть немного отвлечься, он спросил, где был изготовлен аппарат – ведь явно в какой-то лаборатории, а то и на фабрике. До сих пор ему не попадалось ничего похожего.

– Мы придумали, а пфифльтригги смастерили.

– Смастерили? – переспросил Рэнсом, в который раз пытаясь со своим скудным лексическим запасом выяснить экономическое и политическое устройство малакандрийского общества.

– Они любят мастерить разные вещи, – пояснил Огрей. – Лучше всего им удаются предметы на вид красивые, но совершенно бесполезные. Хотя иногда они мастерят разные предметы для нас. Только изделия должны быть сложными; на легкие поделки, пусть даже очень нужные, у них не хватает терпения. Впрочем, нам пора. Садись мне на плечо.

Предложение прозвучало до того неожиданно, что Рэнсом опешил, однако деваться было некуда – сорн уже присел на корточки; оставалось лишь собрать все мужество и взгромоздиться на покрытое чем-то вроде перьев плечо, прижаться боком к длинной блеклой щеке, а правой рукой обвить широченную шею, смиряясь со столь рисковым способом передвижения. Великан осторожно выпрямил спину, и Рэнсом взмыл в небо футов эдак на пятнадцать.

– Все хорошо? – спросил сорн.

– Да, вполне… – выдавил Рэнсом, и они двинулись в путь.

Более всего от человека сорна отличала походка. Он очень высоко поднимал ноги и ставил их необычайно бережно. Рэнсому вспоминалась то крадущаяся кошка, то вальяжно вышагивающий петух, то гарцующая лошадь, но из всех земных созданий ни одно не могло сравниться с сорном. Передвигаться на нем, к слову, было очень удобно. Вскоре голова кружиться перестала, взамен нахлынули забавные сентиментальные воспоминания, как он подростком катался в зоопарке на слоне или, совсем еще маленьким ребенком, на отцовской спине. В общем, стало даже весело. Двигались они довольно быстро: миль шесть, а то и семь в час. Холод был терпим, дышалось благодаря кислородной маске легко. Вот только открывавшийся с плеча сорна пейзаж был довольно унылым. Хандрамит давно пропал из виду. Шли они по дну неглубокого оврага, по обе стороны от которого тянулись голые зеленоватые скалы, испещренные кое-где красными пятнами. Небо у горизонта было темно-синим, в зените – почти черным; прикрыв глаза от слепящего солнца, удавалось разглядеть звезды. Со слов сорна Рэнсом понял, что не ошибался: еще чуть выше – и дышать уже нечем. Даже здесь, на скалах, стеной окружавших харандру, и в мелкой впадине, по которой проходил их путь, воздух был очень разреженным, как где-нибудь в Гималаях, и для дыхания почти не годился. А если подняться еще хоть на сотню футов, на харандру, истинную поверхность планеты, то и вовсе вмиг задохнешься. Поэтому и свет здесь такой яркий, ведь атмосфера его почти не затмевает.

Путники шли к расположенному совсем близко – рукой подать – горизонту, а перед ними на фоне изломанных скал шагала тень сорна с Рэнсомом на плече – донельзя четкая, как силуэт дерева, выхваченного из тьмы автомобильными фарами. Трещины и уступы были резкими и яркими, словно их нарисовала рука древнего живописца, не слыхавшего про законы перспективы. Рэнсом очутился близ тех самых небес, по которым несся на космической колеснице, и его вновь омывали неприкрытые воздушной оболочкой лучи. Поэтому сердце воспарило, и возникло прежнее чувство экстатичного восторга. Казалось, сама жизненная сила непрошено струится нескончаемым потоком. Не береги он в легких воздух, рассмеялся бы. Даже окрестности преобразились. С края оврага свесились пенистые клубы той самой розовой субстанции, которую он и прежде видел издалека. Теперь выяснилось, что она тверда как камень, а внизу клубы собираются в тонкий стебель, будто у растения. Рэнсом угадал – и впрямь точь-в-точь цветная капуста, только розовая и размером с кафедральный собор.

Он спросил, что это такое.

– Древние леса Малакандры, – отозвался Огрей. – Когда-то и на харандре были воздух и тепло. Там жило много существ; сегодня ты, сумей туда подняться, увидел бы их кости. Тогда и выросли эти леса, и с ними народ, которого уже много тысяч лет нет на свете. Росла у них не шерсть, а покров вроде моего. И они не ходили по земле и не плавали в воде, а скользили по воздуху, размахивая широкими лапами. А еще эти существа чудесно пели, и красные леса в те дни звенели от музыки. Увы, сейчас там могут обитать лишь эльдилы.

– В нашем мире такие существа есть до сих пор, – похвастался Рэнсом. – Мы зовем их птицами. А где же тогда был Уарса?

– Там же, где и сейчас.

– Почему он допустил, чтобы они погибли?

– Не знаю. Но никто не должен жить вечно, такова воля Малельдила.

Чем дальше они шли, тем гуще становились окаменелые леса, тем чаще безжизненный пустынный горизонт расцветал ярче летних весенних садов. По дороге не раз попадались пещеры, где, по словам Огрея, жили сорны; порой высокие скалы были испещрены черными дырами, и оттуда доносился неясный шум. «Работают», – говорил сорн, однако Рэнсом так и не понял, о чем речь. И вообще Огрей произносил очень много незнакомых слов, которых хросса в своей речи не использовали. Ничего похожего на селения или города Рэнсом не увидел; должно быть, сорны предпочитали уединение. Пару раз из пещерного зева выглядывала длинная узкая голова, чтобы поприветствовать странников низким трубным голосом, но большей частью каменное ущелье было столь же пустынным, как и вся харандра.

Лишь после полудня, когда путники спускались в расселину, пересекавшую дно оврага, повстречали разом троих сорнов. Те будто не шагали, а скользили, как на коньках. Умело балансируя на крутом склоне – сказывалась необычайная легкость этого мира, – они стремительно неслись вперед, словно корабли под всеми парусами. Двигались сорны столь грациозно, а их оперение так мягко мерцало в солнечных лучах, что Рэнсом окончательно переменил мнение об их расе. Никакие они не «людоеды-великаны», как ему чудилось в первые минуты, когда он вырвался из рук Дивайна и Уэстона; скорее «титаны» или «ангелы». Даже лица их более не внушали ужас: они не застыли в потусторонней гримасе – на них лежала печать величия. Просто сперва Рэнсом – не из трусости, скорее, в силу своей вульгарности – не сумел разглядеть в вытянутых чертах строгость и благородство. Так, наверное, глупый лондонский школьник обсмеял бы Парменида или Конфуция!.. Белые создания проплыли мимо Рэнсома с Огреем, склонив головы, точно макушки деревьев.

Невзирая на холод – тот порой заставлял спускаться с удобного плеча и шагать на своих двоих, – Рэнсом хотел бы, чтобы путешествие продлилось как можно дольше. У Огрея, однако, были свои планы, и он задолго до заката остановился на ночлег в жилище одного старого сорна. Рэнсом понял, что его решили показать местному ученому. Пещера была огромной – не пещера даже, а целый лабиринт из тоннелей и гротов, заполненных непонятными предметами. Особенно Рэнсома заинтересовали свитки из загадочного материала, похожего на кожу, – их покрывала вязь письмен. То явно были книги, которых на Малакандре, судя по всему, не так уж много.

– Лучше держать все в памяти, – пояснили сорны.

Рэнсом спросил, не боятся ли они утратить какие-нибудь важные сведения. Ему пояснили: Уарса ничего не забывает и, если надо, напомнит.

– Раньше у хросса было много книг с песнями, – добавили сорны. – Сейчас их почти не осталось. Хросса говорят, книги разрушают поэзию.

Хозяин жил не один, а с другими сорнами, которые норовили ему угодить. Сперва Рэнсом принял их за слуг, затем, поразмыслив, решил, что это ученики или помощники.

Вряд ли земному читателю будет интересно, о чем они беседовали весь вечер, поскольку сорны засыпали Рэнсома вопросами, не давая ему перехватить инициативу. И допрашивали его совсем иначе, нежели мечтательно настроенные хросса. Сорнов интересовала вся Земля в целом: ее происхождение и нынешняя география, флора, фауна, история человечества, языки, политика и искусство. Выведав все, что Рэнсом знал по одной теме, – а выдыхался он довольно быстро, – они тут же переходили к следующей. Порой они вытягивали нужные им факты не напрямую, а косвенным путем (что говорило об их широком научном кругозоре). Вот Рэнсом обмолвился о деревьях, пытаясь описать процесс производства бумаги – и тем самым заполнил пробелы в своих ответах на ботанические темы; рассказал о навигации – и невольно затронул вопросы минералогии, описал паровой двигатель – и дал представление о земном воздухе и воде. Рэнсом с самого начала понял, что придется быть откровенным; юлить и увиливать – недостойно для хнау, да и попросту бесполезно. Потому он изложил всю историю земной цивилизации как есть; в частности, рассказал о войнах, рабстве и проституции, чем безмерно потряс своих слушателей.

– Все потому, что у них нет Уарсы! – сказал один из учеников.

– Все потому, что каждый из них хочет стать маленьким Уарсой, – уточнил Огрей.

– А какой толк? – возразил старый сорн. – Кто-то должен ими править – кто-то другой, не из их числа. Животными управляют хнау, ими правят эльдилы, а те подчиняются Малельдилу. А у этих созданий эльдилов нет. Они пытаются поднять себя за волосы, или увидеть с одного места всю землю, или родить самих себя.

Особенно сорнов поразили два момента. Во-первых, то, какие колоссальные силы земляне тратят, чтобы поднимать и перемещать разные предметы. И, во-вторых, что на Земле обитает лишь один вид хнау – по мнению сорнов, это сильно ограничивает людскую способность к мышлению.

– Вы мыслите лишь так, как могут существа вашей крови, – объяснил старый сорн. – И не способны понять того, кто другой крови.

Для Рэнсома разговор получился очень утомительным и тягостным. Однако, укладываясь спать, думал он не о человеческой ограниченности или собственном невежестве, а о древних лесах Малакандры и о том, каково жить, постоянно видя перед собой красочный мир, некогда населенный дивными созданиями, но ныне утраченный.

Глава XVII

На следующий день ранним утром Рэнсом снова вскарабкался на плечо Огрею. И вновь их путь пролегал по той же самой залитой светом пустоши. Вдалеке на севере сгущалось охристо-красное облако – огромное и стремительно несущееся на запад. Рэнсом, до сей поры на здешнем небе облаков не видавший, удивился. Сорн пояснил: мол, это песок, подхваченный ветром в одной из северных пустынь. Такое часто случается: песок взлетает на высоту в семнадцать миль, а затем осыпается – порой даже на хандрамит – слепящей песчаной бурей. Жуткий вихрь в пустом небе как ничто другое напомнил Рэнсому, что ныне он за пределами родного мира, на голой поверхности странной чуждой планеты. Наконец далеко на западе облако опало, хотя с той стороны еще долго, пока та часть горизонта не скрылась из виду за изгибом ущелья, висело рыжее зарево, будто от пожарища.

За поворотом открылся новый пейзаж, на первый взгляд совершенно земной: серые гряды холмов, похожих на морские волны, а за ними – привычные уже зеленые утесы и пики на фоне ярко-голубого неба. Впрочем, Рэнсом быстро понял свою ошибку: то, что он принял за холмы, – на деле не более чем заполонивший ущелье сизый туман, который в хандрамите совсем не виден. И впрямь: едва дорога пошла под уклон, сквозь рассеивающийся туман стали проступать пестрые краски долины. Спуск тем временем становился все круче; скалистые пики вдруг сдвинулись, смыкаясь над ущельем гигантской челюстью (с очень кривыми зубами). Спустя миг дорога нырнула вниз – по земным меркам в крутую пропасть – и затерялась в фиолетовой растительности. Рэнсом наотрез отказался спускаться туда верхом на сорне. Огрей хоть и не понял, что смущает спутника, но все-таки покорно снял того с плеча – и понесся вперед, наклонившись к земле, будто конькобежец. Рэнсом последовал за ним, с удовольствием разминая онемевшие ноги.

От красоты нового хандрамита захватывало дух. Он был шире прежнего, и тропа вела путников прямиком к озеру – сапфирово-синему почти идеальному кругу миль двенадцати в диаметре, окруженному фиолетовым лесом. Посреди озера женской грудью вздымался низкий островок красного цвета с рощицей невиданных прежде деревьев. Изгибами гладких стволов они могли посоперничать с благороднейшими из буков, высотой превосходили земные соборы, а увенчаны они были кронами из золотых цветов: ярких, как тюльпан, неподвижных, будто камень, и огромных, точно летние облака. То и впрямь оказались именно цветы, а не деревья, и среди стеблей проступали очертания каких-то построек. «Мельдилорн», – пояснил сорн.

Рэнсом никак не ожидал увидеть нечто столь естественное в своей первобытной простоте, как эту дивную рощицу, притулившуюся посреди яркой долины – словно парящую в лучах зимнего солнца. С каждым шагом в долину холод отступал, а небо становилось бледнее. Вскоре путников окутало тончайшим ароматом гигантских цветов. Очертания далеких скал выглядели уже не столь разительными, их блеск не так резал глаза. Пейзаж обретал глубину и мягкость линий. Где-то там, высоко над головой, маячил край обрыва, откуда они начали путь, – не верится даже, что они и впрямь оттуда спустились. Дышалось легко, полной грудью, и можно было пошевелить в ботинках наконец-то отогревшимися пальцами. Рэнсом услыхал шелест журчащей воды и почувствовал под ногами мягкую траву. Они преодолели харандру и ступили в Мельдилорн.

Тропа вывела путников на широкую лесную аллею, стрелой бегущую между фиолетовыми стеблями к мерцающей глади озера. На самом берегу стояла каменная колонна с гонгом и молотом, богато украшенными резьбой. Зеленовато-синий металл, из которого они сделаны, Рэнсому был незнаком. Огрей ударил в гонг, а Рэнсом в радостном волнении пытался разглядеть резьбу на камне. Рисунки перемежались простыми декоративными узорами. Более всего удивляло, до чего гармонично соединяются резьба и свободное пространство. Схематичные на вид картинки, нанесенные скупыми линиями на манер доисторической пещерной живописи, сочетались с путаным узором вроде кельтских или норвежских орнаментов; причем вместе они, если присмотреться, складывались во фрагменты более крупных картин. Поразительным было и то, что иллюстрации не ограничивались лишь свободным пространством – некоторые арабески включали в себя и кусочек хитроумной виньетки. В другом месте колонны все шло в точности наоборот – и в этом чередовании тоже виделся определенный смысл, некий шаблон. Правда, едва Рэнсом начал разгадывать сюжет, сокрытый в картинках, как его отвлек Огрей. Со стороны острова к ним плыла лодка.

У Рэнсома потеплело в груди, когда он увидел, что гребцом в ней сидит хросс. Тот причалил к берегу, во все глаза уставился на чужака и перевел изумленный взгляд на Огрея.

– Да, Хринха, ты прав, это очень необычный нау, – сказал ему сорн. – Таких ты никогда не встречал. Его зовут Рен-Сум, и он прилетел по небесам с Тулкандры.

– Ему будут рады здесь, Огрей, – вежливо отозвался хросс. – Он прибыл к Уарсе?

– Да, тот за ним посылал.

– За тобой, Огрей, тоже?

– Нет, меня Уарса не звал. Если ты отведешь Рэн-Сума дальше, я вернусь в свой оплот.

Хросс жестом пригласил в лодку. Рэнсом принялся благодарить проводника за помощь и после секундного замешательства снял наручные часы и протянул Огрею, вкратце пояснив, что это такое: то была единственная вещь, которую он мог предложить сорну в качестве подарка. Однако Огрей, повертев часы в руках, неохотно их вернул.

– Такую вещь лучше подарить пфифльтриггу. Да, она радует мне сердце, но пфифльтригг извлечет из нее больше пользы. Наверняка встретишь кого-нибудь из них в Мельдилорне, вот и отдай. И… разве в твоем мире живые существа сами не могут понять, какая часть дня миновала?

– Многие животные, думаю, могут, – ответил Рэнсом. – Но наши хнау давно разучились.

На этом он распрощался с сорном и ступил в лодку. И вот Рэнсом вновь сидел в покачивающемся на волнах суденышке бок о бок с хроссом, ощущал на лице жар от воды, видел синее небо… все равно что вернулся домой. Он снял шапку, сел поудобнее и стал донимать вопросами своего провожатого. Выяснилось, что не только хросса были слугами при Уарсе, как решил сперва Рэнсом; тому прислуживали все три расы хнау, и хросса – самым умелым лодочникам – поручили управлять паромной переправой.

Ему сообщили, что в Мельдилорне он волен делать что хочет и ходить где пожелает, пока Уарса его не призовет – возможно, сразу же, а возможно, и спустя несколько дней. Возле причала будут хижины, там можно переночевать. В ответ Рэнсом как сумел рассказал о путешествии по небесам и о своем родном мире, заодно предупредив хросса об опасных гнилых мужчинах, которые прибыли вместе с ним и до сих пор бродят где-то в окрестностях. Надо было и Огрею про них рассказать… Впрочем, Рэнсом быстро утешил себя мыслью, что эти двое уже каким-то образом наладили контакт с сорнами и вряд ли осмелятся вредить столь могучим на вид созданиям. По крайней мере пока. Хотя его похитители явно замыслили что-то нехорошее.

Наконец лодка толкнулась в берег. Хросс сноровисто привязал суденышко, а Рэнсом встал и огляделся. Гавань была окружена низкими домами – первыми каменными зданиями, которые он увидел на Малакандре. Рядом горели костры. Там, по уверениям хросса, можно найти ужин и ночлег. В остальном остров был пустынен, только в рощице на вершине виднелись какие-то сооружения – похоже, обелиски наподобие гигантского Стоунхенджа. Казалось, там никого нет, но если прислушаться, оттуда в утренней тишине доносился слабый серебристый гул.

– На острове много эльдилов, – вполголоса произнес хросс.

Рэнсом сошел на берег. Сделал пару робких шагов, словно ожидая, что его остановят, постоял немного и столь же нерешительно двинулся дальше.

Трава мягко пружинила, ноги ступали бесшумно, но отчего-то хотелось идти украдкой, на цыпочках. От воды на острове было теплее, чем где-либо на Малакандре; здешняя погода напоминала октябрьские деньки, когда еще тепло, но в воздухе уже ощущается прохлада. С каждым шагом в душе нарастало чувство благоговейного страха, не дающее приблизиться к роще и каменной аллее на вершине холма. Поэтому на полпути Рэнсом свернул направо и пошел вдоль линии берега – якобы затем, чтобы осмотреть остров. Хотя на самом деле наоборот, остров хотел на него взглянуть. Спустя час Рэнсом окончательно в этом убедился, когда сделал одно открытие, суть которого позднее так и не сумел объяснить. В самых общих словах описать это можно было примерно так: по всей поверхности острова тени плясали вопреки движениям солнца. Не будь воздух таким неподвижным, а трава – слишком жесткой и короткой, Рэнсом списал бы это на колыхания от ветра, словно солнце играет в кукурузном поле. Однако световые блики стыдливо ускользали от чересчур пристального взгляда, да и серебристый перелив утихал, стоило к нему прислушаться. Куда ни посмотри – вроде бы ничего не видать, но краем глаза так и улавливается копошение или возня. Впрочем, стоит повернуть голову – и все пропадает, лишь мелькнет напоследок солнечным зайчиком. Несомненно, то были они – эльдилы… Как ни странно, Рэнсом испытывал лишь любопытство, а не страх, будто вовсе не был окружен невидимыми «призраками». Не чувствовал он и раздражения от того, что за ним шпионят, – напротив, казалось, у этих существ есть полное право его разглядывать. Поэтому Рэнсом все более робел, смущался и не знал, куда себя деть.

Понемногу навалилась усталость. Полагая, что в этих местах можно отдыхать и на свежем воздухе, не опасаясь замерзнуть, Рэнсом сел. Мягкая трава и душистый аромат цветов навевали мысли о Земле и ее садах. На мгновение Рэнсом зажмурился, а когда снова открыл глаза, увидел невдалеке знакомые уже здания и лодку на воде. Переправа и дома для гостей. Следовательно, он успел обогнуть весь остров и вернуться на прежнее место. Отчего-то стало досадно. Навалился и голод. Наверное, стоит подойти, попросить еды. Заодно будет чем себя занять в ожидании…

Встав, Рэнсом пригляделся к гостевому дому и увидел возле него толпу существ – с парома выгружались пассажиры. Посреди озера тоже что-то двигалось; в фигурах, бредущих по пояс в воде, Рэнсом с некоторым трудом узнал сорнов. Их было с десяток, не меньше. На остров зачем-то стекались посетители. Вряд ли кто из них намерен причинить вред инопланетному гостю, если тот вдруг выйдет к толпе, однако Рэнсом все равно медлил. Он вновь почувствовал себя новичком в школе: новенькие всегда приходят раньше и из укромного уголка наблюдают, как собираются старые знакомцы. В конце концов Рэнсом решил вовсе туда не спускаться. Он нарезал сорняков, перекусил и вздремнул.

К вечеру, когда похолодало, он вновь отправился гулять. Другие хнау (более всех бросались в глаза сорны – разумеется, из-за роста) тоже разбрелись по острову. Рэнсом, чтобы избежать случайной встречи, взобрался на холм повыше – и оказался вдруг на самом краю рощицы, возле каменной аллеи. Идти по ней он, конечно, не собирался; тем не менее взглянул мимоходом на ближайший обелиск, со всех четырех сторон покрытый резьбой, засмотрелся – и невольно шагнул к следующему камню.

Картинки были весьма необычны. Помимо сорнов, хросса и каких-то еще существ – наверное, тех самых пфифльтриггов – на них вновь и вновь появлялась высокая безликая фигура с широкими лапами – с крыльями? Рэнсом удивился. Неужели малакандрийское искусство корнями уходит в те древнейшие времена, когда на харандре, по словам Огрея, еще была жизнь и обитали крылатые создания? Если верить камням – то да; на них были высечены красные леса, над которыми порхали птицы – самые настоящие птицы! – и еще какие-то неведомые создания. На другом камне они были изображены мертвыми, а какая-то жуткая на вид хнархоподобная фигура – должно быть, символизирующая убийственный холод, – метала в них стрелы. Малая кучка выживших сбилась возле высокого крылатого создания, изображавшего, видимо, Уарсу. На следующем камне Уарса в сопровождении свиты уцелевших проводил по земле борозду неким остроконечным инструментом. Далее пфифльтригги углубляли полученный ров, сорны собирали землю в большие кучи по краям, а хросса прокладывали водяные каналы. Интересно, что это: миф о создании хандрамита?..

Многие картинки Рэнсом разгадать не сумел. Особенно озадачило его изображение полусферы с несколькими кольцами внутри, зависшей над фрагментом круга. Сперва он решил, что это восход солнца над горой, тем более что нижняя часть рисунка, «гора», демонстрировала обычные малакандрийские сюжеты: Уарса в Мельдилорне, сорны на краю харандры и прочие, уже знакомые, хоть и не все понятные. Однако, приглядевшись к верхней сфере, Рэнсом переменил свое мнение. Сфера с концентрическими кольцами – не солнце. Потому что вот оно – маленькое, в самой середине сферы, и именно от него расходятся кольца. На самом первом кольце бусиной висел маленький шарик, а на нем был изображен крылатый силуэт вроде Уарсы, только с чем-то наподобие трубы в руке. На следующем кольце фигурка была без лица, зато с двумя выпуклостями – видимо, с грудями или выменем, как у самки млекопитающего. Теперь Рэнсом окончательно убедился, что перед ним карта Солнечной системы. Первый шарик – Меркурий, затем Венера. «До чего удивительное совпадение – в здешней мифологии Венера тоже наделена женскими чертами», – подумал он. Любопытное открытие хотелось обдумать – но еще больше хотелось взглянуть, как же малакандрийцы изобразят следующую планету – Землю. Рэнсом перевел на нее взгляд… и похолодел от ужаса. Сам шарик висел на положенном месте, однако вместо фигурки на нем красовалась вмятина, будто кто-то соскоблил некогда начертанное изображение. Выходит, когда-то… Нет, слишком мало исходных данных, чтобы делать выводы.

Рэнсом посмотрел на следующую планету. Она была изображена не в виде шарика: орбита одним краем касалась нижнего круга, заполненного сценками из малакандрийской жизни, словно планету развернули в пространстве и приблизили к зрителю. Поняв наконец замысел художника, Рэнсом восхитился его мастерством. Он отступил на шаг и вдохнул поглубже, пытаясь уложить в голове новые факты. Итак, Малакандра – это Марс. А Земля…

Его размышления перебил настойчивый звон молота, уже давно стучавший в ушах и становившийся все назойливее. Неподалеку кто-то был – и это не эльдилы. Рэнсом встрепенулся и повернул голову. Никого. Тогда он невольно выкрикнул по-английски:

– Кто здесь?!

Постукивание вмиг утихло, и из-за соседнего камня высунулась морда: вытянутая и тонкая, будто у землеройки, без шерсти, с желтоватой кожей, очень низким лбом и длинным, почти свисавшим, как парик, затылком – точно у существа, лишенного интеллекта. В следующий миг невиданное прежде создание одним прыжком выскочило из-за камня, представая во всей красе. Так вот он какой, пфифльтригг… Слава богу, Рэнсом не встретил представителей третьей расы в первые дни своего пребывания на Малакандре! Уж больно пфифльтригги походили на рептилий или насекомых. Тело – так и вовсе лягушачье, пфифльтригг даже сидел, опираясь на передние лапы. Хотя нет, приглядевшись, Рэнсом понял, что на самом деле тот упирает в землю скорее локти, а не ладони, если судить человеческими понятиями: широкие и мягкие, они явно предназначались для ходьбы. А вот верхняя часть конечностей, поднимающаяся под углом в сорок пять градусов – это уже «руки» с тонкими, но крепкими на вид предплечьями и огромными многопалыми ладонями. С таким строением пфифльтриггу должна даваться любая тяжелая работа: от копания земли до фигурной резьбы по камню. Двигался он в точности как насекомые: столь же резко и стремительно, вдобавок голову поворачивал вокруг себя, словно жук-богомол, а каждое движение сопровождалось сухим шелестящим стрекотанием. В общем, то была помесь кузнечика, лягушки, персонажа из-под пера Артура Рэкхема[11]… и одного старичка-таксидермиста из Лондона, с которым Рэнсом некогда водил знакомство.

– Я из другого мира… – начал было Рэнсом.

– Знаю, знаю! – суетливо затрещал его собеседник. – Встань здесь, у камня. Сюда, сюда. Уарса велел. Надо срочно. Быстрей! Стой там.

И Рэнсом очутился по ту сторону монолита, перед еще не законченной картиной. В воздухе витала каменная пыль, земля была усеяна крошкой.

– Вот так, – велело существо. – Стой смирно. На меня не смотри. Смотри туда.

Сперва Рэнсом не понял, чего, собственно, от него хотят, затем, когда пфифльтригг смерил его оценивающим взглядом и повернулся к незавершенному полотну, чуть было не расхохотался. Все-таки художники во всех мирах одинаковы! Придется позировать для портрета!

Пфифльтригг принялся долбить камень, причем делал он это необычайно легко, будто резал мягкий сыр. Результата, правда, Рэнсом не видел, поэтому ему оставалось лишь разглядывать живописца. Звенящий шум издавали десятки инструментов, которыми тот был увешан сверху донизу. Порой пфифльтригг с раздраженным восклицанием отбрасывал один инструмент и хватался за другой, хотя несколько, видимо, самых нужных, всегда держал во рту. Только теперь Рэнсом заметил, что пфифльтригг облачен в одежды из некоей чешуйчатой пестрой ткани, богато разукрашенной, хоть и покрытой нынче густым слоем пыли. Горло пушистым воротником укутывало нечто вроде шарфа, а глаза скрывались под темными очками с выпуклыми линзами. На шее и руках красовались многочисленные кольца и цепочки из какого-то яркого металла. Существо постоянно издавало странный свистящий шепот, а в моменты крайнего возбуждения – которые случались ежеминутно – будто кролик, морщил кончик носа.

Неожиданно художник взметнулся в воздух и одним прыжком отскочил от своего шедевра футов на десять.

– Да, да! Готово! Не очень, правда, получилось. Потом переделаю. Пока так. Иди, взгляни.

Рэнсом послушно подошел. Он вновь увидел изображения планет, но уже не в виде карты Солнечной системы; на сей раз они выстроились в вереницу, и на каждой, за исключением одной, ехал полыхающий, будто охваченный огнем, возничий. Малакандра находилась внизу, на ней Рэнсом увидал на удивление детальное изображение космического корабля, рядом с которым стояли три фигурки. Видимо, их всех рисовали с Рэнсома. Художник мог постараться и получше, пусть даже в его глазах инопланетные гости выглядят непривычно, – но не жирными ведь манекенами поперек себя шире с какой-то грибной шляпой вместо головы!

О картине Рэнсом отозвался уклончиво:

– Наверное, таким я кажусь вашему народу. Правда, в моем мире меня изобразили бы иначе.

– А я не хотел, чтобы вышло похоже, – возразил пфифльтригг. – Будет похоже – те, кто родятся позже, не поверят.

Беседа грозила затянуться надолго. Чтобы сменить тему, Рэнсом отважился задать вопрос, уже давно крутившийся на уме:

– Я все не могу понять, как и вы, и сорны, и хросса говорите на одном языке? Разве языки и глотки у вас устроены одинаково?

– Совсем не одинаково, ты прав, – согласился пфифльтригг. – Прежде мы говорили по-разному и сейчас со своими говорим так же. Однако потом все выучили язык хросса.

– Почему? Хросса что, у вас самые главные? – спросил Рэнсом, по-прежнему гнувший свою линию.

– Я тебя не понимаю. Они умеют говорить лучше всех и красиво поют. У них больше слов. Наш язык никто учить не станет, потому что мы говорим через камень, кровь солнца и звездное молоко – а их и так все видят. И речь сорнов никто не учит, потому что их знания можно изложить любыми словами, они от этого не изменятся. А с песнями хросса так не получится. Поэтому их языком говорит вся Малакандра. Я говорю на нем с тобой, потому что ты чужой. И с сорном буду говорит тоже на нем. Но дома у нас старый язык. Это по именам понятно. У сорнов имена громкие: Огрей, Аркал, Белма, Фалмей. У хросса – пушистые: Хнор, Хникхи, Хьои, Хлитнахи. У моего народа имена громкие и твердые: Калапери, Паракатару, Тафалакеруф. Меня вот зовут Канакаберака.

Рэнсом тоже представился.

– В нашем краю живут иначе, – сказал Канакаберака. – Мы не зажаты в тесном хандрамите. У нас есть настоящие леса, зеленые тени, глубокие шахты. В шахтах тепло, хотя и не так светло, как здесь, и не так тихо. И в лесу есть места, где горит разом сотня костров и стучит сотня молотов. Вот бы ты увидел мой край! Мы живем не в ямах, как сорны, и не в траве, как хросса. Я показал бы тебе дома под сотней колонн: одна – из крови солнца, вторая – из звездного молока и так далее. А на стенах нарисован весь-весь мир!

– Кто у вас главный? – спросил Рэнсом. – Тем, кто в шахтах, – им нравится там работать? Ведь рисовать на стенах лучше.

– Шахты открыты для всех, каждый копает столько, сколько надо для работы. А зачем ему больше?

– У нас по-другому.

– Тогда вы делаете гнилую работу. Как можно работать с кровью солнца, пока сам не побываешь там, где она рождается? Не научишься отличать разные ее виды? Пока не проживешь рядом с ней вдали от небес? Пока она не проникнет в самое сердце, пока не станешь думать ею, есть ее и дышать?

– У нас она лежит очень глубоко, ее трудно выкопать, поэтому некоторым приходится тратить на это всю жизнь.

– И им нравится?

– Вряд ли… не знаю. Если они не будут копать, им не дадут еды.

Канакаберака подергал носом.

– В твоем мире что, еды мало?

– Не знаю, – повторил Рэнсом. – Я часто спрашивал других, и никто точно ответить не может. А вас, значит, не заставляют работать?

– Почему же, женщины заставляют.

Пфифльтригг издал сипящий звук – видимо, рассмеялся на свой манер.

– То есть вы больше, чем другие хнау, цените женщин?

– Намного больше. А меньше всех их ценят сорны.

Глава XVIII

Ночь Рэнсом провел в местной гостинице – в самом настоящем каменном доме, построенном и богато разукрашенном силами пфифльтриггов. С одной стороны, ему было приятно хоть разок устроиться с комфортом, однако удовольствие омрачалось неловкостью от тесного соседства с множеством малакандрийцев. В гостинице собрались представители всех трех рас, причем они прекрасно ладили друг с другом, хоть порой и возникали споры вроде тех, что случаются в поездах на Земле: сорнам было слишком жарко, пфифльтригги, напротив, мерзли.

За одну ночь Рэнсом узнал о малакандрийском юморе больше, чем за все предыдущие дни, проведенные на этой необычной планете (ведь до сей поры он вел разговоры лишь на серьезные темы). Видимо, сам факт встречи трех рас рождал немало поводов для шуток. Правда, Рэнсом ни одну из них не понял, разве что заметил некоторые отличия в манере шутить: сорны, например, редко переступали границы легкой иронии, хросса отличались неуемной фантазией, а язвительные реплики пфифльтриггов могли ненароком и оскорбить собеседника. Однако, даже понимая все слова по отдельности, конкретный смысл разговоров Рэнсом не улавливал и быстро отправился спать.

Проснулся он необычайно рано – на Земле в этот час выходят доить коров. Сперва он не понял, что именно его разбудило. В комнате было тихо, пусто и темно. Затем звонкий голосок вдруг произнес: «Тебя ждет Уарса». Рэнсом сел и, резко оглядевшись, никого не увидел. Тот же голос вдруг повторил: «Тебя ждет Уарса». Стряхнув наконец сонный туман, Рэнсом догадался: в комнате эльдил. Встав и натянув одежду, он заметил, что сердце стучит быстрее обычного. И пугал его отнюдь не визит невидимого гостя, а предстоящий разговор. Впрочем, то был не прежний страх из-за встречи с неведомой тварью или местным божком. Скорее, Рэнсом просто нервничал, как в студенческие годы перед экзаменом. Как бы сейчас пригодилась чашка крепкого чаю!..

В гостинице было пусто. Рэнсом вышел на улицу. С озера поднимался голубоватый дымок, небо над восточной кромкой ущелья наливалось синим: до рассвета были считаные минуты. Холодный воздух щипал за щеки, трава под ногами мокла от росы, и во всем окружающем пейзаже ощущалось нечто странное. Видимо, было слишком тихо. Эльдилы умолкли, тени и блики более не мелькали. Рэнсом не спрашивал, куда идти, он и так знал, что путь его лежит в рощицу на вершину холма. Подойдя ближе, он с замиранием сердца увидал возле каменной аллеи толпу малакандрийцев. Все они, храня полное молчание, выстроились в две линии: кто сидел на корточках, кто прямо на земле. Не смея остановиться под прицелом десятков немигающих нечеловеческих глаз, Рэнсом дошел до самой вершины и замер у самого крупного камня в центре (то ли по велению интуиции, то ли по подсказке эльдила). Садиться не стал: уж больно земля выглядела холодной и мокрой. К тому же это могли счесть за неуважение. Он просто стоял, неподвижно, как на параде. Малакандрийцы не спускали с него глаз. Никто не издавал ни звука.

Рэнсом вдруг понял, что здесь полным-полно эльдилов. Блики, вчера рассеянные по всему острову, нынче собрались в одном месте и выжидающе застыли, практически не двигаясь. Солнце уже встало, однако до сих пор никто не проронил ни слова. Первые рассветные лучи легли на каменные монолиты, причем свет наверху был гораздо ярче солнечного и совсем иной природы: как у эльдила. В небе этих существ витало даже больше, чем на земле; малакандрийцы оказались лишь малой частью безмолвной консистории, что окружала Рэнсома. Когда придет время, ему предстоит держать ответ перед тысячами, а то и миллионами судей. Создания, толпившиеся позади, впереди и над головой, никогда прежде не видели человека – и нынче они ждали, какой ему вынесут вердикт.

Рэнсом облизнул губы, вконец пересохшие. Сумеет ли он вымолвить хоть слово, когда настанет его черед говорить?.. А может, испытание уже началось, и сейчас, стоя под безмолвными взглядами, он невольно рассказывает все, что им хотелось узнать?

Так миновала целая вечность. Потом раздался шорох. Все видимые глазу создания поднялись на ноги и склонили головы – меж длинных каменных стен показался (если так можно сказать) Уарса. Появление здешнего повелителя Рэнсом скорее почувствовал по лицам малакандрийцев – и все же (этого отрицать никак нельзя) он его тоже увидел. Описать происходящее Рэнсом не мог и позднее. Что-то приближалось – некий едва заметный проблеск света, неуловимая игра теней по жесткой траве, а может, сама земля менялась каким-то причудливым образом, непостижимым человеком с его пятью чувствами. Как тишина, в один миг накрывающая шумную комнату, как дуновение прохлады знойным днем, как мимолетное воспоминание о давно забытом вкусе или запахе, Уарса прошагал меж своих подданных и застыл ярдах в десяти от человека в самом центре Мельдилорна. У Рэнсома зашумело в ушах и закололо кончики пальцев, словно рядом ударила молния; сердце и тело едва ли не растеклись водой.

Уарса заговорил – Рэнсом еще никогда не слыхал столь нечеловеческого голоса, приятного, уверенного и бесконечно дальнего. Как потом сказал один из хросса: «В нем нет крови. Вместо крови в нем свет».

Первые же слова Уарсы немного уняли тревогу.

– Чего ты так боишься, Рэнсом с Тулкандры?

– Тебя, Уарса, потому что ты не такой, как я. И я тебя не вижу.

– Это не повод, – возразил голос. – Ты тоже не такой, как я, и я тебя хоть и вижу, но очень плохо. Однако не думай, что мы с тобой совсем разные. Мы оба созданы по подобию Малельдила. Причина твоего страха в другом.

Рэнсом промолчал.

– Ты испугался меня еще раньше, чем ступил на мою землю. И с первых же дней избегал меня. Мои слуги видели твой страх на небесном корабле. А еще они видели твоих спутников; и стало ясно, что с тобой обращаются плохо. Чтобы избавить тебя от них, я разбудил хнарху. Думал, ты придешь ко мне сам. Увы, ты спрятался среди хросса, и, несмотря на то что они отправляли тебя ко мне, ты не шел. Потом я прислал за тобой эльдила, но ты снова не пришел. Тебя привели ко мне лишь твои собственные собратья, когда пролили кровь хнау.

– Не понимаю, Уарса… Неужели ты посылал за мной на Тулкандру?

– Да. Разве те двое тебе не сказали? Почему же ты пошел с ними, если противился моему зову? Мои слуги не поняли ваших разговоров на небесном корабле.

Рэнсом совершенно растерялся.

– Ладно, спрашивай что хочешь, – предложил голос.

– У тебя есть слуги в небесах?

– А где им еще быть?

– Но ты же сам здесь, на Малакандре, как и я…

– Малакандра, и все прочие миры, парит в небесах. И я вовсе не «здесь», как ты говоришь, Рэнсом с Тулкандры. Созданиям вроде тебя нужна земля под ногами, для нас же любой мир – лишь место в небесах. Впрочем, и не пытайся понять. Тебе достаточно того, что мои слуги находятся повсюду, и на небесном корабле их было не меньше, чем в других местах.

– Выходит, ты знал о нашем путешествии еще до того, как мы покинули Тулкандру?

– Нет. О Тулкандре мы вообще ничего не знаем, этот мир в стороне от небес, мы не получаем оттуда известий.

Рэнсом ничего не спросил, Уарса заговорил сам, отвечая на безмолвный вопрос:

– Когда-то давно и у вас был Уарса – куда более величественный, чем я. И сам мир тогда назывался иначе, не Тулкандра. Увы, история долгая и очень грустная. Ваш Уарса прогнил. В вашем мире в ту пору еще не было другой жизни. На небесах до сих пор вспоминают Годы Гнили, когда ваш Уарса был свободен, как мы, а не прикован к Тулкандре. Он решил заразить гнилью и другие миры. Левой рукой он поразил вашу луну, а правой наслал на мою харандру ледяную смерть раньше срока, и мой мир тоже опустел бы, если бы по моей просьбе Малельдил не отворил хандрамиты и не пустил горячие источники. Впрочем, мы не позволили вашему Уарсе долго своевольничать. Разразилась великая война. Мы свергли его с небес и по велению Малельдила заточили в пределах родного мира. Он и нынче там находится, и о вашей планете мы больше ничего не ведаем, она хранит безмолвие. Вряд ли Малельдил отдал ее всю под власть Гнилого. Доходили слухи, будто Он в пылу своей схватки с вашим Уарсой допустил какие-то страшные события. Однако мы знаем еще меньше твоего – и жаждем заглянуть в эту тайну.[12]

И снова Рэнсом не нашел, что ответить. Уарса, впрочем, его не торопил. Наконец, собравшись с духом, Рэнсом заговорил.

– После твоего рассказа я осмеливаюсь признать: да, наш мир прогнил насквозь. Те двое привели меня сюда, потому что так велели им сорны, а в тебя они не верят. Полагаю, они принимают тебя за ложного эльдила. В самых дальних уголках моего мира некоторые люди поклоняются таким эльдилам – и убивают ради них других людей; они считают, что эльдилам нужна кровь. Поэтому мои сородичи решили, что сорны тоже хотели убить меня или сотворить что-то злое. Меня привели силой. Я был очень напуган. В моем мире рассказывают истории о других планетах и говорят, что если там кто и живет, то непременно злые существа.

– Теперь ясно, – ответил голос. – Когда вы пересекли границы своего мира, мои слуги сообщили, что ты находишься на корабле против воли и что другие с тобой совсем не разговаривают. Я не мог понять, как одно существо способно силой принуждать другого.

– Они не знали, зачем я тебе, Уарса. И я не знаю – до сих пор.

– Я расскажу. Два года назад – по вашему будет четыре – в мой мир с небес прибыл корабль. Он опустился на хандрамит, и половина моих слуг собрались посмотреть на гостей. Зверей мы к ним не подпускали, здешних хнау тоже. Когда чужие освоились на планете и построили себе дом, я решил, что их страх перед новым миром улегся, и отправил к ним сорнов – познакомиться и научить языку. Сорнов я выбрал, потому что они более всего на вас похожи. Однако тулкандрийцы очень испугались и не захотели учиться. Сорны приходили к ним много раз и все-таки научили языку. А еще они рассказали мне, что тулкандрийцы зачем-то собирают в ручьях кровь солнца. Я ничего не понял и велел привести их ко мне – не силой, по приглашению. Они не пришли. Тогда я позвал только одного из них, но и он не пришел. Конечно, их легко было бы заставить, я видел, как они глупы, однако тогда мы не знали: вдруг они не гнилые? Да и не хотелось мне подчинять своей воле существ из другого мира. Я велел сорнам обращаться с ними как с детенышами и сказать, что они не получат больше крови солнца, пока я не поговорю с кем-нибудь из их расы. Тогда они наполнили свой корабль чем смогли и улетели. Сперва мы не поняли, в чем дело, теперь все стало ясно. Они решили, что я хочу съесть кого-нибудь из вашего народа, и отправились за тобой. Я принял бы их со всеми почестями – а тулкандрийцы предпочли пролететь огромное расстояние, лишь бы со мной не встречаться. Ты тоже, Рэнсом с Тулкандры, потратил немало сил, стараясь от меня убежать.

– Верно, Уарса. Гнилые существа преисполнены страха. Но вот я здесь и готов тебя выслушать.

– Мне надо задать два вопроса. Первое: я должен знать, зачем вы сюда явились, таков мой долг перед моим народом. И второе: я желаю услышать о Тулкандре и странных войнах Малельдила с Гнилым Уарсой. Как я уже говорил, нам это очень интересно.

– Что до меня, Уарса, я прилетел, потому что заставили. А тем двоим нужна только кровь солнца, в нашем мире ее можно обменять на власть и удовольствия. Правда, один из них замыслил дурное. Думаю, он хочет убить весь твой народ, чтобы здесь могли жить наши люди. А потом то же самое проделать с другими мирами. Он хочет, чтобы наша раса жила вечно, чтобы можно было перепрыгивать с одной планеты на другую, а потом улететь к новому солнцу, если старое вдруг погаснет.

– Он поврежден умом?

– Не знаю. Допускаю, что я плохо передаю его мысли. Он более ученый, чем я.

– Неужели он верит, что можно попасть в великие миры? И что Малельдил позволит одной расе жить вечно?

– В Малельдила он не верит. Я знаю точно одно: он замыслил дурное. Нельзя, чтобы наши хнау сюда прилетали. Если решишь убить нас троих, я пойму.

– Будь вы из моего народа, Рэнсом, я бы вас убил, ведь те двое безнадежно прогнили, а что до тебя, то ты скоро и сам наберешься храбрости предстать перед Малельдилом. Однако я властен лишь над своим миром. Убить чужого хнау – ужасное дело. И в этом нет необходимости.

– Они сильны, Уарса, они могут сеять смерть издалека и убивать своих врагов на расстоянии.

– Самые слабые из моих слуг могли дотронуться до вашего корабля, еще когда тот был в небесах, и изменить его скорость. Тогда для вас он вовсе перестал бы существовать. Не сомневайся, более ни один представитель вашей расы не ступит на планету против моей воли. Впрочем, довольно об этом! Лучше расскажи о Тулкандре. Все, что знаешь. Мы не слышали о ней с тех пор, как Гнилой Уарса пал на нее, пораженный в самое сияние своего света… Чего ты снова так испугался?

– Мне страшно подумать, сколько прошло времени. Или я тебя неправильно понял? Ты ведь говорил, это случилось задолго до того, как на Тулкандре зародилась жизнь?

– Верно.

– А сам ты, Уарса? Ты уже был в те времена? И то изображение на камне, где холод убивает харандру… Это тоже произошло до начала жизни на моей планете?

– Теперь я вижу, что ты все-таки хнау, – ответил голос. – Разумеется, каждый камень, касавшийся в те дни воздуха, нынче стал другим. Та картина со временем разрушилась, и ее создали вновь; ее создавали много-много раз, больше, чем эльдилов над твоей головой. Однако само изображение не врет. Ты видишь картину в точности такой, как она была в те дни, когда мой мир чуть не погиб. Пусть это не занимает твои мысли. У моего народа, даже у сорнов, есть закон: не говорить слишком много о размерах и числах. Когда постоянно думаешь о мелочах, не замечаешь чего-то поистине великого. Лучше расскажи, что Малельдил сотворил с Тулкандрой?

– По нашим преданиям… – начал было Рэнсом, как вдруг окружавшее их торжественное безмолвие лопнуло, будто мыльный пузырь.

Со стороны переправы к роще приближалась процессия малакандрийцев. Среди них были одни хросса – и они тащили что-то тяжелое.

Глава XIX

Процессия приблизилась, и стало видно, что первые хросса несут три длинных узких короба. Остальные, вооруженные дротиками, подгоняли в спину двоих существ. Кого именно, Рэнсом не разглядел – слишком они были далеко, еще возле самых первых камней, и свет падал им в спину. Пленники были гораздо ниже любых здешних животных и передвигались на двух конечностях, эдаких толстых обрубках, которые язык не поворачивался назвать ногами. Кверху туловища немного сужались, отчего существа формой походили на грушу, а головы были не круглые, как у хросса, не вытянутые, как у сорнов, а прямо-таки квадратные. Плелись невиданные создания медленно, с трудом переставляли здоровенные ступни, зачем-то вдавливая их в землю при каждом шаге. Наконец показались их лица: сморщенная пятнистая плоть, изрытая складками, местами заросшая жесткой на вид шерстью…

И вдруг с неописуемой гаммой чувств Рэнсом понял, что перед ним люди! Пленниками были Уэстон с Дивайном – и на мгновение он увидал их глазами малакандрийцев.

Идущие впереди приблизились к Уарсе и спустили свою ношу на землю. На носилках из неведомого металла лежали мертвые хросса, пустым взглядом взиравшие на высокий золотой купол рощи (им не закрывали глаза, как принято на Земле). Среди мертвых был Хьои, и именно его брат, Хьяха, выступил вперед и, поклонившись Уарсе, заговорил.

Поначалу Рэнсом его не слушал: смотрел на Уэстона с Дивайном. Оба, как и Рэнсом, с момента приземления обросли бородой, изрядно отощали, побледнели. Уэстон, сложив на груди руки, всем своим видом выражал отчаяние. Дивайн, сунув руки в карманы, кипел от злости. И тот и другой понимали, что им есть чего бояться, однако, к чести своей, не тряслись от страха. Рэнсома они не замечали, целиком погруженные в разворачивающиеся события.

А Рэнсом наконец стал слушать Хьяху.

– …Я не жалуюсь на смерть этих двоих, Уарса, – их убили чхеловеки, когда мы пришли к ним ночью; можно сказать, что они пали на охоте, как в битве с хнархой. Однако Хьои ничего им не сделал, а его убили – трусливо, издалека! И вот он лежит здесь – хрархапунт, величайший поэт… Я уж не говорю о том, что он был мне братом, весь хандрамит знает.

Уарса впервые обратился к людям:

– Зачем вы убили моих хнау?

Уэстон с Дивайном опешили, озираясь в поисках обладателя голоса.

– Господи! – воскликнул Дивайн на английском. – Только не говорите, что у них есть громкоговоритель!

– Чревовещание… – хрипло прошептал Уэстон. – Среди дикарей такое часто встречается. Целитель или шаман якобы впадает в транс, а сам выступает от имени бога. Надо его вычислить и обращаться к нему напрямую, откуда бы ни слышался голос. Он занервничает, если… А, чтоб меня, вот!

Надо отдать Уэстону должное – он безошибочно нашел в толпе единственное существо, не застывшее в благоговейной позе. Престарелый хросс неподалеку сидел на корточках, закрыв глаза. Шагнув к нему, Уэстон вызывающе закричал (язык, к слову, он знал очень и очень плохо):

– Зачем вы забрать наши ба-бах палки? Мы злой! Мы не бояться!

Будь Уэстон прав, наверное, он произвел бы на аборигенов неизгладимое впечатление… Увы, остальные, включая Рэнсома, понимали ошибочность его теории. Они-то знали, что хросс прибыл сюда задолго до похоронной процессии. Тот находился здесь с самого рассвета, дабы выразить уважение к Уарсе, но, видимо, с утра на него напала немощь, обычная для столь почтенного возраста, и он сладко задремал. Когда Уэстон принялся на него орать, хросс и глаз не открыл, лишь дернул усом.

Невидимый Уарса заговорил снова:

– Почему ты обращается к нему? Это я тебя спрашиваю: зачем ты убил моих хнау?

– Ты нас отпускать, мы потом говорить! – кричал Уэстон спящему хроссу. – Ты думать, мы слабый, ты думать, делать что хотеть. Нет! Нас посылать большой сильный вождь с небес. Ты не делать, что я сказать, – он приходить и тебя ба-бах!

– Я не знаю, что такое «ба-бах», – удивился Уарса. – Зачем ты убил моих хнау?

– Скажите, что это был несчастный случай, – прошипел на английском Дивайн.

– Повторяю, вы понятия не имеете, как обращаться с туземцами! – пробормотал ему Уэстон. – Стоит хоть разок проявить слабость – они мигом перегрызут вам глотку. Эти твари понимают только угрозы.

– Ладно, как хотите… – Кажется, Дивайн терял веру в своего напарника.

Уэстон откашлялся и вновь навис над старым хроссом.

– Мы его убить, чтобы показать свой сила! Вы не делать, что мы сказать, – тоже умирать от ба-бах! Делать, что мы сказать, – мы давать красивый вещь. Вот!

К ужасу Рэнсома, Уэстон вытащил из кармана цветные бусы, явно купленные на распродаже, и принялся размахивать ими перед лицами своих стражей:

– Вот, видеть? Красивый!

Результат превзошел все его ожидания. Сакральная тишина священного места разорвалась целой какофонией звуков, не слыханных прежде человеческим ухом: хросса залаяли, пфифльтригги заквакали, сорны загудели. Даже эльдилы слабо зазвенели над головой. Далекие горы отозвались эхом. К чести Уэстона, тот хоть и побледнел, но самообладания не утратил.

– Не сметь кричать! Вы не пугать! Я не бояться!

– Прости мой народ, – отозвался Уарса (голос его тоже прозвучал с новыми интонациями). – Они не кричат на тебя. Они просто смеются.

Однако Уэстон последнего слова не знал, понятие смеха было чуждо ему на любом языке. Он недоуменно озирался. Рэнсом закусил губу, молясь про себя, чтобы эксперимент с бусами поскорей закончился. Увы, он плохо знал Уэстона. Тот вбил себе в голову, что понимает, как надлежит обращаться с дикарями: сперва запугать, потом улестить. Поэтому не спешил опускать руки после первой же неудачи. Дожидаясь, когда шум затихнет, он неспешно утирал левой ладонью со лба пот, а правой старательно помахивал бусами. Причем что-то говорил – по движению губ читалось «Довольно! Хватит», – но его слова утонули в новой волне рева. И вдруг хохот стал еще громче. Против Уэстона сегодня были сами звезды. Видимо, в его ученый ум прокралось смутное воспоминание о том, как целую вечность назад он убаюкивал малолетнюю племянницу, потому что грузный физик вдруг склонил голову набок и принялся выписывать ногами загадочные коленца – практически танцевать. Вдобавок Уэстон, совсем взмокший, принялся еще и агукать, хотя понял это один лишь Рэнсом.

Выступление продлилось недолго – совсем скоро он выдохся. Такого зрелища – вдобавок в исполнении великого ученого – Малакандра еще не видела и потому отозвалась восторженным ревом. Когда аудитория притихла, Дивайн не вытерпел и буркнул на английском:

– Ради бога, Уэстон, хватит корчить из себя шута! Разве не видите, что ничего не получается?

– Да, не получается, – признал Уэстон. – Наверное, уровень развития интеллекта у них еще ниже, чем мы думали. Может, снова попробовать? Только отдышусь немного. Или давайте вы?

– Упаси господь! – ужаснулся Дивайн. Он демонстративно повернулся к напарнику спиной, сел на землю, вытащил портсигар и закурил.

– А дам-ка я это шаману, – решил Уэстон, пока все завороженно пялились на Дивайна. Прежде чем ему смогли помешать, он шагнул вперед и попытался нацепить бусы на шею спящему хроссу. Увы, голова у того оказалась слишком велика, и бусы застряли, повиснув набекрень на манер венца. Впрочем, хросс лишь мотнул головой, словно пес, отгоняющий надоедливую муху.

На сей раз Уарса обратился к Рэнсому:

– Твои сородичи больны головой, Рэнсом с Тулкандры? Или они слишком боятся ответить на мой вопрос?

– Думаю, Уарса, они в тебя не верят. Они полагают, что все хнау – как малые детеныши. Толстый чхеловек пытается напугать их, а потом задобрить подарками.

Услыхав голос Рэнсома, оба пленника встрепенулись. Уэстон открыл было рот, однако Рэнсом перебил его, сказав на английском:

– Уэстон, послушайте. Здесь в самом центре и впрямь стоит живое создание – видите, если присмотреться, можно разглядеть странное свечение или что-то вроде того. Оно разумное, умнее даже человека, и, кажется, живет уже очень много лет. Не ведите себя с ним как с ребенком, отвечайте на вопросы. Я бы советовал не врать.

– Ясно, похоже, этим тварям хватило ума запудрить вам мозги! – прорычал Уэстон.

И все же, когда физик вновь повернулся к спящему хроссу (по-прежнему свято веря в свою теорию про шамана), заговорил он уже иначе.

– Мы не хотеть он убивать. – Уэстон ткнул пальцем в Хьои. – Не хотеть. Сорны сказать: привозить человек, дать его ваш вождь. Мы улететь в небо, привозить его. – Он указал на Рэнсома. – Он быть гнилой, убегать, не делать, что сказать сорны, ясно? Мы бежать за ним, ловить. Он не слушать. Бежать, бежать. Мы бежать за ним, видеть большой черный зверь, думать, он убивать. И мы убивать его. Ба-бах! Это все гнилой человек. Он не убегать – мы за ним не бежать и не видеть черный зверь. Вы гнилой поймать – это он делать беду. Вы его брать, нас отпускать. Он вас бояться, мы вас не бояться. Слушать…

Тут крики Уэстона перед самой мордой спящего возымели ожидаемый эффект. Хросс открыл глаза и недоуменно уставился на человека. Затем, осознав свою провинность, медленно встал, почтительно поклонился Уарсе и заковылял прочь. Бусы так и свисали у него с одного уха. Уэстон, разинув рот, глядел вслед уходящему хросса, пока тот не исчез в зарослях травы.

Наконец Уарса нарушил молчание:

– Хватит веселья. Пора услышать правдивые ответы. Что-то не так в твоей голове, хнау с Тулкандры. В ней слишком много крови. Фирикитекила, ты здесь?

– Здесь, Уарса! – выскочил пфифльтригг.

– У тебя в бочках есть вода, в которую пущен холод?

– Да, Уарса!

– Тогда отведите плотного хнау в гостевой дом и омойте ему голову холодной водой. Много раз. А потом верните сюда. А я тем временем позабочусь о мертвых хросса.

Уэстон не совсем понял, о чем речь, – он все еще пытался разобрать, откуда звучит голос. Однако когда хросса подхватили его и поволокли прочь, он испуганно заорал. Рэнсом был бы рад его успокоить – увы, Уэстон ничего не услышал бы. Он истошно визжал, путая английские и малакандрийские слова. Последним донесся вопль:

– Вы платить! Ба-бах! Рэнсом, ради бога, умоляю! Рэнсом, Рэнсом!..

Когда воцарилась тишина, Уарса заговорил:

– А теперь почтим моих мертвых хнау.

Десяток хросса шагнули к носилкам, опустили головы и, повинуясь невидимому знаку, запели.

При знакомстве с новым видом искусства рано или поздно наступает момент, когда завеса тайны над ним приподнимается, и тебе удается одним глазом заглянуть внутрь, уловить самую его суть – и испытать при этом невиданный восторг, который не повторяется, даже если станешь искушенным экспертом. Вот и Рэнсом в эти минуты понял малакандрийскую поэзию. Он впервые осознал, что ритм ее строится на ином токе крови, на другом биении сердца и душевном пыле. Лишь узнав этот загадочный народ ближе, проникнувшись к нему любовью, он понемногу начал слышать их ушами. С первыми же тактами гортанной песни Рэнсома окружили гигантские глыбы, несущиеся на немыслимой скорости, танцующие великаны, вечная скорбь и вечное утешение, нечто неведомое – и все же невероятно близкое. Перед ним словно бы отворились небесные врата.

– Отпусти, – пели хросса. – Отпусти, уходи, растворись. Отпусти свое тело, освободи его, урони, как камень роняют в воду. Пусть уходит на дно, исчезает. Пусть покоится там, под покровом воды, где ничто не мешает, ведь она цельна и едина. Отправь его в путь, которому нет конца. Пусть уйдет – и из него вырастет новый хнау. Новая жизнь, новое начало. А ты, пестрый мир, открывайся безбрежный, бескрайний. Ты лучше и чище, чем первый, ты слабый и тусклый. Когда в мире есть жар, в нем рождается жизнь, но лишь бледная, темная, немощная. Мы видим ее детей, что растут вдали от солнца в печали. В небесах же родились другие миры, в них высокие травы, светлопрядные леса и ланиты цветов. Первый темный, второй яркий. Один рожден миром, второй рожден солнцем.

Вот и все, что Рэнсому удалось запомнить и перевести. Когда хросса замолкли, Уарса произнес:

– Давайте рассеем движение, что было их телами. Так Малельдил рассеет все миры, когда первому, немощному, придет срок.

Он подал знак одному из пфифльтриггов, тот поднялся и подошел к мертвым. Хросса, заведшие новую песнь, отступили на десяток шагов. Пфифльтригг коснулся каждого тела неким предметом из хрусталя или стекла и большим лягушачьим прыжком отскочил подальше. Вспыхнул яркий свет, Рэнсом торопливо прикрыл глаза; в лицо ударил жаркий ветер. Через миг все затихло. Носилки опустели.

– Господи, вот бы эту штуку нам на Землю… – пробормотал Дивайн Рэнсому. – Не надо ломать голову, как избавляться от лишних трупов.

Тот, однако, думал о Хьои и не ответил. Да и не успел бы – вернулись охранники с измученным Уэстоном, и все выжидающе уставились на них.

Глава XX

Хросс во главе процессии (видимо, будучи созданием крайне ответственным) тут же начал оправдываться:

– Я надеюсь, мы не сделали хуже, Уарса! Мы окунули его головой в холодную воду семь раз, как ты и велел, но под конец в бочку что-то упало. Мы испугались, это его макушка, а потом увидели, что это оболочка из кожи какого-то зверя. Поэтому одни сказали, что семи раз достаточно, а другие – что нет. И мы окунули его еще семь раз. Надеюсь, мы не ошиблись… Он что-то кричал все время, особенно вторые семь раз, но мы ничего не поняли.

– Ты все сделал правильно, Хну, – успокоил его Уарса. – Отойди, дай на него взглянуть.

Охранники расступились. Уэстон, обычно бледный, от холодной воды раскраснелся пуще спелого помидора, а волосы, не стриженные с тех пор, как они прилетели на Малакандру, облепили лоб тонкими прядями. С ушей и носа до сих пор текло, на лице же застыла скорбная гримаса храбреца, готового отдать жизнь за великое дело, даже ускорить свой конец, если придется, – правда, местные обитатели, увы, не знакомые с земной мимикой, его жертвенности не оценили. Впрочем, подобный настрой Уэстона был оправдан: за утро он успел натерпеться страхов, а теперь вдобавок еще и пережил четырнадцать холодных купаний. Дивайн, неплохо его изучивший, крикнул Уэстону на английском:

– Вы там полегче! Кажись, эти черти научились атом расщеплять, если не что похуже. Поэтому следите за языком и не вздумайте пороть вашу чушь.

– Ха! – огрызнулся тот. – Вы с ними спелись, да?

– Тихо, – велел голос Уарсы. – Ты, плотный, ничего о себе не говорил, поэтому я сам расскажу. В своем мире ты хорошо изучил материалы и сумел построить корабль, способный пересечь небеса, в остальном же у тебя разум животного. Когда вы впервые сюда прибыли, я послал за вами, желая оказать одну лишь честь. Однако разум ваш темен и полон страха. Вы решили, что я замыслил дурное, и потому как звери поймали этого Рэнсома, дабы отдать его вместо себя. И сегодня, увидав Рэнсома, ты пытался второй раз обречь его на муки, чтобы спасти себя. Вот как вы обращаетесь со своими же собратьями. Я знаю, что ты уготовил моему народу. Некоторых ты уже убил и хочешь убить остальных. Тебе все равно, хнау перед тобой или нет. Не пойму, как Гнилому удалось настолько поразить гнилью ваш мир. Будь ты моим созданием, я рассеял бы тебя на месте. Моей рукой Малельдил способен на многое, я в силах рассеять тебя даже на границе вашего мира. Однако пока я этого делать не буду. Говори! Покажи, есть ли у тебя в голове хоть что-то помимо страха, смерти и похоти.

Уэстон смерил Рэнсома злым взглядом.

– Ясно… Удачный же вы выбрали день для того, чтобы стать предателем: в самый важный момент для человеческой расы.

Затем он повернулся в ту сторону, откуда звучал голос.

– Знаю, ты убить мы. Я не бояться. Вместо мы прийти другие, сделать этот мир наш…

Однако Дивайн, вскочив на ноги, перебил:

– Нет, Уарса, не слушать его! Он глупый, очень глупый. Мы маленькие люди, хотеть только кровь солнца. Ты давать мы кровь солнца, мы улетать в небо, ты больше мы не видеть. Все, ясно?

– Тихо! – сказал Уарса. Свет, откуда шел голос (если его вообще можно назвать светом), едва заметно переменился, и Дивайн, съежившись, упал на землю. Потом кое-как поднялся, весь белый, едва дышащий.

– Говори, – велел Уарса Уэстону.

– Я не… не… – начал тот на малакандрийском и вдруг замолчал. – Нет, на их проклятом языке мне этого никогда не сказать! – добавил он на английском.

– Говори Рэнсому, он передаст твою речь, – предложил Уарса.

Уэстон считал, что час кончины близок, и потому был полон решимости поговорить о том, что интересовало его помимо науки. Откашлявшись, физик принял величавую позу и начал:

– Возможно, в ваших глазах я выгляжу обычным бандитом, но на моих плечах лежит судьба человеческой расы. Ваша племенная жизнь с каменными орудиями, хижинами, простецкими лодками и примитивным социальным устройством ничто по сравнению с нашей цивилизацией: нашей наукой, медициной, законодательством, армией, архитектурой, торговыми связями, транспортной системой, которая стирает границы времени и пространства! Мы имеем право вас вытеснить – право более развитой расы. Жизнь…

– Минуточку, – сказал на английском Рэнсом. – Не так много, я за раз все не запомню.

И, повернувшись к Уарсе, начал переводить, правда, с большим трудом. В результате (Рэнсом и сам понимал, до чего убого это звучит) получилось примерно так:

– Среди нас, Уарса, бывают такие хнау, которые отбирают у других хнау еду и… и другие вещи. Так вот, Уэстон говорит, что не такой. Он говорит, что хочет изменить жизнь тех наших людей, которые еще не родились. Он говорит, ваши хнау одного рода живут вместе, у вас копья и хижины очень маленькие, а лодки слишком легкие. И правитель только один. Так в нашем мире было очень-очень давно, а теперь мы умеем намного больше. У нас бывает так, что одно существо вдруг слабеет и чувствует боль, и мы знаем, как ему помочь. У нас много гнилых, и мы убиваем их или запираем в больших хижинах, и у нас есть люди, которые умеют решать споры между хнау из-за домов, или женщин, или вещей. Он говорит, у нас есть хнау, которые хорошо умеют убивать других хнау, их специально этому учат. И мы строим очень большие хижины из камня и металла, как… как пфифльтригги. И мы умеем обмениваться вещами и очень быстро далеко перевозить тяжелые предметы. Вот почему, если наши хнау убьют всех ваших, это гнилым поступком не будет.

Стоило Рэнсому замолчать, как Уэстон продолжил:

– Жизнь гораздо шире любых систем морали, ее требования безграничны. Никакие племенные табу и прописные истины не позволят амебе превратиться в человека, а человеку выстроить цивилизацию.

– Он говорит, – подхватил Рэнсом, – что живые существа важнее, чем вопрос, гнилые они или нет… Нет, не так. Он говорит, лучше быть живым и гнилым, чем мертвым. То есть он хочет сказать… Нет, Уарса, я не могу это передать на вашем языке. В общем, он говорит, что главное одно: лишь бы живых было как можно больше. Прежде, до появления людей, были другие животные, и каждое новое поколение становилось лучше предыдущего. Только они рождались не потому, что взрослые рассказывали детенышам о гнилых и хороших поступках. А еще он говорит, что эти животные никого не жалели.

– Она… – начал Уэстон.

– Простите, – перебил его Рэнсом. – Я забыл: кто это – «она»?

– Жизнь, естественно! – огрызнулся Уэстон. – Она безжалостно сносит все препятствия на своем пути и устраняет изъяны. И сегодня, в наивысшей точке развития – цивилизованном человеке, и конкретно в моем лице, – она делает новый, межпланетный скачок, который, быть может, позволит преодолеть смерть!

– Он говорит, – подытожил Рэнсом, – что из этих животных одни учились новому, чему-то сложному, а другие – нет, и те, вторые, умерли. И еще он говорит, что самое замечательное животное теперь – человек, который умеет строить большие хижины, возить тяжелые грузы и делать все прочее, о чем я уже рассказывал. И что он – один из них, и если бы остальные знали, что он делает, то были бы довольны. Он говорит, если убить вас и привезти на Малакандру людей, то они смогут жить здесь, когда с нашей планетой что-нибудь случится. А когда и с Малакандрой что случится, они могут пойти в другой мир и убить всех хнау там. А потом еще и еще – и тогда они никогда не умрут.

– По праву самой Жизни, – кивнул Уэстон. – Ради ее величия я готов не мешкая воткнуть флаг земной цивилизации в малакандрийскую почву. А вслед за ней, шаг за шагом, захватить и другие планеты, другие системы, избавляясь, если придется, от низших существ. И так покуда наши потомки – какую бы форму они к тому времени ни приняли и каких бы воззрений ни придерживались – не рассеются по всей вселенной.

– Он говорит, нет ничего гнилого в таком поступке… то есть, так можно сделать… если убить всех вас и привезти сюда людей. Он говорит, что жалко ему не будет. И если мы сможем двигаться из одного мира в другой, то везде будем убивать каждого, кого встретим. По-моему, он уже о мирах, которые вращаются вокруг других солнц. Он хочет, чтобы рожденные нами существа жили везде, где только можно. Правда, какими они станут, он не знает.

– Я готов к смерти, – продолжил Уэстон. – Но покуда я жив и в моих руках ключ, я ни за что не соглашусь замкнуть врата перед будущим моей расы. И пусть будущее это столь невероятно, что его невозможно представить, мне довольно и того, что за ним что-то есть.[13]

– Он говорит, – перевел Рэнсом, – что не остановится, пока его не убьют. И хотя он не знает, что именно случится с нашими детенышами, он очень-очень сильно хочет, чтобы они жили.

Уэстон, завершив свою речь, невольно огляделся, где бы присесть. После своих выступлений он обычно опускался на стул под гром аплодисментов. Здесь, однако, стульев не нашлось, а сидеть на земле, подобно Дивайну, было ниже его достоинства, поэтому ученый лишь скрестил на груди руки и надменно обвел собравшихся взглядом.

– Хорошо, что я тебя выслушал, – заговорил Уарса. – Ибо, хоть разум твой слаб, воля не столь гнила, как я думал. То, что ты замыслил, – не ради тебя одного.

– Да, – гордо заявил Уэстон по-малакандрийски. – Я умереть. Чхеловек жить.

– Ты ведь понимаешь, что в других мирах этим существам придется стать совсем другими, не такими, как ты?

– Да, да. Совсем другими. Никто не знать. Страньше!

– Так, значит, тебе дорог не облик?

– Нет. Облик – все равно.

– Тогда я решил бы, что тебе дорог разум… Однако это не так, иначе ты любил бы всех хнау, которых только встретил.

– Другой хнау – все равно. Человек – не все равно.

– Но разум человека ничем не отличается от разума других хнау, Малельдил сотворил всех одинаковыми. И если дело не в облике… Что тогда ты зовешь человеком?

Рэнсому пришлось это перевести на английский. Подумав немного, Уэстон ответил:

– Я не все равно человек. Наша раса. Которых человек породить.

– Странно, – заметил Уарса. – Свою расу ты тоже не любишь, потому что хотел убить Рэнсома. Тебе не важен ни облик, ни разум. Любое существо угодно тебе, если только оно твоего рода – как сейчас. Сдается мне, что на самом деле тебе дорого не само существо, как оно есть, а лишь его семя. Это единственное, что остается.

– Передайте, – сказал Уэстон, когда ему перевели эти слова, – что я не пытаюсь быть философом. Я прибыл сюда не для бесплодных споров. Если он не способен понять столь простых истин, как преданность человечеству (да и вы, Рэнсом, как погляжу, тоже), что толку сотрясать зря воздух?

Рэнсом не придумал, как перевести услышанное на малакандрийский, поэтому Уарса продолжил:

– Вижу, что повелитель вашего безмолвного мира заразил тебя гнилью. Есть законы, известные всем хнау: жалость, честность, стыд… Среди них и любовь к родным. По воле своего Уарсы ты нарушаешь все законы, кроме разве что последнего, который не самый главный. Однако и он глупо извращен в твоей голове и затмевает остальное. Ты слепо повинуешься ему; а спроси, почему это так важно, и ты не найдешь ответа и не сможешь объяснить, почему другие законы для тебя утратили смысл. Знаешь ли ты, зачем ваш Уарса так сделал?

– Мой думать, никакой Уарса нет. Новый человек умный и не верить старая сказка.

– Я тебе объясню. Этот закон он оставил, потому что гнилой хнау может сотворить больше зла, чем сломанный. Тебя он заразил, а вот этого, тощего, который сидит на земле, он сломал: в нем не осталось ничего, кроме жадности. Он не более чем говорящий зверь, и для моего мира он не опаснее животного. Будь он моим, я бы рассеял его тело, потому что хнау в нем уже мертв. Но тебя я попытался бы исцелить. Скажи, плотный, зачем ты пришел?

– Я сказать. Чтобы человек жить всегда.

– Разве ваши мудрецы столь невежественны и не знают, что Малакандра старше вашего мира и что час ее кончины уже близок? Она умирает. Мой народ живет в хандрамитах, и тепла с водой все меньше. Скоро, совсем скоро я положу своему миру конец и верну мой народ Малельдилу.

– Я знать. Здесь пробовать. Потом идти другой мир.

– Разве ты не понимаешь, что умрут и другие миры?

– Человек уходить раньше в другое место. Потом еще и еще.

– А когда все миры закончатся?

Уэстон промолчал. Выдержав паузу, Уарса продолжил:

– Не хочешь спросить, почему мой народ, чей мир уже стар, не желает прийти в ваш мир и забрать его себе?

– Ха! Ха! Вы не знать как!

– Ошибаешься, – возразил Уарса. – Много тысяч лет назад, когда в вашем мире еще не было жизни, в мою харандру пришла холодная смерть. Я тогда очень печалился: не только из-за гибели моих хнау – по воле Малельдила им всем отмерена короткая жизнь, – но из-за того, что повелитель вашего мира, тогда еще бывший на свободе, вкладывал им в голову. Он хотел сделать их такими же, как вы сейчас – достаточно мудрыми, чтобы предвидеть скорую кончину своего вида, но недостаточно разумными, чтобы с этим смириться. Мой народ был готов последовать гнилым советам. Они научились строить небесные лодки. Однако Малельдил остановил их. Кого-то исцелили, других пришлось развоплотить.

– И вот что стать! – перебил его Уэстон. – Они мало сидеть в хандрамит, скоро умереть!

– Верно, – согласился Уарса. – Зато на харандре мы оставили страх. А вместе с ним недовольства и убийства. Даже самый слабый из моего народа не боится смерти. Лишь Гнилой, владыка вашего мира, попусту растрачивает вашу жизнь, заставляя бежать от того, что рано или поздно всех настигнет. Слушайте вы Малельдила, жили бы в мире и спокойствии.

Уэстон дергался, страстно желая возразить, но не умея выразить свои мысли на чужом языке.

– Вздор! Абсолютнейшая чушь! – крикнул он Уарсе на английском и, горделиво расправив плечи, добавил по-малакандрийски: – Ты говорить, Малельдил вести всех к смерть. Тот, другой, Гнилой, – бороться, драться. Я плевать Малельдил. Гнилой быть хорошо, я с ним!

– Почему ты не понимаешь, он ведь никогда не… – начал Уарса и вдруг замолчал, будто собираясь с мыслями. – Нет, сперва надо больше узнать от Рэнсома о вашем мире, а это займет время до вечера. Я не убью ни тебя, ни того второго, потому что вы не из моего мира. Завтра вы вернетесь на свой корабль и улетите.

Дивайн вдруг побелел и суетливо затараторил на английском:

– Уэстон, ради бога, объясните ему! Мы здесь уже несколько месяцев, планеты давно разошлись. Мы не можем улететь! Проще сразу нас убить, чтоб не мучились!

– Как долго вам лететь до Тулкандры? – спросил Уарса.

Уэстон при помощи Рэнсома пояснил, что вылет при нынешнем расположении обеих планет невозможен. Расстояние между ними увеличилось на многие миллионы миль. Курс по отношению к Солнцу будет совсем другим, нежели рассчитывали. В общем, шансы попасть на Землю крайне невелики – один из ста, не более. К тому же запасов кислорода хватит разве что до середины пути.

– В общем, нас ждет долгая мучительная смерть, – добавил Уэстон.

– Скажу одно, – вынес вердикт Уарса. – Если останетесь в моем мире, мне придется вас убить; таких существ на Малакандре я не потерплю. Шанс добраться до своего мира у вас есть, пусть и маленький. До следующего полудня выберите время для отлета. И скажите мне вот что. Сколько вам понадобится времени, чтобы достичь Тулкандры?

После долгих подсчетов Уэстон взволнованно объявил, что если не долетят за девяносто дней, то на этом все – они точно умрут от удушья.

– Тогда у вас девяносто дней, – сказал Уарса. – Сорны и пфифльтригги дадут вам на это время еды и воздуха (мы умеем его хранить). А еще они сделают кое-что с вашим кораблем. Я не хочу, чтобы он вновь поднимался в небеса. Тебя, плотный, здесь не было, когда я рассеял убитых вами хросса, пусть тощий тебе расскажет. Рассеивать можно на большом расстоянии и не сразу, Малельдил меня научил. Поэтому, прежде чем ваш корабль улетит, мой народ сделает так, что через девяносто дней он рассеется, уйдет в небытие, как вы говорите. Если к тому моменту вы не доберетесь до места, смерть будет легкой, но если успеете коснуться Тулкандры, на корабле не задерживайтесь. А теперь, дети мои, уведите этих двоих и ступайте куда хотите. А я должен поговорить с Рэнсомом.

Глава XXI

Рэнсом отвечал на вопросы Уарсы до глубокой ночи. Мне не дозволено передать их разговор, могу сказать лишь, что завершился он словами:

– Ты поведал мне больше чудес, чем я видел во всех небесах!

Затем речь пошла о будущем самого Рэнсома. Ему предложили либо остаться на Малакандре, либо отважиться на рискованное путешествие к Земле. Выбор оказался непрост. В конце концов Рэнсом рискнул положиться на волю судьбы и разделить участь Уэстона и Дивайна.

– Пусть любовь к ближнему не важнейший из законов, – произнес он, – однако ты, Уарса, говорил, что это тоже закон. Если я не смогу жить на Тулкандре, значит, лучше мне и вовсе не жить.

– Ты выбрал правильно, – сообщил Уарса. – И вот что еще я скажу. Мой народ заберет с корабля все ваше странное оружие, но тебе его оставят. И эльдилы в глубоких небесах будут сопровождать вас до самого воздуха Тулкандры, а может, и дальше. Они не позволят тем двоим тебя убить.

До сего момента Рэнсому не приходило в голову, что Уэстон с Дивайном могут с ним расправиться – хотя бы ради экономии еды и воздуха. Ругая себя за глупость, он принялся благодарить Уарсу.

Тот отмахнулся.

– За тобой, Рэнсом с Тулкандры, нет вины, кроме разве что лишней боязливости. И путешествием этим ты себя накажешь, а может быть, даже исцелишь. Тебе придется стать храбрым или сойти с ума. Впрочем, я возложу на тебя еще одно обязательство: после возвращения на Тулкандру ты должен будешь присматривать за Уэстоном и Дивайном. Они могут сотворить немало зла и в вашем мире, и за его пределами. По твоим рассказам я понял, что в ваш мир, в самый оплот Гнилого, могут попадать и эльдилы; он не столь закрыт, как считали мы на небесах. Следи за этими двоими. Будь отважным, вступай с ними в борьбу. А мой народ, если надо, поможет. Не исключено, что мы с тобой еще встретимся, пока ты в этом теле, ибо неспроста Малельдил нас свел. Наверное, это даже положит начало новым переходам из одного мир в другой – хоть и не так, как рассчитывал Уэстон. Мне дозволено сказать тебе еще вот что: нынешний год – хотя на небесах годы считаются иначе – станет временем потрясений и больших перемен. Изоляция Тулкандры близится к концу. Грядут великие события. И если Малельдил позволит, я не останусь в стороне. А теперь прощай!

На следующий день три человеческих создания прошли сквозь толпу малакандрийцев, чтобы отправиться в рискованный путь. Уэстон побледнел и осунулся: любого математика вымотали бы столь сложные ночные подсчеты, а сейчас от точности результатов зависела его жизнь. Дивайн шумел более обычного, на грани легкой истерики. Его представления о Малакандре переменились за одну ночь: он выяснил, что у «туземцев» есть алкогольные напитки. Он даже пытался обучить их курению – правда, заинтересовал разве что пфифльтриггов. Теперь у Дивайна трещала голова, и в отместку он отыгрывался на Уэстоне, из-за которого им грозила гибель.

За час до полудня Рэнсом последний раз окинул взглядом синие воды, пурпурный лес, зеленые стены привычного уже хандрамита и последовал за остальными на корабль. Прежде чем затворить люк, Уэстон строго-настрого велел ради экономии воздуха соблюдать полную тишину: мол, во время пути не стоит совершать лишних движений и тем более попусту болтать.

– Я буду говорить только в крайнем случае, – предупредил он.

– Слава богу! – успел буркнуть Дивайн.

И они задраили люк.

Рэнсом немедля отправился в нижнюю часть сферы, в перевернутую вверх тормашками каюту, и улегся на окошке, которое нынче оказалось под ногами. Вскоре он с удивлением обнаружил, что они взмыли уже на тысячу футов. От хандрамита остались лишь тонкие пурпурные складки на красновато-багряной глади харандры. Корабль находился как раз над стыком двух ущелий: видимо, того, где жил Рэнсом, и того, который вел к Мельдилорну. Овраг же, где Рэнсом у Огрея на плече срезал путь, и вовсе пропал из виду.

С каждой минутой хандрамитов, этих длинных прямых линий, появлялось больше: они шли параллельно друг другу или пересекались, образовывая треугольники. Пейзаж все более походил на геометрический чертеж. Поверхность между линиями казалась совершенно плоской. Прямо под кораблем находились розовые окаменевшие леса, а на севере и востоке охристыми пятнами желтели громадные песчаные пустыни, о которых рассказывали сорны. На западе харандра словно выцветала, там появлялись сизовато-зеленые участки, располагавшиеся ниже поверхности, – наверное, те самые леса пфифльтриггов. Такие пятна мелькали повсюду, порой крохотными клочками на стыках хандрамитов, порой вытянутыми островками. Рэнсом только сейчас понял, до чего же мало он знает о Малакандре. Все равно что сорн, окажись тот вдруг на его месте, преодолел бы расстояние до Земли в сорок миллионов миль – а сам не высунул бы носа за пределы Суссекса! Если Рэнсом выживет, не о чем будет даже рассказать: чуть-чуть о лексике и грамматике, немного о пейзажах и самую малость о местной физике. Где цифры, история, подробнейший отчет о жизни во внеземных условиях, который обязан предоставить любой космический путешественник? Взять, к примеру, хандрамиты. С высоты полета их нарочито геометрические очертания напрочь отрицали изначальную теорию: что это, мол, естественные трещины в земной коре. Нет, то были искусственные сооружения невиданных масштабов, выкопанные техникой, о которой Рэнсом ничего не узнал. Причем возвели их, если ему сказали правду, еще задолго до появления человека… до зарождения самой жизни на Земле!.. Или то было всего лишь предание? Конечно, на Земле эти истории сочтут не более чем сказкой (если корабль вообще долетит), но сам Рэнсом верил каждому слову: слишком остро он ощущал в памяти незримое присутствие Уарсы. Вероятно, за пределами Земли разница между мифом и реальной историей и вовсе утрачивает смысл…

Потеряв мысль, Рэнсом вернулся к созерцанию ландшафта внизу – тот терял природные очертания и становился похожим на диаграмму. Тем временем на востоке сквозь рыжеватую охру малакандрийской пустыни стало пробиваться нечто темное: с обеих сторон тянулись то ли лапы, то ли рога с выемкой между ними, точно гигантский полумесяц. Тот все рос и рос; необъятные длани тянулись, будто норовя обхватить всю планету. И вдруг посреди расползающейся темноты вспыхнула яркая точка. Нет, никакое это не пятно на поверхности – это черное небо за Малакандрой, а полумесяц очерчивает ее диск. Впервые с момента посадки Рэнсома охватил ужас. Темные лапы медленно – тем не менее движение их было заметным – ползли дальше и дальше по светлой поверхности, пока наконец не сомкнулись. И вот перед Рэнсомом висел весь диск, обрамленный чернотой. По корпусу корабля уже давно стучали метеориты, окно, сквозь которое он смотрел, перевернулось. Тело, пусть и непривычно легкое, еле двигалось, ужасно хотелось есть. Рэнсом взглянул на часы. Он завороженно просидел на одном месте целых восемь часов.

Кое-как добравшись до светлой половины корабля, Рэнсом открыл дверь и отшатнулся, ослепленный сиянием. Прошел назад, нашарил в старой каюте темные очки и взял себе немного еды и воды (Уэстон поделил припасы на мизерные пайки). Потом заглянул в рубку. Оба напарника с взволнованными лицами сидели за странным металлическим столом, утыканным слегка вибрирующими приборами, в основном из каких-то кристаллов и тонкой проволоки. Рэнсома они и не заметил. До конца безмолвного путешествия весь корабль оказался в его распоряжении.

Когда он вернулся на темную половину, покинутый мир висел в звездном небе и размерами не превышал земную Луну. Хотя краски, если приглядеться, еще можно было разобрать: сине-зеленая дымка окутывала красновато-желтый диск с белыми шапками на полюсах. Вокруг вертелись две крохотные малакандрийские луны – их Рэнсом тоже, помимо всего прочего, не замечал, пока был на планете. Он улегся спать, а проснувшись, увидал, что шар по-прежнему на том же месте, только уменьшился в размерах, а краски поблекли, разве что в блеске его проглядывал легкий оттенок багрянца. Да и светился он теперь не ярче окружавших их звезд. Ныне это была не Малакандра, а всего лишь Марс.

Вскоре Рэнсом окунулся в прежнюю рутину: спал и нежился в солнечных лучах, порой прерываясь на написание кратких заметок для будущего малакандрийского словаря. Он знал, что шансов поведать о своем открытии человечеству практически нет, путешественников почти наверняка ждет смерть в глубинах космического пространства. Правда, как пустое «пространство» эта необъятная бездна уже не воспринималась. Да, порой Рэнсома охватывал ледяной ужас, но приступы эти всякий раз были все короче и растворялись в чувстве благоговейного трепета, перед которым личная судьба казалась совсем незначительной. Он не ощущал себя островком жизни, пересекающим бездну смерти. Скорее наоборот: жизнь была снаружи, за пределами крохотной скорлупки их корабля, она подстерегала путешественников, ежесекундно готовая ворваться внутрь, и если убить их – то переизбытком жизненной силы. Рэнсом страстно надеялся, что если им и суждено умереть, то произойдет это при рассеивании корабля, нежели от удушья внутри консервной банки. Порой ему даже чудилось, что выйти, освободиться, утонуть в океане вечного полудня – лучше, чем вернуться на Землю. Те душевные страсти, которые он испытывал при первом путешествии, блекли по сравнению с нынешним воодушевлением: теперь Рэнсом точно знал, что небеса в самом прямом смысле слова полны живых существ.

И с каждым днем крепла его вера в слова Уарсы об эльдилах. Правда, он никого не видел: на корабле было слишком светло, чтобы гости выдали свое присутствие случайным бликом. Зато иногда он их слышал – или воображал, что слышит: сквозь гулкий дождь из метеоритов проступали едва уловимые звоны и вибрации; порой было трудно противиться ощущению чужого незримого присутствия. Вот отчего вопрос собственного выживания утрачивал всякий смысл. И сам Рэнсом, и вся его раса казались слишком маленькими, слишком эфемерными перед лицом столь неизмеримой пустоты. В голове закипало от одних мыслей об истинных масштабах Вселенной – о трехмерной бесконечности ее пространства, о вечности ее прошлого. Однако никогда еще сердце Рэнсома не билось столь ровно.

Хорошо, что он проникся этими настроениями задолго до того, как начал ощущать тяготы путешествия. С каждым днем на корабле росла температура, в прошлый раз столбик термометра никогда не достигал таких высот. Свет тоже усиливался; даже в очках приходилось постоянно жмурить глаза, открывая их лишь на короткое время ради самых необходимых действий. Если до Земли они все-таки доберутся, зрение придется лечить. Но это не шло ни в какое сравнение со страданиями от жары. Трое путников бодрствовали сутками напролет, с вытаращенными глазами, почерневшими губами, в испарине мучаясь от жажды. Воды не хватало, и все же увеличить скудный рацион они не пытались; не тратили даже попусту воздух, чтобы обсуждать этот вопрос.

Рэнсом понимал, откуда такая жара. В тщетной попытке выжить Уэстон рискнул провести корабль ближе к Солнцу – там, где еще никогда не бывала жизнь. Наверное, это было оправдано: им ни за что не догнать ускользающую Землю по ее собственной орбите. Надо перехватить ее – срезать путь. Безумие? Впрочем, голову Рэнсома занимала лишь бесконечная жажда. Он думал о воде, потом о своем желании пить, потом о жажде и снова о воде… А столбик термометра неуклонно рос. Стены корабля раскалились. Было ясно: грядет перелом. Если в ближайшие пару часов не станет легче, они умрут.

Жара отступила. Уэстон верно рассчитал самую высокую температуру, которую способен вынести человеческий организм. Только вышли из этого испытания путники совсем другими людьми. Прежде Уэстон почти не спал; даже уходя из рубки ради короткого отдыха, он раскладывал карты и принимался торопливо строчить какие-то цифры. Было видно, что он борется с отчаянием, вновь и вновь с ужасом утопая в расчетах. А теперь на записи он даже не глядел и свои часы в рубке отсиживал с крайне рассеянным видом. Дивайн – тот и вовсе двигался как сомнамбула. Рэнсом же все чаще уходил на темную сторону, стараясь ни о чем не думать. Пусть первая опасность миновала, никто не питал иллюзий и не верил в благоприятный исход путешествия. В полном молчании прошло уже пятьдесят дней, и воздух внутри стальной скорлупы портился с каждым часом.

Уэстон переменился настолько, что дозволил Рэнсому взять на себя управление кораблем. Одними лишь жестами, прошептав разве что пару слов, он показал необходимые в полете действия. Похоже, они поймали нечто вроде попутного космического ветра… правда, в срок все равно не поспевали. За пару уроков Рэнсом научился держать курс на звезду в центре смотрового окошка (на всякий случай не убирал левой руки с кнопки звонка в каюту Уэстона).

Звездой этой была отнюдь не Земля. Уэстон поменял курс на пятьдесят восьмой день. На шестидесятый стало понятно, что впереди планета. На шестьдесят шестой она приобрела вполне отчетливые очертания, как через бинокль. На семидесятый диск впереди уже не походил ни на что виденное прежде: для планеты он был слишком маленьким, для Луны чересчур крупным. Теперь, когда Рэнсом управлял кораблем, его философский настрой пропал, зато пробудилась дикая жажда жизни, смешавшаяся с тоской по свежему воздуху и запаху почвы, томлением по траве, мясу, пиву, чаю и человеческом голосу. Сперва на дежурстве труднее всего удавалось бороться со сном; теперь, когда воздух стал совсем плохим, лихорадочное возбуждение все равно не дало бы уснуть. Зачастую после вахты правая рука коченела и не слушалась: Рэнсом часами давил на пульт управления, словно толкая корабль вперед.

Оставалось двадцать дней. Девятнадцать, восемнадцать – и на белом земном диске, который стал размером с шестипенсовик, можно было разобрать очертания Австралии и юго-западного краешка Азии. Проходил час за часом, и хотя континенты медленно ползли вслед за оборотом планеты, Земля не становилась ближе. «Ну же! Быстрее!» – бормотал Рэнсом. Осталось десять дней – и Земля стала как Луна, такая яркая, что на нее нельзя было смотреть без рези в глазах. Воздух почти закончился, однако Рэнсом и Дивайн, сменяя друг друга в рубке, отваживались на шепот:

– Мы справимся, – говорили они. – Все получится.

На восемьдесят седьмой день, когда Рэнсом заступил на дежурство, он сразу заметил, что Земля выглядит иначе. К концу смены он убедился: прежде идеальный круг теперь с одного бока смялся, планета стала похожей на грушу. Пришедший ему на смену Уэстон бросил в окно один лишь взгляд и яростно зазвонил, вызывая Дивайна. Он оттеснил Рэнсома в сторону, сел в кресло пилота и, весь белый от ужаса, принялся тыкать кнопки. Однако когда Дивайн зашел в рубку, лишь беспомощно пожал плечами. Потом закрыл лицо руками и уронил голову на пульт управления.

Рэнсом и Дивайн, переглянувшись, подняли Уэстона с кресла – тот рыдал как ребенок, – и его место занял Дивайн. Рэнсом наконец понял, что случилось с Землей. Вмятина сбоку, которая становилась все больше, на деле была другим диском почти таких же размеров. То оказалась Луна – она повисла между ними и Землей, на двести сорок тысяч миль ближе нужной точки. Рэнсом не знал, чем это грозит кораблю. А вот Дивайн, кажется, понимал больше – и пришел в бурный восторг. Он побелел пуще Уэстона, однако глаза у него засверкали от возбуждения; он припал к пульту управления, как зверь в прыжке, и принялся тихонько насвистывать сквозь зубы.

Рэнсом понял, что тот делает, лишь пару часов спустя. Луна стала больше Земли, но оба диска отчего-то уменьшались в размерах. Дивайн, лихорадочно щелкая тумблерами, гнал корабль прочь – и не только потому, что Луна преграждала им путь, не пуская к Земле. Видимо, приближаться к ней было опасно – может, из-за гравитации, – поэтому Дивайн повернул в космос. Раз нельзя войти в гавань, придется идти в открытое море. Рэнсом посмотрел на хронометр. Утро восемьдесят восьмого дня. Им оставалось всего двое суток, а они летели в другую сторону.

– Значит, все? – прошептал он.

– Может, и так, – не оглядываясь, бросил Дивайн.

Уэстон вскоре пришел в себя, вернулся в рубку и встал рядом с Дивайном. Рэнсому здесь делать было больше нечего. Он не сомневался, что им конец. С этой мыслью ушел и страх неизвестности. Рано или поздно смерть все равно за ним пришла бы – сейчас или через тридцать лет… Надо встретить ее подготовленным. Рэнсом вышел из рубки и расположился в одной из кают на светлой стороне. Спать он не собирался, однако, наверное, сказалась нехватка кислорода, потому что он заснул.

И очнулся в полной темноте от громкого непонятного шума. Причем отчего-то знакомого – вроде бы Рэнсом уже слышал его давным-давно, в прошлой жизни. По крыше что-то мерно барабанило.

Сердце вдруг подпрыгнуло.

– Господи, – всхлипнул Рэнсом. – Господи! Это же дождь!

Он на Земле. Воздух был затхлым и вонючим, но дышалось легко. Очевидно, Рэнсом еще на корабле. Уэстон и Дивайн, само собой, испугались рассеивания и сбежали сразу после приземления, бросив его на произвол судьбы. Нашарить выход в полном мраке, под тяжестью земной гравитации оказалось непросто. Однако Рэнсом справился. Он нащупал люк, соскользнул по круглому боку, шлепнулся в грязь, благословляя ее запах, и наконец, шатаясь с непривычки под собственным весом, кое-как поднялся на ноги. Он стоял в ночи под проливным дождем, каждой порой тела впитывая влагу, жадно втягивая в себя запах поля – того клочка родной планеты, где растет трава, бродят коровы, стоит ограда с калиткой…

Прошло полчаса – и яркая вспышка позади с сильным порывом ветра указали, что корабля больше нет. Рэнсому было все равно. Он разглядел впереди тусклые огоньки и двинулся в ту сторону. Ему удалось найти тропинку, которая вывела на дорогу, а та – в селение. Дверь дома была распахнута. Изнутри неслись голоса, говорившие на английском, и знакомые запахи. Рэнсом вошел и, не замечая изумленных взглядов, подошел к барной стойке.

– Пинту светлого, пожалуйста, – сказал он.

Глава XXII

Руководствуйся я лишь литературными соображениями, здесь мою историю можно было бы завершить, однако настала пора сорвать покров тайны и раскрыть читателю истинную цель этой книги. Заодно он узнает, как сей текст вообще появился на свет.

Доктор Рэнсом (думаю, пора признать, что имя вымышленное) вскоре отказался от мысли выпустить малакандрийский словарь и вообще поведать свою историю миру. Несколько месяцев он тяжко проболел, а когда пришел в себя, усомнился: а происходили ли запечатленные его памятью события на самом деле? Или то – не более чем бред воспаленного мозга и все его странствия можно объяснить путем психоанализа? Сам Рэнсом давно заметил, что многие непознанные явления в земной флоре и фауне очень легко списать на выдумку, если изначально воспринимать их как иллюзию. Однако он чувствовал: если сам не верит до конца в случившееся, прочий мир и вовсе сочтет его приключения небылицей. Поэтому он решил держать язык за зубами и, пожалуй, на этом успокоился бы, если бы не одно прелюбопытнейшее совпадение.

В этот момент в истории появляюсь я. Мы с доктором Рэнсомом были знакомы уже пару лет, и хотя практически не встречались лицом к лицу, порой обменивались письмами, обсуждая разные литературоведческие или филологические вопросы. Поэтому я безо всякой задней мысли несколько месяцев назад обратился к нему с одной досадной проблемой. Приведу отрывок из своего письма:

«Ныне я обратил внимание на творчество платоников двенадцатого века и с прискорбием обнаружил, что в своих трудах они используют весьма заковыристые латинские обороты. В частности, Бернард Сильвестр[14] употребляет одно загадочное слово, и мне очень хотелось бы услышать ваше о нем мнение.

Слово это «Уарсес». Сильвестр описывает странствия в небесах, и этот самый Уарсес – некий дух, хранитель небесной сферы или, выражаясь современным языком, планеты. Я поинтересовался мнением С.Д., и тот ответил, что речь, скорее всего, об Ousiarches, иными словами, правящей сущности. Такая трактовка, конечно же, имеет смысл, тем не менее я все равно испытываю некоторые сомнения. Быть может, вам когда-нибудь встречалось это слово? Или у вас есть предположения, из какого оно языка?»

В ответ я незамедлительно получил приглашение провести с доктором Рэнсомом выходные. Он поведал мне свою историю, и мы уже вместе стали искать разгадку. В руки нам попало немало фактов, которые я не намерен пока публиковать: о планетах вообще и о Марсе в частности, о средневековых платониках и (что немаловажно) о профессоре, которого я в своем труде условно назвал Уэстоном. Может, и стоило бы раскрыть эти сведения общественности, однако, увы, тем самым мы, скорее всего, вызовем лишь недоверие и дадим «Уэстону» повод обвинить нас в клевете. И все же смолчать мы не в силах. Мы ежечасно убеждаемся, что марсианский Уарса был прав и нынешний небесный год станет поворотным, что изоляция нашей планеты близится к завершению и грядут перемены. У нас есть основания полагать, что средневековые платоники жили в том же небесном году, что и мы; он начался в двенадцатом веке нашей эры, и упоминание Уарсы (или Уарсиса, искаженного на латинский манер) в трудах Бернарда Сильвестра неслучайно. Кроме того, мы находим доказательства (и с каждым днем их все больше), что «Уэстон» – или, скорее, стоящие за ним силы – сыграет в событиях грядущих веков роковую роль, если ему не помешать. Мы вовсе не призываем: «Руки прочь от Малакандры!» Вряд ли его соратники вторгнутся на Марс. Нет, опасность, которая нам грозит, не ограничивается одной лишь планетой, она приобретает космический размах как минимум в масштабах целой галактики; она не временная, она вечная. Впрочем, сказать о большем я пока не могу, это было бы безрассудно.

Именно доктору Рэнсому пришла в голову отличная мысль: изложить сведения, которые никто не посчитает достоверными, в формате художественной прозы. Он даже решил (изрядно переоценивая мои литературные таланты), что подобный вид обнародования имеет и свои преимущества: так мы сумеем обратиться к очень широкому кругу аудитории, минуя «Уэстона». Я сперва возражал, ведь беллетристику изначально воспримут как вымысел, однако доктор Рэнсом справедливо заметил, что все равно найдутся читатели (пусть на первых порах их будет немного), которые верно разгадают заложенный в тексте посыл.

– Они легко найдут нас с вами или опознают Уэстона, – сказал он. – Нам в любом случае нет нужды убеждать этих людей в своей правоте, надо лишь ознакомить их с некоторыми идеями. Если хотя бы сотая часть наших читателей станет воспринимать пустое космическое пространство как небесную сферу, уже будет замечательно.

Никто из нас не мог предвидеть, что вскоре развернутся события, из-за которых книга устареет еще до своей публикации. Из-за событий этих она станет не рассказом, а скорее лишь прологом к нему. Впрочем, пусть все идет своим чередом. Что касается дальнейших приключений, то, как задолго до Киплинга говорил Аристотель,[15] «это уже другая история».[16]

Постскриптум

(Выдержки из письма прототипа «доктора Рэнсома» автору)

…Возможно, вы рассуждаете верно, и если внести две-три правки (они отмечены красным), текст сгодится. Хотя, признаюсь, я разочарован. Впрочем, любая попытка описать Малакандру, по мнению человека, там бывавшего, обречена на провал. Я даже не говорю о том, как безжалостно вы обошлись с филологической частью, представив читателю прямо-таки карикатуру на малакандрийский язык. Важнее другое, уж не знаю, какими словами выразить… Как передать запахи Малакандры? Они до сих пор мне снятся, особенно ароматы лиловых стеблей по утрам, хотя само упоминание о «растениях» и «утре» вводит читателя в заблуждение, заставляя думать о мхе, паутине и прочих земных запахах. Только они-то на Малакандре совсем другие! Более душистые, но не густые, тяжелые или экзотичные, как можно было бы подумать. Скорее, чуточку пряные, тонкие, едва уловимо щиплющие нос; для обоняния – все равно что заливистые звуки скрипки для уха. А вместе с ними я всегда слышу и музыку: глухое горловое пение, басистее, чем у Шаляпина, эдакий «теплый темный шум». И в эти моменты я невольно тоскую по малакандрийским долинам, хотя, когда жил там, безмерно изнывал по Земле.

Вы, конечно же, правы, и раз мы подаем эту историю как художественный вымысел, необходимо сократить ту часть, когда я жил в деревне хросса, потому что тогда, по вашим словам, «практически ничего не происходило». Просто мне очень жаль эти фрагменты. На мой взгляд, именно те безмятежные недели, будничная жизнь среди хросса – лучшее, что со мной приключилось. Я узнал их, Льюис, узнал так, как нельзя передать в романе. Например, в отпуск я всегда беру с собой градусник (эта привычка не раз меня выручала), поэтому знаю, что температура их тела около ста трех градусов по Фаренгейту. Еще знаю, хоть и не помню откуда, что живут они около восьмидесяти марсианских лет, или ста шестидесяти земных, женятся примерно в двадцать (по-нашему в сорок); что в процессе испражнения для них, как у лошадей, нет ничего постыдного, а экскременты используются в сельском хозяйстве; они не проливают слез и не моргают, в праздники (которых у них очень много) «бывают навеселе», как сказали бы у нас, но не пьянеют по-настоящему. Однако к чему эти обрывистые сведения? Они не более чем воспоминания, которые нельзя выразить словами, и никто в этом мире из этих клочков не сложит верную картину. Например, как мне объяснить – даже вам! – что малакандрийцы не заводят домашних питомцев и вообще не испытывают к животным того умиления, что мы? Мне достаточно было лишь увидеть представителей всех трех рас вместе. Каждый из них для другого – и человек, и питомец одновременно. Они могут говорить, общаться, разделять некие интересы, в этом плане сорн и хросса взаимодействуют наравне. И все же каждый из них считает другого совершенно отличным от него созданием: забавным и оттого умилительным – совсем как мы зверушек. Тот инстинкт, который живет в каждом из нас и который мы пытаемся унять, общаясь с неразумными тварями порой как с равными себе, на Малакандре утолен сполна. Домашние животные им просто не нужны.

И раз уж зашла речь о разнице между расами… Очень жаль, что особенности художественной прозы вынуждают нас упрощать биологию. Неужто по моим рассказам у вас сложилось впечатление, будто каждый из трех видов абсолютно гомогенный? Если так – простите. Взять тех же хросса: я жил среди черных, но есть и серебристые, а где-то в западных хандрамитах обитают хохлатые – очень крупные, более десяти футов ростом, и чаще танцоры, нежели певцы; как по мне, самые благородные на вид создания после человека. Хохолок есть только у мужчин. Еще в Мельдилорне я видел белоснежного хросса, однако по глупости своей не выяснил, является ли он представителем еще одной разновидности, или просто то был местный альбинос. У сорнов также имеется по крайней мере еще один вид помимо знакомых мне – сороборны, или красные сорны пустыни, живущие в песках севера. Судя по описанию, выглядят они умопомрачительно!

Не перестану сокрушаться, что так и не побывал на родине пфифльтриггов. Правда, я выяснил достаточно, чтобы «сочинить» визит к ним для нашего романа, однако не думаю, что нам стоит вводить в книгу совсем уж полный вымысел. Для землян понятие «почти правды» выглядит привычным, но я не могу представить, как буду объяснять его Уарсе, а у меня есть подозрение (о чем я уже упоминал в предыдущем письме), что наша встреча была не последней. И раз уж на то пошло: почему «читателям» (а вы, как вижу, чертовски хорошо понимаете их потребности) знать о языке ничего не надо, а вот пфифльтриггов им подавай? Впрочем, вы, конечно же, вольны их описать, и не будет лишним упомянуть, что они откладывают яйца, что у них матриархат, и живут они гораздо меньше прочих рас. Великие равнины, где они обитают, прежде наверняка были дном мирового океана. Хросса, бывавшие в тех местах, говорили, что лес их засыпан песком, а вокруг – «окаменелые, окостенелые древние волны». Должно быть, это и есть те самые темные участки на Марсе, видимые с Земли.

Кстати: после возвращения я изучил немало марсианских карт, и все они разнятся настолько, что в итоге я оставил попытки отыскать свой хандрамит. Если желаете попробовать сами, ищите в районе канала «северо-восток – юго-запад», пересекающего «северный и южный канал» милях в двадцати от экватора. Однако каждый астроном видит по-своему.

Теперь о вашем самом досадном вопросе: «Неужели Огрей, описывая эльдилов, смешивает понятия тонкой материи и высшего существа»? Нет, смешиваете их вы! Огрей произнес два разных высказывания: что тела эльдилов устроены иначе, нежели у всех прочих созданий на планете, и что разумом они превосходят остальных. Ни он, ни кто-либо другой на Малакандре не пытался связать эти понятия воедино или вывести одно из другого. Более того, у меня есть причины предполагать, что существуют и другие неразумные твари с такими же телами (вспомнить хотя бы «воздушных зверей» у Чосера[17]).

Я все думаю, как вам удастся обойти вопрос о речи эльдилов. Согласен, если писать об этом в сцене суда, неуместная вставка испортит повествование, зато многим читателям хватит сообразительности спросить: как же эльдилы, которые, судя по всему, вовсе не дышат, могут разговаривать? Мы действительно не знаем ответа… но стоит ли признаваться в этом читателю? Я поделился с Дж. (единственным ученым, которому можно доверять) вашей теорией о том, что якобы у эльдилов есть некий инструмент, или даже орган, «работающий» с окружающим воздухом и способный извлекать звуки. Так вот Дж. не согласен. Он склонен считать, что они скорее воздействуют непосредственно на слух «собеседника». Все это, конечно же, очень сложно. Нельзя забывать, что мы не имеем ни малейшего представления ни о форме и размерах эльдилов, ни об их взаимодействии с пространством (в нашем понимании пространства). Важно подчеркнуть: мы действительно ничего об эльдилах не знаем. Как и вы, я с трудом удерживаюсь от соблазна соотнести их с каким-нибудь существом из земной мифологии, к примеру с богами, ангелами или феями. Однако, опять-таки, нам недостает сведений. Я пытался изложить Уарсе основные постулаты христианской ангелологии, и он, как мне показалось, посчитал их существами иной природы. Правда, я не понял, в чем отличие, может, он просто принял наших ангелов за некую воинствующую касту (а бедняжка-Земля тем самым предстала в моих рассказах чем-то вроде боевой арены в галактических масштабах).

Почему вы убрали мой рассказ о заевшей в момент приземления на Малакандру заслонке? Без этого описание наших мучений от чересчур яркого света во время обратной дороги вызывает закономерный вопрос: почему путешественники просто не закрыли заслонку? Я не согласен, будто «читатели таких мелочей не замечают». Уверен: замечают, еще как!

И жаль, что вы не включили в книгу две сцены. Хотя не важно, обе живут во мне. Стоит закрыть глаза – и они встают во всем своем великолепии.

Вот первая – небо Малакандры поутру: светло-голубое, такое бледное, что ныне, когда я заново привык к земным небесам, оно кажется мне белым. На нем – макушки гигантских растений (вы упрямо именуете их «деревьями»): вблизи черные, а вдали, за ослепительным простором синих вод – лилово-акварельные. Под ногами на блеклой траве тени, как на снегу. А впереди движутся силуэты: стройные, невзирая на громадный рост, черные и гладкие, как цилиндр; исполинские круглые головы покачиваются над гибким телом, будто макушки тюльпанов на тонком стебле. Хросса с песней спускаются к озеру, и музыка заполняет лес тихой, едва слышимой дрожью, почти как отголоски далекого орга́на. Троим помогают забраться в лодку, но прочие остаются на берегу. Все происходит очень медленно: это не обычная прогулка, это ритуал. Похороны хросса. Те трое с серыми мордами, которые сели в лодку, плывут в Мельдилорн умирать. В этом мире никто не умирает до срока, помимо тех, кого забрала хнарха. Все в полной мере проживают отведенное им время, и смерть столь же ожидаема, как и рождение. Каждый в деревне знал, что эти трое умрут в этом году и в этом месяце – предвидели даже, что на этой неделе. И вот они уходят к Уарсе получить последнее напутствие, умереть и «рассеяться». Даже тел их не останется: на Малакандре нет гробов, нет исповедников, кладбищ или могильщиков. Вся долина провожает умирающих, но я не вижу на лицах скорби. Хросса верят в свое бессмертие, верят, что друзья будут неразлучны и в следующем воплощении. Ровесники покидают этот мир, как и появились на свет – вместе.[18] Смерти не предшествует страх, за ней не следует разложение.

А вот другая сцена – ночная. Я купаюсь в теплом озере с Хьои. Он смеется над моими неловкими движениями, потому что я, привыкнув к более тяжелому миру, едва держусь на воде. И вдруг, подняв глаза, я замечаю звездное небо. Оно почти неотличимо от нашего, только чернее и ярче, и на западе творится такое, чего на Земле и представить нельзя. Вообразите Млечный Путь, увеличенный во много крат: таким, как его видно в самую ясную ночь через мощный телескоп. А теперь представьте, что он не тянется сквозь все небо, а полыхает гигантским созвездием с краю, над горными вершинами. Слепящее ожерелье огней занимает едва ли пятую часть неба, оставляя у самого горизонта черную полосу. Оно столь яркое, что больно глазам. Однако и это еще не все. Понемногу харандра наливается светом, словно вот-вот взойдет луна. «Ахихра!» – кричит Хьои, и из темноты ему вторят чужие хриплые голоса. И вот выплывает истинный король ночи, он прокладывает себе путь сквозь причудливую галактику на западе, и огни ее меркнут перед этим сиянием. Я отвожу взгляд: диск этот много ярче нашей Луны. Весь хандрамит залит бесцветным светом, я могу сосчитать каждый стебель на том берегу озера, я вижу собственные ногти, обломанные и грязные. И вот я догадываюсь, что передо мной Юпитер, вздымающийся за поясом астероидов, на сорок миллионов миль ближе, чем когда-либо видел человеческий глаз. Малакандрийцы бы сказали «среди астероидов», у них есть давняя привычка порой выворачивать Солнечную систему наизнанку. Астероиды они зовут «танцорами на пороге Великих миров». Великие миры – это планеты, которые, как мы говорим, находятся «вне» пояса астероидов. И величайший из них – именно Глундандра (или Юпитер). Это «центр», «большой Мельдилорн», «трон» и «пиршество». Они, конечно же, сознают, что планета эта необитаема, по крайней мере там нет подобных им существ. Не пытаются они и язычески «поселить» там Малельдила. И все-таки с Юпитером у них связано нечто очень важное, однако что именно – «знают серони». Мне они никогда не говорили. Наверное, лучше всего об этом сказано у автора,[19] о котором я уже упоминал: «Как говаривал Публий Африканский[20], никогда он не бывал менее одинок, чем когда оставался один; следуя этой философии, во всей Вселенной не сыскать менее уединенного места, нежели то, которое считают уединенным плебеи, ибо когда уходят люди и звери, на смену им приходят более возвышенные создания».

Впрочем, об этом при личной встрече. Пока же я стараюсь читать все старые книги по нашей тематике, которые только удается достать. Теперь, когда «Уэстон» захлопнул дверь, путь на другие планеты пролегает через прошлое, и если нам предстоят еще космические странствия, то быть им вдобавок путешествиями во времени!..

Переландра[21]

Глава I

Я сошел с поезда у Вустера и отправился пешком к дому Рэнсома (до него было три мили), размышляя по дороге, что ни один из пассажиров, оставшихся на станции, не мог бы и вообразить, что повидал тот, к кому я иду. Унылая равнина – поселок был за ней, милях в трех к северу от станции – ничем не отличалась от других равнин. Сумрачное предвечернее небо было таким же, как всегда осенью. Редкие дома, купы красных и желтых деревьев – нигде ничего особенного. И вот, миновав эту тихую, скромную местность, я увижу того, кто побывал – и жил, и ел, и пил – в сорока миллионах миль отсюда, на планете, с которой Земля кажется крохотной зеленой искоркой, и разговаривал с существом, помнившим времена, когда здесь, у нас, еще никого не было.

На Марсе Рэнсом видел не только марсиан. Он встретил существ, которые называют себя эльдилами, и даже Великого Эльдила, который правит Марсом и зовется там Уарсой Малакандры. Эльдилы отличаются от тех, кто обитает на планетах. Их тело – если это тело – совсем иное, чем у нас или у марсиан. Они не едят, не дышат, не рождаются, не умирают – словом, в этом они больше похожи на минералы, способные мыслить, чем на то, что мы назвали бы живым существом. Они часто появляются на планетах и, по нашим понятиям, живут там, но определить, где они, очень трудно. Сами они считают своим обиталищем космос («Глубокие Небеса»), и планеты для них – не миры, просто движущиеся точки, а то и разрывы в едином поле, которое мы называем Солнечной системой, они – Арболом.

Рэнсом вызвал меня телеграммой: «Если можете, приезжайте четверг важному делу». Я догадывался, какое это дело, и хотя твердил себе, что провести вечер с Рэнсомом очень приятно, так и не смог избавиться от тревожных предчувствий. Тревожили меня эльдилы – к тому, что Рэнсом побывал на Марсе, я еще как-то притерпелся, но эльдилы, существа, чья жизнь практически бесконечна… Да и само путешествие не очень мне нравилось. Побывав в ином мире, поневоле изменишься, хотя и не скажешь точно в чем. Когда речь идет о давнем друге, не так уж это приятно, – прежние отношения восстановить нелегко. Но гораздо хуже другое: я все больше убеждался, что и тут, на Земле, эльдилы не оставляют его. Что-то проскальзывало в его речи – случайный намек, порою жест, от которых он тут же неуклюже отнекивался. Словом, он общался с кем-то, у него… ну, кто-то бывал.

Я шел по пустынной неогороженной дороге, пересекавшей Вустерскую пустошь, и пытался прогнать дурные предчувствия, анализируя их. Чего, в конце концов, я боюсь? Едва я задал себе этот вопрос, я пожалел о нем. Меня поразило слово «боюсь». До сих пор я хотел убедить себя, что речь идет о неприязни, неловкости, на худой конец – скуке. Но вот я произнес «боюсь» и ощутил страх. Я боялся все время, именно боялся – и того, что встречу эльдилов, и того, что меня во что-то втянут. Наверное, все знают, как страшно «влипнуть»: ты просто думал, размышлял, и вдруг оказывается, что ты вступил в коммунистическую партию или вернулся в лоно церкви, дверь захлопнулась, ты внутри, по ту сторону. Собственно, так случилось с Рэнсомом. Он попал на Марс (на Малакандру) помимо своей воли, почти случайно; другая недобрая случайность подключила к этой истории и меня. Нас все больше и больше втягивало в эту, с позволения сказать, межпланетную политику. Не знаю, сумею ли я вам объяснить, почему мне так не хотелось знакомиться с эльдилами. Я не просто – и разумно – старался избежать чужих, могучих и очень мудрых созданий. Все, что я слышал о них, вынуждало соединить два представления, которые очень разделены, и это меня отпугивало. Мы привыкли относить нечеловеческий разум либо к «научному», либо к «сверхъестественному». В одном настроении мы думаем о марсианах Уэллса (которые, кстати сказать, сильно отличаются от обитателей Малакандры), в другом – об ангелах, духах, феях и тому подобном. Но если эти существа реальны, граница между классами стирается – и вовсе исчезает, когда речь идет об эльдилах. Они не животные – в этом смысле они подпадут под вторую категорию, но у них есть некое подобие тела, которое (в принципе) можно зафиксировать научно; и в этом они относятся к первой группе. Перегородка между естественным и сверхъестественным рухнула; и тут я узнал, как успокаивала она, как облегчала нам бремя странного мира, с которым мы вынуждены общаться, разделив его надвое, чтобы мы не думали о нем в его цельности. Другое дело, какую цену мы платим за этот покой – путаницу в мыслях и ложное ощущение безопасности.

«Какая долгая, тоскливая дорога, – бормотал я. – Хорошо еще, что ничего не надо нести».

Тут я вздрогнул, сообразив, что нести как раз надо – я ведь взял с собой вещи. Я чертыхнулся: значит, чемоданчик остался в поезде. Поверите ли, что сперва я решил вернуться на станцию «и что-нибудь сделать». Конечно, делать было нечего, я мог с тем же успехом позвонить от Рэнсома. Поезд с моим чемоданом так и так далеко ушел.

Теперь я это понимаю, но тогда мне казалось, что необходимо вернуться, и я повернул было, прежде чем разум или совесть побудили меня идти дальше. Тут я понял гораздо яснее, что идти вперед мне очень не хочется. Это было очень трудно, словно я шел против сильного ветра, хотя вечер был тихий – ни одна ветка не шевелилась – и спускался туман.

Чем дальше я шел, тем чаще все мои мысли обращались к эльдилам. Что, в самом деле, знает о них Рэнсом? Сам он говорил, что они почти не посещают Землю, а может быть, даже и вообще не бывали тут до его визита на Марс. У нас есть свои эльдилы, теллурийские, но они совсем иные и человеку враждебны. Собственно, потому наш мир и не общается с другими планетами. Мы – как бы в осаде, вернее – на территории, захваченной теми эльдилами, которые враждебны и нам, и эльдилам «Глубоких Небес». Они кишат здесь, у нас, как микробы, и все отравляют, только их мы не видим потому, что они слишком велики, а не слишком малы. Это из-за них на самом деле все у нас пошло не туда – произошло то злосчастное падение, в котором главный урок истории. Тогда мы должны радоваться, что светлые эльдилы прорвали линию обороны там, где орбита Луны, – конечно, если Рэнсом все правильно рассказал.

Мерзкая мысль посетила меня – а что, если Рэнсома обманули? Предположим, какая-то внешняя сила хочет захватить Землю; может ли она придумать лучшее прикрытие? Где хоть малое доказательство, что на Земле живут злые эльдилы? Мой друг, сам того не понимая, оказался мостиком для врага, троянским конем, с чьей помощью враг захватит Землю. И снова, как и тогда, когда я обнаружил, что нет багажа, мне захотелось вернуться.

«Вернись, вернись, – как бы слышал я. – Пошлешь ему телеграмму, что болен, приедешь потом, да мало ли что!»

Меня удивило, что это желание так сильно. Я остановился, постоял, запрещая себе всякие глупости, и, когда снова двинулся вперед, подумал, не начинается ли нервный приступ. Едва эта мысль пришла мне в голову, она стала очередным доводом против визита к Рэнсому – конечно, я не гожусь для странных дел, на которые намекала телеграмма. Я не должен был даже отлучаться из дому, разумно одно – поскорее вернуться и позвонить врачу, пока не начался самый приступ и не отказала память. Просто безумие идти дальше.

Я дошел до конца равнины и спускался вниз. Слева была роща, справа – покинутое здание какой-то фабрики. Внизу собирался туман.

«Сперва они назовут это нервным приступом, – думал я, – а потом…»

Вроде бы есть какое-то душевное заболевание, при котором страшно боятся самых обычных вещей – вот как я боюсь теперь заброшенного строения. Кучи цемента и странные кирпичные стены глядели на меня поверх сухой и пыльной травы, серых луж и сломанных рельсов. Такие вот странные штуки видел и Рэнсом на Марсе, только там они были живые. Гигантских пауков он называл сорнами. Хуже того – он считал их хорошими, гораздо лучше, чем мы, люди. Он с ними в заговоре! Кто знает, обманули его или нет… А что как все гораздо хуже? Он сам гораздо хуже… И тут я снова остановился.

Читатель не знает Рэнсома и не сможет понять, как нелепа такая мысль. Даже в эту минуту здравая часть души моей прекрасно знала: если вся Вселенная безумна и враждебна, Рэнсом честен и здоров. Только это и вело меня вперед, но с каким трудом, с каким трудом! В глубине души я твердо верил, что каждый шаг приближает меня к другу, а чувствовал, что иду к врагу, к предателю, колдуну, заговорщику… иду, как дурак, прямо в ловушку.

«Сперва это назовут нервным припадком, – продолжал тот же голос, – сперва тебя положат в больницу, а там и в сумасшедший дом».

Я миновал вымершую фабрику и окунулся в туман, в холод. Мимо меня что-то промелькнуло, и меня пронзил такой бессмысленный и всепоглощающий ужас, что я чуть не вскрикнул. Это кошка перебежала дорогу; но силы совсем покинули меня, а мучитель внутри не унимался.

«Скоро и впрямь закричишь, – говорил он. – Будешь вопить, вопить, вопить и никогда не остановишься».

У края дороги стоял пустой дом с заколоченными окнами; только в одном окне блеснуло стекло, словно глаз дохлой рыбы. Обычно я думал о привидениях не больше, чем вы, – и не меньше, пожалуй. Но теперь я чувствовал точно: в этом доме – призраки, привидения… нет, какое слово! Ребенок, и не слышавший его, содрогнется, если один взрослый скажет в сумерках другому: «А там есть привидения».

Наконец я добрался до перекрестка, где стояла часовня методистской церкви, – отсюда я повернул бы налево, к березовой роще, и увидел бы свет в окнах Рэнсома, если не настало время затемнения. Этого я не знал, часы у меня остановились. Вроде бы стемнело, но ведь был туман. Да я и не темноты боялся. Бывает же так, что вещи кажутся живыми, у них свое выражение лица, и вот, мне очень не нравилось лицо этой дороги.

«Неправда, что сумасшедшие не чувствуют начала болезни», – продолжал все тот же голос.

А что, если именно здесь я и сойду с ума? Тогда, конечно, мне мерещится, что влажные от тумана стволы враждебно поджидают меня. Но это меня не утешило. Если ужас мерещится, он не легче, он страшнее, ведь с ним соединяется страх перед безумием и оно само, и совсем уж чудовищное чувство: только те, кого называют сумасшедшими, видят истинный, ужасный лик мира.

Все это обрушилось на меня. Я шел сквозь холодную тьму и был почти уверен, что вхожу в безумие. О здравомыслии я думал все хуже и хуже. Разве оно и раньше не было условностью, удобной ширмой, привычным самообманом, скрывавшим от нас чуждый и враждебный мир, в котором приходится жить? То, что я слышал за последние месяцы от Рэнсома, выходило за рамки «нормального», но я зашел далеко и не считал его рассказ вымыслом. Только вот правильно ли он все понял, был ли он вполне честен? Что же до тех, кого он видел, в них я не сомневался – в этих пфифльтриггах, и хроссах и сорнах, и межпланетных эльдилах. Я не сомневался даже в том таинственном существе, которое эльдилы именуют Малельдилом и почитают, как никто не почитает земных владык. Я знал, кем считает его Рэнсом.

Показался дом, совсем темный. Я чуть не расплакался, как ребенок, – нет, почему Рэнсом не вышел меня встретить? Потом, совсем уж по-детски, я подумал, что он притаился в саду и вот-вот бросится на меня сзади. А может, я сам увижу его со спины, подойду, он обернется, а это – совсем и не человек.

Конечно, я не хотел бы рассказывать об этом подробно; я и вспоминаю-то все со стыдом, и не стал бы затягивать свой рассказ, но мне кажется, что иначе не понять всего остального. Да я и не могу описать, как добрался до двери коттеджа. Страх и отвращение гнали меня прочь, я должен был пробить невидимую стену, я бился за каждый шаг, снова едва не вскрикнул, когда лица моего коснулась ветка, – но все же вошел в сад и как-то добрался по дорожке до дома. Тут я стал стучаться, рвать ручку, звать Рэнсома, словно моя жизнь зависела от того, откроет он или нет.

Ответа не было, только эхо разносило мои вопли. На дверном молотке что-то белело. Я догадался, что это – записка, чиркнул спичкой и увидел, как дрожат у меня руки, а когда спичка погасла, стало совсем темно. Чиркая спичками, я разобрал: «Простите, уехал в Кембридж. Вернусь последним поездом. Еда в буфете, постель – в вашей комнате. Если хотите, ужинайте без меня. Э. Р.». Меня опять отшвырнуло назад, словно бесы накинулись на меня: я еще свободен, путь открыт, только иди. Сейчас – или никогда. Так я и буду сидеть тут, ждать часами! Но едва я решился повернуть, как мне стало страшно. Неужели опять идти через березовую рощу? Теперь там совсем темно, а за спиной останется этот дом (глупо, но мне чудилось, что он погонится за мной). Потом в моей душе пробудились остатки верности и здравого смысла – я не мог так подвести Рэнсома. По крайней мере, надо было проверить, открыта ли дверь. Я потянул – она открылась, и, сам не зная как, я оказался внутри, а она захлопнулась.

Там было темно и тепло. Я двинулся на ощупь, ударился обо что-то, упал и несколько минут сидел, потирая ушибленную ногу. Вроде бы я хорошо знал эту комнату – то ли гостиную, то ли холл – и понять не мог, на что же я здесь наткнулся. Наконец я нащупал в кармане спички, чиркнул, головка отлетела. Я затоптал ее, принюхался – не тлеет ли ковер – и уловил странный, совершенно незнакомый запах. Он был ненормален, как запах любой «химии» в доме, но химикаты пахнут не так. Я снова зажег спичку – она почти тут же погасла, ведь я сел на коврике у самой двери, и даже в лучших коттеджах, чем у Рэнсома, у дверей обычно дует. Разглядел я только свою ладонь, изогнувшуюся в тщетной попытке укрыть крохотное пламя. Что ж, надо отойти от двери. Я несмело поднялся на ноги, попытался опять нащупать дорогу – и опять наткнулся на что-то гладкое и холодное. Коснувшись этого коленом, я понял, что запах идет отсюда, и пошел налево, нащупывая границы странного предмета. У него оказалось несколько граней, но я никак не мог понять, какой же он формы. Это не стол, нет столешницы: я вел рукой вдоль низенькой стенки, и пальцы попали куда-то внутрь. Если бы эта штука была деревянной, я бы принял ее за большой ящик. Но это было не дерево. Сперва поверхность показалась мне влажной, потом я решил, что она просто холодная. Добравшись до края стенки, я снова чиркнул спичкой.

И увидел что-то белое, полупрозрачное, словно лед. Какая-то длинная, очень длинная штука, похожая на ящик, но странной, неприятной, вроде бы знакомой формы. Тут мог уместиться человек. Я отступил на шаг, поднял спичку повыше, чтобы разглядеть все разом, и тут же ударился обо что-то спиной. Снова закружил я в темноте и упал не на ковер, а тоже на что-то холодное, со странным запахом. Сколько же тут понапихано всякой чертовщины?

Я хотел было подняться и как следует обшарить комнату – должна же где-то быть свечка, – как вдруг услышал имя Рэнсома и почти сразу – но не сразу – увидел то самое, что я так боялся встретить. Кто-то произнес: «Рэнсом», – но я бы не сказал, что слышу голос; на живой человеческий голос это было совсем не похоже. Слоги звучали чисто, даже красиво, но как-то, поймите меня, мертво. Мы отличим голоса животных (в том числе – человека) от всех прочих звуков, хотя разницу нелегко определить. В любом голосе есть призвук крови и плоти – легких, горла, теплой и влажной полости рта. Здесь ничего этого не было. Два слога прозвучали так, словно нажали две клавиши, но звук не был и механическим. Машину создает человек, а этот голос звучал так, словно заговорил камень, или кристалл, или луч света. Тут я вздрогнул, и стало так страшно, будто лез на скалу и потерял опору.

Таков был звук. А увидел я столб очень слабого, призрачного света. Кажется, ни на полу, ни на потолке не было светлого пятна. Столб этот едва освещал комнату – рядом, возле себя. Другие два его свойства объяснить труднее. Во-первых, цвет. Раз я его видел, я должен бы знать, белый он или какой иной, но никаким усилием памяти я не могу этого представить. Синий, золотой, красный, фиолетовый – нет, все не то. Просто не знаю, как может зрительное впечатление так быстро и безвозвратно изгладиться. Второе – угол наклона: столб света висел не под прямым углом к полу. Но это я позже догадался, тогда световая колонна показалась мне вертикальной, а вот пол уже не был горизонтальным, и вся комната накренилась, словно палуба. Казалось, что «это» соотнесено с иной горизонталью, с иной пространственной системой, чья точка отсчета – вне Земли, и теперь навязывает мне эту, чуждую систему, отменяя земную горизонталь.

Я знал, что вижу эльдила – скорее всего, марсианского архонта, Уарсу Малакандры. Мерзкая паника исчезла, хотя теперь, когда все случилось, мне было не слишком-то уютно. Эта штука явно не принадлежала к органическому миру, разум как-то разместился в однородном столбе света, но не был прикован к этому столбу, как наш разум прикован к мозгу и нервам, – право же, думать об этом очень неприятно![22] Это никак не умещалось в наши понятия. Я не мог ответить ему словно живому существу, не мог и отмахнуться как от предмета. Зато в этот миг исчезли все сомнения, терзавшие меня на пути, – я уже не гадал, враги ли нам эти существа, шпион ли Рэнсом, обманут ли он. Мною овладел иной страх: я знал, что эльдилы – «хорошие», но далеко не был уверен, что такое добро мне нравится. Вот это и впрямь было страшно. Пока вам грозит что-то плохое, вы можете надеяться, что «хорошие» вас спасут. А что, если они гораздо хуже? Что, если пища обернется отравой, в собственном доме вы не сможете жить и сам ваш утешитель окажется обидчиком? Тогда спасения нет, последняя карта бита. Вот в таком состоянии я провел секунду или две. Передо мной наконец предстал посланец того мира, который я вроде бы люблю, к которому стремлюсь, – и мне не понравился. Я хочу, чтобы его не было. Я хочу, чтобы нас разделила пропасть, непреодолимая бездна или хоть занавеска. И все же я в бездну не бросился. Как ни странно, меня спасала и успокаивала моя беспомощность: я попался, борьба завершилась, не мне решать, что будет.

Новый звук донесся до меня, словно из иного мира, – скрипнула и растворилась дверь, прозвучали шаги, и на фоне серой ночи, заглянувшей в открытую дверь, я увидел Рэнсома. Столб света снова заговорил тем голосом, который голосом не был, и Рэнсом, остановившись, ответил ему. Оба они говорили на странном языке, я никогда прежде не слыхал этих многосложных слов. Я не пытаюсь оправдать то, что почувствовал, когда нечеловеческий голос обратился к моему другу и друг мой отвечал на нечеловеческом языке. Да, оправдать я не пытаюсь; но если вы не поверите, что я чувствовал именно это, вы не знаете ни истории, ни собственной души. Я ревновал, я злился, я боялся. Я чуть не завопил: «Оставь ты своего приятеля, колдун проклятый! Посмотри на меня!»

А сказал я: «Слава богу, Рэнсом. Наконец вы вернулись».

Глава II

Дверь захлопнулась во второй раз за этот вечер, и Рэнсом почти сразу нащупал свечу. Оглядевшись при свете, я никого, кроме нас двоих, не увидел. Посреди комнаты стояла большая белая штука. Теперь я легко понял, что это – большой, похожий на гроб ящик без крышки. Крышка лежала рядом, о нее-то я и споткнулся. И ящик, и крышка были из чего-то белого вроде льда, но менее яркого.

– Вот хорошо, что вы пришли! – сказал Рэнсом, пожимая мне руку. – Надеялся встретить вас на станции, но все перепуталось в такой спешке, и мне пришлось все-таки поехать в Кембридж. Я совсем не хотел, чтобы вы шли один по этой дороге.

Наверное, он увидел, что я тупо смотрю на него, и прибавил:

– С вами все в порядке? Вы прошли через заграждение?

– Через заграждение?

– Я думаю, вам было не так-то легко сюда добраться.

– Вот как! – сказал я. – Значит, это не просто нервы? Там и вправду что-то было?

– Ну да. Они не хотели пускать вас. Я этого боялся, но просто времени не было вам помочь. Я верил, что вы доберетесь.

– Они – это наши эльдилы?

– Конечно. Они как-то узнают обо всем…

Я перебил его:

– По правде говоря, Рэнсом, меня это все больше тревожит. Когда я шел сюда, мне пришло в голову…

– Вам еще не то придет в голову, дайте им волю! – весело откликнулся Рэнсом. – Лучше всего не обращать на них внимания и делать свое дело. Не пытайтесь им возражать, им только и надо вовлечь вас в бесконечный спор.

– Послушайте, – сказал я, – это же не шутки. Вы вправду уверены, что есть этот темный князь, падший Уарса Земли? Вы уверены, что есть две стороны, и знаете, какая из них – наша?

Он поглядел на меня – у него бывал такой взгляд, кроткий и в то же время грозный.

– А вы вправду сомневаетесь? – спросил он.

– Нет, – подумав, ответил я, и мне стало стыдно.

– Вот и хорошо, – обрадовался он. – Давайте поужинаем, и я вам все объясню.

– Зачем вам этот гроб? – спросил я, когда мы вошли в кухню.

– В нем я отправлюсь в путь.

– Рэнсом! – вскрикнул я. – Он… оно… эльдилы потащат вас снова на Марс?

– Потащат! – ответил он. – Ох, Льюис, ничего вы не понимаете. Если бы… да я бы отдал все, лишь бы снова заглянуть в те ущелья, где синяя-синяя вода плещет среди лесов. Или подняться наверх и увидеть сорна, скользящего по склону. Или оказаться там к вечеру, когда восходит Юпитер, яркий – глазам больно, а все астероиды – словно Млечный Путь, и каждая звездочка видна так же ясно, как с Земли – Венера. А запахи? Разве я смогу их забыть? Вы скажете, тоска должна находить ночью, когда восходит Марс, – но нет, хуже всего в жаркий летний день, когда я гляжу в синюю бездну и знаю, что там, в глубине, за миллионы миль есть место, в котором я был и никогда уже не буду, а там, на Мельдилорне, цветут цветы и живут друзья, которые были бы мне рады. Нет. Такого счастья не будет. Меня посылают не на Малакандру, а на Переландру.

– Это Венера?

– Да.

– Что значит «посылают»?

– Помните, когда я улетал с Малакандры, Уарса сказал мне, что с моего путешествия может начаться новая эра в истории Арбола, Солнечной системы? Вероятно, сказал он, близится конец осаде, в которой мы живем.

– Да, помню.

– Похоже, так оно и есть. Во-первых, обе стороны, как вы их назвали, проявляют себя гораздо четче здесь, на Земле, в наших делах. Скажем так, они не скрывают флага.

– Согласен.

– А во-вторых, темный князь, наш падший Уарса, готовит нападение на Переландру.

– Разве Солнечная система открыта ему? Разве он может попасть на Венеру?

– В том-то и дело. Сам, в своем обычном образе, он туда попасть не может. За много веков до того, как тут, у нас, появилась жизнь, он был загнан в эти границы. Если он только покажется за пределами лунной орбиты, его опять загонят обратно, просто силой. Это была бы иная война, и от нас с вами было бы не больше толку, чем от мухи при обороне Москвы. Нет. Он нападет на Переландру иначе.

– При чем же тут вы?

– Ну… меня посылают туда.

– Уарса?

– Нет. Приказ – из более высоких сфер. Впрочем, все повеления, так или иначе, – оттуда.

– Что ж вы должны там делать?

– Мне не сказали.

– Значит, вы в свите Уарсы?

– Как раз нет. Уарса там не останется. Он только доставит меня. А потом я, видимо, останусь один.

– Боже мой, Рэнсом! – начал я, и голос мне изменил.

– Да, да, – сказал он и улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой. – Правда нелепо? Доктор Элвин Рэнсом против Престолов и Господств! Мания величия, не иначе.

– Я не о том… – сказал я.

– О том, о том. Во всяком случае, я теперь так чувствую. Впрочем, что тут странного? Нам каждый день приходится это делать. Библия говорит о брани против начальств, против властей, против духов злобы поднебесных – перевод здесь, кстати, очень неточный, – и сражаться должны самые обычные люди.

– Да это же совсем другое дело! – возразил я. – Там речь идет о духовной брани.

Рэнсом откинул голову и рассмеялся.

– Ох, Льюис, Льюис, – воскликнул он, – и что вы только скажете!

– Как вам угодно, Рэнсом, а разница есть…

– Есть, есть, но не такая. Каждый из нас должен сражаться, тут нет мании величия. Вот посмотрите – в нашей маленькой земной войне тоже сменяются разные фазы, и каждый раз мы и думаем, и ведем себя так, словно эта фаза не кончится, хотя на самом деле все меняется прямо на глазах. И опасности, и удачи в этом году – не те, что в прошлом. Вот и вам кажется, что обычные люди могут столкнуться с темными эльдилами только на нравственном, душевном уровне – борясь с искушением, к примеру, – но это верно только для определенной фазы в космической войне, для эры великой осады, которая и дала Земле имя Тулкандры, Безмолвной планеты. А что, если это время подходит к концу? А что, если каждый встретит силы тьмы… ну, по-другому.

– Ах вон что…

– Только не думайте, что меня выбрали потому, что я какой-то особенный. Никогда не поймешь, почему нас избирают для того или другого дела. А если и узнаешь причину, она не даст пищи тщеславию. Нас избирают не за то, чем мы сами гордимся. Скорее всего, посылают именно меня потому, что два негодяя, утащившие меня на Малакандру, дали мне возможность изучить язык. Конечно, это не входило в их планы.

– Какой язык?

– Хресса-хлаб. Язык, который я выучил на Малакандре.

– Неужели вы думаете, что на Венере говорят на этом языке?

– Разве я вам не сказал? – спросил Рэнсом, наклоняясь вперед. К этому времени мы уже доели холодное мясо, допили пиво и теперь пили чай. – Странно, ведь я докопался до этого два или три месяца тому назад. С научной точки зрения это – самое интересное. Мы ошибались, принимая хресса-хлаб за местный, марсианский язык. Правильнее было бы назвать его старосолярным, хлаб-эрибол-эф-корди.

– Господи, что это?

– Понимаете, раньше все разумные существа, обитавшие на планетах Солнечной системы, говорили на одном языке (эльдилы называют эти планеты Нижним миром). Конечно, большинство из них необитаемы, хотя бы по нашим понятиям. Этот изначальный язык забыли в нашем мире, на Тулкандре, когда случилась беда. Ни один из земных языков не восходит к нему.

– А как же другие марсианские языки?

– Пока не знаю. Одно мне ясно, они намного моложе хресса-хлаба, особенно сурнибур, язык сорнов. Я думаю, это можно доказать лингвистически. Сурнибур, по марсианским стандартам, просто новее нового – он едва ли древней нашего кембрия.

– Стало быть, вы рассчитываете, что на Венере знают хресса-хлаб?

– Да. Я приеду, зная язык. Так гораздо проще, хотя для филолога и скучнее.

– Вы же и понятия не имеете, что надо делать, в какой вы мир попадете!

– Что мне надо делать, я и правда не знаю. Понимаете, бывают такие дела, в которых важно ничего не знать заранее. Может быть, нужно будет что-то сказать, а это не прозвучит убедительно, если подготовишься. Что же до тамошнего мира, тут я немало знаю. Там тепло, мне велели раздеться. Астрономы еще ничего не выяснили о поверхности Переландры, у нее слишком плотная атмосфера. Главный вопрос – вращается ли она и с какой скоростью? В науке сейчас есть две гипотезы. Скьяпарелли считает, что Венера оборачивается вокруг своей оси за то же время, что и вокруг Арбола, простите – Солнца. Другие думают, что она оборачивается за двадцать три часа. Это мне тоже предстоит выяснить.

– Если ваш Скьяпарелли прав, то на одной стороне всегда светло, а на другой вечная ночь.

Рэнсом кивнул.

– Занятная граница… – сказал он, подумав. – Только представьте: вы входите в страну вечных сумерек, там все холоднее и холоднее, и вот вы уже не можете идти, воздуха не хватает. Интересно, можно ли встать на самой границе, на дневной стороне, и заглянуть в ночь? Оттуда, пожалуй, удалось бы увидеть несколько звезд – ведь из дневного полушария их не видно. Конечно, если у них там высокая цивилизация, они изобрели водолазные костюмы, какие-нибудь подводные лодки на колесах, чтобы исследовать ночную сторону.

Глаза у него сияли, и хотя я думал только о том, как трудно мне с ним расставаться и как мало надежды встретиться, я тоже заразился от него восторгом и тягой к знанию. Но тут он снова обратился ко мне:

– Вы еще не знаете, в чем ваша роль.

– Разве я тоже лечу? – спросил я, содрогнувшись совсем иначе.

– Ну что вы, что вы! Вы должны упаковать меня сейчас и распаковать, когда я вернусь… если все обойдется.

– Упаковать вас? А, я и забыл про этот гроб! Как же вы собираетесь в нем путешествовать? Где двигатель? А воздух… еда, вода? Здесь едва хватит места для вас!

– Двигатель – сам Уарса Малакандры. Он просто доставит эту штуку на Венеру. Не спрашивайте! Я понятия не имею, как он действует. Существо, которое миллионы лет вращает целую планету, как-нибудь справится.

– Что вы будете есть? Как вам дышать?

– Он сказал, что мне не понадобится ни еды, ни воздуха. Видимо, жизнь моя на время полета замрет. Я не совсем понял. Это, в конце концов, его забота.

– А вы не боитесь? – спросил я и снова ощутил какой-то мерзкий ужас.

– Если вы спрашиваете, признает ли мой разум, что Уарса безопасно доставит меня на Переландру, я отвечу «да», – сказал Рэнсом. – Если же вас интересуют мои нервы и воображение, я, к сожалению, отвечу «нет». Мы верим в анестезию, и все-таки нам страшно, когда маска приближается к лицу. Я чувствую примерно то, что чувствует солдат под обстрелом, сколько бы он ни верил в будущую жизнь. Наверное, фронт был для меня хорошей практикой.

– Стало быть, я должен запереть вас в этой чертовой штуке? – спросил я.

– Да, – сказал Рэнсом. – Это во-первых. Когда взойдет солнце, мы спустимся в сад и поищем такое место, где не мешали бы ни дом, ни деревья. Пожалуй, капустная грядка подойдет. Я лягу, закрою глаза повязкой – эти стенки не защитят меня от солнечных лучей, когда мы выйдем в открытый космос, – а вы завинтите крышку. Потом, наверное, вы увидите, как эта штука взлетит.

– А еще позже?

– Вот в этом и сложность. Вы должны вернуться сюда, как только вам сообщат, чтобы снять крышку и выпустить меня, когда я вернусь.

– Когда же вы вернетесь?

– Не знаю. Через полгода, через год, через двадцать лет. То-то и плохо. Я возлагаю на вас тяжелую ношу.

– А если я умру?

– Значит, найдите себе преемника – конечно, теперь, не откладывая. У вас ведь есть человек пять друзей, на которых можно положиться.

– Как же мне сообщат?

– Уарса предупредит вас. Вы не беспокойтесь, это ни с чем не спутаешь. И еще одно – навряд ли я вернусь раненым, но на всякий случай, если вы найдете врача, которого можно посвятить в тайну, лучше бы захватить и его.

– Хэмфри годится?

– Да, вполне. А теперь – другое, частное дело. Понимаете, я не мог включить вас в свое завещание.

– Господи, Рэнсом, да я никогда об этом не думал!

– Конечно. Но мне хотелось бы что-нибудь вам оставить, а я не могу. Я ведь исчезну. Если я не вернусь, начнется расследование, чего доброго, заподозрят убийство. Надо быть осторожнее, ради вас. А теперь я хотел бы уладить с вами другие мои дела.

Мы сели рядом и долго говорили о делах, которые обычно обсуждают с родственниками, а не с друзьями. Я узнал о Рэнсоме многое, чего не знал прежде, и такое множество неудачников он поручил моей заботе («может, вам вдруг удастся что-нибудь для них сделать»), что я понял, как велико его милосердие и как он его скрывает. С каждым его словом тень предстоящей разлуки сгущалась, словно кладбищенский сумрак. Я с любовью подмечал его привычные жесты, обороты речи – то, что мы всегда видим в любимой женщине, но в друге замечаем только перед разлукой или в последние часы перед тяжелой, опасной операцией. Есть вещи, в которые разум поверить не может. Я не мог представить себе, что человек, сидящий так близко от меня, такой очевидный и ощутимый, через несколько часов станет недостижимым, превратится лишь в образ, а там – и в тускнеющий образ моей памяти. Наконец оба мы смутились – каждый угадывал, что чувствует другой. Стало совсем холодно.

– Скоро отправимся, – сказал Рэнсом.

– Да ведь он… ну, Уарса – еще не вернулся, – возразил я, хотя, по правде говоря, теперь, когда это подошло вплотную, мне хотелось поторопиться, чтобы все было позади.

– Уарса и не покидал нас, – ответил Рэнсом, – он все время был в доме.

– Что же, он просто ждет нас в той комнате?

– Он не ждет, они не знают, что это такое. Вы и я понимаем, что ждем, потому что у нас есть тело, оно устает. Кроме того, мы различаем работу и досуг, мы понимаем, что такое отдых. Уарса устроен иначе. Он был здесь много часов, но не ждал, не скучал. Нельзя же сказать, что чего-то ждет дерево или рассвет на склоне холма. – Тут Рэнсом зевнул. – Я устал, – сказал он. – И вы устали. Ну, я-то хорошенько высплюсь в этом гробу. Идемте, пора собираться.

Мы вышли в соседнюю комнату, и Рэнсом велел мне встать перед безликим пламенем, которое не ждет, а только пребывает. Он как-то представил меня ему и был нам переводчиком, и я на своем языке поклялся служить ему в этом великом деле.

Потом мы сняли с окон затемнение и впустили в дом серое, пасмурное утро. Вместе вынесли мы в сад и ящик, и крышку – холод обжигал нам руки. Ноги я промочил в тяжелой росе, усыпавшей траву. Эльдил был уже в саду, на маленькой лужайке. При утреннем свете я едва мог его разглядеть. Рэнсом показал мне, как закрыть задвижки на крышке ящика, прошло еще несколько долгих минут, и он отправился в дом, а вернулся обнаженным. Высокий, белокожий, дрожащий от холода – просто чучело какое-то, – он опустился в свой ужасный ящик и протянул мне плотную черную повязку, чтобы я закрыл ему лицо. Потом он улегся. Я уже не думал о Венере и не верил, что он вернется. Если бы я посмел, я бы заставил его одуматься; но здесь был Другой – существо, не ведавшее ожидания, – и я боялся. До сих пор вижу я в страшном сне, как закрываю ледяной крышкой гроб, где лежит живой человек, и отступаю назад. Я остался один. Я не видел, как он улетел. Я убежал в дом, мне стало плохо. Через несколько часов я закрыл дом и вернулся в Оксфорд.

Прошли месяцы, и год прошел, и несколько месяцев сверх года. Были бомбежки, и дурные вести, и гибель многих надежд. Земля преисполнилась тьмы и злобы – и тогда, в одну из ночей, Уарса явился за мной. Мы с Хэмфри выехали поскорее, толкались в переполненном поезде, встречали рассвет на холодной станции, ожидая пересадки, и наконец ясным утром добрались до маленького, заросшего сорняками клочка земли, который прежде был садом Рэнсома. Черная точка появилась напротив Солнца; тот же ледяной ящик проскользнул между нами в полной тишине. Едва он коснулся земли, мы бросились к нему и сорвали крышку.

– Господи! Он разбился! – вскричал я, заглянув внутрь.

– Погодите, – остановил меня Хэмфри.

Человек, лежавший в гробу, пошевелился, сел, стряхнул с лица и плеч ту алую массу, которую я было принял за раны и кровь, – и я увидел, как ветер подхватывает и разносит лепестки цветов. Он поморгал, назвал каждого из нас по имени, пожал нам руки и ступил на траву.

– Как дела? – спросил он. – Что-то вы плохо выглядите.

Я замер, дивясь тому новому Рэнсому, который вышел на свет из тесного ящика. Он был силен и здоров, он словно помолодел на десять лет. Два года назад он начинал седеть, а сейчас борода, спускавшаяся ему на грудь, отливала золотом.

– Да вы порезали ногу, – сказал Хэмфри.

Тут и я заметил, что из пятки у него идет кровь.

– Однако и холодно у вас, – сказал Рэнсом. – Надеюсь, воду согрели? Хорошо бы принять душ и одеться.

– Хэмфри обо всем позаботился, – сказал я, провожая его в дом. – Меня бы на это не хватило.

Рэнсом забрался в ванну, оставив дверь приоткрытой, клубы пара окутывали его, а мы переговаривались с ним из прихожей. У нас накопилось столько вопросов, что он не успевал отвечать.

– Скьяпарелли ошибся, – кричал он, – там есть и день, и ночь, как у нас. Пятка не болит… нет, вот сейчас заболела. Да любую старую одежду… ага, положите на стул. Нет, спасибо. Я не хочу ни яиц, ни бекона. Фруктов нет? Не важно, поем хлеба или каши. – И наконец он крикнул: – Выхожу!

Он все спрашивал, здоровы ли мы, – ему почему-то казалось, что мы плохо выглядим. Я отправился за завтраком, Хэмфри задержался, чтобы осмотреть ранку на ноге. Он присоединился ко мне, когда я любовался алыми цветами.

– Красивый цветок, – сказал я, протягивая его Хэмфри.

– Да, – ответил Хэмфри, рассматривая его и ощупывая с жадностью натуралиста. – А нежный какой! Наша фиалка против него сорняк.

– Поставим их в воду.

– Не стоит. Они уже почти завяли.

– Как он там?

– Отменно. Только вот пятка мне не нравится.

– Он говорит, кровь идет очень давно.

Тут пришел и Рэнсом, совсем одетый, и я разлил чай. Весь день и почти всю ночь он рассказывал нам ту историю, к которой я теперь приступаю.

Глава III

Рэнсом так и не объяснил нам, на что было похоже путешествие в летающем гробу. Он сказал, что это невозможно. Но странные намеки прорывались в разговорах на совсем другие темы.

Получалось, он был как бы без сознания, однако что-то с ним происходило, что-то он чувствовал. Однажды кто-то из нас сказал, что надо «повидать жизнь», то есть побродить по миру, поглядеть на людей, а Б. (он антропософ) возразил: надо видеть жизнь совсем в другом смысле. Вероятно, он имел в виду какую-то систему медитации, при которой «сама жизнь предстает внутреннему взору». Во всяком случае, когда мы втянули его в длинный спор, Рэнсом признался, что и для него это значит что-то вполне определенное. Его так прижали, что он сознался: жизнь казалась ему тогда, в полете, чем-то «объемным и твердым». Его спросили, какого она цвета, но он странно взглянул на нас и пробормотал: «Вот именно, какой цвет!» – и все испортил, добавив: «Да это и не цвет. Мы бы не назвали это цветом», после чего не раскрывал рта до конца вечера. В другой раз наш друг, шотландец Макфи, приверженец скептицизма, громил христианское учение о воскресении тел. Я подвернулся ему под руку, и он донимал меня вопросами вроде: «Значит, у вас будут и зубы, и глотка, и кишки, хотя там нечего есть? И половые органы, хотя там нельзя совокупляться? Да уж, повеселитесь!» И тут Рэнсом взорвался: «Нет, какой осел! Вы что, не видите разницы между сверхчувственным и бесчувственным?» Макфи, само собой, переключился на него; и тут выяснилось, что, по мнению Рэнсома, нынешние желания и возможности тела исчезнут не потому, что они атрофируются, а потому, что они будут «поглощены». Сперва он говорил о «поглощении» пола, потом стал искать подходящее слово для нового отношения к еде (отбросив транс- и парагастрономию), и, поскольку не он один был филологом, все стали искать такие термины. Но я уверен, что он испытал что-то в этом роде на пути к Венере. А самым загадочным, пожалуй, было вот что: однажды, расспрашивая его – он редко мне это позволял, – я неосторожно заметил: «Конечно, все было слишком смутно, этого не передашь словами», – и он меня резко перебил, хотя вообще он человек на редкость терпеливый. Он сказал: «Нет, это слова расплывчатые. Я не могу ничего описать, потому что все было слишком четким и определенным». Вот и все, что я могу рассказать вам о самом полете. Одно ясно – он изменился гораздо больше, чем после Марса. Но, может быть, тому причиной события, произошедшие уже на самой Венере.

Теперь я перейду к тому, что Рэнсом мне рассказал. Видимо, он пробудился от того неописуемого состояния и почувствовал, что падает, – значит, он уже приблизился к Венере настолько, что она стала для него «низом». Один бок у него замерз, другому было слишком жарко, но ни то ни другое ощущение не причиняло боли. Вскоре он вообще об этом забыл – снизу сквозь полупрозрачные стенки сочился изумительный белый свет. Он все нарастал, начал беспокоить, несмотря на защищавшую глаза повязку. Конечно, это светилось альбедо – внешний слой очень густой атмосферы, отражающий и усиливающий солнечные лучи. Почему-то – в отличие от Марса – вес его вроде бы не увеличился. Едва белое свечение стало почти невыносимым, оно исчезло, а жар и холод сменились ровным теплом. Вероятно, он вошел во внешние слои атмосферы – сперва в бледные, потом в цветные сумерки. Насколько он различал сквозь прозрачные стенки, главным цветом был золотой или медный. К этому времени он был совсем низко, ящик спускался стоймя, словно лифт, под прямым углом к поверхности. Падать вот так, беспомощно, когда не можешь пошевелить рукой, было страшно. Вдруг он попал в зеленую тьму, пронизанную неясным шумом – первым звуком из нового мира. Стало холодно. Он снова лежал и, к великому своему удивлению, двигался уже не вниз, а вверх – сперва он принял это за обман воображения. Видимо, уже давно, сам того не замечая, он пытался пошевелить рукой или ногой и только теперь увидел, что стены его темницы поддаются. Он уже мог двигать руками и ногами, хотя и застревал в чем-то мягком. Куда он попал? Ощущения были очень странные. То его несло вверх, то вниз, то по какой-то зыбкой поверхности. Мягкая материя была белая, ее становилось все меньше… какое-то облако в форме ящика, совсем не плотное. Вдруг он с ужасом догадался, что это и есть ящик – тот испаряется, исчезает, а за ним проступает невообразимая мешанина красок, пестрый многообразный мир, где вроде бы нет ничего устойчивого. Ящик исчез. Что ж, значит, доставили – выбросили – покинули. Он – на Переландре.

Сперва он разглядел только какую-то перекосившуюся поверхность, словно на неудавшемся снимке. Странный откос маячил перед ним лишь мгновение, сменился другим, два откоса столкнулись, гора взлетела вверх, обрушилась и разровнялась. Потом поверхность превратилась в край большого сверкающего холма, и холм этот устремился навстречу Рэнсому. Он снова почувствовал, что поднимается, и поднимается все выше, к золотому куполу, заменявшему небо. Он достиг вершины, но успел лишь глянуть в огромный дол, простиравшийся под ним, – сияющий, зеленый, словно трава, с мраморными пятнами пены, – и вновь он падал вниз, пролетая милю в две минуты. Наконец он ощутил блаженную прохладу, в которую погружено его тело, и понял, что ноги ни во что не упираются, а он, сам того не зная, плывет. Он мчался верхом на океанском гребне, лишенном пены, холодном и свежем после небесной жары, хотя, по земным понятиям, вода была совсем теплая, словно в песчаном заливе где-нибудь в тропиках. Мягко съезжая с высокого гребня и поднимаясь на новую гору, Рэнсом нечаянно хлебнул воды – она оказалась несоленой, пригодной для питья, но не такой безвкусной, как наша пресная. До тех пор он не чувствовал жажды, но тут ему стало приятно, да так, словно он впервые узнал само удовольствие. Он погрузил разгоряченное лицо в зеленую светлую воду, а когда снова поднял голову, опять был на гребне высокой волны.

Земли нигде не было. Небо было чистое, ровное, золотое, как средневековая картина. Оно казалось очень высоким – такими высокими видятся с Земли серебристые облака. Океан тоже был золотым, но его испещряли тени, и вершины волн, зажженные небесным светом, казались золотыми, но склоны были зеленые, сперва прозрачные, а понизу – бутылочные, и даже синие в тени других волн.

Все это Рэнсом увидел в одно мгновение – и покатился вниз. Он как-то перевернулся на спину. Теперь он глядел на золотую крышу этого мира. В небе быстро сменялись дрожащие отблески более бледных цветов – так бегут блики по потолку ванной, когда в солнечный день вы ступаете в воду. Рэнсом понял, что это – отражение несших его волн. На Венере, планете любви, эти блики можно видеть почти каждый день. Царица морей созерцает себя в небесном зеркале.

И вновь он на гребне, земли все не видно. Далеко слева плотные облака – или корабли? Вниз, вниз, снова вниз – конца этому нет. На сей раз он ощутил, какой здесь расплывчатый свет. Такая теплая вода, такое славное купание на Земле бывает только при ярком свете солнца. Но здесь все иначе. Вода сияла, небо горело золотом, но все это смягчала и окутывала дымка – он любовался этим светом, не щурясь. Сами цвета – зелень, золото, – которыми он назвал те краски, слишком резки, жестки для нежного, изменчивого сияния, для этого теплого, матерински ласкового мира. Да, мир тут теплый, как летний полдень, прекрасный, словно заря, и по вечернему кроткий. Этот мир прекрасен – так прекрасен, что Рэнсом глубоко вздохнул.

На этот раз он испугался нависшей над ним волны. Мы на Земле болтаем о «волнах величиной с гору», хотя этим волнам не под силу перехлестнуть и мачту. А вот тут и вправду была морская гора. На суше ушел бы почти весь день, чтобы забраться на такую вершину. Волна вобрала Рэнсома и вознесла его ввысь за несколько секунд. Но, еще не достигнув вершины, он вскрикнул в испуге: на самом верху волны его ждала не гладкая поверхность, а какой-то фантастический гребень – странные, громоздкие, неуклюжие и острые выступы, вроде бы даже не жидкие. Что это, пена? Скалы? Морские чудовища? Гадать ему было некогда – он столкнулся с этим, невольно закрыл глаза и снова почувствовал, что летит вниз. Что бы это ни было, оно позади. Но ведь что-то было, оно ударило его по лицу. Он ощупал лицо; крови не было. Значит, он столкнулся с чем-то мягким, оно не поранило, только хлестнуло, и то потому, что он мчался слишком быстро. Он вновь повернулся на спину – к этому времени очередной гребень уже поднял его вверх на несколько тысяч футов. Глубоко под ним на миг открылась долина, и он увидел что-то неровное в изгибах и впадинах, разноцветное, вроде лоскутного одеяла, изумрудное, ярко-желтое, оранжевое, розовое, голубое. Что это, Рэнсом понять не смог. Во всяком случае, оно плавало – поднялось на гребень соседней волны и теперь, миновав вершину, скрылось. Оно плотно, словно кожа, прижималось к поверхности воды, изгибаясь и искривляясь вместе с ней. Поднимаясь на гребень, оно принимало форму волны, так что какое-то мгновение Рэнсом еще видел одну половину, а другая уже соскользнула по ту сторону гребня. Словом, эта штука вела себя так, как вела бы циновка, которая движется вместе с водой и сморщивается, когда вы гребете мимо и по воде идет рябь. Только размеры тут были посущественней, акров тридцать.

Наши слова слишком медлительны – вы, наверное, уже и не ощущаете, что Рэнсом в нашем рассказе пробыл на Венере не более пяти минут. Он не успел устать и не начал тревожиться, как ему выжить в этом мире. Он вполне доверял тем, кто отправил его сюда, а пока что свежесть воды и свободные движения тела сами по себе были удовольствием, и удовольствием новым – я уже пытался указать на одну особенность этого мира, которую так трудно передать словами: каким-то образом удовольствие испытывал он весь, впитывал всеми своими чувствами. Придется назвать это удовольствие «крайним», а то и «чрезмерным»; ведь сам Рэнсом говорит, что в первые дни на Переландре он не то чтобы стыдился, но все же удивлялся, почему он стыда не чувствует, – каждый миг доставлял здесь такое большое и необычайное удовольствие, какое, по земным меркам, связано либо с запретными, либо уж с очень странными утехами. И все же этот мир был не только нежным и сладостным, он был и сильным, и грозным. Едва плавучая штука исчезла из виду, как в глаза Рэнсому хлынул невыносимо резкий свет. Свет был темно-синий, небо на его фоне потемнело, и в тот же миг Рэнсому удалось разом увидеть большее пространство, чем видел он до сих пор. Он увидел бесконечную пустыню волн и далеко-далеко, на краю этого мира, у самого неба – одинокую призрачно-зеленую колонну. Только она была вертикальной, устойчивой, неподвижной в этой череде изменчивых холмов. Затем на небо вернулся богатый красками сумрак – теперь, после вспышки света, он скорее походил на тьму – и донесся раскат грома. Звучал он совсем иначе, нежели земной гром, – глубже, богаче, даже словно бы звонче. Небо здесь не ревело – оно хохотало, веселилось. Рэнсом увидел еще одну молнию, потом еще одну, и ливень обрушился на него. Между ним и небом встали огромные лиловые тучи, и тут же сразу хлынул невиданный дождь – не капли и не струи – сплошная вода, чуть менее плотная, чем в океане, он едва мог дышать. Молнии сверкали непрерывно, и при их свете Рэнсом видел совсем иной мир. Он словно попал в самый центр радуги или в облако многоцветного пара. Вода, вытеснившая воздух, обратила и море, и небо в прозрачный хаос, наполненный вспышками и росчерками молний. Рэнсом почти ослеп и немного испугался. При свете молний он видел, как и прежде, безбрежное море и неподвижный зеленый столб на краю света. Земли не было нигде – ни признака земли от горизонта до горизонта.

Грохот грома оглушал его, все трудней становилось дышать. С неба вместе с дождем сыпались какие-то странные штуки, вроде бы живые. Они были похожи на лягушат, но очень изящных и нежных – просто высшая раса лягушек, – они пестрели, словно стрекозы, но Рэнсому некогда было их разглядывать. Он уже устал, особенно от буйства красок. Он не знал, как долго все это длилось, а когда снова смог наблюдать, волнение уже успокаивалось. Ему показалось, что он достиг границы морских гор и глядит с последней горы в спокойную долину. Однако до этой долины он добрался нескоро: то, что по сравнению с теми, первыми волнами, казалось спокойным морем, на самом деле, когда он достиг этого места, обернулось пусть меньшими волнами, но все же немалыми. Вокруг плавало много тех странных плавучих штук. Издали они казались цепью островов, вблизи больше походили на флот – тем более что им приходилось преодолевать сопротивление волн. Все же шторм успокаивался, дождь утих. Волны были теперь не выше, чем в Атлантическом океане. Радуга ослабела, стала прозрачнее, и сквозь нее тихо проглянуло золотое небо – золото проступило вновь во всю ширь, от горизонта до горизонта. Еще меньше стали волны. Теперь он дышал свободно. Но он уже по-настоящему устал; непосредственные впечатления отступили, освободилось место для страха.

Одна из плавучих заплат скользила по волне в сотне ярдов от Рэнсома. Он следил за ней с большим интересом, надеясь взобраться на один из плавучих островов и отдохнуть. Он испугался, что эти острова окажутся просто кучей водорослей или кронами подводных деревьев, которым не выдержать его веса. Но не успел он додумать эту мысль, как тот самый остров, на который он смотрел, поднялся на гребне волны, и Рэнсом смог разглядеть его на фоне неба. Он не был ровным, с рыжевато-коричневой поверхности поднимались вверх какие-то столбики самой разной высоты, и легкие, и громоздкие, темные на мягком сиянии золотого неба. Все они накренились в одну сторону, когда островок изогнулся, переползая гребень волны, и вместе с островом исчезли из виду. Тут же в тридцати ярдах от Рэнсома появился другой остров, этот плыл в его сторону. Рэнсом поспешил к нему, чувствуя, как ослабели и почти болят руки, – и впервые испугался по-настоящему. Приблизившись к острову, он разглядел вокруг него бахрому несомненно растительного происхождения – остров тащил за собой темно-красный хвост из пузырей, трубочек и переплетающихся шнуров. Рэнсом попытался за него ухватиться, но он был еще не так близко. Он поплыл скорее, еще скорее – остров уходил от него, удаляясь со скоростью десяти миль в час. Снова ухватился он за какие-то тонкие красные нити, но они выскользнули, едва не порезав ему руку. Тогда он рванулся в самую гущу водорослей, слепо пытаясь ухватиться за все, что болталось перед ним, и попал в какое-то густое варево – трубочки булькали, пузыри то и дело взрывались. Потом руки нащупали что-то покрепче, вроде очень мягкой древесины. Наконец, еле дыша, оцарапав колено, он упал на пружинившую под ним поверхность, приподнялся, прополз немного вперед. Да, теперь бояться было нечего – эта земля держала его, здесь он был в безопасности.

Наверное, он довольно долго пролежал на животе, ничего не делая и ни о чем не заботясь. Во всяком случае, к тому времени, когда он вновь поднял голову и стал замечать, что его окружало, он вполне отдохнул. Лежал он на сухой земле, покрытой чем-то вроде вереска, только медного цвета. Он рассеянно потрогал это – верхняя часть крошилась, как сухая земля, но сразу под хрупкой поверхностью он нащупал туго переплетенные нити. Он перевернулся на спину. Что-то пружинило, сопротивлялось, и гораздо сильнее, чем эластичный вереск, словно весь остров – вроде матраса, покрытого растительным ковром. Снова повернувшись, Рэнсом посмотрел в глубь острова. То, что он увидел, сперва было похоже на обычный кусок земли: длинная долина, внизу – бронзовая, по бокам защищенная холмами, на которых рос многоцветный лес. Но едва он взглянул на эту равнину, как она, прямо перед ним, превратилась в медный склон, и многоцветный лес заструился вниз по этой новой горе. Он был к такому готов, но в первый миг зрелище все же потрясло его. Ведь долина сперва показалась ему нормальной – он забыл, что он плывет, что плывет весь остров с горами и долинами, которые каждую минуту меняются местами, так что карту высот и впадин можно изобразить только на кинопленке. Таковы плавучие острова Переландры – фотография, обедняя краски, исключая вечную смену форм, явила бы нам что-то похожее на земной пейзаж, но на самом деле острова совсем другие: поверхность их суха и плодородна, как твердая земля, а форма все время меняется вместе с водой, по которой они плывут. К этому трудно привыкнуть, с виду они так похожи на обычную землю. Разумом Рэнсом уже все понял, но ни мускулы, ни нервы привыкнуть не могли. Он встал – сделал несколько шагов под гору – и растянулся на животе. Поверхность острова была мягкой, он не ушибся, поднялся… – и увидел перед собой уже подымающийся холм… шагнул… снова упал. Напряжение, сжимавшее его с той минуты, как он прибыл на Переландру, наконец отпустило, и он рассмеялся. Хохоча, как школьник, катался он по мягкой поверхности своего острова.

Наконец он успокоился. Часа два он учился ходить. Это оказалось потруднее, чем ходить по палубе, – в любую качку сама палуба, по крайней мере, остается ровной. Ходить по этому острову – все равно что ходить по воде. Несколько часов потребовалось ему, чтобы отойти от края острова на сотню ярдов, и он был горд, когда сумел пройти подряд целых пять шагов – раскинув руки, сгибая колени, боясь потерять равновесие. Напряженное тело дрожало, словно он учился ходить по канату. Пожалуй, он скорее научился бы, если бы падать было не так мягко и приятно, а упав, он долго лежал, глядя вверх, на золотой купол, и впитывал спокойный, не умолкающий шорох воды, тонкие запахи трав. А как забавно, скатившись в небольшую впадину, открыть глаза и оказаться на вершине главной горы всего острова, откуда, словно Робинзон, он мог смотреть вниз на поля и леса! Ему хотелось посидеть так еще несколько минут, но остров вновь увлекал его вниз, горы и долины стирались, превращаясь в одну большую равнину.

Наконец он добрался до леса. Здесь были какие-то кусты, высотой с крыжовник, цветом напоминавшие водоросли. Над кустами высились деревья, серые и лиловые, а густые ветви образовали крышу над головой, золотую, серебряную и синюю. Здесь он мог опираться о стволы, идти стало легче. И запахи здесь были необычные – нельзя просто сказать, что они пробудили в нем голод или жажду, скорее они превратили голод и жажду в какое-то новое чувство, которое из тела проникало в душу, не тревожа, а радуя ее. То и дело он останавливался, упирался руками в ствол и вдыхал благоухание – здесь даже это казалось каким-то священным обрядом. Лес все время менялся, и его разнообразия хватило бы на дюжину земных пейзажей: то ровный край, где деревья стоят вертикально, как башни, то провал, где должна бы течь лесная река, то лес бежит вниз по склону, то оказывается на вершине горы и между стволами можно увидеть океан. В тишине звучал только размеренный голос волн. Ощущение одиночества стало здесь более ясным, но к нему не примешивалась тревога – может быть, романтическое уединение необходимо для того, чтобы впитать все неземные чудеса. Рэнсом боялся лишь самого себя – иногда ему казалось, что здесь, на Переландре, есть что-то непостижимое и невыносимое для человеческого разума.

Он добрался до той части леса, где с деревьев свисали большие желтые шары, по форме, да и по размеру, напоминавшие воздушный шар. Он сорвал один, покрутил – кожура была гладкая и твердая, он никак не мог ее надорвать. Вдруг в каком-то месте его палец проткнул кожуру и ушел глубоко в мякоть. Подумав, он попробовал глотать из отверстия. Он собирался сделать самый маленький глоток, для пробы, но вкус плода тут же избавил его от всякой осторожности. Это был именно вкус – точно так же, как голод и жажда были именно голодом и жаждой, – и он настолько отличался от любого земного «вкуса», что само это слово казалось пустым. Ему открылся новый род удовольствий, неведомых людям, непривычных, почти невозможных. За каплю этого сока на Земле правитель изменил бы народу и страны бы начали войну. Объяснить, определить этот вкус, вернувшись на Землю, Рэнсом не мог – он не знал даже, сладкий он был или острый, солоноватый или пряный, резкий или мягкий. «Не то… не то…» – только и отвечал на все наши догадки. А тогда он уронил пустую кожуру и собирался взять второй плод, но вдруг почувствовал, что не хочет ни пить, ни есть. Ему просто хотелось еще раз испытать наслаждение, очень сильное, почти духовное. Разум – или то, что мы называем разумом, – настоятельно советовал отведать еще один плод, ведь удовольствие было детски невинным, а он уже столько пережил и не знал, что его ждет. И все же что-то противилось разуму. Что именно? Трудно предположить, что сопротивлялось чувство – какое же чувство, какая воля отвернется от такого наслаждения? Но почему-то он ощущал, что лучше не трогать второй плод. Быть может, то, что он пережил, так полноценно, что повторение только опошлило бы его. Нельзя же слушать два раза подряд одну и ту же симфонию. Так он стоял, дивясь, как часто там, на Земле, стремился к удовольствию по велению разума, а не по велению голода и жажды. Тем временем свет стал меняться – позади становилось темнее, впереди сияние неба и моря тоже стало не таким ярким. На Земле он выбирался бы из лесу не больше минуты; здесь, на колеблющемся острове, это заняло несколько минут, и когда он вышел на открытое место, он увидел поистине фантастическое зрелище.

В течение дня золотое небо совершенно не менялось, и он не угадал бы, где именно солнце. Но сейчас половина неба была озарена. Солнца он по-прежнему не мог разглядеть, но, опираясь на океан, встала арка зеленого света – Рэнсом не глядел на нее, блеск слепил глаза, а над зеленой дугой до самого неба поднимался многоцветный веер, раскрытый, словно хвост павлина. Море успокоилось, с поверхности вод к небу поднимались утесы и странные, тяжелые клубы синего и красного пара, а легкий, радостный ветер принялся играть волосами Рэнсома. День угасал, волны становились все ниже, и наконец вправду наступила тишина. Он сидел, поджав ноги, на берегу острова, как одинокий царь посреди всего этого великолепия. Впервые он подумал, что попал, быть может, в необитаемый мир, но тревога только усилила, обострила блаженство.

И вновь он удивился тому, чего мог ожидать: он провел весь день обнаженным, среди летних плодов, на мягкой и теплой траве – а теперь должен был наступить мягкий и серый летний вечер. Но прежде чем фантастические краски померкли на западе, восток уже стал глухо-черным. Еще несколько мгновений, и тьма покрыла западную половину неба. Красноватый свет чуть помедлил в зените, и Рэнсом успел отползти к лесу. Как говорится, «было так темно, что ни зги не видно». Едва он добрался до деревьев и лег, наступила ночь – непроглядная тьма, больше похожая не на ночь, а на погреб для угля. Он мог поднести к лицу руку и все же не разглядеть ее. Эта неизмеримая, непроницаемая тьма просто давила ему на глаза. Не было ни луны, ни звезд на прежде золотом небе, но и во тьме было тепло. Он различал новые запахи. Размеры у этого мира исчезли, остались лишь границы собственного тела да клочок травы, на котором он лежал, мягко покачивающийся гамак. Ночь укрыла его своим одеялом, избавила от одиночества. Так спокойно он мог бы заснуть в своей комнате на Земле. И сон пришел к нему – упал, как падает созревший плод, едва тронешь ветку.

Глава IV

Когда Рэнсом проснулся, с ним произошло то, что может случиться с человеком разве что в чужом мире: он явь принял за сон. Открыв глаза, он увидел причудливое, как на гербе, дерево с золотыми плодами и серебряными листьями. Корни ярко-синего ствола обвивал небольшой дракон, чешуя его отливала червонным золотом. Несомненно, это был сад Гесперид.

«Какой яркий сон», – подумал Рэнсом и понял, что уже не спит.

Но покой и причудливость сна продолжались в этом видении, и ему не хотелось окончательно просыпаться. Он вспоминал, как совсем в другом мире – древнем, холодном мире Малакандры – он повстречал прототип Циклопа, великана-пастуха, обитателя пещер. Может ли быть, что земные мифы рассеяны по другим мирам и здесь они – правда?

Тут он подумал: «Да ты совсем один, голый, беспомощный, в чужом мире, а это животное может оказаться опасным», – но не испугался. Он знал, что земные хищники в космосе – исключение, и он находил ласковый прием у куда более странных существ. На всякий случай он остался лежать, потихоньку рассматривая дракона. Тот был похож на ящерицу, ростом с сенбернара, с чешуйками на спине. Дракон смотрел на него.

Рэнсом приподнялся на локте. Дракон все глядел на него. Теперь Рэнсом ощутил, что земля под ним – совершенно ровная. Тогда он сел и увидел между стволами спокойное, неподвижное море. Океан превратился в позолоченное стекло. Рэнсом снова взглянул на дракона. Может ли он быть разумной тварью – хнау, как говорят на Марсе, – той самой, для встречи с которой он и послан? Не похоже, но попробовать надо. Рэнсом произнес первую фразу на старосолярном, и собственный голос показался ему чужим.

– Незнакомец, – сказал он, – я послан в ваш мир из Глубоких Небес слугами Малельдила. Примешь ли ты меня?

Дракон уставился на него – пристально и, быть может, мудро. Потом он прикрыл глаза. Рэнсому это не очень понравилось. Он решил встать. Дракон глаза открыл. С полминуты Рэнсом глядел на него, не зная, как быть дальше. Потом он увидел, что дракон медленно разворачивается. Стоять было трудно, но что поделаешь – разумно это существо или нет, от него не убежать. Дракон отлепился от дерева, встряхнулся и развернул два блестящих сине-золотых крыла, похожих на крылья летучей мыши. Он встряхнул ими, снова сложил их, снова уставился на Рэнсома и – то ползком, то как-то ковыляя – направился к берегу. Там он сунул в воду вытянутую металлически блестящую морду, напился, вновь поднял голову и довольно мелодично, хотя и хрипловато, заблеял. Потом он обернулся, опять взглянул на Рэнсома и направился к нему.

«Просто глупо его ждать», – нашептывал здравый смысл, но Рэнсом, сцепив зубы, остался стоять.

Дракон подошел и ткнулся холодным носом ему в колени. Рэнсом совсем растерялся: может быть, дракон разумен и это его речь? А может, ищет ласки – но как его приласкать? Попробуйте-ка погладить такое чешуйчатое существо! А что как оно просто чешется о его колени? И тут дракон вроде бы забыл о Рэнсоме, внезапно, как бывает у животных, отошел и принялся с жадностью есть траву. Чувствуя, что честь удовлетворена, Рэнсом повернул в лес.

С деревьев свешивались плоды, которых он уже отведал на Переландре, но внимание его привлекло что-то странное чуть впереди. В темной листве серо-зеленых зарослей что-то сверкало. Сперва ему показалось, что это похоже на оранжерею, освещенную солнцем; когда же пригляделся, он увидел, что стекло как бы движется, словно какая-то сила вбирает и выпускает свет. Он пошел вперед, чтобы выяснить, что же там происходит, как вдруг что-то холодное прикоснулось к его левой ноге. Дракон шел за ним. Он тыкался в него носом и ластился к нему. Рэнсом ускорил шаги – дракон тоже; он остановился – и дракон остановился. Он снова пошел вперед, дракон неотступно следовал за ним, и так близко, что бок его то и дело прижимался к бедру Рэнсома. Порой он даже наступал ему на ногу холодной и тяжелой лапой. Рэнсому все это не нравилось, и он уже подумывал, как бы положить этому конец, как вдруг его отвлекло открывшееся перед ним зрелище. Над его головой с мохнатой ветви свисал огромный шар, полупрозрачный и сияющий. Шар вбирал и отражал свет, а по окраске был похож на радугу. Значит, это и было то «стекло», которое ему померещилось в лесу. Оглядевшись, Рэнсом увидел множество таких же шаров. Он стал рассматривать один шар – сперва ему казалось, что тот подвижен, потом он понял, что нет. Вполне естественно, он поднял руку и коснулся его. В ту же минуту голову его, и руки, и плечи обдал ледяной душ – ну, хотя бы холодный в таком теплом мире, – и он ощутил пронзительный, дивно-прекрасный запах, который напомнил ему строку из Поупа о розе: «благоуханной смертью умирает». Душ освежил его, и ему показалось, что до сих пор он толком и не проснулся. Открыв глаза (ведь он невольно зажмурился, когда хлынула вода), он увидел, что все цвета стали ярче и насыщенней, будто развеялась дымка, окутывавшая этот мир. Чары овладели им снова. Золотой дракон у его ног не был уже ни опасным, ни назойливым. Если нагой человек и мудрый дракон – единственные обитатели плавучего рая, все правильно; ведь сейчас ему казалось, что это – не приключение, а воплощенный миф, а сам он – один из персонажей неземной истории. Куда как лучше!

Он снова повернулся к дереву. Плода, обдавшего его водой, уже не было. Ветка, похожая на тюбик, заканчивалась не шаром, а маленьким дрожащим устьицем, из которого выдавилась кристаллическая капелька. Рэнсом растерянно огляделся: в роще было еще много радужных плодов, и он вновь уловил какое-то движение. Теперь он знал его причину: все эти сияющие шары понемногу росли и тихо лопались, оставляя на земле влажное пятно, которое быстро высыхало, а в воздухе – прохладу и тонкий дивный запах. Собственно, это были не плоды, просто пузыри; а пузырчатые деревья (так он решил их назвать) качали воду из океана. Вода выходила наружу в форме шара, окрасившись соком, пока она шла по дереву. Рэнсом уселся, чтобы насладиться зрелищем. Теперь, когда он понял тайну леса, он мог объяснить, почему тот не похож на все остальное. Если внимательно следить за пузырем, можно было увидеть, как из устьица появляется обычная почка размером с грушу, надувается и наконец лопается; но если воспринять лес как целое, ощутишь только легкую игру света, слабый звук, нарушавший тишину Переландры, и свежесть, прохладу, влажность здешнего воздуха. По земным понятиям, здесь человек был «на воздухе» больше, чем в любом другом месте, даже у моря. Над головой Рэнсома повисла целая гроздь пузырей. Он мог бы подняться и окунуться в них, еще раз принять волшебный прохладный душ, только раз в десять сильнее. Но что-то удержало его, то самое, что помешало ему вчера попробовать второй плод. Он недолюбливал людей, вызывающих певца на бис («Ну это же все портит!» – объяснял он). Сейчас ему показалось, что это бывает не только в театре и значит немало. Люди снова и снова требуют чего-то, словно жизнь – это фильм, который можно крутить заново и даже задом наперед. Уж не здесь ли корень всех зол? Нет, корень зол – сребролюбие… Но ведь и деньги мы ценим потому, что они защищают от случайности, позволяют снова и снова получать одно и то же, удерживают кинопленку на месте.

Тут ему пришлось прервать размышления: что-то тяжелое навалилось ему на ноги. Дракон улегся и положил ему на колени длинную тяжелую голову.

– Знаешь, – сказал он дракону по-английски, – ты мне, однако, очень надоел.

Дракон не шевельнулся. Тогда он решил как-то с ним поладить, провел рукой по жесткой голове, но загадочный зверь не откликнулся. Рука скользнула ниже, нащупала мягкое место, просвет в чешуе. Ага! Ему нравится, когда его здесь чешут. Дракон удовлетворенно заворчал и, высунув длинный и толстый серовато-черный язык, лизнул ласкавшую его руку. Потом он опрокинулся навзничь, подставляя почти белое брюхо, и Рэнсом принялся чесать его пальцами ног. Отношения складывались неплохие, и дракон наконец заснул.

Тогда Рэнсом поднялся и еще раз принял душ под Пузырчатым деревом. Теперь он совсем проснулся, ему захотелось есть. Он забыл, где видел вчера желтые плоды, и отправился их искать. Идти почему-то было трудно, он даже подумал, не могли ли пузыри одурманить его, но, приглядевшись, понял, в чем дело: равнина, покрытая медным вереском, поднялась прямо на глазах, превратилась в холм, а тот покатился к нему. Он вновь застыл на месте, все еще изумляясь, что земля катится к нему, будто волна, зазевался – и упал. Поднявшись, он пошел осторожнее. Теперь он уже не сомневался: море разыгралось. Две соседние рощи отбежали к разным склонам горы, и в просвете между ними Рэнсом увидел колеблющуюся воду, да и ветер уже ерошил ему волосы. Покачиваясь, он направился к берегу, но по дороге ему встретились какие-то кусты с зелеными овальными ягодами, раза в три больше, чем миндаль. Он сорвал одну, разломил – она была суховата, вроде хлебной мякоти или банана, и довольно вкусна. Тут не было поразительного, почти избыточного наслаждения, как в желтых плодах, просто удовольствие, как от обычной пищи, – поешь и сыт, «спокойное и трезвенное чувство». Так и казалось – во всяком случае, Рэнсому казалось, – что над такой едой надо прочесть благодарственную молитву; и он прочитал ее. Желтые плоды требовали оратории или мистического созерцания. Но и в этой еде оказались нежданные радости: порой попадался плод с ярко-красной сердцевиной, и такой вкусный, такой особенный, что Рэнсом готов был ничего другого и не есть и стал выискивать эти ягоды, но в третий раз тут, на Переландре, «внутренний голос» воспретил ему.

«А на Земле, – думал он, – уж придумали бы, как выводить такие, красные, и они стоили бы гораздо дороже других».

Да, деньги помогают вызвать на бис, и так громко, что никто не смеет ослушаться.

Он поел и пошел вниз, к берегу, чтобы запить ягоды, но прежде, чем он добрался до моря, ему пришлось идти вверх. Остров изогнулся, превратился в светлую долину между двумя волнами, и когда Рэнсом лег на живот и вытянул губы, чтобы напиться, он удивился, что пьет из моря, которое выше берега. Потом он немного посидел на берегу, шевеля ногами красные водоросли, окаймлявшие этот кусок земли. Его все больше удивляло, что здесь никого нет. Зачем его отправили сюда? На миг пришла в голову дикая мысль – а вдруг этот необитаемый мир создан для него, чтобы он стал основателем, первопроходцем? Странно, что долгое одиночество почти не тревожило его. А как испугала его в свое время одна только ночь на Малакандре! Подумав, он решил: разница в том, что на Марс он попал случайно – по крайней мере, с его точки зрения, – а здесь он включен в замысел. Здесь он не зритель, здесь он не смотрит со стороны.

Остров взбирался на гладкие горы мягко светившейся воды, и в эти минуты Рэнсом мог разглядеть множество соседних островов. Они отличались друг от друга цветом, да так, что он такого и не видывал. Огромные цветные ковры кружили вокруг и толпились, будто яхты, непогодой собранные в гавань, и деревья на них все время накренялись то в одну, то в другую сторону, словно настоящие мачты. Он долго дивился тому, как ярко-зеленый или бархатно-розовый край соседнего острова вползает на волну, зависает над головой – и вдруг разворачивается, словно ковер, спускаясь с водяного склона волны. Иногда его остров и кто-нибудь из соседей оказывались по разные стороны одной и той же волны, только узкая полоска воды у гребня разделяла их, и на миг все это становилось похожим на земной пейзаж, словно ты очутился на лесной поляне, пересеченной ручьем. Но пока он любовался этой земной картинкой, ручей совершал то, чего никогда не бывает с ручьями на Земле, – он поднимался вверх, и суша скатывалась вниз по обе стороны. А вода все поднималась, пока половина сложившейся было суши не исчезала за гребнем, – и вместо реки Рэнсом снова видел высокую изогнутую спину злато-зеленой волны, вздыбившуюся до небес и угрожавшую поглотить его остров, который, прогнувшись, превратившись в долину, откатывался вниз, в объятия следующей волны, чтобы, вознесясь вместе с ней, снова превратиться в гору.

Тут его поразил какой-то грохот и скрежет. На миг ему показалось, что он вновь перенесся в Европу и над его головой кружит самолет. Потом он увидел своего приятеля дракона. Вытянув хвост, будто огромный крылатый червь, тот летел к соседнему острову. Следя глазами за его полетом, Рэнсом разглядел две стаи каких-то крылатых существ, слева и справа. Вытянувшись в две черные черты на фоне золотого неба, они спешили к тому же острову. Вглядевшись, Рэнсом понял, что это летят птицы, а тут и переменившийся ветер донес до него мелодичное чириканье. Птицы эти были чуть-чуть крупнее земного лебедя. Они так целеустремленно спешили к острову, к которому направлялся дракон, что Рэнсому стало любопытно и даже показалось, что и он с нетерпением чего-то ждет. Изумление усилилось, когда он разглядел, что в море что-то движется: вода кипела и сбивалась в пену, и пена эта стремилась к тому же острову, целое стадо каких-то морских животных спешило туда. Рэнсом поднялся на ноги; тут высокая волна загородила от него остров, но через минуту он снова разглядел торопливо плывших к острову животных. Сейчас он смотрел на них с высоты в несколько сотен футов. Все они были серебристые, все усердно работали хвостами. Снова они исчезли из виду, и Рэнсом даже выругался. В этом неторопливом мире все это казалось очень значимым. Ага! Вон они. Да, это рыбы. Очень большие, толстые, вроде дельфинов. Они вытянулись двумя цепочками, некоторые пускали целые фонтаны радужной воды. Впереди плыл вожак. Он показался Рэнсому немного странным, у него был какой-то выступ на спине. Еще бы хоть минуту, чтобы как следует вглядеться! Рыбы уже подплывали к острову, и птицы спускались, чтобы встретить их у берега. Снова Рэнсом увидел вожака со странным выступом на спине. Снова не поверил своим глазам – но уже бежал к самой кромке острова, громко вопя и размахивая руками. В тот самый миг, когда вожак подплывал к соседнему острову, остров поднялся на волне, и Рэнсом увидел на фоне неба четко и ясно очертания фигуры на спине вожака. Это был человек. Теперь, сойдя со спины вожака, он ступил на берег, обернулся, слегка поклонился рыбе и вместе со всем островом, перевалившим за гребень волны, исчез из виду. Рэнсом ждал, пока остров покажется снова, сердце у него часто билось. Вот он! На этот раз – ниже, а не между Рэнсомом и небом. Но человека не видно. На миг отчаяние пронзило Рэнсома. Потом он все-таки разглядел темную фигурку – человек удалялся от него к роще синеватых деревьев. Рэнсом подпрыгивал, размахивал руками, орал, пока не сорвал голос, но человек не замечал его. То и дело он скрывался из виду, когда же Рэнсому снова удавалось его разглядеть, он боялся, что это только обман зрения, какое-нибудь дерево, скопление листьев, которые ему сейчас кажутся человеком. И всякий раз, прежде чем он успевал отчаяться, он снова отчетливо различал этот силуэт; но глаза уже начинали уставать. Рэнсом понял, что чем больше он будет вглядываться, тем меньше увидит.

Наконец от усталости он опустился на землю. До сих пор одиночество почти не пугало его, теперь оно стало невыносимым. Он больше не мог оставаться один. Вся красота, весь восторг его исчезли – стоило этому человеку пропасть из виду, и мир превращался в кошмар, в ловушку, в камеру, где он безысходно заперт. Он боялся, что начинается галлюцинация. Он боялся, что обречен навеки жить в одиночестве на этом отвратительном острове. Он будет один, но ему все время будут мерещиться люди, с распростертыми объятиями, с улыбкой на устах, и они исчезнут, едва он к ним приблизится. Он уронил голову на руки, стиснул зубы и попытался привести мысли в порядок. Сперва он слышал только свое тяжелое дыхание и удары сердца, потом ему все-таки удалось взять себя в руки. И тогда его осенило: чтобы привлечь внимание существа, похожего на человека, надо просто подождать, пока остров поднимется на гребне волны, и тогда встать во весь рост, чтобы тот увидел его на фоне неба.

Трижды ждал Рэнсом, пока его остров превратится в гору, поднимался, покачиваясь, снова размахивал руками. На четвертый раз он добился своего. В это время соседний остров лежал под ним, словно долина. Он увидел, как черная фигурка помахала ему в ответ. Человек отступил от сине-зеленых деревьев, на фоне которых его было так трудно разглядеть, и побежал через оранжевую лужайку навстречу Рэнсому, к самому краю своего острова. Он бежал легко, словно привык к зыбкой почве. Тут снова остров Рэнсома ринулся вниз, немного назад, и огромная волна разделила два клочка суши, так что на миг-другой остров исчез из виду. Потом, почти сразу, Рэнсом увидел снизу оранжевый остров, медленно сползавший к нему по склону волны. Человек все еще бежал, пролив между островами был теперь не шире тридцати ярдов, и Рэнсома отделяло от него примерно сто ярдов. Теперь он видел, что это не просто человекообразное существо – это самый настоящий человек. Зеленый человек в оранжевом поле – зеленый, как летние жуки в английском саду, – все еще бежал по склону горы навстречу Рэнсому, бежал легко и очень быстро. Море тем временем подняло остров Рэнсома, и зеленый человек стал крохотным где-то далеко внизу, как актер, когда его видишь с галерки. Рэнсом стоял на самом краю своего острова, напряженно глядя вперед и все время окликая того, другого. Зеленый человек задрал голову. Видимо, он что-то кричал, приложив ко рту сложенные раструбом руки, но шум моря поглощал все слова, а остров Рэнсома снова летел вниз, в расщелину между двумя волнами, и высокий зеленый гребень волны укрыл от него соседний остров. От этого можно было свихнуться, – он испугался, ему казалось, что волны относят острова все дальше друг от друга. Слава богу, оранжевая земля вновь показалась на гребне волны и, вместе с волной, пошла вниз. Незнакомец стоял теперь на самом берегу, глядя прямо на Рэнсома. Глаза его сияли любовью и радостью, но тут же лицо это резко изменилось, на нем проступило удивление, разочарование, и Рэнсом, тоже огорчаясь, понял, что его принимали за кого-то другого. Не к нему бежал зеленый человек, не ему махал рукой и что-то кричал. И еще одно он успел рассмотреть: это не мужчина, а женщина.

Нелегко сказать, почему это так его удивило. Раз на этой планете жили люди, он мог повстречать и женщину, и мужчину. Но он удивился – так удивился, что два острова вновь отдалились друг от друга, скатившись в долины по разные стороны волны, когда он понял, что ничего не сказал, только по-дурацки таращился на эту женщину. Теперь она исчезла из виду, и его пожирали сомнения. Неужели он послан ради этого? Он ожидал чудес, он был готов к чуду – но не к какой-то зеленой богине, словно вырезанной из малахита и все же живой. Тут он вспомнил – он почти не заметил этого, когда глядел на нее, – что ее сопровождала странная свита. Будто дерево над кустарником, она высилась над целой толпой существ – больших голубино-сизых и огненно-красных птиц, драконов, крохотных бобров, каких-то геральдических рыб. А может, ему померещилось? Может, это – начало галлюцинации, которой он боялся, или миф, ворвавшийся в мир фактов и более страшный, чем мифы о Цирцее и Алкионе? Какое у нее выражение лица!.. Чего же она ждала, если встреча с ним так ее разочаровала?

Снова показался другой остров. Да, животные есть, они ему не померещились. Они окружали ее рядов в десять, а то и в двадцать, и все глядели на нее, большей частью – не двигаясь, хотя кое-кто и пробирался на свое место, бесшумно и учтиво, словно на торжественной церемонии. Птицы сидели длинной цепочкой, к ним тихо подлетали новые. Из чащи пузырчатых деревьев шли к Женщине несколько длинных коротконогих свинок вроде поросячьей таксы. Маленькие лягушки, которые прежде падали вместе с дождем, скакали вокруг нее, порой достигая головы и опускаясь ей на плечи; цвет их был так ярок, что сперва Рэнсом принял их за зимородков. Она стояла, спокойно глядя на него. Руки ее висели вдоль тела, ноги были сдвинуты, взгляд не говорил ни о чем. Рэнсом решил обратиться к ней на старосолярном языке.

– Я из другого мира, – начал он и остановился.

Зеленая Женщина сделала то, чего он никак не ожидал, – подняла руку и указала на него, словно приглашая всю эту живность им полюбоваться. В тот же миг лицо ее изменилось, и он подумал было, что она вот-вот заплачет, но она засмеялась, и смеялась, пока не согнулась от хохота, держась одной рукой за колено, а другой все указывая на него. Свита ее смутно понимала, что началось веселье, как поняли бы наши собаки, и на него откликнулась: кто махал крыльями, кто фыркал и поднимался на задние лапы. А Зеленая Женщина все смеялась, пока новая волна не разлучила их.

Рэнсом просто оторопел. Неужели эльдилы перенесли его в этот мир, чтобы он встретил здесь идиотку? А может, это злой дух, издевающийся над людьми? Или все-таки призрак, галлюцинация? Тут он понял (надо признаться, гораздо быстрее, чем понял бы я на его месте), что Женщина не сумасшедшая – это он, Рэнсом, смешон. Он оглядел себя. Ноги и впрямь смешные, одна – красно-коричневая, как у тициановского сатира, другая – почти безжизненно бледная. Он попытался осмотреть и бока – то же самое, полосы, память о странствии через космос, когда Солнце поджаривало его только с одной стороны. Значит, над этим она смеется? Сперва он обозлился на существо, для которого встреча двух миров – какой-то смешной пустяк. Потом все-таки засмеялся над собой – нечего сказать, весело начинаются его похождения на Переландре! Он-то готовился к испытаниям, а его встречают сперва досадой, потом смехом… Ага! Вот и остров – и Зеленая Женщина на нем.

Она уже отсмеялась и спокойно сидела на берегу, свесив ноги в воду и рассеянно поглаживая зверька, похожего на газель, который тыкался носом ей в локоть. Глядя на нее, трудно было поверить, что она только что хохотала. Казалось, она сидела вот так всю свою жизнь. Рэнсому не доводилось видеть такое спокойное, такое неземное лицо, хотя все черты его были вполне человеческими. Потом он понял, почему оно показалось ему странным, – в нем совершенно не было той покорности, которая здесь, у нас, как-то хоть немного соединяется с полным и глубоким покоем. Вот затишье – но перед ним не бушевала буря. То, что Рэнсом видел на этом лице, могло быть слабоумием, могло быть бессмертием, могло быть чем угодно, но на Земле такого нет. Странная, страшная мысль пришла ему в голову: на древней Малакандре он повстречал существ, чей внешний вид и отдаленно не напоминал человека, но, когда он познакомился с ними поближе, они оказались и приветливыми, и разумными. Под чуждой оболочкой билось человеческое сердце. Что ждет его здесь? Теперь он понимал, что слово «человек» не означает определенную форму тела или даже разум – оно связано и с той общностью крови и памяти, которая объединяет всех людей на земле. Это существо не принадлежало к его роду – никакая ветвь родословного древа, пусть самая отдаленная, не соединяла его с Зеленой Женщиной. В этом смысле в ней не было ни капли «человеческой крови». Ее род и род человеческий созданы отдельно и независимо друг от друга.

Все эти мысли пронеслись в его уме, и резкая смена освещения прервала их. Сперва ему показалось, что это сама Женщина стала синей и засияла каким-то электрическим светом. Потом он заметил, что в синеву и пурпур окрасился весь остров – а острова уже снова относило друг от друга. Он поглядел на небо. Вокруг него сиял многоцветный веер краткого венерианского вечера. Через несколько минут наступит ночь, и волны разлучат их. Медленно произнося слова древнего наречия, он заговорил с Женщиной.

– Я чужеземец, – сказал он. – Я пришел к вам с миром. Позволите ли вы мне перебраться на ваш остров?

Зеленая Женщина с любопытством взглянула на него.

– Что такое «мир»? – спросила она.

Рэнсом чуть не приплясывал от нетерпения. Становилось все темнее, и расстояние между островами явно увеличивалось. Только он хотел заговорить, как большая волна поднялась между ними, и снова тот остров исчез из виду. Над ним повисла волна, лиловая в лучах заката, и он увидел, что небо по ту сторону волны уже совсем черное. Соседний остров, далеко внизу, уже окутывали сумерки. Рэнсом бросился в воду. Не так-то легко было отцепиться от поросшего водорослями берега, но ему это удалось, и он поплыл вперед. Тут же волна отбросила его назад к красным зарослям на берегу. Проборовшись несколько мгновений, он снова освободился от них, быстро поплыл – и тут, без всякого предупреждения, на море пала ночь. Он все еще плыл, хотя не надеялся не только добраться до того острова, но и просто спастись. Огромные волны сменяли друг друга, не давая ему понять, куда именно он плывет. Только случай помог бы ему найти хоть какую-нибудь землю. Судя по тому, сколько времени он уже был в воде, он плыл не к соседнему острову, а вдоль разделявшего их пролива. Он попытался сменить курс, передумал, попытался снова плыть, как плыл раньше, – и, окончательно запутавшись, уже совершенно не понимал, куда и как он плывет. Он уговаривал себя, что нельзя терять голову, но уже устал и даже не пытался держаться какого-либо курса. Вдруг, когда прошло уже немало времени, какие-то водоросли скользнули вдоль его бока. Он ухватился за них, подтянулся, уловил в темноте благоухание цветов и фруктов. Он подтягивал и подтягивал тело к берегу, хотя руки очень болели. Наконец, тяжело дыша, он рухнул на безопасную, благоуханную, сухую, тихонько волнующуюся землю плавучего острова.

Глава V

Видимо, Рэнсом заснул, едва выбрался на берег, потому что больше он ничего не помнил до тех пор, пока его не разбудил голос птицы. Открыв глаза, он увидел и саму птицу – длинноногую, вроде миниатюрного аиста, только пела она как канарейка. Свет был дневной, такой яркий, какой может быть на Переландре, и в предчувствии славных приключений Рэнсом быстро присел, а там и поднялся на ноги. Раскинув руки, он огляделся. Он был не на оранжевом острове, а на том самом, где жил с тех пор, как попал на Переландру. Стоял мертвый штиль, и дойти до берега не составило никакого труда. Там он замер от удивления: остров, на котором жила Зеленая Женщина, плыл рядом с ним, всего в пяти шагах. Весь мир вокруг него изменился. Моря нигде не было, со всех сторон – только плоские острова, поросшие лесом. Десять или двенадцать островов на время соединились. На том берегу, отделенная от него узкой расщелиной, показалась Зеленая Женщина. Она шла, чуть наклонив голову, что-то плела из голубых цветов и тихо напевала, а когда Рэнсом окликнул ее, остановилась и поглядела ему в глаза.

– Вчера я была молодая, – начала она, но Рэнсом едва разобрал ее слова. Теперь, когда они встретились, он был совершенно потрясен. Поймите меня правильно. Его потрясло совсем не то, что Женщина, как и он сам, была совершенно голой. И похоть, и стыд были слишком далеки от этого мира; если он и стеснялся своего тела, то не из-за различия полов – просто он знал, что он сам все-таки смешон и неловок. Зеленый цвет ее кожи не отпугивал его – напротив, в ее собственном мире этот цвет был и красив, и уместен; это его тело, с одного бока – тускло-белое, с другого – почти красное, казалось здесь уродливым. Нет, у него не было особых причин смущаться, и все же что-то сбивало его с толку. И он попросил ее, чтобы она повторила свои слова.

– Вчера, когда я над тобой смеялась, я была еще молодая, – повторила она. – Я не знала, что в вашем мире люди не любят, когда над ними смеются.

– Молодая?

– Да.

– А сегодня ты уже не молодая?

На минуту она задумалась, так глубоко, что цветы незаметно выпали у нее из рук.

– Теперь я поняла, – сказала она наконец. – Странно говорить про себя, что ты сейчас молодая. Но ведь завтра я стану старше. И тогда я скажу, что была сегодня молодой. Ты прав. Ты принес мне большую мудрость, Пятнистый.

– Какую мудрость?

– Теперь я знаю, что можно глядеть и вперед, и назад, и все – разное: одно, когда приближается, другое – когда уже здесь, и третье – когда ушло. Как волна.

– Со вчерашнего дня ты не могла стать намного старше.

– Откуда ты знаешь?

– Одна ночь – это не так уж много, – объяснил Рэнсом.

Она снова задумалась, заговорила, и лицо ее снова засияло.

– Вот, поняла, – сказала она. – Ты думаешь, у времени есть длина. Ночь – всегда только одна ночь, что бы ты за это время ни сделал, как до этого дерева столько шагов, быстро идешь или медленно. Вообще-то это правда. Но ведь от волны до волны всегда одно расстояние. Ты пришел из мудрого мира… если это мудрость. Я никогда не выходила из жизни, чтобы поглядеть на себя со стороны, как будто я неживая. А в вашем мире все так делают, Пятнистый?

– Что ты знаешь о других мирах? – спросил Рэнсом.

– Вот что я знаю: над крышей нашего мира – Глубокие Небеса, самая высь. А наш, Нижний мир – не плоский, как нам кажется, – она повела рукой вокруг себя, – он соткан в маленькие шарики, в такие кусочки этого, Нижнего, и они плывут в вышине. На самых старых и больших есть то, чего мы не видели, да и не сумели бы понять. А на молодых Малельдил поселил таких, как мы, – тех, кто рождается и дышит.

– Откуда ты это узнала? Крыша вашего мира слишком плотна. Ваш народ не мог увидеть сквозь нее ни Глубокие Небеса, ни другие миры.

До сих пор ее лицо оставалось серьезным, теперь она захлопала в ладоши, улыбнулась, и улыбка преобразила ее. Здесь, у нас, так улыбаются дети, а в ней не было ничего детского.

– А, поняла! – сказала она. – Я опять стала старше. У вашего мира крыши нет. Вы смотрите прямо вверх, вы просто видите Великий Танец. Вы так и живете в страхе и радости, вы – видите, а мы только верим. Как прекрасно все устроил Малельдил! Когда я была молодая, я не могла представить себе другую красоту, кроме нашей. А он выдумывает столько разного!

– А я вот удивляюсь, – сказал Рэнсом, – что ты совсем такая же. Ты совершенно похожа на женщин моего мира. Этого я не ожидал. Я побывал еще в одном мире, кроме моего, и разумные существа там не похожи ни на тебя, ни на меня.

– Что же тут странного?

– Не понимаю, как могли в разных мирах появиться одинаковые существа. Ведь на разных деревьях не растут одни и те же плоды?

– Но ведь тот, другой мир старше вашего, – сказала она.

– Откуда ты знаешь? – удивился он.

– Малельдил сказал мне сейчас, – отвечала она. Когда она произносила эти слова, мир вокруг нее изменился, хотя никакие наши чувства не уловили бы разницы. Свет был приглушен, воздух мягок, все тело Рэнсома купалось в блаженстве, но сад, в котором он стоял, внезапно заполнился до отказа, невыносимая тяжесть легла ему на плечи, ноги подкосились, и он почти упал на песок.

– Я вижу все это, – продолжала Женщина. – Вот большие пушистые существа, и белые великаны – как их?.. – сорны, и синие реки. Хорошо бы увидеть их просто глазами, потрогать!.. Ведь больше таких существ не будет. Они остались только в старых мирах.

– Почему? – шепотом спросил Рэнсом, не сводя с нее глаз.

– Тебе это знать, не мне, – ответила она. – Разве не в вашем мире это случилось?

– Что именно?

– Я думала, ты мне расскажешь, – удивилась теперь она.

– О чем ты? – спросил он.

– В вашем мире Малельдил впервые принял этот образ, – объяснила она, – образ нашего рода, твоего и моего.

– Ты это знаешь? – резко спросил он. Чувства его поймет тот, кто когда-то видел прекрасный, слишком прекрасный сон и всей душой хотел проснуться.

– Да, я знаю. Пока мы говорили, Малельдил сделал меня старше.

Такого лица, какое было у нее в ту минуту, Рэнсому никогда не приходилось видеть, и он не мог смотреть на нее. Он совсем уж не понимал, что же это с ним случилось. Оба помолчали. Прежде чем заговорить, он спустился к воде и с жадностью напился.

– Госпожа моя, – спросил он наконец, – почему ты сказала, что те существа остались только в древних мирах?

– Разве ты такой молодой? – удивилась она. – Как же им родиться теперь? С тех пор, как Тот, Кого мы любим, стал человеком, разум не может принять другого облика. Неужели ты не понимаешь? То – миновало. Время течет, течет – и вот будто повернуло, а за поворотом – все уже совсем новое. Время назад не идет.

– Как может такой маленький мир стать Поворотом?

– Я не понимаю. У нас поворот от величины не зависит.

– А ты знаешь, – не сразу спросил Рэнсом, – почему Он стал человеком в моем мире?

Пока они так говорили, он не решался поднять глаз, и ответ ее прозвучал словно с высоты, где-то над ним.

«Да, – сказал голос, – знаю. Но это не то, что знаешь ты. Причин было много, одну я знаю, но не могу тебе сказать, а другую знаешь ты и не можешь сказать мне».

– И теперь, – заключил Рэнсом, – будут только люди.

– Ты как будто огорчен.

– Я думаю, что разума у меня не больше, чем у животного, – сказал Рэнсом. – Я сам не понимаю, что говорю. Мне понравились пушистые существа там, в старом мире, на Малакандре. Они уже не нужны? Неужели для Глубоких Небес они – только старый хлам?

– Я не знаю, что такое «хлам», – отвечала она. – Я не понимаю, о чем ты говоришь. Ты же не думаешь о них хуже, оттого что они появились раньше, а теперь уже не появятся? У них – свои времена, не эти. Мы – по одну сторону волны, они – по другую. Все начинается заново.

Труднее всего было, что он не всегда понимал, с кем именно разговаривает, – потому (или не потому) что так и не решился поднять глаза. Теперь он хотел кончить разговор. Он мог бы сказать: «Ну, с меня хватит», – не в пошлом, смешном смысле этих слов, а в самом прямом, просто «хватит», словно ты вволю наелся или выспался. Час назад ему было бы трудно это сказать, а теперь он естественно произнес:

– Я не хочу больше говорить. А вот перебраться на ваш остров я хотел бы. Тогда мы могли бы встретиться снова, если будет охота.

– Какой остров ты называешь моим? – спросила она.

– Тот, на котором ты стоишь, – ответил Рэнсом. – Какой же еще?

– Иди сюда, – сказала она, одним движением охватив весь мир вокруг себя, словно она – хозяйка этого дома.

Он шагнул в воду и выбрался на тот берег. Потом он поклонился – неуклюже, как любой современный мужчина, – и пошел прочь от нее, к ближайшему лесу. Ноги все еще подгибались и даже побаливали; он испытывал странную, чисто физическую усталость. Присев на минутку, он тут же заснул.

Проснулся он совсем отдохнувший, но почему-то в беспокойстве. Это никак не было связано с тем диковинным гостем, которого он увидел возле себя. У его ног, уткнувшись в них носом, лежал дракон; один его глаз был закрыт, другим он глядел на Рэнсома. Приподнявшись на локте, Рэнсом увидел у своей головы другого стража – пушистого зверька вроде кенгуру, только желтого, именно желтого, он в жизни не встречал такой яркой, чистой желтизны. Едва Рэнсом пошевелился, оба зверя стали тыкаться в него носами. Они тыкались и тыкались, пока он не поднялся на ноги, а потом принялись подталкивать куда-то. Дракон был слишком тяжел, Рэнсом не мог его отпихнуть, а желтый кенгуру скакал вокруг него, тоже отрезая все пути, кроме одного. Он сдался. Они подгоняли его, вели сквозь рощу каких-то деревьев, повыше и потемнее, потом через полянку, потом аллеей, где на деревьях росли пузыри, а там – через широкое поле серебряных высоких цветов. Наконец он понял, что звери ведут его к своей госпоже. Она стояла неподалеку, совершенно неподвижно, но не казалась праздной, словно и разум ее, и даже тело заняты какой-то невидимой работой. Впервые он внимательно разглядел ее – она его не видела, – и она показалась ему еще более странной, чем прежде; ни одно земное понятие не годилось. Противоположности соединялись в ней и переходили друг в друга. Мы себе и представить этого не можем. Попробую сказать так: ни мирскому, ни священному искусству не создать ее изображения. Прекрасная, юная, обнаженная и не знающая стыда, она была языческой богиней – но лицо дышало таким покоем, что показалось бы скучным, если бы не сосредоточенная, почти вызывающая кротость. Лицо это, напоминавшее о тишине и прохладе церкви, в которую входишь с жаркой улицы, было лицом Мадонны. Он пугался того напряженного покоя, который глядел из этих глаз; но в любую минуту она могла рассмеяться, как ребенок, убежать резвее Дианы или заплясать, как вакханка. А золотое небо висело над самой ее головой, звери подбегали приветствовать ее, стряхивая по пути лягушек с пушистых кустов, и воздух наполнился яркими комочками, похожими на капли росы. Когда дракон и кенгуру приблизились к ней, Женщина обернулась, приветливо подозвала их, и снова то, что Рэнсом увидел, было таким, как бывает на Земле, – и совсем иным. Она ласкала животных не как наездница, гордящаяся своим конем, и не как девочка, играющая с котенком. В лице ее было достоинство, в ласках – снисходительность; она помнила, что ласкавшиеся к ней твари ниже ее, и само это знание возвышало их, превращало не в балованных любимцев, но в слуг. Когда Рэнсом подошел ближе, она наклонилась и шепнула что-то в желтое ухо кенгуру, а затем, обернувшись к дракону, издала какой-то звук, похожий на его блеянье. Она как бы отпустила их, и они убежали в лес.

– У вас тут животные почти разумны, – сказал Рэнсом.

– Мы делаем их все старше и старше, – отвечала она. – Разве не для этого и существуют животные?

Рэнсом уцепился за слово «мы».

– Я как раз хотел спросить, – сказал он. – Малельдил послал меня в ваш мир с какой-то целью. Ты знаешь с какой?

Она к чему-то прислушалась, потом сказала:

– Нет.

– Тогда отведи меня к себе домой и познакомь с вашим народом.

– Что такое «народ»?

– Твоя родня… ну и другие.

– Ты говоришь о Короле?

– Да. Если здесь есть король, лучше мне пойти к нему.

– Я не могу тебя отвести, – сказала она. – Я не знаю, где он.

– Тогда отведи меня к себе домой.

– Что такое «дом»?

– Место, где люди живут, хранят свои вещи, растят детей.

Она раскинула руки, охватив весь мир вокруг себя, и сказала:

– Вот мой дом.

– И ты живешь здесь в одиночестве? – спросил он.

– Что такое «одиночество»?

Рэнсом попробовал иначе:

– Отведи меня туда, где я смогу поговорить с другими.

– Если ты имеешь в виду Короля, я ведь сказала: я не знаю, где он. Когда мы были совсем молодые, много дней назад, мы прыгали с острова на остров. Когда он был на одном острове, а я на другом, поднялась волна и нас отнесло в разные стороны.

– Разве ты не можешь отвести меня к другим людям? Ведь не единственный же он человек, кроме тебя!

– Нет, единственный. Разве ты не знал?

– Должны быть и другие – твои братья, сестры, родичи, друзья…

– Я не знаю, что эти слова значат.

– Да кто же тогда Король? – в отчаянии спросил Рэнсом.

– Он – это он сам, – сказала она. – Как можно ответить на такой вопрос?

– Послушай, – сказал Рэнсом, – у тебя ведь есть мать. Она жива? Где она? Когда ты в последний раз ее видела?

– У меня есть мать? – спросила Женщина, удивленно, не совсем спокойно. – О чем ты? Это я – Мать.

И снова Рэнсом почувствовал, что говорит не она или не только она. Никакого другого звука не было, море и воздух застыли, но где-то в призрачной дали вновь началась песня огромного хора. И к нему вернулся страх, который рассеяли было ее нелепые ответы.

– Я не понимаю, – сказал он.

– И я не понимаю, – сказала Женщина, – но душа моя славит Малельдила, ибо Он нисходит с Высоких Небес, чтобы благословить меня на все времена, которые еще придут к нам. Он силен, сила Его укрепляет меня, и ею живы эти славные твари.

– Если ты мать, где твои дети?

– Их еще нет, – сказала она.

– А кто будет их отцом?

– Король, конечно, кто же еще?

– У короля тоже нет отца?

– Он сам – Отец.

– Значит, – медленно произнес Рэнсом, – ты и он – единственные люди во всем этом мире?

– Конечно. – Тут лицо ее изменилось. – Какая же молодая я была! – сказала она. – Теперь я вижу. Я знала, что в старых мирах, там, где хросса и сорны, много разумных существ. Но я забыла, что и ваш мир старше нашего. Я поняла, вас теперь много. Я-то думала, вас там тоже только двое. Я думала, ты – Отец и Король вашего мира. А там живут уже дети детей, и ты, наверное, один из них.

– Да, – сказал Рэнсом.

– Когда ты вернешься, передай мой привет вашей Королеве и Матери, – сказала Зеленая Женщина, и впервые в ее голосе прозвучала изысканная, даже церемонная вежливость.

Рэнсом понял: она знает теперь, что говорит не с равным. Одна королева посылала свой привет другой и тем более благосклонно разговаривала с простым подданным. Ему нелегко было ей ответить.

– Наша Королева и Мать умерла, – наконец сказал он.

– Что значит «умерла»?

– Когда наступает время, люди покидают наш мир. Малельдил забирает их души куда-то – мы надеемся, что в Глубокие Небеса. Это называется «умереть».

– Что же ты дивишься, почему ваш мир избран для Поворота? Вы всегда глядите в Глубокое Небо, мало того – вас еще и забирают. Милость, оказанная вам, превыше всех милостей.

Рэнсом покачал головой:

– Это не совсем так.

– Наверное, – сказала она, – Малельдил послал тебя, чтобы ты научил нас умирать.

– Ты не поняла, – сказал он, – это все совсем не так. Это очень страшно. Смерть даже пахнет дурно. Сам Малельдил заплакал, когда увидел ее.

И голос его, и лицо, видимо, удивили ее. Она изумилась – не ужаснулась, просто изумилась, но лишь на секунду; потом изумление растворилось в ее покое, словно капля в океане. Она сказала снова:

– Не понимаю.

– И не поймешь, госпожа, – сказал он. – Так уж устроен наш мир – не все, что там есть, приятно нам. Бывает и такое, что руки и ноги себе отрежешь, лишь бы его не было, – и все же это есть.

– Как можно желать, чтобы нас не коснулась волна, которую послал Малельдил?

Рэнсом знал, что спорить не стоит, и все же продолжал:

– Да ведь и ты ждала Короля, когда повстречалась со мной. Когда ты увидела, что это не он, лицо твое изменилось. Разве ты этого хотела? Разве ты не хотела увидеть кого-то другого?

– Ох! – просто охнула Женщина и отвернулась от него. Она опустила голову, стиснула руки, напряженно размышляя. Потом вновь подняла взгляд и сказала: – Не делай меня старше так быстро, я не вынесу, – и отступила от него на несколько шагов.

Рэнсом пытался понять, не причинил ли ей вреда. Он догадался, что чистота ее и покой не установлены раз и навсегда, как покой и неведение животного, – они живые, а значит, хрупкие. Равновесие удерживал разум, его можно нарушить. Скажем так: велосипедисту нет причин упасть посреди ровной дороги, и все же это может случиться в любую минуту. Ничто не принуждало ее сменить мирное счастье на горести нашего рода, но ничто и не ограждало ее… Опасность, которую Рэнсом разглядел, ужаснула его; но когда он вновь увидел лицо Королевы, он уже сказал бы не «опасно», а «стало интересно», а там и забыл все определения. Снова не мог он глядеть на это лицо – он увидел то, что старые мастера пытались изобразить, рисуя нимб. Лицо излучало и веселье, и строгость, сияние его походило на сияние мученичества – но без всякой боли. А когда она заговорила, слов ее он опять не понял.

– Я была такая молодая, вся моя жизнь была как сон… Я-то думала, меня ведут или несут, а я шла сама…

Рэнсом спросил ее, что это значит.

– То, что ты показал мне, – продолжала она, – это ведь ясно, как небо, но раньше я не видела. А это происходит каждый день. Я иду в лес, чтобы найти там еду, и уже думаю об одном плоде больше, чем о другом. Но я могу найти другой плод, не тот, о котором думала. Я ждала одну радость, а получила другую. Раньше я не замечала, что в тот самый миг, когда я нахожу этот плод, я что-то… ну, выбрасываю из головы, о чем-то забываю. Я еще вижу тот плод, который не нашла. Если б я захотела… если б это было возможно… я могла бы все время глядеть только на этот плод. Душа отправилась бы искать то, чего она ждала, и отвернулась бы от того, что ей послано. Так можно отказаться от настоящего блага, и вкус плода, который ты держишь, покажется пресным по сравнению с тем плодом, которого нет.

Рэнсом перебил ее:

– Ну, это не то же самое, что найти незнакомца, когда надеешься встретить мужа.

– Именно так я все и поняла. Ты и Король различаетесь куда больше, чем два плода. Радость встречи с ним и радость от нового знания, которое ты мне дал, меньше похожи друг на друга, чем вкус разных плодов. Когда разница так велика и благо, которое ты ждешь, так важно, первая картинка держится в уме гораздо дольше, сердце бьется много раз после того, как уже пришло иное благо. Вот это чудо, эту радость ты и показал мне, Пятнистый, я сама отвернулась от того, чего я ждала, и приняла то, что мне послано, сама, по своей воле. Можно представить себе иную волю, иное сердце, которое поступит иначе – будет думать только о том, чего оно ждало, и не полюбит то, что ему послано.

– В чем же здесь чудо и радость? – спросил Рэнсом.

Мысль ее была настолько выше его мыслей, глаза сверкали таким торжеством, что на Земле оно непременно обернулось бы презрением, но в этом мире презрения нет.

– Я думала, – сказала она, – что меня несет воля Того, Кого я люблю. А теперь я знаю, что по своей воле иду вслед за Ним. Я думала, благо, которое Он посылает, вбирает меня и несет, как волна несет острова, но это я сама бросаюсь в волну и плыву, как плывем мы, когда купаемся. Мне показалось, что я попала в ваш мир, где нет крыши и люди живут прямо под обнаженным небом. Это и радостно, и страшно! Подумать только, я сама иду рядом с Ним, так же свободно, как Он Сам, Он даже не держит меня за руку. Как сумел Он создать то, что так отделено от Него? Как пришло Ему это в голову? Мир гораздо больше, чем я думала. Я думала, мы идем по готовым дорожкам, а дорожек нет. Там, где я пройду, и будет тропа.

– А ты не боишься, – спросил Рэнсом, – что когда-нибудь тебе будет трудно отвернуться от того, что ты хотела, ради того, что пошлет Малельдил?

– И это я понимаю, – ответила она. – Бывают очень большие и быстрые волны. Нужны все силы, чтобы плыть вместе с ними. Ты думаешь, Малельдил может послать мне и такое благо?

– Да, такую волну, что всех твоих сил будет мало.

– Так бывает, когда плаваешь, – сказала Королева, – в этом-то и радость.

– Разве ты счастлива без Короля? Разве он тебе не нужен?

– Не нужен? – переспросила она. – По-твоему, что-то в мире может быть не нужно?

Ответы ее начали немного раздражать Рэнсома.

– Не похоже, чтобы ты очень скучала по нему, раз ты прекрасно обходишься одна, – сказал он и удивился своей угрюмости.

– Почему? – спросила Королева. – И еще, Пятнистый, почему у тебя такие холмики и впадины на лбу, почему ты приподнял плечи? Что это значит в твоем мире?

– Ничего, – поспешно ответил он.

Казалось бы, что такого, но в этом мире и так лгать нельзя. Когда он солгал, его просто затошнило. Ложь стала бесконечно большой и важной, заслонила все. Серебряный луг и золотое небо отбросили ее назад, ему в лицо. Сам воздух исполнился гневом, жалил его – и он забормотал:

– Я просто не сумел бы тебе объяснить…

Королева смотрела на него пристальней, чем раньше. Возможно, глядя на первого потомка, которого ей довелось встретить, она предчувствовала, что ожидает ее, когда у нее будут собственные дети.

– Мы достаточно говорили, – сказала она наконец.

Рэнсом думал, что тут она повернется и уйдет; но она не двигалась. Он поклонился, отступил на шаг – она ничего не говорила, словно забыла про него. Он повернулся и пошел сквозь густые заросли, пока не потерял ее из виду. Аудиенция кончилась.

Глава VI

Как только она скрылась из виду, ему захотелось взлохматить волосы, засвистеть, закурить, сунуть руки в карманы – словом, проделать все то, что помогает мужчине облегчить душу после долгого, напряженного разговора. Но сигарет у него не было, да и карманов, а хуже всего было то, что он так и не остался наедине с собой. С первой минуты, как он заговорил с Королевой, он ощущал чье-то присутствие, и оно его угнетало. Не исчезло оно и теперь, скорее усилилось. Общество Королевы все же защищало его, а с ее уходом он остался не в приятном одиночестве, а наедине с чем-то. Сперва это было невыносимо, позже он говорил нам: «Для меня не осталось места». Но вскоре он обнаружил, что странная сила становится невыносимой лишь в определенные минуты – как раз когда ему хочется закурить и сунуть руки в карманы, то есть утвердить свою независимость, право быть самому по себе. Тут даже воздух становился слишком плотным, «без продыху»; место, где он стоял, заполнялось до отказа, выталкивало его – но и уйти он не мог. Стоило принять это, сдаться – и тяжесть исчезала, он просто жил ею и даже радовался, словно ел или пил золото или дышал им, а оно питало его, и не только вливалось в него, но и заливало. Вот ты сделал что-то не то – и задыхаешься, вот принял все как должное – и земная жизнь по сравнению с этим кажется полной пустотой. Сперва, конечно, он часто допускал промахи. Но как раненый знает, в каком положении болит рана, и избегает неловкой позы, так и Рэнсом отучался от этих ошибок и с каждым часом чувствовал себя все лучше.

За день он довольно тщательно исследовал остров. Море все еще было спокойно, и на многие острова можно было перебраться одним прыжком. Его островок был на самом краю временного архипелага, и с другого берега открывался вид на безбрежное море. Острова стояли на месте или очень медленно плыли. Сейчас они были недалеко от огромной зеленоватой колонны, которую он увидел тогда, вначале. Теперь он мог хорошо разглядеть ее, до нее было не больше мили. Это была высокая гора, вернее – целая цепь гор, а то и скал, высота их намного превосходила ширину, они походили на огромные доломиты, только плавные и такие гладкие, что вернее сравнить их с Геркулесовыми столпами. Огромная гора росла не из моря, а из холмистой земли, сглаживающейся к берегу, между скалами виднелись заросшие долины и совсем узкие ущелья. Это, конечно, была настоящая земля, Твердая Земля, уходившая корнями в планету. С того места, где сидел Рэнсом, он не мог разглядеть, из чего состоит покров этих гор. Ясно было одно: это земля, на ней можно жить. Ему очень захотелось туда попасть. Выйти на берег там, видимо, несложно, и кто его знает – может, и на гору он заберется.

Королеву в тот день он больше не встречал. Назавтра, рано утром, накупавшись и впервые позавтракав тут, он спустился к морю, высматривая путь на Твердую Землю. Вдруг он услышал за спиной голос Королевы, оглянулся и увидел, что она выходит из лесу, а за ней, как обычно, следуют разные твари. Она поздоровалась с ним, но, похоже, не хотела вступать в разговор, просто подошла и стала рядом, глядя в сторону Твердой Земли.

– Я отправлюсь туда, – наконец сказала она.

– Можно и мне с тобой? – спросил он.

– Если хочешь, – ответила Королева, – только там ведь Твердая Земля.

– Потому я и хочу попасть туда, – сказал Рэнсом. – В моем мире вся земля неподвижна, и я был бы рад походить по ней.

Она вскрикнула от удивления и посмотрела на него.

– А где же вы тогда живете? – спросила она.

– На земле.

– Ты же сказал, она неподвижная?

– Да. Мы живем на Твердой Земле.

Впервые с тех пор, как он повстречал Королеву, он увидел на ее лице что-то хоть отдаленно похожее на страх или отвращение.

– Что же вы делаете ночью?

– Ночью? – в недоумении переспросил Рэнсом. – Ночью мы спим.

– Где?

– Там, где живем. На своей земле.

Она задумалась и думала так долго, словно никогда не заговорит. Но она заговорила, и голос ее стал спокойней и тише, хотя прежняя радость еще не вернулась.

– Он вам не запретил, – сказала она; не спросила, просто сказала.

– Конечно, – ответил Рэнсом.

– Значит, разные миры устроены по-разному.

– А у вас закон запрещает спать на Твердой Земле?

– Да, – сказала Королева. – Он не хотел, чтобы мы там жили. Мы можем приплыть туда и гулять, ведь этот мир принадлежит нам. Но остаться там – заснуть и проснуться… – Она содрогнулась.

– В нашем мире такой закон невозможен, – сказал Рэнсом. – У нас нет плавучих островов.

– А сколько людей в вашем мире? – внезапно спросила она.

Рэнсом сообразил, что точного числа он не знает, но постарался объяснить ей, что такое «миллионы». Он надеялся ее удивить, но числа сами по себе ее не интересовали.

– Как же вам всем хватило места на Твердой Земле? – допытывалась она.

– Там не один такой кусок, а несколько, – отвечал Рэнсом, – и они большие, почти такие же большие, как здесь – океан.

– Как же вы живете? – удивилась она. – Половина вашего мира пустая и мертвая. Столько земли, и вся прикована ко дну. Разве вам не тяжело даже думать об этом?

– Ничуть, – ответил Рэнсом. – В нашем мире перепугались бы, услышав, что у вас тут сплошной океан.

– К чему же все это ведет? – тихо сказала Королева, обращаясь скорее к себе, чем к Рэнсому. – Я стала такая взрослая за эти несколько часов, вся моя прежняя жизнь – словно голый ствол, а теперь ветви растут и растут во все стороны. Они разрослись так, что вынести трудно. Сперва я узнала, что сама веду себя от одного блага к другому, это тоже трудно понять. А теперь получается, что благо в разных мирах – разное. То, что Малельдил запретил в одном мире, Он разрешил в другом.

– Может быть, в нашем мире мы не правы… – неуверенно начал Рэнсом, встревоженный тем, что натворил.

– Нет, – отвечала она. – Так говорит мне Сам Малельдил. Да иначе и быть не могло, раз у вас нет плавучих островов. Только Он не сказал мне, почему Он запретил это нам.

– Наверное, есть важная причина, – начал Рэнсом, но она рассмеялась и перебила его.

– Ах, Пятнистый, – воскликнула она, все еще улыбаясь, – как же много говорят в вашем мире!

– Виноват, – смущенно буркнул он.

– В чем же ты провинился?

– В том, что говорю слишком много.

– Слишком много? Как я могу решать, что для вас много?

– Когда в нашем мире скажут, что кто-то много болтает, это значит, что его просят замолчать.

– Почему же прямо не попросить?

– А над чем ты смеялась? – спросил Рэнсом, не зная, как ей ответить.

– Я засмеялась, Пятнистый, потому что ты, как и я, думал о законе, который Малельдил дал одному миру, а не другому. Тебе нечего было сказать о нем, и все же тебе удалось превратить это в слова.

– Кое-что я все-таки хотел сказать, – тихо проговорил Рэнсом. – В вашем мире, – добавил он громче, – этот запрет соблюдать нетрудно.

– Опять ты говоришь странные слова, – возразила Королева. – Кто сказал, что это трудно? Если я велю зверям встать на голову, им трудно не будет. Наоборот, они обрадуются. Вот так и я у Малельдила, и всякий Его приказ для меня радость. Я не об этом думала. Я думала о том, что Его повеления бывают разные – есть, оказывается, два вида просьб.

– Умные люди говорят… – начал было Рэнсом, но она снова перебила его.

– Подождем Короля, спросим его, – сказала она. – Что-то мне кажется, Пятнистый, ты тоже ничего об этом не знаешь.

– Конечно, спросим, – ответил Рэнсом. – Если найдем. – И тут же невольно вскрикнул по-английски: – Что это?!

Женщина тоже вскрикнула. Падучая звезда промчалась по небу далеко слева, и через несколько секунд раздался невнятный грохот.

– Что это? – повторил он уже на здешнем языке.

– Что-то упало с Глубоких Небес, – ответила Королева. На лице ее проступило и удивление, и любопытство, но мы так привыкли видеть эти чувства только с примесью страха и отпора, что выражение это опять показалось Рэнсому странным.

– В самом деле, – отозвался он. – Эй, а это что такое?

Посреди спокойного моря вздулась волна; водоросли, обрамлявшие остров, затрепетали. Через мгновение все успокоилось – волна прошла под их островом.

– Что-то упало в море, – уверенно сказала Королева и вернулась к прерванному разговору, словно ничего и не произошло. – Я хотела сегодня отправиться на Твердую Землю, чтобы поискать Короля. На этих островах его нет, я их все обыскала. Но если мы взберемся на те горы, мы сразу увидим большую часть моря. Мы увидим, нет ли тут еще островов.

– Хорошо, – сказал Рэнсом. – Если нам удастся доплыть.

– Мы поедем верхом, – ответила Королева.

Она опустилась на колени – все движения ее были так точны и изящны, что Рэнсом следил за ней с восторгом, – и трижды позвала, негромко, на одной ноте. Сперва ничего не произошло; но вскоре Рэнсом увидел маленькие волны, спешившие к их берегу. Еще минута, и море возле острова кишело большими серебряными рыбами. Они пускали фонтаном воду, изгибались, оттесняли друг друга, стремясь к берегу, – передние уже почти коснулись земли. Самые крупные достигали девяти футов в длину, и все они были с виду плотными и сильными. На земных рыб они похожи не были, нижняя часть головы была намного шире, чем соединенная с ней часть тела, но к хвосту туловище вновь расширялось. Если б не это, они бы точь-в-точь напоминали гигантских головастиков; а так они были скорее похожи на пузатых старичков со впалой грудью и очень большой головой. Почему-то Королева долго осматривала их, прежде чем выбрать. Едва она выбрала двух рыб, остальные чуть подались назад, а победительницы развернулись хвостом к берегу и замерли, чуть шевеля плавниками.

– Вот так, – сказала она, садясь верхом прямо туда, где суживалось тело рыбы.

Рэнсом тоже сел верхом. Большая голова, оказавшаяся перед ним, прекрасно заменяла луку седла, и он не боялся упасть. Он следил за Королевой – она слегка подтолкнула пятками свою рыбу, и он подтолкнул свою. В ту же минуту они заскользили по морю со скоростью шести миль в час. Воздух над водой был прохладный, волосы развевались от ветра. В этом мире, где ему до сих пор довелось лишь ходить пешком и плавать, было приятно, что верхом на рыбе едешь так быстро. Он оглянулся и увидел, как тают вдали очертания островов, то громоздкие, то воздушные, небо становится все шире, и золотой его свет сияет все ярче. Впереди высилась причудливая, странно окрашенная гора. Он с удивлением заметил, что вся стая отвергнутых рыб по-прежнему сопровождает их: одни плыли прямо за ними, другие рассыпались справа и слева.

– Они всегда плывут за твоей рыбой? – спросил он.

– А разве в вашем мире звери не ходят за вами? – спросила она. – Мы можем сесть верхом только на этих двух. Было бы обидно, если бы тем, кого мы не выбрали, мы не разрешили даже плыть вместе с нами.

– Вот что! Значит, поэтому ты так долго выбирала этих рыб?

– Конечно, – сказала Королева. – Я стараюсь брать каждый раз другую.

Земля становилась все ближе; линия берега, прежде прямая, изогнулась, то открывая заливы, то выступая вперед. Еще миг – и рыбы уже не могли двигаться дальше, для них стало слишком мелко. Зеленая Королева соскочила со своего коня, и Рэнсом перекинул ногу с одного бока своей рыбы на другой, вытянул и – вот это радость! – коснулся твердых камешков. Он и не понимал до сих пор, как тоскует по твердой земле. К заливу, где они высадились, спускалась узкая долина или ущелье, окруженное обломками скал и красными утесами. Внизу оно завершалось поляной, покрытой каким-то мхом; росли там и деревья, тоже совсем земные – где-нибудь в тропиках они показались бы необычными разве что опытному ботанику. Посреди ущелья бежал ручей; и вид его, и звук обрадовали Рэнсома, словно он оказался в раю – или дома. Ручей был прозрачный и темный, в таких ловят форель.

– Тебе нравится тут, Пятнистый? – спросила Королева, взглянув на него.

– Да, – сказал он, – очень похоже на мой мир.

Они стали подниматься вверх по ущелью. Когда они подошли к деревьям, сходство с земным лесом уменьшилось – здесь меньше света, и листва, которая на Земле дала бы легкую тень, обращала рощу в сумрачный бор. Через четверть мили долина и впрямь превратилась в ущелье, узкую тропу между низкими скалами. Королева в два прыжка забралась туда, Рэнсом последовал за ней, дивясь ее силе и ловкости. Они попали на ровный участок земли, покрытой дерном или травой, только синей, и такой короткой, словно ее срезали. Вдалеке на траве виднелись какие-то белые пушистые комочки.

– Это цветы? – спросил Рэнсом.

Королева рассмеялась.

– Нет, это Пятнашки. Я назвала тебя из-за них.

Он не сразу понял ее, но эти комочки задвигались и устремились к людям, которых, видимо, учуяли – ведь Рэнсом и Королева забрались уже на ту высоту, где дул сильный ветер. Вскоре все они кружились вокруг Королевы, приветствуя ее. То были белые животные с черными пятнами, ростом с овцу, но большие уши, подвижные носы и длинные хвосты превращали их в каких-то огромных мышей. Когтистые лапы были очень похожи на руки и предназначались, конечно, для того, чтобы карабкаться по скалам – синяя трава была им пастбищем. Обменявшись с ними приветствиями, Рэнсом и Королева пошли дальше. Зеленая колонна горы почти вертикально нависала над ними, золотой океан казался безбрежным – и все же им пришлось еще долго карабкаться к подножию колонн. Там было гораздо прохладнее, чем внизу, но все еще тепло и очень тихо. Ведь на островах тишину наполняли незаметный и неумолчный плеск воды, шорох листьев и снование живых тварей.

Между двумя колоннами было что-то вроде прохода, заросшего синей травой. Снизу казалось, что колонны эти стоят почти вплотную друг к другу, но сейчас, когда Рэнсом и Королева пошли между ними и углубились настолько, что стены почти закрыли от них мир и с правой, и с левой стороны, оказалось, что здесь прошел бы полк солдат. Подъем становился все круче, проход сужался. Вскоре пришлось ползти на четвереньках по узкой тропе, и Рэнсом, поднимая голову, едва мог разглядеть над собою небо. Наконец путь им перегородил большой камень, соединивший, словно кусок челюсти, два огромных зуба, стоявших справа и слева.

– Ах, был бы я сейчас в брюках, – пробормотал Рэнсом, глядя на эту скалу.

Королева – она ползла впереди – приподнялась, встала на цыпочки и подняла руки, пытаясь ухватиться за какой-то выступ на самом верху этого камня. Рэнсом увидел, как она подтянулась, подняла на руках всю тяжесть тела и одним движением забросила его на вершину, прежде чем он крикнул по-английски: «Так ничего не выйдет!»

Когда он исправил свою ошибку, она стояла на вершине, над ним. Он и не разглядел толком, как ей все это удалось, но, судя по ее лицу, ничего особенного тут не было. Сам он взобрался на скалу не так достойно и предстал перед ней пыхтя, обливаясь потом, с разбитой коленкой. Кровь заинтересовала ее; когда Рэнсом объяснил ей, откуда берется «это красное», она решила тоже содрать кожу с колена, чтобы посмотреть, пойдет ли кровь. Он стал объяснять ей, что такое боль, но она еще пуще захотела проделать опыт. Правда, в последнюю минуту Малельдил, видимо, отговорил ее.

Теперь Рэнсом мог оглядеться. Высоко вверх уходили зеленые столбы, снизу казалось, что у вершины они сходятся, почти закрывая небо. Их было не два, а целых девять. Одни, как и те, между которыми они вошли в этот круг, стояли близко друг от друга, другие – подальше. Они окружали овальную площадку акров в семь, покрытую такой нежной травой, какой нет у нас, на Земле, и усыпанную алыми цветками. Ветер пел, принося наверх прохладную, прекрасную суть всех запахов цветущего мира. Огромное море в просвете между столбами напоминало своей безбрежностью, как высоко они поднялись. Рэнсом, привыкший к мешанине красок и форм на плавучих островах, отдыхал, созерцая чистые линии огромных камней. Он шагнул вперед, под свод, накрывавший эту площадь, и голос его пробудил эхо.

– Здесь хорошо, – сказал он. – Может быть, вы… ведь вам этот мир запрещен… может, вы чувствуете иначе?

Взглянув на Королеву, он понял, что ошибся. Он не мог угадать ее мыслей, но лицо ее вновь озарилось сиянием, и ему пришлось опустить глаза.

– Давай разглядим море, – сказала она.

Они обошли площадку. Позади этой земли они увидели ту группу островов, которую покинули на рассвете. С этой высоты архипелаг оказался еще больше, чем думал Рэнсом. Краски – золото, и серебро, и пурпур, и даже, как ни странно, насыщенная чернота – были яркие, как на гербе. Ветер дул оттуда – Рэнсом различал благоухание плавучих островов так же ясно, как жаждущий различает плеск воды. Со всех остальных сторон гору окружал океан. Обходя площадку, они достигли наконец той точки, с которой не было видно и островов. Когда они завершали круг, Рэнсом вскрикнул – и в ту же минуту Королева вытянула руку, на что-то указывая. В двух милях от них, на воде, то бронзовой, то почти зеленой, чернело что-то маленькое и круглое – у нас, на Земле, Рэнсом принял бы это за буек.

– Я не знаю, что это, – сказала Женщина. – Может быть, это и есть та штука, которая упала сегодня из Глубокого Неба.

«Бинокль бы мне», – подумал Рэнсом – слова Королевы пробудили в нем затихшее было беспокойство. Чем дольше он глядел на черную точку, тем сильнее становилось беспокойство. Предмет был совершенно круглый, гладкий, и Рэнсому казалось, что он уже видел такой где-то.

Вы уже слышали, что Рэнсом побывал в том мире, который мы называем Марсом, хотя надо называть его Малакандрой. Туда, в отличие от Переландры, его доставили не эльдилы. Он был похищен людьми, которые хотели принести в жертву человека, чтобы умилостивить тайные силы, правящие Марсом. Люди эти заблуждались: великий Уарса, правитель Малакандры (тот самый, которого я своими собственными глазами видел у Рэнсома), не причинил ему зла и зла не замышлял. А вот сам похититель, профессор Уэстон, и впрямь задумал злое. Он был одержим идеей, которая сейчас рыщет по всей нашей планете в виде «научной фантастики» и всяких «межпланетных сообществ». Ее смакуют во всех дешевых журналах, высмеивают или презирают все разумные люди, но сторонники ее готовы, дайте им только власть, положить начало новой череде бед в Солнечной системе. Они считают, что человечество, достаточно испортив свою планету, должно распространиться пошире и надо прорваться сквозь огромные расстояния – сквозь карантин, установленный Самим Богом. Но это только начало. Дальше идет сладкая отрава дурной бесконечности – безумная фантазия, что планету за планетой, галактику за галактикой, Вселенную за Вселенной можно вынудить всюду и навеки питать только нашу жизнь; кошмар, порожденный страхом физической смерти и ненавистью к духовному бессмертию; мечта, лелеемая множеством людей, которые не ведают, что творят, – а некоторые и ведают. Они вполне готовы истребить или поработить все разумные существа, если они встретятся на других планетах. И вот профессор Уэстон нашел средство, чтобы осуществить эту мечту. Великий физик изобрел космический двигатель. Маленький черный предмет, проплывавший вдалеке по не ведавшим зла водам, был очень похож на космический корабль.

«Так вот зачем меня послали, – подумал Рэнсом. – Ему ничего не удалось на Малакандре, теперь он явился сюда. И это я должен как-то с ним справиться».

Со страхом подумал он о своей слабости – там, на Марсе, с Уэстоном был только один спутник, но у них были ружья. А скольких приведет он за собой сюда? Да и на Марсе не Рэнсом дал ему отпор, а эльдилы, и главный из них – правитель Малакандры. Рэнсом поспешно обернулся к Королеве.

– В вашем мире я еще не встречал эльдилов, – сказал он.

– Эльдилы? – переспросила она, будто не знала этого слова.

– Эльдилы, – повторил он, – великие древние слуги Малельдила. Те, кто не нуждается ни в воздухе, ни в пище. Их тела – из света. Мы почти не видим их. Мы должны их слушаться.

Она подумала и сказала:

– Как мягко и ласково Малельдил делает меня старше. Он показал мне все виды этих блаженных существ. Но теперь, в этом мире, мы не подчинены им. Это все старый порядок, Пятнистый, прежняя волна, она прошла мимо нас и уже не вернется. Очень древний мир, в котором ты побывал, и вправду отдан во власть эльдилам. И в твоем собственном мире они правили до тех пор, пока Тот, Кого мы любим, не стал человеком. А в нашем мире, первом мире, который проснулся к жизни после Великой Перемены, они уже не правят. Нет никого между Ним и нами. Они стали меньше, а мы стали больше. Теперь Малельдил говорит мне, что в этом их радость и слава. Они приняли нас – созданий из Нижнего мира, которым нужны воздух и пища, маленьких слабых тварей, которых они могли бы уничтожить, едва коснувшись, – и рады заботиться о нас и учить нас, пока мы не станем старше их – пока они сами не падут к нашим ногам. Такой радости у нас не будет. Как бы я ни учила зверей, они никогда не превзойдут меня. Та радость – превыше всех радостей, но она не лучше, чем тот дар, который получили мы. Каждая радость – превыше всех. Плод, который ты ешь, лучше всех остальных.

– Были и такие эльдилы, которые этому не радовались, – сказал Рэнсом.

– Как это?

– Мы говорили вчера, что прежнее благо можно предпочесть новому.

– Да, ненадолго.

– Один из эльдилов думал о прежнем благе очень долго. Он все держится за него с тех самых пор, как сотворен мир.

– Старое благо перестанет быть благом, если за него держаться.

– Оно и перестало. А он все равно не хочет отказаться от него.

Она посмотрела на Рэнсома с удивлением и хотела что-то сказать, но он прервал ее.

– Сейчас нет времени рассуждать об этом, – сказал он.

– Нет времени? Куда же оно делось? – спросила она.

– Послушай, – сказал он, – эта штука там, внизу, прилетела из моего мира. В ней человек или много людей…

– Гляди-ка, – воскликнула она. – Теперь их две, большая и маленькая.

Рэнсом увидел, как от космического корабля отделилась черная точка и стала от него удаляться. Сперва он удивился. Потом подумал, что Уэстон – если это Уэстон – мог вычислить, что Венера покрыта водой, и прихватить с собой лодку. Но может ли быть, что тот не учел ни приливов, ни штормов и не боится, что будет отрезан от своего корабля? Нет, Уэстон не отрежет себе путь к отступлению. Да Рэнсом и не хотел, чтобы тот не мог покинуть планету. С Уэстоном, который не может вернуться, даже если захочет, просто не справиться. И вообще, что он может сделать без эльдилов? Нет, какая несправедливость – послать его, ученого, на такое дело! Любой боксер, а лучше хороший стрелок, пригоднее для такой службы. Правда, если удастся найти Короля, о котором толкует Зеленая Женщина…

Тут в мысли его проникло какое-то бормотанье или ворчанье, нарушившее царившую вокруг тишину.

– Смотри! – сказала Королева, указывая на острова.

Поверхность их заколебалась, и Рэнсом понял, что доносившийся шум этот был шумом волн, пока еще маленьких, но все увеличивавшихся и уже разбивавшихся с грохотом, оставляя пену на скалистом берегу.

– Море волнуется, – сказала Королева. – Пора спускаться и уходить с этой земли. Скоро волны станут слишком большими, а я не могу оставаться здесь ночью.

– Не ходи туда! – воскликнул Рэнсом. – Тебе нельзя встречаться с человеком из моего мира.

– Почему? – сказала Королева. – Я – Королева и Мать этого мира. Раз Короля сейчас нет, кто же еще встретит чужеземца?

– Я сам встречу его.

– Это не твой мир, – ответила она.

– Ты не понимаешь, – сказал Рэнсом. – Тот человек – друг эльдила, о котором мы говорили. Он из тех, кто держится за старое благо.

– Тогда я должна ему все объяснить, – сказала Королева. – Пойдем, мы сделаем его старше.

И она легко соскользнула с края площадки, пошла по склону горы. Рэнсому было труднее переправиться через скалу, но едва его ноги коснулись травы, он пустился бежать, и Королева вскрикнула от удивления, когда он промчался мимо нее. Сейчас ему было не до Королевы – теперь он хорошо видел, в какой именно залив войдет маленькая лодка, и бежал прямо туда, стараясь не вывихнуть ногу. В лодке был только один человек. Рэнсом бежал вниз по склону. Он попал в складку горы, продуваемую ветром долину, море скрылось, потом открылось, он выбежал к нему, оглянулся и, к великой своей досаде, увидел, что Женщина бежит за ним и его догоняет. Он снова посмотрел на море. Волны, все еще не очень большие, разбивались о берег. По щиколотку в воде, к берегу моря брел человек в рубашке, шортах, пробковом шлеме и тащил за собой ялик. Несомненно, это был Уэстон, хотя в лице его Рэнсом заметил что-то незнакомое. Сейчас Рэнсому казалось, что самое главное – не допустить, чтобы Королева и Уэстон встретились. На его глазах Уэстон убил обитателя Малакандры. Рэнсом обернулся, раскинул руки, преграждая Королеве путь, и крикнул:

– Уходи!

Но она подбежала слишком близко и чуть не упала в его объятия, потом отпрянула, часто дыша и удивленно на него глядя. Она хотела было заговорить, но тут за спиной Рэнсом услышал голос Уэстона.

– Могу я узнать, доктор Рэнсом, что тут происходит? – спросил он по-английски.

Глава VII

Учитывая все обстоятельства, Уэстон должен был удивиться Рэнсому больше, чем Рэнсом – Уэстону. Но даже если Уэстон и удивился, он ничем этого не выказал, и Рэнсом едва ли не восхитился невероятной самоуверенностью, с какой этот человек, попав в неведомый мир, тут же утвердился в нем и стоял, подбоченившись, расставив ноги, на этой неземной траве так фамильярно, почти грубо, словно он – у камина в своем собственном кабинете. С изумлением услышал Рэнсом, как он говорит с Королевой на древнем языке – ведь там, на Малакандре, Уэстон выучил лишь несколько слов, не по неспособности, а, главное, потому, что просто не пожелал учить какой-то местный язык. Вот уж поистине странная и неприятная новость! Значит, сам он лишился единственного преимущества. Теперь ничего предсказать нельзя. Если весы неожиданно склонились в пользу Уэстона, случиться может все что угодно.

Когда он очнулся от этих мыслей, Уэстон и Королева беседовали очень живо, но друг друга не понимали.

– Все это ни к чему, – говорила она. – Мы с тобой еще слишком молоды, чтобы вести разговор. Вода прибывает, пора возвращаться на острова. Он поедет с нами, Пятнистый?

– Где наши рыбы? – спросил Рэнсом.

– Они ждут в том заливе, – ответила Королева.

– Тогда поспешим, – сказал Рэнсом. Она взглянула на него, и он пояснил: – Нет, он не поедет.

Скорее всего, она не поняла, почему Рэнсом так спешит, но у нее были свои причины: она видела, как надвигается прилив. Повернувшись, она стала взбираться на холм, и Рэнсом хотел последовать за ней, но Уэстон у него за спиной крикнул:

– Стоять!

Рэнсом обернулся и увидел направленный на него револьвер. Только жар, сжегший тело, напомнил ему о страхе. Голова оставалась ясной.

– Так вы и здесь начнете с убийства? – сказал он.

– О чем ты? – откликнулась Королева, оглядываясь на них с безмятежным удивлением.

– Стойте на месте, Рэнсом, – потребовал профессор. – Туземка пусть убирается. Чем скорее, тем лучше.

Рэнсом готов был умолять, чтобы она скорее ушла, но увидел, что ее и не нужно просить. Вопреки логике он думал, что она почувствует опасность, но она видела лишь двух чужаков, занятых непонятным разговором, а ей надо было немедленно покинуть Твердую Землю.

– Так вы оба остаетесь? – спросила она.

– Остаемся, – сказал Рэнсом, не оборачиваясь. – Может быть, мы больше и не встретимся. Передай привет Королю, когда его найдешь, и вспомни обо мне, когда будешь говорить с Малельдилом.

– Мы встретимся, когда захочет Малельдил, – сказала она. – А если не встретимся, к нам придет какое-нибудь большее благо.

Еще несколько мгновений он слышал за спиной ее шаги, потом они затихли, и он остался наедине с Уэстоном.

– Вы позволили себе, доктор Рэнсом, назвать убийством некий случай, произошедший на Марсе, – заговорил профессор. – Как бы то ни было, убитый – не гуманоид. А вам я, с вашего разрешения, замечу, что совращение туземки – тоже не слишком удачный способ внедрить в новом мире цивилизацию.

– Совращение? – переспросил Рэнсом. – Ах да! Вы решили, что я ее обнимаю.

– Если цивилизованный человек, совершенно голый, обнимает в уединенном месте голую дикарку, я называю это так.

– Я не обнимал ее, – угрюмо сказал Рэнсом; просто сил не было защищаться от такого обвинения. – И здесь вообще нет одежды. Впрочем, какая разница? Выкладывайте лучше, зачем вы пожаловали на Переландру?

– Вы хотите меня убедить, что вы живете рядом с этой женщиной в состоянии бесполой невинности?

– А, бесполой! – усмехнулся Рэнсом. – Ну что ж… Можно и так описать здешнюю жизнь. Почему не сказать, что человеку не хочется пить, если он не пытается загнать Ниагару в чайную ложку? А вообще-то вы правы – я не испытываю похоти, как… как… – Тут он умолк, не находя подходящего сравнения, потом заговорил снова: – Я не прошу вас верить в это или во что-нибудь еще. Я просто прошу поскорее начать и кончить все зверства и мерзости, ради которых вы прибыли.

Уэстон как-то странно поглядел на него и неожиданно убрал револьвер.

– Рэнсом, – произнес он, – напрасно вы меня обижаете.

Снова они помолчали. Длинные гребни волн, украшенные бахромой пены, сбегали в бухту точь-в-точь как на Земле.

– Да, – заговорил наконец Уэстон, – начну-ка я с признания. Используйте его как хотите, я от своих слов не отступлюсь. Итак, я обдуманно заявляю, что там, на Марсе, я заблуждался – серьезно заблуждался – в своих представлениях о внеземной жизни.

То ли Рэнсому просто стало легче, когда исчезло дуло револьвера, то ли знаменитый физик слишком подчеркивал свое великодушие, но сейчас он едва не рассмеялся. Однако он подумал, что Уэстон, наверное, еще никогда не признавал себя неправым, а смирение, даже фальшивое, на девяносто девять процентов состоящее из гордыни, отвергать нельзя. Во всяком случае, ему, Рэнсому, нельзя.

– Ну что ж, это очень благородно, – отозвался он. – Что же вы имеете в виду?

– Сейчас объясню, – сказал Уэстон. – Сперва надо выгрузить вещи на берег.

Они вместе вытащили ялик и выложили примус, и консервы, и палатку, и прочий багаж примерно в двух сотнях ярдов от берега. Рэнсом считал все это ненужным, но промолчал, и через полчаса на мшистой полянке, среди сребролистых деревьев с синими стволами вырос настоящий лагерь. Мужчины сели, и Рэнсом стал слушать – сперва с интересом, потом с удивлением, а там и вовсе перестал что-либо понимать. Откашлявшись и выпятив грудь, Уэстон вещал, как с кафедры, а Рэнсом все время чувствовал, как дико это и нелепо. Два человека попали в чужой мир, в нелегкие обстоятельства: один из них лишился космического корабля, другой только что смотрел в лицо смерти. Нормально ли, допустимо ли вести философский спор, как будто они встретились в Кембридже? Уэстон явно хотел именно этого. Его вроде бы не тревожила судьба его корабля, не удивляло и то, что здесь оказался Рэнсом. Неужели он преодолел тридцать миллионов миль ради… ну, беседы?

Он не умолкал, и Рэнсому все больше казалось, что он – сумасшедший. Как актер, способный думать только о своей славе, как влюбленный, думающий лишь о возлюбленной, этот ученый мог говорить только о своей идее – скучно, пространно и неудержимо.

– Беда моей жизни, – говорил он, – да и всего современного мира в том, что наука узка, строго специализирована, ибо знания все сложнее и сложнее. Я слишком рано увлекся физикой и не обратил должного внимания на биологию, пока мне не перевалило за пятьдесят. Ради справедливости укажу, что ложный гуманистический идеал чистого знания меня не привлекал. Я всегда искал от знаний пользы. Сперва я искал пользы для себя – я добивался стипендии, штатного оклада, вообще положения, без которого человек ничего не стоит. Когда я этого добился, я стал смотреть шире и думать о пользе всего человеческого рода.

Завершив период, он смолк, и Рэнсом кивнул.

– Польза человечества, – продолжал он, – в конечном счете зависит от возможности межпланетного и даже межзвездного сообщения. Я разрешил эту проблему. Ключ к судьбе человечества был у меня в руках. Бессмысленно – да и тягостно для нас обоих – вспоминать, как этот ключ похитил у меня на Марсе представитель враждебной нам расы разумных существ (признаюсь, я не предвидел, что такие существа возможны).

– Они не враждебны, – прервал его Рэнсом. – Впрочем, продолжайте.

– Трудности обратного путешествия серьезно подорвали мое здоровье…

– И мое, – вставил Рэнсом.

Уэстон запнулся, но тут же заговорил дальше:

– Во время болезни я мог размышлять, чего не позволял себе много лет. Особенно привлекли мое внимание те доводы, которые вы привели, утверждая, что обитателей Марса истреблять не надо, хотя, на мой взгляд, без этого невозможно заселить планету представителями нашей расы. Традиционная, так сказать, гуманная форма, в которую вы облекли эти доводы, заслоняла от меня их истинный смысл. Теперь я оценил вашу правоту – я понял, что моя исключительная приверженность благу человечества основана на неосознанном дуализме.

– Что вы имеете в виду?

– Вот что. Всю свою жизнь я совершенно ненаучно разделял и противопоставлял Природу и Человека. Я полагал, что сражаюсь за человека против неодушевленной стихии. Пока я болел, я занялся биологией, особенно тем, что назвал бы философией природы. До тех пор, будучи физиком, я исключал жизнь из сферы своих научных интересов. Меня не интересовали споры между теми учеными, которые резко разделяют органику и неорганику, и теми, кто считает жизнь изначально присущей любой материи. Теперь меня это заинтересовало – я понял, что в эволюции космоса нет непоследовательности, нет скачка. Я стал убежденным сторонником эволюционной теории. Все едино. Все – вещество духа, неосознанная сила, стремящаяся к цели, существующей изначально.

Он остановился. Рэнсом много раз слышал такие разговоры и гадал, когда же его собеседник доберется до сути. Уэстон с еще большей торжественностью возобновил свой монолог.

– Величественное зрелище бессловесной, слепо нацеленной силы, пробивающейся все выше и выше через возрастающую сложность структур к вящей духовности и свободе, избавило меня от всех предрассудков. Я больше не думал о долге перед человеком как таковым. Человек сам по себе – ничто. Поступательное движение жизни – возрастание в духовности – это все. Охотно признаю, Рэнсом, что я поступил бы неправильно, ликвидировав марсиан. Только предрассудок побуждал меня предпочесть человеческий род их роду. Отныне я призван распространять духовность, а не людей. Это поворотная веха в моей жизни. Сперва я работал на себя, потом – для науки, потом – ради человечества, теперь же я служу самому Духу. Если хотите – Святому Духу, на вашем языке.

– О чем вы говорите? – спросил Рэнсом.

– О том, – отвечал Уэстон, – что нас уже ничто не разделяет, кроме устаревших теологических мелочей, в которых, к сожалению, запуталась официальная церковь. Мне удалось пробить эту кору. Под ней – все тот же, живой и истинный смысл. Если позволите, скажу так: правота религиозного взгляда на жизнь замечательно подтверждается тем, что тогда, на Марсе, вы сумели на свой поэтический и мистический лад выразить истину, скрытую от меня.

– Я не разбираюсь в религиозных взглядах, – хмуро сказал Рэнсом. – Понимаете, я – христианин. Для нас Святой Дух – совсем не слепая бессловесная сила.

– Дражайший Рэнсом, – возразил Уэстон, – я вполне понимаю вас. Не сомневаюсь, что мой способ выражения удивляет, если не шокирует вас. Прежние ваши представления – весьма почтенные – мешают вам узнать в новой оболочке те самые истины, которые долго хранила церковь и заново открыла наука. Но видите вы их или не видите, мы, поверьте, говорим об одном и том же.

– Нет, не поверю.

– Простите, но именно в этом главный изъян организованной религии. Вы держитесь за формулы и не узнаете собственных друзей. Бог – это Дух, Рэнсом. Начнем отсюда. Это вы знаете; этого и держитесь. Бог – это Дух.

– Ну конечно. А дальше что?

– Как это что? Дух… разум… свобода… я об этом и говорю. Вот к чему направлена эволюция Вселенной. Я посвящаю мою жизнь и жизнь человечества тому, чтобы полностью высвободить эту свободу, эту духовность. Это цель, Рэнсом, цель! Подумайте только, чистый дух, всепоглощающий вихрь саморазвивающегося, самодовлеющего действия. Вот она, конечная цель.

– Конечная? – переспросил Рэнсом. – Значит, этого пока еще нет?

– А, – сказал Уэстон, – вот что вас смущает! Ну конечно, религия учит, что Дух был с самого начала. Но велика ли разница? Время не так уж много значит. Когда мы достигнем цели, можно сказать, что так было не только в конце, но и в начале. Все равно Дух выйдет за пределы времени.

– Кстати, – сказал Рэнсом, – этот ваш дух похож на личность? Он у вас живой?

Неописуемая гримаса исказила лицо Уэстона. Он подсел поближе и заговорил потише.

– Вот этого они и не понимают, – шептал он, словно заговорщик или школьник, задумавший какую-то пакость. Это было совсем не похоже на его солидную, ученую речь, и Рэнсому стало противно.

– Да, – продолжал Уэстон, – я и сам раньше не верил. Конечно, это не личность. Антропоморфизм – один из ребяческих предрассудков религии. – Тут важность вернулась к нему. – Но излишняя абстракция – тоже крайность. В конечном счете она еще опаснее. Назовем это Силой. Великая, непостижимая Сила изливается на нас из темных начал бытия. Она сама избирает себе орудие. Только недавно на собственном опыте я узнал кое-что из того, во что вы верите. – Тут он снова перешел на хриплый шепот, совсем не похожий на его обычный голос: – Вас направляют. Вами управляют. Вы избраны. Я понял, что я – не такой, как все. Почему я занялся физикой? Почему открыл лучи Уэстона? Почему попал на Малакандру? Это Сила направляла меня. Она меня вела. Теперь я знаю, я величайший ученый, таких еще не было на свете. Я создан таким ради определенной цели. Через меня действует Дух.

– Послушайте, – сказал Рэнсом, – в таких делах нужна осторожность. Духи, знаете ли, бывают разные.

– Да? – удивился Уэстон. – Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что не все духи хороши.

– Но ведь Дух и есть благо. Дух – это цель. Вы же вроде стоите за духовность! В чем смысл этих ваших подвигов, поста, безбрачия и так далее? Разве мы не приняли, что Бог – это Дух? Разве вы не поэтому поклоняетесь Ему?

– Господи, конечно, нет! Мы поклоняемся Ему потому, что Он – благ и мудр. Совсем не всегда хорошо быть духом. Сатана тоже дух.

– Вот это замечание весьма интересно, – подхватил Уэстон, который уже полностью обрел свой прежний стиль. – Это очень любопытная черта простонародной веры – вечно вы разделяете, противопоставляете, создаете пары противоположностей. Небо и ад. Бог и дьявол… Едва ли нужно вам говорить, что я не признаю подобного дуализма и всего несколько недель назад отрицал оба члена этих пар как чистой воды вымысел. Но я заблуждался, причину столь универсального принципа надо искать глубже. Эти пары – истинный портрет Духа, автопортрет космической энергии, который сама она, движущая сила, запечатлела в нашем уме.

– О чем это вы? – переспросил Рэнсом. Он встал и теперь ходил взад-вперед, ему было плохо, словно он очень устал.

– Ваш дьявол и ваш Бог – образы одной и той же Силы, – пояснил Уэстон. – Небо – портрет спереди, ад – портрет сзади. Небо – светло и мирно, ад – темен и неспокоен. Следующая стадия эволюции, манящая нас вперед, – это Бог, а предыдущая стадия, нас извергающая, – это дьявол. Да ведь и ваша религия утверждает, что бесы – это падшие ангелы.

– У вас получается наоборот, – сказал Рэнсом. – Ваши ангелы – это преуспевающие бесы.

– Одно и то же, – отрезал Уэстон.

Они помолчали.

– Послушайте, – сказал Рэнсом. – Мы плохо понимаем друг друга. Мне кажется, что вы страшно, просто ужасно заблуждаетесь. Но может быть, вы приспосабливаетесь к моим «религиозным убеждениям» и говорите больше, чем думаете. Ведь этот разговор о духах и силах – просто метафора? Вы просто хотели сказать, что считаете своим долгом работать ради цивилизации, просвещения и так далее? – Он пытался скрыть возрастающую тревогу, но вдруг отпрянул, услышав крякающий смех, не то младенческий, не то старческий.

– Ну вот, ну вот! – восклицал Уэстон. – Так с вами всегда, с верующими! Всю жизнь вы толкуете об этих вещах, а увидите – и пугаетесь.

– Чем вы докажете, – спросил Рэнсом, действительно испугавшись, – чем вы докажете, что вас избрали и вели не только ваш разум да чужие книги?

– Вы не заметили, Рэнсом, – отвечал Уэстон, – что я немного лучше знаю внеземной язык? Вы же филолог!

Рэнсом вздрогнул.

– Как же это? – растерянно сказал он.

– Руководят, руководят… – прокрякал Уэстон. Он сидел, поджав ноги, у самого дерева, и с его известково-бледного лица не сходила слегка кривая улыбка. – Руководят… – продолжал он. – Просто слышу. Само приходит в голову. Приготовляют, знаете ли, чтобы я мог все вместить.

– Это нетрудно, – нетерпеливо прервал Рэнсом. – Если ваша Жизненная Сила так двойственна, что ее изобразят и Бог, и дьявол, для нее сгодилось бы любое вместилище. Что бы вы ни сделали, все ее выразит.

– Есть главное течение, – сказал Уэстон. – Надо отдаться ему, стать проводником живой, мятежной, яростной силы… перстом, которым она указывает вперед.

– У вас же дьявол был живой и мятежный.

– Это и есть основной парадокс. То, к чему вы стремитесь, вы называете Богом. А само движение, саму динамику такие, как вы, называют дьяволом. И вот такие, как я, – те, кто вырвался вперед, – всегда становятся мучениками. Вы отвергаете нас – и через нас достигаете своей цели.

– Проще говоря, эта Сила требует от вас поступков, которые нормальные люди назовут дьявольскими.

– Милейший Рэнсом, вы, я надеюсь, не опуститесь до такого уровня. Ведь и дьявол, и Бог – только две стороны единой, единственной реальности. Великие люди движут этот мир вперед, а величие всегда выходит за рамки обычной морали. Когда скачок свершится, нашу бесовщину назовут, на новой ступени, основой этики, но пока мы совершаем прорыв, мы – преступники, богоотступники, еретики…

– Как же далеко вы идете? Если Сила прикажет вам убить меня, вы послушаетесь?

– Да.

– Продать Англию немцам?

– Да.

– Выдать фальшивку за серьезное научное исследование?

– Да.

– Господи помилуй! – воскликнул Рэнсом.

– Вы все еще цепляетесь за условности, – сказал Уэстон. – Все еще копаетесь в абстракциях. Неужели вы не можете просто сдаться – всецело отдаться тому, что выходит за рамки вашей мизерной этики?

Рэнсом ухватился за соломинку.

– Постойте, Уэстон! – резко начал он. – Вы говорите, отдаться. Здесь мы, может быть, придем к соглашению. Значит, вы отрешаетесь от себя. Вы не ищете выгод. Погодите, погодите! Тут моя этика и ваша сходятся. Мы оба признаем…

– Идиот! – взвыл Уэстон. – Нет, какой идиот!

Он вскочил.

– Вы что, ничего не понимаете? Все вам надо вогнать в эту старую дурацкую схему? «Я», «отрешись от себя»… Да это все тот же дуализм! Точная мысль не найдет различия между мной и Вселенной. Поскольку я – проводник Движущей Силы, мы с ней – одно. Понял, идиот? Понял, педант трусливый?! Я и есть Вселенная, я, Уэстон, – твой Бог и твой дьявол. Я всецело отдаюсь этой силе. Я призываю ее…

И тут начался кошмар. Судорога, подобная предсмертным корчам, исказила лицо Уэстона. Потом она прошла, на мгновение показалось лицо – прежнее, но с остекленевшими от ужаса глазами.

Уэстон отчаянно закричал:

– Рэнсом! Рэнсом! Христа ради, не давайте им!.. – И тут же закружился, словно в него ударила пуля, рухнул наземь и катался у ног Рэнсома, скрипя зубами, брызжа слюной, цепляясь за мох.

Постепенно корчи утихли. Он лежал спокойно, глубоко дыша, в широко открытых глазах не было сознания. Рэнсом опустился на колени. Уэстон не умер, и Рэнсом тщетно гадал, что же это было – удар или приступ эпилепсии (ни того ни другого он никогда не видел). Порывшись в багаже, он нашел бутылку бренди, вынул пробку и сунул горлышко в рот своему пациенту. К его ужасу, зубы разомкнулись и сжались, насквозь прокусив бутылку, но стекла Уэстон так и не выплюнул…

– Господи, я его убил! – пробормотал Рэнсом.

Но лицо больного не изменилось, только у края губ показалась кровь. Судя по этому лицу, он не испытывал боли или боль эта превосходила нашу способность к восприятию. Наконец Рэнсом поднялся, снял револьвер у него с пояса и, спустившись к берегу, забросил его в море.

С минуту он постоял там, вглядываясь в залив и гадая, что же теперь делать. Потом повернулся, поднялся на поросший травою холм, замыкавший долину слева, и оказался на ровной площадке, откуда открывался вид на море. Волны вздымались высоко, и золото их сменялось бесконечной игрой теней и света. Сперва он не мог различить плавучие острова. Но вот то там, то сям появились по всему океану верхушки деревьев, словно подвешенные к небу. Волнение уносило их все дальше, и едва он это понял, они скрылись в глубокой ложбине между волнами. Сможет ли он снова попасть на эти острова? Одиночество потрясло его и тут же сменилось разочарованием и гневом. Если Уэстон умрет или даже если он выживет, но останется с ним один на один на земле, отрезанной от прочего мира, – то от какой же опасности он, Рэнсом, должен уберечь Переландру? Вспомнив о себе, Рэнсом почувствовал голод. На Твердой Земле он не видел ни фруктов, ни тыкв. Может быть, это западня. Он горько усмехнулся – с каким глупым ликованием променял он нынче утром плавучий рай и его дивные рощи на эту жесткую скалу! А может быть, эта земля не бесплодна? Несмотря на усталость, Рэнсом решил поискать пищу, но едва он повернул прочь от берега, быстрая смена красок возвестила о приближении ночи. Он заспешил назад, но, когда спустился в долину, роща, где он оставил Уэстона, казалась просто темным облаком. Прежде чем он вошел в нее, наступила непроглядная ночь. Он попытался найти ощупью путь к палатке и тут же сбился. Пришлось остановиться и сесть. Раз-другой он окликнул Уэстона, но тот не ответил.

«Все-таки хорошо, что я забрал у него револьвер, – подумал Рэнсом. – Что ж, qui dort dine,[23] подождем до утра».

Он лег, и покрытая мхом земля показалась ему куда менее удобной, чем уже привычная почва островов. И это, и мысли о человеке, лежавшем неподалеку с осколком стекла в стиснутых зубах, и сумрачный рокот волн, разбивавшихся о скалы, не давали ему уснуть.

– Если бы я жил на Переландре, – пробормотал он, – Малельдилу не пришлось бы запрещать мне этот остров. Глаза бы мои на него не глядели.

Глава VIII

Спал он беспокойно, видел страшные сны и проснулся поздно. Во рту пересохло, шея болела, он был совсем разбит. Это настолько отличалось от уже привычных пробуждений, что на мгновение ему показалось, будто он очутился на Земле, а вся его жизнь на плавучих островах в океане Утренней Звезды – просто сон. Воспоминание об утрате было почти невыносимо. Он присел и вновь ощутил, что все это – наяву.

«И все-таки это очень похоже на сон», – подумал он.

Голод и жажда напоминали о себе, но он счел своим долгом сперва позаботиться о больном, хотя и не надеялся ему помочь. Он огляделся. Роща серебряных деревьев была на месте, но Уэстона нигде не было видно. Он взглянул на море: ялик тоже исчез. Он подумал, что в темноте забрел не в ту долину, и отправился к ближайшему ручью утолить жажду. Подняв голову от воды и радостно вздохнув, он увидел деревянный ящик, а рядом – две консервные банки. Думал он сейчас медленно и не сразу понял, что находится в той самой долине, а уж тем более – почему ящик пустой. Но возможно ли, в самом деле, что в том состоянии, в котором он его оставил, Уэстон оправился настолько, чтобы среди ночи уйти, да еще с поклажей? И неужели он решился выйти в море на хрупком ялике? Правда, за ночь шторм (для Переландры – просто зыбь) улегся, но волны все еще были немалые, так что физик никак не мог покинуть остров. Должно быть, он пешком ушел из долины, а ялик нес на себе. Рэнсом решил найти Уэстона – врага нельзя терять из виду. Если Уэстон пришел в себя, он, конечно, замыслил что-нибудь плохое. Рэнсом не был уверен, что понял толком его дикие речи; но то, что он понял, ему очень не понравилось, и он подозревал, что туманные разглагольствования о духовности обернутся чем-то похуже немудрящего межпланетного империализма. Правда, нельзя принимать всерьез все, что человек наговорит перед припадком, но и без этого немало оснований для страха.

Несколько часов кряду Рэнсом искал еду и Уэстона. Что до еды, он ее нашел. Повыше, на склонах, было очень много ягод вроде черники, в лощинах – продолговатые орешки. Ядра у них были плотные, как почки, или, скорее, как пробка, а вкус и запах – сладкий, приятный, хотя и попроще, чем у тех плодов. Огромные мыши оказались смирными, как все существа на Переландре, но туповатыми. Рэнсом поднялся на срединное плоскогорье. Море со всех сторон было испещрено островами, они вздымались и падали, и между ними синели широкие просветы воды. Рэнсом сразу подметил желтовато-розовый остров, но не понял, тот это, прежний, или другой, ибо вскоре различил еще два примерно таких же. Всего он насчитал двадцать три плавучих острова и прикинул, что раньше их было меньше, а значит – на одном из них может быть Король или, дай-то Бог, Король с Королевой. Почему-то все свои надежды он возложил на Короля.

Уэстона он не нашел. Получалось так, что тот, против всякой вероятности, покинул Твердую Землю. Рэнсом тревожился все больше – он не знал, что может натворить его враг в этом новом настроении. Хорошо еще, если он просто презрит Короля с Королевой как жалких туземцев.

Далеко за полдень Рэнсом присел отдохнуть на самом берегу. Море почти утихло, и волны, прежде чем разбиться, едва достигли бы колен. Ноги, уже избалованные мягкой, упругой почвой плавучих островов, ныли и горели, и он решил походить по воде. Это оказалось так приятно, что он зашел подальше, где вода была по грудь, остановился, призадумался, как вдруг увидел, что блики света – совсем и не блики, а переливы чешуи на спине огромной рыбы.

«Интересно, – подумал он, – даст она сесть на себя?» – и тут же заметил, что она просто плывет к нему, явно стараясь привлечь его внимание.

Неужели ее кто-то послал за ним? Мысль эта едва коснулась сознания, он тут же решил поставить опыт, положил руку ей на спину – она не отпрянула. Тогда он неуклюже взобрался на нее, и, пока он садился туда, где тело сужалось, рыба не двинулась, а как только он уселся прочно, рванулась и поплыла.

Если бы он и хотел вернуться, очень скоро оказалось, что это невозможно. Оглянувшись, он увидел, что зеленые пики уже не касаются неба, изрезанный берег выпрямляется. Шум прибоя сменился свистом разрезаемой воды. Плавучих островов было много, но отсюда, вровень с ними, он различал лишь зыбкие очертания. Однако рыба явно плыла к одному из них. Словно зная дорогу, она больше часу работала могучими плавниками. Потом зеленые и синие брызги скрыли все – и сменились тьмой.

Почему-то он не встревожился, ощутив, что вздымается по холмикам воды и падает с них во тьме. Черной эта тьма не была. Небо исчезло, и море исчезло, но где-то внизу светились зеленью и бирюзой какие-то раковины и звезды. Сперва они были очень далеко, потом – поближе. Сонмище светящихся существ играло чуть глубже поверхности – спирали угрей, дротики раковин, странные твари, среди которых морской конек показался бы вполне обычным. Они кишели вокруг, по два, по три десятка сразу. Удивительней морских драконов и морских кентавров были рыбы, настолько похожие на людей, что Рэнсом, увидев их, подумал было, не заснул ли он. Но это был не сон – наяву снова и снова появлялись то плечо, то профиль, а то и лицо. Просто русалки или наяды… Сходство с людьми оказалось больше, а не меньше, чем он думал; только выражение лица было совсем не человеческое. Не глупое и не карикатурно похожее на нас, как у обезьян, – скорее, как у спящих. Или так: оно было такое, словно все человеческое спит, а какая-то иная жизнь, не бесовская и не ангельская, сменила ее. Чуждая, странная, неуместная жизнь каких-нибудь эльфов… И он снова подумал, что мифы одного мира могут быть правдой в другом. Потом он задумался над тем, не от этих ли рыб произошли Король и Королева, первые люди на планете. Если от рыб, как же было у нас? Вправду ли мы – потомки невеселых чудищ, чьи портреты мы видим в популярных книгах об эволюции? А может, былые мифы истинней новых? Может, сатиры и впрямь плясали в лесах Италии? Тут он отогнал эти мысли, чтобы бездумно наслаждаться благоуханием, повеявшим из тьмы. Оно становилось все чище, нежнее, сильнее, все услады слились в нем, и Рэнсом его знал. Он не спутал бы ни с чем во всей Вселенной запах плавучих островов. Странно тосковать, как по дому, по местам, где ты так мало пробыл, да еще по таким странным и чуждым человеку. А может, не чуждым? Ему показалось, что он давно тосковал по Переландре, еще до тех лет, с которых началась память, до рождения, до сотворения людей, до начала времен. Тоска была страстной и чистой сразу; в мире, где нервы не подчиняются духовной воле, она бы сменилась вожделением – но не здесь, не на Переландре. Рыба остановилась. Рэнсом протянул руку, коснулся водорослей, перелез через диковинную голову и вступил на покачивающуюся поверхность. За короткий промежуток он отвык ходить по ней, стал падать, но тут это было даже приятно. Вокруг, в темноте, росли деревья, и когда ему попадалось что-то мягкое, свежее, круглое, он смело ел. Плоды были другие, еще лучше. Королева имела право сказать, что здесь, в ее мире, самый лучший плод тот, который ты ешь. Рэнсом очень устал, но еще больше его сморило то, что он был совершенно доволен. И он уснул.

По-видимому, к тому времени, как он проснулся, прошло несколько часов, но еще не рассвело. Он понял, что его разбудили, и почти сразу услышал, что же разбудило его. Рядом звучали голоса, мужской и женский. Люди разговаривали где-то близко, но в здешней тьме и за шесть дюймов ничего не разглядишь. Кто это, он догадался сразу, но голоса были какие-то странные, и тона он не понимал, поскольку не видел мимики.

– Я все думаю, – произнес женский голос, – все ли у вас повторяют одно и то же. Я же сказала, что нам нельзя оставаться на Твердой Земле. Почему ты не замолчал и не заговорил о чем-то другом?

– Потому что все это очень странно, – отвечал мужской голос. – В моем мире Малельдил действует иначе. К тому же он не запретил тебе думать о том, чтобы жить на Твердой Земле.

– Зачем же думать о том, чего нет и не будет?

– У нас мы вечно этим заняты. Мы складываем слова, чтобы описать то, чего нет, – прекрасные слова, и складываем мы их неплохо, а потом рассказываем друг другу. Называется это поэзией или литературой. В том старом мире, на Малакандре, тоже так делают. Это и занятно, и приятно, и мудро.

– Что же тут мудрого?

– Понимаешь, на свете есть не только то, что есть, но и то, что может быть. Малельдил знает и то и другое и хочет, чтобы мы знали.

– Я никогда об этом не думала. Когда я говорила с Пятнистым, мне казалось, что у меня, будто у дерева, все шире и шире разрастаются ветки. Но это уж совсем непонятно. Уходить в то, чего нет, и говорить об этом, и что-то делать… Спрошу-ка я Короля, что он об этом думает.

– Вечно мы к этому возвращаемся! Если бы ты не рассталась с Королем…

– А, вот! И это «могло бы быть». Мир мог быть таким, чтобы мы с Королем не расставались.

– Нет, не мир, вы сами. Там, где люди живут на Твердой Земле, они всегда вместе.

– Ты забыл, нам нельзя жить на Твердой Земле.

– Но думать об этом можно. Не потому ли Он запретил там жить, чтобы у вас было что выдумывать?

– Я еще не знаю. Пусть Король сделает меня старше.

– Как бы хотел я увидеть твоего Короля! Правда, в таких делах он вряд ли старше тебя.

– Эти твои слова – словно бесплодное дерево. Король всегда и во всем старше меня.

– Мы с Пятнистым сделали тебя старше кое в чем. Такого блага ты не ждала. Ты думала, что все узнаешь от Короля, а Малельдил послал тебе других людей, о которых ты и не помышляла, и они сказали тебе то, чего не знает Король.

– Теперь я вижу, зачем мы с ним разлучились. Малельдил дал мне странное и доброе благо.

– А если бы ты не стала меня слушать и твердила, что спросишь Короля? Разве тогда ты не отказалась бы от того, что есть, ради того, чего тебе хочется?

– Это трудный вопрос. Малельдил не помог мне на него ответить.

– А ты не видишь почему?

– Нет, не вижу.

– Мы с Пятнистым объяснили тебе многое, чего Он не объяснил. Разве ты не видишь? Он хочет, чтобы ты немножко отошла от Него.

– Куда же? Ведь Он повсюду.

– Да, но не в этом смысле. Он хочет, чтобы ты стала взрослой женщиной. Ведь пока что ты не закончена. Это животные ничего не решают сами. Теперь, когда ты увидишь Короля, не он тебе, ты ему многое расскажешь. Ты будешь старше его и сделаешь его старше.

– Малельдил не позволит, чтобы так было. Это – как плод, у которого нет вкуса.

– Нет, вкус тут будет, для Короля. Тебе не приходило в голову, что иногда он устает быть старшим? Может, он больше полюбит тебя, если мудрее будешь ты?

– Это поэзия или правда?

– Это правда.

– Разве можно любить больше? Никакая вещь не бывает больше себя самой.

– Я хотел сказать, что ты станешь больше похожа на женщин нашего мира.

– А какие они?

– Очень смелые. Они всегда обретают новое и неожиданное благо и видят его задолго до мужчин. Их разум обгоняет то, что им скажет Малельдил. Им не надо ждать, чтобы Он объяснил, что же хорошо, – они это знают сами. Собственно говоря, они – малельдилы, только поменьше. Оттого, что они так мудры, они очень красивые, настолько же красивей тебя, насколько ваши тыквы вкуснее наших. А оттого, что они красивы, мужья любят их настолько же сильнее, чем любит тебя Король, насколько пламень Глубоких Небес, который мы видим из нашего мира, красивей вашего Золотого потолка.

– Хотела бы я увидеть ваше небо!

– И я бы хотел, чтобы ты его увидела.

– Как прекрасен Малельдил и чудесны его дела! Может быть, Он произведет от меня дочерей, которые будут больше меня, как я больше животных. Это лучше, чем я думала. Я думала, я всегда буду Владычицей и Королевой. Теперь я вижу, что я, наверное, – как эльдилы. Наверное, мне дано лелеять и беречь детей, пока они слабы и малы, и пасть к их ногам, когда они станут лучше и сильнее меня. Значит, не только мысли растут все шире, как ветви. И радость растет.

– Лягу-ка я посплю, – сказал другой голос, и тут уж это был несомненно голос Уэстона, да еще и довольно сварливый.

До сих пор Рэнсом точно знал, что говорит Уэстон, но голос во тьме был до странности не похож на тот, знакомый, а терпеливый, мягкий тон совсем уж не походил ни на привычную важность, ни на привычную грубость. И потом, можно ли за несколько часов совершенно оправиться от такого припадка? Можно ли добраться до плавающего острова? Слушая ту беседу, Рэнсом гадал и сомневался. Говорил Уэстон – и не Уэстон, это было очень страшно, особенно в полной тьме. Рэнсом то и дело прогонял дичайшие мысли, а когда беседа кончилась, понял, как напряженно за ней следил. Ощутил он торжество, хотя никакой победы не одержал. Воздух просто звенел; он даже приподнялся, прислушался, но услышал только шепот теплого ветра да тихий рокот волн. Видимо, победный звон шел изнутри. Он снова лег – и понял, что все звенит вокруг, но без звука. Слава и радость проникали в самое сердце, не через слух, словно у него появилось новое чувство… словно сейчас, при нем, запели утренние звезды… словно Переландра только что создана (ну, это, может, и правда). Он ощутил, что удалось избежать большой беды, и понадеялся, что второй попытки не будет. Потом пришло самое лучшее: он подумал, что послан сюда не как деятель, а как зритель, – и почти сразу уснул.

Глава IX

За ночь погода изменилась. Рэнсом сидел на опушке леса, в котором он спал ночью, и глядел на спокойное море, где уже не было других островов. Проснувшись, он увидел, что лежит один в зарослях тростника, толстого, как молодая березка, и с густой листвой, закрывавшей сверху небо, словно плоская крыша. Оттуда свисали гладкие и яркие ягоды, похожие на ягоды остролиста, и он съел несколько на завтрак. Потом он выбрался на открытое место у кромки острова, огляделся, не увидел ни Королевы, ни Уэстона и спокойно побрел вдоль моря. Босые ноги утопали в ярко-желтом ковре, покрываясь душистой пыльцой. Рэнсом поглядел вниз и увидел что-то очень странное. Он подумал было, что это – животное, самое причудливое из всех, кого он видел на Переландре. Но облик его был не просто странен – он был ужасен. Рэнсом опустился на одно колено, чтобы получше разглядеть, нехотя коснулся «этого» рукой – и отдернул ее, словно наткнулся на змею.

Это была изувеченная лягушка – одна из тех, цветастых, но с ней что-то случилось. На спине у нее была рваная рана в форме буквы «V», и нижний угол приходился сразу за головой. Кто-то разорвал ее снизу доверху, аккуратно вскрыл, словно конверт, вдоль позвоночника, так что задние ноги почти отделились от тела. Они были настолько изувечены, что прыгать она не смогла бы. На Земле это было бы мерзко, но здесь, на Переландре, Рэнсом вообще не встречал ни уродства, ни смерти, и его словно бы с маху ударили. Так боль, вернувшись, предупреждает больного, что родные лишь утешали его и он скоро умрет. Так рушится мир при первом слове лжи из уст надежнейшего друга. Это было хуже всего. Над золотым морем веял теплый ветер, плавучий сад под золотым небом сиял синевой, зеленью и серебром – и все это стало мишурой, красочной заставкой Страшной Книги, а текстом было вот это жуткое существо, бившееся у его ног. Он не мог ни понять, ни подавить чувство, которое его охватило. Он убеждал себя, что такие создания почти не испытывают боли, – но это ничего не меняло. Сердце его сбилось с ритма не от сочувствия к чужой боли. То, что свершилось, казалось ему непристойным, стыдным, срамным. Ему казалось, что лучше бы мир не создавать, лишь бы этого не было. Хотя он и думал (в теории), что лягушка не чувствует боли, он все же решил, что лучше ее прикончить. У него не было ни башмаков, ни камня, ни палки, и убить лягушку оказалось нелегко. Он понял, что сделал глупость, но отступать было поздно. Как ни мало «оно» страдает, он эти страданья увеличил. Возился он долго, едва ли не час, и наконец исковерканное тело совсем затихло, а Рэнсом спустился к воде умыться. Его тошнило и шатало. Казалось бы, странно, ведь он побывал на фронте, но говорят же архитекторы, что и величина здания зависит только от того, сверху или снизу мы смотрим.

Наконец он немного пришел в себя и пошел дальше, но тут же снова остановился и поглядел на землю. Ускорил шаг – остановился – и замер, закрыв руками лицо. Он просто возопил, чтобы небо прекратило этот кошмар или хотя бы объяснило его. Изувеченные лягушки лежали рядком вдоль всего берега. Осторожно обходя их, он пошел по этому следу. Десять, пятнадцать, двадцать… двадцать первая лежала там, где лес подходил к воде. Рэнсом вошел в лес, вышел с другой стороны – и снова замер на месте: перед ним стоял Уэстон, одетый, только без шлема, разделывая очередную лягушку. Спокойно, методично, словно хирург, он воткнул в нее длинный ноготь указательного пальца, вскрыл кожу… Раньше Рэнсом не замечал, что у него такие длинные ногти. Тем временем Уэстон завершил операцию, отбросил кровавые останки, поднял голову – и глаза их встретились.

Рэнсом молчал, он просто не мог заговорить. Перед ним стоял человек, совершенно здоровый, судя по спокойной позе и поразительной силе рук. Несомненно, это был Уэстон – и рост его, и сложение, и цвет волос, и черты лица можно было узнать. И все же он страшно изменился, не то чтобы заболел, а просто умер. Лицо, склонявшееся над истерзанной лягушкой, обрело ту жуткую силу, какую обретает порою облик мертвеца, как бы отталкивающий от себя любое наше отношение. Невыразительный рот, недвижный взор, что-то каменно-тяжкое в складках щек ясно говорили: «Да, у меня такое же лицо, как и у тебя, но между нами нет ничего общего». Именно это мешало Рэнсому заговорить. С какой речью, с какой мольбой, с какой угрозой можно обратиться вот к этому? И тут, отбросив логику, отбросив все привычки разума, просто не желавшего принимать эту мысль, Рэнсом понял, что перед ним – не человек, Уэстон умер, а тело не разлагается и ходит по Переландре, движимое какой-то иной жизнью.

Существо это молча глядело на Рэнсома и вдруг улыбнулось. Все мы, и Рэнсом в том числе, не раз толковали о «дьявольской усмешке». Теперь он понял, что никогда не принимал этих слов всерьез. Улыбка не была ни горькой, ни злобной; она даже не была насмешливой. В ней было жуткое простодушие дикаря, приглашающего вас в мир своих забав, словно забавы эти приятны всякому, вполне естественны и никому в голову не придет о них спорить. Рэнсом не видел ни стыда, ни той неловкости, какая бывает у людей, застигнутых за дурным делом и пытающихся вовлечь в него своего разоблачителя. Бывший Уэстон не грешил против добра – он добра не ведал. Рэнсом понял, что до сих пор встречался лишь с нерешительными, неполноценными грешниками. Это существо было цельным. Такое крайнее зло вышло за пределы выбора, в те пределы, которые как-то жутко похожи на невинность. Этот был за пределом греха, как Зеленая Королева была за пределом добродетели.

Он молчал и улыбался не меньше двух минут. Рэнсом шагнул вперед, сам не зная, что собирается делать, но споткнулся и упал. Почему-то встать было трудно, и, едва поднявшись, он снова потерял равновесие и снова упал. На миг он погрузился во тьму, где грохотал какой-то поезд. Потом золотое небо и пестрые волны вернулись на место, и он понял, что потерял сознание, а теперь лежит на земле и рядом никого нет.

Пока он лежал, еще не в силах пошевелиться, он вспомнил, что у старых философов читал, будто одна из худших пыток в аду – лицезрение дьявола. Он-то думал, что это причудливая выдумка; а ведь даже дети разбираются в этом лучше – любой ребенок знает, что бывает лицо, на которое просто нельзя смотреть. Дети, философы и поэты были правы. Над миром склоняется Лицо, видеть которое – величайшая радость; и в бездне нас поджидает лицо, увидеть которое – безвозвратная гибель. Человек выбирает свой путь из тысяч и тысяч, но любой из них приведет либо к блаженному, либо к гибельному лику. Рэнсом увидел лишь слепок или слабый призрак лика из бездны – и все же не был уверен, что останется в живых.

Наконец он поднялся на ноги и отправился искать это, чтобы предотвратить его свидание с Королевой или хотя бы присутствовать при нем. Он не знал, чем сможет помочь, но понимал яснее ясного, что именно ради этого он и послан. Тело Уэстона, достигшее Переландры в космическом корабле, – орудие, как бы мост, по которому на планету проник кто-то иной, то ли высшее и первичное Зло, которое на Марсе называют гнилым эльдилом, то ли один из его приспешников, разница не так уж важна. Рэнсом просто дрожал и все время спотыкался. Он понять не мог, как же после такого ужаса вообще способен и двигаться, и думать; так на войне или в болезни мы впервые понимаем, как много можем перенести. Мы говорим: «Я сойду с ума!», «Я умру», – но сохраняем и жизнь, и разум и выполняем свой долг.

Погода изменилась. Земля, по которой он шел, колебалась, как волна. Небо побледнело, оно было скорее бледно-желтым, чем золотым; море потемнело и стало почти бронзовым. Раза два Рэнсом присел отдохнуть. Он продвигался вперед очень медленно и лишь через несколько часов заметил на горизонте две человеческие фигуры. Земля тут же вспучилась, они исчезли из виду, только через полчаса он добрался до того места, где стояло тело Уэстона, удерживая равновесие с ловкостью, для былого Уэстона невообразимой. Оно говорило с Королевой, она слушала и, к огорчению Рэнсома, не обернулась к нему, не поздоровалась, даже и не заметила, как он подошел и сел на мягкий мох.

– Да, мы растем, – произносила оболочка. – Растем, когда слагаем стихи о том, чего нет; о том, что могло быть. Если ты отвергаешь это, не отвергаешь ли ты предложенный тебе плод?

– Я не от поэзии отказываюсь, – сказала она, – а только от этой одной истории, которую ты вложил в мой разум. Я могу сочинять истории про Короля и про наших детей. Я могу придумать, что рыбы летают, а звери плавают в море. Но если я сочиню историю о жизни на Твердой Земле, я не знаю, как быть с заповедью Малельдила. Я ведь не могу придумать, будто Он Сам изменил Свою волю. А если я придумаю, будто мы живем там вопреки Его запрету, то я как бы сделаю море черным, воду – непригодной, воздух – жалящим. И вообще, я не понимаю, какой прок в таких мыслях.

– Ты станешь старше, мудрее, – ответило тело Уэстона.

– Ты это точно знаешь?

– Конечно, – отвечало оно. – Именно так женщины в моем мире становятся сильными и красивыми.

– Не слушай его, – сказал Рэнсом, – отошли его, забудь о нем!

Она впервые обернулась. С тех пор как он видел ее, лицо ее стало чуть-чуть иным – не печальней и не встревоженней, и все-таки было в нем какое-то легчайшее сомнение. Однако она явно обрадовалась, хотя и удивилась, а первые ее слова объяснили, почему она не поздоровалась сразу, – видимо, она не представляла себе, как можно вести разговор с двумя людьми. Когда они заговорили втроем, она часто терялась – она не умела ловить две реплики или быстро переводить взгляд с одного собеседника на другого. Иногда она слушала только Рэнсома, иногда – Уэстона, но обоих сразу – никогда.

– Почему ты начал говорить прежде, чем он закончил? – спросила она. – Что вы делаете там, у себя? Вас ведь так много, и больше двоих собирается часто. Вы разговариваете по очереди? Или вы умеете слушать сразу многих? Я не умею, я еще слишком молода.

– Я вообще не хочу, чтобы ты его слушала, – сказал Рэнсом. – Он…

И тут он запнулся.

«Плохой и подлый», «лживый»… Любое из этих слов для нее бессмысленно. Подумав, он вспомнил разговор о великом эльдиле, который держался за старое благо и ради него отказался от нового. Да, только так можно объяснить ей, что такое зло. Он было заговорил – и опоздал: голос Уэстона успел его опередить.

– Этот Пятнистый человек, – произнес он, – не дает тебе меня слушать, чтобы ты не стала взрослой. Он не хочет, чтобы ты отведала плодов, которых еще не пробовала.

– Зачем же это ему?

– Разве ты не заметила, – продолжал голос, – разве ты не заметила, что Пятнистый из тех, кто отступает перед новой волной и хочет вернуть волну ушедшую? Разве он не выдал себя в первом же разговоре? Он не знал, что все обновилось с тех пор, как Малельдил стал человеком; не знал, что отныне все твари, одаренные разумом, имеют человеческий облик. Ты объяснила это ему, а он не обрадовался. Он огорчился, что больше не будет этих мохнатых существ. Он хотел бы вернуть тот, прежний мир. Потом ты просила его рассказать про смерть – и он не захотел. Он хочет, чтобы ты так и не стала взрослой, не узнала смерти. Ведь это он сказал, что можно не обрадоваться той волне, которую пошлет нам Малельдил, – можно так испугаться ее, что все отдашь, лишь бы она не пришла.

– Значит, он очень молодой? – спросила Королева.

– Мы называем это «плохой», – отвечало тело. – Он – из тех, кто отказывается от посланного ему плода ради того плода, которого он ждал или который он ел раньше.

– Что ж, сделаем его старше, – сказала Королева, и, хотя она не взглянула в его сторону, Рэнсом вновь ощутил, что она – Мать и Владычица, которая желает добра и ему, и всем. А он… он ничем не мог ей помочь. Оружие выбили из его рук.

– А ты научишь меня смерти? – спросила Королева, глядя снизу вверх на тело Уэстона.

– Да, – ответило оно, – затем я и пришел, чтобы вы имели Смерть, и имели ее в избытке. Но тут потребуется много мужества.

– Что такое «мужество»?

– То, что велит нам плыть, когда волны такие большие, что ты, пожалуй, предпочла бы остаться на берегу.

– А, знаю, знаю! Тогда плавать лучше всего.

– Да. Но чтобы найти смерть, а со смертью – мудрость, и мощь, и красоту, ты должна сразиться с тем, что сильнее любой волны.

– Продолжай. Я никогда не слышала таких слов. Они похожи на большие пузыри, которые растут на деревьях. Когда ты говоришь их, я… мне… нет, не знаю, что мне приходит в голову.

– Ты услышишь и более великие слова, но сперва ты должна стать старше.

– Так сделай меня старше.

– Королева! – воскликнул Рэнсом. – Разве не лучше, чтобы Малельдил сделал тебя старше в урочное время и Своей рукой?

Лицо Уэстона не оборачивалось к нему ни разу; лишь голос его, обращенный к Королеве, возразил Рэнсому.

– Вот видишь? – сказал он. – Несколько дней назад он сам, хотя и нечаянно, показал тебе, что Малельдил уже выпускает твою руку, чтобы ты шла сама. Тогда и выросла первая ветвь – ты поняла и стала по-настоящему старше. С тех пор Малельдил еще многому тебя научил – не Сам, через меня. Ты будешь принадлежать только самой себе, этого и хочет от тебя Малельдил. Вот почему Он разлучил тебя с Королем и отдалил от Себя. Так Он делает тебя взрослой – ты сама должна сделать себя взрослой. А твой Пятнистый хочет, чтобы ты сидела смирно и ждала, пока Малельдил все за тебя сделает.

– Что же сделать нам, чтобы Пятнистый стал старше? – спросила она.

– Я не думаю, что ты сможешь помочь ему, пока сама не станешь старше, – ответил голос Уэстона. – Ты еще никому не можешь помочь. Ты – дерево, на котором нет плодов.

– И правда, – сказала Королева. – Продолжай.

– Так слушай, – продолжал голос. – Ты уже поняла, что ждать приказа от Малельдила, когда Малельдил хочет, чтобы ты шла сама, – тоже непослушание?

– Кажется, поняла.

– Слушаться неверно – все равно что не слушаться, – объяснил он.

На минуту Королева задумалась, потом захлопала в ладоши.

– Поняла, поняла! – воскликнула она. – Насколько старше ты меня сделал! Вот я недавно играла с одним зверем, гонялась за ним – а он понял и побежал от меня. Если бы он стоял смирно и дал себя поймать, он послушался бы, но неправильно.

– Ты очень хорошо поняла. Когда ты совсем вырастешь, ты будешь еще красивей и мудрее, чем женщины нашего мира. Теперь ты знаешь, что так обстоит дело и с приказами Малельдила.

– Кажется, я не совсем поняла.

– Уверена ли ты, что Он всегда ждет послушания?

– Как же можно не слушаться Того, Кого любишь?

– Этот зверь тоже любит тебя, но он убегал.

– Не знаю, так ли это похоже, – сказала Королева. – Тот зверь знает, когда я хочу, чтобы он убегал, когда – чтобы он подошел. А Малельдил никогда не говорил нам, что Его слова или дела могут оказаться шуткой. Разве Тот, Кого мы любим, может шутить или играть, как мы? Ведь Он – сила и радость. Ему не нужна шутка, как не нужны еда или сон.

– Я говорю не о шутке. Она только похожа на то, что я имею в виду: ты должна вынуть руку из Его руки, стать вполне взрослой, пойти избранным путем. Возможно ли это, если ты хотя бы однажды не ослушаешься Его… ну, как бы ослушаешься?

– Можно ли «как бы» ослушаться?

– Можно. Ты сделаешь то, что Он как бы запретил. А что, если запрет для того и создан, чтобы ты его нарушила?

– Если бы Он велел нам его нарушить, запрет уже не был бы запретом. А если Он не велел, откуда мы знаем, что запрет надо нарушить?

– Какой мудрой ты становишься, красавица! – произнес голос Уэстона. – Конечно, если бы Он велел нарушить Свой запрет, запрет уже не был бы запретом, все правильно. И Он не шутит с тобой, в этом ты тоже права. Он ждет от тебя втайне, чтобы ты и впрямь ослушалась, и впрямь стала старше. Если бы Он открыл тебе это, все лишилось бы смысла.

Помолчав, Королева сказала:

– Теперь я не пойму, в самом ли деле ты старше меня. Ведь то, что ты говоришь, – словно плод без вкуса! Если я выйду из Его воли, я получу то, чего желать невозможно. Как перестану я любить его… или Короля… или всех тварей? Это все равно что ходить по воде или плавать по суше. Ведь я не перестану ни пить, ни спать, ни смеяться! Я думала, в твоих словах есть смысл, а теперь мне кажется, что смысла в них нет. Выйдя из Его воли, я уйду в то, чего нет.

– Да, таковы все Его заповеди, кроме одной.

– Как это может быть?

– Ты и сама знаешь, что она – особенная. Все остальные Его заповеди – есть и спать, любить и наполнять этот мир своими детьми – хороши сами по себе, ты это видишь. А вот запрет жить на Твердой Земле – не такой. Ты уже знаешь, что в моем мире Он такого запрета не дал. Ты не можешь понять, в чем тут смысл. Если бы этот запрет был так же хорош, как другие, разве Малельдил не дал бы его и всем остальным мирам? Если это – благо, Он непременно даровал бы его. Значит, блага здесь нет. Сам Малельдил указывает это тебе, вот сейчас, через собственный твой разум. Это пустой запрет, запрет ради запрета.

– Зачем же?

– Чтобы ты могла его нарушить. Зачем же еще? Сам по себе этот запрет ничуть не хорош. В других мирах его нет. Он лишает тебя оседлой жизни, ты не можешь распоряжаться ни временем своим, ни собой. Значит, Малельдил ясно показывает, что это – испытание, большая волна, в которую ты должна шагнуть, чтобы стать по-настоящему взрослой, отделенной от Него.

– Если это так важно для меня, почему же Он не вложил ничего такого в мой разум? Все исходит от тебя, чужестранец. Я не слышу Голоса, даже шепота, который подтвердил бы твои речи.

– Как ты не понимаешь? Его и не может быть! Ведь Малельдил хочет – Он очень, очень хочет, – чтобы Его создание стало совершенно самостоятельным, полагалось на свой разум и свою отвагу, пусть вопреки Ему. Как Он может это сказать? Приказ все испортит. Все, что ты сделаешь по приказу, ты сделаешь вместе с Ним. Только это, это одно – вне Его воли, хотя он желает именно этого. Неужели ты думаешь, что Он хочет видеть в Своем творении лишь Себя Самого? Тогда зачем бы Он творил? Нет, Ему нужен друг… другой… тот, кто уже не принадлежит Ему всецело. Вот чего Он жаждет.

– Если б я только знала, так ли это…

– Он не скажет тебе. Он просто не может. Может Он сделать одно – поручить это другому созданию. Так Он и сделал. Разве не Его волей пересек я Глубокое Небо, чтобы научить тебя всему, чему Он хочет научить?

– Госпожа моя, – сказал наконец Рэнсом, – если я заговорю, будешь ли ты слушать меня?

– Конечно, Пятнистый! – ответила она.

– Этот человек сказал, что запрет о Твердой Земле отличается от всех прочих, потому что его нет в других мирах и потому что мы не видим, в чем его смысл. Тут он прав. Но он говорит, что запрет такой странный, чтобы ты его нарушила. А может, у этой странности – другая причина?

– Какая же?

– Я думаю, Малельдил дал тебе такой закон, чтобы ты исполнила его ради послушания. Слушаясь Малельдила, ты делаешь то, что нравится и тебе. Ты исполняешь Его волю – но не только ради того, чтобы ее исполнить. Удовлетворится ли этим любовь? Как бы ты вкусила радость послушания, если бы не было заповеди, чей единственный смысл – соблюдение Его воли? Ты сказала, что все твари охотно послушались бы, если бы ты велела им встать на голову. Значит, тебе нетрудно понять мои слова.

– Пятнистый! – воскликнула Королева. – Это самое лучшее из всего, что ты говорил! Я стала еще старше, но совсем не так, как вот с ним. Конечно, я тебя понимаю! Из воли Малельдила мы выйти не можем, но по Его воле можем не повиноваться своей воле, нашей. Вот Он и дал нам такую заповедь, другого способа нет. Я словно вышла сквозь крышу мира в Глубокие Небеса. Там – только Любовь. Я всегда знала, что хорошо глядеть на Твердую Землю и знать, что никогда там жить не будешь, но не понимала раньше, почему это хорошо. – Лицо ее сияло, но вдруг по нему скользнула тень удивления. – Пятнистый, – спросила она, – если ты так молод, как он говорит, откуда же ты это знаешь?

– Это он говорит, что я молод, а не я.

Из уст Уэстона вновь раздался голос. Теперь он был сильнее, громче и совсем уже не походил на тот, прежний.

– Я старше его, этого он отрицать не посмеет. Прежде чем праматерь его праматери явилась на свет, я уже был намного, намного старше, чем он мог бы представить. Я был с Малельдилом в Глубоком Небе, куда ему не проникнуть, и слушал, о чем говорили на Предвечном совете. Я старше его и в порядке творения, он – ничто предо мною. Лгу я или не лгу?

Мертвое лицо ни разу не повернулось, но Рэнсом знал, что и говоривший, и Королева ждут его ответа. Он готов был солгать, но слова застыли у него на устах. Здесь приходилось говорить правду, даже когда правда казалась губительной. Он облизал губы, совладал с подступившей дурнотой и ответил:

– В нашем мире «старше» не всегда значит «лучше».

– Взгляни на него, – тело Уэстона обращалось только к Королеве, – смотри, как он побледнел, как влажен его лоб! Ты еще такого не видела, но увидишь не раз. Вот что бывает с жалкими тварями, когда они восстают против великих. И это лишь начало!

Рэнсом содрогнулся от страха. Спасло его лицо Королевы. Она не понимала столь близкого к ней зла, она была далека от него, словно их разделяло десять лет пути. Невинность окружала ее, невинность ее защищала, и эта же невинность подвергала величайшей опасности. Она поглядела в лицо нависшей над нею смерти с удивлением, нет – с веселым любопытством, и сказала так:

– Но он ведь прав, чужеземец. Это тебя надо сделать старше, ты еще не понял про запрет.

– Я всегда вижу целое, а он видит только часть, одну из многих сторон. Да, Малельдил дал вам возможность не поддаться собственной воле, поступить против первого из ваших желаний.

– А какое оно?

– Сейчас ты больше всего хочешь во всем повиноваться Ему. Ты хочешь остаться все такой же – Его покорной тварью, маленьким ребенком. Отказаться от этого трудно. Он нарочно сделал это трудным, чтобы отважились лишь самые лучшие, самые мудрые, самые смелые. Только они выйдут из убожества, в котором вы прозябаете, преодолеют темную волну запрета и обретут истинную Жизнь, во всей ее радости и печали.

– Послушай, – сказал Рэнсом, – он не все тебе открыл. Такой разговор ведут не впервые, и то, что он теперь предлагает, уже сделали однажды. Давным-давно, когда история нашего мира только начиналась, там была только одна Женщина и только один Мужчина, как вы с Королем. И там он стоял, как стоит теперь пред тобою, и говорил с той Женщиной. Он тоже застал ее одну. Она послушалась и сделала то, что запретил Малельдил, и не получила ни славы, ни радости. Я не могу объяснить, что с ней случилось, ты все равно не поймешь. Но вся любовь на Земле ослабела и охладела, мы еле слышим теперь голос Всевышнего и потому утратили мудрость. Жена восстала против мужа, мать – против сына; когда они хотели есть, на деревьях не было плодов, и поиски пищи отнимали у них все время, так что жизнь стала не шире, а гораздо уже.

– Он скрыл от тебя половину, – промолвили мертвые уста. – Беды пришли, но пришла и слава. Люди своими руками создали горы выше Твердой Земли. Они сотворили плавучие острова, куда больше ваших, и по своей воле плывут через океан, обгоняя самих птиц. Не хватало пищи – и женщина отдавала единственный плод ребенку или мужу, вкушая взамен смерть; она могла отдать все, а вы в своей убогой и легкой жизни играете, ласкаетесь, ездите верхом на рыбах, но не можете сделать ничего, пока не нарушите заповедь. Знание было трудно добыть, но добывшие его – их мало! – превзошли других настолько, насколько вы превосходите животных, и тысячи искали их любви…

– Я хочу спать, – внезапно сказала Королева. До этой минуты она внимала голосу, широко раскрыв глаза и даже приоткрыв рот, но когда дошло до тысяч, искавших любви, она зевнула, не подчеркивая свою усталость и не стыдясь ее, словно котенок.

– Погоди, – сказал голос, – это еще не все. Ведь он не сказал, что, не нарушь она запрет, Малельдил не пришел бы в наш мир, не стал бы Человеком. Пятнистый не посмеет это отрицать.

– Это так? – спросила Королева.

Рэнсом стиснул руки, даже суставы пальцев побелели. Все это было так нечестно, что его словно бы терзала колючая проволока. Нечестно… да, нечестно. Зачем Малельдил послал его на такую битву, когда оружия нет, ложь запрещена, правда губительна? Нечестно! Возмущение окатило его горячей волной, и, словно еще большая волна, нахлынуло сомнение. А что, если враг прав? Счастливый грех Адама… Даже церковь сказала бы, что из непослушания в конце концов произошло благо. А он, Рэнсом, и вправду человек нерешительный, всегда боялся нового, боялся сложностей. В чем же искуситель солгал? На миг перед ним предстало величественное зрелище: армии и города, корабли и библиотеки, слава и мощь и дивные стихи, водометом взлетающие ввысь. Может быть, этот прогресс и есть конечная истина? Из всех расщелин разума, о которых он и сам не ведал, поднималось что-то мятежное, дерзкое и прекрасное – и льнуло к оболочке Уэстона.

«Это Дух, Дух, – говорил внутренний голос. – Это Дух, а ты всего-навсего человек. Он неуклонно идет сквозь века, а ты всего лишь…»

– Что ты скажешь, Пятнистый? – снова спросила Королева.

Чары мигом развеялись.

– Вот что, – заговорил он, поднимаясь на ноги. – Конечно, из этого в конце концов произошло благо. Разве Малельдил – животное, которому мы преградим путь, или растение, чей рост мы остановим? Что бы мы ни делали, Он приведет нас к благу. Но это будет не то благо, которое Он уготовил нам, если б мы всегда слушались. Наш Король и наша Королева нарушили запрет – и Он привел это к благу. Но то, что они сделали, дурно, и мы не знаем, что они утратили. Есть и такие, для кого никакого блага не вышло. – Он обернулся к мертвому лицу. – Ну, – сказал он, – расскажите ей все! Какое благо получили вы? Какая вам радость от того, что Малельдил стал Человеком? Расскажите ей, как вы счастливы и какую пользу получили, сведя Малельдила со смертью!

Едва он произнес эти слова, как случилось нечто, едва ли возможное на Земле. Тело Уэстона закинуло голову, разинуло рот и издало долгий пронзительный вой, очень похожий на жалобный вой собаки, – и в ту же минуту, словно ничего не заметив, Королева легла на землю, закрыла глаза, мгновенно уснула, а маленький остров, где лежала женщина и стояли двое мужчин, вновь поднялся на гребень волны.

Рэнсом внимательно следил за врагом, но тот на него не глядел. Глаза его двигались, как движутся они у живого человека, но трудно было понять, на что же они смотрят и видят ли вообще. Казалось, что какая-то сила искусно удерживает их взгляд и движет губами, но сама воспринимает все как-то иначе. Оболочка Уэстона села рядом с головой Королевы по другую сторону, вернее, не «села», а что-то усадило ее, хотя никто не назвал бы ни одного совсем уж нечеловеческого движения. Рэнсому казалось, что кто-то прекрасно изучил, как движется человек, и правильно это выполнил, не хватает лишь последнего штриха, души, творческого духа. И детский, несказанный ужас охватил его: надо бороться с трупом, с призраком, с Нелюдью.

Делать было нечего, оставалось сидеть здесь, а если надо, оберегать Королеву, пока остров вздымается на альпийские вершины волн. Все трое молчали. К ним подходили звери, прилетали птицы, глядели на них. Много часов спустя Нелюдь заговорил. Даже не глядя в сторону Рэнсома, медленно, туго, будто несмазанный механизм, он произнес:

– Рэнсом.

– Что? – спросил тот.

– Ничего, – ответил Нелюдь.

Рэнсом взглянул на него с недоумением. Неужели это существо еще и сошло с ума? Нет, оно, как и прежде, казалось не безумным, а просто мертвым. Оно сидело тихо, свесив голову, приоткрыв рот, по-турецки скрестив ноги; желтая пыльца оседала в складках его щек, руки с длинными металлическими ногтями лежали на земле. Рэнсом отогнал мысль о безумии, и без того хватало тревожных мыслей.

– Рэнсом, – вновь произнесли эти губы.

– Ну что? – резко спросил Рэнсом.

И снова страшный голос ответил:

– Ничего.

На сей раз Рэнсом промолчал, и губы проговорили снова:

– Рэнсом, – и стали твердить: – Рэнсом… Рэнсом… Рэнсом… – сто раз подряд.

– Какого черта вам нужно? – заорал он наконец.

– Ничего, – произнес голос.

Рэнсом решил молчать, но, когда голос Уэстона окликнул его в тысячный раз, против воли отозвался – и снова услышал: «Ничего». С каждым разом он учился молчать, и не потому, что подавлять искушение труднее, чем услышать гнусный ответ, – и то и другое было истинной пыткой, – а потому, что ему все больше хотелось противостоять этой наглости, этой уверенности в победе. Если бы натиск был явным, сопротивляться было бы легче. Больше всего пугало сочетание зла с чем-то почти детским. К соблазнам, к богохульству, ко многим ужасам он был хоть как-то готов – но не к этой нудной настырности, словно к тебе пристает плохой мальчишка. Какой воображаемый ужас сравнится с тошнотворным чувством, копившимся в нем все эти часы? Ему казалось, что тот, кто сидит рядом, вывернут наизнанку: снаружи что-то есть, внутри – пусто. Снаружи – великие замыслы, бунт против неба, судьбы миров, а внутри, в немой глубине, за последним покровом – просто ничего нет, разве что тьма, как у подростка, бесцельный вызов, не желающий упустить даже самого малого глумления, как не упускает любовь и малых знаков нежности. Неужели это возможно? Рэнсом уже не мог думать и все еще молчал, раз навсегда решив, что, если миллион раз слышать либо «Ничего», либо «Рэнсом», лучше уж все время слышать «Рэнсом».

А маленький остров, сверкающий, словно самоцветы, взлетал к желтому небу, зависал там, деревья его начинали клониться вниз – и он быстро скользил в теплую искрящуюся долину между волнами. Королева по-прежнему спала, подложив под голову руку и чуть разомкнув губы. Глаза у нее были плотно закрыты, дышала она ровно, но лицо было не такое, как у наших спящих, – оно сохраняло и разум, и живость, а тело словно бы могло вскочить в любую минуту, будто и сон для нее не состояние, но действие.

Внезапно наступила ночь. Из темноты доносилось: «Рэнсом… Рэнсом… Рэнсом». И Рэнсом подумал, что ему придется заснуть, а Нелюди это и нужно.

Глава X

Он долго сидел в темноте, усталый, а потом и голодный, стараясь не прислушиваться к бесконечному: «Рэнсом-Рэнсом-Рэнсом», – и вдруг услышал разговор, начала которого не помнил, и понял, что проспал. Женщина говорила мало, голос Уэстона говорил настойчиво и мягко. Теперь этот голос не рассуждал ни о Твердой Земле, ни даже о Малельдиле. Красиво и выразительно он рассказывал одну историю за другой, и долгое время Рэнсом не мог уловить никакой связи между ними. Все это были истории о женщинах, но о самых разных временах и судьбах. Судя по ее ответам, Королева многого не понимала, но, как ни странно, Нелюдь не смущался. Если ему было трудно объяснить что-то в одной истории, он тут же бросал ее и переходил к другой. Все героини были сущими мученицами – отцы их тиранили, мужья изгоняли, возлюбленные изменяли им, дети не слушались, общество – преследовало. Но так или иначе, все кончалось хорошо: либо прижизненной хвалой, либо – чаще – запоздалым признанием и покаянными слезами у их могилы. Бесконечный монолог все продолжался. Королева спрашивала все реже – какое-то представление о горе и смерти у нее начало складываться, но какое именно, Рэнсом не знал и догадаться не мог. Зато он понял наконец, к чему все эти рассказы. Все героини в одиночку шли на страшный риск ради возлюбленного, или ребенка, или народа. Всех их не понимали, гнали, травили – и все они были оправданы и отомщены. Подробности Нелюдь опускал. Рэнсом подозревал, а то и знал, что на человеческом языке многие из благородных героинь именовались преступницами либо ведьмами. Но все было аккуратно прикрыто, из рассказов выступала не идея, а некий образ: величественная, прекрасная женщина, не склоняющаяся под тяжестью легшей ей на плечи ответственности за судьбу мира, одиноко и бесстрашно идет во тьму, чтобы совершить для других то, чего другие не хотят, хотя от этого зависит их жизнь. А для контраста и для фона этим богиням голос Уэстона создавал портрет мужчины. Тут он тоже ничего не говорил впрямую, но образ строил: смутно кишели какие-то жалкие существа, заносчивые, невзрослые, трусливые, упрямые и угрюмые, вросшие в землю от лени, способные на все, лишь бы ни на что не решаться, ничем не рисковать. Только мятежная и жертвенная доблесть их женщин возвращает им истинную жизнь. Да, создавал он образ искусно. Рэнсом, лишенный мужской гордыни, на минуту-другую почти поверил ему.

Они еще говорили, когда тьму разорвали вспышки молний. Несколько секунд спустя донесся отзвук здешнего грома, рокот небесного тамбурина – и хлынул теплый дождь. Рэнсом едва его ощутил. Вспышка молнии осветила оболочку Уэстона – она сидела, неестественно выпрямившись, и Королеву – она приподнялась, опираясь на локоть, дракон у ее головы давно проснулся. Над ними высились деревья, вдали катились высокие волны. Рэнсом думал о том, что увидел. Он не мог понять, как же Королева видит это лицо, эти челюсти, словно жующие что-то, – и до сих пор не понимает, что перед нею кто-то очень плохой. По совести говоря, тут не было ничего странного. Сам он, конечно, тоже казался ей нелепым и неприятным. Она и знать не могла, как выглядит плохой, как – нормальный человек. Но сейчас он увидел на ее лице то, чего еще не видел. На Нелюдя она не глядела; нельзя было даже догадаться, слушает ли она его. Губы она плотно сжала – может быть, поджала, брови чуть приподняла. Никогда еще она не была так похожа на земных женщин, хотя и на Земле такое лицо не часто встретишь.

«Разве что на сцене, – подумал он вдруг и содрогнулся. – Королева из трагедии».

Нет, это уж слишком. Такое сравнение унижало эту Королеву. Он оскорбил ее и не мог себе этого простить. И все же… все же… высвеченная молнией картина запечатлелась в его мозгу. Он просто не мог забыть об этом новом выражении ее лица. Очень хорошая королева, героиня великой трагедии, прекрасно сыгранная актрисой, которая и в жизни – хороший человек… По земным понятиям, такое лицо достойно похвалы, даже почтения, но Рэнсом помнил все то, что видел раньше, – полное отсутствие эгоизма, детскую, радостную святость и глубокий покой, напоминающий и о младенчестве, и о мудрой старости, хотя ясная молодость лица и тела отрицала и то и это. Он помнил, и новое выражение ужасало его. Чуть-чуть, совсем немного, но она уже притязала на величие, уже играла роль, и это казалось отвратительно вульгарным. Быть может – нет, наверное – она всего-навсего откликнулась, и то в воображении, на эту новую затею – выдумывать, сочинять. Ах, лучше бы ей не откликаться! И впервые он подумал отчетливо: «Больше нельзя».

– Я пойду туда, где листья укроют от дождя, – сказала она в темноте.

Рэнсом до сих пор почти не чувствовал, как он промок, – в мире, где нет одежды, это не так уж важно. Но Королева встала, пошла, и он пошел за нею, пытаясь ориентироваться на слух. Кажется, Нелюдь следовал за ними. Иногда сверкала молния, и тогда из тьмы возникала стройная Королева, и Нелюдь, ковыляющий за нею в мокрой рубашке и мокрых штанах Уэстона, и дракон, поспешающий сзади. Наконец все они вышли туда, где мох был сухой и дождь над головами барабанил по жестким листьям. Здесь они снова опустились на землю.

– Однажды, – без промедления начал Нелюдь, – была у нас королева, которая правила маленькой страной…

– Тише! – перебила его Королева Переландры. – Послушаем лучше дождь. – И через минуту спросила: – Что это? Я никогда не слышала такого голоса.

И впрямь, совсем рядом с ними кто-то глухо рычал.

– Не знаю, – ответил голос Уэстона.

– А я, кажется, знаю, – сказал Рэнсом.

– Тише! – вновь сказала она, и больше той ночью они ни о чем не говорили.

Так началась череда дней и ночей, о которых Рэнсом до конца жизни вспоминал с ужасом. Рэнсом, к сожалению, оказался прав: его враг в отдыхе не нуждался. Хорошо еще, что Королева не могла обходиться без сна. Но она и раньше высыпалась быстрее, чем Рэнсом, а теперь, быть может, и недосыпала. Стоило Рэнсому задремать – и, очнувшись, он неизменно слышал ее разговор с Нелюдем. Он смертельно устал. Он бы и вовсе не мог этого выдержать, если б Королева не отсылала иногда их обоих с глаз долой. Правда, он и в этих случаях держался поблизости от своего врага. Это было передышкой в битве, но весьма несовершенной. Он не решался оставлять Нелюдя одного – и с каждым днем выносил его все хуже. На своем опыте он узнал, как неверно, что дьявол – джентльмен. Снова и снова чувствовал он, что тонкий, вкрадчивый Мефистофель в красном плаще, с пером на шляпе и при шпаге или даже сумрачный Сатана из «Потерянного рая» были бы куда лучше, чем существо, которое ему пришлось стеречь. Нелюдь не был даже похож на нечестного политика – скорее уж казалось, что возишься со слабоумным, или со злой мартышкой, или с очень испорченным ребенком. Омерзение, начавшееся, когда тот стал бормотать «Рэнсом, Рэнсом», преследовало его каждый день и каждый час. В разговорах с Королевой Нелюдь выказывал и ум, и тонкость, но Рэнсом скоро понял, что все это – лишь оружие, и в свободные часы для него пользоваться умом так же странно, как для солдата отрабатывать на досуге штыковой удар. Мысль была орудием, средством; сама по себе она Нелюдя не интересовала. Он брал разум взаймы, как взял тело Уэстона, будто нечто внешнее и никак с собою не связанное. Едва повернувшись к Королеве спиной, он позволял себе расслабиться. Почти все время Рэнсом спасал от него зверей и птиц. Если Нелюдю удавалось оторваться хотя бы на несколько шагов, он хватал любую птицу, любого зверя, подвернувшегося под руку, и вырывал перья или мех. Рэнсом пытался отнять жертву, и бывали жуткие минуты, когда приходилось стоять с ним лицом к лицу. До поединка дело не доходило, Нелюдь просто ухмылялся, а то и сплевывал и чуть отступал, но всякий раз Рэнсом успевал понять, как сильно он боится врага. Ведь ему все время было не только противно, но и по-детски страшно оттого, что рядом с ним обитал этот оживший мертвец, искусственно движимое тело. Порой сама мысль, что они остались наедине, наполняла Рэнсома таким ужасом, что он готов был бежать через весь остров к Королеве и просить у нее защиты. Если рядом не было живых существ, Нелюдь удовлетворялся растениями. Он прорезал их кожу длинными ногтями, выдирал корни, обрывал листья или хотя бы выдергивал пучками мох. Любил он позабавиться и с Рэнсомом. Его тело – вернее, тело Уэстона – умело принимать непристойные позы, и нелепость их была отвратительнее их извращенности. Часами это лицо ухмылялось и строило гримасы, а потом опять начиналось: «Рэнсом… Рэнсом…» Иногда в гримасах проскальзывало страшное сходство с людьми, которых Рэнсом знал и любил на Земле. Но хуже всего были те минуты, когда в оболочку возвращался сам Уэстон. Он бормотал жалобно и робко: «Будьте осторожны, Рэнсом. Я провалился в большую черную дыру. Нет, нет, я на Переландре. Мне трудно думать, но это не важно, он думает за меня. Скоро все будет в порядке. Что ж они закрывают окна? Все в порядке, они забрали у меня голову и приставили чужую. Теперь я скоро поправлюсь. Они не дают мне посмотреть рецензии на мои статьи. Ну, я ему сказал, что если он не включит меня в первую десятку, пусть обходится без меня. Как смеет этот щенок представлять такую работу! Он издевается над экзаменаторами. Нет, вы объясните, почему я заплатил за билет первого класса, а тут такая давка? Это нечестно. Нечестно! Снимите эту тяжесть с груди! Зачем мне одежда? Оставьте меня. Оставьте. Это нечестно. Какие огромные мухи!.. Говорят, к ним привыкаешь…» – и тут начинался звериный вой. Рэнсом так и не понял, притворяется он или распадавшаяся психика, которая когда-то была Уэстоном, продолжала жалкое существование в сидевшем перед ним теле. Он заметил только, что у него самого совершенно исчезла прежняя ненависть. Теперь он искренне и горячо молился за эту душу. И все же то, что он чувствовал, нельзя было назвать жалостью. До сих пор, когда он думал о преисподней, погибшие души представлялись ему человеческими; теперь перед ним разверзлась бездна, которая отделяет людей от духов, и жалость почти совершенно поглотил страх, тот необоримый ужас, который испытывает жизнь перед лицом самопожирающей смерти. Если устами Нелюдя говорили останки Уэстона, значит, Уэстон уже не человек. Силы, издавна разрушавшие в нем все человеческое, завершили свою работу. Больная воля отравила понемногу и разум, и чувства, а теперь погубила и себя, так что вся психика развалилась на куски. Остался лишь призрак – непрестанная тревога, обломки, развалины да запах разложения.

«Вот это, – думал Рэнсом, – могло ждать и меня – или ее».

Но все же в эти часы, наедине с Нелюдем, он как-то отдыхал. Работой, делом были бесконечные разговоры между Искусителем и Королевой. Трудно было проследить, как все продвигается час за часом, но дни шли, и Рэнсом убеждался, что Искуситель берет верх. Конечно, бывали и взлеты, и падения. Порой непредвиденная мелочь внезапно выбивала почву из-под ног Врага; порой и Рэнсому удавалось вмешаться в страшную беседу. Иногда он думал: «Слава богу! Мы победили наконец», – но Враг не знал усталости, а Рэнсом уже выбивался из сил, в последние же дни он заметил, что и Королева устала. Он попросил ее отослать прочь их обоих. Но она не согласилась, и слова ее показали, сколь велика уже опасность. «Как я могу отдыхать и веселиться, – сказала она, – когда дело не решено? Я не стану отдыхать, пока не пойму точно, должна ли я совершить какое-то великое дело ради Короля и детей наших детей».

Именно на этой струне играл теперь Враг. Слова «долг» Королева не знала, но как раз во имя долга он заставлял ее снова и снова думать о непослушании и убеждал, что прогнать его было бы трусостью. Каждый день, в тысяче образов, он представлял ей Великий Подвиг и Великую Жертву. Потихоньку он вытеснил мысль о том, чтобы подождать Короля и вместе принять решение. Теперь и речи не было о такой трусости! Весь смысл ее поступка, все величие в том и будет, чтобы совершить его без ведома Короля, а после он, если захочет, может отречься от нее, так что всю выгоду получит он, а весь риск (как и благородство, и своеобразие, и возвышающая душу боль) придется на ее долю. К тому же, прибавлял Искуситель, нет смысла спрашивать Короля, он наверняка будет против, таковы уж мужчины. Лучше силой дать ему свободу. Теперь, пока решает она – теперь или никогда, – можно свершить этот подвиг. «Теперь или никогда», – твердил он, пробуждая в Королеве страх, знакомый на Земле всем женщинам, – а что как она упустит великую возможность, напрасно проживет жизнь? «Словно я дерево без плодов», – говорила она. Рэнсом пытался ее убедить, что ее плодом будут дети. Но Нелюдь спросил, неужто у разделения на два пола нет иной цели, кроме размножения? Ведь потомство можно бы обеспечить как-нибудь иначе, скажем – как у растений. Он тут же пустился объяснять, что там, на Земле, мужчины вроде Рэнсома – отсталые самцы, боящиеся новых благ, – всегда старались ограничить женщину деторождением и знать не желали о той высшей участи, ради которой она и создана Малельдилом. Он сказал, что такие люди уже причинили немало вреда, и от нее зависит, чтобы ничего подобного не случилось на Переландре. Именно тут он и стал учить ее новым словам: Творчество, Интуиция, Духовность. Но допустил промах – когда Королева поняла, что такое «творческий», она забыла о Великом Деле и Высоком Одиночестве и долго смеялась, а потом сказала, что он еще моложе Пятнистого, и отослала их обоих.

Это было Рэнсому на руку, но утром он сорвался, и все пошло прахом. В тот день Нелюдь еще настырней толковал о самовыражении и самопожертвовании, и она все больше поддавалась обаянию, когда Рэнсом, не выдержав, вскочил и просто набросился на нее. Очень быстро, чуть ли не крича, забывая здешний язык и вставляя английские слова, он пытался объяснить, что видел эту «самоотверженность» на деле. Он стал рассказывать о женщинах, которые падали от голода, но не садились есть, пока муж не вернется, хотя прекрасно знали, что он этого терпеть не может; о матерях, которые клали жизнь на то, чтобы выдать дочь за того, кто ей противен; об Агриппине и леди Макбет. «Неужели ты не видишь, – орал он, – что в этих словах нет смысла? Что толку говорить, будто ты хочешь сделать это ради Короля? Ты знаешь, что именно этого Король не хочет и не захочет! Разве ты – Малельдил, чтобы решать, что хорошо для него, что плохо?» Но она почти ничего не поняла, а тона – испугалась. Все это было на руку Нелюдю.

Сквозь все взлеты и падения, сквозь битвы, атаки и контратаки, сквозь сопротивление и отступление Рэнсом все яснее видел план кампании. Сама идея подвига и жертвы по-прежнему соединялась для Королевы с любовью к Королю, к ее еще не родившимся детям и даже к Малельдилу. Сама мысль, что Малельдил, быть может, желает именно непослушания, и была той щелью, через которую в ее разум мог хлынуть поток искушения. Но с тех пор как Нелюдь начал свои трагические повествования, к этому прибавился самый слабый призвук театральности, самовлюбленного желания сыграть главную роль в драме своего мира. Нелюдь, без сомнений, пытался усилить именно это. Он не мог преуспеть, пока такое чувство оставалось каплей в океане ее души. Вероятно, до тех пор пока это не изменится, Королева была в безопасности – пожалуй, ни одно разумное существо не откажется от счастья ради чего-то столь смутного, как болтовня о духовности и высшем предназначении. Не откажется – пока искушение себялюбием не перевесит всего остального. Эгоизм, таящийся в идее благородного бунта, должен возрасти; и Рэнсом думал, что, хотя она и смеется над Врагом и часто дает ему отпор, он растет очень медленно и все же явно. Конечно, все было сложно, очень сложно. Нелюдь всегда говорил почти правду. Видимо, в замысел Божий входило и то, что это счастливое создание станет совсем взрослым, обретет свободный выбор, в некотором смысле отделится и от Бога, и от мужа, чтобы связь их стала глубже и полноценней. С самой первой встречи Рэнсом видел, как взрослеет Королева, и сам, пусть бессознательно, помогал этому. Если она победит искушение, оно станет новым, очень важным шагом все к той же цели – к более свободному, разумному и осознанному послушанию. Но именно поэтому ошибка, которая низвергнет ее в рабство ненависти и зависти, экономики и политики, так хорошо известное нашему миру, – эта роковая ошибка так страшно похожа на правильный шаг. О том, что опасность усиливается, Рэнсом догадывался и по тому, как трудно стало напоминать о простейших исходных посылках. Королева все меньше обращала внимание на то, что изначально дано ей, – на заповедь Малельдила, на совершенно неизвестные последствия, на нынешнее счастье, столь великое, что перемена едва ли окажется к лучшему. Все это смывала бурная волна нечетких, но ярких образов, создаваемых Нелюдем, и все возрастающая важность центрального образа. Она не утратила невинности, не ведала дурных намерений, воля ее была чиста, но воображение уже наполовину заполнилось яркими и ядовитыми картинками.

И снова Рэнсом подумал: «Нет, так больше нельзя»; но все его доводы были бессильны, искушение продолжалось.

Он очень устал и однажды под утро провалился в мертвый сон, а очнулся лишь к полудню. Он был один, и великий ужас охватил его. «Что же я мог поделать? Что я мог?» – вскричал он, решив, что битва проиграна. Голова у него кружилась, сердце болело, когда он брел к берегу, чтобы найти там рыбу и отправиться вслед за беглецами на Твердую Землю. Он был так растерян и измучен, что даже не думал, как ему теперь искать эту землю, не зная, где она и сколько до нее плыть. Продравшись через лес на открытое место, он внезапно увидел, что два человека, укутанные с головы до пят, спокойно стоят перед ним на фоне золотого неба. Одеяния их были пурпурными и синими, венцы – из серебряных листьев, ноги остались босыми. Одно существо показалось ему самым прекрасным, другое – самым уродливым из детей человеческих. Они заговорили, и он понял, что перед ним – Королева и оболочка Уэстона. Одежда у них была из перьев. Рэнсом хорошо знал тех птиц, из чьих крыльев такие перья можно вырвать, но как сплести из них ткань, представить себе не мог.

– Здравствуй, Пятнистый, – сказала ему Королева. – Ты долго спал. Как тебе нравятся эти наши листья?

– Птицы… – сказал Рэнсом. – Бедные птицы! Что же он сделал с ними?

– Он где-то нашел эти перья, – беззаботно ответила она. – Птицы их роняют.

– Зачем ты это надела?

– Он снова сделал меня старше. Почему ты никогда не говорил мне, Пятнистый?

– О чем?

– Мы ведь и не знали. Он сказал, что у деревьев есть листья, у зверей – мех, а в вашем мире мужчины и женщины тоже надевают красивые одежды. Почему ты не отвечаешь, нравимся ли мы тебе? Ох, Пятнистый, неужели это – из тех благ, от которых ты отворачиваешься? Это не новость для тебя, раз все так делают в твоем мире.

– Да, – сказал Рэнсом, – но здесь все иначе. Здесь тепло.

– Так сказал и он, – ответила Королева, – но ведь у вас холодно не повсюду. Он говорит, это делают и в теплых странах.

– Он сказал, зачем это делают?

– Чтобы стать красивыми. Зачем же еще? – удивилась она.

«Слава богу, – подумал Рэнсом, – он всего-навсего учит ее тщеславию».

Он боялся худшего. Но ведь если она будет носить одежду, рано или поздно она узнает стыд, а там – и бесстыдство.

– Ну как, стали мы красивей? – перебила она его мысли.

– Нет, – ответил Рэнсом и сразу поправился: – Не знаю.

Ответить и впрямь было нелегко. Теперь, когда наряд из перьев скрыл обыденную одежду, Нелюдь выглядел экзотично, даже своеобразно и уж точно не был таким противным. А вот Королеве этот наряд не шел. Да, в обнаженном теле есть какая-то простота; нет, скажем так: это «просто тело». Пурпурное платье придало ее красоте величие и яркость, и все же это было уступкой более низменным представлениям. В первый (и последний) раз Рэнсом увидел в ней женщину, в которую мог бы влюбиться и человек с Земли. Этого вынести он не мог. Мысль была так уродлива, так чужда здешнему миру, что краски поблекли и угас запах цветов.

– Стали мы красивей? – настаивала Королева.

– Какая разница? – сказал он угрюмо.

– Каждый хочет быть таким красивым, каким только можно, – сказала Королева. – А я не могу увидеть саму себя.

– Можешь, – произнес голос Уэстона.

– Как же это? – спросила она, оборачиваясь к нему. – Даже если мне удастся повернуть глаза вовнутрь, я увижу тьму.

– Нет, – ответил Нелюдь. – Сейчас я покажу.

Он отошел на несколько шагов – туда, где на желтом мху лежал рюкзак Уэстона. С той напряженной отчетливостью, с какою мы видим в минуту опасности и горя, Рэнсом разглядел все детали. По-видимому, рюкзак был куплен в том же магазине, что и его собственный. Эта мелочь напомнила ему, что Уэстон когда-то был человеком, с человеческим разумом, с человеческими радостями и горестями, и он чуть не заплакал. Страшные пальцы, уже не принадлежавшие Уэстону, расстегнули застежки, вытащили маленький блестящий предмет – карманное зеркальце за три шиллинга и шесть пенсов – и протянули Королеве. Та повертела его в руках.

– Что это? Что с ним делать? – спросила она.

– Погляди в него, – ответил Нелюдь.

– Как это?

– Гляди! – сказал он, взял зеркало и поднес к ее лицу.

Довольно долго она гляделась в него, ничего не понимая.

Потом вскрикнула, отшатнулась, закрыла руками лицо. Рэнсом тоже вздрогнул – впервые увидел он, что она просто поддалась чувству. Этот мир менялся слишком быстро.

– Ой! – вскрикнула она. – Что это? Я видела лицо.

– Это твое лицо, красавица, – сказал Нелюдь.

– Я знаю, – ответила она, отворачиваясь от зеркала. – Мое лицо глядело оттуда на меня. Я становлюсь старше или это что-то другое? Я чувствую… чувствую… сердце бьется слишком сильно… Мне холодно. Что же это?

Она переводила взгляд с одного собеседника на другого. С лица ее слетела завеса, скрывавшая его тайны. Теперь оно говорило о страхе так же внятно, как лицо человека, прячущегося в бомбоубежище.

– Что это? – снова и снова спрашивала она.

– Это страх, – отвечал голос Уэстона, а лицо Уэстона ухмыльнулось Рэнсому.

– Страх… – повторила она. – Это – страх. – Она поразмышляла о новом открытии и наконец резко сказала: – Мне он не нравится.

– Он уйдет, – сказал Нелюдь, но тут Рэнсом вмешался:

– Он никогда не уйдет, если ты будешь его слушаться. Он поведет тебя от страха к страху.

– Мы бросимся в большую волну, – сказал Нелюдь, – мы минуем ее и двинемся дальше. Ты узнала страх и видишь, что должна испытать его ради своего рода. Ты знаешь, что Король на это не решится. Да ты и не хочешь, чтобы с ним это случилось. А этой вещицы незачем бояться, ей надо радоваться. Что в ней страшного?

– Лицо одно, а их стало два, – решительно возразила Королева. – Эта штука, – она указала на зеркало, – я и не я.

– Если ты не посмотришь на себя, ты так и не узнаешь, насколько ты красива.

– Я вот что думаю, чужеземец, – сказала она, – плод не может съесть сам себя – так и человек не может разговаривать сам с собою.

– Плод ничего не может, ибо он только плод, – возразил Искуситель, – а мы можем. Эта штука – зеркало. Человек может разговаривать с самим собой и любить самого себя. Это и значит быть человеком. Мужчина или женщина может общаться с самим собой, словно с кем-то другим, и любоваться своей же красотою. Зеркало научит тебя этому искусству.

– Хорошее оно? – спросила Королева.

– Нет, – ответил Рэнсом.

– Как ты можешь знать, не попробовав? – ответил Нелюдь.

– А если ты попробуешь и оно плохое, – сказал Рэнсом, – сможешь ли ты удержаться и больше не смотреть?

– Я уже общалась с собой, – сказала Королева, – но я еще не знаю, как я выгляжу. Если меня две, лучше уж узнать, какая же та, другая. Не бойся, Пятнистый, я погляжу разок, чтобы разглядеть лицо той женщины. Зачем мне глядеть еще?

Робко, но твердо она взяла зеркало из рук Нелюдя и с минуту молча глядела в него. Потом опустила руку, но зеркала не выпустила.

– Как странно… – сказала она.

– Нет, красиво, – возразил Нелюдь. – Тебе ведь понравилось?

– Да.

– Ты так и не узнала то, что хотела узнать.

– А что? Я и забыла.

– Ты хотела узнать, красивее ли ты в этом платье?

– Я увидела только лицо.

– Отодвинь от себя зеркало и увидишь ту женщину целиком – ту, другую, то есть себя. Погоди, я сам его подержу!

Все эти обыденные действия были сейчас нелепыми и дикими. Королева поглядела, какова она в платье, потом – без платья, потом опять в платье, наконец решила, что в платье – хуже, и бросила цветные перья на землю. Нелюдь подобрал их.

– Разве ты его не сохранишь? – спросил он. – Ты не хочешь носить его каждый день, но ведь когда-нибудь захочется…

– Сохранить? – переспросила она, не вполне понимая.

– Ах да, – сказал Нелюдь, – я и забыл! Ты же не будешь жить на Твердой Земле, не построишь там дома и никогда не станешь госпожой своей собственной жизни. «Сохранить» – значит положить что-то туда, откуда можно взять и где не тронут ни дождь, ни звери, ни другие люди. Я подарил бы тебе это зеркало. Это было бы Зеркало Королевы, дар из Глубоких Небес, которого нет и не будет у других женщин. Но ты мне напомнила, что в вашем мире нельзя ни дарить, ни хранить, пока вы живете изо дня в день как звери.

Королева не слушала его. Она стояла тихо, словно у нее закружилась голова от представшего перед ней видения. Нет, она не походила на женщин, думающих о новом наряде, – лицо ее было благородным, слишком благородным. Величие, трагедия, жертва занимали ее; и Рэнсом понял, что враг затеял всю эту игру с платьем и зеркалом не для того, чтобы разбудить в ней тщеславие. Образ телесной красоты был лишь средством, чтобы приучить ее к гораздо более опасному образу – душевного величия. Искуситель хотел, чтобы она смотрела на себя извне и восхищалась собой. Он превращал ее разум в сцену, где главная роль отведена призрачному «я». Пьесу он уже сочинил.

Глава XI

В тот день Рэнсом проснулся поздно, и теперь ему было легче выдержать бессонную ночь. Море успокоилось, и дождя не было. Рэнсом сидел во тьме, выпрямившись и прислонившись к дереву. Оба его спутника были рядом – Королева, судя по ее тихому дыханию, спала, а Нелюдь поджидал ее пробуждения, чтобы вновь докучать ей, лишь только Рэнсом задремлет. И в третий раз, громче, чем прежде, прозвучало в душе Рэнсома: «Нет, так больше нельзя».

Враг становится все настойчивей. Если не свершится чудо, Королева обречена, она сдастся. Почему же нет чуда? Точнее – доброго чуда? Ведь сам Враг чудом попал на Переландру. Разве только аду дано творить чудеса? А что же Небо? Уже не в первый раз Рэнсом думал о Божественной справедливости. Он не мог понять, почему Малельдил оставил его, когда Враг стоит перед ним.

Но не успел он подумать, как вдруг, внезапно и ясно, понял, что Малельдил – здесь, словно сама тьма поведала ему об этом. Весть об Его присутствии, уже настигавшая его на Переландре, – желанная весть, которую разум не мог принять не противясь, – вернулась к нему. Тьма была полна, она просто давила, он едва мог дышать, и немыслимо тяжелый венец лег на его голову, так что он и думать не мог. Однако он знал, что это никогда и не уходило, только он сам, Рэнсом, подсознательно старался не замечать его в последние дни.

Роду нашему трудно совсем, совершенно молчать. Что-то не умолкает внутри, болтает и болтает, даже в самом священном месте. Рэнсом просто онемел от страха и любви, он как бы умер, но кто-то, неспособный даже на почтение, все терзал его разум возражениями и вопросами.

«Ну хорошо, – приговаривал неугомонный скептик, – а на что мне такая помощь? Враг и впрямь здесь, он и впрямь говорит и действует. Где же посланец Малельдила?»

Тьма и тишина отразили его ответ, как отражают удар теннисист и фехтовальщик, – и он едва удержался на ногах. Это было кощунственно.

«Да что же я могу? – не унялась половина разума. – Я сделал все, что мог. Я спорил с ним, сколько было сил. Нет, правда, ведь ничего не выходит».

Он пытался убедить себя, что не может представлять Малельдила так, как Нелюдь представляет здесь ад. Он твердил, что эта мысль – от дьявола, это гордыня, соблазн, мания величия. И снова застыл в ужасе – тьма попросту отбросила его доводы, отбросила почти нетерпеливо, и пришлось понять то, что почему-то ускользало от него: его появление на Переландре – не меньшее чудо, чем появление Врага. Да, доброе чудо, которого он жаждал, свершилось. И чудо это – он сам.

«Чепуха какая!.. – сказал неугомонный скептик. – Тоже мне чудо – смешной, пятнистый, ничего доказать не может!»

Разум поспешно устремился в лазейку, поманившую надеждой на спасение. Прекрасно. Он и вправду попал сюда чудом. Стало быть, он в руках Божьих. Он сделает все, что сможет, – да что там, сделал! – а за исход этой битвы отвечает Бог. Он не достиг успеха, но сделал что только мог. «Нам, смертным, не дано успехом править». Исход битвы его не касается, это дело Малельдила. Когда он истощит все силы в честной, но безнадежной борьбе, Малельдил вернет его домой. Быть может, замысел в том и заключается, чтобы Рэнсом поведал людям об истинах, которые он обрел на Венере. А судьба ее не в его руках. Она в руке Божьей. Там ей и место. Надо верить…

И вдруг словно лопнула струна скрипки. Ничего не осталось от лукавых доводов. Несомненно и беспощадно тьма отвечала ему: нет, не так. Его путешествие на Переландру – не нравственное упражнение и не мнимая борьба. Да, исход – в руках Малельдила, но руки его – Королева и Рэнсом. Судьба этого мира действительно зависит от того, что они сделают в ближайший час. Это – правда, ничего не поделаешь. Они могут, если хотят, спасти невинность нового мира; а если они отступятся, она погибнет. Судьба мира зависит только от них, больше ни от кого – во всей Вселенной, во всей вечности. Это он увидел ясно, хотя еще и понятия не имел, что же ему делать.

Себялюбивая часть души торопилась возразить, но вхолостую, словно винт вытащенной на берег лодки. Это же нагло, нелепо, нечестно! Что ж, Малельдил хочет потерять мир? Какой смысл все творить и устраивать, если такие важные вещи зависят от ничтожества? И тут он вспомнил, что там, на Земле, идет война. Хилые лейтенанты и веснушчатые сержанты, которые только начали бриться, крадутся в мертвой тьме или стоят в дозоре, бодрствуя, как и он, и зная ужасную истину – все зависит от них. А там, в дали веков, Гораций стоял на мосту, и Константин решал – принять ли новую веру, и сама Ева глядела на запретный плод, а Небеса Небес ожидали ее решения. Рэнсом стискивал зубы, он дрожал, но видел то, что открылось ему. Так, только так был создан мир. Выбирай: или ничего не зависит от тебя, или что-то зависит. Если же зависит, кто поставит этому предел? Камешек может изменить течение реки. В этот ужасный миг он – тот камень, который оказался в центре Вселенной, и эльдилы всех миров, вечные, безгрешные, светлые, замерли в глуби Небес, ожидая, как поступит Элвин Рэнсом из Кембриджа.

На минуту ему стало легче – да он ведь не знает, что в его силах! Он чуть не рассмеялся от радости. Он зря испугался. Никто не ставил перед ним точной задачи. Он должен просто противостоять Врагу – а как именно, обстоятельства подскажут. И вновь, как испуганное дитя в объятиях матери, он нашел убежище в словах «сделаю, что могу». Он сделает, что сможет, он и так делает.

– Нет, сколько у нас мнимых пугал! – пробормотал он, расслабившись и усаживаясь поудобнее.

Ласковая волна подхватила его, волна разумной и радостной веры; во всяком случае, так ему показалось.

Эй, что это? Он резко выпрямился, сердце отчаянно забилось. Мысли его вновь натолкнулись на ответ и отшатнулись, словно он коснулся раскаленной кочерги. Нет, он ослышался, это нелепость, что-то ребяческое… Он сам это выдумал. Яснее ясного, что битва с дьяволом может быть только духовной… Только дикарю придет в голову драться с ним. Если б все было так просто… Но тут себялюбивое «я» допустило роковую ошибку. Рэнсом был честен, он привык не лгать себе и не мог притворяться, что не боится драки с Нелюдем. Ясные и яркие картины встали перед ним… Мертвенный холод рук (он однажды нечаянно коснулся их)… длинные стальные ногти… они раздирают плоть, вытягивают жилы… Какая медленная, мучительная смерть! И до самого конца перед ним будет ухмыляться этот жестокий идиот. Господи, да ведь прежде, чем он умрет, он сдастся, будет молить о пощаде, обещать помощь, клясться в верности перед этим, да что угодно!

Как хорошо, что эта дикая мысль заведомо нелепа… Рэнсом почти убедил себя: что бы ни слышалось во тьме и тишине, грубой простой драки Малельдил замыслить не мог. Это он сам выдумал, мерещится всякая жуть. Тогда духовная брань спустится на уровень мифа. И тут Рэнсом снова запнулся. Уже на Марсе он узнал, а здесь – убедился, что отличить истину от мифа, а то и другое – от факта можно только на Земле, где, к несчастью, грехопадение отделило тело от души. Даже у нас таинства веры напоминают, что разделение это – тяжко и никак не окончательно. Воплощение повело нас к тому, чтоб они воссоединились. Здесь же, на Переландре, они не разделялись. Все, что происходит здесь, было бы мифом на Земле. Он уже думал об этом; теперь он это знал. Тот, Кто был во тьме, вложил эту истину в его ладони, словно страшное сокровище.

На несколько мгновений эгоист в нем забыл свои доводы. Он хныкал и всхлипывал, как ребенок, который просится домой. Потом он опомнился. Он вполне разумно объяснил, почему нелепо драться с Нелюдем. Такая драка ничего не решит в борьбе духовной. Если Королева сохранит послушание только потому, что Искусителя убрали силой, какой в этом смысл? Что это докажет? Если же искушение – не испытание, не тест, зачем Малельдил допустил его? Разве наш мир был бы спасен, если бы слон случайно наступил на змия за миг до грехопадения? Неужели все так просто, так вненравственно, так нелепо?

Грозная тишина сгущалась. В ней все отчетливей проступало Лицо, оно просто глядело на тебя, глядело не без печали, не гневаясь и не возражая, но так, что ты постепенно понимал, насколько ясна твоя ложь, и вот ты спотыкаешься, и оправдываешься, и больше не можешь говорить. Смолкло наконец и себялюбивое «я». Тьма почти сказала: «Ты знаешь сам, что напрасно тянешь время». Все ясней становилось, что ему не удастся уподобить друг другу события в райском саду и на Переландре. То, что свершилось на Земле в тот час, когда Малельдил родился человеком в Вифлееме, навсегда изменило Вселенную. Новый мир, вот этот, не повторял старый. Ушедшая волна не вернется, как говорит Королева. Когда Ева пала, Бог еще не был человеком. Люди еще не стали членами Его тела. Теперь же Он страдает и спасает через них. Одна из целей Его замысла – спасти Переландру не через Себя, но через Себя в Рэнсоме. Если Рэнсом отступит, замысел не удастся. Для этой главы, куда более сложной, чем он думал, избран именно он. Странное чувство – удаления, умаления, исчезновения – охватило его: он понял, что не только Земля, но и Переландра в центре. Можно назвать все, что тут происходит, отдаленным следствием воплощения на Земле; можно считать земные события лишь подготовкой для новых миров, из которых Переландра – первый. И то и другое истинно. Одно не может быть важнее другого, все самоценно и самостоятельно, слепков и копий не бывает.

Себялюбец не унялся. До сих пор Королева противилась искушению. Она устала и колебалась, быть может, ее воображение уже не так непорочно, но она не сдалась. Значит, ее история отличается от истории нашей праматери. Рэнсом не знал, сопротивлялась ли Ева и долго ли, а уж тем паче – чем бы все кончилось, если бы она устояла. Ну потерпел бы змей поражение – неужели назавтра он явился бы снова, и еще назавтра, и еще? Неужели испытание длилось бы вечно? Как прекратил бы его Малельдил? Здесь, на Переландре, он думал не о том, как это предотвратить, а о том, что «так больше нельзя». Нелюдь мучает ее, не отстает, она держится, надо ей помочь, и вот тут земное грехопадение ничего не подскажет. Задача – иная, для нее нужен другой исполнитель, и им, на беду, оказался Рэнсом. Напрасно он вновь и вновь обращался к Книге Бытия, вопрошая: «Что бы случилось?» Тьма не отвечала. Неутомимо, неумолимо она напоминала ему о том, что стояло перед ним здесь и сейчас. Он уже чувствовал, что словечко «бы» бессмысленно – оно уводит в «ненастоящий мир», какого просто нет. Есть только то, что есть, а это всегда ново. Здесь, на Переландре, испытание остановит только Рэнсом, больше никто. Голос – ведь он, в сущности, слышит голос – окружил его выбор какой-то бесконечной пустотой. Эта глава, эта страница, эта фраза может быть только тем, что есть, и ничто ее не заменит.

Рэнсом попытался найти еще одну лазейку. Как может он бороться с бессмертным? Будь он даже спортсменом или воином, а не близоруким профессором, которого до сих пор беспокоит старая рана, он и тогда не мог бы сражаться с дьяволом. Его же нельзя убить! И тут же ответ открылся ему. Можно уничтожить тело Уэстона – то, без чего Враг ничего не может сделать на Переландре. В этом теле, тогда еще повиновавшемся человеческой воле, Враг проник сюда. Если его изгнать, у него не останется здесь обиталища! Рэнсом вспомнил о бесах в Библии, которые страшились, что их ввергнут в бездну. Теперь наконец он с ужасом понял, что физическое действие, которое от него требовалось, не бессмысленно и не безнадежно. У обоих тела нетренированы и не очень молоды, оба вооружены лишь кулаками, ногтями и зубами. Рэнсому стало дурно от ужаса и отвращения. Убивать таким оружием живое существо (он помнил, как пытался прикончить лягушку) – очень страшно; умирать от него – наверное, медленно – еще страшней. Он был уверен, что погибнет.

«Да разве я победил хоть в одной драке?» – спросил он.

Он больше не притворялся, будто не понимает, чего от него ждут. Силы его иссякли. Он получил ответ, очень ясный, увильнуть нельзя. Голос во тьме беззвучен, но так отчетлив, что он удивлялся, как не проснулась спящая Женщина. Невозможное встало перед ним. Вот что он должен сделать; вот чего он сделать не может. Тщетно вспоминал он мальчиков, даже не верящих в Бога, – какое испытание проходят они сейчас на Земле (и ради меньшей цели). Его воля была в том ущелье, где даже стыд не спасет, оно только темнее и глубже. Ему казалось, что он согласился бы сражаться с Уэстоном, будь у них оружие. Он решился бы даже пойти безоружным против револьвера. Но обхватить это тело, попасть в живые руки мертвеца, прижаться грудью к груди… Дикие мысли приходили к нему. Можно ослушаться, ничего страшного – потом, на Земле, он покается. Он струсит, как Петр, и его простят, как Петра. Конечно, разум его прекрасно знал ответ, но в такие минуты доводы разума – просто старые сказки. Потом иной ветер поднялся в его душе, настроение переменилось. Быть может, он победит в борьбе, даже не очень пострадает. Но тьма не давала ему никаких, ни малейших гарантий. Будущее было темно, как она сама.

«Ведь тебе не зря дано имя Рэнсом», – произнес Голос.

Рэнсом знал, что ему не почудилось, и по весьма забавной причине: фамилия его происходила не от слова «рэнсом», то есть «выкуп», но от «Рэнольф сан», «сын Ранульфа». Он давно это знал и соединить эти два слова мог бы разве что ради забавы, ради каламбура. Но даже себялюбивое «я» не осмелилось бы предположить, что Голос играет словами. В одну секунду Рэнсом понял, что случайное для филолога совпадение слов вовсе не случайно. Различие между осмысленным и случайным, как и между мифом и фактом, – чисто земное. Замысел так широк, что в рамках земного опыта мы не видим связи между его частями; потому наш опыт и разделяет случайное и неизбежное. Вне этих рамок разницы уже нет. Ему пришлось шагнуть за пределы Земли, попасть в более сложный узор, чтобы узнать, почему древние философы говорили, что за пределом земного круга исчезает случайность. Прежде, чем мать зачала его; прежде, чем предкам его было дано имя Рэнсом; прежде, чем слово это стало означать «выкуп за пленных»; прежде, чем Бог создал мир, все это было так связано в вечности, что самый смысл узора зависел от того, чтобы сейчас все совпало. И он склонил голову, и застонал, и возроптал на судьбу – он просто человек, а его принуждали вступить в метафизический мир и осуществить то, о чем философы лишь размышляли.

– Я тоже Искупитель, – сказал Голос.

Рэнсом понял не сразу. Да, Тот, Кого в иных мирах называют Малельдилом, искупил мир и его, Рэнсома. Он знал это. Зачем же Голос напомнил ему? Прежде чем пришел ответ, он ощутил, что не вынесет его, и протянул руки, словно мог от него заслониться. Но ответ настиг его. Так вот что выйдет! Если он сдастся, этот мир все равно будет искуплен. Если он не отдаст себя в жертву, жертвой станет другой. Но ничто не повторяется. Нового Распятия не будет… Может быть, и Воплощения… Будет какой-то иной подвиг любви, какое-то иное унижение, еще страшнее и прекрасней. Он увидел, как растет узор и в каждом новом мире обретает новое измерение. Небольшое зло, причиненное Сатаной на Малакандре, можно сравнить с линией; на Земле оно – уже квадрат. Если и Венера падет, зло ее будет кубом. Невозможно вообразить, каково же тогда искупление, – но оно придет. Рэнсом и прежде знал, как много зависит от его выбора, но только теперь увидел, как велика и страшна вверенная ему свобода. По сравнению с ней весь космос мал и уютен. Сейчас он стоял на краю бездны, под бездной неба, в вихре ледяной бури. Раньше ему казалось, что он перед Господом, как Петр. Нет, все гораздо хуже – он сидит перед Ним, как Пилат! Спасение и гибель зависят только от него. Руки его, как у всех людей, от начала времен обагрены невинной кровью. Теперь он, если пожелает, может вновь смочить их в той же крови.

«Господи, помилуй! – взмолился он и застонал. – Почему же я?» Но Тьма не дала ответа.

Ему все еще казалось, что от него требуют невозможного. Но незаметно произошло то, что раньше случалось с ним дважды. Во время прошлой войны он как-то уговаривал себя выполнить смертельно опасное дело; а потом, еще раз, он долго собирался с духом, чтобы отправиться в Лондон, разыскать там одного человека и сделать ему исключительно трудное признание, которого требовала справедливость. В обоих случаях это казалось немыслимым – он не думал, он просто знал, что такой, какой он есть, он этого сделать не может; и вдруг, без ощутимого усилия воли, видел ясно, как на экране: «Завтра, примерно в это время, все уже будет позади». Это случилось с ним и теперь, но страх его, стыд, любовь, все его доводы остались прежними. Он ничуть не меньше и не больше боялся того, что ему предстояло; теперь он знал так же точно, как знал свое прошлое, что сделает это. Он мог молиться, плакать, восставать, мог петь, как мученик, и богохульствовать, как бес, – но ничего не мог изменить. Совершенно ничего. Непременно наступит миг, когда он сделает это. Будущий поступок стоял перед ним очевидно и неотменимо, словно он уже совершен. И не важно было, что этот поступок относился к той части времени, которую мы называем будущим, а не к той, которую мы зовем прошлым. Внутренняя борьба завершилась, хотя мгновения победы вроде бы и не было. Можно сказать, что свобода выбора просто отошла в сторону, сменившись неумолимой судьбой. Точно так же можно сказать, что он освободился от доводов страсти и обрел высшую свободу. Рэнсом так и не увидел разницы между этими двумя предположениями. Ему открылось, что свобода и предопределение – одно и то же. За свою жизнь он слышал много споров на эту тему и увидел, что они бессмысленны.

Как только он понял, что завтра постарается убить Нелюдя, само это показалось ему уже не таким великим подвигом. Он едва мог понять, зачем обвинял себя в мании величия. Да, если отступит он, Малельдил все сделает за него. В этом смысле он действительно представляет Малельдила, но не больше, чем Ева, если бы она не тронула яблока, и всякий человек, когда совершает доброе дело. Он не равняется с Малельдилом ни личностью, ни страданием – страдания их несравнимы, как боль человека, который обжег палец, туша искру, и пожарника, погибающего в огне, потому что ту искру не погасили. Он уже не спрашивал, почему избрали его. Могли избрать другого, любого. Яркий, яростный свет, который он увидел в тот миг, на самом деле освещал всех до единого.

– Я наслал сон на твоего Врага, – сказал Голос. – Он не проснется до утра. Встань. Отойди на двадцать шагов в рощу и ложись спать. Сестра твоя тоже спит.

Глава XII

Когда наступает утро, которого мы боялись, мы просыпаемся сразу. Так и Рэнсом, едва очнувшись от сна, тут же вспомнил, что ему надо сделать. Он был один, островок слегка покачивался – шторма не было, море лишь слабо колыхалось. Золотой свет, пробивавшийся меж синих стволов, указал ему, в какой стороне море. Он спустился туда, выкупался и, выбравшись на берег, напился воды. Несколько минут он простоял, приглаживая влажные волосы и растирая мокрые ноги. Оглядев себя, он заметил, что разницы между загоревшей и бледной частью кожи почти нет. Если бы Королева встретила его сейчас, она вряд ли назвала бы его Пятнистым. Тело было скорее цвета слоновой кости, а пальцы ног, столько дней не ведавшие обуви, отдохнули и выпрямились. Как живое существо Рэнсом нравился себе больше, чем когда-либо. Он был уверен, что у него, как после Великого Утра, больше не будет убогого, жалкого тела, и радовался, что этот инструмент так приготовился к игре прежде, чем он с ним расстанется.

«Когда я проснусь и обрету Твое подобие, – сказал он, – я порадуюсь такому телу».

А сейчас он направился в лес и случайно (думал он только о еде) наткнулся на целое облако древесных пузырей. Наслаждение было таким же, как и прежде, и даже походка у него изменилась после душа. Он думал, что будет есть в последний раз, но даже теперь считал, что не вправе выбирать излюбленные фрукты. Однако ему повезло – он наткнулся на тыковки.

«Славный завтрак перед казнью», – насмешливо подумал он, роняя скорлупу и вновь испытывая наслаждение, от которого весь мир должен был пуститься в пляс.

«Как бы то ни было, – думал он, – я ни о чем не жалею. Время я провел неплохо. Я побывал в раю».

Он зашел в лес чуть подальше – туда, где гуще росли деревья – и чуть не споткнулся о спящую Королеву. В это время дня она обычно не спала, и Рэнсом понял, что это Малельдил послал ей сон.

– Я никогда ее больше не увижу, – прошептал он. – Я вообще не буду смотреть на женщину вот так, как теперь.

Пока он стоял и глядел вниз, его терзала какая-то сиротская тоска – как бы хотел он, раз в жизни, увидеть Праматерь своего рода вот так, во славе и невинности!

– Иные дары, иная благодать, иная слава, – шептал он. – Но не эта. Этой мы не увидим. Бог все приводит к добру, и все же мы помним об утрате.

Он в последний раз взглянул на Королеву и поспешил уйти.

«Я был прав, – думал он на ходу. – Так больше нельзя. Пора его остановить».

Он долго блуждал среди сумрачных, но ярких зарослей, прежде чем нашел Врага. За это время он повстречал своего приятеля, и в той же позе, что тогда, в первый раз, – дракон свернулся клубком вокруг дерева, но сейчас и он спал. Рэнсом вспомнил, что за все утро он не слышал чириканья птиц, шороха гибких тел, пробирающихся меж кустов, вообще ничего не слышал, кроме рокота волн, и не видел в листве любопытных взглядов. Вероятно, Господь погрузил весь этот остров – или, быть может, весь этот мир – в глубокий сон. На мгновение Рэнсом почувствовал себя бесконечно одиноким, но тут же обрадовался, что счастливые обитатели этого мира не увидят насилия и крови.

Примерно через час, обогнув рощицу пузырей, он внезапно столкнулся лицом к лицу с Нелюдем.

«Он что, уже ранен?» – подумал Рэнсом, заметив кровавые пятна у него на груди; но тут же понял, что Нелюдь, как всегда, испачкался в чужой крови. В его умелых длинных руках слабо билась наполовину растерзанная птица, широко разинув клюв в беззвучном, задушенном вопле. Рэнсом ударил Врага, не успев даже осознать собственного намерения. Вероятно, он бессознательно вспомнил, как занимался в школе боксом, и изо всех сил нанес удар в челюсть левой рукой. Он забыл, что руки его не защищены перчатками, – об этом напомнила резкая боль, когда кулак столкнулся с челюстью, и так сильно, что хрустнули пальцы, а вся рука до плеча заныла и почти отнялась. С минуту Рэнсом приходил в себя, и за это время Нелюдь успел отступить шагов на шесть. Удар тоже пришелся ему не по вкусу, он, кажется, прикусил себе язык – кровь пузырилась у него на губах. Но птицу он не выпустил.

– Значит, теперь ты попробуешь силу, – сказал он по-английски. Голос у него сел.

– Оставь птицу, – приказал Рэнсом.

– Чушь какая, – возразил Нелюдь. – Разве ты не знаешь, кто я такой?

– Я знаю, что ты такое, – ответил Рэнсом, – а какое именно, не важно.

– И ты хочешь бороться со мной? Ты, такой убогий, маленький, жалкий? – сказал Нелюдь. – Может быть, ты думаешь, Он поможет тебе? Так думали многие. Я знаю Его дольше, чем ты. Они все надеются, что Он их спасет, а понимают, что к чему, когда уже слишком поздно, – в лагере, в желтом доме, на дыбе, на костре, на кресте. Разве Он спас Себя Самого? – И Нелюдь, запрокинув голову, взвыл так, что едва не обрушился золотой свод: – Элои! Элои! ламма савахфани?

Рэнсом догадался сразу, что эти слова он произнес на чистом арамейском наречии первого века. Он не цитировал, он вспоминал. Именно так звучали эти слова с креста, хранились веками в пылающей памяти изгоя, и вот этот, жутко кривляясь, передразнивал их. От ужаса Рэнсом на миг лишился чувств, и прежде, чем он пришел в себя, Нелюдь набросился на него, завывая, словно ветер в бурю. Глаза у него раскрылись так, что век вообще не было; волосы дыбом стояли на голове. Он намертво прижал противника к груди, обхватил его, впился ногтями ему в спину, отдирая длинные полосы кожи и плоти. Руки у Рэнсома были зажаты, и как он ни выкручивался, он не мог по-настоящему нанести удар. Наконец ему удалось наклонить голову, он впился зубами в правую руку Врага – сперва безуспешно, но постепенно зубы его проникли так глубоко, что тот взвыл, рванулся, а Рэнсом освободился. Пользуясь минутной растерянностью, он обрушил на Врага град ударов, метя в сердце. Рэнсом сам не ожидал от себя такой быстроты и точности. Он слышал, как его кулаки выбивают из тела Уэстона резкие, всхлипывающие вздохи. Но вот вражьи руки снова приблизились к нему, хищно изогнутые пальцы изготовились рвать тело. Чудовище не хотело боксировать, оно хотело схватить его и рвать. Рэнсом отбил его руку – кость опять столкнулась с костью и противно заныла, – резко ударил в мясистый подбородок, и тут же когти впились уже в его правую руку. Тогда Рэнсом схватил врага за руки и скорее благодаря удаче сумел удержать его запястья.

То, что творилось в следующие минуты, сторонний наблюдатель вряд ли принял бы за поединок. Нелюдь напрягал все силы, какие только мог извлечь из тела Уэстона, стараясь вырвать руки, а Рэнсом изо всех сил старался их удержать. От напряжения противники с ног до головы обливались потом, но внешне они лениво и беззаботно слегка двигали руками. Сейчас ни один из них не мог нанести рану другому. Нелюдь вытянул шею, стремясь укусить; Рэнсом напряг руки и удерживал его на расстоянии. Казалось бы, такая борьба вообще не может кончиться.

Внезапно Нелюдь резко выбросил вперед ногу, протолкнул ее между ногами Рэнсома и зацепил того сзади под коленом. Рэнсом едва устоял. Теперь оба двигались порывисто и поспешно. Рэнсом тоже пытался подставить подножку, но не смог. Тогда он стал заламывать левую руку Врага, надеясь просто сломать ее или хотя бы вывихнуть. Усилие вынудило ослабить хватку. Враг тут же высвободил другую руку, и Рэнсом едва успел закрыть глаза, как стальные ногти разодрали ему щеку. Боль была так сильна, что Рэнсом уже не мог бить левой по ребрам противника. Через мгновение, неведомо как, они оторвались друг от друга и стояли, тяжело дыша, пристально глядя один на другого.

Выглядели оба довольно жалко. Рэнсом не мог разглядеть свои раны, но чувствовал, что весь залит кровью. От глаз Уэстона остались лишь узкие щели, тело его, там, где его не скрывали остатки разорванной рубашки, было сплошь покрыто кровоподтеками. И это, и тяжкое дыхание, и память о том, как он дрался, совершенно изменило мысли Рэнсома. Он удивился, что Враг не так уж силен. Несмотря на все доводы разума, ему казалось, что это тело обладает дьявольской, сверхчеловеческой силой. Он ждал, что эти руки остановить не легче, чем пропеллер. Теперь, на собственном опыте, он знал, что дерется лишь с телом Уэстона. Один немолодой ученый против другого, и только. Уэстон был крепче сложен, но толст – и с трудом выносил удары. Рэнсом был тоньше и лучше владел дыханием. Раньше он был уверен, что обречен, теперь над этим смеялся. Бой был равным. Он мог победить и выжить.

На этот раз первым на Врага бросился Рэнсом, и новый раунд был очень похож на предыдущий. На расстоянии побеждал Рэнсом; когда Врагу удавалось достать его зубами или когтями, приходилось туго. Разум его был ясен даже в самые тяжелые минуты. Он понимал, что исход битвы определяется очень просто: или он потеряет слишком много крови, или прежде отобьет Врагу сердце и почки.

Весь обитаемый мир крепко спал вокруг них. Не было ни зрителей, ни правил, ни судьи. Изнеможение прерывало дикий, диковинный бой и делило его на раунды. Рэнсом так и не запомнил, сколько же их было. Они повторялись, как приступы горячки, а жажда мучила больше, чем любая рана. Иногда они вместе валились наземь. Как-то раз Рэнсом, к своему удивлению, заметил, что сидит верхом на противнике и обеими руками сжимает его горло, во всю глотку распевая «Битву при Мальдоне», но тут Враг впился когтями ему в руку и принялся колотить коленями по спине, так что Рэнсом отлетел в сторону.

Еще он запомнил, как запоминают островок сознания между двумя наркозами, что снова, должно быть – в тысячный раз, двинулся навстречу Врагу, отчетливо понимая, что драться больше не может. На мгновение вместо Нелюдя ему померещилась обезьяна, но он сразу понял, что это уже бред. Он пошатнулся. И тут его охватило чувство, которое на Земле хороший человек испытать не может, – чистая, правая, неистовая ненависть. Прежде ненависть всегда соединялась у него с догадкой, что он не сумел отделить грех от грешника, и он каялся, а теперь она была чистой энергией, обратившей его руки и ноги в пылающие столпы. Перед ним стояло не существо с испорченной волей, а сама Порча, подчинившая себе чужую волю. В незапамятные времена это было личностью, но обломки личности были теперь лишь орудием яростного и внеличностного отрицания. Наверное, трудно понять, почему Рэнсом не ужаснулся, но обрадовался. Как мальчишка, добывший топор, ликует, обнаружив дерево; как мальчишка, у которого есть цветные мелки, ликует, обнаружив целую стопку ярко-белой бумаги, так и он ликовал, узнав наконец, для чего существует ненависть. Он был счастлив, что чувство его и объект этого чувства совершенно соответствуют друг другу. В крови, дрожа от усталости, он знал, что сил у него хватит; и когда он снова бросился на воплощенную Смерть, вечный нуль вселенской математики, он и удивился, и (где-то глубже) не удивился своей силе. Руки обгоняли веления мысли; они учили его страшным вещам. Ребра у Нелюдя хрустели, хрустнула и челюсть, он просто трещал и раскалывался под ударами. Своя боль значения не имела. Рэнсом знал, что может хоть год драться вот так, ненавидеть вот такой, совершенной ненавистью.

Внезапно удар его поразил воздух. Он не сразу понял, что случилось, не мог поверить, что Нелюдь бежит. Этот миг замешательства помог Врагу – когда Рэнсом опомнился, тот как раз исчезал среди деревьев, сильно хромая и воя на бегу; одна рука бессильно свисала вдоль тела. Рэнсом бросился за ним, не сразу разглядел его среди стволов, потом заметил и припустил со всех ног, но Нелюдя не догнал.

Странная была охота – то в тени, то на свету, то вверх, то вниз по колеблющейся земле. Они пробежали мимо дракона, мимо Королевы, улыбавшейся во сне. Тут Нелюдь склонился над ней, занес левую руку и впился бы в жертву ногтями, но Рэнсом уже настигал его, и он не стал задерживаться. Они пробежали мимо оранжевых птиц – те спали, стоя на одной ноге, спрятав голову под крыло, словно цветущие подстриженные кусты. Они пробежали мимо желтых кенгуру – и пары, и целые семьи спали, сложив лапки на груди, как крестоносцы на старинном надгробье. Им пришлось нагнуться, когда они пробегали под деревьями, – на ветках спали древесные свиньи, уютно, по-детски похрапывающие. Они прорвались сквозь заросли Пузырчатых деревьев, и душ на мгновенье смыл с них усталость. Они вылетели из лесу и понеслись по широким полям, то желтым, то серебристым, по щиколотку, а то и по пояс проваливаясь в душистую росу. И снова они вбежали в лес, он ждал их в укромной долине, но, пока они приблизились, успел подняться на вершину горы. Догнать врага Рэнсом не мог и удивлялся, как же такое искалеченное создание несется с такой быстротой. Оно хромает – значит, вывихнул ногу и должен на каждом шагу терпеть ужасную боль. И тут явилась жуткая мысль: а что, если вся боль достается уцелевшим останкам Уэстона? Подумав о том, что в этом чудовище и сейчас томится существо его рода, вскормленное женщиной, он возненавидел его вдвое, и ненависть эта была совершенно особой – она не отнимала, а прибавляла силы.

Когда они выбежали из леса, прямо перед ними возникло море. Нелюдь бежал так, словно для него не было разницы между водой и сушей. Раздался громкий всплеск. Рэнсом различил темную голову на фоне медно-цветного моря и обрадовался, что Уэстон выбрал именно этот путь: из всех видов спорта только в плавании Рэнсому удалось достичь успеха. Нырнув, он на секунду потерял врага из виду, а затем, приподнявшись над водой и отбрасывая с лица мокрые волосы (они сильно отросли за последнее время), увидел его прямо на воде, словно тот сидит на поверхности моря. Приглядевшись, Рэнсом понял, что сидит он на рыбе. Видимо, волшебная дрема зачаровала только их остров – скакун, которого оседлал Уэстон, был вполне бодр. Всадник все время наклонялся к нему и что-то делал. Рэнсом не видел, что именно, но, уж конечно, это чудовище знало, как подогнать живое существо.

На мгновение Рэнсома охватило отчаяние, но он забыл, как любят человека морские скакуны. Почти тут же он обнаружил, что вода вокруг просто кишит рыбами – они прыгали и играли, старясь привлечь его внимание. Хотя они изо всех сил старались помочь, он с трудом вскарабкался на скользкую спину того, кто первым попался под руку, и расстояние между ним и врагом увеличилось. Наконец он взобрался на рыбу и, усевшись за большой пучеглазой головой, сдавил коленями бока, подтолкнул своего коня пятками и зашептал ему на ухо что-то ласковое, всячески стараясь пробудить его пыл. Рыба мощно рассекала волны, но, как он ни напрягал зрение, Рэнсому не удавалось заметить впереди Нелюдя – все загородила надвигавшаяся волна. Несомненно, Нелюдь был уже за ней. Вскоре Рэнсом сообразил, что беспокоится напрасно – рыбы указывали ему дорогу. Склон волны пестрел огромными рыбами, каждую окружала желтая пена, а многие выбрасывали вверх длинные струи воды. Видимо, Нелюдь не учел инстинкта, который неуклонно вел этих рыб вслед за той, которую избрал человек. Все они мчались вперед, к какой-то цели, словно гончие, идущие по следу, или перелетные птицы. Поднявшись на гребень волны, Рэнсом увидел под собой широкую впадину, похожую на долину среди его родных холмов. Далеко впереди, ближе к другому ее склону, виднелась темная, маленькая, словно игрушечная фигурка; между нею и Рэнсомом в несколько рядов растянулась рыбья стая. Теперь он не мог упустить Врага, рыбы тоже гнались за ним, а уж они-то его не упустят. Рэнсом расхохотался.

– Псы у меня прекрасные! – проревел он. – И чуткие, и быстрые.

Только сейчас он обрадовался толком, что больше не сражается, даже стоять не должен. Он попытался усесться поудобнее, но тут же выпрямился от резкой боли в спине. Как последний дурак, он завел руку за спину, чтобы ощупать раны, и просто взвыл от боли. Вся спина превратилась в кровавые лохмотья, теперь они намертво присохли друг к другу. Тут же он понял, что у него еще и выбит зуб, с костяшек содрана кожа, а все тело с головы до пят пронзает какая-то глубинная, более опасная боль. Он и не знал до сих пор, что настолько изувечен.

Потом он вспомнил, что ему хочется пить. Больному, застывшему телу не так-то легко наклониться к струящейся под ним воде. Сперва он думал нагнуться, опуститься почти что вниз головой, но с первой же попытки отказался от такой затеи. Пришлось зачерпнуть воду в сложенные ковшиком руки, но и это далось лишь с большим трудом его цепенеющему телу, он стонал и задыхался. Он очень долго добывал крошечный глоток воды, лишь раздразнивший жажду. На то, чтобы ее унять, ушло по крайней мере полчаса – полчаса отчаянной боли и непомерного наслаждения. В жизни не пробовал он ничего прекраснее этой воды и, утолив жажду, все черпал и плескал на свое измученное тело. Мгновения эти были бы лучшими в его жизни, если б только спина поменьше болела да если б он не боялся, что в когтях у чудовища есть яд. Ноги просто прилипли к бокам рыбы, отдирать их было трудно и больно. Он потерял бы сознание, но твердил: «Нельзя», стараясь сосредоточить взгляд на том, что близко, и думать о чем-нибудь простом.

Нелюдь по-прежнему плыл впереди, то поднимаясь, то исчезая, рыбы плыли ему вслед, а Рэнсом плыл вслед за рыбами. Их вроде бы стало больше – наверное, по дороге они встречали другие стаи и, словно снежный ком, увлекали их за собой. Вскоре появились и другие существа. Птицы, похожие на лебедей, – Рэнсом не мог разглядеть, какого они цвета, на фоне неба они были черные – покружились и покувыркались в воздухе, а потом выстроились длинными клиньями и тоже устремились вслед за Нелюдем. Порой раздавался их крик – самый вольный, дикий, одинокий голос, какой только слышал Рэнсом, да и вообще мог бы слышать человек. За долгие часы плавания еще ни разу не встретилась суша. Рэнсом плыл по океану, по тем пустынным местам, в которых он не был с того времени, когда прибыл на Переландру. Море неумолчно гремело в ушах, и запах его непрестанно проникал в сознание. Да, пахло именно морем, странно и тревожно, как на Земле, но не враждебно, а сладостно, словно запах теплый и золотой. Если бы он был враждебен, он не был бы так чужд – враги ведь как-то связаны друг с другом, знакомы, даже близки. Рэнсом понял, что ничего не знает об этом мире. Когда-нибудь его заселят потомки Короля и Королевы. Но миллионы лет здесь нет людей, так для кого же существуют неизмеримые пространства смеющихся пустынных волн? И лес, и рассвет на Земле просто подавали ему, как завтрак, и только тут он понял, что у природы есть свои собственные права. Непостижимый смысл, таящийся и в природе Земли, и в природе Переландры с тех незапамятных времен, как они отделились от Солнца; смысл, который и устранит, и не устранит лишь Царь-Человек, окружил Рэнсома со всех сторон и вобрал в себя.

Глава XIII

Ночь опустилась на море мгновенно, словно пролилась из огромной бутыли. Цвет и пространство исчезли, отчетливей стали звуки и боль. Мир сузился, в нем только боль и была, тупая, ноющая, иногда – пронзительная, и больше ничего, разве что шлепали плавники и на все лады шумели волны. Рэнсом почувствовал, что сползает со своей рыбы, с трудом удержался и понял, что спал, быть может – несколько часов. Значит – заснет опять, а потом опять, и так все время. Поразмыслив, он с трудом выполз из узкого седла и вытянулся во весь рост у рыбы на спине. Ноги он раздвинул, чтобы обхватить ее, руками тоже за нее ухватился, надеясь, что так не свалится даже во сне. Больше он ничего сделать не мог. Рыба плыла, и ему казалось, что он живет такой же мощной стихийной жизнью, словно превращается в рыбу.

Затем, очень нескоро, он обнаружил, что прямо под ним – человеческое лицо, и не испугался, как бывает во сне. Оно было сине-зеленое и светилось собственным светом, а глаза, гораздо больше человеческих, напомнили о глазах тролля. Какие-то пленки по бокам походили на бакенбарды. Тут Рэнсом совсем очнулся и понял, что это не снится ему, все наяву. По-прежнему израненный и разбитый, он лежал на спине у рыбы, а рядом плыло какое-то существо вот с таким лицом. Он вспомнил, что уже видел в воде полулюдей, водяных. Сейчас он не боялся и догадывался, что это создание тоже дивится ему, но вражды не испытывает. В сущности, им не было дела друг до друга. Встретились они случайно, как ветви разных деревьев, растревоженные ветром.

Рэнсом снова взобрался в седло. Тьма уже не была непроницаемой. Со всех сторон его окружали пятна и полосы света, и по форме пятен он смутно догадывался, где плывет рыба, а где – водяной. Движения пловцов намечали во тьме очертания волн, напоминая, что перед ним – огромное пространство. Рэнсом заметил, что водяные рядом с ним занялись едой. Перепончатыми ручками они подхватывали с поверхности воды что-то темное и жевали, а странная пища торчала у них изо рта, словно усы. С этими существами он и не пытался познакомиться, хотя дружил здесь со всеми тварями, и морской народец тоже не обращал на него внимания. В отличие от всех животных, они, по-видимому, не служили человеку; и ему показалось, что они и люди просто поделили планету, как делят одно поле овцы и лошади. Позже он много думал об этом, но сейчас его занимали простые, насущные дела. Глядя на то, как они едят, он вспомнил, что и сам голоден, и стал гадать, съедобна ли для него их пища. Бороздя воду пальцами, он подцепил наконец растение – оно оказалось одним из простейших, вроде мелких морских водорослей, и было покрыто пузырьками, которые лопались, если на них надавить. Водоросль была плотная и скользкая, но, в отличие от земных, не соленая. Вкус ее Рэнсом описать не сумел. Напомню снова, что чувство вкуса стало здесь иным, чем на Земле, – еда приносила не только удовольствие, но и знание, которое, правда, не передашь словами. Вот и сейчас Рэнсом обнаружил, что строй его мыслей переменился. Поверхность моря стала крышей мира. Плавучие острова казались теперь тучами; он видел их так, как видят снизу, и это были коврики с бахромой. Вдруг он понял: теперь ему кажется чудом или мифом, что он ходил по ним, там, наверху. Мысли о Королеве, ее будущих детях, отдаленных потомках – все, что занимало его с тех пор, как он попал на Переландру, – бледнели, как бледнеют сны, когда проснешься, словно великое множество забот, желаний и чувств, которым он не нашел бы названия, вытеснили их. Он испугался и, несмотря на голод, выбросил водоросли.

Должно быть, он снова заснул, ибо дальше помнил яркий дневной свет. Нелюдь все еще был впереди, и стайка рыб растянулась между ними. Птицы улетели. Только теперь он просто и трезво оценил свое положение. Судя по его опыту, разуму свойственно странное заблуждение. Когда человек попадает на чужую планету, первое время он не думает о ее размерах. Новый мир так мал по сравнению с путем через космос, что расстояния внутри этого мира уже не важны – любые два места на Марсе или на Венере казались ему районами одного города. Теперь, оглядевшись и нигде ничего не увидев, кроме золотого неба и бурлящего моря, он понял, как нелепа эта ошибка. Даже если на Переландре и есть материки, между ним и ближайшим из них может простираться пространство шириной в Тихий океан. К тому же не было никаких оснований надеяться на материки, как и на то, что тут много плавучих островов, а уж тем более на то, что они равномерно рассеяны по всей планете. Даже если этот нестойкий архипелаг растянулся на тысячу квадратных миль, он – песчинка в пустынном океане, охватывающем мир, который не намного меньше нашего. Скоро его рыба устанет. Она уже плывет медленно. Нелюдь, конечно, свою рыбу не пожалеет, будет понукать ее, пока не загонит насмерть. А он, Рэнсом, такого не сделает. Размышляя об этом, он глядел вперед, и вдруг его сердце замерло: одна из плывших с ним рыб вышла из ряда, выпустила пенистую струйку воды, нырнула, вынырнула в нескольких метрах от него и предалась воле волн. Через несколько минут она скрылась из виду. Устала и вышла из игры.

Вот тут-то все муки прошедшего дня и нелегкой ночи обрушились на него, лишая веры. Пустынные волны, а тем паче – мысли, которые пришли со вкусом водоросли, заронили в его душу сомнение. Принадлежит ли этот мир тем, кто зовет себя Королем и Королевой? Как может принадлежать то, чего ты толком и не знаешь? Поистине наивно и антропоцентрично! А этот великий запрет, от которого зависит все, неужто он и вправду так важен? Какое дело желтой пене волн и морскому народу до того, переночуют ли на скале какие-то ничтожные существа, которые к тому же так далеко отсюда? Он видел, что события на Переландре и то, что описано в Книге Бытия, очень похожи; он думал, что на собственном опыте познает то, во что люди обычно только верят. Теперь и это не казалось ему существенным. В конце концов, сходство доказывает только, что и там, и тут новорожденный разум выдумывает бессмысленные табу. А Малельдил… да где Он? Если бескрайний океан и говорит о чем-то, то о совсем ином. Как во всех пустынях, здесь кое-кто есть; но не Бог, подобный нам, людям, не Личность, а то Неведомое, которому во веки веков безразличны и человек, и его жизнь. А дальше, за океаном – пустой космос. Напрасно Рэнсом напоминал себе, что побывал в «космосе» и обрел там Небо, где жизнь так полна, что для нее едва ли достаточна бесконечность. Теперь все это казалось сном. Другие мысли, над которыми он сам часто смеялся, называя их призраком империализма, поднялись в душе: он готов был принять гигантский миф нашего века, все это рассеянное вещество, все галактики, световые годы, эволюцию, все бредовые нагромождения чисел, после которых то, что имело смысл для нашей души, становится побочным продуктом бессмыслицы и хаоса. До сих пор он недооценивал эту теорию, смеялся над плоскими преувеличениями, над жалким преклонением перед размерами, над бойкой и ненужной терминологией. Даже сейчас разум не сдавался, но сердце уже не слушалось разума. Какая-то часть души еще знала, что размер почти не важен, что величие материальной Вселенной, перед которой он вот-вот преклонится, зависит от его собственной способности сопоставлять величины и творить мифы; что число не запугает нас, пока мы не наделим его грозной тайной, которая присуща ему не больше, чем бухгалтерской ведомости. Но разум существовал как бы отдельно от него. Простая пустота и простая огромность подавили все.

Размышления эти, наверное, заняли несколько часов и поглотили все внимание. Пробудил Рэнсома звук, который он меньше всего ожидал услышать, – звук человеческого голоса. Очнувшись, он обнаружил, что все рыбы покинули его, а та, на которой он плывет, еле шевелится. Нелюдь был неподалеку, больше не бежал от него, напротив – приближался. Он покачивался на своей рыбе, глаза его совсем заплыли, тело распухло и посинело, нога была сломана, рот искривлен от боли.

– Рэнсом, – жалобно позвал он.

Рэнсом промолчал. Он не хотел, чтобы тот снова начал свою игру.

– Рэнсом, Рэнсом!.. – заныл голос Уэстона. – Поговорите со мной, ради Бога!

Рэнсом изумленно взглянул на него и увидел слезы.

– Не гоните меня, Рэнсом! – сказал Враг. – Скажите мне, что случилось? Что они сделали с нами? Вы весь в крови. У меня нога сломана… – Голос прервался от рыданий.

– Кто вы такой? – резко спросил Рэнсом.

– Ну пожалуйста, не притворяйтесь, вы же знаете меня! – хныкал голос. – Я Уэстон, а вы – Рэнсом, Элвин Рэнсом, филолог из Кембриджа. Мы с вами ссорились, я был не прав, простите меня. Рэнсом, вы же не оставите меня умирать в этом гиблом месте?

– Где вас учили арамейскому? – спросил Рэнсом, пристально глядя на него.

– Арамейскому? – повторил голос Уэстона. – Я не понимаю, о чем вы. Нехорошо смеяться над умирающим.

– Вы и вправду Уэстон? – спросил Рэнсом. Он готов был поверить, что душа вернулась в свое тело.

– А кто же еще? – чуть не плача, срываясь, спросил тот.

– Где вы были до сих пор? – продолжал Рэнсом.

Уэстон (если то был Уэстон) задрожал.

– А где мы? – спросил он.

– На Венере, на Переландре, – ответил Рэнсом.

– Вы нашли мой корабль? – спросил Уэстон.

– Я видел его только издали, – ответил Рэнсом. – Понятия не имею, где он теперь. Должно быть, отсюда до него миль двести.

– Мы в ловушке? – вскрикнул Уэстон.

Рэнсом не ответил, и тот, повесив голову, заплакал, как младенец.

– Будет, – сказал наконец Рэнсом, – не стоит расстраиваться. В конце концов, и на Земле сейчас не так уж весело. Там ведь война. Может быть, вот сейчас немцы вдребезги разбомбили Лондон.

Жалкое существо все еще всхлипывало, и он прибавил:

– Встряхнитесь, Уэстон! Это всего лишь смерть, со всеми случается. Надо же когда-нибудь умереть. Вода у нас есть, а голод без жажды не так уж страшен. Боитесь утонуть? Право же, штыковая рана или рак куда хуже.

– Вы хотите бросить меня, – сказал Уэстон.

– Я не смогу, даже если захотел бы, – возразил Рэнсом. – Неужели вы не видите? Я точно в таком же положении, как и вы.

– Поклянитесь, что не бросите, – умолял Уэстон.

– Пожалуйста, клянусь. Куда я, по-вашему, могу деться?

Уэстон медленно огляделся и подогнал рыбу поближе к Рэнсому.

– Где… оно? – спросил он. – Ну, вы знаете… – добавил он, бессмысленно помавая рукой.

– Могу спросить вас о том же.

– Меня? – вскрикнул Уэстон. Лицо его так исказилось, что невозможно было разобрать, что именно оно выражает.

– Вы хоть знаете, что было с вами в эти дни? – спросил Рэнсом.

Уэстон снова огляделся.

– Понимаете, – сказал он, – это все правда.

– О чем вы? – спросил Рэнсом.

Вместо ответа Уэстон вдруг обрушился на него.

– Вам-то хорошо! – вопил он. – Тонуть не больно, умирать надо, то да се… Какая чушь! Что вы знаете о смерти? Сказано вам, это все правда.

– О чем вы говорите?

– Я всю жизнь занимался ерундой, – продолжал Уэстон. – Уверял себя, что мне важны судьбы человечества… убеждал, что как-то можно сделать этот мир хоть чуточку поприличней. Полное вранье, ясно?

– Разве вы нашли то, что истинней этого?

– Нашел, – сказал Уэстон и надолго замолчал.

– Лучше повернем рыб вон туда, – заметил наконец Рэнсом, разглядев что-то в море. – А то уплывем слишком далеко.

Уэстон послушался, как бы и не понимая, что делает, и они еще долго плыли рядом, не говоря ни слова.

– Я скажу вам, где истина, – внезапно заговорил Уэстон. – Ребенок пробирается наверх, в ту комнату, где положили его умершую бабушку, тихонько заглядывает туда, а потом убегает, и ему снятся страшные сны. Огромная бабушка.

– Что тут истинного?

– Ребенок знает о мире то, что наука и религия изо всех сил стараются скрыть.

Рэнсом промолчал.

– Он все знает, – продолжал Уэстон. – Дети боятся идти ночью через кладбище, и взрослые смеются над ними, но дети умнее взрослых. В Африке дикари по ночам надевают маски и проделывают мерзкие штучки, а миссионеры и чиновники называют это суеверием. Нет, черные знают о мире больше, чем белые. Грязные попы на задворках Дублина до смерти запугивают слабоумных деток. Вы скажете, это все темнота и глупость. Ну уж нет! Они ошибаются в одном – верят, что все-таки можно спастись. Нельзя. Вот вам истина. Вот вам – реальный мир. Вот его смысл.

– Я не понимаю… – начал было Рэнсом, но Уэстон его перебил:

– Вот почему надо жить как можно дольше. Все хорошее только здесь. Узенький, тоненький слой, который мы называем жизнью, – только видимость, он снаружи, а внутри – настоящий мир, ему нет конца. На один миллиметр толще слой, на один день, час, минуту – вот что важно! Вам этого не понять, но это знает любой смертник. Вы говорите, какой смысл в отсрочке? Да весь, какой только есть!

– Никто не обязан идти туда, – сказал Рэнсом.

– Я знаю, во что вы верите, – отвечал Уэстон. – Вы ошибаетесь. Только кучка образованных людей верит в это. Человечеству виднее. Оно-то знает, Гомер знал, что все мертвые провалятся во тьму, в нижние круги. Ни смысла, ни склада, ни лада, так, одна гниль. Призраки. Любой дикарь знает, что все духи ненавидят тех, кто еще во внешнем круге, как ненавидит старуха красивую девушку. Да, духов надо бояться. Все равно сам тоже станешь духом.

– Вы не верите в Бога, – сказал Рэнсом.

– Это другое дело, – ответил Уэстон. – В детстве я не хуже вас ходил в церковь. В иных местах Библии больше смысла, чем вы, христиане, думаете. Разве там не сказано, что Он – Бог живых? Так оно и есть. Может, ваш Бог и есть, это не важно. Сейчас вы не понимаете – ничего, еще поймете! Вы ведь не знаете, как тонок внешний пласт, этот слой, который мы зовем жизнью. Представьте себе, что Вселенная – огромнейший шар в тоненькой корочке. Только речь не о пространстве, а о времени. Корочка и в лучших местах не толще семидесяти лет. Мы родимся на ней и всю жизнь сквозь нее просачиваемся туда, во внутреннюю тьму, в истинную Вселенную. Умерли – и все, мы там. Если ваш Бог и существует, Он не внутри шара. Он снаружи, как Луна. Когда мы попадаем вовнутрь, Он больше не знает о нас. Он не следует туда за нами. Вы скажете, что Он вне времени, – и утешитесь! Но ведь это значит, что Он снаружи, на свету, на воздухе. А мыто живем во времени. Мы «движемся вместе со временем». Значит, с Его точки зрения, мы движемся прочь, туда, куда Он не ходил и не пойдет. Вот и все, что у нас есть и будет. Может быть, в так называемой жизни есть Бог, может быть – нет. Нам что за дело? Мы-то в ней совсем ненадолго.

– Это еще не все, – возразил Рэнсом. – Если б Вселенная была такой, мы – часть Вселенной – чувствовали бы себя вполне уютно. А если мы удивляемся, негодуем…

– Да, – прервал Уэстон, – это разумно, но и разум разумен только на поверхности. Разум никак не связан с тем, что есть. Самые обычные ученые, вот хотя бы я сам, уже обнаружили это. Неужели вы не видите, в чем смысл этих разговоров о недействительности нашей логики, об искривленном пространстве, о неопределенности в атоме? Конечно, они не говорят прямо, но они еще при жизни догадались о том, о чем узнают все умершие. Реальность не разумна, не едина, не равна себе, у нее нет ни одного из тех качеств, в которые вы верите. Можно сказать, реальности вообще нет. «Реальность» и «нереальность», «истина» и «ложь» – это все на поверхности. Надавите – и они провалятся.

– Если это правда, – возразил Рэнсом, – какой смысл говорить об этом?

– Ни в чем нет смысла, – ответил Уэстон. – Весь смысл в том, что ни в чем нет смысла. Почему привидения пугают нас? Потому, что они – привидения. Им больше нечем заняться.

– Мне кажется, – сказал Рэнсом, – то, как человек видит мир или любую постройку, зависит от того, где он стоит.

– Все зависит только от того, внутри он или снаружи, – сказал Уэстон. – То, что вы любите, – снаружи. Например, планета – Переландра или Земля. Или красивое тело. Все цвета и формы – только снаружи, там, где еще нет этого. А что внутри? Тьма, жара, гниль, духота, вонь.

Несколько минут они плыли молча, волны вздымались все выше, рыбы еле двигались.

– Конечно, вам и горя мало, – сказал Уэстон. – Вам, на поверхности, и дела нет до нас. Вас еще не втащили туда, вовнутрь. У меня был сон, только я еще не знал, что это правда. Мне снилось, что я умер. Лежу себе в больничной палате, вокруг лилии, лицо подкрасили, все чин чином. И тут пришел человек, весь в лохмотьях, словно бродяга, только это не одежда, а плоть висит клочьями. Встал в ногах кровати и ненавидит меня. «Ну-ну, – говорит. – Ну-ну. Думаешь, ты очень красивый? Еще бы, на чистенькой простыночке, гроб готовый блестит!.. Ничего, я тоже так начинал, все мы с этого начали. Погоди, увидишь, во что ты превратишься».

– Право же, – сказал Рэнсом, – хватит, больше не надо.

– Или вот спириты, – продолжал Уэстон, не обращая на него внимания. – Я раньше думал, это чепуха. Нет, не чепуха, все верно. Заметьте, всякие красоты о смерти идут от преданий или от философов. Опыт обнаруживает совсем другое. Из брюха у медиума выползает эндоплазма – мерзкие, скользкие пленки – и складывается в огромные бессмысленные лица. Самописка пишет и пишет всякий вздор.

– Да вы в самом деле Уэстон? – резко спросил Рэнсом, обернувшись к собеседнику. Нудный, назойливый голос выговаривал слова то так отчетливо, что нельзя было не прислушаться, то так невнятно, что слух поневоле напрягался, пытаясь их разобрать. Он просто сводил Рэнсома с ума.

– Не сердитесь, – заскулил голос, – не надо на меня сердиться. Пожалейте меня. Это ужасно, Рэнсом, ужасно. Вы ничего не понимаете. Глубоко-глубоко, под всей толщей мира. Похоронены заживо. Пытаетесь думать – ничего не выходит. Голову отняли… никак не вспомнить, какая там жизнь на поверхности. Одно ясно: в ней с самого начала смысла не было.

– Кто вы?! – закричал Рэнсом. – Откуда вы знаете, что такое смерть? Бог свидетель, я бы с радостью помог вам, если б знал как. Объясните мне. Где вы были эти дни?

– Тише, – прервал его тот, другой, – слушайте!

Рэнсом прислушался. В окружавшем их созвучии шумов появился новый звук. Море сильно волновалось, ветер крепчал. Вдруг Уэстон протянул руку и вцепился в руку Рэнсома.

– Господи! – завопил он. – Рэнсом, Рэнсом, помогите! Нас убьют! Убьют и сунут во тьму! Рэнсом, вы же обещали помочь! Не отдавайте меня им!

– Тихо! – крикнул Рэнсом, обозлившись, ибо это существо вопило и визжало так, что заглушило все звуки, а он очень хотел понять, что же означает новый шум, вмешавшийся в свист ветра и грохот волн.

– Это скалы, – визжал Уэстон. – Скалы, идиот! Вы что, не слышите? Там земля, скалы! Глядите сюда… нет, направо! Мы разобьемся в лепешку! Господи, вот она, тьма!

И тьма настала. Ужас охватил Рэнсома, никогда он не знал такого ужаса. Он боялся смерти, боялся перепуганного спутника, вообще всего боялся. Во тьме наступившей ночи мелькнуло облако светящейся пены. Она летела прямо вверх – там волна разбивалась о прибрежные скалы. Низко над головой, невидимые во тьме, с тревожным криком пронеслись птицы.

– Уэстон, где вы? – окликнул он. – Держитесь! Соберитесь с духом! Все, что вы говорили, – вздор. Помолитесь как ребенок, если не умеете молиться как мужчина. Покайтесь. Возьмите меня за руку. Сейчас на Земле гибнут тысячи безусых мальчишек. А мы – ничего, справимся!

Невидимая рука крепко сжала его руку – пожалуй, крепче, чем он хотел бы.

– Не могу, не могу! – донесся вскрик.

– Ну, спокойней, не хватайтесь так! – прикрикнул Рэнсом.

Уэстон уже обеими руками сжимал его руку.

– Не могу! – снова раздался вопль.

– Эй! – крикнул Рэнсом. – Пустите! Какого дьявола…

Крепкие руки сдавили его, вырвали из седла и, вцепившись повыше щиколоток, поволокли куда-то. Напрасно цеплялся он за скользкое тело рыбы. Море сомкнулось над его головой, а Враг тянул все глубже, в теплую глубь, и дальше, туда, где холодно.

Глава XIV

«Больше нельзя не дышать, – думал Рэнсом. – Не могу. Не могу». Какие-то холодные твари скользили над его истерзанным телом. Он решил больше не сдерживать дыхание, он хотел открыть рот, вдохнуть и умереть, но воля не повиновалась ему. Не только грудь – виски лопались. Бороться он не мог, руки не дотягивались до Врага, сковавшего ему ноги. Он понял, что они всплывают, но не обрадовался – ведь он не дотянет до поверхности. Перед лицом смерти ушли мысли о будущей жизни. Бессмысленно, ничего не чувствуя, он думал как о чужом: «Вот человек умирает». Вдруг в уши его ворвался нестерпимый шум, грохот, плеск. Рот открылся сам собой, он снова дышал. В кромешной тьме, полной отголосков, он ухватился за какой-то утес и стал отчаянно брыкаться, чтобы сбросить того, кто все еще пытался держать его ноги. Он снова был свободен и снова дрался вслепую, по пояс в воде на каменистом берегу, где острые камни ранили ноги и локти. Во тьме слышались проклятия – то его, то Уэстона, вопли, глухие удары, хриплые вздохи. Наконец он подмял врага. Он сдавил его коленями и услышал, как хрустнули ребра. Руками он сжал его горло. Враг рвал ему ногтями руки, но он держал его. Однажды только ему пришлось сдавить так человеческую плоть, но тогда он прижимал товарищу артерию, чтобы спасти, а не чтобы убить. Это длилось бесконечно. Враг уже не шевелился, а он все сжимал и сжимал его горло. Даже уверившись, что тот не дышит, Рэнсом остался сидеть у него на груди, и руки его, ослабив хватку, по-прежнему покоились на горле врага. Он сам едва не потерял сознания, но сосчитал до тысячи, прежде чем отпустил руки, – и все сидел на этом теле. Он не знал, Уэстон ли говорил с ним в последние часы, или то были уловки Врага. Какая разница – проклятые души как-то сливаются, их не различишь и не разделишь. То, чего пантеисты ждут от рая, можно обрести в аду. Да, они растворяются в своем повелителе, как оловянные солдатики над газовой горелкой. В конце концов, важно ли, говорил с ним сатана или один из тех, кого сатана пожрал и переварил? Главное – больше не попасться на эту удочку. Оставалось ждать утра. Эхо уверило его, что они неведомо как попали в очень узкий залив между скалами. До утра еще было далеко, и он горевал об этом, но решил не покидать тела, пока при свете дня его не осмотрит и, может быть, сделает еще что-то, чтобы оно уж точно не ожило. До тех пор надо было скоротать время. Каменистый берег был не очень удобен, а когда он попытался изменить позу, наткнулся на скалу. К счастью, он так устал, что был даже рад посидеть спокойно. Но это быстро прошло.

Он решил не думать, сколько осталось до утра.

«Решим для верности, – сказал он себе, – что сейчас очень, очень рано, и отнимем еще два часа».

Чтобы отвлечься, он пересказал себе всю историю своих приключений. Потом он читал на память отрывки из «Илиады», из «Одиссеи», «Энеиды», «Песни о Роланде», «Потерянного рая», «Калевалы», «Охоты на снарка» и стишок об индоевропейских фонетических законах, который сам и сочинил еще на первом курсе. Он долго вспоминал упущенные строки, решал шахматную задачу, набрасывал главу для книги, которую писал на Земле. Но все было мало.

Иногда он задремывал. Наконец ему показалось, что ночь была всегда. Он просто поверить не мог, что даже для измученного человека двенадцать часов тянутся так долго. А этот мучительный странный скрежет! Он удивился, подумав о том, что здесь нет ночных ветерков, к которым он привык на Переландре. Удивился он и тому (через несколько часов), что нет и светящихся волн, на которых отдыхал бы глаз. Очень медленно он нащупал причину, она объясняла полную темноту и была так страшна, что он даже не испугался. Собравшись с духом, он поднялся и стал нащупывать дорогу вдоль берега.

Шел он медленно, но очень скоро вытянутые руки наткнулись на камень. Он встал на цыпочки, чтобы найти вершину; ее не было.

– Не торопись, – прошептал он самому себе, поворачивая назад.

Он миновал тело и через двадцать шагов его руки – теперь он поднял их над головой – наткнулись не на стену, а на крышу. Еще через шаг-другой крыша опустилась. Он нагнулся, потом пошел на четвереньках. Было ясно, что крыша смыкается с берегом.

Просто шатаясь от горя, он вернулся к телу. Все было ясно. Незачем ждать утра, его здесь не будет до скончания века. Быть может, он уже прождал целые сутки. Все подтверждало это – и отголоски эха, и затхлый воздух, и самый запах. Когда они боролись, их случайно пронесло в эту щель под водой и забросило в пещеру. Можно ли вернуться тем же путем? Он пошел к воде – вернее, едва он нащупал путь, вода сама обрушилась на него, прогрохотала над головой и, отступая, повлекла за собой с такой силой, что, только распластавшись на берегу и хватаясь за уступы, он удержался, его не смыло. Нет, вот в это море бросаться нельзя, он тут же разобьется о стену. Будь у него свет и будь скала, с которой можно нырнуть, наверное, удалось бы уйти поглубже, а потом вынырнуть… и то вряд ли. Но света и скалы у него не было.

Воздух был несвеж, но откуда-то шел. Другое дело, пролезет ли он в это отверстие. Он стал ощупывать камень. Это было почти безнадежно, но он никак не хотел поверить, что пещера никуда не ведет, и через некоторое время руки его наткнулись на какой-то выступ. Он на него взобрался, не надеясь, что там уже нет стены, – но ее не было. Тогда, очень осторожно, он сделал несколько шагов, ушиб ногу, засвистел от боли и постарался идти еще медленней. Потом снова наткнулся на стену, верха достать не смог, свернул направо, обошел ее, свернул налево, двинулся вперед, расшиб большой палец, потер его и опустился на четвереньки. Минут десять он пробирался вверх, то по гладкой скале, то среди камней. Наконец еще одна стена преградила ему путь; но и тут нашелся выступ на уровне груди, на этот раз – совсем узкий. Он забрался на него и прижался лицом к скале, нащупывая, можно ли ее обойти справа или слева.

Путь он нашел, но надо было взбираться вверх, и он заколебался. Это могла быть скала, на которую он не решился бы лезть и при свете дня, совсем одетый. Но надежда шептала, что там всего каких-нибудь два метра, и через несколько минут он попадет в тот сквозной тоннель, о котором сейчас все время думает. Словом, он решился идти. В сущности, он боялся не разбиться, а оказаться отрезанным от воды. Голод он вынесет, но не жажду. Несколько минут он делал такое, что никогда бы не сделал на Земле. Конечно, тьма помогала ему – он не видел высоты, голова не кружилась. Но взбираться на ощупь нелегко. Стороннему наблюдателю он казался бы то безумно храбрым, то нелепо осторожным. Он старался не думать, что наверху, быть может, просто потолок пещеры.

Через четверть часа он куда-то выбрался – не то на очень широкий выступ, не то на вершину. Он отдохнул, зализывая раны. Потом пошел вперед, все время ожидая преграды. Шагов через тридцать он крикнул и решил, что, судя по звуку, скалы впереди нет. Тогда он пошел дальше, вверх по каменистому склону. Камушки побольше могли и поранить, но он научился поджимать пальцы ног. Даже во тьме он напрягал зрение, словно мог хоть что-то увидеть. От этого болела голова, а перед глазами мелькали цветные искры.

Путь длился так долго, что Рэнсом испугался, не движется ли он по кругу и не попал ли в галерею, которая идет под поверхностью всей планеты. Успокаивало то, что он все время двигался вверх. Тоска по свету мучила его. Он думал о нем, как голодный о еде, – воображал апрельский день, холмы, молочные облака на голубом небе или мирное пятно света от лампы, стол с книгами, зажженную трубку. Почему-то ему казалось, что гора, на которую он взбирается, не просто темная, но черная по природе, как сажа. Он чувствовал, что руки и ноги перепачкались и, если он выйдет на свет, то увидит, что весь в чем-то черном.

Вдруг он резко ударился обо что-то головой и, оглушенный, сел. Придя в себя, он снова стал нащупывать дорогу и обнаружил, что склон смыкается с потолком. В полном отчаянии он присел, чтобы это переварить. Шум воды доносился издалека печально и тихо. Значит, он забрался слишком высоко. Наконец, почти не надеясь, он двинулся вправо, не отрывая руки от потолка. Вскоре потолка не стало; и совсем не скоро он снова услышал шум воды. Он шел все медленнее, боясь, что его ждет водопад. Пол под ногами стал влажнее, он добрался до пруда. Слева был и вправду водопад, но нестрашный, маленький. Он опустился на колени, напился, подставил под воду голову и плечи, ожил – и пошел дальше.

Камни были скользкие, мшистые, озерца – довольно глубокие, но это не мешало идти. Минут через двадцать он добрался до вершины и, судя по отголоскам его крика, попал в очень большую пещеру. Он решил идти вдоль воды. Теперь у него была надежда, а не то, что подменяет ее в отчаянии.

Вскоре он начал тревожиться из-за шума. Последние отголоски моря давно затихли, и он слышал только мягкий шелест ручья. Но теперь к нему примешивались другие звуки – глухой всплеск, словно что-то свалилось в пруд за его спиной, и сухой скрежет, будто по камню провели железом. Сперва он решил, что все это ему чудится. Потом прислушался – и ничего не услышал; но всякий раз, как он пускался в путь, шум возникал снова. Наконец он стал совершенно отчетливым. Неужто Нелюдь ожил и преследует его? Не может быть – ведь тот хотел не драться, а ускользнуть. Ему не хотелось думать, что эти пещеры обитаемы. Опыт учил, что обитатели, если они есть, вполне безобидны, но трудно было поверить, что безобидная тварь станет жить в таком месте. Нелюдь – или Уэстон – недавно говорил ему: «Все хорошее – только оболочка. А внутри – тьма, жара, гниль, духота, вонь». Он подумал, что, если кто-то идет вслед за ним, лучше свернуть в сторону, пропустить его. Хотя, кто там знает, скорее он идет по запаху, да и вообще уйти от воды Рэнсом боялся. И шел вперед.

Он сильно вспотел – то ли от слабости, он ведь давно не ел, то ли потому, что таинственные звуки подгоняли его. Даже ручей не так уж его освежил, хотя он опускал туда ноги. Он подумал было, что, преследуют его или нет, надо бы отдохнуть, – и тут увидел свет. Глаза столько раз обманывали его, что он зажмурился и сосчитал до ста. Потом поглядел, отвернулся, сел и несколько минут молился, чтобы это не чудилось. Потом поглядел опять.

«Ну что ж, – сказал он себе, – если это галлюцинация, то на редкость упрямая».

Слабый, маленький, дрожащий свет ждал его впереди, розоватый и такой слабый, что тьма не расступалась. Рэнсом не мог даже понять, пять футов осталось до него или пять миль. Он поспешил вперед. Слава богу, ручей вел именно туда.

Ему казалось, что еще далеко, но вдруг он ступил прямо в пятно света. Светлый круг лежал в центре темного неглубокого озера. Войдя в воду, Рэнсом поглядел наверх. Прямо сверху шел свет, теперь явственно алый. Здесь он был достаточно ярок, чтобы осветить то, что рядом, и, когда глаза привыкли к свету, Рэнсом увидел, что выходит свет из тоннеля, соединявшего дыру в потолке с какой-то пещерой наверху. Он видел неровные стенки тоннеля, покрытые противным студенистым мхом. На голову капала теплая вода. Вода – теплая, свет – алый… Значит, верхняя пещера освещена подземным огнем. Читатель не поймет, да и Рэнсом не понял, почему он тут же решил перебраться в верхнюю пещеру. Наверное, он просто истосковался по свету. Освещенный тоннель вернул миру перспективу и расстояние, и это одно освобождало, словно ты вышел из темницы. Свет вернул ощущение пространства, без которого мы едва ли вправе называть тело своим. Он просто не мог вернуться в жуткую пустоту, в мир мрака и тьмы, мир без размера и пространства, где он так долго блуждал. А может, он немного надеялся, что преследователь отстанет от него, если он выберется к свету.

Это было не так легко. Он не дотягивался до отверстия. Даже подпрыгнув, он едва касался свисавшей оттуда бахромы. Наконец он придумал дикий план. Свет позволил ему разглядеть вокруг камни, и он принялся нагромождать их один на другой. Он работал лихорадочно, несколько раз приходилось все переделывать. Наконец он кончил и стоял, мокрый, на вершине своей пирамиды. Теперь оставалось рискнуть. Обеими руками он ухватил бахрому над головой, в надежде, что она выдержит, и как можно быстрее подтянулся вверх. Бахрома не оборвалась. Он забрался в тоннель, упершись спиной в одну стену, ногами – в другую, как альпинист в «дымоходе». Густой мох защищал его от царапин. Вскоре он понял, что стены неровные и можно взбираться по ним, как по обычной горе. Жар становился все сильнее.

«Дурак я, что сюда забрался», – думал Рэнсом, но он уже достиг конца.

Свет сперва ослепил его. Оглядевшись, он увидел большую пещеру, настолько освещенную пламенем, что казалось, будто она – из красной глины. Слева пол скользил вниз, справа поднимался до обрыва, за которым была пламенная бездна. В середине пещеры текла неглубокая, но широкая речка. Потолка Рэнсом не видел, а стены, уходя во тьму, извивались, словно корни березы.

Он встал на ноги, перебрался через речку (вода просто обжигала) и добрался до обрыва. Огонь уходил на тысячи футов вглубь, и он не видел другой стороны расселины, где этот огонь бушевал. Глаза его могли выдержать свет не больше секунды. Когда он отвернулся, пещера показалась ему темной. Жара измучила его. Он отошел и сел спиной к огню, пытаясь собраться с мыслями.

Преуспел он в этом совсем не так, как ожидал. Внезапно и неотвратимо, словно танки шли на толпу, он увидел себя именно так, как видел Уэстон. Он увидел, что прожил жизнь в иллюзии, в обмане. Проклятые души правы. Прелесть Переландры, невинность Королевы, муки святых и доброта обычных людей – только мнимость. То, что мы именуем мирозданием, – только оболочка, так, с четверть мили, а под ней на тысячи и тысячи миль – тьма, молчание, адский огонь, и так до самой сердцевины, где и таится реальность – бессмыслица, хаос, всесильная глупость, которой безразличны все души, против которой тщетны усилия. Что бы ни преследовало его, сейчас оно появится в этой темной влажной дыре, из мерзкого тоннеля, и он, Рэнсом, умрет. Он стал смотреть на отверстие, через которое вошел. И тут…

– Так я и думал, – пробормотал он.

Медленно, ощупью, алое в отблесках огня, на пол пещеры выползало человеческое тело. Люди не двигаются так; то был Нелюдь. Сломанная нога волочилась по полу, нижняя челюсть отвисла, как у покойника, но он пытался встать на ноги. Прямо за ним у входа в тоннель возникло что-то еще. Сперва – какие-то ветки; потом – семь или восемь странно расположенных огней, вроде созвездия; потом – какая-то разлезшаяся трубка, отражавшая огонь, словно полированное дерево. Рэнсом содрогнулся, когда понял, что ветки – это длинные тонкие щупальца, огни – глаза скрытой панцирем головы, а бесформенная колбаса – длинное толстое тело. За этим появились совсем уж жуткие вещи: угловатые членистые ноги, и второе тело, и третье. Да, эта штука состояла из трех частей, соединенных узкими перемычками; три части, связанные друг с другом, придавали ему такой вид, словно его переехали в нескольких местах. Огромное, многоногое, бесформенное чудище расположилось прямо сзади Нелюдя, и страшные тени слились воедино на стене пещеры.

«Хотят меня напугать», – подумал Рэнсом и понял, что ползучую тварь вызвал откуда-то Нелюдь, а недавние мысли наслал на него Враг. Значит, его мыслями можно вот так распоряжаться?

Тут он не столько испугался, сколько разъярился и обнаружил, что встает, подходит к Нелюдю, орет по-английски, как это ни глупо:

– Да я не потерплю! Вон из моей головы! Это моя голова, не твоя! Вон!

Он кричал и уже поднял большой острый камень, подобранный у реки.

– Рэнсом, – квакал Нелюдь, – погодите… Мы оба в ловушке…

Но Рэнсом уже бросился на него.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа – вот вам!.. то есть аминь! – произнес Рэнсом, изо всей силы обрушивая камень на голову врага.

Тот упал легко, как карандаш. Лицо его сразу же разбилось, никто его не узнал бы, но Рэнсом на него не взглянул и обернулся к чудищу. Чудища не было. Было просто существо странного вида, но отвращение исчезло, и Рэнсом уже не мог понять, как это он возненавидел эту тварь только за то, что у нее больше глаз и ног, чем у него самого. Детское отвращение к насекомым и пресмыкающимся ушло, просто исчезло, как исчезает скверная музыка, стоит только выключить радио. Видимо, все, с самого начала, было наваждением. С ним как-то случилось такое: в Кембридже он сидел у окна, писал, и вдруг ему почудилось, что по бумаге ползет многоногое, пестрое, мерзкое существо. Поглядев еще раз, он понял, что это увядший листок, потревоженный ветром; и тут же те самые изгибы, которые показались ему отвратительными, стали красивы. Вот и сейчас перед ним стояло странное, но совершенно безобидное существо. Его приманил Нелюдь, и оно, не зная, что делать, неуверенно шевелило щупальцами. Наконец, разочаровавшись в том, что видит, оно с трудом развернулось и стало спускаться через отверстие в полу. Когда мимо Рэнсома проползла последняя часть трехчленного тела, он едва не рассмеялся и подумал: «Живой трамвай».

Он обернулся к Нелюдю. У того, собственно говоря, уже не было головы, но рисковать не стоило. Ухватив неподвижное тело за щиколотки, он дотащил его до обрыва и, чуть передохнув, сбросил в огонь. Черный силуэт взметнулся над огнем – и все кончилось.

Рэнсом дополз до реки, напился.

«Может, и мне конец… – думал он. – А может, отсюда есть выход… или нету. Но сегодня я больше и шагу не пройду. Даже если умру здесь. Нет и нет. Я устал – и слава богу».

Через секунду он уснул.

Глава XV

Выспавшись, Рэнсом продолжил свое подземное странствие, хотя голова у него кружилась от усталости и голода. Правда, сперва он еще долго лежал и даже лениво препирался с самим собой, стоит ли идти дальше. Как он решился идти, он не помнил. От всего пути в памяти остались лишь обрывки. Вдоль огня вела длинная галерея, там было страшное место, где прорывался пар: какой-то из многих водопадов здесь сливался с огнем. Дальше были огромные, слабо освещенные залы, полные неведомых камней – они отражали свет, сверкали, дразнили, обманывали, словно он кружился с карманным фонариком в зеркальном зале. Ему показалось (или примерещилось), что он миновал зал, созданный скорее искусством, чем природой. Там стояли два трона и два стула, слишком большие для людей. Если он и видел этот зал, то так и не понял, зачем он создан. Он прошел темный тоннель, в котором гудел ветер, осыпавший его песком. Снова была тьма, и своды, и сквозняки, и, наконец, гладкий пол, освещенный холодным зеленым светом. Там ему показалось, что он видит вдалеке четырех огромных жуков. Издали они были маленькие, как комары. Двигались они парами и везли повозку, а в ней стояла закутанная фигура, неподвижная, высокая, стройная. С невыносимой величавой медлительностью карета миновала его и скрылась. Да, подземелье этого мира – не для человека; но для чего-то оно создано? И Рэнсом подумал: если люди проникнут сюда, может возродиться старый обычай ублаготворять местных божеств, неведомых обитателей, не оскорбляя Бога, а мудро и вежливо прося прощения за то, что ты вторгся в их владения. Существо в повозке было тварно, как и сам Рэнсом, но здесь, под землей, у него куда больше прав. Во тьме Рэнсом слышал и грохот барабанов – тра-тата, тра-та-та-та – сперва далеко, потом вокруг себя, потом опять подальше, пока эхо не замерло в черном лабиринте. Встретился ему фонтан холодного света – колонна, сияющая так, словно она из воды, и странно пульсирующая и не приближавшаяся к нему, сколько он ни шел, и внезапно исчезнувшая. Он так и не понял, что же это такое. Когда он увидел столько странного, и поразительного, и неприятного, что я и описать не берусь, он поскользнулся во мраке и так же внезапно оказался в воде – волна подхватила его. Он тщетно боролся, его увлекало все дальше и дальше, пока он не решил, что если его и не разобьет о стены, то унесет прямо в огненную бездну. Но тоннель оказался ровным, прямым, течение – не столь уж бурным. Он даже ни разу не ударился, просто лежал на воде, и его несло вперед в гулком мраке. Длилось это долго.

Вы понимаете, конечно, что ожидание смерти, усталость, неумолчный шум совсем сбили его с толку. Он вспоминал потом, что из тьмы его вынесло в какое-то серое пространство, потом – в мешанину голубого, зеленого и белого. Над ним появлялись арки и слабо светящиеся колонны – но расплывались, словно призраки, и он о них забывал. Все это было похоже на ледяную пещеру, только здесь было слишком тепло. Сам потолок как будто струился – должно быть, в нем отражалась река. Через мгновение она вынесла Рэнсома на свет, под открытое небо, перекувырнула и – ошеломленного, задохнувшегося – оставила в теплой мелкой воде какой-то большой заводи.

Он очень устал и не мог пошевелиться. Воздух, тишина, одинокие крики птиц почему-то подсказали ему, что он – на вершине горы. Наконец он скорее выкатился, чем выполз из заводи на мягкий голубой мох. Оглянувшись, он увидел реку, струящуюся из устья пещеры, которая и впрямь казалась ледяной. У самого выхода вода была пронзительно-синей, но тут, рядом с ним, обретала теплый янтарный цвет. Было свежо и влажно. Склон по левую руку порос яркими кустами, а в просветах сверкал, как стекло, но все это его не заинтересовало. Из-под маленьких острых листьев свисали какие-то гроздья, до них можно было дотянуться, не вставая, и он поел, потом заснул, сам того не заметив.

Чем дальше, тем труднее рассказать, что с ним было. Он не знает, сколько дней провел вот так, ел и спал. Вроде бы два дня или три, но зажили все раны, и я думаю, скорее прошло не меньше двух недель. От этого времени, как от младенчества, остались только сны – собственно, он и был младенцем, и вскармливала его сама Венера до той поры, когда он смог подняться. От столь долгого отдыха сохранилось только три впечатления: веселый шум воды, животворящий сок, который он сосал из ягод, просто ложившихся ему в руки, и, наконец, песня! То в воздухе, то в долинах, далеко под ним, звенела она, проникая в сны и встречая по пробуждении. Она была беззаконной, как птичье пение, но пела не птица. Звук походил не на флейту, а на виолончель – низкий, глубокий, сочный, нежный, густо-золотистый, страстный даже, но не человеческой страстью.

Он просыпался медленно, и я не могу рассказать с его слов, как стал он замечать то место, в котором лежал. Но когда он наконец отдохнул и исцелился, вот что он увидел. Скала, с которой падала вода, была не ледяная, а из какого-то прозрачного камня. Любой ее осколок был как стекло, но сама она – подальше – казалась матовой. Если бы вы вошли в пещеру и обернулись, края арки оказались бы прозрачными, а внутри все было синим. Рэнсом так и не понял, что это за минерал.

Лежал он на синей лужайке, края ее мягко уходили вниз, а по склону, как по ступенькам, уходила вниз река. Холм был усыпан цветами, их раскачивал ветерок. Далеко внизу была лесистая равнина, но склон, огибая ее, уходил еще дальше, а уж там, в неправдоподобной дали, виднелись вершины новых гор и новые равнины, пока все не исчезало в золотистой дымке. По другую сторону долины были огромные горы, просто Гималаи, с алыми вершинами – не красными, как девонширские скалы, а именно алыми, словно их покрасили. И этот цвет, и острота вершин изумляли Рэнсома, пока он не сообразил, что в этом новом мире и горы еще молоды. Кроме того, они могли быть дальше, чем ему казалось.

Слева и сзади все закрывали стеклянные утесы. Справа их было немного, и за ними начинался еще один склон, а шел он вверх. Резкость и четкость очертаний убеждали Рэнсома, что эти горы и впрямь очень молоды.

Если не считать песни, было очень тихо. Он видел птиц, но они летали далеко внизу. На склоне горы справа и, глуше, спереди что-то все время журчало. Поблизости он воды не заметил, если же она текла подальше, поток, должно быть, мили в две-три шириной, а такого не бывает.

Пытаясь описать все, я опустил то, что Рэнсом собирал с трудом и долго. Так, здесь часто бывали туманы, скрывавшие все сочно-желтой или бледно-золотой завесой, словно золотой небосвод опускался совсем близко и проливал на этот мир свои сокровища.

Узнавая все больше об этом месте, Рэнсом заново узнавал и свое тело. Несколько дней он почти не шевелился, даже резкий вздох причинял ему такую боль, что он закрывал глаза. Однако она прошла на удивление быстро. Но как для сильно разбившегося человека настоящая боль просыпается только тогда, когда подживут синяки и ссадины, так и Рэнсом, подлечившись, ощутил, что болит главная рана. Была она в пятке, и, судя по форме, нанесли ее человеческие зубы – наши мерзкие зубы, которые впиваются, рвут, а не режут. Как ни странно, он не помнил, в какой из схваток получил эту рану. Она не гноилась, но из нее сочилась кровь, и остановить ее он никак не мог. Правда, это его не беспокоило, его вообще не трогало теперь ни прошлое, ни будущее, словно он уже не умел ни надеяться, ни бояться.

Но пришел день, когда, не собираясь покидать свое озеро – он привык к нему, как к дому, – он все же почувствовал, что должен что-то предпринять. Он провел день за странной работой, которая, однако, казалась ему необходимой. Вещество прозрачных скал было слишком хрупким, он нашел острый камень другой породы, расчистил большую площадку на скале, разметил ее и наконец выбил надпись – на древнесолярном языке, но латинскими буквами:

В этих пещерах лежит тело Эдварда Роллса Уэстона, ученого хнау из мира, который его обитатели называют Теллус, а эльдилы называют Тулкандрой.

Он родился, когда мир этот завершил тысяча восемьсот девяносто шестой оборот вокруг Арбола с того дня, как Малельдил, благословенно имя его, был рожден как Хнау на Тулкандре. Он изучал особенности тел и первым из жителей Теллуса совершил путешествие из Нижних небес на Малакандру и на Переландру, где вручил свой разум и волю гнилому эльдилу, когда Теллус совершал тысяча девятьсот сорок второй оборот после рождения Малельдила, благословенно имя его.

– Зря я это сделал, – удовлетворенно пробормотал он, завершив работу. – Никто никогда этого не прочтет. Но надо же оставить какую-то память. Все-таки он был великим ученым. Да и мне работа на пользу.

Потом зевнул, улегся и проспал еще двенадцать часов.

На следующий день он немного погулял около пещеры. На второй день он чувствовал себя еще лучше. На третий день он был совсем здоров и готов к новым приключениям.

Рано утром он отправился в путь вдоль реки, вниз по склону. Склон здесь был обрывистый, но непрерывный, покрытый мягким мхом, и даже ноги не уставали. Через полчаса, когда вершина соседней горы оказалась так высоко, что уже исчезла из виду, а стеклянные скалы едва светились позади, он набрел на какое-то новое растение. Он увидел целый лес низеньких, в полметра, деревьев, и с их вершин свисали длинные стебли, которые стлались по ветру параллельно земле. Постепенно он забрел по колено в живое море этих стеблей – голубое, гораздо светлее мха. Точнее, так: посредине стебель был едва ли не густо-голубым, а ближе к перистым краям – сероватым, до самого нежного оттенка, словно тончайший дымок или облако на Земле. Мягкие, едва ощутимые прикосновения длинных тонких листьев, их тихий певучий шорох, их легкое движение вернули тот торжественный восторг, который он прежде ощущал на Переландре. Теперь он понял, откуда шел странный звук, похожий на журчание воды, и окрестил деревья струйчатыми.

Наконец он устал и прилег, и мир изменился. Теперь стебли и листья струились над головой. Он попал в лес для карликов, под голубую крышу, непрестанно пляшущую, даруя мшистой земле то тень, то свет. Чуть позже он увидел и карликов. Во мху (он был удивительно красив) шныряли существа, которые он сперва принял за насекомых, но, приглядевшись, понял, что это крошечные животные. Да, тут были мышки, прелестные крошечные копии тех, которых он видел на Запретном Острове, размером с пчелу. Были и совсем уж дивные создания, похожие на пони или, скорее, на земного предка лошади, тоже совсем маленькие.

«Как бы мне их не раздавить», – встревожился Рэнсом, но они не так уж кишели и убегали куда-то влево.

Когда он встал, их осталось совсем немного.

Он пошел дальше сквозь карликовый лес (это было немного похоже, будто он катится на водных лыжах, только по древесным верхушкам). Потом начался настоящий, высокий лес, пересекла путь река, он достиг долины и понял, что дальше придется идти по склону вверх. Там была глубокая янтарная тень, торжественные деревья, утесы, водопады, и снова – та дивная песня. Теперь она звучала так громко и так полнозвучно, что Рэнсом свернул в сторону посмотреть, откуда же она доносится, – и оказался в другой части леса, где пришлось пробираться сквозь густые цветущие безобидные заросли. Голову усыпали лепестки, тело блестело от пыльцы, все поддавалось под пальцами, каждый шаг пробуждал новые благоухания, на диво, почти до муки прекрасные. Песня звучала очень громко, но кусты росли так плотно, что он ничего перед собой не видел. И вдруг песня оборвалась. Он кинулся на шорох и треск сломанных сучьев, но ничего не нашел. Он решил было отказаться от поисков, и тут песня опять зазвучала чуть подальше. Он снова пошел на голос, и снова неведомый певец успел от него убежать. Наверное, они играли в прятки не меньше часа, пока эти поиски были вознаграждены.

Когда песня зазвучала особенно громко, он потихоньку подобрался и, отведя рукой цветущую ветвь, увидел в глубине кустов что-то черное. Теперь он двигался вперед, пока существо пело, и замирал на месте, как только оно смолкнет. Минут через десять ему удалось подойти совсем близко, а оно пело, уже не замечая его. Оно сидело по-собачьи, оно было черное, стройное, лоснящееся, очень крупное, гораздо выше Рэнсома. Прямые передние ноги казались деревцами, огромные подошвы были не меньше верблюжьих. Большое округлое брюхо сверкало белизной, шея уходила круто вверх, как у лошади. Голову Рэнсом увидел сбоку – из широко открытой пасти вырывались ликующие звуки, музыка просто струилась по лоснящемуся горлу. С удивлением смотрел он на большие влажные глаза, на нервные ноздри – и тут существо замолкло, заметило его, отбежало и остановилось, уже на четвереньках, в нескольких шагах. Теперь было видно, что оно не меньше слоненка, а хвост у него длинный и пушистый. Рэнсом подумал, что оно боится его, но оно охотно подошло, когда он его окликнул, ткнулось мягким носом ему в ладонь и терпело, пока Рэнсом его гладил. Едва он убрал руку, оно опять отскочило и даже, склонив длинную шею, спрятало голову в передних лапах. В общем, ничего не вышло, оно исчезло, а Рэнсом не пошел за ним вслед – он уважал его лесную застенчивость, его кротость и дикость и ясно видел, что оно хочет остаться для всех только песней в самой сердцевине заповедного леса. Он пошел дальше, и за его спиной – еще громче, еще радостней – раздались ликующие звуки, словно странное существо благодарило гимном за вновь обретенное одиночество.

Теперь он прилежно шел вверх и вскоре выбрался из лесу к подножию небольшой горы. Он и тут пошел круто вверх, опираясь порой на руки, но почему-то не уставал. Снова повстречал он карликовые деревья, но теперь, на ветру, стебли струились по склону горы синим водопадом, что течет по ошибке в гору. Когда ветер стихал хотя бы на мгновение, концы стеблей под собственной тяжестью отгибались против течения, словно гребешки волн в бурю. Рэнсом долго шел через этот лес, не чувствуя потребности в отдыхе, но иногда все же отдыхая. Он был уже так высоко, что хрустальные горы вновь оказались в поле зрения, теперь уже под ним. За ними он разглядел множество таких же гор, кончавшихся гладким зеркальным плоскогорьем. Под обнаженным Солнцем нашего мира они были бы до рези яркими, но здесь их мягкое мерцание все время менялось, вбирая в себя те оттенки, которые небо Переландры заимствует у океана. Слева горы были зеленоватые. Рэнсом пошел дальше, и, постепенно оседая, исчезли и горы, и равнина, а за ними поднялось тонкое сияние, как будто аметисты, изумруды и золото обратились в пар и растворились в воздухе. Наконец сияние стало кромкой далекого моря, высоко над горами. Море росло, горы уменьшались, и уже казалось, что горы позади просто лежат в огромной чаше, но впереди был еще нескончаемый склон, то голубой, то лиловый в дымке колеблющихся стеблей. Уже не видна была лесная долина, где он повстречал диковинного певца, и та гора, с которой он отправился в путь, стала маленьким холмом у подножия великого склона, птицы исчезли, ни одно существо не пробегало по карликовому лесу, а Рэнсом все шел вперед и не уставал, только кровь потихоньку сочилась из раны. Он не чувствовал ни страха, ни одиночества, он ничего не хотел и даже не думал, что непременно надо взобраться на гору. Это восхождение было для него не действием, а состоянием, образом жизни, и он был вполне доволен. Однажды ему подумалось, что он уже умер и не устает потому, что у него нет тела. Рана в пятке напомнила ему, что он жив, но и загробное странствие не было бы прекраснее и удивительнее.

Ночь он провел под благоуханной, шелестящей, надежной крышей, а наутро снова пустился в путь. Сперва он пробирался сквозь густой туман. Миновав его, он увидел, что забрался очень высоко – вогнутая чаша моря была уже не только впереди, но и справа, и слева, а на пути к ней, уже совсем близко, оставались светло-алые скалы. Между двумя передними скалами был проход, в глубине его виднелось что-то мягкое, пушистое. И тут странные чувства овладели им – он знал, что должен войти в тайную ложбинку, которую стерегут эти скалы, и знал, что не смеет туда войти. Ему мерещился ангел с огненным мечом, но он знал, что Малельдил велит ему идти.

«Это самый благочестивый и самый кощунственный поступок», – думал он и шел вперед.

Он уже был в проходе. Скалы оказались не алыми – они были сплошь покрыты цветами вроде лилий, но цвет у них был как у роз. Вскоре он уже, ступая по цветочному ковру, топтал их на ходу, и только здесь стала незаметна кровь, сочившаяся из раны.

Пройдя между двумя скалами, он глянул вниз – вершина горы образовала неглубокую чашу – и увидел маленькую долину, такую же заповедную, как небесная долина среди облаков. Она была чистейшего алого цвета, ее окружали горы, а посредине лежало озеро, тихое и чистое, как золото здешнего неба. Алые лилии устилали ее, очерчивая все выступы и закутки. Медленно, трепетно, с трудом он прошел еще несколько шагов. У кромки воды он увидел что-то белое. Что это, алтарь или белые цветы среди алых? Могила? Чья же? Нет, не могила, гроб пустой и открытый – крышка лежала рядом.

Он понял. Гроб был точно такой, как тот, в котором он, силой ангелов, переместился с Земли на Венеру. Значит, он в нем вернется. С тем же чувством он мог сказать: «Это для моих похорон». И тут обнаружил: что-то странное случилось с цветами, и со светом, и с воздухом. Сердце забилось сильнее, вернулось странное знакомое ощущение, что он вдруг уменьшился, – и он ясно понял, что предстоит двум эльдилам. Он стоял и молчал. Не ему подобало говорить первым.

Глава XVI

Голос, ясный, как далекий звон колоколов, бесплотный голос послышался в воздухе – и Рэнсома охватила дрожь.

– Они ступили на сушу и начинают восхождение, – сказал голос.

– Сын Адама уже здесь, – сказал другой.

– Взгляни на него и возлюби, – сказал первый. – Он всего только прах, наделенный дыханием, и, едва коснувшись, мы его погубим. К лучшим его помыслам примешиваются такие, что, помысли мы это, свет наш угаснет. Но тело его – тело Малельдила, и грехи его прощены. Даже имя его на его языке – Элвин, друг эльдилов.

– Как много ты знаешь! – сказал второй голос.

– Я был внизу, в воздушной оболочке Тулкандры, – сказал первый, – которую сами они зовут Землею. Воздух этот полон темных существ, как Глубокие Небеса – светлых. Я слышал, пленники говорят там на разных, разобщенных языках, и Элвин научил меня различать их.

По этим словам Рэнсом угадал, что это – Уарса Малакандры, великий владыка Марса. Голоса он узнать не мог, он у всех эльдилов одинаковый, речь их достигает нашего слуха не благодаря естеству – легким и устам, но благодаря особому умению.

– Если можно, Уарса, – сказал Рэнсом, – поведай мне, кто твой спутник.

– Уарса – она, – ответил голос. – Здесь это не мое имя. Я Уарса там, у себя, здесь я только Малакандра.

– А я – Переландра, – сказал другой голос.

– Не понимаю, – сказал Рэнсом. – Королева говорила мне, что в этом мире нет эльдила.

– До сегодняшнего дня они не видели моего лица, – сказал второй голос. – Оно отражалось в небесном своде, в воде, в пещерах и деревьях. Мне не велено править ими, но, пока они были юны, я правила всем остальным. Я сделала этот мир круглым, когда он вышел из Арбола. Я спряла воздух вокруг него и выткала свод. Я сложила неподвижные земли и священную гору, как научил меня Малельдил. Все, что поет, и все, что летает, и все, что плавает на моей груди, и все, что ползет и прокладывает путь внутри меня, – было моим. Ныне все это взяли у меня. Благословенно имя Его!

– Сын Адама не поймет тебя, – сказал повелитель Малакандры. – Он думает, что для тебя это горестно.

– Он так не говорил, Малакандра.

– Да, не говорил. Есть и такая странность у детей Адама.

Они немного помолчали, потом Малакандра обратился к Рэнсому:

– Ты лучше поймешь это, если сравнишь с чем-нибудь в вашем мире.

– Я думаю, что понял, – сказал Рэнсом. – Одна из притч Малельдила научила нас. Так становятся взрослыми дети славного дома. Тех, кто заботился об их богатствах, они, быть может, и не видели, но теперь те приходят, отдают им все и вручают ключи.

– Ты понял хорошо, – сказала Переландра. – Так поющее создание покидает немую кормилицу.

– Поющее? – переспросил Рэнсом. – Расскажи о нем побольше.

– У них нет молока, их детенышей вскармливает самка другого вида. Она большая, красивая и немая. Пока детеныш сосет молоко, он растет вместе с ее детьми и слушается ее. Когда он вырастает, он становится самым прекрасным из всех созданий и покидает ее. А она дивится его песне.

– Зачем Малельдил это сделал? – спросил Рэнсом.

– Спроси, зачем Малельдил создал меня, – отвечала Переландра. – Достаточно сказать, что их повадки многому научат моего Короля и мою Королеву и их детей. Но час пробил, и об этом довольно.

– Какой час? – спросил Рэнсом.

– Настало утро, – сказал один из голосов или оба голоса.

Было тут и что-то большее, чем звуки, и сердце у него быстро забилось.

– Утро? – спросил он. – Значит, все в порядке? Королева нашла Короля?

– Мир родился сегодня, – сказал Малакандра. – Сегодня впервые существа из Нижнего мира, образы Малельдила, рождающиеся и дышащие, как звери, прошли ту ступень, на которой пали ваши предки, и воссели на троне, который им уготован. Такого еще не бывало. Такого не было в твоем мире. Свершилось лучшее, величайшее, но не это. И потому, что великое свершилось там, это, иное, свершилось здесь.

– Элвин падает наземь, – сказал другой голос.

– Успокойся, – сказал Малакандра, – это не твой подвиг. Ты не велик, хотя сумел предотвратить столь ужасное дело, что дивятся Глубокие Небеса. Утешься, сын Адама, в своей малости. Он не отягощает тебя заслугой. Принимай и радуйся. Не бойся, что твои плечи понесут тяжесть этого мира. Смотри! Он – под тобою и несет тебя.

– Они сюда придут? – спросил Рэнсом немного спустя.

– Они уже поднялись высоко на гору, – сказала Переландра, – и час настал. Пора создать наш облик. Им трудно видеть нас, когда мы такие, как мы есть.

– Прекрасно сказано, – откликнулся Малакандра. – В каком же виде следует нам предстать, чтобы почтить их?

– Предстанем перед сыном Адама, – сказал другой голос. – Он человек и может объяснить нам, что приятно их чувствам.

– Я вижу… я различаю что-то и сейчас, – сказал Рэнсом.

– Разве должен Король напрягать глаза, чтобы увидеть тех, кто почтит его? – возразила владыка Переландры. – Посмотри вот на это.

Очень слабый свет, какой-то сдвиг в самом зрении значил, вероятно, что эльдилы исчезли. Исчезли и алые скалы, и тихое озеро. Потом на Рэнсома обрушился шквал поистине диких предметов. Колонны, усеянные глазами, вспышки огня, когти, клювы, огромные снежинки самой странной формы летели в черную пустоту.

– Хватит! Не могу! – возопил Рэнсом – и все исчезло.

Моргая, он оглядел алую лужайку и сказал эльдилам, что такое человеку не вынести.

– Тогда посмотри вот на это, – вновь откликнулись оба голоса.

Он взглянул без особой охоты – и на другой стороне долины показались два колеса. Просто катились колеса, одно внутри другого, очень медленно. В них не было ничего ужасного, разве что размер, – но не было и смысла. Рэнсом попросил попробовать в третий раз. И вдруг перед ним, по ту сторону озера, выросли две человеческие фигуры.

Они были выше сорнов – гигантов, которых он видел на Марсе. Их рост достигал тридцати футов. Они были раскаленно-белыми, как железо в горне. Очертания их на фоне алых цветов были чуть-чуть изменчивы, текучи, словно постоянство формы поддерживалось стремительным движением материи, как в водопаде или в языках пламени. По краю шла прозрачная кромка, в полдюйма толщиной, сквозь нее был виден пейзаж, внутри же тела уже не пропускали света.

Пока Рэнсом глядел только на них, он видел, что они мчатся к нему со сверхъестественной скоростью; переведя взгляд, он понял, что они стоят на месте. Заблуждение это отчасти объяснялось тем, что длинные сверкающие волосы отлетали назад, словно их отбросил сильный встречный ветер, но если ветер и был, то какой-то особый, ибо лепестки цветов не шевельнулись. Стояли тела не совсем вертикально, не под прямым углом, а Рэнсому казалось (как мне показалось на Земле), что косо, под углом легла им под ноги Переландра. Он вспомнил, как Уарса говорил ему: «Я здесь не в том же смысле, что ты». Эльдилы в самом деле двигались, но не по отношению к нему. Пока он на этой планете, она, конечно, – его мир, неподвижный, даже единственный, а вот для них она движется в глубине небес. В своей системе движения они должны мчаться вперед, чтобы устоять на месте. Если б они стояли тихо, их отбросило бы и вращенье планеты, и ее движение вокруг Солнца.

Рэнсом говорил, что их тела были белыми, а выше плеч начиналось разноцветное сияние, заливало лицо и шею и окружало голову, словно перья или нимб. Он сказал мне, что помнит эти цвета, то есть узнал бы их, если бы вновь увидел, но никаким усилием памяти не может их представить. Те немногие, с кем мы могли это обсудить, дают одно и то же объяснение: вероятно, сверхъестественные существа, являясь нам, воздействуют не на сетчатку глаза, а напрямую возбуждают зрительные центры мозга. Если это так, вполне возможно, мы испытываем именно то, что видели бы, если бы воспринимали цвета, выходящие за пределы спектра. Плюмаж или нимб у эльдилов был разный. Малакандра сиял холодным утренним светом с металлическим оттенком, чистым и ясным. У Переландры сияние было мягкое, теплое, напоминавшее, скажем, о пышном букете цветов.

Рэнсома удивили их лица – очень уж были они не похожи на привычных «ангелов». В них не было той сложности, изменчивости, того намека на скрытые возможности, которые так притягивают нас в человеческом лице. Они не менялись, и выражение их было так отчетливо, что он с трудом на них смотрел. В этом смысле они были примитивны, неестественны, как очень древние греческие статуэтки. Рэнсом не знал, что означает такое выражение лица, и решил наконец, что это милосердие. Но оно было до удивления, до ужаса не похоже на здешнее милосердие, наше, которое рождается из чувства или спешит выразиться в нем. Здесь не было даже следа того, что чувствовали хоть миллионы лет назад, даже зародыша того, что почувствуют в самом далеком будущем. Чистая, духовная, умная любовь сияла на этих лицах и просто била в глаза, как обнаженный свет. Это было так не похоже на земную любовь, что могло показаться жестокостью.

Оба тела были обнажены. Половых признаков не было – ни первичных, ни вторичных. Казалось бы, это неудивительно – но почему тогда они все же разные? Рэнсом снова и снова пытался – и не смог сказать, в чем же именно эта разница; но она была. Он сравнивал Малакандру с ритмом, а Переландру – с мелодией. Он говорил, что Малакандра похож на тонический стих, а Переландра – на силлабический. В руках Малакандры ему мерещилось копье, руки Переландры были раскрыты ладонями к нему. По-моему, это ничего не объясняет. Во всяком случае, Рэнсом узнал, что такое род. Люди часто гадают, почему во многих языках неодушевленные предметы различаются по роду. Почему утес – мужского рода, а гора – женского? Рэнсом сказал мне, что это не чисто грамматическое явление, зависящее от формы слова, и не распространение наших полов на неодушевленный мир. Наши предки говорили об утесе «он» не потому, что приписали ему мужские признаки. Все было наоборот: род – первичная реальность, пол – вторичная. Полярность, присущая всему сотворенному миру, проявляется в органической жизни как пол, но это лишь одно из многих ее проявлений. Мужской и женский род – это не поблекший пол, напротив, пол животных – слабое отражение той, основной полярности. Роль в размножении, слабость, сила лишь отчасти отражают – а отчасти и заслоняют ее. Все это Рэнсом увидел собственными глазами. Оба существа перед ним были бесполы. Но Малакандра, без всяких сомнений, был мужского рода (не пола!), Переландра – женского. Малакандра как бы стоял во всеоружии на страже своего древнего мира, вечно бодрствуя, вглядываясь туда, откуда однажды пришла гибель. «Взгляд как у моряка, – говорил мне Рэнсом. – Ну, понимаете… глаза устали смотреть вдаль. А у Переландры глаза глядели сюда, вот сюда, в ее собственный мир волн, и лепета, и ветра, мир жизни, парящей в воздухе, мягко опускавшейся на мшистые камни, выпадавшей в росе, поднимавшейся с туманами к солнцу. На Марсе и леса были каменные, на Венере сама земля плыла». Рэнсом уже не называл их Малакандрой и Переландрой, он вспомнил их земные имена. Все больше дивясь, он повторял: «Глаза мои видели Марса и Венеру, Ареса и Афродиту». Он спросил их, как узнали о них древние поэты Земли. Откуда услышали дети Адама, что Марс был воином, Афродита родилась из пены морской? Ведь Враг захватил Землю еще до начала человеческой истории. Богам там нечего было делать. Откуда же мы знаем о них? Они отвечали, что знание приходит на Землю кружным путем и через многих посредников. Космос – не только пространство, но и разум. Вселенная едина, это – сеть, где каждый разум соединен со всеми, цепочка вестей, где нет и не может быть секретов, разве что Малельдил строго прикажет хранить тайну. Конечно, проходя по цепи, вести искажаются, но не пропадают. В разуме падшего эльдила, захватившего нашу Землю, по-прежнему жива память о прежних товарищах. Само вещество нашего мира хранит общую память – она таится в пещерах, звенит в воздухе. Музы на самом деле есть. Легчайший вздох, говорил Вергилий, достигает грядущих поколений. Основания нашей мифологии прочнее, чем мы думаем, и все же она очень и очень далека от правды. Тут Рэнсом и понял, почему мифология – именно такая: ведь искры небесной силы и красоты падают в болото грязи и глупости. Он мучительно покраснел – ему стало стыдно за людей, когда он взглянул на подлинного Марса и подлинную Венеру и вспомнил, что рассказывают о них на Земле. Вдруг сомнение коснулось его.

– Вижу ли я вас такими, какие вы есть?

– Только Малельдил видит Свое создание как оно есть, – ответил Марс.

– А как вы видите друг друга? – спросил Рэнсом.

– Твоему разуму не вместить ответа, – сказали они.

– Значит, мне открыта лишь видимость? Вы совсем не такие?

– Все, что дано тебе, лишь видимость. Ты знаешь только видимость, а не солнце, не камень, не собственное тело. То, что ты видишь сейчас, так же подлинно, как и все остальное.

– Но ведь… вы только что появлялись в других обликах.

– Нет. Это были просто неудачные попытки.

– Я не понимаю, – настаивал Рэнсом. – То, что я видел раньше, все эти глаза и колеса – истинней вот этого?

– В твоем вопросе нет смысла, – сказал Марс. – Ты видишь камень, если не слишком далеко от него и ваши скорости не слишком различны. Но что ты увидишь, если камень кинут тебе в глаз?

– Я почувствую боль и увижу какие-то пятна, – ответил Рэнсом. – Но я не назову их камнем.

– Однако это камень воздействует на твой глаз. Вот и все. Просто сейчас мы на правильном расстоянии.

– А вначале вы были ближе?

– Я не о том.

– И все же, Малакандра, – продолжал Рэнсом, – я думал, что твой обычный облик – тот слабый свет, который я видел в твоем мире. Что же это было?

– Этого хватало, чтобы нам говорить с тобой. Больше ничего и не требовалось, не требуется и сейчас. Но мы хотим почтить Короля. Слабый свет – в мире твоих чувств эхо или отголосок облика, в котором мы обычно являемся друг другу или старшим эльдилам.

В этот миг Рэнсом услышал за спиной странный шум – беспорядочные, торопливые звуки ворвались в молчание гор и перебили чистые голоса богов приветливым шумом животной жизни. Рэнсом оглянулся. Бегом и ползком, скача и прыгая, катясь, скользя, шурша, словом – всеми мыслимыми способами, в долину ворвались бесчисленные звери и птицы всех размеров и расцветок. Двигались они попарно, самец и самка, играя друг с другом, гоняясь друг за другом, забираясь друг другу на спину, проползая под брюхом, хватая за хвост. Пылающие перья, золоченые клювы, лоснящиеся спины, влажные глаза, красные пещеры разинутых пастей, заросли хвостов окружили его со всех сторон.

«Ноев ковчег, – подумал он и добавил уже всерьез: – А впрочем, ковчег здесь не потребуется».

Почти оглушительно зазвучала ликующая песнь четырех поющих созданий. Переландра отгоняла животных и птиц на одну сторону озера, другая сторона оставалась пустой, если не считать белого саркофага. Рэнсом не совсем понимал, говорит ли она что-то, и вообще замечают ли ее все эти твари. Может быть, ее отношения с ними гораздо тоньше, совсем иные, чем между такими же тварями и Королевой. Оба эльдила перешли сюда, к нему. И они, и Рэнсом, и все твари глядели теперь в одну сторону. Все обретало какой-то строгий лад – на самом берегу стояли эльдилы; между ними, чуть позади, сидел среди цветов Рэнсом; дальше, сидя по-собачьи, пели поющие создания, возвещая радость всем, кто имеет уши; а уж за ними расположились остальные. Все это уже походило на торжественную церемонию. Ждать было нелегко, и по глупой человеческой привычке Рэнсом спросил, просто так, ни для чего:

– Как же они успеют вернуться отсюда до ночи?

Никто не ответил. Ему и не нужен был ответ. Он откуда-то знал, что эта земля и не была запретной, а единственная цель запрета на другие земли – привести Короля с Королевой сюда, к назначенному им престолу. Вместо ответа боги сказали: «Молчи».

Глаза его так привыкли к мягкому свету Переландры, что он уже не отличал его от яркого земного дня. Поэтому он с изумлением увидел, как горы на той стороне долины потемнели, словно за ними начиналась наша, земная заря. Через мгновение по земле пролегли четко очерченные тени, длинные, как тени раннего утра, и у каждой твари, у каждой горы, у каждого цветка появилась темная и светлая сторона. Свет поднимался по склону горы, свет заполнял долину. Тени исчезли. Воцарился дневной свет, идущий неведомо откуда. Рэнсом узнал и запомнил, как свет покоится на святыне, но не исходит от нее. Свет достиг совершенства и замер, покойно, как король на престоле, как вино в кубке. Он наполнил цветущую чашу долины, он наполнил все и осветил святая святых, самый рай в двух лицах. Двое шли рука об руку. Сияя, как изумруды (блеск не мешал смотреть), – они вышли из прохода между двумя горами и застыли на мгновение. Мужчина поднял руку, приветствуя подданных, как царь, и благословляя их, как жрец. Они прошли еще несколько шагов, остановились по ту сторону озера, и боги опустились на колени, сгибая высокие тела перед маленькими фигурками Короля и Королевы.

Глава XVII

На вершине горы наступило великое молчание, и Рэнсом пал ниц перед царственной четой. Когда он поднял глаза, он заговорил почти против воли, и голос его звучал надтреснуто, глаза застлал туман.

– Не уходите, не покидайте меня, – сказал он. – Я никогда еще не видел ни мужчины, ни женщины. Я прожил жизнь среди теней и разбитых слепков. Отец мой и Мать, Господин мой и Госпожа, не уходите, не отвечайте мне. Я не видел ни отца, ни матери. Примите меня в сыновья. Мы долго были одиноки там, в нашем мире.

Глаза Королевы смотрели на него приветливо и нежно, но не о ней он думал. И впрямь, нелегко было думать о ком-то, кроме Короля. Как опишу его я, когда я его не видел? Даже Рэнсом с трудом объяснял, каким было это лицо. Но я не посмею скрыть правду. Это лицо знакомо каждому человеку. Вы вправе спросить, можно ли взглянуть на это лицо и не впасть в грех идолопоклонства, не принять образ и подобие за Самого Господа? Настолько сильным было сходство, что вы удивлялись, пусть мгновение, не видя скорби на челе и ран на теле. И все же ошибки быть не могло, никто бы не спутал создание с Создателем и не воздал бы ему неподобающую почесть. Да, чем больше было сходство, тем меньше – возможность ошибиться. Наверное, так бывает всегда. Мы примем за человека высокую куклу, но не портрет, написанный великим мастером, хотя он гораздо больше похож. Статуям нередко поклоняются так, как следует поклоняться Подлиннику. Но этот живой образ Создателя, подобный Ему изнутри и снаружи, созданный Его руками, Его великим мастерством, автопортрет из Его мастерской, призванный поразить и порадовать все миры, двигался и говорил здесь и сейчас; и Рэнсом знал, что это – не Подлинник. Что там, сама красота его была в том, что он только похож, что он – копия, эхо, дивный отзвук нетварной музыки в тварном создании.

Рэнсом растерялся, удивился и, когда пришел в себя, услышал голос Переландры, заканчивавшей, видимо, длинную речь. Она говорила:

– Плывущую землю и Твердую Землю, воздух и завесу Глубокого Неба, море и Святую Гору, реки наверху и реки под землей, огонь и рыб, птиц и зверей и те водные творения, которых ты еще не знаешь, – все это Малельдил передает под твою руку, с этого дня на всю твою жизнь и дальше, дальше. Отныне мое слово – ничто, твое – неотменимо, ибо оно – дитя Его Слова. Весь мир, весь круг, совершаемый этой планетой, – твой, и ты здесь – Уарса. Радуйся ему. Дай имя всем тварям и веди их к совершенству. Укрепи слабого, просвети темного и люби всех. Слава вам, Мужчина и Женщина, Уарса Переландры, Адам, Венец, Тор и Тинидриль, Бару и Баруа, Аск и Эмбла, Ятсур и Ятсура, любимые Малельдилом, благословенно имя Его!

Король начал свой ответ, и Рэнсом вновь осмелился взглянуть на него. Чета сидела теперь на берегу озера. Свет был так ярок, что отражение было чистым и ясным, как у нас, на Земле.

– Мы воздаем благодарность тебе, кормилица, – говорил Король, – мы благодарим тебя за этот мир, который ты творила много столетий как верная рука Малельдила, чтобы он ждал нас, когда мы проснемся. До сих пор мы не знали тебя. Мы часто гадали, чью же руку видим в высоких волнах и веселых островах, чье дыхание чувствуем в утреннем ветре. Мы были молоды, но мы догадывались, что, говоря: «Это сделал Малельдил», мы говорим правду, но не всю. Мы получили этот мир, и радость наша тем больше, что это и Его подарок, и твой. Чего же Он хочет от тебя теперь?

– Того, чего захочешь ты, Тор-Уарса, – ответила Переландра. – Я могу уйти в Глубокие Небеса, а могу быть и здесь, в твоем мире.

– Я хочу, чтобы ты осталась с нами, – сказал Король, – и ради той любви, которую мы к тебе питаем, и ради тех советов, которыми ты укрепишь нас. Наш мир совершит еще много оборотов вокруг Арбола, прежде чем мы сумеем по-настоящему править землей, врученной нам Малельдилом. Пока еще мы не можем вести этот мир в небе, управлять дождем и ветром. Если тебе не трудно, останься.

– Я очень рада, – ответила Переландра.

Беседа продолжалась, а Рэнсом все дивился тому, что разница между людьми и эльдилами не нарушает дивного лада. Вот чистые, хрустальные голоса и неподвижные мраморные лица; вот плоть и кровь, улыбка на устах, сиянье глаз, мощь мужских плеч, чудо женской груди, слава мужества и полнота женственности, неведомые на Земле. И все же, когда они рядом, ангелы не призрачны, люди – преисполнены животной, плотской жизни. Он вспомнил старое определение человека – «разумное животное». Только теперь он увидел жизнь, наделенную разумом. Он увидел Рай, он увидел Короля с Королевой, и они разрешили противоречие, стали мостом через бездну, замковым камнем в своде творенья. Они вошли в эту долину, и сомкнулась цепь – теплое животное тело зверей, стоявших у него за спиной, и бестелесный разум ангелов, стоявших перед ним. Они замкнули круг, и разрозненные ноты мощи и красоты зазвучали единой мелодией. Теперь говорил Король.

– Это не только дар Малельдила, но и твой, – сказал он. – Малельдил дает его через тебя и еще через одного посредника, и потому этот дар вдвое, нет – втрое прекраснее и богаче. И вот мой первый указ, первое слово Уарсы: до тех пор, пока стоит наш мир, каждое утро, каждый вечер и мы, и все дети наши будем говорить Малельдилу о Рэнсоме с Тулкандры, напоминать о нем друг другу и хвалить. Ты, Рэнсом, назвал нас Господином и Госпожой, Отцом и Матерью. Верно, это – наши имена. Но в ином смысле мы назовем тебя Отцом и Господином. Малельдил послал тебя в наш мир, когда кончилась наша юность, и теперь мы пойдем дальше, вверх или вниз, к гибели или к совершенству. Малельдил привел нас туда, куда пожелал, но главным Его орудием был ты.

Они велели ему перейти через озеро, к ним, – вода была только по колено. Он хотел снова пасть перед ними, но они не позволили. Король и Королева поднялись ему навстречу, обняли его, поцеловали как равного – сердце к сердцу, уста к устам. Они хотели, чтобы он сел между ними, но, увидев его смущение, не стали настаивать. Он сел у их ног на землю, чуть-чуть левее, и видел оттуда высоких ангелов и диковинных зверей. Теперь заговорила Королева.

– Как только ты увел Злого, – сказала она, – а я проснулась, разум мой прояснился, и я удивилась, как молоды были мы с тобою все эти дни. Ведь запрет очень прост. Я хотела остаться на Твердой Земле только потому, что она неподвижна. Там я могла бы решать, где проведу завтрашний день. Я бы уже не плыла по течению, я вырвала бы руку из руки Малельдила, я сказала бы «не по-Твоему, а по-моему», и своей властью решала бы то, что должно принести нам время. Это все равно что запасаться плодами на завтра, когда можно найти их утром на дереве и снова за них поблагодарить. Какая же это любовь, какое доверие? Как выбрались бы мы вновь к настоящей любви и вере?

– Я понимаю, – сказал Рэнсом. – Правда, в моем мире тебя назвали бы легкомысленной. Мы так долго творили зло… – Тут он запнулся, не зная, поймут ли его, и удивляясь, что он произнес на их языке слово, которого вроде бы не слыхал ни на Марсе, ни на Венере.

– Теперь мы знаем это, – сказал Король. – Малельдил открыл нам все, что произошло в вашем мире. Мы узнали о зле, но не так, как хотел Злой. Мы узнали и поняли зло гораздо лучше – ведь бодрствующий поймет сон, а спящий не поймет яви. Пока мы были молоды, мы не знали, что такое зло, но еще меньше знают о нем те, кто его творит, – ведь человек во сне забывает то, что он знает о снах. Теперь вы на Тулкандре знаете о нем меньше, чем знали ваши Отец и Мать, пока не стали творить его. Но Малельдил рассеял наше невежество, и мы не впали в вашу тьму. Сам Злой стал Его орудием. Как мало знал этот темный разум, зачем он прилетел на Переландру!

– Прости мне мою глупость, Отец, – сказал Рэнсом. – Я понимаю, как все узнала Королева, но хотел бы услышать и о тебе.

Король рассмеялся. Он был высок и могуч, и смех его походил на землетрясение. Смеялся он долго и громко, пока не расхохотался и Рэнсом, сам не зная почему, и вместе с ними смеялась Королева. Птицы захлопали крыльями, звери завиляли хвостами, свет стал ярче, и всех охватила радость, неведомая на Земле, подобная небесному танцу или музыке сфер. Некоторые полагают, что это – не подобие, а тождество.

– Я знаю, о чем думает Пятнистый, – сказал Король Королеве. – Он думает, что ты страдала и боролась, а я получил целый мир даром. – Тут он обернулся к Рэнсому. – Ты прав, – сказал он, – теперь я знаю, что говорят там, у вас, о справедливости. Так и надо, ведь на Земле вечно падают ниже ее. А Малельдил – выше. Все, что мы получаем, – дар. Я – Уарса, и это подарок не только Его, но и нашей кормилицы, и твой, и моей жены, и птиц, и зверей. Многие вручают мне этот дар, и он становится стократ дороже от вложенных в него трудов и любви. Таков Закон. Лучшие плоды срывает для тебя чужая рука.

– И потом, это не все, Пятнистый, – заговорила Королева. – Малельдил перенес Короля далеко, на остров в зеленом океане, где деревья растут прямо со дна сквозь волны…

– Имя ему – Лур, – сказал Король.

– Имя ему – Лур, – повторили эльдилы, и Рэнсом понял, что Король не уточнял слова Королевы, а дал острову имя.

– И там, на Луре, далеко отсюда, – сказала Королева, – произошли удивительные вещи.

– Можно спросить какие? – откликнулся Рэнсом.

– Много всего было, – сказал Тор. – Много часов я изучал фигуры и формы, чертя их на песке. Много часов узнавал я то, чего не знал о Малельдиле, о Его Отце и о Третьем. Мы мало знали об этом, пока были молоды. Потом Он показал мне во мраке, что происходит с Королевой, и я знал, что она может пасть. А еще позже я узнал, что произошло в твоем мире, как пала твоя Мать, а твой Отец последовал за ней и не помог этим ей, а детям своим – повредил. И я словно должен был решить… решить, что сделал бы я. Так я узнал о Добре и Зле, о скорби и радости.

Рэнсом надеялся, что Король скажет, как он принимал решение, но тот задумался, умолк, и он не посмел задать новый вопрос.

– Да, – медленно заговорил Король. – Даже если человек будет разорван надвое… если половина его станет прахом… та половина, что останется жить, должна идти за Малельдилом. Ведь если и она погибнет, станет прахом, на что же надеяться целому? А пока хоть одна половина жива, Малельдил может через нее спасти и другую. – Он замолчал надолго, потом проговорил гораздо быстрее: – Он не давал мне никаких гарантий. Твердой Земли нет. Бросайся в волны и плыви, куда несет волна. Иначе не бывает.

Тут чело его прояснилось, и голос его окреп. Он обратился к эльдилам.

– Кормилица, – сказал он, – мы и вправду нуждаемся в твоих советах. Тела наши сильны, а мудрость еще совсем юна. Мы не всегда будем прикованы к Низшему миру. Слушайте второй завет, который я произношу как король Тор, Уарса Переландры. Пока этот мир не совершит вокруг Арбола десять тысяч оборотов, мы будем судить с наших престолов и ободрять наш народ. Имя этому месту – Таи Харендримар, Гора жизни.

– Имя ему – Таи Харендримар, – откликнулись эльдилы.

– На Твердой Земле, которая была запретной, – продолжал король Тор, – мы устроим большой храм во славу Малельдила. Наши сыновья изогнут столпы скал в арки…

– Что такое арки? – спросила королева Тинидриль.

– Арки, – ответил король Тор, – это ветви каменных столпов, которые встретились друг с другом, а наверху у них крона, только вместо листьев – обработанные камни. И наши сыновья изготовят изображения…

– Что такое изображения? – спросила Тинидриль.

– Клянусь славой Небес! – воскликнул Король и рассмеялся. – Кажется, здесь, у нас, слишком много новых слов. Я думал, все они попали ко мне из твоих мыслей, а ты вот их и не знаешь. И все же я думаю, Малельдил передает мне их через тебя. Я покажу тебе изображения, я покажу тебе дома. Быть может, здесь мое и твое естество меняются местами и зачинаешь ты, а я – рождаю. Но поговорим о более простых делах. Этот мир мы заселим своими детьми. Мы узнаем его глубины. Лучших из зверей мы сделаем такими мудрыми, что они уподобятся хнау и обретут речь. Они пробудятся к новой жизни вместе с нами, как мы пробудились с Малельдилом. Когда исполнятся сроки и десять тысяч оборотов подойдут к концу, мы снимем завесу Небес, и наши дети увидят глубины неба, как видим мы деревья и волны.

– Что же будет потом? – спросил Малакандра.

– Потом, по воле Малельдила, мы освободимся от Нижнего мира. Наши тела станут другими, но изменится не все. Мы станем как эльдилы, но не совсем. И так изменятся все наши сыновья и дочери, когда придет полнота времен и детей наших станет столько, сколько должно их быть по замыслу, который Малельдил прочел в разуме Своего Отца до того, как потекло время.

– И это будет конец? – спросил Рэнсом.

Король сурово посмотрел на него.

– Конец? – переспросил он. – Что же кончится?

– Твой мир, – отвечал Рэнсом.

– Силы небесные! – воскликнул Тор. – Как отличаются твои мысли от наших. Скорее уж тогда все начнется. Но прежде чем придет настоящее начало, надо будет уладить еще одно.

– Что же? – спросил Рэнсом.

– Твой мир, – ответил Тор, – Тулкандру. Прежде чем придет настоящее начало, твой мир надо освободить, стереть черное пятно. В те дни Сам Малельдил выйдет на бой: и в нас, и во многих, кто был хнау там, у вас, и в тех, кто был хнау в других мирах, и во многих эльдилах явит Он Свою силу, и наконец Он Сам придет на Тулкандру. Я думаю, Малакандра, мы с тобой будем среди первых. Сперва мы разрушим Луну – оплот темного князя, его щит, на котором видны шрамы от многих ударов. Мы разобьем ее, и осколки падут на Землю, и от Земли поднимется дым, так что в эти дни обитатели Тулкандры уже не увидят свет Арбола. И чем ближе будет Малельдил, тем явственней станут темные силы твоего мира, чума и война пожрут там моря и земли. Но в конце концов все очистится, вы забудете о вашем темном Уарсе, и мир твой станет светлым и радостным, воссоединившись со всем кругом Арбола, и вновь назовется своим подлинным именем. Неужто вы на Тулкандре никогда не слышали об этом? Неужели вы думали, что ваш мир навсегда останется добычей Темного Князя?

– Мало кто думает об этом, – откликнулся Рэнсом. – Немногие еще хранят это знание, но я не сразу понял тебя, потому что ты назвал началом то, что мы привыкли называть концом света.

– Это не самое начало, – ответил Король. – Это правильное начало, и ради него надо забыть то, неверное, чтобы мир начался по-настоящему. Если человек ляжет спать и почувствует под боком корягу, он проснется, устроится иначе – и тогда уж заснет как следует. Отправившись в путь, можно сделать неверный шаг – и поправиться, и пойти куда нужно; тогда путь и начнется. Неужели ты назовешь это концом?

– И к этому сводится история моего рода? – спросил Рэнсом.

– Вся история Нижнего мира – только начало, – ответил Король, – а история твоего мира – к тому же начало неудачное. Ты ждешь вечера, а еще не наступило утро. Я положил десять тысяч лет на приготовление – я, первый в своем роде, а род мой – первый род Начала. Когда младший из моих детей станет взрослым и наша взрослая мудрость распространится по Нижнему миру, только тогда приблизится Утро.

– Я полон сомнений и страха, – сказал Рэнсом. – В нашем мире те, кто верит в Малельдила, верит и в то, что Его приход к нам в облике человека был главным из всего, что было. Если ты отнимешь у меня и это, что же останется мне? Враг отбрасывал мой мир в дальний жалкий угол и давал мне взамен Вселенную без центра, со множеством и множеством миров, которые никуда не ведут или – что гораздо хуже – ведут ко все новым мирам. Он явил мне бессмысленные числа, пустое пространство, вечные повторения, чтобы я склонился перед масштабом. Неужели ты скажешь, что центр – в твоем мире? А жители Малакандры? Разве и они не поставят в центр свой собственный мир? Да и в самом ли деле этот мир – твой? Ты родился вчера, а он древний. Он почти целиком состоит из воды, где ты жить не можешь. А как же все то, что под оболочкой, в глубине? Кому принадлежит та пустота, где нет ни одной планеты? Что же возразить Врагу, когда он говорит, что во всем этом нет ни замысла, ни цели? Только я увижу цель, как она превращается в ничто, в иную цель, о которой я и не думал, и то, что было центром, становится обочиной, и так все время, пока мы не поверим, что любой план, любой узор, любой замысел – только обман глаз, слишком долго высматривавших надежду. К чему все это? О каком утре ты говоришь? Что с него начнется?

– Великая игра, – отвечал король Тор, – Великий танец. Я еще мало знаю о нем. Пусть скажут эльдилы.

Рэнсом услышал голос, который показался ему голосом Марса, но он не был уверен. Тут же присоединился другой голос, его Рэнсом узнать не смог. Начался странный разговор, в котором Рэнсом не различал, какие слова произносит он сам, какие – кто-то из собеседников; какие – человек, а какие – эльдилы. Речь сменяла одна другую – если, конечно, не звучали все сразу, – словно играли пять инструментов или ветер колебал кроны пяти деревьев на высоком холме.

– Мы не так говорим об этом, – сказал первый голос. – Великий Танец не ждет, пока присоединятся и жители Нижних миров. Он начался до начала времен и всегда был совершенен. Мы всегда ликовали пред Ликом Его, как ликуем сейчас. Там, где мы танцуем, и есть центр мира, и все сотворено ради этого танца. Благословенно имя Его!

Второй голос сказал:

– Ни разу не сотворил Он двух подобных вещей, не произнес одно слово дважды. Он сотворил миры, а вслед – не новые, лучшие миры, но тварей. После тварей Он создал не новых тварей, но людей. После падения – не исцеление, а иное, новое. Теперь переменится сам образ перемен. Благословенно имя Его!

– Это исполнено справедливости, как дерево полно плодов, – сказал еще один голос. – Все праведно, но не равно. Камни не ложатся бок о бок, но держат друг друга, как в арке, – таков Его закон. Приказ – и повиновение, зачатие – и порождение, тепло нисходит с неба, жизнь стремится вверх. Благословенно имя Его!

И четвертый голос:

– Можно слагать к годам годы, милю к миле, галактику к галактике – и не приблизиться к Его величию. Минет день, отпущенный Арболу, и даже дни Глубоких Небес все сочтены. Не тем Он велик. Он обитает в семени меньшего из цветов, и оно не тесно Ему. Он объемлет Небеса – и они не велики для Него. Благословенно имя Его!

– У каждой природы свой предел, которым кончается сходство. Из многих точек – линия, из многих линий – плоскость, из плоскостей – тело. Из многих чувств и мыслей – одна личность, из трех Лиц – Он. Как круг относится к сфере, относятся древние миры, не нуждавшиеся в искуплении, к миру, ради которого Он родился и умер. Но как точка относится к линии, так этот мир – к дальним плодам Его искупления. Благословенно имя Его!

– Однако круг так же совершенен, как сфера, а сфера – дом и родина круга. Неисчислимы круги, заключенные в каждую сферу. Дай им голос, и скажут: ради нас она создана, – и никто не посмеет им возразить. Благословенно имя Его!

– Народы древних миров не грешили, и к ним не сходил Малельдил. Для них и созданы Нижние миры. Исцелена рана, исправлен вывих, пришла новая слава, но не ради кривизны создавалось прямое и не для раны – здоровое. Древние народы – в центре мира. Благословенно имя Его!

– Все вне Великого Танца создано ради того, чтобы принять Малельдила. В падшем мире облекся Он телом и сочетался с прахом и прославил его вовеки. Это конечная цель всего творения, и счастливым назван тот грех, а мир, где это случилось, – центр всех миров. Благословенно имя Его!

– Дерево Он посадил в том мире, плоды его созрели в этом. Жизнь Темного мира смешана с кровью, здесь мы познаем чистую жизнь. Первые беды миновали, течение стало глубоким и полным, устремившись к океану. Вот утренняя звезда, которую Он обещал тому, кто побеждает. Труба прозвучала, и войско готово к походу. Благословенно имя Его!

– Люди и ангелы правят мирами, но миры эти созданы ради самих миров. Воды, в которых ты не плавал, плод, который ты не сорвал, пещеры, в которые ты не спускался, огонь, в который ты не можешь войти, – они не нуждаются в тебе, хотя и склонятся пред тобой, когда ты достигнешь совершенства. Я кружил в Арболе еще до тебя. И времена эти не потеряны. У них – своя песня, они не только предвестие твоих дней. И они – в центре. Успокойтесь, бессмертные дети! Не вы – голос всего сущего, и там, где вас нет, вовсе не царит вечное молчание. Ни одна нога не ступала – и не ступит – на ледяные равнины Глунда, никто не посмотрит вниз с кольца Лурги, и Железный Дол в Нерували – пустынен и чист. Но эльдилы неустанно обходят просторы Арбола. Благословенно имя Его!

– Самый прах, распыленный в Небесах, – из него сотворены все миры и все тела, – тоже в центре. Ему не нужны глаза – видеть его, ни руки – касаться его, он и так – сила и слава Малельдила. Лишь малая часть его послужила и послужит зверю, человеку и ангелу. Но всегда и повсюду, куда еще не пришли живые твари, и куда ушли, и куда никогда не придут, прах этот собственной песней славит Малельдила. От Него он дальше всего, что есть, ибо нет в нем ни жизни, ни чувства, ни разума; он ближе всего, ибо нет меж ними посредника, и прах этот подобен искрам, летящим от пламени. В каждой пылинке – чистый образ Его силы. И если пылинка заговорит, она скажет: «Я в центре мира, для меня все сотворено». И никто не посмеет это оспорить. Благословенно имя Его!

– Каждая пылинка – центр. Каждый мир – центр. Все твари – центр. И древние народы, и народ, впавший в грех, и Тор, и Тинидриль, и эльдилы. Благословенно имя Его!

– Где Малельдил, там и центр. Он – повсюду. Нет, не одна его часть – здесь, а другая – в ином месте, но всюду – весь Малельдил, даже в том, чью малость не измеришь. Нет пути из центра, разве что в злую волю, а она уж вышвырнет вон, туда, где ничто. Благословен Малельдил!

– Все сотворено для Него. Он – центр. Пока мы с Ним, и мы – центр. В Помраченном мире говорят, что каждый должен жить для всех. В Его граде все сотворено для каждого. Он умер в Помраченном мире не ради всех, а ради каждого человека. Если бы жил там только один человек, Он умер бы ради него. Все, от мельчайшей пылинки до могущественнейшего из эльдилов, – цель и венец творения и зеркало, в котором отразится Его слава и возвратится к Нему. Благословен Малельдил!

– Замысел Великого Танца полон неисчислимыми замыслами, и каждое движение в свой час совпадет с ним. Поэтому все – в центре, но никто не равен, ибо одни попадут в центр, уступив свое место, а другие – обретя его, малые вещи – ради своей малости, великие – ради величия, и все замыслы соединятся, преклонившись перед Любовью. Благословен Малельдил!

– Для Него неисчерпаем смысл всего, что Он сотворил, дабы любовь Его и слава изливались обильным потоком, который пролагает себе глубокое русло, наполняя бездонные озера и мельчайшие заводи. Они не равны, но полны они равно, и когда Любовь переполнит их, она вновь разольется в поисках новых путей. И велика нужда наша во всем, что Он создал. Любите меня, братья, ибо я бесконечно вам нужен и ради вас создан. Благословен Малельдил!

– Он не нуждается ни в чем из того, что Он создал. Эльдил нужен Ему не больше, чем прах; обитаемый мир – не больше, чем мир заброшенный. В них нет Ему пользы, ни прикупления Его славе. Никто из нас ни в чем не нуждается. Любите меня, братья, ибо я совершенно не нужен – и любовь ваша будет подобна Его любви, не связанной ни с потребностью, ни с заслугой, – чистому дару. Благословен Малельдил!

– Все от Него и ради Него. Он порождает Себя Себе на радость и видит, что это хорошо. Он – Свой же Сын, и все, что от Него, – это Он. Благословен Малельдил!

– Помраченный разум не видит замысла, ибо для него их слишком много. В здешних морях плывут острова, где мох так тонок, так плотен, что не заметишь ни волосков, ни самой пряжи, а только гладкую ткань. Таков и Великий Танец. Заметь лишь одно движение, и через него ты увидишь все замыслы, и его сочтешь самым главным. А то, что ты примешь главным, главное и есть. Да не оспорит это никто. Кажется, замысла нет, ибо все – замысел. Кажется, центра нет, ибо все – Центр. Благословен Малельдил!

– И то, что так кажется, – тоже венец и цель. Ради этого растянул Он время и раздвинул Небеса. Если мы не узнаем тьмы, и дороги, ведущей в никуда, и неразрешимого вопроса, чему уподобим мы Бездну Отца? Благословенно, благословенно, благословенно имя Его!

И тут все как-то изменилось, словно то, что было речью, теперь обращалось к зрению. Рэнсом подумал, что видит Великий Танец, сплетенный из лент света, – они проходили друг под другом и друг над другом, сплетаясь в причудливые арабески и хрупкие, как цветы, узоры. Каждая фигура, которую он видел, становилась средоточием, через нее воспринимал он целое, все становилось единым и простым – и вновь запутывалось, когда, взглянув на то, что он считал каймой, оторочкой, фоном танца, он видел, что и это притязает на первенство, не отнимая его у той, первой фигуры, но даже приумножая. Еще он увидел (хотя зрение здесь ни при чем) мгновенные вспышки света там, где пересекались линии, и, неведомо как, понял, что эти крошечные огоньки, эфемерные вспышки – исчезающие мгновенно народы, цивилизации, культуры, учения, системы, словом, все то, о чем говорит история. Сами же линии, ленты света, в которых жили и гасли миллионы частиц, принадлежали к какой-то иной природе. Постепенно Рэнсом разглядел, что почти все они – отдельные создания, и подумал: если он прав, время Великого Танца совсем не похоже на наше время. Одни из них, самые тонкие и нежные, были теми, кого мы считаем недолговечными, – цветами и бабочками, плодами, весенним ливнем и даже (показалось ему) морской волной. Ленты пошире были созданиями, которые кажутся нам почти вечными, – кристаллами, реками, звездами, горами. А ярче, светлее, блистательней всех были живые существа, хотя сияние их и цвет (иногда выходивший за пределы спектра) отличались друг от друга не меньше, чем от существ иного рода. Увидел он и абстрактные истины, а живые люди превратились в линии света, и противостояли они, вместе, частицам обобщений, вспыхивающим и гаснущим на пересечениях линий. Потом, на Земле, он этому удивился, а тогда, наверное, все это, как сказали бы мы, вышло за пределы зрения. Он рассказывал нам, что вся совокупность любовно переплетенных извивов вдруг оказалась поверхностью гораздо более сложной фигуры, уходящей в четвертое измерение, а измерение это прорвалось в иные миры. Танец все убыстрялся, линии сплетались все гуще, все больше льнули друг к другу, все ярче становилось сияние, одно измерение добавлялось к другому, и та часть Рэнсома, которая еще могла мыслить и помнить, отделилась от его зрения. И вот тогда, на вершине сложнейшего танца, в который его вовлекло, вся сложность исчезла, растворилась, как белое облачко в яркой синеве неба, и непостижимая простота, древняя и юная, как утро, открылась ему во всей своей ясности и тишине. В эту тишину, в эту приветливую свежесть он вошел именно тогда, когда отошел дальше всего от обычного нашего существования, и ему показалось, что он проснулся, очнулся, пришел в себя. Радостно вздохнув, он поглядел вокруг.

Звери ушли. Эльдилы исчезли. Тор, Тинидриль и сам он были одни в утреннем свете Переландры.

– Где же звери? – спросил он.

– У них есть свои дела, – ответила Тинидриль. – Они ушли воспитывать малышей, откладывать яйца, строить гнезда, плести паутину, рыть норы, играть, петь песни, пить и есть.

– Недолго они были здесь, – сказал Рэнсом, – ведь все еще утро.

– Да, – отвечал Тор, – другое утро другого дня.

– Мы здесь так давно? – спросил Рэнсом.

– Да, – ответил Тор. – Я только сейчас узнал. С тех пор как мы встретились на вершине горы, Переландра совершила полный оборот вокруг Арбола.

– Мы пробыли здесь год? Целый год? – удивился Рэнсом. – Господи, что же случилось за это время в моем, темном мире! Знал ли ты, Отец, что прошло столько времени?

– Я не чувствовал, как оно шло, – ответил Тор. – Должно быть, волны времени еще не раз изменят для нас свое течение. Скоро мы сможем выбирать, подняться ли нам над ними, чтобы увидеть все разом, или преодолевать волну за волной, как раньше.

– Я думаю, – откликнулась Тинидриль, – что сегодня, когда год вернул нас на то же самое место в небесах, эльдилы вернутся за Пятнистым, чтобы отнести его в родной мир.

– Ты права, Тинидриль, – сказал Тор, потом взглянул на Рэнсома и добавил: – Какая-то красная роса сочится у тебя из ноги.

Рэнсом поглядел и увидел, что нога все еще кровоточит.

– Да, – сказал он, – меня укусил Злой. Это хру, кровь.

– Присядь, друг, – сказал Тор, – я обмою твою ногу.

Рэнсом смутился, но Король усадил его и, опустившись перед ним на колени, взял в руки раненую ногу. Прежде чем омыть ее в озере, он вгляделся в рану.

– Значит, это хру, – сказал он. – Я никогда не видел ее. Ею Малельдил воскресил миры, прежде чем хоть один из них был создан.

Он долго смывал кровь, но рана не закрывалась.

– Значит, Пятнистый умрет? – спросила Тинидриль.

– Не думаю, – сказал Тор. – Тому из его рода, кто дышал воздухом Святой горы и утолял жажду ее водою, нелегко обрести смерть. Ведь те, кто был изгнан из рая в вашем мире, жили очень долго, прежде чем научились умирать.

– Да, я слышал, что первые поколения жили долго, – сказал Рэнсом, – но принимал это за сказку, за поэзию и не размышлял о причине.

– Ох! – воскликнула Тинидриль. – Эльдилы вернулись за тобой.

И Рэнсом увидел не те высокие белые фигуры, которыми были для него Марс и Венера, а слабый свет. Король и Королева легко узнали эльдилов и в этом обличье – так земной король узнает своих приближенных и в обычном наряде.

Тор отпустил раненую ногу, все трое пошли к белому ящику. Крышка лежала рядом, но никому не хотелось прощаться.

– Как называется то, что мы чувствуем сейчас, Тор? – спросила Тинидриль.

– Не знаю, – отвечал Король. – Когда-нибудь я дам этому имя. Но не сегодня.

– Словно ты сорвал плод с очень толстой кожурой, – сказала Тинидриль. – Когда мы вновь встретимся в Великом Танце, радость наша будет подобна сладости плода. Но кожура у него толстая, мне и не сосчитать, сколько в ней лет…

– Теперь ты знаешь, – сказал Король, – что хотел с нами сделать Злой. Если б мы послушались его, мы бы пытались съесть плод, не разгрызая кожуры.

– И сладость его не была бы сладостью, – откликнулась Королева.

– Пора идти, – прозвучал ясный голос.

Рэнсом не знал, что сказать на прощанье, опускаясь в гроб. Стенки показались снизу высокими, словно стены; над ними, как в рамке, он видел золотое небо и лица Тора и Тинидриль.

– Завяжите мне глаза, – сказал он.

Король и Королева отошли и тут же вернулись с охапками алых лилий. Оба наклонились над ним и поцеловали его. Он увидел, как поднялась, благословляя, рука, и больше уже ничего не видел в этом мире. Они засыпали, укрыли его лицо лепестками, и благоуханное облако ослепило его.

– Все ли готово? – спросил Король. – Прощай, друг и спаситель, прощай, – сказали оба голоса. – Прощай до той поры, когда мы, все трое, выйдем за пределы времени. Говори о нас Малельдилу, и мы будем говорить о тебе. Да пребудут с тобою Его сила, слава, любовь.

Он еще услышал звонкий стук опускавшейся крышки. Потом несколько мгновений различал шум того мира, от которого был уже отделен. И наконец сознание покинуло его.

Мерзейшая мощь[24]

Посвящается Дж. Макнилу

Навис покров мерзейшей мощи Подобно тьме угрюмой ночи.

Сэр Дэвид Линдсей

Я назвал это сказкой, чтобы читателя не ввели в заблуждение первые главы и он сразу знал, на что идет. Если же вы спросите, почему эти главы так будничны, я отвечу, что следую традиции. Мы не всегда это замечаем, потому что хижины, замки, дровосеки и короли стали для нас такими же странными, как ведьмы и людоеды. Однако для людей своего времени они были обычнее, чем Брэктон – для меня. Многие крестьяне знали злых мачех, тогда как мне еще не довелось повстречать таких ученых. Но главное для меня – та важная мысль, о которой я пытался сказать в книге «Человек отменяется». Из всех профессий я выбрал свою не потому, что сотрудники университетов легче поддаются бесам, а потому, что лишь эту профессию я знаю достаточно хорошо, чтобы о ней писать. Тем, кто хочет понять получше, что такое Нуминор, придется (увы!) подождать, пока выйдут рукописи моего друга, профессора Дж. Р. Р. Толкина. Повесть эта – последняя часть трилогии (первые две части – «За пределы безмолвной планеты» и «Переландра»), но ее можно читать отдельно.

Оксфорд

Колледж Св. Магдалины

Канун Рождества

Глава I

Продажа университетской земли

1

«А в-третьих, – сказала самой себе Джейн Стэддок, – вы сочетаетесь браком, чтобы помогать друг другу, поддерживать друг друга и утешать». Она вышла замуж полгода тому назад, и слова эти засели у нее в памяти.

Сквозь открытую дверь она видела маленькую кухню и слышала громкое, неприятное тиканье часов. Из кухни она только что вышла и знала, что там все прибрано. Посуду она вымыла, полотенце повесила на радиатор, протерла пол. В комнатах тоже был порядок. Сейчас она вернулась из магазина, купила все на сегодня, а до одиннадцати оставалась целая минута. Если даже Марк придет к обеду, у нее только два дела на все семь часов: второй завтрак и чай. Сегодня там у них собрание. Когда она сядет пить чай, Марк непременно позвонит и скажет, что пообедает в университете. День лежал перед ней пустой, как квартира. Сияло солнце, тикали часы.

«Помогать, утешать, поддерживать…» – печально подумала Джейн.

На самом деле, выйдя замуж, она сменила дружбу, смех и массу интересных дел на одиночное заключение. Никогда еще она не видела Марка так редко, как в эти полгода. Даже если он сидел дома, он почти не разговаривал – то ему хотелось спать, то он о чем-то думал. Когда они были друзьями и позже, когда влюбились, ей казалось, что и за целую жизнь им всего не переговорить. Зачем он на ней женился? Любит он ее? Если любит, слово это значит не одно и то же для мужчин и женщин. По-видимому, бесконечные разговоры были для нее заменой любви, для него – предисловием.

«Вот и еще одно утро я промаялась… – сказала она самой себе. – Работать надо!»

Под работой она понимала диссертацию о Донне. Она не хотела бросать науку, и отчасти поэтому они решили не иметь детей, во всяком случае – теперь. Оригинальным мыслителем Джейн не была и собиралась подчеркнуть в своем труде «победное оправдание плоти» у избранного ею автора. Она еще верила, что, если обложиться выписками, заметками и книгами и сесть за стол, былое вдохновение вернется к ней. Но прежде – быть может, для того, чтобы оттянуть первый миг, – она полистала газету и увидела фотографию.

Тогда она вспомнила свой сон. Вспомнила она и те несчитаные минуты, когда сидела на кровати и ждала рассвета, не зажигая лампы, чтобы Марк не проснулся. Он ровно дышал, и это обижало ее. Он вообще спал как убитый. Только одно могло разбудить его, и то ненадолго.

Сон был дурной, но дурные сны тускнеют, когда их рассказываешь. Однако мы его расскажем, иначе многое будет непонятно. Сперва ей приснилось лицо. Лицо это было смуглое, носатое и очень страшное – главным образом потому, что на нем запечатлелся страх. Рот был приоткрыт, глаза расширены, как расширяются они на секунду, когда ты ошеломлен; но ей почему-то стало ясно, что шок длится несколько часов. Потом она разглядела всего человека. Он скорчился в углу беленой каморки и, по-видимому, ждал чего-то ужасного. Наконец дверь отворилась и вошел другой человек, благообразный, с седой бородкой. Они стали разговаривать. Раньше Джейн не понимала, что говорят люди в ее снах, или просто не слышала. Сейчас она слышала, но почти ничего не понимала, потому что говорили они по-французски, и это придавало сну особую достоверность. Второй человек сказал первому что-то хорошее, и тот оживился и воскликнул: «Tiens… ah… ça marche»,[25] но потом как-то поджался. Второй тем не менее убеждал его настойчиво и тихо. Он был недурен собой, хотя и холодноват, но в пенсне его отражалась лампочка, и глаз она не разглядела. Кроме того, у него были слишком безупречные зубы. Джейн он не понравился. Особенно ей не нравилось, что он мучает первого. Она не понимала, что он предлагает, но как-то догадалась, что первый приговорен к смерти и предложения эти пугают его больше, чем казнь. Тут сон утратил свой реализм и превратился в обычный кошмар. Второй поправил пенсне и, холодно улыбаясь, схватил первого за голову обеими руками. Он резко повернул ее (Джейн видела прошлым летом, что так снимают шлем с водолаза), открутил и унес. Потом все смешалось. Появилась другая голова, со струящейся бородой, вся в земле. За ней появилось и тело, какой-то старик, похожий на друида. Его откуда-то выкапывали. Сперва Джейн не испугалась, резонно предположив, что он мертвый; но он зашевелился.

«Не надо! – крикнула она во сне. – Он живой! Вы его разбудите!»

Но они ей не вняли. Старик присел и заговорил как будто бы по-испански. Это испугало ее так сильно, что она проснулась.

Такой был ее сон – не лучше, но и не хуже многих дурных снов. Однако, увидев газетное фото, Джейн быстро опустилась в кресло, чтобы не упасть. Комната поплыла. Голова была та самая, первая, не старика – узника. Джейн с трудом взяла газету и прочитала: «Казнь Алькасана» – крупными буквами, а ниже, помельче: «Ученый-женоубийца гильотинирован». Что-то она об этом слышала, Алькасан, француз из алжирцев, известный физик, отравил свою жену. Значит, вот откуда сон, она видела вечером это ужасное лицо. Нет, не получается, газета утренняя. Ну, значит, видела раньше и забыла, ведь суд начался несколько недель назад. Займемся Донном. Что там у него? А, неясные строки в конце «Алхимии любви»:

Не жди ума от женщин; им пристали

Заботливость и скромность, что пленяли

Нас в матери…

«“Не жди ума…” Ждет ли его хоть один мужчина? Ах, не в этом дело, надо сосредоточиться, – сказала себе Джейн и тут же подумала: – Видела я раньше эту фотографию?»

Через пять минут она убрала книги, надела шапочку и вышла. Она не знала, куда идет. Да что там, только бы подальше от этой комнаты, от этого дома.

2

Марк тем временем шел в Брэктон-колледж и думал о других вещах, не замечая, как красива улочка, спускавшаяся из пригорода к центру.

Я учился в Оксфорде, люблю Кембридж, но, мне кажется, Эджстоу красивее их. Во-первых, он очень маленький. Никакой автомобильный, сосисочный или мармеладный король не осчастливил еще городок, где расположился университет, а сам университет – крохотный. Кроме Брэктона там всего три колледжа – женский, за железной дорогой, Нортумберленд, рядом с Брэктоном, у реки, и так называемый Герцогский, напротив аббатства. В Брэктоне студентов нет. Основан он в 1300 году, чтобы дать пропитание и приют десяти ученым мужам, которые должны были молиться о душе Генри Брэктона и вникать в английские законы. Постепенно их стало сорок, и теперь только шестеро из них изучают право, а за душу Генри Брэктона не молится никто.

Марк Стэддок занимался социологией и в колледже работал лет пять. Сейчас его дела шли очень хорошо. Если бы он в этом сомневался (чего не было), он бы отбросил сомнения, когда у почты встретил Кэрри и тот, словно это само собой разумеется, пошел дальше вместе с ним, обсуждая предстоящее заседание. Кэрри был у них проректором.

– Да, – сказал Кэрри, – времени уйдет много. Наверное, до вечера задержимся. Реакция будет противиться изо всех сил. Но что они могут?

Никто не угадал бы по ответу, что Марк в полном упоении. Еще недавно он был чужим, плохо понимал действия «Кэрри и его шайки», как сам тогда называл их, и на заседаниях говорил редко, нервно и сбивчиво, нимало не влияя на ход событий. Теперь он внутри, а шайка – это «мы», «прогрессисты», «передовые люди колледжа». Случилось это внезапно, и он еще не привык.

– Думаете, протащим? – сказал Стэддок.

– Уверен, – отвечал Кэрри. – Ректор за нас, и Бэзби, и биохимики. Пэлем и Тед соображают, не подведут. Ящер что-нибудь выкинет, но никуда ему не деться, голосовать будет за нас. Да, главное: Дик приехал!

Стэддок лихорадочно порылся в памяти и вспомнил, что один из самых тихих сотрудников носит имя Ричард.

– Тэлфорд? – удивленно спросил он. Понимая, что этого быть не может, он придал вопросу иронический оттенок.

– Ну, знаете! – захохотал Кэрри. – Нет, Дик Дивайн, теперь он лорд Феверстон.

– То-то я думаю! – сказал Стэддок, смеясь вместе с ним. – Очень рад. Знаете, я его никогда не видел.

– Как можно! – сказал Кэрри. – Приходите сегодня ко мне, он будет.

– С удовольствием, – искренне ответил Стэддок и, помолчав, прибавил: – Кстати, у него все в порядке?

– То есть как? – спросил Кэрри.

– Помните, были разговоры, что нельзя держать человека, если его никогда нет.

– Ах, Глоссоп и его банда! Ничего у них не выгорит. Неужели вы сами не видите, что это пустая болтовня?

– Вижу, конечно. Но, честно говоря, нелегко объяснить, почему Феверстон занимает место в Брэктоне, когда он все время в Лондоне.

– Очень легко. Разве колледжу не нужна влиятельная рука? Вполне возможно, Дик войдет в следующий кабинет. Да он и сейчас гораздо полезнее, чем эти Глоссопы, просиди они тут хоть всю жизнь!

– Да, да, но на заседании…

– Вам надо знать о нем одну вещь, – перебил его Кэрри. – Это он вас протащил.

Марк молчал. Ему не хотелось вспоминать, что когда-то он был чужаком для всего колледжа.

– Да, – продолжал Кэрри. – Работы Деннистона понравились больше. Это Дик сказал, что нам нужен такой человек, как вы. Пошел в Герцогский, все о вас разнюхал и гнул свое: работы работами, а человек важнее. Как видите, он был прав.

– Весьма польщен… – сказал Марк и не без иронии поклонился. В колледжах не принято говорить о том, как именно ты прошел по конкурсу; Марк до сих пор не знал, что прогрессисты отменили и эту традицию. Не знал он и о том, что попал сюда не за свои таланты, а уж тем более – о том, что его чуть не провалили. Чувство у него было такое, словно он услышал, что отец его едва не женился на совсем другой девушке.

– Да, – говорил тем временем Кэрри, – теперь видно, что Деннистон совсем не подходит. Талантлив, ничего не скажешь, но совершенно сбился с пути. Хочет поделить поместья, то, се… Говорят, собирается в монахи.

– А все-таки он человек неглупый, – сказал Марк.

– Я рад, что вы и Дик познакомитесь, – сказал Кэрри. – Сейчас некогда, а потом я с вами хочу обсудить одно дельце.

Стэддок вопросительно взглянул на него. Кэрри понизил голос:

– Мы с Джеймсом и еще кое-кто думаем, не сделать ли его ректором. Ну вот мы и дома.

– Еще нет двенадцати, – сказал Марк, – в «Бристоль» не зайдем?

Они зашли. Когда ты свой человек, приходится делать такие вещи. Марку это было труднее, чем неженатому Кэрри, который еще и больше получал. Но в «Бристоле» было очень приятно, и Марк взял виски для проректора, пиво для себя.

3

Когда я единственный раз гостил в Брэктоне, я уговорил моего хозяина пустить меня в лес и оставить там на час одного. Он попросил прощения за то, что запирает меня на ключ.

Мало кого пускают в Брэгдонский лес. Войти туда можно лишь через ворота, созданные Иниго Джонсом, и высокая стена окружает поросшую лесом полосу земли в четверть мили шириной, в милю длиной. Когда вы входите с улицы в колледж и через него идете туда, вам кажется, что вы постепенно проникаете в святая святых. Сперва вы пересекаете двор, названный именем Ньютона, – квадрат, по всем сторонам которого стоят красивые здания в немного вычурном и довольно новом стиле. Потом входите в холодный коридор, где темно даже днем, если закрыта дверь справа, ведущая в зал, и левая дверь, с окошком, ведущая в кладовую, из которой сочится запах свежего хлеба. Вынырнув из тоннеля, вы оказываетесь в самом старом, средневековом здании и выходите во внутренний дворик, заросший травой; после строгого двора, рядом с серым камнем, он кажется на удивление уютным и живым. Недалеко часовня – и отсюда слышно, с каким хрипом идут старинные большие часы. Пройдя мимо урн и бюстов, поставленных в память былых членов колледжа, вы спускаетесь по выщербленным ступенькам в ярко освещенный двор, носящий имя леди Элис, и вам вспоминается Беньян или Уолтон. И слева и справа от вас – здания XVIII века, скромные, похожие на простые домики, со ставнями и черепичной крышей. Дворик этот с четвертой стороны не замкнут – там лишь несколько вязов, а за ними стена. Здесь вы слышите впервые журчанье воды и воркованье горлиц; вы уже так далеко, что других звуков нет. В стене – дверца, за ней – крытая галерея с узкими окнами по обе стороны. Выглянув из окна, вы видите, что внизу течет темная река. Вы перешли мост, цель близко. За мостом – площадка для игры в мяч, за нею – высокая ограда. Через решетку работы Джонса вы видите глубокие тени и залитую солнцем зелень.

Мне кажется, лес многим обязан стене – ведь огороженное место драгоценно. Когда я ступал по мягкому дерну, мне чудилось, что меня ждут. Деревья росли достаточно густо, чтобы вы постоянно видели перед собой сплошную листву; но вам все время кажется, что именно сейчас – вы на полянке, ибо вы идете в неярком сиянии, среди зеленых теней. Я был совершенно один, если не считать овец, чьи длинные глупые морды иногда глядели на меня; но одиночество это напоминало не о чаще, а о большой комнате в пустом доме. Помню, я думал: «В детстве мне было бы тут очень страшно или очень хорошо», и потом: «Каждый становится ребенком, когда он один, совсем один. А может, не каждый?..»

Четверть мили пройти недолго, но мне казалось, что я часами добирался до сердцевины леса. Я знал, что она здесь, ибо здесь было то, ради чего я приехал, – родник, источник. К нему спускались ступеньки, и берег его когда-то, очень давно, был вымощен. Теперь камень раскрошился, и я не ступил туда, а лег в траву и потрогал воду пальцем. Отсюда, из глубины леса, шли все легенды. Археологи датировали кладку концом британско-римского периода, незадолго до вторжения англосаксов. Никто не знал, как связано слово «Брэгдон» с законоведом Брэктоном, но я думаю, что семейство его поселилось здесь из-за сходства имен. Если верить преданиям, лес много старше колледжа. У нас немало свидетельств, что источник звался «Колодцем Мерлина», хотя название это встречается впервые в документах XVI века, когда ректор Шоуэл, истово сокрушавший высоты и жертвенники, окружил лес стеной, чтобы охранить его от тех, кто устраивал там какие-то игрища. Не успел д-р Шоуэл остыть в своей могиле (он прожил лет сто), как офицеры Кромвеля попытались вообще разрушить это нечестивое место, но члены колледжа вступили с ними в схватку, во время которой был убит на ступенях у самого источника Ричард Кроу, прославленный и ученостью, и святостью. Вряд ли кто-нибудь посмел бы обвинить д-ра Кроу в язычестве, но, по преданию, последние его слова были такие: «Мерлин, сын нечистого, служил своему королю, а вы, сыны блудниц, – изменники и убийцы!» Каждый ректор в день своего избрания зачерпывал драгоценным кубком воду из источника и выпивал ее. Кубок этот хранился в колледже среди сокровищ.

Я думал обо всем этом, лежа у родника, восходившего ко временам Мерлина, если Мерлин жил на свете; лежа там, где сэр Кенельм Дигби видел однажды летней ночью странное видение; где Коллинз слагал стихи и плакал Георг III, а блистательный и многими любимый Натаниел Фокс писал свою прославленную поэму за три недели до того, как пал во Франции. Стояла такая тишина, листва так укрывала меня, что я уснул. Разбудил меня голос друга, звавший издалека.

4

Самым сложным был вопрос о продаже этого леса. Покупал его ГНИИЛИ – Государственный научно-исследовательский институт лабораторных изысканий, чтобы построить себе новое, более удобное здание. Институт этот был одним из первых плодов союза между государством и лабораторией, который будит у стольких людей надежду на то, что мир станет лучше. Он намеревался отменить обременительные запреты, которые до сих пор сдерживали свободу исследований. От экономических проблем он уже освободился. Здание, которое предполагалось для него построить, изменило бы даже силуэт Нью-Йорка, штаты планировались огромные, ставки – неслыханные. Отцы города и колледжа долго и дипломатично отвлекали институт от Оксфорда, Кембриджа и Лондона. Прогрессисты совсем было приуныли, но сейчас фортуна улыбнулась им. Они знали: если институт получит нужную ему землю, он переедет в Эджстоу и все наконец оживет. Кэрри даже сомневался, выдержат ли Оксфорд и Кембридж такое соперничество.

Три года назад Марк Стэддок предполагал бы, что на сегодняшнем заседании состоится бой поборников прогресса и пользы с сентиментальными поклонниками красоты. Теперь он этого не думал. Он знал, что дела делаются не так.

Прогрессисты вели игру на самом высшем уровне. Почти никто из сотрудников, рассаживающихся в зале, не знал, что пойдет речь о продаже леса. Правда, в «Повестке дня» стояло «Продажа земли, принадлежащей колледжу», но пункт стоял во всех повестках, и никто его не обсуждал. Кроме того, пункт первый гласил: «Вопросы, связанные с Брэгдонским лесом». Кэрри сразу приступил к ним и прочитал несколько писем. Одно было от Общества охраны памятников и, на свою беду, содержало сразу две претензии. Было бы умнее ограничиться тем, что стена, окружающая лес, давно нуждается в починке. Правда, и здесь строгий тон не понравился присутствующим. Когда же речь пошла о том, чтобы колледж пустил в лес археологов для обследования источника, многие просто обиделись. Я не хотел бы подозревать проректора в намеренных искажениях, но Кэрри, читая письмо, не скрыл его неточностей и недочетов. Другое письмо было от парапсихологов, тоже стремившихся в лес, где «происходили, судя по слухам, странные явления», а третье – от студии, которая хотела снять фильм уже про самих парапсихологов. Всем трем заседание отказало.

Потом встал лорд Феверстон. Он полностью согласился с мнением колледжа об этих наглых письмах, но напомнил, что стена действительно оставляет желать лучшего. Многим (но не Стэддоку) показалось, что кто-то поставит наконец на место Кэрри и его шайку; это было приятно. Тут же вскочил казначей, Джеймс Бэзби, и горячо поддержал лорда Феверстона. «Оставляет желать лучшего» – это мягко сказано, стена в безобразнейшем состоянии. Чинить ее поздно, выход один: построить новую. Когда из него с немалым трудом выжали, сколько это может стоить, все ахнули. Лорд Феверстон холодно спросил, предлагает ли уважаемый коллега пойти на такие издержки. Бэзби (бывший священник, с большой черной бородой) ответил, что он ничего не предлагает, поскольку вопрос этот можно обсуждать лишь в тесной связи с теми финансовыми соображениями, которые он изложит впоследствии. Понемногу в дебаты стали втягиваться чужаки и реакционеры. Они не верили, что ничего сделать нельзя, и прогрессисты дали им поговорить минут десять. Потом снова показалось, что лорд Феверстон играет им на руку, ибо он спросил, неужели руководство колледжа видит только два выхода: строить новую ограду или допустить, чтобы лес стал открытым для всех. Он требовал ответа; и казначей, немного помедлив, ответил, что третий выход – обнести лес колючей проволокой. Поднялся страшный шум, из которого вырывались слова каноника Джуэла: «Лучше просто все вырубить!» Вопрос отложили до следующего заседания.

Второй пункт был совершенно непонятен. Кэрри читал переписку колледжа с общеуниверситетским советом о «предполагаемом включении в состав университета некоторых научных учреждений». Получалось, что университет уже все решил и без них. Что именно он решил, почти никто не понял, хотя часто повторялось сочетание ГНИИЛИ. Те же, кто понял, смутно ощущали, что переезд института не имеет отношения к Брэктону.

К концу этого пункта многие думали о еде. Однако пункт третий вызвал оживление, ибо назывался он «ставки младших научных сотрудников». Я не буду говорить о том, сколько они получали, но этого им едва хватало, хотя жили они в самом колледже. Стэддок недавно был в их числе, и он им сочувствовал. Он понимал их скорбные взгляды – прибавка означала для них новый костюм, мясо на обед и возможность купить уже не одну пятую, а половину необходимых книг. Они жадно уставились на Бэзби, когда он встал, чтобы осветить положение. Как выяснилось, он знал, что никто не сомневается в его благих намерениях, но по долгу службы был вынужден сказать, что речь снова идет о непосильных расходах. Однако и этот вопрос можно было обсуждать лишь в свете соображений, которые он изложит позже. У всех уже болела голова, всем хотелось есть и курить.

Ко времени перерыва младшие сотрудники твердо верили, что эта чертова стена мешает им получить прибавку. В таком же настроении вернулись они в зал, и Бэзби доложил о состоянии финансов. Было очень жарко, говорил он очень нудно, зубы его то и дело сверкали над черной бородой, денежные дела вообще нелегко понять, а те, кому это легко, не работают в университетах. Всем было ясно, что денег совершенно нет, а самые неопытные стали подумывать уже не о стене и не о прибавке, а о том, что скоро закроют колледж. Не греша против истины, Бэзби сказал, что положение чрезвычайно тяжелое. Те, кто постарше, слышали это раз двадцать за свою жизнь и не слишком впечатлились. В учреждениях, особенно научных, очень редко сходятся концы с концами.

В следующий перерыв Стэддок позвонил домой, что не придет обедать.

Часам к шести все вопросы свелись к одной точке: продажа леса. Назывался он, конечно, не лесом, а «участком, окрашенным в розовый цвет на плане, который я сейчас пущу вокруг стола». Бэзби честно признался, что в участок входит часть леса; и впрямь, колледжу оставалась полоска футов шестнадцать шириной. План был маленький, не совсем точный, так, общий набросок. В ответ на вопросы Бэзби ответил, что источник, к несчастью – или к счастью, – окажется на территории института. Конечно, колледжу гарантирован свободный доступ к нему, что же до охраны, институт сумеет о ней позаботиться. Никаких советов Бэзби не давал, только назвал предложенную сумму. После этого заседание пошло бойко. Выгоды, как спелые плоды, падали к ногам. Решалась проблема ограды; младшим прибавляли жалованье; колледж вообще мог свести концы, и даже больше того. Как выяснилось, других подходящих мест в городе нет и в случае отказа институт перекинется в Кембридж.

Несколько твердолобых, для которых лес очень много значил, долго не могли толком понять, что происходит. Когда они поняли, положение у них было невыгодное. Получалось, что они спят и видят, как бы обнести Брэгдонский лес колючей проволокой. Наконец поднялся полуслепой и почти плачущий Джуэл. Стоял оживленный шум. Многие обернулись – кто с любопытством, кто и с восхищением, – чтобы посмотреть на тонкое, младенческое лицо и легкие волосы, белевшие в полумраке. Но слышали его только те, кто сидел с ним рядом. Лорд Феверстон вскочил, взмахнул рукой и, глядя прямо на старика, громко сказал:

– Если каноник Джуэл непременно хочет, чтобы мы не узнали его мнения, я думаю, ему лучше помолчать.

Джуэл хорошо помнил времена, когда старость уважали. С минуту он постоял – многим показалось, что он ответит, – но вдруг беспомощно развел руками и медленно опустился в кресло.

5

Выйдя из дому, Джейн тоже отправилась в город и купила шляпу. Она немного презирала женщин, покупающих шляпу, как мужчина покупает виски – чтобы подбодрить себя, и ей не пришло в голову, что она делает именно это. Одевалась она просто, цвета любила неяркие (каждый видел сразу, что перед ним не куколка, а серьезный, мыслящий человек) и думала поэтому, что не интересуется тряпками. Словом, она обиделась, когда миссис Димбл воскликнула, увидев ее у магазина:

– Доброе утро! Шляпку покупали? Поедем ко мне, примерим. Машина за углом.

Джейн училась у Димбла на последнем курсе, а жена его, «матушка Димбл», опекала и ее, и всех ее подруг. Жены профессоров не так уж часто любят студентов, но миссис Димбл их любила, и они вечно толклись в ее домике за рекой. К Джейн она особенно привязалась, как привязываются веселые бездетные женщины к девушкам, которых считают бестолковыми и прелестными. В нынешнем году Джейн забросила Димблов, совесть ее грызла, и приглашение она приняла.

Машина переехала мост – он вел на север, – свернула влево, миновала домики, норманнскую церковь и по дороге, окаймленной с одной стороны тополями, а с другой – стеною Брэгдонского леса, добралась до коттеджа Димблов.

– Как у вас красиво! – сказала Джейн, входя в их прославленный садик.

– Любуйтесь, пока можно, – сказал профессор Димбл.

– Почему это? – спросила Джейн.

– Ты еще не сказала? – обратился Димбл к жене.

– Я и сама толком не верю, – отвечала миссис Димбл. – Потом, мистер Стэддок в Брэктоне… Да вы ведь уже слышали, Джейн?

– Совершенно ничего не слышала! – честно ответила гостья.

– Нас выгоняют, – объяснила хозяйка.

– Господи! – воскликнула Джейн. – А я и не знала, что это земля колледжа.

– Да, – сказала миссис Димбл. – Почти никто не знает, как живут другие. А я-то думала, вы отговариваете мужа, хотите спасти нас…

– Марк никогда не говорит со мной о делах, – сказала Джейн.

– Хорошие мужья о делах не говорят, – поддержал ее Димбл. – Разве что о чужих. Вот Маргарет у меня знает все о колледже вашего мужа и ничего – о нашем. Как, завтракать будем?

– Подожди, – сказала его жена. – Сперва я посмотрю шляпку, – и быстро повела Джейн к себе наверх, продолжая старомодную женскую беседу.

Джейн старалась казаться выше этого, но ей стало легче. Когда шляпу отложили в сторону, миссис Димбл вдруг спросила:

– У вас все в порядке?

– У меня? – удивилась Джейн. – А что такое?

– Вы на себя не похожи.

– Нет, ничего… – пролепетала Джейн и подумала: «Она хочет узнать, не жду ли я ребенка».

– Можно я вас поцелую? – спросила миссис Димбл.

Джейн хотела ответить «Ну что вы!..», но, к своему огорчению, поняла, что плачет. Матушка Димбл вдруг стала для нее просто «большой» – теплым, огромным, мягким существом, к которому бежишь в раннем детстве, когда разобьешь коленку или куклу. Джейн часто вспоминала, как изворачивалась она, если мама или няня хотели ее обнять; но сейчас к ней вернулось то забытое чувство, которое она испытывала, когда кидалась к ним сама в страхе или горе. Нужда в утешении противоречила всем ее взглядам на жизнь. Однако она поведала, что ребенка не ждет, а просто горюет, потому что ей одиноко и она видела дурной сон.

За столом Димбл говорил о преданиях артуровского цикла.

– Поразительно, – сказал он, – как все там сходится, даже в очень поздней версии, у Мэлори. Вы заметили, что персонажи делятся на две группы? С одной стороны – Гиневра, Ланселот и другие, все благородные, и ничего специфически британского в них нет. С другой, как бы по ту сторону Артура, – люди низкие, с типично британскими чертами, и притом враждующие друг с другом, хотя они и в родстве. А магия… Помните это прекрасное место – о том, что Моргана «подожгла весь край женским ведовством»? Конечно, и в Мерлине много британского, хотя он не низок. Вам не кажется, что это – наш остров на исходе римского владычества?

– Что вы имеете в виду, доктор Димбл? – не поняла Джейн.

– Ну, одна часть населения была римской… Эти люди носили тоги, говорили на окрашенной кельтским влиянием латыни – нам она показалась бы вроде испанского. А в глубине, подальше, за лесами, жили настоящие древнебританские царьки, язык у них был типа валлийского, жрецами были друиды…

– Кто же такой сам Артур? – спросила Джейн, смущаясь, что сердце у нее екнуло при словах «вроде испанского».

– В том-то и дело, – сказал доктор Димбл. – Можно предположить, что он – старого британского рода, но крещен, обучен воинскому римскому искусству и пытается, не без успеха, стянуть страну воедино. Британские родичи этому противятся, а люди римской культуры смотрят на «местных» свысока. Вот почему сэра Кея постоянно называют мужланом – он принадлежит к одному из местных родов… И под всем этим – обратная тяга, назад, к друидизму.

– А что же Мерлин?

– Да… Интересная фигура… Быть может, попытка и не удалась, потому что он так рано умер? Он – не злодей, но колдун. Он, конечно, друид, но знает все о Граале. Он – «сын нечистого», но Лайамон дает нам понять, что это недостоверно. Помните: «Нездешних много сил, средь них есть добрые и злые».

– Удивительно, – сказала Джейн. – Я никогда об этом не думала.

– А я вот думаю, – сказал доктор Димбл. – Я размышляю о том, не был ли Мерлин последним представителем чего-то забытого, чего-то такого, что стало невозможным, когда люди, связанные с нездешними силами, разделились на черных и белых, на колдунов и священников.

– Не пугай нас!.. – сказала миссис Димбл, заметив, что Джейн озабочена. – Во всяком случае, Мерлин давно умер и похоронен, как все мы знаем, тут, рядом…

– Похоронен, но не умер, – поправил ее доктор Димбл.

Джейн вскрикнула, сама того не желая, а доктор Димбл продолжал, как бы думая вслух:

– Интересно, что они найдут, если станут там копать?..

– Сперва глину, потом воду, – сказала миссис Димбл. – Оттого здесь и строить нельзя.

– Зачем же они сюда рвутся? – спросил ее муж. – Джалс к романтике не склонен. Вряд ли он мечтает, что к нему перейдет мантия Мерлина.

– Ну что ты такое говоришь? – воскликнула миссис Димбл.

– Да, – сказал Димбл, – это маловероятно. Хотя некоторые из его людей были бы не прочь ее примерить. Другое дело, по росту ли она им. Не думаю, что им бы понравилось, если бы старый кудесник сам к ним явился.

– Джейн сейчас плохо станет! – сказала хозяйка и вскочила.

– Что с вами? – спросил хозяин, удивленно глядя на бледное лицо гостьи. – Слишком жарко?

– Так, чепуха… – проговорила Джейн.

– Пойдемте в кабинет, – сказал доктор Димбл. – Обопритесь на мою руку.

В кабинете, у открытого окна, глядя на лужайку, усыпанную ярко-желтыми листьями, Джейн рассказала свой сон, чтобы объяснить, почему она так глупо ведет себя.

– Вот, – заключила она. – Можете теперь провести сеанс психоанализа…

Судя по всему, доктор Димбл был сильно потрясен.

– Поразительно!.. – говорил он. – Поразительно!.. Две головы… Одна принадлежит Алькасану… Неужели мы вышли на верный след?

– Сесил, не надо! – вмешалась миссис Димбл.

– Вы думаете, я больна? – спросила Джейн.

– Больны? – сказал доктор Димбл, непонимающе глядя на нее. – А, в этом смысле!..

И Джейн поняла, что он думает о другом. О чем именно, она не могла и предположить.

Доктор Димбл выглянул из окна.

– Идет мой самый тупой ученик, – сказал он. – Что ж, послушаю доклад о Свифте, который начинается словами «Свифт родился…», и постараюсь вникнуть, а это нелегко. – Он встал и положил руку Джейн на плечо. – Вот что, – добавил он, – ничего не буду вам советовать, но если вы захотите поговорить с кем-нибудь про этот сон, спросите у меня или у Марджери, к кому пойти.

– Вы не доверяете доктору Брайзекру? – спросила Джейн.

– Сейчас я не могу вам объяснить, – сказал доктор Димбл. – Все слишком сложно. Постарайтесь не волноваться. А если заволнуетесь, сразу сообщите нам. До свиданья.

Когда он вышел, явились какие-то гости, и Джейн больше не смогла поговорить с хозяйкой. Через полчаса она ушла и направилась по тропинке через поле, где бродили ослики и гуси. Слева виднелись башни и шпили Эджстоу, справа – старая мельница.

Глава II

Обед у проректора

1

– Ну, удружил!.. – сказал Кэрри. Он стоял у камина в одной из красивейших комнат своей великолепной квартиры.

– Кто, Два Нуля? – спросил Джеймс Бэзби.

Все они – и он, и лорд Феверстон, и Марк – пили вино перед обедом. Двумя Нулями звался Чарльз Плейс, ректор Брэктонского колледжа. Лет пятнадцать назад прогрессисты считали его избрание одним из первых своих триумфов. Крича, что колледжу нужна свежая кровь, что пора его встряхнуть, что он закоснел в академической скуке, они протащили в ректоры пожилого чиновника, чуждавшегося академизма с тех пор, как он кончил Кембридж. Единственным его трудом был толстый отчет о состоянии клозетов в Англии. Однако надежд он не оправдал, ибо интересовался только филателией и своим больным желудком. Выступал он так редко, что сотрудники помоложе не знали его голоса.

– Да, черт его дери! – сказал Кэрри. – Просит зайти, как только я смогу.

– Значит, – сказал Бэзби, – Джуэл и K° на него насели. Хотят все переиграть.

– Резолюцию отменить нельзя, – сказал Кэрри. – Тут что-то еще, но вечер он мне испоганил.

– Именно что вам! – сказал Феверстон. – Не забудьте оставить то прекрасное бренди.

– Джуэл! О господи!.. – сказал Бэзби, запуская в бороду левую руку.

– Мне его стало жалко, – сказал Марк.

Отдадим ему справедливость: неожиданная, даже ненужная выходка Феверстона неприятно поразила его; неприятна была и мысль о том, что Феверстон протащил его в колледж. Однако эту фразу он произнес и потому, что хотел покрасоваться независимостью мнений. Скажи ему кто-нибудь: «Феверстон будет вас больше ценить, если вы покажете зубы», – он бы обиделся; но никто этого не сказал.

– Джуэла пожалели? – удивился Кэрри. – Видели бы вы его в свое время!

– Я с вами согласен, – сказал Марку лорд Феверстон. – Но я, знаете ли, разделяю взгляды Клаузевица. В конечном счете так гуманней. Я пришиб его одним ударом. Теперь он счастлив – вот они, молодые, которых он ругает столько лет! А что еще можно было сделать? Дать ему говорить? Он бы довел себя до инфаркта, да и огорчался бы, что мы с ним вежливы.

– Конечно, и в этом есть смысл… – сказал Марк.

– Обед подан, – сказал слуга.

– Да, – сказал Феверстон, когда они уселись, – никто не любит, чтобы его враги вели себя вежливо. Куда бы делся бедный Кэрри, если бы наши мракобесы подались влево?

– Что там, Дик, – сказал Кэрри. – Я сплю и вижу, когда же конец этим распрям. Работать некогда!..

Феверстон расхохотался. Смех у него был поистине мужской и очень заразительный. Марк почувствовал, что лорд начинает ему нравиться.

– Работать? – переспросил Феверстон, не то чтобы подмигивая, но все же поглядывая в сторону Марка.

– Да, у нас есть и собственная работа, – сказал Кэрри, понижая голос, чтобы показать этим, что говорит всерьез. Так понижают голос, когда речь заходит о вере или о болезнях.

– Не знал за вами, не знал, – сказал Феверстон.

– Вот видите! – сказал Кэрри. – Или спокойно смотри, как все разваливается, или жертвуй своей научной работой. Немножко еще разгребу и сяду за книгу. Все уже готово, продумано, только пиши.

Марк никогда не видел Кэрри обиженным, и ему стало еще веселее.

– Понятно!.. – сказал Феверстон. – Чтобы колледж оставался на высоком научном уровне, лучшие его умы должны забросить науку.

– Вот именно!.. – начал Кэрри и замолчал, ибо Феверстон снова расхохотался.

Бэзби, прилежно занятый едою, тщательно отряхнул бороду и произнес:

– Да, в теории это смешно. Однако, по-моему, Кэрри прав. Предположим, он уходит со своего поста, удаляется в келью. Мы бы имели блестящее исследование по экономике…

– Я, простите, историк, – сказал Кэрри.

– Ну конечно, по истории, – продолжал Бэзби. – Итак, мы бы имели блестящее историческое исследование. Но через двадцать лет оно бы устарело. Работа же, которой он занят теперь, принесет колледжу пользу на очень долгое время. Перевезти в Эджстоу институт! Как вам это? А? Я говорю не только о финансовой стороне, хотя по долгу службы с ней связан. Вы представьте себе, как все проснется, оживет, расцветет. Может ли самая лучшая книга об экономике…

– Об истории, – подсказал Феверстон, но на сей раз Бэзби не услышал.

– …об экономике, – повторил он, – сравниться со всем этим?

Доброе вино уже делало свое доброе дело. Все мы знаем священников, которые рады забыть о своем сане после третьей рюмки. Бэзби обладал другой привычкой: именно в этот момент он о своем сане вспоминал. Священник, уснувший летаргическим сном тридцать лет назад, обретал странную, призрачную жизнь.

– Вы знаете, – сказал он, – что правоверием я не отличаюсь. Но если понимать религию в широком, высоком смысле, я не побоюсь сказать, что Кэрри делает сейчас для колледжа то, чего не сделал никакой Джуэл.

– Я бы не стал употреблять таких слов, Джеймс, – скромно сказал Кэрри, – но…

– Конечно, конечно! – сказал Бэзби. – У каждого свой лексикон.

– А кто-нибудь узнал, – спросил почетный гость, – что именно будет тут делать институт?

Кэрри удивленно посмотрел на него.

– Странно слышать это от вас, – сказал он. – Я думал, вы там свой человек.

– Наивный вы, что ли? – сказал Феверстон. – Одно дело – свой, другое дело – чем они занимаются.

– Ну, если вы имеете в виду частности… – начал Кэрри, но Бэзби его перебил.

– Знаете ли, Феверстон, – сказал он, – вы разводите таинственность на пустом месте. На мой взгляд, цели института совершенно ясны. Он, впервые в истории, занимается прикладной наукой всерьез, в национальных интересах. Один размах говорит за него. Какие здания, какой аппарат!.. Вспомните, сколько он уже дал промышленности. Подумайте о том, как широко он использует таланты, и не только научные в узком смысле слова. Пятнадцать начальников отдела, причем каждый получает по пятнадцать тысяч в год! Свои архитекторы, свои инженеры, свои полицейские… Поразительно!

– Будет куда пристроить сыночка, – заметил Феверстон.

– Что вы хотите сказать, лорд Феверстон? – спросил Бэзби.

– Ах ты, сморозил! – рассмеялся Феверстон. – Совсем забыл, что у вас есть дети.

– Я согласен с Джеймсом, – сказал Кэрри. – Институт знаменует начало новой, поистине научной эпохи. До сих пор все делалось как-нибудь. Теперь сама наука получит научную базу. Сорок научных советов будут заседать там каждый день, протоколы будут немедленно реферировать, распечатывать – мне показывали, удивительная машина! – и вывешивать на общей доске. Взглянешь на доску – и сразу видно, где что делается. Институт работает как бы на твоих глазах. Этой сводкой управляют человек двадцать специалистов, в особой комнате вроде диспетчерской. На доске загораются разноцветные огоньки. Обойдется, я думаю, не меньше чем в миллион. Называется это прагматометр.

– Видите! – сказал Бэзби. – У прагматометрии большое будущее.

– Да уж, не иначе, – сказал Феверстон. – Два Нуля сегодня говорил мне, что сортиры там – выше всех похвал.

– Конечно, – сказал Бэзби. – Не понимаю, что тут смешного.

– А вы что думаете, Стэддок? – спросил Феверстон.

– По-моему, – сказал Марк, – очень важно, что там будут свои инженеры и своя полиция. Дело не в этих прагматометрах и не в роскошных унитазах. Важно другое: наука обратится наконец к общественным нуждам, опираясь на силу государства. Хотелось бы надеяться, что это даст больше, чем прежние ученые-одиночки. Во всяком случае, это может дать больше.

– А, черт! – сказал Кэрри, глядя на часы. – Пора к Нулям. Бренди в буфете. Сифон – на верхней полке. Постараюсь поскорей. Вы еще не уходите, Джеймс?

– Ухожу, – сказал Бэзби. – Я ложусь рано. Весь день на ногах, знаете ли. Нет, надо быть болваном, чтобы тут работать! Сплошная нервотрепка. Дикая ответственность. А потом тебе говорят, что науку двигают эти книжные черви! Хотел бы я поглядеть, как бы Глоссоп повертелся!.. Да, Кэрри, займитесь своей экономикой, легче будет жить.

– Сказано вам, я… – начал было хозяин, но Бэзби, склонившись к Феверстону, уже сообщал ему какую-то смешную новость.

Когда Кэрри и Бэзби вышли, лорд Феверстон несколько минут загадочно смотрел на Марка. Потом он хмыкнул. Потом он расхохотался. Откинувшись в кресле, он хохотал все громче, и Марк стал вторить ему, беспомощно и искренне, как ребенок. «Прагматометры!.. – выкликал Феверстон. – Дворцовые сортиры!» Марку стало удивительно легко. Все, чего он не замечал, и все, что он замечал, но подавлял из уважения к прогрессистам, припомнилось ему. Он не мог понять, как же он не видел, что и проректор, и казначей просто смешны.

– Да, нелегко, – сказал Феверстон, приходя в себя. – Что ж, пользуемся вот такими. Их спрашиваешь дело, а они…

– И все же, – сказал Марк, – они умнее других в Брэктоне.

– Ну что вы! Глоссоп, и Ящер Билл, и даже старый Джуэл куда умней! Им не хватает реализма, они живут фантазиями, но чему они верят, тому и служат. Они знают, чего хотят. А наши бедные друзья… их легко впихнуть в нужный поезд, они даже могут вести его, но куда он идет, они и понятия не имеют. Они голову положат, чтобы институт переехал в Эджстоу. Тем они ценны. Но что это за институт, что ему нужно, что вообще нужно… это уж увольте! Нет, прагматометрия!.. Пятнадцать начальников!

– Наверное, и я такой же…

– Ни в коей мере! Вы сразу поняли, в чем суть. Я знал, что вы поймете. Я читал все ваши статьи. Потому я и хочу с вами поговорить.

Марк молчал. Головокружительный прыжок на новый уровень избранности мешал ему говорить, как и прекрасное вино.

– Я хочу, – сказал Феверстон, – чтобы вы перешли в институт.

– То есть… оставил колледж?

– Это не важно. А вообще, что вам здесь делать? Когда старик уйдет, мы сделаем ректором Кэрри…

– Я слышал, что ректором будете вы.

– Я?! – удивился Феверстон, словно ему предложили стать директором школы для дефективных; и Марк обрадовался, что собственный его тон можно истолковать и как шутливый. Оба посмеялись.

– Здесь вы попусту тратите время, – сказал наконец Феверстон. – Это место для Кэрри. Скажешь ему, что он думает, и он так будет думать. Колледж для нас – только инкубатор. Мы будем брать отсюда стоящих людей.

– Для института?

– Да, прежде всего. Но это лишь начало.

– Я не совсем вас понимаю.

– Скоро поймете. Скажу в стиле Бэзби: человечество – на распутье. Сейчас самое главное – решить, на стороне ты порядка или на стороне обскурантизма. По всей вероятности, человеческий род уже способен управлять своей судьбой. Если дать науке волю, она пересоздаст человека, сделает его воистину полезным животным. Если ей это не удастся… тогда нам конец.

– Это очень интересно…

– Основных проблем – три. Первое, межпланетные дела…

– Что это такое?

– Пока не важно. Тут в данное время мы бессильны. Был один человек, Уэстон…

– Он где-то погиб?

– Его убили.

– Убили?

– Несомненно. Я даже догадываюсь, кто именно.

– Господи! И ничего нельзя сделать?

– Доказательств нет. Убийца – почтенный филолог со слабым зрением, да еще хромой.

– За что же Уэстона убили?

– За то, что он с нами. Убийца – из вражеского лагеря.

– И все?

– Да, – сказал Феверстон. – В том-то и дело. Всякие Кэрри и Бэзби вечно твердят, что реакция борется против нас. Они и не подозревают, что это – настоящая борьба. Сопротивление врагов не кончилось судом над Галилеем. Оно только начинается. Теперь они знают, что вопрос о будущем человечества решится в ближайшие шестьдесят лет. Они будут сражаться до конца. Их ничто не остановит.

– Они не могут победить, – сказал Марк.

– Надеюсь, – сказал Феверстон. – Да, не могут. Вот почему беспредельно важно решить, с кем ты. Если попытаешься остаться в стороне, станешь пешкой, больше ничего.

– Ну, я-то знаю, с кем я! – сказал Марк. – Спасти человечество… о чем тут и думать!

– Лично я, – сказал Феверстон, – не стал бы подражать Бэзби. Реалистично ли заботиться о том, что станет с кем-то через миллионы лет? Кроме того, не забывайте, что враг тоже толкует о спасении человечества. Практически же суть в том, что ни вы, ни я не хотим быть пешками и любим бороться… особенно если победа обеспечена.

– Что же надо делать?

– Вот в том и вопрос. Межпланетные проблемы придется временно отложить. Вторая проблема связана с нашей планетой. У нас слишком много врагов. Я говорю не о насекомых и не о микробах. Жизни вообще слишком много. Мы еще не расчистили толком место. Во-первых, мы не могли; во-вторых, нам мешали гуманистические и эстетические предрассудки. Даже теперь вы услышите, что нельзя нарушать равновесие в природе. Наконец, третья проблема – сам человек.

– Это удивительно интересно…

– Человек должен взять на себя заботу о человеке. Значит это, сами понимаете, что одни люди должны взять на себя заботу об остальных. Мы с вами хотим оказаться среди этих, главных.

– Что вы имеете в виду?

– Очень простые вещи. Прежде всего стерилизуем негодные экземпляры, уничтожаем отсталые расы (на что нам мертвый груз?), налаживаем селекцию. Затем вводим истинное образование, в том числе – внутриутробное. Истинное образование уничтожит возможность выбора. Человек растет таким, каким нам надо, и ни он, ни его родители ничего сделать не могут. Конечно, поначалу это коснется лишь психики, но потом перейдет и на биохимический уровень, будем прямо управлять сознанием…

– Это поразительно, Феверстон.

– И вполне реально. Новый тип человека. А создавать его будем мы с вами.

– Не примите за ложную скромность, но мне не совсем понятно, при чем тут я.

– Ничего, мне понятно. Именно такой человек нам нужен: отличный социолог, реалист, который не боится ответственности… и умеет писать, наконец.

– Вы хотите, чтобы я все это рекламировал?

– Нет. Мы хотим, чтобы вы все это камуфлировали. Конечно, только на первое время. Когда дело пойдет, нас не будет трогать мягкосердечие англичан. Мы им сердце подправим. А пока, вначале, нам важно, как что подать. Вот, например, если пойдут слухи, что институт собирается ставить опыты на заключенных, старые девы разорутся и разохаются. Назовите это перевоспитанием неприспособленных, и все возликуют, что кончилась варварская эпоха наказаний. Странно, никто не любит слова «опыт»; «эксперимент» – уже получше, а «экспериментальный» – просто восторг. Ставить опыты на детях – да упаси господь, экспериментальная школа – пожалуйста!

– Вы не хотите сказать, что мне в основном пришлось бы заняться… ну, журналистикой?

– Какая журналистика! Читать вас будут прежде всего парламентские комиссии. Но это не главное ваше дело. Что же до главного… сейчас невозможно предугадать, во что оно выльется. Такому человеку, как вы, я не буду говорить о финансовой стороне. Начнете вы со скромной суммы – так, тысячи полторы.

– Об этом я не думал, – сказал Марк, вспыхнув от удовольствия.

– Конечно, – сказал Феверстон. – Значит, завтра я вас везу к Уизеру. Он просил меня привезти вас на субботу – воскресенье. Там вы встретите всех, кого нужно, и осмотритесь получше.

– При чем тут Уизер? – спросил Марк. – Я думал, директор института – Джалс.

(Джалс был известным писателем и популяризатором науки.)

– Джалс! Ну, знаете! – сказал Феверстон. – Он представляет институт нашей почтенной публике. А так – какой с него толк? Он не ушел дальше Дарвина.

– Да, да, – сказал Марк. – Я и сам удивлялся. Что ж, если вы так любезны, я согласен. Когда вы выезжаете?

– В четверть одиннадцатого. Я за вами заеду, подвезу вас.

– Спасибо большое. Расскажите мне, пожалуйста, про Уизера.

– Джон Уизер… – начал Феверстон и вдруг воскликнул: – Ах ты, черт! Кэрри идет. Придется слушать, что сказал Два Нуля и как наш политик его отбрил. Не уходите. Я без вас не выдержу.

2

Когда Марк ушел, автобусов уже не было, и он направился к дому пешком под светлой луной. Когда же он вошел в дом, случилось что-то небывалое – Джейн кинулась к нему, дрожа и чуть не плача, повторяя: «Я так испугалась!»

Больше всего его удивило, что она ослабела, обмякла, утратила скованность и настороженность. Так бывало и раньше, но очень редко, а в последнее время вообще не было. Кроме того, вслед за этим, наутро, разражалась ссора. Словом, Марк удивился, но ни о чем не спросил.

Вряд ли он понял бы, если бы спросил; да Джейн и не сумела бы толком ответить. Однако причины были просты: от Димблов она пришла в пятом часу, оживилась по пути, проголодалась и поверила, что со страхами покончено. Дни становились короче, пришлось зажечь свет, опустить шторы, и тут уж страхи эти показались совсем смешными, как детский страх темноты. Она стала думать о детстве и, быть может, вспомнила его слишком хорошо; во всяком случае, когда она пила чай, настроение ее изменилось. Ей стало трудно читать. Она забеспокоилась. Потом, довольно долго, она считала, что испугается, если не будет держать себя в руках. Потом она решила все-таки поесть, но не смогла. Пришлось признать, что страх вернулся, и она позвонила Димблам. Миссис Димбл почему-то помолчала и сказала, что пойти надо к какой-то мисс Айронвуд. Джейн думала, что речь шла о мужчине, и ей стало неприятно. Жила эта врачиха не здесь, а повыше, в Сэнт-Энн. Джейн спросила, надо ли записаться. «Нет, – сказала миссис Димбл. – Они будут вас…» – и не докончила фразы. Втайне Джейн надеялась, что та все поймет и скажет: «Я сейчас приеду», но услышала торопливое «до свиданья». Голос был странный, и Джейн показалось, что сейчас они с мужем говорили именно о ней… нет, не о ней, о чем-то более важном, но с ней связанном. Что значит «они будут вас…»? «Они будут вас ждать»? Жуткое, как в детстве, видение каких-то ожидающих ее людей пронеслось перед нею. Она увидела, как мисс Айронвуд, вся в черном, сидит, сложив руки на коленях, а кто-то входит и говорит: «Она пришла».

«Да ну их!..» – подумала Джейн, имея в виду Димблов, и тут же раскаялась, точнее – испугалась.

Теперь, когда телефон не помог, страх кинулся на нее, словно в отместку за то, что она пыталась от него спастись, и она не могла потом вспомнить, вправду ли мелькал перед ней закутанный в мантию старик, или она просто дрожала, причитала, даже молилась неведомо кому, пытаясь предотвратить его появление.

Вот почему она кинулась к мужу. А он пожалел, что она кидается к нему, когда он так устал, и запоздал, и, честно говоря, напился.

3

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил он наутро.

– Да, спасибо, – ответила она.

Марк лежал в постели и пил чай. Джейн причесывалась перед зеркалом. Смотреть на нее было приятно. Мы, люди, всегда проецируем свои чувства на других. Нам кажется, что ягненок ласков и кроток, потому что его приятно гладить. На Джейн было приятно смотреть, и Марку казалось, что и ей самой хорошо.

А Джейн казалось, что ей так плохо потому, что волосы ее не слушаются, и потому, что Марк пристает с вопросами. Конечно, она знала, что злится на себя за то, что вчера вечером сорвалась и стала именно тем, что ненавидела, – «маленькой женщиной», которая ищет утешения в мужских объятиях. Но она думала, что злоба эта – где-то глубоко, внутри, и не догадывалась, что лишь по этой причине пальцы, а не волосы не слушаются ее.

– Если тебе плохо, – продолжал Марк, – я могу и не ехать…

Джейн промолчала.

– А если я поеду, – говорил он, – ты будешь одна ночи две-три.

Джейн плотнее сжала губы и не сказала ничего.

– Ты не пригласишь Миртл? – спросил Марк.

– Нет, спасибо, – сказала Джейн. – Я привыкла быть одна.

– Знаю, – не совсем приветливо сказал Марк. – Черт-те что у нас творится… Жить не дают. Отчасти поэтому я и хочу перейти на другую работу.

Джейн молчала.

– Вот что, старушка, – сказал Марк, спуская ноги с кровати. – Не хочется мне уезжать, когда ты в таком состоянии.

– В каком это? – спросила Джейн и обернулась к нему.

– Ну… нервничаешь… так, немножко… у кого не бывает…

– Если я видела вчера страшный сон, это еще не значит, что я ненормальная! – сказала Джейн, хотя ничего подобного говорить не собиралась.

– Нет, так нельзя… – начал Марк.

– Как это «так»? – холодно спросила Джейн и не дала ему ответить. – Если ты решил, что я сошла с ума, пригласи доктора. Очень удобно, они меня заберут, пока тебя нет. Ладно, я в кухню пойду. А ты брейся, скоро явится твой лорд.

Бреясь, Марк сильно порезался (и ясно увидел, как предстает перед Уизером с клочком ваты над губой); а Джейн, по многим причинам решив приготовить особенно изысканный завтрак, принялась за дело с пылом рассерженной женщины и опрокинула все на новую плиту. Когда пришел лорд Феверстон, они еще сидели за столом, делая вид, что читают. Как на беду, в тот же самый момент пришла миссис Мэггс – та самая женщина, о которой Джейн говорила: «Я нашла приходящую прислугу, на два раза в неделю». Мать Джейн двадцать лет назад называла бы ее «Мэггс», а сама звалась бы «мэм». Джейн и «приходящая» говорили друг другу «миссис Мэггс» и «миссис Стэддок». Они были ровесницы, и холостяк не заметил бы различия в их одежде; поэтому не надо удивляться, что Феверстон направился к прислуге, когда Марк сказал: «Моя жена». Однако ошибка эта не украсила тех минут, которые мужчины провели у Джейн в доме.

Как только они ушли, Джейн сказала, что ей пора в магазин.

«Нет, сегодня я ее не вынесу, – думала она, – говорит без умолку».

Без умолку говорил и лорд Феверстон и громко, неестественно смеялся, и рот у него был поистине акулий, а уж манеры… Сразу видно, что круглый дурак. На что он Марку? Наверное, он и над Марком смеется. Марка так легко провести. И все этот колледж… Что Марку делать с такими, как Кэрри, или тот мерзкий, бородатый? А что делать ей весь этот день, и всю ночь, и дальше? Когда мужчина уезжает на два дня, это значит – спасибо, если на неделю. Пошлет телеграмму, даже не позвонит, и все в порядке.

А делать что-то надо. Может быть, и правда позвать Миртл? Но Миртл относилась к своему близнецу, как только и может относиться сестра к такому талантливому брату. Она будет говорить о его здоровье, и рубашках, и носках, молчаливо подразумевая, что Джейн неслыханно повезло. Нет, Миртл звать нельзя. Может, пойти к доктору? Но он будет задавать такие вопросы… А что-то делать надо. Вдруг она поняла, что все равно поедет в Сэнт-Энн, к мисс Айронвуд. И подумала: «Нет, какая же я дура!..»

4

Если бы вы в тот день нашли удобное место над Эджстоу, вы бы увидели, что к югу быстро движется черное пятнышко, а восточней, у реки, гораздо медленней ползет дымок паровоза.

Пятнышко было машиной, увозившей Марка Стэддока в Бэлбери, где институт временно расположился при своей же станции переливания крови. Машина Марку понравилась. Сиденья были такие, что хотелось откусить кусочек. А как ловко, как мужественно (Марка сейчас мутило от женщин) сел Феверстон за руль, сжимая в зубах трубку! Даже по улочкам Эджстоу они ехали быстро, и Феверстон отпускал краткие, но впечатляющие замечания о пешеходах и владельцах других машин. За колледжем Святой Елизаветы, где когда-то училась Джейн, он показал, на что способен. Мчались они так, что даже на полупустой дороге мимо них непрерывно мелькали машины, нелепые пешеходы, какие-то люди с лошадьми и собаки, которым, по мнению Феверстона, «опять повезло!». Курицу они все-таки раздавили. Опьяненный воздухом и скоростью, Марк покрикивал: «Ух ты!», «Ну-ну!», «Сам виноват» – и краем глаза глядел на Феверстона, думая о том, насколько он интересней тех зануд. Крупный прямой нос, сжатые губы, скулы, манера носить костюм – все говорило о том, что перед тобой настоящий человек, который едет туда, где делают настоящее дело. Раза два Марк все же усомнился, достаточно ли хорошо лорд Феверстон ведет машину, но тот кричал: «Что нам перекресток!» – и Марк ревел в ответ: «Вот именно!» – «Сами водите?» – спросил Феверстон. «Бывало», – ответил Марк.

Дымок, который вы увидели бы к востоку от Эджстоу, означал, что поезд везет Джейн Стэддок в деревню Сэнт-Энн. Лондонцам казалось, что за Эджстоу пути нет; на самом же деле маленький поезд из двух-трех вагонов ходил и дальше. В поезде этом все знали друг друга, и порой вместо третьего вагона прицепляли платформу, на которой ехали лошади или куры; а по перрону ходили охотники в шляпах и гетрах и привыкшие к поездам собаки. Выходил он в половине второго. В нем и ехала Джейн, глядя на красные и желтые листья Брэгдонского леса, а потом – на луга, а потом – на парк, мимо Дьюк-Итон, Вулема, Кьюр Харди. На каждой станции, где поезд со вздохом останавливался, немного подаваясь назад, звенели бидоны, стучали грубые башмаки, а потом наступала тишина и длилась долго, и осенний свет грел окно, и пахло листьями, словно железная дорога – такая же часть природы, как поле или лес. На каждой станции в купе входили мужчины, похожие на яблоко, и женщины в шляпах с искусственными вишнями, и школьники, но Джейн едва замечала их, ибо, хотя она считала себя крайним демократом, все классы, кроме ее собственного, были для нее реальны только в книге. Между станциями проплывали островки, сулящие райское блаженство, если только ты успеешь сейчас, именно сейчас, спрыгнуть вниз и застать их врасплох: домик, а за ним – стог сена, а за стогом – поле; две пожилые лошади валетом; плодовый сад, где между яблонями развешано белье; глядящий на вагоны кролик, чьи ушки и глазки составляли два восклицательных знака. В четверть третьего доехали до Сэнт-Энн, где действительно кончались и рельсы, и все на свете. Когда Джейн вышла со станции, холодный воздух оживил ее.

Хотя последнюю часть пути поезд взбирался вверх, нужно было подняться еще выше пешком, ибо деревня располагалась на холме. Пройдя церковь, Джейн свернула влево, как ей сказали. Слева от нее домов не было, только буковые деревья и неогороженное поле, а за ними – бескрайняя равнина, синяя у горизонта. Холм этот был самым высоким местом в округе. Через некоторое время справа появилась стена, очень длинная, в стене была дверца, у дверцы – старинный колокольчик. Джейн стало не по себе. Она подумала, что идти не надо, и все же позвонила. Дребезжащий звон сменился долгой тишиной, и Джейн даже усомнилась, живут ли в этом доме. Думая о том, стоит ли снова звонить, она услышала за стеной быстрые шаги.

К тому времени машина лорда Феверстона уже давно прибыла в Бэлбери – бывшую усадьбу, заказанную в начале века миллионером, которому понравился Версаль. К дому было пристроено новое крыло, где и размещалась станция переливания крови.

Глава III

Бэлбери и Сэнт-Энн

1

Поднимаясь по широкой лестнице, Марк увидел в зеркале и себя, и своего спутника. Клочок ваты, закрывавший ранку, растрепало ветром, и теперь над губой гневно торчал белый ус, а под ним темнела засохшая кровь. Феверстон, как всегда, владел и собой и ситуацией. Через несколько секунд Марк очутился в комнате с большими окнами и пылающим камином и понял, что его представляют Уизеру, исполняющему обязанности директора ГНИИЛИ.

Уизер был учтив и седовлас. Его водянисто-голубые глаза смотрели вдаль, словно он не замечал собеседников, хотя манеры его, повторю, были безупречны. Он сказал, что исключительно рад видеть здесь м-ра Стэддока и еще больше обязан теперь лорду Феверстону. Кроме того, он надеялся, что полет не утомил их. Феверстон поправил его, и тогда он решил, что они прибыли поездом из Лондона. Затем он поинтересовался, нравится ли м-ру Стэддоку его комната, и тому пришлось напомнить, что они только что приехали.

«Хочет, чтобы я себя легче чувствовал», – подумал Марк.

На самом деле ему становилось все труднее.

«Предложил бы сигарету!..» – думал он, постепенно убеждаясь, что Уизер не знает о нем ничего.

Обещания Феверстона растворились в тумане. Наконец Марк собрал все свое мужество и заметил, что ему еще не совсем ясно, чем именно он может быть полезен институту.

– Уверяю вас, мистер Стэддок, – сказал Уизер, глядя вдаль, – вам незачем… э-э… совершенно незачем беспокоиться. Мы ни в коей мере не собираемся ограничить круг вашей деятельности, не говоря уже о вашем плодотворном сотрудничестве с коллегами, представляющими другие области знания. Мы всецело, да, всецело учтем ваши научные интересы. Вы увидите сами, мистер… Стэддок, что, если мне позволено так выразиться, институт – это большая и счастливая семья.

– Поймите меня, сэр, – сказал Марк. – Я имел в виду другое. Я просто хотел узнать, что именно я буду делать, если перейду к вам.

– Надеюсь, между нами не может быть недоразумений, – сказал и. о. – Мы отнюдь не настаиваем, чтобы в данной фазе решался вопрос о вашем местопребывании. И я, и все мы полагаем, что вы будете проводить исследования там, где этого требует дело. Если вы предпочитаете, вы можете по-прежнему жить в Лондоне или в Кембридже.

– В Эджстоу, – подсказал лорд Феверстон.

– Вот именно, Эджстоу. – И Уизер обернулся к Феверстону. – Я пытаюсь объяснить мистеру… э… Стэддоку, что мы и в малейшей мере не собираемся предписывать или даже советовать, где ему жить. Надеюсь, вы со мной согласны. Где бы он ни поселился, мы предоставим ему, в случае надобности, и воздушный, и наземный транспорт. Я уверен, лорд Феверстон, что вы объяснили, как легко и безболезненно решаются у нас такие вопросы.

– Простите, сэр, – сказал Марк, – я об этом и не думал… То есть я могу жить где угодно. Я просто…

Уизер прервал его, если это слово применимо к такому ласковому голосу:

– Уверяю вас, мистер… э-э… уверяю вас, сэр, вы и будете жить, где вам угодно. Мы и в малейшей степени…

Марк почти в отчаянии решился сказать:

– Меня интересует характер работы.

– Дорогой мой друг, – сказал и. о., – как я уже говорил, никто и в малейшей мере не сомневается в вашей полнейшей пригодности. Я не предлагал бы вам войти в нашу семью, если бы не был совершенно уверен, что все до единого оценят ваши блестящие дарования. Вы среди друзей, мистер… э-э. Я первый отговаривал бы вас, если бы вы думали связать свою судьбу с каким бы то ни было учреждением, где бы вам грозили… э… нежелательные для вас личные контакты.

Больше Марк не спрашивал – и потому, что он должен был сам уже все знать, и потому, что прямой, резкий вопрос изверг бы его из этой теплой, почти одуряющей атмосферы доверительности.

– Спасибо, – сказал он, – я только хотел немного ясней представить себе…

– Я счастлив, – сказал Уизер, – что мы с вами заговорили об этом по-дружески… э-э-э… неофициально. Могу вас заверить, что никто не намеревается загнать вас… хе-хе… в прокрустово ложе. Мы здесь не склонны строго разграничивать области деятельности, и я надеюсь, такие люди, как вы, всецело разделяют неприязнь к насильственному ограничению. Каждый сотрудник чувствует, что его работа не частное дело, а определенная ступень в непрестанном самоопределении органического целого.

И Марк сказал (прости его, Боже, ведь он был и молод, и робок, и тщеславен):

– Это очень важно. Мне очень нравится такая гибкость…

После чего уже не было никакой возможности остановить Уизера. Тот неспешно и ласково вел свою речь, а Марк думал: «О чем же мы говорим?» К концу беседы был небольшой просвет: Уизер предположил, что Марк сочтет удобным вступить в институтский клуб. Марк согласился и тут же страшно покраснел, ибо выяснилось, что вступать туда надо пожизненно и взнос – двести фунтов. Таких денег не было у него вообще. Конечно, если бы он получил здесь работу, он смог бы заплатить. Но получил ли он? Есть тут работа или нет?

– Как глупо, – сказал он. – Оставил дома чековую книжку…

Через несколько секунд он снова шел по лестнице с Феверстоном.

– Ну как? – спросил он.

Феверстон, видимо, не расслышал.

– Ну как? – повторил он. – Когда я узнаю, берут меня или нет?

– Привет! – заорал Феверстон, кинулся куда-то вниз и, схватив своего друга за руку, мгновенно исчез.

Марк спустился медленно и оказался в холле, среди каких-то людей, которые, оживленно беседуя, шли по двое, по трое налево, к большим дверям.

2

Долго стоял он здесь, не зная, что делать, и стараясь держаться поестественней. Шум и запахи, доносившиеся из-за двери, указывали на то, что народ завтракает. Марк не был уверен, идти ему или нет, но потом решил, что еще хуже стоять тут как дураку.

Он думал, что в столовой – столики и он найдет место подальше, но стол был один, очень длинный, и места почти все заняты. Не найдя Феверстона, Марк сел рядом с кем-то, пробормотав: «Здесь можно сесть где хочешь?» – но сосед его не услышал, ибо деловито ел и разговаривал с другим своим соседом.

Завтрак был превосходный, но Марк с облегчением вздохнул, когда он кончился. Вместе со всеми он пересек холл и очутился в большой комнате, куда подали кофе. Здесь он увидел наконец Феверстона и одного из своих коллег, Уильяма Хинджеста, которого (конечно, за глаза) называли Ящерка Билл и просто Ящер.

Как и предвидел Кэрри, Хинджест на заседании не был и вряд ли знал Феверстона. Не без страха Марк понял, что тот попал сюда как бы в обход всемогущего лорда. Занимался он физической химией и был в их колледже одним из двух ученых мирового класса. Надеюсь, читатель не думает, что в Брэктоне собрались крупные ученые. Конечно, передовые люди не приглашали нарочно тех, кто поглупее, но, как выразился Бэзби, «нельзя же иметь все сразу!..». У Ящера были старомодные усы, светло-рыжие, с проседью. Нос его походил на клюв.

– Вот не ожидал, – вежливо сказал Марк. Он всегда побаивался Хинджеста.

– Хм? – сказал Ящер. – Что? Ах, это вы, Стэддок? Не знал, что они вас подцепили.

– Жаль, что вас не было вчера на заседании, – сказал Марк.

То была ложь. Прогрессисты не любили, чтобы Хинджест ходил на заседания. Как ученый он принадлежал к ним, но, кроме того, он был аномалией, и это им очень не нравилось. Дружил он с Глоссопом. К своим поразительным открытиям он относился как-то небрежно, а гордился своим родом, восходившим к мифической древности. Особенно оскорбил он коллег, когда в Эджстоу приезжал де Бройль. Знаменитый физик был все время с ним, но когда кто-то потом восторженно обмолвился об «истинном пиршестве науки», Ящер подумал и сказал, что о науке они вроде бы не говорили.

«Хвастались предками», – прокомментировал это Кэрри, хотя и не при Хинджесте.

– Что? Заседание? – сказал Ящер. – С какой это стати?

– Мы обсуждали проблему Брэгдонского леса.

– Ерунда какая!

– Наверное, вы бы согласились с нашим решением.

– Какая разница, что вы там решили!

– То есть как?

– А так. Институт все равно забрал бы лес. Это они могут.

– Странно! Нам сказали, что, если мы откажемся, они поедут в Кембридж.

Хинджест громко хмыкнул.

– Вранье. А странного ничего не вижу. Наш колледж любит проболтать весь день впустую. И что институт превратит самое сердце Англии в помесь американского отеля с газовым заводом, здесь тоже ничего странного нет. Одно мне непонятно – зачем им этот участок.

– Мы это скоро увидим.

– Вы, может, увидите. Я – нет.

– Почему? – растерянно спросил Марк.

– С меня хватит. – Хинджест понизил голос. – Сегодня же уеду. Не знаю, чем вы занимаетесь, но мой вам совет: езжайте назад и занимайтесь этим дальше.

– Да? – сказал Марк. – Почему вы так думаете?

– Такому старику, как я, ничего, – сказал Хинджест, – а с вами они могут сыграть плохую шутку. Конечно, что кому нравится.

– Собственно, – сказал Марк, – я ничего еще не решил. Я даже не знаю, что буду делать, если останусь тут.

– Вы чем занимаетесь?

– Социологией.

– Хм, – сказал Хинджест. – Могу вам показать вашего начальника. Некий Стил. Вон, у окна.

– Вы меня не познакомите?

– Значит, решили остаться?

– Ну, надо же мне хотя бы с ним побеседовать!

– Хорошо, – сказал Хинджест. – Дело ваше. – И он крикнул: – Стил!

Стил обернулся. Он был высокий, суховатый, с длинным худым лицом, но с толстыми губами.

– Это Стэддок, – сказал Хинджест, – в ваш отдел, – и отвернулся.

– Он сказал, в мой отдел? – не сразу выговорил Стил.

– Сказать он сказал, – ответил Марк, пытаясь улыбнуться, – но сам я не знаю. Я социолог, конечно…

– Да, отдел мой, – прервал его Стил, – только я о вас не слышал. Кто вам говорил, что вы ко мне поступите?

– Понимаете, – сказал Марк, – все это довольно туманно. Я сейчас виделся с Уизером, но он ничего не объяснил.

– А к нему вы как пролезли?

– Меня представил лорд Феверстон.

Стил свистнул.

– Коссер, – окликнул он веснушчатого человека. – Послушайте-ка! Феверстон сгрузил вот этого нам. Повел его прямо к и. о., за моей спиной. Здорово, а?

– Черт знает что! – сказал Коссер, сурово глядя не на Марка, а на Стила.

– Простите, – погромче и потверже сказал Марк. – Вам беспокоиться незачем. Это недоразумение. Я, видимо, чего-то не понял. Собственно, я просто приехал посмотреть. Я совсем не уверен, что останусь.

Ни Стил, ни Коссер не обратили на его слова никакого внимания.

– Феверстоньи штучки, – сказал Коссер.

Стил обернулся к Марку.

– Я бы вам не советовал принимать всерьез то, что говорит лорд Феверстон, – сказал он.

– Поймите меня, пожалуйста, – сказал Марк, надеясь, что не краснеет. – Я приехал посмотреть, больше ничего. Мне все равно, получу я здесь место или нет.

– Сами видите, – сказал Стил Коссеру, – у нас в отделе места нет, особенно для тех, кто не знает дела.

– Вот именно, – сказал Коссер.

– Мистер Стэддок, если не ошибаюсь, – проговорил сзади тоненький голос, принадлежавший, однако, очень толстому мужчине. Марк сразу узнал профессора Филострато, знаменитого физиолога (тем более что тот говорил с иностранным акцентом), года два тому назад они сидели рядом на банкете. Марку польстило, что такой человек вспомнил его.

– Я чрезвычайно счастлив, что вы среди нас, – сказал итальянец, ласково уводя Марка от Коссера и Стила.

– Честно говоря, – сказал Марк, – я в этом не уверен. Меня привез Феверстон, но потом он исчез, а Стил… Понимаете, я должен быть в его отделе, а он ничего не знает.

– Стил! – сказал Филострато. – Какая нелепость! Ему скоро укажут его место. Быть может, вы и укажете. Я читал ваши работы, si, si.[26] He обращайте на него внимания, искренне вам советую.

– Я бы не хотел оказаться в ложном положении… – начал Марк.

– Послушайте меня, мой друг, – сказал Филострато. – Оставьте эти мысли. Поймите прежде всего, как важна наша работа, наша настоящая работа. От нее зависит существование человечества. Да, среди этого сброда, этой canaglia вы увидите и наглость, и лукавство. Но это не должно вас трогать.

– Когда мне дадут интересную работу, – сказал Марк, – я и не буду обращать внимания на такие вещи.

– Да, да, вы совершенно правы. Работа важнее, чем вы думаете. Вы увидите это сами. Стилы и Феверстоны не имеют никакого значения. Если Уизер за вас, какое вам до них дело? Слушайте только его, вы меня понимаете? Ах да, и еще… Не ссорьтесь с Феей. А на остальных не обращайте никакого внимания.

– С Феей?

– Да. Ее тут зовут Фея. Скажу вам, пренеприятная inglesaccia![27] Глава нашей полиции, у нас ведь своя. Ecco,[28] да вот и она. Я вас познакомлю. Мисс Хардкасл, разрешите представить вам мистера Стэддока.

Марк почувствовал, что руку его невыносимо крепко сжала большая женщина в короткой юбке и черном форменном кителе. Бюст ее сделал бы честь кельнерше былых времен, но сама она казалась скорее крепкой, чем толстой. Лицо у нее было бледное, широкое, голос – густой. Единственной данью моде был небрежный мазок помады на ее губах. Она жевала незажженную сигару. Заговорив, она вынимала ее изо рта и внимательно глядела на кончик, измазанный помадой и слюной. Кончив фразу, она снова совала сигару в рот. Сейчас она сразу же плюхнулась в кресло, перекинула правую ногу через ручку и устремила на Марка холодный, фамильярный взгляд.

3

«Клик-клак», – услышала Джейн, ожидающая за оградой. Дверь открылась, и она увидела высокую женщину примерно ее лет.

– Здесь живет мисс Айронвуд? – спросила Джейн.

– Она вам назначила? – спросила женщина.

– Не совсем, – сказала Джейн. – Меня послал доктор Димбл.

– Ах, вы от доктора Димбла! – сказала женщина. – Это дело другое. Входите. Подождите минутку, закрою как следует. Дорожка узкая, вы меня простите, если я пойду впереди?

Женщина повела ее по мощенной кирпичом дорожке, мимо слив и яблонь. Потом они свернули налево, на мшистую тропинку, обсаженную крыжовником. Дальше была площадка или полянка, на ней – качели, а за ней – парники. Затем началась настоящая деревушка, какие бывают в больших поместьях: они шли по улочке, и с обеих сторон были всякие постройки – амбары, сараи, еще одна теплица, конюшня, свинарник. Наконец через огород, расположенный на довольно крутом склоне, они добрались до розовых кустов, чопорных и неприступных в зимнем уборе. Дорожка здесь была выложена дощечками. Джейн постаралась вспомнить, что же напоминает ей этот сад. «Кролика Питера»? Или «Роман о розе»? Сад Клингзора? Сад из «Алисы»? А может быть, сады на месопотамских зиккуратах, породившие легенду о райском саде? Фрейд говорит, что мы любим сады, потому что они символизируют женское тело. Мужская точка зрения… Для женщин сад – что-то другое. Или нет? Неужели женщины тоже неравнодушны к женскому телу? Ей вспомнилась фраза: «Женская красота трогает и мужчин, и женщин, и не случайно богиня любви старше и сильнее, чем бог». Откуда это? И почему она думает сейчас такую чушь? Она поджалась. Странное чувство овладевало ею – она на чужой земле, и надо держаться изо всех сил. В эту минуту они вынырнули из-под лавров к маленькой двери, около которой стояла бочка с водой. Наверху, в длинной стене, хлопнуло окно.

Чуть позже Джейн оказалась в большой комнате с печкой, а не с камином. Ковра тут не было, стены были беленые, и все это напоминало монастырь. Шаги высокой женщины затихли в переходах, и теперь Джейн слышала лишь карканье ворон.

«Попалась я, – думала она. – Придется отвечать на всякие вопросы».

Она считала себя современным человеком, который может говорить о чем угодно, но сейчас в ее сознании то и дело всплывали вещи, о которых она не могла бы сказать вслух.

«У зубных врачей хоть журналы лежат», – подумала она и открыла какую-то книгу.

Там было написано: «Женская красота трогает и мужчин, и женщин, и не случайно богиня любви старше и сильнее, чем бог. Желать, чтоб твоей красоты желали, – суетность Лилит. Желать, чтобы твоей красоте радовались, – послушание Евы. Лишь в возлюбленном счастлива возлюбленная своею красотой. Послушание – путь к радости, смирение…»

Дверь открылась. Джейн густо покраснела и захлопнула книгу. В дверях стояла та же высокая молодая женщина. Сейчас она вызывала в Джейн тот полузавистливый восторг, который женщины часто испытывают к другому, чем у них, типу красоты.

«Хорошо быть такой высокой, – думала Джейн, – такой смелой, как амазонка, такой решительной».

– Вы миссис Стэддок? – спросила женщина.

– Да, – сказала Джейн.

– Мы ждем вас, – сказала женщина. – Меня зовут Камилла, Камилла Деннистон.

Джейн пошла за ней по узким переходам, думая о том, что они, должно быть, еще в задней, не парадной части дома, а дом этот очень большой. Наконец Камилла постучалась в дверь, тихо сказала: «Она пришла» (Джейн подумала: «Как служанка») и отошла в сторону. Мисс Айронвуд, вся в черном, сидела, сложив на коленях руки, точно так же, как в последнем сне, если это был сон.

– Садитесь, моя милая, – сказала мисс Айронвуд.

Руки у нее были очень большие, но никак не грубые. Все было большим у нее – и нос, и рот, и серые глаза. По-видимому, ей давно исполнилось пятьдесят.

– Как вас зовут, моя милая? – спросила мисс Айронвуд и взяла карандаш.

– Джейн Стэддок.

– Вы замужем?

– Да.

– Муж знает, что вы к нам пришли?

– Нет.

– Простите, сколько вам лет?

– Двадцать три.

– Так, – сказала мисс Айронвуд. – Что же вас беспокоит?

Джейн вдохнула побольше воздуху.

– Я вижу странные сны, – сказала она. – Вероятно, у меня депрессия.

– Какие именно сны? – спросила мисс Айронвуд.

Джейн рассказывала довольно сбивчиво и глядела на сильные пальцы, держащие карандаш. Суставы этих пальцев становились все белее, на руке надувались вены, и, наконец, карандаш сломался. Джейн в удивлении остановилась и подняла голову. Большие серые глаза все так же смотрели на нее.

– Продолжайте, моя милая, – сказала мисс Айронвуд.

Когда Джейн кончила, она довольно долго молчала, и Джейн начала сама:

– Как вы считаете, со мной что-нибудь плохое?

– Нет, – сказала мисс Айронвуд.

– Значит, это пройдет?

– Не думаю.

Джейн удивилась.

– Неужели меня нельзя вылечить?

– Да, вылечить вас нельзя, потому что вы не больны.

«Она издевается, – подумала Джейн, – она считает, что я сумасшедшая».

– Как ваша девичья фамилия? – спросила мисс Айронвуд.

– Тюдор, – сказала Джейн.

В другую минуту она бы смутилась, ибо очень боялась, как бы не подумали, что она этим гордится.

– Уорикширская ветвь?

– Да…

– Вы не читали небольшую книгу, всего в сорок страниц, о битве при Вустере? Ее написал ваш предок.

– Нет. У папы она была. Он говорил, это единственный экземпляр. Потом она куда-то делась.

– Ваш отец ошибался, сохранилось еще по меньшей мере два экземпляра. Один – в Америке, другой – здесь, у нас.

– Так что же книга?

– Ваш предок абсолютно верно описал битву в тот самый день, когда она состоялась. Но он там не был. Он был в Йорке.

Джейн растерянно посмотрела на мисс Айронвуд.

– Ваш предок видел битву во сне, – сказала та.

– Я не понимаю…

– Ясновидение передается по наследству.

Джейн задохнулась, словно ее оскорбили. Именно такие вещи она ненавидела. Что-то древнее, непонятное, неразумное без спроса врывалось в ее жизнь.

– У нас нет доказательств… – начала она.

– У нас есть ваши сны, – перебила мисс Айронвуд.

Тон ее, и без того серьезный, стал строгим.

«Неужели она не понимает, – думала Джейн, – что неудобно обвинить во лжи даже далекого предка?»

– Сны? – настороженно выговорила она.

– Да, – сказала мисс Айронвуд.

– Что вы имеете в виду?

– Я считаю, что вы видели правду. Алькасан действительно сидел в камере, к нему приходил человек.

– Но это же смешно!.. – сказала Джейн. – Это чистое совпадение, а потом был обычный кошмар. Ему отвернули голову! И… и откопали старика, оживили…

– Небольшие неточности есть, но основное – правда.

– Я в такие вещи не верю.

– Конечно. Вас так воспитали, – сказала мисс Айронвуд. –   Вам придется открыть самой, что у вас дар ясновидения.

Джейн подумала о фразе из книги и о самой мисс Айронвуд – их она тоже видела заранее. Но это же чепуха!..

– Значит, вы не можете мне помочь? – спросила она.

– Я могу сказать вам правду, – отвечала мисс Айронвуд. – Во всяком случае, пытаюсь.

– Вы не можете это остановить… вылечить?

– Ясновидение – не болезнь.

– Да на что оно мне! – вскричала Джейн.

Мисс Айронвуд молчала.

– Может быть, вы мне кого-нибудь порекомендуете? – спросила Джейн.

– Если вы пойдете к психоаналитику, – сказала мисс Айронвуд, – он будет вас лечить, исходя из предпосылки, что сны ваши порождены подсознанием. Не знаю, что выйдет. Боюсь, что-нибудь плохое. А сны останутся.

– Зачем это все? – сказала Джейн. – Я хочу жить нормально. Я хочу работать. Почему именно я должна такое терпеть?

– Ответ на ваш вопрос известен много высшим, чем я.

Обе они помолчали. Потом Джейн неловко приподнялась и сказала:

– Что ж, я пойду, – и вдруг прибавила: – А вы откуда знаете, что это правда?

– На это я отвечу. Мы знаем, что сны ваши – правда, ибо часть фактов известна нам и без них. Именно поэтому доктор Димбл так ими заинтересовался.

– Значит, он меня послал не ради меня, а ради вашей пользы? – сказала Джейн. – Жаль, что я этого не знала. Вышло недоразумение. Я думала, он хочет мне помочь.

– Он и хочет. Кроме того, он хочет помочь нам.

– Очень рада, что и меня не забыли… – с ледяной иронией сказала Джейн, но попытка не удалась. Она все-таки растерялась и сильно покраснела. Она была очень молода.

– Милая моя, – сказала мисс Айронвуд, – вы не понимаете, как это все серьезно. То, что вы видели, связано с делами, перед которыми и наше с вами счастье, и даже самая жизнь поистине ничтожны. От вашего дара вам не избавиться. Не пытайтесь подавить его, ничего не выйдет, а вам будет очень плохо. С другой стороны, вы можете употребить его во благо. Тогда и сами вы придете в себя, и людям очень, очень поможете. Если вы скажете о нем кому-нибудь еще, им воспользуются почти наверное те, для кого и счастье ваше, и жизнь – не важнее, чем муха. Вы видели во сне настоящих, существующих людей. Вполне вероятно, они знают, что вы невольно следите за ними. Если это так, они не успокоятся, пока не завладеют вами. Советую вам быть с нами, это лучше и для вас самой.

– Вы все время говорите «мы». Тут что, какое-то общество?

– Если хотите, можете называть это обществом.

Джейн уже несколько минут стояла. Все возмутилось в ней – и уязвленное самолюбие, и ненависть к таинственному. Ей было важно одно: не слышать больше серьезного, терпеливого голоса.

«Она мне только повредила», – подумала Джейн, все еще видя в себе больную.

Вслух она сказала:

– Мне пора. Я не понимаю, о чем вы говорите. Не хочу я ни во что ввязываться.

4

К обеду Марк немного повеселел благодаря виски, которое они пили с мисс Хардкасл. Я обману вас, если скажу, что Фея ему понравилась. Конечно, он ощущал ту гадливость, которую ощущает молодой мужчина при непристойно развязной, но непривлекательной женщине. Собеседница его явно это понимала и даже находила в этом удовольствие. Она рассказала ему множество зверских анекдотов. Марк часто видел, как женщины пытаются острить по-мужски, и это шокировало его, но все же он чувствовал свое превосходство. Фея оставила мужчин далеко позади. Затем она перешла к профессиональным темам, и Марк содрогнулся, услышав, что в тридцати случаях из ста казнят не тех, кого надо. Сообщила она и некоторые детали казней, которые ему и в голову не приходили.

Да, это было противно. Однако все перекрывало ощущение, что ты – свой человек. За день он много раз чувствовал себя чужим, и чувство это исчезло, когда мисс Хардкасл говорила с ним. Жизнь она прожила интересную. Она побывала и суфражисткой, и британской фашисткой, сидела в тюрьме не один раз, встречалась с премьерами, диктаторами, кинозвездами. Она знала, что может, а чего не может полиция, и считала, что может она почти все. Институтскую полицию она ставила очень высоко и сообщила, что сейчас особенно важно внушить публике, насколько лечение гуманней наказания. Однако на ее пути еще стояло немало бюрократических заслонок. «Правда, газеты у нас все, кроме двух, – сказала она. – Ничего, мы и эти прихлопнем». Марк не совсем понял ее, и она объяснила, что полиции страшно мешает идея «заслуженного наказания». Считается, что с преступником можно сделать то-то и то-то, но не больше. У лечения же пределов нет – лечи себе, пока не вылечишь, а уж вылечился ли больной, решать не суду. Лечить – гуманно, предотвращать болезнь – еще гуманней. Скоро все, кто попадется в руки полиции, будут под контролем института, а там и вообще все, каждый человек. «Тут-то мы с тобой и нужны, – сказала она, тыкая пальцем Марку в жилет. – В конечном счете, сынок, что полицейская служба, что социология – одна собака. Значит, нам с тобой вместе работать».

Насчет Стила она сказала сразу, что он человек опасный.

«А главное, – посоветовала она, – ладь с двумя: с Фростом и с Уизером».

Над страхами его она посмеялась.

«Ничего! Главное, не лезь куда не просят. Всему свое время. А пока что делай дело и не всему верь, что говорят».

За обедом Марк оказался рядом с Хинджестом.

– Ну как? – спросил тот. – Остаетесь?

– Вроде бы да, – сказал Марк.

– А то бы я вас прихватил, – сказал Хинджест. – Сегодня еду.

– Почему вы уезжаете? – спросил Марк.

– Знаете ли, кому что нравится. Если вам по вкусу итальянские евнухи, сумасшедшие священники и такие бабы, что ж, говорить не о чем.

– Мне кажется, нельзя судить по отдельным людям. Это все-таки не клуб.

– Судить? В жизни не судил, кроме цветочных выставок. Я думал, здесь хоть какая-то наука. Оказывается, это, скорее, политический заговор. Вот я и еду домой. Стар я для таких дел, а если уж играть в заговоры, я лучше выберу себе по вкусу.

– Вы хотите сказать, что не одобряете социального планирования? Видите ли, с вашей сферой знания оно не связано, но с социологией…

– Такой науки нет. А если бы я увидел, что химия вместе с тайной полицией под управлением старой бабы без лифчика работает над тем, как отобрать у людей дома, детей, имущество, я бы послал ее к чертям и стал разводить цветы.

– Мне кажется, я понимаю вашу симпатию к маленьким людям, но когда занимаешься действительной жизнью…

– Вот что получается, – сказал Хинджест, – когда изучают человека. Людей изучать нельзя, их можно узнавать, а это дело другое. Поизучаешь их, поизучаешь и захочешь отобрать у них то, ради чего живут все, кроме кучки интеллектуалов.

– Билл! – крикнула Фея, сидевшая почти напротив, чуть наискось.

Хинджест повернулся к ней, и лицо его стало багровым.

– Вы что, сейчас и едете? – прогрохотала Фея.

– Да, мисс Хардкасл, еду.

– А меня не подкинете?

– Буду счастлив, – сердито сказал Хинджест, – если нам в одну сторону.

– Вам куда?

– В Эджстоу.

– Через Брэнсток?

– Нет. Я сверну у ворот старого поместья, на Поттерс-лейн.

– Ах, черт! Не подойдет. Ладно, успеется.

После обеда, уже в пальто, Хинджест снова заговорил с Марком, и тому пришлось дойти с ним до машины.

– Послушайте меня, Стэддок, – сказал он. – Или сами как следует подумайте. Я в социологию не верю, но в Брэктоне вы хоть живете по-человечески. Здесь вы и себе повредите… и, честное слово, еще многим.

– На все могут быть две точки зрения, – сказал Марк.

– Что? Две? Сотни их может быть, пока не знаешь ответа. Тогда будет одна. Но это не мое дело. Доброй ночи.

– Доброй ночи, – сказал Марк, и машина тронулась.

К вечеру похолодало. Орион, неведомый Марку, сверкал над деревьями. В дом идти не хотелось. Хорошо, если еще побеседуешь с интересными людьми, а вдруг опять будешь слоняться, как чужой, прислушиваясь к разговорам, в которые тебя не пустят? Однако Марк устал. Вдоль фасада он добрался до какой-то дверцы и, минуя холл, пошел прямо к себе.

5

Камилла Деннистон проводила Джейн до ворот, которые выходили на дорогу гораздо дальше. Джейн не хотела казаться и слишком открытой, и слишком застенчивой и потому попрощалась кое-как. Ей все еще было не по себе. Она не знала, чушь ли все это, но хотела верить, что чушь. Нет, ее не втянешь, ее не впутаешь, она сама себе хозяйка. Джейн давно считала, что главное – сохранить свою независимость. Даже тогда, когда она поняла, что выйдет замуж за Марка, она подумала: «Но жить я буду собственной жизнью».

Мысль эта не покидала ее больше чем на пять минут. Она всегда помнила, что женщина слишком многим жертвует ради мужчины, и обижалась, что Марк этого не понял. Она и ребенка не хотела именно потому, что боялась, как бы ей не помешали жить своей жизнью.

Когда она вошла к себе, зазвонил телефон.

– Это вы, Джейн? – услышала она. – Это я, Маргарет. У нас такая беда… Приеду, расскажу. Сейчас не могу, слишком разозлилась. Вам негде меня положить? Что? Марк уехал? Нет, с удовольствием, если вас это не затруднит. Сесил ночует у себя в колледже. Точно не помешаю? Спасибо вам огромное. Через полчаса приеду.

Глава IV

Ликвидация анахронизмов

1

Джейн только постелила чистое белье на соседнюю кровать, когда пришла миссис Димбл со множеством сумок.

– Вот спасибо, что приютили, – сказала она. – Куда мы только ни просились, нигде нет мест. Здесь просто жить невозможно! В каждой гостинице все занято, всюду эти, институтские: машинистки, секретарши, администраторы какие-то, ужас… Если бы у Сесила не было комнаты в колледже, ему пришлось бы спать на станции!

– Да что же с вами случилось? – спросила Джейн.

– Выгнали нас, вот что!

– Быть не может… они не имеют права…

– И Сесил так говорит. Нет, вы подумайте, Джейн! Смотрим мы утром из окна и видим грузовик прямо на клумбе, где розы, а из него вылезают настоящие каторжники с лопатами. В нашем собственном саду! Какой-то карлик в форменной фуражке говорит с Сесилом, а сам курит… у него висит на губе сигарета. И знаете, что он сказал? Что мы можем побыть в доме – не в саду, в доме! – до завтрашнего утра.

– Наверное… наверное, это ошибка…

– Сесил позвонил в колледж, но там никого не было. Мы звонили все утро, а они за это время срубили ваш любимый бук и все сливы. Если бы я так не злилась, я бы глаза выплакала. В общем, Сесил пошел к Бэзби, но толку не добился. Ах, конечно, недоразумение, но при чем тут мы, езжайте в Бэлбери! Пока там что, а в доме уже просто нельзя жить.

– Почему?

– Господи, что творилось! Грузовики, тракторы, какой-то кран привезли… Никто не мог к нам пробраться. Молоко принесли в одиннадцать, мяса так и не было, мясник позвонил, что пройти нельзя. Мы сами еле выбрались, чуть не час шли до моста. Как во сне, честное слово! Грохот страшный, все разрыли, на лугу какие-то будки… А народ! Истинные каторжники! Я и не знала, что в Англии есть такие рабочие. Ужас, ужас!.. – Миссис Димбл сняла шляпку и стала ею обмахиваться.

– Что же вы будете делать? – спросила Джейн.

– Бог его знает! – сказала миссис Димбл. – Сесил звонил юристу, но тот и сам растерян. Говорит, что в юридическом смысле у этого института какое-то особое положение. Насколько я поняла, за рекой вообще не будет домов. Что? Ох, совершеннейший ужас! Тополя вырубили, домики у церкви ломают. Бедняжка Айви плачет, вся пудра слезла, такой страшный вид! Мало ей горя, еще жить негде! Я и то рада, что выбралась живой. Люди какие-то странные… трое зашли в кухню, взять воды, Марта чуть ума не лишилась. Когда Сесил к ним вышел, я думала, они его побьют, нет, правда! Спасибо, полисмен их выгнал. Да, и полицейские кишат, тоже очень страшные, с дубинками, как в американском фильме. Знаете, мы оба подумали: так и кажется, что немцы победили. А, вот и чай! Как хорошо…

– Живите здесь, миссис Димбл, – сказала Джейн. – Марк может ночевать в Брэктоне.

– Ах, господи, – сказала матушка Димбл, – слышать не могу про этот Брэктон! Конечно, ваш муж тут ни при чем… Но разлучать вас я не стану. Мы уже все решили, мы переедем в Сэнт-Энн.

– Вон что… – сказала Джейн, поневоле вспоминая свое недавнее паломничество.

– Ах ты, какая я свинья! – огорчилась миссис Димбл. – Болтаю о себе, а вам надо столько мне рассказать. Видели вы Грейс? Понравилась она вам?

– Это мисс Айронвуд?

– Да.

– Видела. Понравилась ли – не знаю… Да не могу я ни о чем думать! Вы же истинная мученица.

– Нет, – сказала миссис Димбл, – я не мученица. Я просто старая, я сержусь, у меня болит голова, и я болтаю, чтобы себя утешить. У нас хоть деньги есть, а у Айви нет, ей не на что жить. Конечно, в нашем доме было хорошо, но ведь и печально. Кстати, я часто думаю, любят ли люди радоваться? Мы завели большой дом для детей, а я ни одного не родила… Наверное, слишком тосковала, пока Сесил не придет, жалела себя… Еще стала бы как эта женщина у Ибсена, ну, с куклами. Вот Сесилу плохо, он очень любил, чтобы приходили студенты. Джейн, вы в третий раз зеваете. Да, пробудешь тридцать лет замужем, привыкаешь говорить одна. Мужчинам приятней читать, когда мы журчим. Ну вот! Вы опять зевнули…

Ночевать в одной комнате с матушкой Димбл было трудно: она молилась. Джейн просто не знала, куда смотреть, и не сразу заговорила, когда та встала с колен.

2

– Вы не спите? – спросила среди ночи матушка Димбл.

– Не сплю, – ответила Джейн. – Я вас разбудила? Я кричала?

– Да, – сказала миссис Димбл. – Вы кричали, что кого-то бьют по голове.

– Понимаете, я видела, как убивали старика. Он вел машину где-то за городом, доехал до развилки, свернул направо, а на дороге какие-то люди махали фонарем. Я не слышала, что они говорили, но он вышел из машины. Это не тот, который был раньше, без бороды, только с усами. И величавый такой, смелый, как рыцарь… Ему не понравилось, что говорят эти люди, он одного оттолкнул, другой хотел его ударить, но он не дался. Их трое, он один… Я читала о таких драках, но никогда не видела. Конечно, они его одолели, он упал, они его долго били чем-то по голове. И еще проверили, жив ли он, совершенно спокойно! Свет очень странно падал, полосками… но я уже, наверно, просыпалась. Нет, спасибо, ничего. Конечно, это ужасно, но я не так испугалась, как в тот раз. Мне старика жалко.

– Вы сможете заснуть?

– Да, конечно. А как у вас голова, еще болит?

– Нет, спасибо, прошло. Спокойной ночи.

3

«Наверное, – думал Марк, – это и есть сумасшедший священник, о котором говорил Ящер».

Совет должен был собраться в десять тридцать, и после завтрака пришлось гулять в саду, хотя там было и сыро, и холодно. Стрэйк сам подошел, и Марку не понравились и потертая одежда, и грубые башмаки, и темное трагическое лицо. Не таких людей он думал тут встретить.

– Не надейтесь, – говорил Стрэйк, – обойтись без насилия! Сопротивляться нам будут, но мы не испугаемся. Мы будем тверды. Многие скажут, что мы хотели смуты. Пускай! Мы не намерены охранять организованный грех, который зовется обществом.

– Вот и я говорю, – сказал Марк, – что мне вас понять трудно. Я именно хочу охранять общество. Какие еще могут быть цели? Конечно, вы стремитесь к чему-то высшему, нездешнему…

– Всем сердцем, всем разумом, всей душой, – сказал Стрэйк, – я ненавижу эти слова! Такими уловками мир сей, орудие и тело смерти, искажает и уродует простое учение Христа. Царство Божие придет сюда, на землю, и всякая тварь преклонится пред именем Христовым.

Марк легко прочитал бы юным студенткам лекцию об абортах и педерастах, но при этом имени он смутился, покраснел и так рассердился и на себя, и на Стрэйка, что покраснел еще больше. С ужасом вспоминая уроки Закона Божьего, он пробормотал, что не разбирается в богословии.

– В богословии? – гневно переспросил Стрэйк. – Это не богословие! Богословие – болтовня, обман, игрушка для богатых. Я нашел Господа не в лекционных залах, а в угольных шахтах и у гроба моей дочери. Помните мои слова: Царствие придет, здесь, на земле, в Англии. Наука – его орудие, и оно непобедимо. Почему же?

– Потому что наука основана на опыте? – предположил Марк.

– Нет! – вскричал Стрэйк. – Потому что она в руке Божьей! Наука – орудие гнева, а не исцеления. Я не могу объяснить это так называемым христианам. Они слепы. Им мешают грязные клочья либерализма, гуманизма, гуманности. Мешают им и грехи, хотя грехи эти – лучшее, что в них есть. И вот я один, я нищ, я немощен, я недостоин, но я – пророк, и других пророков нет! Господь явится в силе, и всюду, где сила, – Его знамение. Даже самые слабые из тех, с кем я связал свою судьбу, не обольщаются жизнью, не жаждут мира, не держатся за человеческие ценности…

– Значит, – спросил Марк, – вы сотрудничаете с институтом?

– Сотрудничаю? – возмутился Стрэйк. – Сотрудничает ли горшечник с глиной? Сотрудничал ли Господь с Киром? Я использую их. Да и они используют меня, мы орудия друг для друга. Это и вас касается, молодой человек. Выбора нет, назад не уйти, вы положили руку на плуг. Отсюда не уходят. Всякий, кто попытается, погибнет в пустыне. Вопрос лишь в том, рады вы или не рады. Вопрос лишь в том, подвергнетесь ли вы суду или вступите в права наследства. Да, это правда – святые наследуют землю, здесь, у нас, очень скоро! Разве вы не знаете, что мы, и только мы, будем судить ангелов? – Стрэйк понизил голос. – Мертвые воскресают. Вечная жизнь началась. Вы это увидите сами, молодой человек.

– Двадцать минут одиннадцатого, – сказал Марк. – Нам не пора?

Стрэйк не ответил, но повернул к дому. Чтобы не возвращаться к прежней теме, Марк заговорил о том, что и впрямь его заботило:

– Я бумажник потерял. Денег там мало, фунта три, но письма, то-се… В общем, неприятно. Что мне делать?

– Скажите слуге, – отвечал Стрэйк.

4

Заседание уже началось, вел его сам Уизер, но шло оно вяло, и Марк скоро догадался, что настоящие дела вершатся не здесь. Собственно, он и не думал, что сразу попадет в святая святых или хотя бы в избранный круг. Однако он надеялся, что ему не придется слушать, как переливают из пустого в порожнее на призрачных заседаниях. Речь шла о работах в Эджстоу. По-видимому, институт одержал над кем-то победу и мог теперь спокойно сломать норманнскую церковку. Марк не интересовался архитектурой и слушал вполуха. Но к концу Уизер приберег важную весть: он был уверен, что присутствующие уже все знают («И почему они всегда так говорят?» – подумал Марк), но считал своим печальным долгом сообщить о трагической гибели профессора Хинджеста. Насколько можно было понять из туманного рассказа, Ящера нашли у машины, часа в четыре утра, недалеко от Поттерс-лейн. Скончался он на несколько часов раньше. Уизер сообщил, что институтская полиция уже связалась со Скотленд-Ярдом, и предложил выразить благодарность мисс Хардкасл. Раздались пристойные аплодисменты. Тогда Уизер предложил почтить память погибшего минутой молчания.

Все встали. Минута тянулась долго; кто-то кашлял, кто-то громко дышал, а из-под равнодушных личин выглядывал страх, как выглядывают из леса птицы и зверьки, когда кончится пикник, и каждый старался убедить себя, что ничуть не испуган и не думает о смерти.

Потом все задвигались, загудели и разошлись кто куда.

5

Утром Джейн было легче, чем обычно, потому что вместе с ней хлопотала миссис Димбл. Марк нередко помогал ей, но именно из-за этого они чаще всего и ссорились, ибо он считал (хотя и не всегда говорил), что незачем столько суетиться. Миссис Димбл сумела хлопотать с ней в лад. День был солнечный, и, когда они сели завтракать, Джейн совсем повеселела.

Миссис Димбл хотелось узнать, что же было в Сэнт-Энн и пойдет ли Джейн туда снова. На первый вопрос Джейн ответила уклончиво, и гостья приставать не стала, а на второй сказала, что не хочет беспокоить мисс Айронвуд. Все это глупости, теперь ей лучше. Говорила она, глядя на часы и удивляясь, где же миссис Мэггс.

– Да, Айви к вам ходить не будет, – сказала миссис Димбл. – Я думала, вы поймете. Ей ведь негде жить.

– Вон что!.. – рассеянно сказала Джейн. – Куда же она денется?

– В Сэнт-Энн.

– К друзьям?

– В усадьбу, как и мы.

– Работать там будет?

– Ну… да, конечно, работать.

Миссис Димбл ушла часам к одиннадцати. Прежде чем отправиться к Грейс, она собиралась пообедать в городе вместе с мужем. Джейн проводила ее до Маркет-стрит и почти сразу встретила Кэрри.

– Слышали новости, миссис Стэддок? – спросил он еще значительней и еще доверительней, чем обычно.

– Нет, а что? – сказала Джейн.

Она считала его надутым болваном и удивлялась, как он может нравиться Марку. Но когда он заговорил, лицо у нее стало именно таким, как он хотел. Он сообщил ей, что ночью убили профессора Хинджеста. Тело нашли у машины, голова проломлена. Ехал Хинджест из Бэлбери в Эджстоу. Сейчас Кэрри бежал к ректору, чтобы это обсудить, а был только что в полиции. Этим делом он явно завладел и лопался от важности. В другое время Джейн посмеялась бы, но тут убежала от него поскорей и кинулась в кафе, чтобы присесть и выпить кофе.

Хинджеста она видела один раз, Марк ей говорил, что он сварлив и горд. Страшно было другое: теперь она знала, что «история со снами» не кончилась, а только начинается. Одной ей этого не вынести, она сойдет с ума. Значит, снова пойти к мисс Айронвуд? Но ведь это заведет еще дальше, во тьму… Ей так мало надо – чтобы ее оставили в покое! Нет, что же это творится? По всем законам ее жизни такого не может, просто не может быть.

6

Коссер – веснушчатый человечек с черными усиками – подошел к Марку после заседания.

– У нас с вами есть работка, – сказал он. – Надо составить отчет о Кьюр-Харди.

Марку полегчало. Но Коссер не понравился ему еще вчера, и он с достоинством спросил:

– Значит ли это, что меня зачисляют в ваш отдел?

– То-то и оно, – сказал Коссер.

– Дело в том, – продолжал Марк, – что ни вы, ни ваш начальник не проявили особого пыла. Я не хотел бы навязываться. Если на то пошло, я вообще могу уехать, я в институте не заинтересован…

– Ладно, – сказал Коссер, – не будем здесь говорить. Пошли наверх.

Беседовали они в холле, и Марк увидел, что к ним идет сам и. о.

– Может, сразу и спросим его и все оформим? – предложил было он, но Уизер внезапно свернул в сторону. Он что-то мычал, был погружен в раздумья, и Марк понял, что ему не до разговоров. Несомненно, так считал и Коссер; и они с Марком пошли на третий этаж, в какой-то кабинет.

– Так вот, деревушка, – сказал Коссер, когда они уселись. – Эта земля у леса – чистая топь. Не пойму, на что она им нужна. В общем, план такой: реку отводим, через Эджстоу она течь не будет. Вот, глядите. К северу, в десяти милях, местечко Шиллинбридж. Отсюда пойдет канал – вон туда, к востоку, где голубая линия, к старому руслу.

– Университет вряд ли согласится, – сказал Марк. – Что будет с Эджстоу без реки?

– Университет мы уломали, – сказал Коссер, – не беспокойтесь. И вообще, это не наше с вами дело. Нам важно, что канал пройдет прямо через деревушку. Теперь смотрите. Она вот в этой долинке. Э? Были там? Еще лучше! Я этих мест не знаю. С юга ставим плотину, образуется водохранилище. Эджстоу понадобится вода, как-никак он станет второй столицей.

– А что же с деревушкой?

– Полный порядок. Строим новую, современную, за четыре мили. Назовем Уизер-Харди. Вот тут, у железной дороги.

– Видите ли, начнется большой шум. Эту деревню все знают. Пейзаж, старинные дома, богадельня XVI века, норманнская церковь…

– Вот именно. Тут-то мы с вами и нужны. Составим отчет. Завтра съездим, поглядим, но писать можно и сейчас, дело известное. Если там пейзаж и старина, значит – условия антисанитарные. Подчеркнем. Потом – население… Как пить дать там живут самые отсталые слои – мелкие рантье и сельскохозяйственные рабочие.

– Да, рантье – вредный элемент, – согласился Марк. – А вот насчет сельскохозяйственных рабочих можно и поспорить.

– Институт их не одобряет. В планируемом обществе они – большая обуза. Кроме того, они отсталые. В общем, наше дело маленькое – установить факты.

Марк немного помолчал.

– Это нетрудно, – сказал он. – Но я бы хотел сперва разобраться в моем положении. Зайти мне к Стилу? Нельзя же без его ведома начинать работу в его отделе.

– Я бы не шел, – сказал Коссер.

– Почему?

– Ну, во-первых, Стил ничего вам не сделает, если вас поддерживает и. о. Вообще, лучше к нему не лезть. Работайте себе потихоньку, и он к вам привыкнет. И еще… – Коссер тоже помолчал. – Между нами, в этом отделе скоро многое изменится.

Марк прошел в Брэктоне хорошую тренировку и понял сразу, что Коссер надеется выжить своего начальника. Значит, лучше к Стилу не лезть, пока он тут, но скоро его не будет…

– Вчера мне показалось, – сказал Марк, – что вы с ним вполне ладите.

– Тут у нас то хорошо, – сказал Коссер, – что никто ни с кем не ссорится. Я лично ссор не люблю. Я с кем хочешь полажу, только бы дело делалось.

– Конечно, – сказал Марк. – Кстати, если мы поедем туда завтра, я бы заглянул в город, дома переночевал.

Марк очень многого ждал от ответа. Если бы Коссер сказал «пожалуйста», он хотя бы понял, что тот – его начальник. Если бы тот возразил, это было бы еще лучше. Наконец, Коссер мог сказать, что спросит Уизера. Но он протянул: «Да-а?» – предоставив Марку гадать, вообще ли здесь не нужны никакие разрешения или просто он еще не работает в институте. Потом они принялись за отчет.

Трудились они до вечера, в столовую спустились поздно, не переодевшись, и Марку это очень понравилось. Понравилась ему и еда. Людей он не знал, но через пять минут запросто со всеми беседовал, стараясь попасть им в тон.

«Какая же тут красота!» – подумал он наутро, когда машина, свернув с шоссе, стала спускаться в долину. Быть может, утренний зимний свет так поразил его потому, что его не учили им восхищаться. Казалось, что и небо, и землю только что умыли. Бурые поля напоминали какую-то вкусную еду, старая трава прилегала к склонам плотно, как волоски к конскому крупу. Небо было дальше, чем всегда, но и чище, а темно-серые облака выделялись на бледно-голубом четко, словно полосы бумаги. Каждый кустик травы сверкал, как черная щеточка, а когда машина остановилась, тишину прорезали крики грачей.

– И орут эти птицы!.. – сказал Коссер. – Карта у вас? Так вот…

По деревне они ходили часа два, глядя собственными глазами на все анахронизмы. Отсталый крестьянин говорил с ними о погоде. Бездельник, на которого зря расходуются средства, семенил с чайником по двору богадельни, а представительница живущих на ренту людей беседовала с почтальоном, держа на руках толстую собаку. Марку мерещилось, что он – в отпуске (только во время отпуска он бывал в английской деревне), и работа ему нравилась. Он заметил, что у крестьянина лицо умнее, чем у Коссера, а голос – не в пример приятней. Старая рантьерша напоминала его тетку, и это помогло ему понять, как же можно любить «вот таких». Однако все это ни в малейшей мере не отразилось на его научных взглядах. Даже если бы он не служил в колледже и не знал честолюбия, ничего бы не изменилось. Он прошел такие школы (в прямом, а не в переносном смысле), что для него было реально лишь то, о чем он читал или писал. Живой крестьянин был тенью статистических данных об аграрном элементе. Сам того не замечая, он избегал в своих статьях слов «человек» и «люди» и писал о «группах», «элементах», «слоях», «населении», ибо твердо, как мистик, верил в высшую реальность невидимого.

Однако деревня ему понравилась. К часу, когда он уговорил Коссера зайти в кабачок, он даже признался ему в этом. Сандвичи они взяли с собой, но Марку захотелось пива. В кабачке было тепло и темно. Два отсталых агрария сидели над кружками, жевали толстые ломти хлеба с сыром, а третий беседовал у стойки с хозяином.

– Мне пива не надо, – сказал Коссер. – Не будем засиживаться. Так что вы говорили?

– Я говорил, что утром в таких местах даже приятно.

– Да, утро хорошее. Бодрит. Полезная погода.

– Нет, здесь приятно…

– Где, здесь? – Коссер оглядел комнату. – Ну знаете! Ни освещения, ни вентиляции. Я лично в алкоголе не нуждаюсь, но я допускаю, людям нужен допинг. Однако зачем принимать его в антисанитарных условиях?

– Не думаю, что дело в допинге, – сказал Марк, глядя в кружку. Он вспомнил, как они смеялись и спорили очень давно, студентами, и как легко им было друг с другом. Интересно, где они сейчас – Уодстен, Деннистон?..

– Не берусь судить, – отвечал Коссер на его последнюю фразу, – проблема питания – не по моей части. Спросите Стока.

– Понимаете, – сказал Марк, – я имел в виду не кабачок, а деревню. Конечно, вы правы, она свое отжила. Но есть в ней что-то милое. Нам надо думать и думать, чтобы то, что мы создадим взамен, было не хуже.

– Не разбираюсь в архитектуре, – сказал Коссер. – Это уж скорей Уизер… Как, доели?

Марка затошнило и от него, и от всего института, но он напомнил себе, что сразу не попадешь в круг интересных людей. И вообще, кораблей он не сжег. Дня через два можно уехать в Брэктон. Но не сейчас, не сразу. Надо же поглядеть, как тут что идет.

Коссер подвез его к вокзалу, и по пути домой он впервые стал размышлять, что же скажет жене. Нет, он не выдумывал лжи. Он просто увидел, как входит в дом, как смотрит на него Джейн, и услышал, как произносит остроумные, бодрые фразы, вытеснившие из его сознания все, что с ним в действительности было. Именно потому, что многое и смущало, и даже унижало его, ему хотелось порисоваться. Почти бессознательно он решил ничего не говорить о Кьюр-Харди – Джейн очень любила старину. И вот, когда она обернулась на его шаги, она увидела чрезвычайно бодрого человека. Да, конечно, на службу его берут. Платить? Еще не договорились, это завтра. Место занятное. Нужных людей видел.

«Про эту тетку я тебе подробней расскажу, – пообещал он, – просто не поверишь».

Джейн пришлось решать, что же она скажет, гораздо быстрей, чем ему; и она решила не говорить про Сэнт-Энн. Мужчины очень не любят, когда с женщиной творится что-то странное. К счастью, Марк был занят собой и ни о чем не спросил. Рассказы его не особенно ее ободрили. Что-то тут было не так. Она слишком рано спросила тем испуганным, резким голосом, которого Марк терпеть не мог: «А ты не ушел из колледжа?» – «Нет, – ответил он, – что ты», – и продолжал свое. Она слушала невнимательно, зная, что он часто выдумывает, и размышляла о том, что, судя по виду, он в эти дни много пил. Словом, весь вечер он красовался перед ней, а она задавала нужные вопросы, смеялась, удивлялась. Они были молоды и не очень любили друг друга, но каждый очень хотел, чтобы любили его.

7

А брэктонцы в это время попивали вместе вино. Они не переоделись к вечеру, и спортивные куртки или вязаные жакеты выглядели странно среди дубовых панелей, свечей и серебра. Феверстон и Кэрри сидели рядом. До этого дня, лет триста кряду, столовая колледжа была одним из приятнейших мест в Англии. Окна ее выходили на реку и на лес. С этой стороны тянулась терраса, где ученые часто сиживали летом. Сейчас, конечно, окна были закрыты, гардины задернуты, но и сквозь них проходили неслыханные прежде звуки: крики, ругань, свистки, скрежет, визг, грохот, звон, лязг, от которых дрожала вся комната.

– «Seva sonare verbera, tum stridor ferri tractaque catenae»,[29] – заметил Глоссоп сидящему рядом Джуэлу. Совсем рядом, за рекой, старый лес успешно превращали в ад. Те прогрессисты, чьи окна выходили на эту сторону, выражали недовольство. Даже Кэрри удивлялся тому, как странно воплощаются его мечты, но скрывал это и беседовал как ни в чем не бывало с Феверстоном, хотя им обоим приходилось кричать.

– Значит, – орал он, – Стэддок не вернется?

– Вот именно! – вопил Феверстон.

– Когда он подаст заявление?

– Еще не подал? Ах, молодость, молодость! Ничего, нам же лучше!

– Сможем как следует подготовиться?

– Да. Пока бумажки нет, они не в курсе.

– То-то и оно! Они ведь сами не знают, чего хотят! Мало ли кто им понравится!

– Да! Надо сразу же подсунуть своего кандидата! Объявим о вакансии, и тут же – бац! – кролик из шляпы!

– Значит, думать начнем сейчас!

– А непременно социолога?

– Нет, это все равно!

– У нас нет политолога.

– Да… хм… Понимаете, они эту науку не жалуют. А может, Феверстон, лучше… как ее… прагматометрию?

– Занятно, что вы это сказали. Тот, о ком я думаю, как раз интересуется и ею. Можно было бы назвать так: специалист по социальной прагматометрии.

– А кто это?

– Лэрд, он из Кембриджа.

Кэрри никогда о нем не слышал, но глубокомысленно сказал:

– А, Лэрд.

– Как вы помните, – продолжал Феверстон, – он хворал и кончил средне. Но в Кембридже экзамены так плохо поставлены, что никто на это не смотрит. Потом он руководил «сфинксами», издавал журнальчик. Ну, Дэвид Лэрд…

– Да, конечно… Только, Дик…

– Что такое?

– Это не очень хорошо. Сам я тоже не придаю значения дипломам, но у нас тут, бывало, выбирали… – И он почти невольно посмотрел туда, где сидел Пэлем, толстолицый человек с маленьким ротиком. Даже Кэрри не мог припомнить, что он сделал или написал.

– Да, знаю, – сказал Феверстон. – Мы иногда берем не тех, кого следовало бы. Но без нас колледж приглашает вообще невесть кого.

То ли от шума, то ли от чего Кэрри на минуту заколебался. Недавно он обедал в Нортумберленде. Там был Тэлфорд, и все его знали, все слушали, даже сам Кэрри дивился его уму и живости, которых тот почему-то в колледже не проявлял. А вдруг все «эти» так коротко и скучно ему отвечают, потому что он им не интересен? А вдруг он глуп? Эта дикая мысль мелькнула в его мозгу, и он ее забыл. Приятней было думать, что «они» – просто отсталые, косные люди.

– На той неделе я буду в Кембридже! – кричал тем временем Феверстон. – Даю там ужин. Премьер, два газетных босса, Тони Дью. Что? Конечно, знаете. Черный такой, плюгавый. И Лэрд там будет. Он в каком-то родстве с премьером. А вы не придете? Дэвид мечтает с вами познакомиться. Он очень много о вас слышал… от вашего бывшего студента, забыл фамилию.

– Не знаю… Тут еще Билла хороним, я нужен… Как по радио, не передавали, нашли убийцу или нет?

– Не слыхал. Кстати, раз Ящера нет, у нас уже две вакансии.

– Что-о-о? – взвыл Кэрри. – Какой шум! Или я оглох?..

– Эй, Кэрри! – крикнул ему Брайзекр, перегнувшись через Феверстона. – Что это делают ваши друзья?

– Почему они так кричат? – спросил кто-то. – Разве нельзя работать без крика?

– По-моему, они не работают, – сказал кто-то еще.

– Слушайте! – воскликнул Глоссоп. – Какая там работа! Скорее уж футбольный матч.

Все вскочили.

– Что это? – закричал Рэйнор.

– Они кого-то убивают, – сказал Глоссоп.

– Куда вы? – спросил Кэрри.

– Посмотрю, в чем дело, – сказал Глоссоп, – а вы соберите всех слуг. И позвоните в полицию.

– Я бы не выходил, – сказал Феверстон, наливая себе еще вина. – На мой взгляд, полиция уже там.

– То есть как?

– А вы послушайте.

– Я думал, это дрель…

– Слушайте!

– Господи, неужели пулемет?

– Смотрите! Смотрите! – закричали все. Зазвенели стекла. Кто-то кинулся спустить жалюзи, но вдруг все застыли, тяжело дыша и глядя друг на друга. У Глоссопа на лбу была кровь, а пол усыпали осколки прославленного окна, на котором Генриетта-Мария вырезала бриллиантом свое имя.

Глава V

Гибкость

1

Наутро Марк поехал в Бэлбери поездом. Он обещал жене уточнить насчет оплаты, и это смущало его, но вообще он чувствовал себя неплохо. Самое возвращение ему очень понравилось – он просто вошел, снял шляпу, спросил виски. Слуга его узнал. Филострато ему кивнул. Женщины вечно выдумывают, а вот она, реальная жизнь! Выпив виски, он пошел к Коссеру, пробыл у него пять минут, и все померкло.

Стил и Коссер взглянули на него, как глядят на случайного посетителя, и не сказали ничего.

– Доброе утро, – неловко начал Марк.

Стил сделал пометку на каком-то большом листе бумаги, лежащем перед ним, и спросил не глядя:

– В чем дело, мистер Стэддок?

– Я к Коссеру, – сказал Марк. – Вот что, Коссер, в последнем разделе нашего отчета…

– Какой отчет? – спросил Коссера Стил.

Коссер криво усмехнулся.

– А я тут подумал, составлю-ка отчетик про эту деревню. Вчера у меня дел не было, я поехал туда, а Стэддок мне помогал.

– Не важно, – сказал Стил. – Поговорите в другой раз, Стэддок. Сейчас Коссер занят.

– Простите, – сказал Марк, – давайте разберемся. Значит, этот отчет – частное дело Коссера? Жаль, что я не знал. Я бы не потратил на него восемь рабочих часов. И вообще, кому я подчиняюсь?

Стил, играя карандашом, смотрел на Коссера.

– Я спросил вас, кому я подчиняюсь, мистер Стил, – сказал Марк.

– При чем тут я? – сказал Стил. – Вы, я вижу, не заняты, а я – занят. Ничего я не знаю о ваших делах.

Марк обратился было к Коссеру, но просто глядеть не смог на его линялое веснушчатое лицо и пустые глаза. Выходя, он хлопнул дверью и направился к Уизеру.

У его дверей он помедлил немного, услышал какие-то голоса, но сердился так сильно, что все-таки вошел и не заметил, что на стук его ответа не было.

– Мой дорогой!.. – сказал и. о., глядя куда-то. – Как я рад вас видеть!..

Тут Марк разглядел, что в кабинете еще один человек, некий Стоун, с которым он познакомился в первый же день, за обедом. Стоун переминался с ноги на ногу перед столом, сворачивая и разворачивая кусок промокашки. Рот у него был открыт, и он не обернулся.

– Рад, очень рад… – повторил Уизер. – Тем более что прервали вы… э-э-э… неприятную беседу. Я как раз говорил бедному Стоуну, что я всем сердцем хочу превратить наш институт в единое семейство… да, Стоун, единая воля, полное доверие, вот чего я жду от своих сотрудников. Вы напомнили мне, мистер… э-э… Стэддок, что и в семьях бывают нелады. Да, дорогой мой, потому я сейчас и не совсем… нет, Стоун, не уходите, мне еще многое нужно вам сказать.

– Может, мне позже зайти? – спросил Марк.

– Вообще-то… вообще, мистер Стэддок, обычно записываются у моего секретаря. Поймите, я сам ненавижу формальности и был бы всегда рад вас видеть. Я просто жалею ваше время.

– Спасибо, – сказал Марк. – Пойду запишусь.

В соседней комнате секретаря не оказалось, но за длинным барьером сидели какие-то барышни. Марк записался у одной из них на завтра, на десять утра – раньше все было занято – и, выходя, столкнулся с Феей.

– Привет, – сказала она. – Рыщем вокруг начальства? Нехорошо, нехорошо!..

– Или я все выясню, – сказал Марк, – или уеду.

Фея смотрела на него как-то странно, по-видимому – развлекаясь. Потом обняла его за плечи.

– Вот что, сынок, – сказала она, – ты это брось! Толку не будет. Пошли, поговорим.

– О чем тут говорить, мисс Хардкасл? – сказал Марк. – Мне все ясно. Или я получаю здесь работу, или возвращаюсь в Брэктон. Собственно, мне все равно.

Фея не отвечала и так сильно надавливала на его плечо, что он чуть ее не оттолкнул. Объятие это напоминало и о полицейском, и о няньке, и о любовнице. Марк шел с ней по коридору и думал, что вид у него поистине дурацкий.

Она привела его к себе в кабинет, перед которым кишели девицы из Женской общественной полиции института (ЖОПИ). Под началом Феи служили и мужчины, их было много больше, но гораздо чаще, буквально повсюду, вы натыкались на девиц. В отличие от своей хозяйки они, по словам Феверстона, были «женственны до идиотизма» – все маленькие, пухленькие, в локонах и вечно хихикали. Мисс Хардкасл обращалась к ним с мужской нагловатой ласковостью.

– Лапочка, нам коктейль! – проревела она, входя в свой кабинет. Там она усадила Марка в кресло, а сама стала спиной к камину, широко расставив ноги. Когда девица принесла коктейли и вышла, Марк начал рассказывать о своих бедах.

– Плюнь и разотри, – сказала Фея. – Главное, не лезь к старику. Начхать тебе на эту мразь, пока он за тебя. А станешь к нему лезть, будет против.

– Это прекрасный совет, мисс Хардкасл, – сказал Марк, – но я не собираюсь оставаться. Мне здесь не нравится. Я почти решил уйти. Только хотел с ним поговорить, чтобы все окончательно выяснить.

– Выяснять он не любит, – сказала Фея. – У него порядки другие. И очень хорошо, сынок… он свое дело знает. Ох, знает! А уйти… Ты в приметы веришь? Я верю. Так вот, уйти отсюда – не к добру. А на Стилов и Коссеров тебе начхать. Ты проходишь проверочку. Вытянешь – перепрыгнешь через них. Ты знай сиди тихо. Когда мы начнем работу, их и в помине не будет.

– Коссер говорил то же самое о Стиле, – сказал Марк, – а что вышло?

– Вот что, друг, – сказала Фея, – нравишься ты мне, твое счастье. А то бы я обиделась.

– Я не хотел вас обижать, – сказал Марк. – Господи, да посмотрите вы с моей точки зрения!

– Нечего мне смотреть. – Фея покачала головой. – Знаешь ты мало, и твоей точке зрения грош цена. Тебе не место предлагают, куда больше. Выбор простой: или ты с нами, или не с нами. А я-то разбираюсь, где лучше.

– Я понимаю, – сказал Марк. – Но я вроде с вами, а делать мне нечего. Дайте мне конкретную работу в отделе социологии, и я…

– Да их скоро в помине не будет! Завели для начала, пропаганды ради. Разгонят не сегодня-завтра.

– Какие же у меня гарантии, что их сменю я?

– Никаких. Никто их не сменит. Настоящая работа не про них. Настоящей социологией займутся мои люди.

– Что же мне придется делать?

– Положиться на меня, – сказала Фея, ставя стакан и вынимая сигару, – расскажу, зачем ты тут нужен, какое у тебя дело.

– Какое же?

– Алькасан, – процедила сквозь зубы мисс Хардкасл (она уже сосала свою бесконечную сигару). – Знаешь такого? – И она не без презрения взглянула на Марка.

– Это физик, которого казнили?.. – в полной растерянности сказал Марк.

Фея кивнула.

– Надо его обелить, – сказала она. – Постепенно. Факты у меня в досье. Начнешь с тихой мирной статейки. Ничего не скажешь, виноват он или нет, даже намекнешь, что он, конечно, сволочь и против него многие предубеждены. Казнили его за дело, но очень неприятно думать, что точно так же казнили бы и невиновного. Да. Через денек-другой пишешь иначе: какой он великий ученый, какую приносил пользу. Факты подберешь за полдня. Потом – письмо протеста в ту газету, где первая статья, ну и так далее. К этому времени…

– Простите, зачем все это?

– Сказано тебе, Стэддок: надо его обелить. Будет он у нас мученик. Невосполнимая потеря для всего человечества.

– Да зачем же?

– Опять ты за свое! Нет работы – плохо, дают ему работу – кочевряжится. Нехорошо. У нас так не делают. Приказано – выполняй, вот наш закон. Оправдаешь доверие, сам разберешься, что к чему. Ты начни работать, а то ты никак не поймешь, кто мы такие. Мы – армия.

– Может, вы и армия, но я не журналист, – сказал Марк. – Я приехал сюда не для того, чтобы писать в газеты. Кажется, я сразу объяснил Феверстону…

– Ты поскорей бросай эти всякие «для того», «не для того». Я тебе добра желаю. Писать ты умеешь, за то и держим.

– По-видимому, произошло недоразумение, – сказал Марк. Он был все же не так тщеславен, чтобы намек на литературные таланты компенсировал пренебрежение к его научной значимости. – Я не собираюсь заниматься журналистикой. А если бы собирался, должен был бы узнать гораздо больше про политическую линию института.

– Тебе что, не говорили? Мы вне политики.

– Мне столько говорили, что я совсем запутался, – сказал Марк. – И все-таки я не пойму, как можно вести вне политики газетную кампанию. В конце концов, печатать статьи будут или левые газеты, или правые.

– И те, и эти, сынок, – сказала Фея. – Ты что, совсем глупый? В левых газетах борьбу против нас назовут происками правых, а в правых газетах – происками левых. Если хорошо повести дело, они сами переколотят друг друга. Короче говоря, мы вне политики, как и всякая истинная сила.

– Не думаю, что это вам удастся, – сказал Марк. – Во всяком случае, в тех газетах, которые читают культурные люди.

– Щенок ты, честное слово, – сказала мисс Хардкасл. – Ты что, не понимаешь? Как раз наоборот.

– Простите?

– Да твоими культурными как хочешь, так и верти. Вот с простыми, с теми трудно. Видел ты, чтобы рабочий верил газете? Он свое знает: всюду одна пропаганда. Газету он читает ради футбола и происшествий. Да, с ними тяжело, попотеешь. А культурные – раз начхать!.. Они уже готовенькие. Всему верят.

– Что ж, я один из них, – улыбнулся Марк, – но вам не верю.

– Да ты посмотри! – сказала Фея. – Ты вспомни свои газеты! Выдумали ученые язык попроще – кто его только не хвалил! Обругал его премьер-министр – и пожалуйста, угроза национальной культуре. А монархия? То-се, пережиток, а когда этот самый отрекся от престола, одних монархистов и печатали. И что же? Перестали газеты читать? Нет. Образованный зачахнет без своих образованных статеек. Не может. Привык.

– Все это очень интересно, мисс Хардкасл, – сказал Марк, – но при чем тут я? Я не журналист, а если бы захотел, стал бы честным журналистом.

– Ладно, – сказала Фея. – Давай, губи страну, а может, и весь мир, да и свою карьеру.

Гражданственность и честность, пробужденные было этой беседой, заколебались. Другое, более сильное чувство пришло им на смену: невыносимый страх перед изгойством.

– Нет, нет, я вас понимаю, – сказал Марк. – Я просто спрашивал…

– Мне все одно, Стэддок, – сказала Фея и села наконец рядом с ним. – Не хочешь – дело твое. Иди, уточняй к старику. Не любит он, чтобы сбегали, но ты себе хозяин, твое дело. Да, скажет он Феверстону пару теплых слов.

При имени Феверстона Марк представил себе то, о чем до сих пор толком не думал: возвращение в свой колледж. Что с ним будет? Останется ли он среди избранных? Мыкаться среди Тэлфордов и Джуэлов он бы не смог. И платят там очень мало по сравнению с тем, на что он понадеялся. Женатому человеку, оказывается, очень трудно свести концы с концами. Вдруг его пронзила жуткая мысль: а что, если он должен двести фунтов за вступление в клуб? Да нет, чепуха… Не может такого быть.

– Конечно, – проговорил он, – прежде всего надо пойти к Уизеру.

– Одно тебе скажу, – отвечала Фея. – Сам видишь, я выложила карты на стол. Думаешь кому-нибудь рассказать, так не думай. Пожалей себя.

– Ну что вы!.. – начал Марк.

– Иди, уточняй, – сказала она. – Да поосторожней, старик отказов не любит.

Остаток дня Марк провел в печали, всячески избегая людей, чтобы кто-нибудь не заметил, что он слоняется без дела. Перед обедом он вышел погулять, но это не так уж приятно, когда нет ни палки, ни соответствующей одежды. Вечером он бродил по участку, но и тут приятного было немного. Миллионер, построивший Бэлбери, окружил двадцать акров земли кирпичной стеной, на которой вдобавок стояла железная решетка. Деревья росли плотными рядами; белый гравий дорожек был так крупен, что с трудом удавалось по нему ступать; огромные клумбы – полосками, ромбами, полумесяцем – чередовались с зарослями вечнозеленых кустов, чьи листья сильно напоминали крашеный металл. Вдоль дорожек, на равном расстоянии, стояли тяжелые скамейки. Словом, все вместе походило на городское кладбище. Однако Марк пошел туда и после ужина, даже обогнул дом и увидел какие-то пристройки. Сперва он удивился, что здесь пахнет конюшней и раздаются странные звуки, но вспомнил, что институт ведет опыты на животных. Это мало его трогало, он смутно представлял себе мышей, кроликов, быть может – собак; но звуки были другие, погромче. Кто-то истошно завыл, и вслед за тем хлынул истинный водопад рева, лая, рычанья, даже хохота. Вскоре он оборвался, остались лишь бормотанье и хрюканье. Марк не страдал при мысли о вивисекции; напротив, звуки эти показывали, с каким размахом работает институт, из которого он может вылететь. Подумать только, они кромсают дорогих животных, как бумагу, в одной лишь надежде на открытие! Нет, работу получить непременно надо. Однако звуки были противные, и он поспешил уйти.

2

Когда он проснулся, он почувствовал, что в этот день его ждут две трудности: разговор с Уизером и разговор с женой. Как он объяснит ей, почему развеялись его мечтания?

Первый осенний туман спустился на Бэлбери. Марк завтракал при свете, почты не было. Слуга принес ему счет за неделю (уже наступила пятница), и он поспешно сунул его в карман, едва взглянув. Об этом, во всяком случае, жене рассказывать нельзя; таких цен и таких статей расхода женщины не понимают. Он и сам подумал было, нет ли ошибки, но еще не вышел из возраста, когда останешься нищим, лишь бы не обсуждать счет. Допив вторую чашку чая, он полез в карман, не нашел там сигарет и спросил новую пачку.

Без малого час он томился в ожидании. Никто не говорил с ним. Все куда-то спешили с деловым видом. Слуги глядели на него, словно и ему полагалось куда-нибудь уйти; и он был счастлив, когда смог подняться наконец к Уизеру.

Пустили его сразу, но начать разговор оказалось нелегко, ибо Уизер молчал. Голову он поднял, однако взглянул мимо и не предложил сесть. В кабинете было очень жарко. Не зная толком, чего он хочет, уйти или остаться, Марк говорил довольно сбивчиво; Уизер не перебивал; он все больше путался, стал твердить одно и тоже и замолчал совсем. Молчали довольно долго. Рот у и. о. был приоткрыт, губы вытянуты трубочкой, словно он что-то беззвучно насвистывал или напевал.

– Наверное, мне лучше уйти, – снова сказал Марк.

– Если не ошибаюсь, мистер Стэддок? – не сразу откликнулся Уизер.

– Да, – нетерпеливо сказал Марк. – Я был у вас на днях с лордом Феверстоном. Вы дали мне тогда понять, что для меня есть работа в отделе социологии. Но, как я уже говорил…

– Минуточку, – перебил его Уизер. – Давайте уточним. Конечно, вы понимаете, что, в определенном смысле слова, я не распределяю мест. Они зависят не от меня. Я, как бы это выразиться, не самодержец. С другой стороны, моя сфера влияния, сфера влияния совета и, наконец, сфера директора не разграничены раз и навсегда… Э-э… границы между ними гибки. Вот, к примеру…

– Простите, предлагали мне работу или нет?

– Ах вон что! – сказал Уизер, словно бы удивленный этой мыслью. – Ну, все мы понимаем, что ваше содействие институту было бы очень желательно…

– Тогда не уточним ли мы подробности? Например, сколько я буду получать, кто мой начальник…

– Дорогой друг!.. – сказал с улыбкой Уизер. – Я не думаю, что будут… э-э… финансовые затруднения. Что же до…

– Сколько мне будут платить?..

– Это не совсем по моей части… Если не ошибаюсь, сотрудники вашего типа получают плюс-минус тысячи полторы. Вы увидите, такие вопросы у нас решаются просто, сами собой…

– Когда же мне скажут? К кому мне обратиться?

– Не думайте, дорогой мой, что это потолок!.. Никто из нас не возразит, если вы будете получать более высокий…

– Мне достаточно полутора тысяч, – перебил Марк. – Речь не о том. Я… я…

Уизер улыбался все задушевнее, и Марк наконец выговорил:

– Я надеюсь, что со мной заключат контракт. – И сам удивился своей наглости.

– М-да… – сказал и. о., глядя в потолок и понижая голос. – У нас все делается не совсем так… но, я думаю, не исключено…

– И самое главное, – сказал Марк, густо краснея. – Кто я такой? Буду я работать у Стила?

Уизер открыл ящик.

– Вот у меня форма, – сказал он. – Не думаю, что ею пользовались, но она, если не ошибаюсь, предназначена для таких соглашений… Изучите ее как следует, и мы с вами подпишем ее в любое время…

В эту минуту вошла секретарша и положила перед и. о. пачку писем.

– Вот и почта пришла!.. – умилился тот. – Наверное, мой дорогой, и вас ждут письма. Вы ведь женаты, я не ошибся?.. – И он улыбнулся доброй отеческой улыбкой.

– Простите, что я вас задерживаю, – сказал Марк, – только ответьте мне насчет Стила. Стоит ли мне заполнять форму, пока не решен этот вопрос?

– Очень интересная тема, – одобрил Уизер. – Когда-нибудь мы с вами обстоятельно об этом поговорим… по-дружески, знаете, в неофициальной обстановке… А в данный момент я не буду считать ваши решения окончательными. Загляните ко мне хоть завтра…

Он углубился в какое-то письмо, а Марк вышел из комнаты, склоняясь к мнению, что институт действительно в нем заинтересован и собирается ему много платить. Со Стилом он уточнит как-нибудь попозже, а пока изучит эту форму.

Внизу его действительно ждало письмо.

Брэктон-колледж

Эджстоу

20/Х.19…

Дорогой Марк!

Все мы огорчились, когда Дик сказал, что Вы уходите от нас, но для Вашей карьеры так лучше. Когда институт переберется сюда, мы с Вами будем часто видеться. Если Вы еще не послали прошение об отставке, время терпит. Напишете к концу того семестра, а мы к первому же заседанию подберем человека. Кого бы Вы сами предложили? Вчера мы с Джеймсом и Диком толковали про Дэвида Лэрда (Джеймс о нем не слышал!). Вы, конечно, знаете его работы. Не напишете ли мне о них, о нем самом? Я его увижу на той неделе в Кембридже, на банкете. Будет премьер, газетчики. Конечно, вы слышали, что у нас тут творилось. Институтская полиция нервная какая-то, начали стрелять в толпу. Разбили окно Генриетты-Марии, камни попадали в зал. Глоссоп сорвался, полез было объясняться, но я его урезонил. Конечно, все это между нами. Многие были бы рады придраться и поднять крик, зачем мы лес продали. Спешу, надо распорядиться насчет похорон (Ящер).

Искренне Ваш

Дж. С. Кэрри

Первые же слова повергли Марка в ужас, но он попытался себя успокоить. Надо немедленно объяснить недоразумение, и все будет в порядке. Нельзя же выгнать человека из-за какого-то частного разговора! Он вспомнил, что именно в таких случаях избранные говорили: «Дела, знаете, делаются не в кабинетах», «мы не бюрократы» и тому подобное, но он и это постарался отогнать. Тут появилось еще одно воспоминание: так потерял работу бедняга Конингтон; однако ведь то был чужак, а сам он – избранный из избранных, почище Кэрри. А вдруг нет? Если в Бэлбери он чужак, не значит ли это, что Феверстон больше его не поддерживает? Если он вернется к себе, останется ли он в прежнем кругу? Может ли он к себе вернуться? Ну как же! Надо написать сейчас письмо, объяснить, что он уходить не собирается, вакансии у них нет. Марк сел за стол и взял перо. Тут новая мысль пронзила его: Кэрри покажет письмо Феверстону, тот скажет Уизеру, а тот решит, что он не собирается работать в ГНИИЛИ. Ах, будь что будет!.. В конце концов, откажется от этих фантазий, снова станет работать там, у себя. А если это уже невозможно? Тогда у них с Джейн не будет ни гроша. Феверстон с его влиянием закроет ему все дороги. А где же, кстати, Феверстон?

Как бы то ни было, вести себя надо умно. Он позвонил и спросил виски. Дома он с утра не пил, да и днем пил пиво, но сейчас его познабливало. Недоставало еще простудиться!..

Писать он решил разумно и уклончиво. Нельзя просто сказать, что вернешься, – поймут, что его не взяли в Бэлбери. Но и слишком туманно – не годится… А ну его к черту! Двести фунтов за клуб, этот счет, Джейн придется объяснять… Да и отсюда не уйдешь. В конце концов виски и многочисленные сигареты помогли ему написать так:

Государственный

научно-исследовательский институт

лабораторных изысканий

21/Х.19…

Дорогой Кэрри!

Феверстон, по-видимому, ошибся. Я и не собирался уходить. В сущности, я склоняюсь к тому, чтобы не брать в ГНИИЛИ полной нагрузки, так что в колледж вернусь дня через два. Меня беспокоит здоровье жены, и я не хотел бы с ней разлучаться. Кроме того, хотя здесь все исключительно ко мне расположены и упрашивают остаться, сама работа – не столько научная, сколько организационная и даже газетная. Словом, если Вам скажут, что я ухожу, не верьте. Желаю Вам хорошо провести время в Кембридже. Однако и в сферах же Вы вращаетесь, не угонишься!

Ваш

Марк Г. Стэддок

P. S. Лэрд не годится в любом случае. Опубликовал он одну-единственную статью, да и ту люди знающие всерьез не принимают. Писать он не умеет вообще. Умеет он одно: хвалить заведомую дрянь.

М.

Легче ему стало всего на минуту. Запечатав конверт, он сразу задумался, как же ему дотянуть день. Сперва он пошел к себе, но там вовсю работал пылесос – по-видимому, в такой час никто у себя не сидел. Внизу, в холле, тоже шла уборка. В библиотеке было почти пусто, но двое ученых, склонившихся друг к другу, замолчали и недружелюбно взглянули на него. Он взял какую-то книгу и ушел. В другом холле, у доски объявлений, стояли Стил и какой-то человек с остроконечной бородкой. Никто не обернулся, но оба замолчали. Марк пересек холл и посмотрел на барометр. Повсюду хлопали двери, стучали шаги, звонили телефоны; институт работал вовсю, а ему места не было. Наконец он выглянул в сад и увидел плотный, мокрый, холодный туман.

Любой рассказ лжив в одном смысле: он не может передать, как ползет время. День тянулся так долго, что вы бы не вынесли его описания. Иногда Марк шел к себе (уборка кончилась), иногда выходил в туман, иногда бродил по холмам. Там, где народу было много, он старался, чтоб никто не заметил, как он растерян и подавлен; но его вообще не замечали.

Часа в два он встретил Стоуна в каком-то коридоре. Он не думал о нем со вчерашнего утра, но сейчас, взглянув на него, понял, что не ему одному здесь плохо. Вид у Стоуна был такой, как у новеньких в школе, у «чужих» в Брэктоне – словом, тот самый, который воплощал для Марка худшие страхи. Инстинкт советовал с ним не заговаривать, он знал по опыту, как опасно дружить или даже беседовать с тем, кто идет ко дну: ты ему не поможешь, а он тебя утопит. Но сейчас ему самому было так одиноко, что он болезненно улыбнулся и сказал: «Привет».

Стоун вздрогнул, словно сам боялся, чтобы с ним заговорили.

– День добрый, – быстро сказал он, не останавливаясь.

– Пойдемте потолкуем, если не заняты, – сказал Марк.

– Я… я не знаю, долго ли я буду свободен, – сказал Стоун.

– Расскажите мне про это место, – сказал Марк. – Нехорошо тут вроде бы, но я еще не все понял. Пойдемте ко мне.

– Я так не думаю!.. – быстро заговорил Стоун. – Совсем не думаю! Кто вам сказал, что я так думаю?..

Марк не ответил, увидев, что прямо к ним идет и. о. В следующие недели он понял, что тот бродит по всему институту. Нельзя было сказать, что он подсматривает, – о приближении его оповещал скрип ботинок, а часто и мычание. Иногда его видели издалека, ведь он был высок, а если бы не сутулился, был бы даже очень высоким; и нередко лицо его, обращенное прямо к вам, возникало над толпой. На сей раз Марк впервые заметил эту вездесущность и подумал, что худшего времени и. о. выбрать не мог. Он шел к ним медленно, глядел на них, но нельзя было понять, видит он их или не видит. Говорить они больше не смогли.

Выйдя к чаю, Марк увидел Феверстона и поспешил сесть рядом с ним. Он знал, что в его положении нельзя навязываться, но ему было уже совсем худо.

– Да, Феверстон, – бодро начал он, – никак я ничего не разузнаю, – и перевел дух, увидев, что тот улыбается в ответ. – Стил меня, прямо скажем, принял плохо. Но и. о. и слышать не хочет об уходе. А Фея просит писать в газету статьи… Что же мне делать?

Феверстон смеялся долго и громко.

– Нет, – продолжал Марк, – я никак не пойму. Попробовал прямо спросить старика…

– О господи! – выговорил Феверстон и засмеялся еще громче.

– Что же, из него ничего нельзя вытянуть?

– Не то, что вы хотите, – сказал Феверстон и прищелкнул языком.

– Как же узнать, чего от тебя ждут, если никто ничего не говорит?

– Вот именно.

– Да, кстати, почему Кэрри думает, что я ухожу?

– А вы не уходите?

– И в мыслях не имел.

– Вон как! А Фея мне сказала, вы остаетесь тут.

– Неужели я буду через нее просить отставки?

Феверстон весело улыбнулся.

– А, все одно! – сказал он. – Захочет ГНИИЛИ, чтоб вы еще где-то числились, будете числиться. Не захочет – не будете. Вот так.

– При чем тут ГНИИЛИ? Я работал в Брэктоне и работаю. Им до этого дела нет. Я не хочу оказаться между двумя стульями.

– Вот именно.

– Вы хотите сказать?..

– Послушайте меня, подмажьтесь поскорей к Уизеру. Я вам помогаю, а вы все портите. Сегодня он уже не тот. Расшевелите его. И, между нами, не связывайтесь вы с Феей. Наверху ее не жалуют.

– А Кэрри я написал, что это все чушь, – сказал Марк.

– Что ж, вреда нет, письма читать приятно.

– Не выгонят же меня, если Фея что-то там переврала!..

– Насколько мне известно, уволить могут только за очень серьезный проступок.

– Нет, я не о том. Я хотел сказать, не провалят на следующих выборах.

– А, вон что!

– В общем, надеюсь, что вы разубедите Кэрри.

Феверстон промолчал.

– Вы ему объясните, – настаивал Марк, зная, что этого делать не надо, – какое вышло недоразумение.

– Что вы, Кэрри не знаете? Он на всех парах ищет замену.

– Вот я вас и прошу.

– Меня?

– Да.

– Почему же меня?

– Ну… Господи, Феверстон, это же вы ему первый подсказали!

– Трудно с вами разговаривать, – сказал Феверстон, беря с блюда пончик. – Выборы через несколько месяцев. Могут вас выбрать, могут не выбрать. Насколько я понимаю, вы меня заранее агитируете. Что я могу вам ответить? Да ну вас совсем!

– Вы прекрасно знаете, что и речи не было о моем уходе, пока вы не подсказали Кэрри…

Феверстон критически осматривал пончик.

– Замучаешься с вами, – сказал он. – Не можете постоять за себя в колледже, так при чем тут я? Я вам не нянька. А для вашего блага посоветую: ведите себя здесь поприветливей. Неровен час, станет ваша жизнь… как это? «Печальной, жалкой и ненужной».

– Ненужной? – сказал Марк. – Кому я не нужен, нам или им?

– Я бы на вашем месте не подчеркивал этой разницы, – сказал Феверстон.

– Запомню, – сказал Марк и встал из-за стола, но обернулся еще раз. – Это вы меня притащили. Я думал, хоть вы мне друг.

– Нет, от романтики не вылечишь! – сказал лорд Феверстон, растянул рот до самых ушей и сунул в него пончик.

Так Марк узнал, что если его выгонят отсюда, его не примут в Брэктоне.

3

Джейн все эти дни бывала дома как можно меньше и читала в кровати как можно дольше. Сон стал ей врагом. Днем она ходила по городу под тем предлогом, что ищет новую «девушку», и очень обрадовалась, когда на улице ее окликнула Камилла Деннистон. Камилла вышла из машины и представила ей высокого темноволосого человека, своего мужа. Оба они сразу понравились Джейн. Она знала, что Деннистон когда-то дружил с Марком, но сама его не видела; а сейчас удивилась, как удивлялась всегда, почему нынешние друзья ее мужа настолько ничтожнее прежних. И Уодстен, и Тэйлор, с которыми он еще знался, когда она познакомилась с ним, были несравненно приятней Кэрри и Бэзби, не говоря о Феверстоне. А муж Камиллы оказался лучше всех.

– Мы как раз к вам, – сказала Камилла. – Хотим пригласить вас в лес, устроим пикник. Нужно о многом поговорить.

– А может, зайдете ко мне? – сказала Джейн, думая, чем же их накормить. – Холодно для пикников.

– Зачем вам лишний раз мыть посуду? – сказала Камилла. – Давай зайдем в кафе, – предложила она мужу. – Вот миссис Стэддок считает, что холодно и сыро.

– Нет, – сказал Деннистон, – нам надо поговорить наедине.

Слова «нам» и «наедине» сразу установили какое-то доброе, деловое единство.

– А вообще-то, неужели вам не нравится осенний туман в лесу? Посидим в машине, там тепло.

Джейн сказала, что никогда не слышала, чтобы кто-нибудь любил туман, но поехать согласилась; и все трое сели в машину.

– По этой самой причине мы поженились, – сказал Деннистон. – Мы оба любим погоду. Не такую или сякую, просто погоду. Очень удобно, когда живешь в Англии.

– Как же вы приучились, мистер Деннистон? – спросила Джейн. – Никогда бы не смогла полюбить снег или дождь.

– Я просто не разучился, – сказал Деннистон. – Все дети любят погоду. Вы не заметили, что в снегопад взрослые торопятся, а дети и собаки счастливы? Они-то знают, для чего падает снег!

– Я в детстве не любила сырые дни, – сказала Джейн.

– Потому что взрослые держали вас дома, – сказала Камилла. – Когда шлепаешь по лужам, дело другое.

Они свернули с шоссе и ехали по траве, под деревьями, пока не достигли полянки, окруженной с одной стороны пихтами, с другой – буками. Пахло осенью, на ветвях висела мокрая паутина. Прямо в машине они разобрали корзинку, поели сандвичей, выпили хереса, потом – горячего кофе и закурили наконец.

– Ну вот!.. – сказала Камилла.

– Что ж, – сказал Деннистон, – начнем. Вы, конечно, знаете, от кого мы?

– От мисс Айронвуд, – сказала Джейн.

– Да, мы из ее дома, но хозяин у нас другой. И у нас, и у нее.

– Как это? – спросила Джейн.

– Наш дом, или общество, или компанию возглавляет другой человек. Если я назову вам его фамилию, вы можете знать ее, можете не знать. Он много путешествовал, теперь болеет. Во время последнего путешествия он поранил ногу, и она не заживает.

– Да? – сказала Джейн.

– Его сестра умерла в Индии и оставила ему много денег. Она тоже была замечательная женщина, большой друг одного индийского мистика. Он считал, что над человеческим родом нависла опасность. И перед самым концом – перед тем как исчезнуть – он убедился в том, что она осуществится в Англии. А когда он исчез…

– Умер? – спросила Джейн.

– Мы не знаем, – сказал Деннистон. – Одни думают, что умер, другие – что жив. Во всяком случае, он исчез. А женщина, о которой я говорил, рассказала об этом брату, нашему хозяину. Потому она и оставила ему деньги. Он должен был собрать вокруг себя людей и ждать, чтобы вовремя предотвратить опасность.

– Не совсем так, Артур, – поправила Камилла. – Она сказала, что люди сами соберутся вокруг него.

Джейн пока молчала.

– Еще этот индус говорил, что в свое время к нам явится ясновидец.

– Нет, – сказала Камилла, – что ясновидец объявится, а завладеет им или наша, или та сторона.

– По-видимому, – сказал Деннистон, – это вы и есть.

– Ну что вы, – улыбнулась Джейн. – Я боюсь таких вещей.

– Еще бы! – сказал Деннистон. – Вам не повезло.

Камилла повернулась к ней и сказала:

– Грейс говорила мне, что вы не совсем уверены. Вы думали, это сны. А сейчас?

– Все так странно, – сказала Джейн, – и страшно. – Они очень нравились ей, но привычный голос нашептывал: «Осторожно! Не сдавайся. Живи своей жизнью». Однако честность заставила ее сказать: – Мне приснился еще один сон. Я видела, как убивали мистера Хинджеста.

– Ну вот, – сказала Камилла. – Нет, вы непременно должны быть с нами! Неужели вы не понимаете? Мы все думали, где же начнется, а ваш сон дает нам ключ. То, что вы видели, случилось недалеко от Эджстоу. Мы в самом центре, что бы это ни было. Нам и рукой не двинуть без вашей помощи. Вы – наши глаза. Это предопределено задолго до нашего рождения. Стоит ли все губить? Идите к нам.

– Не надо, Камилла, – сказал ее муж. – Пендрагону… нашему хозяину это бы не понравилось. Миссис Стэддок должна прийти по своей воле.

– Да я же ничего не знаю! – сказала Джейн. – Я не хочу быть ни с вами, ни с ними, если я сама не разобралась.

– Неужели вы не видите, – сказала Камилла, – что третьего пути нет? Не пойдете к нам, они вас используют.

Последняя фраза не была удачной. Джейн вся напряглась. Если бы это сказала менее приятная женщина, она бы вообще окаменела. Деннистон положил руку на руку жены.

– Посмотри на это с точки зрения миссис Стэддок, – сказал он. – Она ничего о нас не знает. То-то и трудно, ведь мы не можем рассказать ей, пока она не будет с нами. Мы просим ее прыгнуть во тьму. – Он улыбнулся не без озорства, но говорил серьезно. – Что ж, люди так женятся, уходят в матросы, в монахи, пробуют новое блюдо. Ничего не поймешь, пока сам не испытаешь.

Он не понимал (или понимал?), какие чувства вызвали в ней его примеры, да и она сама не очень это поняла.

– Мне не совсем ясно, – ответила она чуть холодней, – нужно ли все это испытывать?

– Понимаете, – сказал Деннистон, – без доверия тут не обойдешься. Я хочу сказать, положитесь на то, нравимся ли вам мы все – и мы с Камиллой, и Грейс, и наш хозяин.

Джейн смягчилась.

– Чего же вы от меня хотите? – спросила она.

– Прежде всего, чтобы вы повидались с ним. А потом… чтобы вы к нам присоединились. Он настоящий хозяин, глава. Мы добровольно выполняем его приказания. Да, и еще одно! Что скажет Марк? Мы с ним старые друзья, вы ведь знаете.

– Ну что ты! – сказала Камилла. – Стоит ли об этом сейчас?..

– Рано или поздно придется, – сказал Деннистон.

Все немного помолчали.

– Марк? – сказала Джейн. – Да как он узнает? А что он подумает, я и представить себе не могу. Решит, что мы сошли с ума.

– Но против он не будет? – спросил Деннистон. – Согласится он, чтобы вы присоединились к нам?

– Если бы он был в городе, он бы удивился, что я перееду в Сэнт-Энн. Ведь это нужно?

– А разве его нет? – спросил Деннистон.

– Он в Бэлбери, – сказала Джейн. – Кажется, его берут в ГНИИЛИ. – Она была рада, что пришлось это сообщить, но Деннистон, если и удивился, виду не подал.

– Нет, – сказал он, – сейчас там жить не обязательно, тем более что вы замужем. Разве что Марк сам захочет…

– Об этом речи не может быть, – сказала Джейн и подумала: «Не знает он Марка!..»

– Во всяком случае, – продолжал Деннистон, – сейчас я говорю не о том. Согласится ли он, чтобы вы подчинялись нашему главе, дали обеты?

– А какое ему дело? – спросила Джейн.

– Понимаете, – немного замялся Деннистон, – у нашего главы… или у тех, кому он подчинен… старомодные взгляды. Он бы не хотел, чтобы замужняя женщина приходила, не спросясь у мужа.

– Что ж, мне просить у Марка разрешения? – И Джейн неестественно засмеялась. Теперь она совсем ощетинилась. Все эти разговоры о властях и обетах были ей достаточно неприятны. Но чтобы ее посылали за разрешением к мужу, как девочку, которая должна «спроситься у мамы»!.. Сейчас и Деннистон, и Марк, и какой-то глава, и этот индийский факир были для нее просто мужчинами, для которых женщина – все равно что ребенок или животное («король обещал отдать дочь тому, кто убьет дракона»). Она очень сердилась.

– Артур, – сказала Камилла, – смотри, что-то горит. Это костер?

– Да, наверное.

– У меня ноги замерзли. Пойдем посмотрим на него. Жаль, у нас нет каштанов.

– Ой, правда, пойдем!.. – сказала Джейн.

Теперь на воздухе было теплее, чем в машине, пахло листьями, тихо шуршали сухие сучья. Костер оказался большим, а в сердцевине его, в куче листьев, разверзались сверкающие алые пещеры. Все трое довольно долго глядели на него и говорили о пустяках.

– Вот что, – вдруг сказала Джейн. – Я с вами не буду, но сон я вам расскажу… если увижу.

– Прекрасно, – сказал Деннистон. – Большего мы и ждать не вправе. Я понимаю вас. Разрешите попросить еще об одном.

– Да?

– Никому ничего не говорите.

– Ну конечно!

Позже, в машине, Деннистон сказал:

– Надеюсь, сны не будут вас мучить. Нет, я не думаю, что их вообще не будет. Просто вы теперь знаете, что с вами все в порядке, что все это действительно происходит. Конечно, дела страшные, но читаете же вы о таких! В общем, я надеюсь, что вы их легче вынесете. Смотрите на них… скажем, как на новости, тогда ничего.

Глава VI

Туман

1

Всю ночь (он почти не спал) и половину дня Марк думал о том, решится ли он снова пойти к Уизеру. Наконец он собрался с духом и направился к нему.

– Я принес эту форму, сэр, – сказал он.

– Какую форму? – спросил и. о.

Сегодня он был совсем иным. Рассеянность осталась, вежливость исчезла. Казалось, что он спит или где-то витает, но сонное раздражение, сквозившее в его взгляде, могло вот-вот превратиться в злобу. Улыбка стала иной, похожей на ухмылку, и Марку почудилось, что сам он – мышка перед кошкой. Уизер туманно повел речь о том, что Марк, насколько он понял, от работы отказался, о каких-то трудностях, трениях, опрометчивых поступках, о необходимой осторожности – институт не может взять человека, который перессорился в первую же неделю буквально со всеми, – и, наконец, о каких-то справках «у прежних коллег», подтвердивших невыгодное мнение. Он вообще сомневался, пригоден ли Марк для научной работы. Однако, измотав его вконец, он бросил ему подачку: неожиданно предложил поработать на пробу сотен за шесть. И Марк согласился. Более того, он даже попытался узнать, под чьим началом он будет и должен ли жить в Бэлбери. Уизер ответил:

– Мне кажется, мистер Стэддок, мы с вами уже беседовали о том, что гибкость – основа нашей институтской жизни. Пока вы не научитесь воспринимать свое дело как… э-э-э… служение, а не службу, я бы вам не советовал работать с нами. Вряд ли я уговорил бы совет создать специально для вас какой-то… э-э… пост, на котором вы бы трудились от сих до сих. Разрешите на этом кончить, мистер Стэддок. Как я уже вам говорил, мы – единая семья, более того – единая личность. У нас и речи быть не может о том, чтобы кому-то, простите, делать поблажки, не считаясь с другими. (Я вас не перебивал!..) Вам надо многому научиться, да, да! Мы не сработаемся с человеком, который настаивает на своих правах. Это, видите ли, он делать будет, это – не будет!.. С другой стороны, я бы очень вам советовал не лезть, если вас не просят. Почему вас трогают пересуды? Научитесь сосредоточенности. Научитесь щедрости, я бы сказал – широте. Если вы сумеете избежать и разбросанности, и крохоборства… Надеюсь, вы сами понимаете, что до сих пор не произвели приятного впечатления. Нет, мистер Стэддок, дискутировать мы не будем. Я чрезвычайно занят. Я не трачу времени на разговоры. Всего вам доброго, мистер Стэддок, всего доброго. Помните, что я сказал. Стараюсь для вас, как могу. До свиданья.

Марку пришлось тешить себя тем, что, не будь он женат, он бы и минуты не стал терпеть этих оскорблений. Таким образом, он сваливал вину на Джейн и мог спокойно думать, что бы он ответил, если бы не она… а может, еще и ответит при случае. Немного успокоившись, он пошел в столовую и увидел, что награда за послушание началась. Фея позвала его к себе.

– Ничего еще не накатал? – спросила она.

– Нет, – отвечал он. – Я ведь только сейчас твердо решил остаться. На ваши материалы я взгляну после обеда… хотя, правду сказать, еще толком не понял, чем должен здесь заниматься.

– Мы люди гибкие, сынок, – сказала мисс Хардкасл. – И не поймешь. Ты делай что велят, а к старику не лезь.

2

В течение следующих дней набирали разгон несколько событий, которые сыграли потом большую роль.

Туман, окутавший и Эджстоу, и Бэлбери, становился все плотнее. В Эджстоу говорили, что он «идет от реки», но на самом деле он покрыл всю середину Англии. Дошло до того, что можно было писать на покрытых влагой столах, работали все при свете. Никто уже не видел, что происходит на месте леса, там только клацало, лязгало, громыхало и раздавалась грубая брань.

Оно и к лучшему, что туман скрыл непотребство, ибо за рекой творилось черт знает что. Институт все крепче стискивал город. Река, еще недавно отливавшая бутылочным, янтарным и серебряным светом, уже не играла камышами и не ласкала красноватые корни деревьев, а текла тяжелым свинцом, который иногда украшали радужные струйки нефти, и плыли по ней клочки газет, щепки и окурки. Потом враг перешел реку – институт прикупил земли на левом, восточном берегу. Представители ГНИИЛИ, лорд Феверстон и некто Фрост, сразу сообщили Бэзби, что русло вообще отведут и реки в городе не будет. Сведения, конечно, были строго конфиденциальны, но пришлось немедленно уточнить, где же кончаются земли колледжа. У казначея отвисла челюсть, когда он узнал, что институт подступит к самым стенам, и он отказал. Тогда он и услышал впервые, что землю могут реквизировать; сейчас институт ее купит и хорошо заплатит, а позже он просто ее отберет, цена же будет номинальной. Отношения Бэзби с Феверстоном менялись во время беседы прямо на глазах. Когда Бэзби созвал совет и постарался изложить все помягче, он сам удивился, сколько ненависти хлынуло на него. Тщетно напоминал он, что те, кто его сейчас ругает, сами голосовали за продажу леса; но и они тщетно ругали его. Колледж оказался в ловушке. На сей раз он продал узкую полоску земли, самый берег, до откоса. Через двадцать четыре часа ГНИИЛИ землю сровнял: целый день рабочие таскали через реку, по доскам, какие-то грузы и накидали столько, что пустая глазница окна Генриетты-Марии оказалась закрытой до половины.

В эти дни многие прогрессисты перешли к оппозиции; те же, кто не сдался, сплотились крепче перед лицом всеобщей враждебности. Университет воспринимал теперь брэктонцев как единое целое и обвинял только их за сговор с институтом. Это было несправедливо, многие в других колледжах поддерживали институт в свое время, но никто не желал теперь об этом вспоминать. Бэзби спешил поделиться тем, что вывел из беседы: «Если бы мы отказались, это бы ничего не изменило», но никто ему не верил, и ненависть к колледжу росла. Студенты не ходили на лекции его сотрудников. Бэзби и даже ни в чем не повинного ректора публично оскорбляли.

Город, не особенно любивший университетских, на сей раз волновался вместе с ними. О безобразиях под окнами Брэктона и в Лондоне, и даже в Эджстоу почти не писали, но на них дело не кончилось. Кто-то на кого-то напал на улице; кто-то с кем-то подрался в кабаке. То и дело поступали жалобы на университетских рабочих – и попадали в корзину. Очевидцы печальных сцен с удивлением читали в «Эджстоу телеграф», что новый институт благополучно осваивается в городе и налаживает отношения с жителями. Те, кто сам ничего не видел, верили газете и говорили, что все это – сплетни. Увидев, они, в свою очередь, писали письма, но их не печатали.

Однако если в стычках можно было сомневаться, толчею видели все. Мест в гостиницах не было, никто не мог выпить с другом в любимом баре и даже протиснуться в магазин (вероятно, у пришельцев денег хватало). Перед всеми кинотеатрами стояли очереди; в автобус нельзя было влезть. Тихие дома на тихих улицах тряслись от бесконечного потока грузовых машин. До сих пор в таком небольшом городе даже люди из соседних местечек казались чужими; теперь же повсюду мелькали незнакомые, довольно противные лица, стоял дикий шум, кто-то пел, кто-то вопил, кто-то ругался на северном наречии, а то и по-валлийски или по-ирландски. «Добром это не кончится», – говорили жители, а попозже: «Так и кажется, что они хотят заварухи». Никто не запомнил, когда и кем было высказано и это мнение, и другое: «Нужно больше полицейских». Только тогда газета очнулась. Появилась робкая заметка о том, что местная полиция не в силах справиться с новыми условиями.

Джейн всего этого не замечала. Она томилась. Быть может, думала она, Марк позовет ее к себе; быть может, он «это» бросит и вернется к ней; быть может, надо ехать в Сэнт-Энн, к Деннистонам. Сны продолжались, но Деннистон оказался прав: стало легче, когда она восприняла их как «новости». Иначе она бы просто не выдержала. Один сон все время повторялся: она лежит на своей кровати, а кто-то у ее изголовья глядит на нее и что-то записывает. Запишет и снова сидит тихо, словно доктор. Она изучила его лицо – пенсне, четкие черты, остроконечную бородку. Конечно, и он ее изучил, он ведь нарочно изучал ее. Когда это случилось в первый раз, Джейн не стала писать Деннистонам; и во второй откладывала до ночи, надеялась, что, не получая писем, они сами приедут к ней. Ей хотелось утешения, но никак не хотелось встречаться с их хозяином и к кому-то присоединяться.

Марк тем временем трудился над оправданием Алькасана. До сих пор он никогда не видел полицейского досье, и ему было трудно в нем разобраться. Фея об этом догадалась, как он ни притворялся, и сказала: «Сведу-ка я тебя с капитаном». Вот как получилось, что Марк стал работать бок о бок с ее помощником, капитаном О’Хара, красивым седым человеком, сразу сообщившим ему, что он – хорошего рода и владеет поместьем в Кэстлмор. В тайнах досье Марк так и не разобрался, но признаться в этом не хотел, и факты, в сущности, подбирал О’Хара, а сам он только писал. Стараясь как можно лучше скрыть свое неведение, Марк не мог уже говорить о том, что он – не журналист. Писал он и впрямь хорошо (это способствовало его научной карьере гораздо больше, чем он думал), и статьи ему удались. Печатали их там, куда бы он никогда не получил доступа под своей подписью, – в газетах, которые читают буквально миллионы людей. Что ни говори, это было ему приятно.

Поделился он с О’Харой и денежными заботами. Когда тут платят? Он что-то поиздержался… Бумажник сразу потерял, так и не нашел. О’Хара громко хохотал.

– Да вы попросите у заведующего хозяйством, – сказал он, – он вам даст.

– А их потом у меня вычтут? – спросил Марк.

– Молодой человек, – сказал капитан, – у нас тут, слава богу, с деньгами просто. Сами их делаем.

– То есть как? – удивился Марк, помолчал и добавил: – Но ведь если уйдешь, с тебя спросят…

– Какие такие уходы? – сказал О’Хара. – От нас не уходят. Один только и был, Хинджест.

К этому времени расследование установило, что убийство совершено неизвестным лицом. Заупокойную службу служили в брэктонской часовне.

Туман стоял тогда третий день и был уже таким белым, что в нем гасли все звуки, кроме перестука тяжелых капель и громкой брани. Пламя свечей шло прямо вверх, прорезая матовый шар светящегося тумана, и только по кашлянью да шарканью можно было понять, что народу в часовне много. Важный и даже подросший Кэрри, в черном костюме и черных перчатках, держался поближе к входу, сокрушаясь, что туман не дает вовремя привезти «останки», и не без удовольствия ощущая свою ответственность. Он был незаменим на похоронах; сдержанно, горько, по-мужски нес он утрату, не забывая, что ему, одному из столпов колледжа, нужно держать себя в руках. Представители других университетов нередко говорили, уходя: «Да, проректор сам не свой, но держится молодцом». Лицемерия в этом не было; Кэрри так привык соваться в жизнь своих коллег, что совался и в смерть. Будь у него аналитический ум, он бы обнаружил в себе примерно такое чувство: его влияние и дипломатичность не могут повиснуть в воздухе просто оттого, что кто-то уже не дышит.

Заиграл орган, перекрывая и негромкий кашель, и громкую брань за стеной, и даже тяжкие удары каких-то грузов о землю, сотрясавшие стены. Как и боялся Кэрри, туман мешал везти гроб. Органист играл полчаса, не меньше, прежде чем у входа зашевелились и многочисленные Хинджесты в трауре, согбенные, сельского обличья, стали пробираться на оставленные им места. Внесли булаву, появились бидлы, и надзиратели, и ректор всего университета, и поющий хор, и – наконец – самый гроб цветочным островом поплыл сквозь туман, который стал еще гуще, мокрее и холодней, когда отворили двери. Служба началась.

Служил каноник Стори. Голос его был еще красив, и была красота в том, что сам он отделен от всех остальных и верой своей, и глухотой. Ему не казалось странным, что он произносит эти слова над телом гордого старого атеиста, ибо он не подозревал об его неверии. Не подозревал он и о странной перекличке с голосами, вторившими ему извне. Глоссоп вздрагивал, когда тишину прорезал вопль: «Трам-та-ра-рам, куда ногу суешь, раздавлю!» – но Стори невозмутимо отвечал: «Сеется в тлении, восстает в нетлении».

«Как заеду!..» – говорил голос.

«Сеется тело душевное, – говорил Стори, – восстает тело духовное».

«Безобразие!..» – шептал Кэрри сидевшему рядом казначею. Но кое-кто из молодых жалел, что нет Феверстона, – уж он бы поразвлекся!..

3

Из всех наград, полученных Марком за послушание, самой лучшей оказалось право работать в библиотеке. После того злосчастного утра он быстро узнал, что доступ туда на самом деле открыт лишь избранным. Именно здесь происходили поистине важные беседы; и потому, когда как-то вечером Феверстон сказал: «Пошли выпьем в библиотеку», Марк расцвел, не обижаясь больше на их последний разговор. Если ему и стало за себя немного стыдно, он быстро подавил столь детское, нелепое чувство.

В библиотеке обычно собирались Феверстон, Филострато, Фея и, что удивительно, Стрэйк. Марку было очень приятно, что Стил сюда не ходит. По-видимому, он и впрямь обогнал его, или обогнул, как ему и обещали; значит, все шло по программе. Не знал он тут только профессора Фроста, молчаливого человека в пенсне. Уизер – Марк называл его теперь «и. о.» или «старик» – бывал здесь часто, но вел себя странно: ходил из угла в угол, что-то напевая. Подойдя на минуту к остальным, он глядел на них отеческим взором и уходил опять. Являлся он и исчезал несколько раз за вечер. С Марком он ни разу не заговаривал после той унизительной беседы, и Фея давала понять, что он еще сердится, но «в свое время оттает».

«Говорила я, не лезь!» – заключала она.

Меньше всех Марку нравился Стрэйк, который и не пытался подделаться под принятый здесь стиль «без дураков». Он не пил, не курил. Он сидел, молчал, потирал худой рукой худое колено, глядел печальными глазами то на одного, то на другого и не смеялся, когда все смеялись. Вдруг его что-нибудь задевало, обычно – слова о «сопротивлении реакционеров», и он разражался яростной, обличительной речью. Как ни странно, никто не перебивал его и никто не улыбался. Он явно был чужим, но что-то их с ним связывало, и Марк не мог понять – что же именно. Иногда Стрэйк обращался к нему и говорил, к большой его растерянности, о воскресении. «Нет, молодой человек, это не исторический факт и не басня. Это – пророчество. Это случится здесь, на земле, в единственном мире. Что говорил Христос? “Мертвых воскрешайте”. Так мы и сделаем. Сын человеческий – человек, вставший в полный рост, – может судить мир, раздавать вечную жизнь и вечную гибель. Вы увидите это сами. Здесь, теперь». Все это было в высшей степени неприятно.

На следующий день после похорон Хивджеста Марк решился пойти в библиотеку (до сих пор его звали Феверстон или Филострато). Он сильно робел, но знал, что в таких делах ложный шаг и в ту и в другую сторону губителен. Приходилось рисковать.

Успех превзошел его ожидания. Все были здесь, и, не успел он закрыть дверь, все весело обернулись к нему. «Ессо!» – воскликнул Филострато. «Он-то нам и нужен», – сказала Фея. Марку стало тепло от радости. Никогда еще огонь не горел так ярко и запах не был таким пленительным. Его ждали. В нем нуждались.

– Сколько у вас уйдет на две статьи, Марк? – спросил Феверстон.

– Всю ночь работать можешь? – спросила Фея.

– Бывало, работал, – сказал Марк. – А в чем дело?

– Итак, – обратился ко всем Филострато, – вы довольны, что эти… неурядицы становятся все сильней?

– То-то и смешно, – сказал Феверстон. – Наша Фея слишком хорошо работает. Овидия не читала.

– Мы не могли бы остановить их, если бы хотели, – сказал Стрэйк.

– О чем идет речь? – спросил Марк.

– В Эджстоу беспорядки, – отвечал Феверстон.

– А… я, знаете, не следил. Что, серьезные?

– Будут серьезные, – сказала Фея. – В том-то и суть. Мы намечали бунт на ту неделю, а пока что брали разгон. Но так, понимаешь, хорошо идет… Завтра-послезавтра тарарахнет.

Марк растерянно глядел то на нее, то на Феверстона. Тот просто корчился от смеха, и Марк почти машинально обыграл свое недоумение.

– Ну, это нам знать не дано, – улыбнулся он.

– Вы думаете, – ухмыльнулся Феверстон, – что Фея пустит все на самотек?

– Значит, мисс Хардкасл сама и действует? – спросил Марк.

– Да, да, – закивал Филострато. Глазки у него блестели, жирные щеки тряслись.

– А что? – сказала Фея. – Если в какую-то дыру понаедет сотня тысяч рабочих…

– Особенно таких, как ваши, – вставил Феверстон.

– …заварухи не миновать, – договорила Фея. – Они и сами цапались, моим ребятам ничего делать не пришлось. Но уж если ей быть, пускай будет когда нужно.

– Вы хотите сказать, – снова спросил Марк, – что вы это все подстроили?

Отдадим ему справедливость: его коробило, и он не старался этого скрыть, но лицо и голос сами собой подделывались под общий тон.

– Зачем же так грубо! – сказал Феверстон.

– Какая разница! – сказал Филострато. – Сами дела не делаются.

– Точно, – подтвердила мисс Хардкасл. – Не делаются. Это вам всякий скажет. И вот что, ребята: бунт начнется завтра или послезавтра.

– Хорошо узнавать все из первых рук! – сказал Марк. – Заберу-ка я оттуда жену.

– Где она живет?

– В Сэндауне.

– А… Ну, это далеко. Лучше мы с тобой подготовим статейки.

– Для чего?

– Надо объявить чрезвычайное положение, – сказал Феверстон. – Иначе правительство нам не даст полномочий.

– Вот именно, – сказал Филострато. – Бескровных революций не бывает. Этот сброд не всегда готов бунтовать, приходится подстрекать их, но без шума, стрельбы, баррикад полномочий не получишь.

– Статьи должны быть на другой день после бунта, – сказала мисс Хардкасл. – Значит, старику дашь к шести утра.

– Как же я сегодня все опишу, если начнется не раньше чем завтра? – спросил Марк.

Все расхохотались.

– Да, газетчик из вас плохой! – сказал Феверстон. – Не может описать того, чего еще не было!

– Что ж, – сказал Марк, улыбаясь во весь рот, – я ведь живу не в Зазеркалье…

– Ладно, сынок, – сказала Фея. – Сейчас и начнем. Еще по стаканчику, и пошли наверх. В три нам дадут пожевать, кофе принесут.

Так Марку впервые предложили сделать то, что он считал преступным. Он не заметил, когда же именно согласился, – во всяком случае, ни борьбы, ни даже распутья не было. Вероятно, кто-то где-то и переходит Рубикон, но у него все случилось само собой, среди смеха, шуток и той свойской болтовни («Мы-то друг друга понимаем»), которая чаще всех земных сил толкает человека на дурное дело, когда он еще не стал особенно плохим. Через несколько минут они с Феей шли наверх. На пути им попался Коссер, деловито разговаривающий с кем-то из своего отдела, и Марк заметил краем глаза, что тот на них глядит. И подумать, что когда-то он боялся Коссера!

– А кто разбудит и. о. в шесть часов? – спросил Марк.

– Сам проснется, – сказала Фея. – Когда-то он спит, но когда – не знаю.

4

В четыре часа утра Марк перечитывал у Феи в кабинете две последние статьи – для самой почтенной газеты и для самой массовой. Только это в ночных трудах и льстило его писательскому тщеславию. Первая половина ночи ушла на составление самих новостей, передовицы он оставил под конец, и чернила еще не просохли. Первая статья была такой:

«Несмотря на то что рано еще основательно судить о вчерашних событиях в Эджстоу, из первых сообщений (их мы печатаем отдельно) мы вправе сделать два вывода, которые вряд ли поколеблет дальнейшее течение дел. Во-первых, эти события наносят удар по благим упованиям тех, кто еще верит в безоблачный характер нашей цивилизации. Конечно, нельзя без трений и трудностей превратить небольшой университетский город в исследовательский центр национального значения. Но мы, англичане, всегда справлялись с трудностями по-своему, миролюбиво, даже весело, и всегда были готовы принести и большие жертвы, чем те, которые требовались на сей раз, когда наши привычки и чувства столкнулись с весьма незначительными помехами. Приятно отметить, что нет ни малейших указаний на то, чтобы ГНИИЛИ в какой бы то ни было степени преступил свои права или погрешил против благожелательности и дружелюбия, которых от него ждали. Теперь сравнительно ясно, что поводом к беспорядкам было частное столкновение между одним из институтских рабочих и каким-то местным маловером. Но, как давно сказал Аристотель, повод ничтожен, причина глубока. Трудно сомневаться в том, что незначительное, хотя и прискорбное происшествие возникло – вольно ли, невольно – не без связи с косностью.

Как это ни печально, приходится признать, что закоренелое недоверие и давнюю недоброжелательность к той деловитости и четкости, которую зовут бюрократизмом, легко оживить хотя бы на короткое время. С другой стороны, мы яснее видим теперь именно те недуги нашей культуры, которые и призван исцелить институт. В том, что это ему удастся, мы не сомневаемся. Вся наша нация поддержит те “мирные усилия”, о которых недавно так прекрасно говорил мистер Джалс, а сопротивление плохо осведомленных кругов будет мягко, но решительно сломлено.

И второе: многие восприняли с недоверием мысль о том, что институт нуждается в собственной полиции. Наши читатели вспомнят, что мы этого предубеждения не разделяли, но и не оспаривали. Даже ложных и особенно рьяных свободолюбцев надо чтить, как чтим мы необоснованную тревогу любящей матери. Однако мы всегда считали, что уже невозможно препоручать всю охрану порядка небольшому кругу лиц, чья прямая задача – борьба с преступлениями. Мы не должны забывать о том, что в некоторых странах это привело к серьезным нарушениям свободы и справедливости, ибо полиция стала своего рода государством в государстве. Так называемая полиция ГНИИЛИ (было бы уместней называть ее “охранительно-санитарной службой”) знаменует истинно английское решение вопроса. Трудно определить строго логически, в каком отношении находится она к полиции как таковой, но мы, англичане, издавна не в ладах с логикой. Вышеупомянутая служба ни в коей мере не связана с политикой; если же ей доведется прийти в соприкосновение с правосудием, она выступит в роли спасительницы, перемещая преступника из сферы наказания в сферу лечения. Последние предубеждения развеяны событиями в Эджстоу, ибо национальная полиция просто не справилась бы с ними без помощи институтской службы. Как сказал сегодня утром нашему корреспонденту один из крупных деятелей полиции: “Без них все повернулось бы иначе”. Если в свете этих событий сочтут необходимым на некоторое время препоручить всю округу заботам институтской “полиции”, британский народ, по сути своей склонный к трезвому взгляду на вещи, вряд ли станет хотя бы в малой мере противиться. Особенно обязаны мы служащим в “полиции” женщинам, проявившим то мужество и то здравомыслие, которых мы и ждем от истинных англичанок. В Лондоне ходят слухи о каких-то пулеметах и сотнях жертв, но этому нет ни малейших подтверждений. По всей вероятности, когда все детали будут уточнены, окажется (как выразился по другому поводу наш премьер-министр), что “если кровь и текла, то из носа”».

Вторая статья была такой:

«Что творится в Эджстоу?

Вот на какой вопрос ждет ответа простой англичанин. Институт, который там разместился, – Государственный институт, то есть и ваш и мой. Мы не ученые, и нам не понять, о чем там думают профессора. Но мы знаем, чего от них ждут каждый мужчина и каждая женщина. Мы ждем от них, что они победят рак, покончат с безработицей, решат жилищный вопрос. Мы ждем, что они помогут нашим детям жить лучше и знать больше, чем мы, а всем нам – идти вперед и полнее пользоваться тем, что Господь нам даровал. ГНИИЛИ – орудие народа. Он поможет осуществить все, за что мы боролись.

А что же тогда творится в Эджстоу?

Вы думаете, все пошло от того, что Смит или Браун не захотел уступить институту лавку или дом? Нет, Смит или Браун знают, что им лучше. Они знают, что при институте будет больше магазинов, больше развлечений, больше народу, привольная жизнь. Ответ один: беспорядки ПОДСТРОИЛИ!

Удивляйтесь, не удивляйтесь, а это правда.

И я снова спрошу: что творится в Эджстоу?

Там есть предатели. Кто бы они ни были, я не боюсь этого сказать. Может быть, это так называемые христиане. Может быть, это те, кого ущемили материально. Может быть, это замшелые профессора из университета. Может быть, это евреи. Может быть, это судейские. Мне все равно, кто это, но одно я им скажу: берегитесь! Английский народ этого не потерпит. Мы не дадим ставить палки в колеса институту.

Что же надо сделать?

А вот что: пусть город охраняет институтская полиция. Если кто из вас бывал в тех местах, вы знаете не хуже меня: в этом сонном царстве пяти-шести полицейским только и было забот, что свистеть мотоциклистам, когда у них погас фонарик. Куда им, беднягам, управиться с ПОДСТРОЕННЫМ БУНТОМ! Прошлую ночь институтская полиция себя показала. Вот что я скажу: молодец эта мисс Хардкасл и ее ребята и ее девицы! Так что, без всякой волокиты, дадим им размахнуться!

И вот вам хороший совет. Услышите, что их ругают, – объясните, что к чему! Сравнят их с гестапо – что ж, мы и такое слыхивали. Заведут про свободу – помните, для кого она: для мракобесов, для богачей, для старых сплетниц. А тому, кто распускает всякие слухи, передайте от меня, что институт как-нибудь сам постоит за демократию. Кому не нравится – скатертью дорога.

Не забывайте об Эджстоу!»

Можно было бы ожидать, что, повосторгавшись собой в пылу творчества, Марк очнется и ужаснется, читая готовые статьи. К несчастью, все было почти наоборот. Чем дольше он работал, тем больше втягивался.

Совсем он успокоился, перепечатывая это на машинке. Когда работа обретает убористый, красивый вид, не хочется, чтобы она шла в корзину. Чем чаще он перечитывал, тем больше восхищался. В конце концов, это же игра, шутка, стилизация. Он видел себя самого старым, богатым, знаменитым, может быть – и титулованным, когда вся эта чушь давно уйдет в прошлое и он будет рассказывать о ней молодым: «Вот вы не поверите, а поначалу бывало всякое. Помню…» К тому же до сих пор он печатался только в ученых трудах, которые читали его собратья, и у него кружилась голова от мысли о своем влиянии – издатели ждут, вся Англия читает, столько зависит от его слов. Он просто дрожал, представляя, какая машина попала в его распоряжение. Не так давно он ликовал, что его приняли избранники Брэктона. Но что они перед этим? Нет, дело было не в самих статьях. Он писал их левой ногой (фраза эта очень ему помогала), но ведь не напиши он их, написал бы кто-нибудь еще. А мальчик, живший в нем, нашептывал: как это здорово, как по-мужски – сидишь тут, пьешь, не напиваешься, пишешь (левой ногой) статьи для больших газет, газеты ждут, самый избранный круг института от тебя зависит, и больше никто не сможет отмахнуться от тебя.

5

Джейн протянула в темноте руку, но не нащупала ночного столика. Тогда она поняла, что не лежит, а стоит. Было очень темно и холодно. Пальцы ее ощутили шероховатую поверхность камня. Воздух был странный, неживой, тюремный какой-то. Далеко, наверное – над ней, раздавались какие-то звуки, но что-то приглушало их, словно они шли к ней сквозь землю. Значит, случилось самое страшное: упала бомба, дом обрушился. Тут она вспомнила, что войны нет; вспомнила она и многое другое – что она замужем за Марком… и видела Алькасана в камере… и встретила Камиллу. Тогда она обрадовалась: «Это ведь сон, один из снов, он кончится, бояться нечего».

Места здесь было немного. Рука утыкалась в грубую стену, нога сразу обо что-то ударилась. Джейн споткнулась и упала на пол. Она различила невысокий помост. Что же на нем? Можно ли узнать? Не знать – еще хуже. Она осторожно потрогала его и чуть не закричала, потому что почувствовала пальцами чью-то ногу. Нога была босая и холодная, должно быть – мертвая. Исследовать дальше она не могла, но все же исследовала. Тело было завернуто в грубую ткань, неровную, как будто вышитую, очень толстую. И человек очень большой, думала Джейн, пытаясь дотянуться до головы. На груди ткань менялась, словно сверху лежала мохнатая шкура, но потом она поняла, что это просто длинная борода. Тронуть лицо она решилась не сразу, страшась, что он пошевелится или заговорит, и напомнила себе, что это – сон. Ей казалось, что она проникла в подземелья прошлого, и она очень захотела, чтобы ее выпустили поскорей. При этой мысли она увидела, что к ней спускается другой человек, тоже бородатый, но удивительно юный, сильный и сияющий. Все стало путаться. Джейн показалось почему-то, что она должна сделать реверанс, и она с облегчением вспомнила, что так и не выучилась этому на танцевальных уроках. Тут она проснулась.

В город она пошла сразу после завтрака, на поиски «приходящей». На Маркет-стрит случилось то, что побудило ее ехать в Сэнт-Энн немедленно, в 10.23. У тротуара стояла большая машина. Когда она поравнялась с ней, из магазина вышел человек и заговорил с шофером. Даже в тумане она рассмотрела его, очень уж он был близко. Она узнала бы его везде: ни лицо Марка, ни собственное лицо в зеркале не было ей теперь так знакомо, как эти восковые черты, пенсне и бородка. Ей не пришлось думать о том, как быть. Тело само направилось к станции. Она боялась до тошноты, но гнал ее не страх. Она просто не могла быть там, где этот человек. Ее трясло от одной мысли, что она могла до него дотронуться.

В поезде было тепло и пусто, и ей стало легче, когда она села на скамью. Медленное движение сквозь туман почти укачало ее. О Сэнт-Энн она не думала, пока не приехала; даже взбираясь на холм, думала не о том, что ей делать, что сказать, а о Камилле и о миссис Димбл. В душе ее всплыли прежние, детские воспоминания. Ей хотелось к хорошим людям, туда, где нет плохих, и это разделение казалось теперь более важным, чем все другие.

Она очнулась, когда заметила, что здесь, на дороге, слишком светло, много светлей, чем в городе. Неужели деревенский туман реже городского? Воздух был уже не серым, а ясно-белым; еще дальше она увидела что-то синее сверху и тени деревьев снизу. Потом ей открылось безбрежное небо и бледно-золотое солнце. Оглянувшись, она поняла, что стоит над туманом, на зеленом островке. Он был не единственный: вон тот, к западу, – это холм над Сэндауном, где они с Деннистонами устроили пикник, а к северу, большой, – это почти гора, с которой и течет их речка. Джейн глубоко вздохнула. Ее поразило, что над туманом так много земли. Внизу все эти дни жили, словно в каморке, и она забыла, как велико небо и как далек горизонт.

Глава VII

Пендратон

1

Еще не дойдя до дверцы в стене, Джейн встретила Деннистона, и он провел ее в усадьбу через главные ворота, которые выходили на ту же дорогу, но подальше. По пути она все ему рассказала. С ним она ощущала то, что знакомо многим мужьям и женам: она никогда не вышла бы за него замуж, но он был ей много понятней, чем Марк. Входя в дом, они встретили ее бывшую служанку.

– Ой, подумать, это миссис Стэддок! – воскликнула миссис Мэггс.

– Да, Айви, – сказал Деннистон, – и с важными вестями. Дело сдвинулось. Мы идем прямо к Грейс. Макфи дома?

– Он в саду, – сказала миссис Мэггс. – А доктор Димбл на работе. А Камилла в кухне. Позвать вам ее?

– Позовите, пожалуйста. Вот только бы мистер Бультитьюд не вылез…

– Ничего, я его не пущу. Чаю хотите, миссис Стэддок? Все ж поездом ехали…

Через несколько минут Джейн снова сидела перед мисс Айронвуд. И хозяйка, и чета Деннистонов глядели на нее, как экзаменаторы. Айви Мэггс принесла чай и уселась рядом с ними, словно четвертый член комиссии.

– Так вот… – начала Камилла. Глаза ее горели не любопытством и не возбуждением, а истинной духовной жаждой.

Джейн огляделась.

– Айви нам не помешает, – сказала мисс Айронвуд. – Она человек свой.

Мисс Айронвуд немного помолчала.

– В письме от десятого числа, – продолжала она, – вы пишете, что вам приснился человек с остроконечной бородкой. Вы видели, как он сидит и что-то пишет в вашей комнате. На самом деле его там не было. Во всяком случае, наш хозяин считает, что он там быть не мог. Но за вами он действительно наблюдал.

– Не расскажете ли вы нам то, что говорили мне? – сказал Деннистон.

Джейн рассказала о трупе (если то был труп) и о сегодняшней встрече с человеком из ее сна. Все явно заволновались.

– Нет, подумайте! – сказала Айви Мэггс.

– Значит, мы были правы насчет леса! – сказала Камилла.

– Да, это их дело, – сказал ее муж. – Но где же тогда Алькасан?

– Простите, – спокойно сказала мисс Айронвуд, и все сразу замолчали. – Сейчас мы ничего обсуждать не будем. Миссис Стэддок еще не с нами.

– Мне ничего не объяснят? – спросила Джейн.

– Моя дорогая, – сказала мисс Айронвуд, – не сердитесь на нас. Мы не можем, да и не вправе что-нибудь объяснять вам. Разрешите задать вам еще два вопроса?

– Пожалуйста, – сказала Джейн чуть-чуть суховато. При Деннистонах ей хотелось вести себя как можно лучше.

Мисс Айронвуд выдвинула ящик, и, пока она рылась там, все молчали. Потом она протянула Джейн фотографию.

– Вы знаете этого человека? – спросила она.

– Да, – тихо сказала Джейн. – Его я видела во сне и встретила сегодня утром.

Под фотографией было написано «Огастес Фрост» и еще что-то.

– И второе, – сказала мисс Айронвуд. – Вы готовы видеть хозяина?

– Да… – нетвердо отвечала Джейн.

– Артур, – сказала мисс Айронвуд, – пойдите к нему, расскажите все и спросите, может ли он сейчас принять миссис Стэддок.

Деннистон встал.

– А мы, – сказала мисс Айронвуд, – поговорим наедине.

Тут встали все остальные и вышли вместе с Деннистоном.

Большая кошка, которую Джейн до сих пор не заметила, прыгнула на кресло, где сидела Айви Мэггс.

– Я уверена, – сказала мисс Айронвуд, – что он вас примет.

Джейн не отвечала.

– Тогда, – продолжала хозяйка, – вам и придется сделать выбор.

Джейн кашлянула, чтобы хоть как-то снять ненужную торжественность, воцарившуюся в комнате, когда они остались вдвоем.

– Кроме того, – говорила мисс Айронвуд, – вам нужно узнать кое-что о нашем хозяине сейчас, до встречи с ним. Он покажется вам молодым, миссис Стэддок, чуть ли не моложе вас. Это не так. Ему под пятьдесят. Он очень много пережил, был там, где никто не был, и видел тех, кого не видел никто.

– Как интересно… – без особого пыла сказала Джейн.

– И наконец, – заключила хозяйка, – помните, у него болит нога. Что бы вы ни решили, не огорчайте его.

– Если он болен… – начала Джейн, но мисс Айронвуд ее перебила:

– Простите меня, я врач, единственный врач в доме. Я отвечаю за его здоровье. Если вы не возражаете, я вас к нему провожу.

Она придержала дверь, пропуская гостью, и по узкому коридору они дошли до красивой старинной лестницы. Дом оказался очень большим, тихим и теплым. После всех этих пропитанных туманом дней золотой осенний свет особенно весело сверкал на коврах и стенах. На втором этаже, вернее – еще на шесть ступенек выше, на квадратной площадке их ждала Камилла. За ее спиной была дверь.

– Он ждет, – сказала она.

– Как ему, больно? – переспросила мисс Айронвуд.

– То хуже, то отпустит. В общем, ничего.

Когда мисс Айронвуд подняла руку, чтобы постучаться, Джейн подумала: «Берегись! Не дай себя провести! Не успеешь оглянуться, и станешь одной из его поклонниц!» Додумывала она это, уже войдя в комнату. Там было очень светло, словно стены состояли из одних окон, и очень тепло – в камине горел огонь. Все было или голубое, или синее. Джейн вздрогнула, увидев, что мисс Айронвуд присела в реверансе, и быстро сказала себе: «Не буду. Не могу!» Действительно, она давно разучилась.

– Джейн Стэддок пришла, сэр, – сказала мисс Айронвуд.

Джейн подняла глаза, и мир рухнул.

На тахте лежал очень молодой человек с забинтованной ногой. По длинному подоконнику ходила ручная галка. Слабые отблески огня и яркие отблески солнца играли на потолке, но казалось, что все они золотят волосы и бороду странного человека.

Конечно, молодым он не был. Он просто был очень сильным. Она думала увидеть калеку, а сейчас ей казалось, что плечи его вынесли бы тяжесть всего этого дома. Мисс Айронвуд стала маленькой, старой, бесцветной и легкой, как одуванчик.

Тахта находилась на помосте, туда вела ступенька. Сзади мерцало что-то синее (потом Джейн узнала, что это просто ковер), и казалось, что ты – в тронном зале. Она бы не поверила, если бы ей об этом рассказали, но за окном не было ни деревьев, ни домов, ни холмов, словно она и этот человек – на башне, высоко над всеми.

Боль иногда искажала его лицо, но спокойствие ее поглощало, как поглощает молнию ночная тьма. Нет, он совсем не молодой, думала Джейн. И не старый. Вздрогнув от страха, она поняла, что у него вообще нет возраста. Раньше ей казалось, что борода идет только седым людям; но она просто забыла короля Артура и царя Соломона, которых так любила в детстве. При имени «Соломон» на нее хлынуло все, что она знала о сверкающем, словно солнце, мудреце, возлюбленном и волшебнике. Впервые за много лет она ощутила то, что связано со словами «король» и «царь», – силу, супружество, священство, милость и власть. Она забыла, что немножко сердится на хозяйку и сильно сердится на Марка; забыла свой народ и дом отца своего. Конечно, только на минуту – она сразу пришла в себя, стала нормальной, светской и устыдилась, что так нагло смотрит на незнакомого человека. Но мир ее рухнул, и она это знала. Теперь могло случиться все что угодно.

– Спасибо, Грейс, – сказал незнакомый человек, и голос его тоже походил на золото и солнце. Ведь золото не только прекрасно, но и весомо; солнце не только играет на уютных английских стенах, оно порождает и убивает жизнь.

– Простите, что не встаю, миссис Стэддок, – сказал человек. – У меня болит нога.

И Джейн услышала, что отвечает мягко и чисто, как мисс Айронвуд:

– Пожалуйста, сэр.

Она хотела беззаботно поздороваться, чтобы замять свою неловкость, но сказала почему-то эти слова. Потом она поняла, что сидит у тахты. Она дрожала, ее почти трясло, она надеялась, что не разрыдается, и сможет говорить, и не сделает какой-нибудь глупости. Мир ее рухнул, и случиться могло все.

– Остаться мне, сэр? – спросила мисс Айронвуд.

– Нет, Грейс, – сказал золотобородый. – Не надо. Спасибо.

«Вот оно, – думала Джейн, – сейчас, сейчас, сейчас…»

Он мог спросить что угодно, и она могла что угодно сделать, только сопротивляться не могла и знала, что не может.

2

Несколько минут она не понимала, что он говорит, – не от рассеянности, а от предельной сосредоточенности. Каждая его интонация, каждый жест, каждый взгляд поражали ее (нет, как могла она подумать, что он молод?), и она поняла, что совсем оглохла, только тогда, когда он умолк, ожидая ответа.

– Простите, – выговорила она, надеясь, что не очень краснеет.

– Я благодарил вас, – сказал он, – за великую помощь. Мы понимали, что здесь, в Англии, произойдет одно из самых опасных покушений на человеческий род. Мы догадывались, что институт с этим связан. Но мы знали не все. Мы не знали, что он играет главную роль. Вот почему ваши вести так важны. Но они же ставят нас перед трудностью. Она связана с вами. Мы надеялись, что вы к нам присоединитесь… станете одной из нас…

– А разве нельзя? – спросила Джейн.

– Трудно, – ответил он. – Ваш муж – в Бэлбери.

Джейн чуть не сказала: «Он в опасности?» – но поняла, что беспокоится не за Марка и вопрос этот будет лживым. Прежде она не знала таких укоров совести.

– Вы не можете мне доверять? – спросила она.

– Ни я, ни вы, ни ваш муж не сможем доверять друг другу.

Джейн рассердилась, но не на него, а на Марка.

– Я сделаю то, что сочту правильным, – сказала она. – Если Марк… если мой муж не прав, я не обязана с ним соглашаться.

– Вам так важно, что правильно? – спросил хозяин дома, и она снова покраснела, догадавшись, что это ей не особенно важно. – Конечно, – продолжал он, – дела могут повернуться так, что вы получите право прийти к нам без его ведома и даже против его воли. Это зависит от того, как велика опасность – и для всех нас, и для вас.

– Я думала, опасней некуда, – сказала она.

– Не знаю, – улыбнулся он. – Я не вправе идти на крайние средства, пока не уверен, что другого выхода нет. Иначе мы стали бы как они – делали бы все что угодно, думая, что когда-то кому-то это принесет какую-то пользу.

– Кому же повредит, если я буду здесь? – спросила Джейн.

Хозяин не ответил прямо.

– Наверное, вам нужно уйти, – сказал он. – Во всяком случае, сейчас. Скоро вы увидите мужа. Попробуйте еще раз вырвать его из ГНИИЛИ.

– Как же я могу? – спросила Джейн. – Что я ему скажу? Он только посмеется. Он не поверит всему этому, про человеческий род. – И сразу добавила: – Вы думаете, я хитрю? Нет, скажите, хитрю я?

– Ничуть, – сказал он. – А говорить ему ничего не надо. Ни обо мне, ни о ком из нас. Наша жизнь – в ваших руках. Просто попробуйте убедить его. Вы же все-таки его жена.

– Марк никогда меня не слушает, – сказала Джейн. Оба они думали так друг о друге.

– Может быть, – сказал хозяин, – вы никогда толком не просили. Разве вам не хочется спасти его, как себя?

Этого вопроса Джейн не слышала. Теперь, когда остаться было нельзя, она совсем пала духом.

Не внемля внутреннему комментатору, который уже не раз вмешивался в беседу, показывая ей в новом свете ее слова и поступки, она быстро заговорила:

– Не прогоняйте меня. Дома я все время одна, я вижу страшные сны. Мы с Марком вообще мало бываем вместе. Мне очень плохо. Ему все равно, здесь я или нет. Он бы только посмеялся. Зачем портить мне всю жизнь из-за того, что он связался с мерзавцами? Неужели вы думаете, что замужняя женщина не принадлежит сама себе?

– А сейчас вам плохо? – спросил хозяин, и Джейн ответила было «да», но вдруг увидела правду. Не думая о том, что думает о ней он, она сказала: – Нет. – И только потом прибавила: – Но мне будет хуже, чем раньше, если я вернусь домой.

– Будет?

– Не знаю. Нет, не будет.

Она ощущала лишь мир и радость, ей было так удобно в кресле, цвета так сияли, комната была так красива.

Вдруг она подумала: «Сейчас это кончится, сейчас он позовет ее, и меня прогонят».

Ей казалось, что вся ее жизнь зависит от того, что она скажет.

– Неужели это нужно? – начала она. – Я смотрю на брак иначе. Я не понимаю, почему все зависит от мужа… он ведь не разбирается в таких делах.

– Дитя мое, – сказал хозяин, – речь идет не о том, как вы или я смотрим на брак, а о том, как смотрят на него мои повелители.

– Мне говорили, что они старомодны…

– Это была шутка. Они не старомодны, хотя и очень, очень стары.

– А им не важно, как мы с Марком понимаем брак?

– Да, не важно, – сказал хозяин со странной улыбкой. – Они вас не спросят.

– Им все равно, удался наш брак или нет? Люблю ли я мужа?

Собственно, Джейн хотела спросить не это, во всяком случае – не так жалобно; и она прибавила, сердясь на себя и пугаясь его:

– Наверное, вы скажете, что я не должна вам это говорить.

– Дитя мое, – снова сказал он, – вы говорите мне это с тех самых пор, как мы упомянули вашего мужа.

– Так что ж, это не важно? – снова спросила она.

– Мне кажется, – отвечал он, – это зависит от того, почему он утратил вашу любовь.

Джейн молчала. Правды она сказать не могла, да и сама ее не знала, но в душе ее вдруг возникли стыд за себя и жалость к Марку.

– Виноват не только он, – проговорила она. – Наверное, нам не надо было жениться.

Теперь не отвечал хозяин.

– Что бы вы… что бы эти ваши люди сказали мне? – спросила Джейн.

– Вы действительно хотите знать? – в свою очередь спросил хозяин.

– Очень хочу.

– Они сказали бы так: многие грешат против послушания, ибо любят мало, а вы утратили любовь, греша против послушания.

Раньше она рассердилась бы или рассмеялась, но сейчас слово «послушание» окутало ее, как странный, опасный, соблазнительный запах. Однако Марк тут был ни при чем.

– Прекратите! – резко сказал хозяин.

Она растерянно глядела на него. Запах уходил.

– Так вы говорили, дитя мое?.. – сказал он как ни в чем не бывало.

– Я говорила, что любовь – это равенство, свободный союз…

– Ах, равенство! – сказал хозяин. – Мы как-нибудь об этом поговорим. Конечно, все мы, падшие люди, должны быть равно ограждены от себялюбия собратьев. Точно так же все мы вынуждены прикрывать наготу, но наше тело ждет того славного дня, когда ему не нужна будет одежда. Равенство – еще не самое главное.

– А я думала, самое, – сказала Джейн. – Ведь люди, в сущности, равны.

– Вы ошибались, – серьезно сказал он. – Именно по сути своей они не равны. Они равны перед законом, и это хорошо. Равенство охраняет их, но не создает. Это – лекарство, а не пища.

– Но ведь в браке…

– Никакого равенства нет, – сказал хозяин. – Когда люди друг в друга влюблены, они о нем и не думают. Не думают и потом. Что общего у брака со свободным союзом? Кто вместе радуется чему-то или страдает от чего-то – союзники; кто радуется друг другу и страдает друг от друга – нет. Разве вы не знаете, как стыдлива дружба? Друг не любуется своим другом, ему было бы стыдно.

– А я думала… – начала было Джейн и остановилась.

– Знаю, – сказал хозяин. – Вы не виноваты. Вас не предупредили. Никто никогда не говорил вам, что послушание и смирение необходимы в супружеской любви. Именно в ней нет равенства. Что же до вас, идите домой. Можете к нам вернуться. А пока поговорите с мужем, и я поговорю с теми, кому подвластен.

– Когда они к вам придут?

– Они приходят, когда хотят. Но мы с вами слишком торжественно беседуем. Лучше я покажу вам умилительную и смешную сторону послушания. Вы не боитесь мышей?

– Кого? – удивилась Джейн.

– Мышей.

– Нет, – растерянно отвечала она.

Он позвонил в колокольчик, и почти сразу явилась Айви Мэггс.

– Принесите мне завтрак, пожалуйста, – сказал он. – Вас покормят внизу, дитя мое, и посущественней. Но можете посмотреть, как я ем. Я покажу вам одну из радостей нашего дома.

Айви Мэггс вернулась с подносом, на котором был бокал, маленькая бутылка и хлебец. Поставив поднос на столик у тахты, она ушла.

– Видите, – сказал хозяин. – Но это очень вкусно. – Он отломил себе хлеба, налил вина и смахнул крошки на пол. – Теперь сидите тихо, Джейн.

Он вынул из кармана серебряный свисток и тихо просвистел одну ноту. Джейн сидела не шевелясь, пока комната наполнялась весомым молчанием; потом она услышала шорох и увидела, что три толстые мыши прокладывают путь сквозь ворс ковра. Когда они подошли ближе, она различила блеск их глазок и даже трепетанье носиков. Хотя она сказала, что не боится мышей, ей стало неприятно, и она с трудом заставила себя сидеть все так же тихо. Именно поэтому она и увидела впервые мышь как она есть – не какое-то мелькание, а маленького зверька, похожего на крохотного кенгуру, с нежными ручками и прозрачными ушками. Все три сидели на задних лапах, бесшумно подбирая крошки, а когда съели, что могли, хозяин свистнул снова, и они, взмахнув хвостами, юркнули за ящик для угля.

– Вот, – сказал хозяин, весело глядя на Джейн («Нет, как же я могла подумать, что он старый!..»). – Все очень просто: людям надо убирать крошки, мыши рады убрать их, тут и ссориться не из-за чего. Видите, послушание – скорее танец, чем палка, особенно когда речь идет о мужчине и женщине; то он ее слушается, то она его.

– Какие же мы для них великаны!.. – невпопад сказала Джейн, думая о мышах; но вдруг поняла, что думает именно о великанах и даже ощущает их рядом. Какие-то огромные существа приближались к ней. Ей стало трудно дышать, ее покинули и силы, и чувства. В поисках защиты она взглянула на хозяина и увидела, что он маленький, как она. Вся комната была маленькой, словно мышиная норка, и потолок как-то накренился, будто надвигающаяся громада сдвинула его. Сквозь страх Джейн услышала заботливый голос.

– Скорей! – говорил он. – Уходите! Здесь не место таким, как мы, но я привык. Ступайте домой!..

3

Когда Джейн покинула деревушку на холме и спустилась к станции, она увидела, что туман рассасывается и там. В нем открылись окна, и, когда поезд двинулся, он то и дело нырял в озера предвечернего света.

В дороге ее душа так расслоилась, что можно было насчитать целых три или четыре Джейн.

Первая Джейн вспоминала каждое слово хозяина и каждый его взгляд. Небольшой набор современных идей, составлявший до сих пор выделенную ей долю мудрости, смыло потоком чувств, которых она не понимала и не могла сдержать. Вторая Джейн пыталась сдержать его и на первую глядела косо, ибо всегда недолюбливала таких женщин. Однажды, выйдя из кино, она слышала, как молоденькая продавщица говорит подружке: «Если бы он на меня так посмотрел, я бы пошла за ним куда хочешь». Была ли права вторая Джейн, приравнивая к ней Джейн первую, мы не знаем; но она приравнивала и вынести этого не могла. Нет, сдаться, как дуре, при первом же слове какого-то чужого человека, забыть о своем достоинстве (и самой того не заметить), о своей свободе, которую она так ценила и даже считала главным для взрослой, уважающей себя, умной женщины… это попросту низко, пошло, вульгарно.

Третья Джейн была совсем новой. Первая, с грехом пополам, существовала в детстве, вторую Джейн считала «своим истинным, нормальным я». О третьей она и не подозревала. Из неведомых источников благодати или наследственности ей являлись мысли, которые она до сих пор никак не связывала с реальной жизнью. Если бы они подсказывали ей, что нельзя так относиться к чужому мужчине, она бы еще поняла; но они, наоборот, обвиняли ее в том, что она не относится так к своему мужу. То, что она испытала недавно – жалость к Марку, вину перед ним, – не покидало ее. В тот самый час, когда душа ее была полна другим мужчиной, из неведомых глубин поднималось решение дать Марку много больше, чем прежде. Ей даже казалось, что она тем самым даст что-то «ему». Все это было так странно, что чувства ее мешались, и верх то и дело брала четвертая Джейн, не прилагая к тому усилия и не делая выбора.

Четвертая Джейн просто радовалась. Три других не могли с нею сладить, ибо она вошла в сферу Юпитера, туда, где свет, песня и пир, здоровье и жизнь, сиянье и пышность, веселье и великолепие. Она едва помнила странные чувства, предшествовавшие ее уходу, и радовалась, что ушла. Подумав об этом, она снова подумала о нем. Все возвращало ее к этой мысли, а значит – к радости. Глядя в окошко на прямые лучи солнца, пронзавшие вершины деревьев, она сравнила их со звуками трубы. Взгляд ее останавливался на кроликах и коровах, и сердце трепетало от праздничной нежности к ним. Ее восхитили несколько фраз старого попутчика, и она оценила острую и светлую мудрость, крепкую, как лесной орех, и английскую, как меловой холм.

С удивлением подумала она о том, что музыка очень давно ушла из ее жизни, и решила сегодня же вечером послушать Баха. Или нет, она почитает на ночь сонеты Шекспира. Даже голод и жажда радовали ее, и она думала, что сделает дома очень много гренков. Радовала ее и собственная красота – без всякого тщеславия она ощущала (верно ли, неверно), что та распускается волшебной розой. Поэтому незачем удивляться, что, когда ее попутчик вышел в Кьюр-Харди, она встала и посмотрелась в зеркало на стене. Действительно, выглядела она хорошо, на удивление хорошо; но в этой мысли почти не было тщеславия. Краса ее цвела для других. Она цвела для него. Он владел ею так безраздельно, что мог уступать другим, и это было выше, полнее, радостней, чем если бы он оставил ее себе.

Когда поезд прибыл в Эджстоу, Джейн решила, что не пойдет на автобус и с удовольствием прогуляется до Сэндауна. Но что же это? Платформа, всегда пустая в это время, кишела народом, как лондонский вокзал в пятницу. Она едва протиснулась сквозь толпу. Люди двигались во все стороны, грубили, сердились, толкались. «Садись обратно в поезд!» – орал кто-то. «Гони отсюда, если не едешь!» – ревел другой. «Какого черта?» – рычал третий над самым ее ухом, потом запричитала женщина: «Ой, господи, господи, что творится!..» С улиц несся страшный шум, как с футбольного стадиона. Было светлее, чем обычно.

4

Через несколько часов перепуганная и усталая до смерти Джейн шла по незнакомой улочке под охраной институтских и каких-то девиц. До этого она двигалась так, как двигается человек, которого то и дело отбрасывает приливом. По Уоррик-стрит пройти не удалось – там громили лавки и что-то жгли. Джейн пошла в обход, но и здесь было то же самое. Она решила сделать петлю побольше, но опять ничего не вышло. Наконец она увидела, что на Боун-лейн пусто и тихо. Больше деваться было некуда. Почти сразу ее остановили институтские полисмены – на них она натыкалась повсюду, кроме тех мест, где шли самые беспорядки. «Здесь хода нет», – сказали они. Потом они отвернулись. Было темно, Джейн совсем вымоталась и попробовала проскочить. Они ее схватили. Вот почему она оказалась в ярко освещенной комнате перед женщиной в форме, стриженой, седой, с большим квадратным лицом. Все было перевернуто, словно полицейские ворвались в чей-то дом и превратили его в участок. Женщина жевала незажженную сигару и не проявляла интереса, пока Джейн себя не назвала. Тогда она посмотрела ей в лицо. Джейн очень устала и перепугалась, но тут ощутила что-то новое: лицо этой женщины было ей мерзко, как бывали мерзки в ранней юности лица толстых мужчин с похотливыми глазками и липкой улыбкой. Оно было до ужаса бесстрастно и до ужаса алчно. Джейн видела, что женщина что-то подумала, потом отказалась от этой мысли, потом ее приняла и зажгла свою сигару. Если бы Джейн знала, как редко мисс Хардкасл это делает, она бы испугалась еще сильней. Полицейские и девицы это знали. Сама атмосфера в комнате изменилась.

– Джейн Стэддок, – сказала Фея. – Я про вас, миленькая, все знаю. Мы с вашим мужем большие друзья. – Говоря это, она писала на зеленом листе бумаги. – Так, так, – снова заговорила она. – Скоро вы его увидите. Мы вас подбросим в Бэлбери. Теперь такой вопрос. Что вы тут делали в ночное время?

– Я шла со станции.

– А где вы были, лапочка?

Джейн не ответила.

– Мужа нет, а она гуляет, – сказала мисс Хардкасл.

– Отпустите меня, пожалуйста, – сказала Джейн. – Уже очень поздно, я устала. Мне надо домой.

– Так вы же не домой, – сказала Фея. – Вы с нами, в Бэлбери.

– Мой муж меня туда не звал.

Мисс Хардкасл покачала головой:

– Ах, какой! Нехорошо, нехорошо. Ну, мы вас подбросим.

– Я не совсем понимаю.

– А мы вас арестовали, – сказала мисс Хардкасл и положила перед Джейн зеленую бумагу. Джейн увидела то, что и видишь, глядя на документ, – какие-то пункты, что-то заполнено, что-то нет, где-то карандашные пометки, где-то твое собственное имя, а понять ничего нельзя.

– Господи! – вскричала Джейн и кинулась к двери. Конечно, она до нее не добежала. Придя в себя, она заметила, что ее держат двое полицейских.

– Пылкая дамочка! – игриво сказала мисс Хардкасл. – Ну, мы выгоним нехороших дядей… – Она что-то приказала, полисмены вышли и закрыли за собой дверь. Тут Джейн почувствовала, что у нее нет уж совсем никакой защиты.

– Так, – сказала мисс Хардкасл двум девицам в форме. – Посмотрим, посмотрим. Четверть первого… там все идет хорошо. Что ж, Дэзи, можно и передохнуть. Крепче, Китти, вырвется! Вот так.

Говоря это, мисс Хардкасл сняла ремень, китель и бросила их на диван. Перед Джейн предстал могучий бюст (как и полагал Ящер, лифчика она не носила), рыхлый, уродливый, едва прикрытый – такое мог бы изобразить сошедший с ума Рубенс. Фея снова села, вынула изо рта сигару, выпустила дым в лицо своей жертве и спросила ее:

– Откуда ехала?

Джейн не ответила и потому, что не могла произнести ни слова, и потому, что знала теперь точно: это и есть те враги рода человеческого, о которых говорил он, и отвечать им нельзя. Героиней она себя при этом не чувствовала. Все стало для нее нереальным, и она словно в полусне слышала приказ: «Лапочки, давайте-ка ее сюда». Как в полусне, она видела, что мисс Хардкасл сидит на стуле, словно в седле, широко расставив обтянутые сапогами ноги. Девицы ловко и умело поставили ее между этими ногами, и мисс Хардкасл свела колени, зажав таким образом пленницу. Рядом с этой людоедкой было так страшно, что Джейн уже совсем не боялась за себя. Мисс Хардкасл долго глядела на нее и курила ей в лицо. Потом сказала:

– А она ничего.

Потом помолчала опять, потом спросила:

– Куда ездила?

Джейн глядела на нее и не отвечала. Мисс Хардкасл наклонилась, отодвинула ворот блузки и прижала к обнажившемуся плечу свою сигару. Потом помолчала опять, потом спросила:

– Где была?

Сколько раз это повторялось, Джейн не помнила. Во всяком случае, настало время, когда мисс Хардкасл обратилась не к ней, а к одной из девиц:

– Чего тебе, Дэзи?

– Я хочу сказать, мэм, уже пять минут второго.

– Да, летит время… Ну и что? Она у нас легонькая. Устала?

– Нет, мэм, спасибо. Вы сами сказали, мэм, что ровно в час вас ждет капитан О’Хара.

– О’Хара? – сонно повторила мисс Хардкасл и вдруг очнулась. Она вскочила, надела китель. – Ну и ну! – причитала она. – И дуры вы у меня! Что раньше не сказали?

– Боялись, мэм.

– Боялись они! А для чего вы тут, интересно?

– Вы не любите, когда вам мешают, мэм.

– Ладно, разговорились! – крикнула мисс Хардкасл и ударила свою подчиненную по щеке. – Так. Ее веди в машину. Потом застегнешь, дура. Я сейчас, только морду ополосну.

Через несколько секунд Джейн сидела между Дэзи и Китти. На заднем сиденье помещалась и мисс Хардкасл (оно было на пятерых). Машина двигалась сквозь мрак. «Город объезжай, Джо, – говорил голос мисс Хардкасл. – Там сейчас веселье. Ты задами, задами». Даже и так они время от времени натыкались на толпу. Потом машина вдруг стала. «Ты чего?!» – крикнула мисс Хардкасл. Шофер только сопел и что-то дергал. «Что это?» – повторила она, и он отвечал: «Не знаю, мэм». – «Хоть за машиной смотреть умел бы! – сказала мисс Хардкасл. – Да, полечить бы вас как следует…» Дорога была пуста, но где-то рядом, судя по шуму, была улица, и далеко не мирная. Шофер вылез и открыл капот. «Значит, так, – сказала мисс Хардкасл. – Вы обе ловите машину. Не словите, через десять минут идите обратно. Живо!» Девицы исчезли в темноте. Мисс Хардкасл бранила шофера, шофер копался в моторе. Шум усиливался. Вдруг шофер выпрямился (Джейн увидела в свете фар, как блестит пот на его лице) и сказал:

– А может, хватит? Если вы такая умная, чините сами.

– Ты это брось, Джо, – сказала мисс Хардкасл. – А то сообщу то да се в настоящую полицию.

– Ну и что? – сказал Джо. – Куда ей до вас! Где я только не был, а перед вами – чистые шуточки. Там хоть с тобой как с человеком, и начальник мужчина, не баба.

– Да, Джо, – сказала мисс Хардкасл. – Только теперь ты так легко не отделаешься.

– Вон как? А если и я штучку-другую расскажу?

– Ой, мэм, говорите с ним получше! – завопила бегущая к ним Китти. – Они идут.

И впрямь какие-то люди – по двое, по трое – показались на дороге.

– Тихо, – сказала девицам мисс Хардкасл. – Давай сюда.

Дэзи и Китти вытащили Джейн из машины и быстро поволокли куда-то. Мисс Хардкасл шла впереди. Они свернули с дороги в какую-то аллею.

– Дорогу знаете? – спросила мисс Хардкасл.

– Нет, мэм, – сказала Дэзи.

– Я не здешняя, мэм, – сказала Китти.

– Ну и народец у меня, – сказала мисс Хардкасл. – Хоть что-нибудь вы знаете?

– Тут вроде нет пути, мэм, – сказала Китти.

Действительно, они зашли в тупик. Мисс Хардкасл постояла с минуту. В отличие от своих девиц она казалась не испуганной, а приятно возбужденной, и ее даже забавляло, что они так трясутся.

– Да, – сказала она, – ночка что надо. Сама жизнь, а, Дэзи? И чего эти дома пустые? Закрыты все. Лучше нам стоять где стоим.

Шум усилился, и было видно, что большая толпа движется куда-то к западу. Вдруг крики стали совсем дикими.

– Поймали Джо, – сказала мисс Хардкасл. – Если он переорет, он их натравит на нас. Так. Значит, ее отпустим. Чего трясешься, дура? Беги. Бежим поодиночке. Через толпу мы пройдем, головы не теряйте. Что бы ни было, не стрелять. От развилки идите на Биллингэм. Ну-ну-ну! Меньше крику, скорее увидимся.

И она исчезла. Джейн видела, как она нырнула в толпу. Девицы поколебались и пошли за ней. Джейн села на ступеньку. Ожоги болели, но больше ее мучила усталость. Кроме того, ей было очень холодно и немножко мутило. Но усталость была хуже всего, просто хоть засни.

Джейн встряхнулась. Кругом было тихо, она совсем замерзла, болели ноги и руки.

«Кажется, я и впрямь уснула…» – подумала она.

Она встала, распрямилась и пошла по пустынной аллее к шоссе. Там был только один человек в железнодорожной форме. «Доброе утро, мисс», – сказал он на ходу. Она постояла и пошла направо. Убегая, Дэзи и Китти швырнули ей пальто, в кармане было полплитки шоколада, она жадно откусила кусок. Когда она доедала шоколад, мимо проехала машина и остановилась.

– Вас не ранили? – спросила женщина.

– Нет… ничего… не знаю… – глупо отвечала Джейн.

Мужчина поглядел на нее и вышел.

– Что-то вы мне не нравитесь, – сказал он. – Вам не плохо? – и спросил о чем-то женщину. Джейн казалось, что она очень давно не слышала доброго, даже нормального голоса, и она чуть не заплакала. Незнакомые люди усадили ее в машину, дали ей бренди и бутерброд, потом спросили, не подвезти ли ее домой. Где она живет? К своему удивлению, Джейн услышала, что говорит: «В Сэнт-Энн». – «Вот и прекрасно, – сказал мужчина, – мы в Бирмингем, как раз по дороге». Джейн опять заснула и проснулась лишь тогда, когда женщина в пижаме, Айви Мэггс, открывала ей дверь. Но она так устала, что не помнила, как добралась до кровати.

Глава VIII

Луна над Бэлбери

1

– Меньше всего на свете, мисс Хардкасл, – сказал Уизер, – я хотел бы вмешиваться в ваши… э-э-э… частные развлечения. Но помилуйте!..

Едва начался рассвет, однако и. о. был в обычном своем виде, только еще не брился. Быть может, он просидел в кабинете всю ночь, но тогда оставалось неясным, почему в кабинете нет огня. Оба они – и Уизер, и Фея – стояли у холодной черной решетки.

– Куда она денется? – сказала Фея. – Возьмем в другой раз. А попытка, знаете, не пытка. Если бы я вытянула, где она была… мне бы еще минутку-другую… Может, это как раз ихний штаб. Всех бы сразу и накрыли.

– Обстоятельства вряд ли располагали… – начал Уизер, но она его перебила:

– У нас, миленький, времени в обрез. Фрост жалуется, что ему трудно, это… входить в контакт с ее сознанием. По вашим метапсихологиям, или как их там, это значит, что она попадает под чужую власть. Сами же говорили! Хороши мы будем, если он потеряет контакт, пока я его не наладила!

– Мне всегда интересны… э-э-э… ваши взгляды, – сказал Уизер. – Я глубоко ценю их… э-э-э… самобытность… не всегда уместную, прибавим… но существуют предметы, которые не совсем входят в вашу… э-э-э… компетенцию. Ваш профессиональный опыт, если можно так выразиться, иного порядка… На этой фазе мы ареста не планировали. Я опасаюсь, как бы нашему главе не показалось, что мы вторглись в несколько чужую область. Я никак не хочу сказать, что я разделяю это мнение. Но все мы согласны в том, что самовольные действия…

– Бросьте, Уизер! – сказала Фея, присаживаясь на край стола. – Я вам не Стил и не Стоун. Сама не маленькая. Так что гибкость оставим. Какой случай, прямо вышла на девочку! Не взяла бы я ее, сами бы мололи про отсутствие инициативы… Пугать меня нечего, все мы повязаны, пропадем – так вместе. А пока не пропали, хороши бы вы были без меня. Девочку сцапать надо? Надо.

– Но не таким же способом! – сказал Уизер. – Мы всегда избегали какого бы то ни было насилия. Если бы арест мог обеспечить… э-э-э… расположение и сотрудничество миссис Стэддок, мы бы не утруждали себя общением с ее супругом. Но если мы даже предположим (гипотетически, конечно), что вашим действиям можно найти оправдание, дальнейшие ваши поступки не выдерживают, как мне это ни прискорбно, и малейшей критики.

– Что я, знала про эту чертову машину?

– Боюсь, – сказал Уизер, – что глава не сочтет инцидент с машиной единственным вашим промахом. Поскольку интересующее нас лицо оказало пусть слабое, но сопротивление, вряд ли имело смысл прибегать к использованным вами методам. Вы прекрасно знаете, что я везде и всегда стою за полнейшую гуманность. Такие взгляды, однако, вполне допускают применение более решительных средств. Умеренная боль, которую выдержать можно, попросту бессмысленна. Не в ней, нет, не в ней доброта к… э-э… пациенту. Мы предоставили в ваше распоряжение более научные, более цивилизованные средства, способствующие принудительному исследованию. Я говорю неофициально, мисс Хардкасл, и ни в малейшей мере не решусь предвосхищать реакцию главы. Но я бы изменил своему долгу, если бы не напомнил вам, что не впервые слышу о вашей склонности к… э-э-э… некоторому эмоциональному возбуждению во время работы, которое отвлекает вас от прямых обязанностей.

– А вы найдите кого-нибудь на такое дело, – хмуро откликнулась Фея, – чтоб он еще и пользы не имел!

Уизер взглянул на часы.

– Ладно, – сказала Фея. – На что я сейчас голове? Всю ночь на ногах, могу я хоть выкупаться и пожевать?

– Путь долга, – сказал и. о., – не бывает легким. Надеюсь, вы не забыли, что у нас особенно высоко ценится пунктуальность.

Мисс Хардкасл встала и потерла руками лицо.

– Выпью-ка я раньше, – сказала она.

Уизер умоляюще воздел руки.

– А вы не опасаетесь, что глава… э-э-э… ощутит запах? – спросил он.

– Бросьте, Уизер, иначе не пойду, – сказала Фея.

Он открыл шкаф и налил ей виски. Потом оба они вышли и шли долго, в другую часть здания. Всюду было темно, мисс Хардкасл освещала фонариком сперва коридоры, увешанные картинами и устланные коврами, потом – коридоры беленые, устланные линолеумом. Сапоги ее ступали тяжело, шлепанцы Уизера скользили бесшумно. Наконец они достигли освещенных мест, где пахло животными и химией, сказали какие-то слова в какую-то дырку, и им открыли дверь. Встретил их Филострато в белом халате.

– Входите, – сказал он, – вас ждут.

– Он что, ругается? – спросила мисс Хардкасл.

– Ш-ш!.. – сказал Уизер. – Во всяком случае, моя дорогая, о нем не следует говорить в подобном тоне. Он столько перенес… положение его так исключительно…

– Идите скорей, – сказал Филострато. – Одевайтесь, мойтесь, идите.

– Стоп, – сказала Фея. – Минуточку.

– Что такое? – сказал Филострато.

– Сейчас сблюю.

– Здесь нельзя, – забеспокоился итальянец. – Возвращайтесь к себе. Нет, я сперва вам сделаю укол.

– Ладно, все, – сказала мисс Хардкасл. – Не такое видела.

– Тише, прошу вас, – сказал Филострато, – не открывайте вторую дверь, пока мой ассистент не закроет за вами первую. Говорите лишь самое необходимое. Даже не отвечайте «да». Глава поймет, если вы согласны. Не делайте резких движений, не подходите близко, не кричите, а главное – не спорьте. Идем.

2

Давно взошло солнце, когда Джейн, еще в полусне, ощутила непонятную радость. Она открыла глаза, на кровать падал утренний зимний свет.

«Теперь меня не выгонят», – подумала она.

Немного позже вошла Айви Мэггс, принесла завтрак, растопила камин. Джейн присела в кровати и посмотрела на ожоги, алевшие сквозь слишком широкую для нее ночную рубашку. Айви Мэггс вела себя как-то иначе. «А хорошо, что мы обе здесь!» – сказала она, словно они связаны теснее, чем Джейн казалось. Вскоре пришла и мисс Айронвуд. Она осмотрела ожоги и сказала, что позже, днем, можно будет встать. «А пока полежали бы, миссис Стэддок. Что вы хотите почитать? У нас книг много». Джейн попросила «Мэнсфилд-парк», сказки Макдональда и сонеты Шекспира. Когда их принесли, она заснула опять.

Часа в четыре Айви Мэггс посмотрела, как она, и Джейн сказала, что хочет встать. «Хорошо, – сказала Айви, – сейчас я вам чаю принесу. Ванная тут рядом, только там мистер Бультитьюд. Целый день сидит, когда холодно! Лентяй он у нас… Ничего, я его выгоню».

Когда она ушла, Джейн решила встать, надеясь, что и сама договорится с эксцентричным Бультитьюдом. Ей казалось, что сейчас, сразу, ее ждут веселые приключения. Она надела халат, взяла полотенце и направилась к ванной; так что через минуту, подымаясь по лестнице, Айви Мэггс услышала крик и увидела, как бледная Джейн выскакивает в коридор.

– Ах ты, господи! – сказала она. – Ну ничего, мы сейчас, – и, поставив на площадку поднос, двинулась к двери.

– Он вас не тронет? – спросила Джейн.

– Да что вы! – сказала Айви. – А вот слушается плохо. Если бы мисс Айронвуд или хозяин, это другое дело.

Она открыла дверь. Рядом с ванной, пыхтя и сопя, сидел огромный бурый медведь с крохотными, словно бусинки, глазками. Айви долго упрекала его, охала, просила, толкала, даже шлепала, и наконец, подняв тяжелое тело, он медленно вышел.

– Пошел бы погулял, – сказала ему Айви. – Ох ты, ох ты, как стыдно! Сидишь тут, людям мешаешь!.. Вы его не бойтесь, миссис Стэддок. Он у нас смирный. Погладить себя даст. Иди, иди, поздоровайся!

Джейн нерешительно протянула руку, но мистер Бультитьюд был не в духе и прошел мимо. Шагах в десяти он тяжело сел на пол. Зазвенели чашки, ложечки, поднос, еще стоявшие на полу, и все, кто был на первом этаже, узнали, что медведь присел отдохнуть.

– А не опасно держать его в доме? – спросила Джейн.

– Миссис Стэддок, – торжественно сказала Айви, – если бы хозяин завел тигра, мы бы не боялись. Такой уж он со зверями. Да и с нами. Поговорит – и больше тебе никто и не нужен. Вот увидите.

– Не отнесете ли вы чай ко мне? – сказала Джейн и пошла в ванную.

– Хорошо, – сказала Айви Мэггс, стоя в открытых дверях. – Вы бы и при нем купаться могли… только большой он, совсем как человек… не знаю, пристойно ли…

Джейн попросила ее закрыть дверь.

– Ну, мойтесь на здоровье, – сказала Айви, не двигаясь.

– Спасибо, – сказала Джейн.

– У вас все есть? – спросила Айви.

– Спасибо, все, – сказала Джейн.

– Тогда я пойду, – сказала Айви, но снова обернулась. – Мы в кухне – и матушка, и я, и все.

– Миссис Димбл сейчас дома? – спросила Джейн.

– Мы ее матушкой зовем, – сказала Айви. – И вы зовите. Ничего, вы к нашим делам привыкнете. Не очень размывайтесь, чай остынет. И в ванну не лезьте, ранки не заживут. Ну, я пошла.

Когда Джейн помылась, поела, оделась и причесалась как можно тщательней, хотя зеркало и щетки оказались не очень хорошие, она пошла по дому туда, где были люди. В коридоре стояла ни с чем не сравнимая тишина – та самая, что стоит наверху в больших усадьбах зимним днем. Джейн дошла до развилки и услышала странный звук: поб-поб-поб-поб. Взглянув направо, она увидела, что в конце другого коридора, у окна, мистер Бультитьюд, на задних лапах, задумчиво ударяет по большому мячу то одним кулаком, то другим. Она свернула налево и вышла на галерею, откуда лестница вела в большой холл, освещенный и дневным светом, и пламенем камина. Если спуститься туда, поняла она, и подняться снова, по другой лестнице, попадешь к хозяину. Отсюда была видна, хотя и в тени, та часть второго этажа, от нее веяло величием, и Джейн спустилась в холл почти на цыпочках, вспоминая впервые, что было с ней в синей комнате. Из холла она спустилась еще на две ступеньки, пошла по коридору мимо чучела в стеклянном футляре, мимо старинных часов и, ориентируясь на голоса, вышла в кухню.

В большом очаге горел огонь, освещая миссис Димбл, которая сидела в кресле и, по-видимому, чистила овощи. Айви Мэггс и Камилла делали что-то у плиты (должно быть, очагом не пользовались), а в других дверях стоял, вытирая руки, высокий полуседой человек. Вероятно, он только что вошел из сада.

– Идите к нам, Джейн, – радушно сказала миссис Димбл. – Сегодня мы не ждем от вас работы. Посидите тут с нами, поболтаем. Это мистер Макфи, хотя сегодня не его день. Пускай он лучше сам представится.

Мистер Макфи вытер наконец руки, бережно повесил полотенце за дверью, подошел и не без учтивости поклонился. Джейн протянула ему руку. У него рука была большая, шершавая, а лицо – умное и худое.

– Рад вас видеть, миссис Стэддок, – сказал он.

– Не верьте ему, Джейн, – сказала миссис Димбл. – Он тут ваш первый враг. Снам вашим не верит.

– Миссис Димбл! – сказал Макфи. – Я неоднократно объяснял вам разницу между субъективным доверием и научной достоверностью. Первая относится к психологии…

– …а от второй просто жизни нет, – сказала миссис Димбл.

– Это неправда, миссис Стэддок, – сказал Макфи. – Я очень рад вам. Мои личные чувства никак не связаны с тем, что я требую строго научных опытов, которые подтвердили бы гипотезу относительно ваших снов.

– Конечно, – неуверенно, даже растерянно сказала Джейн, – вы имеете полное право на собственное мнение…

Женщины засмеялись, а Макфи ответил, перекрывая голосом смех:

– Миссис Стэддок, у меня нет мнений. Я устанавливаю факты. Если бы на свете было поменьше мнений, – он поморщился, – меньше бы говорили и печатали глупостей.

– А кто у нас больше всех говорит? – сказала Айви Мэггс. Джейн удивилась: Макфи не реагировал. Он вынул оловянную табакерку и взял понюшку табаку. – Чего вы тут топчетесь? – спросила Айви Мэггс. – Сегодня день женский.

– Вы мне чаю не оставили? – спросил Макфи.

– Надо вовремя приходить, – сказала Айви, и Джейн подумала, что она говорит с ним точно так же, как с медведем.

– Занят был, – сказал Макфи, садясь к столу. – Полол сельдерей. Где-где, а в огороде женщине не разобраться.

– Что такое «женский день»? – спросила Джейн.

– У нас нет слуг, – отвечала матушка Димбл, – мы сами все делаем. Один день – женщины, другой – мужчины. Простите? Нет, это очень разумно. Он считает, что мужчины и женщины не могут хозяйничать вместе, поссорятся. Конечно, мы в мужской день не слишком придираемся, но вообще все идет хорошо.

– С чего же им ссориться? – спросила Джейн.

– Разные методы, дорогая. Мужчина не может помогать. Сам он хозяйничать может, а помогать – нет. А если помогает, сердится.

– Сотрудничество разнополых лиц, – сказал Макфи, – затрудняет главным образом то, что женщины не употребляют существительных. Если вместе хозяйничают мужчины, один попросит: «Поставь эту миску в другую, побольше, которая стоит на верхней полке буфета». Женщина скажет: «Поставь вот это в то, вон туда». Если же вы спросите, куда именно, она ответит: «Ну туда!» – и рассердится.

– Вот ваш чай, – сказала Айви Мэггс. – И пирога вам дам, хотя и не заслужили. А поедите, идите наверх, говорите про ваши существительные.

– Не про существительные, а с помощью существительных, – сказал Макфи, но она уже вышла.

Джейн воспользовалась этим, чтобы тихо сказать миссис Димбл:

– Миссис Мэггс тут совсем как дома.

– Она дома и есть, – отвечала матушка Димбл. – Ей больше негде жить.

– Вы хотите сказать, наш хозяин ее приютил?

– Вот именно. А почему вы спрашиваете?

– Ну… не знаю… Все же странно, когда она зовет вас матушкой. Надеюсь, я не сноб, но все-таки…

– Вы забыли, он и нас приютил. Мы тут тоже из милости.

– Вы шутите?

– Ничуть. И мы и она живем здесь, потому что нам негде жить. Во всяком случае, нам с Айви. Сесил – дело другое.

– А он знает, что она так со всеми разговаривает?

– Дорогая, откуда мне знать, что знает он!

– Понимаете, он мне говорил, что равенство не так уж важно. А у него в доме… весьма демократические порядки.

– Должно быть, он говорил о духовном равенстве, – сказала матушка Димбл, – а вы ведь не считаете, что вы духовно выше Айви? Или же он говорил о браке.

– Вы понимаете его взгляды на брак?

– Дорогая, он очень мудрый человек. Но он – мужчина, да еще и неженатый. Когда он рассуждает о браке, мне все кажется, зачем столько умных слов, это ведь так просто, само собой понятно. Но многим молодым женщинам не вредно его послушать.

– Вы их не очень жалуете, миссис Димбл?..

– Да, может быть, я несправедлива. Нам было легче. Нас воспитывали на молитвеннике и на книжках со счастливым концом. Мы были готовы любить, чтить, повиноваться, и носили юбки, и танцевали вальс…

– Вальс такой красивый, – сказала Айви, которая уже принесла пирог, – такой старинный.

Тут открылась дверь и послышался голос:

– Если идешь, иди!

И в комнату впорхнула очень красивая галка. За нею вошел мистер Бультитьюд, за ним – Артур Деннистон.

– Сколько вам говорить, – сказала Айви Мэггс, – не водите вы его сюда, когда мы обед готовим!

Тем временем медведь, не догадываясь о ее недовольстве, пересек кухню (как он думал – никому не мешая) и уселся за креслом матушки Димбл.

– Доктор Димбл только что приехал, – сказал ей Артур, – он пошел наверх. Вас тоже там ждут, Макфи.

3

Марк спустился к завтраку в хорошем настроении. Все говорили о том, что бунт прошел прекрасно, и он с удовольствием прочитал в утренних газетах свои статьи. Еще приятней ему стало, когда он услышал, как их обсуждают Стил и Коссер. Они явно не знали, что статьи написаны заранее, и не подозревали, кто их написал. У него все шло в это утро как нельзя лучше. Еще до завтрака он перекинулся словом о будущем Эджстоу и с Фростом, и с Феей, и с самим Уизером. Все они считали, что правительство прислушается к голосу народа (выраженному в газетах) и поставит город хотя бы на время под надзор институтской полиции. Введут чрезвычайное положение, дадут кому-нибудь полную власть. Больше всего подошел бы Феверстон. Как член парламента он представляет нацию, как сотрудник Брэктона – университет, как сотрудник института – институт. Словом, в нем слились воедино все стороны, которые иначе могли бы прийти в столкновение; статьи, которые Марк должен был написать об этом к вечеру, напишутся сами собой. Но и это не все. Из разговоров стало ясно, что есть и другая цель: в свое время, когда вражда к институту дойдет до апогея, Феверстоном можно пожертвовать. Конечно, говорилось это туманней и короче, но Марку было совершенно ясно, что Феверстон уже не в самом избранном кругу. Фея заметила: «Что с Дика взять, политик!..» Уизер, глубоко вздохнув, был вынужден признать, что дарования лорда Феверстона приносили больше плодов на ранней стадии его научного пути. Марк не собирался подсиживать его и даже не хотел, чтобы его подсидел кто-нибудь другой; но все это было ему приятно. Приятно было и то, что он (как выражался он про себя) «вышел на Фроста». Он знал по опыту, что везде есть незаметный человек, на котором почти все держится, и было большой удачей даже узнать, кто это. Конечно, Марку не нравилась рыбья холодность Фроста и какая-то излишняя правильность его черт, но каждое его слово (а говорил он мало) било в точку, и Марк наслаждался беседами с ним. Вообще, удовольствие от беседы все меньше зависело от приязни к собеседнику. Началось это, когда Марк стал своим среди прогрессистов; и он считал, что это свидетельствует о зрелости.

Уизер был с ним более чем любезен. К концу беседы он отвел его в сторону и отечески спросил, как поживает супруга. Он надеялся, что слухи об ее… э-э-э… нервной дистонии сильно преувеличены.

«И какая сволочь ему сказала?» – подумал Марк.

– Дело в том, – продолжал Уизер, – что, ввиду вашей высокоответственной работы, институт пошел бы на то… э-э-э… конечно, это между нами… я говорю по-дружески, вы понимаете, неофициально… мы допустили бы исключение и были бы счастливы увидеть вашу супругу среди нас.

До сих пор Марк не знал, что меньше всего на свете он хотел бы увидеть здесь Джейн. Она не поняла бы многих вещей – того, сколько он пьет… ну, словом, всего, с утра до ночи. К своей (и к ее) чести Марк и представить себе не мог, чтобы она услышала хотя бы один из здешних разговоров. При ней самый смех библиотечного кружка стал бы пустым и призрачным, а то, что ему, Марку, представлялось сейчас простым и трезвым подходом, показалось бы ей, а потом и ему цинизмом, фальшью, злопыхательством. Окажись здесь Джейн, Бэлбери обратится в сплошное непотребство, в жалкую дешевку. Марка просто затошнило при одной мысли о том, как он учил бы Джейн умасливать Уизера или подыгрывать Фее. Он туманно извинился, поблагодарил и поскорее ушел.

Позже, днем, Фея подошла к нему и сказала ему на ухо, облокотившись о его кресло:

– Ну, доигрался!

– Что такое? – спросил он.

– Не знаю, что с тобой, но старика ты довести умеешь. Опасные штучки, опасные…

– О чем вы говорите?

– Мы тут сил не жалеем ради тебя, ублажаем его, думали – все. Он уже собирался зачислить тебя в штат. Так нет же, пять минут поговорили – пять минут, это подумать! – и все к чертям. Психический ты, что ли…

– Что же такое случилось?

– Это ты мне скажи! Он про жену не говорил?

– Говорил. А что?

– Что ты ему ответил?

– Чтобы он не беспокоился, ну, поблагодарил, конечно.

Фея свистнула.

– Да, – сказала она, нежно постучав по его голове костяшками пальцев, – напортачил ты здорово. Ты понимаешь, на что он пошел? Такого у нас в жизни не бывало. А ты его отшил. Он теперь ходит, ноет: «не доверяют мне», «обидели». Ничего, он тебя обидит будь здоров! Раз ты не хочешь ее брать, значит – не прижился у нас, так он понимает.

– Но это же бред какой-то! Я просто…

– Ты что, не мог ему сказать: «Хорошо, вызову»?

– Мне кажется, это мое дело.

– Мало ты по жене скучаешь! А мне говорили, она очень даже ничего.

Тут прямо на них пошел Уизер, и оба они замолчали.

За обедом Марк сел рядом с Филострато – поблизости не было никого из своих. Итальянец был в духе и говорил много. Только что он приказал срубить несколько больших красивых буков.

– Почему вы это сделали, профессор? – спросил его кто-то через стол. – От дома они далеко. Я, скорее, люблю деревья.

– Да, да, – отвечал Филострато. – Садовые деревья красивы. Но не дикие! Лесное дерево – сорняк. Однажды я видел поистине цивилизованное дерево. То было в Персии. Французский атташе заказал его, ибо там скудная растительность. Оно было металлическое. Грубо сделано, примитивно – но если его усовершенствовать? Изготовить из легкого металла, скажем – алюминия. Придать ему полное сходство с настоящим…

– Вряд ли оно будет похоже, – сказал его собеседник.

– Но какие преимущества! Вам надоело, что оно стоит в одном месте, – и двое рабочих перенесут его, куда вы захотите. Оно бессмертно. С него не опадают листья, на нем не вьют своих гнезд птицы, ни сырости, ни мусора, ни мха.

– Вероятно, экземпляр-другой был бы даже забавен…

– Почему же один-другой? Согласен, теперь нам нужны леса ради атмосферы. Но мы найдем химический способ. Зачем же тогда лес? По всей земле не будет ничего, кроме искусственных деревьев. Мы очистим планету.

– Вы хотите сказать, – спросил другой ученый, – что растительность не нужна?

– Именно. Бреетесь же вы тут, в Англии, – даже каждый день. В свое время мы побреем землю.

– А как же птицы?

– Я не оставил бы и птиц. На искусственном дереве будут сидеть искусственные, заводные птицы. Устали – выключите. Ни перьев, ни гнезд, ни яиц, ни всей этой грязи.

– Так и всякую жизнь уничтожишь! – сказал Марк.

– Безусловно. Гигиена этого требует. Послушайте, друзья мои. Когда вы видите гниющий плод, вы бросаете его, ибо в нем кишит жизнь.

– Интересно… – сказал первый ученый.

– А что вы называете грязью? Не органические ли продукты? Минералы, говоря строго, грязи не порождают. Истинная нечистота происходит от организмов – пот, слюна, прочие выделения. «Нечистое» и «органическое» – синонимы.

– К чему же вы клоните, профессор? – спросил второй ученый. – Мы ведь и сами организмы, в конце концов.

– Именно. В человеке органическая жизнь произвела Разум. Она сделала свое дело. Больше она нам не нужна. Мы больше не нуждаемся в мире, кишащем жизнью, словно его покрыла плесень. И мы избавимся от нее. Конечно, мало-помалу. Мы постепенно постигаем, как этого добиться. Мы учимся поддерживать тело химическими веществами, а не мертвыми животными и растениями. Мы учимся воспроизводить себе подобных без соития.

– Ну, в этом радости мало… – сказал первый ученый.

– Друг мой, вы уже отделили от деторождения то, что вы зовете радостью. Более того, сама ваша радость исчезает. Конечно, вы так не думаете. Но взгляните на ваших женщин. Больше половины фригидны! Видите? Сама природа начинает избавляться от анахронизмов. Когда они окончательно исчезнут, станет возможной истинная цивилизация. Если бы вы были крестьянином, вы бы это поняли. Станет ли кто пахать на быках? Нет, нет, здесь нужны волы. Пока есть пол, порядка не будет. Когда человек отбросит его, человеком можно будет управлять.

Обед кончился, и, вставая из-за стола, Филострато тихо сказал Марку:

– Сегодня в библиотеку не идите. Понятно? Вы в опале. Зайдите ко мне, побеседуем.

Марк пошел за ним, удивляясь и радуясь, что, хотя он в немилости у самого и. о., Филострато остался ему верен. В кабинете, на втором этаже, Марк уселся у камина, но хозяин расхаживал из угла в угол.

– Мне очень неприятно, молодой мой друг, – сказал он, – что вы испортили отношения с Уизером. Надо их уладить, понятно? Если он предлагает вызвать жену, почему вам ее не вызвать?

– Я и не думал, – сказал Марк, – что ему это так важно.

– Это важно не ему, – сказал итальянец. – Этого хочет глава.

– Глава? – удивился Марк. – Так он же подставное лицо! А ему-то зачем моя жена?

– Вы ошиблись, – сказал Филострато, – он никак не подставное лицо.

Тон его был странен. Оба помолчали.

– То, что я говорил за обедом, – сказал наконец профессор, – истинная правда.

– Нет, зачем Джалсу моя жена? – повторил Марк.

– Джалсу? – спросил Филострато. – При чем тут Джалс? Я сказал вам, что за обедом говорил правду. Мы созидаем стерильный мир. Чистый разум, чистые минералы, больше ничего. Что унижает человека? Рождение, соитие, смерть. По-видимому, мы сумеем освободить его от всего этого.

Марк стал сомневаться в том, нормален ли Филострато или хотя бы не пьян ли.

– Кстати, жене вашей я не придаю никакого значения, – говорил тот. – Что мне чьи-то жены? Вся эта сфера внушает мне отвращение. Но если ему это важно… Видите ли, друг мой, вся суть в том, собираетесь ли вы стать одним из нас.

– Я не совсем понимаю, – сказал Марк.

– Вы слишком далеко зашли, чтобы остаться в стороне. Вы – у перекрестка, друг мой. Если вы попытаетесь пойти назад, вас ждут неприятности, как этого глупца Хинджеста. Если вы поистине объединитесь с нами, весь мир… что я… вся Вселенная лежит у ваших ног.

– Конечно, я хочу быть с вами, – сказал Марк, все больше волнуясь.

– Глава полагает, что вы не можете быть поистине нашим, если не привезете свою жену. Вы нужны ему целиком, все – или ничего. Везите ее сюда. Она должна быть нашей.

При этих словах Марка словно окатило холодной водой. И все же… все же здесь, сейчас, под взглядом блестящих глазок итальянца он вообще не мог представить себе Джейн.

– Глава скажет это вам, – продолжал Филострато.

– Джалс приехал? – спросил Марк.

Филострато, не отвечая, отдернул гардину и выключил свет. Туман рассеялся, поднялся ветер. Полная луна глядела на них. Казалось, на них катится мяч. Стерильный свет залил комнату.

– Вот он, мир чистоты, – сказал Филострато. – Голый камень, ни травы, ни лишайника, ни пылинки. Даже воздуха нет. Ничто не портится, не гниет. Горный пик – словно пика, острая игла, которая может пронзить ладонь. Под нею – черная тень, в тени – небывалый холод. Если же сделаешь шаг, выйдешь из тени, ослепительный свет режет зрение, словно скальпель, камень обжигает. Вы погибнете, конечно, но и тогда не станете грязью. В несколько секунд вы станете кучкою пепла – чистым, белым порошком. Никакой ветер не развеет его, каждая мельчайшая пылинка останется там до конца света… но это бессмыслица. Вселенной нет конца.

– Да, – сказал Марк, глядя на луну, – мертвый мир.

– Нет! – почти прошептал Филострато, даже прошелестел, хотя обычно голос у него был резкий. – Там есть жизнь.

– Мы это знаем? – спросил Марк.

– О, si! Разумная жизнь. Внутри. Великая чистая цивилизация. Они очистили свой мир, почти избавились от органической жизни.

– Как же…

– Им не нужно ни рождаться, ни умирать. Только canaglia рождается и умирает. Главные живут вечно. Они сохраняют разум, они хранят его живым, а органическое тело заменяют истинным чудом прикладной биохимии. Им не нужна органическая пища. Вам понятно? Они почти свободны от природы, они связаны с ней тонкой, очень тонкой нитью.

– Вы думаете, – спросил Марк, указывая на луну, – все это сделали они сами?

– Что же здесь странного? Если убрать растительность, не будет ни воздуха, ни воды.

– Зачем же это?

– Ради гигиены. Однако дело еще не кончено. Там есть и внешние жители, как бы дикари. На другой стороне существует грязное пятно, с лесами, водой и воздухом. Великая раса стремится дезинфицировать планету, но дикари еще сопротивляются. Если бы перед вами предстала другая сторона, вы бы увидели, как уменьшается зеленовато-голубое пятно, словно кто-то чистит серебряную посуду.

– Откуда вы это знаете?

– Я скажу вам об этом в другой раз. У главы много источников информации. Сейчас мне важно вдохновить вас. Я хочу, чтобы вы узнали, что можно сделать… что мы сделаем. Мы победим смерть, другими словами – победим органическую жизнь. Мы выведем из этого кокона Нового Человека, бессмертного, свободного от природы. Природа была нам лестницей, и мы ее оттолкнем.

– Вы думаете, вам удастся сохранить разум без тела?

– Мы уже начали.

Сердце у Марка страшно забилось, он забыл и Уизера, и Джейн.

– Глава, – говорил Филострато, – уже по ту сторону смерти…

– Как, Джалс умер?

– Да при чем тут Джалс? Речь не о нем.

– О ком же?

Тут постучали в дверь, и, не дожидаясь ответа, голос Стрэйка спросил:

– Готов он?

– О да! Вы ведь готовы, мой друг?

– Вы ему объяснили? – сказал Стрэйк, входя. – Пути назад нет, молодой человек. Глава ждет вас. Вы поняли? Глава. Вы узрите того, кто был убит – и жив. Воскресение Христово – символ. Сегодня вы увидите то, что оно означало.

– О чем вы говорите? – спросил Марк, точнее – хрипло закричал.

– Друг мой прав, – сказал Филострато. – Глава живет вне животной жизни. С точки зрения природы это смерть, но вы услышите живой голос и – скажу вам между нами – подчинитесь ему.

– Кому? – спросил Марк.

– Франсуа Алькасану, – сказал Филострато.

– Он же казнен… – проговорил Марк.

Оба кивнули. Казалось, два лица висят над ним в воздухе, как маски.

– Вы боитесь? – говорил Филострато. – Вам нечего бояться. Вы не из тех, не canaglia. Мы победили время. Мы победили пространство – один из нас летал на другие планеты. Да, его убили, и записи его неясны, но мы создадим другой корабль…

– Воцарится бессмертный человек, – говорил Стрэйк. – О нем глаголят пророки.

– Конечно, – говорил Филострато, – поначалу это будет дано избранным, немногим…

– А потом всем? – спросил Марк.

– Нет, – отвечал Филострато. – Потом это будет дано одному. Вы ведь не глупы, мой друг? Власть человека над природой – басни для canaglia. Вы знаете, как и я, что это означает власть одних над другими с помощью природы. «Человек» – абстракция. Есть лишь конкретные люди. Не человек вообще, а некий человек обретет все могущество. Алькасан – первый его набросок. Совершенным будет другой, возможно – я, возможно – вы.

– Грядет царь, – сказал Стрэйк, – вершащий суд на земле и правду на небесах. Вы думали, это мифы. Но это свершится.

– Я не понимаю, не понимаю… – проговорил Марк.

– Ничего трудного здесь нет, – сказал Филострато. – Мы нашли способ сохранять жизнь в мертвеце. Алькасан был умным человеком. Теперь, когда он живет вечно, он становится все умнее. Позже мы облегчим его существование – надо признаться, оно сейчас не слишком комфортабельно. Вы понимаете меня? Одним облегчим, другим… не очень. Мы можем поддерживать жизнь в мертвецах независимо от их воли. Тот, кто станет владыкой Вселенной, будет давать вечную жизнь кому захочет.

– Бог дарует одним вечное блаженство, другим – вечные муки, – сказал Стрэйк.

– Бог? – переспросил Марк. – Я в Бога не верю.

– Да, – сказал Филострато. – Бога не было, но следует ли из этого, что его и не будет?

– Здесь, в этом доме, – сказал Стрэйк, – вы увидите первый набросок Вседержителя.

– Идете вы с нами? – спросил профессор.

– Конечно, идет, – сказал бывший священник. – Разве он полагает, что можно не пойти и остаться живым?

– А что до жены, – сказал профессор, – делайте так, как вам велят.

Теперь Марка могло поддержать лишь бренди, выпитое за обедом, и сбивчивые воспоминания о часах, проведенных когда-то с Джейн или с друзьями. И еще – то омерзение, которое внушали ему два освещенных луной лица. Всему этому противостоял страх, а помогала страху присущая молодым мужчинам вера, что «потом все образуется». К страху и подобию надежды присоединялась лестная мысль о том, что ему доверили такую тайну.

– Да, – сказал он, – да… конечно… иду.

Они вывели его из комнаты. В доме было уже тихо. Когда Марк споткнулся, они взяли его под руки. По длинным коридорам, которых он не видел, они дошли до ярко освещенных мест, где пахло чем-то непонятным. Филострато что-то сказал в отверстие; открылась дверь.

Марк оказался в помещении, похожем на операционный зал. Встретил их какой-то человек в белом халате.

– Снимите костюм, – сказал Филострато.

Раздеваясь, Марк увидел, что стена напротив него вся в каких-то счетчиках. По полу к стене тянулись трубы и шланги, и казалось, что перед тобой многоокая тварь с щупальцами. Человек в халате смотрел на дрожащие стрелки. Когда все трое разделись, они долго мыли руки, и Филострато вынул щипцами из стеклянного бака три белых халата. Дали им и маски, и перчатки, как у хирургов. Потом на счетчики смотрел Филострато.

– Так, так, – сказал он. – Еще немного воздуха. Нет, меньше, до деления 0,3. Теперь свет. Немного раствора. Так. – Он обернулся к Стрэйку и Стэддоку. – Готовы.

И он повел их к двери в многоокой стене.

Глава IX

Голова сарацина

1

– Это был самый страшный сон, – сказала Джейн следующим утром. Она сидела в голубой комнате перед ним и Грейс Айронвуд.

– Да, – сказал он. – Пожалуй, вам труднее всего… пока не начнется битва.

– Мне снилась темная комната, – сказала Джейн. – Там странно пахло и раздавались странные звуки. Потом зажегся свет, очень яркий, но я долго не могла понять, на что смотрю. А когда я поняла… я бы проснулась, но я себе не позволила. Сперва мне показалось, что в воздухе висит лицо. Не голова, лицо, вы понимаете. Борода, нос, глаза, нет, глаз не видно за темными очками. А над глазами – ничего. Когда я привыкла к свету, я очень испугалась. Я думала, это маска на шарике, но это была не маска. Скорее это был человек в чалме… я никак не могу объяснить. Нет, это именно голова, но срезанная, верх срезан… и что-то… ну, выкипало из нее. Что-то лезло из черепа. Вокруг была какая-то пленка, не знаю, как прозрачный мешок. Я увидела, что масса эта дрожит или дергается, и сразу подумала: «Убейте же его, убейте, не мучайте!..» Лицо было серое, рот открыт, губы сухие. Вы понимаете, я долго смотрела на него, пока что-то случилось. Скоро я разобрала, что оно не держится само собой, а стоит на каком-то стояке, на полочке, не знаю, а от него тянутся трубки. То есть от шеи. Да, и шея была, и даже воротничок, а больше ничего – ни груди, ни тела. Я даже подумала, что у этого человека – только голова и внутренности, я трубки приняла за кишки. Но тут я увидела, что они искусственные – тонкие резиновые трубочки, какие-то баллончики, зажимы. Трубки уходили в стену. Потом наконец что-то случилось…

– Вам не дурно, Джейн? – спросила Грейс Айронвуд.

– Нет, ничего, – сказала Джейн. – Только трудно рассказывать. Так вот, внезапно, как будто машину пустили, изо рта пошел воздух с каким-то сухим, шершавым звуком. Потом я уловила ритм – пуф, пуф, пуф, – словно голова дышала. И тут случилось самое страшное – изо рта закапала слюна. Я понимаю, это глупо, но мне его стало жалко, что у него нет рук и он не может вытереть губы. Он их облизал. Как будто машина налаживалась… Борода совсем мертвая, а губы над ней шевелятся. Потом в комнату вошли трое, в белых халатах, в масках, они двигались осторожно, как кошки по стене. Один был огромный, толстый, другой – худощавый. А третий… – Джейн остановилась на секунду. – Это был Марк… мой муж.

– Вы уверены? – спросил хозяин.

– Да, – сказал Джейн. – Это был Марк, я знаю его походку. И ботинки. И голос. Это Марк.

– Простите меня, – сказал хозяин.

– Потом все трое встали перед головой, – продолжала Джейн, – они поклонились ей. Я не знаю, смотрела она на них или нет, – темные очки. Сперва она вот так дышала. Потом заговорила.

– По-английски? – спросила Грейс Айронвуд.

– Нет, по-французски.

– Что она сказала?

– Я не очень хорошо знаю французский. И говорила она странно. Рывками… как будто задыхалась. Без всякого выражения. И конечно, лицо у нее не двигалось…

– Хоть что-то вы поняли? – спросил хозяин.

– Очень мало. Толстый, кажется, представил ей Марка. Она ему что-то сказала. Марк попытался ответить, его я поняла, он тоже плохо знает французский.

– Что он сказал?

– Что-то вроде: «Через несколько дней, если смогу».

– И все?

– Да, почти все. Понимаете, Марк не мог это выдержать. Я знала, что он не сможет… я даже хотела ему сказать. Я видела, что он сейчас упадет. Кажется, я пыталась крикнуть: «Да он падает!» Но я не могла, конечно. Ему стало плохо. Они его уволокли.

– И все? – спросила наконец Грейс Айронвуд.

– Да, – сказала Джейн. – Больше я не помню. Я, наверно, проснулась.

Хозяин глубоко вздохнул.

– Что ж, – сказал он Грейс Айронвуд. – Становится яснее и яснее. Надо сейчас же это обсудить. Все дома?

– Нет, доктор Димбл поехал в город, у него занятия. Он вернется только вечером.

– Значит, вечером и соберемся. – Он помолчал и обратился к Джейн: – Боюсь, это печально для вас, дитя мое, – сказал он, – а для него еще печальней.

– Для Марка, сэр?

Хозяин кивнул.

– Не сердитесь на него, – сказал он. – Ему очень плохо. Если нас победят, плохо будет и нам. Если мы победим, мы спасем его, он еще не мог далеко зайти. – Хозяин снова помолчал, потом улыбнулся. – Мы привыкли беспокоиться о мужьях. У Айви, например, муж в тюрьме.

– В тюрьме?

– Да, за кражу. Он хороший человек. С ним все будет хорошо.

Как ни страшно и гнусно казалось Джейн то, что окружало Марка, этому все же нельзя было отказать в величии. Когда же хозяин сравнил его участь с участью простого вора, Джейн покраснела от обиды и не сказала ничего.

– И еще, – продолжал хозяин дома. – Надеюсь, вы поймете, почему я не приглашаю вас на наше совещание.

– Конечно, сэр, – сказала Джейн, ничего не понимая.

– Видите ли, – сказал хозяин, – Макфи считает, что, если вы узнаете нашу догадку, она проникнет в ваши сны и лишит их объективной ценности. Его переспорить трудно. Он скептик, а это очень важная должность.

– Я понимаю, – сказала Джейн.

– Конечно, речь идет только о догадках, – сказал хозяин. – Вы не должны слышать, как мы будем гадать. О том же, что мы знаем достоверно, знать можете и вы… Макфи сам захочет вам об этом поведать. Он испугается, как бы мы с Грейс не погрешили против объективности.

– Я понимаю… – снова сказала Джейн.

– Я бы очень хотел, чтобы он вам понравился. Мы с ним старые друзья. Если нас разобьют, он будет поистине прекрасен. Что он будет делать, если мы победим, я и представить себе не могу.

2

Наутро, проснувшись, Марк почувствовал, что у него болит голова, особенно затылок, и вспомнил, что упал… и только тогда вспомнил все. Конечно, он решил, что это страшный сон. Сейчас это все исчезнет. Какая чушь! Только в бреду он видел когда-то, как передняя часть лошади бежит по лугу, и это показалось ему смешным, хотя и очень страшным. Вот и здесь такая же чушь.

Но он знал, что это правда. Более того, ему было стыдно, что он перед ней сплоховал. Он хотел «быть сильным», но добрые качества, с которыми он так боролся, еще держались, хотя бы как телесная слабость. Против вивисекции он не возражал, но никогда ею не занимался. Он предлагал «постепенно элиминировать некоторые группы лиц», но сам ни разу не отправил старого лавочника в работный дом и не видел, как умирает на холодном чердаке старая гувернантка. Он не знал, что чувствуешь, когда ты уже десять дней не пил горячего чаю.

В общем, надо встать, думал он. Надо что-то делать с Джейн. Видимо, придется взять ее сюда. Он не помнил, когда и как сознание решило это за него. Надо ее привезти, чтобы спасти свою жизнь. Перед этим казались ничтожными и тяга к избранному кругу, и потребность в работе. Речь шла о жизни и смерти. Если они рассердятся, они его убьют и, может быть, оживят… О господи, хоть бы они умертвили эту страшную голову! Все страхи в Бэлбери – он знал теперь, что каждый здесь трясся от страха, – только проекция этого, самого жуткого ужаса. Джейн привезти надо, делать нечего.

Мы должны помнить, что в его сознании не закрепилась прочно ни одна благородная мысль. Образование он получил не классическое и не техническое, а просто современное. Его миновали и строгость абстракций, и высота гуманистических традиций; а выправить это сам он не мог, ибо не знал ни крестьянской смекалки, ни аристократической чести. Разбирался он только в том, что не требовало знания, и первая же угроза его телесной жизни победила его. И потом, голова так болела, ему было так плохо. Хорошо, что в шкафу есть бутылка. Он выпил и тогда смог побриться и одеться.

К завтраку он опоздал, но это было не важно, есть он не мог. Выпив несколько чашек черного кофе, он пошел писать письмо Джейн и долго сидел, рисуя что-то на промокашке. На что им Джейн, в конце концов? Почему именно Джейн? Неужели они поведут ее к голове? Впервые за всю жизнь в душе его забрезжило бескорыстное чувство: он пожалел, что встретил ее, женился на ней, втянул ее в эту мерзость.

– Привет, – раздался голос над ним. – Письма пишем?

– Черт! – сказал Марк. – Я прямо ручку выронил.

– Подбери, – сказала мисс Хардкасл, присаживаясь на стол.

Марк подобрал ручку, не поднимая глаз. С тех пор как его били в школе, он не знал сочетания такой ненависти с таким страхом.

– У меня плохие новости, – сказала Фея.

Сердце у него подпрыгнуло.

– Держись, Стэддок, ты же мужчина.

– В чем дело?

Она ответила не сразу, и он знал, что она смотрит на него, проверяя, натянуты ли струны.

– Узнавала я про твою, – сказала она наконец. – Все так и есть.

– Что такое? – резко спросил Марк и посмотрел на нее. Сигару она еще не зажгла, но спички уже вынула. – Что с моей женой? – крикнул Марк.

– Тиш-ше! – сказала мисс Хардкасл. – Не ори, услышат.

– Вы мне скажете, что с ней?

Она опять помолчала.

– Что ты знаешь о ее семье?

– Много знаю. При чем это здесь?

– Да так… интересно… и по материнской линии, и по отцовской?

– Какого черта вы тянете?

– Ай, как грубо! Я для тебя стараюсь. Понимаешь… странная она какая-то.

Марк хорошо помнил, какой странной она была в последний раз. Новый ужас накатил на него – может, эта гадина говорит правду?

– Что она сделала? – спросил он.

– Если она не в себе, – продолжала Фея, – послушай меня, Стэддок, вези ее к нам. Тут за ней присмотрят.

– Вы мне не сказали, что она такое сделала.

– Я бы твою жену не отдала в вашу тамошнюю психушку. А теперь тем более. Будут оттуда брать на опыты. Ты вот тут подпишись, а я вечерком съезжу.

Марк бросил ручку на стол.

– Ничего я не подпишу. Вы мне скажите, что с ней.

– Я говорю, а ты мешаешь. Она что-то порет, кто-то к ней вломился или на станции напал, не разберешь, и жег ее сигарами. Тут, понимаешь, увидела она мою сигару – и пожалуйста! Значит, это я ее жгла. Как тут поможешь? Я и уехала.

– Мне надо немедленно попасть домой, – сказал Марк.

– Ну прямо! – сказала Фея и тоже встала. – Нельзя.

– То есть как нельзя? Надо, если это правда.

– Ты не дури, – сказала Фея. – Я знаю, что говорю. Положение у тебя – хуже некуда. Уедешь без спросу – все. Давай-ка я съезжу. Вот подпиши тут, будь умница.

– Вы же сами только что сказали, она вас не выносит.

– Ладно, перебьюсь. Конечно, без этого бы проще… Эй, Стэддок, а она не ревнует?

– К кому, к вам? – спросил он, не скрывая омерзения.

– Куда тебя несет? – резко спросила Фея.

– К Уизеру, потом домой.

– Ты со мной лучше не ссорься…

– А идите вы к черту! – сказал Марк.

– Стой! – крикнула Фея. – Не дури, так-перетак!

Но Марк был уже в холле. Все стало ясным для него. Сперва – к Уизеру, не просить, чтобы тот отпустил, а просто сообщить, что он уходит, жене плохо, и не ждать ответа. Дальнейшее было туманней, но это его не тревожило. Он надел пальто, шляпу, вбежал наверх и постучался к и. о. Ответа не было. Тогда Марк заметил, что дверь прикрыта неплотно. Он толкнул ее и увидел, что и. о. сидит к нему спиной. «Простите, – сказал Марк, – можно с вами поговорить?» Ответа не было снова. «Простите», – сказал он громче, но Уизер не шелохнулся. Марк решительно обошел его и тут же испугался – ему показалось, что перед ним труп. Нет, Уизер дышал, даже не спал, глаза у него были открыты. Он скользнул по Марку взглядом. «Простите», – опять начал Марк, но он не слушал. Он витал где-то далеко, и Марку явилась дикая мысль: а вдруг душа его газовым облачком летает в пустых и темных тупиках Вселенной? Из водянистых глаз глядела бесформенная бесконечность. В комнате было холодно и тихо, часы не шли, камин погас. Марк не мог говорить, не мог и выйти, ибо Уизер его видел.

Наконец и. о. заговорил, глядя куда-то, быть может – в небо:

– Я знаю, кто это. Ваша фамилия Стэддок. Почему вы сюда вошли? Вам лучше не входить. Удалитесь.

Именно тогда нервы у Марка окончательно сдали. Он кинулся вниз через три ступеньки, пересек холл, выскочил во двор и побежал по дорожке. Все снова стало ясно. Вон по той тропинке он за полчаса добежит до автобусной станции. О будущем он вообще не думал. Важны были только две вещи: выбраться отсюда и вернуться к Джейн. Тоска по ней, вполне телесная, не была вожделением – он чувствовал, что жена его дышит милостью и силой, смывающими здешнюю мерзость. Он уже не думал о том, что она сошла с ума. По молодости своей не веря в настоящую беду, он знал, что надо только вырваться из сети, и все будет хорошо, и они будут вместе, словно ничего не случилось.

Он уже вышел из сада, переходил дорогу, к деревьям, и вдруг остановился. Перед ним на тропинке стоял высокий, немного сутулый человек и что-то мямлил про себя. То был Уизер. Марк повернулся, постоял; такой боли он еще не испытывал. Потом устало – так устало, что глаза у него заслезились, – он медленно побрел назад.

3

У мистера Макфи была на первом этаже комнатка, которую он называл кабинетом. Женщины входили туда только с его разрешения; и сейчас в этом пыльном, но аккуратном помещении сидела Джейн, которую он пригласил, чтобы «объективно рассмотреть ситуацию».

– Скажу вам, миссис Стэддок, – начал он, – что хозяина нашего знаю очень давно. Он был филологом. Не берусь утверждать, что филология точная наука, но в данном случае я лишь отмечаю, что он безусловно умен. У нас не частная беседа, и не буду предвосхищать выводы, а потому не скажу, что воображение было у него всегда развито. Его фамилия Рэнсом.

– Неужели тот, который написал «Диалектическую семантику»? – спросила Джейн.

– Он самый. Так вот, шесть лет назад – у меня все записано, но сейчас это не важно – он исчез в первый раз. Совершенно исчез на девять месяцев. Я думал, он утонул. И вдруг он оказался у себя, в Кембридже, и его немедленно отправили в больницу. На три месяца. Где он был, он сказал только близким друзьям.

– Где же? – спросила Джейн.

– Он сказал, – и мистер Макфи взял понюшку табаку, – что он был на Марсе.

– Он бредил?

– Нет, нет. Он и сейчас так говорит. Судите как хотите, а он говорит так.

– Я ему верю, – сказала Джейн.

– Я сообщаю вам факты, – сказал Макфи. – Он же сообщил нам, что его похитили и увезли на Марс профессор Уэстон и некий Дивайн, теперь он лорд Феверстон. Он от них убежал и был там какое-то время один.

– Там нет жизни?

– Мы знаем лишь то, что сообщает он. Вы, конечно, понимаете, миссис Стэддок, что даже здесь, на Земле, человек в полном одиночестве, скажем, географ-исследователь, может впасть в самое странное состояние. Мне говорили, что он может забыть, кто он.

– Вы думаете, ему все примерещилось?

– Я ничего не думаю. Я излагаю. По его словам, там есть самые разные формы жизни – может быть, поэтому он развел здесь такой зверинец. Но не в том дело. Нам важно, что он там встретил так называемых эльдилов.

– Это животные?

– Вы пытались когда-нибудь определить, что значит слово «животные»?

– Н-нет… Я хотела спросить, это разумные существа? Говорят они?

– Да. Они разумны, хотя речь и разум не одно и то же.

– Значит, они и есть марсиане?

– Ничуть не значит. Судя по его словам, они бывают на Марсе, но живут в космосе.

– Там же нечем дышать!

– Я вам рассказываю, что говорит доктор Рэнсом. По его словам, они не дышат, и не размножаются, и не умирают. Как вы понимаете, последнее утверждение не основано на опыте.

– На что же они похожи?

– Я не вполне готов ответить на этот вопрос.

– Большие они? – против воли спросила Джейн.

Макфи высморкался.

– Суть дела не в том, миссис Стэддок, – сказал он. – Доктор Рэнсом утверждает следующее: с тех пор как он вернулся на Землю, эти существа посещают его. Он исчез еще раз, отсутствовал более года и, по его словам, был на Венере, куда его доставили они.

– Они и на Венере живут?

– Простите, этот вопрос показывает, что вы не совсем меня поняли. Они вообще не обитают на планетах. Если мы допустим, что они существуют, придется представить себе, что они как бы плавают в космосе, присаживаясь на ту или иную планету, словно птица на дерево. По его словам, некоторые из них как-то связаны с определенными планетами, но, повторяю, не обитают на них.

– Они людям не вредят?

– Доктор Рэнсом полагает, что нет, но есть одно исключение.

– Какое?

– Эльдилы, которые издавна связаны с Землей. Нам, землянам, не повезло с паразитами. Здесь-то мы и подходим к сути дела.

Джейн ждала, удивляясь тому, что совсем не удивляется.

– Короче говоря, – продолжал он, – или этот дом посещают эльдилы, или мы все подвержены галлюцинациям. Именно эльдилы открыли Рэнсому, что существует заговор против человечества. Более того, именно они советуют ему, как бороться… если здесь применимо это слово. Вы спросите, можно ли победить могучих врагов, поливая грядки и дрессируя медведей? Я и сам задавал этот вопрос. Ответ всегда один: мы ждем приказа.

– От эльдилов? Нет, я все-таки не пойму. Вы сами сказали, что наши, земные, человеку враждебны.

– Вот это хороший вопрос. К нам земные не ходят. У нас другие, космические.

– Неужели они приходят сюда?

– Так полагает доктор Рэнсом.

– Должны же вы знать, это правда или нет?

– Откуда?

– Вы их видели?

– На ваш вопрос нельзя ответить ни положительно, ни отрицательно. Я видел многое – и радугу, и зеркало, и закат, не говоря о снах. Признаю, что здесь, в доме, я наблюдал явления, которые объяснить не могу. Но никто не являлся, когда я собирался вести запись или хоть как-нибудь их проверить.

– Разве видеть самому – недостаточно?

– Достаточно для детей и животных.

– А для разумных людей?

– Мой дядя, доктор Дункансон (быть может, вам доводилось о нем слышать), говорил: «Поклянитесь мне на слове Божьем», – и клал на стол большую Библию. Так он усмирял тех, кто хотел рассказать о видениях. У меня, миссис Стэддок, вера иная, но принципы те же. Если кто-нибудь хочет, чтобы Эндрью Макфи в него поверил, пусть явится, будет так добр, открыто, при свидетелях, не стесняясь ни фотоаппарата, ни термометра.

– Значит, вы что-то видели?

– Да. Но это не разговор. Бывают обманы чувств, бывают фокусы…

– Чтобы он!.. – сердито воскликнула Джейн. – Никогда не поверю!..

– Я бы предпочел, миссис Стэддок, обходиться без слов этого типа. Что такое «верить»? Честный исследователь обязан принимать в расчет и фокусы. Если такая гипотеза противоречит чувствам – тем более. Существует сильная психологическая опасность, что он о ней забудет.

– Есть же верность, в конце концов, – сказала Джейн.

Макфи, бережно закрывающий табакерку, поднял глаза.

– Да, – сказал он. – Она есть. Когда вы станете старше, вы поймете, что такую большую ценность нельзя отдавать отдельным лицам.

Тут раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказал Макфи, и вошла Камилла.

– Вы кончили, мистер Макфи? – спросила она. – Джейн обещала погулять со мной до ужина.

– Что ж, дорогие дамы, гуляйте, – печально произнес шотландец. – Они захватят всю страну, пока мы прохлаждаемся.

– Жаль, что вы не читали стихов, которые я сейчас прочла, – сказала Камилла. – Там все сказано в двух строчках:

Не торопи грядущего, глупец.

Терпения с нас требует Творец.

– Что это? – спросила Джейн.

– «Талиессин», – отвечала Камилла.

– Мистер Макфи, наверное, любит одного Бернса.

– Бернса! – презрительно выговорил Макфи, доставая из письменного стола огромный лист бумаги. – Не буду вас задерживать.

– Он все рассказал? – спросила Камилла в коридоре.

– Да, – ответила Джейн и, что редко с ней случалось, схватила спутницу за руку. Ими обеими владело чувство, которое они не сумели бы назвать. Когда они отворили дверь в сад, они увидели то, что, при всей своей естественности, потрясло их, словно знамение.

Ветер дул весь день, и небо очистилось. Холод обжигал, звезды сурово сверкали, высоко наверху висела луна – не томная луна любовных песен, но охотница, дикая дева, покровительница безумных. Джейн стало страшно.

– Он сказал… – начала она.

– Я знаю, – сказала Камилла. – Вы поверили?

– Да.

– А он объяснил, почему у Рэнсома такой вид?

– Молодой? То есть как у молодого, но…

– Такими становятся те, кто вернулся с планет. Во всяком случае, с Переландры. Там и сейчас райский сад. Попросите, он вам расскажет.

– А он умрет?

– Его возьмут на небо.

– Камилла!

– Да?

– Кто он?

– Человек, моя дорогая, Пендрагон, повелитель Логриса. Весь этот дом, все мы, и мистер Бультитьюд, и Пинчи – то, что осталось от Логрского королевства. Идем туда, на самый верх. Какой ветер! Наверное, сегодня они придут.

4

Джейн купалась под присмотром барона Корво, пока остальные совещались у Рэнсома.

– Так, – сказал Рэнсом, когда Грейс Айронвуд кончила читать свои записи. – По-видимому, все это правда.

– Правда? – переспросил Димбл. – Я не совсем вас понимаю. Неужели они могут это сделать?

– А как по-вашему, Макфи? – спросил Рэнсом.

– Могут, могут, – сказал Макфи. – Такие опыты давно ставят на животных. Отрежут голову, тело выбросят. Если кровь подавать под нужным давлением, голова какое-то время продержится.

– Что ж это, господи! – сказала Айви Мэггс.

– Вы хотите сказать, голова останется живой? – спросил Димбл.

– Это слово не имеет четкого значения. Какие-то функции в ней сохранятся, с обычной, житейской точки зрения она будет жива. Что же до мышления… если бы речь шла о человеке… не знаю.

– Речь о человеке шла, – сказала Грейс Айронвуд. – Такой опыт ставили в Германии. С головой казненного.

– Это точно? – с большим интересом спросил Макфи. – А вы не знаете, какие были результаты?

– Нет, больше не могу! – сказала Айви и быстро вышла из комнаты.

– Значит, эта мерзость не сон, – сказал мистер Димбл.

Он был очень бледен. Жена его, напротив, являла лишь ту сдержанную гадливость, с какой дамы старого закала выслушивают неприятные подробности, если этого нельзя избежать.

– Доказательств у нас нет, – сказал Макфи, – я сообщаю факты. То, что она видела во сне, возможно.

– А что это за чалма? – спросил Деннистон. – Что у него там выкипает?

– Сами понимаете, что это может быть, – сказал Рэнсом.

– Я не уверен, что понимаю, – сказал Димбл.

– Предположим, – сказал Макфи, – что все это правда. Тогда исследователям этого типа прежде всего захочется подстегнуть мозг. Они будут пробовать разные стимуляторы. Потом, вероятно, они откроют череп, чтобы… да, чтобы мозг выкипал наружу. По их мнению, это должно увеличить его возможности.

– А на самом деле? – спросил Рэнсом.

– Мне кажется, здесь они ошиблись, – сказала Грейс Айронвуд. – Это приведет к безумию или не даст ничего. Однако я не знаю точно.

Все помолчали.

– Можно предположить, – сказал Димбл, – что ум его усилился, но преисполнен страдания и злобы.

– Мы не вправе судить, – сказала Грейс Айронвуд, – очень ли он страдает. Вероятно, поначалу болела шея.

– Важно не это, – сказал Макфи. – Важно решить, что теперь делать.

– Одно мы знаем точно, – сказал Деннистон. – Движение проникло в другие страны. Чтобы получить эту голову, они должны были иметь своих людей хотя бы во французской полиции.

– Логично, – сказал Макфи, потирая руки. – Но возможно иное допущение: взятка.

– Нет, знаем мы и другое, – сказал Рэнсом. – Мы знаем, что, в определенном смысле, они умеют достигать бессмертия. Они создали новый вид, как бы новую ступень эволюции. Для них и мы, и все люди – просто кандидаты в бессмертные.

– Однако, – сказал Макфи, – надо ли нам терять голову, если кто-то потерял тело? Выкипают у него мозги или нет, но мы с ним потягаемся – и вы, доктор Димбл, и вы, доктор Рэнсом, и Артур, и я. Мне хотелось бы узнать, какие будут приняты меры.

И, постучав костяшками по колену, он строго посмотрел на Рэнсома. Лицо Грейс Айронвуд преобразилось, словно занялись поленья в камине.

– Быть может, мистер Макфи, – сказала она, – вы разрешите нашему руководителю решать самому?

– Быть может, доктор, – сказал Макфи, – вы разрешите совету знать о его планах?

– Что вы имеете в виду? – спросил Димбл.

– Вот что, – сказал Макфи. – Простите за напоминание, но враги захватят всю страну, пока мы выжидаем. Если бы меня послушались полгода тому назад, страну бы захватили мы. Я знаю, вы скажете, что так действовать нельзя. Может, и нельзя. Но если вы и нас не слушаете, и сами ничего не решаете, зачем мы тут сидим? Не набрать ли вам лучших советников?

– А нас распустить? – спросил Димбл.

– Вот именно, – сказал Макфи.

Рэнсом улыбнулся.

– У меня нет на это прав, – сказал он.

– Тогда, – спросил Макфи, – по какому праву вы нас призвали?

– Я вас не призывал, – сказал Рэнсом. – Тут какое-то недоразумение. Вам казалось, что я вас выбирал?

Никто не отвечал ему.

– Казалось вам?

– Что до меня, – сказал Димбл, – все случилось само собой. Вы ни о чем меня не просили. Потому я и считал себя как бы попутчиком. Я думал, с другими было иначе.

– Вы знаете, почему мы с Камиллой здесь, – сказал Деннистон. – Конечно, мы не загадывали заранее, на что мы можем пригодиться.

Грейс Айронвуд заметно побледнела.

– Вы хотите?.. – начала она, но Рэнсом взял ее за руку.

– Нет, – сказал он, – не рассказывайте, как кто сюда пришел.

Макфи ухмыльнулся.

– Вижу, куда вы гнете, – сказал он. – Мы попали сюда случайно. Но позволю себе заметить, доктор Рэнсом, что все это не так просто. Не помню, кто и когда назначил вас нашим начальником, но вы ведете себя как вождь, а не как хозяин дома.

– Да, я вождь, – сказал Рэнсом. – Неужели вы думаете, что я бы отважился на это, если бы решали вы или я? Вы не выбирали меня, и я не выбирал вас. Даже те, кому я служу, меня не выбирали. Я попал в их мир случайно, как попали ко мне и вы, и даже звери. Если хотите, мы – организация, но не мы ее организовали. Вот почему я не вправе и не могу вас отпустить.

Все помолчали снова, и было слышно, как потрескивают поленья.

– Если больше обсуждать нечего, – сказала Грейс Айронвуд, – не дадим ли мы отдохнуть доктору Рэнсому?

– Нет, – сказал Рэнсом. – Надо еще поговорить о многом.

Макфи, начавший было стряхивать с колен крошки, замер, а Грейс Айронвуд с облегчением расслабилась.

– Сегодня мы узнали о том, – сказал Рэнсом, – что творится сейчас в Бэлбери. Но я думаю о другом.

– Да? – серьезно сказала Камилла.

– О чем это? – спросил Макфи.

– О том, – сказал Рэнсом, – что лежит под Брэгдонским лесом.

– До сих пор думаете? – спросил Макфи.

– Да, все время, – отвечал Рэнсом. – Мы кое о чем догадывались. Вероятно, это опаснее головы. Враг ставит многое на эту карту. Когда силы Бэлбери объединятся с древними силами, Логрис, то есть человек, будет окружен. Мы должны им помешать. Но сейчас еще рано. Мы не можем проникнуть в лес. Надо дождаться, пока они найдут… его. Я не сомневаюсь, что мы об этом узнаем. А сейчас – надо ждать.

– Не верю я этой басне, – сказал Макфи.

– Я думала, – сказала Грейс Айронвуд, – что мы не употребляем слов типа «верить». Я думала, мы наблюдаем факты, избегаем поспешных выводов…

– Если вы будете препираться, – сказал Рэнсом, – я вас поженю.

5

Поначалу никто из них не мог понять, зачем институту Брэгдонский лес. Почва там не вынесла бы огромного здания (во всяком случае, для этого пришлось бы проделать много дорогих работ), а город для института не подходил. Несмотря на недоверие Макфи, Рэнсом, Димбл и Деннистон занялись этим вопросом и пришли к важным выводам. Все трое знали теперь о временах короля Артура то, до чего наука не дойдет и за сотни лет. Они знали, что Эджстоу лежит в самом центре Логрского королевства, что деревня Кьюр-Харди хранит былое имя Coeur Hardi[30] и что исторический Мерлин жил и колдовал именно здесь.

Что он там делал, они не знали; но, каждый своим путем, зашли так далеко, что не могли уже считать сказкой предания о его силе или отнести эту силу к тому, что люди Возрождения звали магией. Димбл даже утверждал, что хороший филолог может распознать по тексту, о магии идет речь или о чем ином. «Что общего, – говорил он, – между таинственными оккультистами вроде Фауста или Просперо, с их ночными бдениями, черными книгами, пособниками-бесами, и Мерлином, который творит невозможное просто потому, что он Мерлин?» Рэнсом с ним соглашался. Он полагал, что ведовство или, точнее, ведение Мерлина – остаток чего-то очень древнего, попавшего в Западную Европу после того, как пал Нуминор, и хранившего следы тех времен, когда отношения духа и материи были на Земле иными. Ведение это по сути своей отличалось от ренессансной магии. Вероятно (хотя и не наверное), оно было гораздо невиннее, и уж во всяком случае пользы от него было гораздо больше. Ведь Парацельс и Агриппа почти ничего не достигли, и сам Бэкон, возражавший против магии только по этой причине, признал, что маги «не преуспели в величии и верности трудов». Поистине могло показаться, что магия, столь бурно расцветшая в те времена, вела лишь к тому, что человек губил душу, не получая ничего взамен.

Если догадки были правильны, это значило очень многое. Это значило, что ГНИИЛИ, в самой своей сердцевине, связан уже не только с нынешней, научной формой власти. Конечно, другой вопрос, знали ли об этом сотрудники института; но Рэнсом часто напоминал себе: «Дело не в том, как собираются действовать люди – это все равно решат темные эльдилы, – а в том, как они будут действовать. Возможно, домогаясь Брэгдонского леса, они знают, чего ищут; возможно, они придумали какую-то причину – теорию о почве, о воздухе, о неизвестных излучениях, – чтобы это объяснить». Рэнсом полагал, что в определенной степени важен сам лес – ведь не зря считают, что место небезразлично. Однако сон о спящем под землею многое объяснил. Значит, главное – внизу, под лесом, и это – тело Мерлина. Когда эльдилы сказали ему, что так оно и есть, он не удивился. Не удивлялись и они: земные формы бытия – зачатие, рождение, смерть – были для них не менее странными, чем пятнадцативековой сон. Для них, созидающих нашу природу, ничто не становится «естественным». Они всегда видят неповторимость каждого акта творения. Для них нет общего; все, по отдельности, рождается, словно шутка или песня, из чудотворного самоограничения Творца, отбрасывающего мириады других возможностей ради этого, вот этого творения. Эльдилы не удивлялись, что тело лежит нетленно пятнадцать веков, – они знали миры, где нет тления. Эльдилы не удивлялись, что душа осталась связанной с ним, – они знали бесконечное множество способов, какими дух соединяется с материей, от полного слияния, созидающего нечто третье, до встреч коротких, как соитие. Они принесли не весть о чуде, а важную новость. Мерлин не умер. Жизнь его при определенных условиях вернется в тело.

Они не сказали этого раньше, потому что не знали. В спорах с Макфи Рэнсому особенно мешало то, что их шотландец – как, впрочем, многие – почему-то считал: если есть существа мудрее и сильнее людей, они всеведущи и всемогущи. Конечно, эльдилы были очень сильны, они могли разрушить Бэлбери, но сейчас это не было нужно. Сознания же человека они прямо увидеть не могли. О Мерлине они узнали иначе, по особому сочетанию признаков, указывающему на то, что в этом месте кого-то увели с главной дороги времени в неведомые нам поля. Ведь не только прошлое и будущее отличны от настоящего.

Вот почему Рэнсом не спал и думал, когда остался один. Он не сомневался, что враги нашли Мерлина, а если нашли – сумеют разбудить. Тогда соединятся две силы, и это решит судьбу Земли. Несомненно, темные эльдилы веками подготавливали это. Естественные науки, невинные и даже полезные сами по себе, уже при Рэнсоме пошли куда-то в сторону. Конечно, их сводили с пути в определенном направлении. Темные эльдилы непрестанно внушали ученым сомнения в объективной истине, а потом и равнодушие к ней, и это привело к тому, что важной стала лишь сила. Смутные толки об élan vital[31] и заигрывания с панпсихизмом воскрешали понемногу любезную магам Anima mundi.[32] Мечты о предназначении человека и его далеком будущем извлекали из могилы старое человекобожие. Опыты над животными и работа на трупах приучали к тому, что ради прогресса нужно прежде всего перебороть себя и делать то, чего душа делать не позволяет. Теперь это все достигло такой степени, что стоящие за этим решили: можно выгнуть науку назад, чтобы она сомкнулась с древними, забытыми силами. По-видимому, раньше это было невыполнимо. Этого нельзя было сделать в XIX веке, когда твердый материализм не позволил бы ученым поверить в такие вещи; а если бы они и поверили, унаследованная порядочность не позволила бы им касаться нечистого. Пережитком прошлого века был Макфи. Теперь все изменилось. Вероятно, мало кто знал в Бэлбери, что происходит, но, если они узнают, они будут как солома перед ветром. Что сочтут они непотребным, когда нравственность для них – побочный продукт биологических и экономических процессов? Времена созрели. С точки зрения преисподней к этому вела вся человеческая история. Падший человек уже может стряхнуть те ограничения, которые само милосердие наложило на его силу. Если он это сделает, воплотится ад. Дурные люди, ползающие сейчас по маленькой планете, обретут состояние, которое прежде обретали лишь по смерти, и станут прямым орудием темных сил. Природа станет им рабыней, и предел положит лишь конец времен.

Глава Х

Захваченный город

1

До сих пор, что бы ни случилось днем, Марк спал хорошо, но в эту ночь он спать не мог. Письма он не написал и весь день слонялся, скрываясь от людей, ночью, лежа без сна, он ощутил свои страхи с новой силой. Конечно, в теории он был материалистом; конечно (тоже в теории), он давно вышел из возраста ночных страхов. Но сейчас это ему не помогло. Всех, кто ищет в материализме защиты (а таких людей немало), ждет разочарование. Да, то, чего вы боитесь, – немыслимо. Что ж с этого? Лучше вам? Нет. Так как же? Если уж видишь духов, лучше в них верить.

Чай принесли раньше, чем всегда, а с ним – и записку. Уизер настоятельно просил зайти к нему немедленно по чрезвычайно срочному делу. Марк пошел.

В кабинете была Фея. К удивлению и (сперва) к радости Марка, и. о., по всей видимости, не помнил об их последнем разговоре. Он был вежлив, даже ласков, но очень серьезен.

– Доброе утро, доброе утро, мистер Стэддок, – сказал он. – Я ни за что на свете не стал бы вас беспокоить, если бы не был уверен, что вам самому лучше узнать обо всем как можно раньше. Вы понимаете, конечно, что разговор наш сугубо конфиденциален. Тема его не совсем приятна. Надеюсь, в ходе беседы вы поймете (садитесь, садитесь), как мудро мы поступили в свое время, оградив от постороннего вмешательства нашу полицию, если можно ее так назвать.

Марк облизал губы и присел.

– Ты потерял бумажник, Стэддок, – вдруг сказала Фея.

– Что? – переспросил Марк. – Бумажник?

– Да. Бумажник. Штуку, в которой лежат всякие бумажки.

– Потерял. Вы его нашли?

– В нем три фунта десять шиллингов денег, корешок от почтового перевода, письма, подписанные именами «Миртл», «Дж. Херншоу», «Ф. Э. Браун», «М. Бэлчер», и счет за костюм от мастерской «Саймонс и сын», Маркет-стрит, 32, Эджстоу. Так?

– Примерно так.

– Вот он. – Она указала на стол. – Нет, не бери!

– Что происходит? – спросил Марк тем голосом, каким говорил бы военный при подобных обстоятельствах и который в полицейском протоколе назвали бы «угрожающим».

– Этот бумажник, – сказала мисс Хардкасл, – обнаружен в траве за пять с небольшим ярдов от тела Хинджеста.

– Господи! – вскричал Марк. – Вы же не думаете… нет, чепуха какая!

– Незачем апеллировать ко мне, – сказала мисс Хардкасл. – Я не адвокат, не судья, не присяжный. Я излагаю факты.

– Но вы считаете, что меня могут обвинить?

– Напротив, – сказал Уизер. – Перед нами один из тех случаев, когда особенно очевидна польза собственной исполнительной власти. Перед нами ситуация, которая, как мне это ни прискорбно, могла бы доставить вам множество огорчений, имей вы дело с обычной полицией. Не знаю, достаточно ли ясно дала вам понять мисс Хардкасл, что бумажник нашли ее подчиненные.

– Что вы хотите сказать? – спросил Марк. – Если мисс Хардкасл не считает, что я виноват, зачем все эти разговоры? Если считает, почему не сообщит куда надо? Это ее долг.

– Дорогой мой друг, – промолвил Уизер назидательным тоном, – в делах такого рода мы и в малейшей степени не намерены определять предел правомочий нашей институтской полиции. Я не беру на себя смелости утверждать, в чем состоит долг мисс Хардкасл.

– Значит, – сказал Марк, – у мисс Хардкасл, по ее мнению, достаточно фактов для моего ареста, но она любезно предлагает их скрыть?

– Усек! – сказала Фея и впервые на его памяти закурила свою сигару.

– Но я не этого хочу, – продолжал он. – Я ни в чем не виноват. – Бремя свалилось с него, но он, почти не замечая, гнул в другую сторону. – Я сам пойду в настоящую полицию.

– Хочешь сесть, – сказала Фея, – дело твое.

– Я хочу оправдаться, – сказал Марк. – Обвинение немедленно рассеется. Зачем мне его убивать? И алиби у меня есть, я был здесь, спал.

– Да?.. – протянула Фея.

– Что такое?

– Знаешь ли, мотив найдется всегда. Всякий может убить всякого. Полицейские – люди как люди. Запустят машину, надо же им что-нибудь доказать.

Марк уговаривал себя, что ему не страшно. Если бы только Уизер не топил так жарко или хоть открывал окно…

– Вот письмо, – сказала Фея.

– Какое письмо?

– Твое. Какому-то Пэлему, из вашего Брэктона. Написано полтора месяца назад. Вот, пожалуйста: «А Ящеру давно пора в лучший мир».

Марк вспомнил, и ему стало просто физически больно. То была записочка, и такой стиль очень ценили «свои люди».

– Как оно к вам попало? – спросил Марк.

– Мне представляется, мистер Стэддок, – сказал Уизер, – что мы не вправе требовать от мисс Хардкасл подобных разъяснений… Конечно, это ни в малой степени не опровергает моих постоянных заверений в том, что все сотрудники института живут поистине единой жизнью. Однако неизбежно существуют различные сферы, не отграниченные друг от друга, но выявляющие собственную сущность, тесно связанную, конечно, с этосом целого… и некоторая излишняя откровенность… э-э-э… наносила бы урон нашим же интересам.

– Неужели вы думаете, – сказал Марк, – что эту записку можно принять всерьез?

– А ты что-нибудь объяснял полицейскому? – спросила Фея. – Твоему, настоящему?

Марк не ответил.

– Алиби тоже фиговое, – продолжала мисс Хардкасл. – Ты говорил с Биллом за столом. Когда он уезжал, вас видели вместе у выхода. Как ты вернулся, никто не видел. Вообще неизвестно, что ты делал до самого утра. Мог уехать с ним и лечь так в два пятнадцать. Ночью, понимаешь, подморозило. Грязи на ботинках могло и не быть.

Как в былое время, в приемной у зубного врача или перед экзаменом, все сместилось, и Марку уже мерещилось, что тюрьма и эта закрытая комната, собственно, одно и то же. Главное – вырваться на воздух, от кряканья и. о., Феиной сигары, огромного портрета на стене.

– Вы советуете мне, сэр, – сказал он, – не идти в полицию?

– В полицию? – удивился Уизер, словно об этом и речи не было. – Это было бы по меньшей мере опрометчиво, мистер Стэддок… и не совсем порядочно по отношению к своим коллегам, особенно к мисс Хардкасл. Мы не могли бы в дальнейшем оказывать вам помощь…

– Именно, – сказала Фея. – Если ты в полиции, ты в полиции.

Минута решимости ушла, и Марк этого не заметил.

– Что же вы предлагаете? – спросил он.

– Я? – спросила Фея. – Ты скажи спасибо, что это мы нашли бумажник.

– Это исключительно счастливая случайность, – сказал Уизер, – не только для мистера Стэддока, но и для всего института. Мы не могли бы оставаться в стороне…

– Одно жаль, – сказала Фея. – У нас не твоя записка, а копия. Конечно, и то хлеб.

– Значит, сейчас ничего нельзя сделать? – спросил Марк.

– В настоящее время, – сказал Уизер, – вряд ли возможны какие-либо официальные действия. Но все же я бы вам советовал в ближайшие месяцы соблюдать… э-э… крайнюю осторожность. Пока вы с нами, Скотленд-Ярд вряд ли сочтет удобным вмешиваться без совершенно явных улик. Вполне вероятно, что они захотят помериться с нами силами, но я не думаю, что они воспользуются именно этим случаем.

– А вы не собираетесь искать вора? – спросил Марк.

– Вора? – спросил Уизер. – У меня нет сведений о том, что тело ограблено.

– Того, кто украл бумажник.

– Ах, бумажник!.. Понятно, понятно… Следовательно, вы обвиняете в краже одного или нескольких сотрудников института?

– Да господи! – закричал Марк. – А сами вы что думаете? По-вашему, я там был? Может, я и убил?

– Я очень попросил бы вас не кричать, мистер Стэддок, – сказал и. о. – Прежде всего это невежливо, особенно при даме. Насколько мне припоминается, никаких обвинений мы не выдвигали. Лично я пытался порекомендовать вам определенную линию поведения. Я уверен, что мисс Хардкасл со мной согласна.

– Мне все одно, – сказала Фея. – Не знаю, чего он орет, когда мы хотим его выручить, но дело его. Некогда мне здесь околачиваться.

– Нет, вы поймите… – сказал Марк.

– Прошу вас, возьмите себя в руки, мистер Стэддок, – сказал Уизер. – Как я уже неоднократно говорил, мы – единая семья и не требуем от вас формальных извинений. Все мы понимаем друг друга и одинаково не терпим… э-э-э… сцен. Со своей же стороны позволю себе заметить, что нервная неустойчивость навряд ли вызовет благоприятную реакцию у нашего руководства.

Марк давно перестал думать о том, возьмут его или нет, но сейчас понял, что увольнение равносильно казни.

– Простите, сорвался, – сказал он. – Что же вы мне советуете?

– Сиди и не рыпайся, – сказала Фея.

– Мисс Хардкасл дала вам превосходный совет, – сказал и. о. – Здесь вы у себя дома, мистер Стэддок, у себя дома.

– Да, кстати, – сказал Марк. – Я не совсем уверен, что жена приедет – она прихворнула…

– Я забыл, – сказал и. о., и голос его стал тише, – поздравить вас, мистер Стэддок. Теперь, когда вы видели его, мы ощущаем вас своим в более глубоком смысле. Несомненно, вы не хотели бы оскорбить его дружеские… да что там, отеческие чувства… Он очень ждет миссис Стэддок.

– Почему? – неожиданно для самого себя спросил Марк.

– Дорогой мой, – отвечал Уизер, странно улыбаясь, – мы стремимся к единству. Семья, единая семья… Вот мисс Хардкасл скучает без подруги. – И прежде чем Марк опомнился, он встал и зашлепал к дверям.

2

Марк закрыл за собой дверь и подумал: «Вот, сейчас. Они оба там». Он кинулся вниз, выскочил во двор, не задерживаясь у вешалки, быстро пошел по дорожке. Планов у него не было. Он знал одно: надо добраться до дому и предупредить Джейн. Он даже не мог убежать в Америку – он знал из газет, что США горячо одобряют работу ГНИИЛИ. Писал это какой-то бедняга вроде него. Но то была правда – от института нельзя скрыться ни на корабле, ни в порту, нигде.

Когда он дошел до тропинки, там, как и вчера, маячил высокий человек, что-то напевая. Марк никогда не дрался, но тело его было умней души, и удар пришелся прямо по лицу призрачного старика. Вернее, удара не было. Старик исчез.

Сведущие люди так и не выяснили, что же это означало. Быть может, Марк так измучился, что и. о. просто мерещился ему. Быть может, сильная личность в полном разложении обретает призрачную вездесущность (чаще это бывает после смерти). Быть может, наконец, душа, утратившая благо, получает взамен, хотя и на время, суетную возможность умножаться в пространстве. Как бы то ни было, старик исчез.

Тропинка пересекала припорошенное снегом поле, сворачивала налево, огибала сзади ферму, ныряла в лес. Выйдя из лесу, Марк увидел вдалеке колокольню; ноги у него горели, он проголодался. На дороге ему повстречалось стадо коров, они пригнули головы и замычали. Он перешел по мостику ручей и, миновав еще один луг, добрался до Кортхэмптона, откуда и ходил автобус.

По деревенской улице ехала телега. В ней между матрасами, столами и еще какой-то рухлядью сидели женщина и трое детей, один из которых держал клетку с канарейкой. Вслед за ними появились муж и жена с тяжко нагруженной коляской, потом – машина. Марк никогда не видел беженцев, иначе он сразу понял бы, в чем дело.

Поток был бесконечен, и Марк с большим трудом добрался до автобусной станции. Автобус на Эджстоу шел только в двенадцать пятнадцать. Марк стал бродить по площадке, ничего не понимая, – обычно в это время в деревне было очень тихо. Но сейчас ему казалось, что опасность – только в Бэлбери. Он думал то о Джейн, то об яичнице, то о черном, горячем кофе. В половине двенадцатого открылся кабачок. Он зашел туда, взял кружку пива и бутерброд с сыром. Народу там почти не было. За полчаса, один за другим, вошли четыре человека. Поначалу они не говорили о печальной процессии, тянувшейся за окнами; они вообще не говорили, пока человечек с лицом, похожим на картошку, не сказал неизвестно кому: «А я вчера Рэмболда видел». Никто не отвечал минут пять, потом молодой парень сказал: «Наверное, сам жалеет». Разговор о Рэмболде шел довольно долго, прежде чем хоть кто-нибудь коснулся беженцев.

– Идут и идут, – сказал один.

– Да уж… – сказал другой.

– И откуда берутся… – сказал третий.

Понемногу все прояснилось. Беженцы шли из Эджстоу. Одних выгнали из дому, других разорил бунт, третьих – восстановление порядка. В городе, по всей видимости, царил террор. «Вчера, говорят, штук двести посадили», – сказал кабатчик. «Да, ребята у них… – сказал парень. – Даже моему старику въехали…» Он засмеялся. «Им что рабочий, что полицейский», – сказал первый, с картофельным лицом. На этом обсуждение застопорилось. Марка очень удивило, что никто не выражал ни гнева, ни сочувствия. Каждый знал хотя бы одного беженца, но все соглашались в том, что слухи преувеличены. «Сегодня писали, все уже хорошо», – сказал кабатчик. «Кому-нибудь всегда плохо», – сказал картофельный. «А что с того? – сказал парень. – Дело, оно дело и есть». – «Вот и я говорю, – сказал кабатчик, – ничего не попишешь». Марк слышал обрывки собственных статей. По-видимому, он и ему подобные работали хорошо; мисс Хардкасл переоценила сопротивляемость «простого народа».

3

Автобус оказался пустым, все двигались ему навстречу. Марк вышел на Маркет-стрит и поспешил к дому. Город совершенно изменился. Каждый третий дом был пустым, многие витрины – заколочены. Когда Марк добрался до особняков с садиками, он увидел почти на всех белые доски, украшенные символом ГНИИЛИ – голым атлетом с молнией в руке. На каждом углу стоял институтский полисмен в шлеме, с дубинкой и с револьвером на ремне. Марк надолго запомнил их круглые, белые лица, медленно двигающиеся челюсти (полицейские жевали резинку). Повсюду висели приказы с подписью «Феверстон».

А вдруг и Джейн ушла? Он почувствовал, что этого не вынесет. Задолго до дома он проверил, в кармане ли ключ. Дверь была заперта. Значит, нет Хатчинсонов, с первого этажа. Он отпер дверь и вошел. На лестнице было холодно, на площадке – темно. «Джейн!» – крикнул он, входя в квартиру и не надеясь ни на что. На коврике у двери он увидел пачку нераспечатанных писем. Внутри все было прибрано. Кухонные полотенца не сохранили ни капли влаги, хлеб в корзинке зацвел, молоко давно скисло. Уже понимая, он бродил по комнатам, тихим и трогательным, как все покинутые жилища. Он сердился; он искал записку; он пошел посмотреть письма, но почти все были от него. Вдруг в передней он заметил надорванный конверт письма, адресованного миссис Димбл, туда, в ее домик. Значит, она была здесь! Эти Димблы всегда его недолюбливали. Наверное, увезли Джейн к себе. Надо пойти к Димблу, в его колледж.

От этого решения ему стало легче. После всего, что он испытал, ему очень хотелось стать обиженным мужем, разыскивающим жену. По дороге в Нортумберленд он выпил. Увидев на «Бристоле» вывеску института, он чертыхнулся было и прошел мимо, когда вспомнил, что сам он – крупный сотрудник ГНИИЛИ, а не сброд, который теперь сюда не пускают. Они спросили его, кто он, и сразу стали любезны. Заказывая виски, он чувствовал, что вправе отдохнуть, и сразу же заказал еще. Гнев на Димблов усилился, прочие чувства смягчились. В конце концов, насколько лучше и вернее быть своим, чем каким-то чужаком. Даже и сейчас… ведь нельзя всерьез принимать это обвинение! Так уж они делают дела. Уизер просто хочет покрепче привязать его к Бэлбери и заполучить туда Джейн. А что такого, в сущности? Не может же она жить одна. Если муж идет в гору, придется ей стать светской дамой. В общем, надо скорей увидеть этого Димбла.

Из ресторана он вышел, как сам бы это назвал, другим человеком. С этих пор и до последнего распутья человек этот появлялся в нем внезапно и побеждал на время все остальное. Так, кидаясь из стороны в сторону, пробивался сквозь молодость Марк Стэддок, еще не обретший личности.

– Прошу, – сказал д-р Димбл. Он отпустил последнего ученика и собирался домой.

– Ах, это вы, Стэддок! – сказал он, когда тот вошел. – Прошу, прошу!

Он хотел говорить приветливо, но удивлялся и приходу Марка, и его виду. Марк потолстел, стал каким-то землистым и пошловатым, что ли.

– Где Джейн? – спросил Марк.

– Я не могу вам сказать, – ответил Димбл.

– Вы не знаете?

– Я не могу сказать.

Согласно программе, именно сейчас Марк должен был повести себя как мужчина. Что-то изменилось. Димбл всегда держался с ним очень вежливо и всегда недолюбливал его. Марк не обижался, он не был злопамятным, он просто пытался ему понравиться. Он любил нравиться. Когда с ним бывали сухи, он мечтал не о мщении, а о том, как он очарует и пленит обидчика. Если он и бывал нелюбезным, то лишь к стоящим ниже, к чужакам, заискивающим перед ним. В сущности, он уже был недалеко от подхалимства.

– Я вас не понимаю, – сказал он.

– Если вы хотите, чтобы вашу жену не трогали, – сказал Димбл, – лучше не спрашивайте меня.

– Не трогали?

– Да, – очень серьезно отвечал Димбл.

– Кто?

– А вы не знаете?

– Что такое?

– В ночь бунта ее схватила институтская полиция. Она убежала, но они ее пытали.

– Пытали?

– Да, жгли сигарой.

– В том-то и дело, – сказал Марк. – Она… у нее нервное истощение. Понимаете, ей примерещилось…

– Врач, лечивший ожоги, думает иначе.

– О господи! – воскликнул Марк. – Неужели правда? Нет, посудите сами…

Димбл спокойно смотрел на него, и он умолк.

– Почему же мне не сообщили?

– Кто, ваши коллеги? Странный вопрос. Вам виднее, чем они занимаются.

– Почему вы мне не сказали? Вы были в полиции?

– В институтской?

– Нет, в простой.

– Вы действительно не знаете, что в Эджстоу обычной полиции больше нет?

– Ну, есть какие-нибудь судьи…

– Есть полномочный представитель, лорд Феверстон. Вижу, вы не понимаете. Город захвачен.

– Почему же вы не связались со мной?

– С вами? – переспросил Димбл; и на один миг, впервые в жизни, Марк увидел себя со стороны. От этого у него занялось дыхание.

– Да, – начал он, – вы меня всегда недолюбливали. Но не до такой же степени…

Димбл молчал, но Марк не знал причины. Много лет он укорял себя за то, что не любит Марка; укорял и сейчас.

– Что ж, – сказал Марк, – говорить не о чем. Я хочу знать одно: где Джейн.

– Вы хотите, чтобы ее забрали в Бэлбери?

– Не понимаю, по какому праву вы меня допрашиваете. Где моя жена?

– Я не могу вам сказать. Она не у меня и не под моим покровительством. Ей хорошо. Если вам есть еще до этого дело, оставьте ее в покое.

– Что я, преступник или заразный? Почему вы мне не скажете?

– Вы сотрудник института. Они ее пытали. Они не трогают ее только потому, что не знают, где она.

– Если виноват институт, неужели вы думаете, что я это так оставлю? За кого вы меня принимаете?

– Я могу только надеяться, что у вас еще нет большой власти. Если власти у вас нет, вы Джейн не защитите. Если есть, вы – то же самое, что институт.

– Невероятно! – сказал Марк. – Ну хорошо, я там работаю, но вы же меня знаете?

– Нет, – сказал Димбл, – не знаю. Что мне известно о ваших мыслях и целях?

Марку казалось, что он глядит на него не с гневом, даже не с презрением, а с брезгливостью, словно перед ним какая-то мерзость, которую достойный человек не должен замечать. Марк ошибался. Димбл старался сдержать себя. Он изо всех сил старался не злиться, не презирать, а главное – не наслаждаться злостью и презрением.

– Тут какая-то ошибка, – снова начал Марк. – Наверное, полисмен напился. Я разберусь, они у меня…

– Это была начальница вашей полиции, мисс Хардкасл.

– Прекрасно. Что же вы думаете, я это так оставлю? Нет, тут ошибка.

– Вы хорошо знаете мисс Хардкасл? – спросил Димбл.

Марк молча кивнул. Он думал (и ошибался), что Димбл читает его мысли и знает, что он ни в чем не сомневается и совершенно беспомощен перед Феей. Вдруг Димбл заговорил громче.

– Вы можете справиться с ней? – сказал он. – Вы так далеко продвинулись? Что ж, значит, вы убили и Хинджеста, и Комтона. Значит, по вашему приказу схватили и избили до смерти Мэри Прэскот. Значит, по вашему приказу воров – честных воров, чьей руки вы не достойны коснуться, – забрали из-под власти судей и присяжных и перевели в Бэлбери, чтобы подвергнуть там унижениям и пыткам, которые у вас зовут лечением. Это вы изгнали из дому две тысячи семейств в болота и пустоши. Это вы скажете мне, где Плейс, и Руоли, и восьмидесятилетний Каннингэм. Если вы зашли так далеко, я не доверю вам не только Джейн, но и уличную собаку.

– Ну что вы… – начал Марк. – Это просто странно. Я знаю, допущены какие-то несправедливости. Так всегда бывает, особенно вначале. Но неужели я должен отвечать за все, что пишут в желтой прессе?

– В желтой прессе! – воскликнул Димбл, и Марку показалось, что он вырос. – Какая чушь! Вы думаете, я не знаю, что институт держит в руках все газеты, кроме одной? А она сегодня не вышла. Печатники забастовали. Говорят, бедняги, что не станут печатать статьи против народного института. Вам виднее, чем мне, откуда идет газетная ложь.

Как ни странно, Марк, долго живший в мире, где не ведают милосердия, почти не встречал истинного гнева. Он часто видел злобу, но выражалась она в гримасах, взглядах и жестах. Голос и глаза доктора Димбла поразили его. В Бэлбери вечно толковали о том, что враги «поднимут крик», но он не представлял, как это выглядит на самом деле.

– Да ничего я не знаю! – заорал он в свою очередь. – Черт, это мою жену пытали, не вашу!

– Могли пытать и мою. От них не защищен ни один англичанин. Они пытали женщину, человека. Важно ли, чья она жена?

– Сказано вам, я им всем покажу! И этой ведьме, и всем…

Димбл молчал. Марк понимал, что говорит чепуху, но остановиться не мог. Если бы он не кричал, он бы слишком растерялся.

– Да я сам от них уйду! – орал он.

– Вы серьезно? – спросил Димбл и посмотрел на него.

Марку, в чьей душе бестолково метались обида, тщеславие, стыд и страхи, взгляд этот показался беспощадным. На самом деле в нем светилась надежда, ибо любовь всегда надеется. Была в нем и настороженность; и потому Димбл больше не сказал ничего.

– Я вижу, вы мне не доверяете, – сказал Марк, и лицо его само собой приняло то достойное и оскорбленное выражение, которое помогало ему еще в школе, когда его вызывали к директору.

Димбл не любил лгать.

– Да, – сказал он. – Не совсем доверяю.

Марк пожал плечами и отвернулся.

– Стэддок, – сказал Димбл, – сейчас не время лукавить и льстить. Быть может, мы оба скоро умрем. Я не хочу умирать с любезной ложью на устах. Я вам не верю. Как могу я вам верить? Вы – больше ли, меньше ли – сотрудничаете с худшими в мире людьми. Ваш приход ко мне может оказаться ловушкой.

– Неужели вы меня так плохо знаете? – снова спросил Марк.

– Перестаньте говорить чепуху! – сказал Димбл. – Перестаньте позировать хоть на минуту. Какое право вы имеете на такие слова? Кто вы? Они губили и лучших, чем мы с вами. Стрэйк был порядочным человеком. Филострато хотя бы гений. Даже Алькасан – да, да, я знаю… был просто убийцей, все лучше, чем теперь. Почему же вам быть исключением?

Марк говорить не мог. Его потрясло, что Димбл столько знает, и он уже ничего ни с чем связать не мог.

– И все-таки, – продолжал Димбл, – я пойду на риск. Я поставлю на карту то, перед чем и ваша и моя жизнь ничего не значат. Если вы всерьез хотите уйти из института, я помогу вам.

На миг перед Марком приоткрылись райские врата, но он сказал:

– Я… я должен обдумать.

– Некогда, – сказал Димбл. – И думать вам не о чем. Я предлагаю вам вернуться к людям. Решайте сейчас, сию минуту.

– Но ведь речь идет о моей будущей деятельности…

– Деятельности! – сказал Димбл. – Речь идет о гибели… или о единственном шансе на спасение.

– Я не совсем понимаю, – сказал Марк. – Вы все время намекаете на какую-то опасность. В чем дело? От кого вы хотите защитить меня… или Джейн?

– Я не могу вас защитить, – сказал Димбл. – Теперь никто не защищен, битва началась. Я предлагаю вам бороться вместе с теми, кто прав. Кто победит, я не знаю.

– Вообще-то, – сказал Марк, – я и сам думал уйти. Но еще не все решено. Вы как-то странно разговариваете. Можно, я зайду к вам завтра?

– Вы уверены, что тогда решитесь?

– Ну, через часок? В конце концов, это разумно. Вы не уйдете?

– Что изменит час? Вы просто надеетесь, что за это время разум ваш станет еще туманней.

– Вы здесь будете?

– Если хотите, буду. Но толку из этого не выйдет.

– Я должен подумать, – сказал Марк. – Я хочу все обдумать, – и вышел, не дожидаясь ответа.

На самом деле он хотел выпить и закурить. Думал он и так слишком много. Одна мысль гнала его к Димблу, как гонит ребенка к взрослому невыносимый страх. Другая шептала: «Ты с ума сошел! Они тебя разыщут. Как он тебя защитит? Они тебя убьют». Третья заклинала не терять с таким трудом завоеванного положения – ведь есть, должен быть какой-нибудь средний путь. Четвертая гнала от Димбла; и впрямь, Марку становилось плохо при одном воспоминании о его голосе. И он стремился к Джейн, и он сердился на Джейн, и хотел больше никогда не видеть Уизера, и хотел вернуться и все с ним уладить. Ему хотелось и безопасности, и небрежного благородства; ему хотелось, чтобы Димблы восхищались его мужеством, а Бэлбери – его сообразительностью; ему хотелось, наконец, выпить еще виски. Начинался дождь, болела голова. А, черт! И почему у него такая наследственность? Почему его так плохо учили? Почему общество так глупо устроено? Почему ему так не везет?

Он пошел быстрее.

Когда он дошел до колледжа, дождь лил вовсю. У входа стояла машина, около нее топтались три человека в форменных плащах. Позже он вспоминал, как блестела мокрая клеенка. Кто-то посветил фонариком ему в лицо.

– Простите, сэр, – услышал он. – Ваше имя.

– Стэддок, – сказал Марк.

– Марк Гэнсби Стэддок, – сказал полицейский, – вы арестованы по обвинению в убийстве Уильяма Хинджеста.

4

Доктор Димбл ехал в Сэнт-Энн очень недовольный собой, мучаясь мыслью о том, что, будь он умнее или добрее с этим несчастным человеком, толку вышло бы больше.

«Не сорвал ли я на нем гнев? – думал он. – Не был ли я самодоволен? Не сказал ли слишком много?»

Потом, как обычно с ним бывало, недоверие к себе стало глубже.

«А может, я просто не желал говорить прямо? Хотел унизить его, обидеть? Упивался своей добродетелью? Может, весь Бэлбери сидит в моей собственной душе? “Таким бываю я, – вспомнил он слова брата Лаврентия, – всякий раз, когда Ты оставишь меня на меня самого”».

Выбравшись за город, он поехал медленно, почти ползком. Небо на западе стало алым, сверкали первые звезды. Далеко внизу, в долине, мерцали огоньки Кьюр-Харди, и он подумал: «Слава богу, хоть эта деревня далеко от Эджстоу». Белая сова мелькнула перед ним, исчезла слева, в лесном полумраке, и он обрадовался, что уже темнеет. Приятная усталость окутала его, он предвкушал, как хорошо проведет вечер и как рано ляжет.

– Вот он! Ой, доктор Димбл! – закричала Айви Мэггс, когда он подъехал к воротам усадьбы.

– Не ставьте машину в гараж, – сказал Деннистон.

– Сесил! – сказала жена, и он увидел, что она испугана. По-видимому, его ждал весь дом.

Чуть позже, моргая от яркого света, он понял, что вечер хорошо не проведет. У очага сидел Рэнсом, на плече у него примостился барон Корво, у ног – мистер Бультитьюд. Все поужинали, и жена с Айви Мэггс кормили мистера Димбла на краю кухонного стола.

– Ты ешь, ешь, – говорила миссис Димбл. – Они тебе сами все расскажут. Поешь как следует.

– Вам придется опять выйти, – сказала Айви Мэггс.

– Да, – сказал Рэнсом, – время действовать. Мне очень жаль посылать вас, когда вы только что пришли, но битва началась.

– Повторяю, – сказал Макфи, – совершенно абсурдно посылать человека, который старше вас и работал целый день, когда мне абсолютно нечего делать.

– Нет, Макфи, – сказал Рэнсом, – вам идти нельзя. Во-первых, вы не знаете языка. Во-вторых, – сейчас не время хитрить, – вы никогда не препоручали себя защите Малельдила.

– При таких обстоятельствах, – сказал Макфи, – я готов признать ваших эльдилов и существо, которое они считают своим царем. Я…

– Нет, – сказал Рэнсом. – Я не пошлю вас. Это все равно что посылать против танка трехлетнее дитя. Положите лучше карту вон там, Димбл посмотрит, пока ест. А теперь молчите. Итак, Димбл, под Брэгдонским лесом действительно покоился Мерлин. Да, он спал, если хотите. Пока еще нет оснований считать, что враг нашел его. Всё поняли? Нет, подождите, ешьте. Вчера Джейн Стэддок видела самый важный из своих снов. В склеп ведут не ступеньки, а длинный пологий проход. А, понимаете теперь? Вот именно. Джейн думает, что может найти вход – под кучей камней, в рощице… что там такое, Джейн?

– Белые ворота, сэр. Простые ворота, с крестовиной наверху, она сломана. Я их узнаю.

– Видите, Димбл? Тоннель выходит наружу за пределами институтской земли.

– Другими словами, мы можем попасть в лес как бы снизу?

– Вот именно. Но это не все.

Димбл, не переставая есть, посмотрел на него.

– По-видимому, – сказал Рэнсом, – мы почти опоздали. Он проснулся.

Димбл есть перестал.

– Джейн видела пустой склеп, – сказал Рэнсом.

– Значит, враг нашел его?

– Нет. Насколько можно понять, он сам проснулся.

– Господи! – сказал Димбл.

– Ты ешь, дорогой, – сказала ему жена.

– Что же это значит? – спросил он, гладя ее руку.

– По-видимому, это значит, что все запланировано очень давно, – сказал Рэнсом. – Мерлин вышел из времени, чтобы вернуться именно теперь.

– Вроде адской машины, – сказал Макфи. – Поэтому я…

– Вы не пойдете, Макфи, – сказал Рэнсом.

– Его уже там нет? – спросил Димбл.

– Сейчас, наверное, нет, – сказал Рэнсом. – Повторите, пожалуйста, Джейн, что вы видели.

– В проходе был человек, – сказал Джейн. – Огромный… Там темно, я его не разглядела, он тяжело дышал. Сперва я подумала, это зверь. Я двигалась с ним по проходу, становилось все холодней, снаружи входил воздух. Проход кончался кучей камней, и человек начал их отбрасывать. А я оказалась вдруг снаружи. Тогда я и увидела ворота.

– Видите, – сказал Рэнсом, – похоже, что они еще не вошли с ним в контакт. Мы должны его перехватить. Это наш единственный шанс. А ворота, мне кажется, должны быть к югу от леса. Поищите сперва там, на Итонской дороге, а нет – вот здесь, где начинается шоссе на Кьюр-Харди.

– Мы будем там через полчаса, – сказал Димбл, не снимая ладони с руки миссис Димбл.

– Непременно надо идти сегодня? – смущенно спросила она.

– Надо, Маргарет, – сказал Рэнсом. – Если враг вступит с ним в связь, битва проиграна.

– Я понимаю, – сказала миссис Димбл. – Простите.

– Если идет Джейн, – сказала Камилла, – можно пойти и мне?

– Джейн ведет, – сказал Рэнсом. – А мы должны быть дома. Мы – все, что осталось от Логрского королевства. В вашем чреве – его будущее. Так вот, Димбл, ориентироваться, я думаю, он будет плохо…

– А… а если мы найдем его, сэр?

– Тут и начнется ваше дело, Димбл. Только вы знаете язык. Он может знать его, а не знает – хотя бы поймет, кто перед ним. Но будьте очень осторожны. Не бойтесь, но не поддавайтесь его чарам.

– Вот уж я бы… – начал Макфи.

– Вас он усыпит за десять секунд, – сказал Рэнсом.

– Что я должен говорить? – спросил Димбл.

– Что во имя Малельдила, и всех эльдилов, и всех планет вы пришли от того, кто восседает сейчас на престоле Пендрагонов и велит ему идти с вами.

Димбл, очень бледный, поднял голову, и великие слова полились из его уст. Сердце Джейн сильно забилось. Все прочие сидели очень тихо – даже птица, кошка, медведь – и смотрели на него. Голос был им незнаком, словно речь лилась сама или словно то была не речь, а совместное действо эльдилов и Пендрагона. На этом языке говорили до грехопадения, на нем говорят по ту сторону Луны, и значения в нем соединены со звуками не случайно, и даже не по давней традиции, но сочетаются с ними воедино, как сочетается образ солнца с каплей воды. Это – сам язык, каким, по велению Малельдила, возник он из живого серебра планеты, которую зовут на Земле Меркурием, на небе – Виритрильбией.

– Спасибо, – сказал Рэнсом, и при этом знакомом слове домашнее тепло кухни вернулось к ним. – Если он с вами пойдет, прекрасно. Если не пойдет… что же, Димбл, положитесь на свою веру. Препоручите волю Малельдилу. Душу вы погубить не можете. Во всяком случае, Мерлин не может погубить вашу душу.

– Я понимаю, – сказал Димбл, и все долго молчали.

– Не плачьте, Маргарет, – сказал наконец Рэнсом. – Если они убьют Сесила, нам всем останется жить несколько часов. Вы пробудете в разлуке больше при нормальных обстоятельствах. А теперь, джентльмены, попрощайтесь с женами. Сейчас около восьми. Собираемся здесь в четверть девятого.

– Хорошо, – отвечали Деннистон и Димбл, а Джейн осталась на кухне с Айви, зверями и двумя мужчинами.

– Согласны ли вы, – спросил ее Рэнсом, – повиноваться Малельдилу?

– Сэр, – сказала Джейн, – я ничего о нем не знаю. Я повинуюсь вам.

– Пока достанет и этого, – сказал Рэнсом. – Небо милостиво: когда ваша воля добра, оно помогает ей стать добрее. Но Малельдил ревнив. Придет время, когда Он потребует от вас все. А на сегодня – хорошо и так.

– В жизни не слышал такого бреда, – сказал Макфи.

Глава XI

Требуется Мерлин

1

– Ничего не вижу, – сказала Джейн.

– Этот дождь все портит, – сказал Димбл с заднего сиденья. – Мы еще на Итонской дороге, Артур?

– Вроде бы да, – сказал Деннистон.

– А что толку? – сказала Джейн. – Я ничего не вижу, хотя слишком открыто. Мы могли сто раз проехать мимо. Надо выйти и пойти пешком.

– Джейн права, – сказал Деннистон.

– Ой, смотрите! – воскликнула Джейн.

– Не вижу никаких ворот, – сказал Димбл.

– Что, огонь? – сказал Деннистон.

– Да это же костер!..

– Какой костер?

– Я видела костер в рощице. Да, не говорила, забыла! Только сейчас вспомнила. Это был самый конец. И самое важное. Он там сидел, Мерлин. Сидел у костра в роще, когда я вышла из-под земли. Ой, скорей! Там и ворота, это близко.

Все двинулись за ней, и открыли калитку, и вышли на какой-то луг. Димбл молчал: ему было стыдно, что он боится до дурноты. Быть может, он лучше других представлял себе, что может случиться с ними.

Джейн шла первой, за ней Деннистон, то и дело ее поддерживая и светя фонариком под ноги. Говорить не хотелось никому.

Сразу, как только они сошли с дороги, все изменилось, словно начался не истинный, а призрачный мир. Каждую секунду казалось, что рядом пропасть. Шли они по тропинке, вдоль изгороди, и мокрые ветви, как щупальца, цеплялись за них. Все, что ни появлялось в маленьком круге света, – клочья травы, лужицы, листья, прилипшие к обломанным сучкам, желто-зеленые глазки каких-то небольших тварей, – было проще, обычней, чем могло быть, словно притворилось на минуту и снова сбросит личину, оставшись в темноте. Кроме того, все казалось слишком маленьким перед холодной, исполненной звуков мглой.

Страх, который Димбл испытал сразу, стал проникать в души Джейн и Деннистона, как проникает вода в пробоину судна. Они только сейчас поняли, что не верили в Мерлина по-настоящему. Тогда, на кухне, им казалось, что они верят Рэнсому, но это было не так. Страшное еще ожидало их. Только здесь, в темноте, они ощутили впрямую, что кто-то умер и не умер, что кто-то вышел из тьмы, разделяющей Древний Рим и начало Англии.

«Темные века», – думал Димбл; как легко было прежде и читать это, и писать.

Теперь сама Тьма лежала перед ними. В страшной лощине их поджидало давно ушедшее столетие.

Вдруг вся Британия, которую он так хорошо знал как ученый, живьем встала перед ним. Он увидел маленькие города, на которых лежал отсвет Рима, – Камальдунум, Карлеон, Глестонбери; церковка, одна-две виллы, кучка домов, насыпь, а за ней, почти до самых ворот, – мокрые, густые леса, устланные листьями, которые падали на эту землю еще до того, как Британия стала островом. Волки, прилежные бобры, огромные болота и глаза в чаще – глаза тех, кто жил здесь не только до Рима, но и до самой Британии, древних, несчастных, обездоленных существ, превратившихся в эльфов, чудищ, лесовиков позднейшего предания. Но еще хуже, чем леса, были места без леса – маленькие вотчины забытых королей; общины и сообщества друидов; стены, замешенные на младенческой крови. Этот век, вырванный из своей эпохи и ставший потому стократ ужасней, двигался им навстречу и через несколько минут должен был их поглотить.

Они уткнулись в изгородь и несколько минут, светя фонариком, отцепляли от веток волосы Джейн. Поле кончилось. Отсюда огонь был виден плохо, но все же можно было заметить, что он то разгорается, то гаснет. Оставалось искать калитку или дверку. Они нашли какие-то воротца, но те были заперты. Здесь снова началась низина, они хлюпали по воде. Пришлось немного подняться, огонь исчез, а когда он стал виден, он почему-то оказался слева и довольно далеко.

До сих пор Джейн не удавалось представить, что же их ждет. Теперь сцена на кухне стала обретать смысл. Он велел мужчинам попрощаться с женами. Значит… значит, по этому мокрому полю они идут к смерти. Столько слышишь о ней (как о любви), поэты о ней пишут, а вот она какая. Но не это главное. Джейн попыталась увидеть все иначе, так, как видят ее новые друзья. Она давно не сердилась, что Рэнсом распоряжается ею и еще отдает при этом и Марку, и Малельдилу, ничего не оставляя себе самому. Это она приняла. О Марке она думала мало, ибо мысли о нем все чаще вызывали в ней жалость и раскаяние. А вот Малельдил… До этих минут она и не думала о нем. Она верила в эльдилов, верила и в то, что они кому-то подчиняются, как и Рэнсом, и весь дом, даже Макфи, но никак не связывала все это с тем, что зовется религией. Пропасть между конкретными, страшными вещами и, скажем, молитвой матушки Димбл была слишком велика. Одно дело – ужас ее снов, радость послушания, свет из-под синей двери, великая борьба; совсем другое – церковный запах, кошмарные литографии (Христос метра в два ростом, похожий на умильную барышню), непонятные уроки Закона Божия, суетливая ласковость священников. Но сейчас, если рядом смерть, нужно свести это воедино. В конце концов, случиться могло все что угодно. Мир оказался совсем не таким, как она думала, и она не удивлялась ничему. Очень может быть, что Малельдил – просто бог. Может быть, есть жизнь после смерти, рай, преисподняя. Мысль эта мелькнула в ее сознании словно искра, и снова все спуталось, но и этого было достаточно, чтобы она воспротивилась: «Нет, не могу, почему же мне раньше не сказали!» Ей не пришло в голову, что она бы и слушать не стала.

– Смотрите, Джейн, – сказал Деннистон, – куст.

– По-моему, – сказала Джейн, – это, скорее, овца.

– Нет. Это кусты… А вон деревья…

– Да, – сказал Димбл. – Это ваша роща. Мы почти у места.

Земля перед ними шла вверх еще ярдов двадцать, потом холм обрывался. Теперь они видели лесок, а кроме того, каждый различил бледные мерцающие лица своих спутников.

– Я пойду первым, – сказал Димбл.

– Как я вам завидую, что вы не боитесь! – сказала Джейн.

– Тише, прошу вас!.. – сказал он.

Они осторожно дошли до обрыва и остановились. Внизу, в ложбинке, горели довольно большие поленья. Вокруг росли кусты, и пляшущие тени мешали все рассмотреть. Кажется, за костром стоял шалаш; Деннистону показалось, что он видит и перевернутую тележку, а у костра стоит котелок.

– Есть там кто-нибудь? – тихо спросил Димбл.

– Не знаю, – ответил Деннистон. – Подождите минутку.

– Смотрите! – сказала Джейн. – Вон там, где пламя отнесло ветром!

– Что? – спросил Димбл.

– Вы не видите?

– Ничего не вижу.

– Кажется, я вижу человека, – сказал Деннистон.

– Да, вроде бы бродяга, – ответил Димбл. – То есть в современной одежде.

– Какой он с виду?

– Не знаю.

– Надо идти вниз, – сказал Димбл.

– А можно тут спуститься? – спросил Деннистон.

– Не с этой стороны, – заметил Димбл. – Мне кажется, правее есть тропинка. Пойдем опять вдоль изгороди, пока не наткнемся на нее.

Они говорили тихо, огонь трещал все громче, дождь перестал. Осторожно, словно солдаты в лесу, они стали пробираться от дерева к дереву.

– Стойте! – вдруг прошептала Джейн.

– В чем дело?

– Кто-то шевелится.

– Где?

– Внизу. Совсем близко.

– Я ничего не слышал.

– Теперь ничего и нет.

– Идемте дальше.

– Вы что-нибудь слышите, Джейн?

– Нет, сейчас тихо.

Они прошли еще несколько шагов.

– Стой! – сказал Деннистон. – Джейн права. Там что-то есть…

– Заговорить мне? – спросил Димбл.

– Подождите немного. Да, есть. Смотрите! Ах ты, да это ослик…

– Так я и думал, – сказал Димбл. – Это бродяга, лудильщик… Вот его ослик. А спуститься надо…

Они двинулись дальше и вышли на заросшую тропинку. Шла она петлей, и все же шалаш или палатку уже не загораживал костер.

– Вот он, – сказала Джейн.

– Да-да, вижу, – сказал Деннистон. – Действительно, бродяга. Видите его, Димбл? Старик с бородой, в старой куртке и в черных штанах. Вон, ногу вытянул, пальцы торчат из башмака!

– Вон там? – сказал Димбл. – Я думал, это бревно. Но у вас лучше зрение. Вы уверены, что это человек?

– Вроде бы да. Не знаю, глаза устали. Слишком тихо он сидит. Если это человек, он заснул.

– Или умер, – сказала Джейн, резко вздрогнув.

– Что ж, – сказал Димбл. – Идемте вниз.

Меньше чем за минуту они спустились вниз. Палатка там была, и какое-то тряпье в палатке, и жестяная тарелка, и несколько спичек, и кучка табаку, но человека не было.

2

– Я вот чего не понимаю, – сказала Фея. – Что вы над ним трясетесь? То вы так, то сяк! Разводили тут про убийство, теперь он сидит один, а толку-то? Может, сработает, а может – нет. Да я бы его за двадцать минут расколола. Видали мы таких.

Так говорила Фея Уизеру той же ненастной ночью, часов в двенадцать. Был с ними и третий, профессор Фрост.

– Уверяю вас, мисс Хардкасл, – сказал и. о., глядя поверх Фроста, – ваши мнения всегда вызывают у меня живейший интерес. Но если я вправе так выразиться, перед нами – один из тех случаев, когда… э-э-э… принудительные собеседования привели бы к нежелательным результатам.

– Почему это? – угрюмо спросила Фея.

– Простите, если я вам напомню, – сказал Уизер, – не потому, что вы не знали, из чисто методологических соображений, – нам нужен не он. Я хочу сказать, мы все будем рады увидеть среди нас миссис Стэддок, главным образом – в связи с ее поразительными психическими способностями. Конечно, употребляя слово «психический», я не отдаю предпочтения никакой гипотезе.

– В общем, сны, – сказала Фея.

– Можно предположить, – продолжал Уизер, – что на нее оказало бы нежелательное действие, если бы мы доставили ее насильно, а здесь она обнаружила, что ее муж находится в… э-э-э… не совсем естественных, хотя и временно, условиях, неизбежно связанных с вашим методом исследования. Искомая способность могла бы исчезнуть.

– Мы еще не слышали донесения, – спокойно сказал Фрост. – Прошу вас, майор.

– Все к собакам, – сказала Фея. – Поехал он в Нортумберленд. После него оттуда вышли три человека: Ланкастер, Лили и Димбл. Перечисляю по значимости. Ланкастер – верующий и большая шишка. В родстве со всякими епископами. Черт-те сколько написал. Лили – вроде того, но потише. Правда, сами помните, в прошлом году он нам попортил кровь в этой комиссии насчет высших школ. В общем, люди опасные. Деловые, что называется. Димбл – не то. Божья коровка. Против него ничего и не скажешь, знает свою науку, и все. Не такой он знаменитый… ну, может, у этих, филологов. Хватки нет, совести – завались, в общем – толку от него мало. Те двое ему не чета, те кой-чего смыслят, особенно Ланкастер. Такого и нам заполучить не грех, если б не эти… взгляды.

– Вы могли бы сообщить майору Хардкасл, – сказал Фрост, – что эти характеристики нам известны.

– Действительно, – сказал Уизер, – поскольку час поздний… мы не хотели бы переутомлять вас, мисс Хардкасл… Не перейдете ли вы к более существенным положениям вашего… э-э… доклада?

– Ладно, – сказала Фея. – Людей у меня было мало. Сами знаете, спасибо, что мы вообще его увидели. Все у меня были заняты, пришлось обойтись чем есть. Шесть человек я поставила у колледжа, в штатском, ясное дело. Потом трех, кто получше, послала за Ланкастером. Через полчаса получила телеграмму, он в Лондоне. Может, там чего найдут. С Лили я попотела. Ходил мест в пятнадцать. Всё взяли на заметку. Димбл вышел последний, у меня оставался один человек, и тут О’Хара звонит, людей ему надо. Ну я решила, бог с ним, с Димблом. Каждый день ходит на службу и вообще пустое место.

– Я не совсем понимаю, – сказал Фрост, – почему вы не послали людей в само здание.

– А из-за вашего Феверстона, – сказала Фея. – Нас теперь в колледж не пускают, если хотите знать. Говорила я, не наш человек. Крутит. С университетом заигрывает. Помяните мое слово, вы еще с ним наплачетесь.

Фрост посмотрел на Уизера.

– Я ни в малейшей степени не стану отрицать, – сказал и. о., – что некоторые действия лорда Феверстона вызывают у меня недоумение. Однако мне было бы невыразимо тяжело предположить, что он…

– Стоит ли задерживать майора Хардкасл? – спросил Фрост.

– Вы совершенно правы! – сказал Уизер. – Я чуть не забыл, моя дорогая мисс Хардкасл, как вы устали и как я ценю ваше время. Не позволяйте нам злоупотреблять вашей добротой. Вам совершенно ни к чему утруждать себя скучными мужскими делами.

– А может, – сказала Фея, – пустить к нему моих ребят? Так, слегка. Жаль, столько крутилась, и никакой тебе радости.

Уизер, учтиво улыбаясь, стоял у дверей, и вдруг лицо его изменилось. Бледные полуоткрытые губы, седые завитки, блеклые глаза лишились какого бы то ни было смысла. Мисс Хардкасл показалось, что на нее смотрит маска. И она молча вышла из кабинета.

– Не кажется ли вам, – сказал Уизер, возвращаясь на свое место, – что мы придаем слишком большое значение жене этого Стэддока?

– Мы действуем согласно приказу от первого октября, – сказал Фрост.

– О… я не о том… – сказал Уизер.

– Разрешите напомнить вам факты, – сказал Фрост. – Мы наблюдали полностью только один сон, очень важный, конечно, давший нам, хотя и не совсем точно, ценные сведения. Тем самым мы поняли, что злоумышленники могут использовать ее в своих целях.

– Я ни в малейшей мере не отрицаю…

– Это первое, – продолжал Фрост. – Второе: ее сознание стало менее прозрачным. К настоящему времени наука нашла этому одно объяснение. Так бывает, когда данное лицо попадает по собственной воле под влияние враждебной нам силы. Таким образом, мы не видим ее снов и знаем, что она – под чужим влиянием. Это опасно само по себе. Но это означает, что через нее мы можем попасть в штаб-квартиру врага. По-видимому, Хардкасл права, под пыткой он выдал бы адрес жены. Но, как вы сами сказали, если она увидит его в соответствующем состоянии, вряд ли мы сможем надеяться на сны. Это – первое возражение. Второе: нападать на врага очень опасно. По всей вероятности, они защищены, и против такой защиты у нас средств нет. Наконец, третье: он может адреса не знать. В таком случае…

– Я был бы чрезвычайно огорчен, – сказал Уизер. – Научное исследование (я не применял бы слова «пытка») совершенно нежелательно, когда исследуемый ничего не знает. Если не прекратить опыта, он не оправится… если прекратить, останется чувство, что он все-таки знал ответ…

– В общем, выход один, – сказал Фрост. – Пускай сам везет сюда жену.

– А не могли бы мы, – сказал Уизер еще отрешенней, чем обычно, – привлечь его к нам несколько сильнее?.. Я имею в виду, мой дорогой друг, истинную, глубокую перемену.

Фрост осклабился во весь свой большой рот, показывая белые зубы.

– Я предполагал к этому перейти, – сказал он. – Я сказал «пускай везет жену». Возможностей для этого две: на низшем уровне, например – страх или похоть, и на высшем, если он сольется с нашим делом и поймет, что нам надо.

– Вот именно… – сказал Уизер. – Я бы выразился несколько иначе, но вы совершенно правы.

– А вы что собирались делать?

– Мы думали предоставить его на время самому себе… чтобы созрели… э-э-э… психологические плоды… Полагаемся мы – со всею гуманностью, конечно – и на небольшие неудобства… скажем, он не ел. Сигареты у него забрали. Нам бы хотелось, чтобы его сознание пользовалось только собственными ресурсами.

– Ясно. Еще что?

– Мы бы с ним побеседовали… Я не уверен, что следовало бы вмешиваться лично мне. Хорошо, если бы он подольше думал, что находится в полиции. Потом, конечно, следует ему сообщить, что он, собственно, у нас. Было бы желательно заметить, что это ничуть не освобождает его от обвинения…

– Да… – сказал Фрост. – Плохо то, что вы полагаетесь только на страх.

– Страх? – переспросил и. о., будто никогда не слышал этого слова. – Я не вполне улавливаю ход вашей мысли. Насколько мне помнится, вы не поддерживали мисс Хардкасл, когда она намекала на прямое вмешательство… если я ее правильно понял.

– А вы, наверное, хотели подсунуть ему таблетки?

Уизер тихо вздохнул и ничего не ответил.

– Ерунда, – сказал Фрост. – Под влиянием стимуляторов мужчину тянет не к жене. Я говорю, нельзя полагаться на один страх. За много лет я пришел к выводу, что результаты его непредсказуемы, пациент может вообще утратить способность к действию. Есть другие средства. Есть похоти.

– Я все же не совсем понимаю вас. Вы только что…

– Не те, посильнее…

Уизер на Фроста не глядел, но кто-то из них постепенно двигал свой стул, и сейчас они сидели рядом, почти касаясь друг друга коленями.

– Я беседовал с Филострато, – тихо и четко выговорил Фрост. – Он бы понял меня, если бы знал. Присутствовал и ассистент, Уилкинс. Ни тот ни другой не проявили никакого интереса. Им важно одно: голова живет. Что она говорит, для них значения не имеет. Я зашел очень далеко. Я спрашивал их, почему же она мыслит, откуда берет сведения. Ответа не было.

– Вы полагаете, – сказал Уизер, – что мистер Стэддок окажется восприимчивее?

– Именно, – сказал Фрост. – Вы-то знаете, что нам нужна не столько власть над Англией, сколько люди, личности. Самая сердцевина человека, преданная делу, как мы с вами… Вот чего хотим мы, вот чего от нас требуют. Пока что мы немногого добились.

– Вы считаете, Стэддок подойдет?

– Да, – сказал Фрост. – Они с женой интересны как пара, в генетическом плане. Кроме того, человек такого типа не окажет сопротивления.

– Я всегда стремлюсь к единству, – сказал Уизер. – Я стремлюсь к возможно более тесным связям… э-э… переходящим, я бы сказал, пределы личности. К взаимопроникновению, к истинному поглощению… Словом, я с превеликой радостью приму… впитаю… вберу в себя этого молодого человека.

Теперь они сидели так близко, что лица их соприкасались, словно они вот-вот поцелуются. Фрост подался вперед, пенсне его сверкало, глаз не было видно. Уизер обмяк, рот у него был открыт, губа отвисла, глаза слезились, как будто он сильно выпил. Плечи его мелко тряслись; вдруг он захихикал. Фрост лишь улыбался, но улыбка его становилась все холодней и шире. Он схватил Уизера за плечо. Раздался стук. Большой справочник упал на пол. Два старых человека раскачивались, крепко обхватив друг друга. И постепенно, мало-помалу, начавшись со слабого визга, разрастался нелепый, дикий, ни на что не похожий, скорее звериный, чем старческий, смех.

3

Когда Марка вывели в дождь из полицейской машины и быстро затолкали в маленькую, ярко освещенную комнату, он не знал, что он в Бэлбери, а если бы и знал, не испугался, ибо думал не о том. Он был уверен, что его повесят.

Никогда еще он не был вблизи от смерти; и сейчас, взглянув на свою руку (он потирал руки, было холодно), он подумал, что вот эта самая рука, с желтым табачным пятном на указательном пальце, будет скоро рукой трупа, а потом – скелета. Ему даже не стало страшней, хотя на телесном уровне признаки страха были. Его потрясла немыслимость всего этого. Да, это было немыслимо, но совершенно реально.

Потом он вспомнил мерзкие подробности казней, сообщенные ему Феей, но этого сознание уже не вместило. Какие-то смутные образы мелькнули перед ним и сразу исчезли. Вернулась главная мысль, мысль о смерти. Перед ним встала проблема бессмертия, но и она его не тронула. При чем тут будущая жизнь? Счастье в другом, бесплотном мире (ему не приходило в голову, что там может быть и несчастье) не утешало его. Важно было одно: его убьют. Это тело – слабое, жалкое, совершенно живое тело – станет мертвым. Есть душа или нет, теперь не важно. Тело сопротивлялось, и больше ни для чего не оставалось места.

Марку стало трудно дышать, и он посмотрел, нет ли здесь хоть какой вентиляции. Над дверью была какая-то решетка. Собственно, кроме двери и решетки, вообще ничего не было. Белый пол, белый потолок, белые стены, ни стула, ничего, и яркий свет.

Что-то во всем этом подсказало ему правду; но промелькнувшая надежда сразу угасла. Какая, в сущности, разница, избавятся они от него при помощи властей или сами, как от Хинджеста? Теперь он понял, что с ним тут творилось. Конечно, все они, его враги, ловко играли на страхах и надеждах, чтобы довести его до полного холуйства, а потом – убить, и если он не выдержит, и если он отслужит свое. Как же он раньше не видел? Как мог он подумать, что чего-нибудь добьется от этих людей?

Нет, какой же он дурак, какой неразвитый болван! Он сел на пол, ноги у него не стояли, словно он прошел двадцать пять миль. Почему он поехал в Бэлбери тогда, вначале? Неужели нельзя было понять из первого разговора с Уизером, что здесь – ложь на лжи, интриги, грызня, убийства, а тем, кто проиграл, пощады нет? Он вспомнил, как Феверстон произнес: «От романтики не вылечить». Да, вот почему он поймался – Уизера хвалил Феверстон. Как же он поверил ему, когда у него акулья пасть, и он такой наглый, и никогда не глядит тебе в лицо? Джейн или Димбл раскусили бы его сразу. На нем просто написано «подлец». Купиться могут только марионетки вроде Кэрри и Бэзби. Но ведь сам он, Марк, до встречи с Феверстоном не считал их марионетками. Очень ясно, сам себе не веря, он вспомнил, как льстило ему, что он стал для них своим. Еще труднее было поверить, что гораздо раньше, в самом начале, он глядел на них чуть не с трепетом и пытался уловить их слова, прячась за книгой, и мечтал, всей душой мечтал, чтобы кто-нибудь из них сам подошел к нему. Потом, через несколько долгих месяцев, это случилось. Марк вспомнил, как он – чужак, стремящийся стать своим, – выпивает и слушает гадости с таким восторгом, словно его допустили в круг земных царей. Неужели этому не было начала? Неужели он всегда был болваном? И тогда, в школе, когда он перестал учиться, и чуть не умер с горя, и потерял единственного друга, пытаясь попасть в самый избранный круг? И в самом детстве, когда бил сестру за то, что у нее есть секреты с соседской девочкой?

Он не мог понять, почему не видел этого раньше. Он не знал, что такие мысли часто стучались к нему, но он не впускал их, ибо тогда пришлось бы переделать заново все, с самого начала. Сейчас запреты эти исчезли, потому что ничего нельзя было сделать. Его повесят. Жизнь окончена. Паутину можно смахнуть, ведь иначе жить не придется, уже не нужно платить по счету, предъявленному истиной. Вероятно, Фрост и Уизер не предвидели, что испытания страхом смерти дадут такой результат.

Никаких нравственных соображений у Марка сейчас не было. Он не стыдился своей жизни, он сердился на нее. Он видел, как сидит в кустах, подслушивая беседы Миртл с Памелой и не разрешая себе думать о том, что ничего интересного в них нет. Он видел, как убеждает себя, что ему очень весело со школьными кумирами, когда ему хотелось погулять с Пирсоном, которого так больно было бросить. Он видел, как прилежно читает похабщину и пьет, когда тянет к лимонаду и классикам. Он вспоминал, сколько сил и времени тратил на каждый новый жаргон, как притворялся, что ему что-то интересно или известно, как отрывал от сердца почти все, к чему был действительно привязан, как унизительно уверял себя, что вообще можно общаться с теми, школьными, или с теми, в Брэктоне, или с этими, в ГНИИЛИ. Делал ли он когда-нибудь то, что любит? Хотя бы ел, пил? Ему стало себя жалко.

В обычных условиях он бы свалил на что-нибудь вину за эту пустую, нечистую жизнь и успокоился. Но сейчас ему не припомнились ни система, ни комплекс неполноценности, в котором виноваты родители, ни нынешнее время. Он никогда не жил своими взглядами, они были связаны лишь с тем внешним обличьем, которое сейчас с него сползало. Теперь он знал, о том не думая, что он, и только он, выбрал мусор и битые бутылки, пустые жестянки, мерзкий пустырь.

Нежданная мысль настигла его – он подумал, что Джейн будет лучше, когда он умрет. Четыре раза в его жизни пустырю угрожало вторжение извне: Миртл в детстве, Пирсон в школе, Деннистон в университете, потом – Джейн. Сестру он победил, когда стал гениальным братом, у которого такие друзья. Ее восторги и вопросы подстегивали его; но, пересадив этот цветок на пустырь, он утратил возможность мерить себя другой меркой. Пирсона и Деннистона он бросил. Теперь он знал, что собирался он сделать с Джейн: она должна была стать дамой из дам, к которой вхожи только самые избранные, но и те заискивают перед ней. Что ж, ей повезло… Теперь он знал, какие родники, и ручьи, и реки радости, какие лощины и луга, и зачарованные сады были от него скрыты. Он и сам не мог проникнуть к ней, и ее не мог испортить. Она ведь из таких, как Пирсон, Деннистон, Димбл, – из тех, кто умеет просто любить, ни к чему не подлаживаясь. Она не похожа на него. Хорошо, что она от него избавится.

В эту минуту он услышал, как поворачивается ключ в скважине. Все мысли исчезли; остался только ужас. Марк вскочил и прислонился к стене рядом с дверью, словно мог спрятаться от того, кто войдет.

Вошел человек в сером костюме. Он посмотрел на Марка, но стекла пенсне скрыли его взгляд. Марк его узнал. Теперь он не сомневался, что находится в Бэлбери, но не это потрясло его. Профессор Фрост стал совсем другим. Все было прежним – и бородка, и белый лоб, и четкие черты, и холодная улыбка. Но Марк не мог понять, как же он не видел того, от чего убежал бы с воплем любой ребенок, а собака, глухо рыча, забилась бы в угол. Сама смерть была не так страшна, как мысль о том, что несколько часов тому назад он, в каком-то смысле, верил этому человеку, искал его общества и даже убеждал самого себя, что с ним интересно.

Глава XII

Ненастная ночь

1

– Здесь никого нет, – сказал Димбл.

– Только что был, – сказал Деннистон.

– Вы действительно кого-то видели? – спросил Димбл.

– Кажется, видел, – отвечал Деннистон.

– Тогда он далеко уйти не мог, – сказал Димбл.

– Может, кликнем его? – предложил Деннистон.

– Тише! – сказала Джейн, и они помолчали.

– Там просто осел гуляет, – сказал Димбл. – Вон, наверху.

Они помолчали снова.

– Что тут с этими спичками? – сказал Деннистон, глядя на истоптанную землю у костра. – Зачем бродяге их разбрасывать?

– С другой стороны, – сказал Димбл, – не мог же Мерлин принести их из пятого века!

– Что нам делать? – спросила Джейн.

– Страшно подумать, – сказал Деннистон, – что скажет Макфи…

– Лучше нам сесть в машину и поискать белые ворота, – сказал Димбл. – Куда вы смотрите, Артур?

– На следы, – сказал Деннистон, отошедший немного в сторону. – Вот! – Он посветил фонариком. – Здесь было несколько человек. Нет, не идите, затопчете! Смотрите. Неужели не видите?

– А это не наши следы?

– Нет, они не в ту сторону. Вот… и вот.

– Может, это бродяга?

– Если бы он пошел туда, мы бы его видели, – сказала Джейн.

– Он мог уйти раньше, – сказал Деннистон.

– Но мы же его видели! – сказала Джейн.

– Пойдем по следу, – предложил Димбл. – Вряд ли мы зайдем далеко… Если следы оборвутся, вернемся на дорогу, будем искать ворота.

Вскоре глина сменилась травой, следы исчезли. Они дважды обошли ложбину, не нашли ничего и вернулись на дорогу. Было очень красиво, на небе сверкал Орион.

2

Уизер почти не спал. Когда это было необходимо, он принимал снотворное, но такое случалось нечасто, ибо и днем и ночью он жил жизнью, которую трудно назвать бодрствованием. Он научился уводить куда-то большую часть сознания и соприкасался с миром едва ли четвертью мозга. Цвета, звуки, запахи и прочие ощущения били по его чувствам, но не достигали души. Манера его, принятая с полвека тому назад, работала сама собой, как пластинка, и он препоручал ей и беседы с людьми, и рутину заседаний. Так слагалась изо дня в день знакомая всем личина, а сам он жил другой, собственной жизнью. Он достиг того, к чему стремились многие мистики, – дух его освободился не только от чувств, но и от разума.

Итак, он не спал, когда Фрост покинул его и ушел к Марку. Всякий, кто заглянул бы в кабинет, увидел бы, что он сидит за столом, склонив голову и сцепив руки. Глаза его закрыты не были. Не было и выражения на лице, ибо находился он не здесь. Мы не знаем, страдал ли он там, наслаждался или испытывал что-нибудь иное, что испытывают такие души, когда нить, связующая их с естественным течением жизни, натянута до предела, но еще цела. Когда у его локтя зазвенел телефон, он сразу взял трубку.

– Слушаю, – сказал он.

– Это Стоун, сэр, – послышалось в трубке. – Мы нашли то место.

– Да…

– Там ничего нет, сэр.

– Ничего нет?

– Да, сэр.

– Вы уверены, дорогой мой, что не ошиблись? Вполне допустимо…

– Уверен, сэр. Это склеп. Каменный, но есть и кирпич. В середине – возвышение, вроде кровати или алтаря.

– Правильно ли я вас понял? Вы говорите, что там ничего нет и ничего не было?

– Нам показалось, сэр, что недавно туда лазали.

– Прошу вас, выражайтесь как можно точнее.

– Понимаете, сэр, там есть выход… такой тоннель, он ведет к югу. Мы по нему пролезли. Он выходит наружу далеко, уже за лесом.

– Выходит наружу? Вы хотите сказать, что имеется вход… Отверстие или дверь?

– В том-то и дело, сэр! Наружу мы вышли, но никаких дверей там нет. Похоже, что их взорвали. Точнее, вид такой, словно кто-то оттуда вылетел. Мы совсем замучились.

– Так, так… Что вы сделали, когда вышли?

– То, что вы сказали, сэр. Я собрал всех полицейских, какие были поблизости, и послал их искать этого человека.

– Ага, ага… Как же вы его описали?

– Точно так, как вы мне описывали, сэр: старик с длинной или грубо остриженной бородой, в мантии или другой необычной одежде. Мне пришло в голову, сэр, что он может быть и без одежды.

– Почему же вам это пришло в голову?

– Видите ли, сэр, я не знаю, как долго он там пробыл, но я слышал, что одежда может рассыпаться при соприкосновении с воздухом. Вы не думайте, я понимаю, что дело не мое. Но мне показалось…

– Вы совершенно правильно полагаете, – сказал Уизер, – что малейшее любопытство с вашей стороны может привести к тяжелым последствиям. Для вас, для вас, я пекусь о ваших интересах… учитывая ваше… э-э-э… щекотливое положение…

– Большое спасибо, сэр. Я очень рад, что вы со мной согласились насчет одежды.

– Ах, насчет одежды! Сейчас не время обсуждать этот вопрос. Что же вы приказали своим людям, если они найдут это… э… лицо?

– С одной партией, сэр, я послал моего помощника, отца Дойла, он знает латынь. Кроме того, я позвонил инспектору Рэнгу, как вы мне сказали, и поручил ему еще несколько человек. В третью партию я включил нашего сотрудника, который знает валлийский язык.

– Вы не подумали о том, чтобы самому возглавить одну из партий?

– Нет, сэр. Вы сказали, чтобы я сразу звонил, если мы что-нибудь найдем. Я не хотел терять времени.

– Понятно, понятно… Что ж, ваши действия можно истолковать и так. Вы хорошо объяснили, как бережно, если вы меня понимаете, нужно обращаться с этим… э-э-э… лицом?

– Очень хорошо, сэр.

– М-да… Что ж, в определенной степени я могу надеяться, что сумею представить ваши действия в надлежащем свете тем из наших коллег, чьего расположения вы так неосмотрительно лишились. Вы меня поймите, мой дорогой! Если бы мне удалось склонить на вашу сторону, скажем, мисс Хардкасл или мистера Стэддока… убедить их в ваших… а… э… вам не пришлось бы беспокоиться о своем будущем и своей… э-э… безопасности.

– А что мне сейчас делать, сэр?

– Мой молодой друг, помните золотое правило. В том исключительном положении, к которому привели ваши прежние промахи, губительны лишь две ошибки: с одной стороны, вам ни в коей мере нельзя терять инициативы, предприимчивости. С другой стороны, малейшее превышение своих полномочий, малейшее нарушение границ вверенного вам круга действий может вызвать последствия, от которых я не сумею вас защитить. Если же вы избежите и той и другой крайности, вам беспокоиться не о чем.

Не ожидая ответа, он повесил трубку и позвонил в звонок.

3

– Где же эти ворота? – сказал Димбл.

Дождь перестал, было много светлее, но ветер дул так сильно, что приходилось кричать. Живая изгородь, мимо которой они шли, металась на ветру, и ветви ее хлестали по звездам.

– Мне казалось, тут ближе, – сказал Деннистон.

– И суше, – сказала Джейн.

– Правда, – сказал Деннистон, останавливаясь. – Здесь много камней. Мы не там, где были.

– Мне кажется, – мягко сказал Димбл, – мы там же. Когда мы вышли из рощицы, мы свернули немного левее, и я помню…

– А может, мы вылезли из лощины с другой стороны? – предположил Деннистон.

– Если мы сейчас пойдем иначе, – сказал Димбл, – мы будем кружить всю ночь. Не надо. В конце концов мы выйдем на дорогу.

– Ой! – воскликнула Джейн. – Что это?

Все прислушались. Из-за ветра казалось, что быстрые, мерные удары раздаются далеко, но почти сразу большая лошадь пронеслась мимо них. Они отскочили к изгороди. Грязь из-под копыт окатила Деннистона.

– Остановите ее! – кричала Джейн. – Остановите! Скорей!

– Зачем? – спросил Деннистон, вытирая лицо.

– Крикните вы, доктор Димбл! – волновалась Джейн. – Пожалуйста! Вы не видите?

– Что я должен видеть? – с трудом выговорил Димбл, когда все они, заразившись волнением от Джейн, побежали за лошадью.

– На ней человек, – сказала Джейн, задыхаясь. Она совсем выбилась из сил и потеряла туфлю.

– Человек? – повторил Деннистон и тут же крикнул: – Господи! Так и есть! Вон, вон, слева от вас…

– Мы его не догоним, – сказал Димбл.

– Стой! Мы друзья! Amis! Amici![33] – надрывался Деннистон.

Димбл кричать не мог. Он был стар, утомился еще за день, а теперь с его сердцем происходило именно то, значение чего врачи объяснили ему несколько лет назад. Этого он не испугался, но кричать не мог, тем более – на древнем языке. Пока он стоял, пытаясь отдышаться, Деннистон и Джейн снова воскликнули: «Смотрите!» – и он увидел высоко среди звезд огромного коня, летящего через изгородь, и огромного человека на коне. Джейн показалось, что человек оглянулся, словно смеясь над ними. Грязь громко чавкнула, и перед ними остались только ветер и звезды.

4

– Вы в большой опасности, – сказал Фрост, заперев двери. – С другой стороны, перед вами открываются великие возможности.

– Значит, я не в полиции, а в институте, – сказал Марк.

– Да. Опасность от этого не меньше. Скоро институт получит официальное право на ликвидацию. Он и сейчас им пользуется. Мы ликвидировали Хинджеста и Комтона.

– Если вы убьете меня, зачем этот фарс с обвинением?

– Прежде всего попрошу вас: будьте строго объективны. Досада и страх – результат химических процессов, как и все наши реакции. Смотрите на свои чувства с этой точки зрения. Не давайте им уводить вас в сторону от фактов.

– Ясно, – сказал Марк. Ему было важно одно: во что бы то ни стало сохранить свой новый взгляд; а он ощущал, что где-то шевелится прежнее неискреннее полудоверие.

– Обвинение мы включили в программу со строго определенной целью, – сказал Фрост. – Через такие испытания проходит всякий, прежде чем стать своим.

Сердце у Марка сжалось снова – несколько дней назад он проглотил бы любой крючок с такой наживкой. Только близость смерти дала ему увидеть, как все это мелко. То есть сравнительно мелко… ведь и сейчас…

– Не вижу, к чему вы клоните, – сказал он.

– Подойдем объективно. Люди, связанные субъективными чувствами приязни или доверия, прочного круга не создадут. Как я уже говорил, чувства зависят от химических процессов. В принципе их можно вызвать уколами. Вы должны пройти серию противоречащих друг другу чувств к Уизеру и другим, чтобы дальнейшее сотрудничество вообще на чувствах не базировалось. Если уж выбирать, более конструктивна неприязнь. Ее не спутаешь с так называемой сердечной привязанностью.

– Дальнейшее сотрудничество? – сказал Марк, притворяясь, что обрадовался. Это было нетрудно. Прежнее могло вот-вот вернуться.

– Да, – сказал Фрост. – Мы выбрали вас как возможного кандидата. Если вы испытаний не пройдете, мы будем вынуждены вас ликвидировать. Я не играю на ваших страхах. Они смазали бы ход процесса. Самый процесс совершенно безболезнен, ваши нынешние реакции – чисто физические.

Марк посмотрел на него и сказал:

– Это… это очень хорошо.

– Если хотите, – сказал Фрост, – я дам вам необходимую информацию. Начну с того, что линию института не определяем ни Уизер, ни я.

– Алькасан? – спросил Марк.

– Нет. Филострато и Уизер ошибаются. Несомненно, честь им и слава, что он не разложился. Но говорим мы не с ним.

– Значит, он и правда… мертв? – спросил Марк.

Притворяться не пришлось, он очень удивился.

– При нынешнем развитии науки на этот вопрос ответа нет. Быть может, он вообще не имеет смысла. Артикуляционный аппарат Алькасана используется другим разумом. Теперь слушайте внимательно… Вы, наверное, не слышали о макробах.

– О микробах? – удивился Марк. – Ну что вы…

– Я сказал не «микробы», а «макробы». Слово говорит само за себя. Мы давно знаем, что существуют организмы ниже уровня животной жизни. Их действия всегда оказывали немалое влияние на людей, но о них ничего не знали, пока не изобрели микроскоп.

– И что же? – спросил Марк. Любопытство подмывало снизу его недавнюю решимость.

– Сообщу вам, что соответствующие организмы существуют и выше уровня животной жизни. Слово «выше» я употребляю не в биологическом смысле, структура макроба весьма проста. Я имею в виду иное: они долговечней, сильнее и умнее животного мира.

– Умнее обезьян? – сказал Марк. – Тогда это почти люди!

– Вы меня не поняли. В животный мир я, естественно, включаю человека. Макробы умнее нас.

– Почему же мы с ними не общаемся?

– Мы общаемся. Но прежде это происходило нерегулярно и натыкалось на серьезные препятствия. Кроме того, умственный уровень человека не представлял тогда особого интереса для макробов. Общение, повторю, было редким, но влиять на людей они влияли. На историю, скажем, они воздействовали гораздо больше, чем микробы. Теперь мы знаем, что всю историю следовало бы переписать. Истинные причины событий историкам неизвестны. Потому историю и нельзя считать наукой.

– Разрешите я присяду, – сказал Марк и снова сел на пол.

Фрост стоял прямо, опустив руки по швам.

– Мозг и артикуляционный аппарат Алькасана, – продолжал он, – служат проводниками в общении макробов с людьми. Круг, в который вас, быть может, примут, знает сотрудничество двух этих видов, создавших уже сейчас совершенно новую ситуацию. Как вы увидите, этот скачок гораздо больше, чем превращение обезьяны в человека. Точнее будет сравнить его с возникновением жизни.

– Надо понимать, – сказал Марк, – что эти организмы благосклонны к людям?

– Если вы подумаете хотя бы минуту, – сказал Фрост, – вы поймете, что ваше высказывание имеет смысл разве что на уровне грубейшего обыденного мышления. И добрые, и злые чувства – результат химических процессов. Они предполагают организм нашего типа. Первые же шаги к контакту с макробами покажут вам, что многие ваши мысли – вернее, то, что вы мыслями считали, – побочный продукт чисто телесных процессов.

– Я хотел сказать, их цели совпадают с нашими?

– Что вы называете нашими целями?

– Ну… овладение природой… уничтожение войн, нищеты и других регрессивных явлений… в общем, сохранение и развитие человеческого рода.

– Не думаю, что псевдонаучный язык существенно меняет давно отжившую этику. Но к этому я вернусь позднее. Сейчас замечу, что сохранение человеческого рода вы трактуете неверно. Вы просто прикрываете обобщениями субъективные чувства.

– В конце концов, – сказал Марк, – уже для одного овладения природой нужно очень много людей. Если же создается избыток населения, не войнами же его уменьшать.

– Ваша идея – пережиток условий, исчезающих на наших глазах, – сказал Фрост. – Прежде действительно было необходимо большое количество крестьян, и война наносила урон экономике. Теперь необразованные слои общества становятся балластом. Современные войны ликвидируют отсталый элемент, оставляя в неприкосновенности технократов и усиливая их власть. Сравним наш вид с неким животным, которое нашло способ упростить процессы питания и движения и больше не нуждается в сложных органах. Тем самым и тело его упростится. В наше время, чтобы поддерживать мозг, достаточно одной десятой части тела. Индивидуум, собственно, станет головой. Род человеческий станет технократией.

– Понятно, – сказал Марк. – Я, правда, думал, что интеллектуальное ядро общества будет увеличиваться за счет образования.

– Чистая химера. Подавляющее большинство людей способно только получать информацию. Их невозможно научить той полной объективности, которая нам нужна. Они всегда останутся животными, воспринимающими мир сквозь туман субъективных реакций. Но если бы они и смогли перемениться, время больших популяций прошло. То был кокон, в котором созрел человек-технократ, обладающий объективным мышлением. Теперь этот кокон не нужен ни макробам, ни тем избранникам, которые могут с ними сотрудничать.

– Значит, две мировые войны вы бедами не считаете?

– Напротив. Было бы желательно провести не менее шестнадцати больших войн. Я понимаю, какие эмоциональные, то есть химические, реакции вызывает это утверждение, и вы зря расходуете силы, пытаясь их скрыть. Я не предполагаю, что вы уже способны владеть такими процессами. Фразы этого типа я произношу намеренно, чтобы вы постепенно приучились смотреть на вещи с чисто научной точки зрения.

Марк смотрел на пол. На самом деле он не испытал почти никаких чувств и даже удивился, обнаружив, как мало трогают его рассуждения о далеком будущем. Сейчас ему было не до того. Он был поглощен борьбой между твердым решением не верить, не поддаваться – и сильной, как прилив, тягой совсем иного рода. Наконец перед ним именно тот, избранный круг, такой избранный, что центр его даже вне человечества. Тайна из тайн, высшая власть, последняя инициация. Гнусность всего этого ничуть не уменьшала притягательности. Он подумал, что Фрост знает все о его смятении, о соблазне, об убывающей решимости и ставит на соблазн.

Какие-то звуки за дверью стали громче, и Фрост крикнул:

– Пошли вон!

Но там не успокоились, кто-то на кого-то орал, стучались еще громче. Фрост, широко улыбаясь, открыл дверь. Ему сунули в руку записку. Он прочитал ее, вышел, не глядя на Марка, и повернул ключ в замке.

5

– Как же они у нас дружат! – сказала Айви Мэггс, глядя на мистера Бультитьюда и кошку по имени Пинчи. Медведь сидел у очага, привалившись к теплой стене, а кошка, нагулявшись по кухне, долго терлась о его живот и наконец улеглась между задними лапами. Щеки у него были толстые, глазки – маленькие, и казалось, что он улыбается. Барон Корво, так и не слетевший с хозяйского плеча, спал, сунув голову под крыло.

Миссис Димбл еще не ложилась. Тревога ее достигла той степени, когда любая мелочь грозит раздражением. Но по ее лицу никто бы этого не понял. За столько лет она научилась обуздывать волю.

– Когда мы говорим о них «дружат», – сказал Макфи, – мы уподобляем их людям. Трудно уберечься от иллюзии, что у них есть личность в нашем смысле слова. Но доказательств этого у нас нет.

– Чего же ей тогда от него нужно? – спросила Айви.

– Быть может, ее тянет к теплу, – сказал Макфи, – она укрывается от сквозняка. Вероятно, играют роль и преображенные сексуальные импульсы.

– Ну, знаете! – сказала Айви. – И не стыдно, про смирных зверей! В жизни я не видела, чтоб наш Бультитьюд или Пинчи, бедняжка…

– Я сказал «преображенные», – поправил ее Макфи. – Им приятно тереться друг о друга. Возможно, паразиты в их волосяном покрове…

– Это что, блохи? – воскликнула Айви. – Да вы знаете не хуже меня, какие они чистенькие!

Она была права, ибо сам же Макфи облачался ежемесячно в комбинезон и купал медведя в ванне, намыливал от хвоста до носа, долго поливал теплой водой и насухо вытирал. Занимало это целый день, и он никому не разрешал помогать себе.

– А вы как думаете, сэр? – спросила Айви Рэнсома.

– Я? – откликнулся он. – По-моему, Макфи вносит в их жизнь различия, которых там нет. Надо стать человеком, чтобы отличить ощущения от чувств – точно так же, как нужно обрести духовное начало, чтобы отличить чувства от любви. Кошка и медведь их не различают, они испытывают нечто единое, где есть зародыши и дружбы, и физической потребности.

– Я не отрицаю, что им приятно быть вместе… – начал Макфи.

– А я что говорила! – восклицала тем временем Айви Мэггс.

– …но хочу разобраться в этой проблеме, – продолжал Макфи, – так как она связана с одним серьезным заблуждением. Система, принятая в этом доме, основана на лжи.

Грейс Айронвуд открыла глаза (она почти дремала до сих пор), а матушка Димбл шепнула Камилле: «Господи, пошел бы он спать!..»

– Что вы имеете в виду? – спросил Рэнсом.

– Вот что. Мы, с переменным успехом, пытаемся проводить некую линию, которую последовательно выдержать нельзя. Медведя держат в доме, кормят яблоками, медом…

– Вот это да! – сказала Айви. – И кто же его кормит, как не вы?

– Итак, – сказал Макфи, – медведя перекармливают и держат, повторяю, в доме, а свиней держат в хлеву и убивают. Я хотел бы узнать, где тут логика.

– Чепуха какая, – сказала Айви Мэггс, растерянно глядя то на улыбающегося Рэнсома, то на серьезного Макфи. – Кто же это из медведя делает ветчину?!

Макфи нетерпеливо взмахнул рукой, но ему помешали говорить смех Рэнсома и сильный порыв ветра, от которого задрожали окна.

– Как им тяжело! – сказала миссис Димбл.

– Я люблю такую погоду, – сказала Камилла. – Люблю гулять, когда ветер и дождь. Особенно в холмах.

– Любите? – удивилась Айви. – А я – нет. Вы послушайте, как воет. Я бы тут одна не могла, без вас, сэр. Мне все кажется, в такую погоду они к вам приходят.

– Им безразлична погода, Айви, – сказал Рэнсом.

– Никак не пойму, сэр, – сказала Айви. – Ваших я очень боюсь, а Бога – нет, хотя Он вроде бы пострашней.

– Он был пострашней, – сказал Рэнсом. – Вы правы, Айви, с ангелами человеку трудно, даже если и ангел добрый, и человек. Апостол об этом пишет. А с Богом теперь иначе, после Вифлеема.

– Скоро и Рождество, – сказала Айви, обращаясь ко всем.

– Мистер Мэггс уже будет с нами, – сказал Рэнсом.

– Через два дня, сэр, – сказала Айви.

– Неужели это только ветер? – спросила Грейс Айронвуд.

– Мне кажется, это лошадь, – сказала миссис Димбл.

Макфи вскочил.

– Пусти, Бультитьюд, – сказал он. – Дай возьму сапоги.

Он бормотал что-то еще, натягивая макинтош, но слов никто не разобрал.

– Не дадите ли вы костыль, Камилла? – сказал Рэнсом. – Подождите, Макфи, мы выйдем к воротам вместе. Женщины останутся здесь.

Четыре женщины не двинулись, а двое мужчин стояли через минуту в больших сенях. Ветер колотил в дверь, и нельзя было понять, стучится ли в нее человек.

– Откройте, – сказал Рэнсом. – И встаньте позади меня.

Макфи не сразу отодвинул засовы. Мы не знаем, собирался ли он отойти потом назад, но ветер отшвырнул дверь к стене, и его зажало между стеной и дверью. Рэнсом стоял неподвижно, опираясь на костыль. Свет, идущий из кухни, высветил на фоне черного неба огромного коня. Морда его была в пене, желтые зубы скалились, алые ноздри раздувались, глаза горели, уши трепетали. Он подошел так близко, что передние копыта стояли на пороге. На нем не было ни седла, ни узды, ни стремян; но в эту самую минуту с него спрыгнул огромный человек. Лицо его закрывала разметанная ветром рыже-седая борода; и лишь когда он сделал шаг, Рэнсом увидел куртку цвета хаки, обтрепанные штаны и рваные ботинки.

6

В большой комнате, где горел камин, сверкало на столиках вино и серебро, а посередине стены стояло огромное ложе. Уизер смотрел, как четыре человека бережно, словно слуги или врачи, несут на носилках длинный сверток. Когда они опустили его на постель, Уизер еще шире открыл рот, и хаос его лица сменился на минуту чем-то человеческим. Он увидел голое тело. Неизвестный был жив, хотя и без сознания. Уизер приказал положить ему к ногам грелку и поднять на подушки голову. Когда все это сделали и он остался наедине с прибывшим, и. о. придвинул кресло к кровати и принялся смотреть. Голова была большая, но казалась еще больше из-за бурой спутанной бороды и шапки бурых волос. Лицо было выдублено непогодой, шея – вся в морщинах. Человек лежал, закрыв глаза, и как будто бы улыбался. Уизер смотрел на него и так и сяк, менял угол, зашел сзади, словно искал и не мог найти какой-то черты. Через четверть часа в комнату мягко вошел профессор Фрост.

Он посмотрел на незнакомца сперва с одной, потом – с другой стороны кровати.

– Спит он? – спросил Уизер.

– Не думаю, скорее – что-то вроде транса. Где они его нашли?

– В ложбине, за четверть мили от выхода. Выследили по следу босых ног.

– Склеп пустой?

– Да. Стоун звонил мне.

– Вы распорядитесь насчет Стоуна?

– Да, да. А что вы о нем думаете?

– Я думаю, это он, – сказал Фрост. – Место верное. Отсутствие одежды трудно объяснить иначе. Череп такой, как я и полагал.

– Но лицо…

– Да, лицо не совсем такое…

– Я был уверен, – сказал и. о., – что узнаю посвященного и даже того, кто может им стать. Вы меня понимаете… Сразу видно, что Стэддок или Стрэйк подойдут, а мисс Хардкасл, при всех ее превосходных качествах…

– Да. Вероятно, надо быть готовыми к тому, что он… неотесан. Кто знает, какие у них тогда были методы?

– Быть может, опыт опасней, чем нам казалось.

– Я давно вас прошу, – сказал Фрост, – не вносить в научное обсуждение эмоциональных элементов.

И оба они замолчали, ибо новоприбывший открыл глаза.

От этого лицо его обрело смысл, но понятней не стало. По всей вероятности, он на них смотрел, но неизвестно, видел ли. Уизеру показалось, что главное в этом лице – осторожность. Не напряженность и не растерянность, а привычная, бесстрастная настороженность, за которой должны стоять долгие годы мирно и даже весело принимаемых передряг.

Уизер встал и откашлялся.

– Магистр Мерлин, – сказал он на латыни. – Мудрейший из британцев, владеющий тайнами тайн, с невыразимой радостью принимаем мы тебя в этом доме. Ты поймешь, что и мы не совсем несведущи в великих искусствах и, если могу так выразиться…

Голос его угас. Было слишком ясно, что голый человек не обращает на его слова никакого внимания. Быть может, он не так произносит? Нет, новоприбывший, судя по лицу, просто не понимает и даже не слушает.

Фрост взял графин, налил бокал вина и поднес его гостю с низким поклоном. Тот взглянул на вино то ли лукаво, то ли нет и сел, являя мохнатую грудь и могучие руки. Он указал пальцем на столик. Фрост тронул другой графин; гость покачал головой.

– Я полагаю, – сказал Уизер, – что наш уважаемый… э-э… друг указывает на кувшин. Не знаю, что они там поставили…

– Пиво… – сказал Фрост.

– Маловероятно… хотя… мы плохо знакомы с обычаями тех времен…

Фрост налил пива и поднес гостю. Загадочное лицо впервые осветилось. Гость отвел рукой усы и стал жадно пить. Голова его все больше откидывалась назад. Выпив все до капли, он утер губы тыльной стороной руки и глубоко вздохнул – то был первый звук, который он испустил за все время. Потом снова указал на столик.

Они подносили ему еду и пиво раз двадцать – Уизер подобострастно, Фрост бесшумно, как бывалый лакей. Ему предлагали разные яства, но он выказал предпочтение холодному мясу, пикулям, хлебу, сыру и маслу. Масло он ел с ножа. Вилки он явно не знал и мясо рвал руками, а кость сунул под подушку. Жевал он громко. Наевшись, он снова показал на пиво, выпил его в два глотка, утер губы пододеяльником, высморкался в руку и вроде бы собрался уснуть.

– А… э… – заторопился Уизер, переходя на латынь, – господин мой, я ни в коей мере не хотел бы тебе мешать. Однако, с твоего разрешения…

Гость не слушал. Трудно было определить, закрыты ли его глаза, или он смотрит из-под опущенных век, но разговаривать он не собирался. Фрост и Уизер обменялись недоуменным взглядом.

– Сюда нет другого входа? – спросил Фрост.

– Нет, – сказал Уизер.

– Пойдемте все обсудим. Дверь оставим открытой. Если он задвигается, мы услышим.

7

Когда Марк остался один, сперва он почувствовал облегчение. Он по-прежнему боялся, что с ним будет, но в самой сердцевине страха родилась странная легкость. Больше не надо завоевывать их доверие, раздувать жалкие надежды. Прямая борьба после такого множества дипломатических ошибок даже бодрила. Конечно, он может проиграть, но сейчас он против них, и все тут. Он вправе говорить о «своей стороне». Он – с Джейн и со всем, что она воплощает. Собственно, он даже ее перегнал, она не участвует в битве…

Одобрение совести – очень сильное средство, особенно для тех, кто к нему не привык. За две минуты Марк перешел от облегчения к смелости, а от нее – к необузданной отваге. Он видел себя героем, мучеником, Джеком-победителем, беззаботно играющим на великаньей кухне, и образы эти обещали изгнать то, что он перевидал за последние часы. Не всякий, в конце концов, устоит против таких предложений. Как был бы он когда-то польщен!..

Как был бы он польщен… Внезапно, очень быстро, неведомая похоть охватила его. Те, кто ее испытал, сразу узнают, какое чувство трясло его, как собака трясет добычу; те, кто не испытал, ничего не поймут. Некоторые описывают такую похоть в терминах похоти плотской, и это очень много говорит, но лишь тем, кто испытал. С плотью это ни в малой мере не связано, хотя двумя чертами похоже на плотскую похоть, какой она становится в самых темных и глубоких подвалах своего запутанного, как лабиринт, дома. Словно плотская похоть, это лишает очарования все остальное. То, что Марк знал доселе: влюбленность, честолюбие, голод, вожделение, наконец, – стало как слабый чай, как дешевая игрушка, на которую не потратишь и мельчайшего чувства. Бесконечное очарование новой, неведомой похоти всосало все другие страсти, и мир остался выцветшим, пресным, жухлым, словно брак без любви или мясо без соли. О Джейн он мог теперь думать только чувственно, но вожделения к ней не испытывал, – змея эта стала жалким червяком, когда он увидел дракона. И еще одним это походило на плотскую похоть: развратному человеку незачем говорить, что кумиры его ужасны, ибо к ужасу его и тянет. Он стремится к безобразному, красота давно не возбуждает его, она стала для него слишком слабой. Так и здесь. Существа, о которых говорил Фрост (Марк не сомневался, что они – с ним, в комнате), губили и род человеческий, и всякую радость; но именно потому его влекло, тянуло, притягивало к ним. Никогда до сих пор он не знал, как велика сила того, что противно природе. Теперь он понял непонятные прежде картины, и объективность, о которой говорил Фрост, и древнее ведовство. Перед ним встало лицо Уизера, и он с острой радостью увидел, что и тот понимает. Уизер знал.

Вдруг он вспомнил, что его, наверное, убьют. При этой мысли он снова увидел голые белые стены и яркий свет. Он заморгал. Где же он был только что? Конечно, ничего общего между ним и Уизером нет. Конечно, они его убьют в конце концов, если он чего-нибудь не измыслит. О чем же он думал, что чувствовал, если это забыл?

Постепенно он понял, что выдержал нападение и сумел ему воспротивиться; и тут его охватил еще один страх. В теории он был материалистом, но бессознательно, даже беспечно верил, что воля его свободна. Нравственные решения он принимал редко и, когда два часа назад решил не верить институтским, не сомневался, что это – в его власти. Ему и в голову не приходило, что кто-то может так быстро изменить до неузнаваемости его разум. Он знал, что волен передумать, а больше никаких помех не видел. Если же бывает так… Нет, это нечестно. Ты пытаешься, впервые в жизни, поступить правильно – так, что и Джейн, и Димбл, и тетя Джилли тебя бы одобрили. Казалось бы, мир должен тебя поддержать (полудикарский теизм был в Марке гораздо сильнее, чем он думал), а он, именно в эту минуту, покидает тебя! Значит, что-то в мире не так. Какие-то странные законы. Ты мучайся, а он…

Выходит, циники правы. И тут он остановился. Какой-то привкус сопровождал эти мысли. Неужели снова начинают? Нет, нет, не надо! Он сжал руки. Нет, ни за что! Он больше не выдержит. Если бы здесь была Джейн, или миссис Димбл, или Деннистон!.. Хоть кто-нибудь. «Не пускайте меня, не пускайте меня туда!» – сказал он, и еще раз, громче: «Не пускайте!» Все, что можно назвать им самим, вложил он в эту мольбу, и страшная мысль, что карта – последняя, уже не испугала его. Больше делать было нечего. Сам того не зная, он разрешил мышцам расслабиться. Тело его очень измучилось и радовалось даже твердым доскам пола. Комната стала чистой и пустой, словно и она устала от всего, что вынесла, – чистой, как небо после дождя, пустой, как наплакавшийся ребенок. Марк смутно подумал, что скоро рассвет, и заснул.

Глава XIII

Они обрушили на себя небо

1

– Стой где стоишь, – сказал Рэнсом. – Кто ты и зачем пришел?

Оборванный великан склонил голову набок, словно хотел получше расслышать. В ту же минуту ворвался ветер и захлопнул дверь в кухню, отделив троих мужчин от женщин. Незнакомец сошел с порога.

– Sta, – громко сказал Рэнсом. – In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti dic mihi qui sis et quam vinisti.[34]

Незнакомец поднял руку и откинул волосы со лба. Свет падал на его лицо, и оно показалось Рэнсому беспредельно мирным. Все тело его было свободно, словно он спал. Стоял он очень тихо. Каждая капля дождя падала с его куртки туда, куда упала прежняя капля.

Секунды две он глядел на Рэнсома без особого любопытства; потом посмотрел налево, где, за входной дверью, откинутой ветром к стене, стоял Макфи.

– Выходи, – сказал он по-латыни.

Говорил он почти шепотом, но голос его был так звучен, что задрожали даже эти не поколебленные ветром стены. Еще больше удивило Рэнсома, что Макфи немедленно вышел. Незнакомец окинул его взглядом и обратился к Рэнсому:

– Раб, скажи хозяину этого дома, что я пришел.

Ветер, налетая сзади, рвал его одежду и волосы, но он стоял, как большое дерево. И говорил он так, как заговорило бы дерево, – медленно, терпеливо, неторопливо, словно речь текла по корням, сквозь глину и гравий, из глубин Земли.

– Я здесь хозяин, – отвечал Рэнсом на том же языке.

– Оно и видно, – сказал пришелец. – А этот жалкий раб – твой епископ.

Он не улыбнулся, но в глазах его мелькнула усмешка, и он повторил:

– Скажи своему господину, что я пришел.

– Ты хочешь, – спросил Рэнсом, – чтобы я сообщил об этом своим господам?

– В келье монаха и галка научится латыни, – сказал пришелец. – Покажи нам, как ты их кличешь, смерд.

– Мне понадобится другой язык, – сказал Рэнсом.

– Зови по-гречески.

– Нет, не греческий.

– Послушаем, знаешь ли ты еврейскую речь.

– И не еврейский.

– Что ж, если хочешь болтать как варвары, я тебя переболтаю. То-то потеха!

– Быть может, – сказал Рэнсом, – язык этот покажется тебе варварским, ибо его не слышали давно. Даже в Нуминоре на нем говорили редко.

– Твои господа доверяют тебе опасные игрушки, – сказал пришелец и немного помолчал. – Плохо принимают гостей в этом доме. В спину мне дует ветер, а я долго спал. Ты видишь, я переступил порог.

– Закройте дверь, Макфи, – сказал Рэнсом по-английски.

Ответа не было, и, оглянувшись впервые, он увидел, что Макфи спит на единственном стуле.

– Что это значит? – спросил Рэнсом, остро глядя на пришельца.

– Если ты тут хозяин, – сказал тот, – ты знаешь и сам. Если ты не хозяин, должен ли я отвечать? Не бойся, я не причиню вреда этому рабу.

– Это мы скоро увидим, – сказал Рэнсом. – А пока входи, я не боюсь. Скорее, я боюсь, как бы ты не ушел. Закрой двери сам, ты видишь – у меня болит нога.

Не отрывая глаз от Рэнсома, пришелец отвел назад левую руку, нащупал засов и запер дверь. Макфи не шевельнулся.

– Кто же твои господа? – спросил пришелец.

– Господа мои – Уарсы, – отвечал Рэнсом.

– Где ты слышал это слово? – спросил пришелец. – Если ты и впрямь учен, то почему ты одет как раб?

– Ты и сам одет не лучше, – сказал Рэнсом.

– Удар твой меток, – сказал пришелец, – и знаешь ты много. Ответь же мне, если посмеешь, на три вопроса.

– Отвечу, если смогу, – сказал Рэнсом.

Словно повторяя урок, пришелец напевно начал:

– Где Сульва? Каким она ходит путем? Где бесплодна утроба? Где холодны браки?

Рэнсом ответил:

– Сульва, которую смертные зовут Луною, движется в низшей сфере. Через нее проходит граница падшего мира. Сторона, обращенная к нам, разделяет нашу участь. Сторона, обращенная к небу, прекрасна, и блажен, кто переступит черту. На здешней стороне живут несчастные твари, исполненные гордыни. Мужчина берет женщину в жены, но детей у них нет, ибо и он и она познают лишь хитрый образ, движимый бесовской силой. Живое тело не влечет их, так извращена похоть. Детей они создают злым искусством, в неведомом месте.

– Ты хорошо ответил, – сказал пришелец. – Я думал, только три человека это знают. Второй мой вопрос труднее: где кольцо короля, в чьем оно доме?

– Кольцо короля, – сказал Рэнсом, – на его руке, в царском доме, в круглой, как чаша, земле Абходжин, за морем Лур, на Переландре. Король Артур не умер, Господь забрал его во плоти, он ждет конца времен и сотрясения Сульвы с Енохом, Илией и Мельхиседеком. В доме царя Мельхиседека и сверкает кольцо.

– Хороший ответ, – сказал пришелец. – Я думал, лишь двое это знают. На третий вопрос ответит лишь один. Когда спустится Лурга? Кто будет в те дни Пендрагоном? Где учился он бранному делу?

– На Переландре я учился брани, – сказал Рэнсом. – Лурга спустится скоро. Я Пендрагон.

Только он произнес эти слова, ему пришлось отступить, ибо пришелец зашевелился. Каждый, кто видел бы их сейчас, подумал бы, что дело идет к драке. Тяжко и мягко, словно гора, сползшая в море, гость опустился на одно колено. Однако лицо его было вровень с лицом Рэнсома.

2

– Да, возникает непредвиденная трудность, – сказал Уизер, когда они с Фростом уселись у открытой двери. – Должен признаться, не думал, что нас ожидают… э-э… лингвистические неувязки.

– Нужен кельтолог, – сказал Фрост. – У нас с филологией слабо. Подошел бы Рэнсом. Вы ничего о нем не слышали?

– Вряд ли нужно напоминать, – сказал Уизер, – что доктор Рэнсом интересует нас не только как филолог. Смею вас заверить, если бы мы напали на малейший след, мы бы давно… э-э… имели удовольствие видеть его среди нас.

– Сам понимаю. Наверное, он на Земле… Хорошо по-валлийски говорит Стрэйк. У него мать из Уэльса.

– Было бы чрезвычайно желательно, – сказал Уизер, – сохранить все… э-э-э… в семейном кругу. Мне исключительно неприятно приглашать кельтологов со стороны.

– Ничего, мы его потом спишем. Другое плохо, время уходит. Как у вас там Стрэйк?

– Превосходно! Я даже сам теряюсь. Он продвигается так быстро, что мне придется оставить свой проект. Я хотел объединить наших… э-э… подопечных, сопоставив тем самым наши методы. Конечно, нет и речи о каком бы то ни было соперничестве…

– Еще бы, я работал со Стэддоком только один раз. Результат – оптимальный. Про Стрэйка я спросил, чтобы узнать, может ли он тут дежурить. А вообще, пусть дежурит Стэддок. Пока там что, а сейчас пускай трудится.

– Вы думаете, мистер… э… Стэддок… достаточно продвинулся?

– Это не важно. Что он может сделать? Выйти он не выйдет. Нам нужно, чтобы кто-нибудь стерег, а ему – польза.

3

Макфи, только что переспоривший и Рэнсома, и Алькасана, почувствовал, что кто-то трясет его за плечо. Потом он ощутил, что ему холодно, а левая нога у него затекла, и увидел прямо перед собой лицо Деннистона. Народу в сенях было много – и Деннистон, и Джейн, все усталые и вымокшие.

– Что с вами?

– Ничего, – сказал Макфи, глотнул несколько раз и облизал губы. – Ничего. – Тут он выпрямился. – Эй, где же он?

– Кто? – спросил Деннистон.

– Трудно сказать, – отвечал Макфи. – Понимаете, я сразу уснул.

Все переглянулись. Макфи вскочил.

– Господи! – крикнул он. – Да тут же был Рэнсом! Не знаю, что со мной случилось. Наверное, это гипноз. Прискакал человек на лошади…

Все обеспокоились. Деннистон распахнул дверь в кухню, и в свете очага взорам новоприбывших предстали четыре спящие женщины. Спала и птица на спинке стула, спал и медведь, по-детски посвистывая. Миссис Димбл уронила голову на стол, вязанье – на колени (Димбл смотрел на нее с той жалостью, с какой мужчина смотрит на спящего, особенно – на жену). Камилла свернулась в качалке, как кошка, которая спит где угодно. Айви дышала ртом, а Грейс Айронвуд сидела прямо, словно она с суровым терпением приняла унизительное бремя насильственного сна.

– Будить их некогда, – сказал Макфи. – Идемте наверх.

Они пошли, зажигая по пути свет, через пустые комнаты, беспомощные, как все комнаты ночью, – огонь в камине погас, часы остановились, на диване газета. Никто и не ждал увидеть что-нибудь другое на первом этаже.

– Свет наверху, – сказала Джейн, когда они дошли до лестницы.

– Мы сами зажгли, еще в коридоре, – сказал Димбл.

– Нет, это не то, – сказал Деннистон.

– Простите, – обратился Димбл к Макфи, – мне лучше идти первым.

Еще со второй площадки Джейн и Деннистон заметили, что первые двое вдруг остановились. Хотя у нее немыслимо устали ноги, Джейн кинулась вперед и увидела то, что видели Димбл и Макфи.

Наверху, у балюстрады, стояли два человека в пышных одеждах, один – в алой, другой – в светло-синей. Страшная мысль поразила Джейн: собственно, что она знает о Рэнсоме? Он заманил ее сюда… из-за него она узнала сегодня, что такое адский страх… Теперь он стоит вот с этим, и они ведут себя, как ведут себя такие люди, когда остаются одни. Один пролежал много лет в земле, другой побывал на небе… Больше того, один говорил, что другой им враг, а теперь они слились, словно две капли ртути. Рэнсом стоял очень прямо, без костыля. Свет падал сзади, и от его бороды шло сияние, а волосы сверкали чистым золотом. Вдруг Джейн поняла, что смотрит, ничего не видя, прямо на пришельца. Он был огромен и что-то говорил, указывая на нее.

Слов она не поняла, но их понял Димбл.

– Сэр, – говорил Мерлин на какой-то странной латыни, – вот лукавейшая дама из всех живущих на земле.

– Сэр, ты не прав, – отвечал Рэнсом. – Эта дама грешна, как и все мы, но она не лукава.

– Сэр, – сказал Мерлин, – знай, что она причинила королевству величайшее зло. Ей и ее господину было суждено зачать дитя, которое, возросши, изгнало бы наших врагов на тысячу лет.

– Она недавно замужем, – сказал Рэнсом. – Дитя еще родится.

– Сэр, – сказал Мерлин, – оно не родится, ибо час миновал. Она и ее господин бесплодны по своей воле. Я не знал, что вам ведомы мудрости Сульвы. И в отцовском роду, и в материнском рождение это уготовили сто поколений. Если сам Господь не совершит чуда, такое сочетание людей и звезд не повторится.

– Молчи, – сказал Рэнсом. – Она понимает, что речь идет о ней.

– Было бы великой милостью, – сказал Мерлин, – отрубить ей голову, ибо поистине тяжко глядеть на нее.

Димбл загородил собою растерянную Джейн и громко спросил:

– Рэнсом, что это значит?

Мерлин что-то говорил, и Рэнсом слушал его.

– Отвечайте! – сказал Димбл. – Что случилось? Почему вы так одеты? Зачем вы беседуете с этим кровожадным стариком?

– Доктор Рэнсом, – сказал Макфи, глядевший на пришельца, как терьер на сенбернара, – я не знаю латыни, но прекрасно знаю, что вы разрешили загипнотизировать меня. Поверьте, не так уж приятно видеть вас в оперном костюме с этим йогом, шаманом или кто он там есть. Скажите ему, чтобы он на меня так не смотрел. Я его не боюсь. Если вы, доктор Рэнсом, перешли на их сторону, я здесь не нужен. Можете меня убить, но смеяться над собой я не дам. Мы ждем ответа.

Рэнсом молча глядел на них.

– Неужели дошло до этого? – спросил он наконец. – Неужели вы мне не верите?

– Я верю вам, сэр, – сказала Джейн.

– Чувства к делу не относятся, – сказал Макфи.

– Что ж, – сказал Рэнсом, – мы ошиблись. Ошибся и враг. Это Мерлин Амвросий. Он с нами. Вы знаете, Димбл, что такая возможность была.

– Да, – сказал Димбл, – была… но посудите сами: вы стоите здесь рядом, и он говорит такие жестокие слова…

– Я и сам удивляюсь его жестокости, – сказал Рэнсом. – Но, в сущности, можно ли ожидать, чтоб он судил о наказании как филантроп девятнадцатого века? Кроме того, он никак не поймет, что я не полновластный король.

– Он… он верит в Бога? – спросил Димбл.

– Да, – отвечал Рэнсом. – А оделся я так, чтобы его почтить. Он пристыдил меня. Он думал, что мы с Макфи – рабы или слуги. В его дни никто не надел бы по своей воле бесцветных и бесформенных одежд.

Мерлин заговорил снова.

– Кто эти люди? – спросил он. – Если они твои рабы, почему они столь дерзки? Если они твои враги, почему ты терпишь их?

– Они мои друзья, – начал Рэнсом, но Макфи перебил его.

– Должен ли я понять, доктор Рэнсом, – спросил он, – что вы предлагаете нам включить в нашу среду этого человека?

– Не совсем так, – отвечал Рэнсом. – Он давно с нами. Я могу лишь просить вас, чтобы вы это признали.

Мерлин обратился к Димблу:

– Пендрагон сказал мне, что ты считаешь меня жестоким. Это меня удивляет. Третью часть имения я отдавал нищим и вдовам. Я никого не убивал, кроме негодяев и язычников. Что же до женщины, пускай живет. Не я господин в этом доме. Но так ли важно, слетит ли с плеч ее голова, когда королевы и дамы, которые погнушались бы взять ее в служанки, гибли за меньшее? Даже этот висельник (cruciarius), что стоит за тобою, – да, да, я говорю о тебе, хотя ты знаешь лишь варварское наречие! – даже этот жалкий раб, чье лицо подобно скисшему молоку, ноги – ногам аиста, а голос – скрипу пилы о полено, даже он, этот карманник (sector zonarius) не избежал бы у меня веревки. Его не повесили бы, но высекли.

– Доктор Рэнсом, – сказал Макфи, – я был бы вам благодарен…

– Мы все устали, – перебил его Рэнсом. – Артур, затопите камин в большой комнате. Разбудите кого-нибудь из женщин, пусть покормят гостя. Поешьте и сами, а потом ложитесь. Завтра не надо рано вставать. Все будет очень хорошо.

4

– Да, нелегко с ним, – сказал Димбл на следующий день.

– Ты очень устал, Сесил, – сказала его жена.

– Он… с ним трудно говорить. Понимаешь, эпоха важнее, чем мы думали.

– Я заметила, за столом. Надо было догадаться, что он не видел вилки… Сперва мне было неприятно, но он так красиво ест…

– Да, он у нас джентльмен в своем роде. И все-таки… нет, ничего.

– А что было, когда вы разговаривали?

– Все приходилось объяснять и нам, и ему. Мы еле втолковали, что Рэнсом не король и не хочет стать королем. Потом он никак не понимал, что мы не британцы, англичане… он называет это «саксы». А тут еще Макфи выбрал время, стал объяснять, в чем разница между Шотландией, Ирландией и Англией. Ему кажется, что он – кельт, но он такой же кельт, как Бультитьюд. Кстати, Мерлин Амвросий изрек о нем пророчество.

– Какое?

– Что еще до Рождества этот медведь совершит то, чего не совершал ни один медведь в Британии. Он все время пророчествует, кстати и некстати. Как будто это зависит не от него… Как будто он и сам больше не знает… просто поднялась в голове заслонка, он что-то увидел, и она опустилась. Довольно жутко.

– С Макфи они ссорились?

– Да нет. Мерлин не принимает его всерьез. Кажется, он считает его шутом Рэнсома. А Макфи, конечно, непреклонен.

– Говорили вы о делах?

– Более или менее. Нам очень трудно понять друг друга. Кто-то сказал, что у Айви муж в тюрьме, и он спросил, почему мы не возьмем тюрьму и его не освободим. И так все время.

– Сесил, а будет от него польза?

– Боюсь, что слишком большая.

– То есть как это?

– Понимаешь, мир очень сложен…

– Ты часто это говоришь, дорогой.

– Правда? Неужели так же часто, как ты говоришь, что у нас когда-то были пони и двуколка?

– Сесил! Я сто лет о них не вспоминала.

– Дорогая моя, позавчера ты рассказывала об этом Камилле.

– О, Камилла! Это дело другое. Она же не знала!

– Допустим… ведь мир исключительно сложен…

Оба они помолчали.

– Так что же твой Мерлин? – спросила миссис Димбл.

– Да, ты замечала, что все на свете, совершенно все, утоньшается, сужается, заостряется?

Жена ждала, зная по опыту, как разворачивается его мысль.

– Понимаешь, – продолжал он, – в любом университете, городе, приходе, в любой семье контрасты не так четко выделялись. А потом все станет еще четче, еще точнее. Добро становится лучше, зло – хуже; все труднее оставаться нейтральным даже с виду… Помнишь, в этих стихах, небо и преисподняя вгрызаются в землю с обеих сторон… как это?.. «пока не турурум ее насквозь». Съедят? Нет, ритм не подходит. Проедят, наверное. И что с моей памятью? Ты помнишь эту строку?

– Я тебя слушаю и вспоминаю слова из Писания о том, что нас веют, как пшеницу.

– Вот именно! Может, «течение времени» означает только это. Речь не об одном нравственном выборе, все разделяется резче. Эволюция в том и состоит, что виды меньше и меньше похожи друг на друга. Разум становится все духовней; плоть – все материальней. Даже поэзия и проза все дальше отходят одна от другой.

С легкостью, рожденной опытом, матушка Димбл отвела опасность, всегда грозившую их беседам.

– Да, – сказала она. – Дух и плоть. Вот почему таким людям, как Стэддоки, не дается счастья.

– Стэддоки? – удивился Димбл. – Ах да, да! Это связано, конечно… Но я о Мерлине. Понимаешь, в его время человек мог то, чего он сейчас не может. Сама Земля была ближе к животному. Мыслительный процесс был ближе к физическому действию. Тогда еще жили на земле нейтральные существа…

– Нейтральные?

– Конечно, разумное создание или повинуется Богу, или нет. Но по отношению к нам, людям, они были нейтральны.

– Ты про эльдилов… про ангелов?

– Слово «ангел» неоднозначно. Уарсы – не ангелы в том смысле, в каком мы говорим об ангеле-хранителе. Строго терминологически, они – «силы». Но суть в другом. Даже эльдилов сейчас легче разделить на злых и добрых, чем при Мерлине. Тогда на Земле были твари… как бы это сказать… занятые своим делом. Они не помогали человеку и не вредили. У Павла об этом говорится. А еще раньше… все эти боги, феи, эльфы…

– Ты думаешь, они есть?

– Я думаю, они были. Теперь для них нет места, мир сузился. Наверное, не все они обладали разумом. Одни из них были наделены очень смутным сознанием вроде животных. Другие… да я не знаю. Во всяком случае, среди них жил такой вот Мерлин.

– Даже страшно становится…

– Это и было страшно. Даже в его время, а тогда это уже кончалось, общение с ними могло быть невинным, но не безопасным. Они как бы сортировали тех, кто вступил с ними в контакт. Не нарочно, иначе они не могли. Мерлин благочестив и смиренен, что хочешь, но чего-то он лишен. Он слишком спокоен, словно ограбленная усадьба. А все потому, что он знал больше, чем нужно. Это как с многоженством. Для Авраама оно грехом не было, но мы ведь чувствуем, что даже его оно в чем-то обездолило.

– Сесил, – спросила миссис Димбл, – а это ничего, что Рэнсом использует такого человека? Не выйдет ли, что мы сражаемся с Бэлбери их оружием?

– Нет, – сказал Димбл. – Я об этом думал. Мерлин и Бэлбери противоположны друг другу. Он последний остаток старого порядка, при котором, с нашей точки зрения, дух и материя едины. Он обращается с природой как с живым существом, словно улещает ребенка или понукает коня. Для современных людей природа – машина, которую можно разобрать, если она плохо работает. Но еще современней – институт. Он хочет, чтобы ему помогли с ней управляться сверхъестественные… нет, противоестественные силы. Мерлин действовал изнутри, они хотят ворваться снаружи. Скорей уж Мерлин воплощает то, что мир давно утратил. Знаешь, ему запрещено прикасаться заостренным орудием к чему бы то ни было живому.

– Ах, господи! – сказала миссис Димбл. – Шесть часов. А я обещала Айви прийти на кухню в четверть шестого. Нет, ты не иди!

– Удивительная ты женщина, – сказал Димбл. – Тридцать лет вела свой дом, а как прижилась в этом зверинце.

– Что тут такого! – сказала миссис Димбл. – Дом и Айви вела, а ей хуже. У меня хоть муж не в тюрьме.

– Ничего, – сказал Димбл, – подожди, пока Мерлин Амвросий начнет действовать.

5

Тем временем Мерлин и Рэнсом беседовали в синей комнате. Рэнсом лежал на тахте, Мерлин сидел в кресле, ровно поставив ноги и положив на колени большие бледные руки, словно деревянная статуя короля. Одежд он не снял, но под ними ничего не было – он страдал от жары и боялся брюк. После купанья он потребовал благовоний, и ему купили в деревне бриллиантин. Теперь борода его и волосы испускали сладкий запах. Мистер Бультитьюд так упорно стучался в дверь, что ему открыли, и он сидел поближе к волшебнику, жадно поводя носом.

– Сэр, – говорил Мерлин, – я не могу постигнуть, как ты живешь. Купанью моему позавидовал бы император, но никто не служил мне. Постель моя мягче сна, но я одеваюсь сам, словно смерд. Окна столь прозрачны и чисты, что я вижу небо, но я живу один, как узник в темнице. Вы едите сухое и пресное мясо, но тарелки ваши глаже слоновой кости и круглее солнца. В доме тихо и тепло, как в раю, но где музыканты, где благовония, где золото? У тебя нет ни псов, ни соколов. Вы живете не как лорды и не как монахи. Я говорю это, сэр, ибо ты спросил меня. Важности в этом нет. Теперь, когда нас слышит последний из семи медведей Логриса, время говорить об ином.

Он смотрел на Рэнсома и вдруг наклонился к нему.

– Рана снова терзает тебя? – спросил он.

Рэнсом покачал головой.

– Нет, – сказал он, – дело не в том. Нам придется говорить о странных вещах.

– Сэр, – мягче и глуше сказал Мерлин, – я могу снять боль с твоей пяты, словно смыть ее губкой. Дай мне семь дней, чтобы я осмотрелся в этом краю, обновил старую дружбу. И с лесами этими, и с полями мы побеседуем о многом.

Говоря это, он подался вперед, и лицо его было вровень с мордой медведя, словно и они беседовали о многом. Взгляд у него стал как у зверя – не хищный и не хитрый, но исполненный терпеливого, безответственного лукавства.

– Я могу, – говорил Мерлин, – освободить тебя от мучений.

Хотя он и вымылся, и умастился бриллиантином, от него все сильнее пахло мокрым листом, стоячей водой, илом, камнями. Лицо его становилось все отрешенней, словно он вслушивался в едва уловимые звуки – шорох мышей, шлепанье лягушек, журчанье струй, похрустывание сучьев, мягкие удары лесных орехов о землю, шелестенье травы. Медведь закрыл глаза, комната как бы засыпала под наркозом.

– Нет, – сказал Рэнсом и поднял голову, склонившуюся было на грудь.

Выпрямился и волшебник. Медведь открыл глаза.

– Нет, – повторил Рэнсом. – Тебя не для того извлекли из могилы, чтобы ты утишил мою боль. Наши лекарства сделали бы это не хуже, но я должен претерпеть до конца. Больше мы об этом говорить не будем.

– Я повинуюсь тебе, сэр, – сказал друид, – но зла я не мыслил. Былая дружба поможет мне исцелить королевство.

И снова послышался густой, сладкий запах.

– Нет, – еще громче сказал Рэнсом. – Теперь этого делать нельзя, вода и лес утратили душу. Конечно, ты можешь разбудить их, но королевству это не поможет. Ни буре, ни наводнению не одолеть нашего врага. Оружие сломится в твоей руке, ибо мерзейшая мощь стоит перед нами, как в дни, когда царь Нимрод хотел достигнуть небес.

– Господин мой, – сказала Мерлин, – разреши мне пробудить скрытые силы…

– Я запрещаю тебе, – сказал Рэнсом. – Это против закона. Быть может, скрытые силы еще и дремлют в земле, но будить их нельзя. Даже и в твои дни это было не совсем законно. Вспомни, мы думали, что ты станешь на сторону врагов. Каждое Свое дело Господь творит ради каждого. Ты проснулся и для того, чтобы спасти душу.

Мерлин откинулся в кресло, и медведь лизнул его руку.

– Сэр, – сказал он, – если мне не дозволено служить вам своим искусством, ты взял в свой дом глупую груду плоти. Сражаться я не могу.

– И не надо, – сказал Рэнсом и немного помолчал. – Земная сила не справится с нашим врагом.

– Что ж, будем молиться, – сказал Мерлин. – Однако меня называли чернокнижником. Это ложь, но я не знаю, сэр, зачем я проснулся.

– Молиться мы будем, – сказал Рэнсом, – но я говорю не о том. Тварные силы есть не на одной Земле.

Мерлин молча глядел на него.

– Ты знаешь, о чем я говорю, – продолжал Рэнсом. – Разве я не сказал тебе сразу, что господа мои – Уарсы?

– Сказал, – ответил Мерлин. – Потому я и понял, что ты посвящен в тайны. Ведь по этому слову мы узнаем друг друга.

– Вот как? – удивился Рэнсом. – Я не знал.

– Почему же ты сказал так?

– Потому что это правда.

Волшебник облизнул побледневшие губы, потом простер руки.

– Ты мать мне и отец, – сказал он, глядя на Рэнсома, словно испуганный ребенок. – Дозволь мне говорить или убей меня, ибо я – в твоей деснице. Когда-то я слышал, что есть люди, беседующие с богами. Власий, мой учитель, помнил несколько слов их языка. Но ты знаешь и сам, что даже те были не сами Уарсы, а их земные тени. Земная Венера, земной Меркурий, не Переландра, не Виритрильбия…

– Я говорю не о земных тенях, – сказал Рэнсом. – Я стоял перед Марсом и перед Венерой в их собственном царстве. Врага одолеют силы и сильнейшие их.

– Господин мой, – сказал Мерлин, – этого быть не может, ибо это нарушило бы Седьмой закон.

– В чем он состоит? – спросил Рэнсом.

– Всемилостивейший Господь поставил Себе законом не посылать этих сил на Землю до конца времен. Быть может, конец наступил?

– Быть может, он начался, – сказал Рэнсом, – но я ничего о том не знаю. Малельдил поставил законом не посылать небесных сил на Землю, но техникой и наукой люди проникли на небо и потревожили силы. Все это происходило в пределах природы. Злой человек на утлой машине проник в сферу Марса, и я был его пленником. На Малакандре и на Переландре я встретил моих повелителей. Ты понимаешь меня?

Мерлин склонил голову.

– Так злой человек, подобно Иуде, сделал не то, что думал. Теперь на Земле из всех людей один узнал Уарсов и говорил на их языке не чудом Господним и не волшебством Нуминора, а просто как путник, повстречавший других по дороге. Наши враги лишили себя защиты Седьмого закона. Они сломали барьер, который Сам Бог не пожелал бы сломать. Вот почему силы небес приходили в этот дом и в комнате, где ты сидишь, беседовали со мной.

Мерлин побледнел сильнее. Медведь незаметно нюхал его руку.

– Я стал мостом, – сказал Рэнсом. – Посредником.

– Сэр, – проговорил Мерлин, – если они будут действовать сами, они разрушат Землю.

– Они не будут, – сказал Рэнсом. – Вот почему им нужен человек.

Волшебник провел по лбу большой рукой.

– Человек, чей разум открыт им и кто открывает его по своей воле. Господь свидетель, я сделал бы это, но они не хотят входить в неискушенную душу. И чернокнижник не нужен им, он не вместит их чистоты. Им нужен тот, в чьи дни волшебство еще не стало злом… и все же он должен быть способным к покаянию. Скажу прямо, им требуется хорошее, но не слишком хорошее орудие. Кроме тебя, у нас, в западной части мира, таких людей нет. Ты же…

Он остановился, ибо Мерлин встал и из уст его вырвался дикий вопль, подобный звериному реву, хотя это было древним кельтским плачем. Рэнсом даже испугался, увидев, как по длинной бороде бегут крупные детские слезы. Все римское слетело с волшебника, он был теперь не знающим стыда чудищем, воющим на диких наречьях, одно из которых напоминало валлийский язык, другое – испанский.

– Прекрати! – закричал Рэнсом. – Не срами и себя и меня.

Безумие прекратилось сразу. Мерлин сел в кресло. Как ни странно, он ничуть не был смущен тем, что до такой степени утратил власть над собой.

– И для меня, – сказал Рэнсом, – не просто встретить тех, кто спустится в мой дом. На сей раз придут не только Малакандра и Переландра. Я не знаю, как сможем мы глядеть им в лицо. Но мы не вправе глядеть в лицо Божье, если от этого откажемся.

Волшебник ударил ладонью по колену.

– Mehercule![35] – воскликнул он. – Не слишком ли мы поспешны? Ты Пендрагон, но и я – верховный советник королевства, и я посоветую тебе иное. Если силы уничтожат нас, да свершится воля Божья. Но дошло ли до этого, сэр? Ваш саксонский король, сидящий в Виндзоре, может помочь вам.

– Он ничем помочь не может.

– Если он так слаб, почему бы его не свергнуть?

– Я не собираюсь свергать королей. Их помазал на царство архиепископ. В Логрисе я Пендрагон, в Британии – королевский подданный.

– Значит, графы, легаты, епископы творят зло без его ведома?

– Творят, конечно, но не они нам опасны.

– Разве мы не можем встретить врагов в честном бою?

– Нас четверо мужчин, пять женщин и медведь.

– Некогда Логрис состоял из меня, одного рыцаря и двух отроков. Но мы победили.

– Сейчас не то. У них есть орудие, называемое прессой. Мы умрем, и никто даже не узнает о нас.

– А как же священство? Неужто нам не помогут служители Божьи? Не может быть, чтобы они все развратились.

– Вера теперь разорвана на куски. Но если бы она и была едина, христиан очень мало. Не жди от них помощи.

– Тогда позовем людей из-за моря. Разве не явятся на наш зов все христиане Нейстрии, Ирландии, Бенвика, чтобы очистить эту землю?

– Христианских королей больше нет. Страны, о которых ты говоришь, стали частью Британии или еще глубже погрязли в неправде.

– Что ж, обратимся к тому, кто поставлен сражать тиранов и оживлять королевства. Воззовем к императору.

– Императора больше нет.

– Нет императора?.. – начал Мерлин и продолжать не смог. Несколько минут он сидел молча, потом проговорил: – Да, в дурной век я проснулся. Но если весь Запад отступил от Бога, быть может, мы не преступим закона, если взглянем дальше. В мои времена я слышал, что существуют люди, не знающие нашей веры, но почитающие Творца. Сэр, мы вправе искать помощи там, за Византийским царством. Вам виднее, что там есть – Вавилон ли, Аравия, – ибо ваши корабли обошли вокруг всего света.

Рэнсом покачал головой.

– Ты все никак не поймешь, – сказал он. – Яд варили здесь, у нас, но он теперь повсюду. Куда бы ты ни пошел, ты увидишь машины, многолюдные города, пустые троны, бесплодные ложа, обманные писания, людей, обольщаемых ложной надеждой и мучимых истинной скорбью, поклоняющихся творению рук своих, но отрезанных от матери своей, Земли, и отца своего, Неба. Можешь идти на восток, пока он не станет западом и ты не вернешься сюда через океан. Повсюду ты увидишь лишь тень крыла, покрывающего Землю.

– Значит, это конец? – спросил Мерлин.

– Нет, – сказал Рэнсом, – это значит, что есть только один путь. Да, если бы враги наши не ошиблись, у нас не было бы надежды. Если бы собственной злой волей они не ворвались туда, к нездешним силам, теперь бы настал час их победы. Но они пришли к богам, которые не шли к ним, и обрушили на себя небо. Тем самым они погибнут. Ты видишь, другого выхода нет. Осталось одно: повинуйся.

Бледное лицо стало медленно меняться, понемногу обретая почти звериное выражение – очень земное, очень простое и довольно хитрое.

– Знал бы я это все, – сказал наконец Мерлин, – я бы тебя усыпил, как твоего шута.

– Я плохо сплю с тех пор, как побывал на небе, – отвечал Рэнсом.

Глава XIV

«Жизнь – это встреча»

1

День и ночь сравнялись для Марка, и он не знал, сколько минут или часов проспал он, когда к нему снова явился Фрост. Он так и не ел. Профессор пришел спросить, надумал ли он что-нибудь после их разговора. Марк решил сдаваться не сразу, чтобы получилось убедительней, и ответил, что его беспокоит лишь одно: он не совсем понял, какая польза ему в частности и людям вообще от сотрудничества с макробами. Он ясно видит, что все действуют так или иначе отнюдь не из долга перед обществом (это лишь пристойный ярлык). Человеческие поступки порождает организм, и их различие определяется особенностями поведенческих моделей данного социума. Что заменит теперь эти внеразумные мотивы? На каком основании следует отныне осуждать или одобрять тот или иной поступок?

– Если вы хотите употреблять эти термины, – сказал Фрост, – лучший ответ дал нам Уоддингтон. Существование само себя оправдывает. Процесс, именуемый эволюцией, оправдан тем, что именно так действуют биологические сообщества. Контакт между высшим биологическим видом и макробами оправдан тем, что он существует.

– Значит, – сказал Марк, – нет смысла спрашивать, не движется ли Вселенная к тому, что мы называли бы злом?

– Никакого смысла, – сказал Фрост. – Суждение ваше отражает лишь чувства. Сам Гексли впадал в такую ошибку, называя «беспощадной» борьбу за существование. На самом деле, по словам Уоддингтона, межвидовая борьба настолько же вне эмоций, как интеграл. При объективном взгляде на вещи нет внешнего, нравственного критерия, порожденного чувством.

– Следовательно, – сказал Марк, – нынешний ход событий оправдан, даже если он приведет к исчезновению жизни?

– Несомненно, – ответил Фрост, – если вы настаиваете на этих понятиях. На самом деле вопрос ваш вообще не имеет смысла. Он предполагает причинно-следственную модель мира, идущую от Аристотеля, который, в свою очередь, лишь привел в систему опыт аграрного общества времен железного века. Вы попусту тратите время, размышляя о причинах. Не причина порождает действие, а действие причину. Когда вы достигнете объективности, вы увидите, что все мотивы – чисто телесны, субъективны. Вам они не будут нужны. Их место займет то, чего вы сейчас не поймете. Действия же ваши станут много эффективнее.

– Понимаю… – сказал Марк. Такую философию он знал и действительно понял, что именно к этому придешь, если думать, как он думал прежде. Это было ему чрезвычайно противно.

– Именно поэтому, – продолжал Фрост, – вы должны пройти систематический курс объективности. Представьте себе, что у вас убивают в зубе нерв. Мы просто уничтожим систему инстинктивных предпочтений, как этических, так и эстетических, какой бы логикой они теперь ни прикрывались.

– Ясно, – сказал Марк и прибавил про себя, что, если уж освобождаться от этики, он бы прежде всего расквасил профессору морду.

Потом Фрост куда-то его повел и чем-то покормил. Здесь тоже не было окон, горел свет. Профессор стоял и смотрел на Марка. Тот не знал, нравится ли ему еда, но был слишком голоден, чтобы отказаться, да это и не было возможно. Когда он поел, Фрост повел его к голове, но, как ни странно, ни мыться, ни облачаться в одежды хирурга они не стали, а быстро прошли к какой-то дверце. Впуская его неизвестно куда, Фрост сказал: «Я скоро вернусь» – и ушел.

Сперва Марку в этой комнате стало легче. Он увидел длинный стол, как для заседаний, восемь-девять стульев, какие-то картины и, что удивительно, стремянку. Окон снова не было, а свет поистине напоминал дневной, таким он был серым и холодным. Не было и камина, и казалось, что в комнате очень холодно.

Наблюдательный человек заметил бы, что все немного смещено. Марк почувствовал что-то, но причину понял не сразу. Дверь направо от него была не совсем посередине стены и казалась чуточку кривой. Он начал было искать, где же этого впечатления нет, но ему стало страшно, и он отвернулся.

Тогда он увидел пятна на потолке. Не от сырости, настоящие черные пятна, разбросанные там и сям по бледно-бурому фону. И не так уж много, штук тридцать… а может, все сто? Он решил не попадаться в ловушку, не считать их. Но его раздражало, что они расположены без всякого порядка. А может, он есть? Вон там, справа, пять штук… Да, какой-то рисунок проступает. Потому это все так уродливо, что вроде проступает, вроде нет… Тут Марк понял, что это еще одна ловушка, и стал смотреть вниз.

Были пятна и на столе, только белые, не совсем круглые. Кажется, они разбросаны так же, как те, на потолке. Или нет? Ах, вон что! Сейчас, сейчас… Рисунок такой же, но не везде. Марк снова одернул себя, встал и принялся рассматривать картины.

Некоторые из них принадлежали к школе, которую он знал. Был среди них портрет девицы, разинувшей рот, который порос изнутри густыми волосами, и каждый волос был выписан с фотографической точностью, хоть потрогай. Был большой жук, играющий на скрипке, пока другой жук его ест, и человек с пробочниками вместо рук, купающийся в мелком, невеселой окраски море, под зимним закатным небом. Но больше было других картин. Сперва они показались Марку весьма обычными, хотя его и удивило, что сюжеты их главным образом из Евангелия. Только со второго или третьего взгляда он заметил, что фигуры стоят как-то странно. И кто это между Христом и Лазарем? Почему под столом Тайной вечери столько мелких тварей? Только ли из-за освещения каждая картина похожа на страшный сон? Когда Марк задал себе эти вопросы, обычность картин стала для него самым страшным в них. Каждая складка, каждая колонна значили что-то, чего он понять не мог. Перед этим сюрреализм казался просто дурачеством. Когда-то Марк слышал, что «крайнее зло невинно для непосвященных», и тщетно пытался это понять. Теперь он понял.

Отвернувшись от картин, он снова сел. Он знал, что никто не собирается свести его с ума в том смысле, в каком он, Марк, понимал эти слова прежде. Фрост делал то, что сказал. Комната эта была первым классом объективности – здесь начиналось уничтожение чисто человеческих реакций, мешающих макробам. Дальше пойдет другое – он будет есть какую-нибудь мерзость, копаться в крови и грязи, выполнять ритуальные непристойности. С ним ведут себя честно: ему предлагают то самое, что и они прожили, чтобы отделиться от всех людей. Именно так Уизер стал развалиной, а Фрост – твердой сверкающей иглой.

Примерно через час длинная, словно гроб, комната привела к тому, о чем ни Фрост, ни Уизер не помышляли. Вчерашнего нападения не было, и – потому ли, что он через это прошел, потому ли, что неизбежность смерти уничтожила привычную тягу к избранным, или потому, наконец, что он воззвал о помощи, – нарочитая извращенность комнаты породила в его памяти дивный образ чистоты и правды. На свете существовала нормальная жизнь. Он никогда об этом не думал, но она существовала и была такой же реальной, как то, что мы трогаем, едим, любим. К ней имели отношение и Джейн, и яичница, и мыло, и солнечный свет, и галки, кричавшие в Кьюр-Харди, и мысли о том, что где-то сейчас день. Марк не думал о нравственности, хотя (что почти то же самое) впервые приобщился к нравственному опыту. Он выбирал и выбрал нормальное. Он выбрал «все это». Если научная точка зрения уводит от «этого», черт с ней. Решение так потрясло его, что у него перехватило дух. Такого он еще не испытывал. Теперь ему было все равно, убьют его или нет.

Я не знаю, надолго ли его хватило бы, но, когда Фрост вернулся, он был на самом подъеме. Фрост повел его в комнату, где пылал камин и спал какой-то человек. Свет, игравший на хрустале и серебре, так развеселил его сердце, что он еле слушал, когда Фрост приказывал сообщить им с Уизером, если человек проснется. Говорить ничего не надо, да это и бесполезно, так как неизвестный не понимает по-английски.

Фрост ушел. Марк остался один на один с новой, неведомой ему беспечностью. Он не знал, как выбраться отсюда живым, если не служить макробам, но пока можно было хорошо поесть. Еще бы и покурить у камина…

– Тьфу ты! – сказал он, не найдя сигарет в кармане.

Тогда человек открыл глаза.

– Простите… – начал Марк.

Человек присел в постели и мигнул в сторону дверей.

– Э? – сказал он.

– Простите… – повторил Марк.

– Э? – снова сказал человек. – Иностранцы?

– Вы говорите по-английски? – удивился Марк.

– Ну!.. – сказал человек, помолчал и прибавил: – Хозяин, табачку не найдется?

2

– Кажется, – сказала матушка Димбл, – больше тут сделать ничего нельзя. Цветы расставим попозже.

Обращалась она к Джейн, а обе находились в павильоне, то есть в каменном домике у той калитки, через которую Джейн впервые вошла в усадьбу. Они готовили комнату для Айви и ее мужа. Сегодня кончался его срок, и Айви еще с вечера поехала в город, чтобы переночевать у родственницы и встретить его утром, когда он выйдет за ворота тюрьмы.

Когда миссис Димбл сказала, куда пойдет, мистер Димбл отвечал: «Ну, это недолго». Я – мужчина, как и он, и потому не знаю, что могли делать здесь две женщины столько часов кряду. Джейн и та удивлялась. Матушка Димбл обратила немудреное занятие не то в игру, не то в обряд, напоминавший Джейн, как в детстве она помогала украшать церковь перед Пасхой или перед Рождеством. Вспоминала она и эпиталамы XVI века, полные шуток, древних суеверий и сентиментальных предрассудков, касающихся супружеского ложа. Джейн вспоминала добрые знамения у порога, фей у очага и все то, чего и в малой мере не было в ее жизни. Совсем недавно она сказала бы, что это ей не нравится. И впрямь, как нелеп и строгий и лукавый мир, где сочетаются чувственность и чопорность, стилизованный пыл жениха и условная скромность невесты, благословения, непристойности и полная уверенность в том, что всякий, кроме главных действующих лиц, должен напиться на свадьбе до бесчувствия! Почему люди сковали ритуалами самое свободное на свете? Однако сейчас она сама не знала, что чувствует, и была уверена лишь в том, что матушка Димбл – в этом мире, а она – нет. Матушка хлопотала и восторгалась совсем как те женщины, которые могли отпускать шекспировские шуточки о гульфиках или о рогоносцах и тут же преклонить колени перед алтарем. Все это было очень странно – в умном разговоре о непристойных вещах могла участвовать она сама, а миссис Димбл, дама девятисотых годов, сделала бы вид, что не слышит. Быть может, и погода разволновала Джейн – мороз кончился, и стоял один из тех мягких, светлых дней, какие бывают в начале зимы.

Вчера, до отъезда, Айви рассказывала ей про свои дела. Муж ее украл немного денег в прачечной, где работал истопником. Случилось это раньше, чем они познакомились, он был тогда в плохой компании. Когда она стала с ним гулять, он совсем исправился, но тут-то все и открылось, и его посадили через полтора месяца после свадьбы. Джейн почти ничего не говорила. Айви не стыдилась тюрьмы, и Джейн не могла проявить ту машинальную доброту, с которой принимают горести бедных. Не могла она проявить и широты взглядов, ибо Айви твердо знала, что красть нельзя; однако ей и в голову не приходило, что это как-нибудь может повлиять на ее отношения с мужем – словно, выходя замуж, идешь и на этот риск.

– Не поженишься, – говорила она, – никогда о них все не узнаешь.

Джейн с этим согласилась.

– Да у них то же самое, – продолжала Айви. – Отец говорил: в жизни бы не женился, если бы знал, как мать храпит.

– Это не совсем одно и то же, – возразила Джейн.

– Ну, не одно, так другое, – не сдавалась Айви. – Им с нами тоже нелегко. Приходится им, беднягам, жениться, если они не подлецы, а все ж скажу, и с нами намучаешься, с самыми хорошими. Помню, еще до вас, матушка что-то говорила своему доктору, а он сидит, читает, чиркает карандашиком, а ей все: «Да, да», «Да, да». Я говорю: «Вот, матушка, как они с женами! Даже не слушают». А она мне ответь: «Айви, а разве можно слушать все, что мы говорим?» Я уступать не хотела, особенно при нем, и отвечаю: «Можно». Но вообще-то она права. Бывает, говоришь ему, говоришь, он спросит: «Что?» – а ты сама не помнишь.

– Это совсем другое дело, – опять сказала Джейн. – Так бывает, когда у людей разные интересы…

– Ой, как там мистер Стэддок? – сказала Айви. – Я бы на вашем месте и ночи не спала. Но вы не бойтесь, хозяин все уладит, все будет хорошо.

Сейчас миссис Димбл ушла в дом за какой-то вещью, которая должна была завершить их работу. Джейн немного устала и присела на подоконник, подпершись рукой. Солнце светило так, что стало почти жарко. Она знала, что, если Марк вернется, она будет с ним, но это не пугало ее, ей просто было совсем неинтересно. Теперь она не сердилась, что он когда-то предпочитал ее самое – ее словам, а свои слова – и тому и другому. Собственно, почему он должен ее слушать? Такое смирение было бы ей приятно, если бы речь шла о ком-нибудь более увлекательном, чем Марк. Конечно, с ним придется обращаться по-новому, когда они встретятся; но радости в этих мыслях она не находила, словно предстояло заново решить скучную задачу на исписанном листе. Джейн застыдилась, что ей настолько все равно, и тут же поняла, что это не совсем так. Впервые она представила себе, что Марк может не вернуться. Она не подумала, как будет жить после этого сама; она просто увидела, что он лежит на кровати и руки его (к худу ли, к добру ли, не похожие ни на чьи другие) вытянуты и неподвижны, как у куклы. Ей стало холодно, хотя солнце пекло гораздо сильнее, чем бывает в это время года. Кроме того, стояла такая тишина, что она слышала, как прыгает по дорожке какая-то птичка. Дорожка вела к калитке, через которую она сама вошла в усадьбу. Птичка допрыгала до самого павильона и присела кому-то на ногу. Только тогда Джейн заметила, что очень близко, на пороге, кто-то сидит – так тихо, что она об этом не знала.

Женщина, сидевшая на пороге, была одета в длинное, огненного цвета платье с очень низким вырезом. Такое платье Джейн видела у жрицы на минойской вазе. Лицо и руки у женщины были темно-золотые, как мед, голову она держала очень прямо, на щеках ее проступал густой румянец, а черные, большие, коровьи глаза смотрели прямо на Джейн. Женщина ничуть не походила на миссис Димбл, но, глядя на нее, Джейн увидела то, что сегодня пыталась и не могла уловить в матушкином лице.

«Она смеется надо мной, – подумала Джейн. – Нет, она меня не видит».

Стараясь не смотреть на нее, Джейн вдруг обнаружила, что сад кишит какими-то смешными существами, толстыми, крохотными, в красных колпаках с кисточками, – вот они, без сомненья, над ней смеялись. Они показывали на нее пальцами, кивали, подмигивали, гримасничали, кувыркались, ходили на головах. Джейн не испугалась – быть может, потому, что становилось все жарче, – но рассердилась, ибо снова подумала то, что уже мелькало у нее в мыслях: а вдруг мир просто глуп? При этом ей припомнилось, как громко, нагло, бесстыже смеялись ее холостые дядюшки и как она злилась на них в детстве. Собственно, от этого и пыталась она убежать, когда, еще в школе, так захотела приобщиться к умным спорам.

И тут она все-таки испугалась. Женщина встала – она была огромна – и, полыхая платьем, вошла в комнату. Карлики кинулись за ней. В руке у нее оказался факел, и комнату наполнил сладкий, удушливый дым.

«Так и поджечь недолго…» – подумала Джейн, но тут же заметила, что карлики переворачивают все вверх дном.

Они стащили простыни на пол, кидали вверх подушки, перья летели, и Джейн кричала: «Да что же это вы?» Женщина коснулась картины, свет хлынул из нее. Все пылало, когда Джейн поняла, что это и не пламя, и не свет, а цветы. Из ножек кровати выползал плющ, на красных колпачках цвели розы, и лилии, выросшие у ног, показывали ей желтые языки. От запахов, жары и шума ей становилось дурно, но она и не подумала, что это сон. Сны принимают за видения; видения не принимают за сны.

– Джейн! Джейн! – раздался голос миссис Димбл. – Что это с вами?

Джейн выпрямилась. Все исчезло, только постель была разворочена. Сама она сидела на полу. Ее знобило.

– Что случилось? – спросила миссис Димбл.

– Не знаю, – сказала Джейн.

– Вам плохо?

– Я должна видеть мистера Рэнсома. Нет, все в порядке, вы не волнуйтесь, я сама встану. Только мне надо его сейчас же видеть.

3

Душа у мистера Бультитьюда была мохнатой, как и тело. В отличие от человека он не помнил ни зоологического сада, откуда сбежал, ни прихода своего в усадьбу, ни того, как он доверился ее обитателям и привязался к ним. Он не знал, что они – люди, а он медведь. Он вообще не знал, что он – это он; все, выраженное словами «я» и «ты», не вмещалось в его сознание. Когда Айви давала ему меду, он не различал ее и себя; благо являлось к нему, и он радовался.

Конечно, вы можете сказать, что любовь его была корыстной – он любил людей за то, что они его кормят, греют, ласкают, утешают. Но с корыстной любовью обычно связывают расчет и холод; у него же их не было. На своекорыстного человека он походил не больше, чем на великодушного. В жизни его не было прозы. Выгоды, которые мы можем презирать, сияли для него райским светом. Если бы один из нас окунулся на миг в теплое, радужное озерцо его души, он подумал бы, что попал на небо, – и выше и ниже нашего разума все не так, как здесь, посередине. Иногда нам являются из детства образы безымянного блаженства или страха, не связанные ни с чем, – чистое качество, прилагательное, плывущее в лишенном существительных мире. В такие минуты мы и заглядываем туда, где мистер Бультитьюд жил постоянно, нежась в теплой и темной водице.

Сегодня, против обыкновения, его пустили гулять без намордника. Намордник ему надевали потому, что он очень любил фрукты и сладкие овощи. «Он смирный, – объясняла Айви своей бывшей хозяйке, – а вот честности в нем нет. Дай ему волю, все подъест». Сегодня намордник надеть забыли, и мистер Бультитьюд провел приятнейшее утро среди брюквы. Попозже, когда перевалило за полдень, он подошел к садовой стене. У стены рос каштан, на который легко влезать, чтобы потом спрыгнуть на ту сторону, и медведь стоял, глядя на этот каштан. Айви Мэггс описала бы то, что он чувствовал, словами: «Он-то знает, что туда ему нельзя!» Мистер Бультитьюд видел все иначе. Нравственных запретов он не ведал, но Рэнсом запретил ему выходить из сада. И вот, когда он приближался к стене, таинственная сила встала перед ним, словно облако; однако другая сила влекла его на волю. Он не знал, в чем тут дело, и даже не мог подумать об этом. На человеческом языке это вылилось бы не в мысль, а в миф. Мистер Бультитьюд видел в саду пчел, но не видел улья. Пчелы улетали туда, за стену, и его тянуло туда же. Я думаю, ему мерещились бескрайние луга, бесчисленные ульи и крупные, как птицы, пчелы, чей мед золотистей, гуще, слаще самого меда.

Сегодня он терзался у стены больше, чем обычно. Ему не хватало Айви Мэггс. Он не знал, что она живет на свете, и не вспоминал ее как человек, но ему чего-то не хватало. Она и Рэнсом, каждый по-своему, были его божествами. Он чувствовал, что Рэнсом – важнее; встречи с ним были тем, чем бывает для нас, людей, мистический опыт, ибо этот человек принес с Переландры отблеск потерянной нами власти и мог возвышать души зверей. При нем мистер Бультитьюд мыслил немыслимое, делал невозможное, трепетно внемля тому, что являлось из-за пределов его мохнатого мира. С Айви он радовался, как радуется дикарь, трепещущий перед Богом, среди незлобивых богов рощи и ручья. Айви кормила его, бранила, целый день говорила с ним. Она твердо верила, что он все понимает. В прямом смысле это было неверно, слов он не понимал. Но речь самой Айви выражала не столько мысли, сколько чувства, ведомые и Бультитьюду, – послушание, довольство, привязанность. Тем самым они друг друга понимали.

Мистер Бультитьюд трижды подходил к дереву и трижды отступал. Потом, очень тихо и воровато, он на дерево полез.

Над стеной он посидел с полчаса, глядя на зеленый откос, спускающийся к дороге. Иногда его клонило в сон, но в конце концов он грузно спрыгнул. Тут он так перепугался, что сел на траву и не двигался, пока не услышал рокота.

На дороге показался крытый грузовик. Один человек в институтской форме вел его, другой сидел рядом.

– Эй, глянь! – крикнул второй. – Может, прихватим?

– Чего это? – спросил водитель.

– Возьми глаза в руки!

– Ух ты! – сказал водитель. – Медведюга. А это не наша?

– Наша в клетке сидит, – отвечал его спутник.

– Может, сбежала?

– Досюда бы не дошлепала. Это ж по сорок миль в час! Нет, я не про то. Давай-ка этого возьмем.

– Приказа нет, – сказал водитель.

– Так-то оно так, да ведь волка нам не дали…

– Ничего не попишешь. Вот старуха собачья. Не продам, говорит, ты свидетель. Уж мы ей и то, и это, и опыты у нас – одно удовольствие, и зверей жуть как любят… В жизни столько не врал. Не иначе, Лен, как ей натрепались.

– Верно, Сид, мы ни при чем. Только нашим это все одно. Или делай дело, или сматывай.

– Сматывай? – сказал Сид. – Хотел бы я видеть, кто от них смотался.

Лен сплюнул.

– В общем, – сказал Сид, – чего его, тащить?

– Все лучше, чем так, – сказал Лен. – Они, медведи, денег стоят. Да и нужен им, я сам слышал. А тут он и гуляет.

– Ладно, – не без иронии заметил Сид. – Приспичило – веди его сюда.

– А мы его усыпим…

– Свой обед не дам, – сказал Сид.

– Да уж, от тебя жди, – сказал Лен, вынимая промасленный сверток. – Скажи спасибо, что я капать не люблю.

– Прям, не любишь! – сказал Сид. – Все знаем.

Тем временем Лен извлек из свертка толстый бутерброд и полил его чем-то из скляночки. Потом он открыл дверцу, вылез и сделал один шаг, придерживая дверцу рукой. Медведь сидел очень тихо ярдов за шесть от машины. Лен изловчился и швырнул ему бутерброд.

Через пятнадцать минут медведь лежал на боку, тяжело дыша. Лен и Сид завязали ему морду, связали лапы и с трудом поволокли к машине.

– Надорвал я чего-то… – сказал Сид, держась за левый бок.

– Трам-та-ра-рам, – сказал Лен, отирая пот, заливающий ему глаза. – Поехали.

Сид влез на свое место и посидел немного, с трудом выговаривая «ох ты, господи» через равные промежутки времени. Потом он завел мотор, и они удалились.

4

Теперь, когда Марк не спал, время его делилось между незнакомцем и уроками объективности. Мы не можем подробно описать, что именно он делал в комнате, где потолок был испещрен пятнами. Ничего значительного и даже страшного не происходило, но подробности для печати не подходят и по детскому своему непотребству, и просто по нелепости. Иногда Марк чувствовал, что хороший, здоровый смех мигом разогнал бы здешнюю атмосферу, но, к несчастью, о смехе не могло быть и речи. В том и заключался ужас, что мелкие пакости, способные позабавить лишь глупого ребенка, приходилось делать с научной серьезностью, под надзором Фроста, который держал секундомер и записывал что-то в книжечку. Некоторых вещей Марк вообще не понимал. Например, нужно было время от времени влезать на стремянку и трогать какое-нибудь пятно, просто трогать, потом спускаться. Но то ли под влиянием всего остального, то ли еще почему, упражнение это казалось самым непотребным. А образ «нормального» укреплялся с каждым днем. Марк не знал до сих пор, что такое идея; он думал, что это – мысль, мелькающая в сознании. Теперь, когда сознание постоянно отвлекали, а то и наполняли гнусными образами, идея стояла перед ним сама по себе, как гора, как скала, которую не сокрушить, но о которую можно опереться.

Спастись ему помогал и незнакомец. Трудно сказать, что они беседовали. Каждый из них говорил, но получалась не беседа, а что-то другое. Незнакомец изъяснялся так туманно и питал такую склонность к пантомиме, что более простые способы общения на него не действовали. Когда Марк объяснил, что табачку у него нет, он шесть раз кряду высыпал на колено воображаемый табак, чиркал невидимой спичкой и изображал на своем лице такое наслаждение, какого Марку встречать не доводилось. Тогда Марк сказал, что «они» не иностранцы, но люди чрезвычайно опасные и лучше всего не вступать с ними в общение.

– Ну!.. – отвечал незнакомец. – Э?..

И, не прикладывая пальца к губам, разыграл сплошную пантомиму, означавшую то же самое. Отвлечь его от этой темы было нелегко. Он то и дело повторял: «Чтоб я, да им?.. Не-е! Это уж спасибо… мы-то с вами… а?» И взгляд его говорил о таком тайном единении, что у Марка теплело на сердце.

Решив наконец, что тема исчерпана, Марк начал было:

– Значит, нам надо…

Но незнакомец снова принялся за свою пантомиму, повторяя то «э?» то «э!».

– Конечно, – сказал Марк, – мы с вами в опасности. Поэтому…

– Э!.. – сказал незнакомец. – Иностранцы?

– Нет, нет, – сказал Марк. – Они англичане. Они думают, что вы иностранец. Поэтому они…

– Ну! – прервал его незнакомец. – Я и говорю. Иностранцы. Уж я-то их знаю! Чтоб я им… да мы с вами… э!

– Я все думаю, что бы нам предпринять, – сказал Марк.

– Ну, – одобрил незнакомец.

– И вот… – начал Марк, но незнакомец с силой воскликнул:

– То-то и оно!

– Простите? – спросил Марк.

– А! – сказал незнакомец и выразительно похлопал себя по животу.

– Что вы имеете в виду? – спросил Марк.

Незнакомец ударил одним указательным пальцем по другому, словно отсчитал первый довод в философском споре.

– Сырку пожарим, – сказал он.

– Я сказал «предпринять» в смысле побега, – несколько удивился Марк.

– Ну, – сказал незнакомец. – Папаша мой, понимаешь. В жизнь свою не болел. Э? Сколько жил, не болел.

– Это поразительно, – признал Марк. – Вероятно, ему был полезен свежий воздух.

– А почему? – спросил незнакомец, с удовольствием выговаривая такую связную фразу. – Э?

Марк хотел ответить, но его собеседник дал понять, что вопрос риторический.

– А потому, – торжественно произнес он, – что жарил сыр. Воду гонит из брюха. Гонит воду. Э? Брюхо чистит. Ну!

Следующие беседы шли примерно так же. Марк всячески пытался понять, как его собеседник попал в Бэлбери, но это было нелегко. Почетный гость говорил преимущественно о себе, но речь его явно состояла из каких-то ответов неизвестно на что. Даже когда она становилась яснее, Марк не мог разобраться в аллюзиях, ибо ничего не знал о бродягах, хотя и написал статью о бродяжничестве. Примерно получалось, что совершенно чужой человек заставил незнакомца отдать ему одежду и усыпил его. Конечно, в такой форме истории Марк не слышал. Бродяга говорил так, словно Марк все знает, а любой вопрос вызывал к жизни лишь очередную пантомиму. После долгих и обильных возлияний Марк добился лишь возгласов: «Ну! Он уж, я тебе скажу!..», «Сам понимаешь!..», «Да, таких поискать!..». Произносил это бродяга с умилением и восторгом, словно кража его собственных брюк восхищала его.

Вообще, восторг был основной его эмоцией. Он ни разу не высказал нравственного суждения, не пожаловался, ничего не объяснил. Судя по рассказам, с ним вечно творилось что-то несправедливое или просто непонятное, но он никогда не обижался и даже радовался, лишь бы это было в достаточной мере удивительно.

Нынешнее положение не вызывало в нем любопытства. Он его не понимал, но он и не ждал смысла от того, что с ним случалось. Он горевал, что нет табачку, и считал иностранцев опасными, но знал свое: надо побольше есть и пить, пока дают. Постепенно Марк этим заразился. От бродяги плохо пахло, он жрал, как зверь, но непрерывная пирушка, похожая на детский праздник, перенесла Марка в то царство, где веселились мы все, пока не пришло время приличий. Каждый из них не понимал и десятой части того, что говорит другой, но они становились все ближе. Лишь много лет спустя Марк понял, что здесь, где не осталось места тщеславию и надежды было не больше, чем на кухне у людоеда, он вошел в самый тайный и самый замкнутый круг.

Время от времени одиночество их нарушали. Фрост, или Уизер, или оба они приводили какого-нибудь человека, который обращался к бродяге на неведомом языке, не получал ответа и удалялся. Бродяга, покорный непонятному и по-звериному хитрый, держался превосходно. Ему и в голову не приходило разочаровать своих тюремщиков, ответив по-английски. Он вообще не любил разочаровывать. Спокойное безразличие, сменявшееся иногда загадочно-острым взглядом, сбивало его хозяев с толку. Уизер тщетно искал на его лице признаки зла; но не было там и признаков добродетели. Такого он еще не встречал. Он знал дураков, знал трусов, знал предателей, возможных сообщников, соперников, честных людей, глядевших на него с ненавистью. Но этого он не знал.

Так шли дела, пока наконец все не переменилось.

5

– Похоже на ожившую картину Тициана, – сказал Рэнсом, когда Джейн поведала ему, что с ней произошло.

– Да, но… – начала Джейн и замолчала. – Конечно, похоже, – снова заговорила она, – и женщина, и карлики… и свет. Мне казалось, что я люблю Тициана, но я, наверное, не принимала его картины всерьез. Знаете, все хвалят Возрождение…

– А когда вы увидели его сами, оно вам не понравилось?

Джейн кивнула.

– А было ли это, сэр? – спросила она. – Бывают ли такие вещи?

– Да, – сказал Рэнсом, – я думаю, это было. Даже на этом отрезке земли, в нашей усадьбе, есть тысячи вещей, которых я не знаю. Кроме того, Мерлин многое притягивает. С тех пор как он здесь, мы не совсем в двадцатом веке. А вы… вы же ясновидящая. Наверное, вам суждено ее встретить. Ведь именно к ней вы бы и пришли, если бы не нашли другого.

– Я не совсем понимаю вас, – сказал Джейн.

– Вы говорите, она напомнила вам матушку Димбл. Да, они похожи, матушка в дружбе с ее миром, как Мерлин в дружбе с лесами и реками. Но сам он – не лес и не река. Матушка приняла все это и освятила. Она – христианская жена. А вы – нет. Вы и не девственница. Вы вошли туда, где нужно ждать встречи с этой женщиной, но отвергли все, что с ней случилось с той поры, как Малельдил пришел на Землю. Вот она и явилась вам как есть, в бесовском обличье, и оно не понравилось вам. Разве не так было и в жизни?

– Вы считаете, – медленно сказала Джейн, – что я что-то подавляла?

Рэнсом засмеялся тем самым смехом, который так сердил ее в детстве.

– Да, – сказал он. – Не думайте, это не по Фрейду, он ведь знал лишь половину. Речь идет не о борьбе внешних запретов с естественными желаниями. Боюсь, во всем мире нет норы, где можно спрятаться и от язычества, и от христианства. Представьте себе человека, который брезгует есть пальцами, но отказывается от вилки.

Джейн залилась краской не столько от этих слов, сколько от того, что Рэнсом смеялся. Он ни в коей мере не был похож на матушку Димбл, но вдруг ей открылось, что он – с ними. Конечно, сам он не принадлежал к медно-жаркому, древнему миру, но он был допущен туда, а она – нет. Открытие это поразило ее. Рухнула стародевичья мечта найти наконец мужчину, который понимает. До сих пор она принимала как данность, что Рэнсом – самый бесполый из знакомых ей мужчин; и только сейчас она поняла, что мужественность его сильнее и глубже, чем у других. Она твердо верила, что внеприродный мир – чисто духовен, а слово это было для нее синонимом неопределенной пустоты, где нет ничего – ни половых различий, ни смысла. А может, то, что там есть, сильнее, полнее, ярче с каждой ступенькой? Быть может, то, что ее смущало в браке, – не пережиток животных инстинктов или варварства, где царил самец, а первый, самый слабый отсвет реальности, которая лишь на самом верху являет себя во всей красе?

– Да, – сказал Рэнсом, – выхода нет. Если бы вы отвращались от мужчин по призванию к девственности, Господь бы это принял. Такие души, минуя брак, находят много дальше ту, большую мужественность, которая требует и большего послушания. Но вы страдали тем, что старые поэты называли daungier. Мы называем это гордыней. Вас оскорбляет мужское начало само по себе – золотой лев, крылатый бык, который врывается, круша преграды, в садик вашей брезгливой чопорности, как ворвались в прибранный павильон наглые карлики. От самца уберечься можно, он существует только на биологическом уровне. От мужского начала уберечься нельзя. Тот, Кто выше нас всех, так мужествен, что все мы – как женщины перед Ним. Лучше примириться с вашим противником.

– Вы думаете, я стану христианкой? – сказала Джейн.

– Похоже на то, – сказал Рэнсом.

– Я… я еще не понимаю, при чем тут Марк, – сказала Джейн.

Это было не совсем так. Мир, представший ей в видении, сверкал и бушевал. Впервые поняла она ветхозаветные образы многоликих зверей и колес. Но странное чувство смущало ее: ведь это она должна говорить о таких вещах христианам. Это она должна явить свой буйный и сверкающий мир им, знающим лишь бесцветную скорбь; это она должна показать самозабвенную пляску им, знающим лишь угловатые позы мучеников с витража. К такому делению мира она привыкла. Но сейчас витраж засветился перед ней лазурью и пурпуром. Где же в этом новом мире должен быть Марк? Во всяком случае, не там, где был. У нее отнимали что-то утонченное, умное, современное, казалось бы – духовное, ничего не требовавшее от нее и ценившее в ней те качества, которые ценила она сама. А может, ничего такого и не было? Она спросила, чтобы оттянуть время:

– Кто же эта женщина?

– Точно не знаю, – сказал Рэнсом, – но догадываюсь. Вы слышали о том, что каждая планета воплощена еще раз на каждой другой?

– Нет, сэр, не слышала.

– А это так. Небесные силы представлены и на Земле, а на любой планете есть маленький непадший двойник нашей планеты. Вот почему был Сатурн в Италии, Зевс в Греции. Тогда, в древности, люди встречали именно этих, земных двойников и звали их богами. Именно с ними вступали в общение такие, как Мерлин. Те же, что обитают дальше Луны, на Землю не спускались. В вашем случае это была земная Венера, двойник небесной Переландры.

– Вы думаете, что…

– Я знаю. Этот дом – под ее влиянием. Даже в земле нашей есть медь. Кроме того, земная Венера будет сейчас очень активна. Ведь сегодня спустится ее небесная сестра.

– Я забыла, – сказала Джейн.

– Когда она придет, вы этого уже не забудете. Всем вам лучше собраться вместе – скажем, в кухне. Наверх не ходите. Сегодня ночью Мерлин предстанет перед пятью моими повелителями – перед Виритрильбией, Переландрой, Малакандрой, Глундом и Лургой. Они передадут ему силу.

– Что же он будет делать, сэр?

Рэнсом засмеялся.

– Первый шаг нетруден. Бэлбери ищет кельтолога. Мы им его пошлем. Да, слава Господу Христу, мы пошлем им переводчика! Они сами призвали своего губителя. Первый шаг нетруден… и потом все пойдет легко. Когда сражаешься с теми, кто служит бесам, хорошо то, что бесы эти ненавидят своих слуг не меньше, чем нас. Как только несчастные пешки теряют цену, их господа завершают работу сами, ломая свои орудия.

В дверь постучались, и вошла Грейс Айронвуд.

– Вернулась Айви, сэр, – сказала она. – Вам бы лучше поговорить с ней. Нет, она одна. Она его и не видела. Срок он отбыл, но его не отпустили. Его послали в Бэлбери на лечение. Да, теперь так… Приговора не требуется… но Айви очень плачет, она совсем плоха.

6

Джейн вышла в сад. Она поняла, что говорил Рэнсом, но не приняла. Сравнение мужской любви с любовью Божией (даже если Бога нет) показалось ей кощунственным и непристойным. До сих пор религия представлялась ей чем-то вроде прозрачных благовоний, тянущихся от души вверх, в небо, которое радо их принять. Тут она вспомнила, что ни Рэнсом, ни Димбл, ни Камилла никогда не говорили о религии. Они говорили о Боге. Они ведали не тонкий туман, поднимающийся вверх, но сильные, могучие руки, протянутые к нам, книзу. А вдруг ты сама – Чье-то создание и этот Кто-то любит тебя совсем не за то, что ты считаешь «собою»? Вдруг и Димблы, и Марк, и даже холостые дядюшки ценят в тебе не тонкость и не ум, а беззащитность? Вдруг Малельдил согласен с ними, а не с тобой? На секунду ей предстал нелепый мир, где сам Бог не может понять ее и принять всерьез. И тогда, у кустов крыжовника, все преобразилось. Земля под кустами, мох на дорожке, кирпичный бордюр газона были такими же и совсем иными. Она переступила порог. Она вошла в мир, где с нею был Кто-то. Он терпеливо ждал ее, и защиты от Него не было. Теперь она знала, что Рэнсом говорил неточно или она сама не понимала его слов. Веление и мольба, обращенные к ней, не имели подобий. Все правые веления и мольбы проистекали от них, и только в этом свете можно было понять их, но оттуда, снизу, нельзя было догадаться ни о чем. Такого не было нигде. Вообще ничего другого не было; но все походило на это и лишь потому существовало. Маленький образ, который она называла «я», пропал в этой высоте, глубине, широте, как пропадает в небе птица. «Я» называлось другое существо, еще не знакомое ей, да и не существующее, а только вызываемое к жизни велением и мольбой. То была личность, но и вещь, сотворенная на радость Другому, а через Него – и всем другим. Нет, ее творили сейчас, не спросясь, по-своему, творили в ликовании и муке, но она не могла сказать, кто же ликует и мучится – она или ее Творец.

Описание наше длинно. Самое важное, что случилось с Джейн за всю ее жизнь, уместилось в миг, который едва ли можно назвать временем. Рука ее схватила лишь память о нем. И сразу же изо всех уголков души заговорили голоса: «Берегись! Не сходи с ума! Не поддавайся!»

Потом, вкрадчивей и тише:

«Теперь и у тебя есть мистический опыт. Это интересно. Это очень редко. Ты будешь лучше понимать поэтов-метафизиков».

И наконец:

«Это понравится ему».

Но система укреплений, оберегавшая ее, уже пала, и она не слушала ничего.

Глава XV

Боги спускаются на Землю

1

Усадьба Сэнт-Энн была пуста. Только в кухне, поближе к огню, сидели Димбл, Деннистон, Макфи и дамы, а далеко от них, в синей комнате – Мерлин и Пендрагон.

Если бы кто-нибудь поднялся по лестнице, ему, уже в коридоре, преградил бы путь не страх, а какой-то на ощупь ощутимый барьер. Если бы он все же прошел дальше, он услышал бы какие-то звуки, но не голоса, и увидал бы свет под дверью синей комнаты. Двери бы он не достиг, но ему бы показалось, что дом дрожит и покачивается, словно корабль, и он почувствовал бы, что Земля не прочное дно мироздания, а шарик, катящийся сквозь густую, населенную среду.

Мерлин и Рэнсом стали ждать своих гостей, как только село солнце. Рэнсом лежал, Мерлин сидел рядом, сложив руки и слегка подавшись вперед. Иногда по его бурой щеке скатывалась капля пота. Поначалу он думал ждать на коленях, но Рэнсом этого не разрешил и сказал: «Помни, они – служители, как и мы с тобой!» Занавесей не задернули, света не зажигали, но в окна вливался свет, сперва морозно-алый, потом – звездный.

На кухне пили чай, когда что-то случилось. До сих пор все говорили потише, как дети, которые боятся помешать взрослым, занятым чем-нибудь непонятным – скажем, читающим завещание. Вдруг они заговорили громко, разом, перебивая друг друга. Со стороны могло показаться, что они пьяны. Никому не удалось припомнить потом, о чем шла речь.

Они играли не словами, а мыслями, парадоксами, образами, выдумками, и гипотезы – то ли смешные, то ли серьезные – рождались одна за другой. Даже Айви забыла свою печаль, а матушка Димбл часто рассказывала впоследствии, как муж ее и Артур, стоя у камина, с небывалым блеском вели словесный поединок, взмывая все выше, словно птицы или самолеты в бою. За всю свою жизнь она не слышала такого красноречия, такого точного ритма, таких догадок и метафор. Но вспомнить, о чем они говорили, она не могла.

Вдруг все замолкли, словно улегся ветер. Усталые, несколько ошеломленные, они глядели друг на друга; а наверху тем временем происходило иное.

Рэнсом вцепился в край тахты, Мерлин сжал губы. По комнате разлился свет, которого никто из людей не мог бы ни назвать, ни вообразить. Больше ничего, только свет. Сердца у обоих мужчин забились так быстро, что им показалось, будто тела их сейчас разобьются вдребезги. Но разлетелись не тела их, а разум: желания, воспоминания, мысли дробились и снова сливались в сверкающие шарики. К их счастью, они любили стихи; тот, кто не приучен видеть сразу и два, и три, и больше смыслов, просто не вынес бы этого. Рэнсом, много лет изучавший слово, испытывал небесное наслаждение. Он находился в самом сердце речи, в раскаленном горниле языка. Ибо сам повелитель смыслов, вестник, герольд, глашатай явился в его дом. Пришел Уарса, который всех ближе к Солнцу, – Виритрильбия, звавшийся Гермесом, Меркурием на Земле.

На кухне все растерянно молчали. Джейн чуть было не заснула, но ее разбудил стук выпавшей из рук книги. Было очень тепло. Она всегда любила, когда в камине – дрова, а не уголь, но сейчас поленья пахли особенно приятно, так приятно, что ей вспомнились ладан и фимиам. Димблы тихо беседовали друг с другом, лица их изменились. Теперь они казались не старыми, а вызревшими, как поле в августе, спокойное, золотое, налившееся исполненной надеждой. Артур что-то шептал Камилле. На них она даже не могла смотреть – не из зависти, но потому, что их окружало невыносимое сияние. У ног их – мягко и легко, как дети, – плясали человечки, не грубые и не смешные, а светлые, с пестрыми крылышками и палочками из слоновой кости.

Мерлин и Рэнсом тоже ощутили, что стало теплее. Окна сами собой распахнулись, но извне ворвался не холод, а теплый ветер, который и летом редко дует в Англии. По щекам Рэнсома потекли слезы. Только он знал, какие моря и острова овевает это тепло. Мерлин этого не знал, но и у него заныла та неизлечимая рана, с которой родится человек, и жалобные, древние причитания полились с его уст. Стало еще жарче. Оба вздрогнули: Мерлин – потому что не понимал, Рэнсом – потому что понял. В комнату ворвался яркий свет, убийственный и жертвенный свет любви – не той, умягченной Воплощением, которую знают люди, а той, что обитает в третьем небе. Мерлин и Рэнсом ощущали, что сейчас она сожжет их. Они ощущали, что вынести ее не могут. Они ощущали, что не снесут ее холода. Так вошла Переландра, которую звали на Земле Афродитой и Венерой.

Внизу, на кухне, Макфи шумно двинул стулом по плиточному полу, словно грифелем по доске.

– Джентльмены! – воскликнул он. – Какой позор! Как нам не стыдно тут сидеть!

Глаза у Камиллы сверкнули.

– Идем! – воскликнула она. – Идем же!

– О чем вы, Макфи? – спросил Димбл.

– О битве! – вскричала Камилла.

– Один сержант говорил, – вспомнил Макфи, – «Ух, хорошо, когда ему голову проломишь!»

– Господи, какая гадость! – сказала матушка Димбл.

– Это, конечно, жутковато, – заметила Камилла. – Но… ах, вскочить бы сейчас на коня!..

– Не понимаю, – сказал Димбл. – Я не храбр. Но, знаете ли, мне показалось, что я уже не так боюсь раны или смерти…

– Да, нас ведь могут убить, – ответила Джейн.

– Когда мы вместе, – сказала миссис Димбл, – было бы… нет, я совсем не герой… но все же это хорошая смерть.

И каждый, взглянув на другого, подумал: «С ним не страшно умереть».

Наверху было примерно то же самое. Мерлин видел знамя Пречистой над тяжкою конницей бриттов, римлян и светловолосых варваров. Он слышал, как лязгают мечи о древо щитов, как воют люди, свищут стрелы. Видел он и вечер, костры на холме, отражения звезд в кровавой воде, орлов в темнеющем небе. Бодрый холод морским ветром ворвался к ним, и оба они ощутили неукоснительный ритм мироздания, смену зимы и лета, танец атомов, повиновение серафимов. Под грузом повиновения воля их держалась прямо, они стояли весело, трезвенно и бодро, не ведая ни страхов, ни забот, и жизнь обрела для них торжественную легкость победного шествия. Как человек, коснувшийся лезвия, Рэнсом узнал чистый холод Малакандры, которого звали на Земле Марсом, Аресом, Тором, и приветствовал своих гостей на небесном языке.

Мерлину он сказал, что именно теперь нужно держаться, ибо первые трое – ближе к человеку, что-то соответствует в них мужскому и женскому началу, их понять нам легче, а в тех, кто сейчас придет, тоже есть что-то, соответствующее роду – но не такому, какой ведом на Земле. К тому ж они сильнее, старше и миров их не коснулось благое унижение органической жизни.

«Пошевелите поленья, Деннистон», – попросил Макфи. «Похолодало», – сказал Димбл, и все подумали о жухлой траве, о мерзнущих птицах, о темной чаще. Потом – о темноте ночи, потом – о беззвездной бездне вселенской пустоты, в которую канет всякая жизнь. Куда уходят годы? Может ли Сам Господь вернуть их? Печаль сгущалась. Сгущалось и сомнение – нужно ли вообще что-нибудь понимать?

Сатурн, называемый в небесах Лургой, стоял в синей комнате. Перед его свинцово-тяжкой древностью сами боги ощущали себя слишком молодыми. Он был стар и могуч, словно гора. Рэнсому и Мерлину стало очень холодно, и сила Лурги вливалась в них невыразимой печалью. Внизу, на кухне, никто не мог потом вспомнить, как же это было: вдруг закипел чайник и запенился пунш. Кто-то попросил Артура что-нибудь сыграть. Стулья сдвинули к стенам, начался танец. Никто не вспомнил потом, что же они танцевали. Они мерно хлопали в ладоши, кланялись, били об пол ногой, высоко подпрыгивали. Ни один из них не чувствовал себя смешным. Всем казалось, что кухня стала королевским дворцом, а танец величав и прекрасен, как торжественная церемония.

Синяя комната осветилась радостным светом. Перед первыми четырьмя человек склоняется, перед пятым он умирает, ибо, если он не умрет, он засмеется. Даже если ты калека, твой шаг станет царственным; даже если ты нищий, лохмотья твои станут мантией. Праздничная радость, веселое величие, пышность, вежество, торжество исходили от пришельца. Чтобы создать отдаленное его подобие, мы трубим в трубы, бьем в колокола, воздвигаем триумфальные арки. Он был подобен зеленой волне, увенчанной тепло-белой пеной и разбивающейся о скалы с грозным смехом; музыке на пиру, такой ликующей и такой высокой, что радость, родственная страху, охватывает гостей. Пришел царь царей, Уарса Глунд, которого звали на Земле Юпитером и, трепеща перед его творческой силой, принимали за Самого Творца.

С приходом его в синей комнате воцарился праздник. Захваченные славословием, которое вечно поют пятеро совершенных, люди забыли на время, зачем те пришли. Но Уарсы напомнили об этом и даровали Мерлину новую силу.

Наутро он был другим. Он сбрил бороду, но главное – он больше не принадлежал себе. После завтрака Макфи посадил его в машину и высадил неподалеку от Бэлбери.

2

Марк дремал у бродягиного ложа, когда явились посетители. Первым вошел Фрост и придержал дверь, впуская в комнату Уизера и еще одного, незнакомого человека.

Новоприбывший – в грубой рясе, с широкополой шляпой в руке – был очень высок, чисто выбрит, изрезан морщинами и голову держал немного склоненной. Марк сразу решил, что это – простой монах, знающий по случайности древние наречия, такие же темные, как он сам. Было неприятно видеть его рядом с этими негодяями, наблюдавшими не без холодной брезгливости за ходом эксперимента.

Уизер что-то сказал незнакомцу по-латыни, Марк не понял и подумал: «Ну конечно, он священник. Где они его откопали? Может, грек? Непохоже… Скорей уж русский». Однако больше он не гадал, ибо его приятель, открывший было глаза, крепко зажмурился и стал себя странно вести. Сперва он захрюкал и повернулся к прочим спиной. Незнакомец шагнул к кровати и произнес два-три слова. Бродяга – медленно, словно тяжелый корабль, послушный рулю, – перекатился на другой бок и уставился на пришельца. Тот заговорил опять; лицо у бродяги исказилось, и он – заикаясь, кашляя, тяжело дыша – выговорил высоким голосом какую-то непонятную фразу.

Так беседа и пошла. Бродяга стал говорить глаже, но голос у него был совсем не тот, который часто слышал Марк. Вдруг он присел в постели, указывая пальцем на Уизера и Фроста. Пришелец что-то спросил. Бродяга что-то ответил.

Тогда пришелец отступил назад, несколько раз перекрестился и быстро заговорил по-латыни, обращаясь к начальникам. Лица их менялись, пока он говорил, – они все больше походили на собак, идущих по следу. Пришелец кинулся к дверям, подобрав рясу; они его перехватили. Фрост скалился совершенно как пес. Уизер уже не смотрел вдаль. Пришелец осторожно двинулся к кровати. Бродяга застыл, подобострастно глядя на него.

Снова началась беседа. Бродяга опять указал на Уизера и Фроста, пришелец перевел его слова на латынь. Уизер и Фрост переглянулись. Дальше пошел чистый бред. Очень осторожно, трясясь и кряхтя, и. о. стал опускаться на колени; через полсекунды опустился и Фрост с каким-то металлическим лязганьем. Он посмотрел снизу на Марка, и лицо его скривилось от злости, такой сильной, что она уже не была страстью и обжигала холодом, словно металл на морозе. «На колени!» – крикнул он и отвернулся. Марк так и не вспомнил потом, забыл он послушаться или с этого и начался его бунт.

Бродяга опять заговорил, не отрывая глаз от пришельца. Тот перевел и отступил в сторону. Уизер и Фрост поползли к кровати. Бродяга сунул им грязную мохнатую руку. Они ее поцеловали. Он приказал что-то еще. Уизер стал возражать (все по-латыни), указывая на Фроста. Слова venia tua,[36] тут же исправлявшиеся на venia vestra, звучали так часто, что и Марк их понял. Но бродяга был непреклонен. Уизер и Фрост покинули комнату.[37]

Как только закрылась дверь, бродяга рухнул, словно из него выпустили воздух. Он катался по кровати, бранился, но Марк не слушал его, ибо пришелец теперь обернулся к нему самому. Чтобы лучше его понять, Марк поднял голову, но она сразу упала, и, сам того не заметив, он крепко заснул.

– Ну как?.. – спросил Фрост.

– По… поразительно, – еле выговорил Уизер.

Они шли по проходам и говорили очень тихо.

– Куда мы идем? – спросил Фрост.

– В мои комнаты, – сказал Уизер. – Если вы помните, он просил, чтобы ему дали одежду.

– Он не просил. Он приказал.

Уизер не ответил. Они вошли в его спальню и закрыли дверь.

– Я полагаю, это ему подойдет, – сказал Уизер, выкладывая одежду на постель. – Мне кажется, баскский… э-э… священнослужитель вам не совсем приятен. Я не разделяю вашей неприязни к религии. Я говорю не о христианстве в его примитивной форме, но в религиозных кругах… я сказал бы, в клерикальных сферах… время от времени попадаются чрезвычайно ценные виды духовности. Как правило, носители их в высшей степени деятельны. Отец Дойл, хотя он и не очень даровит, – один из лучших наших сотрудников, а Стрэйк способен к полной самоотдаче (вы, если не ошибаюсь, называете ее объективностью?). Это – редкость, немалая редкость.

– Что вы предлагаете?

– Прежде всего нужно посоветоваться с головой. Как вы понимаете, слово это я употребляю условно, лишь для краткости.

– Не успеем. Скоро банкет. Через час приедет Джалс. Мы с ним прокрутимся до ночи.

Уизер об этом забыл; но испугало его именно то, что ему отказала память, словно на него впервые дохнула зима.

– Нечего и говорить, их обоих придется туда взять, – сказал Фрост. – Одних оставлять нельзя.

– Однако мы их оставили… с этим вашим Стэддоком. Надо скорей вернуться.

– А что с ними дальше делать?

– Обстоятельства подскажут…

Словом, бродягу выкупали и одели, а когда это кончилось, пришелец в рясе сообщил, что он требует, чтобы ему показали весь дом.

– Мы будем чрезвычайно рады… – начал Уизер.

Бродяга перебил его. Пришелец сказал:

– Он требует, чтобы вы показали ему голову, зверей и узников. Кроме того, он пойдет только с одним из вас. С вами. – И он указал на Уизера.

– Я не допущу, – вмешался Фрост, но Уизер не дал ему кончить.

– Дорогой мой Фрост, – сказал он, – вряд ли сейчас время… э-э-э… К тому же один из нас должен встретить Джалса.

Пришелец сказал:

– Простите меня, это не мои слова, я обязан перевести. Он запрещает говорить при нем на незнакомом языке. Он привык, это его слова, чтобы ему повиновались. Он спрашивает, хотите ли вы, чтобы он был вашим другом или врагом.

Фрост двинулся к кровати, но говорить не смог. В голову ему приходили какие-то нелепые обрывки слов. Он знал, что общение с макробами может повлиять на психику, даже совсем ее разрушить, однако приучил себя об этом не думать. Быть может, это началось. Фрост напомнил себе, что страх – продукт химических реакций. Кроме того, в самом лучшем случае, это лишь предвестник конца. Перед ним еще масса работы. Он переживет Уизера. Стрэйка он убьет. Он отошел в сторону, а Мерлин, бродяга и Уизер вышли из комнаты.

Фрост не ошибся – он сразу же обрел дар речи и без труда сказал, тряся Марка за плечо:

– Нашли место спать! Идем.

3

В одеждах доктора философии бродяга ходил по дому осторожно, словно по яйцам. Время от времени лицо его искажалось, но ему не удавалось произнести ни слова, если Мерлин не оборачивался к нему и его не спрашивал. Он ничего не понимал, но далеко не впервые с ним творились непонятные вещи.

Тем временем, войдя в длинную комнату, Марк увидал, что стол отодвинут к стене. На полу лежало огромное распятие, почти в натуральную величину, выполненное в испанском духе – с предельным, жутким реализмом.

– У нас есть полчаса, – сказал Фрост, глядя на секундомер, и велел Марку топтать и как угодно оскорблять распятие.

Джейн отошла от христианства в детстве – тогда же, когда перестала верить в Санта-Клауса, но Марк не знал его вообще. Поэтому сейчас ему впервые пришло в голову: «А вдруг в этом что-нибудь есть?» Фрост знал, что первая реакция может быть такой, очень хорошо знал, ибо и ему пришла поначалу эта мысль. Но выбора не было. Это непременно входило в посвящение.

– Нет, вы посудите сами… – начал Марк.

– Что, что? – сказал Фрост. – Быстрее, у нас мало времени.

– Это же просто суеверие, – сказал Марк, указывая на страшное белое тело.

– И что же?

– Какая же тут объективность? Скорее, субъективно его оскорблять. Ведь это просто кусок дерева…

– Вы видите поверхностно. Если бы вы не выросли в христианском обществе, вас бы это упражнение не касалось. Конечно, это суеверие, но именно оно давит на нашу цивилизацию много столетий. Можно экспериментально доказать, что оно существует в подсознании у лиц, которые сознательно его отвергают. Тем самым упражнение целесообразно, и обсуждать тут нечего. Практика показывает, что без него обойтись нельзя.

Марк сам удивился тому, что чувствует. Без всякого сомнения, перед ним лежало не то, что поддерживало его в эти дни. Невыносимое, жуткое изображение было, на свой лад, так же далеко от «нормального», как и все остальное в комнате. Марк не мог выполнить приказ, и поэтому ему казалось, что гнусно оскорблять такое страдание, даже если страдалец вырезан из дерева. Но дело было не только в том. Все здесь как-то изменилось. Оказывается, дихотомия «нормальное» – «ненормальное» или «здоровое» – «больное» работает не всегда. Почему тут распятие? Почему самые гнусные картины – на евангельскую тему? «Куда бы я ни ступил, – думал Марк, – я могу свалиться в пропасть». Ему хотелось врасти копытами в землю, как врастает осел.

– Прошу вас, быстрее, – сказал Фрост.

Спокойный голос, которому он так часто подчинялся, чуть не сломил его. Он шагнул было вперед, чтобы скорей отделаться от этой ерунды, когда беззащитность распятого остановила его. Никакой логики не было. Эти руки и ноги казались особенно беззащитными именно потому, что они сделаны из дерева и уж никак, ничем не могут ответить. Безответное лицо куклы, которую он отобрал у Миртл и разорвал на куски, вспомнилось ему.

– Чего вы ждете, Стэддок? – спросил Фрост.

Марк понимал, как велика опасность. Если он не послушается, отсюда ему не уйти. Страх снова подступил к нему. Он сам был беззащитным, как этот Христос. Когда он это подумал, распятие предстало перед ним в новом свете – не куском дерева и не произведением искусства, а историческим свидетельством. Конечно, христианство – чушь, но этот человек жил на свете и пострадал от Бэлбери тех дней. Тогда Марк понял, почему, хотя он и не здоров, и не нормален, он тоже противостоит здешней извращенности. Вот что бывает, когда правда встречает неправду; вот что делает неправда с правдой и сделает с ним, если он правде не изменит. Это – перекресток, крест.

– Вы собираетесь работать? – сказал профессор, глядя на стрелки. Он знал, что Джалс вот-вот прибудет и в любую минуту его могут вызвать. Заниматься сейчас он решил и по наитию (с ним это случалось все чаще), и потому, что спешил заручиться сообщником. В ГНИИЛИ было только трое посвященных – он, Уизер и, быть может, Стрэйк. Именно им придется иметь дело с Мерлином. Тот, кто поведет себя правильно, может стать для остальных тем, чем все они были для института, а институт – для Англии. Он знал, что Уизер только и ждет от него какого-нибудь промаха. Значит, надо поскорей перевести Марка через черту, за которой подчинение макробам и своему наставнику становится психологической, даже физической потребностью.

– Вы меня слышите? – спросил он.

Марк молчал. Он думал, и думал напряженно, ибо знал, что, остановись он хоть на миг, страх сломит его. Да, христианство – выдумка. Смешно умирать за то, во что не веришь. Даже этот человек на этом самом кресте обнаружил, что все было ложью, и умер, крича о том, что Бог, которому он так верил, оставил его. Этот человек обнаружил, что все мироздание – обман. Но тут Марку явилась мысль, которая никогда ему не являлась: хорошо, мироздание – обман, но почему же надо вставать на его сторону? Предположим, правда совершенно беспомощна, над ней глумятся, ее терзают, убивают, наконец. Ну и что? Почему не погибнуть вместе с ней? Ему стало страшно оттого, что самый страх исчез. Все эти страхи прикрывали его, они защищали его всю жизнь, чтоб он не совершил того безумия, которое совершает сейчас, когда говорит, обернувшись к Фросту:

– Да будь я проклят, если это сделаю!

Он не знал и не думал, что будет дальше. Он не знал, позвонит ли Фрост в звонок, или застрелит его, или прикажет снова. Фрост глядел на него, а он на Фроста. Потом он увидел, что Фрост прислушивается. Потом открылась дверь, и в комнате оказалось сразу много народу – человек в красной мантии (бродягу он не узнал), и странный священник, и Уизер.

4

В большой гостиной царило беспокойство. Хорес Джалс, директор института, уже полчаса как прибыл. Его повели в кабинет и. о., но и. о. там не было. Его повели в директорский кабинет и надеялись, что он там застрянет; он не застрял. Через пять минут он свалился им на голову и стоял теперь спиной к огню, попивая херес, а главные люди института стояли перед ним.

Беседовать с ним было всегда нелегко, ибо он упорно считал себя настоящим директором и верил, что основные идеи принадлежат ему. Поскольку он не знал другой науки, кроме той, которую ему преподавали в Лондонском университете лет пятьдесят назад, и другой философии, кроме той, которую он почерпнул из Геккеля, Джозефа Маккэба и Уинвуда Рида, обсуждать с ним работу института не представлялось возможным. Приходилось измышлять ответы на бессмысленные вопросы и восхищаться мыслями, которые были и глупыми, и отсталыми даже в свое время. Вот почему никто не мог обойтись без Уизера, который, один из всех, владел стилем, совершенно удовлетворявшим директора.

Джалс был очень мал ростом, а ноги у него были такие короткие, что его, без должного милосердия, сравнивали с уткой. Былое благодушие его лица подпортили годы чванства и роскошества. Когда-то повести принесли ему славу и влияние; потом он стал издателем научно-популярного еженедельника, и это придало ему такую силу, что имя его понадобилось ГНИИЛИ.

– Я ему и говорю, – сообщил собеседнику Джалс. – Вы, наверное, не знаете, ваше преосвященство, но современные исследования доказали, что иерусалимский храм был не больше деревенской церквушки.

– Н-да!.. – сказал про себя Феверстон, стоявший чуть поодаль.

– Еще хересу, директор? – спросила мисс Хардкасл.

– С удовольствием, – сказал Джалс. – Недурной, недурной, хотя я бы вам мог показать местечко, где он получше. Как ваша работа, мисс Хардкасл? Реформируете систему наказаний?

– Движемся понемногу, – отвечала Фея. – Если чуть-чуть изменить метод, который…

– Я всегда говорю, – заметил Джалс, не давая ей кончить, – почему бы не лечить преступность, как болезнь? Я, знаете ли, против наказаний. Надо выправить человека, помочь ему… возродить в нем интерес к жизни. Если мы взглянем с этой точки зрения, все прояснится. Надеюсь, вы читали мою речь по этому вопросу?..

– Я совершенно с вами согласна, – сказала Фея.

– И правильно, – одобрил Джалс. – А вот Хинджест возражал мне. Кстати, убийцу не нашли? Жаль старика, но я его недолюбливал. Как говорит Уизер… Да, а где же он?

– Наверное, сейчас придет, – сказала Фея. – Не пойму, куда он подевался.

– Он будет очень жалеть, – сказал Филострато, – что не смог вас приветствовать сразу.

– Ну, это ничего, – сказал Джалс. – Я не формалист, хотя, честно говоря, я думал, он меня встретит. А вы прекрасно выглядите, Филострато. Слежу, слежу за вашей работой. Я, знаете, считаю вас одним из благодетелей человечества.

– В том-то и дело, – сказал Филострато. – Мы как раз начали…

– Помогаю, как могу, – сказал Джалс, – хотя и не смыслю – хе-хе – в технических тонкостях. Много лет положил я на эту борьбу! Главное – сексуальный вопрос. Я всегда говорю, надо снять эти запреты, и все пойдет гладко. Викторианская скрытность нам вредит, да, вредит! Дай мне волю, каждый юноша и каждая девушка…

– У-ух! – тихо сказал Феверстон.

– Простите, – сказал Филострато (он был иностранцем и еще надеялся просветить директора), – дело не совсем в этом…

– Знаю, знаю, – перебил Джалс и положил на его рукав толстый указательный палец. – Вижу, вы не читаете моего журнала. Очень вам советую проглядеть одну статейку в первом номере за прошлый месяц…

Часы отбили четверть.

– Когда мы пойдем к столу? – спросил Джалс. Он очень любил банкеты, особенно такие, на которых ему доводилось говорить речь. Ждать он не любил.

– В четверть восьмого, – сказала мисс Хардкасл.

– Знаете ли, – сказал Джалс, – этот Уизер мог бы и прийти. Я не придирчивый человек, но, между нами, я обижен. Что это такое, наконец?

– Надеюсь, с ним ничего не случилось, – сказала мисс Хардкасл.

– Мог бы и не уходить в такой день, – сказал Джалс.

– Ессо! – сказал Филострато. – Кто-то идет.

Действительно, в комнату вошел Уизер, но не один, и лицо его было еще бессвязней, чем обычно. Его таскали по собственному институту как лакея. Хуже того, становилось все яснее, что этот гнусный маг и его переводчик собираются присутствовать на банкете. Никто не понимал лучше Уизера, как нелепо представлять Джалсу старого священника, который не говорит по-английски, и нечто вроде сомнамбулы-шимпанзе в одеждах доктора философии. О том, чтобы все объяснить, и речи быть не могло. Для Джалса «средневековый» значило «дикий», а слово «магия» вызывало в его памяти лишь «Золотую ветвь». Кроме того, пришлось таскать за собой и Стэддока. К довершению бед, предполагаемый Мерлин сразу же рухнул в кресло и закрыл глаза.

– Дорогой друг, – начал Уизер, несколько задыхаясь, – я бесконечно… э-э… польщен. Я надеюсь, что вы без нас не скучали. К моему великому сожалению, меня отозвали перед самым вашим приездом. Удивительное совпадение… другой весьма выдающийся человек присоединился к нам в то же самое время…

– Кто это? – резко спросил Джалс.

– Разрешите мне… – сказал Уизер, отступая в сторону.

– Вот этот?.. – спросил Джалс.

Предполагаемый Мерлин сидел, свесив руки по обе стороны кресла. Глаза его были закрыты, по лицу блуждала слабая улыбка.

– Он что, пьян? Болен? Кто он, в конце концов?

– Видите ли, он иностранец… – начал Уизер.

– Мне кажется, это не значит, что ему можно спать, когда его представляют директору! – сказал Джалс.

– Тсс, – сказал Уизер, отводя Джалса в сторону. – Есть обстоятельства… их чрезвычайно трудно сейчас объяснить… если бы я успел, я бы непременно посоветовался с вами… видите ли, наш гость несколько эксцентричен…

– Да кто он? – настаивал Джалс.

– Его зовут… э… Амброзиус, доктор Амброзиус…

– Не слышал, – фыркнул Джалс. В другое время он бы в этом не признался, но все так плохо шло, что он забыл о тщеславии.

– Мало кто слышал о нем… – сказал Уизер. – Но скоро услышат многие. Именно потому…

– А это кто? – Джалс указал на истинного Мерлина.

– О, это просто переводчик доктора Амброзиуса!

– Переводчик? По-английски говорит?

– К сожалению, нет.

– А другого вы найти не могли? Не люблю священников! Нам они ни к чему. А вы кто такой?

Вопрос был обращен к Стрэйку, который шел прямо на директора.

– Мистер Джалс, – начал он. – Я несу вам весть, которую…

– Отставить, – сказал Фрост.

– Ну что это вы, мистер Стрэйк, что это вы!.. – сказал Уизер; и они поскорее вывели его, подталкивая с обеих сторон.

– Вот что, Уизер, – изрек Джалс, – прямо скажу, я недоволен. Еще один священник! Нам придется с вами серьезно потолковать. Мне кажется, вы распоряжаетесь за моей спиной. Тут, простите, какая-то семинария! Этого я не потерплю. Не потерпит и народ.

– Конечно, конечно, – сказал Уизер. – Я понимаю ваши чувства. Более того, я разделяю их. Поверьте, я вам все объясню. Мне кажется, доктор Амброзиус уже оправился… о, прошу прощения, да вот и он!

Под взглядом Мерлина бродяга поднялся и подошел к директору, протягивая руку. Джалс кисло пожал ее. Доктор Амброзиус ему не нравился. Еще меньше нравился ему переводчик, возвышающийся, словно башня, над ними обоими.

Глава XVI

Банкет в Бэлбери

1

Марк с неописуемым наслаждением предвкушал банкет, где угостят на славу. За столом справа от него сел Филострато, слева – какой-то незаметный новичок. Даже Филострато казался милым и похожим на человека по сравнению с посвященными, новичок же растрогал Марка донельзя. Бродяга, к его удивлению, сидел во главе стола, между Джалсом и Уизером; смотреть туда не стоило, ибо он сразу же подмигнул Марку. Удивительный священнослужитель тихо стоял за стулом бродяги. Ничего существенного не случилось, пока не провозгласили тост за монарха и Джалс не начал свою речь.

Поначалу было так, как всегда бывает. Пожилые жуиры, умиротворенные вкусной едой, благодушно улыбались, ибо их не проймешь никакой речью. Там и сям маячили задумчивые лица тех, кого долгий опыт научил думать о своем, что бы ни говорили, и вставлять, где надо, гул одобрения или смех. Беспокойно морщились молодые мужчины, которым хотелось закурить. Напряженно и восторженно улыбались тренированные дамы. Но мало-помалу что-то стало меняться. Одно лицо за другим обращалось к оратору. Поглядев на эти лица, вы обнаружили бы любопытство, сосредоточенное внимание и, наконец, недоумение. Постепенно воцарилась тишина, никто не кашлял, не скрипел стулом: все смотрели на Джалса, приоткрыв рот не то от ужаса, не то от восторга.

Каждый заметил перемену по-своему. Для Фроста она началась, когда он услышал: «Большую помощь оказал крупнейший крест» и почти вслух поправил: «Крупнейший трест». Неужели этот кретин не может следить за своими словами? Оговорка сильно рассердила его, но что это?.. Может, ослышался? Джалс говорит, что человечество охладевает пилами природы!

«Уже готов», – подумал Фрост и услышал совершенно отчетливо: «Надо всесторонне отчитывать факторы племени и теста».

Уизер заметил это позже. Он не ждал смысла от застольной речи и довольно долго фразы привычно скользили мимо него. Речь ему даже понравилась, она была в его стиле. Однако и он подумал: «Нет, все же! Это уж слишком… Зачем он говорит, что в ответ на поиски пошлого мы умеренно строим будущее? Даже они поймут, что это бред». Уизер с осторожностью оглядел столы. Все шло хорошо. Но долго это не продержится, если Джалс не закруглится. Слова какие-то непонятные… Ну что такое «аголибировать»? Он снова оглядел столы: гости слушали слишком внимательно, а это не к добру. Тогда он услышал: «Экспогаты экземплантируют в порусании мариаций».

Марк сначала вообще не слушал. Ему было о чем поразмыслить. Он слишком устал, чтобы думать об этом болване, и слишком радовался. Фраза-другая задели его слух, он чуть не улыбнулся, но пробудило его лишь поведение сидящих рядом с ним. Они притихли; они слушали; и он взглянул на их лица. Лица были такие, что и он стал слушать. «Мы не намерены, – говорил Джалс, – эребировать простундиарные атации». Как ни мало думал он о Джалсе, ему стало страшно за него. Марк огляделся. Нет, с ума он не сошел, все явно слышали то же самое. Кроме бродяги: тот был важен, как судья. И впрямь, бродяга речей не слыхивал и разочаровался бы, если бы «эти самые» говорили понятно. Не пил он и настоящего портвейна; правда, тот ему не очень понравился, но он себя преодолел.

Уизер не забывал ни на минуту, что в зале – репортеры. Само по себе это было не очень важно. Появись что-нибудь в газетах, легче легкого сказать, что репортеры напились. С другой стороны, можно этого и не делать: Джалс давно ему надоел, и вот случай с ним покончить. Но сейчас дело было не в том. Уизер думал, ждать ли ему, пока Джалс замолчит, или встать и вмешаться. Сцены он не хотел. Было бы лучше, если Джалс опустится на место сам. Однако дух уже стоял нехороший и откладывать было опасно. Украдкой поглядев на часы, Уизер решил подождать две минуты и сразу понял, что ошибся. Пронзительно тонкий смех взмыл к потолку. Так. С какой-то дурой истерика. Уизер тронул Джалса за рукав и поднялся.

– Кто пакое? – возмутился Джалс, но и. о. тихо надавил на его плечо, и ему пришлось сесть.

Уизер откашлялся. Он умел сразу приковывать к себе взгляды. Женщина перестала визжать. Люди задвигались с облегчением. Уизер оглядел комнату, помолчал и начал.

Он ждал, что обращенные к нему лица будут все умиротворенней; но видел иное. Вернулось напряженное внимание. Гости, приоткрыв рот, глядели на него немигающим взором. Снова вырвался визг… а вот и еще один. Коссер, дико озираясь, вскочил и выбежал, свалив при этом стул.

Уизер ничего не понимал, ибо слышал вполне связную речь. Аудитория же слышала: «Дэди и лентльмены, все мы обнимаем… э-э… что нашего унижаемого рукоблудителя отразила… э-э… аспазия… троизошло трискорбное троишествие. Как это ни грамматично, я умерен, что…»

Визжащая от хохота женщина вскочила, бросив соседу: «Вудву-лу!» Это дикое слово и не менее дикое ее лицо привели соседа в бешенство. Он встал, чтобы ей помочь, с той злобной вежливостью, которая в наше время заменяет оплеуху. Она закричала, споткнулась и упала на ковер. Другой ее сосед увидел и это, и лицо первого, и кинулся на него. Вскочили человек пять, все орали. Какие-то молодые люди стали пробираться к двери. «Хилые кости!..» – воззвал Уизер. Он часто одним властным окриком усмирял аудиторию.

Но его не услышали. Человек двадцать пытались заговорить в свой черед. Каждый из них понимал, что самое время образумить всех удачно найденным словом, или шуткой, или уместной речью; и многоголосый бред наполнил комнату. Из людей, имеющих вес, молчал только Фрост. Он что-то писал на бумажке, свернул ее и отдал слуге.

Когда записка попала к мисс Хардкасл, шум стоял страшный. Марку это напоминало большой ресторан в чужой стране. Мисс Хардкасл стала читать: «Ловите позицию! Прочно. Прост».

Фея знала и до того, что сильно пьяна. Пила же она не без цели – позже ей надо было спуститься к себе, вниз. Там была новая жертва, как раз в ее духе, такая безответная куколка. В предвкушении удовольствий Фея речей не слушала, а шум ее даже возбуждал. Из записки она поняла, что Фрост от нее чего-то хочет. Она встала, подошла к двери, заперла ее и положила ключ в карман. Возвращаясь к столу, она заметила, что ни бывшего незнакомца, ни священника-баска уже нет. Во главе стола боролись Джалс и Уизер. Она направилась к ним.

Добралась она нескоро, ибо комната больше всего напоминала метро в часы пик. Каждый пытался навести порядок и, чтобы его поняли, орал все громче и громче. Фея заорала и сама. Она и дралась немало, пока дошла до места.

Тогда раздался оглушительный треск, а за ним наконец воцарилась тишина. Марк увидел сперва, что Джалс убит, и только потом – что в руках у Феи револьвер. Снова поднялся гвалт. По-видимому, все хотели прорваться к убийце, но друг другу мешали. Она тем временем стреляла без остановки. Позже, всю жизнь Марк лучше всего помнил запахи – запах выстрелов, крови и вина.

Вдруг крики слились в единый вопль. Что-то мелькнуло между длинными столами и исчезло под одним из них. Почти никто не видел ничего, кроме быстрой огненно-черной полоски; но и те, кто видел, объяснить не могли, ибо кричали невесть что. Марк понял и сам. То был тигр.

Впервые за этот вечер все заметили, сколько в комнате закоулков и закутков. Тигр мог быть где угодно. Он мог быть в глубокой нише любого окна. В углу стояла большая ширма…

Не следует думать, что все потеряли голову. Кто-то к кому-то взывал, кто-то шептал ближайшему соседу, пытаясь показать, как выйти из комнаты, или спрятаться самим, или выгнать зверя из засады, чтоб его застрелили. Но никто никого не понимал. Мало кто видел, что Фея заперла дверь, и многие стремились к выходу, безжалостно прокладывая себе путь. Некоторые знали, что эта дверь заперта, и яростно искали другую. В середине зала обе волны встречались, что-то орали и начинали драться, увеличивая плотный клубок мычащих и пыхтящих тел.

Человек пять отлетели в сторону и, падая на пол, увлекли за собой скатерть со всей едой и посудой. Из груды битого стекла и фарфора выскочил тигр, так быстро, что Марк увидал только разинутую пасть и огненные глаза. Раздался выстрел – последний. Тигр снова исчез из виду. На полу, под ногами дерущихся, лежала какая-то окровавленная туша. Оттуда, где он стоял, Марк видел перевернутое лицо. Оно дергалось довольно долго, и, лишь когда оно затихло, он узнал мисс Хардкасл.

Вблизи послышался рев, Марк обернулся, но увидел не тигра, а серую овчарку. Вела она себя странно – бежала вдоль стола, поджав хвост. Какая-то женщина обернулась, открыла рот, но овчарка кинулась на нее и мигом перегрызла ей горло. «Ай-ай», – заверещал Филострато и прыгнул на стол. На полу мелькнула огромная змея.

Творилось что-то невообразимое. Что ни миг, появлялось новое животное, и лишь один звук вселял хоть какую-то надежду: дверь взламывали снаружи. В дверь эту въехал бы маленький поезд, ибо зал был в версальском стиле. Наконец несколько филенок поддались. От треска их вконец обезумели стремившиеся к выходу. Обезумели и звери. Огромная горилла прыгнула на стол перед тем самым местом, где недавно сидел Джалс, и принялась бить себя в грудь.

Дверь рухнула. За ней было темно. Из мрака выползал серый шланг. Он повис в воздухе, потом спокойно сбил остатки дверных створок. Марк увидел, как он обвился вокруг Стила (а может, кого другого, все стали на себя не похожи) и поднял его высоко в воздух. Слон постоял – человек отчаянно извивался, – бросил жертву на пол и раздавил ногой. Затем он вскинул голову, вознес кверху хобот, издал немыслимый рев и величаво пошел по залу, давя людей, еду, фрукты, как деревенская девушка давит виноград. Глазки его глядели загадочно, уши колыхались, и Марк ощутил что-то большее, чем страх. Спокойная царственность слона, беспечность, с какой он убивал, сокрушали душу, как сокрушали кость и плоть тяжелые ноги. Вот он, царь мироздания, подумал Марк и больше не думал ничего.

2

Когда мистер Бультитьюд пришел в себя, было темно и пахло чем-то незнакомым. Он не удивился и не огорчился. К тайнам он привык. Заглянуть там, дома, в дальнюю комнату было для него так же интересно и страшновато. К тому же пахло тут неплохо. Он унюхал еду и, что еще приятней, медведицу. Были здесь и другие звери, но это его не трогало. Он решил пойти к еде и к медведице и только тогда открыл, что с трех сторон – стены, с четвертой – решетка. Открытие это и мутная тоска по людям ввергли его в уныние. Его охватила печаль, ведомая лишь зверю, – безутешная, непроглядная, которую не умиряют проблески разума.

Однако совсем неподалеку примерно так же томился и человек. Мистер Мэггс горевал, как горюют лишь простые люди. Человек образованный облегчил бы душу размышлением. Он стал бы думать, как же это такая гуманная с виду идея – лечить, а не наказывать – лишает тебя на самом деле и прав, и даже мало-мальски точного срока. Но мистер Мэггс думал об одном: сегодня, в это самое время он мог бы пить дома чай (уж Айви да приготовила что-нибудь вкусное!), а вот как обернулось…

Сидел он тихо. Раз в две минуты по его щеке сползала большая слеза. Ему хотелось курить.

Обоих освободил Мерлин. Зал он покинул, как только сработало проклятие Вавилонской башни. Никто не заметил его ухода, лишь Уизер услышал ликующий возглас:

– Qui verbum Dei contempserunt, eis auferetur etiam verbum hominis![38]

Больше никто не видел ни священника, ни бродяги. Мерлин отправился к узникам и зверям. Мистеру Мэггсу он сунул записку: «Дорогой Том! Я надеюсь, что ты здоров. Хозяин у нас очень хороший. Он говорит, чтобы ты шел сразу сюда, в усадьбу, где деревня Сэнт-Энн. Через город не ходи ни за что. Выйди на шоссе, тебя подвезут. У нас все хорошо. Целую тебя. Твоя Айви». Прочих пленников он пустил идти куда хотят. Бродяга забежал на кухню, набил как следует карманы и ушел на волю. Путь его мне установить не удалось.

Всех зверей, кроме осла, исчезнувшего вместе с бродягой, Мерлин послал в зал. Мистера Бультитьюда он немного задержал. Тот узнал его, хоть от него пахло не так сладостно. Мерлин положил руку ему на голову, прошептал что-то на ухо, и темное сознание преисполнилось восторга, словно предвкушая запретную, забытую радость. Медведь потопал за волшебником по темным переходам, думая о солоноватом тепле, приятном хрусте и о том, что можно лакать, лизать и грызть.

3

Марк почувствовал, что его трясут; потом в лицо плеснула холодная вода. Живых людей в зале не было. Свет заливал мешанину грязи и еды. Обломки драгоценной посуды лежали рядом с трупами; и те и другие казались от этого еще гнуснее. Над ним склонился баскский священник.

– Встань, несчастный, – сказал он, помогая Марку подняться.

Голова болела, из руки текла кровь, но вообще он был цел. Баск налил ему вина в серебряный кубок, он в ужасе отшатнулся. Тогда незнакомец дал ему записку: «Твоя жена ждет тебя в усадьбе, у Сэнт-Энн. Приезжай скорей. К Эджстоу не приближайся. Деннистон».

Он взглянул на незнакомца, и тот показался ему ужасным. Но Мерлин серьезно и властно встретил его взгляд, положил ему руку на плечо и повел его к двери. Они спустились по лестнице, Марк взял шляпу и пальто (чужие), и они вышли под звездное, холодное небо. Было два часа ночи. Сириус отливал горьковато-зеленым светом, падали редкие, сухие хлопья снега. Марк остановился. Незнакомец ударил его по спине; она ныла потом всю жизнь при одном воспоминании. В следующую минуту Марк понял, что бежит, как не бегал с детства, – не от страха, просто ноги его несли. Когда он сумел их остановить, он был в полумиле от Бэлбери. Оглянувшись, он увидел в небе яркий свет.

4

Уизер в зале не погиб. Он знал, где другая дверь, и выскользнул еще до тигра. Понимал он не все, но больше, чем прочие. Он видел, как действует баск-переводчик, и догадался, что силы, высшие, чем человек, пришли разрушить Бэлбери. Он знал, что смешивать языки может лишь тот, чьей душой правит Меркурий. Тем самым случилось наихудшее: их собственные повелители ошиблись. Они утверждали, что небесные силы не могут перейти лунную орбиту. Вся политика на том и стояла, что Земля огорожена и оставлена на их произвол. Теперь он знал, что это не так.

Открытие почти не тронуло его. Для него давно потеряло смысл слово «знать». От юношеской неприязни к грубому и низменному он постепенно дошел до полного безразличия ко всему, кроме себя. От Гегеля он перешел к Юму, потом – к прагматизму, потом – через логический позитивизм – к полной пустоте. Он хотел, чтобы не было ни реальности, ни истины; и даже неизбежность конца не пробудила его. Последняя сцена «Фауста» – дань театральности. Минуты, предшествующие вечной гибели, не так драматичны. Нередко человек знает, что какое-то движение воли еще спасло бы его, но не может сделать так, чтобы знание это стало для него реальным. Мелкая привычка похоти, ничтожнейшая досада, потворство роковому бесчувствию важней в этот миг, чем выбор между полным блаженством и полным разложением. Он видит, что нескончаемый ужас вот-вот начнется, но не может испугаться и, не двигая пальцем в свою защиту, глядит, как рвутся последние связи с разумом и радостью. Душа, избравшая неверный путь, к концу его окована сном.

Живы были и Стрэйк, и Филострато. Они столкнулись в одном из холодных, освещенных проходов, где уже не был слышен шум побоища. Филострато сильно поранил правую руку. Разговаривать они не стали – оба знали, что ничего не получится, но дальше пошли рядом. Филострато думал выйти к гаражу и довести машину хотя бы до ближайшей деревни.

Свернув за угол, они увидели то, чего не думали больше увидеть: исполняющий обязанности директора медленно шел к ним, что-то мыча. Филострато не хотел с ним идти; но тот, как бы сочувствуя раненому, предложил ему руку. Филострато открыл рот, чтобы отказаться, но ему удалось выговорить лишь бессмысленные слоги. Уизер крепко взял его за левый локоть, Стрэйк – за правый, пораненный. Дрожа от боли, Филострато пошел с ними. Но худшее было впереди. Он ничего не знал о темных эльдилах; он верил, что Алькасан живет благодаря ему. Поэтому, несмотря на боль, он закричал от ужаса, когда его втащили к голове без всяких приготовлений. Тщетно пытался он объяснить, что так можно погубить всю его работу. Однако в самой комнате они стали раздеваться и разделись донага.

Раздели и его. Правый рукав присох, но Уизер взял ланцет и разрезал его. Вскоре все трое стояли перед Алькасаном – костлявый Стрэйк; Филострато, дрожащая гора сала; непотребно дряхлый Уизер. Филострато охватил непередаваемый ужас: случилось то, чего случиться не могло. Никто ничего не делал ни с трубками, ни с кнопками, но голова произнесла: «Поклонитесь мне!»

Он чувствовал, как его тащат по полу, кидают лицом вниз, поднимают, кидают. Все трое кланялись как заведенные. Почти последним, что он видел на земле, были пустые складки кожи, трясущиеся на шее Уизера, словно у индюка. Почти последним, что он слышал, был старческий голос, затянувший песню. Стрэйк стал вторить. К своему ужасу, он понял, что поет и сам:

Уроборинда!

Уроборинда!

Уроборинда ба-ба-би!

Вдруг голова сказала: «Дайте мне еще одну голову». Филострато сразу понял, зачем его волокут к стене. Там было окошко, заслон мог падать быстро и тяжело. Собственно, это и был нож, но маленькая гильотина предназначалась для других целей. Они убьют его без пользы, против научных правил. Вот он бы их убил совсем иначе – все бы приготовил задолго, за недели, стерилизовал бы этот нож, довел бы воздух до нужной температуры. Он прикинул даже, как влияет на кровяное давление страх, – он бы подогнал давление в трубках. Последней в его жизни была мысль о том, что страх он недооценил.

Двое посвященных, тяжело дыша, посмотрели друг на друга. Толстые ноги итальянца еще дергались, когда они вновь приступили к ритуалу:

Уроборинда!

Уроборинда!

Уроборинда ба-ба-би!

Оба подумали одно и то же: «Сейчас потребует другую». Стрэйк вспомнил, что Уизер держит ланцет. Уизер понял, что он хочет сделать, и кинулся на него. Стрэйк добежал до двери и поскользнулся в луже крови. Уизер несколько раз ударил его ланцетом; постоял – заболело сердце; потом увидел в соседней комнате голову Филострато. Ему показалось, что хорошо бы ее предъявить той, первой голове. Он ее поднял. Вдруг он заметил, что в этой комнате кто-то есть. Двери они закрыли, как же так? А может, нет? Они шли, вели Филострато… кто их знает… Осторожно, даже бережно он положил свою ношу на пол и сделал шаг к разделяющей комнаты двери. Огромный медведь стоял на пороге. Пасть его была открыта, глаза горели, передние лапы он распростер, словно открыл объятия. Значит, вот этим стал Стрэйк? Уизер знал, что он – на самой границе мира, где может случиться все. Но и теперь это его не очень трогало.

5

Никто не был в эти часы спокойнее, чем Феверстон. О макробах он знал, но такие вещи его не занимали. Знал он и то, что план их может не сработать, но был уверен, что сам спасется вовремя. Ума своего он ничем не тревожил, и голова у него была ясная. Не мучила его и совесть: он никого не погубил, кроме тех, кто вставал на его пути, никого не надувал, кроме тех, кем мог пользоваться; и испытывал неприязнь лишь к тем, кто его раздражал. Еще давно, почти вначале, он понял, что здесь, в ГНИИЛИ, что-то идет не так. Теперь оставалось гадать, все тут рухнуло или нет. Если все, надо вернуться в Эджстоу, где он всегда от них защищал университет. Если не все, надо стать человеком, который в последний момент спас Бэлбери. А пока надо подождать. Ждал он долго. Вылез он в окошко, через которое подавали горячие блюда, и наблюдал из него за побоищем. Нервы у него были в полном порядке, а если какой-нибудь зверь подошел бы поближе, он успел бы опустить заслонку. Так он и стоял, быть может – улыбался, курил одну сигарету за другой и барабанил пальцами по раме. Когда все кончилось, он сказал: «Да, черт меня возьми!..» Действительно, зрелище было редкое.

Звери разбрелись, и можно было наткнуться на них в коридоре, но приходилось рисковать. Умеренная опасность подбадривала его. Он прошел через дом в гараж. По-видимому, надо было немедленно ехать в Эджстоу. Машину он найти не мог, должно быть, ее украли. Он не рассердился, а взял чужую. Заводил он ее довольно долго. Ночь стояла холодная, и он подумал, что скоро пойдет снег. Впервые за эти часы он поморщился – снега он не любил. Тронулся в путь он около двух.

Ему показалось, что сзади кто-то есть.

– Кто там? – резко спросил он и решил посмотреть.

Но, к большому его удивлению, тело не послушалось. Снег уже падал. Феверстон не мог ни обернуться, ни остановиться. Ехал он быстро, хотя снег ему мешал. Он слышал, что иногда машиной управляют с заднего сиденья; сейчас вроде бы так и было. Вдруг он обнаружил, что едет не по шоссе. Машина на полной скорости мчалась по рытвинам так называемой Цыганской дороги (официально – Вейланд-стрит), соединявшей некогда Бэлбери с Эджстоу, но давно поросшей травой.

«Что за черт! – подумал он. – Неужели я напился? Так и шею свернешь».

Но машина неслась, словно тому, кто ее вел, дорога очень нравилась.

6

Фрост покинул зал почти сразу после Уизера. Он не знал, куда идет и что будет делать. Много лет он думал, что все, представляющееся уму причиной, лишь побочный продукт телесного действия. Уже год с небольшим, с начала посвящения, он стал не только думать это, но и чувствовать. Он все чаще действовал без причины – что-то делал, что-то говорил, не зная почему. Сознание его лишь наблюдало, но он не понимал, зачем это нужно, и даже злился, хотя убеждал себя, что злоба – лишь продукт химических реакций. Из всех человеческих страстей в нем оставалась лишь холодная ярость против тех, кто верит в разум. Он терпеть не мог заблуждений. Не мог он терпеть и людей. Но до этого вечера он еще не испытывал с такой живостью, что реально только его тело, а некое «я», как бы наблюдавшее за его действиями, просто не существует. До чего же мерзко, что тело порождает такие призраки!

Так Фрост, чье существование он сам отвергал, увидел, что тело его вошло в первую комнату, откуда тянулись трубки, и резко остановилось, заметив обнаженный и окровавленный труп. Произошла химическая реакция, называемая ужасом, Фрост остановился, перевернул труп и узнал Стрэйка. Потом он заглянул в ту, главную комнату. Филострато и Уизера он едва увидел, его поразило иное: головы на месте не было, ошейник был погнут, трубки болтались. Он увидел голову на полу; но то был Филострато. От головы Алькасана не осталось и следа.

Все так же не думая, что он будет делать, Фрост пошел в гараж. Было пусто и тихо, снег покрыл землю. Фрост вытащил столько бачков с бензином, сколько смог. В комнате, где они занимались с Марком, он сложил все, что только могло гореть. Потом он запер дверь изнутри и сунул ключ в переговорную трубку, выходившую в коридор. Он толкал его, пока мог, потом вынул из кармана карандаш и затолкал еще дальше. Когда он услышал, как ключ звякнул об пол, надоедливый призрак – разум – сжался от ужаса. Но тело не послушалось бы, даже если бы он хотел. Оно облило бензином груду вещей и поднесло к ней спичку. Только тогда те, кто им управлял, позволили ему понять, что и смерть не покончит с иллюзией души, хуже того: что именно она закрепит навечно эту иллюзию. Тело исчезало; душа оставалась. Фрост знал теперь (и не хотел знать), что ошибался всегда; что личная ответственность существует. Но ненависть его была сильнее знания. Она была сильнее даже физической боли. Таким и застала его вечность, как рассвет в старых сказках застает и превращает в камень продавших свою душу.

Глава XVII

Бенера у Сбитой Алны

1

Занялся день, но солнца видно не было, когда Марк выбрался на шоссе. Колеса еще не оставили следов, лишь отпечатки птичьих и кроличьих лапок чернели на верхнем, пушистом слое снега. Большой грузовик, темный и теплый на фоне белых полей, притормозил, и шофер осведомился: «Куда, в Бирмингем?» – «Мне ближе, – сказал Марк, – Сэнт-Энн». – «А это где?» – спросил шофер. «На холме, за Пеннингтоном». – «Ладно, подвезу, только сворачивать не буду».

Попозже, совсем уже утром, он высадил Марка у придорожной гостиницы. Снег обложил и землю и небо, стояла тишина. Марк вошел в дом и увидел добродушную пожилую хозяйку. Он принял ванну, позавтракал, заснул у огня. Проснулся он в четыре, узнал, что деревня – почти рядом, и решил выпить чаю. Хозяйка предложила ему яйцо. Полки в маленьком зале были уставлены толстыми подшивками «Стрэнда». В одном из них он нашел повесть, которую ровно в десять лет бросил читать, устыдившись, что она детская. Теперь он ее прочитал. Она ему понравилась. Взрослые книги, на которые он ее променял, все оказались чушью, кроме «Шерлока Холмса».

«Надо идти», – подумал он.

Однако он не шел – не потому, что устал (он давно не был таким бодрым), а потому, что смущался. Там Джейн, там Деннистон, там, наверно, Димблы. Он увидит Джейн в ее мире. Но это не его мир. Стремясь всю жизнь в избранный круг, он и не знал, что круг этот – рядом. Джейн с теми, с кем и должна быть. Его же примут из милости, потому что она совершила глупость, вышла за него замуж. Он не сердился на них, только стыдился, ибо видел себя таким, каким они должны его видеть: мелким, пошлым, как Стил или Коссер, нудным, запуганным, расчетливым, – и думал, почему же он такой. Почему другим – Димблу, Деннистону – не надо сжиматься и оглядываться, почему они просто радуются и смешному и прекрасному? В чем тайна их смеха? Они даже в кресле сидят и легко, и величаво, с какой-то львиной беззаботностью. Жизнь их просторна. Они – короли, он – валет. Но ведь и Джейн – королева! Надо избавить ее от себя. Когда он впервые увидел ее из своего засушливого мира, она была как весенний дождь; и он ошибся. Он решил, что получит во владение эту красоту. С таким же правом можно сказать, что, покупая поле, с которого ты видел закат, ты купишь и вечернее солнце.

Он позвонил в колокольчик и попросил счет.

2

В это время матушка Димбл, Айви, Джейн и Камилла были наверху, в большой комнате, которую называли гардеробной. Если бы вы заглянули туда, вам показалось бы, что вы – в лесу, в тропическом лесу, сверкающем яркими красками. Взглянув повнимательнее, вы бы решили, что это – один из тех дивных магазинов, где ковры стоят стоймя, а с потолка свисают разноцветные ткани. На самом деле здесь просто хранились праздничные одеяния, и каждое висело отдельно, на особой вешалке.

– Смотрите, Айви, это для вас, – сказала матушка Димбл, приподнимая зеленую мантию. Цвет ее был и светел, и ярок, и по всему полю плясали золотые завитушки. – Неужели не нравится? Или все волнуетесь? Он же сказал, что Том будет здесь сегодня ночью, самое позднее – завтра.

Айви беспокойно взглянула на нее.

– Я знаю, – сказала она. – А где тогда будет он сам?

– Не может он остаться, Айви, – сказала Камилла. – У него все время болит нога. И потом, он… скучает. Да, он тоскует по дому. Я все время это вижу.

– А Мерлин еще придет?

– Наверное, нет, – сказала Джейн. – Мистер Рэнсом не ждет его. Я видела сон; и он был весь в огне… Нет, не горел, светился разноцветными огоньками. Стоит как колонна, вокруг него творятся какие-то ужасы, и лицо его такое, словно он выжат до капли… не знаю, как объяснить. Словно он рассыплется в прах, когда силы его оставят.

– Надо платья выбрать, – сказала матушка Димбл.

– Из чего она? – спросила Камилла, щупая и даже нюхая зеленую мантию. Спросить об этом стоило: мантия не была прозрачной, но нежно сияла и струилась сквозь пальцы, как ручей.

Айви оживилась и спросила в свой черед:

– Интересно, почем ярд?

– Вот, – сказала матушка Димбл, накинув мантию на Айви и как следует оправив. И тут же воскликнула: – О господи!

Все три женщины отступили немного в полном восторге. Айви осталась миловидной и простенькой, но качества эти взмыли ввысь, как взмывают в симфониях такты деревенской песни, мячиком прыгая на волнах вдохновенной музыки. Изумленные женщины видели лукавую фею, резвого эльфа, но это была все та же Айви Мэггс.

– Здесь нет ни одного зеркала, – сказала матушка Димбл.

– Он не хочет, чтобы мы смотрели на себя, – сказала Джейн, – он говорил, что здесь хватает зеркал, чтобы видеть других.

– Ну, Камилла, – сказала матушка. – С вами все просто. Вот это.

– Это вот? – спросила Камилла.

– Конечно, – сказала Джейн.

– Очень вам пойдет, – сказала Айви.

Ткань была стального цвета, но мягкая, словно пена.

«Как русалка», – подумала Джейн, глядя на длинный шлейф. А потом: «Как валькирия».

– Мне кажется, – сказала матушка, – к этому идет венец.

– Я же не королева!.. – воскликнула Камилла.

Но матушка уже надевала ей венец на голову; и почтение (да, почтение, не жадность) к алмазам, которое испытывают все женщины, запечатало уста и Айви, и Джейн.

– Что вы так смотрите? – спросила Камилла, перед которой камни лишь блеснули на миг.

– Они настоящие? – спросила Айви.

– Откуда они? – спросила Джейн.

– Сокровища королевства, моя дорогая, – сказала матушка. – Быть может, с той стороны луны или из земли, до потопа. Теперь вы, Джейн.

Джейн не совсем поняла, почему ей выпало именно это платье. Конечно, голубое ей шло, но она бы предпочла что-нибудь попроще и построже. Но все охали, и она послушалась, тем более что ей хотелось поскорей выбрать одеяние для матушки.

– Мне бы поскромнее, – сказала миссис Димбл. – Я старая, что мне наряжаться – это же нелепо.

Камилла неслась метеором мимо пурпурных, алых, золотых, жемчужных, снежно-белых одежд, перебирая парчу, и тафту, и бархат.

– Какая красота! – говорила она. – Но не для вас. Ах, а это! Смотрите! Нет, опять не то. Ничего не найду…

– Вот оно! – закричала Айви. – Идите сюда! Скорей! – Словно платье могло убежать.

– Ну конечно! – сказала Джейн.

– Да, – сказала Камилла.

– Наденьте его, матушка, – сказала Айви.

Платье было медного цвета, очень закрытое, отороченное по вороту мехом и схваченное медной пряжкой. К нему полагался большой стоячий чепец. Когда матушка Димбл все это надела, женщины застыли в изумлении, особенно Джейн, хотя она одна могла это предугадать, ибо видела во сне такой же самый цвет. Перед ней стояла почтенная профессорша, бездетная седая дама с двойным подбородком, но это была царица, жрица, сивилла, мать матерей. Камилла подала ей странно изогнутый посох. Джейн взяла ее руку и поцеловала.

– А мужчины что наденут? – сказала Айви.

– Им будет нелегко в таких нарядах, – сказала Джейн. – Тем более что сегодня им придется бегать на кухню. Может, этот день вообще последний, но все равно обедать надо.

– С вином они управятся, – сказала Айви. – А гуся мистер Макфи не прожарит.

– Ничего, устриц он не испортит, – сказала Камилла.

– Это верно, – сказала Айви. – А вообще-то пойду взгляну.

– Лучше не надо, – сказала Джейн. – Сами знаете, какой он, когда ему мешают.

– Очень я его боюсь! – сказала Айви и, кажется, высунула язык, что чрезвычайно шло к ее костюму.

– Обед они не испортят, – сказала матушка, – и Макфи, и мой муж умеют стряпать… разве что заговорятся. Пойдем-ка отдохнем. Как тепло!..

– Красота! – сказала Айви.

Вдруг комната задрожала.

– Что это? – воскликнула Джейн.

– Прямо как бомба, – сказала Айви.

– Смотрите, – сказала Камилла, сразу кинувшаяся к окну, из которого была видна долина. – Нет, это не огонь. И не прожектор. Господи! Опять тряхнуло. Смотрите, за церковью, светло как днем. Что ж это я, сейчас четыре часа, день и есть. Там светлее, чем днем. А жара какая!

– Началось, – сказала матушка Димбл.

3

Тем же утром, примерно тогда, когда Марка подобрал грузовик, порядком вымотанный Феверстон вылез из машины. Бег ее кончился, когда она свалилась в болото; и Феверстон, который всегда был оптимистом, решил, что это еще ничего – все ж чужая. Выбравшись на твердую кромку, он увидел, что он не один. Высокий человек в долгополой одежде быстро уходил куда-то. «Эй!» – крикнул Феверстон. Тот обернулся, посмотрел на него и пошел дальше. Человек Феверстону не понравился; да он и не угнался бы за таким быстрым ходоком. Дойдя до каких-то ворот, человек заржал. И тут же, сразу (Феверстон не заметил, как это случилось), он уже скакал на коне по ясному белому полю к далекому горизонту.

Феверстон не знал этих мест, но знал, что надо найти дорогу. Искал он ее дольше, чем думал. Заметно потеплело, всюду были лужи. У первого же холма стояла такая грязь, что он решил с дороги свернуть и пройти полем. Решил он неверно. Два часа кряду он искал дырки в изгородях и пытался выйти на тропинку, которой почему-то не было. Феверстон всегда ненавидел и сельскую местность, и погоду; не любил он и гулять.

Часов в двенадцать он нашел проселок, который вывел его на шоссе. Здесь, к счастью, было большое движение, но и машины, и пешеходы направлялись в одну сторону. Первые три машины не заметили его, четвертая остановилась. «Быстро!» – сказал шофер. «Вы в Эджстоу?» – спросил Феверстон. «Ну уж нет! – ответил шофер. – Вон где Эджстоу». И он показал назад, явно удивляясь и сильно волнуясь.

Пришлось идти пешком. Феверстон знал, что из Эджстоу многие уезжают (собственно, он и собирался как следует очистить город), но не думал, что дело зашло так далеко. Час за часом навстречу ему по талому снегу двигались люди. Конечно, у нас нет свидетельств о том, что происходило в самом городе, зато существует великое множество рассказов тех, кто покинул его в последний момент. Об этом месяцами писали в газетах и говорили в гостях, пока слова «я выбрался из Эджстоу» не стали присказкой и шуткой. Но факт остается фактом: очень много жителей покинули город вовремя. Один получил телеграмму, что болен отец; другой вдруг решил осмотреть окрестности; у третьего лопнули трубы и затопило квартиру; наконец, многие ссылались на приметы и знамения – кому-то осел сказал: «Уезжай!», кому-то кошка. А сотни жителей ушли потому, что у них забрали дом.

Часа в четыре Феверстон упал ничком на землю. Тогда тряхнуло в первый раз. Потом было еще несколько толчков, и внизу что-то шумело. Температура быстро поднималась. Снег исчез, вода была по колено, от нее валил пар. Добравшись до последнего спуска, Феверстон города не увидел; внизу стоял туман, в нем сверкали какие-то вспышки. Снова тряхнуло. Феверстон решил вниз не идти, а свернуть к станции и уехать в Лондон. Перед ним замаячили горячая ванна и комната в клубе, где он расскажет обо всем у камина. Да, это вам не шутка – пережить и Бэлбери, и Брэктон. Он многое в жизни повидал и верил в свою удачу.

Однако свернуть ему не удалось. Он почему-то спускался вниз, сама земля несла его. Остановился он ярдах в тридцати и попытался шагнуть вверх. На этот раз он упал, перевернулся через голову, и лавина земли, воды, травы, камней потащила его за собой. Он встал еще раз. Внизу горело фиолетовое пламя. Холм превратился в водопад мокрой земли. Сам он был много ближе к подножию, чем думал. Ему забило грязью нос и рот. Лавина неслась почти отвесно. Наконец земля поднялась и всем своим весом обрушилась на него.

4

– Сэр, – спросила Камилла, – что такое Логрис?

Обед уже кончился, и все сидели у огня, Рэнсом – справа, Грейс в черном с серебром платье – напротив него. Поленья никто не шевелил, было и так слишком жарко. Парадные одежды светились и сверкали в полумраке.

– Расскажите вы, Димбл, – промолвил Рэнсом. – Теперь я буду мало говорить.

– Вы устали, сэр? – спросила Грейс. – Вам хуже?

– Нет, Грейс, – отвечал он. – Я скоро уйду, и все для меня как сон. Все радует меня, даже боль в ноге, и я хочу испить ее до капли. Мне кажется, я чему-то мешаю, когда говорю.

– А вам нельзя остаться, сэр? – спросила Айви.

– Что мне тут делать, Айви? – сказал он. – Смерть меня не ждет. Рана моя исцелится лишь там, где ее нанесли.

– До сих пор, – сказал Макфи, – смерть, если не ошибаюсь, ждала всех. Я, во всяком случае, исключений не видел.

– Как же вам их видеть? – сказала Грейс. – Разве вы друг короля Артура или Барбароссы? Разве вы знали Еноха или пророка Илию?

– Вы думаете, – сказала Джейн, – что мистер Рэнсом… что Пендрагон уйдет туда, где они?

– Он будет с королем Артуром, – сказал Димбл. – О других мне ничего не известно. Да, некоторые люди не умирали. Мы не знаем почему. Мы не знаем толком, как это было. В мире есть много мест… я хочу сказать, в этом мире есть много мест, в которых организм живет вечно. Зато мы знаем, где король Артур.

– Где же он? – спросила Камилла.

– На третьем небе, на Переландре, на острове Афалин, который потомки Тора и Тинидриль найдут через сотню столетий. Один он? – Димбл посмотрел на Рэнсома, и тот покачал головой.

– Значит, с ним будет и наш Пендрагон? – спросила Камилла.

Димбл помолчал, потом заговорил снова:

– Началось это, когда мы открыли, что почти все легенды об Артуре исторически достоверны. Однажды, в шестом веке, существовало явно то, что всегда существует тайно. Мы называем это Логрским королевством; можно назвать иначе. Итак, когда мы это открыли, мы – не сразу, постепенно – увидели по-новому историю Англии и поняли, что она – двойная.

– В каком смысле? – спросила Камилла.

– Понимаете, есть Британия, а в ней, внутри – Логрис. Разве вы сами не замечали, что есть две Англии? Рядом с Артуром – Мордред, рядом с Мильтоном – Кромвель, народ поэтов – и народ торговцев, страна сэра Филипа Сидни – и Сесила Родса. Надо ли удивляться, что нас считают лицемерами? Это не лицемерие, это борьба Британии и Логриса.

Он отхлебнул вина и продолжал:

– Много позже, вернувшись с Переландры, Рэнсом случайно оказался в доме старого умирающего человека. Это было в Кемберленде. Имя его вам ничего не скажет, но он был Пендрагон, преемник короля Артура. Тогда мы узнали правду. Логрис не исчез, он всегда живет в сердце Англии, а Пендрагоны сменяют друг друга. Старик был семьдесят восьмым Пендрагоном, считая от Артура. Он благословил Рэнсома. Завтра мы узнаем, кто будет восьмидесятым. Одни Пендрагоны остались в истории по иным причинам, о других не слышал никто. Но всегда, в каждом веке, они и очень немного их подданных были рукою, которая двигала перчатку. Лишь из-за них не впала страна в сон, подобный сну пьяного, и не рухнула в пропасть, куда ее толкает Британия.

– Ваш вариант английской истории, – сказал Макфи, – не подтвержден документами.

– Документов немало, – сказал Димбл и улыбнулся, – но вы не знаете языка, на котором они написаны. Когда история этих месяцев будет изложена на вашем языке, там не будет ни слова ни о нас с вами, ни о Мерлине с Пендрагоном, ни о планетах. Однако именно теперь произошел самый опасный мятеж Британии против Логриса.

– И правы, что не напишут о нас, – сказал Макфи. – Что мы здесь делали? Кормили свиней и разводили неплохие овощи.

– Вы делали то, что от вас хотели, – сказал Рэнсом. – Вы повиновались и ждали. Так было и так будет. Я где-то читал, что алтарь воздвигают в одном месте, чтобы огонь с небес сошел в другом. А черту подводить не надо. Британия проиграла битву, но не погибла.

– Значит, – сказала матушка Димбл, – Англия так и качается между Британией и Логрисом?

– Разве ты не замечала? – сказал ее муж. – В этом самая суть нашей страны. Того, что нам заповедано, мы сделать не можем, не можем и забыть. Посуди сама: как неуклюже все лучшее у нас, какая в нем жалобная, смешная незавершенность! Прав был Сэм Уэллер, когда называл Пиквика ангелом в гетрах. Хороший англичанин и выше, и нелепей, чем надо. А все у нас в стране или лучше, или хуже, чем…

– Димбл! – сказал Рэнсом.

Димбл остановился и посмотрел на него. Джейн даже показалось, что он покраснел.

– Вы правы, сэр, – сказал он и снова улыбнулся. – Забыл! Да, не мы одни такие. Каждый народ – двойной. Англия – не избранница, избранных народов нет, это чепуха. Мы говорим о Логрисе, потому что он у нас и мы о нем знаем.

– Можно попросту сказать, – возразил Макфи, – везде есть и добро и зло.

– Нет, – сказал Димбл, – нельзя. Понимаете, Макфи, если думать о добре вообще, придешь к абстракции, к какому-то эталону для всех стран. Конечно, общие правила есть и надо их соблюдать. Но это – лишь грамматика добра, а не живой язык. Нет на свете двух одинаковых травинок, тем более – двух одинаковых святых, двух ангелов, двух народов. Весь труд исцеления Земли зависит от того, раздуем ли мы искру, воплотим ли призрак, едва мерцающий в каждом народе. Искры эти, призраки эти – разные. Когда Логрис поистине победит Британию, когда дивная ясность разума воцарится во Франции – что ж, тогда придет весна. Пока же наш удел – Логрис. Мы сразили сейчас Британию, но никто не знает, долго ли это продлится. Эджстоу не восстанет из праха после этой ночи. Но будут другие Эджстоу.

– Я как раз хотела спросить, – сказала матушка. – Может быть, Мерлин и планеты немного… перестарались? Неужели весь город заслужил гибель?

– Кого вы жалеете? – сказал Макфи. – Городской совет, который продал жен и детей ради института?

– Я мало знаю об этих людях, – сказала матушка. – Но вот университет, даже Брэктон… Конечно, там было ужасно, мы это понимаем, но разве они хотели зла, когда строили свои мелкие козни? Скорее, это просто глупо.

– Да, – сказал Макфи, – они развлекались, котята играли в тигров. Но был и настоящий тигр, и они его приманили. Что же сетовать, если, целясь в него, охотник задел их?

– А другие колледжи? Нортумберленд?

– Жаль таких, как Черчвуд, – сказал Деннистон, – он был прекрасный человек. Студентам он доказывал, что этики нет, а сам прошел бы десять миль, чтобы отдать два пенса. И все-таки… была ли хоть одна теория, применявшаяся в Бэлбери, которую не проповедовали бы в Эджстоу? Конечно, ученые не думали, что кто-нибудь захочет так жить. Но именно их дети выросли, изменились до неузнаваемости и обратились против них.

– Боюсь, дорогая, что это правда, – сказал Димбл.

– Какая чушь, Сесил! – сказала матушка.

– Вы забыли, – сказала Грейс, – что все, кроме очень хороших, готовых к жертве, и очень, очень плохих, покинули город. Вообще же, Артур прав. Забывший о Логрисе сползет в Британию.

Больше она ничего не сказала: кто-то сопел и ворочался за дверью.

– Откройте дверь, Артур, – сказал Рэнсом.

Через несколько секунд все вскочили, радостно охая, ибо в комнату вошел мистер Бультитьюд.

– Ой, в жизни бы!.. – начала Айви и сама себя перебила: – Бедный ты, бедный! Весь в снегу. Пойдем покушаем. Где же ты пропадал? Смотри, как увозился!

5

Поезд дернулся в третий раз и дальше не пошел. Свет в вагонах погас.

– Черт знает что! – сказал голос во тьме.

Трое пассажиров в купе первого класса легко определили, что он принадлежит их холеному спутнику в коричневом костюме, который всю дорогу давал им советы и рассказывал вещи, неведомые простым смертным.

– Как кому, – сказал тот же голос, – а я должен быть в университете.

Коричневый пассажир встал, открыл окно и выглянул во тьму. Другой пассажир сказал, что ему холодно. Тогда он сел на место.

– Стоим уже десять минут, – сказал он.

– Простите, двенадцать, – сказал второй пассажир.

Поезд не трогался. Стало слышно, как ругаются в соседнем купе.

– Что за черт? – сказал третий пассажир.

– Откройте дверь!

– Мы что, на кого-то налетели?

– Все в порядке, – сказал первый. – Меняют паровоз. Работать не умеют. Набрали невесть кого…

– Эй, – сказал кто-то. – Едем!

Поезд медленно сдвинулся с места.

– Сразу скорость не наберешь, – сказал второй.

– Наверстаем, – сказал первый.

– Свет бы зажгли, – сказала женщина.

– Что-то не наверстываем, – сказал второй.

– Да мы опять остановились!

Снова тряхнуло. С минуту все звенело и звякало.

– Безобразие! – воскликнул первый пассажир, открывая окно.

На сей раз ему повезло больше – внизу кто-то шел с фонарем.

– Эй! Носильщик! Кто вы там! – заорал пассажир.

– Все в порядке, все в порядке, – сказал человек с фонарем, проходя мимо.

– Очень дует, – сказал второй.

– Впереди свет, – сказал первый. – То ли пожар, то ли прожектор.

– Какое мне дело, – сказал второй. – Ох ты, господи!

Тряхнуло снова. Вдалеке раздался грохот. Поезд медленно тронулся, словно прокладывая себе путь.

– Я этого так не оставлю! – сказал первый. – Какое безобразие!

Через полчаса показалась освещенная платформа.

«Говорит станция Стерк, – сказал громкий голос. – Важное сообщение. В результате легких подземных толчков платформа Эджстоу выведена из строя. Пассажиры, направляющиеся в Эджстоу, могут выйти здесь».

Первый пассажир вышел. Он всюду был знаком с начальниками и через десять минут уже слышал более подробный рассказ о постигшей город беде.

– Сами толком не знаем, мистер Кэрри, – говорил начальник станции. – Целый час от них ничего нет. Такого землетрясения Англия еще не видела. Нет, сэр, не думаю, что Брэктон уцелел. Эту часть города как смыло. Там, говорят, и началось. Слава богу, я на той неделе забрал к себе отца.

Кэрри всю жизнь говорил, что этот день был для него поворотным пунктом. Он не считал себя религиозным человеком, но тут подумал: «Это – Провидение!» И впрямь, что еще скажешь? Он чуть не сел в предыдущий поезд. Да, поневоле задумаешься!.. Колледжа нет. Придется его строить. Придется набирать весь (или почти весь) штат. Ректор тоже будет новый. Конечно, об обычных выборах не может быть и речи. Вероятно, попечитель колледжа – это как раз лорд-канцлер! – назначит ректора, а уж потом они вместе подберут первых сотрудников. Чем больше Кэрри об этом думал, тем яснее видел, что будущее Брэктона зависит от единственного уцелевшего его члена, как бы нового основателя. Нет, Провидение, иначе не скажешь. Он увидел свой портрет в новом актовом зале, свой бюст в новом дворе, длинную главу о себе в истории колледжа. Пока он все это видел, он, без капли лицемерия, выражал глубочайшую скорбь. Плечи его чуть согнулись, глаза обрели печальную строгость, лоб хмурился. Начальник, глядевший на него, часто говорил впоследствии: «Видно было, что худо человеку. Но держался он здорово».

– Когда поезд на Лондон? – спросил Кэрри. – Я должен там быть как можно раньше.

6

Как мы помним, Айви Мэггс пошла покормить Бультитьюда. Поэтому все очень удивились, когда она почти сразу вернулась, крича:

– Ой, идите скорей! Там медведь.

– Медведь? – переспросил Рэнсом. – Ну конечно…

– Не наш, сэр, чужой!

– Вот как!

– Он доел гуся, и окорок, и пирог, а сейчас лежит на столе и ест все подряд. Ой, идите туда, пожалуйста!

– А что делает мистер Бультитьюд? – спросил Рэнсом.

– Бог знает что, сэр! В жизни такого не видела. Вошел, ногу задрал, как будто умеет плясать… потом прыгнул на буфет, прямо в пудинг, головой угодил в связку лука, теперь у него вроде бус… А главное, ко мне не идет, хоть ты плачь.

– Да, на мистера Бультитьюда не похоже. А вы не думаете, что наш новый гость – медведица?

– Ой, сэр, что вы! – закричала Айви.

– Нет, Айви, так оно и есть. Это будущая миссис Бультитьюд.

– Она сейчас станет миссис Бультитьюд, если мы не вмешаемся, – сказал Макфи и встал со стула.

– Ой, что же нам делать? – причитала Айви.

– Мистер Бультитьюд прекрасно справится сам, – сказал Рэнсом. – Сейчас они ужинают. Sine Cerere et Baccho, Димбл… Не будем вмешиваться в их дела.

– Конечно, конечно, – сказал Макфи, – но не на нашей кухне.

– Айви, – сказал Рэнсом, – проявите твердость. Идите к ним и скажите невесте, что я хочу ее видеть. Вы не боитесь?

– Это я, сэр? Я ей покажу, кто у нас главный.

– Что с нашим бароном? – спросил Димбл.

– Вылететь хочет, – сказал Деннистон, – открыть ему окно?

– Окна вообще можно открыть, – сказал Рэнсом. – Совсем тепло.

Когда окна открыли, барон Корво немедленно исчез.

– Еще один жених, – сказала матушка. – Как хорошо в саду!

– Слушайте! – сказал Деннистон. – Наша кобыла заржала.

– А вон еще! – сказала Джейн.

– Это жеребец, – сказала Камилла.

– Знаете ли, – сказал Макфи, – это становится непристойным.

– Наоборот, – сказал Рэнсом. – Это именно пристойно – и достойно, и уместно. Сама Венера – в Сэнт-Энн.

– Она очень близко к Земле, – сказал Димбл.

– Дело свое боги сделали, – сказал Рэнсом, – а она еще ждет меня. Идите ложитесь, Маргарет, вы устали.

– Я и правда пойду, – сказала матушка. – Не могу…

– Утешьте Маргарет, Сесил, – сказал Рэнсом. – Нет, идите. Я не умираю. А провожать – глупо. Не порадуешься как следует и не поплачешь.

– Вы хотите, чтобы мы ушли, сэр? – сказал Димбл.

– Идите, мои дорогие друзья.

Он положил руки им обоим на головы. Сесил обнял жену, и они ушли.

– Вот она, сэр, – сказала Айви. Лицо у нее пылало. За ней топала медведица, измазанная вареньем и кремом. – Ох, сэр!

– В чем дело, Айви? – спросил Рэнсом.

– Томас пришел. Мой муж. Если можно, я…

– Вы его покормили?

– Да они почти все съели, сэр…

– Что же ему осталось, Айви?

– Я ему дала пирога и пикулей, он их очень любит, и сыру был кусочек, и пива, и еще я чайник поставила. Он очень радуется, сэр, а сюда не пойдет, он у меня тихий.

Чужая медведица стояла не двигаясь и глядела на Рэнсома. Он положил руку на ее плоскую голову.

– Urendi Maleldil, – сказал он. – Ты хороший зверь. Иди к своему мужу. Да вот и он…

И впрямь, дверь открылась, а за ней возникла взволнованная и немного смущенная морда.

– Бери ее, Бультитьюд. Идите оба на воздух. Джейн, откройте им окна. Погода – как летом.

Джейн открыла большое, до полу, окно, и два медведя вышли в теплую и влажную полутьму.

– Что это птицы, с ума сошли? – спросил Макфи. – С чего они распелись в четверть двенадцатого?

– Нет, – сказал Рэнсом, – они в своем уме. Айви, идите к мужу. Матушка Димбл приготовила для вас комнату тут, в доме.

– Сэр!.. – сказала Айви и остановилась.

Рэнсом положил руку ей на голову.

– Иди, – сказал он. – Том и не разглядел твоего платья. Поцелуй его от меня. – И он поцеловал ее. – Не от меня, от Другого. Не плачь. Ты хорошая женщина. Иди, исцели этого мужчину.

– Что это за звуки? – спросил Макфи. – Надеюсь, не свиньи вырвались.

– По-моему, это ежи, – сказала Грейс.

– А вот какой-то шорох, – сказала Джейн.

– Тише! – сказал Рэнсом и улыбнулся. – Это мои друзья.

– Я полагаю, – сказал Макфи, извлекая табакерку из-под серых одежд, немного похожих на монашеские, – я полагаю, у нас в усадьбе нет жирафов, гиппопотамов и слонов. Ох, что это?

Серая гибкая труба возникла над его плечом и взяла со стола гроздь бананов.

– Откуда они все? – спросил он.

– Из Бэлбери, – отвечал Рэнсом. – Они вышли на свободу. Переландра слишком близко к Земле. Человек теперь не один. Сейчас – так, как должно быть: над нами – ангелы, наши старшие братья, под нами – звери, наши слуги, шуты и друзья.

Макфи хотел что-то сказать, но за окном раздался грохот.

– Слоны! – воскликнула Джейн – Два слона! Они растопчут клумбы и грядки!

– Если вы не возражаете, доктор Рэнсом, – сказал Макфи, – я задерну шторы. Вы, по-видимому, забыли, что здесь дамы.

– Нет, – сказала Грейс Айронвуд так же громко, как он. – Ничего дурного мы не увидим. Как светло! Почти как днем. Над садом – купол света. Глядите, слоны пляшут. Ходят кругами, поднимают ноги… смотрите, и хобот поднимают! Словно великаны танцуют менуэт. Слоны не похожи на других животных, они – как добрые духи.

– Они удаляются, – сказала Камилла.

– Они целомудренны, как люди, – сказал Рэнсом. – Это не просто звери.

– Я лучше пойду, – сказал Макфи. – Пускай хоть один человек сохранит голову на плечах. Доброй ночи.

– Прощайте, Макфи, – сказал Рэнсом.

– Нет, нет, – сказал Макфи, отступая, но все же протягивая руку, – мне благословений не требуется. Что мы с вами перевидали… ладно, не стоит. При всех ваших недостатках, доктор Рэнсом, – кому их знать, как не мне! – на свете нет человека лучше вас. Вы… мы с вами… вот, дамы плачут. Не помню, что я хотел сказать. Сейчас уйду. Незачем тянуть. Благослови вас Бог, доктор Рэнсом. Дамы, доброй ночи.

– Откройте все окна, – сказал Рэнсом. – Мой корабль входит в сферу Земли.

– Становится все светлее, – сказал Деннистон.

– Можно остаться с вами до конца? – спросила Джейн.

– Нет, – сказал Рэнсом.

– Почему, сэр?

– Вас ждут.

– Меня?

– Да, вас. Муж ждет вас в павильоне. Вы приготовили брачный покой для самой себя.

– Надо идти сейчас?

– Если вы спрашиваете меня, да, надо.

– Тогда я пойду, сэр. Только… разве я медведица или еж?

– Ты больше их, но не меньше. Иди в послушании и обретешь любовь. Снов не будет. Будут дети. Urendi Maleldil.

7

Задолго до усадьбы Марк увидел, что с ним или со всем прочим что-то творится. Над Эджстоу пылало зарево, земля подрагивала. У подножия холма вдруг стало очень тепло, и вниз поползли полосы талого снега. Все скрыл туман, а там, откуда зарева не было видно, Марк различил свечение на вершине холма. Ему все время казалось, что навстречу бегут какие-то существа – должно быть, звери. Возможно, то был сон; возможно, конец света; возможно, сам он уже умер. Однако он чувствовал себя на удивление хорошо. Правда, душа его была не совсем спокойна.

Душа его не была спокойна, ибо он знал, что сейчас увидит Джейн и случится то, что должно было случиться много раньше. Лабораторный взгляд на любовь, лишивший Джейн супружеского смирения, лишил и его в свое время смирения влюбленности. Если ему и казалось иногда, что его избранница «так хороша, что смертный человек не смеет прикоснуться к ней», он отгонял такие мысли. Они казались ему и нежизненными, и отсталыми. Попытался он отогнать их и сейчас. В конце концов, они ведь женаты! Они современные, разумные люди. Это же так естественно, так просто…

Но многие минуты их недолгого брака вспомнились ему. Он часто думал о том, что называл «ее штуками». Теперь наконец он подумал о себе, и мысль эта не уходила. Безжалостно, все четче взору его открывался наглый самец с грубыми руками, топочущий, гогочущий, жующий, а главное – врывающийся туда, куда не смели вступить великие рыцари и поэты. Как он посмел? Она бела, словно снег, она нежна и величава, она священна. Нет, как он посмел? И не знал, что совершает святотатство, когда был с ней таким небрежным, таким глупым, таким грубым! Сами мысли, мелькавшие иногда на ее лице, должны были уберечь ее от него. Она и хотела огородиться ими, и не ему было врываться за ограду. Нет, она сама впустила его, не зная, что делает, а он, как последний подлец, воспользовался этим. Он вел себя так, словно заповедный сад по праву принадлежит ему.

Все, что могло стать радостью, стало печалью, ибо он поздно понял. Он увидел изгородь, сорвал розу, нет, хуже, порвал ее грязными руками. Как он посмел? Кто его простит? Теперь он знал, каким его видят равные ей. Ему стало жарко. Он стоял один в тумане.

Слово «дама» было для него всегда смешным и даже насмешливым. Он вообще слишком много смеялся. Что ж, теперь он будет служить ей. Он ее отпустит. Ему было стыдно даже подумать иначе. Когда прекрасные дамы в сверкающем зале беседуют с милой важностью или нежной веселостью о том, чего ему и знать не дано, как не радоваться, если их оставит грубая тварь, которой место в стойле? Что делать с ними, если даже его восхищение может оскорбить их? Он считал ее холодной, а она была терпеливой. От этой мысли ему стало больно. Теперь он любил Джейн, но поправить не мог ничего.

Мерцающий свет стал ярче. Взглянув наверх, он увидел женщину у двери – не Джейн, совсем другую, очень высокую, выше, чем может быть человек. Свет шел от нее. На ней пламенело медно-красное платье. Лицо ее было загадочным, слишком спокойным, немыслимо прекрасным. Она открыла дверь. Он не посмел ослушаться («Да, – сказал он, – я умер») и вошел в невысокий дом. Там невыразимо сладостно пахло, пылал огонь, у широкого ложа стояли вино и угощение.

8

А Джейн вышла из дому и под пение птиц, по мокрой траве, мимо качелей, теплицы и амбаров спустилась по ступеням смирения к маленькому павильону. Сперва она думала о Рэнсоме, потом о Боге, потом – о браке и ступала так осторожно, словно совершала обряд. Думала она и о детях, и о боли, и о смерти. На полпути она стала думать о Марке и о его страданиях. Подойдя к павильону, она удивилась, что дверь закрыта, окна – темны. Когда она стояла, держась за косяк, новая мысль посетила ее: а вдруг она Марку не нужна? Вдруг он к ней не пришел? Никто не мог бы сказать, что она испытала – облегчение или обиду; но дверь она не открыла. Тут она заметила, что окно распахнуто. В комнате, на стуле, грудой лежала одежда, и рукав рубашки, его рубашки, перекинулся через подоконник. Он же отсыреет… Нет, что за человек! Самое время ей войти.

Послесловие переводчика

Романы, объединенные этим названием, заметно отличаются друг от друга. Первый из них, «За пределы Безмолвной планеты», вполне похож на ту «научную фантастику», которая связана для англичан с именем Дж. Г. Уэллса. Если бы не было следующих книг, можно было бы не заметить, что это писал христианин; большинство рецензентов и не заметило. Очарование безгрешных обитателей Малакандры нимало не тронуло их, ну – марсиане и марсиане. Не заметили и того, что Дивайн с Уэстоном – не просто «отрицательные герои», а воплощение того самого духа, который приводил в отчаяние Льюиса и его единомышленников. Да, циники, да, прагматики, но вне сюжета, в обычной жизни – разве не таков нормальный, взрослый человек? Эталон «постхристианского мира» пережил 20-30-е годы, мало того – он укрепился, перейдя от «элиты» к массе. Это очень грустно, и лучше об этом помнить. «Переландра» написана совсем иначе, не случайно из нее сделали оперу. Льюису удалось передать то ощущение райской красоты, которое мучило и привлекало его с тех пор, как старший брат показал ему кружочек мха, утыканный цветами. Во всяком случае, очень многие воспринимают книгу именно так и любят больше остальных его романов. За десять лет до того он написал первый вариант своей аллегории «Кружной путь», где мальчик по имени Джон мельком увидел несказанно прекрасный остров и отправился его искать. Сорокапятилетний Льюис попытался, а может быть – и сумел описать планету, подобную этому острову. Почти через двадцать лет, когда жизнь его кончалась, он говорил, что любит «Переландру» больше всех своих книг.

«Мерзейшую мощь» нередко считают подражанием «мистическим триллерам» Чарльза Уильямса. Конечно, Уильямс – прототип Рэнсома во всех трех книгах, а здесь Льюис пытался передать ощущение царственности, которое иногда вызывал этот скромный худощавый человек, похожий не на Артура или Соломона, а, по словам того же Льюиса, на ангела и на шимпанзе.

Когда в 1945 году вышел первый вариант романа, его приняли гораздо хуже, чем, на мой взгляд, он того заслуживает. Ученые мгновенно обиделись, особенно – крупнейший генетик Холдейн, написавший резкую статью. Льюис ответил, что «обличает» он не ученых, но особый дух, который может проявиться где угодно; а Промысел Божий очень скоро показал Холдейну, что такое бесовство в научном мире, – его науку, генетику, через два года изничтожали в той самой стране, которой этот левый интеллектуал искренне восхищался.

Есть и читатели, которым ближе всего именно эта книга. Один из них назвал ее романом о браке. Можно считать и так, брак Джейн и Марка – стержень сюжета, а браки Айви с Томом, Камиллы с Артуром, Матушки с доктором Димблом напоминают, каким становится этот таинственный союз, когда участники его не ставят себя в центр мира. Тема была очень важной для Льюиса, почти болезненно важной в те самые годы, когда он задумывал и писал роман.

Сама я люблю этот роман больше всех других – так люблю, что переводила его для друзей в те самые годы, когда наша жизнь была такой, как в нем, только хуже (1980–1983). И тогда, и теперь, после крушения ГНИИЛИ, часто думаешь о том, что Льюис – истинный провидец. Как он угадал одну из тех страшных баб, из-за которых мы столько мучились! Как изобразил идеал мира сего, человека «без дураков», лорда Феверстона! Как (тут даже страшно писать) передал то, чего, дай бог, не бывает, – полную замену души бесовской силой! Словом, я очень люблю эту книгу и часто пытаюсь убедить, что написана она блестяще. Надеюсь, даже те, кто с этим не согласен, подсознательно оттаивают, попадая в маленький мир Сэнт-Энн (Святой Анны).

Оттаивают – но редко признаются в этом себе или другим. Слащавостью, фальшью, служением двум господам мы, называющие себя христианами, так оттолкнули людей, что многие кинулись сперва к «горькой правде», а там – и к полной неправде, только бы она была горькой. Отвечая на вопросы в одном солидном журнале, поголовно все признались в любви только к тем писателям, от которых человеку становится намного хуже или становится хуже сам человек. Христианская словесность – Дороти Сэйерс, Льюис, Уильямс, Честертон – идет по разряду легкой, фантастической, детской. Последнее слово не случайно. В мир, где царствует Бог, нельзя войти, если не станешь доверчивым и беспомощным, как хороший ребенок. Романы, которые писал Льюис, годятся только для такого царства.

При всей своей любви и к этой трилогии, и вообще к Льюису, я понимаю тех, кому кажется, что романам иногда недостает милости. Можно ответить, что это – аллегории; но что ни говори, некоторые сцены могут вызвать почти инстинктивный протест, такую судорогу нравственного чувства. Я думаю, дело в том, что Льюис попытался персонифицировать зло, описать «нелюдей». На этом пути подстерегает что-то вроде дуализма, хотя бы – то, что именуют «онтологизацией зла». Сейчас и здесь мы очень к этому склонны, нам только дай выделить и счесть «нелюдьми» тех, с кем мы не согласны; то, что сравнительно безвредно в среде деликатных и великодушных существ, становится исключительно опасным. Льюис сам разберется (или разобрался) с Богом, имел ли он право на такую жесткость; мы этого права не имеем.

Н. Трауберг

Примечания

1

© Перевод Е. Парахневич.

2

Цитата из известного стихотворения Р. Киплинга «Отпустительная молитва», написанного в 1897 году к юбилею королевы Виктории.

3

Йенс Отто Харри Есперсен – датский лингвист, автор ряда трудов по вопросам истории и теории английского языка. Самая известная его работа – «Философия грамматики».

4

Цитата из трактата «Опыт о человеке» Александра Поупа (1733–1734), обычно упоминается, когда речь заходит о суевериях, свойственных необразованному человеку.

5

Джон Мильтон. «Потерянный рай». Книга 7:

… Плеяды и Заря

Кружились в хороводе и, вождю

Предшествуя, приятное вокруг

Неяркое мерцанье изливали.

(Пер. А. Штейнберга.)

6

Псалом 18: Небеса возвещают о славе Господней, свод небесный возвещает о творениях Его.

7

Джон Мильтон. «Комос» (пер. Ю. Корнеева).

8

В древнегреческом зодчестве – мраморное изваяние, колонна в виде женской фигуры, поддерживающей карниз.

9

Мистер Кейвор – персонаж научно-фантастического романа Г. Уэллса «Первые люди на Луне». Погиб после того, как рассказал «селенитам» – обитателям Луны – о человеческих войнах и трагедиях.

10

Здесь К. С. Льюис отдает дань уважения Уильяму Моррису, английскому поэту и прозаику XIX века, который считается основоположником жанра фэнтези. Его романы – в частности «Корни горы» – оказали немалое влияние на творчество как самого Льюиса, так и его близкого друга и единомышленника Дж. Р. Р. Толкина.

11

Артур Рэкхем (1867–1939) – английский художник, работавший в стиле модерн. Проиллюстрировал практически всю классическую детскую литературу на английском языке. Наибольшую славу ему принесли иллюстрации к «Алисе в Стране чудес».

12

Отсылка к Первому посланию Петра: 11. Они пытались определить время и обстоятельства, на которые указывал обитавший в них Дух Христа, предвозвестивший страдания Христа и славные события, что последуют за ними. 12. <…> В эту тайну даже ангелы с небес жаждут заглянуть.

13

Последние слова Уэстона – отсылка к монологу Лилит из пьесы Б. Шоу «Назад к Мафусаилу»: Бесконечна только жизнь, и хотя мириады ее звездных дворцов покамест необитаемы, а другие мириады и вовсе не построены, хотя необозримые ее владения все еще безотрадно пустынны, будет день, и семя мое утвердится в них, подчинив себе материю до последнего предела. А что за этим пределом – этого не различает даже взор Лилит. Довольно и того, что за ним что-то есть (Пер. С. Сухарева).

14

Бернард Сильвестр, или Бернард Турский, – французский философ XII века, идейный последователь Платона, автор трактата «Космография».

15

В трактате «Поэтика», посвященном теории драмы, Аристотель обозначил основные правила классической драматургии, в частности единство действия; согласно этому правилу, в пьесе должен быть лишь один главный сюжет, а второстепенные сводятся к минимуму.

16

Крылатая фраза, которая неоднократно встречается в сборнике Дж. Р. Киплинга «Простые рассказы с гор» (1888).

17

«Воздушные звери» упоминаются в поэме Дж. Чосера «Дом славы», где он описывает путешествие по небесам на спине золотого орла.

18

Отсылка к философскому трактату одного из современников Льюиса – Джона Холдейна. В работе «Дедал» (1923) автор пытался предсказать развитие науки и техники. В частности, он пишет о том, что «избавление от болезней позволит сделать смерть таким же физиологическим явлением, как и сон. Поколение, живущее вместе, вместе и умрет».

19

Высказывание (по крайней мере первую его часть) приписывают Марку Порцию Катону Старшему, автору знаменитого изречения «Карфаген должен быть разрушен!». Скорее всего, речь о его трактате «Начала», до наших дней сохранившемся лишь в небольших фрагментах.

20

Публий Корнелий Сципион Африканский, римский военачальник и политик II века до н. э. Согласно легендам, он имел особую связь с обитателями Парнаса и часто, перед тем как принять важное решение, уединялся в храме, чтобы получить от покровительствующего ему бога Юпитера советы и наставления.

21

© Перевод Л. Сумм по редакцией Н. Трауберг.

22

Здесь я описываю, конечно, то, что думал и чувствовал тогда; ведь это – только свидетельство очевидца. Однако стоит поразмыслить о том, как воспринимают эльдилов наши чувства. Пока что я нашел достойные внимания мысли в начале XVII века. Любопытных отошлю к Натвилышусу («Ab Aetereo et Aereo Corpore». Базель, 1627, II, 12). Он пишет: «Вероятно, однородное пламя, воспринимаемое нами, – не самое тело ангела или беса, но его доступный чувствам образ или же поверхность некоего тела, которое пребывает за пределами наших понятий, в особой, небесной сфере». Под «особой, небесной сферой» он, видимо, подразумевает то, что мы назвали бы многомерным пространством. Конечно, о таких пространствах он ничего не знал, но дошел на опыте до того, к чему, много позже, ученых привела теория.

23

Кто спит – обедает (фр.).

24

© Перевод Н. Трауберг.

25

Смотрите-ка… да… хорошо (фр.).

26

Да, да (um.).

27

Англичанища (um.).

28

Вот (ит.).

29

«Свищут зловеще бичи, грозно грохочет железо». Вергилий, «Энеида».

30

Отважное Сердце (староангл.).

31

жизненном порыве (фр.).

32

Мировую душу (лат.).

33

Друзья! (фр., лат.)

34

Стой. Во имя Отца и Сына и Святого Духа скажи мне, кто ты и зачем пришел (лат.).

35

Клянусь Геркулесом! (лат.)

36

С твоего разрешения (лат.).

37

С вашего разрешения (лат.).

38

Кто слово Божье презрит, утратит и слово человеческое (лат.).

Content

Клайв Стейплз Льюис
Космическая трилогия

За пределы безмолвной планеты

Примечание автора

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Постскриптум (Выдержки из письма прототипа «доктора Рэнсома» автору)

Переландра

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Мерзейшая мощь

Глава I Продажа университетской земли

1

2

3

4

5

Глава II Обед у проректора

1

2

3

4

Глава III Бэлбери и Сэнт-Энн

1

2

3

4

5

Глава IV Ликвидация анахронизмов

1

2

3

4

5

6

7

Глава V Гибкость

1

2

3

Глава VI Туман

1

2

3

4

5

Глава VII Пендратон

1

2

3

4

Глава VIII Луна над Бэлбери

1

2

3

Глава IX Голова сарацина

1

2

3

4

5

Глава Х Захваченный город

1

2

3

4

Глава XI Требуется Мерлин

1

2

3

Глава XII Ненастная ночь

1

2

3

4

5

6

7

Глава XIII Они обрушили на себя небо

1

2

3

4

5

Глава XIV «Жизнь – это встреча»

1

2

3

4

5

6

Глава XV Боги спускаются на Землю

1

2

3

4

Глава XVI Банкет в Бэлбери

1

2

3

4

5

6

Глава XVII Бенера у Сбитой Алны

1

2

3

4

5

6

7

8

Послесловие переводчика

Примечания