Нина Ягодинцева

Избранное

© Н. А. Ягодинцева, 2012

© В. Осипов, фотопортрет

© Издательство «Маматов», 2012

* * *

Об авторе

Нина Александровна Ягодинцева родилась в 1962 году в г. Магнитогорске. Выпускница Литературного института имени Горького, член Союза писателей России с 1994 года. Кандидат культурологии, доцент кафедры режиссуры театрализованных представлений и праздников Челябинской государственной академии культуры и искусств. Автор поэтических книг, цикла учебников «Поэтика», монографий, электронной книги литературной критики, переводов с азербайджанского и башкирского языков, а также более 500 публикаций в литературной и научной периодике. Стихи Ягодинцевой вошли в антологии: русской женской поэзии «Вечерний альбом» (Москва, «Современник», 1991), «Современная уральская поэзия» (Челябинск, фонд «Галерея», 1996, 2003, 2011), «Антология русского лиризма. XX век» (Москва. «Студия», 2000), «Русская сибирская поэзия, XX век» (Кемерово, 2008) «Наше время: антология современной поэзии» (Москва, Нижний Новгород, 2009), «Русская поэзия. XXI век» (Москва, 2009).

Нина Ягодинцева – лауреат Всероссийских литературных премий им. П. Бажова (2001, за книгу «На высоте метели»), им. К. Нефедьева (2002, за рукопись книги «Теченье донных трав»), им. Д. Мамина-Сибиряка (2008, за книгу «Поэтика: принципы безопасности творческого развития»), Сибирско-Уральской литературной премии в номинации «Поэзия» (2011, за рукопись книги «Листая пламя»), лауреат Всероссийского конкурса «Лучшая научная книга-2007» (за монографию «Русская поэтическая культура: сохранение целостности личности»), лауреат литературной премии Уральского федерального округа (2012, за электронную книгу литературной критики «Жажда речи», в соавторстве с А. П. Расторгуевым).

О творчестве

Дорогая Нина!

В Ваших стихах есть понимание иных уровней бытия, в том числе и сосредоточенных в нас самих, в нашем подсознании, где таятся «тяжёлые хищные корни» необычайного притяжения:

Слезами иль кровью политы,

Растут, как дурная трава,

И глушат стихи и молитвы,

Как боль заглушает слова.

И всё-таки вряд ли бы мог состояться поэт, если бы в нём изначально, генетически не доминировало духовное начало, причём по самому высокому спросу. То, что Вы следуете классической стиховой традиции, для Вас так же естественно, как, скажем, слушать пение птиц, любоваться медленным струением ручья… В этой стиховой традиции Вы неоднообразны и вовсе не скованы каноном. Широка амплитуда ритмических и метрических вариантов, уверенно звучит разностопная строфа. И важно то, что в лучших стихотворениях на малом стиховом пространстве Вам удаётся так сгустить содержание, что в нём находит отражение драма целой жизни:

Пирует жизнь с её приливами,

С её утратами несметными,

Где мы посмели быть счастливыми,

Несчастными и даже смертными.

Лучшие Ваши стихотворения отличаются чистотою и благородством слога, согласием слова с душевным настроем, с мелодией чувства, глубиною переживания. Целомудренны и чисты «Четыре письма к А*», это любовные стихи, такие нынче очень редко встретишь. Метафорика свежа, прозрачна, она вовсе не показная, она как бы из природы вещей. Я кое-что выписал для уяснения её особенностей: «материнские сумерки речи», «воздух бабочка листала», «кипящий конус фонаря», «ветхое небо», «дымная прорубь», неба «кожа золотая»… Всё это вне контекста может и не произвести впечатления.

Пейзаж Ваш весь словно как-то приподнят, облегчён, просвечен небесным светом, не отяжелён плодами земли, как у передвижников (всему своё время). Хорош поэтический ход, когда образ из видеоряда «упрятан» в область психологии: «Она светла, как ночь перед побегом». Или в метафорическое представление: «Июль во все распахнутые окна // Холодное вливает молоко». Привлекает и такое сравнение, усиленное звукорядом: «Зачем мы мешаем вино с водой, // Как раньше мешали вину с бедой?»

Мне, человеку старому, на излёте земного бытия, по душе Ваша нравственная и духовная устойчивость. Хоть и промелькнуло однажды на грани отчаяния: «На самом донышке тоски – // Такая каменная горечь!» – но берёт своё волевое, родовое начало: «Уж более недели // Я царствую на высоте метели, // Пеку душистый хлеб, кормлю детей…» Да будет так долгие годы.

Искренне Ваш – Ал. Михайлов,

вице-президент Международной ассоциации критиков,

профессор Литературного института им. Горького.

22.06.2000 г.

* * *

Поэзия Нины Ягодинцевой сама по себе как-то молчалива – прочёл, а ощущение неизьяснимости осталось, той самой «пронзительной невыразимости», которую так любит и чувствует автор. «Стихи сплетены из пауз… Слова – это просто форма», – говорит она. Но – далеко не символизм; напротив, поэзия здесь очень предметна, по пути к запредельному автором заботливо расставлены «земные» маяки, дабы оно отразилось в читателе через мирские любимые приметы. И светло становится от узнавания дивных мелочей – из них, «неумелых и неловких», ткётся дорога к горнему.

Всему привычному в этих строках сообщается небывалая глубина и высота: вот почему «Вспоминая Сыростан, / Вспоминаешь неземное». Стихи Нины Ягодинцевой живут на той тонкой грани «между призрачным и настоящим», где не только одно умрёт без другого, но где порой и не ясно, что же иллюзорно, а что – подлинно. Сыростанский ли, таганайский рай, купальские ли праздники в гуще лесов у заповедных озёр – настоящее? Или зримее и правдивее то, что они собой воплощают, куда уводят нас, бескрылых, сомневающихся в истинности знака? Всякая фактичная земная примета – шёпот воды, тайно выспевающая земляника, «пасхальный сухарик со сладкой своей позолотой» – обеспечивается значимым и таинственным откликом оттуда, где любые загадки получат ответ, любые паузы станут одной – самой главной, где тебя простят и успокоят, и снег упадёт на истомившиеся от зноя губы… «Проспект заканчивается закатом», – говорит автор: вот оно, мирское, уходящее от самого себя.

Вечность, по Ягодинцевой, не мертва, не амбивалентна – она так же по-человечески наполнена вполне земным, так же уютна и утешна:

За тем невидимым пределом,

Где все невинны и чисты,

Как будто в фильме чёрно-белом:

Вокзал, автобусы, часы.

…………………………………

Из мира в мир, всегда навстречу

Иным улыбкам и слезам,

В слепое утро, зыбкий вечер,

Другой сырой автовокзал.

Но не только городские пейзажи наполняются ощущением вечности – взять хотя бы «горные» стихи. Горы для Ягодинцевой – это там, где ближе всего к «пределу»; вечность в горах похожа «на синюю стаю китов, плывущих навстречу солнцу», а взбирающиеся на вершины однажды делают это в последний раз, «чтобы потом вернуться в город и жить как все», но их дети наследуют крылатую страсть к высотам. Это стихотворение написано на внешне сдержанной, но на самом деле такой пронизывающей интонации, что у читающего перехватывает дыхание.

У каждой вершины есть имя. Она одна.

У каждой вершины – каменных толщ оплот.

Под каждой вершиной – дремучая глубина

Болот.

И ещё одно – стихи очень легки. Речь здесь идёт даже не о технике – хотя практически вся поэзия Ягодинцевой удивительно ненатужна, эту свободу нельзя сымитировать, подделать, мы с удовлетворением ловим себя на том, что сразу «попадаем в такт». Такая воздушность созвучна воздушности бытия, в котором всё тяжеловесное, грозное, страшное лечится «одним касаньем» снегопада (снега у автора очень много, и он очень разный), берестяным ковшиком с водой, белоснежной пеной герани, которая «застилает глаза и мешает плакать», бабочкой, повстречавшейся тигру на охотничьей тропе… И с той же лёгкостью поэзия утешает и утишает нас, одаряет смирением, любовью, ощущением, что роковое бремя рано или поздно спадёт, как, например, в летящем, сквозящем, точно собранном из хокку стихотворении:

На том берегу Юрюзани,

Словно уже на небе,

Избы стоят высоко.

Мостиком в три дощечки,

Тропкой по косогору –

Разве туда взберёшься?

Во многих стихах Нины Ягодинцевой душа узнаёт самоё себя; а это ощущение – едва ли не единственное мерило подлинной поэзии.

Константин Рубинский, поэт, член Союза писателей России.

Челябинск.

* * *

В полном соответствии с названием, стихи Нины Ягодинцевой способны заворожить – и приворожить. В них есть нерв и ритм, есть глубинный покой и фантастическое, присущее «донным травам», движение в покое. В ней есть главенствующая и всепроникающая – но не идея, не мысль, не эмоция, а – стихия, то есть естественная мелодия. Водная стихия. Мелодия дождя и капели, реки и ручья, волнующейся ивовой кроны, ударов весла, шума собственной крови в ушах. Снег и лёд, лодка и парус, колодец и облако, сон (тем более – явь), плач, смерть… – все проявления, все ипостаси, все прикосновения – влажные, быстрые, изменчивые, неуловимые…

Вот – время: тёмная вода, опасная вода, предощущение потопа и хаоса, сейчас уже способное в одном полновесном миге твоего бытия соединить три «агрегатных состояния» – как три лица грозной богини:

Словно сходит не снег – материк растворяется в прошлом,

И в угрюмое небо неспешно уходит река,

И лощёная челядь твоим подстилает подошвам

Облака, облака…

Вот время, сжавшееся в мгновение повседневности, когда «оплывает апрель, подсыхает слюда на губах», оглядываешься и видишь вокруг струящийся, полуразмытый городской пейзаж, слякоть под ногами, на заре – «огненную реку проспекта»… Вот – любовь, чьё начало и первый повелевающий жест – там ещё,

В материнской утробе, в ласкающей тесноте.

Что я знаю о нём, о томительном этом жесте

Сонной плоти в жемчужных глубинах вод?

Лишь одно: я в тоске тону, как в блаженстве,

Покуда жизнь по жилам моим плывёт.

Любовь – неотвязная жажда и любовь – расточительная, взахлёб, и легко признаваться любимому, что «даже небо из твоей горсти / Пьяней и слаще». А ещё – любовь к Родине, пронзительная нежность, чьи приметы в России – слёзы и снег, влажный ветер, тяжёлая соль…

В России надо жить не хлебом и не словом,

А запахом лесов – берёзовым, сосновым,

Беседовать с водой, скитаться с облаками

И грозы принимать раскрытыми руками.

Но поэт «жить не словом» не может. «Слов качающийся мост» – единственная, подчас, дорога и подмога, но, опять же, поэтическое слово для Нины Ягодинцевой – парус, уносимый в море, «провалы, стремнины, мели». Отсюда, должно быть, – разнообразие ритмов и строфики, смысловая вариативность, внимание к звуку и тону, музыкальность многих стихов. И в награду – магия без обмана, возможность словом трансформировать реальность, оставаясь собой – во многих мирах:

Просто воздух холодней,

И плывут куртины зноя

От земного в неземное,

По ладони – и над ней…

Узнаваемые городские картины, жизненные эпизоды, настроение и погода, воспоминания, надежды, предчувствия… Определяющая метафора книги превращает и автора – в протея, изменчивое и изменяющееся существо, во всех четырёх стихиях – гостью и собеседницу на равных.

Евгения Изварина, поэт, член Союза писателей России.

Екатеринбург.

* * *

Для зоркости и уверенности необходима выверенная собственной жизнью, выстраданная система координат. И Ягодинцева ясно вычертила вертикальную ось, недвусмысленно обозначила центр и одновременно сферу, тело этой системы.

В средоточье города и мира

На туберкулёзном сквозняке

Что тебя спасло и сохранило,

Как ребёнок – пёрышко в руке?..

Разве голос? – где ему на клирос!

Разве сердце? – купят, не соврут!

Но темница тёплая раскрылась

И открылось тайное вокруг:

Что ж, взлетай легко и неумело,

Где бессчётно в землю полегли…

Родина – таинственная мера

Боли и любви.

На этой родине «звонарь раскачивает сон», беззвучно взывая ко Всевышнему, а «наяву гуляют ордами,/ Глумясь над спящими и мёртвыми…» Последняя метель напоминает погибельную сечу, в которой подчистую ложится засадный снежный полк, а непогода – приход отряда батьки Махно, оборачивающийся отнюдь не шуточным расстрелом.

На этой родине «…Ангелы на покосе/ Точат свои лучи…/ Песенок не поют,/ Мёда на хлеб не мажут./ Лезвия отобьют –/ То-то травы поляжет!» И та же намоленная трава, расстилаемая во храме на Троицу, напоминает: «Трава травой живём, не узнаны,/ Удерживаемы едва/ Зеленокровного родства/ Душеспасительными узами…».

Здесь снова и снова «…кто-то падает крестом/ И осеняет поле/ На три открытых стороны:/ России, вечности, войны…» И матери проводят жизнь «в нищете безвыходной и жалкой,/В неизбывном страхе за детей» и молитве к Богоматери, чей потемневший лик по-прежнему взирает «с холодной лаковой доски». И сам себя ловишь на доселе запретной, а теперь вылезающей из-под спуда мыслишке, и понимаешь, что деваться с подводной лодки некуда:

Что сердце слабое? Трепещет

Надеждой перемены мест?

Ты эмигрант, ты перебежчик,

Невозвращенец и мертвец.

Твой век не вышел из окопа,

Твой год уже полёг костьми.

Твой час настал – но неохота

В сырую землю, чёрт возьми!

И вот стоишь перед таможней

С нелепой ношей за спиной:

Со всей великой, невозможной,

Смертельно вечною страной…

Но здесь даже сухая серая полынь, «нестерпимо горько» звенящая на обочине той же дороги, передаёт тебе дыхание жизни. И понятно, что «до бела снега догорать» негде, кроме как в России – конкретно во Владимире, что навеял эти строки. И когда, прикрыв глаза от жгучей боли, рассыпаешь хлебные крошки – «кто-то в шорохе крыл» подбирает их все до единой.

Стихи здесь выдыхает сам тёплый воздух, заточённый на скучной окраине, и сама эта окраина звучит окариной, способной извлекать из себя незатейливую, а всё-таки мелодию. Не только нарастающий шум листвы предстаёт взволнованным ошеломляющим монологом, но «на всех немыслимых ветрах» распускаются полотна речи: «Спасти, утешить, оберечь,/ Дать мужества на ополченье…/ И небо – речь, и поле – речь,/ И рек студёные реченья…».

Андрей Расторгуев, поэт, член Союза писателей России.

Екатеринбург.

Тёмный сад

Стихотворения 1982–1991 гг.

«Всё начинается в осенней вязкой глине…»

Всё начинается в осенней вязкой глине:

Вечернее дыхание полыни

И долгий, смутный разговор,

И путь в густой туман, где дремлют гребни гор,

И сонная душа, и песня о долине.

Всё начинается в глубокой колее.

Колёса брызжут ржавою водою,

Забрызганное небо над тобою

И лес, как призрак, молчалив.

Когда настанет час небесного отлива,

С собою унесёт отлив

И свет, и тьму, и круг луны унылой,

И обнажатся мрачные обрывы

И гребни острых скал на ложе дна.

И ты узнаешь: ложь всегда одна,

А истин много.

Если о России

Не говорить, не думать, не дышать,

И глину не месить лаптями, сапогами,

Колёсами поющих жалобно телег –

Мы канем в пустоту, не отыскав ночлег,

В урочный час небесного отлива.

Ночь

Полно, да ночь ли это была?

Словно два льняных полотна,

Небо бело и земля бела,

Где-то за белым темна луна.

Сонные очи не смеют спать –

Как холодит молодую грудь

Время, которое любит стлать

Белое, белое – вдаль и вглубь.

Время погони! По руслам жил,

Словно по руслам спящих рек,

Кто-то безвестный уносит жизнь

Туда, где сливаются снег и снег.

Кони летят – полотна не смять,

Зимнего воздуха жуть и сласть.

Белое, белое мчится вспять –

Время, которое любит – красть.

Но сверху, откуда пути видны,

Смотрит пристально за тобой

Горячий и чёрный зрачок луны

С птичьей каёмкою золотой.

«Мне видится, как будто снится…»

Мне видится, как будто снится

Знакомое давным-давно:

Старушки раскупают ситцы,

И макароны, и пшено.

Рубли измятые считая,

Едва губами шелестят,

Потом снимаются как стая

И в высь над городом летят.

Летят над серыми домами,

Над чёрным заводским прудом,

Отягощёнными крылами

На воздух опершись с трудом.

Они кружат нестройным хором

Под белой бездною небес,

Бессвязным птичьим разговором

Тревожа жителей окрест.

«Как странно в вязкой пустоте…»

Как странно в вязкой пустоте

Среди погибших слов

Заговорить на языке

Утраченных богов!

Огонь бесплодный и ничей,

Но жечь ему дано.

Звучанье собственных речей

То смутно, то темно.

Оно темно, как белый снег

Во чреве зимних туч.

Сколь славен был далёкий век,

Сколь радостно могуч!

Покорно отпускаю ввысь

Сплетенье древних слов:

Печальным эхом воротись

На пиршество богов…

«В тёмный сад, на самое дно, в траву…»

В тёмный сад, на самое дно, в траву –

Слышать, как бьётся из-под земли вода.

Как мне странно, что я до сих пор на земле живу –

Словно птица, не покидающая гнезда.

Как мне странно, что любит меня этот старый сад,

Словно я – это яблоневое дитя.

Он ведь знает, что я не обернусь назад,

Ни улетая, ни уходя.

Но пока моё сердце тут, у его груди,

Он сплетает ветви, пытается удержать.

Глубоко в полуночном небе плывут круги –

Кто-то канул в небо, и звёзды ещё дрожат.

«В моём краю зима – пожар…»

В моём краю зима – пожар,

До неба выметнуло пламя.

Оно застыло, не дыша,

И степь скользит под облаками:

Поёшь ли, тихо ль говоришь –

Алмазным пламенем горишь!

И слышно только снежный хруст

Да тишину над долгим воем.

Здесь душу покидает Русь

И начинается неволя:

Вдыхаешь в молодую грудь

И степь, и смерть, и снежный путь.

А воздух зол, как тетива,

Свободы ждущая веками,

И всходит белая трава

Вокруг горячего дыханья:

Спеши! Наградою тебе –

Деревня, люди, ночь в избе…

«Печальница и мастерица…»

Маме

Печальница и мастерица

Сегодня сидит без огня.

Далёкий фонарь серебрится

В морозных узорах окна.

Ей кажется: бросишь работу –

И время затянется льдом,

И можно дождаться кого-то,

Кто ищет затерянный дом.

Не цепи смертей и рождений

В предчувствии гласа трубы,

А ветхая ткань сновидений

С серебряной нитью судьбы.

И если расправить руками –

Увидишь в сплетении строк

Горящий на пепельной ткани

Серебряно-светлый цветок.

И пламя займётся иное,

И вспыхнет растерянный взор:

Какой бесконечной зимою

Рождался прекрасный узор!

Какие холодные дали

Свирепо дышали в стекло!

Как руки томились и ждали –

Но вечное время прошло.

«Как я люблю этот поздний покой…»

Как я люблю этот поздний покой –

Низкое небо над белой рекой,

Выстланный снегом каменный мост,

Иву с охапкой брошенных гнёзд,

Издалека, где всходила заря, –

Бурое зарево монастыря,

Много ли, мало ли вёрст и веков

Шелест полозьев, удары подков,

И над покорным молчанием изб –

Флюгер безумный, жалобный визг…

«Мы не умерли и не смирились…»

Мы не умерли и не смирились,

Но взгляни на далёкий закат:

В синем дыме цветёт амариллис –

Это гибнет оставленный град.

Закоптились небесные своды

До глубокой ночной черноты.

В тайном городе нашей свободы

Догорают дома и мосты.

Нам не слышно, как мечутся крики

От огня до небесной реки.

Там горят наши мёртвые книги,

Наши дерзкие черновики.

«Светлеет – словно тонкий лёд…»

Светлеет – словно тонкий лёд

Легко расходится в реке.

Тележка дворника поёт,

Поёт на птичьем языке.

И молодое деревцо

Едва лепечет под окном,

Слепое повернув лицо

Туда, где солнце будет днём.

На миг попробуй замереть,

Закрыть послушные глаза:

Звенят, как праздничная медь,

Малиновые голоса.

О, лёгкий утренний полёт

В пустое небо без примет!

Слепой и тонкий тополёк

Листвой ощупывает свет.

Браслет

Индийские камни на смуглой руке –

Не сон ли тяжёлый, не путь ли кровавый?

Но нет – это к тёмной прозрачной реке

Текут и текут бесконечные травы.

Но нет: это мягко ступает носок,

Но нет: это гул золотого браслета,

Ладонью прижатый горячий висок,

И слёзы, и страх, и мольба до рассвета.

Но нет: это заполночь мимо светил

Ночных – проскользнула в холодных глубинах

Случайная тень ослепительных крыл,

Тревожных и царственных –

Голубиных.

Бронзовый ангел донского монастыря

Перед крыльями твоими

Замираю в тайном страхе:

Вот какие в поднебесье

Иногда летают птахи!

И гудит, пластая воздух,

Крыл томительная бронза,

И глаза твои слепые

Смотрят пристально и грозно.

Но когда же ты летаешь

В пустоте над облаками,

Если даже нынче утром

Ты сидишь на чёрном камне,

А среди крестов и клёнов

Шумно листья облетают,

И хрипатые вороны

Тучи снежные скликают,

И полны густого света

Неопрятные аллеи –

Кажется, не хватит силы

Удержаться на земле…

Гл. 17

Как ворон, замерев над спящим Вавилоном,

Услышишь: ворота откроются со стоном,

Медлительный рассвет восходит на холмы,

Становится светло, но порожденья тьмы

Ещё тревожат сны, ещё в глухих трущобах –

То крадущийся шаг, то мерзкий хриплый шёпот.

Великий город спит роскошным сном блудницы,

И тьма глядит на свет сквозь узкие бойницы –

Туда, в туман полей. В привычной бедной сини

Мерцают купола погубленных церквей.

Жестокий царский труд напрасен – быть пустыне

На месте праздной родины твоей.

Покорствуя, сойти? Восстать ли против Книги,

Тысячелетний рок, как прах, смахнув с весов?

Но сквозь любой толпы приветственные крики

Ты слышишь гневный хор высоких голосов –

И нестерпимо сквозь небесный белый дым

Сияет юный Иерусалим.

«Никто не едет – Бог с тобой…»

Никто не едет – Бог с тобой!

Всё ветер, ветер – свист и плач,

Обрывок ленты голубой,

И белый плат, и чёрный плащ.

И кони, кони – им невмочь,

Хрипят и бьются под кнутом –

Всё ветер! Кто в такую ночь

Отважится покинуть дом.

И звёзды нынче не горят,

И окна бьёт больная дрожь.

Дорога в рай, дорога в ад –

Россия, осень, снег и дождь.

Настанет время, и по ней –

В замужество, на казнь, на суд –

На тройке загнанных коней

Тебя в неволю повезут.

И ты… да хоть кольцо отдашь –

С размаху, в поле, – всё равно –

За наважденье, за мираж,

За это светлое окно…

«Ветка небесной сирени…»

Ветка небесной сирени,

Свет рассыпая кругом,

Смотрит, как в нищем селенье

Гаснет последний огонь.

Стало пустынно и глухо.

Чует ночная трава,

Как повторяет старуха

Вечной молитвы слова.

Молит, склонясь головою:

Сирый, убогий ночлег

Да обойдёт стороною

Всякий лихой человек…

«Как мало нужно – даже не обман…»

Как мало нужно – даже не обман,

Один намёк, корпускула надежды!

Темнеет и сгущается туман,

Но изнутри сияют вежды –

Свобода! Твой высокий гром

Взрывает глушь почти желанной мукой.

Я знаю, завтра мы умрём,

Но здесь, сейчас, перед разлукой

Мы видели прекрасные черты,

Пустые тропы молодого рая,

И слава Богу, если знаешь ты,

Зачем ты губишь нас так рано.

«Уснуть, утомиться…»

Уснуть, утомиться,

На локоть прилегши виском,

Восьмую страницу

Заметить вишнёвым листком,

И пусть, улетая,

Уносит свой лепет и блеск

Прозрачная стая

Почти незнакомых небес.

Я знаю – за ними

Откроется тёмное дно,

И звучное имя

Ему беспечально дано,

И там, словно в зеркале,

Виден ухоженный сад –

В нём листья померкли

И яблоки мягко блестят.

Как тёплые звёзды,

С ветвей улетают плоды,

Небесные вёрсты

Считая среди пустоты.

Сиянье всё выше,

Всё тише и явственней гул.

Садовник не слышит –

Усталый, над книгой уснул.

Уж август, и скоро

Уснёт успокоенный сад.

В глухие просторы

Плоды золотые летят,

И властью мгновенной

В пространстве прервётся полёт,

И в новой вселенной

Желанный росток прорастёт.

«Рыжую шляпу надвину на самые брови…»

Рыжую шляпу надвину на самые брови –

Злое, линялое небо исчезнет из глаз.

Тёмное облако будет лежать на дороге:

Волоколамск.

Густо деревья сплетают унылые пряди,

Солнечный луч не пробьётся сквозь плотную вязь.

В серой пыли, как забытый надкушенный пряник, –

Волоколамск.

Долго молчанье прозрачной твоей колокольни,

Время твоё изнутри разбивает виски.

По мостовой незнакомые белые кони

Звонко идут до зелёной реки.

У пастуха на плечах прогорела рубаха,

Синие очи в глубоких глазницах блестят.

Кони, как струны, дрожа от неясного страха,

Слушают воздух и в сонную воду глядят.

«Желанье властвовать и страсть…»

Желанье властвовать и страсть

К движению и созиданью:

Дымящиеся глыбы класть

В основу мирозданья,

И сотрясать небесный кров

Под грозный гул столпотворенья,

И дерзких молодых рабов

Выслушивать без удивленья,

И им свободу даровать,

Дабы свободными могли бы

Трепещущие жилы рвать,

Под небеса вздымая глыбы.

«О нет, не слепота грозит моим глазам…»

О нет, не слепота грозит моим глазам –

Безумная тоска по тёмным небесам.

В начале сентября, когда едва-едва

Морозною росой затронута трава,

Когда в пустом саду сутулится жасмин,

Вдыхая холода космических глубин

И растворяя грань ошибок и чудес

Меж хаосом Земли и космосом небес, –

В такие времена нет силы не смотреть

В пространство темноты, где умирает смерть,

И можно угадать сводящие с ума

Свободу, и простор, и звёздные шторма.

«Всё есть и будет – смерти нет…»

Всё есть и будет – смерти нет,

Простая истина Вселенной.

Дороги в край благословенный

Вливаются в пути комет,

И звёздным крошевом звенят,

И плещут ржавою водою,

И вот опять перед тобою

Гора, тропинка, дом и сад.

Но это призрак! Дома нет,

Лишь дерева над чёрным срубом,

А в воздухе сыром и грубом

Мерцает яблоневый цвет.

Но нет! Ощеренные пни,

Осенний запах тьмы и тлена…

Ты упадаешь на колена,

Но только голову склони –

Тебя уже зовут с крыльца,

И ты нетвёрдыми шагами

Идёшь, идёшь навстречу маме

И в руки сильные отца,

И пахнет тёплым молоком

Цветастый, яркий мамин запон,

И солнце катится на запад,

И засыпают сад и дом…

«Словно тихая река…»

Словно тихая река,

Небо улицы осенней.

Золотые берега

В воду медленно осели.

Звонким криком на лету

Обещая непогоду,

Птица канет в высоту,

Словно в медленную воду.

Только лёгкую волну

Принесёт холодный воздух.

Через эту глубину –

Ни моста, ни перевоза.

Ну да полно – стынет грудь

От глубокого дыханья.

Шаль плотнее запахнуть –

До свиданья, до свиданья!

Возвратишься ли? – Бог весть!

А воспомнишь ли? – не знаю,

Меж осенних частых звезд

Я другое вспоминаю…

Оранта

Две ладони – восход и закат.

Две ладони – жалеть и ласкать,

Гладить волосы, косу плести,

К изголовью воды поднести.

Две ладони – кормить голубей,

Две ладони – качать колыбель.

Повторяйтесь, восход и закат,

Как молитва на всех языках.

Повторяйтесь, тревога и труд,

Помогайте бесстрастной судьбе.

Две ладони друг к другу прильнут

В материнской печальной мольбе,

Две ладони покорно замрут,

И на долгие-долгие дни

Материнский томительный труд:

Вразуми, помоги, охрани…

«И нам только небо осталось…»

И нам только небо осталось –

Обетованный край,

Осенний синий парус,

Ладья, плывущая в рай.

Какие смуглые лица

У молодых гребцов!

Вселенная удивится,

Человеку взглянув в лицо.

Не спросит: чего ты ищешь,

Взрезая тьму и свет? –

Покинувшим пепелище

Обратной дороги нет.

Но ты ещё прочитаешь

Бездонных очей упрёк:

Как же ты покидаешь

То, что не уберёг…

«Ты ль это, жизнь, обложенная данью…»

Ты ль это, жизнь, обложенная данью

Пустых, невыносимо долгих дней?

И мука одиночества сильней

Необъяснимой муки созиданья.

И сердце ждёт полночного труда:

И звук, и свет – всё обернётся вестью.

Какие тайны, образы, созвездья

Плывут в мои пустые невода!

Как рыбарь, поднимаю свой улов,

Перебираю спутанные сети,

И так светло среди тысячелетий

От серебристого сиянья слов…

«Учитель красок молодых…»

Учитель красок молодых,

Наставник камня, меди, бронзы,

Настройщик слов разноголосых –

Здравствуй, день!

Я угадала твой приход –

Ещё во сне твой голос лёгкий

Скользил ко мне летучей лодкой

Над океаном тёмных вод.

Тебе мерцали из глубин

Сады, дворцы чужих владений,

Но нежный морок сновидений

Одолеваешь ты один.

Учись, новорождённый свет,

Вбирай тепло, металл и камень!

Слова, звучите под руками –

Протест, мольба или сонет.

Счастлив, кто раньше всех пробудит

Свободный колокол небес!

Спешите, помните, что здесь

Другого времени – не будет!

Июль

Над камнем, жарко разогретым,

Голубоватый вьётся дым.

Июль сияет мрачным светом,

Тяжёлым светом грозовым.

В разрывах туч играют блики,

И, ясный в гневно-голубом,

Угрюм и прям, Иван Великий

Вздымает царственный шелом.

– Никто не разгадает даром

Величье страшное твоё!

За миг пред каменным ударом

С небес метнётся лезвиё –

И дождь ударит по брусчатке,

И хлынут чёрные ручьи –

Мгновенья гнева будут кратки,

Как мысли тайные твои.

Душа – она уже взлетела

Под гулкий колокол грозы,

А обезглавленное тело

Уволокут в канаву псы.

«Молиться и каяться поздно…»

Молиться и каяться поздно –

Загадано всё наперёд.

Грядущее ясно и грозно,

Как этот ночной небосвод.

Но сладко томиться надеждой,

Что жизнь повторится опять,

И снова над родиной снежной

Звезде равнодушной сиять,

И снова и кони, и сани,

И запах морозных овчин,

И сердце измучено снами –

Болит и болит без причин.

«Ещё не видно первых звёзд…»

Ещё не видно первых звёзд,

Пустое небо ясно-серо,

Алмазная твердыня мира

Податлива, как тёплый воск.

Какой медлительный огонь

В небесном пологе витает?

Звенящий воздух мягко тает

И исчезает под рукой.

Недолгий сумеречный час

Смятенья и непостоянства

В другое, тайное пространство

Неодолимо манит нас.

Лететь! В неведомое, прочь,

Легко, легко, почти невольно!

Вздымает на востоке волны

Темно сияющая ночь –

И если первый взор звезды

Полёт стремительный застигнет,

Летун как бабочка застынет

В алмазных гранях пустоты.

«Бежать, спешить – и не остановиться…»

Бежать,

спешить –

и не остановиться.

Мелькают окна,

взгляды,

листья,

лица,

Но вдруг однажды вспугнутая птица

Коснётся лба

стремительным крылом –

И в это же мгновенье всё кругом

Замрёт –

и не посмеет пробудиться,

Пока она

не позабудет страх,

Не запоёт в глубоких небесах.

Пиала

Прозрачным светом налитая,

Ты в глубине едва темна.

Коричневая, золотая,

Горит узорная кайма.

В ней стали знаками простыми

Дорога в розовой пыли,

Селенье на краю пустыни

И солнце на краю земли.

И радость утреннего сада –

Он ветви сильные простёр

В небес недолгую прохладу

И сквозь ограду, на простор.

Простой узор на хрупком своде

Сплетает вечность и предел.

Как видно, о другой свободе

Воспомнить мастер не хотел.

Его рука напоминает,

Узоры лёгкие вия,

Как щедро небо наполняет

Земную чашу бытия.

«Ни звонниц, ни колоколен…»

Ни звонниц, ни колоколен,

Мрак небес звёздами вышит,

Слабый звон над тихим полем

Ночь прозрачную колышет.

Град ли светлый, дивный Китеж

Звоном медленным туманишь?

На краю – да не покинешь!

В глубину – да не заманишь!

В сонных травах, в рыжей глине,

Там, где чутко дремлет камень,

Вековые царства гинут,

Звёзды меркнут, души канут.

Проведи меня по краю

Над поющею долиной,

Вкруг неведомого рая,

Вкруг мечты неутолимой.

«Ещё повсюду, как на лёгкой ткани…»

Ещё повсюду, как на лёгкой ткани,

Ни золота, ни серебра,

Но диких трав глубокое дыханье –

Начало сентября.

И веет упоительно и пряно

От буйных пустырей,

Где за поникшей гривою бурьяна

Стеной стоит пырей,

И робко тянет к небу повилика

Последние цветы,

И птичьего стремительного крика

Не слышно с высоты…

Все звуки гаснут. Наполняют землю

Жара и тишина,

И воздух густ и зелен, словно зелье

Беспамятного сна.

Время

Маме

Когда земля начнёт свой новый круг,

Мы будем три сестры:

Анастасия, Антонина, Нина.

Мы будем жить в большой глухой избе

Над быстрою холодною рекой,

С утра до вечера, над пяльцами склонясь,

Мы будем вышивать:

Клубнику – алым,

Зелёным – листья,

Белым – лепестки.

Вечерний дух нахлынет от реки –

Мы сказки страшные припомним:

То злую ворожейку Паучиху,

То гиблый омут, то глухой сосняк,

Где под зелёным холмиком земли

Давным-давно бродяга похоронен…

Приданое лежит по сундукам:

Вот скатерть с белым выбитым узором,

Вот покрывало на постель,

Подзор,

Салфетки с петухами и цветами,

Шуршащие сатиновые платья,

Холодные шелковые платки…

Вечерним духом тянет от реки.

Но кто-то едет!

Нет, всё тихо-тихо.

И всходит на крыльцо,

И дверь скрипит…

Всё кончилось.

А дом над узкой речкой

Обвалится,

Травою зарастёт

И в половодье на глухой заре

Сползёт с обрыва в воду.

«Россия! Все твои черты…»

Россия! Все твои черты

Оттиснуты в душе.

Повсюду узнаёшься ты:

В тоске и в мираже,

Но лучше муку и позор

Вдохнёт больная грудь,

Чем этот голубой простор

И ровный санный путь.

Как безутешно плачет медь

Вдоль синей белизны!

Мне было б легче встретить смерть,

Чем белый лик луны.

Среди нетронутых полей

И молодых снегов

Пред вечной чистотой твоей

Смолкает в жилах кровь…

«От белых лент, от сонных рек…»

От белых лент, от сонных рек

Сквозит холодное сиянье.

Пошли мне, Господи, ночлег –

Меня измучили скитанья.

В убогих русских городах

Горят огни до поздней ночи,

Но гаснет свет – и волчий страх

У спящих выедает очи.

И ясно слышно скрип саней,

Коней дыхание густое,

И ночь сияет всё сильней,

И всё темней в её просторе.

Куда идти? Кого винить?

Кого молить повинным словом,

Коль под Твоим высоким кровом

Нам негде голову склонить…

«Когда позор, тоска, бессилье…»

Когда позор, тоска, бессилье

Отравят грудь,

Для тайных странствий по России

Есть Млечный Путь.

Туманна бледная дорога –

Туман смахни,

И засияют издалёка

Огни, огни.

Смотри, пока застигнет утро:

В холодной тьме

Они рассыпаны, как будто

Письмо к тебе.

Слова горят, но слог бесстрастный

Хранит покой,

И ты уже из тайных странствий

Спешишь домой,

Ночного ветра злое пламя

Сбиваешь влёт,

Но слабый голос над полями

Поёт, поёт…

Зачем он царствует над нами

В просторах тьмы?

Неодолимыми волнами

Скользят холмы,

Под властью голоса ночного

Немеет грудь,

И нет уже пути иного –

Есть Млечный Путь.

«О, если и вправду написана Книга Судеб…»

О, если и вправду написана Книга Судеб –

Страницы печали, и гнева, и страсти, и славы, –

Склоняется небо, как чаша смертельной отравы,

И тёмною влагой питается зреющий хлеб.

И огненным взором по древним страницам летя,

Светило Земли потускнеет за долгие годы,

И кто-то последний умрёт на пороге свободы,

Последнего знака, последней звезды не дочтя.

Ради шелеста, лепета, пенья

Стихотворения 1992–2001 гг.

«Никакая рука – только сердце удержит поводья…»

Никакая рука – только сердце удержит поводья,

Если хлынул апрель по дорогам и мимо дорог.

Что гадать на любовь по капризной весенней погоде –

Ты всегда одинок.

Словно сходит не снег – материк растворяется в прошлом,

И в угрюмое небо неспешно уходит река,

И лощёная челядь твоим подстилает подошвам

Облака, облака…

Небо платит за всё: невесомых апрельских дождинок

Ты уже получил, выходя из дубовых дверей

В этот город сырой, в ослепительный свой поединок

С горькой властью своей.

Потому что она обрекает тебя на сиротство,

Ибо только сиротство тебе во спасенье дано.

Остаётся – любить, потому что всегда остаётся

Только это одно.

«Над полетаевскими рощами…»

Алине Трусковской

Над полетаевскими рощами,

Над светлыми березняками

Льняные облака полощем мы

Трудолюбивыми руками.

Здесь горизонт рокочет грозами,

Но все они проходят мимо:

Прозрачной рощицей берёзовой

Нас наше небо заслонило.

И лёгкий свет, раздетый донага,

Ныряет с облака крутого

В душистые объятья донника –

То белого, то золотого.

А если вдруг нежданно всплачется,

Воспомнится неосторожно –

Вот земляника, мать-и-мачеха

И подорожник придорожный.

Возьми с ладони эту радугу

И смуглый сад, ещё спросонья,

Где капельки звенят, не падая,

И называются росою.

«Внезапный снегопад остановил часы…»

Внезапный снегопад остановил часы.

Лавиною сошёл с невидимой вершины!

Как занавес, упал – застыли, недвижимы,

Привычные черты привычной суеты.

Нам некуда идти. Сырым тяжёлым гнётом

Деревья клонит ниц до хруста в позвонках.

И то, что вознесли до неба на руках,

Теперь лежит в грязи, плывёт холодным потом.

Всё будет хорошо. Растает, зарастёт,

Запустим время вновь – пойдут по кругу стрелки

На башне городской в золоченной тарелке –

Но этот снегопад, и ужас, и восторг

Останутся как весть о грозном, несказанном,

О родине стихов, о лежбище лавин,

Чей лёгкий синий флаг летит, неуловим,

И поднимает ввысь легко, одним касаньем.

«Русское солнце, дорожное, скудное светом…»

Русское солнце, дорожное, скудное светом…

Очи в слезах – только я не узнаю об этом.

Грошик серебряный – хлеба купить или просто

В стылую воду забросить с Калинова моста?

Дайте вернуться опять по старинной примете

В эти скупые края, где серебряно светит

Русское солнце, плывущее хмарью февральской,

Детское сердце терзая тревогой и лаской!

Русское солнце! Холодное, ясное, злое,

Словно присыпано давнею белой золою,

Словно обмануто, брошено, но, воскресая,

Из кисеи выбивается прядка косая.

Медленно-медленно, свет собирая по искрам,

Я проникаюсь высоким твоим материнством:

Это душа твоя ищет меня, как слепая,

Бережным снегом на тихую землю слетая…

«Так тигр подходит к бабочке, смеясь…»

А. К.

Так тигр подходит к бабочке, смеясь

И в первый раз пьянея на охоте…

Он осторожно втягивает когти:

Откуда эта радужная вязь,

Откуда эта пряная пыльца

И воздуха неуследимый трепет?

Он морщит нос и любопытство терпит,

Как терпят боль, пощады не прося.

Он тянется, дыхание тая,

Он видит всю её, почти не глядя,

В разлёте крыл, как в крохотной тетради,

Прочитывая буквы бытия.

Потом уходит, мягок и тяжёл,

Своей кровавой славе потакая,

Легко угрюмый воздух обтекая,

Запоминая то, что он прочёл.

Она живёт ещё какой-то час,

Ещё какой-то век своей свободы,

Со всей великой библией Природы

Одною этой встречею сочтясь.

«Зима стояла у киоска…»

Зима стояла у киоска,

У самых нежных хризантем,

И капли голубого воска

Стекали вдоль стеклянных стен.

Угрюмый город спал, неприбран,

И ты сказал: «Душа болит…»

Цветам, как будто странным рыбам,

Был свет до краешка налит.

Они плескались, лепетали

И вглядывались в полумглу,

Растрёпанными лепестками

Распластываясь по стеклу.

И, позабыв свою работу,

На низком стуле у окна

Цветочница читала что-то,

Как смерть, наивна и юна.

«Я говорю: печаль мудра…»

Я говорю: печаль мудра, –

Ещё не зная, так ли это.

Метелей дикая орда

Захлёстывает чашу света.

Стоят такие холода,

Что воздух бьётся, стекленея.

Я говорю: печаль добра, –

И согреваюсь вместе с нею.

И сонным полнится теплом

Мой дом у края Ойкумены,

И оседают за стеклом

Седые хлопья звёздной пены.

Свеча до самого утра –

Маяк для скудного рассвета.

Я говорю: печаль мудра, –

Ещё не зная, так ли это…

«На три стороны помолясь…»

На три стороны помолясь,

На четвёртую обернусь:

Не ходи, синеглазый князь,

На мою золотую Русь!

Дети малые крепко спят,

Бабы Господу бьют челом.

Брошу наземь узорный плат,

Спрячу волосы под шелом.

По Калинову по мосту

Бьют копыта в сухой настил.

А сказала я Господу,

Чтобы он мне грехи простил.

И за брата, и за отца, –

Где теперь и отец, и брат? –

И за узенький след кольца,

И за брошенный наземь плат.

Жирно чавкает злая грязь –

Не вином напоили Русь!

На три стороны помолясь,

На четвёртую обернусь.

«Смерть – это кукла…»

Смерть – это кукла.

Пыльное тряпьё

И серые изъеденные кости.

Игрушка дьявола.

Но долго-долго помнишь

Сухое цепкое прикосновенье

И душный запах ветхого тряпья…

«За тем невидимым пределом…»

За тем невидимым пределом,

Где все невинны и чисты,

Как будто в фильме чёрно-белом:

Вокзал, автобусы, часы.

Туман ли, дым ли – странно горек,

Но это всё-таки весна,

И можно выбрать век и город,

Автобус, место у окна.

Из мира в мир, всегда навстречу

Иным улыбкам и слезам,

В слепое утро, зыбкий вечер,

Другой сырой автовокзал…

Душа моя, Господь с тобою,

Не говори, что жизнь прошла,

Когда ладонью восковою

Туман стираю со стекла…

«Безумие похоже на ту страну…»

Безумие похоже на ту страну,

Где вечно светит луна и не тает снег.

Где ты никогда не оставишь меня одну,

Даже если оставишь всех.

Любой проспект кончается тупиком.

Первый же переулок идёт на взлёт.

Трамвай разрывает воздух кривым звонком.

Пока ещё мне везёт.

Я еду через весь город. Там, на краю,

Немного теплее – быть может, это весна.

Я еду к поэту. Недавно он жил в раю,

А теперь там идёт война.

Он торгует сандалиями. Обувь его легка –

Словно майские крылышки вьются вокруг стопы.

И тропа пробегает сквозь ватные облака

Чуть быстрее хромой судьбы.

Его стихи похожи на ту страну,

Где земля – как материнская грудь.

Но эту землю Господь оставил одну,

И теперь её не вернуть.

«Время ли ветром проходит сквозь сердце…»

Время ли ветром проходит сквозь сердце,

Воли ища –

Только пыльца серебристая сеется

С крыльев плаща.

Не отнимай, что судьбою не взято –

Малую часть!

Не наглядеться не то что на завтра –

И на сейчас.

Кажется, свет, что собрали по капле,

Весь пролился.

Кажется, сон. А спохватишься: так ли? –

Всюду пыльца.

Только душа со своею тоскою

В оба крыла –

Знает ведь, знает, что это такое –

И солгала…

В Лето Господне, в туманное лето

Жизни земной

Ей всё равно – тот ли век или этот,

Или иной.

«Гора стекает вниз. Под плитами базальта…»

Гора стекает вниз. Под плитами базальта

Томится тишина.

И вечность, что была обещана назавтра,

Сегодня сочтена.

По каменным ручьям, по грозным гулким рекам –

Тома тяжёлых скал,

Как будто свой архив Господь-библиотекарь,

Спеша, перемешал.

Средь эпосов долин и грозовых риторик

С закладками цветов

Он ищет, торопясь, давно забытый томик

Своих стихов.

Куда бежать воде? Куда векам стремиться

И нам держать свой путь?

Мы отыскали том, но каменной страницы

Нам не перевернуть.

«Окликнуть можно – только шёпотом…»

Окликнуть можно – только шёпотом,

Закутать – шёлком или шорохом,

Глаз не поднять – испепелят!

Губ не коснуться – не велят.

Ещё не пленница – сопутница,

Но имя вспыхнет и забудется,

И паутина жалких слов

Истает в пепле жарких снов.

Рассветной улочкой по камушкам

Дробь не рассыпана пока ещё,

Но как шаги по мостовой,

Звук сердца так неровен твой.

А если что-то вдруг останется,

Так это краткое беспамятство,

И в нём вся правда обо мне

Совьётся свитком на огне.

Музыка

1.

У сердца сотня сторожей,

Вооружённых чем попало.

Но сердце музыка украла

Из-за решёток и ножей.

Мир полон музыки! Игра

Свободно сочетает ноты.

Её прозрачные тенёты

Ведут движение пера.

Я стала лёгкой, словно пух,

Чтоб легче проходить по краю,

Не умирая, но играя,

На звон настраивая слух.

2.

В зелёном зеркальце пруда

Себя разглядывает небо.

Глубинных трав шелковый невод

Колышет сонная вода.

Что ловят в эти невода?

Что прячут, стебли заплетая?

Кувшинка дремлет золотая,

Не просыпаясь никогда.

Над нею облако скользнёт –

Ей тоже облако приснится.

Но заблудившаяся птица

В зелёном небе канет влёт,

Не потревожив ни волны,

Не смешивая отраженье –

Как будто с самого рожденья

Была не с этой стороны,

Как будто ей одной дано

Летать из мира в мир без правил,

И для неё Господь оставил

Всегда раскрытое окно.

Юнга

На самом деле всё не так:

Ты просыпаешься за полночь,

Земля плывёт на трёх китах –

Куда? – но ты уже не помнишь.

В её зелёных парусах

Мелькает снег – начало мая.

Сама себя не понимая,

Земля испытывает страх.

Её суровый капитан

Застёгивает белый китель,

Готовясь в тёмную обитель,

Молясь акулам и китам.

И чёрной тяжестью киты

Удерживают колыханье

Безмерных толщ, и их дыханье

Колеблет твердь и колет льды.

И, серое рваньё воды

Пропарывая плавниками,

Мерцая белыми боками,

Всплывают вестницы беды…

………………………………………………

Сочась через полотна штор,

Тебя будить не смеет полдень.

Ты юнгой этот шторм прошёл

И жив остался, чтобы вспомнить:

На самом деле всё не так!

«Воспоминаю я, печалясь…»

Воспоминаю я, печалясь,

Воспоминаю я одно:

Как долго бабочка стучалась

В ночное чёрное окно.

А мы с тобой беспечно плыли

Среди неведомых светил,

И тонкий полог звёздной пыли

Тела нагие холодил.

Она металась мягкой тенью

Вдоль непроглядного стекла –

Быть может, веру и спасенье

Она из мрака принесла.

Но мы не разнимали руки,

Не отводили жадных глаз:

Безумье завтрашней разлуки

Волною захлестнуло нас.

Не потому ли мне осталась

Лишь память выше всяких сил,

Как серебристо осыпалась

Пыльца с её тяжёлых крыл.

«То ли дерзкое смиренье…»

То ли дерзкое смиренье,

То ли радостный страх

Вспыхнет белою сиренью

О пяти лепестках.

Ах, весна! Проси пощады

Или чудо твори –

Под тяжёлыми плащами

Никнут светы твои.

Воровски, жестоко, жадно,

Раболепно клонясь,

В этой кипени прохладной

Нынче – вор, завтра – князь.

И звенит, звенит свирелью

Тайный жар на устах:

То ли дерзкое смиренье,

То ли радостный страх.

Четыре письма к А

I.

Я знаю эту тайну. Розы спят

В зеркальном облачении до пят,

Но стоит к ним губами прикоснуться –

Они проснутся.

Они тогда особенно близки,

Когда летят, темнея, лепестки

На смутное мерцающее ложе –

Они похожи

На поцелуи, краденые с губ.

И этот нежный, невесомый звук –

Скорее, шелест или слабый шёпот –

Вернётся к нам ещё раз:

Позвать, окликнуть в зыбком полусне,

Легко напомнить небу обо мне

И робкое о Вас ему замолвить слово.

И снова…

II.

Постойте, нет, я вовсе не о том,

Как ночь приходит, заполняя дом,

И звёзды смотрят в зеркало, как днём

Смотрела я – внимательно, и дном

Прозрачной тьмы становится дорожка

Из кухни в комнату, и птица или кошка

Клубок луны гоняет по углам…

Слова – лгуны! И если только нам

Понадобится что-нибудь поведать,

То это всё закончится победой

Молчания…

III.

Любовь ещё не знает, что она –

Сегодня мной открытая страна.

Ты вся моя: трамваи, магазины,

Мосты и церкви, суета и гам.

И зеркала твои неотразимы,

И падают ветра к твоим ногам.

Замри на миг! Хочу запомнить точно

Твои черты: кафе, театр, почта,

Ларёк с мороженым, безлиственная липа,

Витрина с книгами, кондитерский киоск…

Как ты переливаешься счастливо,

Как ясно ты горишь и таешь, словно воск!

И вот уж пальцы жжёт. Ещё, ещё немного –

И всё. И только пятнышко ожога.

IV.

Вы знаете, мой друг, как мне легко и горько

Выравнивать цветы по краешку весны.

Я шью себе наряд, и тонкая иголка

Скользит, как луч луны.

Ваш бархат мне тяжёл, и шёлк меня не любит.

Ну разве что батист, просвеченный насквозь…

Серебряный стежок протягивает люрекс

И между двух пространств ведёт дискретный мост.

По правилам игры пора поставить точку:

Какой послушный знак! Уж он-то не солжёт!

Оставим всё как есть:

Кафе. Театр. Почта.

Ожог.

«Привыкай к земным чертам…»

Привыкай к земным чертам,

К зеркалам иди с улыбкой –

Тенью ль проскользнуло зыбкой

То, что остаётся т а м?

Послечувствием вины

И минувшего страданья

Размывает очертанья,

Но глаза озарены.

Ты красавица? – о, нет!

Ты счастливая? – да полно!

Просто к зеркалу невольно

Привыкаешь столько лет:

Каждый раз – не узнавать,

Каждый раз смотреть украдкой:

Как для этой жизни краткой

Т о т пейзаж нарисовать?

«Во тьме случайного ночлега…»

Во тьме случайного ночлега

В глухом предчувствии беды

Душа у Бога просит снега,

Чтоб он засыпал все следы.

Я прислонюсь к холодной раме:

Как хорошо, что есть приют,

А там, за ветхими дверями,

Слепые ангелы поют.

Огонь в печи воздел ладони

И замирает, трепеща,

И на серебряной иконе

Подхвачен ветром край плаща,

И длится, длится тайный праздник,

Душа пирует налегке,

И лишь свеча всё время гаснет

На неподвижном сквозняке.

«Мрак, беспрестанно звучащий…»

Мрак, беспрестанно звучащий

Шорохом лёгких шагов.

Белой фарфоровой чаше

Снятся пути облаков.

Зеркало спит, отражая

Зыбкие контуры сна.

Сонные веки смежая,

В дымку вплывает луна.

Здесь, на краю сновидений,

В сером сиянии звезд,

Вдруг появляются тени –

Тени, несущие весть.

Смутное их появленье,

Грозные их голоса…

В странное это мгновенье,

Вскрикнув, откроешь глаза –

Ночь опустела. Ни звука.

Тьма, как бумага, груба,

Тёплую смуглую руку

Тайна снимает со лба.

Кочевье

И сон в глазах чернее ночи –

Душа покинула ночлег

И провожает вдоль обочин

Неутолимый плач телег.

Накрыты душною овчиной,

Дыханье пряча, дети спят.

Тяжёлых звёзд полны пучины,

Как яблок августовский сад.

Душа, изгнанница из рая,

Скажи, что значит этот сон,

Где пыль, серебряно мерцая,

Легко хрустит под колесом?

Никто вослед им не заплакал –

Подите, коли Бог не спас…

И только гневный чёрный факел

До боли вглядывался в нас.

«Из мелочей! Из мелочей…»

В. А. Кислюку

Из мелочей! Из мелочей –

Из неумелых и неловких

Не умолчаний – так речей…

Из гиблых пасмурных ночей,

Качающих, как в старой лодке,

Где прибывает темнота

Со дна, пробитого о камень.

И век не тот, и жизнь не та,

И течь не вычерпать руками.

Из мелочей – из ничего!

Из огонька в траве прибрежной,

Из бормотанья птичьего,

Из лунной тени на чело,

Неуловимой, неизбежной.

Оттуда, с призрачного дна, –

Смирение перед судьбою:

Так застывает глубина,

Едва колеблясь под стопою.

Из мелочей! Крупинки звёзд,

Сухие слёзы океана,

Пустыни каменный погост

И слов качающийся мост –

Упругий мост самообмана…

Из ежедневной суеты –

Трамвая, ЖЭКа, магазина –

Штрихи слагаются в черты:

Они прекрасны и чисты

Пронзительно, невыразимо.

«Я знаю, как плачет вода, если нехотя льётся…»

Я знаю, как плачет вода, если нехотя льётся

В иссохшие недра забывшего небо колодца.

Как руки целует, безвольно сквозь пальцы стекая,

До гневного пламени в чёрную плоть проникая.

Как шёпот её, поднимаясь из огненных трещин,

Сначала беспомощный, скоро становится вещим.

И вот уже вёдра звенят, и тяжёлые цепи,

Крутя барабан, устремляются с грохотом к цели.

Хрустальная тяжесть, сверканье и плеск, и прохлада –

За первые слёзы, за страшные слёзы награда.

И в эти мгновенья бывает прекрасно и странно

Представить себе безграничную гладь океана.

Рождество Московское

1.

Матушка моя, Москва!

Переулки домотканые,

Церкви белые, румяные,

Пряничные облака!

И наивны, и легки,

Руки радостно раскинуты.

Здравствуйте, купцы да иноки,

Красно солнышко Москвы!

Сколь по свету ни носи –

Все другие двери заперты.

То в приюте, то на паперти –

Нет мне дома на Руси.

По булыжным мостовым,

По цветной лоскутной сырости –

То ли в гости, то ли в сироты,

То ли снегом в пёстрый дым.

2.

Тот город, где живу, тебя не вспоминая, –

Иной, наверно, свет. Вселенная иная:

Седой котёл зимы – в степное бесприютство!

Но как вольно словам! И как они поются!

И радостно летят от края и до края,

Через века веков друг друга окликая.

А в зеркалах – чума, а в родниках – отрава,

И слева – тишина, но что-то бьётся справа…

Суждённая стезя железным швом прошита,

И вся моя земля – души твоей защита,

И клонятся главы пред светлые иконы,

Предчувствием любви в грядущее влекомы.

3.

Пальцы, стиснутые горестно –

Как мне вольно, как мне боязно!

На семи твоих холмах –

Легче выдох, круче взмах.

Всем летящим – ах, не падайте!

Я люблю тебя – без памяти.

Память плачет под замком:

Память-узник ни о ком.

Матушка моя, кормилица!

Снегом снидет, ливнем выльется,

Путь-дорожку устеля,

Всё, что было без тебя…

4.

В ночь на Рождество переполнены храмы,

Мостовые чёрной глазурью облиты.

Где в твоей толпе проститутки и хамы? –

Всех твоих детей обнимают молитвы.

Все стоим на паперти. Там, за дверями,

Ласково и грустно, высоко и чисто

Пение восходит, как будто сиянье,

Мягко обещая за нас поручиться.

Время пересчитано. Третьей волною

Вечность проплывает над снежною сушей.

Это Рождество начинает иное

Мироисчисление: только послушай

Ликованье сердца, волнение света,

Радужный наплыв колокольной палитры –

Рождество Младенца, молчанье поэта,

Молоко любви и всеобщей молитвы…

5.

Снег приходит на Рождество, и его так много –

Белый, лимонный, розовый, сголуба…

С трудом открываешь дверь и сразу, с порога

Всё принимаешь: Россия, зима, судьба.

Потом электричка, полутемно, но снова

Светится снаружи, дышит в стекло

Соединенье нездешнего и земного:

Зима, тысячелетие, Рождество.

Под стенами Лавры полно голубей и нищих.

Сказали: приедет Путин. Уже толпа

Стоит вдоль дороги и жадно глазами ищет

Его. И ждёт, холодок терпя.

Молоденькие охранники, журналисты…

Но всё ожидание – словно единый вдох.

Российский обычай – за властвующих молиться

И принимать – кого посылает Бог.

Из наших молитв и чаяний – верных нитей,

Из наших наивных песен и смутных снов

Ткётся в холодной выси канва событий –

И укрывает Россию её Покров.

6.

В январь – как на горочку тянешь сани.

Взгляни распахнутыми глазами

С крутого, высокого царь-холма:

Зима!

Зима на душе – но зима и выше.

Рвануться навстречу – да срок не вышел.

Не можешь крылом – поведи рукой:

Покой.

Покой после долгого покаянья –

Как свет после праздничного сиянья.

На роковом изломе веков –

Легко.

Дай Бог тебе, Родина, столько света,

Сколь в песнях твоих за века напето.

Дай Бог тебе воли – сколь все ветра!

Любви, всепрощения и добра.

7.

На Пречистенке, Волхонке, на Страстном,

Ближе к вечеру, уже часам к шести,

Заметает то ли снегом, то ли сном,

То ли зёрнами из Божией горсти.

Заслоняет от невидимой беды,

Обжигает невесомым холодком.

Оттого ли, что наивны и бедны,

И молитва – обо всех и ни о ком.

Это Родина. Когда поёшь о ней,

Где порвётся – там и тонко, там и край.

Чем больнее отзовётся, тем верней:

Рукавичку на ветру не потеряй…

«В смертельный провал, где чёрные единороги…»

В смертельный провал, где чёрные единороги

Смеются и говорят человеческим языком,

Из тех, кто живёт, заглядывали немногие,

Но память их будет крепко спать под замком.

Мне довелось, в спутники взяв Морфея,

Пройти по глинистой осыпи над водой

Достаточно высоко, но ветер повеял

Озоном, жертвенной кровью, вечной бедой.

Они говорили о чём-то почти понятном,

Их речь не имела смысла, но чернота

Всходила из рыжей воды, как смертные пятна.

Морфей держал меня за руку и читал

Древнее заклинание тьмы и света,

Опору дающее в воздухе для стопы.

Потом он сказал: «Но лучше забыть об этом».

Потом он вернул меня в дом и прикрикнул: «Спи!»

В соседних домах ещё не светились окна.

Воскресное утро тянулось издалека

Медлительным караваном снегов. И только

Наивная память обратно меня влекла:

Так няньку за руку тянет дитя, не зная,

Что дымная прорубь из яви в бездонный сон –

Сквозная дыра во времени. Боль сквозная.

И кто забывает об этом – уже спасён.

«Благословенна жизнь твоя…»

Благословенна жизнь твоя,

И каждый миг подобен чуду.

Прости, Господь тебе судья,

А я тебя судить не буду.

Блаженным золотом даря

И первой стынью обжигая,

В старинном царстве сентября

Хранит тебя душа живая.

Безумствуй, властвуй, веселись,

Вино допил – бокалом оземь!

Смотри, какая даль и высь –

Как занавес раскрыла осень.

В пустых ветвях тепло тая,

Бредут деревья отовсюду…

Прости, Господь тебе судья,

А я тебя судить не буду.

«Август, в покорной листве запропавший…»

Август, в покорной листве запропавший,

Август, вишнёвым вареньем пропахший,

Яблочный Спас, золочёная медь,

Горлышко, пробующее петь

Слабую песенку, слов не имея,

Тая, смущаясь, на взлёте немея…

Август – на пряный его аромат

Поналетят, зажужжат, загремят

Страстные и равнодушные осы,

Смуглые, влажно ворчащие грозы –

Те, что охотились до Ильина,

Черпая смуту от самого дна…

Тонкий дымок листопадного вкуса,

Пар, над кастрюлей клубящийся густо –

Можно варенье мешать черпаком,

Пеночку слизывая тайком,

Яблоко грызть или в воду глядеться –

Глупая девочка, сладкое деревце…

«В России надо жить бездомно и смиренно…»

В России надо жить бездомно и смиренно.

Не стоит наживать ни золота, ни тлена –

Ни счастье, ни беда тебя не оправдают,

Дворец или тюрьма – никто не угадает.

В России надо жить не хлебом и не словом,

А запахом лесов – берёзовым, сосновым,

Беседовать с водой, скитаться с облаками

И грозы принимать раскрытыми руками.

Нам родина страшна, как страшен сон из детства.

Мы рождены в луну, как в зеркало, глядеться,

И узнавать черты, и вчитываться в знаки,

И сердце доверять ворованной бумаге.

В России надо жить. В её садах весенних.

В России надо жить! Ей нужен собеседник.

Великая страна, юдоль твоя земная,

Скитается в веках, сама себя не зная…

«Спасибо, Господи, за детское…»

Спасибо, Господи, за детское:

За сердце, что теряет такт,

Отравленной стрелой задетое

Или от счастья – просто так,

Когда восходит солнце заспанно,

Над чёрным ельником горя,

Когда с кордона – ружья за спины –

Уходят в чащу егеря.

Чужая жизнь, чужие праздники,

То пироги, то самогон…

Сырой траве какая разница,

Под чьим клониться сапогом.

Реке-беглянке не загадывать,

Кого прохладой оросить,

Чьи губы сладкой стынью радовать,

Чьё отраженье уносить…

Летит ли в чащу эхо выстрела

Иль быстрый шепоток стрелы, –

Но земляника тайно выспела

И стелет щедрые столы.

Спасибо. Я не знаю – гостья ли,

Но песни на пиру легки.

Прими меня в ладони, Господи,

Как путник влагу из реки.

«Сохрани его, земляничный рай…»

Сохрани его, земляничный рай –

В землю не бери, в небе не теряй.

Не пои тоской – напои росой,

Сбереги его, это мальчик твой.

Позади война, впереди война,

Крошится гранит, меркнут имена.

Позади зола, впереди огонь.

Заслони дитя – протяни ладонь.

Твой высокий дух в слове не воспет,

Молодой поэт от рожденья сед.

Если мы виновны одной виной –

Пощади его, говори со мной.

«Деревья становятся выше…»

Деревья становятся выше,

А люди – светлей и легче.

Что это? – спрашиваю.

Время, – говорят. – Оно лечит…

Лечит свои царапинки,

Ссадины и ушибы.

Лечит, пока мы маленькие.

Лечит, пока мы живы.

Утро пахнет сладким бурьяном,

Вечер – калёной медью.

Время останавливается

Перед любовью и перед смертью:

Оно любопытно по-детски

И жестоко совсем по-детски.

Как по сырой штукатурке

Прежде писали фрески,

Так и оно рисует:

В воздухе – и навечно.

А нам остается угадывать –

Кто это? – Мы, наверное…

«Плача, блаженствуя, нежно лукавя…»

Плача, блаженствуя, нежно лукавя,

Тая в своём беззаботном веселье,

Что ты рассыпала? Блеск зарукавья?

Капли гранатового ожерелья?

Ах, как они утекают сквозь пальцы –

Алые бусины, мягкие грани!

Ты продолжаешь ещё улыбаться,

Не прикасаясь ладонями к ране.

С чёрной оборванной шёлковой нити,

Словно открытые миру секреты,

Сыплются бусинки алых событий,

Нежной жасминовой кожей согреты…

Всё, что растерянно и воровато

Сжала в ладони у самого горла, –

То и осталось. Глядишь виновато,

Как за мгновенье – беспечно и гордо.

Бальная зала, хрустальные волны

Светского гула, холодного света…

Мягкие капельки алого звона

Каплют в янтарную бездну паркета.

Николаю Якшину, с любовью

Мы жили в палатке…

Б. Ручьёв

Игра никогда не начнётся сначала.

Нам было так трудно, нас было так мало –

Но сонного утра туманная гладь

Опять расступалась пред нами: играть.

Лихая забава: со смертью – навскидку!

Мы все предпочли недостаток избытку,

Чтоб нечего было в груди избывать,

Когда настигает пора забывать.

Игра никогда не начнётся по-новой:

Мир шит окровавленной ниткой суровой,

И каждый шажок – от стежка до стежка –

Царапает ласково исподтишка.

Харон отдыхает: водою забвенья

Мы были умыты за миг до рожденья,

И светят нам в спины не рай и не ад,

А белые лампы родильных палат.

С начала игра никогда не начнётся:

Убитый, влюблённый, хмельной – не очнётся.

Харон отдыхает: мы помним о том,

Что с нами случилось сейчас и потом.

Всей бездною выбора: быть ли нам, или… –

Мы пели, рыдали, клялись и любили,

И всё это будет звенеть у виска:

Сначала игра не начнётся – пока

Мы живы, мы умерли, мы позабыты,

Над нами лежат вековые граниты,

Под нами летят и летят облака…

Сначала игра не начнётся – пока

Не кончатся буквы у Господа Бога,

Пока нас не станет обманчиво много,

Пока мы не скажем друг другу: «Пора!» –

Тогда и начнётся другая игра.

«Как наивно тоска называет себя тоскою…»

Как наивно тоска называет себя тоскою!

Это чувство похоже на ощущенья те,

Что дитя вызывает, едва поведя рукою

В материнской утробе, в ласкающей тесноте.

Что я знаю о нём, о томительном этом жесте

Сонной плоти в жемчужных глубинах вод?

Лишь одно: я в тоске тону, как в блаженстве,

Покуда жизнь по жилам моим плывёт.

Что-то медленно зреет во мне, как в яблоке солнце,

Как в чёрном семечке – зелёная высота.

Я глаза подниму – и небо, смеясь, коснётся

Своего округлого, тёплого живота…

«В деревне царь – пожар: нахлынут ветры с гор…»

В деревне царь – пожар: нахлынут ветры с гор –

Узорчатым шатром взвивается костёр!

А дерево черно – серебряную чернь

В предчувствии огня не удержать ничем.

Морщинистым рукам забытых миром вдов

У грозного царя не вымолить свой кров.

С покорных на Руси всегда берут втройне –

В миру и на войне, в воде или в огне.

Старухи голосят, и колокол, гудя,

Взывает к небесам о воинстве дождя,

Но тучи за хребтом, и небу тяжело

Тащить по гребням скал свинцовое крыло.

Битком набив мешки, оставив белый прах,

Пожар уходит вдаль на взмыленных ветрах.

И колокольный звон баюкает враспев

Тяжёлый бабий вой, бессильный древний гнев.

И падает река с уступа на уступ,

Облизывая соль с горячих горьких губ.

Правила поведения наяву

Закрой глаза и верь своим глазам,

Блуждая в складках пыльного эфира:

На чёрных тропах сумрачного мира

Мы пошлину не платим небесам.

Что там гремит, как театральный гром,

За этой узкой левою кулисой?

Нет мрачных бездн и просветлённых высей,

Весь воздух – меж бумагой и пером.

Не хронотоп на семь десятков лет –

Длина строки от скрепки и до края.

Тысячекратно путь свой повторяя,

Не признавайся в том, что ты – поэт!

Не утолят ни молоко, ни мёд

На чёрных тропах сумрачного мира.

Открой глаза – и полотно эфира

Направо и налево поплывёт.

«Вспоминая Сыростан…»

Вспоминая Сыростан,

Вспоминаешь неземное:

Словно снег несёшь устам,

Истомившимся от зноя.

Словно тает он в горсти,

Между пальцев ускользая,

Словно молишься: «Прости!» –

О своей вине не зная.

Словно ищешь наугад

В темноте избы фонарик,

Словно острый зимний град

На крыльце в глаза ударит,

Словно, жёлтою звездой

Освещая путь железный,

Прогрохочет пустотой

Товарняк из гулкой бездны.

Словно плачешь: Бог с тобой,

Не всегда блажен, кто верит.

Словно каменный прибой

Выплеснул тебя на берег –

И поплыл бесшумно вспять,

Не будя посёлок сонный.

Словно входишь в избу – спать,

Благодарный и спасённый.

«Ничему оправданья не надо…»

Ничему оправданья не надо,

Даже если сбылось наугад –

Чёрным кружевом старого сада,

Трепетаньем пыльцы на губах.

Обозначено начерно – горе.

Переписано набело – свет.

В этом давнем мучительном споре

Окончательной истины нет.

Пережито, оплакано, спето –

Бесконечно листаю тетрадь,

Не желая хоть капельку света

Меж зачёркнутых строк потерять.

Златоуст

Приезжаю в зиму, где влажно цветёт жасминовый снег,

Где сосновый мёд на губах сладит, а другого – нет,

Где по краю чаши – берёзовый лес золотой каймой.

До заката солнца я буду здесь, а потом – домой.

Словно чашу бессмертья поднёс Господь на пиру веков –

Молоко голубиное с лёгкими пенками облаков.

Закрываешь глаза, забываешь дышать и звенишь, как медь,

Но прозрачный краешек Уреньги начинает тлеть.

Занимается пламенем, как от забытой свечи листок.

Но огонь не согреет – небесный костёр высок.

Я дышу на пальцы, плотней запахиваю пальто…

Синий пепел летит, устилая путь моему авто.

«Скрипучий снег, сухой морозец…»

Скрипучий снег, сухой морозец,

С дороги скалывают лёд,

Трамвай сияющий идёт,

Но свет с собою он увозит.

И снова рельсы, провода

Из ниоткуда в никуда,

И старый дворник колет лёд –

Передохнёт и снова бьёт.

Как драгоценны фонари

И мягкий свет из магазина,

Где льдом затянута витрина

И тени движутся внутри.

Как быстро сердце привыкает

И обживает свой простор!

Но пристальный случайный взор

Ещё тревожит и пугает,

И думаешь порой полночной,

Когда покой и тишина:

Какой беспечной и непрочной

Тоской душа окружена…

Пить…

Из каменных ладоней гор,

Как из любимых рук,

Пить! И согласный птичий хор

Всё выпевает звук:

Пить! В окружении камней

Трепещет озерцо,

И сонмы солнечных огней

Ложатся на лицо:

Пить! Льнёт и ластится вода,

Но тайный холод крут.

Вот так, наверно, пьют, когда

Из Леты пьют.

«Тогда, я помню, цвёл жасмин…»

Тогда, я помню, цвёл жасмин,

Как тихое чело младенца.

И я держу букет – и с ним

Куда мне в этом мире деться?

Как сохранить его покой

Без колыбельной тени сада?

Покорно никнет под рукой

Его прозрачная прохлада.

Жасмин, желанное дитя,

Сокрытый свет, неспелый жемчуг…

Весна прошла – а для тебя

Всё утешенья губы шепчут.

«Осенний свет из чаши выпит…»

Осенний свет из чаши выпит

И оземь хрупкий свод разбит.

Пальто распахнуто. Навылет

Могучим холодом сквозит!

Душа жила темно и бедно,

Но, видно, время подошло:

Как небо утреннее бледно,

Светло безумное чело.

И купол башенки надвратной,

Слепящий золотом глаза,

Летит дорогой невозвратной

Из ниоткуда в небеса.

«Из рабочих предместий, осенённых пургой…»

Из рабочих предместий, осенённых пургой,

Я к тебе, моя радость, теперь ни ногой.

Я не выбегу в холод, в разметавшийся свет.

Здесь трамваи не ходят – электричества нет.

Сколько снежного вздора нанесло невпопад!

По пустым коридорам птицы-совы летят,

А когда по привычке достаёшь коробок –

Расползаются спички, как змеиный клубок.

Сквозь совиные очи, что во мраке горят,

Коридорами ночи я иду наугад

И почти уже верю в этот бред наяву:

Где-то здесь мои двери, где-то здесь я живу…

«Унылая работа: штопать…»

Унылая работа: штопать

Под лампою по вечерам

И слушать затаённый шёпот

Из растворённых рам.

Но и украдкой даже

Не поднимать свой взгляд

В весенний, золотистый, влажный,

В тенях скользящий сад.

Да, я живу темно и скупо,

О хлебе плачу и молюсь,

Но этот сад весенний – губы

Уж вытвердили наизусть.

Когда часы ударят полночь,

Он, собеседник тайный мой,

Вдруг сновидения наполнит

Душистой сумрачной волной

И с шумной золотистой пеной

В холодных искорках огня

В чужой неведомой вселенной

На берег выплеснет меня…

«Время – ветер, и хочет ко мне вернуться…»

Время – ветер, и хочет ко мне вернуться

Вместе с запахом яблочным и ванильным.

Пироги на столе и варенье в блюдце,

И тетрадка в линейку с пятном чернильным.

Эта жизнь остаётся в минувшем веке

И никак не желает со мной прощаться.

Этот ветер пришёл просить о ночлеге,

А уже почему-то просит о счастье.

Это время, его золотая мякоть

Набивается в трещину меж мирами.

Заслоняет глаза и мешает плакать

Белоснежная пена цветов герани.

«Ресницам – сна! Приходит тайный час…»

Ресницам – сна! Приходит тайный час,

Спадает жар, истаивает шёпот –

Одна тоска своим звенящим шёлком

От мира отгораживает нас.

Ресницам – сна! Вслед за рукой твоей

Нисходит ночь, и, наготу скрывая,

Как роза дышит – чёрная, сырая,

И в глубине мерцает – тьмы темней.

Ресницам – сна! На светлых берегах

Мы можем и не встретиться, я знаю.

И ты окаменеешь, вспоминая,

Какой огонь баюкал на руках.

Ресницам – сна, и я останусь там,

В том заресничье, в сладостном заречье,

В той тишине, где слово человечье

Пугливо жмётся к ласковым устам.

Марине Гольденберг

…Мы поднимались медленно с тобой

Горбатой улочкой, старинной мостовой,

Ещё демидовской (хотя, наверно, камни

Считают время отродясь веками).

Не улочка на гору – небосток!

И путь наш был неспешен и высок.

И нам казалось: солнечная сила

Теченьем нас к подножию сносила.

Мы поднялись и, тяжело дыша,

На миг остановились. Дальше шла

Разрушенная древняя ограда.

За нею – свет берёзового сада,

Надгробия и низкие холмы.

Простор дышал, и каждый всплеск волны

Небесной – вдруг подхватывала роща,

И слышно было, как берёзы ропщут,

Что сонный город в каменной горсти

Забыл своё последнее «прости»,

И здесь, где должно плакать и молиться,

Гоняли пьяные мотоциклисты,

И год за годом глубже в бездну тьмы

Вжимались беззащитные холмы,

И камни рассыпались у могил

С чужими именами… Но другим

Был наш приход: земля с началом мая,

Зелёные ладошки поднимая,

Ловила свет, смеялась и цвела,

И каждая зелёная стрела

В зенит была нацелена. А ниже,

У домиков, кусты цветущих вишен,

И весь земной простор, которым дышим,

Был самой достоверной из примет,

Когда я загадала: смерти нет.

«Оплывает апрель, подсыхает слюда на губах…»

Оплывает апрель, подсыхает слюда на губах.

Собираются мерсы на Пасху в шикарный кабак.

Словно Божии птицы слетаются к щедрой руке:

Под блестящей бронёю живая душа налегке.

Ветер плещет волнами, секьюрити шепчет в трубу.

Ослепительно пусто сегодня в Господнем гробу,

Оглушительна музыка и разноцветны цветы,

Любопытное солнце стоит у закатной черты.

Все мы будем одним – все мы будем рассветным огнём,

Даже если сейчас ничего и не знаем о нём.

Ровно в полночь, покорная судному гласу трубы,

Расцветает броня, и моторы встают на дыбы.

То ли звёзды уходят от нас в непроглядную тьму,

То ли небо как свиток уже не свернуть никому.

Но осталось ладонями пламя с земли соскрести,

Повторяя бесслёзно: «воскресе», «люблю» и «прости»…

«Теченье донных трав, подобное дыханью…»

Теченье донных трав, подобное дыханью,

Не отпускает взор; так ветер льстится тканью

Легчайшего плаща: коснётся – и отпрянет,

Весь в лепестках цветов и ароматах пряных.

Теченье донных трав, подобно заклинанью,

Не отпускает слух; так шелестом за тканью

Наивно поспешать: она скользит без звука,

Прохладой голубой обманывая руку…

Теченье донных трав, подобно ожиданью,

Не отпускает прочь – но обещает тайну.

Они текут, текут: отныне и доныне…

Опомнишься – зима. Оглянешься – пустыня.

«Голуби да зеркала…»

Голуби да зеркала

Обещают мне удачу

В городе, где я жила,

А теперь хожу и плачу.

То ли давняя заноза,

То ли август, то ли зной…

Души в этот край заносит

Ветер неземной.

Всё-то кажется: права

Жизнь, и нам до смерти хватит

Детского богатства: фантик,

Птичье пёрышко, трава…

Угадал ли тайный срок

Желторотый ранний слёток?

Век не то чтобы короток,

И не то чтобы жесток.

Просто воздух холодней,

И плывут куртины зноя

От земного в неземное,

По ладони – и над ней…

«Май замирает, узнавая…»

Май замирает, узнавая,

Чьим упованием согрет.

Сирень, как туча грозовая,

Ещё не выплеснула свет,

Ещё зажаты кулачками

Её счастливые цветы

И царствует в зеркальной раме

Высокий холод пустоты.

Ещё на храмовых ступенях

Тебя не раз окликнет медь,

И яблони, кипя и пенясь,

Волненьем помешают петь.

Ещё пока ни сном, ни духом –

Ни на бегу, ни на лету, –

Но всё уже заносит пухом,

Как бы уносит в высоту.

Баллада о пяти ангелах

Диме Прокопьеву

Один, воздев крыла, стоял в проёме,

Не знаю я – оконном ли, дверном,

И я спросила: там, в краю ином,

Когда вам горько, вы о чём поёте?

Тогда другой поднёс ко рту свирель –

И стало тихо. Полнясь тишиною,

Глотая свет пробоиной дверною –

Или оконной – стал мой дом светлей.

А третий ангел подобрал перо

И плавно вывел линии кривые

На воске пустоты. И я впервые

Увидела весь замысел. Хитро –

Сплетение пустот и плотных тел

Мне подсказало: легче, а не выше!

Соседний дом дождю подставил крышу.

Четвёртый ангел на краю сидел.

И то ли был он неприметно мал,

То ли ненастью вешнему прозрачен,

Едва-едва дождинками означен,

Он Книгу Неизбежностей читал.

А пятый ангел – девочка. Она,

В тяжёлых складках платья руки пряча,

Не плакала уже, но эхо плача

Вокруг неё хранила тишина.

О Господи, ведь Ты послал детей

Спасать меня из гиблой круговерти!

И если я подумала о смерти,

То это было: Боже, не теперь!

«Мы пили кагор пополам с дождём…»

Мы пили кагор пополам с дождём,

И лес был печален, как старый дом,

И капель прозрачные язычки

Лакали вино из моей руки.

Хмелея от нежности, лес молчал,

И свет стекал по вербным свечам

В зелёный мох, в прошлогодний прах,

На острые копья весенних трав.

Из почек выглядывала листва,

И птицы угадывали слова,

Которые надо произнести,

Но я сказала тебе: «Прости».

А надо было сказать ладом,

Когда протягивала ладонь:

«Зачем мы мешаем вино с водой,

Как прежде мешали вину с бедой?»

«Счастлив, покуда пьёшь, но только губы отнял…»

В.Ч.

Счастлив, покуда пьёшь, но только губы отнял –

И судорога жажды пересечёт гортань,

И воздух станет злым, назойливым и плотным,

Как занавес, укрывший последнюю из тайн.

Счастлив, покуда пьёшь, но тьма на дне стакана,

На дне любого сна, на дне любого дня,

И смотришь на людей беспомощно и странно:

Мне страшно, мне темно, окликните меня!

«На самом донышке тоски…»

На самом донышке тоски –

Такая каменная горечь!

Её последние глотки

Усилием по жилам гонишь,

Как будто пробивая штрек

В глубинах древнего базальта.

И дольше века длится век,

Но кончится, пожалуй, завтра.

Неуловимая, как страх,

Она удерживает слепо:

Спасибо, что на всех пирах

Довольно было корки хлеба,

Спасибо, что была со мной,

Храня рукой неуследимой

От душной похоти земной

И пошлости непобедимой.

«Дитя или книгу лелеешь – тревога одна…»

Дитя или книгу лелеешь – тревога одна:

Господь сохрани!

Все радости свыше, а нам остаётся вина

За смутные дни.

Из радости лепится утро, из горечи – тьма,

А дело к зиме,

И время сплетается, будто рябая тесьма,

И крест на тесьме.

Казалось, что медный, которым крестили в слезах,

Ан нет – золотой.

Мы служим любви, а запроданы силе за страх

Какой-то бедой.

Дитя или книгу лелеешь – твердишь наугад

Обветренным ртом:

«Я всё отдаю, потому что несметно богат», –

И плачешь потом.

«Стояла ночь – зелёная вода…»

Стояла ночь – зелёная вода.

Я слушала невнятный шёпот крови.

И неотступно, словно невода,

Метанье звёзд преследовали кроны.

Я распахнула в глубину окно:

Струилась кровь, и речь её звучала,

Как будто бы стекавшая на дно,

В магическое, зыбкое начало.

Я знаю всё, что я хочу сказать.

Но речь её была такая мука,

Что никакою силой не связать

Могучий ток неведомого звука.

Зеркало

Умножая свет,

Отмеряя мрак,

Сторожишь запрет

Запредельных врат.

Расстоянье длишь,

Как душа – вину,

Открываясь лишь

В эту сторону.

Ночью вдалеке

Грянет пёсий вой.

Со свечой в руке

Встану пред тобой.

На себя взгляну:

Шаль скользит с плеча.

По ту сторону

Не горит свеча.

Там январский лёд

Застилает мглу,

Там дыханье льнёт

К мёрзлому стеклу,

Там дитя увидеть пытается:

Что за свет во поле скитается?

«Ты знаешь, я давно устала…»

Ты знаешь, я давно устала

Тоску баюкать на руках,

Но воздух бабочка листала –

И вдруг раскрыла наугад

Июль, четвёртое, под вечер:

Фонарь, крылечко, звон цепи,

Лохматый пёс почти доверчив,

Рычит и ластится – не спи!

На дно глубокой горной чаши

Стекают сумерки, журча,

И звон то медленней, то чаще,

Но эта музыка ничья:

Пока её с ладони кормишь,

Пока раскидываешь сеть,

Она вздохнёт – и ты не вспомнишь,

О чём тебе мечталось петь.

И сумерки тоску впитают,

Пока ты смотришь, вся горя,

Как бабочка, смеясь, влетает

В кипящий конус фонаря…

«Город прячет влюблённых, как мальчик птенцов на груди…»

Город прячет влюблённых, как мальчик птенцов на груди,

Под зелёной фланелью неловко рукой прижимая,

В первый раз по тревожному шелесту крыл понимая,

Сколько грозного неба ему предстоит впереди.

Город прячет влюблённых. Молочный младенческий пот,

Сладковатая пыль разогретого солнцем июня…

Им тепло и темно, и, холодную бездну минуя,

Воробьиный Господь принимает их первый полёт.

Мальчик прячет птенцов и не знает, что будет сейчас –

Мама машет в окно, мячик солнца уже на излёте.

Остывающий двор в розоватой плывёт позолоте.

Три младенческих сердца под смуглой ладошкой стучат…

Памяти Елены

И летняя ночь ей стала сестрой,

И колыбелью – река,

И серебристой речной тоской

Стала её тоска.

Но что за сны настигают нас

Утром, когда светло?

Так смотрят сквозь волны – сквозь серых глаз

Вымытое стекло.

Так смотрят сквозь лёгкие облака

В колодец иных высот,

Куда теперь колыбель-река

Воды свои несёт.

И кажется, там обретёшь покой

От горести и тщеты…

Но тёмный воздух отведи рукой –

Проснёшься и вздрогнешь ты.

«Нам, переменчивым, как пламя…»

Нам, переменчивым, как пламя,

Как свет, горящий вдалеке,

Нам трудно говорить с богами

На скудном нашем языке.

Но наступает как проклятье

Необратимый тайный час,

Когда учителя и братья

Уже не понимают нас…

«Уж я нагляделась в Твои зеркала…»

Уж я нагляделась в Твои зеркала –

И жизнью была я, и смертью была.

Уж я надышалась и в стужу, и в зной

И синью небесной, и пылью земной.

Уж я напилась из любимой руки

И светлой печали, и чёрной тоски.

На самом краю незакатного дня

Молю, чтобы Ты не оставил меня.

В пустые ладони лицо уроня,

Молю, чтобы Ты не оставил меня.

Высокое небо гудит, как броня.

Молю, чтобы Ты не оставил меня…

«О, мне дано не так уж мало…»

О, мне дано не так уж мало:

Пройти, пространство не деля,

Сквозь веницейские зерцала

И Елисейские поля.

Всех камней дрогнувшего Рима

Коснуться, вытянув персты,

Плащом и розой пилигрима

Не потревожив пустоты.

«Когда пройдут земные сроки…»

Когда пройдут земные сроки,

Воспомни и благослови

Неблагодарный и жестокий,

Но не напрасный труд любви.

В небесных поисках земного

Едва приметного пути

Я, верно, не сумею снова

К тебе с улыбкой подойти.

Любовь – жестокая наука,

Но я прощенью научусь,

Едва-едва утихнет мука

Растраченных тобою чувств.

И я, наверно, буду рада,

Морозный воздух сжав в горсти,

Утратить, наконец, утраты,

А обретенья обрести.

«Прохожу я, не нарушив…»

Прохожу я, не нарушив

Шумной праздности твоей,

Мимо пьяных побирушек

И торгующих детей.

Но когда, благословляя,

Шут убогий чертит крест,

Вся твоя воронья стая

Воздымается окрест

И как прах над пепелищем

Вьётся над душой моей,

Над толпою пьяных нищих

И торгующих детей.

«Морозные, млечные дни декабря…»

Морозные, млечные дни декабря

Багряною нитью сшивает заря.

А время настанет – я буду листать

Туманную, мглистую эту тетрадь.

Слепая и грозная в небе луна,

Деревьев рунические письмена,

И сонные травы в крутом кипятке,

И лёд на окне, и кольцо на руке,

И шаль потихоньку скользит вдоль плеча,

И лампа погасла, а где же свеча? –

И всё, чему быть суждено в декабре,

В седом декабре, на вечерней заре.

«Я солгала. Я неповинна…»

Я солгала. Я неповинна –

Во лжи спасенья больше нет.

За снежной завесью не видно,

Как медленно тускнеет свет

И опускается на город

Тьма, милосердна и легка,

Но перехватывает горло

Всё та же смертная тоска:

Скажи мне, Господи, что светит –

Неужто снег, обычный снег –

Из темноты, с прозрачных веток,

С твоих ресниц, жестокий век?

Я солгала. Но этой ложью

Не осквернить Твои цветы,

Что мягко падают к подножью

Непостижимой высоты.

«Когда в распахнутый закат…»

Когда в распахнутый закат,

В Господень улей

Два белых ангела летят

В тревожном гуле,

Глубоко в небе выводя

Две параллели:

Финал растраченного дня,

Конец апреля, –

Тысячелетняя тоска

Любви и света

Бьёт прямо в сердце, как река

О парапеты.

Венецианская вода

Бессмертной жажды

Нам отвечает: Никогда! –

На все «однажды…»

И сердце плещется не в такт –

Ладони ранит,

И всё обманчиво, да так,

Что не обманет.

«Я умирала дважды. Оба раза…»

Я умирала дважды. Оба раза

Из-за любви. Я не подозревала,

Что жизнь – всего лишь горькое лекарство

От смерти, и не более того.

Когда во мне вздымалась Хиросима,

Когда во мне сворачивалось небо,

Когда во мне отказывались жить

Слепые звёзды, мёртвые озёра,

Солёные пески последней пашни

И маленькие правнуки мои,

Я плакала, я пела, я молилась –

Но никого утешить не могла.

Живите без меня, – я им сказала. –

Я заберу с собой без сожаленья

Небесный мрак, отравленную тину,

Песок и соль, и смертные грехи,

Как будто эта ноша мне под силу…

Река

Чернее реки не бывает, чем эта река.

В ней тонут огни, а всплывает со дна только тина.

Но разве река в этой горечи смертной повинна?

Душа её где-то блуждает, по-детски легка.

Господь упаси прикоснуться к безумной воде:

Невидимый яд потечёт по испуганным жилам,

И кровь, замирая, осядет отравленным илом,

И сердце заплачет, как плачет дитя в темноте.

Я видела странника. Тяжкую ношу неся,

Он шёл издалёка. Одежда казалась седою.

Спустившись к реке, он умылся свинцовой водою,

И что он увидел – нам даже представить нельзя.

Река молчалива. В сырую весеннюю смуть

Она не бурлит, напоённая светом и снегом.

То солнце, то месяц её выбирают ночлегом,

А город всё чаще и чаще не может заснуть.

«От невесомого креста…»

От невесомого креста

Над древним куполом зелёным

Разбуженная пустота

Плывёт ко мне калёным звоном,

И тянут руки у ворот,

Благословления гнусавя,

И, прожигая чёрный лёд,

Проходит девочка босая –

Несёт янтарную свечу

Из переполненного храма,

И я откликнуться хочу,

Но сердце замирает: рано…

Она идёт между калек

В своей таинственной заботе,

И гасит милосердный снег

Её горящие лохмотья.

«Знать, из горького опыта…»

Знать, из горького опыта

Не выходит хорошего:

Что не продано – пропито,

Что не пропито – брошено.

Что не взято – отравлено,

У потомков украдено…

Если сказано правильно,

Ты прости меня, Родина…

«Всё снег да снег! Уж более недели…»

Всё снег да снег! Уж более недели

Я царствую на высоте метели,

Пеку душистый хлеб, кормлю детей,

А погляжу в окно – метель, метель…

Как будто нет свидетелей у века.

Как будто боль восходит в царство снега

И ниспадает белой пеленой,

Беспамятно оплаканная мной.

Как будто всё, что радостью казалось,

Когда стекла ладонями касалось,

Пересекая смутную черту,

Неслышно опадает в темноту.

Оставьте век наедине с метелью!

Бессмертный снег поёт над колыбелью.

Весна, от неба землю отделя,

Увидит: это новая земля.

«На том берегу Юрюзани…»

На том берегу Юрюзани,

Словно уже на небе,

Избы стоят высоко.

Мостиком в три дощечки,

Тропкой по косогору –

Разве туда взберёшься?

Речка бежит и плачет

К морю, как будто к маме –

Сбиты её коленки.

Платьице пенит ветер,

Выгоревшие прядки

К мокрым щекам прилипли.

Смотришь так отрешённо,

Словно душа узнала,

Куда ей потом вернуться.

«Ива как люстра сияет усталому небу предместья…»

Ива как люстра сияет усталому небу предместья,

И мотыльками слетается в ласковый свет малышня,

И запоздалое, горькое чувство обиды и мести

Медленно-медленно, но покидает меня.

Богу, наверно, виднее, пока эта люстра сияет

Зеленью, золотом, нежностью или сырой пустотой:

Он в октябре осторожно летучее пламя снимает,

Чтобы себя не обжечь и её не нарушить покой.

Он озабочен, наверно, цветными её мотыльками –

Всё бы огонь им разглядывать, смуглые лапки тянуть…

Он иногда раздвигает ветвистую крону руками,

Чтобы на них беспокойно и нежно поближе взглянуть.

Что ж, заводская общага, по-чёрному пьющая пойло,

В слабые жилы вонзающая пыточную иглу, –

Плачь, но живи, если Бог полагает, что стоило

Иву как люстру зажечь и в этом печальном углу.

Петербургской музе

Меж призрачным и настоящим

Ты пробегаешь налегке

В плаще, безудержно парящем

На флорентийском сквозняке,

С багряной розой в искрах света,

Прильнувшей иглами к груди…

Ворота каменного лета

Тебе распахнуты: входи!

Войди и вспомни: этот город

В твоём туманном сне расцвёл,

И вот его сквозь время гонит

Царей жестокий произвол.

Твой лёгкий плащ проспектом Невским

Плывёт, пока ещё в тени,

И режут нестерпимым блеском

Витрины, зеркала, огни…

Ты спросишь нас: зачем зовёте

И смуту сеете в умах,

Ведь всей дворцовой позолоте

Не отразить небрежный взмах

Плаща, полёт волнистой пряди,

Руки прозрачный холодок,

И молнию в случайном взгляде,

И спящей розы сладкий вздох…

Что настояще? Этот камень,

Точимый стылою волной,

Иль ты, неслышными шажками

Покинувшая мир иной,

Как девочка запретным садом,

Бегущая вдоль тёмных стен –

Всегда одна, со всеми рядом,

Не узнаваема никем…

Таганай

Даниилу

Мы были, где белые грозы куют золотые копья,

Где бурное небо стекает рекой в сырые долины,

Где сонные камни в горстях дыхание солнца копят,

Где древние ели строги как стихи, а снега невинны.

Мы заново там с тобой родились, но уже другими.

Мы черпали силу из родников, то сыты, то пьяны.

Там эхо каждому подарило другое имя

И кличет теперь назад – протяжно и постоянно.

Там каменные позвонки прорывают земную кожу,

И счастлив становится тот, кого эта боль коснётся.

Там вечность больше всего на стаю китов похожа,

На синюю стаю китов, плывущих навстречу солнцу.

«Мгновенье, когда крича…»

Мгновенье, когда, крича,

Падают ниц:

Движенье крыла – плеча –

Или взмах ресниц.

Когда умирает в руках

Полотно плаща:

О, этот последний страх

При слове «прощай»…

Так ветер вздымает вдали

Голубую муть.

Так чёрные корни земли

Прорастают в грудь.

«В свирепой нежности, в насмешливой гордыне…»

В свирепой нежности, в насмешливой гордыне –

Моей печалью Вы отмечены отныне,

Серебряный как лунь, но Ваша седина

Меж пальцев – ледяна.

Нарезан клёклый век корявыми ломтями,

Не всякий будет сыт, но кое-кто и пьян…

А небо, небо плещется меж нами –

Священной радости студёный океан.

Ещё расхлещут по лихим дорогам,

Ещё плеснут в раскрытое окно

Кипящей синью, но клянусь пред Богом –

Мне всё равно!

Я знаю – Вам назначено свиданье

Под каменной луной

На час, когда кончаются скитанья

И все пути – домой.

Что выберете Вы? – а впрочем, всё берите,

Пока судьба-индейка не жадна!

Вас подстрахует ангел мой хранитель,

А я покуда посижу одна.

«Только вытянув ладонь…»

Только вытянув ладонь

В пустоту, где всё безлико,

Вдруг почувствуешь огонь,

Обжигающий до крика.

Только глядя в вечный мрак,

Где и звёзд холодных нету,

Можешь сделать первый шаг

К ослепительному свету.

«Небо стелет дорогу моим стопам…»

Небо стелет дорогу моим стопам,

Но с недавних пор

Я боюсь поднести к губам

Эту чашу туманных гор –

То ли лунным хмелем она полна,

То ли грозным сном…

Я не пробовала вина,

Потому что была вином.

Устилает чашу осенней листвой

Золотых щедрот…

Я пригублю, Господь, с тобой,

Мать сырая земля допьёт.

«Хорошо в Твоих садах…»

Хорошо в Твоих садах –

Радостно и одиноко.

Нынче день Ильи-пророка,

Грозовой весёлый страх.

На дорогу бьют, как в щит,

Капли редкие, не целясь.

Оплывает нежный шелест

И жара уже горчит.

Первый взгляд из-под бровей

Полон неба, но неярок,

И передник полон яблок,

И последнее – в траве…

«Этот город сошёл с ума, преступил черту…»

Этот город сошёл с ума, преступил черту:

Он на детский плач отвечает выстрелом в темноту,

Он на женский крик отвечает хохотом – и опять

Начинает в живую и тёплую ночь стрелять.

А потом, цепляясь за крыши, встаёт рассвет.

Он один пережил этот страшный слепой расстрел.

Но луна, растворяясь, ещё донесёт своим,

Что сегодня отсюда кто-то ушёл живым.

«Москва, красавица Москва!..»

Москва, красавица Москва!

Ты всё торгуешь леденцами –

Засаленные рукава

И пальцы с грубыми кольцами.

И голос – низкий, молодой,

Тяжёлый, словно хлеб вчерашний…

И всё плывут передо мной –

Ах, леденцы! – дворцы да башни,

Да расписные терема,

Да облаков крутые льдины…

И что сума, и что тюрьма,

И что престол – тут всё едино.

И вроде память под замком,

Но лёгкой стайкой плещет снова:

Все поцелуи – на Тверском,

Все расставанья – у Страстного.

Привёл ли Бог, попутал чёрт –

Мне всё равно с собой не сладить.

На неразменный пятачок

Продай обманчивую сладость!

Городской романс

Громыхает твой трамвай через мост.

На весеннем льду сидят рыбаки.

Подымается река в полный рост,

Повинуясь мановенью руки.

Закружилась голова? Посиди,

Пьяный пол под башмаками держа.

Посмотри, как из небесной сети

Ускользает за душою душа.

Ты выходишь у крутых куполов.

За окном тебе мигает свеча.

Ты несёшь свой небывалый улов,

Тяжкий невод по каменьям влача:

Проку в том, что обходил за версту

Сад, который заповедал Господь!

Влажной тканью оберни пустоту –

Проступает обнажённая плоть.

Гости

И вина-то всем достанется,

И швыряют хлеб собакам.

Среди гула и беспамятства

Белым воском пол закапан.

Что за пир – а мы не позваны,

И не знают нас по имени,

Но с мороза щёки розовы

И ресницы в чёрном инее.

Рукава бобром опушены,

Пальцы струнами запутаны,

Очи строгие опущены –

За собою не зовут они.

Веселы, да не потешные,

Мы уйдём от вас в распутицу.

Наши песенки – нездешние,

Наша быль – не скоро сбудется.

«Если ткань собирается в складки небрежно и нежно…»

Если ткань собирается в складки небрежно и нежно,

Возвращается море к усталым стопам неизбежно,

Омывается пыль, растворяется боль и измена,

И душа возвращается в тело из вечного плена:

Проплывает по жилам, как снег проплывает по рекам,

Вырывается в свет, благодарная дрогнувшим векам,

Проникает в уста золотистой пыльцой винограда,

Перед небом чиста и земному младенчеству рада.

От нежданной печали робея и сладко немея,

Окликает по имени дерево, птицу и змея

И глядит на ладони, ещё не успев испугаться:

Дикий мёд проступает на кончиках дрогнувших пальцев.

«Ты слышишь – петухи кричат…»

Ты слышишь – петухи кричат

На всю Святую Русь!

Когда нас будут разлучать,

Я земно поклонюсь.

Кого спасать, кого судить –

Пускай без нас решат.

Когда я буду уходить,

Я оглянусь назад.

Нельзя былое проклинать

И предавать огню.

Когда я буду вспоминать,

Я сердце заслоню.

«Здесь добывали золото, а мы…»

Здесь добывали золото, а мы

Набрали только горсточку ракушек.

Потом, ладони влагою омыв,

Упали навзничь жаворонка слушать.

И как младенец гулила волна,

И пел камыш, сухие стиснув губы,

И небо я увидела до дна –

Густую синеву до чёрной глуби.

О, как хотелось вырваться туда,

В сияние торжественного гула!

Но, испугавшись, вскинулась вода

И брызгами в лицо моё плеснула.

Земля моя, прости мне забытьё,

Почти побег, почти уход украдкой!

Всегда со мной дыхание твоё

И камешек под левою лопаткой.

«Что было – то прошло…»

Что было – то прошло,

Привычно повторять.

И не приходит в сны,

И наяву не снится.

Но так прожгло перо

Заветную тетрадь,

Что вписано одно

На все её страницы:

Не минет горьких губ

Волшебное вино,

И если спит душа –

Ей суждено проснуться.

Но Господи, зачем

Мне было не дано

Молчаньем пробудить,

Дыханьем прикоснуться?..

«Зелёные веки травы засыпаны снегом…»

Зелёные веки травы засыпаны снегом.

«Не вижу!» – она говорит спокойно и грозно.

Дорога плывёт и пугает степным ночлегом,

И небо, как ветка, качает снежные грозди.

Мотор всё ещё хрипит, и сквозь эту ругань

Я вижу едва, а хотелось бы видеть лучше:

Конец дороги на мокром холме обрублен,

А дальше придётся идти прямиком сквозь тучи.

Наверное, только так одолеешь вьюгу,

Летящую вкось, словно скомканная газета.

Тогда мы с травой и посмотрим в глаза друг другу –

Два тёмных колодца немереной бездны света.

«Зима успела выцвести…»

Зима успела выцвести

И в серый лёд врасти.

Налюбовался – выпусти,

Как птицу из горсти.

Сусальным нежным золотом

Вблизи горят кресты,

И небо дышит солодом

Нездешней чистоты.

Задарена, заласкана

У храма нищета,

А уж какими сказками –

То не моя тщета.

Я постою на паперти,

Перекрещу чело.

Моей жестокой памяти

Не нужно ничего –

Всё отболело, минуло,

Зима белым-бела.

Как будто сердце вынула

И нищим отдала.

«Проспект оканчивается закатом…»

Проспект оканчивается закатом.

Но свет, уплывающий вдаль за кадром,

Каждый раз чуть быстрее срока

Встаёт с востока.

Огненная река проспекта

Течёт от края до края света,

Неся троллейбусы и авто –

Куда? – не знает никто.

А я жила у его истока.

Жила беспечно и одиноко,

И каждый вечер бросала взгляд

Вдаль, на закат.

И каждый раз на самую малость

Чуть позже солнце черты касалось,

А больше увериться было нечем,

Что путь мой вечен.

Теперь-то я уже понимаю:

Всё это было в апреле, мае,

Ещё – июнь до двадцать второго,

А после – снова

Мгновенья света идут на убыль,

Стекло обжигает ладони, губы ль,

Но где-то в самый разгар зимы

На миг становится меньше тьмы.

«Мне снилось, что меня судили…»

Мне снилось, что меня судили.

Все были в масках, за столом.

По залу сквозняки бродили,

Студили воздух над челом.

И, цепенея от озноба,

Я тихо говорила: да,

Виновна. Да, виновны оба,

Но не для этого суда.

Судите – нечего бояться,

Вы не посмеете понять,

Как можно лгать, и ложью клясться,

И страшной клятве изменять.

«Как быстро и цепко, и верно…»

Как быстро, и цепко, и верно,

И власти своей не тая,

Могучие цепи инферно

Растут из глубин бытия!

Покорствуй и властвуй, но помни

В бреду гениальных идей:

Тяжёлые хищные корни

Всё ждут неизбывных дождей,

Слезами иль кровью политы,

Растут, как дурная трава,

И глушат стихи и молитвы,

Как боль заглушает слова.

«Июля молочные зубки…»

Июля молочные зубки,

Пшеничные прядки,

Бессвязные вольные звуки –

Ни капли неправды.

И гулишь в ответ, и лепечешь,

Подкидыша нянча,

Но только надвинется вечер –

Всё будет иначе:

Зигзаги холодного света

И рокоты грома,

Свивальники с царскою метой –

Стрела и корона.

А после на млечную спелость

Сойдёт позолота –

Что грозно и радостно пелось,

Закроет зевота.

И вот уже мелкою медью

Налево, направо…

Как мало меж небом и смертью –

Обида и слава!

И вроде дитя неродное,

А сердце не терпит.

И осень накроет волною

Твой ласковый трепет.

«За пустырём, за жёлтым донником…»

За пустырём, за жёлтым донником,

За клёнами, за ивами

Ночь воздымается над домиком,

Где мы посмели быть счастливыми.

И небо – словно до креста ещё –

Горит звездами частыми

Над нашим маленьким пристанищем,

Где мы посмели быть несчастными.

Пирует жизнь с её приливами,

С её утратами несметными,

Где мы посмели быть счастливыми,

Несчастными – и даже смертными.

«Так стоят на паперти…»

Так стоят на паперти,

Но не тянут рук.

Мне довольно памяти,

Памяти, мой друг.

Если даже «здравствуйте»

Мне сказать нельзя,

Так довольно радости

Опустить глаза…

«Гляжу в себя – и нет во мне смиренья…»

Гляжу в себя – и нет во мне смиренья,

Как будто я не жалкое творенье,

А существо, рождённое навек –

Свидетель, зритель: занавес раздвинут,

Я всё увижу, но придут и минут

Чума, пожар, и голод, и набег,

Смиренье, страсть, безумие, гордыня,

И гибель городов в багровом дыме,

И детский плач над мёртвой тишиной, –

И я пойму, что удивляться поздно.

И снова станет всё темно и звёздно,

И голос позовёт: «Иди за мной!»

На свет, как мотыльки, взметнутся веки,

И мы войдём в покой библиотеки,

И, оглядев стеллаж за стеллажом,

В углу между дубовых книжных стоек

Я вдруг увижу свой рабочий столик.

На нём тетрадь. Над нею свет зажжён…

«До Покрова в печальном золоте…»

До Покрова в печальном золоте,

А после – в нежном серебре…

Любимый, может быть, Вы вспомните,

Что мы встречались на земле.

Аллеями мы бродим дымными

И рассуждаем о судьбе,

А тени зыбкими долинами

Блуждают сами по себе.

И что там с нами – горе, смута ли, –

Нам не видать издалека.

Гадалки карты перепутали

На розах русского платка.

И на морозной людной паперти,

Где крохи делят со стола,

Я образок последней памяти

У Ваших ног подобрала…

Любимый, непременно вспомните,

Что мы встречались на земле:

До Покрова в печальном золоте,

А после – в нежном серебре.

«Песочные часы пустынь…»

Песочные часы пустынь

Перемеряют вечность,

И звёзды льются из одной вселенной

В другую, и душа перетекает

Из формы в форму:

Камень, незабудка,

Синица, человек, могучий разум

Вселенной, и опять сначала: камень…

Мы воздвигаем статуи и храмы,

Мы складываем тюрьмы и казармы,

А камень раскрывается на свет:

Из трещины травинка прорастает…

Электричка

У цыганки кричало дитя,

А старуха молитву шептала,

И вечерняя стая, летя,

На гудки отзывалась устало.

И на розовом теле луны,

Из-за леса встававшей упрямо,

Вдруг отчётливо стали видны

Незажившие алые шрамы…

И, сырою прохладой дыша,

Сумрак леса придвинулся ближе.

Отчего ты всё плачешь, душа?

Отвечает: я света не вижу!

Нам лететь через сети ветвей,

Сквозь корявые острые сучья,

В паутину вечерних теней,

Где у мрака повадка паучья.

Фонари заскользили, свистя,

Как тяжёлые слитки металла.

И уснуло больное дитя,

А старуха спала и шептала.

В гул и грохот вплетались слова,

И росли, и звучали огромно,

Как рокочущий глас божества

Над купелью студёной и тёмной.

«Целая вечность прошла наугад…»

Целая вечность прошла наугад,

А показалось – не больше недели.

Бабочкой затрепетал на губах

Зеленоватый воздух апреля.

Авто уходили за облака,

Бесшумно таяли на излёте.

Река, не меняя облика,

Ждала, что Вы её позовёте –

Ждала рвануться из-подо льда,

Снести мосты, затопить низины…

Но в небо выкатывала высота

Холодные твёрдые апельсины.

Гудела Пасха: Христос воскрес!

Дарила нежное целованье.

Целая вечность детских чудес

Прошла, как одно мгновение с Вами…

«Наложницей ли, рабой…»

Наложницей ли, рабой,

Служанкою полнолунья?

Да нет, я была певуньей –

Весёлой твоей судьбой.

Ты продал меня за грош –

Звени же бесценной медью!

Ты эту разлуку смертью

Когда-нибудь назовёшь.

Ты будешь теперь один

И волен в своих скитаньях,

Воспоминаний тайных

Единственный господин.

«Прости мне, Боже, мою печаль…»

Прости мне, Боже, мою печаль –

Живая душа во мне.

Кленовая зажжена свеча

На зеленом холме,

И мечется пламя у самых врат

Поруганного кремля –

Трепещет, рассеивая мрак

И радости моля.

Среди бескрайних сырых полей

И домиков-развалюх

Глухое молчанье земли моей

Обжигает мой слух.

И стынут губы мои, шепча

Последнюю из молитв…

Но как дрожит на ветру свеча,

Как ясно она горит!

«Живя меж облаками и людьми…»

Живя меж облаками и людьми,

Отдав долги и дерзости, и лести,

Я научилась кланяться любви

И праздновать тоску по-королевски.

Ни азбуку сомнительных утех,

Ни гордое затворничество в башне

Я не приму в отчаянье за грех

Любви вчерашней.

Всё сбудется – но не об этом речь.

Отыщется – но где мои утраты?

И разве мы хоть в чём-то виноваты,

Когда и сердца нам не устеречь?

«Ради шелеста, лепета, пенья…»

Ради шелеста, лепета, пенья,

Ради лиственной майской молвы

Дай мне, Боже, любви и терпенья,

И позволь не клонить головы.

Будет дымной пора листопада,

Будет горькой она, но пока,

Как тяжёлое млечное стадо,

Я пасу в небесах облака.

До тревожного птичьего вскрика

Сердце чистую пьёт синеву.

Повелительница повилика

Заплетает сырую траву.

Тихий звон отражая и множа,

Вьют кузнечики радужный зной,

Повторяя узорчатой кожей

Алфавит позабытый земной.

«Родина каменная…»

Родина каменная,

Родина глиняная,

За облаками – но

Ты не покинь меня.

Ты не оставь меня

В долгом скитании –

Родина тайная,

Словно дыхание.

Жизнь моя скудная –

Страх и смятение.

Родина смутная,

Как сновидение.

Словно прощение,

Держат над бездною

Камни священные,

Глина небесная.

«Если о жизни моей кто-то расскажет мне…»

Даниилу

Если о жизни моей кто-то расскажет мне,

Это будет похоже на мёртвый гипсовый слепок:

Наши даты рожденья покоятся в глубине

Атлантических впадин, в руинах дворцов и склепов.

Мы идём на восток, и нас очень легко узнать:

В наших чёрных лохмотьях горят золотые нити.

За нами штормит океан, силясь то ли догнать,

То ли просто припомнить последовательность событий.

Мы с трудом говорим, но очень легко поём.

Мы не боимся смерти – боимся смертельной фальши.

Когда восходит солнце – в его световой проём

Бросаются только тени, а наша дорога – дальше.

Забытые города выходят из-под земли,

Становятся прахом сны и в землю уходят страны.

Оглядываться нельзя – не все мосты сожжены,

Но даты рожденья стёрты ладонями океана.

«Всё пройдёт – и проходит! – прохожему надо спешить…»

Всё пройдёт – и проходит! – прохожему надо спешить.

Вот последний трамвай.

Лепестками и бабочками мельтешит

Наш неласковый май.

Поцелуй на прощанье – доверчивый детский секрет

В суете суеты.

Я навек остаюсь у витрины плохих сигарет,

У железной черты.

Нас не пеплом заносит, а пепельной майской пыльцой,

Сладковатой на вкус.

Всё пройдёт – и проходит! – но истины этой простой

Я уже не боюсь.

Посвящение

В сумрачных залах библиотек

Кружится, кружится вечный снег.

Здесь проступает вечерний свет

Сквозь сновиденья и миражи,

Здесь оживает то, чего нет –

Горькая истина всякой лжи.

Слугою, преданным королю,

Арфой эоловой на ветру

Каждое слово кричит: люблю!

Каждое слово кричит: умру!

О да, я знаю, исхода нет,

Но вижу: над стаей наших судеб

Кружится, кружится вечный снег,

Крошится, крошится вечный хлеб.

«Однажды в горы уходят последний раз…»

Г. П.

Однажды в горы уходят последний раз,

Чтобы вернуться в город и жить как все.

Идут к вершине, не поднимая глаз

В солёной росе.

Обычно в такую дорогу берут детей,

Словно передавая вечную страсть.

Дабы, живя в зелёных долинах, те

Знали: можно взлететь, а можно – упасть.

У каждой вершины есть имя. Она одна.

У каждой вершины – каменных толщ оплот.

Под каждой вершиной – дремучая глубина

Болот.

Когда наступает час возвращаться вниз,

Час, не обманувший тебя, – тогда

Дети кричат и смеются: отныне в них

Бьёт крыльями высота.

«Пасхальный сухарик, посыпанный сахарной крошкой…»

Пасхальный сухарик, посыпанный сахарной крошкой,

Растаял во рту…

О, как соблазнительно боязно хоть понарошку

Взглянуть за черту,

Где небо сливается с небом, и сливочный запах,

И вербная пыль…

И самых любимых не вспомнишь, и самых-пресамых

Ты тоже забыл…

Там свечка горела, икона в тяжёлом окладе

Стояла за ней.

И дед белокурые волосы бережно гладил:

Не бойся огней!

Там бабка кормила блинами, гадала на картах,

Вязала носки…

И взрослое время на бурных своих перекатах

Сжимало виски.

Ты вырос, хранимый скупою крестьянской заботой,

Но праздник не скуп:

Пасхальный сухарик со сладкой своей позолотой

Раскрошен у губ.

И благовест сердце качает, как будто младенца,

И сердце молчит,

И чьи-то глаза всё пытаются в небо вглядеться

Сквозь пламя свечи.

За памятью память, за волнами тёмные волны –

Вселенский прибой.

И любишь невольно, и всё забываешь невольно,

И небо с тобой.

«…И кровь моя бежит по двум кругам…»

…И кровь моя бежит по двум кругам,

Просвечивая розовым и синим

Сквозь кожу, и, накапливая силу,

Спокойно дышит, словно ураган.

Оглянешься – становится светлее:

Как за стекло огонь, заключена

Она во мне, и с лёгкостью челна

По тайным двум кругам я проплываю ею.

Но иногда, взрывая свет земной,

Влекомая каким-то грозным всплеском,

Она взлетает валом королевским

И вздрагивает алой глубиной:

Земной предел уже неразличим,

Неназванное говорит названья,

И заслониться нечем от сиянья,

Идущего из пламенных пучин…

Единственный огонь из всех огней,

Способный озарить собою сферу,

В которой мы живём, испытывая веру

И многократно утверждаясь в ней.

Трава-тишина

Стихотворения 2002–2011 гг.

«Я вспоминаю Вас вечернею молитвой…»

Я вспоминаю Вас вечернею молитвой

Среди родных имён.

И сердце долго-долго слушаю: болит ли?

И тайный звон

Уходит в тишину, истаивает… Нету

Ни рядом, ни вдали…

Я верю: в Вашу жизнь невидимую лепту

Слова мои внесли,

Как вносят в дом свечу и берегут на случай

Нежданной темноты…

Я Вас люблю.

Постой! Не обманись, не слушай

И говори мне: ты.

Да будет свет с тобой в страстях твоих и схимах,

В темницах и скитах,

Да будет мир в глазах и на устах любимых,

И сны – в цветах,

Да будут родники целительно медовы,

Полны живой водой,

И ноши никакой в пути – и только Слово

Всегда с тобой.

«О, эта жизнь захватывает дух…»

О, эта жизнь захватывает дух

В неумолимый плен,

Не хлеб, но лёгкий тополиный пух

Даря взамен!

Протянешь руку – он летит в испуге прочь,

Замрёшь – и вот,

Наивный страх пытаясь превозмочь,

Он льстит и льнёт.

И как посмеешь этот дар принять?

А не принять?..

Боишься крылышки ему примять –

Учись пленять,

Как эта жизнь – жестоко и легко,

Одной тоской.

Как этот пух, которого легло

Невемо сколь.

«Кто-то прошёл мимо окон, шурша плащом…»

Кто-то прошёл мимо окон, шурша плащом,

Светлый лоскут небесный сорвав плечом.

Ветер? – Наверное, ветер. Не знаю. Спи.

Кто же ещё бродит зимой в степи?

Утром выходишь – под окнами ни следа.

Ночью мело, наверное, как всегда.

Но только лампа засветится над столом –

Кто-то опять шуршит по стеклу крылом.

И завиваются снеги за ним, пока

Не успокоится злая его тоска.

…Ангелы сумерек! Пепел тяжёлых крыл

Не облетел ещё – может, и не остыл…

«Смотрите, спящие, смотрите же…»

Смотрите, спящие, смотрите же,

Как звон гуляет в граде Китеже,

Расшатывая окоём

В смятенье яростном своём!

Смотрите, если вы не слышите,

Как волны, молниями вышиты,

Идут и падают внахлёст

На берег, полный сбитых звёзд!

Звон поднимая до Всевышнего,

Беззвучно ратуя: услышь его! –

К востоку обратясь лицом,

Звонарь раскачивает сон.

А наяву гуляют ордами,

Глумясь над спящими и мёртвыми,

И голь не срам, и стыд не дым,

И веки тяжки – невподым…

Охотники на химер

А.П., с воздушной почтой

1.

Воздушная почта – надёжная почта. И вести

Летят непрерывно, и там, где путей перекрестья,

То звёзды горят, то вовсю полыхают созвездья.

Сегодня мы вместе. Но только сегодня мы вместе.

2.

Подкидыш, пасынок, паскуда!

Рычишь и скалишься, покуда

В водичке мутной есть улов…

Но жизнь не свара, мир – не зона,

И мы храним его бессонно –

Мы ходим стражей между снов

И, вглядываясь в лица спящих,

Вниз головой во тьму летящих,

Неразличимые почти,

Мы входим в чёрные зрачки,

Распяленные, как тоннели,

Животным ужасом… Сквозь них

От века в этот мир летели

Создания миров иных –

Крылами своды задевая,

Вонзая перьев сталь и медь

В глазное дно… Так жизнь живая

Глядит в свою живую смерть

И узнаёт её, не смея

Открыть или закрыть глаза,

В зрачке сжимая птицезмея,

Паукольва, ящеропса…

Ты полагаешь, это странно?

Слабо увидеть наяву,

Как эти твари мнут траву

В Центральном парке у фонтана?

3.

Ты видишь – это их следы:

Асфальт продавлен и раскрошен.

Они – посланники беды,

Гнездящейся в далёком прошлом,

Но приходящей в тёмный сад

На бал, на выпас, на расправу…

Ты знаешь, что такое ад?

Боль подвергается расплаву

И превращается в металл.

Когда бы ты об этом знал,

Не стал бы лгать себе так честно.

Когда б тебе открылась бездна –

Ты запер бы ворота в сон.

Дай руку! Прыгай на газон!

Теперь за мной. Так ты не видел,

Чем в полночь полнится фонтан?

Смотри – хромой чугунный идол

Ворота сторожит вон там,

Где все они уже толпятся

И выдыхают жирный чад.

Их перепончатые пальцы

Сквозь прутья частые торчат,

Их глотки клёкотом и рёвом

Взрывают ночь, вздымают дым.

Смотри – ты ими очарован.

Смотри – ты поклонялся им.

4.

Нас укрывает только тишина.

Ты полагаешь, я была должна

Принять твои предательства? И молча

Простить тебя? Ну нет! Сегодня ночью

Прошествуют садовою тропой

На затяжной кровавый водопой

Чудовища твои! Смотри, как слизь

Неотвратимо разъедает жизнь,

Как, осыпая чешую и перья

На каменных дорожках и мостах,

Идут тобою вскормленные звери,

Идут твои бессилие и страх.

Да, по утрам сюда детей приводят,

К фонтанам, на дорожки, на траву,

Но камень сохраняет смертный холод

И продолжает бредить наяву.

Вот лук – держи. Серебряной стрелой,

Светящейся лучом в ночи сырой,

Во тьму меж крыл старательно прицелься –

Там у химеры что-то вроде сердца,

Котёл углей… Оттуда дым и смрад,

Когда они друг с другом говорят.

Дрожишь? Роняешь стрелы? Прячешь взгляды?

Их слишком много на дорожках сада:

Один удар любой из этих лап –

И всё.

Да я уже сказала: слаб

Подкидыш! Дай стрелу. Уйди за спину.

Учись: я на мгновение застыну

Меж двух ударов сердца наяву –

И отпущу тугую тетиву.

5.

Как тут не оглохнуть от дикого смрадного крика!

Ворота открыты. Мы встанем и выйдем открыто

У всех на виду. Ничего, никого не боясь.

У этих химер вместо крови – холодная грязь.

Идём, же, идём! Не смотри и не бойся расплаты –

Сквозь молнии взглядов и рёва глухие раскаты

Идём! За спиною, в кромешной звериной тоске,

Химера сдыхает на грубом садовом песке,

И крылья её темноту полосуют в лохмотья…

Ты был на охоте. Запомни: ты был на охоте.

6.

Ночь удалась. Охота удалась.

Теперь ступай. Твоя добыча – ужас,

И с этим надо жить. И каждый раз

Ты будешь видеть, как вопят и кружат

Химеры снов, чудовища глубин

Сознанья твоего. И ты один

Пойдёшь сквозь ночь, и жизнь, и поле брани,

И тьма дымиться будет в каждой ране

Души твоей.

Прости. А мне пора.

Мы всё-таки дожили до утра.

7. (P.S.)

Живи, если хочешь – такая удача редка.

Пиши, если сможешь. Воздушная почта мгновенна.

Немыслимый ветер опустится вдруг на колено,

Листочки твои перехватит незримо рука

И будет держать на весу, будто стаю в полёте…

Ты был на охоте. Запомни: ты был на охоте.

«В нём тоже музыка живёт…»

В нём тоже музыка живёт –

Искрою волчьего оскала

Порой блеснёт тоска такая,

Что долго-долго сердце жжёт.

Кого обманываем мы,

Себя на правду обрекая?

Полётов лёгкие лекала

Лежат на мягкой ткани тьмы.

В нём тоже музыка! Дотла

Сгорая в каждой новой страсти,

Она уже почти несчастье –

Но слава Богу, что была

И возвращается опять,

Но c каждым разом больше пепла.

Мне кажется, она ослепла,

Ведь музыка не может лгать…

В нём только музыка! И ей,

Ведомой, ведомо и зримо,

Как в тишине проходит мимо

Глухая вереница дней…

«Отступает зима далеко за Покров…»

Отступает зима далеко за Покров,

Обмирает душа, ожидая подвоха:

А взойдёт ли звезда, поведёт ли волхвов,

И достанет ли неба для тайного вдоха?

И уверимся ль заново, что рождены,

Крещены в ледяной раскалённой купели,

И воскреснем ли, если смертельной вины

Накопить не успели…

Каждый вздох – на весу, каждый взгляд – на виду.

И ещё захотят ли за нас поручиться

Молчаливые рыбы, смешливые птицы,

Легковерные бабочки в райском саду?

Листопад пустоты, перемена надежд:

Не вывозит в снега никакая кривая.

Только память и ждёт, только ветер и держит,

В чёрный пластик золу золотую сгребая…

«Эхо ловить – нежнейшая из забав…»

Эхо ловить – нежнейшая из забав:

Словно губами ловишь травинку, словно

Знаешь её по имени среди трав –

Тоненькую, поющую полусонно…

Эхо ловить – нежнейшая из забот:

Необъяснимым молчаньем встревожа душу,

Вдруг – отзывается… вспыхивает… зовёт –

И улетает прочь, тишину разруша.

Эхо ловить – опаснейшая игра,

Ибо из тех глубин, где твой голос тонет,

Часто приходят гибельные ветра

И за собой увлекают в бездонный омут.

Стой! Затаи дыханье! Глаза закрой…

Это проходит сквозь сердце твоё излука

Вечности – полонённый её игрой,

Ты обретаешь младенческий лепет звука

И, превращаясь в речь, растекаясь в мёд,

Переплываешь сухой океан молчанья –

Это оно отзывается, тает, льнёт,

Мягким касаньем испуганно отвечая…

«И только там, где город шаток, где он надтреснут…»

И только там, где город шаток, где он надтреснут,

Где карусельные лошадки сбегают в бездну,

Откуда змеи тайных трещин на свет крадутся,

Где оглянуться не страшней, чем не оглянуться,

Возможно вычислить иное существованье,

Уже встающее волною над головами.

Возможно даже руки вскинуть в немой защите,

Но трещины стреляют в спину, огнём прошиты.

И только там, где город зыбок, как наважденье,

Видны следы молочных зубок на сладкой лени,

На беззащитном любопытстве, на честном слове,

Что на свету черствеет быстро, как на изломе.

«Владимир. Снег. Пожаром памяти…»

Владимир. Снег. Пожаром памяти

Весь горизонт заволокло.

Одна метель стоит на паперти

И застит рукавом чело.

И только облачко дыхания

Трепещет тайно возле уст…

Прости меня, не обрекай меня

На адский пламень русских чувств!

Одна мерцающая свечечка,

Ладошкой скрытая, спасёт

От наплывающего вечера,

От страшной памяти высот.

Один твой взгляд, меня жалеющий

И обвиняющий стократ,

Один вопрос немой: а где ж ещё

До бела снега догорать,

Как не в России, во Владимире,

Где ты несёшь домой свечу,

А я шепчу: «Прости, прости меня» –

Но быть прощённой не хочу.

Драхма

Владимиру Недашковскому

Я прежде жила у моря, и море пело,

Когда я к нему сходила крутою тропкой,

Тёплой пылью, розовыми камнями,

Сухой и скользкой травой, щекотавшей пятки.

Море было обидчивым и ревнивым,

Безрассудным и щедрым – оно дарило

Диковинные раковины и камни…

Однажды оно швырнуло к ногам монету –

Так ревнивец бросает на пол улику

Измены, которая будет ещё не скоро,

Но он предвидит судьбу и её торопит,

Бессильным гневом своё надрывая сердце.

Я подняла монету. Тяжёлый профиль

Неведомого царя проступал и таял

На чёрном холодном диске. Рука застыла,

Как бы согреть пыталась морскую бездну.

Какими тайными тропами сновидений

Нашёл меня этот образ? Какой галерой

Везли его? Какие шторма разбили

Скорлупку судна, посеяв зерно в пучине?

Каких ожидали всходов тоски и страсти?

Море лежало ничком и казалось мёртвым.

Прошлое стало будущим и забыло

Меня, легконогую, в грубом холщовом платье.

Я молча поднялась по тропинке к дому.

Мать не обернулась, шагов не слыша.

Занавес не колыхнулся, и только солнце

На миг почернело: это жестокий профиль

Едва проступил – и тут же сгорел бесследно…

…Теперь я живу далеко-далеко от моря.

Мы виделись лишь однажды. Будто чужие,

Мы встретились и расстались. Но я не помню

Тысячелетия нашей разлуки – значит,

Рим не царил, не горел, не скитался прахом

В небе и на земле. Просто я проснулась –

И позабыла сон. Только этот профиль,

Всеми страстями обугленный, проступает

Сквозь невесомую ткань моего забвенья –

Словно к ней с другой стороны подносят

Чёрный огонь чужого воспоминанья…

«Безобразно надорван конверт….»

Безобразно надорван конверт.

Занимаются пламенем строки,

Поднимаются вверх

Вихревые потоки –

Как читает огонь! Никому

Не дано восхищенья такого:

Прожигая привычную тьму,

Рассыпая на искорки слово.

И мгновенно сминая листы –

Непрочтённого в них не осталось –

Обрывается вдруг с высоты

Вниз, в золу, в пустоту и усталость…

Ты же знаешь, слова не горят:

Тот, кто верно за ними угадан,

Выпускает их в маленький сад,

На цветы – к мотылькам и цикадам.

«И даже сердца – нет, не жалко…»

И даже сердца – нет, не жалко,

Не жалко, нет!

Упали розы полушалка

В глубокий снег…

Что я скажу ночам бессонным

Об этом дне?

Он светит, точно нарисован

На полотне.

Но золотой тропинкой сада

Не я бегу,

А полотно небрежно смято –

И всё в снегу.

Поднять, стряхнуть, накинуть снова –

И до избы,

Где ткут суровую основу

Моей судьбы.

Где всё – и старость, и усталость,

И шлях в пыли.

А розы на снегу остались –

Не мне цвели

Зарёй горячей, незакатной,

Чужой судьбой…

Любви и смерти не загадывай –

Они с тобой.

«Как будто волки день порвали…»

Как будто волки день порвали

И страшно посмотреть назад:

На скорости сто пятьдесят

Мы входим в ночь на перевале.

На перевале снегопад

Стоит просторный, как шатёр

Из влажных розовых полотен,

И растворяется, бесплотен,

Девятый вал окрестных гор…

Мы входим. Стража за спиной

Беззвучно расправляет ткани.

Мы пьём горячими глотками

Последний воздух ледяной,

И, пряча лёгкий шаг в коврах,

За спинами проходит страх…

Кто на престоле? Тьма и свет

Так перемешаны и свиты,

Что даже у кромешной свиты

Никак не разглядишь примет.

И только холод или жар

Идёт неровными волнами –

И замирает перед нами,

И осыпается, кружа…

Но вот сырое полотно

Легко сворачивают слуги,

Мираж растаял – и в округе,

И в сердце пусто и темно…

Дороги нет. Молчит мотор.

Полночный час проходит мимо –

И движется неумолимо

Девятый вал окрестных гор.

«Июль, расхристанный под грозами…»

Июль, расхристанный под грозами,

Прибитый молниями к стенам,

Змеится ввысь тревожно-розовым,

Животрепещущим растеньем.

Идёшь и дышишь океанами,

И выдыхаешь бессловесно,

Не смея знать, какими ранами

Немая мучается бездна…

И вдруг на раскалённой улице

В толпе – невидимые двое,

Они смеются и целуются,

И ночь у них над головою –

С такими звёздами нездешними,

В такой немыслимой печали,

Как будто окна занавешены,

А свет ещё не выключали…

«Замки сновидений вскрыты…»

Замки сновидений вскрыты,

Развёрнуты на просвет

Короткие птичьи вскрики,

Косые крыла газет.

Секунды короче вдвое,

И каждая горяча,

И нищей стоит вдовою

Покинутая печаль.

У ног на полу табличка,

Рваный сырой картон.

Слова читать неприлично,

И просит-то не о том,

А просто стоит, сутула,

На лестнице в переход –

Руку не протянула,

Мелочи не берёт.

«Как две страницы единственного письма…»

Как две страницы единственного письма

Читая судьбу, ищешь на обороте

Яви дневной – продолженье сна,

Во сне – оправданье дневной заботе…

Перемешались годы и города,

Слёзы и снег… Ступая на ветхий мостик

Памяти, знаешь ли ты, куда –

В прошлое или грядущее – выйдешь гостьей?

Странные звёзды: впитывающие свет.

Тихие имена: узнаёшь, не слыша.

Одна из миллиона земных примет

Ласточку приводит к тебе под крышу:

Попутчик невесомый, крылатый друг,

По небу несомый ладьёй невидимых рук…

И прежде, чем снова перевернуть листок,

Ждёшь, замирая: вот ласточка встрепенётся…

И воздух звенит и плещется между строк,

Словно вода в колодце.

«Мимо пригорка, вниз…»

Мимо пригорка, вниз,

Синим заборы крашены…

Это молитва-жизнь

Века позавчерашнего…

Взлает и смолкнет пёс,

Скрипнет снежок, калитка ли,

И тишина до слёз –

Словно уже окликнули.

Яблоневый дымок,

Снежное воскресение –

Если бы кто-то смог

В этом найти спасение,

Тропкой сойти к реке

И постоять у вымоин:

Вот он я – знать бы, кем

У бездорожья вымолен…

«Она горит, свеча-невольница…»

Она горит, свеча-невольница,

И заслоняется рукой:

Ей долго-долго будет помниться

Лоскутный сумрак городской

И эта рыхлая обочина,

Забрызганная дочерна,

И эта ночь, где между прочими

Она случайно зажжена

Не то обидою вчерашнею,

Не то грядущею бедой…

Она уже почти погашена

И умирает молодой.

Её зрачки – сплошное зарево,

И пепел – прядями волос.

И плоть её – бессильный воск –

Едва ли отольётся заново.

«Июльский ливень лип, рискующий пролиться…»

Июльский ливень лип, рискующий пролиться,

Держащий на весу немыслимую цветь…

Как слёзы на глазах наивного провидца,

Сквозь молодую жизнь увидевшего смерть.

Всё камень и металл – но липы вдоль проспекта,

И предвечерний час – над ними, на весу.

Всё музыка вокруг – и ничего не спето,

И я иду одна и музыку несу.

Вот-вот сорвёт струну растерянного взгляда,

Вот-вот обрушит мрак и ливень разольёт,

И цвет собьёт в траву, и жёлтой каплей яда

Горячая луна над городом взойдёт!

Но если удержать, не покачнувшись, если

Всей музыкою стать, всей дождевой водой,

Опомнишься: они из вечности воскресли

Для радости твоей, со-бытия с тобой.

Прощание с птицами

Поманил небесный берег,

Облачной чертою явленный –

Сколь серебряных свирелек

Брошено в саду под яблоней!

Рыжие обрывы рек ли,

Ветви, стрехи да скворечники

Затуманились, померкли

Перед гнёздами нездешними…

Нам привычней сеять ропот

И уста сушить молитвами –

Там ведь тоже нежность копят,

Ждут, поют, стучат калитками,

Выпекают жаворонков,

Выбегают, машут, празднуют,

В полотенечки на кромках

Заплетают нитки красные…

То-то край назвали раем

По его заботам истовым…

Мы свирельки подбираем,

Что-то грустное насвистываем.

Только больно неумело,

Даже если очень грустное:

Дунул – сердце онемело,

Сжал сильней – свирелька хрустнула…

«Листвы взволнованная речь…»

Листвы взволнованная речь

Ошеломляет, нарастая:

На этот ветер можно лечь

И долго мчаться, не взлетая,

Легко сминая гребни волн,

Сбивая лиственную пену,

Зелёный гул со всех сторон

Вбирая постепенно…

Пока в душе ещё темно,

Блуждает, словно свет в кристалле,

Всё то, что произнесено

Листвы закрытыми устами –

Всё то, что обретает слог

Вблизи молчанья, между строк.

Но если настигает страх,

И даже защититься нечем –

На всех немыслимых ветрах

Распустятся полотна речи:

Спасти, утешить, оберечь,

Дать мужества на ополченье…

И небо – речь, и поле – речь,

И рек студёные реченья.

«Необъяснимо – там было что-то иное…»

Необъяснимо – там было что-то иное:

В радужной плёнке палящего душу зноя

Горы вдали и облако над горами,

Словно платок, безнадёжно прижатый к ране.

Что-то иное: и поделиться не с кем

Не одиночеством – чистым озёрным плеском,

Зыбью, качающей лодочку или щепку…

Непостижимо! Но держит легко и цепко,

Словно репей, высыхая до золотого,

Память: ещё до света, ещё до слова.

Только тогда, не владея высоким слогом,

И никаким вообще, я делила с Богом

Тайну молчанья и тайну преображенья:

Лёгкого струения и скольженья…

Но то, что было водой, настигает лавой,

Славой кромешной и оттепелью кровавой,

Зверем, молча кладущим лапы на плечи,

Властно зрачки сужающим: жажда речи.

«Пади, вечерняя роса…»

Пади, вечерняя роса,

Роса вечерняя!

Прости за всё, за что нельзя

Просить прощения!

Пади, как падают в поклон

Пред виноватыми,

Сырой подол беря в полон

Лесными мятами!

Не зёрнышком среди хлебов,

Не рыбкой в неводе –

Пади, как падает любовь

Под ноги нелюби,

Пади на травы и цветы

Горючей влагою –

И он опомнится: «Да ты

Сегодня плакала?..»

«Выцвели бутоны полушалка…»

Выцвели бутоны полушалка,

Очи стали глубже и темней

В нищете безвыходной и жалкой,

В неизбывном страхе за детей.

Век сошёл, обрушилась держава,

Хищною травою поросла –

А она терпела и рожала,

Ношу неподъёмную несла,

Сберегая душу от надлома,

От пророчеств и иной чумы

Посреди ветшающего дома

В глубине почти недвижной тьмы…

Всё, что мир в безумии растратил,

Горьким пеплом в пажити легло.

Потемнела ликом Богоматерь,

Опустила кроткое чело.

А она жила покорно рядом

И шептала вечное «прости»,

Каждый день ловя печальным взглядом

Взгляд с холодной лаковой доски…

«Печаль становится блаженством…»

Печаль становится блаженством,

Почти спасением, когда

Грядущее небрежным жестом

Бросает свет на провода.

Он мчится над сырым проспектом,

Собою подводя черту:

Была печаль – и стала светом,

И свет уходит в темноту.

И, осыпаясь лёгким звоном,

Зима летит издалека –

Младенцам, старцам и влюблённым

Стелить перины-облака…

И тише, тише тайный шёпот

О том, кто сгинет, что грядёт,

Какая ложь холодным шёлком

К ногам под вечер ниспадёт…

Но объясните ж, Бога ради,

Зачем, вступая в свой черёд,

Оценщик в городском ломбарде

Весь этот блеск на вес берёт?

«Над хищным сколом острых скул…»

Над хищным сколом острых скул

Глаза – греховны.

Ты думаешь, твой сад уснул?

В саду – грифоны!

Сквозняк калитку приоткрыл

В его глубины –

В бессонный трепет медных крыл

И рокот львиный.

Твой листопад застигнут влёт

На полувзмахе.

Ночь сыплется, как переплёт

Сырой бумаги.

Что под ногами? – Имена,

Слова из плоти.

И вся листва черным-черна

Ещё в полёте.

И сторожа мертвецки спят

Нездешней ночью.

И ты один. И листопад

Растерзан в клочья.

Бастион иллюзий

1.

На секунду сердце смолкло:

Показалось, жизнь прошла…

Мандариновая смолка

Между пальцев потекла.

Нынче бабочки без платьиц

Спят, закутанные в свет.

Время бродит – что ты плачешь? –

Там, где нас с тобою нет.

У него в лугах сугробы,

У него в сугробах – сны…

Ткани времени суровы,

Нити времени тесны.

Разве только недомолвка,

Да она почти не в счёт –

Мандариновая смолка

Речкой по небу течёт.

2.

Цветёт луна, горит вода,

Плывёт слеза свечой сосновой…

Умри от нежности – тогда

Тебе придётся жить по новой.

Мы звери нежности – и в ней

Мы обитаем у истока:

Чем дальше в нежность, тем страшней

Волна высокого восторга!

Мы звери радости – и нам

Весь этот мир лучами выткан:

Здесь нас зовут по именам

И учат песням и молитвам.

3.

О небо, небо, бастион иллюзий,

Твой гарнизон в осаде, но над ним

Горит звезда – сквозного света узел,

Горит звезда расплавом ледяным.

О небо, небо, крепость нашей тайны,

Направив копья в сторону земли,

Твой гарнизон стоит, гремя щитами,

И тайный мрак с горящими чертами –

Витийствует, пророчествует ли?..

О небо, небо, синий прах сомнений,

Что есть любовь, и что её закон? –

Огонь идёт по улицам селений,

Огонь целует золото икон!

4.

Да, ваши жёны – как пух лебяжий,

А мы на огненный вдох похожи.

И рядом с нами – пустыня жажды,

И эта жажда – мороз по коже.

(А с виду вроде одно и то же…)

Мы не красавицы – мы красивы,

Когда мы в гневе, когда мы в небе,

Но нашей воле и нашей силе

В темницах ваших и жить-то негде!

Мы верим каждой полоске света –

Особенно если он не отсюда.

И нас опасно винить за это –

Но так же страшно любить за чудо.

5.

Облака на закате меняют форму.

В гололёд асфальт становится глаже.

На морозе машины впадают в кому.

Бастион иллюзий меняет стражу.

Мы не видим снов. Мы не любим шуток.

Мы герои спецназа. Мы суперпрофи.

(Лично я люблю в это время суток

Перелистывать книгу за чашкой кофе.

Ненавижу войну. Что может быть гаже!

Ненавижу себя – тоже мне, подснежник!)

Бастион иллюзий меняет стражу.

Эти парни, пожалуй, покруче прежних.

Бастион иллюзий, воздушный замок,

А вокруг него на сто вёрст – могилы.

Бросить эту бодягу да выйти замуж!

Как сказал Маяковский: «А вы могли бы?»

Да могли бы запросто! Но покуда

Бастион иллюзий возносит башни,

Остаётся надеяться лишь на чудо –

Всё равно, ей-Богу – моё иль Ваше.

6.

Это – горе, это – море, это – Волга.

Уплывает мандариновая смолка.

Это слёзы. Это сердце. Это холод.

Это сказано не нами: «Всё проходит».

В этой азбуке гордыни и смиренья

Буквы мая распускаются сиренью,

А в июне отзываются грозою,

А в июле расплетаются косою…

Вот и осень разворачивает знамя,

Вот и холод застывает зеркалами.

Остановишься – и дышишь долго-долго:

Ах, как сладко – мандариновая смолка!

«Как тесен мир! Как жёстко вымощен…»

Как тесен мир! Как жёстко вымощен

Тяжёлой плиткой городской!

Как неумело, жалко вымышлен

И назван жизнью и тоской!

Но распахнётся пыльный занавес –

И в ослепительную брешь

Нахлынет свет, прольётся заново

Поток немыслимых надежд!

Настигнет сердце – и опомнится,

Подступит к горлу – и замрёшь,

Пока свинцовая бессонница

Не обратит прозренье в ложь…

«Надейся… Боже мой, на что?..»

Надейся… Боже мой, на что? –

На свет в прихожей,

И чтобы слёз твоих никто

Не потревожил.

Остался миг, последний шаг –

Чуть меньше даже, –

До – где твои надежды, всяк

Сюда входящий?

Надейся… Холодом ползя

На половицы,

Зимы блестящая змея

Вокруг змеится.

Её горячие зрачки –

Смола и сажа.

Но ты не чувствуешь почти,

Не знаешь даже –

Надейся, ибо смерти нет,

И жизни тоже.

Ты вечно забываешь свет

В своей прихожей.

«…И краем тучи грозовой…»

…И краем тучи грозовой

Проходит смерть над головой!

Ей все равно: казнить не медля,

Губить бесцельно, не виня,

По лабиринтам надземелья

Раскидывая сеть огня!

Неровно разрывая воздух,

За глыбой глыбу катит гром,

И в страхе падает ничком

Берёзка – худенький подросток.

От неба спрятаться нельзя,

И сердце детское не ропщет:

За ним, за ним пришла гроза,

Над ним гудит, ломая рощу,

И над неведомой виной

Проходит каменной волной!

А роща затихает странно

И ветви клонит тяжело:

Дитя недвижно, бездыханно

И ослепительно светло,

И вьются ленточки воды,

В овраг сбегая от беды…

«Ты знаешь, как хочется нам красоты…»

Ты знаешь, как хочется нам красоты.

Ты видишь, насколько она невозможна!

Нахлынувший сумрак стирает черты,

Когда из дубовых дверей осторожно

Выходят под розовый свет фонарей,

На пенье тишайшего снежного хора

Женщины в шкурах убитых зверей,

В сырых бриллиантах, в цепях из фарфора.

О, как драгоценная их суета

Хрустит под ногами, слепые осколки

Впивая в подошвы… Но полночь не та,

И небо линяет, и в городе волки.

Их стая черна, и черны вожаки,

Их жажда с амвона гнусаво воспета.

Свирепые джипы вонзают клыки

В горячую, спелую мякоть проспекта,

И сразу за ними смыкается тьма,

Где еле видны из-за снега и дыма

Два тусклых, расплывчато-красных пятна,

Палящих, но тающих неотвратимо.

«Уже черны поля, но ветер словно срезан…»

Уже черны поля, но ветер словно срезан –

Небесная плита на грудь его легла.

Засадный снежный полк стоит за ближним лесом,

И лошади грызут стальные удила.

И всадники, терпя немыслимую муку,

Сквозь зубы цедят вдох, глазами холод пьют,

Но дрогнула река, и льды уводит к югу,

Как будто души тех, кого сейчас убьют.

Последняя метель – погибельная сеча!

О, сколько ляжет их у алтаря весны,

Пока она свои негаснущие свечи

Расставит вдоль дорог по краю тишины…

«Всю муку бессловесности…»

Всю муку бессловесности, весь белый

Простор Твоих несокрушимых зим

Я проживаю неизбывной верой

Непостижимым помыслам Твоим.

И в час, когда нечаянно и страшно

Откроются родные имена

Земных вещей – о них уже не спрашивай,

Они прошли как пламя сквозь меня,

Прошли – и словно накрепко прошили

Живую ткань неровные стежки…

Теперь Тебя я чувствую по силе

Тоски.

«Первый заморозок. Сны…»

Первый заморозок. Сны

В глубине согретых комнат.

Так далёко до весны,

Что её никто не помнит.

Над долиною речной

Гаснет лучик обречённый,

И травою-тишиной

Зарастает двор мощёный.

А проснёшься поутру –

И глаза открыть не хочешь:

Дождь полощет на ветру

Рваный плащ осенней ночи.

И плывёт сквозь потолок,

Нарастая в нежной силе,

Голубиный топоток,

Шелест лёгких шестикрылий …

«Жизнь ещё приснится, коснётся губ…»

Любови Николаевне Косенко

Жизнь ещё приснится, коснётся губ

Лёгким поцелуем, сухим снежком.

Сладкая рябина, тропинка в клуб,

Золотые слёзки, и в горле – ком.

Где это заброшенное село,

Смуглая зима в шерстяном платке?

Что ж ты, моё солнышко, не взошло,

Что же ты растаяло в молоке?

Как мне выпить снежную непогодь,

Чем её согреть, чтобы не сгореть?

Засветил зарю во поле Господь,

Да и та уже стаяла на треть.

На лоскут небес вдосталь воронья,

Как на первый снег – вязкой черноты.

Так и прожила, думая, что – я,

Оглянулась – ты…

Пасха

Бродяга – трезвый, хоть убей, –

С ладони кормит голубей.

Они слетелись отовсюду,

Воркуют шепотком,

Сбивая вешнюю остуду

В прозрачный шелестящий ком.

Толпа от праздничной обедни

Идёт, разбрызгивая свет,

И ей почти не виден бледный

Размытый силуэт.

Ещё, ещё одно касанье,

Прохладный взмах –

Как будто в пламени спасая,

Неся из пекла на руках

На белый свет, в луга сырые,

В росу немыслимой России.

И только шелест облетает

В следы растоптанных сапог,

Когда восторженная стая

Взмывает на восток.

Ноябрь. Астральная проекция

Астрал – это поле, куда устремляются астры,

Цыганское племя, спалившее осень дотла.

Их дети бегут за кибитками вслед, голенасты,

Смуглы и глазасты, одеты – в чём мать родила.

На тёплых кострищах, кошму подтянув к подбородку,

Коленки костлявые крепко руками обняв,

Они засыпают, во сне улыбаясь неловко

Привычной улыбкой морозом застигнутых трав.

А здесь – то ли родина, то ли зима, то ли просто

По крыши засыпало – можно стоять в полный рост

В огромных сугробах, где звёзды, и звёзды, и звёзды –

Бесчисленно звёзд.

«Что сердце слабое? Трепещет…»

Что сердце слабое? Трепещет

Надеждой перемены мест?

Ты эмигрант, ты перебежчик,

Невозвращенец и мертвец.

Твой век не вышел из окопа.

Твой год уже полёг костьми.

Твой час настал – но неохота

В сырую землю, чёрт возьми!

И вот стоишь перед таможней

С нелепой ношей за спиной:

Со всей великой, невозможной,

Смертельно вечною страной…

«Перстеньком в стекло оконное…»

Перстеньком в стекло оконное:

Выйди, не томи!

Ночь восходит незнакомая –

Колокольня тьмы…

А ударит молодой звонарь

В малый колокол –

Заливает всю ночную даль

Медным холодом.

А как средний очнётся,

Гулевать начнёт –

Зашатает волчье солнце,

Звёздочки качнёт.

Набольший звонарь вполнеба

Поведёт плечом –

Ахнет колокол от гнева,

Гул польёт ручьём,

А потом рекой и морем,

Океаном слёз:

То-то личики умоем

Да потешим злость!

То-то косточками вымостим

Дорогу в рай!..

Не приму я твоей милости,

Один играй.

Рухнешь пеплом у околицы,

Разгорячась, –

Как пришёл, так и закончится

Недобрый час.

Утро вечера не вымолит,

Всему своя пора,

Догорит свеча малиновая

До утра.

«Сестра моя Обь, до свиданья, сестра моя!..»

Сестра моя Обь, до свиданья, сестра моя!

Качнуло вагончик на узком мосту –

И лёгкая звёздочка, ясная самая,

Как хлебная крошка, легла в темноту.

Качнуло вагончик, и вспыхнуло тайное,

И горькой печатью легло на уста.

О, не обижай меня, не упрекай меня,

Что в гулкой воде утонула звезда,

В печали своей ослепительно яркая –

Она и на дне не погасит огня,

Надёжнее самого верного якоря

Держа под бушующим небом меня…

«Тоску твою свели на торжище…»

Тоску твою свели на торжище,

Любовь забыли вспоминать,

Лица не узнают – но кто ж ещё

Так жарко может воспылать

От невесомого касания,

От золотого сквозняка!

Не покидай меня, спасай меня,

Веди меня сквозь облака,

Как ты сама идёшь – не каешься,

Не наклоняешь головы,

И только сердцу откликаешься

Среди губительной молвы.

«Ещё в осеннем, выйдя из-под…»

Ещё в осеннем, выйдя из-под

Сырого снежного крыла,

Поблёскивая золотисто,

Речушка мелкая спала,

Как будто с неба в сон упала,

Как будто всю впитала тишь…

Но задышал весенним палом

Сухой обветренный камыш –

И волны мечутся, и мнутся,

И задыхаются у дна:

О, как боится прикоснуться

К спалённым берегам она…

«Из этой любви, как младенец из кори…»

Из этой любви, как младенец из кори,

Я вышла вслепую. И свет, нестерпим,

Казался мне горем, немыслимым горем,

Огромным и радужным горем моим.

И так же, как робко выходит младенец

К забытой песочнице в солнечный двор,

Глаза открываю, живу и надеюсь –

Надеюсь на то, что люблю до сих пор.

«Холодно сердцу, не видно ни зги….»

Холодно сердцу, не видно ни зги.

Жизнь воробьиного пёрышка легче.

Кто-то несёт по дороге навстречу

Белый светильник январской пурги.

Оберегая неровный огонь,

Вьются и стелятся тонкие ткани,

То приникая к мерцающей тайне,

То разлетаясь неровной дугой.

И заметают невидимый след,

И обнимают, и прячут в пелёны

Тьмою немыслимой усыновлённый

Свет одинокий, покинутый свет…

«На птичьем языке, на лиственном наречье…»

На птичьем языке, на лиственном наречье

Стихи читать легко: шепчи да щебечи,

Пока из синевы летят тебе навстречу

Сырые сквозняки и острые лучи.

У самой кромки губ, на розовом припёке,

Медовая на вкус, проступит тишина –

В ней пчёлы пьют нектар, который пили боги,

И умирает боль, безвинно прощена.

Легко читать стихи, не ведая искуса

Придумать для себя иной именослов…

Слова придут потом. Придут – и отрекутся.

И нас научат лгать. И отрекутся вновь.

«Нельзя ни на миг оставить одну…»

Нельзя ни на миг оставить одну

Эту полночь, эту страну,

Наилегчайший из всех даров –

Эту бессонницу на Покров.

Нельзя ни на миг! Но, закрыв глаза,

Я забываю про все «нельзя»,

Я затеваю почти побег

Пламенем вдоль невесомых век.

Я прохожу по сырой траве

С белым лебедем в рукаве,

С тихим озером на душе –

И открываю глаза… Уже?

Да. Ни на миг. Разверни теперь

Белый свиток своих потерь.

Белым по белому – о былом:

Лебедь, бьющий о лёд крылом.

То-то зима в России долга!

Из году в год на Покров снега,

Да и какие мы сторожа –

Укараулишь тебя, душа?..

«На туберкулёзном сквозняке предместья…»

На туберкулёзном сквозняке предместья

Вспыхнули сирени грозные созвездья,

Ясны, безымянны и неумолимы:

Аромат надежды с привкусом малины.

Май сочится в листья, разъедает стены,

Длинно запевают дальние сирены,

Девочки гуляют, всхлёбывая пиво,

С краешку чужого чумового пира.

Тяжко бремя жизни, очи жизни кротки.

Правая в кармане, лезвие на кнопке,

Молния без грома – молча третий лишний

Прямо в пыль и мусор рассыпает вишни.

Ягода-малина, сладкая забава,

Что ж у вас за праздник – тёмно да кроваво…

И проходит краем вдоль обиды майской

Женщина под чёрной бесполезной маской.

«Непогода пришла как отряд батьки Махно…»

Непогода пришла как отряд батьки Махно:

Гогоча, из горла прихлёбывая, прикладом стуча в окно,

Выгребая запасы осенние из подвалов и с чердаков…

Да не боись, чего там – ноябрь всегда таков.

Если воля и холод сойдутся – родится смерть.

Ничком на овчинку неба падает степь,

Серая, буранная пустота,

Но сердце уже не обманешь – родная, та,

Где не за что ухватиться душе слепой,

Где – если заплачешь, в сердцах оборвут: «Не пой!»

А замёрзнешь, тряхнут за шиворот: «Встань!»

Россия моя, Россия, свиданье тайн

Непостижимых! Когда по снежной стерне

Ведут, матерясь, к обрыву или к стене,

На сквозном перекрёстке иных дорог

Свернут напоследок цигарку: курни, браток…

И ты вдыхаешь дымок и не помнишь зла.

О жизни ли горевать, если всё – зола?

О смерти ли, если даже махра – сыра?

Крайнему: докурите, а мне – пора.

«Шпили, башенки, колоколенки до колен…»

Шпили, башенки, колоколенки до колен:

На закате город у ног моих догорел.

Я не помню, что пели уголья под стопой.

Затоптала огонь до искорки золотой!

Шпили, башенки, колоколенки – всё зола…

Даже имя позабыла, каким звала.

Отворила створы – неси, река, невесомый прах,

Напои опалённые корни подземных трав.

По лихим местам, да по выжженным,

Порастай, земля, частым вишеньем!

«Выходя из маршрутки у базара или вокзала…»

Выходя из маршрутки у базара или вокзала,

«Ты высокий как небо» – цыганка ему сказала

И пошла, загребая подолом сухой снежок,

У бродячей судьбы золотой забирать должок.

А водила… Водила до первого поворота

На дорогу глядел и лыбился криворото,

И дышало небо в крутое его плечо

Равнодушно разгневанно, холодно горячо.

«А мы – нездешние… Нездешним…»

А мы – нездешние… Нездешним

Приказ: ютиться по скворешням

В предместьях века, в тополях,

Где лепет переходит в ропот,

А ропот опадает в прах.

Мы опрометчиво мгновенны:

Снег заполняет наши вены,

Гроза вонзает в них персты,

И сердце ждёт прикосновенья

Блуждающей звезды…

Как тополя, тысячеусты,

Мы замираем от предчувствий:

Нет имени тому, что – мы…

Листва неведомого древа,

Мы добываем свет из тьмы.

На всех ветрах, клонящих долу,

Звучат бессонные глаголы,

Таинственные сторожа

Потрескавшейся колыбели,

Где спит и царствует душа.

«Время пахнет пихтами…»

Время пахнет пихтами,

снега нет в помине.

Спит бисквит фарфоровый

на картонном блюдце.

Вспыхивает золото

стрелами в камине.

Слышите? – приехали!

Слышите? – смеются!

Входят, нежно-розовы,

разбирают чарки,

Лёгкий воздух комкают,

губы вытирая…

За стеною сумерки,

в сумерках овчарки,

Кто-то в куртке кожаной

и с ключом от рая.

Лес, дорога, звёздочки –

впереди и выше

Тьма стоит столетняя,

как вино в стакане.

Выругался, выспался,

похмелился, вышел –

Банька…

То ли с девками,

то ли с пауками.

«Когда это было, в каком году и в каком бою?..»

Когда это было, в каком году и в каком бою?

Мне кажется иногда, что в самом раю,

Где мёртвые живы и так беззащитно спят…

Где ты до сих пор над победой своей распят.

Я повзрослела рано, а ты был сед,

Как будто сверху случайно пролили свет,

Пригоршню света – прямо у той черты,

Где встретились мы и навеки остался ты.

Когда это время гостит у меня во сне,

Я снова встаю с тобою спина к спине,

И вечность проходит, и в очи не посмотреть:

Ведь если это любовь, то она же – смерть.

Откуда ты знаешь, где я живу сейчас,

Как жду я этого сна, не смыкая глаз?

Когда ты прильнёшь устами к моим губам –

Я снова проснусь, а ты останешься там.

«Далеко, на кордоне, в горах над гремучей речкою…»

Далеко, на кордоне, в горах над гремучей речкою

Облака в распадок текут зелёными склонами.

Речку звать Киалим, а мне и ответить нечего –

Имена мои с молчаньем крепко-накрепко скованы.

В городе, сидя у окна, вязала бы, шила бы,

Никогда б не очнулась и не узнала бы,

Как по вечерам собирают росу кувшинами

Нежные, бледные, простоволосые юные жалобы.

Между кромкой воды и кромкой тайги нехоженой

Появляются тихо, струятся и наклоняются

За каждой слезою чистой… Но Боже, Боже мой,

Как быстро кувшины до краешка наполняются!

Они не поют, и в странной своей повинности

Печальны как счастье, нежданно-негаданно обретённое.

И я молчу, иначе душе не под силу вынести

Короткую ночь июльскую,

звёзды ясные,

небо тёмное.

«Музыка моя, Иремель тоски…»

Музыка моя, Иремель тоски,

Кисловатая карамель высот,

Даже если гибель и не спасти –

Всё равно спасёт.

Даже если смотришь издалека.

Даже если просто помнишь – и всё,

Будет рядом музыка и тоска,

И спасёт.

Ах, сметало ж небо к зиме стога

Для спасенья наших голодных душ –

Иремель, Зюраткуль да Зигальга,

Таганай, Нургуш…

Караваны лет, череда веков,

Гиблой юности золотая скань –

Всё к ногам твоим! Чтобы встать легко,

Если скажешь: «Встань!»

Обжигая губы об имена,

Не позаришься на чужую ложь.

Три глотка спасительных: «Ро-ди-на» –

И опять живёшь.

«Такси и музыка воровская…»

Такси и музыка воровская,

Густеет ночь, а ехать далёко.

Звёздочка розовая у края

Горячего чёрного небостока.

А музыка рвётся в окно, тоскуя,

От слова к слову перелетая:

«Ах, полюби меня хоть такую –

Смотри, какая я молодая…»

Слушать нельзя, а не слышать – мука,

Думать не о чем – сердцу горько.

Машина летит как стрела из лука,

И кажется, небо плывёт под горку.

И душно – как будто страну украли,

И пошло теперь уповать на милость,

И звёздочка розовая у края,

У самого края остановилась,

И музыка падает, нелюбима,

Мешая пыль со слюной и кровью…

Водила смеётся – его калыма

Не обломать никакой тоскою.

«Что за река – одни излучины!..»

Что за река – одни излучины!

И стрекозою над плечом

Твой смех, искусно подзолоченный

Закатным праздничным лучом.

Вот так бы плыть да плыть извивами

Вдоль по течению травы,

Под изукрашенными ивами

Не наклоняя головы,

Вот так бы петь и петь беззвучные,

Необъяснимые слова

Про золочёные излучины,

Речные рукава…

Куда назавтра сердце дену я?

Хоть на прощанье – оглянись:

Ведь это наша, неподдельная,

Всепроникающая жизнь.

«Тает воск от лица огня…»

Ольге Никифоровой

Тает воск от лица огня,

И за воздухом, как за тканью,

Жизнь таинственная меня

Опаляет своим дыханьем.

Золотится её пушок

Над высокими тополями.

Прикасаешься – словно шёлк,

А вдохнёшь – и взлетает пламя.

Светел храм, где свеча свечу

В тишине узнаёт по свету,

По молитвенному лучу,

Нисходящему словно сверху

И вплавляющему во плоть

Ненадёжную, восковую

Всё, что мыслил во мне Господь,

Всё, что я в небесах взыскую.

«Тоске не выискать обновы…»

Тоске не выискать обновы –

Ну разве что среди полей

У края полога льняного

Увидеть журавлей,

Домой летящих бездорожьем

Весны небесной и земной…

О Господи, как осторожно

Ты говоришь со мной

О неизбежном и суровом,

О неизбывном и родном!

Не словом, Господи, не словом,

А словно сном…

Так заслоняют лёгкой тканью

Свет, обжигающий глаза –

И не бывает проще тайны,

И разгадать нельзя.

«Кафешка, стёклышко, где мы с тобой сидели…»

Кафешка, стёклышко, где мы с тобой сидели,

Где низок потолок, но всюду ариэли,

Летая по столам вперегонки,

Устраивали в сердце сквозняки…

Кафешка, закуток под боком шумной стройки,

Где окна в жалюзи линованы под строки:

Пиши что хочешь, благо, не видна

По синеве чернил голубизна…

Кафешка сломана. Её хрустальный воздух

Блестит в пыли, змеится в острых звёздах

Рассыпанного по земле стекла…

Я плакала бы, если бы могла.

Но ариэлям, беспрестанно вьющим нити

Для невесомой голубой канвы событий,

Нужна свобода. Воздух между строк

Бывает так же радостно жесток:

Погибшие слова лежат в столетнем хламе,

То, что не названо, в восторге бьёт крылами,

И ты стоишь в изнеможенье сил

Пред тем, что сам на волю отпустил…

«Смотришь васильком…»

Смотришь васильком

В серый омут дождика,

Сидя босиком

В лавке у сапожника.

Ливень встал стеной –

Можно вспомнить многое,

Маленькой ступнёй

Влажный сумрак трогая,

Слабо трепеща

Встречь сырому воздуху,

Словно путь ища

Невесомый, посуху.

Ровно семь минут

Перестуком сотканы.

Пальцы так и мнут

Синий полусотенный.

И выходишь вплавь

По проспекту Ленина,

Где сырая явь

Искрами проклеена.

«Вывесил ветер свои зелёные флаги ли…»

О. Н. Силоновой

Вывесил ветер свои зелёные флаги ли,

Или я всё как в лабиринте в делах –

Душа уже там, в геологическом лагере,

В Наилах.

На узеньком пляжике, на небольшой излучине,

Где речка щебечет, как девочка, второпях, –

В ракушках и камушках… Может, выдумать лучше бы,

Да выдумка – прах.

На мостике навесном, скрипучими досками

Переступая, облокотясь на железный прут

Перил, думаешь: если б не были взрослыми,

Жили б тут

Бабочками, рыбками, земляникою,

Звоном на конце комариной иглы…

Всё равно – там, где мы, возникли бы

Наилы.

«…Они ещё волки и братья по крови волкам…»

…Они ещё волки, и братья по крови волкам,

И жажда струится по их филигранным клыкам.

Их плоские лица и гибкие злые хребты

Прижаты к земле невесомым столбом высоты.

В косые прорехи светящихся золотом глаз

Холодными искрами чёрная ночь пролилась.

Они ещё волки, весёлые дети беды:

Сухие века пролегли от воды до воды.

И стая летит, ощущая волнистой спиной,

Как небо, подтаяв, лавиной скользит ледяной…

«На острова травы, в зелёные астралы…»

На острова травы, в зелёные астралы!

И тихой жизнью жить, и умирать, как травы…

На острова травы, на острия печали,

Где вечности река, и мы в её начале:

Туманные поля, молочные ложбины…

Мы позабыты здесь и навсегда любимы

За тихую мольбу, за шелест бессловесный

Над звёздной пустотой, над золотистой бездной.

Не слово, но ему предшествующий ветер

Проносится во тьме, и кто из нас ответил –

Тот зиму простоит и оживёт весною

Соломкой золотой, свирелькою сквозною.

«Сквозная память, тайная беда…»

Салиму Галимовичу Фатыхову

Сквозная память, тайная беда,

Извечное кочевье в никуда…

Бессонницы зелёная звезда

Бессмысленно горит в пустых осинах,

И низко-низко виснут провода

Под тяжестью вестей невыразимых:

И острый скрип несмазанных колёс,

И полуптичьи окрики возничих,

И сладковатый вкус кровавых слёз,

Из ниоткуда в памяти возникших,

И слабый крик младенца, и плащи,

Трепещущие рваными краями,

Безмолвно раздувающие пламя

Нощи…

Ты знаешь всё. Раскрыты небеса,

Как том стихов, и смятые страницы

Сияют так, что прочитать нельзя,

И силятся вздохнуть и распрямиться.

«Июль идёт грозой по высохшим дорогам…»

Июль идёт грозой по высохшим дорогам,

Его холодный взор прорезывает тьму…

Любви на свете нет, любовь дана немногим,

Не избежать её пожара никому.

Не молния летит в малиновую воду,

Не дерево плетёт по небу письмена –

Любовь смыкает плен: она сама – свобода,

Куда ни кинешь взор – кругом она одна.

Пройдя земную жизнь почти до половины,

О ней, о ней одной – смирись и замолчи!

Мы перед нею все в безумии повинны.

Мы перед нею все – слепцы и палачи.

Июль идёт грозой. Он весел и разгневан,

И он – сама любовь, и оправданья нет,

Когда проходит свет между землёй и небом,

Молниеносный свет, холодный чистый свет.

«..А скрипочка? Ну разве что скрепить…»

…А скрипочка? Ну разве что скрепить

Зелёный сквознячок синичьим свистом,

Блеснуть на солнце мехом серебристым

И беглым блеском жажду окропить.

Да, скрипочка! Когда уста солгут,

Когда замрёшь, как тать, в немом испуге,

Вот – скрепочка: мы не разнимем руки,

Хотя глаза бесчинствуют и жгут…

Мир милосердной музыкой повит,

Но все кровоточащие разломы

Она соединяет по живому.

Что ж удивляться, коль душа болит?

И, стягивая рваные края

Той трещины, на дне которой – пламя,

Наивная, она звенит меж нами,

Не разделённая на «ты» и «я».

«Сквозь ранние сумерки века…»

Сквозь ранние сумерки века

В сиреневом сне ноября

Выходит из дальнего снега

Высокая, злая заря.

И нету дороги обратно –

В печали, дожди и листву.

И солнце во сне незакатно,

И чёрная ночь наяву.

Закроешь глаза – столько света,

Что веки горят изнутри

От этой безвестной, неспетой,

Вовек негасимой зари!

Душа оправданья не ищет,

Она догадалась давно:

Откроешь глаза – пепелище,

Черно, непроглядно черно.

Преградой меж тьмою и светом –

Одно трепетание век.

И свет неоглядный неведом,

И тьма не оставила вех.

«Заходишь в дом из-под высоких звёзд…»

Заходишь в дом из-под высоких звёзд –

В тепло из ледяной купели ночи:

Глаза темней, дыхание короче…

И тень ложится на пол в полный рост.

Ступаешь в тишину – недолгий гость,

Наёмник века, страж ворот нездешних,

И, сердце обещанием утешив,

Проходишь воздух медленный насквозь.

Вот женщина. Она тебя ждала.

Она тебе лгала, но стала правдой.

Она сейчас одна перед лампадой –

Как будто миг назад её зажгла.

Вот женщина. Она к тебе спиной,

Она не слышит ни шагов, ни скрипа,

Открыта настежь пламени – но скрыта

От света ночи прочною стеной

Молчания. Что крепости твои

Пред этим бастионом ожиданья?

Светлым-светло под звёздами – а тайну

Оставь во тьме и двери притвори.

«Когда любимое не свято…»

Когда любимое не свято,

Когда святое не светло,

На тропке маленького сада

Вдруг вспыхнет битое стекло…

На месте храма Всех Скорбящих

Забытый скверик, три скамьи…

Я слов не помню настоящих –

Лишь те, счастливые, твои.

Любимый мой! Господь с тобою

В любом краю, в любой стране!

Простоволосою, босою

Моя печаль идёт ко мне

По скверику, по той дорожке,

Где боль ходила столько лет…

И на стеклянной острой крошке

Короткий вспыхивает свет.

«Репетируешь смерть. Представляешь мгновенья ухода…»

Репетируешь смерть. Представляешь мгновенья ухода –

Вот прозрачные листья скользят с опустевших ветвей,

Вот уходят волной золотые небесные воды,

Открывается тайна растраченной жизни твоей…

Репетируешь смерть! Свежей кровью обиды питая,

Оглушительный грохот растишь посреди тишины.

Но пируют стрижи, через пропасти перелетая,

Даже не вспоминая, какие мосты сожжены.

Репетируешь смерть? Ей не нужно твоих репетиций:

Декорации драмы проедены скукой насквозь,

А за ними весенняя зелень, смешливые птицы,

И сиреневый сад, и черёмухи щедрая гроздь!

На мгновенье замри, обернись и прислушайся к жизни:

Лепетанье взахлёб через миг забывает слова –

Так лепечет дитя, и в невинной своей укоризне

Поцелуй твой прощальный ладошкой стирает со лба.

«Наш разговор плывёт как пламя…»

С

Наш разговор плывёт как пламя

По тополиному снежку…

Не сей же, Господи, меж нами

Непониманье и тоску,

Не сей презренье и страданье –

Весь мир вокруг стоит в цветах!

Посей ромашки – на гаданье,

И незабудки – просто так…

«В печали ты ясна, а в радости жестока…»

В печали ты ясна, а в радости жестока.

Но я тебя люблю и помню лишь о том,

Как сладко пить вдвоём твоё вино восторга,

С неведомой войны вернувшись со щитом.

В печали ты ясна, в печали ты прозрачна,

И тайной глубиной мерцаешь, как звезда –

Но страшно пить вдвоём твоё вино удачи:

Ты выбираешь раз и губишь навсегда.

Не родина, не мать – одной любви под силу

Простор твоей души, пожар твоей крови.

Но только для тебя я эту жизнь просила,

И отдаю тебе – как хочешь, так крои.

В печали ты ясна – я повторяю это

Как заклинанье – вслух, и вся печаль во мне

Восходит словно свет, а то, что прежде света,

Жемчужным холодком покоится на дне…

«Покуда ехали, стемнело…»

Покуда ехали, стемнело.

И свет, испуганный впотьмах,

Метался, рвался то и дело

И опрокидывался в страх.

Но обочь, с каждого пригорка,

Куда усталый взор ни кинь,

Звенела нестерпимо горько

Сухая серая полынь.

Сама уже почти у края

Апрельского небытия,

Она как будто бы украла

Дыханье жизни для тебя.

Родной земле почти чужая,

Забытый пестуя мотив,

Она немела, провожая,

И умирала, проводив.

«Окарина окраины, скука…»

Александру Конопелькину

Окарина окраины, скука

Долгих жалоб на бедность и страх…

Но едва безысходная мука

Умолкает в неловких руках,

Серебро покрывается чернью

И губительной зеленью – медь…

Только в утлом своём заточенье

Тёплый воздух пытается петь

И однажды из слабого праха

Выдыхает себя невзначай…

Остальное – печаль и неправда:

И неправда, а всё же печаль.

«Целуя руки ветру и воде…»

Целуя руки ветру и воде,

Я плакала и спрашивала: «Где

Душа его, в каких мирах отныне?»

Вода молчала, прятала глаза,

А ветер сеял в поле голоса,

Как прежде сеял он пески в пустыне.

Когда бы знала я, в каких мирах

Его душа испытывает страх

Прошедшей жизни, тьмы её и светы,

Я возвратила бы её назад,

В исполненный цветенья майский сад,

Где есть одна любовь, а смерти нету…

Вода и ветер, ветер и вода…

Я выучила слово «никогда»,

Но и его когда-нибудь забуду –

Забуду, как завьюженный погост,

Где снег лежал безмолвно в полный рост,

И таял в небесах, и жил повсюду.

«В средоточье города и мира…»

В средоточье города и мира

На туберкулёзном сквозняке

Что тебя спасло и сохранило,

Как ребёнок – пёрышко в руке,

Иногда, стремительно и кратко,

Словно лёгкий солнечный ожог,

Взглядывая на тебя украдкой

И опять сжимая кулачок?

В темноте невыносимо тесной,

Крылышками смятыми дрожа,

Замирала в муке бесполезной

Крохотная слабая душа:

Разве голос? – Где ему на клирос!

Разве сердце? – Купят, не соврут!

Но темница тёплая раскрылась

И открылось тайное вокруг:

Что ж, взлетай легко и неумело,

Где бессчётно в землю полегли…

Родина – таинственная мера

Боли и любви.

«Ребёнок рябины, веснушчатый, ломкий…»

Ребёнок рябины, веснушчатый, ломкий,

Неловко расставивший локотки,

На цыпочки встал у разломанной лодки,

У тёмной реки.

На цыпочках, вытянув тонкую шейку,

Глядит зачарованно, не дыша,

На тихую воду, малиновый шелест,

Туман в камышах.

Аукают няньки, бегут на опушку –

Нашли! Обнимают, теребят, грозят

И горькие щёчки целуют: неужто

Не хочешь назад?

Не след бы младенцу стоять у затона,

Где прошлая тайна его сторожит –

Ему, несмышлёному, слишком знакомо,

Как вечность бездонна,

Как время бежит.

«Едва отхлынут холода…»

Едва отхлынут холода,

На берег оттепели вынесен,

Останется прекрасный вымысел

О гулком времени, когда,

О воздух каменный искря,

Россия падала, как колокол,

И мы тепла искали зря,

Облиты насмерть медным холодом:

Сума, тюрьма и синема

На перепутье обозначены.

А что поделаешь – зима

Всегда по снегу чертит начерно.

От огонька до огонька –

Звезда ли там или пожарище –

Живи, прошу! Люби, пожалуйста!

Храни меня издалека.

«Город холодом набит…»

Город холодом набит

Как мешок хрустящей ватой.

Не туманит, не знобит,

Но пылаешь виновато:

На Рождественский мороз,

На Крещенские оковы

Столько радости пришлось –

Нестерпимой, родниковой,

Обжигающей уста,

Занимающей дыханье

Как дитя или звезда

Или свет под слабой тканью

Ежедневной суеты,

Наспех сотканной вручную

За мгновенье до беды,

За полшага в жизнь иную…

«Военные грузовики…»

Военные грузовики,

Брезент заиндевелый,

Протяжный взгляд из-под руки

На дальние пределы,

Где за дымками низких сёл,

Курящих сонным зельем,

Снег обеспамятел и стёр

И небеса, и земли…

Всё ближе тихие шаги,

Темней его громады,

Но рядом воздух обожгли

Короткие команды –

И снег вытягивает стон

Неизъяснимой боли,

И кто-то падает крестом

И осеняет поле

На три открытых стороны:

России, вечности, войны.

«Охрана вооружена…»

Охрана вооружена,

Дорога в белый сумрак брошена.

Вокруг такая тишина,

Что от неё не жди хорошего.

Январский холод зол и слеп,

И в полдороге – одинаково –

Кривая мельница судеб,

Крутая лестница Иакова.

По оба выросших крыла,

Куда бы злая блажь ни целила,

Зима в беспамятство слегла –

И ни кровинки на лице её.

Но с облаков наискосок –

Тонюсенький, вздохнёшь – и нет его,

Трепещет русый волосок

Луча залётного, рассветного…

Помилосердствуй же! И впредь,

Где горя горького напластано,

Не дай соблазна умереть,

Не допусти соблазна властвовать.

«Спины, надломленной в поклоне…»

Спины, надломленной в поклоне,

Не выпрямить, сколь ни моли,

И неба не увидишь, кроме

Сырой земли!

Какой бы ни был рай завещан –

Теперь он наглухо закрыт,

И позвоночник сетью трещин,

Как провод сорванный, искрит.

Теперь, воспомнив о высоком,

Клонись главой до грязных плит:

Оно придёт холодным током,

Придёт, настигнет и спалит!

И так же метко царский посох

Лицом бросает в ту же грязь

Того, кто самовольный послух

Несёт по жизни, не клонясь.

Но сладко падать на колени

В моленье, жажде, удивленье

И припадать к земле сырой,

Навылет сбитому стрелой

Стремительного света…

«Не слаще печали – что может быть слаще печали?..»

Доченьке

Не слаще печали – что может быть слаще печали? –

Не слаще печали…

Смотреть ли в глаза, или душу баюкать речами,

Молчать вечерами,

Смотреть на огонь, целовать золотые касанья…

Не слаще печали.

Любить, ненавидя, любить, трепеща и спасая –

Печалью венчая…

Бродить по дорожкам дремучего старого парка –

Печали не слаще.

Там солнце в листве полыхает жестоко и жарко –

И пепел, летящий

Кругами, кругами – восходит всё выше и тает,

И тайная горечь

Ложится на губы, и нежности так не хватает,

Но это всего лишь

Кончается август, который не слаще печали

И пепла не горше.

Люби, расставаясь, и помни о смерти, встречая.

А плакать – негоже.

«Сливаем мёд. Веранда заперта….»

Юре

Сливаем мёд. Веранда заперта.

В стекло с разлёту ударяют осы.

Тягуче золотая пустота

Из августа перетекает в осень.

О воздух растревоженный искря,

Дыханием пространство оплавляя,

Тяжёлая медовая струя

Плывёт, как свет покинутого рая.

Ту сладость, что была ещё вчера

Разбрызгана по всей садовой чаще,

Сегодня пьёт усталая пчела

На краешке горящей медной чаши.

Что лета край, что на сливанье мёд…

Устало затихает медогонка.

Последний жар, не остывая, льнёт

К сухим губам, и небом пахнет горько.

«Внезапно освещает лица их…»

Внезапно освещает лица их

Бикфордов шнур короткой памяти –

Сквозь вихорь писем ненаписанных,

Спалённых, выброшенных на ветер,

Прочитанных в пустое зеркало

Со всею страстью расставания!

…Но вот уже окликнуть некого,

И отзовутся – но словами ли?..

Постой! – но тайное мгновение

Озарено, как будто взорвано.

Лежат ничком пески забвения

На сотни вёрст по обе стороны…

Что сердце – мечется? Утешь его,

Пустыней вечности бредущее:

В немилосердии прошедшего –

Немилосердное грядущее.

«Останься – ведь любишь, останься хоть жилкой…»

Останься – ведь любишь, останься хоть жилкой

Запястья, ручья, – прорасти камышинкой,

Поймай переливчатый воздух весны

На острую вспышку небесной блесны!

Останься, не мучай. Молчаньем, украдкой,

Разжатой ладонью, растрёпанной прядкой,

Тетрадкой – раскрытой, чтоб вырвать листок…

Хотя бы дословно. Хотя бы меж строк.

И даже не трепетом воздуха – крылья

И так осыпаются радужной пылью –

А просто пробелом, горящим мостом

Для тех, кто на этом краю – и на том…

«Можно всю жизнь провести или только миг…»

Можно всю жизнь провести или только миг

В этой любви, обжигающей, как родник.

Разницы нет: вне времени и зеркал

Только она – и жажды сухой оскал.

Словно паломник, идущий к святым местам,

Счёт потерявший горбатым кривым верстам,

Одну молитву помнишь: она без слов

Ложится на голубую чашу весов.

Сорок пустынь одиночества! Но спиной

Чувствуешь камень – шершавый и ледяной,

Или рваную рану земной коры –

Провал, открытый в чужие тебе миры.

Пустыни густо заселены. Мираж

На каждом шагу. И кажется – умираешь,

Когда проходишь стражу и камень – сквозь,

Как через воду проходит калёный гвоздь.

Чаша весов взлетает под облака…

Видишь, как молитва твоя легка!

А другая чаша лежит в пыли,

И треснула под ней скорлупа земли…

«Покуда нет в тоске таинственного брода…»

Покуда нет в тоске таинственного брода,

Пока она стоит, как тёмный океан,

И ты на берегу, и так проходят годы,

Тебя из тишины зовя по именам –

Покуда нет в тоске ни паруса, ни лодки,

И скользкого бревна не вынесет прибой,

И все слова пусты, и все надежды кротки,

И ты на берегу, и только Бог с тобой –

Покуда нет в тоске рассвета и заката,

Зелёный сумрак сна и каменная гладь,

Всё кажется: тебе какой-то смысл загадан,

И если ты его сумеешь отгадать –

Как посуху пойдёшь! И только Бог с тобою,

Когда из глубины, незримые почти,

Проступят как прожгут пучины под стопою

Диковинных существ холодные зрачки…

«Я помню столько иных созвездий!..»

Я помню столько иных созвездий!

Откуда память черпает тайны?

Прозрачными снами приходят вести –

Они отрывочны и случайны.

Как будто посланы на чужбину,

Усталыми путниками несомы –

А те перепутали половину,

Поскольку слова почти незнакомы…

Сколь ни выспрашивай – всё напрасно.

Их лица печальны, одежды пыльны…

Но я-то знаю примету братства:

Они там были.

«От прибоя тьмы до её истока…»

От прибоя тьмы до её истока

Лишь одна звезда – низко и далёко.

Горькое тепло опаляет губы.

Зеркало твердит: на тебе лица нет…

Тишина черна, словно плащ Гекубы –

Но одна звезда вдалеке мерцает.

Нежная сестра, ясная лампада,

Розовый огонь радости вечерней!

Лишь бы ты была, лишь бы не пропала

В пепле и золе мировых кочевий!

Страх преодолев, прянуть на колени,

Ветви протянуть и расправить листья,

Корни ощутить, а через мгновенье

Ветер налетит – всласть наговоримся.

«…Издали – как чужая…»

…Издали – как чужая –

Но до мельчайших трат

Я знаю тебя, я знаю,

Как будто прошла стократ

Парадом твоих безумий

В лохмотьях твоей парчи –

В те поры, когда Везувий

Возвысился в палачи

И в жажде не кровной мести,

Но права вершить закон

Облизывал соль созвездий

Пылающим языком…

«Лето ли? – блюдечко с молоком…»

Лето ли? – блюдечко с молоком…

Остро зацеплено коготком

Время – моток разноцветной пряжи.

Выйдешь по берегу босиком –

Волны на каменистом пляже

Выпьют жажду одним глотком.

Лето ли? Неуследимый вкус

Сонной травы, уводящей в шёпот:

Небо качается, небо копит

Дальней грозы неподъёмный груз,

По каменистым гребням влача,

Тяжко обрушивая в распадки…

Словно играет с тобою в прятки,

Радуясь и ворча.

«Чем эта горечь успокоится…»

Маме

Чем эта горечь успокоится –

И год прошёл, и век прошёл…

Травой, намоленной на Троицу,

В пустынной церкви устлан пол

И пахнет мятой и лавандою,

И, терпкой свежестью горя,

Стоит прозрачною лампадою

Сырой сквозняк у алтаря.

Земля сегодня – именинница,

Ни плугом тронуть, ни косой.

И лишь в молитве память вскинется

На незнакомый праздник свой:

Трава травой живём, не узнаны,

Удерживаемы едва

Зеленокровного родства

Душеспасительными узами…

«То ли степь питается речками…»

То ли степь питается речками,

То ли сердце – жилками тонкими,

Но дороги кажутся вечными,

А заботы видятся долгими.

Не пропели жизнь – так проплакали,

Не испили неба – так вылили.

Стелен пол дубовыми плахами,

У икон – ромашки да лилии.

Но вчера вокруг пели Троицу,

И теперь земля именинница:

Горькая печаль успокоится,

Тонкая травинка поднимется.

«Вспомнил – и промолчи…»

Вспомнил – и промолчи,

Вздрогнул – и успокойся.

Ангелы на покосе

Точат свои лучи.

Искрами бьёт по коже

Их незнакомый смех:

Гости-то не из тех

Мест – из других, похоже…

Песенок не поют,

Мёда на хлеб не мажут.

Лезвия отобьют –

То-то травы поляжет!

«Жизнь полыхнула, как будто степь…»

Памяти Володи Чурилина

Жизнь полыхнула, как будто степь

В августе на ветру.

Только и вымолвил: дайте спеть,

Дайте, а то умру!

Пей, – усмехаются, – пей до дна,

Пей, пока мы щедры!

Осенью степь далеко видна,

И всюду – одни костры.

Руки ли греют, Богу ли мстят

За немоту свою?

Ты принимаешь пламенный стяг:

– Я и в огне спою!

Да разве можно просить у тех,

Кому ты несёшь свой дар?..

Пожар –

Одна из их невинных утех.

«И всё равно меня влечёт…»

И всё равно меня влечёт

В жестокий мир, под низкий кров,

Пока испуганный сверчок

Поёт любимую, без слов.

Кто одарил тебя? О чём

Он размышляет над строфой,

Вздыхая, словно огорчён,

И повторяя: «Просто – пой…»

Из всех пронзительных утех,

Во всей томительной тщете –

Простая песенка для тех,

Кто умирает в темноте.

Сквозь ледяную скань зимы

Как мы идём на этот зов,

Необъяснимо спасены

Наивной песенкой без слов!

Как будто пить небесный мёд

Счастливо шествуем тропой

Прозрачных полуночных нот,

Легко затверженных тобой.

«Вода – молодая, нагая…»

Вода – молодая, нагая,

Прозрачна до самого дна.

Как будто ей вечность другая

И тайна иная дана.

До вешнего полноголосья

Дороги белы и горьки,

И режут стальные полозья

Хрустальную кожу реки,

И надо ещё научиться

Лежать неподвижно и ждать,

Пока по лицу заструится

Далёкой весны благодать.

Но кончатся сны без ответа,

Иссякнет морозная тишь –

И вздрогнешь от ясного света,

И встанешь, и заговоришь.

Тихие имена

Медленны воды, туманны пути, и всё же

Дороги любого Рима приводят к нам.

Тайный сквозняк пробегает волной по коже:

Нас безошибочно знают по именам.

Здесь между нами – весь океан волненья.

Здесь мы встречаемся коротко, как враги.

Губы нам изменяют, темнеет зренье,

Время расходится, как по воде круги, –

И появляются из пробуждённой бездны,

Словно прощёная радость или вина,

Бабочками – трепещуще бестелесно,

Вместе летящими – тихие имена.

«Ты – деревце, всё в ожидании…»

Ты – деревце, всё в ожидании,

Оно вокруг тебя струится.

Сентябрь готовит возжигание –

Молчать, и плакать, и молиться.

Ты – свечечка, пока без пламени,

Перед окном – перед иконой –

Вся в алых бликах – от рекламы ли,

От занавески ли оконной…

Ты – сон, исполненный мерцания,

Угаданный на полувзгляде:

Мгновение чистописания

В душе, как в новенькой тетради…

«В пальцах сминая слабенький мякиш…»

В пальцах сминая слабенький мякиш,

Хмуря чело,

Не для чего-то крошишь и манишь –

Ни для чего.

Вот – прилетели! Крохи ссыпая

Рядом с собой,

Думаешь: стихнет эта слепая

Жгучая боль,

Меж слепотою и слепотою,

Солнце прикрыв,

Кто-то присядет рядом с тобою

В шорохе крыл

На золотисто-радужной кромке

Яви дневной…

Веки поднимешь: прибраны крошки,

Все до одной.

«Оборванный звонок, измятая записка…»

Оборванный звонок, измятая записка –

Молчание любви таится слишком близко.

Коричневой каймой едва набухших почек

Струится по прямой неприхотливый почерк.

Март сыпанул снежком, тропинки полустёрты,

Залиты синевой воздушные реторты…

Алхимия любви! Кто на тебя не падок?

До чёрных дыр прожжён весны рабочий фартук,

И золотая пыль, в сыром луче взлетая,

Не более чем ложь, но тоже – золотая.

«Всё было ясно – юг ли, север ли…»

Всё было ясно – юг ли, север ли,

Но где-то за чертой, вдали,

Снега ходили, смуту сеяли

И золотое солнце жгли.

Бурьян толпился по обочинам

И неохотно спину гнул,

Когда летел по древним вотчинам

Холодный гул,

Когда, бездонный омут времени

Пронизывая по прямой,

Дорога мчалась, крылья реяли,

Мерцали пёстрою каймой…

И вдруг пространство словно вынули

Из вечности, со всех сторон –

И мы застыли над руинами

Давно покинутых времён,

Где смуты гневные погашены,

Где страсти прежние – зола,

Где облака ветшают – башнями,

Седыми добела…

«Метёт по сырому асфальту седой крупой…»

Метёт по сырому асфальту седой крупой.

Свинцовая площадь пустынна и холодна.

Озябла душа – хоть ладонью её прикрой:

Смотри, как навстречу, шатаясь, идёт война.

Голодная, нищая, пьяная, злая мать

Идёт, неподъёмное горе своё влача.

Её прогоняют из дому – но опять

Она возвращается, плача и хохоча.

Мы живы, и дай нам Бог умереть легко.

Мы ищем любви, а находим повсюду страх.

Ведь в наших жилах течёт её молоко,

И песни её колыбельные – в наших снах.

«Переживя глухое бездомье…»

Переживя глухое бездомье,

Вёрсты тоски,

Берёшь ли нынче крошки с ладони,

Пьёшь из горсти?

Званая столькими именами –

Всё ль налегке?

Таешь ли, словно заря в тумане,

Снег в молоке?

Да, неизменно, по-детски робко,

Пряча лицо,

Ни одного не забыв урока –

Любишь и всё.

Ибо восстанут они из праха –

Пепел грести,

Где же им будет прильнуть без страха

К свету в горсти?

Исход

…Это небо за нами закрыло ворота,

И, задвинув засов,

Сорок свитков судьбы исписала свобода

Караванами слов.

Боже мой, Ты не выдумал тягостней кары,

Чем наш собственный страх.

Сорок медных колец раскалённой сансары

Мы собрали в песках.

Ты, пустыня, сухая горячая глотка

Жадной вечности, ты,

Чей покров шевелящийся празднично соткан

Из мельчайшей тщеты,

Поглоти и забудь то, что ты поглотила:

Сколь тебя ни пои,

Наша тайная слабость и вольная сила –

Суть обманы твои.

И чертоги свободы, и цепи неволи

Рассыпаются в прах,

Собирая песок в бесконечные волны

На горячих ветрах.

«И вроде всё проверишь – ладно ли?..»

И вроде всё проверишь – ладно ли?

А выйдет иначе:

Июльский дождь кривыми лапами

В пыли пружинящий!

Смешливый хищник! Шкурой шёлковый,

В сырых подпалинах,

Едва скользит прозрачным шорохом

В стволах поваленных,

В листве стомлённой, в травах скошенных,

В тенях и призраках…

Иди ко мне! Иди, хороший мой!

Из чашки вылакав

Весь жар полуденный, всю пустоту её,

Густую, млечную,

Тяжёлой ласковой остудою

Прильнув доверчиво

К ногам, урчит, мурлычет, ластится

И трётся мордою

О кромку ситцевого платьица,

Коленки мокрые…

Вечерний круг

1.

Я выбираю заново ту судьбу:

Закат империи, столица её, весна.

Тверской бульвар с проталинами в снегу,

Читалка Литинститута, где я одна

Перевожу поэтические суры

О предстоянии человека перед Творцом…

Март потихоньку подтапливает дворы,

И над разомкнутым бульварным кольцом

Молчаливые птицы закладывают вираж,

Соединяя собою разъятый круг.

Бумагу жёстко царапает карандаш,

Выписывая ряды угловатых букв,

И воздух гудит отпущенною струной,

Тугой тетивой, пославшей стрелу в полёт…

Ты входишь тихо. Садишься рядом со мной.

Ты говоришь: не плачь, ничего, пройдёт.

Конечно, прошло. И мы пятнадцать лет уже врозь,

По разные, кажется, стороны той струны –

Ещё тогда моё сердце оборвалось

Любовью, тоской и смертельным чувством вины.

Но почему они возвратились ко мне сейчас,

В две тысячи одиннадцатом, зимой?

Так почтальон приходит и, не стучась,

В дверную щель подсовывает письмо,

Белым ослепительным уголком

Срезающее неосторожный взгляд…

Дверь отворяю – пусто. Под потолком

Лампочки вывернутые горят.

Урал. Челябинск. Общага под Новый год.

Кругом бутылки из-под пива, и в них бычки.

Страна умирать не хочет. Она живёт

В бессрочной коме. Открой теперь и прочти,

Что было написано в тысяча девятьсот

Восемьдесят четвёртом, с каких высот

Летела в стаю пущенная стрела

И круг её вечерний разорвала…

2.

Всё на продажу или навыворот.

Фьючерсы, курсы валют, тоска.

Жизнь в супермаркете молча выберет

Смерть. Почему-то ещё пока

Чудится воздух – весенний, солнечный,

Птичий – опора для хрупких крыл,

Детская радость до самой полночи…

Утром проснёшься – и всё забыл.

3.

Ужас возвращения в средневековье.

Будни пахнут пивом, пылью и кровью.

Бесчисленные гадания и камланья,

Сожженья заживо, побиванья камнями…

Мир рационален ровно настолько,

Чтобы снова затеять вавилонскую стройку,

Добраться, спросить у Бога: Ты ещё там?

Пора платить по счетам!

4.

Разве я знала, что нашей любви мне хватит

на долгую-долгую жизнь потом?

Одной растить и учить детей, ремонтировать ветхий дом,

Смотреть по ТV репортажи с пляжей Египта,

из пламени Ливии,

с японских АЭС?

Моя любовь навсегда останется здесь,

На этой горькой земле,

вымирающей каждый день,

чтобы просто жить.

В потоках липкой,

политой синтетическим шоколадом лжи.

В рекламных слоганах,

мерзких наклейках с чужими буквами,

ливнях, снах…

Моя любовь принимает всё, даже детский нелепый страх,

Что однажды и эта жизнь рассыплется в прах.

5.

Вечером после ливня стрижи встают на крыло.

Небо к сырому закату краешком прилегло,

Тёмным неровным краешком, неряшливой бахромой…

Тучи идут домой.

Так проходят грозы – дай Бог, чтоб наша прошла…

Капельку дождевую стрижонок смахнул с крыла,

Рванулся куда-то в сторону – не бойся, малыш, держись!

Иногда непогода длится целую жизнь.

Это ведь как получится, что выпадет на роду…

Только останься в небе, у Господа на виду.

От января до июля – видишь, крылом подать.

Кто были вечерние птицы – надо ли нам гадать?

Новые народились, и город уже другой.

От ливня до снегопада – только взмахнуть рукой.

Поэтому неподвижно у распахнутого окна

Стою одна.

6.

Несбывшегося больше. И оно,

По счастью, никому не суждено.

Оно в прохладном воздухе разлито,

Засыпано опавшею листвой,

Оно приходит молча, как молитва,

И тайно обретает голос твой.

И кажется, оно дано тебе лишь:

Взлетай, как тот неловкий юный стриж!

Ты говоришь – и сам себе не веришь,

Ты веришь лишь тому, что говоришь.

Никто не обещал тебе покоя,

Но вот они – воздушные пути!

А сбудется – лети! – совсем другое.

Совсем другое сбудется. Лети.

«А ты уже цветёшь! А ты уже трепещешь…»

А ты уже цветёшь! А ты уже трепещешь…

А я ещё боюсь невольно угадать

В холодной высоте далёкий гул зловещий –

Там ветер верховой гуляет, словно тать.

Но ты уже цветёшь, и вольно ветви льются

В протянутую горсть прохладной белизной,

И плещет молоко в глубоком синем блюдце,

И тает в молоке густой медовый зной…

Блаженствуй и пируй, цвети и будь счастливой!

Возьми меня в свои ночные сторожа –

Я всё равно не сплю в весенние приливы,

О ветре верховом тревожится душа.

Ей радостна твоя спасительная смута –

Весенние сады залиты белым сплошь,

Пока приходишь ты в неверный сон под утро

И словно молоко тоску живую пьёшь.

«Тайная жизнь одиноких деревьев полна…»

Тайная жизнь одиноких деревьев полна

Шёпота, шелеста, полупрозрачного гула…

Словно в забытый колодец душа заглянула

И не увидела дна.

Там, в глубине, обретая родные черты,

Имя и голос, одежды из ветра и света,

Что-то волнуется, плещется, ищет ответа –

И осыпается белой пыльцой с высоты…

Очи деревьев темны и замкнуты уста –

Небо своё обживают они бессловесно.

Нас прижимает к земле многозвёздная бездна –

Их, словно мать, поднимает к лицу высота.

Это они, погружаясь по грудь в забытьё,

Как невода, заплетают немыми ветвями

Чистое, гулкое, неумолимое пламя –

Нежное и невесомое пламя Твоё.

«В терпких, вороньих, ворованных сумерках…»

В терпких, вороньих, ворованных сумерках,

Словно в замызганных клетчатых сумках, –

Яблоки, яблоки, солнечны, крутобоки, –

Смятые листья, надорванные оборки,

Синее кружево с тёмною позолотой…

Вспомни меня в саду Твоём за работой

Дотемна, до вороньих, до сладкой устали –

В августе, Господи, когда яблоки выспели,

Ветви от тяжести вытянулись до хруста

И невозможно печалью не задохнуться.

«Я жизнь твоя, я сон твой безымянный…»

Я жизнь твоя, я сон твой безымянный,

Припоминаньем спутанный к утру.

Не окликай Мариной или Анной –

Без имени умру!

Я жизнь твоя – уже ненужный воздух.

Пыльца на крыльях смятых. Детский страх

Не быть. Я твой попутчик в поздних,

Непоправимо поздних поездах.

Под утро просыпаешься – пустое

Купе, сквозняк, озноб и тишина…

Я жизнь твоя – я ничего не стою,

Сама себе цена.

Content

Нина Ягодинцева
Избранное

Об авторе

О творчестве

Тёмный сад Стихотворения 1982–1991 гг.

«Всё начинается в осенней вязкой глине…»

Ночь

«Мне видится, как будто снится…»

«Как странно в вязкой пустоте…»

«В тёмный сад, на самое дно, в траву…»

«В моём краю зима – пожар…»

«Печальница и мастерица…»

«Как я люблю этот поздний покой…»

«Мы не умерли и не смирились…»

«Светлеет – словно тонкий лёд…»

Браслет

Бронзовый ангел донского монастыря

Гл. 17

«Никто не едет – Бог с тобой…»

«Ветка небесной сирени…»

«Как мало нужно – даже не обман…»

«Уснуть, утомиться…»

«Рыжую шляпу надвину на самые брови…»

«Желанье властвовать и страсть…»

«О нет, не слепота грозит моим глазам…»

«Всё есть и будет – смерти нет…»

«Словно тихая река…»

Оранта

«И нам только небо осталось…»

«Ты ль это, жизнь, обложенная данью…»

«Учитель красок молодых…»

Июль

«Молиться и каяться поздно…»

«Ещё не видно первых звёзд…»

«Бежать, спешить – и не остановиться…»

Пиала

«Ни звонниц, ни колоколен…»

«Ещё повсюду, как на лёгкой ткани…»

Время

«Россия! Все твои черты…»

«От белых лент, от сонных рек…»

«Когда позор, тоска, бессилье…»

«О, если и вправду написана Книга Судеб…»

Ради шелеста, лепета, пенья Стихотворения 1992–2001 гг.

«Никакая рука – только сердце удержит поводья…»

«Над полетаевскими рощами…»

«Внезапный снегопад остановил часы…»

«Русское солнце, дорожное, скудное светом…»

«Так тигр подходит к бабочке, смеясь…»

«Зима стояла у киоска…»

«Я говорю: печаль мудра…»

«На три стороны помолясь…»

«Смерть – это кукла…»

«За тем невидимым пределом…»

«Безумие похоже на ту страну…»

«Время ли ветром проходит сквозь сердце…»

«Гора стекает вниз. Под плитами базальта…»

«Окликнуть можно – только шёпотом…»

Музыка

Юнга

«Воспоминаю я, печалясь…»

«То ли дерзкое смиренье…»

Четыре письма к А

«Привыкай к земным чертам…»

«Во тьме случайного ночлега…»

«Мрак, беспрестанно звучащий…»

Кочевье

«Из мелочей! Из мелочей…»

«Я знаю, как плачет вода, если нехотя льётся…»

Рождество Московское

«В смертельный провал, где чёрные единороги…»

«Благословенна жизнь твоя…»

«Август, в покорной листве запропавший…»

«В России надо жить бездомно и смиренно…»

«Спасибо, Господи, за детское…»

«Сохрани его, земляничный рай…»

«Деревья становятся выше…»

«Плача, блаженствуя, нежно лукавя…»

Николаю Якшину, с любовью

«Как наивно тоска называет себя тоскою…»

«В деревне царь – пожар: нахлынут ветры с гор…»

Правила поведения наяву

«Вспоминая Сыростан…»

«Ничему оправданья не надо…»

Златоуст

«Скрипучий снег, сухой морозец…»

Пить…

«Тогда, я помню, цвёл жасмин…»

«Осенний свет из чаши выпит…»

«Из рабочих предместий, осенённых пургой…»

«Унылая работа: штопать…»

«Время – ветер, и хочет ко мне вернуться…»

«Ресницам – сна! Приходит тайный час…»

Марине Гольденберг

«Оплывает апрель, подсыхает слюда на губах…»

«Теченье донных трав, подобное дыханью…»

«Голуби да зеркала…»

«Май замирает, узнавая…»

Баллада о пяти ангелах

«Мы пили кагор пополам с дождём…»

«Счастлив, покуда пьёшь, но только губы отнял…»

«На самом донышке тоски…»

«Дитя или книгу лелеешь – тревога одна…»

«Стояла ночь – зелёная вода…»

Зеркало

«Ты знаешь, я давно устала…»

«Город прячет влюблённых, как мальчик птенцов на груди…»

Памяти Елены

«Нам, переменчивым, как пламя…»

«Уж я нагляделась в Твои зеркала…»

«О, мне дано не так уж мало…»

«Когда пройдут земные сроки…»

«Прохожу я, не нарушив…»

«Морозные, млечные дни декабря…»

«Я солгала. Я неповинна…»

«Когда в распахнутый закат…»

«Я умирала дважды. Оба раза…»

Река

«От невесомого креста…»

«Знать, из горького опыта…»

«Всё снег да снег! Уж более недели…»

«На том берегу Юрюзани…»

«Ива как люстра сияет усталому небу предместья…»

Петербургской музе

Таганай

«Мгновенье, когда крича…»

«В свирепой нежности, в насмешливой гордыне…»

«Только вытянув ладонь…»

«Небо стелет дорогу моим стопам…»

«Хорошо в Твоих садах…»

«Этот город сошёл с ума, преступил черту…»

«Москва, красавица Москва!..»

Городской романс

Гости

«Если ткань собирается в складки небрежно и нежно…»

«Ты слышишь – петухи кричат…»

«Здесь добывали золото, а мы…»

«Что было – то прошло…»

«Зелёные веки травы засыпаны снегом…»

«Зима успела выцвести…»

«Проспект оканчивается закатом…»

«Мне снилось, что меня судили…»

«Как быстро и цепко, и верно…»

«Июля молочные зубки…»

«За пустырём, за жёлтым донником…»

«Так стоят на паперти…»

«Гляжу в себя – и нет во мне смиренья…»

«До Покрова в печальном золоте…»

«Песочные часы пустынь…»

Электричка

«Целая вечность прошла наугад…»

«Наложницей ли, рабой…»

«Прости мне, Боже, мою печаль…»

«Живя меж облаками и людьми…»

«Ради шелеста, лепета, пенья…»

«Родина каменная…»

«Если о жизни моей кто-то расскажет мне…»

«Всё пройдёт – и проходит! – прохожему надо спешить…»

Посвящение

«Однажды в горы уходят последний раз…»

«Пасхальный сухарик, посыпанный сахарной крошкой…»

«…И кровь моя бежит по двум кругам…»

Трава-тишина Стихотворения 2002–2011 гг.

«Я вспоминаю Вас вечернею молитвой…»

«О, эта жизнь захватывает дух…»

«Кто-то прошёл мимо окон, шурша плащом…»

«Смотрите, спящие, смотрите же…»

Охотники на химер

«В нём тоже музыка живёт…»

«Отступает зима далеко за Покров…»

«Эхо ловить – нежнейшая из забав…»

«И только там, где город шаток, где он надтреснут…»

«Владимир. Снег. Пожаром памяти…»

Драхма

«Безобразно надорван конверт….»

«И даже сердца – нет, не жалко…»

«Как будто волки день порвали…»

«Июль, расхристанный под грозами…»

«Замки сновидений вскрыты…»

«Как две страницы единственного письма…»

«Мимо пригорка, вниз…»

«Она горит, свеча-невольница…»

«Июльский ливень лип, рискующий пролиться…»

Прощание с птицами

«Листвы взволнованная речь…»

«Необъяснимо – там было что-то иное…»

«Пади, вечерняя роса…»

«Выцвели бутоны полушалка…»

«Печаль становится блаженством…»

«Над хищным сколом острых скул…»

Бастион иллюзий

«Как тесен мир! Как жёстко вымощен…»

«Надейся… Боже мой, на что?..»

«…И краем тучи грозовой…»

«Ты знаешь, как хочется нам красоты…»

«Уже черны поля, но ветер словно срезан…»

«Всю муку бессловесности…»

«Первый заморозок. Сны…»

«Жизнь ещё приснится, коснётся губ…»

Пасха

Ноябрь. Астральная проекция

«Что сердце слабое? Трепещет…»

«Перстеньком в стекло оконное…»

«Сестра моя Обь, до свиданья, сестра моя!..»

«Тоску твою свели на торжище…»

«Ещё в осеннем, выйдя из-под…»

«Из этой любви, как младенец из кори…»

«Холодно сердцу, не видно ни зги….»

«На птичьем языке, на лиственном наречье…»

«Нельзя ни на миг оставить одну…»

«На туберкулёзном сквозняке предместья…»

«Непогода пришла как отряд батьки Махно…»

«Шпили, башенки, колоколенки до колен…»

«Выходя из маршрутки у базара или вокзала…»

«А мы – нездешние… Нездешним…»

«Время пахнет пихтами…»

«Когда это было, в каком году и в каком бою?..»

«Далеко, на кордоне, в горах над гремучей речкою…»

«Музыка моя, Иремель тоски…»

«Такси и музыка воровская…»

«Что за река – одни излучины!..»

«Тает воск от лица огня…»

«Тоске не выискать обновы…»

«Кафешка, стёклышко, где мы с тобой сидели…»

«Смотришь васильком…»

«Вывесил ветер свои зелёные флаги ли…»

«…Они ещё волки и братья по крови волкам…»

«На острова травы, в зелёные астралы…»

«Сквозная память, тайная беда…»

«Июль идёт грозой по высохшим дорогам…»

«..А скрипочка? Ну разве что скрепить…»

«Сквозь ранние сумерки века…»

«Заходишь в дом из-под высоких звёзд…»

«Когда любимое не свято…»

«Репетируешь смерть. Представляешь мгновенья ухода…»

«Наш разговор плывёт как пламя…»

«В печали ты ясна, а в радости жестока…»

«Покуда ехали, стемнело…»

«Окарина окраины, скука…»

«Целуя руки ветру и воде…»

«В средоточье города и мира…»

«Ребёнок рябины, веснушчатый, ломкий…»

«Едва отхлынут холода…»

«Город холодом набит…»

«Военные грузовики…»

«Охрана вооружена…»

«Спины, надломленной в поклоне…»

«Не слаще печали – что может быть слаще печали?..»

«Сливаем мёд. Веранда заперта….»

«Внезапно освещает лица их…»

«Останься – ведь любишь, останься хоть жилкой…»

«Можно всю жизнь провести или только миг…»

«Покуда нет в тоске таинственного брода…»

«Я помню столько иных созвездий!..»

«От прибоя тьмы до её истока…»

«…Издали – как чужая…»

«Лето ли? – блюдечко с молоком…»

«Чем эта горечь успокоится…»

«То ли степь питается речками…»

«Вспомнил – и промолчи…»

«Жизнь полыхнула, как будто степь…»

«И всё равно меня влечёт…»

«Вода – молодая, нагая…»

Тихие имена

«Ты – деревце, всё в ожидании…»

«В пальцах сминая слабенький мякиш…»

«Оборванный звонок, измятая записка…»

«Всё было ясно – юг ли, север ли…»

«Метёт по сырому асфальту седой крупой…»

«Переживя глухое бездомье…»

Исход

«И вроде всё проверишь – ладно ли?..»

Вечерний круг

«А ты уже цветёшь! А ты уже трепещешь…»

«Тайная жизнь одиноких деревьев полна…»

«В терпких, вороньих, ворованных сумерках…»

«Я жизнь твоя, я сон твой безымянный…»