Александр Тамоников

Лжедмитрий. Царская плаха

© Тамоников А.А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Часть I. Гришка Отрепьев

Глава 1

Вот уже неделю на Москве трещали лютые морозы, каких не помнили даже старожилы. Повсюду по городу были выставлены бочки, в которых горели дрова, даруя прохожим и стрельцам, охранявшим порядок, тепло и свет. Борис Годунов с супругой Марией Григорьевной, отцом которой был знаменитый Малюта Скуратов, и дочерью Ксенией вышел из собора после молитвы, кутаясь в соболиную шубу.

Он усадил близких в повозку и приказал вознице:

– Поторопись, Степка!

– Да уж придется, Борис Федорович. Небо-то чернее тучи. Как бы вьюга колючая не налетела. Да и кони подзамерзли, хоть и не стояли на месте, – ответил тот.

– Много слов, Степан.

Годунов кивнул посадским, которые проходили мимо, признали в нем ближнего родственника царя Федора Ивановича и поклонились. Он сел в повозку напротив Марии и дочери.

– Стужа сильная. – Борис повел плечами. – Хорошо, что ветер слабый.

– Холодно, – согласилась Мария, – дома сейчас хорошо. Как ты чувствуешь себя?

– Ничего, слава богу!

– Отлежаться бы тебе.

– Отлежусь, когда можно будет.

– Не жалеешь ты себя.

– Не то время, Маша, и тебе это ведомо.

Мария вздохнула и сказала:

– Как бы беде большой не быть. Слишком уж высоко задумал ты подняться. А это многим не по нраву, Борис, имеющим силу и на Москве, и по всей России.

– Но главная сила – царь Федор – все же за мной! И давай, Мария, закончим этот разговор. Не след жене в дела мужа лезть.

– А на плаху идти вместе след?

– Да что ты завелась? Помолчи, мне подумать надо.

– Ох уж мне эти думы. – Мария Григорьевна замолчала, прижала к себе восьмилетнюю дочь.

Повозка шла ходко и вскоре остановилась у парадного крыльца богатого дома семьи Годуновых.

Борис отпустил возницу, с семьей поднялся в дом, там скинул шубу и шапку на руки слуге, расстался с женой и дочерью и прошел в малую залу, где обычно принимал людей знакомых, нужных. Там он присел в деревянное кресло, похожее на трон, сделанное по его заказу владимирскими мастерами. Годунов любил это кресло, удобное, высокое, позволяющее чувствовать свою значимость, глядеть на гостей прямым взором, а не снизу вверх.

Когда Борис садился в это кресло, он чаще всего думал о настоящем троне, престоле государя всея Руси. Все его мысли были о том, как стать таковым.

Годунов спешил домой не только потому, что на улице стояла стужа, мороз пробивался даже под полы и в рукава шубы, кусал лицо. Сегодня ему предстояло заняться одним неотложным делом. Формальным правителем России был царь Федор Иванович, сын Ивана Грозного, муж Ирины, родной сестры Годунова. Фактически же вся власть принадлежала Борису.

Дел у него было много. Но это являлось особенным. От него во многом зависела дальнейшая судьба Годунова, мечтавшего воплотить в жизнь свои поистине грандиозные планы.

За окном закружилась метель. Она подвывала голодной волчьей стаей, навевала невеселые думы. Годунову с утра недужилось, оттого и не было настроения. Временами тревога вдруг сжимала грудь ледяным обручем, обрывалась где-то внизу живота противной, ноющей, тупой болью. Отчего это?

Не оттого ли, что ночью Борису привиделся кошмарный сон. Иван Грозный восстал из могилы и грозил ему монашеским посохом. Его синюшные губы извергали проклятия. Годунов проснулся в холодном липком поту, крестился, отгоняя видение. Иван испугал его и исчез.

Или он был не в себе оттого, что той же ночью, ближе к утру тело пробил озноб, сменившийся жаром, заставлявшим то укрываться одеялом с головой, то сбрасывать его? Простудная хворь, пришедшая в столичный град с морозами и валившая с ног множество народа, добралась и до него. Борис болел редко, сильно и недолго. Бывало, с утра он чувствовал себя хорошо, к обеду появлялись слабость, усталость, вечером же его укладывал в постель жар. Ночь мучительна и бессонна, а после короткого предутреннего затишья хвори будто бы и не было.

Так вышло и теперь. К утру озноб и жар ушли, остались только легкая слабость, плохое настроение да головная боль. Еще это беспокоящее чувство тревоги.

Но ее причина могла скрываться в другом. В том самом деле, которое предстояло сделать.

Борис согрелся, приказал принести вина, выпил чарку, и ему стало лучше, покойнее. Хорошее вино греет душу, если в меру. Оно же превращает человека в скотину, коли позволить ему замутить рассудок до беспамятства.

Годунов вздохнул и проговорил:

– Если в меру! Всему надо знать меру. Вот только многим ли ведомо, какова она? Где ее границы, где та черта, до которой можно, за которой нельзя? Очень не многим.

Годуновым завладели размышления. Тот факт, что смены настроения стали охватывать его чаще и сильнее, он заметил недавно. Отец зашел в детскую к дочери Ксении. Он намеревался просто поговорить с ней, приласкать добрым, увидел беспорядок на столе и накричал на нее. Да так, что девочка испугалась, забилась в угол возле печи, заплакала, закрыла ладонями красивое лицо.

Борису надо было бы пожалеть ее, свою маленькую, беззащитную кровинушку. Но гнев, взорвавший его совершенно неожиданно, одержал верх. Он разбросал по полу детские рисунки и ушел, оставил дочь в незаслуженной обиде, недоумении и слезах. В большой зале Годунов остепенился, успокоился. Ярость улеглась так же внезапно, как и появилась.

Он осознал неправоту своего поступка, хотел вернуться к дочери, попросить прощения, но с ней уже была мать. Да и как отец объяснил бы ей свою беспричинную ярость? Слепой любовью? Хороша любовь, которая проявляется вот так.

Мария, конечно, заметила изменения в муже. Но что она могла поделать, когда сам Борис не справлялся с этой бедой? Если только посоветовать ему обратиться к лекарям, не иноземным, которые сготовили бы кучу разных пузырьков, содержимое которых смердит как разлагающийся труп, а к своим, местным, что по старинке делают отвары из трав да ягод. Но разве он послушает ее?

Борис последнее время слушал только себя и прекрасно знал, как легко лечебные отвары превращаются в смертельную отраву. Он сам был грешен в подобном, желал бы забыть это, да не получалось.

Трудна дорога к власти. Не всякому дано одолеть ее, переступить через то, что отрезает все пути назад.

Борис смог преодолеть себя, выбрал путь пусть подлый, грешный, но верный, который должен привести к цели. Или к плахе.

В коридоре послышались шаги. Прислуга могла пропустить в дом только тех, кого ей было приказано. Значит, пришли те люди, которых так ждал Годунов.

Дверь в залу открылась, появился окольничий Клешнин Андрей Петрович.

– Дозволь войти, Борис Федорович?

– Входи.

Клешнин прошел в залу, повернулся к красному углу, к иконостасу, трижды перекрестился, прошептал короткую молитву, предстал перед Годуновым и доложил:

– Я нашел нужного тебе человека, Борис Федорович.

– Кто он?

– Дьяк Михайло Битяговский.

– Битяговский? – Борис погладил бороду, вспоминая.

У него была хорошая память на лица и имена даже тех людей, с которыми он общался лишь однажды.

– Это не тот, что был в Казани при воеводе Булгакове?

– Он самый, ныне служащий в Разрядном приказе.

– Почему ты выбрал его, а не кого-то другого?

– Да потому, что Битяговский как никто другой подходит для той миссии, которую уготовил ему ты.

– Ты уверен, что дьяк не подведет?

– Да, уверен.

– А готов ли ты, Андрей Петрович, голову на этом положить?

– Готов, Борис Федорович.

– Смело, но опрометчиво. Не след поручаться за постороннего человека, будь он хоть трижды верен и надежен. Так и жизни лишиться недолго. Коварству людей нет границ. Тот, кто сегодня любезно наливает в твою чашу веселящего вина, клянется тебе в вечной и верной дружбе, завтра может с ухмылкой вонзить в спину клинок.

Клешнин подумал, что Борис мерит по себе, но сказал, естественно, совершенно другое:

– Что стоит жизнь, боярин, в наше смутное время? Если я чего и страшусь, то не смерти.

– Чего же? – спросил Годунов.

– Немилости твоей!

– Моей немилости? – Борис изобразил удивление. – А что она значит? Тоже ничего. Государством с Божьей помощью правит царь Федор Иванович. Только он раздает милости или накладывает опалу. Я всего лишь его верный слуга.

– Ты будущий царь, Борис Федорович. Об этом не только бояре да князья меж собой говорят. Да и кому еще править на Руси после царя Федора, как не тебе?

– Хватит о пустом речи вести. Что будет, только Господь ведает, а не бояре да князья. На слухи же обращать внимание не след. Недостойно это, – заявил Борис.

Однако слова Клешнина явно пришлись ему по душе. Он не верил никому, в том числе и этому окольничему. Но лесть приятна. Доброе слово и животина приемлет даже от того, кто уже приготовил острый нож, дабы убить ее.

Годунов вновь смерил Клешнина пронзительным взглядом.

– От души ли говоришь, Андрей?

– От души, Борис Федорович, вот те крест. – Окольничий перекрестился.

– Добро! Где этот дьяк?

– Как и было уговорено, я привел его сюда. Он ждет.

– Зови! Посмотрю, кого ты выбрал.

– Да, Борис Федорович.

Клешнин ввел в залу крупного мужчину с простецким лицом, жестокими хищными глазами, в одежде зажиточного посадского.

– Долгих лет тебе, боярин. – Дьяк поклонился в пояс.

«А такой, пожалуй, на все пойдет, коли знать будет свою выгоду».

– И тебе долгих лет. Назовись!

Гость представился, хотя в этом не было особой необходимости. Так наказал ему Клешнин.

Годунову пришлось по душе, что дьяк не тушуется, сосредоточен, спокоен. В нем чувствуется сила. Злая.

– Подойди, дьяк, ближе, сядь на лавку. Разговор у меня к тебе серьезный и тайный!

– Слушаюсь, боярин. – Битяговский сел на лавку, положил руки на колени, поднял голову.

Он приготовился слушать влиятельного боярина, близость к которому сулила ему большие выгоды или лютую смерть. Но это как Господу угодно. Все в руках Божьих. Коли быть беде, от нее нигде не спрячешься. От судьбы своей еще никто не уходил. Дьяк выбрал службу могущественному боярину.

– Оставить вас наедине, Борис Федорович? – спросил Клешнин.

Годунов усмехнулся. Да, человек догадливый и хитрый. Зачем ему знать то, от чего пострадать можно?

– Да, Андрей Петрович, езжай к себе, время позднее. Благодарю тебя.

– Рад служить, Борис Федорович. До свидания.

– До свидания.

Клешнин покинул залу.

Борис повернулся к Битяговскому и спросил:

– Что тебе ведомо о Нагих?

– Это о царице Марии Федоровне?

Годунов повысил голос:

– О ком? Царица наша – Ирина Федоровна, моя родная сестра.

– Она вдовая, боярин, царица. Всем ведомо, что Мария Федоровна – шестая жена Ивана Четвертого, а посему брак этот не признан церковью. Она незаконная, но царица. В народе ее таковой и зовут. Мария Федоровна – племянница Афанасия Нагого, что был весьма близок к Ивану Васильевичу. После смерти Ивана Грозного царь Федор повелел удалить Марию Федоровну с братьями, сыном, царевичем Дмитрием, ближними боярами на житье в Углич. Царевич Дмитрий…

– Не зли меня, дьяк! – прервал Битяговского Борис. – Не называй Марию царицею, а Дмитрия – царевичем. Он рожден незаконно и не может быть наследником престола.

– Извини, боярин.

Борис сменил гнев на милость.

– Ладно, дьяк, продолжай!

– В Угличе у Нагих удел. Там с Марией Федоровной братья ее Михаил и Григорий, челядь. Для них построен дворец в Кремле. Живут, ни в чем не нуждаясь. Обижены они на тебя.

– О чем ты?

– Люди говорят, что Мария Федоровна весьма недовольна тем, что ты не позволил ей быть на коронации Федора Ивановича. Недовольна она и тем, что царь Федор Иванович не называет Дмитрия своим братом.

– И во всем виноват я?

– Так люди говорят.

– Это все исходит из Углича. Государством правит царь Федор Иванович законнорожденный сын Иона Грозного. Не я принимаю решения, а он.

– Людям этого не объяснишь. Уже здесь, на Москве, я услышал историю об Ирине Ивановне Мстиславской, дочери князя Ивана Федоровича, последней из рода Рюриковичей.

Годунов насторожился.

– Что за история?

– Иван Грозный в своем завещании будто бы назначил Ирину женой нынешнего царя Федора Ивановича, коли у того в первом браке не народятся дети. В год же, когда помер князь Мстиславский, Ирина, знающая о том, что может стать царицей, вдруг ушла в монастырь.

– И что в этом странного? У нас знатные женщины постригаются в монахини.

– Да, ничего. Однако в народе говорят, что Ирина Ивановна ушла в монастырь не по своей воле.

– Опять я заставил?

– Не гневайся, боярин. Люди говорят, будто ты, оберегая брак сестры с царем Федором, чуть ли не выкрал Ирину из дома отца и насильно заставил ее постричься в монахини. Она все же соперница твоей сестры. У той нет детей. Еще Иван Васильевич Грозный настаивал на том, чтобы Федор развелся с ней и взял в жены другую девицу, способную произвести на свет божий наследника.

Эти слова были очень неприятны Борису, но в них была правда. Не вся, конечно. Всего сейчас не знал никто.

– А ты неплохо осведомлен, дьяк, – прищурившись и глядя в упор на Битяговского, проговорил Годунов.

– Ответы на твои вопросы, боярин, знают многие люди.

Борис прошелся по зале, повернулся к Битяговскому.

– Ты сейчас наверняка думаешь, с чего это вдруг я позвал тебя и завел этот разговор, да?

– Твоя правда, боярин.

Борис подошел вплотную к дьяку и прошептал:

– А завел я этот разговор с тобой потому, что нужен ты мне для весьма серьезного дела.

– Я слушаю тебя.

– Слушай, дьяк, только наперво запомни, что коли кто узнает о нашем разговоре, то не сносить тебе головы. Ты ведь знаешь, что Борис Годунов слов на ветер не бросает.

– Знаю, боярин. – Битяговский почувствовал холод внутри.

– Я не из-за пустого интереса завел с тобой разговор о Нагих. Да, Дмитрий Угличский рожден в незаконном браке, но он родной сын Ивана Грозного, значит, прав на наследство не потерял. Все мы в руках Божьих. Только Он ведает, сколько лет кому отведено на этом свете. Коли что случится с Федором Ивановичем, то Нагие непременно станут выдвигать претензии на престол. В народе Дмитрия воспринимают как наследника. Одно имя Ивана Грозного, отца его, может привлечь к нему бояр, которые пострадали при царствовании Федора. Но отдавать престол я не собираюсь никому.

Дьяк с немалым удивлением и страхом посмотрел на Годунова.

– Но ведь ныне царь, как ты сам сказал, Федор Иоаннович. Престол под ним.

Годунов неожиданно рассмеялся, отошел от дьяка и проговорил:

– Федор правит государством? Да он без меня и шага ступить не может. Правитель – я. Федор, конечно, царь, но зависимый, послушный. Он слаб. Не будь меня и его давно не было бы. Ты слушаешь свою жену?

– Вот еще! Бабе не след лезть в мужские дела. Ее удел – во всем подчиняться мужу.

– Правильные слова. А вот Федор Иванович жену свою слушает, любую ее прихоть исполняет. Оттого я при власти и не отдам ее никому.

– А коли у царя и царицы родится наследник?

– Столько лет не было, а сейчас народится?

– Все может быть. Господь способен наделить своей милостью царицу Ирину.

Годунов покачал головой.

– У Ивана Васильевича сколько детей народилось? Всех и не назовешь. А остался кто? Слабый здоровьем, безвольный Федор да незаконный восьмилетний Дмитрий. Где остальные? Господь прибрал. Мне продолжать?

Битяговский, которого неожиданно пробила дрожь, прошептал:

– Нет!

– Вижу, Клешнин не ошибся. А теперь давай откровенно, дьяк. На Руси царем после Федора буду я. Ты же должен помочь мне в этом.

– Как, боярин?

– Поедешь в Углич…

– С какой целью?

Годунов повысил голос:

– Не перебивай!

– Да, боярин, прости.

– Возьмешь с собой надежных, верных людей. Получишь царскую грамоту с неограниченными полномочиями. Ты должен смотреть за настроениями Нагих, за Дмитрием и, если понадобится, сделать так, чтобы его не стало.

– Как? – воскликнул Битяговский. – Ты хочешь, чтобы я взял на себя смертный грех?

– Нет, дьяк. Тебе не потребуется лично устранять Дмитрия. Надобно подобрать людишек, способных это сделать, держать их при дворе Нагих. Когда потребуется, они сделают то, что надо. Все грехи лягут на меня. Ведь это я задумал убрать Дмитрия, коли потребуется.

– Боюсь, не смогу, боярин.

Годунов вновь подошел вплотную к Битяговскому.

– У тебя, Михайло, есть выбор. Ты делаешь то, что нужно мне, либо твоя жена уже завтра будет рыдать над твоим гробом.

– А Клешнин Андрей Петрович знал, что ты мне предложишь?

– Нет! Об этом известно только тебе и мне. Откажешься, подпишешь себе приговор. Я не могу допустить, чтобы эти замыслы вышли за пределы моего дома. Согласишься – узнаешь, что такое настоящая милость, когда я стану царем. Ты можешь рассчитывать на нее. Власть государя безгранична. Он может из любого худородного мужика сделать боярина, князя, наделить землями, одарить богатством. Так каков твой выбор, дьяк?

– Я согласен!

Годунов усмехнулся.

– Еще бы. Я не встречал ни одного человека, который добровольно взошел бы на плаху. Таких просто нет. А теперь о деле. Итак, ты должен приблизить к себе людей из Углича, которым придется… ну ты понял. Можешь взять таковых с собой из Москвы.

– Я найду нужных людей здесь. Проще, конечно, это было бы сделать в Казани или во Владимире, но и в Первопрестольной найдутся те, кто желает заполучить богатства и милость. Они должны знать, что им придется делать…

– Нет! Об этом пока никто знать не должен. Когда придет черед, ты получишь мой указ и откроешься тому человеку, кого выберешь исполнителем.

– Но он позже может раскрыть тайну.

– Да, может. А посему от него придется избавиться. Так что подбирай человека, которого будет не жаль.

– Я все понял, боярин!

– Ты сейчас подумал, а не избавится ли коварный боярин и будущий царь от тебя. Не бойся, Михайло. Мне надежные люди будут нужны и после вступления на престол. Найти их не просто. Это врагов нажить легко. Друзей, единомышленников надобно беречь, ибо в них опора государя. Выбрось из головы плохие мысли.

– Я верю тебе, боярин, – сказал Битяговский. – Другого выхода у меня нет, – невольно проговорился он.

– Ничего, Михайло. Наступит время, когда ты будешь сидеть в роскошных палатах своего большого каменного дома, окруженный слугами и любящей семьей, и вспоминать этот день как самый счастливый в своей жизни. Да, дело тебе предстоит непростое, но цель оправдывает средства. Главное в жизни человека – цель, которую он стремится достичь любой ценой. Тогда у него появляются силы.

– Ты прав, боярин, – сказал Битяговский и расправил плечи, что не прошло мимо внимания Бориса.

Этот незаурядный мастер интриг мог видеть дальше других, опережать события и принимать верные решения. Годунов понял, что Битяговский не подведет. Да, на дыбе он молчать не станет, но что сможет сказать? Мол, Годунов готов убить ребенка, дабы взойти на престол, заполучить верховную власть? Но ведь она и сейчас в его руках. Иван Васильевич Грозный умер шесть лет назад. С тех самых пор Борис и правит государством. Так будет и далее. Но пора ему стать царем, самодержцем. Быть всесильным, но вторым – это не для Годунова. Так кто посмеет упрекнуть его в заговоре? Царь Федор не даст боярам выступить против него. Он, как мальчишка, до сих пор влюблен в Ирину. При полной поддержке царя, а значит и церкви, Борис сам обезопасит себя. Так что Битяговский вполне подходит.

Дьяк молчал, пока Годунов, занятый размышлениями, ходил по зале.

Борис остановился, повернулся к Битяговскому.

– Что ты сказал, дьяк?

– Я сказал, что ты прав, боярин!

– Да, я прав, Михайло, как и всегда. Ты хочешь что-то спросить?

– Когда мне следует быть в Угличе?

– Чем быстрее, тем лучше. Но если для подбора нужных людей потребуется время, то не торопись.

– Я готов уже сейчас сказать, кого хотел бы взять с собой.

– Да? Интересно. Говори.

– Супругу с сыном Даниилом, племянника Никиту Качалова.

– Все?

– Да.

– Андрей Петрович Клешнин сделал правильный выбор. Семья, это хорошо. Родственники не выдадут, особенно если знать ничего не будут. Я одобряю твой выбор, Михайло, и, заметь, делаю это едва ли не первый раз в жизни. Не припомню, когда вот так, с ходу, соглашался с кем-либо.

– Я ценю это, боярин.

Годунов присел в кресло.

– Значит так, Михайло. Ты едешь в Углич по прямому указанию царя Федора. Грамоту получишь завтра же. В ней будет указано, что цель твоей миссии в Угличе – в первую голову надзор за тем, как исполняется воля царя. Ведь Федор отправил Нагих не в ссылку. Им был дан удел. По грамоте ты являешься оберегателем всех прав Дмитрия. Этим покажешь, что все слухи о том, что Федор не признает брата, пусты и беспочвенны. Государь не забыл Дмитрия и желает ему благоденствия. Ты явишься как защитник царевича от всех бед, которые могут грозить ему. Я делал тебе замечание по поводу слова «царевич», но в Угличе ты должен обращаться к Дмитрию только так, держаться с ним ласково. А вот по отношению к Нагим, особенно к Марии Федоровне, проявляй строгость. Проверяй их доходы. Недавно Мария Нагая заявила, что царь Федор, а вернее я, Борис Годунов, уменьшает средства, которые выделяются в Углич из казны. Проверь и это. Вывод должен быть однозначным – Нагие получают больше, чем им требуется. Докладывай мне о том, что Мария Федоровна прилюдно говорит, будто Дмитрий болен падучей немощью из-за порчи, напущенной на него кем-то из ближнего окружения царя Федора. Нагие пытаются привлечь к себе темных личностей, недовольных царем, готовят заговор. В общем, Михайло, ты должен высылать мне донесения, порочащие Марию Нагую и ее родственников. Они плохо заботятся о Дмитрии, не лечат его. Это будет неправдой, но нужной нам. Вступай с Нагими в ссоры, открыто высказывай им упреки…

– Но подобное поведение бросит тень и на тебя, боярин.

Борис поморщился.

– Не люблю, дьяк, когда кто-то перебивает меня. Не след делать это. У тебя будет время спросить.

– Еще раз прости, боярин.

– Ладно, Михайло. Я отвечу тебе. Какие претензии могут возникнуть у Нагих ко мне, если в Углич тебя отправляет сам царь Федор с намерением защитить законные интересы брата? Донесения ты будешь отсылать с гонцом к царю Федору. Как они попадут ко мне, не твоя забота. Никто не узнает о нашем с тобой сговоре. Смотри сам не допусти ошибки. Жене твоей надо будет войти в приятельские отношения с мамкой Дмитрия Василисой Волоховой, кормилицей Ариной Тучковой, постельницей Марией Колобовой. Насколько мне известно, Дмитрий часто играет с сыновьями Тучковой и Колобовой. Сыну твоему и племяннику надобно быть при дворе Нагих, подружиться там с Осипом, сыном Василисы Волоховой. Твои родные должны относиться к Нагим дружественно. Ты меня понял?

– Да, боярин!

– А вот теперь можешь спрашивать.

– У меня вот какой вопрос, боярин. Выполняя твой наказ, я попаду в немилость не только к Марии Федоровне. Это не страшно. Против меня выступят и ее братья, Михаил и Григорий…

– Не посмеют! Мария Федоровна, та да, молчать не будет, а вот братьям выступать против воли царя резону нет. За это можно и головой поплатиться. Конечно, приязни от них не жди, только пакостей, но мелких. Да, они готовы будут разорвать тебя на куски, как сделали бы и со мной, однако открыто против воли царя не выступят. Ты будешь защищен царской грамотой. Не обращай на них особого внимания.

Битяговский кивнул. Он все понял и не имел никакой возможности отказать Борису. Дьяк знал, что коли тот обещал казнить его, то так и сделает, и согласился со всем.

Углич жил своей провинциальной жизнью. Переезд сюда Нагих воспринимался горожанами положительно, даже с гордостью. Как же!.. Рядом с ними жил сын самого Ивана Грозного, заступника за народ, истребителя изменников-бояр. Люди часто приходили в Кремль, чтобы посмотреть на сына Ивана Грозного. В глазах большинства жителей Углича он являлся будущим русским царем, наследником знаменитого отца.

В один февральский воскресный день после обедни в Кремль забрели Еремей Коренев и Федор Табанов. Они занимались ловлей, копчением и продажей рыбы, которой изобиловала Волга, кормившая не только жителей Углича. Поначалу кумовья хотели пойти в кабак, но до Кремля было ближе, туда они и подались. Погода стояла хорошая, холода отступили, светило солнце, в лучах которого красовались сугробы снега. Погода как раз для мальчишечьих забав.

Кумовьям хотелось посмотреть на царевича. До того Дмитрия видел только Федор.

Их надежды оправдались. Дмитрий и еще трое мальчиков его возраста или немного постарше вовсю резвились во дворе дворца. Стража остановила кумовьев недалеко от них, но уйти не потребовала, наказала не подходить к царевичу.

Мальчишки лепили снеговиков, двух уже сделали, принялись за третьего. Рядом с ними держались женщины и брат царицы Михаил Федорович в распахнутой шубе.

Верховодил, конечно же, Дмитрий:

– Петруха, кати свой ком к моему! Гришка, ступай к нам. Бажен, ставь голову да морковь не забудь с углями.

– Этот шустрый, что начальствует, Дмитрий? – спросил Коренев.

– Он и есть, – ответил кум.

– Гляди, мал еще, а распоряжается.

– На то он и царевич.

– Смотрю, Михайло Федорович уже приложился к чарке, шуба нараспашку, шапка набок, лицо раскраснелось, как от мороза.

Табанов усмехнулся.

– Скажешь тоже, к чарке. Да в нем этих чарок с десяток, не меньше. Он пьет не ими, а ковшами.

– Ты-то откуда знаешь?

– Знающие люди говорят.

– Люди наговорят. Хотя сейчас заметно, что пьян он изрядно. А братец его Григорий Федорович вроде как не ахти потребляет вино?

– Да, почти не пьет.

– А царевич молодец, ловко у него все получается. Только вот слышал я, будто падучая хворь его нередко валит.

– Молва идет, будто хворь эту на царевича ведуны наводят по приказу Бориса Годунова.

– Ему-то зачем?

– Как зачем? Царь Федор слабый да болезный, детей у него нет, зато жена Ирина – сестра Бориса. Тот метит престол заполучить, коли преставится Федор Иванович и не будет наследника по крови. А вон он, царевич Дмитрий.

– Ты намекаешь, что Годунов хочет извести Дмитрия?

– Я, Ерема, ни на что не намекаю. Говорю, что от людей слышал. Да и Катерина моя дружится с Ариной Тучковой, кормилицей Дмитрия.

– Это с той, что у крыльца стоит?

– С той самой, понятно дело. Рядом с ней мамка царевича Василиса Волохова да постельница Мария Колобова. С Дмитрием Петруша Колобов, Бажен Тучков, Гришка Козловский.

Коренев сдвинул шапку на затылок и спросил:

– А Катерина твоя не говорила, что за люди при дворе Марии Федоровны объявились? Я слыхал, что это москвичи. Более ничего.

Табанов объяснил:

– Дьяк Битяговский с семейством. Говорят, к Годунову близок.

– Значит, тот и послал дьяка, но зачем?

– Не по душе, видно, Москве, что в Угличе наследник подрастает.

– Им какое до того дело?

– Дело до Дмитрия у Москвы есть, и немалое. Не дай Господь, помрет царь Федор, тут-то свара за престол и начнется.

– А чего свара? Ясно же, что царствовать будет Дмитрий.

– Не все так просто. Борису это невыгодно.

– Почему?

– Потому. Головой думай. Скажи, кто ныне правит государством?

– Федор Иванович.

– Годунов, Ерема, правит. Федор так, для показа. Он на троне сидит, бояр принимает, послов иноземных, бумаги подписывает. А всеми делами от его имени заправляет Годунов. Он и указы для царя пишет. Коли Ирина Федоровна родит сына, то он станет прямым наследником. Но долго ли проживет? Ежели Борис задумал царем стать, то все сметет на своем пути. Он и племянника родного не пожалеет. Чего уж говорить о Дмитрии? А вот коли Нагие защитят мальчонку, он взойдет на престол, тогда и Годунову конец. Не простят они Борису унижений. Потому-то и невыгодно Годунову, чтобы Дмитрий жил.

– Довольно об этом, Федор, голова идет кругом. Господь решит, чему быть. Давай смотреть на ребят.

Мальчишки как раз закончили лепить третьего снеговика, самого большого, с кривой морковью вместо носа. Дмитрий подбежал к дяде, Михайлу Нагому, и тот дал ему свою саблю.

Вернувшись на прежнее место, Дмитрий громко крикнул:

– Это бояре. Главный среди них Борис Годунов, вот он, самый здоровенный. Я же царь, могу делать, что хочу. И сделаю. – Дмитрий подошел к снеговикам и стал рубить их саблей.

Начал он с большого, раскромсал на куски всех трех, остановившись, обернулся к притихшей толпе и заявил:

– Так вот будет с боярами, когда я стану царствовать.

К мальчикам подошел Осип Волохов, сын Василисы, мамки царевича, и спросил:

– Что, Дмитрий, вот так всех бояр и изрубишь?

– Изрублю!

– Это ты сейчас такой смелый. Крушить снеговиков большой отваги не надо.

Дмитрий сжал рукоятку сабли.

– Зачем так говоришь, Осип? Может, хочешь проверить, хватит ли у меня отваги срубить твою голову?

Волохов побледнел. Василиса бросилась было к мальчишкам, но ее остановил Михаил Федорович:

– Не лезь, хуже сделаешь. Я успокою Дмитрия. – Он направился к царевичу.

Тот видел, как струсил Осип, и распалялся все больше.

– Что молчишь? Я же могу только снеговиков рубить?!

– Убери саблю, Дмитрий. Извини. Я сказал, не подумавши.

– Нет, Осип, ты думал, что говорить. Унизить меня захотел, опозорить перед товарищами?

– Но я тоже твой товарищ.

– Ты не товарищ. Я мамке скажу, чтобы больше не пускала тебя во двор.

– Но почему, Дмитрий? Я же извинился.

– Уходи, иначе порублю! Да сначала поклонись, как положено.

Но тут Волохов уперся.

– А вот не поклонюсь и не уйду. Ты еще никто, и никому не ведомо, станешь ли государем. Без тебя есть кому на Москве править.

Дмитрий побагровел, губы его сжались в нить.

– Вот как! Ну, получай, собака! – Царевич поднял саблю.

Тут-то и подоспел Михаил Федорович.

Он перехватил руку племянника, забрал саблю и крикнул Волохову:

– Пошел отсель, да быстро! – Дядя обнял царевича. – Ты что, Дмитрий? Разве можно так?

– А как можно, когда надо тобой открыто изгаляются? И кто? Холоп какой-то.

– Но ты же играл с ним, дружил. Неужто и на самом деле рубанул бы?

– Да.

– Нельзя так, Дмитрий!

Коренев повернулся к куму.

– Слыхал, Федор!

– Не глухой и не слепой.

– А царевич-то в отца пошел. Как он снеговых бояр порубал! Едва Осипа не убил за то, что тот супротив него пошел. А речи-то какие говорил, хоть и мал еще. Настоящий царь растет. Как отец Иван Васильевич править будет.

– Теперь понял, почему его боятся на Москве?

– Теперь понял. Скажу честно, сам струхнул малость. Ведь малец еще, а как грозен!

– Так сын Грозного, оттого и сам таков. Погоди!.. А что это с ним?

Дмитрий в это время вдруг сильно закричал, отпихнул Михаила Федоровича. Лицо его перекосила гримаса, оно посинело. Крик оборвался хрипом, пальцы скрючились и застыли. Потом он рухнул на снег и забился в судорогах.

Все, кто это видел, ахнули.

Михаил Федорович и женщины из прислуги бросились к Дмитрию. Мальчишки разбежались.

Стража накинулась на зевак.

– Пошли, пошли со двора! Быстро!

Табанов потащил за собой Коренева.

– Чего это с ним, Федя? – спросил Еремей.

– Не видишь, что ли? Падучая свалила.

– А от нее помереть можно?

– Я знаю?

– Да, прогулялись, насмотрелись, наслушались. Теперь просто грех не выпить.

– Так идем.

– У меня самого все тело дрожит.

– Не у тебя одного.

– А эта падучая, она не заразная?

– Нет. Идем, Ерема.

– Слава богу. Ты как хочешь, а я больше не ходок сюда.

– Испугался?

– Испугаешься тут. А ведь малец еще, девятый годок всего.

– Иван Васильевич в тринадцать лет уже думу Боярскую разогнал да приказал казнить князя Шуйского.

– Про то слыхал, но думал, врут люди.

Кумовья вышли из Кремля, прошли до единственного в Угличе кабака, взяли медовухи. Выпили.

– Не могу успокоиться, – проговорил Еремей.

– Что так?

– Теперь Осипу Волохову в Кремль дорога закрыта. Глядишь, Мария Федоровна и Василису погонит. Если бы не Осип, то, может, и с царевичем ничего не было бы.

– Его падучая хворь не впервой бьет. Я с лекарем Гордеем надысь встречался. У него пятый внук народился. Позвал отметить. Посидели чин по чину. Я знал про хворь царевича и спросил у Гордея про нее. Он, сам знаешь, в своем деле человек известный, сказал, что немочь эта валит приступами, и человек потом ничего не помнит. А перед приступом он нередко начинает бояться всего, прятаться от мнимой угрозы либо напротив – злобствовать. Видения у них появляются разные. Вот сейчас все так и было. Дмитрий сперва прыгал, распоряжался, а позже в снеговиках бояр увидел, от которых на Москве лишения терпел. А может, кого из местных. Вот и порубил. Потом почуял угрозу в Осипе, да тот еще и подначил его. Он и зарубил бы дружка своего, потому как не понимал, что делает, а после и сам не поверил бы в это.

Кумовья выпили еще и пошли каждый к себе, делиться с женами и соседями виденным в Кремле.

Бессознательного Дмитрия слуги занесли в покои. Доктор немец Ганс Стубе служил Марии Федоровне еще при Иване Грозном и хорошо знал о болезни царевича. Он тут же велел положить его на постель, повернул голову набок, вставил в рот инструмент, похожий на палец, только плоский, вытер чистым полотенцем пот с лица, пену, застывшую на подбородке. Судороги прекратились, вспотевшее тело расслабилось. Вскоре царевич открыл глаза.

– Вот и все! – Стубе поднялся, вытер руки тем же полотенцем. – Поверни голову, царевич, да открой рот.

Дмитрий подчинился.

Доктор осмотрел полость рта.

– Язык не покусан, как в прошлый раз. Это хорошо. Закрой рот. Голова болит?

– Да.

Стубе повернулся к Марии Федоровне, которая всегда находилась у постели сына во время припадков.

– Прикажи, царица, намочить полотенце и положить его на лоб царевичу. Да пусть воды принесут пилюлю запить.

Мария Федоровна передала приказ Волоховой и гневно взглянула на нее. Брат уже доложил ей о ссоре царевича с Осипом.

Стубе тем временем достал из своей сумки пузырек с пилюлями.

Волохова принесла мокрое полотенце, чашу с водой.

Мария Федоровна положила полотенце на лоб сына.

Дмитрий принял пилюлю, поданную ему доктором, запил ее водой.

Стубе спросил его:

– Легче стало, Дмитрий?

– Да, только в глазах мухи.

– Пройдет. Ты поспи. Как проснешься, хвори и след, как говорится, простыл.

– Да. У меня глаза закрываются.

– Поспи, сынок, а я посижу возле тебя, – сказала Мария Федоровна и махнула рукой, приказывая всем покинуть покои.

Когда сын уснул, вдовствующая царица прошла в палату, где обычно встречала посланцев из столицы и местную знать.

Представитель Москвы ждал ее.

Мария Федоровна прошагала мимо него, села в кресло, стоявшее меж двух окон, и только после этого соизволила посмотреть на посланца.

– Дьяк Михаил Битяговский, – представился тот. – Прибыл в Углич для ведения дел, порученных мне высочайшим повелением. Вот грамота царя Федора Ивановича. – Битяговский подошел к вдовствующей царице, протянул ей свиток.

Мария Федоровна схватила его и отбросила в сторону.

– По велению царя, говоришь, прибыл, Михайло Битяговский?

– Не след так обращаться с царской грамотой.

Царица повысила голос:

– Поучи еще меня. И отвечай на вопрос!

Битяговский был по натуре вспыльчив, но умел владеть собой, сдержался и ответил спокойно:

– В грамоте все прописано. А коли не желаешь сама читать, Мария Федоровна, так позови своих братьев или хотя бы одного, Григория. Михаил-то, наверное, по своему обыкновению пьян.

– Не много ли позволяешь себе, дьяк?

– Ровно столько, на сколько имею прав и обязанностей по царскому Указу.

– Да что ты врешь? Не Федор тебя прислал, а Бориска Годунов.

Битяговский вновь ответил спокойно, размеренно:

– Я с людьми своими прислан сюда государем Федором Ивановичем, и закончим на этом. Завтра же начну работу. Попрошу к утру подготовить мне отчет по доходам с удела, ибо с завтрашнего дня таковых у тебя не будет. Деньги на содержание станешь получать только из государевой казны через меня. В тех размерах, какие будут признаны необходимыми. Страже отдай наказ беспрепятственно пропускать во дворец меня и моих людей, имена которых указаны в грамоте. Либо я распоряжусь сменить стражу. О прочем поговорим отдельно, когда ты будешь поприветливее.

– И не надейся.

– На что? На повиновение государю?

– На то, что стану приветливой для слуг Борискиных.

– Повторяю, Мария Федоровна, я прибыл сюда по приказу царя.

Но вдовствующая царица не слушала Битяговского.

Она резко повысила голос, в нем зазвучали истерические нотки:

– Бориска Ивана Васильевича извел, Федора через сестру подчинил себе, девицу Мстиславскую в монастыре запер, меня с наследником в ссылку отправил. Он даже духовенству запретил поминать имя Дмитрия при богослужениях. К трону дорогу себе пробивает. Может, Бориска послал тебя извести моего сына?

Битяговский вздрогнул, но тут же взял себя в руки:

– Как ты можешь такое думать, царица? Моя цель – защищать царевича, следить за тем, чтобы строго блюлись его права и безопасность.

– Без тебя обойдемся. Я знаю, как уберечь сына. В бумагах ройся сколько угодно, следи, вынюхивай, мешать не стану, докладывай Бориске, что хочешь. Уже завтра можешь отправить гонца и передать ему, что Мария Нагая не даст царевича на растерзание, коли надо, весь Углич подымет, а не подпустит к нему никого. Поведай еще, что мы не признаем его и проклинаем.

– Смелые речи говоришь, Мария Федоровна. Не надо так со мной. А грамоту-то подыми да почитай, что в ней написано и скреплено печатью нашего государя, остепенись, смири гордыню.

– А то что? – Гримаса ненависти легла на лицо царицы.

– А то потеряешь все, что имеешь. Больше мне нечего тебе сказать. До завтра, царица. – При слове «царица» Битяговский пренебрежительно усмехнулся.

Это вызвало новый прилив гнева у Марии Федоровны, но она промолчала, только сжала кулаки, прикусила губы. Какой смысл ругаться с дьяком? Понятно, что он исполнял волю ненавистного Бориса. В этом у Марии Нагой сомнений не было.

Битяговский ушел, царица постепенно успокоилась и призадумалась.

С одной стороны, приезд надсмотрщика Битяговского – это плохо. Значит, Бориска решил, что Углич без присмотра оставлять нельзя. Как бы тут не поднялся мятеж. Ведь Годунову хорошо известно, что народ по-прежнему вспоминает годы правления Ивана Грозного.

Занервничал правитель, обставил все так, будто дьяк с людьми своими прибыл защищать Дмитрия. Битяговский назвал сына царевичем. Тоже с умыслом и с ведома Бориски.

С другой стороны, если Годунов намеревался бы извести Дмитрия, то вот так, именем Федора, не послал бы убийцу. Это делается тайно.

Да и присылать не надо. У Бориски и в Угличе есть свои люди, хотя бы тот же городовой приказчик Русин Раков, выборный правитель Углича. У него тут верные людишки имеются. Да и сам он, получив приказ Бориса, легко извел бы царевича. Долго ли подкупить слугу, который подсыплет яда в еду или питье? И не станет ни Дмитрия, наследника престола, ни непокорной матери его, вдовствующей царицы Марии Федоровны.

Братьев в ссылку подальше от Углича. В Сибири необъятные просторы, сколько знатных людей сослано туда по злой воле Годунова? Не счесть.

Бориске не занимать опыта в таких делах.

Однако он присылает дьяка с семейством, с грамотой царя. Значит, еще не время убирать с дороги Дмитрия.

Но долго ли ждать, когда Годунов решится на убийство? Он рано или поздно пойдет на то, чтобы извести Дмитрия. Тот большая помеха в его притязаниях на престол.

С Битяговским, покуда тот не набрал силу в Угличе, справиться не сложно. Поднять народ, обвинить дьяка в посягательстве на жизнь царевича, и все дела. Горожане разбираться, правда то или нет, не станут, разнесут подворье, занятое дьяком, до смерти забьют его с женой, сыном и племянником.

А самой в это время с Дмитрием, братьями и ближними людьми податься сначала в Ярославль, потом через Тверь в Новгород под защиту князя Губанова. Иван Петрович укроет на время, если не у себя, то в ближайшем монастыре, где помнят и чтут Ивана Грозного и сына его родного в обиду не дадут.

Наладить отношения со шляхтой, перебраться в Речь Посполитую, в Краков, к королю польскому и великому князю литовскому Сигизмунду Вазе. Там русского царевича примут с почестями. Это же такой подарок – заполучить наследника российского престола, который потом будет в долгу.

Подобные мысли, план бегства и мести Годунову, мгновенно созревший в голове, возбудили Марию Федоровну. Она поднялась с кресла, стала мерить шагами залу, что-то шепча и крестясь.

За этим и застал ее брат Михаил, пьяный сильнее прежнего, но способный воспринимать реальность.

– Кого это ты, Мария, принимала? Что за птица этот гость из Москвы?

– Ты, Михаил, лучше пошел бы да проспался, а сперва подозвал бы сюда Григория.

– Я пьян? Окстись, Мария, да я, можно сказать, Дмитрия от беды великой спас. Не будь меня рядом, царевич наш зарубил бы Осипа Волохова. Тогда Бориске и изводить его не потребовалось бы, потому как наследник совершил бы смертный грех. Упрятали бы всех нас в монастыри, сослали в дальние края.

– Ты спас? – воскликнула Мария Федоровна. – А кто ему саблю дал? Это надо додуматься!

– А чего в этом такого? Мальчишку надо приучать к оружию, чтобы вырос воин, а не слюнтяй.

Вдовствующая царица махнула рукой.

– Что с тобой говорить? Иди проспись.

– Я выпил самую малость для настроения. В этих палатах да в паршивом городе с ума сойти можно.

– Видно, что разума в тебе осталось самая малость.

– Мария, обидеть хочешь?

– Тебя не обидишь.

– Так ты скажешь, что за гость объявился?

– Дьяк Михайло Битяговский. Слыхал о таком?

– Битяговский? Вроде такой в Казани был.

– Был. А теперь в ближних людях Годунова обретается.

– А к нам-то зачем пожаловал?

– Чтобы следить за нами да защищать интересы Дмитрия. Мы же их нарушаем!

– Кто сказал?

– Годунов.

– Нашла кому верить.

– Я и не верю. Это ты ничего понять не можешь. Бориска приказал дьяку надзирать за нами, ущемлять во всем, в чем только можно, унижать нас, посылать в Москву лживые доносы о нашем недовольстве. Теперь тебе не разгуляться. С завтрашнего дня средства на наше содержание из казны поступать будут. А много Бориска не даст.

– Обойдемся и без его подачек. Дьяка же этого, коли он будет совать свой нос не туда, куда надо, приструним, на место поставим.

Мария Федоровна насмешливо посмотрела на брата.

– Ты поставишь?

– А хоть бы и я.

– Иди, Михайло, не смеши.

– Я-то уйду, душно тут, а вот тебе без меня, как ни крути, не обойтись.

– Куда ж мне без тебя. Но ладно, Михаил, ты и впрямь ступай. Пусть Григорий придет.

– На что тебе брат?

– Нужен!

– Я не нужен, Гришку подавай. А ну вас всех. К вам, как к родным, а вы… – Михаил Федорович повернулся и вышел из залы.

Мария Федоровна поведала брату Григорию о приезде надсмотрщика и попросила заняться с ним бумагами по хозяйству, по отчетности удела.

– Ты будь с ним, Гриша, любезней, хоть и не по нраву тебе это. Мне не по чину с ним общаться, а Михайло по пьянке может нагородить такого, что не разгребем потом.

– Ладно, сестра, займусь. Бумаги у нас в порядке, хотя придраться, конечно, можно. Я вот о чем подумал, Мария. А не по душу ли Дмитрия явился дьяк?

– Были у меня те же мысли. Считаю, что Битяговского опасаться не стоит.

– Да, убийцу открыто не присылают. Но все же надо бы усилить охрану и опеку царевича. До игр допускать только ребят надежных, проверенных.

– Я уже повелела Осипа Волохова на двор не пускать.

– А вот это напрасно. Царевич о ссоре помнить не будет, а отсутствие дружка заметит и вопросы начнет задавать. Прислуга все ему расскажет.

– Может, и так, но Осипу делать во дворе нечего. Это решено.

– Ну тогда гони и Василису.

– Надо будет, выгоню. Покуда пусть служит. От нее вреда нет.

Григорий Федорович пожал плечами.

– Дело твое, ты мать.

– Вот именно, я мать, и мне решать, как воспитывать сына.

– Я о том же.

– Ну и ладно. Битяговский будет смотреть за нами, тебе же надо приглядывать за ним и за его людишками.

– Сделаю. Это все? Пойду заберу бумаги да еще раз все посмотрю, где надо подчищу. – Он поднялся, намереваясь уйти, но вдовствующая царица окликнула его:

– Погоди, Григорий! Это еще не все, что я хотела обсудить с тобой. Но об этом не здесь.

– Ты кого-то опасаешься?

– Всех, кроме родных. Любой из прислуги продаться Бориске может. Не устоит, даже не имея подлых намерений. Годунов подавит любого.

– Но не Нагих.

Мария Федоровна улыбнулась.

– Но не Нагих. В этом ты прав. Выйдем во двор.

– Шубу надень, на улице похолодало, ветер поднялся.

– Жди у крыльца, скоро выйду.

Григорий Федорович вышел во двор. Вскоре к нему спустилась Мария, взяла брата под руку, повела по дорожке вокруг дворца, где никто не мог слышать их.

– О чем ты хотела поговорить со мной, сестра? – поинтересовался Григорий.

– Ты только выслушай, не перебивая, и сразу выводы не делай. После скажешь, что надумаешь.

Григорий Федорович удивленно посмотрел на сестру.

– Хорошо. Я слушаю тебя.

Мария Федоровна поведала брату свой план с отъездом в Польшу. Говорила она довольно долго, по деталям расписывала суть замысла, хотела убедить брата в своей правоте.

Григорий Федорович умел слушать.

Они обошли дворец, встали у крыльца.

– Ну вот, пожалуй, и все, Гриша.

– Я услышал тебя и уже сейчас…

Мария Федоровна ладонью из прорези в рукаве шубы закрыла рот брату.

– Сейчас, Гриша, ничего не говори. Обдумай услышанное, воспринимай это не как слабость, измену или выгоду, а как необходимость сохранить Дмитрия для царствования. Помни, что Годунов не оставит нас в покое и не отбросит мысль о восхождении на трон любыми способами.

– Хорошо, сестра. Но когда мы поговорим на эту тему?

– Сразу после того, как ты разберешься с делами вместе с дьяком Битяговским. Он уедет из Кремля, тогда и поговорим. Опять здесь же.

– Я понял тебя! Хочу знать, Михаил в курсе твоих замыслов? Он же был у тебя.

– Был, только пьяный. О чем с ним говорить? Послала его отсыпаться. Протрезвеет – узнает все. Не бросать же его здесь на растерзание!

– Я думаю, его не надо посвящать в суть дела прежде времени. Трезвым он выслушает тебя, а пьяным может раскрыть тайну всем.

– Да, ты прав. Скажем ему об этом попозже. А вот нашему брату Андрею вообще ничего говорить не надо. Он для таких дел совсем не подходит. Будем уезжать, позовем с собой. Пусть тогда сам решает, как ему быть.

Царица продолжала тщательно продумывать план побега.

В Новгород был отправлен гонец для установления связи с князем Губановым. Верный Нагим человек вернулся с обнадеживающей новостью. Губанов готов был не только принять и укрыть семью наследника, но и содействовать переговорам с Речью Посполитой.

Однако зима в этом году выдалась непредсказуемой и на редкость капризной. Ехать было опасно. То лютые морозы, то оттепели с обильным снегопадом делали дорогу просто непроходимой.

Второй не менее важной причиной невозможности немедленного бегства являлось присутствие в Угличе дьяка Битяговского, который усердно исполнял свои обязанности. Не проходило дня, чтобы он не наведывался во дворец. Битяговский постоянно усиливал давление на Марию Федоровну и ее братьев, урезал их привилегии, в то же время более чем любезно обходился с Дмитрием, часто разговаривал с ним.

На дворе появились жена дьяка, его сын Даниил и племянник Никита Качалов. Он начал ухаживать за дочерью Василисы Волоховой, что закончилось свадьбой.

Мария Федоровна, умудренная опытом дворцовых интриг, чувствовала, что вокруг нее стягивается петля, наброшенная Борисом Годуновым. Теперь она могла доверять все меньшему количеству людей.

На семейном совете вдовствующая царица объявила братьям о принятом ею решении:

– Уходить в Новгород будем в начале июня, когда леса станут для нас лучшей защитой.

– Но, Мария, Битяговский тут же подымет тревогу и пошлет за нами погоню. Мы и отойти от Углича не сможем, – возразил Михаил, недавно узнавший суть плана.

Григорий поддержал брата:

– Михаил прав, Маша.

– Знаю, что дьяк не даст нам уйти, а посему его надо убрать.

– Что? – одновременно воскликнули Михаил и Григорий.

– А чего это вы так всполошились? – осведомилась вдовствующая царица.

– Так ты же сказала, что надо убрать дьяка?

– Да. На время.

– Не убить? – спросил Михаил.

– С ума сошел? В этом нет никакой надобности.

– А как же тогда его убрать? – спросил Григорий.

– Привлечем Андрюшу, которого посылали в Новгород. Его мало кто в Угличе знает и уж тем паче Битяговский. Приоденем его, сделаем грамоту, в которой напишем, что Бориска срочно вызывает дьяка на Москву. Тот не ослушается, уедет.

– Мария, ты хочешь выдать нашего Андрюшу за гонца Бориски? – осведомился Михаил.

– Как же туго до тебя все доходит! Дьяк доберется до Москвы, встретится с Годуновым. Бориска поймет, что мы его провели, отправит погоню. Но мы уже будем далеко. За два-три дня скроемся в лесах так, что не найдут.

– Это если ищейки Годунова сразу след не возьмут или кто из местных не подскажет им, куда мы двинулись, – сказал Григорий.

Вдовствующая царица улыбнулась.

– Правильно, Гриша, а посему людишки Бориски след взять не должны.

– А как это сделать? Незаметно нам все одно из Углича не выехать.

– Самых ярых наших противников посадим в кремлевские погреба.

– Да у нас и людей-то для того нет.

– Это пока. Слушайте меня. Ты, Гриша, займешься подбором верных людей. Много не надо, человек пять, которые потом уйдут с нами в Новгород. В том числе и Андрюша. Подготовишь ему грамоту. Михаил, ты подыщешь струг или ладью.

Михаил Федорович открыл рот от удивления и спросил:

– А судно-то нам зачем, коли пойдем не рекой?

– А ты подумай!

– Некогда думать, говори, что замыслила.

– Раз незаметно выбраться из Углича не получится, то уйдем открыто, вниз по реке. Пусть народ видит это. Тогда люди Годунова будут искать нас именно там. А мы пристанем к берегу и пойдем в лес, где будет стоять обоз, который тебе, Михаил, надо приготовить. Судно же продолжит плавание, пока его не догонят. Это еще потеря времени, причем большая. С хозяином судна не торговаться, дать сколько запросит. Управлять судном станут наши люди. Завидев преследование, они должны будут бросить его и разбежаться по лесу, увести погоню за собой. Этих людей надо подобрать отдельно. Это уже сделаешь ты, Гриша!

– Ну и замутила! – заявил Михаил.

– А как ты хотел? Провести Бориску – это тебе не кубок вина выпить. В Кракове мы начнем новую жизнь. Там и Дмитрия у лучших королевских докторов подлечим, и права на престол укрепим. Королю выгодно такое положение. Он выступит охранителем наследника российского престола. Мы поднимем народ на мятеж, напрямую обвиним Бориску в убийстве Ивана Васильевича. Начнется на Руси смута, и не видать Бориске трона. Дмитрий править будет, а с ним и мы.

– Верные слова говоришь, Мария, – заявил Михаил.

Григорий же был более спокоен и расчетлив.

– Надо будет доктора Ганса Стубе с собой брать, – сказал он. – Захочет ли он бежать?

– А кто его спросит? – воскликнул Михаил. – Воспротивится, я сам его в тюк уложу и на себе потащу.

– Заставим! – тихо проговорила Мария Федоровна. – Снадобья лечебные тоже надо брать. Займись этим, Гриша.

– Да, сестра.

Глава 2

Нагие всерьез взялись за подготовку к бегству. Михаил Федорович перестал пить, отчего почти всегда был не в настроении, однако дело свое делал. Наперво он решил заняться наймом речного судна, которое должно было сыграть отвлекающую роль во всем плане побега семьи в Польшу и запутать следы ищеек Годунова.

Но как это сделать, когда вокруг полно людишек Битяговского? Из Кремля выйдешь, а дьяк о том уже ведает. В Угличе владельцев речных судов много. Город стоит на Волге, с нее кормится. А к кому и как подойти, чтобы Битяговский не знал?

Выход из положения, казавшегося Михаилу отчаянным, нашелся неожиданно.

Михаил, истерзанный думами и духотой, стоявшей в жарко натопленных покоях, решил выйти во двор, прогуляться, воздухом подышать. Погода стояла морозная, но безветренная. Он надел шубу и шапку, вышел в коридор и столкнулся там с Ариной Тучковой.

Кормилица царевича вздрогнула.

– Ой, господи, боярин, напугал-то как!

– Много тут вас пугливых, – буркнул Михаил. – Чего допоздна делаешь во дворце?

– Дело свое справляю.

– Дело, – недовольно проговорил Михаил, – мне бы твои заботы.

– А чем это ты озабочен, боярин?

Брат вдовствующей царицы вздохнул.

– Тебе-то какое дело?

– Может, подмогу?

Михаил Федорович посмотрел на кормилицу.

– Поможешь? А ну-ка пройдем в покои.

– Ты только это…

– Ты о чем подумала, Арина? Как тебе в голову такое могло прийти?

– А я что, я ничего.

– Ничего она. – Михаил Федорович покачал головой. – Идем, говорю, потолкуем.

– Тут нельзя?

– Слушай, ступай-ка ты к себе. Поможет она!.. Чего испугалась? Что приставать буду? Нужна ты мне.

Он собрался идти дальше, но Арина сказала:

– Ладно, боярин, пойдем в покои, а то гляжу, извелся ты в думах.

– И до чего же вы, бабы, непутевые! То не пойду, то идем. – Михаил Федорович прошел обратно в покои.

Тучкова шагала за ним.

Он сбросил шубу.

– Жарко. Надо сказать, чтобы больше не топили.

– Да, душно у тебя. Так о чем думы-то твои?

– Надо мне по наказу сестры нанять на лето судно для прогулок царевича.

– И что в этом трудного? Купцы с удовольствием сдадут ладью. Ведь не даром же?

– А дьяк, который надзирает за семьей? Прознает он про это и назло царице сделку сорвет. Мне нужен человек, который не побежит к Битяговскому. Много ли таких в городе?

– Да, таких, пожалуй, немного, но одного посоветовать могу.

Михаил Федорович пытливо взглянул на Тучкову.

– И кто это такой смелый, что против человека Годунова не побоится пойти?

– Федор Табанов, рыбой копченой с товарищем своим торгует.

– Откуда ты его знаешь? Почему думаешь, что не забоится он гнева Борискина?

– Я же дружна с Катериной, его женой. Она сказывала, что муж и товарищ его царевича жалуют, говорят, не зря Годунов прислал сюда дьяка с людьми. Задумал он какую-то подлость.

– Что, открыто об этом говорят?

– Ну не на людях, меж собой, конечно. Вот к Табанову тебе и надо обратиться.

– Почему не к товарищу его?

– Можешь и к товарищу, но лучше к Табанову. Он вроде как старший в их деле и характером сильнее.

– Это ты тоже от женки его слыхала?

– Это я из разговора ее поняла.

Михаил Федорович задумался, прошелся по покоям, повернулся к Тучковой.

– Ладно. Но как мне встретиться с Табановым, чтобы людишки дьяка не заприметили? Тебе же хорошо известно, что за нами всеми надзор установлен.

– Это за вами, боярин, за царицей, царевичем. А чтобы смотреть еще и за прислугой, так у дьяка людей не хватит. Я могу спокойно переговорить с Катериной. Она завтра должна зайти, просто так, поболтать.

– Поговори. Но смотри, ты за Катерину и муженька ее поручилась. Если что, спрос будет с тебя.

– Знаю. К купцу сам пойдешь? Или ему сюда прийти?

– Сам пойду. Сюда его не проведешь мимо стражи, а она под дьяком. Я же знаю, как незамеченным уйти из дворца и из Кремля. Пусть только этот купец встретит меня на подворье да работников своих, коли такие есть, уберет. Лишних людей в доме быть не должно. А как лучше по городу к его подворью пройти?

– Это и я скажу.

– Может, еще и проводишь?

– Скажешь, провожу!

– Ответ когда дашь?

– Так завтра и дам.

– Все, поговорили, ступай. Завтра жду ответа. Когда к тебе Катерина должна зайти?

– До полудня.

– Добро, буду ждать. Если мужик ее согласится на тайную встречу, то пусть с ней не затягивает. И язык за зубами держите, чтобы Битяговский ни о чем не прознал. Это уже не мой, а царицы Марии Федоровны строгий наказ.

– Ой, что-то вы опасное задумали, боярин.

– Тебя это не касается. Твое дело маленькое. Поможешь, наградим. Подведешь – накажем. О том крепко помни.

– Если бы не Дмитрий, меня бы тут не было. Все, боярин, пошла я. Завтра будешь знать все.

– Ты сюда не приходи, как встретишься с купчихой, на дворе будь. Увижу, выйду.

– О нашем разговоре даже Мария Федоровна не должна знать?

– А то ты что-то сделаешь без ее ведома? Ступай уж.

Михаил Федорович спустился в гостевую залу.

Мария Федоровна задумчиво сидела в кресле.

– Тебя тоже гложут мысли, сестра?

Царица вздрогнула.

– Ты?

– Тоже испугалась, что ли?

– Кто еще?

– Арина Тучкова.

Мария посмотрела на брата.

– Что у тебя с ней?

– И ты туда же, – присев на скамью, проговорил Михаил. – Ничего.

– Так как тогда испугал?

– За тем и зашел, чтобы поведать о нашем с ней разговоре. Утром она сама все тебе расскажет, но лучше будет, если ты сейчас узнаешь.

– Не говори загадками, давай по делу.

Михаил Федорович поведал сестре о разговоре с Тучковой, не упустив ни малейшей подробности.

Вдовствующая царица внимательно выслушала его и сказала:

– Это что же получается, Михаил, наша прислуга свободно заводит знакомства среди горожан?

– Так бабы, Мария, что с них взять? Они без того, чтобы почесать языками, не могут. Но я кормилицу царевича строго предупредил, чтобы о нашем разговоре молчала.

– Ты понимаешь, что наделал?

Тот шумно выдохнул.

– Ну вот и так плохо. А как мне, по-твоему, нанять судно да подобрать на него людей, сиднем сидя во дворце? Как найти верного человека, когда повсюду людишки Битяговского?

Мария Федоровна успокоилась и неожиданно улыбнулась.

– Ты прости меня, брат, я была неправа. Ты все сделал верно, сказал Арине, что ладья нужна для летних прогулок царевича по реке. Узнает об этом дьяк и что? Запретит прогулки? Может. Скажет купцам, чтобы не давали нам судно? Тоже может. Но главного не прознает – для чего на самом деле мы хотели нанять это судно. Не получится здесь, обращусь к князю Губанову. Тот что-нибудь придумает. У него и люди есть, и суда. Вот только как быть теперь с Андрюшей?

Михаил Федорович насторожился.

– А что Андрюша?

– Мы думали, он в Новгород и обратно скрытно ездил, ан нет, оказывается, видел его один из здешних стражников.

– Да ты что? Теперь о нем и дьяк знает? Но это же крах всего дела. Возьмут Андрюшу, он под пытками и выдаст, зачем мы посылали его в Новгород.

– Не суетись, Михаил. Судя по всему, дьяк о гонце нашем ничего не ведает. А стражник перед тем, как на службу заступить, дождался Григория, тот в город выезжал, и сказал, что есть о чем поговорить. Серьезный, мол, разговор.

– Григорий сейчас с этим стражником?

– Да.

– Господи, спаси и сохрани, не дай сгинуть от рук Борискиных.

– Чего так перепугался? Или не знал, что тягаться с Годуновым – не игрушки?

– Ох, Мария, попадем мы, как кур в ощип, чует мое сердце.

– И давно ты таким пугливым стал?

– Станешь, когда новость такая. Давно Григорий на встречу ушел?

– Да уж должен был вернуться.

– А если его Битяговский взял? Стражника поставил, чтобы выманить Григория, а сам тут как тут.

– Подумал, что сказал? Зачем Григория куда-то выманивать, когда дьяк мог взять его и во дворце? Не сам, через городского пристава.

– Ох, Мария, чую, беда.

– Не ной, сядь на лавку, воды испей.

В коридоре послышались шаги. В залу вошел Григорий Федорович, снял шапку, шубу, остался в шелковой рубахе.

– И что так натопили? Не продохнуть. А, Михайло, ты чего такой бледный? Худо без выпивки?

– Не напоминай. Лучше рассказывай, о чем со стражником говорил.

Григорий Федорович взглянул на сестру.

Та кивнула, мол, можно при брате.

Григорий устроился на скамье, ближней к креслу вдовствующей царицы, и проговорил:

– Стражник этот, Боян Каратаев, местный, из Углича. Здесь у него два брата живут, один скорняк Влас, другой купец Глеб. Родители померли. Их изба отошла Бояну. Братья с сыновьями живут на одном подворье в других избах…

– Ты о деле, Григорий! – потребовала Мария Федоровна.

– Так я и говорю о деле. Все по порядку. А ты лучше не перебивай, не то забуду чего. Разговор был скорый, тайный.

– Ладно, продолжай, коли подробности так важны.

– Важны, сестра. Так вот, в Угличе у Бояна два родных брата, в деревне же Сутнице двоюродные проживают, трое. Те, понятно, от земли кормятся. Когда Андрюша вернулся из Новгорода, коня поставил в конюшню, сам же прошел во дворец потайным ходом. Там, где мы сегодня говорили со стражником. А его место недалече, на углу. Вот он случайно и увидел Андрюшку. Человек для стражника чужой. Тот хотел гонца задержать, но я успел открыть дверь раньше.

– Так этот глазастый стражник и тебя видел? – спросила Мария.

– Видел, сестра. Я пропустил Андрюшку и осмотрелся, нет ли за ним кого.

– Это значит, стражник тебя увидел, а ты его нет?

– На угол не посмотрел.

– Ладно. О чем говорили?

– Боян сказал мне, что если у нас есть человек, о котором не знает дьяк, то его надо лучше прятать. Мол, будь на моем месте другой стражник, Битяговский уже все знал бы и учинил бы следствие.

– Почему же Боян этот не сдал нашего человека? – осведомился Михаил.

– Я его тоже о том спросил, а он мне в ответ, мол, в народе поговаривают, что дьяка из Москвы прислали, дабы царевича извести. Чернь недовольна, почитает батюшку его и нам зла не желает. Так и семья Каратаевых. Стражник сказал, что если есть надобность, то он и братья его всегда готовы служить нам, а не Битяговскому с Раковым. Я ему велел о гонце молчать. Мол, человек тот уже покинул Углич, а приезжал он, чтобы вещицы твои, Мария, драгоценные, забытые на Москве, привезти. Солгал я, взял на душу грех, но думаю, что стражник мне не поверил.

Мария Федоровна поднялась с кресла, прошлась по зале, шелестя длинным платьем.

– А ты уверен, Григорий, что Боян этот не заслан к нам Битяговским?

– Но тогда Андрюшку искали бы.

– Я тоже так думала до недавнего времени и Михаилу о том говорила, а сейчас вдруг мысль пришла, какой резон Битяговскому Андрюшку брать сейчас, сразу? Это успеется. Куда полезней к нам человека своего приставить, чтобы приглядывал. Сам Битяговский на такую игру не пошел бы, а вот Бориска мог, это как раз по нему. А что, если этот Боян и есть тот человек, которому Годунов намерен поручить извести Дмитрия? Расчет простой. Этот стражник втерся в доверие, будет нам служить, дьяка ругать, поручения мелочные исполнять, а поступит приказ от Бориски, он и лишит царевича жизни.

– Да не похож он на убийцу. Конечно, только Господь Бог знает, что у него внутри, но я ему почему-то верю.

Мария покачала головой.

– Такого и должен был послать Бориска. Битяговский слишком заметен, а стражник – самое то.

Григорий пожал плечами.

– Если в каждом видеть врага, то нам самим ничего в Угличе не сделать. Я имею в виду побег. Как наберем людей, если никому не верить? А то, что чернь против дьяка настроена, проверено.

Мария Федоровна усмехнулась.

– Потому как слухи о его безбожных замыслах отсюда, из дворца расползаются. Мы их черни даем.

– Ну уж нет, Мария, за Дмитрия не только в Угличе стоят. Возьми того же князя Ивана Петровича Губанова, живущего в Новгороде, – проговорил Михаил.

– Думаю, его просить надо, чтобы занялся подготовкой побега, – сказала Мария Федоровна и села обратно в кресло, – это надежней.

– А как ты с ним теперь свяжешься, сестра? – поинтересовался Григорий. – Пошлем Андрюшу, его схватят, коли стражник – человек дьяка. А другого надежного гонца у нас нет.

В разговор вновь вступил Михаил:

– Надо бы как-то проверить этого Бояна.

– Как? – спросила вдовствующая царица. – Предложи, послушаем.

– Знать бы.

– А я знаю, – сказал Григорий, – у него же родственники в Сутнице. Это верст десять-двенадцать от города. Надо поручить ему предупредить братьев в деревне, чтобы гостя встретили из Москвы.

– Какого еще гостя? – осведомилась Мария.

– Никакого. Для проверки сказать, что гость из Москвы должен к нам приехать. Принять его в Угличе из-за Битяговского мы не можем, а в Сутнице – другое дело. Да еще он должен в условленное время меня туда же проводить, обеспечить скрытый от дьяка выход из Кремля.

– Что-то я плохо понимаю тебя, брат, – проговорил Михаил, – попросишь ты стражника об услуге. Если он Битяговскому служит, то сообщит ему об этом. Дьяк, понятное дело, разрешение даст, Боян выведет тебя из Кремля и тайком привезет в Сутницу. Гость не приедет, и что дальше?

– Гость не приедет, но Битяговский такой момент не упустит, захочет перед Бориской выслужиться. Сам объявится в деревне, дабы гостя этого прихватить.

– Но того же не будет?

– Да что ты на самом деле? Говорю же, что Битяговский там объявится. Мы тут увидим, как он отправится туда, и поймем, его человек Боян или нет.

– А что, неплохо, – сказал Михаил.

– Хорошо, Гриша, когда Боян в другой раз заступит на службу, поговори с ним, передай просьбу о приеме гостя, скажи, что это человек знатный, влияние на Москве имеет, стоит на стороне царевича Дмитрия, Годунова не признает, – проговорила Мария.

– Сделаю, сестра.

Вдовствующая царица повернулась к старшему брату.

– А ты занимайся купцами. Времени у нас вроде много, но и препятствий немало. К маю у нас все должно быть готово. Последний месяц будем жить тише воды, ниже травы, покажем Битяговскому, что смирились со своей участью и ничего не замышляем. Только так нам удастся обмануть Бориску, и никак иначе. Брату Андрею ничего не говорим, как и прежде. Он и так тих и покорен. – Вдовствующая царица направилась к выходу. – На сегодня все. Я устала. Ступайте отдыхать и вы.

На следующий день Дмитрий по обыкновению вышел во двор. Там уже были его друзья. Прислуга за ночь залила горку, и ребятки весело скатывались с нее.

Михаил Федорович тоже прошел во двор. Арина Тучкова, Василиса Волохова и Мария Колобова глядели за играми ребят. Он взглянул на Тучкову. Та незаметно кивнула, отошла от крыльца и двинулась в сторону кремлевских ворот.

Михаил Федорович окликнул ее:

– Арина!

Женщина осмотрелась и, прикрывая рот платком будто от мороза, быстро проговорила:

– Сегодня, как стемнеет, буду у храма. Подходи, боярин, покажу подворье Табанова. Он согласился встретиться с тобой. Но тайком, как того хотел и ты.

– Подойду. Сама куда направилась?

– Тулуп для сына принести, оделся не по погоде.

– Ну добро, как стемнеет, у храма.

Тучкова пошла дальше. Михаил Федорович остался во дворе, кутался в шубу, смотрел за Дмитрием.

Скоро появился Битяговский, поздоровался, тоже посмотрел на забавы Дмитрия.

– Играется царевич? Это хорошо, здоровье дает.

– А мы вот все мешаем ему, притесняем.

– Не надо так, Михаил Федорович. Ерничать не стоит. Хотел узнать, с падучей сына Мария Федоровна что думает делать?

Михаил с удивлением взглянул на дьяка-надзирателя.

– А что царица, по-твоему, может сделать?

– Может, из Москвы докторов ученых запросить? Царь Федор не откажет. Все-таки братья они по отцу. Ваш-то немец, видать, в хвори не разбирается.

– А как доктора московские разберутся, ежели эту хворь напустили на царевича люди темные, злобные?

– Ты думаешь, это порча?

– Чего я думаю, то тебя не касается. Есть разговор с царицей, ступай к ней. Она тебя примет. А мне с тобой разговаривать не о чем.

Битяговский вздохнул и произнес:

– Как ты, боярин, не поймешь, что я прислан сюда по воле царя Федора Ивановича. Обязанности на меня лично он наложил, грамоту со своей печатью выдал.

Нагой усмехнулся.

– А Годунов Борис Федорович, конечно, к этому никакого отношения не имеет. Не надо мне, дьяк, сказки сказывать. Я их в детстве наслушался.

– Не пойму, чего вам не хватает, откуда столько злобы на всех, и в первую голову на Годунова? Борис Федорович всего лишь служит царю. Да, сестра его царица, но он не пользуется этим, да и она не позволила бы. Не стоит верить всяким слухам. Надо трезво смотреть на жизнь.

– Ты это на что намекаешь?

– Да не намекаю я, Михаил Федорович, только пример какой ты царевичу показываешь, когда пьяным буянишь?

– Я буяню? Это кто же тебе такую глупость сказал? Не пью я уже. Какая собака врет на меня?

– Об этом даже чернь говорит, а уж она откуда что берет, у нее и спроси. Значит, Мария Федоровна во дворце?

– А где же ей по твоей милости быть?

– Опять не то говоришь, боярин. Разве вдовствующей царице что-либо запрещено? У меня на то никаких указов нет. Да и желания тоже. Мне поручено смотреть за Дмитрием, проверять, надлежащий ли уход за ним здесь ведется. Вот и все!

– А в бумаги наши ты тоже лезешь потому, что и они влияют на содержание Дмитрия?

– Конечно. Там отчетность. Мне поручено ее проверять именно для того, чтобы ясно было, достаточно ли обеспечен царевич. Да тебе, боярин, этого не понять.

– Да куда уж мне! Я же разум пропил. Давай, дьяк, ступай к Марии либо куда подальше, не зли меня.

– А куда это кормилица царевича пошла?

– Это ты у нее спроси, как вернется. А теперь ступай своей дорогой.

– Я-то пойду, Михаил Федорович, только дорога у нас одна.

– Это поглядим!

Зимний день проходит быстро. В пятом часу вечера боярин сменил сапоги из турецкого сафьяна на кожаные, поверх рубахи надел кафтан на завязках, подбитый овчиной, взял колпак на меху и теплые рукавицы. Теперь он больше походил на зажиточного посадского, чем на боярина, чего и добивался.

Михаил узнал у прислуги, ушел ли Битяговский, и заглянул к сестре.

Та рассмеялась, увидев его в необычном наряде.

– Вижу, у тебя настроение хорошее. Дьяк, что ли, поднял? – буркнул Михаил Федорович.

Смех сразу же прекратился.

– Тот поднимет. Ты к купцу?

– Да. Тучкова будет у храма ждать, наверное, уже там. Проводит до подворья.

– Ты выйди так, чтобы стражники не видели.

– Это моя забота. А чего Битяговский хотел?

– Про хворь Дмитрия расспрашивал, предлагал обратиться за помощью к Федору. На самом же деле, думаю, вынюхивал, как да что у нас тут.

– У него соглядатаев хватает.

– В Кремле, не во дворце.

– Как знать.

– Ладно, Михайло, ступай, да хранит тебя Господь.

– Угу. Как вернусь, зайду.

– Непременно.

Михаил Федорович подошел к плотной двери, у которой глазастый Боян заприметил гонца Андрюшку. Но сегодня Каратаев не на службе, другой же стражник может быть и не таким глазастым.

Он аккуратно приоткрыл дверь. Кстати, поднялся ветер, кружилась метель. На углах стражников не было, наверное, они собрались у бочки с костром и грелись.

Боярин прошел к крепостной стене, потом к открытым воротам боковой сторожевой вышки и оказался вне Кремля. Тут он почувствовал холод. Кафтан, даже на меху, это не шуба.

Тучкову Михаил увидел не сразу. Она стояла под деревом у храма, спасаясь от ветра.

– Вот и я, Арина.

– Опять напугал, боярин.

– Тебе не привыкать бояться. Далече идти-то?

– Нет, по посаду вниз к реке, там немного по улице. Я доведу до подворья и уйду, дальше сам.

– Мне что, в ворота стучать? На ночь их все запирают.

– Ворота открыты, пройдешь без препятствий. Посторонних людей не будет, только купец и его семья. Да ты оделся правильно, чтобы не выдать себя.

– Напомни, как купца зовут?

– Табанов Федор. Товарища его Еремея Коренева в доме точно не будет.

– Ладно, веди, холодно.

– Я пойду впереди, ты за мной.

– От кого прятаться? Метель людей в дома загнала.

– Мало ли, вдруг кто знакомый встретится, а это нам ни к чему.

– Ладно, будь по-твоему.

Так они и пошли. Впереди Арина Тучкова, за ней Михаил Федорович.

Вскоре Тучкова повела рукой в сторону больших ворот, справа и слева от которых тянулся дощатый забор, и пошла дальше, как ни в чем не бывало.

Михаил Федорович огляделся, никого не увидел, подошел к воротам, над которыми были установлены образа в киотах. Он толкнул массивную створку, она немного отошла. Михаил протиснулся в щель и прикрыл за собой створки.

Справа темнела избушка для сторожей, которых сейчас в ней, скорее всего, не было. Собак во дворе тоже не оказалось. Они лаяли где-то за домом, стоявшим посреди подворья. К нему вела дорожка, очищенная от снега.

Дом был обыкновенным для купеческого сословия. Четырехугольной формы, из бруса, который складывался мастерами так, что не оставалось ни малейшей трещинки для проникновения воздуха. При постройке не применялись гвозди, что очень удивляло иностранцев, приезжавших в Россию. Брус скреплялся зубцами и зарубами. Крыша была тесовая, покрытая березовой корой. На стенах вокруг окон резные узоры.

На крыльце с витыми столбиками стоял мужчина средних лет в тулупе.

Михаил подошел к нему и спросил:

– Купец Федор Табанов?

– Он самый, боярин.

– Дело у меня к тебе, купец.

– Знаю. Пройдем в горницу.

Они прошли в комнату, служившую для приема гостей. В красном углу образа, перед ними лампады, свечи.

Михаил, вытерев сапоги о рогожу, расстеленную перед дверью, перекрестился на образа, осмотрелся. На полу ковер, которых мало было и в московских домах. Вдоль стен лавки, покрытые тканью. Деревянный резной стол, застеленный скатертью, вокруг него тоже лавки. На окнах занавески. Скрыни, полки для посуды, всевозможные безделушки, среди которых деревянный лебедь с распущенными крыльями.

Хозяин дома одет в праздничную красную шелковую рубаху, широкую и длинную, подпоясанную узким ремешком. Порты из дорогого сукна заправлены в высокие сапоги.

– Откушать и выпить не желаешь, боярин? – спросил Табанов. – Есть пироги с мясом и рыбой, уха, копченая стерлядь, капуста квашеная. Пиво, хлебное вино, мед, квас. Что пожелаешь, то жена и принесет.

– Не надо ничего, Федор, благодарствую за приглашение. Но я пришел не трапезничать, а по делу.

– Об этом жена говорила. Только вот никак в голову взять не могу, какое у дяди наследника русского престола, брата царицы, вдовы самого Иоанна Васильевича Грозного, ко мне, какому-то купчишке, может быть дело?

– Да дело-то пустяковое, но ответь-ка сначала, Федор, согласен ли ты с тем, что с приездом Битяговского в городе порядка больше стало?

Табанов прищурился.

– Что-то ты мудришь, боярин. Тебе ли хвалить дьяка, который постоянно сует свой нос в дела вашей семьи?

– Но он же не по своей воле. Так повелел царь Федор на пользу Дмитрию.

– Ой ли? А я слыхал, что царю Федору нет никакого дела до царевича, и наследником Дмитрия на Москве не признают. Люди говорят, что вместо Федора государством правит Борис Годунов через сестру свою, жену царя. Он метит на престол. Или это все брехня?

– Раз в народе так говорят, значит, не брехня.

– А если не брехня, то Дмитрий Годунову не нужен. Он ему мешает.

– Не боишься такие речи говорить?

– В своем доме мне бояться некого.

– Меня тоже страшиться не надо. Значит, к Битяговскому у тебя претензий не имеется?

– Да мне он что есть, что нет. Но коли дьяк верный человек Годунова, то тебе есть о чем подумать.

– На что намекаешь?

– Намекаю? Да упаси боже, просто говорю. Мы с товарищем моим Еремеем видели царевича, да и тебя тоже. Это когда он снеговиков-бояр саблей рубил, а потом его падучая свалила. Дмитрий малой еще, но видно, что в отца. Вот только хворь эта…

– Доктора ему советуют больше времени на воздухе проводить. Зимой, ладно, и двора кремлевского хватит, а летом надо погулять. В лес или в поле мы вывести царевича сможем, а вот по реке прокатить – нет. Посему я ищу человека, который сдал бы нам внаем судно для прогулок царевича по Волге. Приятельница жены твоей, кормилица Дмитрия, на тебя указала.

– Да судно-то найти можно, слава богу, не бедствуем, кое-что имеем. Ладью новую должны, как талая вода схлынет, подогнать. Водить ее далече надобности пока нет, так почему не отдать царевичу?

– Так, значит, будет судно?

– Придет в апреле месяце, в конце. Для сына Ивана Васильевича не жалко. Дорого мы с товарищем с вас не возьмем.

– Об оплате договоримся. Сколько скажешь, столько и получишь.

– Так я не против. Одно непонятно. Дело-то и вправду пустяковое, а прячешься ты как вор. Уж извини за прямоту, боярин. Почему так?

Михаил Федорович был готов к этому вопросу.

– Я не зря о Битяговском спросил. Ты верно понял, я тебя проверял. Особого толку от этого нет, и все же. Тайно с тобой разговор веду потому, что дьяк может прознать про наши намерения и запретить водные прогулки. На суше, в лесу да в лугах он может людишек своих к нам приставить, на ладье же места им нет. А она способна уплыть так далеко, что не догнать.

– Да вы никак бежать собрались, боярин?

– Куда от Годунова убежишь?

– А вот я бы на вашем месте крепко подумал, безопасно ли царевичу и дальше жить в Угличе?

– В чем ты видишь опасность, Федор?

– В том же, в чем ты и царица. И не пытай. Скажу лишь, что ладья вам будет весной.

– Нам она в июне нужна.

– Тогда беспокоиться не о чем.

– А продать ее нам сможешь?

– Это смотря сколько предложишь.

– Повторяю, сколько скажешь, столько и получишь.

– Договоримся, отчего нет?

– Это хорошо. – Михаил Федорович забарабанил пальцами по столу.

Табанов наклонился к нему и проговорил:

– Ты, боярин, не волнуйся, о худом не думай. Дьяк не узнает о нашем разговоре. Так и царице передай. Мы с товарищем за Дмитрия. Из него царь добрый выйдет, не такой, как сегодня. А самозванцам не место на троне.

– Посмотрим, насколько ты искренен.

– Я ж тебе перед иконой обещаюсь.

– Не обижайся, Федор, времена ныне такие, ходи да оглядывайся, доверяй, но проверяй. Смутное время.

– Смутное время, боярин, еще впереди. Если Борис трон займет, то начнется свара. Да такая, какой Русь еще не видывала. Долгих лет царю Федору, но болезный он и слабый. Царевич Дмитрий мал, да удал, ему на Москве быть. Тогда по справедливости будет и народ бунтовать не станет.

– И многие так, как ты, в городе мыслят?

– Многие. Будь уверен. Товарищ мой Еремей по всей стране ездит, рыбу сбывает. Повсюду идут разговоры о том, что Борис метит на престол и не остановится ни перед чем, чтобы заполучить его. Людям же подобное не по душе. За Дмитрием большая сила. Но только за живым. За мертвым ее нет.

– Ну и наговорил.

– Ты спросил, я ответил, как уж мог. И запомни, боярин, Битяговского я не боюсь. Нужна ладья царевичу – будет. И народ на нее подберем хороший.

– А вот на этот счет отдельный разговор. Людей мы сами подберем.

– Ясно, почему ты разговор о купле ладьи завел. Вы все же решили бежать. Нет, ты не думай ничего. Я-то одобряю, да по реке вам далеко не уйти.

– Никто не собирается бежать! – повысил голос Нагой.

– Ну нет так нет. Не мое дело. Не шуми только, сам же просил, чтобы разговор наш никто не слышал.

– Значит, по рукам?

– По рукам, боярин.

Нагой и Табанов пожали друг другу руки.

– Теперь-то отужинаешь? – спросил купец.

– Нет, Федор, идти надо. Но перед тем как уйти, скажу, что беспокоит меня твой товарищ. Ведь без него, как я понял, ты ничего сделать не сможешь.

– Мой товарищ – человек надежный, раньше за Ивана Грозного стоял, теперь за сына его Дмитрия. Так же дьяка презирает, как и я.

– Ладно. Цену-то за ладью определи.

– Ты насчет найма или покупки?

– Я насчет того и другого.

– Ну тогда так. За наем с царевича дорого не возьмем, а то и даром дадим. Коли повредите судно, то ремонт оплатите, а коли покупать надумаете… Слыхал я, что Битяговский поприжал вашу семью в деньгах. Значит, поступим так. У тебя перстень, смотрю, золотой с большим камнем. Дорогой поди?

– Дорогой.

– Вот, если не против и обменяемся. Но коли деньгами, то цена та же, что и перстня твоего.

– Договорились. – Михаил Федорович поднялся с лавки, надел кафтан. – До прихода судна видеться не будем. Если что передать надо, то через жену и кормилицу. Встретимся, когда придет ладья.

– Пойдем, гость дорогой, провожу.

– Я и сам дорогу найду.

– Найдешь, конечно, только кто за тобой ворота закрывать будет да собак с цепей спускать? – Табанов накинул на себя тулуп, надел шапку, рукавицы, проводил Нагого до ворот.

Михаил Федорович вошел к сестре без стука, выдохнул, присел на скамью справа от нее.

– Уф, Мария, ну и погода, думал, назад не дойду, заметет. Сугробы на улице огромные, таких еще не бывало.

– Давай о деле, Михаил. Что за погода на улице, мне известно.

– Я обо всем с купцом договорился. – Михаил слово в слово передал вдовствующей царице свой разговор с Табановым.

Она внимательно выслушала его и задумалась.

– Что-нибудь не так, сестра? – осторожно спросил Михаил.

– Нет, ты все правильно сделал.

– Тебя смущает то, что купец сразу согласился помочь нам?

– Нет. Он ничего не теряет, помогая нам, а приобрести может многое. Если побег не удастся и Годунов учинит следствие, то в чем смогут обвинить этого торговца рыбой? В том, что он сдал нам внаем ладью? Или продал? Так на то он и купец, чтобы делать то, что выгодно.

– Но за наем он денег может и не взять.

– Это легко объяснить. Из уважения к царским особам. За такое не наказывают. В участии в заговоре его тоже не обвинишь. Обычная сделка. Почему Битяговскому не доложился? Так он и не обязан отчитываться перед дьяком. Так что в случае провала нашего дела Табанову ничего не грозит. А вот если на престол взойдет Дмитрий, то этот купец тотчас же напомнит нам о себе.

– Это если он завтра с утра не побежит к Битяговскому.

– Не побежит. Купцы народ расчетливый. От дьяка ему выгоды нет. Ну а коли побежит, то мы тут же об этом узнаем. Битяговский сразу явится к нам за объяснениями. Ничего, пусть. О чем мы просили купца? Всего лишь о найме судна для прогулок царевича по Волге. Они ему на пользу, это любой доктор скажет. Борискин посланец заподозрит заговор? Может. Только доказать не сумеет, а потому и докладывать Годунову не станет, не захочет получать нагоняй за то, что не разнюхал все, как следует. А нам придется обращаться к князю Губанову. Иван Петрович имеет сильные связи, поможет. Ступай, Михайло, ты сделал дело, отдыхай. Теперь очередь за Гришей.

Далее все шло по плану Марии Федоровны. Григорий проверил надежность Бояна Каратаева. Он попросил его организовать встречу в Сутнице с важным московским гостем, поставил смотреть за Битяговским слугу Ивана Михайлова и убедился в том, что дьяк не узнал об этом.

Боян понял, что его проверяли, но не обиделся, знал, что нужен Нагим для осуществления какого-то замысла, весьма серьезного и тайного. Он же привлек к делу и свою родню. Нагие решили, что братья Каратаевы пригодятся на судне и в обозе.

Не подвел и купец Табанов. Новенькая ладья прибыла в Углич в двадцатых числах апреля. Купец подтвердил сделку. Осталось окончательно договориться с князем Губановым, и можно было начинать реализацию плана.

К маю основные приготовления к побегу были закончены. Мария Федоровна успокоилась. Оставалось получить послание от князя Губанова, который обещал не только встретить и укрыть семью Нагих, но и снестись с польским двором, договориться о принятии царевича Дмитрия с родней в Кракове.

В субботу 15 мая 1591 года Дмитрий встал здоровым. С утра уже было жарко, и весь день обещал быть знойным, оттого в древнем городе Угличе было как-то слишком уж тихо.

Мария Федоровна взяла сына с собой в Спасо-Преображенский собор на обедню, которая продлилась почти до полудня.

Когда они вернулись к дворцу, Дмитрий увидел во внутреннем дворе своих товарищей и попросился:

– Мама, отпусти меня погулять. Вот и ребята ждут.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо! Голова не болит, слабость прошла. Я здоров, мама.

– Ладно, только подожди немного.

Царица позвала няньку Волохову, кормилицу Тучкову и постельницу Колобову.

– Царевич играть будет. Смотрите, чтобы не отходил далеко от крыльца, – наказала она женщинам.

– Да, царица, – ответила за всех Волохова.

Мария Федоровна осмотрела двор, поправила царевичу волосы и прошла во дворец.

Дмитрий подбежал к товарищам и спросил:

– Во что играть будем?

– Это тебе решать.

– В тычку. Ножички с собой есть?

– Есть, – ответил Петр Колобов, самый старший из ребят.

– Тогда проводи черту.

– Может, кольцо?

– Нет, сначала черту.

Колобов подчинился.

Дмитрий достал «сваю» – четырехгранный небольшой, но острый стилет.

– Кто кидает первым? – спросил Колобов.

– Пусть сначала Бажен Тучков, потом Ванька, Гришка, за ними ты, Петруша, а последним я.

Смысл игры сводился к тому, чтобы воткнуть свой нож в землю как можно дальше от черты.

На первый раз победил Петруша Колобов. Дмитрий уступил ему совсем немного.

– Еще раз? – спросил Колобов.

– Нет, теперь в кольцо.

Петруша начертил кольцо в стороне. Оно было маленьким, всего один вершок. Здесь побеждал тот, кто попадал в него. Если это делали несколько человек, то броски повторялись, пока не выявлялся победитель.

Порядок бросков Дмитрий определил тот же.

Все промахнулись.

Царевич взял «сваю» за рукоятку и неожиданно замер.

– Кидай! – крикнул Петруша.

Но царевич попятился и закричал:

– Осип, Никита, Данила, они… ножи… убить пришли.

Мальчишки оглянулись. Поблизости не было никого из тех, кого назвал Дмитрий.

Почуяв неладное, к царевичу пошла Арина Тучкова.

Лицо Дмитрия вдруг перекосилось, пальцы скрючились, «свая» выпала из рук. Он вскрикнул, упал на землю и забился в судорогах.

Ребята испугались и отбежали к крыльцу.

Возле царевича уже была Тучкова. Следом за ней к нему подбежали Василиса Волохова и Мария Колобова.

Дмитрий лежал навзничь, лицом в землю. Арина приподняла его голову, повернула ее, а затем стала укладывать царевича на спину. И тут из его шеи ударила кровь. Видимо, стилет вонзился в шею, когда Тучкова поворачивала голову. Она прижала мальчика к себе и дико закричала.

Колобова отняла тело Дмитрия у Тучковой. На нее смотрели стекленеющие глаза ребенка, в которых застыли страх и боль.

Петруша Колобов бросился во дворец, где в это время обедала Мария Федоровна. Она услышала громкие крики. Страшная догадка пронзила ее мозг.

– Что? – выкрикнула царица.

– Беда. Царевич, играя ножичком, упал в припадке, порезал горло. Перед этим он крикнул, что Осип, Никита и Данила пришли с ножами, чтобы убить его, – прохрипел мальчишка.

Царица отбросила стол, выбежала во двор и бросилась к сыну, которого все еще держала на руках Колобова.

Завидев мать царевича, она закричала:

– Ой, виноватая, не уберегла, не усмотрела.

Но Мария Федоровна набросилась на Волохову:

– Ты и твой сынок Осип убили сына, сговорившись с дьяком?

Под руку ей попало полено. Царица стала бить им няньку.

Церковный сторож Максим ударил в колокол. Грозный набат, извещавший о несчастье, разнесся по городу. Многие угличане побежали к Спасо-Преображенскому собору, оттуда в Кремль.

Прилетели туда и братья Нагие.

Михаил, в последнее время опять начавший пить и сейчас не особо трезвый, схватил Петьку Колобова за шиворот.

– Отвечай, как все было! Да только правду говори, а то удавлю!

– Боярин, я уже рассказал царице…

– Что рассказал? Повтори.

– Перед тем как упасть, Дмитрий испугался сильно.

– Чего или кого он испугался? Не тяни, щенок!

– Осипа, Никиту и Данилу, сына дьяка. Но их во дворе не было.

– Но ты слышал, как Дмитрий назвал их имена?

– Мы все слышали – я, Бажен, Ванька Красенский, Гришка Козловский.

– А точно их не было? – Михаил сдавил шею мальчишки.

– Не видал. Больно мне!

– Тут будь!

Толпа, вбежавшая в Кремль и узнавшая, что погиб царевич, пришла в ярость.

Масла в огонь подлил нетрезвый Михаил Федорович:

– Дружки царевича признались! Дмитрия убили Осип Волохов, Никита Качалов да Данила Битяговский. А послал их дьяк.

Толпа взревела, бросилась на Василису. Появился Осип. Люди накинулись и на него. Он получил несколько увесистых ударов, вывернулся, побежал к храму, где и спрятался. Гнев толпы вновь обрушился на Волохову.

– К Битяговскому на подворье! Там он, Иуда, и сынок его убивец, и все это подлое семейство! – выкрикнул Михаил Федорович.

Дьяк не знал, что произошло в Кремле. В то время Битяговский с женой обедали у себя дома. С ними был священник Богдан.

Заслышав набат, дьяк воскликнул:

– Это что еще такое? Отчего бьют в колокол?

В комнату влетел Никита Качалов.

– Беда, – прохрипел он, задыхаясь.

– Что случилось?

– Царевич Дмитрий погиб.

– Как?

– Не знаю. Горло порезано. У дворца столпотворение, народу сбежалось тьма. Царица сказала, будто царевича убил Осип Волохов, тот сбежал, Василису, может, уже и забили до смерти. Еще…

– В Кремль! – крикнул дьяк.

Качалов так и не успел предупредить дьяка от опасности.

Тогда же в Угличе находились архимандрит Феодорит и игумен Савватий. Они служили обедню в монастыре, прибыли в Кремль и пытались усмирить толпу. Но ярость ослепляет и лишает разума.

Михаил Федорович подбежал к священнослужителям.

– Уйдите, а то и вас!..

Договорить он не успел.

– Хватит! Куда делся Осип? Сюда его! – крикнул кто-то.

– Вроде в храме он.

– За ним!

Толпа бросилась к собору, туда же поспешили и архимандрит с игуменом.

Толпа нашла избитого и испуганного Осипа, выволокла на улицу и потащила в Кремль.

Едва живая Василиса Волохова взмолилась:

– Царица, пощади! Мой сын не виновен, не вели казнить, проведи сыск, умоляю тебя!

Но Мария Федоровна будто не слышала слов бедной матери, указала на Осипа и заявила:

– Вот убийца Дмитрия.

Толпа набросилась на Осипа. Василиса потеряла сознание.

В это время в Кремль явился Битяговский с Качаловым, Данилой и небольшой свитой из верных людей.

Надо отметить, что все происходило быстро, стража была смята толпой. Стрельцы смогли лишь подойти к Кремлю, посадский люд остановил их. Те не знали, что делать. Приказ на усмирение бунта должен был отдать Битяговский, но он находился в толпе. А городового приказчика, который тоже мог это сделать, и след простыл.

Битяговский велел прекратить бить в колокол, но звонарь закрылся на колокольне. Набат не прекращался, поднимал все больше людей.

Тогда Битяговский спрыгнул с коня, бросился к толпе, избивавшей Осипа, и потребовал прекратить самосуд.

Дорогу ему преградил взбешенный, подогретый спиртным Михаил Федорович.

– Ты, пес? Сам прибыл? Да тут и щенок твой!

– Ты что, боярин? Ополоумел?

– Собака продажная! – Михаил ударил Битяговского кулаком в лицо.

Дьяк упал под ноги сына.

– Бей их! – взревел Нагой.

Отец и сын Битяговские бросились в дьячую избу, служебное здание, стоявшее в Кремле. С ними были Никита Качалов и Данила Третьяков, его товарищ, некстати оказавшийся у дворца.

Толпа выломала двери и вытащила их во двор, где забила до смерти.

Угличане растерзали виновников в смерти царевича, названных Нагими, но не успокоились. Они убили и всех людей, прибывших с Битяговским, однако этого оказалось мало.

– Весь род проклятый надо извести! На подворье дьяка, люди. Жену его и дочерей на суд праведный!

Толпа кинулась на подворье. Несколько человек схватили жену и дочерей дьяка и потащили в Кремль, остальные принялись грабить подворье, а поживиться там было чем. Бочки с вином рубили топорами и тут же пили ковшами, все ценное забирали, что не смогли унести, разбивали.

Архимандрит и игумен наконец-то смогли повлиять на события. Они остановили посадских, тащивших в Кремль жену и дочерей Битяговского, спасли их от гибели.

Трупы убитых, всего пятнадцать, по указанию Михаила Федоровича были брошены в ров Кремля.

Тело царевича горожане перенесли в храм.

Обычно в это время Борис Федорович находился в Кремле, но сегодняшний день был воскресный, праздничный. После обедни правитель прилег отдохнуть. Но не успел он и задремать, как слуга сообщил о гонце из Углича.

Сердце Годунова учащенно забилось, он инстинктивно почувствовал тревогу. Там случилось что-то серьезное, раз Битяговский решил срочно выслать гонца. Он приказал провести посланца в отдельную залу, в ту самую, где когда-то принимал дьяка.

Гонец выглядел крайне изможденным, еле держался на ногах.

– Долгих лет тебе, великий боярин.

– Тебе того же. Кто ты?

– Василий Жданов.

– Что за весть принес, Василий?

– Очень плохую, боярин.

– Что велел передать Битяговский?

Гонец взглянул на Годунова и заявил:

– Нет больше ни Битяговского, ни сына его, ни племянника, ни их ближних людей.

– Что? – Годунов никак не ожидал такого. – Как это нет?

– Дозволь, боярин, глоток воды, в горле сухо.

Годунов подал знак. Слуга принес Жданову ковш кваса.

Тот выпил его чуть ли не в один глоток и заявил:

– Вчера после обедни во внутреннем дворе дворца был зарезан царевич Дмитрий. – Гонец передал фактическому правителю России письмо от городового приказчика Ракова, рассказал о том, чему сам был свидетелем. – Нагие обвиняют в убийстве тебя, боярин, говорят, что ты намеренно послал в Углич Битяговского, купил Волохову и других ближних к дьяку людей, чтобы те извели царевича, потому как Дмитрий мешал тебе взойти на престол.

– Какой престол? На троне царь Федор.

– Прости, боярин, говорю, что велено.

Годунов взял себя в руки, приказал дать гонцу место для отдыха, накормить, напоить его, сам же поехал в Кремль.

Царь Федор по своему мягкому характеру, не питал недобрых чувств к младшему брату по отцу, пусть и признанному незаконным.

Услышав о его гибели, он растерялся и прошептал:

– Его убили?

– Точно сказать не может никто.

Царь перекрестился на образа, не сдержался, заплакал.

– Ведь ему шел всего девятый год, ребенок еще.

– Я разделяю, государь, твою печаль и прошу высочайшего дозволения немедленно выслать в Углич людей для выяснения истинных причин смерти твоего брата, а также выявления виновных в кровавых событиях, последовавших после гибели Дмитрия.

Федор испугался.

– Что за события?

– Не хотел говорить, но придется. После гибели Дмитрия кто-то пустил слух, что его намеренно зарезали. Это подняло народ на бунт, в ходе которого были убиты дьяк Битяговский, посланный смотреть за Нагими, его сын, племянник и ближние им люди. В Угличе произошел самосуд. Это безнаказанным оставлять нельзя.

– Господи, спаси и сохрани. – Царь Федор опустился на колени перед иконостасом и начал истово молиться.

Годунов присоединился к нему.

Наконец они поднялись.

– Так каково будет твое решение, государь? – спросил Борис.

– Да, конечно, подбирай людей и отправляй их, подумай, не послать ли с ними стрельцов, дабы утихомирить Углич, не дать смуте распространиться на другие земли и города.

– Я сделаю все возможное, государь.

– Да и еще, Борис Федорович, надо бы выделить средства для торжественных, достойных похорон Дмитрия, довести до жителей Углича мою скорбь и печаль по поводу смерти брата.

– Это сделаю, государь.

– Я к Ирине, сообщу ей страшную весть.

– Ну а я за работу.

– Да, Борис Федорович, у тебя много дел.

Годунов вернулся домой. Ему надо было хорошенько обдумать эту сложную ситуацию.

Он велел никого не впускать к себе, сел в кресло и погрузился в размышления. Новость, доставленная гонцом, поначалу ошарашила этого коварного интригана, но сейчас он уже успокоился.

Главное в этой истории то, что Дмитрий мертв. Нагие совершили большую ошибку, допустив, а по сути спровоцировав и возглавив бунт. Эта промашка была на руку Годунову. В Угличе произошло то, о чем он даже и мечтать не мог. В один момент осуществились все его задумки. Дмитрий устранен с дороги. Те люди, которые должны были извести его, стали жертвой народного гнева.

Царь Федор повелел отправить в Углич людей, которые проведут следствие. Если Годунов единолично подберет их, то это будет выглядеть так, что он хочет замести следы своего участия в кровавых событиях. Ведь говорят же в народе, что Битяговский был послан в Углич для того, чтобы извести Дмитрия, а все грамоты, заявления о заботе царевича – ложь.

Посему следует немедля отправить в Углич верного человека, скажем, пристава Засецкого, поручить ему прояснить ситуацию и подготовиться к встрече тех людей, которые займутся следствием. А их назначение надобно поручить Боярской думе, дабы потом никто не мог упрекнуть Бориса в том, что и на этот раз он все устроил так, как ему выгодно.

Кто бы ни поехал в Углич, против брата царицы Ирины они ничего не найдут. Битяговский, посвященный в замысел устранения Дмитрия, мертв. Его сын и племянник, которым дьяк мог довериться, несмотря на запрет, тоже погибли. В живых нет никого, кто хоть что-то знал бы о его замыслах.

А вот Нагие не отвертятся. Для них все кончено. Кара за бунт, за убийства царских посланников, жестока. Ее не избежать ни Марии, ни ее братьям. Все складывается в пользу Бориса.

Остается один вопрос. Кто же убил Дмитрия? Битяговский не стал бы действовать без приказа, даже если бы ему и подвернулась такая возможность. Значит, не он. Тогда кто? Ведь гонец говорил, что Дмитрия зарезали. Да, это самый большой вопрос, ответ на который следует искать только в Угличе.

Если против него, Годунова, ничего не будет, то имя убийцы совершенно неважно. Лишь бы только оно прямо или косвенно не вело к Борису. Такого быть не должно.

Обдумав ситуацию, Годунов вызвал к себе пристава Засецкого. После разговора с Борисом тот сразу отправился в Углич.

Боярская дума собралась на следующий день, в понедельник 17 мая. Вопрос рассматривался один – трагедия, произошедшая в Угличе. Годунов предложил назначить руководителем следствия Василия Ивановича Шуйского, недавно вернувшегося из ссылки. Вот уже кого никак нельзя было назвать его человеком. Тот, напротив, слыл противником Бориса Федоровича. Годунов знал, кого предлагать. Ведь Шуйский, кроме всего прочего, до опалы, постигшей его в 1587 году, возглавлял Судебный приказ. Так кому, как не ему, поручить столь деликатное и требующее определенного опыта дело?

От церкви в помощь Шуйскому был определен митрополит Крутицкий Геласий. Он тоже выступал против брата царицы.

Но совершенно без своих людей Борис обойтись не мог. Посему в Углич должны были ехать окольничий Андрей Петрович Клешнин и думный дьяк Елизар Вылузгин, заведовавший Поместным приказом.

Пристав Засецкий въехал в Углич 18 мая, а на следующий день туда прибыл и Шуйский со своими помощниками.

Следствие началось с тщательного осмотра трупов царевича Дмитрия и всех тех, кто оказался жертвой толпы. Затем пошли допросы. Главными свидетелями стали мальчики, которые играли с царевичем, а также Василиса Волохова, Арина Тучкова и Мария Колобова.

Допросу ребят Шуйский придал особое значение. Один мог солгать, но четверо нет. Неправда всплыла бы. Как ни учи мальчишек, а при виде грозных следователей они станут путаться.

Петруша Колобов, Бажен Тучков, Иван Красенский и Григорий Козловский показали одно и то же. Упомянули они и о том, что в начале приступа Дмитрий, сильно испуганный, упомянул Осипа Волохова, Никиту Качалова и Данилу Битяговского. Называл их царевич только по имени, но было ясно, кого он имел в виду. На вопрос Шуйского, были ли эти трое тогда во дворе, все ребята ответили отрицательно. Мол, нет, но Дмитрий ясно крикнул, что у них ножи, убить хотят.

Тучкова подтвердила слова мальчишек. Она тоже слышала, как царевич назвал имена, хотя в тот момент ни Осипа, ни Никиты, ни Данилы во дворе не было. Не видела их и стража.

Осип появился позже, и на него набросилась толпа. Потом к дворцу подъехали дьяк Битяговский, его сын и племянник.

В итоге следствие установило, что Дмитрий погиб во время приступа падучей болезни, накололся на стилет, когда упал на него.

После этого Шуйский занялся самосудом. Марию Нагую он допросу не подвергал, на то у него не было прав. Да вдовая царица и не желала общаться с ним, занималась подготовкой к похоронам сына.

Михаил Федорович отверг все обвинения в свой адрес, несмотря на то что десятки свидетелей показали, что именно он руководил расправой над Битяговским и его людьми. Боярин валил все на посадских, которые прибежали в Кремль, поднятые набатом колокола. Сам же он подумал, что начался пожар, выбежал во двор и увидел, как толпа расправляется с Битяговским, его сыном, племянником, Осипом Волоховым и другими людьми, которые сопровождали дьяка.

Григорий и Андрей Нагие дали похожие показания. Однако Василиса Волохова опровергла их. Она сказала, что царица Мария Федоровна и ее братья велели бить насмерть людей, которых во время гибели Дмитрия в Кремле не было.

Царевич был похоронен в Угличе в субботу 22 мая. Митрополит Геласий совершил отпевание и с подобающими почестями предал тело Дмитрия погребению в Спасо-Преображенском соборе.

24 мая, когда Шуйский еще находился в Угличе, в Москве случились сильные пожары. В народе тут же поползли слухи о том, что это дело рук людей Бориса Годунова, желавшего отвлечь внимание жителей столицы от беды, случившейся в Угличе.

Прошли волнения в Ярославле. Народ верил в то, что Дмитрия сгубил Годунов.

Это не могло не тревожить Бориса Федоровича, да еще в условиях, когда в набег на Москву уже двинулся крымский хан Казы-Гирей. Годунов добился, чтобы царь Федор выделил средства для восстановления сгоревших строений, а их было около десяти тысяч. Началось строительство, и Москва утихла. Удалось успокоить и Ярославль.

Сразу по возвращении из Углича на подворье Годунова тайно приехал Клешнин. Он должен был сообщить о результатах сыска брату царицы.

Борис Федорович встретил его на крыльце, провел в малую залу и заявил:

– Рассказывай все подробно, ничего не тая!

– Так, Борис Федорович, и таить-то нечего. Дмитрий погиб случайно. Он играл с мальчишками в тычку. Как начался приступ падучей, ножик выронил да на него горлом и упал. Когда кормилица подбежала да повернула его, Дмитрий уже умирал.

– Значит, он погиб случайно, и это многие видели?

– Мы нашли семь свидетелей. Восьмой – церковный сторож, ударивший в набат. Но он видел только кормилицу с умирающим Дмитрием на руках.

– Получается, что Дмитрий сам себя смертельно ранил во время приступа, так?

– Да, боярин.

– Но почему же тогда Нагие подняли город и устроили побоище? Как они смогли сделать это?

– А вот тут, Борис Федорович, есть загадка, которую разгадать нам не удалось.

Годунов поморщился.

– Что еще за загадка?

– Товарищи Дмитрия да кормилица Тучкова показали, что перед началом приступа Дмитрий выкрикнул имена Данилы Битяговского, Никиты Качалова и Осипа Волохова. Он заявил, что у них ножи и они пришли убить его. Хотя тут же было доказано, что никого из них в то время во внутреннем дворе дворца не было. Марии Федоровне о смерти сына сообщил Петр Колобов. Он сказал ей и об этих словах Дмитрия. Она бросилась на улицу, ударил набат, сбежался народ, объявились братья Нагие, прискакали Битяговский, его сын и племянник. Михаил Федорович указал на них, мол, вот убийцы, и пошло-поехало. Сам знаешь, как ведет себя толпа в ярости. Вот такие дела, Борис Федорович.

– Да, – проговорил Годунов. – Воистину загадка.

– Василий Иванович Шуйский допрашивал мальчиков по одному и вместе, в один день и в другой. Они говорили одно и то же. Не знаю, почему Дмитрий назвал убийцами тех, кого во дворе не было. Но разве это так важно, Борис Федорович? Мы сделали выводы о случайной смерти Дмитрия и о вине Нагих в убийстве Битяговского и других людей.

– Это так, но я терпеть не могу необъяснимых вещей. Что-то вы упустили. Но ты прав, Андрей Петрович, это уже не важно. Благодарствую за работу. Награду свою ты еще получишь. Пойдем, провожу!

Спустя некоторое время Борис отправился в Кремль. Не к царю, и не к царице. Он желал переговорить с придворным лекарем, датчанином Петером Кадсеном, учеником известного Роберта Якоба и Элизеуса Бомелия. Если следователи не нашли разгадку, то, может быть, она кроется в болезни?

Кадсен оказался на месте, в палате, выделенной ему в царском дворце. Он был очень удивлен приходом Годунова.

Борис Федорович присел на скамью, тогда как Кадсен стоял и с некоторым испугом смотрел на всемогущего боярина.

– У меня к тебе такое дело, Петер, – начал Годунов. – Что ты знаешь о черной падучей хвори? Мне известно, что происходит с больными, как они падают, бьются о землю, хрипят и прочее. Я хочу знать, есть что-то необычное в их поведении непосредственно перед приступом, за мгновения до него?

– Насколько мне известно, перед приступом больные часто испытывают беспокойство, страх. Они бледнеют либо синеют, истекают обильным потом. У них наступает кратковременное расстройство сознания.

– А вот об этом подробнее, доктор.

– Как бы это понятней объяснить? В общем, больные могут видеть несуществующую опасность, слышать угрожающие речи, хотя рядом с ними никого нет.

Годунов облегченно вздохнул.

– Вот и объяснение.

– Что ты сказал, боярин?

– Ничего. Забудь об этом разговоре и свои познания о падучей оставь при себе. Держи язык за зубами, Петер. Ты же знаешь, как легко в России с ним можно расстаться.

– Знаю.

– Ты меня хорошо понял?

– А что понимать, боярин? Я о падучей знаю только то, что известно многим, специально болезнь не изучал, с тобой об этом не говорил, а приходил ты за обычным снадобьем от простуды.

– Верно. Молодец. Но предупреждение помни. Как и то, что Годунов слов на ветер не бросает.

– Это мне хорошо известно.

– Вот и ладно.

Годунов прошел в коридор, где задумался. Теперь ему было ясно, что Дмитрий перед приступом будто бы увидел Осипа Волохова, Никиту Качалова и Данилу Битяговского с ножами. Они намеревались убить его. Оттого он и закричал, ища спасения, назвал имена. Потом Дмитрий уронил нож на землю и упал на него. Кормилица бросилась к нему, приподняла голову и повернула ее в сторону. Вот тогда-то острие стилета и вонзилось в горло Дмитрия. Он умер. Петруша рассказал Марии о том, что Дмитрий назвал перед смертью убийц, которых не было. Это и вызвало ярость Нагих, в дальнейшем перекинувшуюся на толпу, убившую Битяговского, его сына, племянника, Осипа и других людей. Вот истина.

Следует ли говорить о ней? Или надо таить подробности гибели Дмитрия до тех пор, покуда бояре и народ открыто не обвинят его в организации убийства? Лучше молчать. Это сильная защита. Она может и не понадобиться, но иметь ее стоит.

2 июня дьяк Василий Щелканов довел до важных государственных и духовных чинов отчет о расследовании, проведенном в Угличе. Патриарх Иов объявил, что царевич Дмитрий погиб случайно. Нагие были признаны виновными в недосмотре и поднятии бунта, жертвами которого стали невинные государевы люди, включая дьяка Битяговского.

Царь Федор отдал приказ немедленно доставить Нагих в Москву для проведения более тщательного расследования. Михаил и Андрей Нагих были подвергнуты пыткам и обвинены кроме убийства людей Битяговского еще и в поджогах столицы.

Марию Федоровну за недосмотр за царевичем отправили в Николовыксинскую пустынь, где она была пострижена под именем Марфа. Позже ее перевели в Горицкий Воскресенский женский монастырь.

Однако народ не поверил в то, что царевич Дмитрий сам случайно убил себя, считал убийцами Битяговского, его сына, племянника и ближних людей. Борис Годунов послал их в Углич и велел извести царевича.

В начале июня гибель Дмитрия и бунт в Угличе отошли на второй план. На Москву шло большое войско крымского хана Казы-Гирея. Уже 10 июня в стольный град прибыли гонцы, сообщившие о продвижении крымцев по Муравскому шляху. К 26-му числу орда пожгла посады Тулы, Серпухова и переправилась через Оку, являвшуюся основным оборонительным рубежом.

Князь Федор Иванович Мстиславский, руководивший главными русскими силами, спешно двинул войска к столице. Они прибыли к реке Пахра, правому притоку Москвы-реки.

Во главе обороны столицы встал Борис Годунов. Он приказал поставить гуляй-город между Серпуховской и Коломенской дорогами. Туда была стянута артиллерия, которой командовал Богдан Бельский. Полки Мстиславского стали у Коломенского.

4 июля крымцы ринулись на штурм гуляй-города. Их попытка овладеть крепостью на колесах не удалась. В это время Годунов пошел на хитрость и отправил к Казы-Гирею фальшивого перебежчика, да не холопа, а дворянина. Тот сообщил хану о тридцатитысячной рати, якобы собранной из поляков и прибывшей в столицу.

5 июля Казы-Гирей решил уйти обратно в Крым. Русские преследовали врага до Оки.

В мае следующего, 1592 года у царя Федора Ивановича и царицы Ирины Федоровны родилась дочь Феодосия. На семнадцатом году брака! Это событие стало неожиданным для многих и не особо радовало Годунова.

Глава 3

Весна 1593 года. Москва

От Земляного города в сторону Немецкой слободы шли двое молодых мужчин крепкого телосложения. Это были стрелецкий сотник Богдан Отрепьев и дворянин из Серпухова Прохор Жукан, только что назначенный к нему пятидесятником. Сегодня им выпал день свободный от караульной службы, которую стрельцы несли в мирное время, и Богдан с Прохором решили немного развлечься на Москве.

– Странное, Богдан, у тебя прозвище, – сказал Жукан на ходу.

– У тебя тоже не особо благородное.

– Прадеда моего звали Жук, от него и пошло.

– Ну а мы принадлежим к роду Нелидовых. Был в родне такой Давид Фарисеев, еще Ивану Третьему служил, от него и получил кличку Отрепьев. Уж за что, почему, неведомо. Может быть, провинился в чем, где-то опростоволосился, или великий князь просто пошутил. Но кличка прилепилась, и стал Давид Отрепьевым. Дед мой Матвей Третьяк служил в Боровском уезде. Дворовый сын боярский. К тому же сословию был причислен и отец мой. По совершеннолетию я получил поместье вместе со старшим братом Никитой Смирным. Вместе с ним и на службу поступили. А поместье в Галиче Костромской волости рядом с Железноборовским Предтеченским Яковлевским монастырем.

Жукан усмехнулся и спросил:

– Монастырь мужской или женский?

– Мужской. В поместье покуда жена Варвара с сыновьями Юрием и Василием проживают.

– А чего на Москву не заберешь?

– Думаю по осени забрать. Дом к концу лета на подворье закончу и перевезу семью, землю же внаем сдам.

– Сколько лет старшему?

– А ты от рождения такой любопытный?

– Не хочешь, не отвечай.

– Ты о себе расскажи.

– Мне-то чего рассказывать? У родителей тоже поместье под Серпуховом, но дела худо идут. Жениться не успел, да и не хотел, не имею желания и сейчас. Если и женюсь, то на бабе пусть старше, но с достатком.

– Значит, ты человек расчетливый, да, Прохор?

– Да. Только вот как выпью лишку, так всю расчетливость и рассудительность в момент теряю. Вместе с памятью. Злой становлюсь, задиристый. А здоровья-то хватает, под руку не попадайся.

– Тогда чего мы решили к немцам в кабак пойти?

– А куда еще? Я не всегда принимаю лишку. Гляди, как задираться по мелочи начну, веди из кабака на улицу. Тебя послушаю, мужик свой, да еще и начальник. Но ты про старшего сына не сказал. Ему поди тоже скоро на службу определяться?

– Рано еще. Ему двенадцать лет. Ох и умный малый. У меня родственники в Угличе служили, когда там бунт поднялся после гибели царевича. Так они говорили, что очень уж мой Юшка на царевича похож. И ликом, и статью, и даже повадками. Он на год старше убиенного царевича. Сейчас тому одиннадцать годков было бы.

Жукан огляделся и тихо спросил:

– Послушай, Богдан, а ты веришь слухам, будто царевича зарезали доверенные люди Годунова, которых тут же растерзала толпа?

– Кто его знает, Прохор, как там было на самом деле. Но родственники сказывали, бунт тогда поднялся нешуточный, даже стрельцы поначалу ничего сделать не могли. Да и потом тоже. Все само собой успокоилось, как Шуйский туда приехал и начал следствие. А сам ты-то как считаешь, гибель царевича Дмитрия случайна?

– Сам подумай, кому выгодна гибель царевича? Годунову. Сестра его, царица Ирина, дочку родила. Ей годик всего, а еле жива. Народу сказывают, что хворой родилась. Но дело не в этом…

– Ты думаешь, что Борис Федорович собственную племянницу изводит?

– Так люди говорят. На престол метит Борис Федорович.

– Так род Романовых права на него имеет.

– Кто бы ни имел, а царем скоро Борис Федорович Годунов станет.

– Да нам-то какая разница?

– Людей, недовольных Годуновым, на Руси слишком много. Как бы народ друг на дружку не пошел. Это страшно. Кровь прольется реками.

– Ну уж и реками. Ладно, Проша, поговорили и довольно. Вот слобода, а вон и кабак. Надо в лавке закуски какой-никакой прикупить. В кабаке-то еды никакой не держат.

– Я пару пирогов с собой взял. Этого хватит.

– Значит, глядеть за тобой надо, чтобы не напился?

– Как пойдет, Богдан. Но лучше уведи, даже если сопротивляться буду.

– Ну тогда не серчай, если малость покалечу.

– Ты не сильно. А то перестараешься. Сам-то тоже по пьяному делу не особо спокойный!

Питейное заведение представляло собой одно большое помещение с проходом посредине до стойки, за которой на высоком табурете восседал кабатчик Николас Обертен и поглаживал пышные усы. Этот уроженец Голландии обосновался на Москве лет пять назад и тут же открыл питейное заведение. Он знал, насколько люди на Руси охочи до спиртного. Ему помогала супруга, худая, угловатая, но работящая Хелен.

День был выходной, народу много. Люди сидели на лавках за длинными столами, больше иностранцев, но хватало и местных.

Стрельцы выбрали себе место у самой стойки, рядом со столом, за которым о чем-то спорили литовцы. Их язык был знаком Отрепьеву, но они разговаривали так быстро, что он не мог понять, о чем шел разговор.

Он повернулся к стойке.

– Никола, а дай-ка нам две кружки пенника. – Обертен подозвал жену, она выставила перед стрельцами, пришедшими сюда в обычной одежде, кружки с хлебным вином.

Жукан достал пироги, протянул один Отрепьеву.

– Держи, сотник. С капустой. Люблю их, а ты?

– По мне лучше с яйцом и луком, но и с капустой ничего.

Стрельцы выпили по паре глотков.

Жукан взялся за пирог. Тут один из соседних литовцев вдруг схватил своего земляка за грудки и толкнул к проходу. Тот зацепился за торец лавки и загремел прямо на стол стрельцов, опрокидывая их посуду.

– Ах ты, черт нерусский, – закричал Жукан, облитый пенником. – Куда прешься? – Он столкнул литвина со стола и заявил второму: – Вы чего творите? Не дома! Там себе такое не позволяете, а у нас можно?

– Ты пьешь, мужик? Вот и пей! Не в свое дело нос свой сопливый не суй! – прорычал тот.

Тут уж возмутился Богдан:

– Ты кому это говоришь, собака?

– Тебе, русская свинья!

Отрепьев стерпеть этого не мог, почти без размаха ударил кулаком в физиономию литовца. Тот перелетел через соседний стол, ногами сбивая посуду.

Видя такое дело, Хелен тут же скрылась из зала, кабатчик же попытался остановить начинавшуюся свару. Но куда там.

Местные мужики словно ждали этой минуты. Они встали из-за столов и бросились на иноземцев, несмотря на то, что те продолжили сидеть тихо. Русским нужна была драка. В ней активно участвовали и стрельцы.

Никто не обратил внимания на того литовца, которого сбил с ног Богдан. А он оказался у него за спиной, схватил со стойки кабатчика нож и всадил его под лопатку Отрепьеву. Тот охнул, изогнулся и рухнул на пол.

Жукан бросил молотить полного поляка, бросился к сотнику. Тот был мертв.

Убийца же попытался уйти черным ходом, но ему помешала Хелен, за какой-то надобностью вдруг оказавшаяся в узком проходе.

Жукан набросился на него, вытащил обратно в зал и крикнул:

– Мужики, литвин стрелецкого сотника зарезал. Бей его, собаку!

Услышав об убийстве, да еще стрелецкого начальника, народ поспешил ретироваться. Однако кто-то позвал пару стрельцов, которые находились поблизости и были вооружены. Те вбежали в трактир. Избитый до беспамятства убийца лежал рядом с жертвой.

Весть о смерти стрелецкого сотника дошла до Галича через неделю, когда Богдана Отрепьева уже похоронили. Варвара Отрепьева собралась в Москву. Юрий напросился вместе с ней. Василий оставался под присмотром няньки, нанятой на время. Варвара ехала проведать могилу мужа и получить в приказе бумагу о его смерти. Она имела право на пособия и льготы.

К началу июня мать и сын приехали в Москву. Они шли по площади, забитой народом.

Молодой человек в простой одежде едва не столкнулся с Варварой, еле успел отпрянуть в сторону.

Женщина от неожиданности вскрикнула. Сын встал перед ней. Мальчишка был готов защитить мать.

Молодой человек вдруг побледнел и пробормотав:

– Царевич? Господи, спаси и сохрани! Как же это?..

– Ты чего несешь-то? – придя в себя, спросила Варвара. – Какой еще царевич? Отрепьевы мы из Галича. Батюшка наш Богдан помер тут.

– Да, конечно. Обознался я, виноват, простите. – Молодой человек скрылся с глаз.

Варвара лишь пожала плечами, а вот Юрий же запомнил эту встречу.

Молодой человек выждал за углом некоторое время и пошел следом за ними.

В доме князя Ивана Дмитриевича Харламова, стоявшем на Якиманке, в данный момент гостил Иван Петрович Губанов, служивший царским наместником в Новгороде. Он обладал тем же высоким титулом. Князья видели, что Борис Годунов узурпировал власть. Они симпатизировали Романовым, считали их законными наследниками русского престола после гибели царевича Дмитрия.

Хозяин дома и гость позавтракали и перешли в большую горницу, где устроились в деревянных креслах, покрытых красной яркой материей.

– Так ты, Иван Петрович, говоришь, что и тебя не обошло следствие по Угличскому делу? – спросил Харламов.

– Не обошло. Мария Федоровна собиралась бежать в Новгород вместе с семьей. Я обещал помочь, потому как понимал, что Дмитрий стоит на пути Годунова к престолу и тот готов его извести. В июне Нагие с царевичем должны были уйти из Углича. Я подготовил все для их приема, тайно встретился близ Киева с Константином Константиновичем Острожским.

– А чего с ним?

– Мария Федоровна считала небезопасным оставаться в России, просила меня договориться о предоставлении ей убежища в Польше или Литве. Она надеялась вылечить там сына от черной немочи. Но как все вышло, ты и сам знаешь.

– Знаю и считаю, что выводы князя Шуйского не соответствуют действительности.

– Думаешь, Дмитрия все же убили?

– А у тебя другие мысли?

– По-моему, гибель царевича – случайность, не время было Годунову изводить Дмитрия. Но то, что дьяк Битяговский со своими людьми был послан в Углич для убийства царевича, очевидно. Годунову нужны были верные люди возле Нагих, чтобы убрать Дмитрия в нужное время. Но не тогда, два года назад.

– Может, ты и прав. Ну, а что, по-твоему, дало расследование?

Губанов пожал плечами.

– Да ничего особенного. Я ждал чего-то подобного, ибо скоро узнал обо всех обстоятельствах трагедии.

– При дворе Марии Федоровны состоял на тайной службе некий Андрюша Холодов. Верный Нагим человек. Он являлся гонцом, через которого мы с Марией Федоровной вели переговоры. В тот проклятый день Андрюша находился во дворце. Его не должен был видеть никто, особенно люди Битяговского. Посему на улицу он почти не выходил, сидел в комнате, откуда был виден внутренний двор, своими глазами видел, как забился в припадке Дмитрий и к нему бросилась служанка. Никого из людей, обвиненных Нагими в убийстве, на тот момент во дворе не было. Только ребятня, что постоянно с ним играла, нянька, кормилица, постельница и поодаль стража Стрелецкого приказа. Как только Михаил Федорович повел толпу на растерзание Битяговского с сыном и племянником, Андрюшка понял, что оставаться во дворце – значит пропасть, забрал коня и ушел из Углича. На третий день он был у меня, отдохнул, все рассказал. Я его спрятал и оставил при себе.

– Это тот молодой человек, которого ты отпустил погулять по Москве?

– Да. Здесь его никто не знает.

– Ну и что было дальше?

– Вскоре верный человек сообщил мне, что в Новгороде тоже будет вестись следствие по подготовке побега Нагих из Углича. Я ждал этого. Наивно было думать, что под пытками Михаил Федорович и Григорий не укажут, что побег такой готовился и я в нем принимал самое активное участие. Так и вышло. Дело закрутилось в середине июня. Годунов считал это дело весьма серьезным, поэтому прислал ко мне тех же людей, что и в Углич. Встретил я князя Василия Ивановича Шуйского. До чего же скользок! Но вот улик против меня у него не было никаких. Мало ли что под пыткой наговорил Михаил Федорович. На дыбе скажешь все, что надо следствию. Естественно, я отказался от какого-либо участия в подготовке Нагих к побегу, заявил, что Мария Федоровна не обращалась ко мне за помощью. Для пущей убедительности пришлось мне подвести к подворью своих людей. Отряд у меня большой, подготовленный, хорошо вооруженный. Стрельцам не уступает.

– Так ведь теперь нельзя держать свои отряды.

– Это вам здесь. А мы должны выставлять войско для обороны города и пополнения государевой рати. Пробыли у меня московские гости недолго. Говорили с прислугой, допрашивали моих ближних людей. Ничего не нашли. Так ни с чем и вернулись на Москву. Шуйский прилюдно извинения мне принес. Дело закрыли.

– Это потому, что влияние у тебя большое не только в Новгороде, но и на Москве. Кого другого мигом подвесили бы на дыбу. Тебя Годунов тронуть не посмел, а это что означает?

– И что же?

– То, что злобу он к тебе затаил. Теперь в Новгороде за тобой его людишки присматривать будут.

– Его людишек мои в оборот возьмут. Но если Годунов заполучит трон и царскую власть, а к этому все и идет, то придется мне несладко.

– Это уж точно. И что делать будешь?

– Рано гадать, Иван Дмитриевич. На престоле царь Федор, еще в силе Романовы, чьи притязания на престол законны.

– Жди расправы и над Романовыми.

– Думаешь, Борис и на то решится?

– Он решится на все, дабы заполучить шапку Мономаха.

Дверь горницы приоткрыл слуга:

– Прошу прощения. К князю Губанову его человек по прозванию Холодов просится. Говорит, что дело очень срочное.

– Пусть войдет. – Харламов повернулся к Губанову. – Один с ним поговоришь? Я выйду.

– От тебя, Иван Дмитриевич, у меня секретов нет, да и ничего такого тайного у Андрюшки быть не может.

В горницу вошел молодой человек, перекрестился на образа.

Харламов указал на длинную лавку вдоль всей стены.

– Садись. Запыхался-то как. Бежал, что ли?

– Было такое дело.

– Отдышись и говори с князем.

– До сих пор не могу прийти в себя. Шел я от Земляного города к реке, едва не столкнулся с какой-то бабой, отшатнулся от нее и увидел, что с ней… царевич Дмитрий!

– Что? – в изумлении воскликнул князь Губанов.

– Юноша, мальчишка еще, как две капли воды похожий на покойного царевича. Уж я-то хорошо знал его. Я остолбенел и промямлил, мол, царевич? Баба шарахнулась от меня, видать, приняла за вора или разбойника, а юноша тот вперед вышел, защищать ее. Вылитый Дмитрий. Тот же овал лица, все черты, стать, рост, а главное, глаза. Баба пришла в себя. Дескать, какой царевич? Отрепьевы мы из Галича, батька наш Богдан помер тут. Я отошел в сторону, а потом за ними. Они к Земляному городу. Стрельцы пропустили их. От них я про Богдана и узнал, дал по алтыну. Был такой сотник Отрепьев Богдан. Это тот, которого в драке в кабаке немецкой слободы зарезал литвин. Тому уже недели две.

Губанов взглянул на Харламова. Тот молча кивнул.

Губанов повернулся к Холодову.

– Значит, говоришь, сын этого Отрепьева убиенного весьма похож на покойного Дмитрия?

– Не отличить, князь.

– И лет ему столько же, сколько ныне должно было быть Дмитрию?

– Может, чуть постарше.

– Отрепьевы эти приехали на могилу мужа и отца из Галича?

– Да, из волости на могилу, что на ближнем от Земляного города кладбище.

– Так-так-так. – Губанов поднялся, прошелся по горнице, скрипя новыми сапогами.

– О чем думы, Иван Петрович? – поинтересовался хозяин дома.

– Да о юноше этом.

– Да мало ли людей, похожих друг на друга, на Москве встретить можно? Я вот давеча обознался. Ехал по улице, глядь, брат двоюродный идет, один в один Николай. Окликнул, нет, не он. Таких случаев много.

– Не спорю. Но одно дело – просто похожие люди, и совсем другое – царевич.

– Не понимаю.

– Позже объясню. – Губанов повернулся к Холодову. – Ты, Андрюша, отдохни, перекуси и ступай к стрельцам. Вот возьми. – Князь передал слуге мешочек с серебром. – Узнай про Отрепьевых все, что сможешь. Где обретаются в Галиче, если рядом с ним, то в какой деревне. Чем занимаются, на что живут, кто еще в семье, когда собираются возвращаться. Скажи, что родственники они твои. Мы, мол, в ссоре, хотел замириться, ехать к ним, а они сами тут объявились. Ты знаешь, как и что делать.

– Не сомневайся, князь, управлюсь. С деньгами на любой вопрос ответ найти можно.

– Ну так давай. Поешь и отправляйся. – Губанов обернулся к хозяину подворья. – Покормишь человека?

– Что за вопрос, Иван Петрович, пусть идет на кухню да скажет, что я велел накормить, а потом в свою комнату. Там отдохнет.

– Не до отдыха, – ответил Холодов, – сначала дело сделать надо, бока отлеживать потом буду.

– С Богом, Андрюша.

Молодой человек вышел из горницы.

– Так зачем тебе этот юноша, так похожий на царевича, Иван Петрович? – тут же спросил Харламов.

Князь Губанов опустился в кресло, устроился поудобнее.

– Представь себе, Иван Дмитриевич, что через какое-то время по России, особо по Москве, слух пройдет, будто в Угличе наймиты Годунова убили вовсе не царевича. Дмитрий жив-живехонек.

– Как это жив? Шуйский и его помощники своими глазами труп видели.

– А что, если это был труп не Дмитрия?

– Кого же?

– Это еще обдумать надо. Но вот пойдут разговоры, дескать, людишки Годунова по его приказу извели не царевича, а другого мальчика, очень похожего на Дмитрия?

– Но Андрюша твой рассказал, что царевич погиб случайно.

– Так и было. Но то быль, а то слухи. И разнесут их люди быстро. Повсюду только об этом и будут говорить.

Харламов задумался ненадолго, потом сказал:

– А ведь поверят в сказку, Иван Петрович.

– Еще как, Иван Дмитриевич, поверят. Такой у нас народ. Люди встрепенутся. Мол, а где же настоящий Дмитрий Иванович, наследник престола? Как от гибели ушел, кто спрятал его? Ответы на эти вопросы придумать нетрудно. И Годунов ничего поделать не сможет. Понятное дело, он пошлет своих псов искать, откуда у слухов ноги растут, да не найдут они ничего.

– А смысл во всем этом?

– Смысл же, Иван Дмитриевич, в том, чтобы пошатнуть положение Годунова. Сейчас у него только Романовы на пути к престолу, сила немалая, но открытая, уязвимая. Долго ли кого-то из них объявить изменником да весь род извести? Так, я уверен, Борис и собирается сделать, считает, что других соперников у него нет. А тут вдруг слухи о Дмитрии, а потом и он сам!

– Ну ты и закружил, Иван Петрович!

– Может, говорю сбивчиво. Обдумать все надо. Не случайно Андрюшке подвернулся юноша как две капли воды похожий на убиенного царевича. Его нам сам Господь послал.

– Да, слухи распустить нетрудно. А вот как потом этого поддельного Дмитрия открыто выставить? Сейчас он еще мал, для борьбы с Годуновым за трон слабоват.

– Я знаю, как вывести против Годунова этого сына стрелецкого сотника, убитого в кабаке. Даже если Борис возьмет трон, то просидит на нем недолго. Тут поддельный Дмитрий сыграет немаловажную роль, а то и сам на царство взойдет.

– Ты его к себе забрать хочешь?

– Нет, сейчас это делать нельзя. А вот надзор за ним установить надо. Но это дело Андрюши. По-моему, у него в Галиче какие-то родственники живут. А нет, так я его там пристрою.

– Не посчитай назойливым, Иван Петрович, но коли можешь, то скажи, как собираешься выставлять в свет этого вот ложного Дмитрия?

– Мария Федоровна желала покинуть Россию вместе с царевичем, просила меня о помощи в том, ненапрасно опасалась за жизнь Дмитрия. Она, конечно, надеялась на излечение царевича от падучей немочи, но главное – защита и поддержка короля польского, шведского с недавнего времени и великого князя литовского Сигизмунда Третьего Вазы. Он достойно принял бы Дмитрия. Нагие получили бы надежду на то, что Дмитрий по смерти Федора Ивановича займет российский престол. Конечно, Речь Посполитая взамен потребует многое. Но обещать можно что угодно. Лишь бы трон занять да избавиться от ненавистного Годунова. А тогда и аппетиты Сигизмунда поубавить. Мало ли, что обещано. На то рассчитывала Мария Федоровна. Но царевич погиб, и все замыслы Нагих рухнули. А тут появляется юноша, схожий с царевичем. Так почему бы не объявить его Дмитрием, выжившим по Божьему соизволению? Тогда позиции Годунова ослабятся настолько, что ему даже мечтать о троне и о каком-то влиянии в государстве не придется. Лучше забрать жену и детей и бежать из Москвы, пока вороги не достали. А их Борис нажил немало. Значит, пока посмотрим за сыном стрелецкого сотника, чем заниматься будет, пойдет ли по пути правильному или опустится до голи кабацкой. Коли все хорошо пойдет, то займемся им всерьез. Для этого и люди есть тут и в Польше, и деньги найдутся. На такое дело их не жалко. Вернутся сторицей.

– Это да, – проговорил Харламов.

– А скажи мне, Иван Дмитриевич, возможно ли побольше, чем Андрюша, узнать о роде Отрепьева?

– Вполне возможно. Попросить дьяка Посольского приказа Афанасия Ронжина, он всю родословную Отрепьевых выложит.

– Посольский приказ этим не занимается.

– Да, но у дьяка много знакомых людей и в других приказах.

– А не болтлив ли этот Афанасий Ронжин?

– До чего же ты, Иван Петрович, дотошен. Правильно, приветствую. А дьяк язык за зубами держать умеет и работать будет рьяно, если получит за это достойно.

– Об этом не беспокойся.

– Я не беспокоюсь, могу и сам оплатить. Ты только потом товарища старого не забудь, как должности при дворе нового царя делить будут.

– Никто ничего не забудет, Иван Дмитриевич, ни хорошего, ни плохого. Как быстро можно узнать об Отрепьевых?

– Да сегодня и можно. Надо встретиться с дьяком, обговорить то, что нас интересует, заплатить. К вечеру все, что нужно, у нас будет.

– Сколько надо заплатить дьяку?

– Рубля четыре довольно будет.

– Столько получает рядовой стрелец за год.

– За молчание платят и больше.

– На дыбе никто молчать не будет.

– Это так, но умные люди не допускают попадания под подозрения. Работают аккуратно, осторожно. Таков дьяк Ронжин.

– И как встретиться с ним?

– Пошлю в приказ холопа, попрошу Афанасия Мартыновича срочно зайти.

– Он все бросит и придет?

– Придет, Иван Петрович. Знаешь, иногда очень полезно платить людям деньги.

– Хочешь сказать, что дьяк у тебя на содержании?

– Не только он. Ну что, посылать холопа?

– Да. Деньги дам.

– Сочтемся.

– Но дьяк не должен видеть меня.

– Само собой.

Харламов вызвал холопа, дал ему поручение. Тот ушел.

Через час с небольшим слуга доложил о прибытии дьяка Посольского приказа Афанасия Мартыновича Ронжина.

– Проси, – сказал князь.

Мужчина средних лет с каким-то унылым видом, прыщавым лицом, но умными, хитрыми глазками поклонился Харламову.

– Доброго здравия, князь!

– И тебе, Афанасий.

– По какой надобности звал?

– Тебе прозвище Отрепьев о чем-нибудь говорит?

– Недавно стрелецкого сотника Богдана Отрепьева на Немецкой слободе зарезали.

– Вот. А кто он был? Родственники? Где жил до службы? Какие связи?

– Чтобы это узнать, требуется время.

– До вечера.

– Отчего такая срочность?

– Хочу его вдове помощь оказать. Ты меня понял?

Дьяк криво усмехнулся.

– Как не понять? Благое дело.

– Думай как хочешь. Мне нужно к вечеру все знать о семье Отрепьевых, что проживает в Галиче Костромском. А чтобы работалось споро, вот тебе рубль. Как дело сделаешь, еще три получишь.

– Благодарствую, князь. Значит, семья покойного стрелецкого сотника Богдана Отрепьева из Галича Костромского?

– Да.

– Коли вечером поздно зайду?

– Заходи. С Богом, Афанасий.

Дьяк ушел.

В горницу вернулся князь Губанов.

– Поговорил я с дьяком, вечером будут известия, – сказал ему хозяин дома.

– Вот и хорошо.

Слуга доложил о прибытии Холодова и пустил его в комнату.

– Что узнал, Андрюша?

– На Москву действительно приехала вдова сотника Отрепьева со старшим сыном Юрием. Были они у головы стрелецкого приказа, поговорили с ним, после их проводили на кладбище, на могилу. Там пробыли недолго, уехали к родственнику. Это Никита Смирной, брат убитого сотника. Вроде как уезжать пока не собираются.

– Надо бы присмотреть за домом родственника.

– Сделаю.

– А как уедут, то и тебе дорога в Галич. Ты ступай пока, а ближе к вечеру пройдись до родственника.

– Да, князь.

Вечером, как и обещал, пришел дьяк Ронжин.

Князь Харламов опять встречал его в отсутствии новгородского гостя.

– Садись, дьяк, устал поди.

– Есть немного.

– Что прознал?

Ронжин присел на лавку и проговорил:

– Да ничего особенного. Предки Отрепьевых появились на Руси из Литвы, принадлежат к небогатому роду Нелидовых. Прозвище «Отрепьев» идет со времен правления великого князя Ивана Третьего.

– Это неинтересно. Ты мне про сотника сказывай, про семью его, родственников на Москве.

– Богдан поступил на службу вместе со старшим братом Никитой Смирным. Отец их должен вызвать твой интерес.

– Кто он?

– Замятня, сын Третьяков. Он состоит при Годунове, чина не имеет. Знающие люди говорят, что Борис его не просто так в тени держит. Так что непростая семейка, эти Отрепьевы. У них на Москве еще свояк живет, дьяк Семейка Ефимьев. Богдан быстро до сотника дослужился, пошел бы выше, коли бы не случайная гибель. Вдова его Варвара живет в поместье у Галича. Рядом вотчина боярина Федора Никитича Романова – село Домнино и починок Кисели. Десять верст всего. Отрепьевы имеют доступ в вотчину Романовых, там их принимают, как часто и почему неведомо. В общем, и на земле семья сидит крепко, и на Москве связи имеет.

– А сколько лет старшему сыну убиенного сотника?

– Двенадцать.

– Ладно, уговор у нас был, ты его выполнил, забирай три рубля. Заработал. Коли еще что нового по Отрепьевым прознаешь, сразу мне поведай.

– Добро, князь. – Дьяк забрал деньги и подался восвояси.

В горницу вошел Губанов.

– Слыхал? – спросил Харламов.

– Слыхал. Ты гляди, этот Юрий всего на год старше Дмитрия. Разница невелика. А откуда у Отрепьевых доступ в Домнино?

– Думаю, через отца. Этот Замятня наверняка знаком с Федором Никитичем Романовым.

– Не выпить ли нам за ужином?

После трапезы с обильным возлиянием Губанов направился в покои, отведенные ему в большом доме Харламова.

Мысли о Юрии Отрепьеве лишали его покоя. Игра, в которую он, по сути, уже вступил, была смертельно опасна. Но победа в ней открывала Губанову такие возможности, о которых он до поездки в Москву и мечтать не мог. Думы перебивали хмель. Этой ночью Губанов спал плохо.

Утром он узнал, что забегал Андрюша и просил передать, что Варвара Отрепьева с сыном неожиданно выехали из Москвы. Холодов последовал за ними.

Вдова сотника Богдана Отрепьева поспешила вернуться в Галич. Там, в деревне Смертино, стоявшей рядом с большим селом Покровское, ее ждал младший сын Василий. Юрий не хотел уезжать, ему понравился большой столичный город, но он слушал мать во всем.

За Москвой Юрий вспомнил случай с незнакомым молодым человеком.

– Мама! – позвал он дремлющую Варвару.

Та очнулась и спросила:

– Что, сын?

– Ты помнишь, как мы столкнулись с человеком, который испугал тебя?

– Тот, который сам опешил?

– Ага!

– А ты-то чего его вспомнил?

– Почему он назвал меня каким-то царевичем?

– Потому, наверное, что ты похож на несчастного Дмитрия.

– Почему несчастного? Разве царевичи могут быть несчастными? Ведь у них есть все. Дворцы, палаты, слуги.

– Несчастный, сынок, потому, что погиб рано. Два года тому это было.

– Как погиб? Умер от хвори?

– Разное, сынок, говорят. Подрастешь, узнаешь.

– Значит, я на него сильно похож?

– Я не видела царевича, но коли человек так оторопел, то, наверное, похож. А почему тебя это так заинтересовало?

– Да я так просто. А этот Дмитрий должен был стать царем?

– И об этом рано говорить.

– Ну вот всегда ты так. Рано, малой еще. А Иван Васильевич Грозный, я от мужиков слыхал, в тринадцать лет уже неугодных бояр казнил, всей Русью правил.

– Ты больше их слушай, они и не такого наговорят.

– А что, не было такого?

– Не знаю, – не стала говорить правду Варвара. – Мне о том неведомо. Ты лучше поспи, дорога у нас длинная.

Юрий вздохнул, посмотрел на поля, повернулся к матери.

– Как мы теперь без отца будем?

Варвара смахнула слезу.

– Проживем, не бедствуем. Ты учиться начнешь, пора уже.

– А зачем?

– Как зачем? Чтобы добиться положения, получить хорошую службу, подняться над другими. Вот дед твой очень умный, потому и близок к самому Годунову. Свояк наш, Семейка Ефимьев, тоже на службе в столице. Да и Никита Смирной там.

– И где же мне учиться?

– Пока дома. Читать и писать я тебя научу, а потом посмотрим.

– А вот царевичу учеба ни к чему.

Варвара впервые за последние дни улыбнулась.

– Ошибаешься, Юшка. Царевича учат с малолетства, да весьма многому. Царевич должен несколько иноземных языков знать.

– А на что они ему?

– На то, чтобы с послами, королями да князьями речи вести.

– Когда же играть?

– Всему свое время, сын. Хватит разговоров. Я посплю, умаялась что-то.

Повозка катилась по дороге. Верстах в трех за ней шла другая, нанятая Андрюшей Холодовым.

Как Варвара и говорила, по приезде она занялась обучением сына. К ее удивлению, Юрий быстро освоил чтение, письмо, счет. Он не тяготился этим.

Варвара могла заниматься обучением сына не более двух-трех часов. Остальное время он помогал матери по хозяйству, в двенадцать лет выполнял на подворье мужскую работу. Впрочем, тогда дети росли и крепли гораздо быстрее, нежели теперь. Одно то обстоятельство, что совершеннолетие на Руси в то время наступало в пятнадцать лет, говорит о многом.

Управившись по хозяйству, Юшка отправлялся в соседнее село Покровское к своим сверстникам. Нельзя сказать, что он был среди них заводилой, но и последним не плелся. По разумению стоял выше всех, однако не выставлял этого напоказ. Он подсознательно ощущал, что его жизнь должна измениться.

Осень прошла в учебе, в заботах по хозяйству, в обычных делах. Варваре с трудом удавалось удерживать тот уровень жизни, который был при муже, хотя запасов на зиму хватало. Дать сыну хорошее образование мать тоже не могла. Что знала, тому научила. Юрий свободно читал Писание, псалмы, мог написать челобитную, сделать несложные арифметические расчеты, но и все. А этого мало.

Андрюша Холодов поселился в Галиче у родственника, кузнеца Игната Саранова. Его жена Ольга была знахаркой, весьма известной в городе.

Кузнец был не рад родственнику. Он имел обширное подворье, большой дом, но и семья у него была немалая, шестеро детей. А тут еще и Андрюша, сын двоюродного брата, давно помершего. Однако Холодов тут же выложил на стол десять рублей. Кузнец сроду не видывал таких денег, и его отношение к родственнику сразу же изменилось.

Андрюша получил комнату в пристройке, купил коня. Саранов поинтересовался, чем собирается заниматься племянник, но тот ушел от ответа. Семье кузнеца он не мешал, с утра уезжал куда-то, возвращался затемно.

Андрюша ездил в Покровское, оттуда в Смертино, где смотрел за подворьем Отрепьевых. Сообщать своему новгородскому хозяину было нечего. Семья жила обычной провинциальной жизнью.

Юрий и Андрюша встретились в январе девяносто четвертого года.

В погожий воскресный день Варвара с сыновьями пошла по обыкновению в церковь села Покровского. После службы Юрий остался в кругу сверстников. Они вышли на околицу, где занялись потешным боем на саблях, сделанных из ивовых прутьев.

Андрюша подъехал к ним, поглядел на их забавы и рассмеялся. Он сделал это намеренно, решил, что пора познакомиться с Отрепьевым.

– А это кто такой? – воскликнул тот.

Игра прервалась. Мальчишки недружелюбно уставились на незнакомца.

– Погодь, ребята, – сказал Юрий, – кажется, я знаю этого мужика. – Он подошел к Холодову и спросил: – А не с тобой ли мы встречались на Москве?

Холодов соскочил с коня, улыбнулся и ответил:

– Со мной.

– А чего ты тут? – Отрепьев подозрительно посмотрел на него.

– Я на Москву тогда в гости ездил, живу в Новгороде, служу у тамошнего князя. Тот отпустил меня к родственникам в Галич. Может, знаешь кузнеца Игната Саранова и жену его, знахарку Ольгу Куприяновну?

– Слышал про них. Но они в городе, а ты тут. Или в Покровском у тебя тоже родственники?

– Какой же ты дотошный. Нет у меня родственников в Покровском, а вот девица знакомая есть. Но о ней я говорить не намерен.

– Ладно, езжай дальше. Хватит над нами смеяться.

– Да как же тут не усмехнуться-то? Разве так на саблях бьются? Вы же машете ими, как вениками. А это дело серьезное, требующее особых навыков.

– А ты умеешь, значит?

– Умею. Учился этому и с татарами бился.

– А меня научить можешь?

– А то кроме тебя у меня дел нет.

– Все одно гостишь.

– Ладно. Сейчас уже поздно, да и товарищи тебя ждут. Ты здесь, на селе живешь?

– Нет, рядом, в Смертино.

– Добро. Давай завтра с утра, если, конечно, метель не закружит. Я на деревню подъеду. Где-нибудь в сторонке покажу кое-что. Саблю настоящую для тебя возьму, дам подержаться.

– Не надо. У меня есть. Отец подарил. Но сперва обещай, что расскажешь о царевиче, с которым попутал меня.

– Добро. В этом тайны великой нет. Тебя зовут-то как?

– Юрий Отрепьев. А тебя?

– Андрюша Холодов. Ладно, поехал я. Завтра, как увидишь меня, выходи. Я по деревне проеду.

– Рано приедешь?

– До полудня.

– Лады. До завтра, Андрюша.

– До завтра, Юрий.

– А ты меня Юшкой зови, так привычней.

– До завтра, Юшка.

На следующий день Холодов приехал в деревню.

Отрепьев вышел со двора с саблей в руке.

– Здорово, Андрюша.

– И тебе здравствовать, Юшка. Ну что, где начнем учение?

– За огородами есть рощица, там елань большая.

– Но там и снегу, наверное, много?

– А где его сейчас мало?

– Я, подъезжая, овражек видел, с одной стороны занесен сугробами, с другой снега почти нет.

– Давай туда.

– У тебя конь есть?

– Конечно, – не без гордости ответил Отрепьев, – как не быть? Я в семье за старшего. Только надо ли выводить его без особой нужды?

– Тоже верно.

Холодов спрыгнул с коня, взял его за узду.

– Пехом пойдем, тут недалече.

Они направились к овражку.

Место действительно оказалось подходящим. Ветра надували снег на один склон, другой и пространство перед ним оставались чистыми.

– У тебя польская сабля? – спросил Юрий.

– Да.

– У меня тоже.

Польская сабля, имевшая ряд достоинств перед другими, широко применялась в России в те времена. Она имела открытую рукоять, перекрестие с удлиненными выступами, довольно длинный и мало изогнутый клинок с желобами во всю длину.

– С чего начнем? – спросил Андрюша.

– Ты вчера говорил, что покажешь мне настоящий бой.

– Да, я видел, что вы с ребятами наносили друг другу только тесачные, разрубающие удары с большим размахом. Есть и другие, которые хороши как в пешем, так и в конном бою. Например, прямой, толкающий удар от себя к противнику, который подобрался к тебе едва ли не в упор.

– Покажи!..

– Все покажу. Покуда слушай и запоминай. На расстоянии больше подходит протягивающий удар. Ты с замахом от плеча протаскиваешь клинок по телу врага. Но я лучше ударю изнутри.

– Как это?

– Снизу в подбородок и горло.

– Почему?

– Такой удар очень сложно отразить. Чтобы избежать поражения, противник вынужден отпрыгивать в сторону или отклоняться назад в седле. Он открывается для тесачного, разрубающего удара.

Юрию не терпелось.

– Давай теперь показывай.

Началась тренировка. Отрепьев сразу оценил мастерство нового знакомого. Тот владел саблей так, словно она была продолжением его руки.

Учение длилось час. Юрий устал. Новые товарищи присели на валун, укрытый тулупом Холодова.

– Умаялся? – спросил Андрюша.

– Есть немного.

– То, что ты освоил сегодня, надо закреплять в ежедневных упражнениях. Не обязательно со мной, можешь заниматься и один.

– Мамка заругается. Чего, скажет, размахался саблей?

– Так пора тебе. Еще год-два и на службу.

– Три. Мне двенадцать лет.

– Время пройдет быстро.

Отрепьев вздохнул.

– Заниматься, коли мать не будет против, я смогу только до весны.

– Чего так?

– Тяжело ей с двумя сыновьями. Сказала, что по весне попробует определить меня на службу к Романовым, у которых поместье в Домнино.

– Это к Федору Никитичу?

– Знаешь такого?

– Кто ж его не знает? Знатный боярин. Так она что, знакома с ним?

– Да. И отец был знаком. А ты надолго задержишься у нас?

– Да тоже до весны. Зимой я хозяину не нужен.

– Ты обещал о царевиче рассказать.

– По пути в деревню и расскажу, что знаю. – Холодов надел тулуп, взял коня под уздцы.

Андрюша и Юрий направились в деревню.

На ходу Холодов рассказал о трагедии, произошедшей в Угличе весной 1591 года. Воспоминания увлекли его, и сказал он гораздо больше, чем следовало бы знать человеку, не видевшему этой беды.

– Откуда ты так подробно все знаешь? – спросил Юшка. – Будто сам там был.

Холодов быстро исправил ошибку:

– Там был другой человек. Он у Нагих служил и все видел.

– Странная смерть. Свая-то только на конце острая, а по бокам тупая. Это ж надо было острием, да в горло. Нет, Андрюша, не случайно царевич поранился. Загубили его.

– Да некому губить было, Юшка. Ребятки, с которыми Дмитрий играл, как приступ начался, отбежали. Только кормилица рядом была.

– Это она убила царевича, – твердо заявил Отрепьев. – Дьяк тот московский ее купил.

– Нет, Юшка. Она не могла.

– Жалко царевича. Говоришь, я сильно похож на него?

– Я как на Москве увидел тебя, так чуть разум не потерял. Дмитрий и есть. Живой и невредимый.

– А сколько ему сейчас было бы?

– Одиннадцать.

– Все же сгубили его.

– Ты, Юшка, меньше говори о том. Кое-кому очень хочется, чтобы эту историю люди поскорее забыли и не распускали слухи. На Москве за этим сейчас следят строго.

– Кто?

– Сам царь! Так что лучше помалкивай.

Они подошли к подворью Отрепьевых.

– Завтра приедешь? – спросил Юрий.

– Приеду. Как и сегодня, в то же время.

– Буду ждать. А ты приемы кулачного боя знаешь?

– Знаю кое-что. Ступай, а то вон и мамка твоя из горницы смотрит. Ты ей говорил, куда и с кем пошел?

– Нет. Я подумал, не надо это.

– Отчего? Скажи, незачем мать волновать.

– Скажу.

– Ну, бывай, друг Юшка.

– Бывай, Андрюша. Рука-то как болит!

– Это от непривычки, пройдет. – Холодов вскочил на коня и ускакал в Галич.

Юрию же пришлось отчитываться перед матерью. Узнав, с кем сын проводил время, она успокоилась. Семья Сарановых в округе пользовалась уважением. Мать разрешила Юрию проводить время с Андрюшей.

Сын утаил от матери, что родственник Сарановых и есть тот самый молодой человек, который в Москве признал в нем царевича Дмитрия. Это было лишним.

В феврале Юрий Отрепьев уже хорошо владел саблей, крепко держался в седле, получил навыки кулачного боя и как результат уверенность в своих силах. Тогда же Холодов сказал ему, что уезжает в Новгород.

Он посетил князя Губанова и вернулся в Галич с помощником Фадеем Костылем, одним из верных холопов Ивана Петровича. Теперь тот должен был смотреть за Юрием Отрепьевым. Андрюша сидел дома.

Деньги и на этот раз сделали свое дело. Кузнец Игнат не вникал в дела родственника и его помощника.

В марте в поместье из Пскова приехал боярин Романов. Весть о том сразу же облетела округу. Варвара решила отвести Юрия к Федору Никитичу.

Боярин принял вдову приветливо, выразил соболезнования по поводу гибели мужа, а когда увидел Юрия, на некоторое время опешил.

– Это же надо, как он похож на покойного Дмитрия Углицкого!

– О том многие говорят, боярин.

– Так что у тебя за дело ко мне?

– Насчет сына пришла просить. Тяжко мне двоих поднимать, Федор Никитич. Юрий уже почти взрослый, ему бы занятие какое. Я читать, писать его научила, способный он. Не взял бы ты его на работу какую в поместье?

– Какая тут работа, Варвара? А чего ты сына на Москву не отправишь, к деду Замятне или Ефимьеву? Отношения с ними не те?

– Отношения хорошие, родственные, да только на службу-то они Юшку не определят. А так чего на Москве делать?

– На службу, говоришь? Это правильно. Давай мы так поступим. Я через неделю еду в стольный град. Юрия с собой возьму. Пусть он там на первых порах у деда поживет. Тот его еще подучит, потому как сам человек весьма образованный, а я посмотрю, куда и к кому определить твоего сына. Договорились?

– Как скажешь, боярин Федор Никитич.

– Ну и добро.

Фадей Костыль поспешил в Галич. Он сообщил Андрюше Холодову о встрече Варвары и Юрия Отрепьевых с именитым столичным боярином.

Холодов выслушал Фадея и проговорил:

– Надо узнать, о чем они договорились?

– Но как, Андрюша? Меня Юрий близко к себе не подпустит. Кто я для него, какого рожна интересуюсь встречей с боярином Романовым?

– Да, с тобой он говорить не станет. Слуг опрашивать бессмысленно. Вряд ли кто слышал, о чем беседовали боярин, Варвара и Юрий. Придется объявиться мне.

– А причина твоего возвращения в Галич?

– Придумаю, это не сложно. Надо, чтобы мать Юрия меня не видела. Он наверняка по-прежнему в Покровское ходит. По дороге надо его перехватить. Ладно, попробую завтра, а ты готовься ехать в Новгород, к князю. Передашь то, что мне удастся узнать, если эти новости будут заслуживать внимания. Ты меня понял?

– А чего тут понимать, Андрюша?

– Из дома носа не кажи.

– Старший сын кузнеца очень уж любопытный, Андрюша.

– Герасим?

– Кто ж еще?

– В чем любопытство?

– Да все трется во дворе. Выезжаю, спрашивает – куда, возвращаюсь, интересуется – откуда. Вчера следом поехал, но я запутал его в городе.

– Почему сразу не сказал?

– Да хотел, не получилось, ты у кузнеца весь вечер был. Вот теперь говорю.

– О Герасиме не беспокойся. Да теперь и волноваться не о чем. Уедешь в Новгород, он о том никак не узнает. Но я все же дядьке Игнату скажу, чтобы осадил сына.

– Скажи, Андрюшка. Кузнец мужик строгий, его в семье все боятся. А сейчас чего делать будем?

– Отдыхай. Может, уже завтра отправишься в дальнюю дорогу.

Наутро Андрюша Холодов стоял в сосняке, недалеко от дороги, соединяющей деревню с селом. Хорошо, что ночью не было снега и потеплело. Сугробы просели, открылись участки, проходимые для лошади. Холодов ждал, иногда спрыгивал с коня, разминался.

Юрий появился не скоро, ближе к полудню. Шел он пешком, широко размахивая руками. За поясом сабля в ножнах.

Холодов усмехнулся. Надо же, воин!..

Увидев товарища, выехавшего из сосняка, Юрий аж присел от неожиданности.

– Андрюша? Ты?

Холодов соскочил с коня.

– Я, Юшка.

– Как ты тут оказался?

– Хозяин в Кострому меня посылал. Дело там я сделал, решил заехать к родственникам в Галич, да и тебя повидать. Времени прошло нет ничего, а ты возмужал. Настоящий воин. Молодец.

– Благодаря тебе, ты научил, спасибо.

– Да не за что.

– А что на подворье не приехал? Я бы тебя как дорогого гостя встретил.

– Так ехал через Покровское, надо было в село весточку из Костромы передать. В сосняке остановился по нужде. Теперь мне нет смысла ехать в Смертино. Мы и здесь поговорить можем.

– Ты задержишься в Галиче?

– Нет, вечером поеду в Новгород. Но мне скоро опять придется ехать в Кострому, тогда побольше времени будет…

– Не будет, Андрюша.

– Что так? – изображая удивление, спросил Холодов.

– На Москву меня скоро отправляют, поначалу к родственникам, а потом вроде как на службу к Романовым.

– Вот как? Так радуйся. На Москве возможностей много. Тем более коли будешь служить у Романовых. Федор Никитич теперь право на престол имеет! Как и что, объяснять не буду. Ты юноша смышленый, на Москве узнаешь многое, коли делом заниматься станешь, а не баловством.

– Федор Никитич тоже сказал, что я очень похож на погибшего царевича Дмитрия.

– Ты видел боярина?

– Он здесь, у себя в поместье. Недавно приехал. С ним я на Москву поеду.

– Эх, Юшка, везет тебе. Ты только глупостей не делай, поставь себя достойно, постарайся заслужить уважение. Ты добьешься много, это уже сейчас заметно.

Юрий Отрепьев рассмеялся и вдруг заявил:

– Может, тоже когда-нибудь на престол взойду.

– Может, и взойдешь. Это уж как Господь Бог распорядится.

– Ну ты дал, Андрюша. Я сотником, как отец, хочу стать.

– Что уж сотником, бери выше, стрелецким головой.

– Может, и головой!

– Где на Москве твои родственники обретаются? Я в столице часто бываю, встретимся.

– Да я и сам не знаю. Когда ездили на могилу отца, останавливались у дядьки, а где это подворье, сказать не могу, не помню.

– Немудрено, Москва большая. Ничего, зато подворье бояр Романовых известно всем. Как-нибудь отыщу, коли не против.

– О чем ты говоришь, Андрюша, конечно, не против.

– Ну тогда храни тебя Господь, Юшка!

– И тебя.

Холодов обнял Отрепьева, вскочил на коня и погнал его в Галич.

Спустя два часа в Новгород пошел другой всадник, Фадей Костыль.

Он вернулся через неделю с наказом князя Губанова следовать за Романовым и Отрепьевым на Москву, остановиться у князя Харламова и продолжать смотреть за Юрием.

Глава 4

Юрий Отрепьев жил на Москве уже больше трех лет. За это время он получил хорошее образование. Его обучением занимались дьяк Ефимьев и дед Замятня.

По рекомендации Федора Никитича Юрий поступил на службу к его брату Михаилу. Он быстро завоевал расположение к себе Романовых, пользовался честью и у кабардинского князя, московского воеводы и боярина Бориса Камбулатовича Черкасского. Его познания, полученные в результате учебы, и каллиграфический почерк, которым владел Юрий, выводили его из разряда обычных слуг. Он, скорее, был доверенным лицом Романовых и Черкасского.

Отрепьев понимал, что Федор Никитич, племянник царицы Анастасии, первой жены Ивана Грозного, является возможным претендентом на царский престол. Он знал и о тайном соперничестве боярина Романова и Бориса Годунова, о борьбе за власть в случае смерти царя Федора Ивановича. Юрий старался как можно лучше нести свою службу. Вельможи видели это, доверяли Отрепьеву тайные дела.

Декабрьским вечером Михаил Никитич велел позвать к себе Отрепьева.

Тот уже перешел жить из дома дьяка Ефимьева на подворье Романовых, тут же предстал перед окольничим.

– Слушаю, боярин!

На тот период Михаил Никитич не был боярином, этот титул он получил позже, в следующем году, но не имел ничего против подобного обращения к себе.

Он достал свиток, скрепленный печатью.

– Юрий, ты знаешь, где живет боярин Яковлев?

– Афанасий Андреевич?

– Он.

– Знаю.

– Надо отнести ему этот свиток. В нем то, что кроме боярина Яковлева не должен знать никто. Постарайся зайти на подворье так, чтобы тебя не заметили люди Годунова.

– Это можно сделать, если меня будут ждать на подворье и откроют потайные двери.

– Верно. Тебя впустят через задние ворота.

– Свиток передать лично боярину Яковлеву?

– Да, непременно ему. Если же по пути кто-то попытается остановить тебя, то письмо следует уничтожить.

– Да, боярин.

– Надо бы послать с тобой охрану, но это вызовет подозрения.

– Я пойду один.

– Хорошо. Ответа ждать не надо. Передашь свиток и обратно. Если сам Яковлев не задержит.

– Все понял, боярин.

– Тогда с Богом, Юрий!

Мороз крепчал. Отрепьев шел по улицам, кутаясь в тулуп, не забывал осматриваться, потому и заметил, что почти от подворья Романовых за ним следует какой-то мужик. Случайностью это быть не могло. Юрий дважды уходил в проулки, выбирался на соседние улицы, мужик не отставал.

«Это что еще за напасть, – подумал Отрепьев. – Слежка людей Годунова? Или Михаил Никитич послал за мной соглядатая, желая убедиться в том, что я честно исполняю его данное поручение? Такое тоже может быть.

Надо с этим что-то делать. Если мужик от Годунова, то придется отвадить его, коли же Михаила Никитича, то показать, что я несу службу как следует».

Он завернул в проулок, встал, вынул из-за пояса нож, ждал появления мужика и вдруг услышал знакомый голос:

– Не балуй, Юшка, да ножичек-то спрячь!

– Андрюша? – крайне изумился Отрепьев.

– Он самый. – В проулок вошел улыбающийся Холодов. – Здорово, Юшка!

– Откуда ты взялся, Андрюша?

Холодов подошел к Отрепьеву, обнял его.

– Да с князем я своим на Москве. Решил тебя повидать, прознал, что ты у Романовых обретаешься, ну и дождался, покуда выйдешь. А ты молодец, заметил. Давно ли?

– Так от самого подворья.

– Молодец, – повторил Холодов. – Как жизнь, Юшка?

– Ничего, слава богу, жить можно.

– А куда сейчас направляешься, коли не секрет?

– Секрет, Андрюша. Ты уж извиняй, сказать не могу.

– Ну и ладно.

Отрепьев внимательно посмотрел на Холодова.

– Нет, Андрюша, не для того ты шел за мной, чтобы повидаться. Мог окликнуть еще на Варварке, да и к Романовым прийти.

– Твоя правда. Я не только встретиться с тобой хотел, но и поговорить, да только так, чтобы никто не знал.

– Говори, я слушаю!

– Добро! Слушай. То, что ты устроился на службу к Романовым, хорошо, но опасно.

– В чем опасность?

– Ты слыхал, что царь Федор Иванович сильно заболел?

– Слыхал. И что?

– А то, что теперь начнется настоящая война за престол. Годунов убрал со своего пути всех, кто мог бы помешать ему встать во главе государства, кроме Романовых. Пока он их не трогает, опасается, а вот когда завладеет троном через сестру свою, примется за них, сделает это, как всегда, расчетливо, хитро.

– Зачем ему браться за Романовых, будучи царем?

– Затем, Юшка, чтобы на Руси вообще не осталось никого, кто мог бы оспорить его право на трон, в зародыше искоренить угрозу и возможные заговоры. Разделается Годунов с Романовыми жестко, примерно, покажет, что не потерпит никаких посягательств на престол, занятый им. Ты человек Михаила Никитича, да и боярина Черкасского…

Отрепьев прервал Холодова:

– Откуда знаешь?

– Я много чего про тебя знаю. Ты дослушай, потом спрашивать будешь.

– Лады, продолжай.

– Ты в этой сваре можешь головы лишиться. А кое-кому из влиятельных вельмож этого очень не хочется.

– Кому же?

– Не могу сказать, права не имею. Но знай, что за тобой уже сейчас стоят люди, имеющие в отношении тебя очень серьезные соображения.

– Ничего не понимаю. Что за люди? Какие соображения?

– Люди влиятельные. Коли их замыслы сбудутся, то ты, Юшка, взлетишь так высоко, что сейчас и представить себе не можешь. А посему будь осторожен. Службу справляй как следует, все одно от нее покуда никуда не деться, а вот когда запахнет жареным, на рожон не лезь.

– Теперь я понял, Андрюша. Те влиятельные люди, что строят насчет меня свои соображения, приставили ко мне тебя. Они сделали это еще в Галиче. Не случайно ты встретился со мной там.

– Ну если быть до конца честным, то раньше, еще на Москве, когда я увидел тебя с матушкой, идущей к стрелецкому голове. Но верь, привязанность у меня к тебе не по службе, а по душе. Я считаю тебя своим другом, надеюсь, ты относишься ко мне так же.

– Наверное, после таких признаний я должен погнать тебя, все рассказать Михаилу Никитичу, но нет во мне зла.

– Это потому, что мы друзья.

– Теперь ты постоянно будешь приглядывать за мной?

– Придется, Юшка, дабы чего худого с тобой не приключилось. Но ты этого больше не заметишь. Сегодня я сам дал тебе возможность увидеть слежку. О встрече нашей не надо никому говорить. Для тебя же лучше.

– А коли я захочу увидеть тебя, как это сделать?

– Когда придет нужда, я сам тебя найду. Ладно, Юшка, тебе пора. Мы и так задержались. Ступай. Рад был видеть тебя.

– Я тоже.

Холодов повернулся и скрылся за аркой.

Юшка продолжил путь к подворью боярина Яковлева, испытывая весьма противоречивые чувства.

«За мной стоят люди, у них какие-то замыслы. Если все получится, то быть мне на такой высоте, о которой сегодня и мечтать нельзя. Андрюша присматривает за мной больше трех лет.

Кто эти люди? Почему именно я им понадобился, причем сильно? Не зря же они такую кашу с Андрюшей заварили. Господи! – Отрепьев перекрестился. – Что ждет меня впереди? Обещанные высоты или плаха?»

Так, за раздумьями, однако не забывая осматриваться, Отрепьев дошел до подворья Яковлева.

У открытой калитки рядом с задними воротами стоял стражник.

– Я от Михаила Никитича. Боярин Яковлев должен знать обо мне.

– Покажи, что несешь.

– А вот это не твое дело.

– Покажи, – настаивал стражник, – а то не пущу.

Юшке пришлось доставать свиток.

– Проходи и пожди, пока закрою калитку.

Стражник проводил Отрепьева в дом.

В большой зале на деревянном стуле с высокой спинкой сидел боярин.

– Позволь войти? – спросил Отрепьев от дверей.

– Входи! Давай, что принес.

Юрий передал боярину свиток и спросил:

– Я могу идти?

– Погоди, сядь на лавку да сними тулуп, тепло здесь.

– Ничего, жар костей не ломит. – Отрепьев присел на лавку.

Яковлев осмотрел печать, сорвал ее, развернул свиток, прочитал письмо, поднялся.

Встал и Отрепьев.

– Тебя Юрием звать?

– Да, боярин. Отрепьев я.

– Слыхал. Михаилу Никитичу передай, что опасения, которые проявляет Михаил Никитич, не напрасны. Но что-либо предпринимать рано. Запомнил?

– Запомнил, передам слово в слово.

– Ты как шел сюда, подозрительных личностей не приметил?

– Нет. – О встрече с Холодовым Отрепьев предпочел умолчать.

Это не касалось боярина.

– Ступай сейчас же обратно и передай мои слова Михаилу Никитичу.

Через полчаса Юрий уже был на подворье Романовых.

Михаил Никитич ждал его.

– Ну и как?

– Сделал, как велено.

– Что просил передать Афанасий Андреевич?

Отрепьев повторил слова Яковлева.

– Ясно. Хорошо, теперь отдыхай, да о прогулке этой забудь.

– Уже забыл, Михайло Никитич.

– Завтра потребуется написать письмо одному вельможе, будь у меня после утренней трапезы.

– Слушаюсь.

– Иди!

В это же время Борис Годунов дожидался сестру.

– Как дела с Федором? – спросил он при ее появлении.

– Плохо, Борис. Федор на глазах тает. Не одолеть ему эту хворь.

– Что доктора говорят?

– А что они могу сказать? Делают, что возможно.

– О завещании Федор речь вел?

– Я спросила его об этом. «Завещание не нужно. Ты законная наследница», – ответил он.

– Это хорошо, правильно.

– Правильно-то, правильно, Боря, да вот только Федор повелел боярину Романову завтра прийти к нему.

Тень тревоги побежала по лицу Годунова.

– Зачем?

– Не объяснил.

– Ирина, идем-ка к царю.

– Он слишком слаб. Доктора дали ему какое-то снадобье, чтобы боль не мучила.

– Ничего. Потерпит. Дело слишком серьезное. Ты хочешь, чтобы все сорвалось в последний момент?

– Признаюсь, Борис, мне уже все равно, устала я.

– И от чего же ты, царица, устала?

– От тягот этих, от всего. Душит меня дворец, как темница. Может, ты без меня пройдешь к нему?

– Чтобы челядь завтра же разнесла по всей Москве, что Борис Годунов о чем-то пытал больного царя? Нет, пойдем вместе.

Ирина привыкла во всем подчиняться брату.

Царица и Годунов прошли в опочивальню царя.

Федор Иванович лежал на постели, повернул голову.

– Ирина, ты?

– Я, Федор, с братом.

– А я только засыпать начал. Что-то случилось?

Вперед вышел Годунов.

– Прости, государь, но дело неотложное.

– Ну что ж, раз неотложное, давай, Борис Федорович, говори. Может, в последний раз и видимся.

– Ну что ты, государь.

– Нет, Борис Федорович, чую, что смерть рядом. Все мы в руках Господа. Зачем пришли-то?

– Болезнь пройдет, – сказал Годунов, – но о престолонаследии надо подумать уже сейчас.

– Мы с Ириной о том говорили. Она пожелала после смерти моей постричься в монахини. А посему думаю, что престол должен занять Федор Никитич Романов. Но после того, как Ирина благословит его царствование. Завтра, если силы будут, предложу ему принять трон.

Годунов присел на стул возле кровати и проговорил:

– Воля государя – закон. Но что станет с твоей женой, со мной, с верными людьми, которые служили тебе верой и правдой, если на царство взойдет Федор Романов?

– О чем ты, Борис Федорович?

– Буду прям, государь. Ты, конечно, правитель великой державы, но никто, кроме меня, не знает, чем и как живет государство. Согласись, ведь это я принимал главные решения твоим именем с момента, как ты стал царем.

– Согласен, но не могу понять, к чему ты клонишь. Что может произойти с тобой, верными людьми, тем более с Ириной?

– А то, что Романовы изведут всех нас. Стоит только Ирине во исполнение твоей воли, о которой завтра узнает Федор Романов, благословить его на царство, и она тут же угодит в монастырь, но уже не по своей воле. Меня же с семьей в лучшем случае ждет опала и ссылка, в худшем – темница, из которой дороги нет. Верных тебе вельмож Романовы тоже не пощадят. Обдерут до нитки да выбросят за ненадобностью. Гнева Божьего, Федор Иванович, не боишься?

Царь побледнел и слабым голосом спросил:

– Что тебе надо, Борис Федорович?

– Я сделаю все, чтобы вылечить тебя, государь, соберу всех докторов, знахарей, мы справимся с болезнью. Только ты не бросай нас на произвол жестокой судьбы. Желаешь, чтобы Ирина постриглась в монахини, так и будет. Но не давай повода Романовым думать о престоле.

– Кто же тогда станет во главе государства, Борис Федорович?

– А это решит твоя прямая наследница, царица Ирина. Но после смерти твоей, а до нее, я уверен, далеко. Ну, а призовет Господь, что ж, тогда Ирина решит все по справедливости и закону.

– Это значит, что на престол взойдешь ты, Борис Федорович.

– Повторюсь, государь, царица сама решит, кому передать власть. Но прошу, не губи ты нас, не предлагай ничего Романовым.

– Ладно. Мне плохо, вызовите доктора.

Ирина бросилась из опочивальни.

Годунов нагнулся над смертельно бледным царем.

– Не губи, государь. При Ирине не говорил, один на один скажу. Отдашь трон Романовым, придется нам бежать. Но ненадолго. Я вернусь. Ты знаешь, за мной сила немалая. Не вводи страну в смуту. Ты же не хочешь, чтобы держава разбилась на мелкие куски, чтобы народ потом проклинал имя твое?

– Мне плохо, Борис Федорович.

– Ухожу! Но слова мои запомни.

Прибежал доктор, с ним царица.

– Пойдем отсюда, – сказал Годунов Ирине.

– Я должна быть с мужем, Борис.

– Ты должна ответить на несколько моих вопросов, а потом хоть всю ночь сиди с мужем. Иди за мной!

Они прошли в покои царицы.

– Что значит твое поведение, сестрица?

– О чем ты?

– Не понимаешь?

– Нет!

– Мне ты говорила об одном, а с Федором – о другом!

– Я не хотела доставлять ему боль, он все же мой супруг, отец нашей единственной дочери, умершей так рано.

– При чем здесь Феодосия?

– Она родилась вполне здоровой, но в скором времени стала хворой и скончалась во младенчестве.

– Ты на что намекаешь, Ирина? На то, что я имею отношение к смерти племянницы?

– Я ни на что не намекаю.

– Так, может, и царевича Дмитрия убили по моему приказу?

– Не знаю.

– Знаешь! Дмитрий погиб случайно. Но все это пустые разговоры. Завтра я останусь у себя на подворье, ты же должна присутствовать при разговоре Федора с Романовым. Но мне и дома будет известно каждое слово, произнесенное в опочивальне царя.

– Я сделаю, как ты хочешь, но после этого оставь меня в покое.

– Конечно, сестрица. Как только ты благословишь меня на царство, я оставлю тебя в покое.

– Ты никогда не думал, Борис, что твое стремление к власти может погубить тебя?

– Меня может погубить только чья-то глупость.

– Нет, брат, ты закончишь плохо.

– А вот это уже мои дела. Главное – начать, а каков будет конец, не столь важно. Спокойной ночи. Помни мои слова.

На следующее утро боярин Федор Никитич Романов был проведен в опочивальню царя.

Там, следуя наказу брата, находилась и царица Ирина.

Романов поздоровался, перекрестился на образа.

Царь Федор, почувствовавший себя немного лучше, предложил боярину присесть на стул, взглянул на жену и сказал:

– Ты бы вышла, Ирина.

– Ну уж нет! А коли тебе плохо станет? Помощь понадобится? Мне доктор оставил снадобья, объяснил, что делать. А Федор Никитич в это не посвящен. Ты уж извиняй, государь, но я тебя одного не оставлю.

Царь улыбнулся.

– Ладно, оставайся тут.

Ирина присела в дальнее кресло у оконца.

Царь повернулся к Романову и спросил:

– Как считаешь, Федор Никитич, после моей смерти кому Русью править?

– Ты не о том думаешь, государь. Выздоровеешь, поднимешься. Вопрос о престолонаследии ставить рано.

– А если Господу угодно прибрать меня?

– Все мы в Его руках. Коли так, то наследница – твоя супруга.

– Следует ли женщине?..

– Так ведь правила же Елена Глинская, жена Василия Третьего. И не хуже мужа. Да и в иностранных державах королевы не редкость. Но повторяю, не о том мы завели разговор.

– На мне кончается династия. Господь не дал наследника.

– Оставь пока этот вопрос, государь.

– Погоди. Ты имеешь право на престол. Тебя знают в народе, поддерживают бояре. Скажи, ведь думал о троне?

– Нет, государь, не думал. Грешно это при живом царе.

– Добро. Я услышал тебя. – Федор Иванович откинулся на подушку, лоб его покрылся испариной.

Царица тут как тут.

– Шел бы ты, боярин. Государю худо.

– Да, государыня, пойду. Скорейшего выздоровления тебе, царь. – Романов вышел из спальни.

Ирина приказала слугам вызвать доктора, сама же принялась смешивать снадобья, оставленные им для подобных случаев.

Снадобья, что сделала царица, и помощь доктора сняли жар. Федор Иванович задремал.

Ирина прошла в свои покои и очень удивилась, увидев брата, сидевшего там в кресле.

– Ты? А говорил, что у себя на подворье будешь.

– Я передумал.

– Злых языков не боишься?

– Я, Ирина, боюсь только крушения своих замыслов.

– Ты слышал разговор Федора с Романовым?

– Конечно.

– Доволен?

– Странное чувство, Ирина. И доволен, и нет.

– Чем же ты можешь быть недоволен? Федор не благословил Романова на царство, более того, тот сам отказался вести разговор об этом.

– Это-то и смущает. Другой схватился бы за свое право, дождался бы благословения, убедил бы умирающего царя в том, что именно он и есть законный претендент на трон, а Федор Романов даже не стал обсуждать этот вопрос. Почему?

Ирина присела в соседнее кресло.

– Чем ты сейчас недоволен, Борис?

– Тем, что не понимаю, почему Федор Никитич упустил, пожалуй, единственную возможность законно получить трон.

– Но ты же предупредил мужа, чтобы он не делал этого. Уверена, дойди дело до окончательного решения, он ничего не дал бы Романову.

– Не исключено. Но возможно и другое. Сейчас среди бояр у меня сильная поддержка. Патриарх Иов стоит за тебя. Вступать в конфликт, когда Федор еще жив, со стороны Романовых было бы опрометчиво. Федор Никитич понимает, что на данный момент он проиграет. А поражение для него равносильно смерти. Сейчас Романовым не под силу бороться со мной за престол. Они отступят, но не смирятся, станут накапливать силы, чтобы позже проявить себя. Но это будет потом. А теперь все идет как надо. Вопрос в том, сколько проживет царь. Думаю, недолго.

– Ты бы хоть при мне не говорил такие вещи, Борис.

– Ты еще заплачь. Хотя не надо, у тебя будет время для этого. Сегодня проведать царя собирается патриарх. Позже некоторые бояре. Патриарха не допустить ты не можешь, а вот бояр гони. Мол, не до вас царю. Как встанет на ноги, так и примет всех. О болезни не распространяйся.

– О разговоре Федора с патриархом тоже тебе доложить? Или ты, как и ночью, только сделаешь вид, что уехал из Кремля?

Годунов внимательно посмотрел на сестру.

– Ты, Ирина, тон этот оставь. Когда надо докладывать, я скажу, а что делать стану, тебя не касается. Если ты решила податься в монастырь, то обсуди этот вопрос с патриархом. Выпроси благословение и так, между прочим, скажи, что Федор Иванович в грамоте своей, написанной вчера, назначил его и меня своими душеприказчиками.

– Но Его Святейшество может затребовать грамоту.

– Ничего он требовать не будет. Поверит на слово. Потому как ты царица. Все, мне пора.

Царь Федор Иванович умер 7 января 1598 года, так и не оставив завещания. Тогда же на свет появилась та самая грамота, о которой ранее упоминал Годунов. В ней говорилось, что покойный царь не назвал имени преемника и назначил своими душеприказчиками патриарха и Бориса Годунова.

Во избежание бедствий междуцарствия патриарх повелел разослать по всем епархиям приказ целовать крест царице Ирине. Формально правление перешло к ней, но уже через неделю она объявила о решении постричься в монахини.

Это вызвало волнение в Москве. К Кремлю потянулся народ, стал требовать царицу. Ирина Федоровна вышла на Красное крыльцо и подтвердила свое намерение постричься. Борис Федорович объявил, что царица вправе сама определять свою судьбу. Покуда не решится вопрос с наследником престола, государством с благословения патриарха будет управлять он с боярами. Народ пошумел и разошелся. Январь – не время для долгого и бесполезного стояния у стен Кремля.

Федор Иванович был погребен в Архангельском соборе Московского Кремля. На девятый день после смерти мужа Ирина Федоровна удалилась в Новгородский монастырь и постриглась там, приняла имя инокини Александры.

Пришло время Годунову брать власть. Он сделал это с умом. Его сторонники собирали толпы. Народ слезно умолял Бориса не бросать детей своих и принять корону. Он вынужден был уступить, сам того не желал, но согласился занять трон.

9 февраля 1598 года, в день погребения Федора Ивановича, Ирина благословила брата на царство. 17-го числа того же месяца Земский собор единогласно избрал царем Бориса Годунова и принес ему присягу на верность.

Борис достиг поставленной цели, но с коронацией не спешил, внимательно следил за тем, как в народе воспринимают его избрание, кто из бояр выступает против, кто твердо встал на его сторону.

Венчание на царство состоялось лишь 1 сентября, в день наступления нового года по тогдашнему времени. Церемонию в Успенском соборе проводил патриарх Иов. Потом в Грановитой палате был дан пир в честь нового царя. Годунов приказал пригласить за столы не только представителей знати, но и купцов, городских старост, рядовых москвичей. Пиршество продолжалось десять дней.

Царь Борис повелел на год освободить население от уплаты налогов, объявил амнистию и обещал в течение пяти лет не применять смертную казнь. Он хотел угодить и знати, и простолюдинам, так как знал, что в народе его не любят, считают худородным, случайным человеком, хитростью и интригами пришедшим к власти.

Веселье омрачилось участившимися приступами подагры, которой болел Борис Годунов. Его все чаще мучили боли в суставах, в почках. Шотландский доктор Габриэль не смог определить причину заболевания, ограничивался применением снадобий, снимающих боль.

Борис терпел, не подавал вида, что болен. Торжества затмили собой подобные мероприятия при воцарении Федора Ивановича. Как было заведено на Руси, восшествие на престол нового царя сопровождалось раздачей щедрых милостей.

Празднества закончились, наступила повседневная жизнь. Годунов приблизил к себе людей, верных ему. Только Романовы оставались независимыми. С ними надо было что-то решать. Ведь любой из братьев мог оспорить законность восшествия Бориса на престол, в первую голову – Федор Никитич.

К тому же состояние здоровья Годунова с 1599 года резко ухудшилось. Болезнь уже валила его не на день-два, а на недели. От боли в спине он готов был на стену лезть. Скрыть это было уже невозможно.

Естественно, о болезни Годунова прознали Романовы. Борис почуял опасность.

Доктора, вызванные из Европы, установили причину болезни Годунова, но не облегчили его состояние. Почечнокаменная болезнь в то время была практически не изучена.

В то же время к Годунову стала поступать информация о том, что Романов собирает на своем подворье холопов, вооружает их.

В середине октября царь Борис вызвал к себе троюродного брата окольничего Семена Никитича Годунова, который теперь ведал политическим сыском.

Тот явился сразу же.

– Доброго здравия, государь.

– Тебе тоже. Пройди, присядь, разговор есть.

Окольничий устроился на широкой лавке, устланной ковром, слева от кресла царя.

– Я хочу знать, что происходит на подворье Романовых в Москве, в их вотчинах, – заявил Годунов.

– Государь, я уже докладывал, что Романовы собирают у себя на Москве холопов из вотчин. По моим данным, их почти сотня. Все с оружием.

– Сотня ратников у нас под боком? Для чего Романовы собирают их?

– Этого сказать не могу. Сколько ни пытались, внедрить к Романовым своего человека не получилось.

– А пытались ли?

– Посылали людей под видом горожан, которые якобы стоят за Романовых, но те не принимают никого постороннего, только своих, из вотчин, да тех, кто уже служил им.

– Но ты, Семен, понимаешь, насколько важно нам знать, к чему готовятся Романовы? Возможно, они и бояр на свою сторону переманивают, и стрельцов.

– Нет, государь. Я бы знал об этом.

– Когда узнаешь, поздно будет. А посему я порешил разгромить это осиное гнездо, подворье Романовых, чтобы о них на Москве ни слуху ни духу не было. Но сделать это надо с умом.

Окольничий взглянул на царя.

– Как именно?

– Надо найти повод для разгрома подворья и суда над Романовыми, чтобы в глазах народа все выглядело законно.

– Тебе так важно мнение народа?

– Да, важно. Я не желаю слышать от черни, что обманом и коварством взял власть, хочу, чтобы народ признал во мне царя строгого и справедливого. Вот почему мне нужен повод для расправы с Романовыми, последними из тех, кто хоть как-то может претендовать на престол. После меня должен править мой сын, и никто другой. Ты понимаешь меня, Семен?

– Как не понять, государь. Да вот где найти этот самый повод?

– А ты думай! Я тебя во главе сыска для чего поставил? Должностью хвастаться или службу нести?

– Я подумаю, государь.

– Прямо сейчас, при мне думай и выкладывай решение!

– Посоветоваться с верными людьми надо.

– Не надо ни с кем советоваться. Кроме нас двоих, об этом разговоре не должен знать никто.

Окольничий почесал бороду.

– Есть одна идея, только не знаю, подойдет ли.

– В чем идея?

– Можно человечка одного использовать. Есть такой дворянин Бартенев, казначей Александра Никитича Романова.

– Почему ты решил, что он станет работать против своего хозяина?

– А куда ему деваться, Борис Федорович? Бартенев неглупый человек. Он не станет служить боярину, который выступает против самого государя. Повелишь, я сегодня же хорошенько с ним поговорю.

Годунов встал с кресла, прошелся по зале, остановился, резко развернулся и проговорил:

– Хорошо, встречайся с ним и тайно вези его сюда, ко мне.

– Не много ли ему чести?

– Ты слышал, что я велел, Семен?

– Слышал, государь, только в голову не возьму, зачем тебе это. Я и сам справился бы.

– После разговора со мной он станет нашим человеком на подворье Романовых и думать не посмеет сделать что-то против меня. Когда мне ждать вас?

– Мои люди смотрят за подворьем Романовых. Как только Бартенев выйдет за ворота, я его возьму.

– Только тихо, Семен, чтобы ни единая живая душа про это не знала.

– Слушаюсь, государь.

– Тогда ступай! Тащи казначея сюда в любое время. Меня не будет, скажешь слугам – позовут. Стражников я предупрежу.

В тот же вечер, когда Борис Федорович находился в покоях сына, к нему явился слуга.

– Государь, прибыл Семен Никитич Годунов, с ним дворянин Бартенев.

– Быстро, – проговорил царь, погладил сына по голове, похвалил за красивые рисунки и прошел в залу.

Он сел в кресло, строго взглянул на пришедших.

– Ну?..

Растерянный дворянин поклонился, рукой коснулся ковра.

– Долгих лет тебе, государь.

– И тебе того же.

Окольничий же доложил:

– Вот, государь, доставил Бартенева.

– Вижу. Оставь нас вдвоем, да встань у дверей, чтобы даже стражники не могли ничего слышать.

– Слушаюсь. – Окольничий вышел.

Годунов вонзил в дворянина острый взгляд, под которым тряслись и не такие люди.

– Мне известно, кто ты, чем занимаешься у Романовых. Но я не знаю, что они замышляют, в том числе и Александр Никитич. Предупреждаю, на вопросы царя надо отвечать правдиво и полно. Ложь и молчание являются государственным преступлением, кара за которое – смерть. Это понятно?

Бартенев закивал.

– Да, государь.

Он сильно боялся, руки его дрожали, ноги пробирала судорога, голова тряслась. В глазах дворянина виднелся неподдельный животный страх.

Годунов усмехнулся.

– Сядь на лавку, а то от страха в обморок упадешь.

– Благодарю, государь. – Бартенев присел на лавку, сжал дрожащие руки.

– Отвечай, для чего Романовы собирают холопов у себя на подворье?

– Государь, об этом я могу говорить только с чужих слов.

– Говори с чужих.

– Слыхал я от людей, близких к боярину Федору Никитичу, что Романовы всерьез опасаются за собственную безопасность. Они думают, что ты, государь, уж прости, хочешь извести весь их род. Поэтому и собирают по своим вотчинам холопов. Те с оружием, больше с саблями, бердышами. Пищалей и самопалов мало, где-то десятка два.

– А сколько ратников на подворье?

– Точно не скажу, государь, примерно сотни полторы.

– Кто начальствует над ними?

– У каждого отряда числом человек в тридцать свой начальник, ну а над всеми Федор и Михаил Никитичи.

– Значит, Романовы решили, что я намереваюсь извести весь их род? Но разве полторы сотни холопов, большинство из которых и военного опыта не имеют, защитят их?

– Александр Никитич говорил, что если укрепиться на подворье, царь не решится на сражение.

Годунов ухмыльнулся.

– Верно говорил твой господин. Ни с того ни с сего напасть на подворье любого боярина невозможно. Это вызовет гнев сперва москвичей, а следом и всего русского народа.

– Так же и Александр Никитич говорил.

– Из твоих слов выходит, что Романовы укрепляются для защиты, а не для нападения.

– О каком нападении может идти речь, государь? Федор Никитич очень умный человек, он прекрасно понимает, что это смерти подобно, себе дороже выйдет.

– Не все ты знаешь, казначей. Романовы рассчитывают на то, что болезнь подкосила меня, готовят государственный переворот.

Бартенев открыл рот от удивления.

– Переворот?

– Именно. У Разбойного приказа есть доказательства этому. Но готовят хитро, скрытно, вовлекают в заговор все больше людей. Понятное дело, я допустить этого не могу. Федор Никитич все верно рассчитал. Царь не решится на захват подворья. Это вызовет волнения в городе. Но когда появятся веские доводы, я вынужден буду это сделать. Иначе возникнет угроза самой государственности.

– Извини, государь, я плохо понимаю тебя.

– А тебе и не надо ничего понимать. Вон на столе бумага, рядом перья. Садись и пиши донос в Разбойный приказ.

– Донос?

Годунов повысил голос:

– Тебе что, уши заложило?

– Нет, государь, я сейчас. – Бартенев сел за стол, взял перо, пододвинул к себе лист бумаги. – А что писать-то, государь?

– Пиши. В Разбойный приказ от дворянина Бартенева, казначея боярина Александра Никитича Романова. Сим доношу, что бояре Романовы имеют намерение отравить царя Бориса Федоровича и его семью, для чего на подворье втайне держат коренья, из которых знахари, верные Романовым, должны сделать яд, который и подсыплен будет государю с семьей во время одной из трапез.

– Но это же неправда.

– Пиши, если с головой распрощаться не хочешь. Поставь подпись и дату.

Бартенев написал, склонил голову и сказал:

– Это значит, что ты, государь, теперь имеешь повод уничтожить род Романовых.

– Ты сделал свое дело, за что будешь изрядно вознагражден, когда заговор будет раскрыт. Семен!

Окольничий вошел в залу.

Годунов кивнул на лист бумаги:

– Забери!

Семен взял донос, прочитал.

Борис Федорович взглянул на него и спросил:

– Думаешь, откуда взяться ядовитым кореньям на подворье Романовых?

– Да, государь. Это несложно сделать. – Окольничий кивнул на Бартенева. – Я дам ему коренья. Он пронесет их в дом и спрячет где-нибудь в укромном месте. Потом мы займем подворье и найдем их.

– Нет, это рискованно. Коренья могут быть случайно обнаружены до начала захвата поместья.

– Как же тогда быть?

– Мне все приходится решать самому! Неужели трудно догадаться, что во время захвата подворья туда можно пронести все что угодно, а затем найти и объявить, что оно находилось в тайнике?

– Понял, государь.

Борис повернулся к Бартеневу.

– Ты ничего не бойся. О твоем доносе до поры до времени никто не узнает. Потом же, когда начнется дознание, тебе придется подтвердить написанное. Но за это ты будешь очень щедро награжден, получишь мое покровительство. Милость государя безгранична, так же как и гнев. Все, ступайте. Устал я!

Несложно понять, какие чувства испытывал Бартенев. Он верно служил боярину Александру Никитичу, а тут в одно мгновение предал его и весь род Романовых, обрек на смерть людей, к которым относился с симпатией. Но разве можно перечить самому царю, Борису Годунову, сметавшему все и всех на своем пути к трону?

Настроение его было прескверным. Дождь промочил Бартенева до нитки, но ему было все равно. Казначей шел, не обращая ни на кого внимания.

Поэтому он и не заметил, как за ним пристроился какой-то мужчина. Бартенев уже свернул в свой проулок, наконец-то услышал шаги и резко обернулся. Ему в подбородок тут же уперлось острие стилета.

– Тихо, Бартенев, спокойно! Не будешь дергаться, останешься жив.

– Ты кто? – прошептал казначей.

– Тебе это знать не следует. Как встретил тебя Годунов? Угостил медом, царскими яствами?

– Я не понимаю тебя.

– Не надо врать! Вижу, не угостил тебя Бориска. Ну-ка быстро и правдиво поведай мне, о чем имел разговор в царских палатах.

– Но я там не был.

Острие стилета распороло мягкую кожу, тонким ручейком потекла кровь.

– Не глупи, казначей. Не скажешь правды, убью! И никто не защитит тебя. Годунов в Кремле, его братец троюродный, наверное, уже дома. Здесь только ты и я. Не юли. Я смотрю за тобой не первый день. Сам видел, как Семен Годунов тайком привел тебя в Кремль. Уж явно не для того, чтобы показать роскошь царского дворца. Говори!

– Не могу. Царь погубит меня и всю мою семью.

– Он погубит тебя в любом случае. Годунов еще ни разу не оставлял в живых свидетелей своих преступлений. Так же будет и с тобой. Как только сыграешь нужную роль, Семен Годунов тут же прибьет и тебя, и твою семью. Выглядеть все будет обычно. Пожары на Москве не редкость. Сгорит твое подворье, а с ним и вы. Годунов наверняка пообещал тебе царскую милость и покровительство. Это он говорил многим из тех, кто случайно и внезапно канул в вечность. Но дело даже не в этом, а в том, что если ты не расскажешь мне о разговоре с Бориской, то ему не придется посылать к тебе Семена, потому как убью тебя я. Такова судьба всех предателей.

– А если скажу? Оставишь жить?

– Да! Я не Годунов, слово держу.

Что оставалось делать Бартеневу?

– Ладно. Слушай! – Он почти слово в слово передал этому человеку свой разговор с Борисом Годуновым.

Холодов, а это был он, внимательно выслушал казначея Александра Никитича Романова и спросил:

– А когда Годунов собирается напасть на подворье Романовых?

Бартенев перекрестился.

– Вот те крест, не знаю. О том разговора не было, но, наверное, скоро. – Что мне теперь делать?

– Служи далее. Коли чего нового узнаешь, передашь мне.

– Как?

– Ты знаешь Якова Тетерю? Это стражник в доме Романовых, со шрамом на щеке.

– Видал такого не раз.

– Вот через него и передашь.

– А для кого?

– Скажешь, для друга, он поймет. К Бориске ты больше не попадешь, а вот дату нападения они тебе, скорее всего, раскроют. Им надо, чтобы ты скрытно подготовил тайник для кореньев, которые потом и найдут ищейки Годунова. Пока об этом речи не велось?

– Нет.

– Хорошо.

– Подскажи, как мне и Годунову угодить, и живым остаться?

– Сам мог бы додуматься. Чтобы сохранить себе и семье жизнь, тебе надобно, во-первых, обо всем, что узнаешь от Семена, сообщать мне, а во-вторых, когда Бориска стянет к подворью войска, бежать оттуда. Дома заранее все подготовить для быстрого выезда из Москвы. Ратники Романовых без боя не сдадутся, так что свара будет большой. Покуда стрельцы сломят их сопротивление, захватят братьев Романовых, найдут доказательства заговора против царя, времени уйдет много. Ты успеешь далеко уехать. Есть где спрятаться?

– Есть. Но меня искать будут.

– Не та ты персона, чтобы тебя по всей России искать. Но прячься надежней и на Москву, пока правит Годунов, не возвращайся. Таков будет мой тебе совет. Хочешь, слушай, хочешь, нет. Про Тетерю не забудь. Все, что будет касаться интереса Годунова к подворью, передавай ему и не пытайся узнать, кто я. Все, иди домой и обрадуй жену, расскажи ей, что тебя сам государь принимал.

Холодов, промокший до нитки, двинулся к подворью князя Ивана Дмитриевича Харламова.

Рано утром оттуда в Новгород со срочным донесением отправился Фадей Костыль, помощник Андрюши.

Спустя две недели, 24 октября князь Губанов прибыл на Москву и остановился у Харламова.

Вельможи встретились тепло, хотя обстановка складывалась отнюдь не радужная.

Харламов провел Губанова в залу, где они присели в высокие кресла.

– Да, Иван Дмитриевич, признаюсь, не думал, что Годунов после воцарения продолжит убирать со своего пути всех возможных даже по малости претендентов на трон.

– Раньше Бориска для себя дорогу расчищал, теперь, когда пошатнулось здоровье, стремится обезопасить царствование своего сына Федора.

– Бориска, как и всегда, просчитал игру на несколько ходов вперед. Он понимал, что Романовы не подпустят к трону его сына, и решил разгромить их, – сказал Губанов.

Харламов кивнул.

– Так оно и есть.

– Долго что-то Годунов готовится к нападению.

– Ко мне вчера дьяк Ронжин заходил, помнишь такого?

– Ну как же? Афанасий Мартынович из Посольского приказа.

– Он сейчас в Разбойном. Так вот, дьяк поведал, что ждать бури осталось недолго, счет на дни пошел. То же самое подтверждает и казначей Александра Никитича Романова, которого твой Андрюшка крепко на крючок посадил.

– Кстати, князь, а где он сейчас?

– Так на встречу с этим Бартеневым и отправился. Фадей с ним.

– Встречу сам казначей назначил?

– Не знаю, князь, не вникал. Из Андрюши твоего, как и из его товарища, слова лишнего не вытянешь.

– Так и должно быть.

– Да я не против. Дело слишком серьезное.

– Что за слухи гуляют по Москве?

– Те самые, которые нам и нужны. Мол, Годунов в смерти Ивана Грозного повинен. Он царевича Дмитрия в Угличе приказал извести и обставил все так, чтобы свидетелей не осталось. Лишь Нагие, но те какие свидетели? Дознание Шуйский проводил так, как угодно было Годунову. Бориска уморил царевну Феодосию Федоровну, да и к смерти царя Федора руку приложил. Много слухов. А теперь, как мы и договаривались, в торговых рядах пошла молва, будто жив Дмитрий, убит другой мальчик, похожий на него. Царевича верные люди прячут. Я вот думаю, Иван Петрович, не пустить ли слух о том, что Дмитрия укрывают Романовы. Годунов узнал об этом и готовится разгромить их подворье?

– Не надо, Иван Дмитриевич. Я понимаю, ты беспокоишься о Романовых, но их этим не спасешь. Да, Бориска может отложить захват подворья, покуда не подготовится к развенчиванию слухов о спасении Дмитрия. Долго ли ему назначить повторное дознание и получить подтверждение случайной смерти царевича? Сейчас он встал во главе государства, сможет подготовить все хорошенько, тщательно. Тогда появление на свет царевича во много раз усложнится. Это сейчас почва для слухов благодатная. Что станет потом, когда ее обработает Годунов, одному Богу известно. Бориска пресечет слухи и все одно ударит по Романовым. Последствия для них окажутся самыми плачевными. Если и выставлять Дмитрия, то после нападения на подворье Романовых и так, чтобы это ошарашило и Годунова, и народ.

– Ты, похоже, знаешь, как это сделать.

– Знаю! Надо только забрать у Романовых Юрия Отрепьева. Это дело для Андрюши. А вот и он.

В залу вошел Холодов, поклонился, поздоровался.

– Проходи, Андрюша, садись, рассказывай, что узнал.

Холодов присел на скамью у двери.

– Встреча с казначеем не получилась, не мог он. Но Тетеря сказал, что Бартенев подходил к нему и шепнул, мол, в четверг, в ночь. Яков расспросить его не смог, но и так все понятно. Захват подворья Годунов назначил на ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое октября.

– Отрепьева видел?

– Нет, на подворье не заходил, опасался.

– Как же смог переговорить с Тетерей?

– А он в лавку выходил, купил пирогов. Там и перемолвились.

– Понятно. Значит, послезавтра?

– Получается так. Что мне делать дальше?

– Завтра тебе надо попасть на подворье Романовых, но скрытно, чтобы никто не видел. Сегодня думай, как это сделать.

– В ночь могу попробовать, днем не получится никак. Мне нужен чертеж подворья, чтобы знать, как уйти оттуда, даже если оно будет окружено.

Губанов взглянул на Харламова и спросил:

– Ты можешь помочь, Иван Дмитриевич?

– Задача непростая, Иван Петрович. Чертежа у меня нет, но есть девица Алена, от рождения убогая, живет с матерью недалече отсюда.

– Чем она может помочь?

– Алена постоянно, каждое утро наведывается на подворье к Романовым. Никто ее не останавливает, не обращает на нее внимания. Ты же знаешь, как у нас к убогим относятся. Если телом девица уродлива, то разум имеет ясный, а память – просто необыкновенную.

В разговор вступил Холодов:

– Но это она может свободно пройти куда угодно, а другой человек?

Харламов улыбнулся.

– Я ж не просто так заговорил о ней, Андрюша. Хворь лишила Алену способности передвигаться самостоятельно, посему ее везут на подворье в самодельной каталке или в санках. Да не одни и те же, а разные люди, кого она попросит. Никто ей не отказывает. Обратно ее ратники Романовых доставляют.

– А почему ее на подворье зовут?

– Алена в знахарстве преуспела, а Федор Никитич считает, что она счастье в дом приносит.

– Понятно, – проговорил Холодов, – если убогая Алена постоянно бывает на подворье, то с ней туда пройти можно и внутри она все до мелочи знает. Вот только как разговорить ее, убедить в том, что я не зла, а добра Романовым желаю. Как вообще познакомиться с ней?

– С последним ничего сложного. Вечером перед молитвой она будет дома, вместе с матушкой своей Дарьей Анисимовной. С той мой холоп уже полгода живет. Баба-то здоровая, кровь с молоком, дитя больное, но сама хороша. Вот Степан Закатный тебя и познакомит с матерью да дочкой. Муж Дарьи случайно сгинул, по первому льду на реке Москве рыбу ловил да провалился. Попадешь к ним домой, Андрюша, и попробуешь расположить к себе Алену. Она людей чувствует, видит, кто с ней искренен. Скажи ей, что хочешь поступить на службу к Федору Никитичу. В общем, сообразишь. А утром отвезешь ее к Романовым, там и останешься. Сейчас на подворье народу много, затеряться легко. Лучше места, чем погреба под главным домом, не найти. Но и с этим определишься сам.

– А Фадей Костыль?

– Тот пусть вне подворья находится. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое возьмет коней. А что делать дальше, ты знаешь, – ответил Харламов.

– Отрепьева сюда везти?

– Да, здесь будет безопасно. Тут его искать не станут.

– О нападении Алене говорить?

– Не надо. Она сама наверняка почувствует беду. Таким, как Алена, это Богом дано.

– Все понял! – заявил Холодов.

– Пойди перекуси с Фадеем, а вечером за тобой зайдет Степан.

– Добро. Позволь удалиться?

– Ступай, Андрюша, и помни, что на тебе очень ответственная работа.

– Иной у меня и не было. – Холодов ушел.

Губанов повернулся к Харламову.

– Ну вот и начинаем. Кстати, Иван Дмитриевич, я в Новгороде сиднем не сидел, встречался с некоторыми польскими вельможами. Намекнул, что в Угличе погиб не Дмитрий Иванович, а другой мальчонка, сильно похожий на него. Поляки проявили немалый интерес. Начали расспрашивать, что да как. Больше всего их интересовало, где находится выживший Дмитрий и намерен ли он бороться за корону, принадлежащую ему по праву? В общем, поляков эта новость ой как взволновала.

– А что за вельможи-то?

– Имен называть не буду, сам понимаешь, по каким причинам, скажу лишь, что один из них имеет прямой доступ к Сигизмунду Третьему Вазе.

– Вот как? Это серьезно.

– Уверен, что сейчас паны в Кракове смакуют эту новость.

– Эх, Иван Петрович, не слишком ли опасную игру мы затеяли?

– А к власти, Иван Дмитриевич, легких путей не бывает. Здесь, как говорится, или пан, или пропал.

– Лучше уж пан.

– Я придерживаюсь той же точки зрения.

Вечером слуга Харламова провел Холодова в дом Дарьи Анисимовны Рыдановой, где тот познакомился с Аленой. Лицом она была очень хороша, а вот тело! Какой-то страшный недуг скрючил ее руки, иссушил ноги способности держать тело. Она сидела в самодельном кресле с колесами, с пояса до пола покрытая бордовой материей, довольно долго смотрела на Холодова, а потом спросила, зачем он пришел.

Андрюша сказал, что хотел бы поступить на службу к Федору Никитичу Романову, а для начала попасть на подворье.

Алена отрицательно покачала головой:

– Не за тем ты хочешь попасть на подворье, Андрей. Но зла в тебе нет. Ты замышляешь какое-то благородное дело, поэтому я согласна тебе помочь.

Утром Холодов покатил самодельную каталку к подворью Романовых. Он увидел, что стрельцов на подходе стало больше. Они стояли вокруг всего подворья, однако никого не останавливали, пропускали всех и туда и обратно. Не остановили и Андрюшу с Аленой.

Холодов вкатил каталку во двор, где ее подхватили женщины из прислуги.

По всему подворью было заметно приготовление к обороне. Городьба усилена частоколом, ворота укреплены. Много ратников. Вот только с оружием у них был недостаток. Сабли, бердыши, ножи, редко у кого пищаль или самопал. Но взгляды решительные, без страха.

Холодов отыскал Тетерю. Тот стоял у крыльца главного дома.

– Здорово, Яков!

– Ты? – удивился ратник Романовых.

– Я, Яша.

– Зачем пришел сюда? Известие какое-то принес?

– Ты помоги мне укрыться где-нибудь, чтобы никто меня не видел. Есть такое место?

– Моя комнатушка. Там укроешься. Туда никто не заходит.

– А в погребах?

– Тебе что надо, Андрюша, укрыться на время или забраться в погреба?

– Мне нужно быть там, откуда я мог бы выбраться и вывести отсюда одного человека, когда стрельцы полезут на подворье.

– Тебе известно время?..

– Погоди, Яша, давай с первым определимся.

– Бежать с подворья лучше через погреб главного дома. Из него ход в проулок, к реке. В погреб можно попасть из моей комнаты.

– Каким образом?

– Так она над погребом и есть. Отставил половицы и оказался там.

– Хорошо. Теперь по твоему вопросу. Ты можешь встретиться с Федором Никитичем?

– В срочных случаях могу.

– Как я укроюсь, пойдешь к боярину и скажешь, что стрельцы пойдут на подворье в ночь с четверга на пятницу.

– Может, сам с боярином поговоришь?

– Нет, Яша, мне открываться нельзя.

– Но Федор Никитич спросит, откуда я знаю о соображениях царя Бориса.

– Ответишь, что человечек один незнакомый шепнул, когда ты к воротам выходил. Еще скажешь, что люди Годунова понесут на подворье мешок с кореньями.

– А это зачем?

– Чтобы потом обвинить Романовых в том, что они отравить семью Годунова хотели.

– Ерунда какая-то.

– Ерунда, но в нее поверят.

Тетеря ненадолго задумался и сказал:

– А ведь и вправду поверят. Ладно, что еще?

– Тут где-то служит Юрий Отрепьев.

– Есть такой. Он то при Михаиле Никитиче, то у князя Черкасского.

– Найти его сможешь?

– Если тут, найду, а коли у Черкасского, то не смогу, сам понимаешь, уходить надолго нельзя.

– Ладно. Давай в комнату. У тебя там еда какая-то есть?

– Хлеб, солонина, вода, даже винцо иноземное.

– Оно не потребуется. Обо мне никому, кроме Отрепьева. Ему скажешь, что Андрюша ждет и поговорить желает.

– Понял. Держи ключ, запор простой, вход сбоку, с той стороны, где ворота погреба. На двери подкова. Найдешь.

Тетеря пришел в свою комнатушку вечером и сразу сказал:

– Ничего не вышло, Андрюша. Отрепьева не нашел, куда-то отправили его, будет только завтра. С Федором Никитичем поговорить не смог. Недосуг ему. Михайло Никитич тоже выехал, до сих пор не вернулся. Попробовал я поговорить с Александром Никитичем, но он только отмахнулся, не до тебя, мол.

– Понятно. Но еще есть завтрашний день.

– Что-нибудь придумаем. В крайнем случае через Бартенева попробую попасть к кому-нибудь из бояр. А вот еще что. Ребята в город выходили, так в торговых рядах слыхали, мол, жив царевич Дмитрий.

Холодов умело изобразил удивление.

– Но ведь Шуйский выяснил, что он сам случайно поранил себя и помер. Похороны были.

– Похороны-то были, и дознание было, но по чьему приказу? Годунов через Боярскую думу Шуйского посылал от имени Федора Ивановича. А до того надсмотрщиков в Углич направил. Как раз перед тем, как Дмитрий поранил себя.

– Как бы то ни было, Яшка, а царевич Дмитрий погиб.

– Погиб не царевич. Народ говорит, что Мария Федоровна двойника его при себе держала, тот и помер. А настоящий Дмитрий выжил.

– Не верится в это, Яша.

– А если вправду жив царевич Дмитрий? Он сейчас уже не дитя, вырос. Кто-то прячет. Представь себе, объявится сын Ивана Грозного и предъявит права на трон!

– Так Годунов не допустит того.

– Э-э, Андрюша, это еще как сказать. За Дмитрия может большая сила подняться. Ты же видишь, как народ у нас любит Годунова. Чего бы ни делал новый царь, а все одно неправедным его считают, незаконным, убийцей.

– Ладно об этом, Яша. Отдыхай.

Тетеря указал взглядом на рогожу, застилавшую пол.

– Смотрю, ты проверял проход в погреба.

– Проверял, – подтвердил Андрюша, – потому как пригодится.

– Эх, что будет дальше?

– Ничего хорошего. Ты себя береги, Яша.

– Попрут стрельцы, начнут палить из пищалей, не сбережешься. Сюда бы пушек хоть каких, да где их взять?

– Это дело бояр.

– Ну да. Их-то опала ждет, а холопов смерть. Ну да еще посмотрим. Глядишь, и отобьемся, народ московский поднимется. Все, я обмоюсь и спать.

– Давай, Яшка, я тоже отдохну. День, а особенно ночь будут непростыми.

Глава 5

Тетеря ушел еще затемно. Андрюша слышал, как тот умывался, харчевничал, но с уходом товарища вновь забылся. Только спать ему долго не пришлось.

Как рассвело, Холодова разбудил Тетеря:

– Андрюша, вставай!

– Чего, Яков? – Холодов открыл глаза и увидел за спиной приятеля боярина Федора Никитича Романова.

Он быстро встал, оделся, натянул сапоги.

Романов между тем присел на табурет, пристально глянул на Андрюшу.

Тот поклонился.

– Долгих лет тебе, боярин.

– И тебе, коли совестью чист и кровью не обагрен.

– Чист я, боярин.

Федор Никитич велел Тетере выйти из каморки и начал допрос:

– Кто таков?

– Холодов я, боярин, Андрюша. Служил в Угличе тайным посланником Марии Федоровны, после известных событий ушел в Новгород, куда часто ездил по делам семьи Нагих, к князю Губанову Ивану Петровичу. Бежал, в общем, от греха подальше, дабы на плаху не попасть, когда люди Годунова там лютовали.

Это известие заинтересовало Романова.

– Ты был личным доверенным лицом Марии Федоровны?

– Да, боярин.

– Чем докажешь?

– Могу рассказать, что было в Угличском кремле в тот самый день.

– Давай! Послушаю.

– Это долгая история, боярин.

– Ничего. Ты говори, о времени не думай.

Андрюша подробно изложил то, чему сам был свидетелем.

Выслушав его, Федор Никитич задумчиво проговорил:

– Да, ты тот, за кого себя выдаешь. Так расписать гибель царевича может лишь тот, кто сам там был. Ладно. Как на подворье попал?

– Тайно, боярин.

– Знаю, что тайно. Стража не пропустила бы тебя. Вот и желаю знать, где у нас места, через которые чужаки на подворье проходят.

– Я привез убогую Алену. С ней меня никто не остановил.

– А с Аленой как познакомился?

– Через князя Харламова.

– Ты знаешь его?

– Я живу на подворье Ивана Дмитриевича. Пошли к нему своего человека, он все подтвердит.

– Будем считать, что с этим разобрались. Теперь главный вопрос. Откуда знаешь, что Годунов ныне в ночь будет брать подворье? Коли Бориска такое задумал, то не стал бы говорить об этом кому ни попадя.

– А он и не говорил. Я узнал об этом через человека, который служит твоему брату. Царь сам склонил его к измене с помощью Семена Годунова.

Глаза боярина сощурились.

– От нашего человека, переметнувшегося к Годунову?

– Да.

– И кто изменник?

– Скажу, только обещай, что не тронешь его. Человек этот не по своей воле предал. Годунов лично застращал его. Я обещал ему неприкосновенность, коли перескажет разговор с Бориской.

Федор Никитич усмехнулся.

– Что ты за вельможа, чтобы давать такие обещания?

– Я не вельможа, боярин. Но такое право мне дал хозяин, князь Губанов.

– Называй изменника, не трону. Слово боярина Романова.

– Годунов принудил к измене казначея брата твоего Александра Никитича.

– Бартенева?

– Да. Но повторюсь, силком заставили.

– Я считал его честным человеком.

– Он честен, боярин, но слаб и пуглив. Но страх его не столько за себя, сколько за семью, которую Годунов обещал извести.

– Бориска не меняется. В чем измена Бартенева? Чем он так заинтересовал Годунова, коли далеко не во все наши дела посвящен? Или Бориска не ведает, сколько на подворье сейчас людей?

– Измена в другом, боярин. Бартенев должен подготовить на подворье тайник.

– Зачем?

– А тебе Тетеря не говорил о замыслах Годунова?

– Нет!

– Не успел, значит. Разгром подворья будет представлен народу как поиск доказательств государственной измены Романовых, готовивших яд для отравления царя и его семьи. Стрельцы или люди Семена Годунова должны найти на подворье тайник, а в нем коренья, из которых отрава делается. Позже Бартенев подтвердит, что ты, боярин, с братьями действительно готовил покушение на царя. Годунов вынужден был первым нанести удар.

– Но это же полная чушь!

– А вот это, боярин, кому как. Кто-то посмеется, да мало на Москве таких. Большинство же народа поверит. У нас насчет этого легко.

– А тебя, значит, князь Харламов послал предупредить об опасности?

– Князья Харламов и Губанов.

– Поздно только, – сказал Романов, резко поднялся с табурета и вышел из комнатушки.

В каморку вошел Тетеря.

– Ну и чего, Андрюша?

– А ты разве не слыхал?

– Нет, я не подслушиваю.

– Да ничего, Яша. Я сделал то, что должен был, теперь мне нужен Юрий Отрепьев. Надеюсь, он вернулся на подворье.

– Не видел. Сейчас пойду и узнаю. Коли увижу, сказать, чтобы к тебе шел?

– Да, но сам понимаешь, тайно.

– Как не понять.

– Как на подворье? Вокруг? Приехала ли Алена?

– Ночью к нам подъехали еще холопы. Но немного, десятка два. Это последние, наверное. Стрельцов стало меньше, стоят вокруг подворья. Проходить сюда и выходить никому не мешают. Даже не верится, что в ночь они пойдут на нас. Может, попутал казначей и ничего не будет?

– Кровавый пир будет, Яша.

– Ребята говорили, что Семен Годунов приезжал, пробыл тут недолго, поездил вдоль городьбы и отправился восвояси.

– Бартенев здесь?

– Да, видал. А вот Алена нынче не приезжала. Чудно, каждый день была, а сегодня нет. Может, захворала?

– Может, и так. Ты, Яша, найди Отрепьева. Нужен он мне.

– Если вернулся, найду, а на нет и суда нет.

– А ты в случае чего под вечер из подворья к реке меня вывести сможешь?

– Через погреб смогу, открыто – нет. А что?

– Возможно, мне надо будет выйти.

Тетеря ушел на службу.

После обеда раздался тихий стук в дверь.

– Кто? – спросил Холодов.

– Юшка.

– Нашелся!

Андрюша открыл дверь, пропустил Отрепьева внутрь.

– Ты где пропадал, Юрий?

– Может, для начала поздороваемся?

– Здорово.

– И ты будь здоров. А где был, там меня уже нет.

– Понятное дело. Значит, вопросы задавать не след? Не ответишь?

– Не могу, Андрюша, не обижайся.

– Да какие обиды. Про замыслы Годунова знаешь?

– Это смотря о каких.

– О ночных.

– Только то, что он задумал какую-то подлость.

– Кровавую подлость, Юшка. Садись, поговорить надо.

Отрепьев присел на скамейку.

– Говори, Андрюша, слушаю. Только поначалу ответь, как на подворье попал? Если это, конечно, не тайна.

– К тебе пришел. Этого хватит?

– Как?

– С Аленой.

– Ясно. Ну, говори, слушаю.

– Дела серьезные намечаются, Юрий. В эту ночь стрельцы пойдут на подворье.

– Откуда знаешь?

– От надежного человека.

– В ночь, говоришь? Надо Федора Никитича предупредить.

– Уже предупредил.

Отрепьев не без удивления посмотрел на товарища.

– Где ж ты с ним встретился?

– Тут, в этой комнате. Мы с ним долго говорили.

– А я-то думал, чего бояре людей повсюду расставляют и учения проводят. Готовятся к обороне.

– К бесполезной обороне. У Годунова сил намного больше.

– И что же будет, Андрюша?

– Бойня будет, Юрий.

– Будем стоять до последнего.

– Глупо. А тебе нельзя. Мы должны уйти с подворья до того, как стрельцы пойдут.

– Ну уж нет. Я не желаю, чтобы потом меня прокляли, как подлого изменника.

– Конечно, ты желаешь, чтобы тебя стрельцы на куски изрубили. Потом пострадают и мать с братом Василием.

– Но я обещался честно служить Романовым.

– Служить, но не погибать из-за того, что они в свое время допустили роковую ошибку. Романовым надо было брать власть, когда такую возможность им давал государь Федор Иванович. Ан нет, они не стали бороться за трон, когда его можно было получить и без крови сделать. Ведь знали, что рано или поздно Годунов попытается их истребить только ради того, чтобы обеспечить царствование своему сыну, однако ничего не сделали. А сейчас биться задумали. Это глупо, Юрий.

– И все одно я никуда с тобой не пойду.

– Ступай один, коли со мной не желаешь.

– Я вообще с подворья не уйду. Буду биться со стрельцами, как и все ратники бояр Романовых.

– В итоге погибнешь либо будешь казнен потом. Это вместо того, чтобы подняться над всеми.

– Ты опять будешь твердить о мыслях каких-то влиятельных людей?

– Да. По их приказу я здесь, и ты должен повиноваться им.

– Ничего я никому не должен. А ты, Андрюша, иди отсюда, не мути воду, иначе…

Холодов прервал Отрепьева:

– Что «иначе»? Сдашь меня боярам? Скажешь, что я склонял тебя к измене? Ступай, скажи. Но только помни, что этим поступком ты не на мне, а на себе крест поставишь. Вот уж не думал, что ты станешь таким упрямым.

– Я не сдам тебя. Да и не упрямый я, служу по чести, как и должно. Ступай к влиятельным людям и передай, что я не нуждаюсь в их услугах.

Холодов махнул рукой:

– Да делай ты чего хочешь, глупец!

– Не обзывай, Андрюша, а то не посмотрю, что друг!

– Разве ты можешь иметь друзей, Юрий? Нет, теперь, как на службу поступил, у тебя только хозяева остались.

– Надоел ты мне! – заявил Отрепьев, поднялся, рывком открыл дверь и вышел из каморки.

В комнатенку вошел Тетеря.

– Чую, не сложился разговор, Андрюша?

– Не сложился.

– Уйдешь?

– Ушел бы, Яша, да не могу нарушить приказ князя. А Юшка?.. Ничего. Это сейчас у него гонору много. Поглядим, как он заговорит, когда на подворье пойдут стрельцы.

– Значит, останешься.

– Иначе нельзя, Яша. Но мне вечером надо будет выйти с подворья. Я говорил тебе.

– Помню. Выведу, но ненадолго.

– А надолго и не надо. Что на подворье?

– Суета. Бревна крестьяне подвезли, для чего, не знаю. Ратники больше не подходили. Те, которые, уже есть, стоят на постах, отдыхают. Бояр не видел.

– Ладно, вечером, как договорились, проведешь к реке. Да еды принеси, если можно.

– Принесу, как хлеб испекут да молоко завезут. Может, мясо или рыба будет.

– И хлеба с водой хватит.

– Пошел я.

– Давай. Коли новость какая, предупреди.

Тетеря кивнул и вышел во двор.

Двери залы отворились, на пороге появился Семен Годунов.

Борис Федорович ждал его.

– Что, Семен?..

– Я только с подворья Романовых. Государь, они, кажется, прознали про ночь.

– С чего ты взял?

– Во дворе холопы при оружии. Стоят вдоль всего частокола, где прорублены бойницы. Видел Михаила Федоровича. Он всем и руководит.

– Ты докладывал, что он выезжал со двора. Установлено куда?

– Да, государь. В храм.

– Так у них своя церковь.

– Докладываю, что узнал.

– С кем встречался в храме?

– Ни с кем. Помолился и вернулся на подворье.

– Что, и со священником не общался? Нищим не подавал?

– Нет. Все время был один.

– Странно.

– Меня, государь, тоже волнует, откуда Романовы могли прознать про наш замысел.

Годунов рассмеялся.

– Наш? С каких это пор холоп вместе с государем замыслы строит?

– Прости, Борис Федорович.

– Значит, тебя волнует, откуда Романовы прознали про мой замысел?

– Да.

– А думать не пробовал?

– Думал.

– Ты чего дурачка валяешь? О чем тут думать? Кто знал о замысле? Ты, я и…

– Ах, дурная башка! – Семен хлопнул себя по лбу. – Бартенев. Он рассказал Романовым. Больше некому. Позволь взять его и отправить в пыточную избу.

– Нет, Семен, вижу, нечем тебе думать. Коли Бартенев сдал мой замысел, то неужели он остался бы после этого на Москве?

– Мои люди сегодня на подворье его видели.

– Да? Ну раз так, то езжай в гости к Романовым и попробуй забрать у них Бартенева. Что-то мне подсказывает, что туда тебя пропустят, а вот обратно нет. Говорить с тобой будут не в палатах, а в подвале, подвесив за ребро на железный крюк.

– А семья?

– Ты еще раз убеждаешь меня в том, что думать тебе нечем. Коли Бартенев решил остаться, то уж о семье он позаботился. Никого ты в доме его уже не найдешь. Раньше надо было приставлять к нему людей.

– Так твоего повеления на это не было.

– А по нужде ходить тебе тоже повеление царя надобно? Или как-нибудь без него обойдешься?

Семен Годунов потупился.

– Прости, государь, сегодня я и вправду что-то плохо соображаю. Голова болит с утра.

– Захворал?

– Вроде нет, только слабость да головная боль.

– К доктору обратись. Но после того как дело сделаешь.

– Да, государь. Еще не сказал, что с ближней вотчины крестьяне на подворье бревна привезли. Много. Сосны.

– Зачем?

– Не знаю.

– С крестьянами холопы с оружием приехали?

– Нет, тех не было.

– Крестьяне остались?

– Сбросили бревна с телег и уехали. Но какая собака этот Бартенев!

– Я предупреждал тебя.

– Не вели казнить, государь. Допустил оплошность, исправлю. Ночью. Лично поведу стрельцов.

– Ты и так их повел бы.

– Что сейчас делать повелишь, государь?

Борис Годунов прошелся по зале, остановился, повернулся и проговорил:

– А сделаешь ты, Семен, вот что. Романовы прознали про нападение, готовятся к бою. Зря, только людей погубят, но это их дело. Они собираются обороняться, а мы возьмем и уберем от подворья стрельцов.

– Как это?

– Ты не знаешь, как убирают войска? Передай стрелецкому голове, чтобы оставил у подворья Романовых только небольшой отряд для поддержания порядка, а всех остальных увел в Кремль.

– Слушаюсь, государь, передам. Только не пойму я что-то…

Годунов повысил голос:

– А тебе не надо понимать. Коли сам ничего делать не можешь, то исполняй волю других.

– Понял.

– Нет, Семен, тебе, право, к доктору надо. Вот и румянец на щеках появился. Хворь прицепилась не ко времени.

– Стерплю, государь.

– Ну терпи. По стрельцам все понял?

– Да. Основные силы отвести от подворья Романовых.

– Основных сил, Семен, там еще не было. Стрельцам, вернувшимся в Кремль, отдых. Всем находиться на месте в готовности по первому приказу двинуться на Варварку. Представляю, как Романовы удивятся. Они готовятся к обороне, а стрельцы ушли. Федор Никитич наверняка подумает, что эти действия с моей стороны связаны с изменой Бартенева. Они устроят совет, решат, что я вынужден был отложить нападение на какое-то время. А выйдет как раз наоборот.

– Может, решат, что ты совсем отказался от нападения на них?

– Нет! Романовы умны, они знают, что раз я взялся за дело, то доведу его до конца. Они подумают, что я взял вынужденную отсрочку. Для них и это немало. Я же нанесу удар, как и собирался. Коренья готовы?

– Да, государь.

– С ними-то не оплошаешь?

– А чего тут плошать? Какой труд занести их на разгромленное подворье, сунуть куда-то и тут же отыскать?

– Не о том я.

– А о чем, прости, государь?

– Улики придется представлять Боярской думе. Как бы не вышло, что вместо отравы перед ней окажутся коренья для приготовления лечебных снадобий. Где ж тогда злой умысел?

– Об этом, государь, не беспокойся, коренья ядовитые. Мои люди их из-под Рязани привезли. Там ведун один отшельником жил. Он сперва сделал отраву из этих самых кореньев.

– Как проверили, что отрава?

– Так самого ведуна и заставили ее выпить. Помер почти сразу в страшных муках.

– Тело?

– Так болота же вокруг. Туда и бросили.

– Его наверняка местные хорошо знали.

– Сделали все чисто, государь. Ведун жил на островке, до ближайшего села три версты по гати. А он уже старый, долго ли сковырнуться с прогнившего настила? Мы тело не затопили, бросили рядом с гатью, а там мелко. Местные пойдут, увидят.

– Ступай, займись стрельцами да зайди к лекарю, пусть даст чего-нибудь, чтобы я к ночи не слег.

– Слушаюсь, государь!

В залу вскоре явилась супруга.

– Все в делах ты, Борис, отдохнул бы.

– Твоя правда, Мария, но сейчас не до…

Договорить он не смог. Резкая боль в спине вырвала из уст стон. Царь припал к креслу, но даже сесть в него оказался не в состоянии.

– Опять, Борис?

– Да, Маша, кликни доктора.

Тот прибыл тут же, дал царю лекарство. Боль немного отступила. Габриэль помог Годунову подняться, провел до опочивальни.

Борис прилег на кровать, взглянул на доктора и спросил:

– Надолго это?

– Не знаю. Может сегодня отпустить или же на неделю-другую приковать к постели.

– Последнее невозможно. Мне сегодня же надо быть на ногах.

– Но, государь…

Годунов оборвал иностранца:

– Ты слышал, что сказано? Я сегодня же должен быть на ногах. Делай что хочешь, давай любые свои порошки, питье, но мне надо встать.

– Сделаю, что в моих силах, но ничего не могу обещать.

– Тогда я обещаю отправить тебя обратно на родину. Пойдешь пешком, в одеянии нищего, с котомкой, в которой будет лежать черствый хлеб. Ты меня понял?

– Да, – потухшим голосом проговорил доктор.

На его счастье, приступ длился недолго. Колики прошли, температура под воздействием сильных препаратов спала, ломота в суставах, что была невыносимой, ослабла. К вечерней молитве Годунов поднялся.

Перед ужином пришел Семен Годунов и доложил:

– Повеления твои, государь, я исполнил. Стрельцы в Кремле. У подворья оставил два десятка.

– Как смотрели Романовы на уход стрельцов?

– Не знаю, никого из братьев не видел, а вот холопы из всех щелей выглядывали. На лицах у них было изумление.

– Значит, и среди бояр Романовых. Это хорошо. Пойдем отужинаем!

– Да мне не по чину, государь.

– А я тебя как родственника приглашаю. Все не чужие люди.

– Благодарю, государь, но не смею.

– Дело твое. Ты хотел еще что-то сказать?

– Не знаю, стоит сейчас или уж после Романовых?

Годунов строго посмотрел на родственника.

– В чем дело, Семен?

– Слухи плохие поползли по Москве.

– Эка удивил. Когда их не было?

– Таких еще не было.

– Не томи!

– В народе говорят, что царевич Дмитрий живой.

– Что? – невольно вырвалось у Годунова. – Царевич Дмитрий?

– Да, государь. Зря ты старался – это я молву передаю, – посылал людей убить царевича. Мария Нагая обманула всех. Во дворце жил мальчик, как две капли воды похожий на истинного царевича. Его и убили.

– Не убили! Он сам закололся.

– Да, конечно, государь, но это все равно был не Дмитрий.

– Это ложь. Было следствие, доказательства.

– Это так, но слух этот быстро распространяется по Москве. Еще бы, такая новость!

– Этого мне только не хватало. Кто распускает слухи?

– Знамо кто, народ. Пошло как обычно с торговых рядов, сейчас о том вся Москва судачит.

– Кто же это такой смелый решил мне пакость устроить?

– Разве у тебя мало врагов?

– А на что мне ты?

– Но я за всем уследить не могу.

Годунов взял себя в руки.

– Ладно, слухами займемся позже, после суда над Романовыми. Ты найдешь мне собаку, которая осмелилась открыть пасть, волновать народ. Это кто-то из бояр, которые поддерживали Нагих. Найдем! Сейчас Романовы. Так ты будешь трапезничать?

– Благодарю, государь, нет.

– Тогда занимайся делом. У тебя осталось не так много времени.

Вооруженные холопы Романовых, конечно же, заметили уход большей части стрельцов и немедленно доложили об этом Федору Никитичу.

– И что сие означает, брат? – спросил Михаил. – Годунов отказался от нападения на подворье?

– Тебе ли не знать коварства и упрямства Бориски. Он нас успокаивает. Понял, что замысел его раскрыт, вот и решил запутать. Не сомневайся, коли Бориске вздумалось напасть на нас в ночь, то сделает это. Долго ли подвести стрельцов обратно? Они ушли не по домам, в Земляной город, а в Кремль. Так что продолжим готовиться к обороне.

– Долго ли продержимся? Или ты до сих пор считаешь, что за нас поднимется московский люд, срочно соберется Боярская дума? Представляю, как сейчас в предвкушении скорой свары и нашей гибели радостно потирают руки Шуйские. Особенно Василий. Падет наш род, он возвысится. Царь Федор хотел, чтобы его преемником стал ты, да Бориска и царица Ирина отговорили его.

– Да, я мог получить благословение Федора Ивановича. А дальше-то что? На тот момент Годунова поддерживало большинство думных бояр, на его стороне стоял патриарх. Тут же появилась грамота о назначении Иова и Годунова душеприказчиками Федора Ивановича. Тогда мы проиграли бы, Михаил.

– А сейчас выиграем?

– Будем надеяться на то, что простой люд выступит против Годунова. Кто же знал, что Бориска болен и править долго не сможет? Он расчищает путь к трону своему сыну, потому и стремится извести наш род.

Михаил Никитич наклонился к брату.

– Уже неделю по Москве слухи ходят, будто в Угличе по приказу Годунова людишки Битяговского не царевича Дмитрия убили.

– А кого же? Да и не убивал его никто, сам случайно погиб.

– Это мы с тобой знаем. Если верить молве, Мария Нагая понимала, что Бориска изведет наследника, и тайно перевезла в Углич сиротку, как две капли воды похожего на царевича. Он-то и играл с детьми во дворе дворца.

– Но Дмитрия одолевали приступы падучей. Где Мария Федоровна взяла такого мальчонку, который не только походил на царевича, но и страдал той же хворью?

– На то ответ тоже есть. Мария Федоровна учила его, как вести себя, показывать приступ. Люди говорят, что кто-то укрывает настоящего царевича. Скорее всего, Дмитрий находится у нас.

– Вот как? – удивился Федор Никитич.

– Да, брат. Поэтому Годунов и желает разгромить наше подворье. Мол, Бориске не мы нужны, а выживший царевич. Лучше мертвый. На этот раз по-настоящему!

Федор Никитич внимательно посмотрел на брата и сказал:

– А ведь это неплохая мысль, Михаил.

– Что имеешь в виду?

– Представить действия Годунова, как стремление убить Дмитрия. Чтобы навсегда покончить с ним, надо разгромить наше подворье. Мы же не выдали бы царевича. Э-э, брат, теперь неизвестно, чем закончится попытка Бориски погубить нас. Если по всей Москве идет слух о том, что он желает извести Дмитрия, которого якобы прячем мы, то народ может подняться. Ты принес очень хорошую новость. Не понятно, кто стоит за воскрешением Дмитрия. Это не простые люди, а влиятельные вельможи. Чего они желают?

– Когда начинаются такие дела, цель может быть только одна – власть.

– Да, кто-то желает получить трон. Это не Шуйские. Василий на такой риск не пошел бы. Он вечером бояр собирает за столом, угощает, привечает, выводит на откровенный разговор, а утром те слова тайком Годунову передает.

– Я бы не сказал, что Василий Шуйский прислуживает Бориске. Он, как и Богдан Бельский, ненавидит царя.

– Согласен. Они готовы его растерзать, но только тогда, когда Бориска окажется беспомощным. Пока он в силе, будут прислуживать и льстить.

– Но кто же?

– Не знаю. Надо подумать.

– Даст ли Годунов время на это? Не напрасные ли надежды мы строим, брат?

– Посмотрим. На все воля Божья. Но если кто-то выставит миру царевича Дмитрия, то недолго быть у власти роду Годуновых.

– Ты уверен, что настоящий царевич убит?

– Безо всяких сомнений. Но не убит. Он сам погиб до того, как до него должны были дотянуться руки Годунова.

– Да, дела. Ладно. Пойду посмотрю подворье.

– Посмотри, Михаил, и пошли пару верных людей к Кремлю. Пусть последят за тем, что будет делаться там.

– Хорошо, Федор, сделаю.

В каморке Тетери открылась дверь, объявился Яков.

– Наконец-то!.. – сказал Холодов, томящийся от вынужденного безделья.

– Поел?

– Перекусил. Какой же длинный день!

– Недолго осталось бездельничать. Я принес неплохие новости.

– Про Отрепьева?

– Нет, Андрюша, с ним я не говорил. А новости такие. Стрельцы отошли от подворья. Здесь осталось два десятка, больше для наведения порядка.

– Стрельцы разошлись по домам?

– Нет, направились в Кремль. Там их много, примерно пять сотен.

– Надеюсь, никто не думает, что Борис Годунов отказался от своего замысла разгромить подворье?

Тетеря пождал плечами, достав хлеб, налил в кружку молока, принесенного с собой.

– Ребята во дворе так не думают. Давеча Михаил Никитич говорил с ними, приказал быть готовыми к бою.

– Это правильно. Годунов не откажется от нападения. Он приказал отвести стрельцов, потому как желает ввести Романовых в заблуждение.

– Да только они не из тех, кто верит Годунову. В общем, сейчас все спокойно. Ты хотел выйти к реке. Пойдешь?

– Да.

Тетеря снял с пола рогожу, поднял доски. Внизу было темно. Холодов зажег свечу, и товарищи спустились вниз. Они пробирались по большому подвалу, уставленному всякой всячиной.

Вскоре Тетеря указал Холодову на нишу в стене.

– Там створка, за ней ход. Он тянется саженей на восемьдесят. Выход увидишь. Выйдешь в кустах у реки, рядом с обрывом.

Холодов забрался в нишу, открыл створку осветил ход.

– Постереги здесь, я ненадолго, – сказал он товарищу и нырнул в узкий лаз.

Андрюша выбрался из подземного хода, осмотрелся и увидел Фадея Костыля.

Тот прогуливал по берегу реки трех молодых коней, заметил друга и воскликнул:

– Не ждал я тебя! Что-то произошло на подворье?

– Особо ничего. Романовы готовятся к обороне.

– Значит, не повелись они на обман Годунова?

– Не глупее его. У меня неувязка с Юрием. Он отказывается уходить с подворья. Как ни убеждал, без толку. Уперся как баран, буду, мол, биться.

– Это понятно. Романовы ему службу дали, продвинули. Он у них свой. Так чего теперь делать?

– Надобно сообщить об этом князю Губанову, пусть он решает. Езжай к Ивану Петровичу, поговори с ним и тотчас обратно. Я здесь подожду. Только быстро, Фадей, мне возвращаться надо.

– Тогда держи поводья. – Костыль передал двух коней Холодову вскочил на третьего и был таков.

Он вернулся через полчаса.

– Веление князя таково, Андрюша…

Холодов выслушал его, покачал головой и сказал:

– Это, конечно, подействует, но не поздно ли будет, когда свара начнется?

– Попробуй еще раз встретиться с ним в каморке Тетери.

– Не придет!

– Тогда остается только то, что сказал князь.

– А не смогу?

– Князь сказал, надо смочь. Он понимает, как сложно тебе будет, но просит постараться. Я буду тут.

– А если сюда выйдут стрельцы?

– Чего им тут делать? От реки наступать тяжело, а оборонять эту сторону можно и малыми силами. Конечно, стрельцы окружат подворье и нападут со всех сторон, но главный удар они нанесут с Варварки.

– Ты говоришь так, будто Бориска тебе поручил взять подворье. Ладно, пойду обратно.

Холодов вернулся в подвал, где его встретил недовольный Тетеря.

– Сколько ждать можно? У меня же служба.

– А у меня забавы, я до девок бегал, да?

– Но хоть толк-то есть?

– Посмотрим.

Друзья поднялись в комнатушку Тетери.

Тот сразу ушел, но почти тут же вернулся и заявил:

– Пришел сказать, что Романовы знатный подарок Годунову приготовили.

– Что за подарок?

– Помнишь, я говорил, что крестьяне бревна привезли?

– Да.

– Я еще подумал, зачем они? Оказывается, в телегах бревна сверху лежали, а под ними пушки, порох да ядра.

– Откуда пушки?

– Не знаю. Сейчас их у бойниц ставят.

– А если кто-то сбежит и сообщит о пушках стрельцам?

– Сбежать уже нельзя. Все выходы перекрыты, люди подняты, готовы к бою.

– Нельзя, говоришь, сбежать? А тем подземельем, по которому я выходил к реке?

– У входа в подвал стражники поставлены, а про мою лазейку только мы с тобой знаем. Пошел я.

– Погоди, Яша, – остановил друга Холодов, – ты мне саблю с кольчугой достать можешь?

– Этого добра на подворье полно. А тебе зачем?

– Не задавай ненужных вопросов. Принеси саблю и легкую кольчугу. Тяжелые латы мне без надобности.

– Ладно, но не сразу. Меня к задним воротам послали. Сделаю дело, на обратном пути занесу. – Тетеря убежал.

Вскоре он вновь зашел в каморку, передал Холодову саблю и кольчугу и ушел.

Холодов поддел кольчугу под рубаху, вышел из каморки и слился с ратниками, сновавшими по двору.

Отрепьева он увидел у частокола рядом с амбаром. Тот командовал несколькими холопами, объяснял им, что делать при нападении врага.

Холодов улыбнулся. Да, получается у Юшки быть начальником. Значит, и остальное выйдет, если только удастся уйти с ним отсюда.

Андрюша затаился за амбаром, не выпускал из виду Юрия Отрепьева.

Борис Годунов отправил жену с детьми спать и нервно ходил по зале.

Явился Семен.

– Государь, сколько ждать будем?

– Что на подворье?

– Мои люди докладывают, что Романовы не убрали ратников, напротив, вывели во двор и тех, которые отдыхали. Сейчас они все стоят вдоль городьбы и у ворот, которые закрыли наглухо, загородили телегами.

– Значит, не поверил Федор Никитич в то, что я могу отменить нападение?

– Не поверил.

– Умен, нечего сказать. Но Романовых ничего не спасет. Что на Москве?

– Спокойно, государь. Чернь шатается по Варварке, стрельцы отгоняют.

– Где-нибудь еще, кроме подворья Романовых, скопление вооруженного люда замечено?

– Нет, государь.

– А за городом?

– Тоже нет. Разъезды никого не встречали. Да и откуда Романовым ждать помощи?

Годунов сел в кресло.

– Романовым неоткуда, но не поднимет ли людей кто-нибудь другой? Хотя бы тот умник, от которого слух о живом Дмитрии пошел?

– Ничего особого на Москве не замечено. Скоро чернь разойдется, на улице вроде как дождь собирается.

– Его нам не хватало. Значит, все спокойно? А Романовы приготовились к обороне?

– Да, государь.

Годунов ударил кулаком по подлокотнику кресла.

– В другое время я поиграл бы с Романовыми. Вымотал бы ожиданием. Хуже нет, когда ждешь нападения, а враг молчит. Это выводит из себя и начальников, и рядовых ратников. Помытарил бы я Федора Никитича, заставил бы сутками не спать. Глядишь, и без боя сдались бы. Однако я больше ждать не могу. Виной тому слухи о выжившем Дмитрии. Я заставлю народ забыть об этом. Утром он будет обсуждать разгром подворья Романовых, потом – их злодейский помысел, следствие, суд. Казнь холопов. Зрелищ будет много. О Дмитрии люди забудут, но лишь на какое-то время. За эти дни ты должен будешь найти самозванца, если он вообще существует, а также тех поганцев, которые его прячут либо распускают слухи. Но все это после. Сперва Романовы.

Семен почесал бороду и вдруг заявил:

– Получается, что ты нарушишь слово, данное при воцарении. Враги наши сразу это используют.

– Ты о чем?

– О твоем обещании в течение пяти лет после восшествия на престол никого не казнить.

– Кто сейчас о том помнит?

– Найдутся такие, государь, и немало.

– Коли найдутся, то и им рты заткнем. Иван Грозный не любезничал с боярами, за то народ его и помнит. Я тоже не собираюсь. Хватит болтать. Езжай на Варварку, сам все там погляди, потом отправляйся в Кремль, прикажи стрельцам быть в готовности. Вернешься, доложишь и с Божьей помощью начнем!

– Слушаюсь, государь!

Подворье Романовых выглядело по-прежнему. За изгородью, ставшей крепостной стеной, стояли ратники, повсюду горели факелы, внутри кто-то отдавал приказы.

К Семену подъехал стрелецкий сотник Иван Банин, оставленный тут приглядывать за Романовыми. Окольничий хорошо знал его, было время, вино вместе пили. Положение изменилось, но Семен старых товарищей не забывал, хотя и требовал уважительного отношения к себе.

– Доброго здравия, Семен Никитич!

– Что у нас тут, Иван?

– Как видишь, холопы Романовых готовы к бою.

– Это вижу, что еще?

– Даже не знаю, говорить или нет.

– В чем дело, Иван?

– Да я как будто пушку видел. Ствол торчал из бойницы, слева от ворот.

– А тебе не померещилось?

– Да вот и не знаю. Будто видел жерло, а потом присмотрелся, вроде голова ратника.

– Откуда у Никитичей могут взяться пушки? Их на подворье отродясь не было.

– А крестьянский обоз? Зачем он столько бревен сюда привез, когда их на подворье и так завались?

– Значит, думаешь, что под бревнами лежали пушки, бочонки с порохом и ядра? Ты умом-то пораскинь! Где Романовы все это взяли?

– Того я, Семен Никитич, не ведаю, говорю о подозрениях.

– Лучше помолчи. Не могли Романовы добыть пушек. У них и пищалей-то всего десятка два.

– Значит, я обознался.

– Слушай меня. Скоро пойдем на подворье со всех сторон. Куда ударят главные силы, покуда не знаю. Думаю, с центрального входа, отсюда ловчее, места больше.

– Ворота хорошо укреплены.

– Пустое. Перед нами не крепостные стены, а обычный забор.

– За ним еще частокол.

– Так ведь дерево все, Ваня. А оно хорошо горит, коли поджечь с умом.

– Это так.

– Ты пока людей не трогай, пусть стоят на своих местах. Сам объезжай подворье, смотри внимательно, что внутри происходит.

– Может, проулки к реке закрыть разъездами?

– Что это даст? Подойти большой толпой от реки невозможно, проулки, берег узкий, местами обрывистый. Бежать к реке глупо, там даже лодок нет, а по суше далеко не уйдешь, да и не выпустим мы никого со двора. Гляжу, людишек поубавилось на улице.

– Так поздно уже, спать пора.

– Это хорошо. Я поехал в Кремль, ждать вам недолго. Что делать, скажу или передам, когда остальные силы подведу.

– Тебе, что ли, царь поручил напасть на подворье?

Семен Годунов принял важный вид.

– Мне, царь меня ценит, доверяет самые сложные дела.

– Глядишь, скоро и в бояре пожалует.

– А что, недостоин?

– Что ты, Семен Никитич, достоин, конечно!

– То-то же. Давай, смотри тут покуда.

Семен Годунов вскочил на коня и в окружении охраны погнал к Кремлю.

Борис Федорович не сдержался, сходил к стрельцам, сам проверил их готовность к бою. Воины кланялись, снимали шапки, приветствуя своего государя, клялись, что головы за него положат.

Годунов осмотрел войско, состоявшее из трех основных и одной резервной сотни, и остался доволен. Настроение у него поднялось, правда ненадолго. Боль в спине опять дала знать о себе. Пришлось вызывать доктора, пить снадобья, принесенные им. Царю полегчало.

Он сидел в кресле, когда на пороге появился окольничий.

– Дозволь войти, государь? – спросил тот, поклонившись.

– Входи, докладывай, что у нас на Варварке, на Москве?

– На Москве все спокойно, государь. На Варварке прохожих не осталось, разбрелись по домам, да и немудрено, время уже позднее. А вот на подворье как в улье пчелином. Холопы с оружием вдоль всего забора. Факелы горят. Ворота закрыты, завалены изнутри. Сотник, который там службу несет, доложил, что бояр не видел, но кто-то всем этим сбродом распоряжается.

– Ясно дело, у Романовых есть хорошие воины. Сколько всего людей на подворье?

– Никак не боле двух сотен. У них сабли да бердыши, пищалей мало. Я об этом уже говорил. Да и пороха там много быть не может. Его хранить негде. Опасно слишком.

О пушке, вроде бы замеченной сотником, Семен решил не говорить. Царь прицепится, не отстанет.

– Позволь вопрос, государь?

– Спрашивай.

– Я вот думаю, не разбить ли нам ворота ядрами? Стрельнут пушкари пяток раз, и нету их. Откроется широкий проход, куда сотни и войдут.

Годунов поморщился и заявил:

– Сколько раз я тебе говорил, что думать – не твое дело. Ты обязан исполнять.

– Да, государь, прости.

– Только и слышу от тебя «извини», «прости», «не доглядел», «упустил». И за что я тебя окольничим сделал?

– За преданность, государь. Надежнее меня ты никого не найдешь.

– Так уж никого? – Годунов усмехнулся и вновь почувствовал боль в спине. – Хватит болтать, – сказал он. – Полночь близится. Пора начинать. Зови сотников, назначенных для нападения на подворье Романовых. Сам разъясню, что кому делать.

– Слушаюсь, государь.

Семен вышел и вскоре вернулся с сотниками Игнатием Пуриловым, Степаном Каледаном, Петром Вахиным и Авдеем Роговым. Они сорвали шапки, поклонились в пояс и встали в линию, как на смотре.

Годунов поднялся, подошел к ним и проговорил:

– Бояре Романовы задумали извести меня вместе с семьей. Они желают сами управлять державой, врученной мне Господом. Многие из вас помнят великого государя Ивана Васильевича Грозного. Разве он допустил бы заговора против себя? Никогда. Не допущу и я. Посему повелеваю вам захватить подворье Романовых. Всех, кто попытается оказать сопротивление, убивать на месте, сдавшихся и бояр Романовых поместить в темницы, под усиленную охрану. Старшим назначаю сотника Игнатия Пурилова. Он на месте определит, откуда вести атаку, где кому быть, как войти на подворье и все прочее. Ему подчиняются все остальные сотники. С войском будет Семен Годунов. Ему даны особые повеления.

Вперед вышел Игнатий Пурилов.

– Государь, коли вся дружина Романовых будет биться до последнего, пленников брать?

– Ты сам-то понял, что спросил, сотник? Если воин бьется до конца, это значит до смерти. Разве может мертвец быть пленником? Брать тех, кто бросит оружие, остальных рубить, стрелять на месте. Понятно, что это не касается бояр Романовых.

– Я все понял, государь. – Пурилов отошел назад, в строй.

Годунов еще раз осмотрел сотников и отдал приказ:

– Ступайте и начинайте немедля! И чтобы все прошло быстро! Затяжной бой в центре Москвы мне не нужен.

Сотники поклонились и удалились.

Годунов задержал родственника.

– Семен, вижу, ты думал, что я тебя старшим поставлю.

– Признаюсь, государь, так и думал.

– Тебе нечего лезть в ратные дела, надо смотреть за сотниками, но главное – пронести на подворье мешок с кореньями. Ты нашел человека, который доставит его туда и потом случайно обнаружит?

– Да, государь.

– Я его знаю?

– Вряд ли, это один из моих людей, Сашка Козлов.

– Один?

– С ним будет охрана. Да и я прослежу.

– Гляди, как найдете эти коренья, так шум подыми, чтобы все стрельцы слышали. Вот, мол, отрава для царя. Пусти своего Сашку с мешком по двору. Потом его сюда.

– Понял, государь.

– Ступай, Семен, с Богом.

Стрелецкий сотник Пурилов решил ударить с трех направлений одновременно, сторону, ближнюю к реке, только прикрывать двумя десятками, уже находящимися у подворья. Там, где обозначится успех, в бой пойдет и резервная сотня Авдея Рогова. Пурилов приказал стрельцам зажечь факелы и забросать ими внутренний двор.

В полночь три сотни начали окружение усадьбы Романовых. Резервная находилась в глубине улицы. Факелы стрельцы пока не зажигали.

Получив сообщение Каледана и Вахина о готовности к штурму, Пурилов отдал приказ передовым отрядам каждой сотни выйти на рубежи ведения прямого огня. Стрельцы выстроились в линию, положили заряженные пищали на бердыши и ожидали следующего приказа.

Но и защитники подворья имели огнестрельное оружие. Богдан Угрюмый, в прошлом государев стрелец, сейчас командовал двумя десятками воинов дружины Романовых. Его люди дали залп первыми и положили с десяток стрельцов. Пурилов получил ранение, но не вышел из боя, продолжал руководить своими людьми.

Обстрел с других направлений особого вреда защитникам подворья не нанес. Они были прикрыты забором. Пурилову же пришлось перестраивать ряды своих воинов, убирать убитых и раненых.

Стрелки Угрюмова за это время перезарядили свои пищали.

Внезапная атака сорвалась. Эта заминка заставила Пурилова поменять планы. Он приказал стрельцам под прикрытием ружейного огня сближаться с изгородью.

Защитники подворья почему-то не стали стрелять по ним и укрылись за частоколом.

Этого Пурилов не ожидал. Так обороняться нельзя. Ведь враг подходит, его требуется встретить, не дать прорваться внутрь. Надобно не прятаться, а выходить на позиции для отражения пешей атаки.

Пурилов все понял, когда по наступающим сотням ударили пушки. Вот это был подарок! Ядра десяти орудий, равномерно расставленных по периметру, кроме стороны, ведущей к реке, нанесли стрельцам значительный урон. Те скученно, можно сказать, толпами шли по узким улицам и переулкам. Огонь из пищалей могли вести только передовые стрелки. В эти вооруженные толпы и ударили пушки. Ядра валили стрельцов десятками.

Семен Годунов запаниковал. Ведь Иван Банин говорил, что видел пушку. Семен не поверил, а зря. У дружины Романовых действительно появились пушки. Привез их тот самый крестьянский обоз под бревнами.

Семен метнулся к Пурилову.

Тот был весь бледный, бок в крови. Он только что приказал стрельцам прекратить наступление, выйти из зоны поражения артиллерии и укрыться за домами.

Сотник взглянул на окольничего.

– Да, Семен Никитич, угостили нас горяченьким Романовы.

– Чего делать-то будем, Игнат?

– А ты не суетись, окольничий. И не такое бывало. Сейчас ребята оклемаются, еще больше обозлятся, и снова пойдем.

– Опять под ядрами, что ли? – спросил Семен.

– У холопов романовских не может быть много ядер и пороха. Огня из пушек мы не ожидали, вот и показалось, что небо на землю обрушилось. Но губить стрельцов понапрасну я не намерен. Поначалу отвлечем врага.

– Как?

Пурилов не ответил, так как к нему подошел Авдей Рогов, командовавший резервной сотней.

– Игнат, мои люди в ярости, рвутся в бой. Давай прорываться через главные ворота. Сил нам хватит, даже если пушечный залп примем.

– Так и поступим, Авдей, но не сразу. Нельзя впустую губить людей. У меня задумка одна есть. Она должна помочь. Я же не зря приказал стрельцам приготовить факелы. Надобно поджечь подворье, хотя бы одно здание и часть городьбы. Холопы кинутся тушить пожар. Тогда мы и ударим.

– Как подойти к городьбе?

– От реки. Там люди Ивана Банина, но у них нет факелов. Ты пошли к нему человек десять окольными путями. С той стороны у Романовых ни пушек, ни стрелков нет. А дерево быстро возьмется огнем.

– Хорошая задумка. Так и сделаем.

Спустя некоторое время от реки к городьбе подошли стрельцы с факелами.

Фадей Костыль видел их, но предупредить защитников не мог, сам спрятался.

Воины Романовых завидели поджигателей слишком поздно. Они были вооружены бердышами и саблями, не могли противостоять стрельцам, которые открыли огонь из пищалей. Вспыхнули крайний дом, забор, частокол. Все подворье начало затягивать дымом. Федор Никитич Романов приказал перебросить людей с позиций на тушение огня.

В это время стрельцы и пошли в атаку. Их вел сотник Рогов, замещавший раненого Пурилова. Он сумел угадать, когда пальнут пушки, и вовремя приказал людям лечь. Стрельцы забросали факелами двор, перебрались по плечам друг друга через ограду и частокол, изнутри открыли ворота.

Андрюша Холодов увидел, что Юрий Отрепьев попал в крутую переделку. На него навалились сразу трое стрельцов. Он зарубил одного, второй выбил из его руки оружие, третий взмахнул саблей.

Холодов подскочил к ним, прямыми, толкающими ударами положил обоих стрельцов и крикнул Отрепьеву:

– Бегом за мной!

На этот раз Юрий не пререкался, подобрал оружие и метнулся за Холодовым, в обход горящего амбара. В дыму они пробились к каморке Тетери, который, разрубленный до пояса, лежал у открытой двери. Наверное, тоже хотел бежать, да не успел.

Холодов и Отрепьев перескочили через него и оказались в комнатке. Здесь ничего не было тронуто.

– Что дальше, Андрюша? – дрожащим голосом спросил Отрепьев. – Нас и тут найдут да порубят.

– Не найдут. Раньше уходить надо было.

– Не мог я…

– Молчи и следи за подходами к каморке! – Холодов сбросил с пола рогожку, сорвал доски и крикнул Отрепьеву: – Сюда!

Юрий с удивлением увидел дыру в полу.

– Туда?

– Быстро!

Отрепьев нырнул в дыру, за ним спустился Холодов, поставил доски на место, кинулся к нише за бочкой, открыл створку.

– Туда, Юрий!

– Чего там?

– Жизнь.

Дальше друзья продвигались на ощупь, но через десять минут были уже в кустах. Слышался шум боя на подворье, охваченном пожаром.

Холодов свистнул и тут же услышал такой же ответ.

– Здесь Фадей! Осталось немного, Юрий.

– Москву наверняка всю перекрыли. Из города не вырваться, Андрюша.

– А мы и не будем вырываться. За мной, Юшка, быстрее.

Ничего не понимая, Отрепьев бросился за Холодовым.

Они увидели Фадея, вскочили на коней, помчались галопом вдоль реки и вскоре оказались на усадьбе Харламова.

Там их встретил князь Губанов.

– Слава богу, вырвались. – Он посмотрел на Отрепьева. – Да, очень похож. Фадей, на отдых, Андрюша и Юрий за мной.

Воины Романовых продержались недолго. Почти все они погибли, в плену оказались лишь два десятка обезоруженных холопов.

Семен Годунов, торжествуя, вошел в дом Федора Никитича, где находились все Романовы, посмеялся над ними, объявил задержанными по обвинению в государственной измене.

Там появился Козлов.

– Семен Никитич, нашли отраву.

– Вот как? – Окольничий взглянул на Федора Никитича. – Вот, боярин, и рухнул твой замысел извести государя с семьей.

– Чего ты несешь, прихвостень Борискин? Какой замысел, какая измена?

– Я ничего не несу, не курица, а отвечать ты не передо мной, а перед царем да Думными боярами будешь.

– Отвечу.

– И не ты один. Все, на выход!

Романовы были доставлены в Кремль и взяты под стражу.

Началось следствие по делу о государственной измене. Бояр Романовых обвинили… в колдовстве! Уликой для Боярской думы стали те самые коренья, предназначенные для изготовления бесовского зелья, которые занесли на подворье Романовых люди Бориса Годунова. Этого стало достаточно для обвинительного приговора.

Борис Годунов мог казнить неугодных бояр, но не пошел на это. После взятия подворья Москва долго волновалась, и стрельцам стоило немало трудов не допустить открытого бунта.

Глава рода, самый опасный противник Годунова Федор Никитич Романов в июне 1601 года был пострижен в монахи и сослан в дальний Антониево-Сийский монастырь под именем Филарет. Его жену Ксению Ивановну отправили в Егорьевский погост. Она стала инокиней Марфой. Их дети, будущий царь Михаил и дочь Татьяна, угодили на Белоозеро. Александр, Михаил и Василий Никитичи погибли в ссылке. Сожженное подворье Романовых сровняли с землей. Так Борис Годунов практически уничтожил семью Романовых.

Борис Камбулатович Черкасский вместе с женой Марфой Никитичной и детьми тоже попали на Белоозеро, где и скончались.

Москва поволновалась и успокоилась. Сейчас трудно себе представить, чтобы основанием для суда являлось колдовство, а в тот дальний век такое было в порядке вещей.

Торжество Годунова омрачали только все более громкие слухи о том, что царевич Дмитрий жив. Народ говорил об этом повсюду, а не только на Москве. Борис приказал учинить сыск лица, выдающего себя за Дмитрия, но он закончился ничем.

Глава 6

В горнице князь Губанов представил Отрепьева Харламову:

– Это и есть тот самый Юшка. Нет, уже Юрий. Ему девятнадцать лет исполнилось.

Харламов подошел к гостю, внимательно всмотрелся в него.

– Ну что, Иван Дмитриевич, – спросил Губанов, – похож?

– Похож, Иван Петрович. Те же черты лица, с учетом времени, конечно.

– Вот и я о том же.

Отрепьев, еще не отошедший от событий на Варварке, испуганно переводил взгляд с Харламова на Губанова. Потом он повернулся к Холодову, ища у него поддержки.

Тот улыбнулся.

– Ничего, Юрий, все страшное позади, здесь твои друзья.

Харламов предложил Отрепьеву помыться и переодеться.

Степан Закатный отвел его в натопленную баню. Вскоре Юрий, уже чистый, в новом одеянии вновь предстал перед князьями.

Харламов указал ему на скамью:

– Садись и рассказывай!

– А чего, боярин, рассказывать?

– Эти вельможи – князья, Юрий, – подсказал Холодов.

– Угу! Так что рассказывать, князь?

– Кто ты, где родился, жил, как оказался у Романовых. Все о себе рассказывай, Юрий.

– Так Андрюша про меня все знает.

– А я хочу тебя послушать.

Отрепьев пожал плечами.

– Ну коли желаешь, слушай. – Он довольно подробно поведал о своей жизни.

Губанов сидел в углу, оттуда следил за Отрепьевым.

Харламов, выслушав рассказ, кивнул и заявил:

– Понятно. Значит, твоя служба у бояр Романовых теперь закончилась.

– Выходит, так.

– А почему не ушел с подворья, когда Андрюша первый раз позвал?

– Не мог, обещал верой и правдой служить Романовым.

– Это хорошо, что слово держишь. – Харламов присел на лавку рядом с Отрепьевым. – Благодари Андрюшу за то, что в живых остался.

– Уже поблагодарил, да только меня теперь искать начнут. А найдут, так отправят на плаху.

– Но ты же сам выбрал свой путь. Знал же, что так будет.

– Знал, но уйти все одно не мог.

– А ведь ушел! Что же не стал биться до конца, как твои товарищи?

– Оставь ты его, Иван Дмитриевич, – сказал Губанов. – Он и так еще не в себе. Да и не дал бы Андрюша ему сгинуть. Приказ такой имел. Ты, наверное, устал, Юрий?

– Больше душой, чем телом. Нутро трясет. Там, на подворье, ночью столько крови было, столько ярости!..

– Успокойся, ты теперь в безопасности. Голоден?

Отрепьев отрицательно мотнул головой:

– Нет. Кусок в горло не полезет.

– Да, Юрий, борьба за власть это тебе не шуточки, не игрушки. Ладно, поговорить мы еще успеем. Тебе надо отдохнуть, хорошенько выспаться. Слуга тебя проводит.

– А вы меня не выдадите людям Годунова? – вдруг спросил Отрепьев.

Князья переглянулись, и Губанов осведомился:

– Сам-то как мыслишь?

– Не должны, если вытащили с подворья.

– Верно мыслишь. Коли выдавать, то чего ради вытаскивать? Не бойся, здесь ты в полной безопасности.

– А почему вы спасли меня?

– Потому, Юрий, что ты очень нужен нам, – ответил Губанов.

– Так вы и есть те люди, которые…

Князь прервал его:

– Не надо задавать лишних вопросов. Ты все узнаешь в свое время. И Андрюшу не пытай, не скажет, да и не знает он всех наших замыслов. Понятно, Юрий Отрепьев?

– Понятно.

Холоп Степан Закатный отвел Отрепьева в комнату, отведенную для него. Ушел и Холодов.

Князья остались в горнице.

– Ну и как тебе Юрий, Иван Дмитриевич? – спросил Губанов.

– Сходство с покойным царевичем Дмитрием Углицким, конечно же, есть. Но больше сказать ничего не могу, слишком уж он был взволнован и испуган. Успокоится, поговорим, посмотрим. Не исключено, что он вполне подойдет.

– Юрий умен, хитер, образован. Одно то, что он пользовался честью у Романовых и Черкасского, говорит о многом.

– Это так. Но его надо надежно скрыть года на два.

– Скроем. В монахи пойдет. Это самый надежный способ уйти от гнева Бориса. Тот скор на расправу, наверняка уже вынес приговоры всем. Бояр отправит в ссылку, на медленную смерть, холопов, которые бились со стрельцами и остались в живых, казнит. Юрия же спасет пострижение. Иноков у нас не трогают.

– А куда именно ты хочешь определить Отрепьева?

– Для начала подальше от Москвы. Думаю, что на родине ему будет лучше всего. В восьмидесяти с небольшим верстах от Костромы, у Железного Борка, стоит Свято-Предтеченский Иаково-Железноборовский мужской монастырь. Игумен Феофан строг и справедлив. К нему много разного люда приходит. Он так заваливает работой трудников и послушников, что выдерживают единицы. Если послушник боле полугода выносит, то отец Феофан далее не ждет и свершает обряд пострижения. Ни один человек, принявший постриг, из обители пока не ушел.

Харламов усмехнулся и сказал:

– Наш Юрий станет первым, если, конечно, выдержит испытания, перед тем как стать иноком.

– Выдержит. У него выхода другого нет. Он будет предупрежден о том, что если попытается самовольничать, то окажется в Разбойном приказе.

– Надо ли с ним так?

– Отрепьев должен знать, кто стоит над ним и будет стоять, каких бы высот он ни добился.

– А коли смалодушничает? Ему только девятнадцать лет. Его поведение на подворье Романовых показало, что он пока еще больше подчиняется душевным порывам, а не холодному разуму.

– Если бы он узнал, что ждет его в будущем, то появилась бы и расчетливость. Ну а не оправдает надежду, то не судьба, значит. Придется избавляться от него. Такой свидетель никому, кроме Бориски, не нужен.

– Долго ли он сам у власти продержится?

– Это одному Господу ведомо. Может, и года не протянет, а то и всех нас переживет. Все мы в руках Божьих. Сейчас Годунов престол сыну своему готовит, но зря. Шуйские не дадут ему править, сами на престол метят.

– Ты имеешь в виду Василия Ивановича?

– Кого же еще?

– Василий верно служит Бориске.

– А как еще ему вести себя, если Годунов вернул его из ссылки? Но все это лишь игра. На самом деле Шуйские спят и видят, как бы сбросить Годунова. Вот только действуют умнее, нежели Романовы.

– Да, кругом заговоры, коварство, корысть.

– Но и мы не в стороне, Иван Дмитриевич.

– Да, не хотелось бы, Иван Петрович, чтобы усилия наши пропали даром.

– Думаю, все будет как надо нам. Но, князь, пора и на покой, на дворе утро.

– Да, отдохнем.

Князья разошлись по опочивальням.

– Андрюша, так эти вельможи заинтересованы во мне? Но почему? Зачем я им нужен? И кто они? Я вчера слышал только имена-отчества.

– Зачем ты им, они сами тебе скажут. Хозяин дома – князь Харламов Иван Дмитриевич. Слыхал о таком?

– Да. Он вроде как в дружественных отношениях с Романовыми был.

– Был.

– Тогда почему не помог им?

– Не помог, Юрий, потому, что это было бесполезно. Царь все продумал, он заранее готовил разгром подворья. Но ладно, это уже в прошлом.

– А кто второй князь?

– Иван Петрович Губанов.

– Он из Новгорода, ты ему служишь?

– Да.

– Харламов рискует, пряча у себя беглого холопа.

– Не волнуйся, Иван Дмитриевич знает, что делает. Ты здесь в полной безопасности. А теперь поднимайся, умывайся, одевайся, молись и иди в столовую. Потом пойдем к князьям. Вчера с тобой трудно было говорить о серьезных вещах. Не в себе ты был.

– Твоя правда. От того, что видел на подворье Романовых, до сих пор дрожь пробивает.

– Пройдет. Тебе еще и не такое доведется увидеть.

– Не хотелось бы.

– А чего тебе хочется, Юшка? Вернуться в деревню? Хозяйство завести? Жениться, народить кучу детишек и постоянно думать, чем накормить семью?

– Хотя бы.

– Не получится.

– Почему?

– Люди Бориски не дадут. Прознают, что ты был на подворье Никитичей во время боя, и прощай, крестьянская жизнь. Мигом окажешься на плахе.

– Но не сидеть же здесь?

– Нет.

– А чего же делать?

– Вот об этом и будешь говорить с князьями. Пока ты под их покровительством, тебе ничего не грозит. Но если повернешь против них или станешь самовольничать, то не жить тебе, Юрий.

– Ну я и попал! Это мне теперь что же, придется исполнять все желания князей?

– До поры до времени. Что потом будет, от них узнаешь. Они тебя уже ждут. Поторопись.

Холодов прошел в горницу, где находились князья.

– Ну как там наш царевич? – с улыбкой спросил Губанов.

– В смятении, князь. Не может понять, почему оказался под вашим покровительством.

– Он и не должен понимать. Я поразмыслил и решил приоткрыться ему. А то как бы он от смуты в голове не дал деру отсюда. Прямо в лапы Борискиных палачей.

– Не мне судить хозяина, однако скажу, что решение верное. Юрий ночью растерялся. Это объяснить легко. Он впервые попал в настоящий переплет, почуял запах крови и смерти. Но Отрепьев человек сильный, цепкий, образованный и хитрый. Выгоду свою не упустит, хочет знать, что его ждет. Как поймет, что за интерес к нему у вас, быстро станет другим.

Холодов улыбнулся и сказал:

– Я бы тоже стал другим, если бы мне светила корона, но вот не свезло. Ничего не поделаешь, не всем судьба дарит такие подарки, как Юрию. Когда он придет?

– Да уже должен. Что нам с Фадеем делать?

– А не прогуляться ли вам по Москве? Послушаете, о чем люди говорят, узнаете, какие настроения у народа.

Андрюша взглянул на Губанова.

– Езжайте на Москву, осмотритесь! – приказал тот.

– Слушаюсь, князь.

За дверью Холодов едва не столкнулся с Отрепьевым, которого сопровождал Степан Закатный.

Он пропустил товарища, подмигнул ему и шепнул:

– Не бойся, Юрий, все будет хорошо.

Отрепьев вошел в горницу, поклонился.

Харламов улыбнулся.

– Проходи, присаживайся, как говорится, в ногах правды нет.

Отрепьев устроился на лавке.

Губанов посмотрел на него, кивнул и сказал:

– Ну вот, сегодня другое дело. Отошел ты. Это хорошо. В нашем деле нужна ясная голова.

– Простите, в каком деле?

Князья переглянулись, и Губанов спросил:

– Тебе известно, Юрий, что ты схож с покойным царевичем Дмитрием Углицким?

– Да. Андрюша говорил мне об этом. Правда, это было давно.

– Знаю. Ты у Романовых, да и у образованной родни своей ума-разума поднабрался, а посему должен понимать, что смерть царевича Дмитрия была выгодна Борису Годунову.

– Да, князь. Однако Андрюша говорил, что Дмитрий сам закололся в припадке падучей.

– Так и было. Но если бы этого не случилось, то его все одно убили бы. Мешал он нынешнему царю на пути к трону.

– Да, жаль. Я слышал, что он натурой в отца своего был, в государя Ивана Васильевича.

– А теперь, Юрий, представь, что погиб не царевич Дмитрий.

Отрепьев с удивлением посмотрел на Губанова, перевел взгляд на Харламова.

– Кто же тогда?

– Мальчик, очень похожий на Дмитрия и выданный Нагими за него.

– Откуда он взялся?

– Мария Федоровна, царица вдовая, могла найти его, – сказал Харламов. – Она знала, что Годунов не упустит случая извести ее сына, поэтому и готовилась бежать к князю Ивану Петровичу. – Он кивнул на Губанова. – В том ей помогал Андрюша, верный слуга Марии Федоровны.

– Но я слыхал, что в Углич князь Шуйский ездил и установил, что царевич сам зарезался.

– Шуйский посмотрел на мертвого царевича, допросил челядь, а больше занимался побоищем, которое устроили Нагие в отместку за смерть Дмитрия. Ведь там народ всех людишек Годунова насмерть забил. Большая смута была. Шуйский сделал то, что требовалось Борису Годунову. Наследник похоронен. Нагие отправлены в ссылку. На пути Годунова к трону оставались Романовы. Что с ними произошло, ты лучше нас знаешь. Теперь Годунов на троне. Оказывается, он тяжело болен и готовится передать корону сыну своему Федору. А тут вдруг выясняется, что царевич Дмитрий жив. К чему это может привести?

– К великой смуте. – Юрий посмотрел на Губанова. – А ведь по Москве уже разошлись слухи, что царевич Дмитрий жив?!

Князь улыбнулся.

– А еще пошла молва, что невинного мальчика, которого Мария Федоровна представила сыном, убили люди Годунова, по его личному приказу. Случайная гибель – всего лишь сказка, придуманная самим Годуновым, дабы скрыть свои злодеяния. Как и о кореньях на подворье Романовых, с помощью которых те хотели якобы извести царский род.

– Какие коренья?

– Ты же ничего не знаешь. Решение о нападении на подворье Романовых Борис Годунов принял после того, как получил известие о том, что они готовят покушение на него.

– Это же ложь.

– Нет, Юрий, это хитрость, повод для действия. Годунов всегда шел к своей цели самыми мерзкими и подлыми способами. Так и теперь. Годунов получил, что хотел, но сильно озаботился, когда узнал про Дмитрия. Сейчас окольничий Семен Годунов, троюродный брат царя, повсюду ищет, кто слухи распускает и где может скрываться тот человек, который выдает себя за Дмитрия.

– Да где ж он прячется столько лет? Наверняка где-нибудь в дальних глухих местах.

– Вовсе нет. Царевич Дмитрий на Москве.

– Тогда Семен Годунов найдет его.

– Нет. Он в надежном месте.

Отрепьев растерянно взглянул на князей.

– Простите, но вам откуда это известно? Вы знаете, где царевич?

Губанов усмехнулся.

– Знаем!

– И где же? – вырвалось у Отрепьева.

Харламов поднялся, подошел к Юрию.

Тот тоже встал и услышал:

– А тебе зачем это знать?

– Да так, князь, просто любопытно.

– Ладно, отвечу. Здесь царевич Дмитрий, в моем доме, более того, в этой горнице.

Юрий непроизвольно огляделся.

– Но здесь только я и вы.

– Воистину так. Мы люди известные, да и пожилые уже, а вот ты…

Отрепьев попятился, упал на лавку и пробормотал:

– Уж не хотите ли вы сказать, что царевич Дмитрий – это я?

– Нет, конечно, ты не царевич, а всего лишь Юшка Отрепьев, но никто не мешает тебе стать наследником престола.

Юрий вытер со лба рукавом рубахи крупные капли пота.

– Мне стать царевичем? Это-то как? Объявиться самозванцем?

Губанов строго взглянул на Отрепьева. От приветливости и следа не осталось.

– Делать то, что скажем мы! Тогда ты получишь возможность завладеть престолом. Это не шутки, Юрий. Все очень серьезно.

– Но почему я?

– А ты еще не догадался?

– Потому, что похож на погибшего Дмитрия?

– И потому, что похож, и потому, что подходишь на эту роль, обладаешь способностями, которые еще предстоит подвергнуть огранке, как драгоценный камень. Это все исполнимо, но лишь в том случае, если ты согласишься стать царевичем.

– Но меня же разоблачат быстро. О матери, брате Василии многие знают.

– Не беспокойся, твоя мать и младший брат Василий будут спрятаны так, что их никто не найдет.

– На кладбище?

– Не говори глупостей. Мы не людишки Годунова, предоставим твоей семье надежное убежище. Кстати, перед этим можно пустить слух, что именно у вдовой Варвары и был взят сын, двойник царевича. Но это обсудим. Скорее всего, никому в голову не придет заниматься розыском этого двойника. Коли подмену устроила Мария Федоровна, то она обязательно позаботилась о бесполезности таких попыток.

– А коли я откажусь?

Губанов посмотрел в глаза Юрию.

– Не откажешься. Ты же не хочешь оказаться в пыточной избе у палачей Годунова. Хотя до этого дело не дойдет. Там ты будешь опасен для нас.

– Ладно, – сказал Отрепьев, – вижу, выхода у меня нет. Что я должен делать?

– Все хорошенько обдумать, понять, в какую игру ты вступаешь, что можешь получить. Поговори с Андрюшей, он плохого не посоветует. На сегодня достаточно. Ступай к себе, думай. Вернется Андрюша, пошлю к тебе. Ну, что, царевич, – строгость на лице Губанова сменилась приветливостью, – договорились?

– Да, князь!

– Эх, Юрий, не ведаешь ты покуда, как может измениться вся твоя жизнь. Потом поймешь. Ступай. Во двор выходи только в сопровождении Андрюши, Фадея либо Степана Закатного. За ворота же вовсе не суйся! Понял меня?

– Да, князь.

– Ступай!

– Степан! – крикнул Харламов.

Холоп тут же появился в проеме двери.

– Да, князь?

– Проводи гостя в его комнату и находись рядом, покуда не придет Андрюша. Потом зайдешь, дам тебе новый наказ.

– Слушаюсь, князь.

Ближе к обеду вернулись из города Андрюша и Фадей.

Холодов тут же прошел в горницу, знал, что князья его ждут.

– Проходи, Андрюша, садись, рассказывай, что видели, что слышали на Москве, – сказал Губанов.

Холодов устроился на скамье.

– На Москве, князь, народ волнуется. Много людей у подворья Романовых, от которого остались головешки. Там стрельцы. Близко никого не пускают, по всему городу ходят, народ разгоняют.

– Обычное дело. Что говорят в народе?

– Да разное. Одни твердят, что Романовы хотели отравой извести царя и его семью и зелье то нашли. Другие, что Романовы слишком уж открыто выступали против царя, потому он и решил их наказать. А вот третьи, каковых немало, говорят, что причиной разгрома подворья явилось то, что именно там, у Романовых, скрывался царевич Дмитрий. Посему, мол, стрельцы и пытали пленных холопов. Всех Романовых увели в Кремль. Народ недоволен. Никто из государей прежде не позволял себе такого, а вот Годунов, пробившийся к власти через сестру свою Ирину, осмелился. Его люди повсюду трубят, будто скоро холопы Романовых будут принародно казнены, чтобы чернь знала, что на царя нельзя руку поднимать. Еще слыхал, стрельцы в вотчины Романовых двинулись. Станут допытываться, откуда у мятежных бояр пушки взялись.

– А вот это зря Годунов задумал. В деревнях да селах – это не на Москве, там стрельцов вилами народ может встретить. А начнут палить, всю округу против себя подымут.

Харламов махнул рукой.

– Ну и пусть. Главное для нас, что о Дмитрии молва не стихает. Надо поддержать ее. Мол, царевича на подворье Романовых не было, да и вообще в Москве. Он узнал, что Годунов желает расправиться с ним второй раз, и скрылся у надежных людей. Кто-то видел, как человек, похожий на царевича, с двумя-тремя ратниками выезжал из Москвы.

– Но Москву, князь, в ночь стрельцы наверняка окружали.

– Где бы еще Годунову столько стрельцов взять, чтобы перекрыть все пути из города? Но ладно, слухи – это не твоя забота. – Губанов измерил шагами горницу, присел на скамью рядом с верным слугой. – Поговорили мы, Андрюша, с Отрепьевым, раскрыли ему свой замысел, цель, которую ставим перед собой. Ты бы видел его, Андрюша! Он то бледнел, то краснел, то синел. Пот с него ручьем лил. Ошарашили мы его так, что сами испугались.

– Представляю. Такого Юрий и в самых смелых мечтах предположить не мог.

– Он в растерянности. Как мыслишь, не наделает глупостей?

– Нет. Ему надо только все обдумать, в роль войти, а потом придется сдерживать.

– Надо, чтобы он вел себя спокойно и делал в точности то, что мы скажем.

– Это возможно, но до поры до времени. Коли он трон займет, то, несомненно, попытается убрать всех, кто вел его, не станет послушным царем, каким был покойный Федор Иванович. Неизвестно, как тогда все обернется.

В разговор вступил Харламов:

– Ничего. Лишь бы до трона довести, а править ему никто не даст.

– Но это уже другой вопрос и иное дело, – добавил Губанов. – Сейчас главное, чтобы Юрий начал действовать под нашу указку и под твоим присмотром, Андрюша. Заняться им следует немедля.

– Что я должен делать?

– Будь с ним ближние дни. У Юрия наверняка возникнет много вопросов. Они уже и сейчас есть. Объясни ему все спокойно, убедительно. Втолкуй, что мы хотим для него только добра.

– Ничего себе! Вы его на трон российский метите. Добро немалое!

– Не завидуй, и ты возвысишься. Главное, чтобы он успокоился и загорелся мыслью о престоле.

Андрюша улыбнулся.

– Как бы не сгорел от этой мысли. Юрий честолюбив. Продвижение у Романовых и Черкасского говорит о его стремлении подняться над равными.

– Мы прекрасно понимаем, что Юрий попытается выйти из-под нашей опеки еще до того, как заполучит возможность претендовать на престол, ставим на него вовсе не для того, чтобы он потом нам головы отрубил. В подробности вдаваться не стану, это лишнее и для тебя ненужное. Ты делай то, что сказано. Награда будет достойной, сам оценишь.

– Я не за награды служу тебе, князь!

– Разве?

– А ты это так и не понял?

– За что же тогда?

– Я отомстить за царевича Дмитрия желаю, хочу, чтобы Бориска слетел с трона, который занял обманом, коварством и кровью невинных.

– Что ж, это похвально. У нас одна цель – избавить русский народ от Годунова. Мы это сделаем.

– Не сомневаюсь.

– Тогда, Андрюша, ступай к Отрепьеву! Мы с Иваном Дмитриевичем тоже делом займемся.

Холодов вошел к Отрепьеву.

– Андрюша, я ждал тебя! – заявил тот.

– Знаю. У тебя вода есть?

– В кадке, в углу, Степан недавно принес.

– Это хорошо, пить хочу.

Холодов напился, расстегнул рубаху, прилег на скамью, покрытую старым ковром, потянулся.

– Эх и побегал я сегодня, Юрий.

– На Москве поди смута?

– Я ждал большего. Были отдельные выступления, даже стычки со стрельцами, а потом все успокоилось. Люди гадают, почему Годунов так с Романовыми поступил. Каждый свое гнет, каких только причин не высказывают. Но говорят и о том, что подворье стрельцы брали для того, чтобы захватить самозванца, именующего себя царевичем Дмитрием. Он чудом выжил в Угличе и теперь объявился на Москве.

– Спасся хоть кто-то из холопов, защищавших подворье?

– О таких не слыхивал. Они погибли либо взяты в плен и отправлены в темницы. Их всех ждет казнь. Так что тебе повезло.

– Повезло бы, если бы не ты. А как думаешь, меня искать будут?

– Нет. Стрельцы, которых мы положили, уже никому ничего не скажут, другие нас не видели. До подворья Харламова мы тоже добрались благополучно. Нас никто не преследовал. С подворья мужики телегами вывозили трупы, обгоревшие до неузнаваемости, и хоронили за городом. Среди них мог оказаться и ты. Нет, Юрий, тебя искать не будут, если, конечно, сам не попадешь на глаза кому-нибудь. Покуда идет следствие, тебе на люди выходить не стоит.

– Не пойду.

– Вот и хорошо.

– А как мыслишь, где меня князья скрывать думают, как будут выставлять царевичем?

– Не знаю, но они придумают.

– Это так, но все одно как-то нехорошо мне, Андрюша, тревожно.

– Это пройдет. Время нужно, а оно у нас есть.

– Расскажи что-нибудь про Углич. Я же должен знать, как и что там происходило.

– Да, верно. Об этом надо говорить. Слушай и запоминай.

На следующий день князь Харламов встретился на улице с дьяком Ронжиным.

– Дело у меня к тебе, Афанасий Мартынович.

– Я слушаю, князь. Коли в моих силах, сделаю.

– Да надо-то пустяк. Хочу знать, как следствие по заговору Романовых продвигается.

– Да оно только началось, Иван Дмитриевич, о том говорить пока рано.

– По холопам что?

– А что холопы? Тех всех ждет казнь.

– Беглых ищут? Заявится какой-нибудь мужик на подворье, а люди Семена Годунова тут как тут, схватят его, и неприятностей не оберешься. Оправдывайся, что не знал его. А он окажется беглым романовским холопом.

– О том, князь, не беспокойся. Насколько я знаю, Семен Никитич доложил государю о полном разгроме дружины Романовых. Большинство убито на месте, остальные схвачены и отправлены в темницу. Беглых нет. Да их и быть не могло.

– Откуда такая уверенность?

– Так сотник стрелецкий, который там начальствовал, приказал окружить подворье. За городьбу никто из людей Романовых не вышел. Можешь быть покоен, Иван Дмитриевич, насчет беглых.

– Значит, никого не ищут?

– Нет. Баб и девок из прислуги отправили в вотчины. Начали искать, откуда у Романовых пушки взялись, пока без результата. Крестьяне, которые с обозом приходили, разбежались, кто куда, а остальные, как обычно, ничего не слышали, ничего не видели.

– Хорошо, Афанасий Мартынович. Будет что новое, шепни.

– Обязательно, князь.

Князь Харламов вошел в узкую улочку, спускающуюся к Москве-реке, остановился у покосившейся изгороди, за которой виднелась жалкая лачуга. Он осмотрелся, убедился в том, что никто за ним не приглядывает, толкнул калитку, которая едва не слетела с ветхого столба, прошел по тропе до крыльца, осторожно поднялся на него. Дверь оказалась открытой.

В единственной комнате, большую часть которой занимали печь и широкая кровать, завешанная куском цветастой материи, на лавке за деревянным столом сидел бородатый старик в серой рубахе. Повсюду сухие травы, гроздья ягод, на полу кувшины, чаши.

– Лавр Разумник? – спросил князь.

– Он самый. А ты кто такой?

– Неважно. К тебе приходил Степан, мой человек.

– Был такой, сказал, что его хозяин говорить со мной хочет. Это ты и есть?

– Да.

– Ну говори, хозяин, чего хотел.

– Слыхал я, Лавр, будто ты знаток многих хворей.

– И что?

– Знать желаю, лечил ли ты людей, больных падучей?

– Хворых встречал, при приступах помогал, а вот лечить?.. Не лечится она, боярин. Сколько живу, а не слыхивал, чтобы кто-то хворь эту преодолел. Знаю, что с ней долго жить можно, не заразна она. Потребляя кое-какие отвары, припадки можно сделать нечастыми и по времени короткими. Ты сам страдаешь падучей?

– Нет. И надобно мне от тебя не лечение, а нечто другое.

– Что именно?

– Ты должен показать одному человеку, как происходят припадки.

– Зачем это?

– Не твое дело. Я не слышу ответа, знахарь.

– Да рассказать и показать нетрудно, навиделся я этих хворых, только…

Харламов прервал старика:

– Рубль плачу. Договорились?

– Целый рубль?

– Да, корову себе купишь.

– На что мне корова? А деньга пригодится, хата-то, видишь, скособочилась, подправить не мешает, а на то и лес, и мастеровые нужны. За рубль сделаю, что хочешь.

– Хорошо. Завтра, как стемнеет, приду к тебе с этим человеком. Показывать, рассказывать будешь здесь, отвары, какие требуются, сделаешь, растолкуешь, из чего они.

– Ладно.

– Но ты о наших делах должен молчать. Никому ни слова.

– За рубль я и помолчать могу.

– Ладно, пошел я. Смотри у меня, знахарь!

Утром князья вызвали в ту же горницу Отрепьева и Холодова.

Юрий успокоился, разговоры с Андрюшей не прошли даром.

Князь Губанов начал без приветствия:

– Юрий, ты ведь знаешь, что настоящий царевич Дмитрий страдал падучей немощью?

– Да, Андрюша говорил мне об этом.

– Посему ты должен научиться изображать из себя хворого. Князь Иван Дмитриевич все продумал, нашел знахаря здесь неподалеку, тот согласился помочь. Он все расскажет об этой немочи, покажет, как ведет себя хворый человек во время приступов. Твое дело внимательно смотреть, слушать и запоминать раз и навсегда.

– Память у меня хорошая. А потом что?

– А потом, Юрий, ты отправишься в монастырь.

– В монастырь? – изумился Отрепьев. – А это зачем?

– Надо так. Андрюша с Фадеем доставят тебя в Железноборовский мужской монастырь. Слыхал о таком?

– Это верстах в восьмидесяти от Костромы?

– Да.

– Слыхал, когда еще в Галиче жил. А чего мне в монастыре делать?

– Примешь постриг.

– Я в монахи?

– Да, Юрий, ты пострижешься в монахи и примешь новое имя.

– Так у меня и мыслей не было монахом стать.

– За тебя думают другие. Ты обязан подчиняться.

– Хорошенькое дельце!

– Это все временно. Так надо для твоего же блага.

– А Андрюша, конечно, будет смотреть за мной и в обители.

– Не только Андрюша.

– Понятно.

Настроение Отрепьева упало. Да это и понятно. Ему, молодому человеку, полному силы, познавшему прелести мирской жизни, пусть пока и немногие, вдруг отказаться от них, оказаться в совсем другом мире?

Он тихо и без особой надежды спросил Губанова:

– А без того, князь, обойтись нельзя?

– Нет! – отрезал новгородский вельможа.

– Когда поедем? – поинтересовался Холодов.

– Послезавтра в ночь и отправляйтесь, – ответил Губанов. – А сейчас готовьтесь. После вечерней трапезы ты, Юрий, поедешь к знахарю вместе с Иваном Дмитриевичем.

– Да, князь. – Отрепьев опустил голову.

Не таким он представлял свое восхождение, но перечить не смел, знал, что находится в полной власти этих князей.

Проводив Отрепьева и Холодова, Губанов присел на скамью, взглянул на Харламова и спросил:

– Не слишком ли мы жестко с ним, Иван Дмитриевич?

– А как иначе, Иван Петрович? По-другому не получится. Я понимаю, что терзает тебя.

– Да? И что же?

– Мысль о том, не отомстит ли нам Отрепьев, когда мы его к власти приведем.

– Нет, Иван Дмитриевич. Опасаюсь другого. Хватит ли воли этому Юрию до конца сыграть свою роль? Не сорвется ли он на полпути? А месть нет, не беспокоит. Коли воплотится все задуманное, то власть его недолгой будет. Но о том говорить рано. Поглядим, как он станет вживаться в роль. В случае необходимости уберем самозванца.

– Ты прав, Иван Петрович.

– По знахарю чего решил?

– А чего решать, князь? Избавляться от него придется. Такой свидетель нам не нужен. Да, Иван Петрович, я твоего Фадея к избе знахаря послал. Моих людей там знают. Ты не против?

– Так ты уже послал. Не против, конечно, у нас с тобой одно дело. Не доверяешь знахарю?

– Сам знаешь, береженого Бог бережет.

– Это точно. Закатному отдашь знахаря?

– Да. Он разбойник еще тот. Ему все едино, курице или человеку голову отвернуть.

– Желательно, чтобы все выглядело естественно. Ведь Лавр этот годов почтенных?

– Под шестьдесят.

– Многие до таких лет не доживают. Старик мог попутать свои снадобья или случайно поскользнулся и ударился виском об угол. Но лучше, если без крови.

– Да не волнуйся, Иван Петрович, Закатный знает, как все провернуть. Надо только предупредить его.

Харламов прошел по горнице, открыл дверь в коридор, крикнул:

– Степан!

Явился Закатный.

– Слушай меня. Как начнет темнеть, ты должен быть здесь.

– Дело какое, князь?

– К знахарю пойдем.

– Это к тому самому?

– К нему.

– А может, он и Алене убогой, дочке Дарьи моей, чего из снадобий даст?

– Может, и даст. До того как ты кончишь его.

– Чего? Я должен прибить старика?

– Да. Но все по порядку. Как стемнеет, я, ты и Юрий, гость наш, пойдем к знахарю. Я был у него, договорился. Старик будет ждать, кое-что расскажет и покажет Юрию. Потом я заплачу ему рубль…

Закатный не сдержался:

– Целый рубль?

– Не перебивай! – повысил голос князь. – Слушай дальше. Мы с Юрием пойдем сюда, на подворье. Ты останешься, попросишь у знахаря снадобья для Алены, а потом он должен умереть. И чтобы без крови. Сможешь?

– А чего мочь-то, князь? На кровать кинул, подушкой морду закрыл, дождался, покуда дергаться перестанет. Потом подушку под голову, раздеть и накрыть. Пусть лежит, покуда не найдут. Помер знахарь во сне.

– Это ты хорошо придумал.

– То не я придумал. Так до меня не раз делали. Надежный способ.

– Рубль заберешь, полтина пойдет тебе за работу.

– Дело!

– Из дома знахаря уходи огородами к реке и прямиком к своей Дарье. Утром явишься, доложишь. Понял?

– Чего не понять?

– Ладно. Ступай. Вечером здесь!

– Угу! Пошел.

В густых сумерках князь Харламов, одетый попросту, Отрепьев и Степан Закатный подошли к избе знахаря. За ней присматривал Фадей Костыль.

– Все спокойно, сам знахарь со двора не выходил, к нему никто не заглядывал, – доложил он князю.

– Ты побудь пока здесь. Предупреди, если что.

– Ага.

Харламов, Отрепьев и Закатный вошли в избу.

Разумник ждал гостей, усадил их на скамью у печи.

– Значит, поведать о падучей? А деньги с собой?

– Все с собой. Не тяни! – заявил Харламов.

Знахарь рассказал гостям о падучей.

– А корчится хворый человек на земле вот так, – заявил он и упал на пол.

Сцена припадка длилась минут пять.

Отрепьев внимательно смотрел на знахаря, запоминал все. Интерес проявлял и Харламов. Только Закатный позевывал, ожидая конца этой забавы.

Разумник поднялся, смахнул пыль со штанов, выставил на пол кувшин, рядом положил травы, назвал их.

– Снадобья, которые могут успокоить хворого и убрать головную боль, заваривают где-то час из этих трав. Они кладутся в кипяток в равных долях, – пояснил он.

– Мы возьмем их? – спросил Харламов.

– Берите. Такого добра у меня навалом. Да и в ближайших полях. Все!

– Замотай травы в тряпицу.

Разумник передал сверток князю, тот протянул ему мешочек с серебром, который тут же пропал в кармане штанов знахаря.

– Деньга-то настоящая?

– Ладно. Тут к тебе у Степана дело есть, а мы пойдем, – сказал Харламов.

– Ступайте с Богом.

Харламов и Отрепьев вышли во двор. Из-за городьбы Фадей показал, что все спокойно.

– Усвоил науку, Юрий? – спросил Харламов.

– Усвоил, князь.

– Все хорошо запомнил?

– Запомнил.

– Дома проверим.

– А чего Степа-то остался?

– Ему снадобья для Алены нужны.

– Это той убогой, которая на подворье Романовых часто наведывалась?

– Ей. Слегла она вконец после погрома подворья.

– Да, ей теперь тяжело. У Романовых хоть как-то отвлекалась, ей все уважение оказывали, от бояр до холопов.

– Люди ко всему привыкают, Юрий.

– Это так.

Степан тем временем поднялся со скамьи и спросил:

– Ты, Лавр, Алену убогую знаешь?

– Кто же ее не знает.

– Печалится она сильно после погрома подворья Романовых.

– Знамо дело. Она там в чести была.

– Лежит, в одну точку смотрит, ни с кем не разговаривает, не ест, не пьет. Найдешь чего-нибудь для нее?

– Сон ей нужен, дабы тяжелые мысли мозги не вывернули. – Он взял пучок какой-то травы. – Держи. Цветки оторвать, заварить в кипятке, дать отстояться день-другой, потом давать понемногу.

– А сегодня-то что делать?

Знахарь передал Закатному небольшой кувшин:

– А сегодня вот это пусть мать дает. Уснет Алена. Не бойся, коли до полудня завтрашнего проспит.

– Теперь мне рассчитаться с тобой надо, Лавр.

– Не надо, боярин за все заплатил сполна.

– Даже больше, но у меня к тебе свой расчет.

– Чего задумал?

Закатный вздохнул.

– Видит Господь, не со зла и не по своей воле.

– Ты чего это?

– Да ничего.

Степан схватил знахаря, закрыл ему рот широкой ладонью, как пушинку перетащил за занавес, бросил на кровать, выдернул из-под головы подушку, накрыл ею лицо старика.

– Прощай, Лавр. На том свете тебе воздастся за добро твое.

Разумник дергался, но убийца крепко держал его. Агония длилась недолго. Тело вытянулось. Степан снял подушку, раздел еще теплый труп, одежду сложил на скамье, забрал деньги, накрыл тело одеялом.

– Покойся с миром, раб Божий.

Он сунул подушку под голову покойника, забрал кувшин, траву, осмотрелся, не остались ли следы, и вышел во двор.

– Ну что? – спросил Харламов.

– Почил наш знахарь. Помер во сне. Вот держи. – Он протянул князю деньги.

Отрепьев со страхом посмотрел на Харламова.

– Вы чего сделали, князь? Убили знахаря?

– Сказано же тебе, Юрий, помер он. Все, пошли отсюда.

На ходу Закатный, как ни в чем не бывало, спросил Харламова:

– Так я пойду к Дарье?

– А сможешь после того, что сделал?

Степан усмехнулся.

– Так я уже забыл о том.

– Ты опасный человек.

– Это для кого как.

Харламов дал ему пятьдесят копеек.

– Держи, заработал.

– Угу!

– Ступай к своей зазнобе, утром будь на подворье.

– Буду. – Степан быстро пошел вперед.

– За что его?.. – промямлил Отрепьев.

Харламов остановился, строго посмотрел на Юрия.

– За то, что он опасный свидетель. А если бы выдал, что мы приходили, да сказал бы, зачем именно? Этого же для Семена Годунова такая зацепка! Так и оказались бы все мы в темнице. Иногда, Юрий, приходится идти на крайние меры для достижения высоких целей.

– Так же как Годунов?

– Знал бы ты, скольких ни в чем не повинных людей Бориска отправил на тот свет по пути к трону. Мы по сравнению с ним ангелы. Все, идем, а то нарвемся на стрельцов.

Губанов ждал их.

В горнице Харламов приказал Отрепьеву:

– А теперь, Юрий, говори, чего запомнил, и показывай, чему знахарь учил.

Юрий довольно правдоподобно изобразил приступ.

Князья остались довольны.

– У тебя действительно отменная память. Все точь-в-точь, – сказал Харламов.

Отрепьев встал, отряхнулся.

– Дальше что?

– Теперь скажи, что за травы дал знахарь и как отвар готовится.

Отрепьев рассказал об этом.

– Молодец, – похвалил его Харламов, – все верно. – Он взглянул на Губанова. – Порядок, Иван Петрович.

– Хорошо. Ступай отдыхай, Юрий. Завтра в далекий путь, выспаться надо хорошенько.

– Если усну.

– Дурные мысли из головы выбрось и уснешь.

Отрепьев вышел в коридор, где его ждал Холодов.

– Ну как, Юрий, не зря ходил к знахарю?

– Степан убил его.

– Эка невидаль.

– Но он же ни в чем не виноват.

Холодов схватил Отрепьева за грудки, притянул к себе.

– А в чем провинились перед Годуновым бояре Романовы и их холопы? За что их Бориска убил, а кого-то мучит на дыбе, готовит лютую смерть? За верную службу господам?

– Да отпусти ты, вцепился как клещ.

– Не распускай сопли, Юрий. Ты же сильный, смелый, прекрасно знаешь, что в этом мире только такие люди и выживают, добиваются поставленных целей. Слабые сгнивают. Таков закон.

– Но Бог учит другому.

– Что-то Господь наш Бориса Федоровича не образумил, допустил его бесчинства.

– А ну тебя. Я пошел к себе.

– Ступай, но знай, что я рядом.

– Ты теперь всегда будешь со мной?

– А разве прежде не так было? Не забывай, что жизнью своей ты обязан мне лично, как и будущим продвижением. Не узнай я тебя в первый раз на Москве, лежал бы ты сейчас в общей могиле за городом или нищенствовал в своей деревне.

– Не бойся, не забуду, вот только постоянно напоминать об этом не стоит. Еще неизвестно, какая будущность меня ждет. Может, лучше было бы нищенствовать вместе с матерью и братом.

На удивление самого Отрепьева, уснул он сразу и крепко. Оттого и проснулся отдохнувшим, свежим. Вчерашнее убийство уже не казалось ему таким ужасным. Юрий признал, что Харламов с Губановым и Андрюша не так уж и неправы. Знахарь мог сдать их, тогда дыба, плаха, топор или виселица. А так жизнь, потом, глядишь, и вправду продвижение на самый верх. Надо брать себя в руки, не ныть, терпеть и делать то, что ему говорят. Сам он ни в чем не повинен, никого не убивал.

Он привел себя в порядок, оделся.

В комнату вошел Холодов.

– Долгих лет тебе, царевич, – сказал он и улыбнулся.

– Не надо, Андрюша.

– Как ты?

– В порядке.

– Ну и хорошо. Идем к князьям, после молитвы и трапезы начнем готовиться к отъезду. Если вельможи не решили по-иному.

– Идем.

Они вошли в горницу, поклонились вельможам.

Харламов предложил им сесть на скамью.

Губанов посмотрел на Юрия и вдруг приказал:

– А ну-ка, друг мой, еще раз поведай нам о хвори и изобрази припадок!

Отрепьев пожал плечами, но повеление выполнил.

Губанов остался доволен.

– Хорошо! Ну тогда ночью в путь.

– Сразу в Железный Борок? – спросил Холодов.

– По пути остановитесь в Суздале, в Спасо-Евфимиевом монастыре. Встретит вас игумен Герасим. У него отдохнете и отправитесь в Железный Борок, в Свято-Предтеченский монастырь к игумену Феофану, где Юрию предстоит принять постриг. Ты, Андрюша, найдешь, где обосноваться на время в Галиче.

– Так у родственника, Игната Саранова, и остановлюсь. Были бы деньги.

– О том не думай, денег дам. До Галича боле четырехсот шестидесяти верст, с остановкой в Суздале на дорогу вам две недели. К середине ноября должны быть на месте. Фадея, как приедете в Суздаль, отправишь ко мне в Новгород, сам же будешь смотреть за Юрием.

Отрепьев насупился и пробурчал:

– А чего за мной смотреть? Не дитя.

Губанов улыбнулся.

– Ты неправильно понял меня, Юрий. Смотреть – не значит следить за тобой, проверять каждый твой шаг. Это знать, что ты в монастыре, у тебя все в порядке. Если нет, то оказать помощь, сообщить мне, в нужный момент передать тебе повеление с наказом, что делать далее. Долго ты в том монастыре не задержишься, нам это не надо. Ты нужен на Москве. Вот Андрюша и скажет тебе, когда и как уйти. Понял?

– Понял.

– Слушайте дальше. До Суздаля добирайтесь осторожно, особенно в окрестностях Москвы. В вотчинах бояр Романовых до сих пор сыск идет по делу о пушках. Наряды Семена Годунова рыщут по округе, хватают подозрительных. В нарядах людей немного, человек по десять, но и то сила против вас троих.

Холодов усмехнулся и заявил:

– Против нас это не сила.

– Не хорохорься, Андрюша. Столкновений со служивыми людьми надо избежать. Не нарывайтесь.

– Ладно, – сказал Холодов. – Только непонятно, чего ночью-то выступать? Днем сподручнее, на дорогах людей много, смешаться с ними легче.

– Да, – согласился Губанов. – Днем на дорогах людей много, но к вечеру ямы и постоялые дворы забиты. Придется вам ночевать где-нибудь на сеновале, если не в поле или в лесу.

Холодов покачал головой.

– Об этом я не думал, князь.

– Обо всем думать надо, Андрюша. Сейчас отдыхайте, как стемнеет, возьмете коней и в путь. Степан Закатный проводит.

Глава 7

Зима 1600–1601 годов выдалась мягкая. Реки стояли во льдах, поля были укрыты снегом, но мороз лютовал лишь изредка.

В один из погожих январских дней одинокий всадник догнал дровни, ползшие по укатанной снежной дороге от села Железный Борок к мужскому монастырю, располагавшемуся рядом. Сани были забиты березовыми бревнами. На них сидел монах в черном одеянии, поверх которого был надет расстегнутый тулуп.

Заслышав топот коня, монах повернулся и поглядел, кого это еще нелегкая несет. Он увидел мужчину в простой одежде на молодом коне и перекрестился.

Всадник догнал дровни, пристроился бок о бок с монахом.

– Долгих лет тебе, отец, не знаю, как звать-величать.

– Зови отцом Павлом, путник. Сам-то кто будешь и откуда? На селе я тебя не видал.

– Я не местный, отец Павел. А величают меня Андрюша.

– В твои-то годы?

– А какие мои годы? Да и привык я. Ты, я гляжу, по дрова ездил?

– Догадаться немудрено. – Инок усмехнулся.

– Видать, что работящий ты.

– У нас других нет. Все работают так, как надо. А чего ты допрос мне учиняешь и куда едешь? Впереди только обитель.

– Так я туда и еду.

– Зачем? На человека, решившего обратиться в монашество, ты не похож.

– А на кого похож?

– На воина.

– Отец Павел, нынче все воины. Время такое, смутное.

– И то правда, – согласился монах. – Так что у тебя за дела в нашей обители?

Холодов задал встречный вопрос:

– Ты Юрия Отрепьева знаешь? Он к вам недавно прибыл.

– Знаю. Только он теперь отец Григорий. Принял постриг. А ты ему родственник, что ли?

– Знакомец старый. Вот оказался в ваших краях, решил проведать друга. Это у вас не возбраняется?

– Нет.

– Ну и ладно. Послушай, отец Павел, а как бы мне с отцом Григорием поговорить наедине? В келью-то меня вряд ли пустят.

– Во дворе встретишься, поговоришь, коли на то разрешение игумена будет.

– А мог бы ты помочь мне?

– Господь велел нам помогать всем нуждающимся. Что хочешь от меня, Андрюша?

– Скажи отцу Григорию, что я приехал, пусть за ворота выйдет. Мы с ним недолго поговорим. У вас, я знаю, порядки строгие.

– Отчего не помочь? Передам отцу Григорию, что друг приехал.

– Ну и ладненько. Спасибо.

– Не на чем пока. Конь у тебя хороший, – неожиданно сменил тему инок.

– Хороший, – подтвердил Холодов, – не раз выручал. До чего умная скотина, все понимает, разве что безмолвствует.

– Подъезжаем.

– Экая у вас обитель! Стены не уступают крепости Буй.

– Был там?

– В Буе и остановился.

Всадник и монах на дровнях подъехали к воротам. Створки отворились.

Монах взглянул на Холодова.

– Ты тоже проехать можешь. Странников у нас принято приваживать. Согреешься, отведаешь монашеских кушаний.

– Нет, отец Павел, благодарствую, я тут подожду. Перед дорогой перекусил, сыт, на улице не холодно.

– Ну, как знаешь, только неведомо, сколько ждать придется.

– Ничто, подожду. День ныне свободный, дел нет, полюбуюсь на обитель. Красиво.

Дровни въехали в монастырь. Створки закрылись.

Ждал Андрюша недолго. Вскоре скрипнула все та же калитка, и на улицу вышел монах, в котором Холодов не без труда узнал Отрепьева.

Он спрыгнул с коня.

– Ну, здравствуй, отец Григорий. – При слове «отец» Андрюша по-доброму усмехнулся.

Чудно было называть так младшего товарища.

– Здравствуй, Андрюша! Рад видеть тебя.

– Как ты тут, Юрий?

– Григорий, – поправил Отрепьев, – я принял это имя.

– Так это одно и то же.

– Одно, да не совсем. Чего приехал?

– Ты не ответил на вопрос.

– С Божьей помощью, все хорошо. Привыкаю.

– Привычка, дело хорошее, Гриша. Только вот ты в другом месте привыкать будешь.

Отрепьев не без удивления взглянул на Холодова.

– Почему ты так говоришь, Андрюша? Или пора на Москву возвращаться?

Холодов улыбнулся.

– Верно, пора.

– А там куда?

– Не торопи, все объясню. – Холодов достал из-под тулупа свиток. – Держи.

– Что это? – спросил Григорий.

– Благословение Его Высокопреподобия, архимандрита Пафнутия, настоятеля Чудова монастыря о переходе твоем в Московскую обитель.

– Как оно было получено? Дед Замятня постарался?

– Перед Пафнутием за тебя челом бил Богородицкий протопоп Евфимий. Он сделал это по просьбе твоего деда и других людей. Каких именно, ты и сам догадываешься.

– Мне нужно и благословение Его Преподобия игумена Феофана. Если я получу его, то надо будет сдать вещи.

– Ну так и займись этим. До вечера управишься?

– Коли игумен благословит, и раньше управлюсь.

– Тогда так, Григорий. Я подъеду к обители во время вечернего богослужения. Со мной будет еще один конь для тебя. Как только звонарь ударит в колокол по окончании богослужения, буду ждать.

– Далече ли в ночь поедем? До яма?

– Нет, переночуем в Буе, там есть место для нас. А на Москву с утра пойдем.

– Не опасно это?

– Уже нет. Иначе кто тебя взял бы в Кремлевский Чудов монастырь?

– И то верно. Значит, ты в крепость Буй?

– Да, там еще кое-что сделать надо по велению князя Губанова.

– Дивлюсь я, Андрюша.

– Чему?

– Есть ли место на Руси, где у князя не было бы своих людей или каких-то дел?

– Есть, Гриша, но мало. Иван Петрович весьма влиятельный вельможа, и не только в Новгороде. Сейчас он на Москве.

– У своего приятеля, князя Харламова?

Холодов улыбнулся.

– У него, Гриша. Не забыл еще все то, что связано с подворьем Ивана Дмитриевича и с Романовыми?

– Такое разве забудешь!

– Правильно. Помни. Ну, ступай! В назначенное время буду.

– А коли игумен Феофан не отпустит?

– Отпустит. Против Пафнутия, близкого к Патриарху, он не пойдет. До вечера, отец Григорий.

Отрепьев вернулся в монастырь и сразу же направился к настоятелю. Тот посмотрел бумагу и почему-то нисколько не удивился. Не исключено, что он с самого начала знал, что Юрий, а ныне Григорий не задержится в монастыре надолго. Отрепьев отправился сдавать свое скудное имущество. Он мог взять с собой только то, что было надето на нем.

Григорий получил письменное благословение настоятеля, помолился на вечернем богослужении, попрощался с братией, вышел за пределы обители и тут же увидел Холодова. С ним было два коня.

– Все, Гриша?

– Все. – Отрепьев повернулся к монастырю, перекрестился. – Едем?

– Держи коня. Не разучился еще?

– Не разучился.

Холодов и Отрепьев вскочили в седла. Кони пошли ноздря в ноздрю.

Через час всадники оказались у ворот крепости Буй, еще открытых в это вечернее время. Со сторожевых башен на них посмотрели ратники. Видимо, они узнали Холодова и не подали им никакого сигнала.

Сразу за воротами Андрюша повернул коня и повел его по тропе вдоль частокола.

– Мы едем к местному кузнецу, Григорий. У него остановимся, а с утра двинемся на Москву, – проговорил он.

– Рады ли нам будут хозяева?

– Нам их радость особо и не нужна. Примут, обогреют, накормят, напоят, спать уложат, за конями присмотрят. Вот и подворье кузнеца. – Андрюша указал на ограду.

За ней стоял бревенчатый дом не самых малых размеров, рядом кузня, конюшня на шесть коней, сарай. В сугробах мерзли яблони.

– Не сказать, чтобы богато, но и не бедно, – сказал Отрепьев.

– Макар доволен тем, что имеет. С вида суров, душой же мужик добрый. Зла от него не жди.

Всадники въехали во двор и спрыгнули с коней.

У крыльца стоял крепкий мужик. Несмотря на холод, в одном кафтане, лицо красное, будто только из бани.

– А вот и мы, Макар.

– Вижу, что не чужие, – ответил кузнец.

– А ты чего раздетым на улицу вышел?

– Так это разве мороз? Ставьте коней в стойла, там сено, вода свежая, только из проруби. И давайте в горницу, Ольга на стол собирает. Поужинаем, поговорим, коли желание будет, – сказал кузнец и с интересом посмотрел на Отрепьева.

Монастырь был близко, но братия в крепость заезжала крайне редко.

– Так это, Андрюша, и есть твой друг?

– Да, Макар, теперь его зовут отцом Григорием.

– Гляди-ка, такой молодой, а уже отец.

– Положено так, Макар.

– Ладно, отец так отец. Я в горницу, жду вас там.

Управившись с конями, путники поднялись в горницу.

Макар Туренев сидел на лавке за длинным и узким столом, застеленным скатертью. Жена кузнеца выставила на стол горшок со щами, блюда с пирогами и рыбой. Хватало и всякого питья.

– Милости прошу, гости дорогие, садитесь!

Холодов и Отрепьев повернулись к углу с образами, перекрестились, сели за стол напротив кузнеца.

– С чего начнем? – спросил тот, – есть пенник, мед, квас.

– Мне квас, – сказал Григорий.

Кузнец усмехнулся.

– Это понятно. Вашему брату только квас и пить. Ну, а мы, Андрюша, пенника? У меня хороший, дважды перегнанный, крепкий.

– Давай, Макар.

В горницу вошла жена, поставила на стол чашу с ржаным хлебом.

Кузнец цокнул языком и заявил:

– Всегда вот так, самое нужное забываешь, Ольга! Хлеб надо всегда первым ставить.

– Закружилась, Макар, – виновато ответила женщина, – ведь гости приехали, угощать надо, а тут сорванцы наши Ванька и Степан котенка на рябину загнали. Он спуститься не мог, орал диким голосом, покуда я лестницу не приставила да не сняла его оттуда. Всю руку исцарапала.

– Сыновьям скажи, что коли еще так вот забалуют, кнута отведают! Иди детьми занимайся, покуда не покличу собрать со стола.

Ольга удалилась.

– Гляжу, ты в строгости жену держишь, Макар, – сказал Холодов.

– А как иначе? Глава семьи мужик, баба при нем. Так всегда было, есть и будет.

Кузнец наполнил чарки, Отрепьеву налил квасу:

– Ну, с Богом, гости дорогие!

Сотрапезники выпили, принялись за кушанья.

После ужина жена кузнеца убрала со стола.

Туренев прислонился к стене, расстегнул ворот рубахи.

– Расскажи, как вы тут живете, – сказал Андрюша.

– Живем помаленьку. Это сейчас работы, почитай, нет, а с весны до осени из кузницы и не выйдешь. А крепость стоит, что ей будет?

– Давно ли беспокоили нехристи?

– В прошлом году объявился Абдул-хан с небольшим отрядом. По реке Костроме подобрался. Шел ближние деревни и села грабить. Но тут ведь дозоры повсюду. Приметили поганых, в крепость передали, ударил колокол. Люди из деревень и сел тут же бросили дома и подались за стены. У реки ратники засаду устроили. Снега не сказать, чтобы много было, а лед крепкий. Зря Абдул-хан рассчитывал, что ратники в крепости отсиживаться будут. В общем, перебили его отряд, а сам он умудрился, убегая, в полынью попасть. Она на многие версты одна-единственная была, в нее и угодил хан. С той поры набегов не было. Да и взять крепость не просто. Воевода бывалый, умный, ратники опытные, не раз со степняками бившиеся. Место выбрано грамотно. Буй, как знаешь, на возвышенности, с двух сторон реки, с третьей ров, с четвертой леса и болота непроходимые.

– Благодарствуем, Макар, за хлеб-соль, – сказал Андрюшка. – Нам с отцом Григорием теперь отдохнуть бы. С утра на Москву тронемся.

– Эка! На Москву. Путь не ближний и время для путешествий негожее. До тепла обождали бы.

– Нет, сейчас реки стоят, от яма к яму дороги есть. С Божьей помощью доедем. Лета нам ждать нельзя, надо сейчас быть в столице.

– Ну, дело ваше. В подклети, рядом с чуланом комната жилая, там тепло, две лавки широкие. Ольга постели принесет. Отоспитесь. За коней не беспокойтесь, пригляжу. Скажи только, Андрюша, когда будить вас?

– На рассвете сами встанем, а вот коли харчей жена соберет в дорогу, отблагодарю.

– Соберет, конечно, и не за благодарность. Мы же русские, православные, значит, помогать друг другу должны. Будут харчи. Пойдем вниз, покажу вам ваши хоромы.

Они встали, как только забрезжил рассвет, умылись, оделись.

К гостям пришел кузнец.

– Сейчас перекусим, и отправитесь в путь, – сказал он.

Мужчины прошли в горницу, где хозяйка выставила на стол пироги с зайчатиной, копченую рыбу, квас в ендове. После завтрака она дала путникам холщовый мешок с продуктами.

– Дорогу, наверное, перемело, – сказал Холодов.

– Не должно было. Метель стихла быстро, – произнес кузнец и спросил: – На Суздаль пойдете?

Холодов внимательно посмотрел на него.

– Зачем тебе это знать-то, Макар?

– Вчера, как вы ушли, заявился сосед, сказал, будто в округе люди видели шайку Усача. Как раз на тракте, что ведет к Суздалю.

– Что за Усач? – поинтересовался Холодов.

– Разбойник тутошний. Прежде крестьянствовал под Костромой. Надоело ему это, бросил землю, избу, семью, в которой трое сопливых пацанят, набрал таких же бездельников и начал кровь проливать. Воевода посылал ратников отыскать шайку, да без толку. В лесах Усача не достать. Он эти места знает как свои пять пальцев.

– Большая у него шайка?

– Нет, рыл семь-восемь, но все жестокие, отчаянные. Руки по локоть в крови.

– Банда объявилась на тракте к Суздалю?

– Вроде там ее видели.

– Ограбили кого?

– Про то сосед не слышал, просто сказал, что объявился Усач. Это опасно, Андрюша.

– Коли в шайке всего семь разбойников, то это не особо страшно.

– Оружие-то есть?

– А как же? Сабля, которой не одна вражеская голова срублена.

– А у тебя, отец Григорий?

– Мое оружие – слово, – ответил Отрепьев.

– Слабоватое для Усача оружие. Для него слово твое – пустое место. Возьмите лучше саблю. Могу дать бердыши и пищаль.

– Не надо, Макар, – отмахнулся Холодов. – Чему быть, того не миновать.

– Отчаянные вы. Только как бы это к беде не привело.

– Не беспокойся, Макар, не из таких передряг выходили.

– Ну, глядите, я предупредил.

– Спасибо.

– Ладно, отправляйтесь. Пойдемте, провожу.

Уже рассвело. День обещал быть ясным, но довольно морозным. Заносов на дороге, как и предполагал кузнец, оказалось немного, да и те были вполне проходимые. Друзья ехали рядом. Холодов повернулся к Отрепьеву.

– Напрасно ты, Григорий, саблю у Макара не взял.

– Думаешь, встретимся с шайкой?

– Такое вполне может быть. Чем тогда отбиваться будешь?

Отрепьев поднял кнут.

– Вот этим!

– Да, это еще то оружие! – Холодов усмехнулся, тут же натянул поводья, остановил коня.

– Ты что, Андрюша? – Отрепьев сделал то же самое.

– Рощу впереди видишь?

– Справа от тракта? Вижу, и что?

– Еще когда мы на пригорке были, я заприметил над ней дым от костра.

– Но я его не вижу.

– А он пропал, как только мы с пригорка вниз пошли. Это означает, что кто-то грелся у костра, смотрел за трактом, нас увидел и огонь снегом затушил.

– Значит, шайка, больше некому, – сказал Отрепьев. – Может, объедем эту рощу?

– Нет, по целине не пройдем. Макар говорил, что лиходеи в шайке отчаянные. Да и главарь у них не дурак, коли грабит столько времени и до сих пор не изловлен. Он такое место выбрал, которое нельзя объехать, чтобы наверняка захватить обоз или таких, как мы, конных путников. Возвращаться в Буй нельзя, догонят и ударят в спину. Так что готовься к драке, отец Григорий. – В глазах Холодова заискрились озорные огоньки. – Придется нам с тобой пробиваться. Я даже рад. Что-то последнее время скучно жить стало. Да и доброе дело сделаем, коли побьем шайку Усача.

– Макар говорил, что в ней рыл семь-восемь.

– Да хоть дюжина. Главное что, Гриша? Напасть надо первыми, как только поймем, что это шайка. Жаль, что сабля у нас одна.

– Сказал же, кнут есть, им отобьюсь.

– Тогда поехали, порезвимся. Когда до свары дело дойдет, ты держись позади, отбивайся от тех, кто со спины зайдет. Случись что с тобой, мне князья голову снимут.

– Интересно, разбойники догадались, что мы заметили дым от их костра?

– Какая разница, Григорий. Но вот то, что мы встали, наверняка озаботило главаря.

– Да мало ли по какой причине. Любой разумный человек, подозревая, что впереди засада, развернулся бы и галопом погнал в обрат. Мы же дальше пошли.

– Это что же, мы совсем бестолковые? Так выходит?

– Нет, Андрюша, мы упертые, а это еще хуже. Но хватит разговоры вести, роща близко. Да поможет нам Бог. – Григорий крепко сжал рукоятку длинного кнута, спрятал его под шубой.

Роща медленно приближалась. Сколько ни всматривался Отрепьев, но среди деревьев никого не видел.

– Не туда глядишь, Григорий, – сказал Холодов. – Там если и есть кто, то один или двое, остальные за тракт ушли.

– И ты не заметил?

– Если балкой или низиной, то как заметишь? Но ушли точно, потому как на конных пешим нападать надо с двух сторон, а лучше со всех четырех. С одной без толку.

– Поглядим, но похоже, ты прав.

Тут тишину утра разорвал протяжный свист, и на дороге как из-под земли вырос детина в овчинном тулупе с оглоблей в руках.

Кони отшатнулись, всадники удержали их.

– Это кто же к нам пожаловал? – осведомился детина, поигрывая оглоблей как хворостинкой.

Силища в нем была большая.

Холодов чуть подался вперед. Отрепьев же сдал назад и развернул коня поперек дороги.

– К кому это к вам? – с усмешкой проговорил. – Что-то я поблизости никого, кроме тебя, не вижу.

– Сейчас все увидишь, путник.

Тут же на обочинах дороги появились по двое таких же крепких, бородатых мужиков с дубинами. Попадешь под удар, приятного мало будет.

Еще один выпрыгнул из сугроба сзади, в нескольких шагах от Отрепьева. У этого разбойника была сабля, он держал ее опущенной вниз. Это была оплошность.

Справа из рощи донесся хрипловатый, явно простуженный голос:

– Кого встретил, Лука?

Из-за деревьев по тропе, невидимой с дороги, к путникам шел, переваливаясь, мужик в распахнутой шубе, дорогой, явно с чужого плеча. На поясе у него висела сабля.

– Да вот, Усач, путники объявились. Один по виду из служивых, второй – чернец.

– Божий человек?

– Ага.

Разбойники окружили всадников.

Главарь выбрался на дорогу, встал рядом с детиной, который играл оглоблей.

– Кто такие? Откуда, куда путь держите? – спросил он, глядя из-под мохнатых бровей на Холодова.

– Издалека, едем в края неблизкие. А ты и есть тот самый Усач, о котором молва по округе ходит?

– Да, тот самый. Ладно, коли жить хотите, то прыгайте с коней, вытаскивайте из одежи, что есть ценного. Я сегодня добрый, отпущу!

– Как же! Ты отпустишь, от тебя дождешься.

– Ты говори меньше, путник, да сабельку-то брось, не сгодится она тебе. Вам с монахом, коли по-хорошему не желаете, ничего уж на этом свете не понадобится.

– Гляжу, смел ты в речах, Усач. А попробуй возьми!

Главарь хмыкнул и тут же рявкнул:

– А ну, ребята, бей их!

Холодов выхватил саблю и налетел на мужика с оглоблей. Тот не успел размахнуться, как рухнул в снег с разрубленной головой. Усач отпрыгнул в сторону.

В тот же миг Отрепьев пустил в ход кнут. Первый удар пришелся по бородатой физиономии разбойника, зашедшего с тыла, второй – по руке. Лиходей выронил саблю, закрыл ладонями рассеченное лицо. Григорий наклонился, схватил клинок, воткнувшийся в снег, отбросил кнут и развернул коня.

От неожиданности разбойники потеряли драгоценное время. Им надо было навалиться на всадников сразу со всех сторон, тогда ситуация была бы другая. Теперь же, когда двое из семи были выведены из строя, а главарь прыгнул в сугроб, против Андрюши и Григория оказалось четверо. По двое с каждой стороны дороги.

– Навстречу, Гриша! Руби левых!

Ох как не зря Андрюша в свое время научил Отрепьева владеть саблей с обеих рук. Тот переправил оружие в левую руку, пошел вперед, двумя взмахами положил на снег обоих разбойников и развернул коня.

Холодов так же легко расправился с двумя другими лиходеями.

Главарь шайки сидел в сугробе и ошалело хлопал глазами. Он очухался, встал, выхватил саблю.

Холодов остановил коня рядом с ним.

– Что, Усач, попал как кур в ощип?

– Зарублю, собака! – Главарь разбойников бросился на Холодова.

Отрепьев и не заметил движения руки Андрюши, увидел только, как разломился пополам череп Усача.

Холодов взглянул на Отрепьева.

– Живой, Гришка?

– А то!

Андрюша осмотрелся. Шестеро разбойников лежали на снегу. Только тот, у кого Отрепьев выбил саблю, гребя руками, как пловец, резво пробивал сугробы, стараясь уйти от этого страшного места.

– Ну уж нет, – проговорил Холодов.

Он прикинул, что конь по сугробам не пройдет, спрыгнул с седла и по пробитой дорожке поспешил за последним разбойником. Настиг быстро, ему не надо было разгребать снег.

Лиходей почуял сзади дыхание смерти, повернулся, поднялся. Его физиономия была рассечена ударом кнута, по бороде стекала кровь.

Он не просил о пощаде, загнанным зверем взглянул на Холодова, выдернул из-под тулупа нож и прохрипел:

– Ну, давай, иди, пес смердящий. Коли мне подыхать, то и тебе не жить.

Андрюша понял, что сейчас будет, и отстранился. Лиходей метнул нож, промахнулся и взвыл, как голодный волк. Удар сабли оборвал его.

Холодов вернулся к дороге, запрыгнул на коня и услышал голос Отрепьева:

– Как ты догадался, что лиходей метнет нож?

– Ему, Гриша, больше ничего не оставалось. Если только заколоть самого себя. А это не в повадках душегубов. А ты молодец. Не растерялся, как на подворье Романовых. Впрок пошел урок.

– Впрок, Андрюша. Что теперь делать будем?

– Как – что? Дальше поедем. Пакостей ждать больше не от кого.

– А этих тут оставим?

– Нет, с собой возьмем. Очнись, святой отец!

– Ну да, глупость сказал.

– Пусть полежат, на морозе не завоняют. Ты шапку потерял.

Отрепьев провел ладонью по волосам.

– Не заметил.

Он огляделся, увидел шапку, подъехал, поднял ее вместе с кнутом, саблю же разбойника забросил подальше в снег.

Через три часа всадники заехали на постоялый двор, притершийся к глубокому оврагу, за которым высился вековой лес. Служка лет пятнадцати принял коней.

Холодов и Отрепьев взяли с собой мешок с припасами и вошли в просторную комнату. За длинным столом без скатерти на лавках сидели шестеро мужиков. Перед ними стояли миски с нехитрой похлебкой, кружки с пивом. Они о чем-то говорили меж собой.

К новым посетителям подошел мелкий рыжий мужик, хозяин постоялого двора.

– Доброго здравия, гости дорогие. Проходите, присаживайтесь, места есть.

– И ты будь здоров, – произнес Холодов. – Как тебя звать-величать?

– Михайло Проня.

– Скажи, Михайло, у тебя отдельная комнатенка для нас найдется?

– Как не найтись. Для вас всего алтын.

– Не много ли будет? За половину курицу купить можно.

– Так то курица, а это комната. Теплая, засов изнутри.

– Ладно, – согласился Холодов, – алтын так алтын.

– Обедать тут будете или в комнату блюда принести?

– Здесь поедим.

Отрепьев тем временем подошел к красному углу, раздвинул занавески перед иконостасом и начал молиться.

– Откуда он? – спросил хозяин заведения.

– Тебе какое дело?

– Так спросил, гляжу, не слишком вы разговорчивы.

– А вот ты, Михайло, излишне болтлив.

– Так что подавать-то?

– Щи с курицей, остальное у нас с собой есть.

– У меня пиво есть.

– Квасу.

– Да, с тобой же монах. Щи, значит. Добро. И в комнате постелить. Этим жена займется.

– Спокойно у вас тут? – спросил Холодов.

– Когда как, бывает спокойно, а другой раз и драка завяжется. Особливо когда мужики выпьют без меры. Но вас это не коснется. Комнатенка малая, да отдельная.

– Ладно, ступай. Еду давай быстрее, оголодали мы.

– Угу. Значит, щи и квас.

Холодов и Отрепьев устроились на краю стола. Женщина поставила перед ними горшок с горячими щами, пустые миски, хлеб. Андрюша достал из мешка пироги.

Они отужинали на славу, расплатились с хозяином заведения за еду и ночлег и собрались пройти в комнату, как в помещение влетели двое мужиков, растрепанные, взволнованные, бросили тулупы на скамейки, запросили выпивки.

– Чего это вы такие очумелые? – спросил Проня.

Один из этих людей сел на скамью, прислонился к стене и буркнул:

– Очумеешь тут!

Второй опустился рядом, кивнул и пробормотал:

– Такого насмотрелись, не дай Господь!

– Да что случилось? Чего насмотрелись? – заинтересовались мужики, сидевшие за столом.

– Ехали через Буй-крепость, далее по тракту. А у Белой рощи мертвяки. Семь человек.

– Что за мертвяки? Уж не шайка ли Усача вылезла из кустов? – осведомился Михайло.

– Она самая. Там воевода Буйский был с ратниками, сказал, Усач с подельниками. Два разбойника слева, два справа, чуть далее один, а рядом в сугробе сам Усач. Того узнать трудно, башка пополам раскроена. И кровищи кругом!.. Еще один чуть поодаль, тоже с разрубленной головой. В снегу сабля валялась.

Хозяин постоялого двора перекрестился и воскликнул:

– Это что же? Выходит, достал-таки воевода душегубов?

– Да в том-то и дело, что воевода и его ратники позже подъехали, когда им случайный проезжий о трупах поведал.

– Тогда кто же разделался с Усачом и его шайкой?

– А вот это и неведомо. Воевода сам ничего толком не понимает. Одно ясно. Тех, кто порубил шайку, было всего двое. Только у одного своя сабля. Дружок его оружие уже в схватке добыл, потом выбросил.

– Да что это за богатыри такие?

Тут Холодов с Отрепьевым спокойно поднялись из-за стола и молча направились в комнату.

За спиной у них продолжался разговор:

– Воевода говорил, что на рассвете из Буя только двое и выезжали. Но это были не воины, один чернец, другой при нем, как товарищ.

– Так тут только что сидели монах и мужик с саблей.

– Нет, это не те. Какие из них воины? Чтобы со всей шайкой Усача справиться, надо и силу и опыт иметь немалый, а главное – хитрость.

Холодов с Отрепьевым слышали все это, потом прикрыли дверь. Голоса продолжали доходить до ушей, но уже куда тише. Понять, о чем шла речь, стало трудно.

Холодов взглянул на Отрепьева.

– Слыхал, Григорий, мы с тобой, оказывается, не воины. Не могли шайку Усача разбить.

– Не могли, и ладно. Пусть гадают, кто это сделал.

– Теперь дом, как улей, допоздна гудеть будет. Такая новость! – Холодов улыбнулся. – А какой повод выпить! Многие пострадали от шайки Усача, теперь же бояться некого.

Их разговор был прерван стуком в дверь.

– Кого это еще несет? – проговорил Андрюша, на всякий случай положил саблю поближе, чтобы успеть схватиться за рукоять, и отодвинул засов.

На пороге появился хозяин постоялого двора.

– Ты? – воскликнул Андрюша. – И зачем? Я заплатил за все.

– Не в том дело. Я по другому поводу решил зайти.

– Ну проходи, раз пришел. Только, Михайло, ненадолго. Мы спать хотим.

– Ненадолго. – Михайло взглянул на постели, устроенные женой на широких лавках вдоль бревенчатой стены. – Перины-то взбиты? Чисты ли простыни?

Холодов посмотрел на него.

– За этим ты явился? Все хорошо, мы довольны.

– Ну и слава богу. – Хозяин двора замялся. – Тепло. Или подбросить дров в печь?

– Ты чего, Михайло, вокруг да около бродишь? Говори, с чем явился, не кружись.

– Я знаю, что Усача с шайкой вы извели.

Холодов изобразил удивление.

– Ты выпил, что ли, Михайло? Оно и понятно. С радости. Усач доставлял вам много хлопот. Но это не повод нести околесицу.

– Выпил я немного. А насчет околесицы, так служка мой, Алешка, коней ваших в конюшню устраивал и кровь на них видел. Вы не ранены, откуда она? Из Буя на рассвете выехали двое, один из них монах. Двое же, по словам воеводы, и бились с шайкой Усача. До вас и после со стороны Костромы никто не проезжал. Только мужики, которые застали у Белой рощи мертвяков и воеводу с ратниками. Вот и получается, что кроме вас некому было порубить всю шайку.

– Не пойму я, Михайло, чего ты хочешь, – сказал Андрюша.

– Так я поблагодарить пришел за избавление от Усача. Из-за него у меня дело к разорению шло. Люди боялись ездить этой дорогой. Теперь же все пойдет по-другому.

– Коли считаешь, что это мы, дело твое. Только не болтай об этом при народе.

– Конечно, не буду. Вам же тогда спать не дадут. Двор и так всю ночь гулять будет. За это не беспокойся. И вот еще, возьми. – Хозяин постоялого двора протянул Холодову деньги. – Это то, что ты заплатил за постой и кормежку.

– Почему возвращаешь?

– Считайте, что вы мои гости.

– Странный ты человек, Михайло. Ладно, возьму. От денег только дурак отказывается. – Андрюша забрал монеты.

– Ну все, – сказал хозяин двора. – Пойду я.

– Да иди, с Богом.

Дорога до Москвы заняла неделю. Ранним утром товарищи въехали на подворье князя Харламова.

Степан Закатный улыбнулся во весь рот и заявил:

– С приездом, гости дорогие! Иван Дмитриевич уже ждет. Он как знал, что вы сейчас приедете. А тебя теперь как величать, Юшка?

– Отцом Григорием.

– Гляди-ка! – Степа усмехнулся. – Отец.

– Это по чину. Но можешь звать и просто Гришей.

– Лады.

– Князь у себя? – спросил Холодов.

– В зале. Давайте коней и ступайте к нему. Дорогу знаете.

– Знаем.

Холодов и Отрепьев поднялись в большую залу, почтительно поприветствовали хозяина дома.

Князь подошел к Отрепьеву, оглядел его со всех сторон.

– Вроде и расстались недавно, а возмужал. Это хорошо. Как жилось, Григорий, в монастыре?

– С Божьей помощью неплохо.

– Ой ли? Небось с трудом привыкал к монашеским порядкам.

– Как бы то ни было, привык.

– Вот и славно. Сегодня у меня побудете, отдохнете с дороги, в баньке попаритесь, а завтра, Григорий, тебе следует быть в Чудовом монастыре. Архимандрит Пафнутий о том знает, примет. Поначалу поживешь в келье деда Замятни, ну а что далее, о том разговор будет вечером. С подворья ни шагу. Я отъеду по делам, как стемнеет, буду, тогда и побеседуем.

– А Иван Петрович не на Москве?

– Нет и покуда не будет. У него дела в Новгороде. А вот Федька Костыль должен подъехать к вечеру.

– На что он-то здесь?

– Тебе, Андрюша, в помощь. Так князь Губанов решил.

– Понятно.

– Где ваша комната, знаете. Ступайте. Как вернусь из города, Степан вам сообщит. Встретимся здесь же.

– Да, князь.

Когда тьма накрыла Москву, Степан сообщил друзьям о возвращении хозяина. Холодов с Отрепьевым прошли в залу.

Харламов сидел в своем кресле. Андрюша и Григорий устроились на лавках. Объявился и Фадей Костыль, поклонился каждому, обнялся с Холодовым, Отрепьевым.

– Как там Иван Петрович? – спросил у него Холодов.

– Жив-здоров, чего и вам желает. – Костыль присел рядом с Холодовым.

– Теперь поговорим, – сказал Харламов. – Тебе, Григорий, с утра следует убыть в Кремль, в Чудов монастырь. Настоятель примет тебя. Постарайся там не задерживаться. Способностей у тебя много, в том числе к красивому письму. Пользуйся ими. Ты должен стать примером для всей братии, приглянуться архимандриту, продвинуться в своем положении. Интересуйся жизнью царевича Дмитрия. Без напора, но постоянно. Надо, чтобы это заметили.

– Прости, князь, а коли спросят, почему я так интересуюсь Дмитрием?

Харламов усмехнулся.

– Надо добиться, чтобы спрашивали. Ответ же твой будет простой. Ты желаешь как можно больше знать о сыне первого русского царя Ивана Васильевича. Особо же тебя смущает, как он мог сам заколоться в игре.

– А о болезни его я знаю?

– Знаешь, слышал в Железноборовском монастыре. Кстати, Григорий, ты еще не забыл, как падучая бьет человека?

– Нет, князь, не забыл.

– А ну покажи, а мы посмотрим.

Отрепьев посреди залы изобразил то, чему его когда-то научил знахарь.

Князь остался доволен тем, что увидел.

– Хорошо, Григорий. Если бы я не знал, что ты здоров, то не сомневался бы в том, что у тебя черная немочь. Но в монастыре упражняться не надо. Не дай бог кто увидит. Монахи Чудовой обители пользуются большей свободой, нежели все прочие, на Москву выходят. Андрюша и Фадей всегда будут рядом, не показывая, что знают тебя. В нужный момент они скажут, что делать, или напротив, от чего воздержаться. Коли понадобится разговор с ними, то найди такое место, где ваша встреча не привлекала бы особого внимания.

– Позволь сказать, князь.

– Говори.

– Я не уверен, что в Чудовом монастыре не прознают о моей службе Романовым и о том, что во время разгрома их подворья я был там.

– Не думай о том. Если и прознают, то от гнева Бориски тебя спасет ряса. Монахов у нас не трогают. Посему князь Губанов и придумал отправить тебя в монастырь. Вернее, это одна из причин.

– А что, были и другие?

– Были, Григорий, но не след задавать лишних вопросов.

– Да, князь.

– Всем все ясно?

– Один вопрос, князь, – сказал Холодов.

– Ну?

– Нам с Фадеем завтра проводить Григория в Кремль?

– Нет! Вам с Фадеем с утра быть на подворье. Григория выведет Степан. Дальше он и сам дорогу к Кремлю найдет. Тут недалече. На вопрос же архимандрита о том, как добрался до Москвы, ты, Григорий, ответишь, что где пешком, где на попутных подводах.

Холодов как-то озабоченно погладил бородку.

Харламов заметил это и заявил:

– А ведь ты что-то скрыл от меня, Андрюша!

Тот выдохнул и сказал:

– Каюсь, князь. Думал, Григорий расскажет, но…

Лицо Харламова вмиг стало суровым.

– Говори!

Холодов в подробностях рассказал о стычке с шайкой Усача.

Выслушав его, Харламов ударил ладонями по подлокотникам кресла.

– Зачем было встревать в драку? Ведь поняли же, что впереди засада. Возможность развернуться и уйти у вас все-таки была, хоть ты и говоришь иначе. Что, кровь взыграла? А не подумал ты, холоп, что с тобой случилось бы, если бы пострадал Григорий? Благодари Господа, что обошлось. – Князь вонзил в Холодова острый взгляд. – Кто еще знает о вашей стычке? Всех ли разбойников вы убили? Не оставили ли кого живым?

– Положили всех, князь. Стычку никто не видел. Мы ни с кем о ней не говорили.

Отрепьев взглянул на старшего товарища. Он понял, почему тот умолчал о разговоре с владельцем постоялого двора. Андрюша не знал, как воспримет это князь. От Харламова, да и Губанова можно ждать всего. Посчитают князья, что владелец постоялого двора, его жена и служка представляют опасность, пусть мизерную, и порешат замести следы. Сгубят всех, как того старого знахаря.

– Ну, гляди! – проговорил Харламов. – Поверю, хотя и с трудом. Ступайте, устал я что-то.

На следующее утро Григорий Отрепьев предстал перед настоятелем Чудова монастыря архимандритом Пафнутием. Тот принял его приветливо, благословил и определил на житье.

Усердие Григория, его отточенный, каллиграфический почерк и способность лаконично излагать мысли тут же были отмечены настоятелем. Отрепьев проявил себя, как составитель похвал московским чудотворцам. Он действительно оказался очень способным молодым человеком, в двадцать лет был возведен в сан дьякона. Вскоре на него обратил внимание сам святейший патриарх, и Григорий был переведен к нему.

До этого в Чудовом монастыре, как и наказывал князь Харламов, Григорий вел частые беседы с монахами о подробностях гибели царевича Дмитрия. Он интересовался и правилами придворного этикета.

На патриаршем дворе Отрепьев ценился не только как обладатель красивого почерка, но и как даровитый литератор. Он продолжал составлять похвалы святым.

Григорий вошел в свиту патриарха, участвовал в службах, проводимых святейшим, присутствовал на заседаниях Боярской думы. За короткий срок Отрепьев достиг таких высот, которые были недоступны для других служителей церкви.

Дьякон Отрепьев пользовался известной свободой перемещений, часто выходил к торговым рядам. Погожим майским днем Григорий решил пройтись по рынку, просто развеяться.

Там он увидел Фадея Костыля, который жестом позвал его за собой. Григорий пошел за холопом князя Губанова. В переулке, где народу не было, их встретил Холодов. Костыль остался на страже, держался неподалеку.

– Здравствуй, отец Григорий!

– Здравствуй, Андрюша. Давно не виделись.

– Надобности не было, а прийти к тебе просто так как к товарищу я, сам понимаешь, не мог.

– А теперь что?

– Разговор есть, Гриша.

– Давай поговорим.

– Как жизнь?

– Все хорошо с Божьей помощью.

– Наслышан о твоем продвижении. Молодец. Князья довольны, их ожидания оправдались.

– Так и я доволен.

– Товарищей в монастыре завел?

– Трудно было, но завел двоих.

– Кто такие?

– Один Мисаил Повадьин, выходец из мелкопоместных дворян, простак, любитель винца выпить. Удивляюсь, как он смог пристроиться в Чудовом монастыре.

– Второй?

– Старец Варлаам Яцкий.

– Старец? В годах?

– Да, лет пятидесяти. Его родственники служили в Коломне, где и отец мой, знали его. Варлаам сильно хворал, не помогали ни зелья знахарей, ни лекари. Думал, что душу Богу отдаст, позвал священника. А тот молитву прочитал, и полегчало Варлааму. Потом он пошел в монастырь.

– Кто-то хлопотал за него?

– Не знаю, Андрюша, но вот что интересно. Варлаам молвил, что познакомился с Мисаилом не где-нибудь, а в доме князя Ивана Ивановича Шуйского. В подробности, извини, не вдавался.

Холодов погладил бородку.

– Да, это на самом деле интересно. Скажу о том Харламову. Он через людей своих прознает, что связывает Шуйского и простоватого монаха, а также как сам Варлаам оказался в его доме. Как считаешь, удастся тебе подбить Мисаила и Варлаама уйти с тобой?

– А скоро ли уходить придется?

Холодов посмотрел на Отрепьева.

– Слышу недовольство в твоем голосе. Что, по душе нынешнее положение?

– По душе, Андрюша. Но я понимаю, что это лишь часть замысла князей.

– Верно мыслишь. Должность дьякона, пусть и приближенного к самому патриарху Иову, не для тебя. Настанет время, когда ты будешь смеяться над тем, что считал нынешнее положение весьма высоким и достойным. Но к делу. Ты не ответил на вопрос.

– И ты не ответил.

– Будем собачиться?

– Нет, Андрюша, просто от того, когда придется уходить, зависит и мой ответ.

– Уже недолго осталось, месяца два-три.

– Скоро. Мисаил пойдет точно, а вот Варлаам?.. Думаю, сумею уговорить и его. Варлаам человек умный. Он в отличие от Мисаила, которому подавай любое приключение, лишь бы не скучно было, сможет оценить всю выгоду, которую получит, если поддержит царевича Дмитрия. Вот только одного, Андрюша, не могу взять в толк. Зачем они нам? Я бы и один ушел. Или с тобой и Костылем. С вами лучше, безопасней.

– Так решили князья, Гриша. При первой же возможности сообщи своим монахам, что ты и есть царевич Дмитрий. Сделай это как бы в шутку, чтобы потом можно было пойти на попятный. Погляди, как воспримут монахи такую новость. Коли поверят, спроси, поедут ли они с тобой добиваться правды и трона, принадлежащего тебе по закону?

– Не опрометчиво ли это?

Холодов пропустил слова Отрепьева мимо ушей.

– Слушай дальше. Итак, ты поговоришь с Мисаилом и Варлаамом, убедишься в том, что они пойдут с тобой. Потом тоже как бы невзначай обмолвись в присутствии архимандрита Пафнутия либо еще кого из влиятельных духовных лиц, что ты хорошо изучил жизнь и деяния первого русского царя Ивана Васильевича Грозного и события, связанные с восшествием на престол Бориса Годунова. Тебе кажется, что ты и сам можешь стать государем всея Руси.

– Так меня за это, Андрюша, тут же в пыточную избу отправят за измену. Сана лишат и вздернут на дыбу.

– Не волнуйся и не бойся. Мы рядом. Если уж из подворья Романовых тебя вытащили, то из Кремля и подавно. Помни, тебе ничего не грозит. Повторяю, разговор с Пафнутием или кем-то еще из духовного руководства проведешь только после того, как определишься с монахами. Торопиться не след, но и затягивать тоже.

Отрепьев вздохнул.

– Ладно, как сказано, так и сделаю.

– Вот и ладненько, Гриша. А теперь ступай по своим делам. Рад был видеть тебя.

Спустя неделю Отрепьев сказал Мисаилу Повадьину и Варлааму Яцкому, что он – царевич Дмитрий, Божьим соизволением спасшийся в Угличе. Услышав такое, оба тут же согласились идти с ним хоть на край земли, лишь бы восстановить справедливость и возвести на русский престол законного наследника. Мисаил находился больше под влиянием эмоций, Варлаам же быстро просчитал, какие блага сулит ему возвышение Отрепьева.

Заручившись их обещаниями и клятвами союзников, Григорий решился на разговор с архимандритом Пафнутием. Благо к тому и повод был. Настоятель Чудова монастыря сам вызвал к себе дьякона и поручил ему составить похвалу святому чудотворцу московскому Ионе. Тогда-то Отрепьев и сказал ему, что может стать русским государем.

– О чем ты, Гриша? Какой престол, какой государь? Ты дьякон, и вдруг царь?

– А что, отче, разве Борис Федорович Годунов царских кровей? Он тоже с низов начинал.

– Не мели глупость. Сравнил себя с Борисом Федоровичем! Годунов, почитай, десятилетие у верховной власти стоял, был рядом с Иваном Васильевичем и сыном его Федором. А ты кто?

– Кто знает, может, у меня прав на престол больше, чем у Бориса Федоровича и сына его.

– Не смей о том даже думать!

Отрепьев сменил тон и изобразил покорность.

– Прости, отче, за глупые слова.

– Вот так-то лучше. Займись работой.

– А коли патриарх призовет?

– Призовет, будешь делать то, что повелит святейший, в остальное время занимайся каноном.

– Слушаюсь, отче.

Архимандрит оставил Отрепьева в келье, где все было приготовлено для письма, сам же прошел в свою. Там его ожидал митрополит Ростовский Варлаам.

Он заметил озабоченность настоятеля монастыря и спросил:

– Случилось что, отец Пафнутий?

Тот присел в кресло.

– Как сказать? Даже не знаю.

– Коли не тайна, то поделись.

– Ты о дьяконе Григории, который славен своими способностями составлять похвалы святым, слышал?

– Конечно, и слышал, и видел. Примерный чернец. Со временем добьется высокого положения, коли уже сейчас, в свои годы, пользуется милостью патриарха.

– Высокого, – проговорил Пафнутий. – Такого, что выше некуда.

– Что-то я плохо понимаю тебя, отец Пафнутий.

Настоятель Чудова монастыря рассказал митрополиту о мечтаниях Отрепьева.

Тот ахнул и заявил:

– Ух, куда хватил чернец! И как такое ему в голову могло прийти?

– Сам удивляюсь без меры. Всегда тихий, покорный и вдруг на тебе – сам царем стану. А более всего удивительны слова его о правах на престол.

– Надо было выяснить у него, что он под этим имел в виду.

– Спрошу. Сразу как-то невдомек было.

– Такие мысли надо на корню изводить. От них смута может подняться в обители.

– Этого я не допущу.

– А гляди-ка, отец Пафнутий, какое странное совпадение. По Москве, да и многим иным городам и селам уже ходят слухи о том, что царевич Дмитрий жив, и тут же твой инок заявляет о правах на престол. Не имел ли в виду Григорий, что это именно он и есть?

– Не приведи господи, отец Варлаам. Хотя кто знает, чего дальше ждать. Ох и неспокойные ныне времена.

– Ныне? Неспокойно стало, когда род Рюриковичей оборвался смертью царя Федора Ивановича.

– Ты прав. А не наказание ли это нам Господне?

– За то, что Борис Федорович получил благословение Церкви на царство?

– Да.

– Пути Господа яко же и поступки Его неисповедимы.

– Это так. Что-то нехорошо мне, отец Варлаам. Прилягу я.

Митрополит Ростовский поднялся.

– Полежи да лекаря позови, пусть посмотрит, а я поеду на подворье патриарха.

– Ты, отец Варлаам, покуда не говори ему о речах Григория. Ляпнул он, не подумавши, а сейчас сожалеет, раскаивается, да и слова его пустые. Шума же может быть много. Как разберусь, сам совет с патриархом держать буду.

– Конечно, отец Пафнутий, не беспокойся. Патриарх ничего не узнает.

Митрополит Ростовский покинул Чудов монастырь и сдержал слово. Патриарх Иов в тот день ничего о разговоре архимандрита Пафнутия и дьякона Григория не узнал. О том проведал государь всея Руси Борис Федорович Годунов, потому как именно к нему направился из монастыря митрополит Варлаам.

Царь в тот момент чувствовал себя неважно. Его опять мучила подагра, но он принял митрополита и выслушал его. После этого Годунов, не раздумывая, повелел сослать чернеца в отдаленную обитель.

О повелении государя, естественно, стало известно князю Харламову, всюду имевшему своих людей. Он послал в Кремль Холодова. Андрюша встретился с Григорием. Тот тут же покинул Чудов монастырь и в сопровождении Холодова и Костыля направился в родные края, в Галич.

В это время в свои права вступило лето 1601 года, принесшего России бесчисленные бедствия. Лето первого года великого голода на Руси.

Глава 8

В начале июня беглый чернец Григорий, Андрюша Холодов и Фадей Костыль наконец-то добрались до Галича. На дорогу ушло немало времени. Причиной тому были дожди, зарядившие еще на выезде из Москвы и продолжавшиеся вот уже третью неделю. Они превратили дороги в грязное месиво. Вода заливала поля, вспенивала и поднимала реки. Путники едва передвигались.

С едой становилось худо. Не хватало хлеба, а тот, который владельцы постоялых дворов еще имели, дорожал изо дня в день. Не единожды на ямах путники слышали от бывалых людей, проживших долгую жизнь, что коли не уйдут дожди к июлю, то быть на Руси голоду. А с ним и мору. А дожди все шли и шли.

Въехав в Галич, Григорий взглянул на Холодова и сказал:

– Ко мне поедем. Матушка встретит, в доме места всем хватит.

– Нет, – заявил Холодов. – Князь Харламов повелел нам встать в Галиче и ждать гонца. Посему остановимся у дядьки моего, кузнеца Игната. У него изба большая, уместимся в подклети. Я там жил, когда к тебе, Гришка, приезжал да бою сабельному учил. Помнишь?

– Как такое забыть? Но приютит ли нас твой дядька? Теперь не до гостей стало. Семью прокормить бы, а тут три рта лишних.

– У нас своих запасов дня на два хватит, деньгами князь Харламов снабдил. А если они есть, то и еда будет.

– Ну, коли так, тогда конечно.

Вечерело, когда путники подъехали к усадьбе кузнеца. Ворота были закрыты. Пришлось стучать под громкий лай огромных мохнатых псов.

– Смотри-ка! – сказал Фадей. – Собаки как волки матерые. Где твой дядька взял таких?

Холодов пожал плечами.

– Раньше их не было, теперь понадобились. Но это значит, что семья дядьки Игната не бедствует. Псов тоже кормить надо. Наверное, остается еда со стола.

– Кто там? – послышался тревожный голос кузнеца.

– Я это, дядя Игнат, Андрюша. Со мной товарищи.

– Андрюшка? И чего заявился?

– Так открой, расскажу, зачем заглянул к тебе.

Кряхтя, кузнец снял засов, приоткрыл калитку, бросил быстрый взгляд на всадников.

– Трое? Не до гостей теперь, Андрюша. Не обижайся, но ехали бы вы дальше.

Псы пытались просунуться через ноги кузнеца со двора. Кони путников беспокоились.

– Убери собак, дядя Игнат.

– Чего их убирать? Говорю же, не до гостей.

– Так мы же не с пустыми руками к тебе. Деньги, слава богу, есть.

– Деньги, говоришь? – Саранов глубоко вздохнул, поскреб шевелюру. – И много их у тебя?

– На все хватит, доволен будешь. Да не держи нас на улице, ведь видишь, что промокли до нитки.

– Ладно. – Кузнец убрал псов, открыл ворота. – Заезжайте. Коней в конюшню, где она, Андрюша, ты знаешь. Там сено, вода.

Путники поставили коней в стойла, обтерли их тряпицами, дали сена, воды. Из конюшни они прошли в дом, в сенях сменили одежду на сухую, имевшуюся в запасе, и двинулись в горницу.

Купец сидел за столом, рядом супруга.

Холодов поприветствовал ее:

– Доброго здравия, тетка Ольга.

– И тебе, и товарищам твоим, Андрюша.

– Чего там у нас из еды осталось? – спросил у нее кузнец.

– Щи да рыба.

– Неси, что есть, да хлеб побереги. Не знаю, когда Герасим муки подвезет.

– Да, Игнат, я сейчас.

– И вина хлебного занеси.

– Добро.

Саранов посмотрел на незваных гостей.

– Ну и чего стоим? Садитесь на лавку.

Путники присели напротив хозяина, который все еще неприветливо глядел на них.

– Ты что о деньгах говорил, Андрюша? – спросил он.

– Есть деньги, дядя Игнат. За каждый день алтын платить буду. Нам немного надо.

– В подклети комната, ты жил там. Постой постоем, Андрюша, а за харчи добавить бы надо. Сам знаешь, каково теперь с ними.

Холодов улыбнулся.

– Вижу, водятся они у тебя, дядя Игнат.

– А чего ж им не водиться? У хорошего хозяина иначе быть не может. Не то что у голытьбы. У тех завсегда в закромах пусто. Потому как работать не хотят.

– Ладно, чтобы не было больше разговоров, договоримся так. За еду, жилье, кормежку коней, уход за ними в день плачу пять копеек.

Кузнец ударил ладонью по столу.

– Порешили. Долго ли гостевать собрались?

– Не знаю. Неделю, может, месяц, а то и завтра же съезжать придется.

– Тогда деньги давай за день вперед.

Холодов достал из потайного кармана монеты, положил на стол. Они тут же исчезли в широкой руке кузнеца.

Жена хозяина подворья принесла щи, слега сдобренные салом, отварных карасей, хлебное вино в кувшине, чарки, по куску ржаного хлеба на каждого, братину с квасом.

Саранов собрался разливать пенник и квас, но Холодов остановил его:

– Погоди, дядя Игнат, у нас с собой тоже припасы имеются. Немного, но есть. А то тетка не слишком раздобрилась.

– Это сейчас, Андрюша. Она же не знала, что ты платить станешь. Завтра будут вам щи понаваристей, пироги, стерлядочка копченая.

– Это завтра, а мы сейчас проголодались, да и беречь добро надобности нет, пропадет. – Холодов кивнул Костылю.

Тот принес котомку, оставленную в сенях, выложил на стол яйца, вареную курицу, кусок пирога с капустой.

– Вот, – проговорил Андрюша. – Теперь разливай.

Кузнец налил в чарки хлебного вина, Григорию – квасу. Все выпили, принялись за еду, быстро расправились с ней и расстегнули вороты рубах. Только Григорий не тронул рясу.

– Что-то я твоего старшого сына не вижу, – сказал Холодов. – Он уже спать завалился?

Саранов довольно крякнул.

– Герасима нет на подворье. Он теперь работник.

– При кузнице?

– Нет, у Герасима другие способности обнаружились. К торговому делу.

– Чем же он торгует?

– Не сиделец какой-нибудь. Он сейчас в Костроме. Пристроил я Герасима к купцу Шумному Василь Митричу. Тот одних лавок десять штук держит, своя ладья, работников больше дюжины. Знаю его давно, договорился, чтобы Герасим поработал у него. Сын способным оказался, быстро в помощники купца выбился. Василь Митрич уже доверяет ему товар получать, деньги дает. Коли так дело пойдет, то Герасим и сам в купцы выбьется. Вот ждем его. Должен зерна привезти. А оно теперь в хорошей цене. Вон как дождь льет. Поля развезло, посевы гниют. Даст Господь, образуется все, а если нет? Тогда худо придется. Поэтому Шумной с Герасимом зерно теперь и скупают.

– Спасибо тебе, дядя Игнат, за хлеб-соль. Пора и на отдых.

– Ступайте. Ольга туда уже белье отнесла. Под дождь спится крепко.

Дождь лил, не переставая. Озеро и река Векса вышли из берегов, затопили ближние поля. Жителям некоторых деревень пришлось перебираться в город. Отрепьев, Холодов и Костыль безотлучно находились на подворье кузнеца и уже целую неделю сходили с ума от безделья.

На восьмой день к вечеру кузнец подошел к Андрюше и сказал:

– У ворот всадник. Говорит, что ему нужен ты.

Холодов встрепенулся.

– А как его звать, не сказал?

– Нет. Говорил только, что из Новгорода он.

Андрюша вышел во двор, на котором стояли огромные лужи, открыл калитку и сразу узнал Смеяна Кравца, человека князя Губанова.

– Смеян, доброго здоровья.

– И тебе, Андрюша. В дом впустят? А то промок я.

– Без разрешения хозяина не могу.

– Открывай, – раздался голос.

Во двор вышел Саранов.

Холодов открыл ворота. Всадник въехал, соскочил с коня.

– Поставьте в стойло, бросьте сена и напоите, – сказал хозяин дома.

Потом Холодов провел гонца в комнату.

Костыль радостно встретил товарища:

– Здорово, Смеян! Женился уже или все еще холостым ходишь?

– Хотел с Ириной по началу месяца свадьбу справить, да дожди проклятые все испортили.

– А чем дожди свадьбе-то могли помешать?

– Так гулять-то собирались у реки, на лугу, там столы поставить, скамьи, чтобы всяк, кто хотел, мог зайти. А тут и луг залило, и река из берегов вышла, и еда подорожала. Обратился к князю. Иван Петрович повелел погодить, будет еще время. Ну и отложили.

– Ясно. А с чем приехал?

– Может, поначалу дадите сухую одежу?

Холодов дал свою одежду. Мокрую вывесили в сени.

Григорий Отрепьев в разговоре не участвовал, но чувствовалось, что он был напряжен. Просто так из Новгорода князь Губанов гонца не пошлет.

Так и вышло.

Перекусив тем, что осталось после завтрака, Кравец сказал:

– Слушайте меня, друзья. Расскажу, что повелел князь Иван Петрович.

– Погоди!

Холодов прошел к двери, выглянул в сени, убедился в том, что там никого нет. Он оставил дверь открытой, чтоб слышать, если кто зайдет, вернулся к столу.

– Говори.

– Велено вам переехать в Муром.

Холодов, Отрепьев и Костыль переглянулись.

– В Муром? – переспросил Андрюша. – Почему? Я там никого не знаю. – Он посмотрел на Отрепьева. – Может, у тебя, Гриша, в Муроме есть родственники?

– Нет, – ответил Отрепьев.

– Переехать надо на подворье боярина Кошкина Степана Яковлевича, – сказал Кравец.

– А это кто такой? Я о нем никогда не слыхал, – проговорил Костыль.

– А этого вам знать не следует. Выезжать с утра, неделя на дорогу.

Тут Отрепьева прорвало:

– Не понимаю, чего князья нас посылают то на Москву, то в Галич. Теперь еще и в Муром. За нами что, погоня учинена?

Кравец равнодушно пожал плечами.

– Этого не знаю и знать не должен. Мое дело малое. Передал повеление, поехал обратно.

Холодов покачал головой и спросил:

– Кошкин-то этот хотя бы предупрежден о нас?

– Конечно, предупрежден. Иван Петрович недавно наведывался к нему. Я с ним был.

– А не знаешь ли ты, Смеян, куда князь наш ездил, когда мы на Москве у Харламова были?

– И знал бы, не сказал. Ты же знаешь, как у нас с этим.

– Не намекнешь?

– Не приставай. Не знаю, да и все.

– А Иван Петрович подумал, какие теперь дороги, сколько лихих людей по ним бродит?

– Подумал, поэтому велел вам пробираться лесами, к ямам выходить под утро. День отсыпаться, ночью идти.

– Легко сказать, по лесам.

– Сейчас это удобнее, нежели по трактам.

– Да, те сильно развезло, не проедешь.

– Вот такие дела, друзья, – сказал Кравец. – Мне место тут найдется? Устал больно, без отдыха, почитай, до вас добирался.

– Найдем. Поговорю с дядькой Игнатом, будет тебе и лавка, и постель. С нами пойдешь?

– Нет, в Новгород велено вернуться.

– Значит, князь Губанов сейчас на своем подворье?

– Был там, но собирался на Москву.

– Ладно, погоди. – Холодов вышел на крыльцо.

Там стоял Саранов.

– Меня ждешь, дядька Игнат?

– Тебя, Андрюша. Кто это к вам приехал?

– Это наш человек. У меня для тебя хорошая новость.

– И какая же?

– Мы завтра уезжаем.

Саранов заметно повеселел.

– Вот как? И куда?

– Далеко, дядька Игнат. Не надо спрашивать об этом.

– Надо сказать Ольге, чтобы харчей вам в дорогу собрала.

– Не помешало бы. Я за все заплачу.

– Андрюша, цены-то за неделю вон как выросли!

– Так говори, сколько с меня. Все получишь.

– После. На сколько дней и человек собирать?

– На троих. На пару дней.

– Угу. Скажу Ольге, соберет.

– Еще, дядя Игнат, нужна лавка для приезжего и постель. Человек долго ехал, устал, отдых требуется.

– С вами уйдет?

– С нами.

– Добро, сделаем. Только, Андрюша, ты уж не держи обиду, за приезжего доплатить надобно.

– Завтра за все расплатимся. Уговор?

– Уговор.

Холодов вернулся в комнату. Жена кузнеца тут же принесла туда перину, простыни, подушку, одеяло. Смеян Кравец тут же застелил свободную лавку, лег и заснул крепким сном.

Костыль пошел в конюшню, бросил коням сена, наносил чистой воды.

Холодов с Отрепьевым уселись у стола.

– Почему князь Губанов отправляет нас в Муром? – спросил Григорий.

– Почем мне знать, Гриша?

– Но догадки какие-то у тебя есть?

– Ты же и сам знаешь, что угадать мысли князей невозможно.

– Чувствую, что они прикажут нам оттуда на Москву возвращаться.

– С чего взял?

– А почему тогда я Варлаама и Мисаила к себе заманивал?

– Думаешь, только из-за них придется нам на Москву ехать?

– Иного повода не вижу. Бежать в Литву мы могли бы и отсюда. Но без Варлаама и Мисаила делать это нельзя. Вот и посылает нас князь Губанов в Муром, дабы ближе к Москве быть, а сам тем временем вместе с князем Харламовым еще какую каверзу учинит.

Холодов махнул рукой.

– Не забивай голову, Гриша. Сколько ни думай, а до замысла князей не докопаешься.

– Это и гнетет, Андрюша. А может, сорвался он, и князья решили сдать нас людям Годунова?

– И для этого столько кружить? Гришка, сдавать нас выгоды нет. В пыточной избе мы молчать не будем, а знаем много. Если нас убирать, то совсем.

– Наверное, в Муроме это проще всего сделать.

– Опять не то, Гриша. В Муроме шум поднимется, городишко малый, всё и все на виду. А зарезать себя как овец неразумных мы не дадим. Князь Губанов это хорошо понимает. Но ты прав, надо быть осторожней и держаться вместе.

– Долго ли нас разлучить? Приедем в Муром, а боярин Кошкин скажет, вертайся-ка ты, Андрюша, в Новгород, Костыль, езжай на Москву, а ты, отец Григорий, побудь покуда здесь. Таково, мол, повеление князя Губанова. Ты не доедешь до Новгорода. Фадей сгинет по дороге на Москву. Меня тихо удавят в доме боярина. Останутся только слухи о выжившем якобы царевиче Дмитрии, которого никто и не увидит. Разве так быть не может?

Холодов вздохнул и ответил:

– Да, может быть по-всякому. Только князья не из тех, кто сдает назад. Они хорошо знают, что если сорвется дело, то им опалой не отделаться. Бориска им головы с плеч мигом снесет за измену. После нас следов остается много, Гриша, все не убрать. Нет, ты нужен князьям.

В комнату вернулся Костыль, посмотрел на товарищей и спросил:

– А что это вы смурные такие?

– С чего веселиться, Фадей? С того, что завтра придется по лесам да под дождем пробираться?

– Впервой, что ли? Ночью не заплутаем. От лихих людей отобьемся, коли что. Деньги есть, без харча по дороге не останемся. Да и потом, у боярина голодать не будем.

– Вот Гриша думает, что князь Губанов отправляет нас в Муром, чтобы потом послать на Москву.

– Андрюша, тебе ли не знать князя? Он может многое. Пусть на Москву. Наше дело – исполнять повеления.

– Так тому и быть. Утром встанем, собираться начнем. Надо выспаться хорошенько. Вечером тронемся.

К исходу следующего дня путники отправились в дорогу. Смеян Кравец двинулся в Новгород, Холодов, Отрепьев и Костыль – в Муром.

К началу июля они прибыли в этот древний город. Дом боярина Кошкина нашли быстро. Подворье богатого вельможи, влиятельного не только в Муроме и во Владимире, но и на Москве, раскинулось на высоком берегу Оки. Потому вода и не дошла до крепкой городьбы.

За ней стоял большой двухэтажный дом, совсем новый, из свежего дерева. Рядом еще один, меньших размеров, по соседству баня, хозяйственные постройки, конюшня. За большим домом сад. Подворье стояло на покатом месте, потому дождевая вода на нем не задерживалась, по сливам, специально вырытым для этого, стекала в Оку.

Холодов подъехал к калитке, ударил по ней железной скобой. Дело было ранним утром, потому охранник вышел не сразу. Он был богатырского роста и сложения, сабля на поясе казалась игрушкой.

Охранник взглянул на приезжих и хрипло спросил:

– Кто такие? Чего надо?

– Это подворье боярина Кошкина? – осведомился Андрюша.

– Оно самое и есть.

– Передай боярину, что прибыли отец Григорий, Андрюша Холодов и Фадей Костыль по повелению князя Ивана Петровича Губанова.

– Лады, передам, ждите. – Богатырь ушел, вскоре вернулся, открыл ворота. – Заезжайте. Коней в конюшню, она справа, там за ними присмотрят. Сами ступайте в малый дом. Там вас встретят.

На крыльце стоял человек лет тридцати, явно не хозяин.

– Мы от князя Губанова, – сказал Холодов.

– Знаю, – ответил мужик. – Я помощник Степана Яковлевича. Боярин распорядился обустроить вас, накормить, определить на отдых. Комната готова. Завтрак скоро.

– А самого боярина увидеть нельзя?

– Придет время, увидите. Проходите, устраивайтесь, трапезная сразу слева, торцевая комната ваша. Сухая одежа при себе есть?

– Есть.

– Добро. Переодевайтесь, мокрые и грязные тряпки бросайте в сени, бабы постирают, обсушат. Завтракайте и отдыхайте. Боярина увидите, как позовет.

– Надо поначалу глянуть, как кони устроены.

– О них не беспокойся. Сена вдоволь, воды тем более. Уж ее-то нынче в достатке.

– Как тебя-то звать? – спросил Отрепьев.

– Зови Иваном Теребовым. Коли что нужно будет, при вас служка Санек, малой еще, но шустрый и исполнительный. За вами, уж не обессудьте, будет смотреть Семен, тот самый человек, который впускал вас на подворье. – Холодов помрачнел.

– Что значит смотреть? Мы не дети малые.

– А то и значит.

– Приветливо у вас встречают гостей.

– Боярин не любитель, когда на подворье чужаки, но и отказать князю Губанову не мог.

– И долго нам тут сидеть придется? – спросил Фадей Костыль, габаритами не уступающий богатырю Семену.

– Это тоже узнаете от боярина.

– Ладно. – Костыль завелся. – Но Семену своему передай, сунет нос свой куда не надо, отшибу!

– Ты считаешь, что можешь выставлять свои условия в чужом доме?

– А мы и без него обошлись бы, если бы не повеление князя Губанова. Хватит болтать попусту, покажи нам нашу комнату.

Теребов обернулся и кивнул:

– Санек!

Тут же откуда-то сбоку появился малец с живыми, умными глазами и шевелюрой цвета соломы:

– Да, Иван Иванович?

– Проведи приезжих в их комнату, посмотри, что на кухне. В общем, ты все знаешь.

– Знаю, Иван Иванович. – Мальчишка взглянул на путников. – Прошу, гости дорогие, ваша комната в торце. Из нее вид хороший на сад и разлив реки. Постели чистые.

– Ишь, ты, – пробурчал Костыль, – для служки мы гости, да еще дорогие. Идем, Санька, добрый ты человек.

Жизнь в Муроме сильно отличалась от Галича. В доме боярина Кошкина соблюдался строгий порядок. Все по расписанию, молитвы, трапезы, прогулки по саду, едва ли не посещение отхожего места. Никакого вина, только квас, иногда мед. Кошкин славился своей трезвостью и недюжинным умом, требовательностью в соблюдении жесткого порядка. Его рука чувствовалась во всем, даже в неприметных вроде мелочах.

Холопы были под стать ему. Особенно помощник Иван Теребов. Исключение, пожалуй, составлял Санька, служка, приставленный к Холодову, Отрепьеву и Костылю.

Им, привыкшим к вольной жизни, подобное обращение было не по душе. Скорей всего, кого-то в конце концов прорвало бы, но пока они терпели.

Прошла неделя, за которую боярин так и не соизволил встретиться с постояльцами.

Утром восьмого дня в комнату приезжих явился Теребов.

– Доброго здравия, мужики, – поздоровался он.

Костыль недовольно ответил:

– И тебе тоже. За что честь такая? Чего явился сам?

– Тебя, Костыль, это не касается. – Иван повернулся к Холодову. – Тебя боярин ждет.

– Неужто? – Андрюша изобразил изумление. – С чего бы это? Мы уже порешили, что боярин твой без нас жить не может, до осени держать при себе собрался.

– Тебе известно, что боярин исполняет просьбу князя Губанова. Без того не нужен ты был бы ему вместе со своими товарищами.

– А меня боярин Кошкин видеть не желает? – спросил Отрепьев.

– Нет. Повелел только Холодову прийти. Он в зале второго этажа большого дома. Мой тебе совет, Андрюша, не заставляй его ждать. Не любит он этого.

– А мы не любим, когда нас за баранов безмозглых держат. Так и скажи своему хозяину! – заявил Костыль.

– Передам, коли просишь.

– Нужда была тебя просить.

Холодов поднялся с лавки.

– Все, не дерзите. Толку от этого никакого. – Он взглянул на Теребова. – Проводишь? Или самому идти?

– Провожу, конечно. Идем, Андрюша. А потом приструни товарища своего. А то боярин и на князя не посмотрит, повелит выпороть и прогнать его со двора.

– Идем. Тебе тоже не стоит в наши дела лезть.

– Свалились же вы на нашу голову.

Костыль напоследок выкрикнул:

– Была бы голова, а то так, чугунок пустой!

Холодов с Теребовым прошли в большой дом. Лестница не снаружи, а внутри, вместо сеней просторная зала, ковры, в окнах цветное стекло, лавки резного дерева. Сразу видно, не бедно жил боярин.

Теребов остановился у двустворчатой двери, рядом с которой торчал холоп в добротной одежде, с бердышом.

– Гляди-ка, как в Кремле Московском. Стражник у дверей.

– Откуда тебе знать, как в Кремле?

– Оттуда. Бывал я там нередко. Коли бы ты знал, кому мне приходилось служить, с кем запросто речи вести, то спеси у тебя поубавилось бы.

– Чего ж ты такой важный до сих пор в холопах княжеских обретаешься?

– Не с тобой об этом говорить.

– Ну иди, поговори с боярином. Мой тебе совет, веди себя с почтением.

– Угу, конечно. Только учить меня не следует. Совет свой засунь себе сам знаешь куда.

Холодов вошел в большую залу, увидел седовласого мужчину с властным лицом, сидевшего в резном кресле.

– Долгих лет тебе, боярин. – Андрюша слегка склонил голову.

– И тебе долгих лет, холоп, – с насмешкой ответил Кошкин. – Докладывают мне, что вы ведете себя весьма вызывающе. Это вам не по чину и достойно наказания.

– Прикажешь выпороть?

– Могу и строже покарать.

– Я не знаю, какие у тебя отношения с князем Губановым, но наказывать ты будешь своих холопов.

– Все, кто на подворье, мои.

– Да? Ну тогда прикажи своим людишкам взять нас. Посмотришь, что из этого выйдет.

Холодов ожидал вспышки боярского гнева, но Кошкин вдруг улыбнулся и заявил:

– Молодец! Вижу, умеешь постоять за себя.

– Научен жизнью.

– Иван Петрович говорил мне, что ты у самой царицы Марии Федоровны доверенным человеком был, ее сына Дмитрия знал.

– Ну, а коли так, то что? О житье в Угличе не спрашивай, не скажу.

– Да мне и без тебя многое известно. Но речь не о том. Завтра вам в путь-дорогу.

– Во как? И кто так решил?

– Вы же не мои холопы. Князь Губанов и решил. Так что после утренней трапезы вам троим следует убыть на Москву. На дорогу отпущена неделя. В другое время и за три дня добрались бы, но сейчас это невозможно из-за проливных дождей. Как дойти, сам знаешь. На Москве сразу же на подворье князя Харламова, по столице не шастать. Там же будет и Иван Петрович. Все необходимое для дороги получите с утра перед отъездом.

– Нам бы денег, а то потратились вчистую.

– Денег дам тоже, сколько князь Губанов наказывал. Сегодня готовиться к отъезду и не задевать моих людей. Это может плохо кончиться.

– Да, для твоих людишек. Поэтому прошу убрать от нас Ивана Теребова. Мнит он из себя невесть что.

– Жаль, что вы не мои холопы.

– А то бы что? Прибил бы?

– Нет, Андрюша, приблизил бы, а остальных, кого имею, отправил бы лес рубить.

– Чего-то не пойму я тебя, боярин. Ты то гневаешься, то хвалишь.

– А тебе и не надо понимать. Я все сказал, ступай. А Теребова уберу, мне побоище на подворье ни к чему. Поутру встретимся. Иди!

– Слушаюсь, боярин.

Холодов вернулся в малый дом и сообщил новость Отрепьеву и Костылю.

Фадей облегченно вздохнул и заявил:

– Слава богу, а то тут до смертоубийства дошло бы.

– Этого и боярин опасается. Но он не принимал такое решение, лишь исполнил его.

– Князь Губанов? Или Харламов?

– Иван Петрович. Он встретит нас у Харламова.

– Коли сам на Москву заявится, значит, ждет нас нечто новое.

Отрепьев недовольно произнес:

– И чего кружим, не разумею. Не заигрались ли князья?

Холодов строго посмотрел на него.

– Это не твое дело, отче. Хотя не знаю, стоит ли называть тебя так.

– Да какая теперь разница, если ряса стала прикрытием темных дел.

Костыль рассмеялся.

– Хорошо сказал, Гришка! Черная ряса – прикрытие темных дел.

– И чего ржешь как жеребец?

– А что, мне слезы лить? Так не приучен я к этому, Гриша. А радуюсь, потому как из темницы на волю выйдем. Век бы сюда не возвращаться.

– Собираемся! – распорядился Холодов.

За хлопотами день пролетел незаметно.

А дождь все лил и лил.

После завтрака путники собрались у ворот. Дождь шел, но не сильный, мелкий.

К ним вышел Иван Теребов, при нем служка Санек с заполненными и, видать, тяжелыми котомками.

– Заберите провизию. Ее вам хватит дня на три, если расходовать бережно.

Холодов взглянул на Костыля. Тот забрал у служки дорожные сумки, навьючил их на коней.

– Благодарствую, Иван. Но боярин обещал и еще кое-что выдать, – сказал Андрюша.

– Знаю. Но это он сам.

– Мне подняться к нему?

– Не надо подниматься, – раздался голос Кошкина.

Боярин подошел к Холодову, сунул ему мешочек.

– Тут три рубля. Этого хватит.

– Спасибо, боярин. Мы можем ехать?

– Счастливого пути.

– И вам здесь всего хорошего. – Андрюша вскочил в седло.

Кошкин махнул рукой. Богатырь Семен отворил ворота, и всадники выехали с подворья.

На улице Костыль воскликнул:

– Вот она волюшка! Коли бы еще не дождь. За что Господь прогневался на Русь, подверг таким испытаниям?

– За то, что народ русский допустил до трона стороннего вельможу, принял коварного Бориса, – ответил Отрепьев.

Холодов посмотрел на него, улыбнулся, но ничего не сказал.

Путь до Москвы оказался еще труднее, чем от Галича до Мурома. Дороги представляли собой сплошное месиво, луга покрылись водой, ручьи превратились в реки, мосты были снесены. Путешественникам приходилось переправляться через реки вплавь, держась за гривы коней.

На постоялых дворах царило запустение. Нынешним летом мало кто решался на дальние поездки. В ночлежных заведениях не хватало продуктов, а те, что были, многократно поднялись в цене. Впрочем, путники сумели растянуть запасы, полученные от боярина, на четыре дня. Только на пятый они покупали еду на последнем яме.

4 июля с первыми петухами путешественники остановились у заставы, в нескольких верстах от столицы государства Российского, в роще, где служилые люди видеть их не могли.

Дождь усилился.

– Чего ждать, Андрюша? Поехали. Ратников не видать, они в избе сторожевой попрятались. Да и немудрено. Никому неохота почем зря мокнуть. Будем тут торчать, просквозит нас, хворь прицепится.

– На заставе никого, – сказал Холодов, кутаясь в накидку. – А на Москве в это время разъездов полно. Там они от дождя не прячутся, потому как меняются. Лишний раз связываться с ними не след.

Отрепьев насторожился и спросил:

– Думаешь, могут меня искать?

– Да кому ты теперь нужен, Гриша? – заявил Костыль.

– Как это кому? Царь повелел сослать меня в Кириллов монастырь, я же не подчинился, сбежал из Москвы.

– И что? Людишкам Семена Годунова больше заняться нечем, кроме как гоняться за каким-то полоумным монахом?

– Чего это полоумным? – Отрепьев насупился.

– А кто в своем уме заявит, что скоро царем станет?

– Тот, кто имеет право на престол. Или ты забыл, что я царевич Дмитрий, сын Ивана Васильевича Грозного?

– Тогда конечно. Только вот Бориска не особо в это поверил, раз повелел тебя за слова непотребные сослать в другой монастырь, а не подвесить на дыбе или сразу не загнать на плаху.

Отрепьев не нашел что ответить на это и промолчал.

– Пойдем в город, как на улицы народ выйдет, – сказал Андрюша.

– В такой дождь?

– Без еды, Фадей, дома долго не усидишь.

Через час они выехали из рощи, заставу миновали без остановки и вскоре оказались у ворот подворья князя Харламова.

На стук вышел Степан Закатный и сразу и не узнал путников.

– Чего надо?

– Разуй глаза, Степа! Ослеп? – заявил Костыль.

– Господи! Отец Григорий, Андрюша, Фадей!.. Не признал. Да и немудрено. Вы мокрые и грязные. Сейчас. – Он отворил ворота, впустил всадников. – А князья вас еще вчера вечером ждали.

– Дивно и то, что мы за неделю прошли от Мурома до Москвы. На дорогах творится такое, что словами не передать, – сказал Андрюша, соскочив с коня.

– Да и на Москве не лучше. Да вы проходите.

Закатный кликнул конюха, велел ему принять и обиходить лошадей, потом проводил приезжих в их комнату. Там на лавках лежала сухая и чистая одежа.

– Переодевайтесь. После вы, Андрюша и отец Григорий, идите к князьям. Ну а мы с тобой, Фадей, тут поговорим. Расскажешь о ваших мытарствах.

– Угу, больше делать нечего. Ты, Степа, скажи, чтобы вина хлебного принесли, а то ветер до костей продрал, надобно подлечиться, иначе свалюсь от простуды.

– Просить об этом никого не надо. У меня имеется.

– С собой?

Холоп Харламова усмехнулся.

– В комнате моей пенник припрятан. Закуску на поварне возьмем.

– Пока не поговорю с князьями, никакой выпивки! Кто знает, может, дадут они нам час-другой для отдыха и отправят куда-нибудь еще, – заявил Холодов.

– Не должны. Князья же понимают, что у всякого человека свой предел есть, – сказал Фадей.

– Ты не понял?

– Понял. – Костыль взглянул на Закатного. – Слышал, Степа? Совсем никакой жизни не стало.

– Фадей, никуда вас сегодня не пошлют. Это точно.

– Ладно, потерпим. Ты пока собери все у себя, Степа. Андрюша у нас, видать, трезвенником стал, а Григорию пить воспрещается, покуда рясу не снял. Вдвоем посидим. Спокойно, без суеты.

– Добро.

Переодевшись, Холодов и Отрепьев поднялись в залу.

Харламов и Губанов были там, сидели в креслах друг напротив друга.

– Дозвольте зайти? – спросил Андрюша.

– Проходите, – сказал Харламов.

Губанов поднялся.

– Здоровы были, дорогие гости.

– Долгих лет вам, князья.

Губанов указал на лавку.

– Проходите, садитесь. Знаю, проголодались, поедите после разговора. Это важней.

– Конечно, князь.

Холодов и Отрепьев устроились на лавке.

– Рассказывай, Андрюша! – распорядился князь Губанов.

– О чем, Иван Петрович?

– Обо всем. Как жили в Галиче, как встретили вас в Муроме, что видели и слыхали.

– Длинный рассказ выйдет.

– Ничего. Торопиться нам сегодня некуда.

– Только сегодня?

В разговор вступил Харламов:

– Ты, Андрюша, не вопросы задавай, а исполняй повеление Ивана Петровича.

– Простите, князья.

Холодов начал рассказ, и оказалось, что говорить-то особо не о чем.

– В общем, скука, а не жизнь, князь, там в Галиче.

– А как встретил вас боярин Кошкин?

– Плохо. Как будто нас к нему насильно заселили.

– Да по сути так оно и было. Степан Яковлевич себе на уме, ему неприятности от властей не нужны. Так что пришлось мне надавить на него.

– Понятно. Оттого он и был такой злой.

– Господь с ним. Главное, вы отсиделись в Муроме. Остальное значения не имеет.

– Что дальше будет, князь? – поинтересовался Отрепьев.

Губанов подошел к нему.

– Узнаешь, царевич. – На слове «царевич» он сделал ударение. – Сегодня, как я и говорил, отдохнете, отъедитесь, водки выпьете, разрешаю. Завтра же… – Он осекся. – Но об этом и говорить будем завтра. Рад вас видеть, как и Иван Дмитриевич. С подворья не выходить! Все, что вам надо, даст Степан Закатный.

– Понятно, князь. Позволь идти?

– Погоди. – Губанов внимательно посмотрел на Отрепьева и спросил: – Как настроение, отец Григорий?

– Хорошее настроение, князь.

– Так ли?

– Так.

– Ну-ну. Лады, ступайте.

После сытной трапезы с пенником и баньки Отрепьев с товарищами завалились спать. Наконец-то они могли спокойно отдохнуть после целой недели тяжелого пути.

Наутро князь Губанов позвал к себе Холодова.

Тот поднялся в залу. Хозяина подворья там не было.

– Доброго здравия, князь.

– И тебе, Андрюша.

– Кажется, ты, князь Иван Петрович, решил дать нам новое задание?

– Хотел, да погода помешала. Поэтому Григорию и Костылю сегодня дел никаких нет, а вот тебе надобно проехать в город.

– Проведать кого?

– Нужно найти монахов Чудова монастыря Варлаама Яцкого и Мисаила Повадьина.

– Да как я их найду, если в глаза не видывал? Это для Гришки, он хорошо их знает.

– Григорию показываться у монастыря нельзя. Завидит его архимандрит Пафнутий, и неизвестно, чем это закончится. Посему придется идти тебе.

– Но как?..

Князь прервал его:

– Гришка опишет их. Согласен, в монашеских одеждах все на одно лицо, но кое-что ты узнаешь, остальное выведаешь у людей. Впрочем, с тобой пойдет Степан. Он видел монахов и должен узнать их. Как-то я запамятовал об этом.

– Нам пойти прямо в монастырь?

– Нет. В Кремль не соваться. Мисаил частенько выходит на посад, в торговых рядах бывает.

– Даже в дождь?

– Да, погода может помешать. Тогда вам придется как-то выманить из Кремля Мисаила либо Варлаама, а лучше обоих.

– Выманим, а дальше?..

– Какой ты нетерпеливый, Андрюша, стал. Ты слушай, спросишь после того, как я все скажу.

– Прости, князь.

– Надо будет спросить их, готовы ли они по-прежнему пойти за законным наследником престола русского, царевичем Дмитрием Ивановичем. Коли поинтересуются, где он, не отвечать. Мол, в надежном месте. Если согласятся и полюбопытствуют, когда идти, ответь, пусть ждут зова, договорись, как с ними встретиться, когда надо будет. Если же заявят, что не желают знать никакого царевича и идти никуда не собираются, пусть так. Но предупреди их, чтобы язык за зубами держали крепко, если не хотят лишиться его вместе с головой. Понятно?

– Понятно, князь.

– Теперь спрашивай.

– Да вроде и нечего.

– Ну тогда забирай Степана и езжайте с Богом.

– А князь Харламов гневаться не будет, что его холоп со мной ушел?

– Подумал, о чем спросил? Коли я дал повеление, значит, никто ни в чем тебя не упрекнет.

– Виноват, князь.

– Соберись с мыслями, Андрюша. Дело с монахами только кажется простым. Оно довольно сложное и крайне необходимое. Почему так, не спрашивай. Тебя это не касается.

– Понял.

– Ступай. Как вернешься, найдешь меня тут.

– Да, князь.

Холодов забрал Закатного, и они поехали на поиски монахов. Им повезло, Мисаил выходил прикупить хлеба.

Поэтому Холодов с Закатным вернулись в дом князя Харламова еще до обеда.

Андрюша доложил князю:

– Говорил я с Мисаилом, Иван Петрович. Он сначала прикинулся, что не разумеет ничего, потом, когда я ему о Григории напомнил, успокоился, сказал, что пойдет с царевичем хоть на край света. Как и Варлаам. Еще и потому, что на Москве с каждым днем все хуже становится с едой. А что дальше будет? Страшный голод грядет. Первыми вымирать города начнут, Москва.

Князь Губанов усмехнулся.

– Ясно. Монахи понимают, что с Гришкой не пропадут. Пойдут с ним. Это то, что надо. О том, как встретиться с ним, договорился?

– Да, князь, через пекаря, у которого монах хлеб покупал. Тот доступ в монастырь имеет. Мужик, со слов Мисаила, надежный.

– Это проверим. Хорошо, Андрюша. Отдыхай.

– И долго мне бездельничать?

– Я бы дорого дал, чтобы знать ответ на этот вопрос. Но у Господа не спросишь, а кроме Него никто не ведает, что дальше с погодой будет.

Глава 9

С середины июля дожди стали меньше, но погода стояла прохладная. Люди надевали ту одежу, которой ранее пользовались в середине осени. Крестьяне еще надеялись на то, что хлеб худо-бедно вызреет и голода удастся избежать. Священники повсюду начинали службу с молитвы о милости Божьей и даровании жизни всему люду православному. Однако изо дня в день надежды эти таяли. Медленно, как снег ранней весной, но неуклонно.

Григорий Отрепьев, Андрюша Холодов и Фадей Костыль по-прежнему сидели на подворье князя Харламова. Там же оставался и князь Губанов. Он явно чего-то ждал, каждое утро интересовался у Степана Закатного, не заезжал ли кто ночью. Костыль и Холодов иногда выбирались в Москву. Григорию же дорога в город была закрыта строгим повелением князей.

День 6 июля начался как обычно. Хозяева и челядь проснулись и занялись своими делами. У Холодова и Отрепьева забот никаких не было, лишь скука, сводившая с ума.

Надо сказать, что продовольствия на подворье было в достатке. Его покуда не экономили. Князь Харламов позаботился об этом, сберег старые запасы, вывез их из своих вотчин.

Андрюша Холодов после утренней молитвы и завтрака вышел во двор.

В это время в калитку кто-то громко постучал.

Степан Закатный, зевая и почесывая взлохмаченную шевелюру, подошел к ней и крикнул:

– Кого принесло?

– Я к князю Губанову, – донеслось с улицы.

– Кто таков? И не обознался ли ты? Это подворье князя Харламова Ивана Дмитриевича.

– Знаю, не обознался. Иван Петрович ждет меня.

– Назовись!

– Может, пустишь под навес? Промок я.

– Ничего. – Закатный усмехнулся. – Больше, чем есть, уже не промокнешь.

– Ладно, вижу, службу бдишь. Передай хозяину, что к князю Губанову явился дворянин из Новгорода Олесь Ступак.

– Вот как? Дворянин, стало быть. Погоди, доложу.

С крыльца донесся голос Губанова:

– Кто там, Степан?

– Дворянин Олесь Ступак из Новгорода, по твою душу, князь, – ответил Закатный.

– Пропусти!

– Слушаюсь! – Степан снял массивный засов, открыл створку.

Всадник въехал во двор, спрыгнул с коня.

– Ну и погода, князь, а дороги какие! Лучше не поминать.

– Коня в конюшню, протереть, накрыть попоной, дать сена, воды. Следить за ним, – распорядился Губанов. – Ступай за мной, Олесь.

– Так я мокрый весь до исподнего.

– Найдем, во что переодеться.

Князь и гость вошли в дом.

Степан взглянул на Холодова:

– Видал, Андрюша, дворянин явился.

– Его-то и ждал князь. Но это, Степа, не наше дело.

– Ясно, Андрюша, что не наше.

Степан позвал конюха, и тот увел лошадь в конюшню.

В залу приема гостей через короткое время вошел молодой крепкий мужчина в сухой одежде.

Губанов повернулся к Харламову и сказал:

– Ты, Иван Дмитриевич, извиняй. Мне поговорить с человеком надо.

– В тайне даже от меня?

– О чем пойдет разговор, ты, конечно, узнаешь.

– Добро, Иван Петрович, поеду-ка я со Степаном к убогой Алене Рыдановой, гостинчик отвезу и припасы какие-нибудь. Трудно им с матерью.

– Да, после погрома подворья Романовых она перестала на люди выходить. Степан говорит, все у оконца сидит да на березу глядит. Как бы умом не тронулась.

– Езжай. Хорошее дело задумал.

Харламов вышел из залы.

Губанов взглянул на приезжего и спросил:

– Был в Горицах?

– Ты же повелел, князь. Как я мог ослушаться?

– Удалась ли поездка?

– Вполне, князь. Нашел я монахиню, которая согласилась помочь нам.

– За деньги?

– Нет. Отец ее царю Ивану Васильевичу Грозному служил, преданный человек был. Помер он, а жена раньше него. Помаялась девица по чужим людям, обид натерпелась, в обитель и подалась. Однако память о Грозном царе чтит. Потому и помочь вызвалась.

– Хорошо, Олесь, когда не за деньги, а по велению сердца.

– Твоя правда, князь.

– Когда подъехать можно?

– В любое время. Только прежде надо будет зайти к старцу Феодосию. Он отшельником живет на берегу реки Шексна, передаст весточку монахине. Она скажет, куда и когда подойти.

Губанов поднялся с кресла и проговорил:

– Шексна. Река вроде обыкновенная, а сколько всего там произошло. В ней был загублен первенец Ивана Грозного, тоже Дмитрий, от любимой жены Анастасии Романовны Захарьиной-Юрьевой. На Шексне погибла Ефросинья Старицкая, противостоявшая Ивану Васильевичу. Сегодня на берегу этой реки начинаются великие дела. Это не случайность, а знамение свыше. Ладно, я понял тебя. Ступай в трапезную, поешь и отдыхай.

Через полчаса князь Губанов вызвал к себе Холодова и Отрепьева.

Холодов воспринял это спокойно, Отрепьев же был удивлен.

– Что за надобность у князя к нам, Андрюша? – спросил он старшего товарища.

– Я знал, что так и будет. Князь кого-то ждал и беспокоился, хотя скрывал это. Приехал человек. Стало быть, Гриша, ждет нас дорога. Долгая или близкая, не знаю, но ехать придется. Идем.

В зале Холодов и Отрепьев опустились на скамью, покрытую ковром.

– Тебе, Андрюша, известен Горицкий Воскресенский женский монастырь? – спросил Губанов, сидевший в кресле.

– А то. Там обретается царица Мария Федоровна. Она теперь инокиня Марфа.

– Верно. – Губанов усмехнулся, перевел взгляд на Отрепьева и заявил: – Твоя матушка там, отец Григорий.

Отрепьев промолчал.

– Поедем мы с вами в этот монастырь.

Чего-чего, а этого Холодов и Отрепьев никак не ожидали.

– За какой надобностью, князь, если не тайна?

– Пока тайна, Андрюша. Дорога нам предстоит длинная, до Вологды, почитай, пятьсот верст, сотня до города Кириллова, а там еще шесть до деревни Горицы и монастыря.

– Да, путь не близкий, тем более при такой погоде. Недели три на дорогу уйдет, никак не менее. Можем налететь на какую-нибудь разбойничью шайку. Их теперь хватает и у самой Москвы, где за ними хоть как-то охотятся. А уж чуть подальше от столицы лихим людям, сбившимся в стаи, нет счета. Охрана нужна, князь, и немалая.

Губанов покачал головой:

– Нет! Поедем без охраны, вчетвером, я, Григорий, ты и Фадей.

– Это небезопасно.

– Тебе ли, Андрюша, не знать, что коли нарвемся на большую шайку, то никакая охрана не поможет. Будем уповать на Бога.

– Дозволь вопрос, князь?

– Ну?

– Сдается мне, что сегодня к тебе приехал человек именно оттуда, из Горицы.

– Что с того, коли так?

– Почему бы нам не взять его с собой? Он знает, где и как ехать.

– Все, что надо, Олесь мне рассказал. У него есть другое важное дело. Выезжаем послезавтра с утра. Припасы в дорогу нам соберут. До Ростова хватит, там пополним. Одежда для поездки простая. На постоялых дворах с чужими разговоров не вести. Сабли с собой. Покуда сидите на подворье, а с утра восьмого июля тронемся. Все, ступайте!

Костыль встретил товарищей вопросом:

– Какие новости?

– Собирайся в путь-дорогу, Фадей, – ответил Холодов, ложась на лавку.

– Куда мы на этот раз?

– Далече. В Горицкий женский монастырь.

– А где это?

– На Вологодчине, у Белоозера.

– Ого. Да, не близко, особенно по нынешним дорогам.

– Таково повеление князя.

– Да, понял. Оно и к лучшему. Тут, конечно, не Муром с порядками боярина Кошкина, и не Углич с твоими жадными, извини, Андрюша, родственниками, но все равно как в темнице. Туда не ходи, сюда не гляди. А чего мы в Горицком монастыре, да еще женском, забыли?

– Туда князю Губанову с Григорием шибко надо. Зачем, не сказал.

– Так князь с нами поедет?

– Да.

– Как простой смертный? Или в повозке с охраной?

– Как мы. Да и повозка теперь не везде пройдет. На кормежку охраны уйма денег понадобится. Путь-то, почитай, шестьсот верст.

– А князь ехать не боится? Нам-то что, мы привычные, коли заваруха какая, отобьемся, уйдем. А вельможа в сваре и себя погубит, и нас вместе с собой.

Холодов потянулся и сказал:

– Ты говоришь так, будто Ивана Петровича не знаешь. Да он не хуже нас саблей владеет. В трусости его никто обвинить не может.

– Да, если князь чего задумал, то уже не отступится. Надо признать, с ним ловчее будет. С князем в дороге нам голодать не придется.

– Да, он о нас позаботится.

В комнату ввалился Закатный.

– Как дела?

– А чего ты такой радостный, Степа? – осведомился Костыль.

– Чего мне горевать? Мы с князем Иваном Дмитриевичем у Рыдановых были. Он убогой Алене гостинцев дал, Дарье моей – денег на харчи, позволил мне на ночь туда пойти. А у вас какие дела намечаются?

– Послезавтра уезжаем мы, Степа.

– Куда?

– Далече. Ты прости, но это тебя не касается.

– Эх, ну и служба у вас, то туда, то сюда.

Костыль хлопнул Закатного по плечу.

– Ну а на Москве что? Чем град стольный живет?

Закатный вздохнул.

– На Москве день ото дня все хуже становится. Торгаши сбесились, цену ломят. По весне пуд ржаной муки можно было за семь с половиной копеек купить, теперь двадцать пять отдай. Курица стоила копейку, сегодня пятак, пуд семги был тридцать пять копеек, а стал полтора рубля. Хлеб каждый день растет в цене. Скоро за пуд рубля три просить будут.

– Или отнимать, забирать даром, – проговорил Холодов.

– Или так. Урожай вряд ли будет. Наступит голод, начнутся бунты. А это страшное дело. Коли толпа на Кремль попрет, то никакие стрельцы не помогут. Народ сметет все, вместе с троном. Ну да ладно, как говорится, чему быть, того не миновать. А теперь пойду я. Коли вам в путь, то князь повелит готовить кормежку и коней. Надо идти, а то искать начнут.

Путь князя Губанова со слугами и Гришкой Отрепьевым был труден, занял более двух недель. Хорошо, что обошлось без встреч с лихим людом. К Вологде путешественники вышли утром 27 июля.

Тогда она представляла собой город, значимый во всех отношениях, в том числе и военном. При Иване Васильевиче Грозном Вологда была превращена в крепость. Ее окружала каменная стена длиной более чем в триста сорок сажен с одиннадцатью башнями.

Путники въехали в Вологду через ворота Пятницкой башни, двинулись по улицам, заполненным народом. Здесь покуда не замечалась тревога по поводу наступающего неурожая. У горожан имелись солидные запасы прошлых лет. Они получали самые разные товары из Сибири и иноземных стран.

Погода стояла прохладная, но тихая, безветренная. А главное – уже недели две не было дождей, исчезли лужи, спала вода в реках.

За величественным Успенским собором Губанов повернул в широкий переулок. Вскоре путники оказались перед воротами обширного подворья с многочисленными постройками на нем.

На стук в калитку залаяли собаки. Она открылась. В проеме стояли двое крепких мужиков в добротной одежде с бердышами в руках.

Старший из них по возрасту и, видимо, по положению спросил:

– Кто такие?

– Я князь Губанов, холоп. Передай боярину Веденеву Петру Петровичу, что приехал и хочу с ним повидаться.

Холоп повернулся к младшему товарищу.

– Васька, живо дуй к боярину, сообщи о приезде князя Губанова.

– Угу! Я быстро.

Не прошло и нескольких минут, как ворота распахнулись. Посредине двора стоял седой мужчина в дорогой одежде.

– Ба! Иван Петрович! Не ждал сегодня. Другие почти месяц тратят на путь из Москвы. Заезжайте, гости дорогие!

Всадники въехали в большой двор, мощенный камнем, по краям которого стояли высокие деревья. Хороший дом, рядом другой, для гостей, конюшня, баня, все, что положено.

Гости спешились. Холопы боярина подхватили коней под уздцы и повели в конюшню.

– Рад, Иван Петрович. Ты же впервой у меня. Прежде мы с тобой встречались в моем подворье на Москве, – проговорил Веденев.

– Да, Петр Петрович, но тут у тебя не хуже, чем в стольном граде.

– Живем, слава богу, безбедно. Как человек твой Олесь сказал мне, что ты в гости собираешься, я обрадовался, велел готовить к приезду все, что есть. Холопы рыбы наловили. Бычок на убой в стойле стоит, всего много, доволен будешь.

– А где же твоя супружница? Дети?

– Анюта, как ей и положено, в доме, там гостей встретит, а сыновья разъехались, Иван Петрович. Двое на Москве служат, младший в Ярославле.

– Мы так и будем здесь стоять, Петр Петрович, или в хоромы свои позовешь?

Боярин спохватился:

– Извини, князь, заговорился, очень уж рад. Конечно, пойдем в дом.

– Куда определишь моих людей?

– В гостевой дом.

– Пусть им баньку натопят, накормят.

– Иван Петрович, все как надо сделаем, не обидим. Хотелось бы знать, надолго ли ты ко мне?

– А что?

– Так у меня струг на озере. Порыбачили бы на славу. Таких мест нигде более на Руси не найти. Даже на Волге!..

– Не получится, Петр Петрович. Как-нибудь в другой раз. Я к тебе на три дня.

– Но так на рыбалку и дня хватило бы.

– Нет, Петр Петрович, обойдемся без этого.

– Ну, как скажешь, ты гость, твое слово – закон.

– Так уж и закон? Ладно, вели своим холопам моими людьми заняться, и пойдем знакомиться с твоей женой. Я слышал, что она лет на двадцать тебя моложе?

– На пятнадцать. Взял через год после скоропостижной смерти Веры. Без нее плохо было.

На другой день, когда Холодов, Отрепьев и Костыль валялись по лавкам после бани, к ним зашел князь.

– Андрюша, выйди!

Холодов повиновался.

– Едешь в Кириллов, оттуда в Горицы.

– Прямо сейчас?

– Да. До Горицы около ста десяти верст, послезавтра ты должен быть там.

– Где именно? На деревне или в монастыре? Только думаю, что в женскую обитель меня не пустят. – Андрюша улыбнулся.

Князь же оставался строгим, сосредоточенным.

– Тебе надо быть на деревне, найти старца Феодосия, он один такой, проживает на отшибе, на берегу реки, о приезде гостей предупрежден, примет. Скажешь, другие подъедут завтра к вечеру. Тогда же он должен будет сделать то, о чем был уговор. У старца жди нас, в Горицы носа не кажи.

– А чего Гришке да Фадею сказать? Куда я отправляюсь?

– Скажи, я послал, а куда, узнают, когда время придет. Что нужно, бабы боярина уже собрали, конь накормлен, напоен. Быстро собирайся и в путь.

Тридцатого числа в дорогу собрался и князь Губанов. Боярин Веденев выделил в охрану десять отборных холопов.

Утром конный отряд двинулся к Кириллову. За день с трудом удалось пройти половину дороги, которая представляла собой одно сплошное грязевое месиво. Всадникам приходилось идти лесами.

Однажды холопы заметили на опушке двух мужиков. Те в свою очередь увидели конников и мигом растворились между деревьями.

Губанов повернулся к Отрепьеву, ехавшему рядом, и сказал:

– Никак мы вышли к разбойничьему логову?

– Может, это просто крестьяне из ближнего села по дрова в лес заявились?

– Без лошадей и телег?

– Так оставили где-нибудь, нас, как мы их, за разбойников приняли, вот и скрылись.

– Нет здесь, Гриша, никакого села ближе десяти верст поселения. Отъезжать так далеко людям без надобности. У деревень лес стоит. Выходи за околицу и руби дрова. Разбойники это.

– Так, может, стоит отыскать их логово да разгромить шайку?

– У нас другие дела.

– Тогда они и дальше людей резать будут.

Губанов усмехнулся и проговорил:

– Недалеко то время, Григорий, когда ты поймешь, что жизнь человеческая и ломаного гроша не стоит. Коли все выйдет по-нашему, сам станешь людей на плаху, под топор палача отправлять и никаких угрызений совести при этом не испытывать. Добренький правитель на троне надолго не задержится, потому как власть на силе стоит. Простой люд и знать должны вздрагивать от одного имени государева. Тогда не будут рождаться в буйных головах крамольные мысли.

– Из этого следует, что Годунов правит не так жестко, как надо?

– С ним другая история. Бориска пришел к власти путем интриг и коварства, не гнушался ничем. Ты и сам едва не сгинул при расправе с Романовыми. Если бы Годунов сел на трон до Ивана Васильевича, то тогда, может, и остался бы в истории крепким правителем. Но он занял престол после. Иван Васильевич до сих пор живет в памяти народной, как первый русский царь, защищавший интересы простого люда, а не бояр, которых он с детства ненавидел. Что бы ни делал Годунов, каких бы успехов ни добился, все одно его деяния будут меркнуть перед умом и силой Ивана Четвертого.

Отрепьев вздохнул и спросил:

– А зачем мы в Горицы едем, Иван Петрович?

– Не спеши, Гриша. Как будем на месте, так и узнаешь. Сейчас могу сказать лишь то, что дело в Горицах очень важное.

– Поэтому ты сам туда едешь?

– Да.

К вечеру путники были на постоялом дворе, одном из двух, лежавших на дороге из Вологды в Кириллов. Хозяин этого заведения растерялся. Разместить дюжину здоровых мужиков и коней было где, а вот накормить их не мог.

Губанов соскочил с коня, подошел к нему.

– Вижу, не рад ты гостям, хозяин. Почему? Ведь можешь получить с нас столько, сколько потом и за месяц не заработаешь.

– Так я рад, боярин.

Цепкий взгляд хозяина постоялого двора безошибочно прознал в Губанове вельможу и старшего в отряде. Чина же его он знать не мог, потому и назвал боярином, на что сам князь не обратил никакого внимания.

– Рад я, конечно, только вот беда, накормить мне вас нечем. Еще вчера из Вологды должен был подойти обоз, а его до сих пор нету. Боюсь, как бы под шайку не попал. Тогда мне конец.

– На дороге его нет, но и следов погрома мы тоже не заметили, а шли тем же путем, которым должен бы идти он. Задержался где-то твой обоз. Придет он. Нам нужно только сено, вода для коней да места для отдыха. Провизия у нас с собой. Говори, сколько за это возьмешь?

В хозяине постоялого двора проснулся торгаш.

– Так сено теперь тоже в цене взыграло, – заявил он.

Губанов усмехнулся.

– Называй за все.

– Для тебя, боярин, отдельную комнату подготовить?

– Само собой. Еще одну для отца Григория, который с нами едет. Холопов можно и всех вместе положить. Они ночью в очередь сторожить нас будут.

– Коли полтину дашь, договоримся.

– А не много ли просишь?

– Много, – согласился хозяин двора. – Раньше за постой полушку с человека брал, но жизнь-то вон как обернулась. И неизвестно, что дальше будет.

– Ладно, я не купец, чтобы торговаться, полтину просишь, ее и получишь утром. Не обману.

– Ладно. Вижу, ты, боярин, человек слова, тебе поверю.

Губанов усмехнулся.

– Конечно, поверишь. Другого выхода у тебя нет. Фадей!

– Да, князь?!

Услышав слово «князь», хозяин двора вытянулся в струнку.

– Подойди! Ты начальник над отрядом, назначишь ночную стражу. Не менее двух холопов. Глядеть во все глаза!

– Понял, князь. Сделаю.

Переночевали они спокойно, утром двинулись в путь. Дождя опять не было, дорога подсохла. Поэтому второй переход дался людям и коням легче, чем первый.

Путники остановились на постоялом дворе, расположенном на окраине города Кириллова. Здесь были продукты, довольно сена.

Обустроившись, Губанов подозвал к себе Костыля и сказал:

– До Гориц отсюда шесть верст. Там Андрюша.

– Вот ведь, а нам и не сказал, куда едет.

– На то было мое повеление.

– Понятно.

– Передохни немного, подкрепись и езжай в деревню.

– Что там делать?

– Ты не перебивай, холоп, слушай!

– Извини, князь.

Губанов объяснил Фадею, где находится Холодов.

– Найдешь товарища, узнаешь, все ли в порядке, и гони сюда. Мы отдохнем, поедим. Как стемнеет, нам следует быть на деревне.

– Вместе с людьми боярина? Да мы не только деревню напугаем, но и монастырь подымем. Шума будет!

– Я имел в виду себя, тебя и Григория. В Горицы втроем поедем. Тебе придется в поле остаться и глядеть, чтобы никто за мной и Отрепьевым не увязался.

– Андрюша ведает о моем приезде?

– Нет. Ты все понял, Фадей?

– Да, князь!

– Я буду ждать.

– Обернусь быстро.

– С Богом!

Костыль шесть верст прошел рысью за час, избу старца на отшибе нашел сразу, подъехал к ней с реки. Он оставил коня у покосившегося сарая, прошел в сени, открыл дверь и увидел Холодова с саблей в руке.

– Ты? – удивленно спросил тот.

– Как видишь, Андрюша.

– Почему знак не подал? Ведь я зарубить тебя мог.

– Ну так не зарубил же.

– Зачем приехал?

– Князь послал узнать, как тут и что, велел как можно быстрей возвратиться. Потом уже он, я и Отрепьев опять сюда поедем.

– С отрядом?

– Нет, тот останется в Кириллове.

– Правильно.

Тут в избу вошел старик. Фадей лишь кивнул ему, здороваться не стал.

– Возвращайся и передай князю, на деревне порядок. Что надо – будет.

– Так и сказать? Что надо – будет.

– Так и скажи.

– Ладно.

– Вдоль реки, берегом отходи от деревни.

– По-твоему, я через Горицы сюда ехал? Берегом, Андрюша.

Холодов улыбнулся.

– Молодец. Так же и возвращайся. Пусть и князь с Гришкой к полуночи подходят берегом.

– Угу.

– А ты?

– Меня Иван Петрович хочет у деревни оставить, сторожить вас. А что старик-то? Он немой или глухой?

– Я-то все слышу. А вот ты зря речи лишние ведешь, когда тебе в другом месте быть надо! – заявил тот.

– Ого! Заговорил. Извиняюсь, дед Феодосий.

– Ступай уже, надоел.

– Когда ж успел-то?

– Успел, – буркнул старик и отвернулся.

Холодов улыбнулся, похлопал товарища по плечу и заявил:

– Давай, Фадей. Я выйду к плетню, что со стороны реки. Там буду ждать вас.

– Ага. Поехал я.

Костыль вернулся на постоялый двор, где его ждал князь Губанов.

– Что там? – спросил он.

– Порядок, князь! Андрюша сказал, чтобы к полуночи приезжали. Что надо – будет.

– Так он и проговорил, что надо – будет?

– Да.

– Зови Григория, выезжаем. На дороге спокойно?

– Тихо.

– Добро.

Костыль сходил за Григорием, и три всадника тут же двинулись к Горицам.

Князь оставил Фадея у деревни в небольшой роще, откуда было видно дорогу, поле и реку. Далее, следуя совету Холодова и Костыля, Губанов с Отрепьевым двинулись вдоль реки и скоро вошли в избу.

При виде вельможи старец поклонился.

– Будь здоров, дед Феодосий! Желаю тебе прожить еще столько же, сколько тебе уже довелось.

– Эх куда хватил! Люди столько не живут. Пора уже к Господу на суд.

– Успеешь. Что по делу?

– С полуночи у потайных ворот обители, – сказал старец и кивнул на Холодова. – Андрюша знает, где это. Тебя с иноком будет ждать монахиня Евдокия. Она отведет вас в келью сестры Марфы. Настоятельница матушка Софья про встречу не ведает, посему осторожней.

Губанов повернулся к Холодову.

– Веди, Андрюша. Первый час уже.

Трое мужчин вдоль реки добрались до монастыря.

Вскоре Андрюша заметил тень.

– Вон, у березы кто-то.

Губанов тихо позвал:

– Сестра Евдокия.

– Тут я. – Монахиня подошла к ним. – А чего вас трое? Уговор о двоих был.

– Один тут останется.

– Тогда пошли. Сестра Марфа ждет.

– Сумеем незаметно в ее келью попасть?

– А чего я тогда ждала вас?

– Тоже верно. Веди, сестра, за помощь отблагодарю, – проговорил Губанов.

– Не нужно мне ничего. Не за деньги я помогаю, а только ради бедной сестры Марфы.

– Дело твое.

Евдокия хорошо знала обитель, провела мужчин такими закутками, где их никто не видел, остановилась, тихо постучала.

Дверь открылась. На пороге стояла пожилая монахиня, в которой несмотря ни на что угадывалась женщина знатная, важная. В руке у нее была свеча.

– Ступай к себе, Евдокия, потребуешься, позову, – сказала она.

Молодая монахиня прошла в соседнюю келью, а пожилая позвала за собой князя и Отрепьева.

У себя она указала на скамью.

– Садись, Иван Петрович. За долгие годы ты первый, кого я рада видеть.

– Господь знает, Мария Федоровна, что я всеми силами старался помочь, но…

– Не кори себя, не твоя вина в том, что мы не ушли из Углича. И не называй меня прежним именем. Я сестра Марфа!

– Как скажешь, царица.

Мария Федоровна Нагая покачала головой.

– И царицей не называй. Говорю же, сестра Марфа я.

– Недолго, сестра Марфа, тебе томиться в этой обители.

– Это одному Господу Богу ведомо.

– Не только.

– Не богохульствуй, Иван Петрович.

– И не думаю.

Мария Федоровна пристально, насколько позволял сумрак, вгляделась в Отрепьева, вздохнула.

– Да, Дмитрий теперь, наверное, вот таким и был бы. – Она вытерла скупую слезу. – Очень похож. А ну-ка, правый рукав подыми!

Отрепьев удивился, но исполнил повеление.

Мария Федоровна ахнула и заявила:

– Этого быть не может.

– Что такое? – встрепенулся князь Губанов.

– Родимое пятно выше кисти.

– Что? Пятно?

– Да, такое же было и у сына. Чуть побольше и немного в стороне. Надо же! Если это и случайность, то посланная свыше.

Отрепьев опустил рукав и смотрел на монахиню, когда-то бывшую царицей, женой самого Ивана Васильевича Грозного.

– Так наш уговор остался в силе? Или ты приняла иное решение? – спросил Губанов.

– Ради того, чтобы выкинуть с трона и извести Бориску, я пойду на все. На нем вина в смерти моего малолетнего сына. Он мешал Годунову занять трон. Погоди, князь, я сейчас. – Царица-монахиня прошла в угол кельи, тут же вернулась, протянула Губанову какой-то сверток. – Тут бумаги, подтверждающие, что их обладатель является царевичем Дмитрием, главное – выписка из церковной книги о его рождении. Люди Годунова искали их, но верные друзья помогли, спрятали. Я сохранила и золотой наперсный крест сына. Это лучшее доказательство, что человек, носящий его, воистину царевич. Возьми, Дмитрий, – назвав так Отрепьева, она передала ему крест. – Надень и носи всегда.

– Благодарю, матушка.

Монахиня закрыла лицо.

– Все, князь, нет сил. Вы получили то, что вам нужно было, и ступайте с Богом.

– Да, сестра Марфа. Но разреши еще только один вопрос.

– Быстрее, Иван Петрович.

– Тебе надо будет принародно подтвердить, что Григорий – твой сын, спрятанный от людей Годунова.

– Я же сказала, князь, что ради мести Бориске пойду на все, в том числе и на признание этого человека своим сыном. Пусть меня после Господь осудит за этот грех. Но в равной мере и Бориску, проложившего себе путь к трону обманом, коварством и кровью.

– Да, сестра Марфа. Благодарствую. Мы уходим.

– Погодите!

Мария Федоровна подошла к стене, постучала.

Тут же объявилась Евдокия.

– Сестра, проведи их!

Князь Губанов, его люди и Отрепьев вернулись на Москву в середине августа, когда оправдались самые худшие ожидания, касающиеся урожая этого, 1601 года. После обильных дождей, прохладных редких погожих дней вдруг начались заморозки, кое-где выпал снег. Похолодало так, что люди надевали зимнюю одежду. Всем стало очевидно, что голода не избежать. После первых заморозков цены взлетели в десятки раз. Особенно тяжело приходилось крестьянам и жителям малых городов. В столицу купцы еще везли продукты, в провинции же люди обходились тем, что есть. А было немного.

Князь Харламов встретил путников и тут же закрылся в зале вместе с Губановым. Отрепьев ушел в комнату. Холодов смотрел, как ставят коней в конюшню, сколько кладут сена, чистой ли воды льют.

Фадей же нашел Закатного у новой только что построенной бани.

– Кого я вижу? – воскликнул тот, завидев Костыля. – Здорово, друг!

– Рад видеть тебя, Степа. Ну и как тут у вас на Москве?

– Да мы-то на подворье князя нужды не знаем. На посаде хуже, на окраине вообще плохо.

– Не хватает хлеба?

– Хлеб-то еще есть, только не каждый может купить его. Люди рыбу ловят, благо той хватает, грибы пошли. Народ скотину режет.

– А давай-ка мы с тобой выпьем по чарке за встречу.

Тут к ним подошел Андрюша и сказал:

– Фадей, нас с тобой князья к себе зовут. Идем. Сам знаешь, они ждать не любят.

– Вот и выпили, – буркнул Фадей. – Ладно, успеется.

В зале уже сидел на лавке Отрепьев. Холодов и Костыль устроились рядом с ним. Вельможи, конечно же, расположились в креслах.

Губанов поднялся, прошелся по зале и проговорил:

– Дело наше продвигается. Пришла пора Григорию уходить не только из Москвы, но и вообще с Руси.

Отрепьев, Холодов и Костыль переглянулись.

Губанов же продолжил:

– Потому вам, Андрюша и Фадей, надо сейчас ехать в город, к торговым рядам. Закатный растолкует вам, где там отыскать пекаря Емельяна Лопыря. Вы скажете ему, чтобы вечером монахи Мисаил и Варлаам, которые выказали готовность бежать с Григорием, вышли к берегу реки у Варварки, где раньше подворье Романовых было. Пусть они будут там, как пробьют колокола в храмах, после молитвы, да посматривают, чтобы никто из людишек Семена Годунова к ним не прицепился. Ясно?

Холодов кивнул.

– Это ясно, но вопрос у меня имеется.

– Спрашивай, – разрешил князь.

– А коли пекарь Емельян станет пытать, для чего монахам на Варварку идти?

– Не тот он человек, чтобы нос не в свои дела совать, ничего спрашивать не будет.

– Понятно.

– А коли понятно, то отправляйтесь на Москву. Идите пешком, так будет неприметнее. За все в ответе Андрюша, он старший. Ты, Фадей, слушай его, как меня.

– Да так оно завсегда и было.

– Ты понял?

– Понял, князь.

– Ступайте.

Костыль с Холодовым покинули залу, прошли двор, оказались на улице.

– Андрюша, князь сказал, что пора Гришке надолго уезжать из Москвы и с Руси. А ведь нам придется быть с ним рядом. Князь об этом не говорил, но оно и без того ясно. И чего нам с тобой так не везет? Дал бы Иван Петрович хоть месячишко спокойно пожить.

– Князья сами торопятся. Вот только куда? Это узнаем позже. Начинается самое главное в деле Григория – царевича Дмитрия.

– Оно сильно попахивает плахой.

– Ничего. Сдюжим.

– Мы-то сдюжим, а Гришка? Лично у меня на него особой надежды нет. А повяжут его, и всем нам конец. Даже князьям.

– Ты думаешь, что они не просчитали все до мелочей?

– Они-то, наверное, просчитали, да Гришка может всех под монастырь подвести.

– Эх, Фадей, товарищ ты мой дорогой, чему быть, того не миновать. Все мы в руках Божьих. Как решит Господь, так и будет. Милость невиданная или казнь лютая.

– Это так.

За разговорами друзья вышли к Кремлю, к торговым рядам.

Степан Закатный рассказал им, где стоит пекарня. Костыль и Холодов вошли в заведение и увидели человека в хорошей одежде, приглядывавшего за работниками, месившими тесто.

– Долгих лет тебе, Емельян Егорыч, – сказал Андрюша.

На лице пекаря нарисовалось удивление.

– Вам тоже, – машинально проговорил он и тут же спросил: – Мы разве знакомы?

– Не важно, – сказал Холодов. – Мы к тебе по делу явились.

– Лишнего хлеба нет, сразу говорю. И муки осталось дня на два. Потом закрывать пекарню придется.

– У нас к тебе другое.

– Да? Ну давай, говори.

– Ты слушай, не перебивай, не задавай ненужных вопросов.

– А вы не обознались? Вам точно я нужен?

– Не обознались. Значит, так. Сегодня, лучше прямо сейчас тебе надо пойти в Чудов монастырь, найти там монаха Мисаила или Варлаама либо обоих и передать втайне, чтобы после вечерней молитвы они вышли к реке, там, где раньше подворье бояр Романовых было. Это все. Ты понял?

– Братья спросят, от кого весточка. Что им сказать?

– Они сами это поймут.

– А коли не смогут выйти?

– Тогда пусть передадут, когда выйдут. Не явятся сегодня, завтра опять придем в это же время.

– Ладно, пойду передам. Только сразу говорю, что если за это люди Семена Годунова возьмут меня, то укажу на вас, таить ничего не буду.

– Да, если возьмут, то так и сделай.

– Пошел я. И вы ступайте.

Вечером, как отзвонили колокола храмов и монастырей, на берегу реки, недалеко от Варварки, где когда-то стояло подворье Романовых, появились трое всадников. Это были Холодов, Костыль и Отрепьев.

Григорий оставил спутникам коня и прошел к проулку, идущему от Варварки. Было прохладно, небо затянуло черными облаками.

«Снег пойдет», – подумал Отрепьев.

Воды потемневшей, принявшей свинцовый окрас реки накатывали на берег. Вокруг никого.

Но вскоре в проулке появились два монаха в рясах. Отрепьев узнал Варлаама Яцкого и Мисаила Повадьина. Они подошли к нему, поприветствовали своего товарища и предводителя.

– Давненько тебя не было видно, брат Григорий, – сказал Мисаил.

– Да, пришлось помотаться по Руси. Люди Семена Годунова искали меня?

– Да так, без усердия, – ответил Варлаам. – Поспрашивали, куда ты делся, дядю твоего, я слышал, потрясли. На том все и закончилось. Зачем звал-то, брат Григорий?

– Вы по-прежнему со мной?

– Об этом нас уже спрашивал человек от тебя. Да, мы с тобой.

– Ну и хорошо. Послезавтра уходим из Москвы.

– Послезавтра? Почему так рано?

– Время пришло. Пойдем в Киев.

– Вот и славно, – сказал Варлаам. – На Москве скоро есть нечего будет. В монастыре запасов до весны хватит, коли урезать пайку, а потом что? Озимые уже не взойдут. У купцов хлеба много, да не укупишь. Уходить надо немедля, покуда голод не настиг. До него недолго. Но сомнения одолевают.

– В чем? – спросил Отрепьев.

– Дойдем ли до Киева сами, без провожатых?

Отрепьев знал, что беглых монахов будут тайно сопровождать Холодов и Костыль, которые знали дорогу, но не подал вида, подумал и переспросил:

– Провожатый, говорите, нужен? Это верно, да где же взять его?

– Есть один, – ответил Мисаил, – Иван Семенов. Он прежде в монастыре обретался, потом ушел.

– Откуда он дорогу в Киев знает?

– Так годов ему много, везде побывал. Его теперь старцем Ивашкой люди называют.

– Я недавно в торговых рядах его видел, – сказал Варлаам.

– И что, раскрыл ему наш замысел?

– Нет, конечно, просто спросил, как живет. А он в ответ, мол, уходить собираюсь в южные края. Тут оставаться – смерть. Я намекнул, дескать, люди говорят, в Польше хлеба в избытке. Он ответил, что можно и в Польшу. А как пройти? Ивашка мне: это не сложно, были бы деньги на дорогу.

Отрепьев задумался. Решать, брать ли провожатого, без князя Губанова он не мог, поэтому сказал:

– Поначалу мне надо поглядеть, что это за человек.

– Можно устроить.

– Тогда так, братья. Завтра в полдень встречаемся в Иконном ряду. Позовете туда этого Ивашку. Тогда и скажу, пойдет он с нами или нет. Вы же готовьтесь к дороге.

– А что нам готовиться? У нас, кроме ряс, ничего нет, – сказал Варлаам. – Как пойдем-то, брат Григорий, не имея ничего?

– Деньги на первое время будут, потом сбор на постройку храма устроим.

– Это другое дело.

– Значит, завтра в полдень в Иконном ряду. Будьте там с Ивашкой, я со стороны на него погляжу. Люди, которые дадут мне деньги, тоже посмотрят. Если решим брать с собой старца провожатым, то я подойду к вам. Если этого не случится, через полчаса уходите. Значит, не годится старик. Найдем другого или вообще без провожатого пойдем. Язык до Киева доведет.

Князь Губанов выслушал Отрепьева. На предложение о провожатом он ответил отказом, но изменил решение под влиянием князя Харламова. Тот слышал об Иване Семенове, а Степа Закатный знал его.

– Ничего, Иван Петрович, – проговорил Харламов, – пусть берут с собой Ивашку. Вреда от него не будет, а дорогу знает, почитай, всю Русь обошел.

– А коли он человек Семена Годунова?

– Нет. В этом будь уверен.

– Коли ты, Иван Дмитриевич, так говоришь, то и ладно. Но поглядеть на него надо.

Вскоре Григорий Отрепьев, Мисаил Повадьин, Варлаам Яцкий и Иван Семенов ушли из Москвы.

К ближайшему яму выехали Андрюша и Фадей Костыль.

Иван Петрович Губанов тоже покинул стольный град.

План князей продолжал воплощаться в жизнь.

Глава 10

Григорий Отрепьев и его товарищи уже больше месяца находились в пути. Им приходилось нелегко. Не на всех ямах удавалось нанять повозку. Лошади если и были, то плата за них оказывалась несусветной. Посему беглые монахи передвигались медленно, делали от силы двадцать – двадцать пять верст за день. Иногда помогали добрые люди, подвозили на телегах до ближайшего села или города. Нередко они шли пешком, особливо тогда, когда наступала оттепель и дороги вновь развозило.

10 ноября путники вышли к постоялому двору, расположенному на перекрестке у деревни Дроба, в восьмидесяти верстах юго-западнее Калуги.

Их встретил мальчишка лет четырнадцати.

– Издалека идете, отче?

– От самой Москвы.

– И куда путь держите?

Отрепьев улыбнулся.

– Тебя звать-то как, любопытный?

– Степкой.

– Так вот, Степка, куда мы путь держим, тебе знать ни к чему. Скажи лучше, встать у вас можно? Нам бы согреться, поесть, выспаться.

– Можно. Вы в дом ступайте, я отцу скажу, что путники явились.

Отрепьев, Повадьин, Яцкий и Семенов прошли в большую комнату, где стоял длинный стол. Там было тепло, топилась печь. Вот и хорошо.

Беглые монахи сбросили с плеч котомки, присели на лавки.

К ним подошел бородатый мужик.

– Приветствую вас, путники. Сын сказал, на постой встать желаете?

– Да. Как тебя?..

– Василий Петров.

– А я диакон Григорий.

– Постой сегодня недешев.

– Не ты первый говоришь об этом.

– За комнату и постель возьму по пять копеек с человека. За еду отдельно.

– Круто ты заломил, Василий.

– Не подходит или платить нечем, ступайте, люди добрые, дальше, и Бог вам в помощь. На деревню идти, только время тратить. Да и небезопасно. Народ стал злой, за копейку прибить могут. Да оно и понятно, кормить семьи надо, а нечем.

– Что же мужики тогда твой двор не опустошат?

– Покуда Бог миловал, а что дальше будет, неведомо. Деревенские еще держатся. Думаю податься с семейством в Калугу, переждать там лихие времена. Так договорились или Степке проводить вас?

Отрепьев кивнул:

– Ладно, договорились.

Хозяин двора оживился.

– Надолго встаете?

Григорий усмехнулся.

– С твоими ценами не засидишься. До утра.

– Значит, на день, добро, только деньги наперед давай.

– А может, поначалу комнату покажешь? А то окажется она свинарником, в котором и переночевать невозможно.

Василий посмотрел на Отрепьева, погладил бороду.

– Ладно, будь по-твоему, но до того скажи, что на стол ставить. Надо обо всем уговор иметь.

Отрепьев, не советуясь с товарищами, проговорил:

– Щи, две курицы на всех, хлеб.

– Чего-то от простуды, Гриша, – подсказал Мисаил.

Отрепьев кивнул.

– Ну и хлебного, только чистого, хорошего.

– На утро что? – продолжал расспросы хозяин двора.

– Пироги есть?

– Испечем, с зайчатиной.

– Пойдет. Значит, пироги, по одному на брата, и квасу.

– Добро. За еду с вас еще сорок копеек, гости дорогие.

– Хорошо. – Григорий решил не торговаться, тем более что деньги у него были, князь Губанов не поскупился. – Теперь показывай хоромы.

– Хоромы не обещал, а комнату покажу.

Василий провел монахов в помещение, самое обыкновенное для постоялых дворов. В углу образа в киотах, лампада, стены голые, побеленные, вдоль них широкие спальные лавки, небольшой стол посредине, на нем подсвечник. Занавесь на маленьком оконце. Пол недавно выскоблен, чистый.

– Постели жена занесет, – сказал Василий. – Кроме вас вряд ли кто заедет, так что поужинаете и отдохнете спокойно. Давайте деньги за все сразу.

Отрепьев достал мешочек, сверху затянутый шнуром, отсчитал шесть десятков серебряных монет.

– Держи, Василий.

Деньги пропали мигом.

– А теперь прошу в залу. Василиса мигом все подаст быстро.

– Сперва выпивку и хлеб.

– Как скажешь, отец Григорий.

Жена хозяина заведения выставила на стол кувшин с пенником, посуду, хлеб.

Мисаил наполнил чарки, поднял свою.

– За что выпьем, друзья?

– За нашего благодетеля отца Григория. Кабы не он, сидели бы сейчас в голодной Москве.

Отрепьев снисходительно кивнул.

Монахи чокнулись, выпили, закусили хлебом.

После второй Василиса подала горячее.

Голодные путники с жадностью набросились на еду.

Они уже почти управились с ней, когда со двора донесся громкий стук.

– Это чего? – Варлаам испуганно взглянул на Отрепьева.

Тот напрягся и ответил:

– Не чего, а кто. Это не простой путник. Если вельможа какой пожаловал, то не видать нам нашей комнаты, спать здесь придется.

– Или разбойники, – сказал Мисаил, сам испугался своих слов и закрыл рот ладонью.

Через залу прошли Василий и Степка. Из кухни выглянула Василиса.

– Кого это занесло? – спросил у хозяина двора Отрепьев.

– Сейчас узнаем. Вам бы в комнату уйти. От греха подальше.

Но унести ноги монахи не успели. Во дворе раздался шум, громыхнули ворота, захрипели кони. В залу тут же ввалился крепкий мужик в распахнутом кафтане, наброшенном поверх красной рубахи. На поясе сабля и нож. За ним еще двое.

– Здравствуйте, святые отцы.

– И тебе не хворать, добрый человек, – ответил Отрепьев.

Мужик прошел к столу, присел рядом с Ивашкой, взглянул на пустые чарки, кости от кур.

– Отобедали вы на славу. И винцом не побрезговали.

– Кто ты? – стараясь сохранить спокойствие, спросил Отрепьев.

– Я-то? – Мужик усмехнулся. – Хлопок Косолап. Еще меня люди называют атаманом Хлопко. Зовите, как хотите.

– Атаман, стало быть, – сказал Григорий и глянул на двух других нежданных гостей. – А это твое войско, что ли?

Хлопок хотел, наверное, изобразить улыбку, но получилась у него гримаса, от которой веяло страшной угрозой.

– Самого-то как кличут, чернец?

– Отцом Григорием.

– А товарищей твоих?

– А чего ты меня допрашиваешь, Хлопок? Или в приставах обретаешься?

– Не надо, отец Григорий, так со мной говорить. Коли спросил, отвечай, а то и зашибить ненароком могу.

– Когда сабля и нож на поясе, смелым быть нетрудно. Да еще с товарищами.

– А ты, погляжу, не трусливого десятка, монах. Не то что твои братья. Чего трясешься? – Он оттолкнул от себя Семенова.

Ивашка вскочил.

– Отец Григорий, пойду я. Что-то нехорошо мне.

Хлопок рассмеялся.

– Говорю же, не как братья твои, отец Григорий.

– А ты за всех-то не говори, атаман, – вступил в разговор Мисаил.

– Ого! Еще один смелый. Что-то вы на монахов не шибко похожи. Да иди ты, куда хотел. – Хлопок толкнул трясущегося Ивашку в плечо. – Да через отхожее место, а то в портки наложишь.

Семенов и Яцкий были таковы. В зале остались Отрепьев, Мисаил, незваные гости да хозяин заведения.

– Так ты тоже смелый? Назовись, отче!

– Отец Мисаил.

– Значит, ты, отец Григорий, говоришь, что только сабля и нож мне силу дают?

– А разве не так?

Хлопок обернулся к товарищам.

– Слыхали?

Те кивнули.

– Да не стойте за спиной, садитесь рядом.

Подельники разбойника уселись за стол и воззрились на монахов недобрыми глазами.

Хлопок же продолжал ухмыляться.

– Слыхал, Ерема, что сказал отец Григорий?

– Слыхал.

– А ты, Тимоха?

– Не глухой. Дозволь, атаман, тряхнуть этих монахов, чтобы место свое знали.

– Погоди, Тимоха. Это завсегда успеем. – Атаман уставился на Отрепьева. – Значит, сабля да нож? Ну а коли на кулаках? Поглядим, кто кого?

– Не по чину мне. Я мог бы грех на душу взять, снять рясу да схватиться с тобой как мирянин, но бой неравный получится. Ты трезвый, я хмельной. Ты сюда на коне прибыл, мне же целый день пешком идти пришлось. Желаешь силой помериться честь по чести, давай поутру.

– Мне всю ночь тут ждать, покуда ты не проспишься?

– Ну тогда бей прямо сейчас. Чего тянуть-то?

– Не буду. Ты мне по нраву пришелся. – Хлопок повернулся к хозяину двора. – Василий, а ну-ка давай на стол все, что у тебя есть. Проголодались мы, да и выпить в такую погоду не грех.

– Так ничего и не осталось, добрый человек.

– Так уж и ничего? Мне послать людей проверить? Только гляди, коли найдут, то вынесут все, что есть.

– Ну, может, осталось маленько.

Хлопок усмехнулся.

– Думаю, этого нам хватит. И давай быстро, не время засиживаться тут, дела есть.

Хозяин двора ушел на кухню. Там послышалась возня, донесся запах еды.

– Вот так! – проговорил Хлопок. – А ты молодец, монах. Вижу, в обиду давать себя не привык. Оно и верно. Дашь слабину, сожрут. А сегодня тем более. Так откуда и куда путь держите?

Отрепьев не стал злить разбойников. Это могло плохо кончиться.

– Из Москвы мы. А идем в Киево-Печерский монастырь.

– От голода бежите?

– Это наше дело.

– Ну и ладно. Далеко вам еще идти. А по пути за все дерут большую деньгу. Вот вы, чернецы и священники, твердите, что перед Богом все равны, а разве на деле так? В деревнях людям жрать нечего, а торгаши деньги делают. Какое же это равенство? Почему одни должны блюсти Закон Божий, а другие его под себя толкуют?

– Я могу тебе, Хлопок, сказать одно. Все в этом мире в руках Божьих.

– Иного и не мыслил услышать. Все вы так отвечаете. Не надо объяснять, почему на свете царит такая несправедливость, если все в руках Божьих.

– Не богохульствуй, Хлопок, наказан будешь.

– А я и так наказан этой жизнью. Не стращай меня, отец Григорий, не надо. – Он повернулся в сторону кухни. – Хозяева, вы там померли от страха, что ли? Где харч? Или нам самим забрать?

Василий и Василиса появились тут же, принесли ендовы, миски, чарки.

Разбойники вдоволь поели и выпили.

Потом Хлопок вытер рукой сальные губы и заявил:

– Вот хорошо! Теперь отдохнуть бы, да дела ждут.

– И что же это у тебя за дела такие, атаман? – спросил Григорий.

– Э-э, чернец, дел у меня много. А будет еще боле. Попомни мои слова, ты услышишь про атамана Хлопка Косолапа. Да и не только ты. Вся Русь Великая будет знать, кто я такой. – Он поднялся, встали и его товарищи.

К ним подошел хозяин постоялого двора.

– Заплатить бы надо, атаман. С тебя возьму по старой, низкой цене.

– Чего? Возьмешь? Так попробуй. Вот он я, весь перед тобой.

Василий вздохнул.

– Эх, ладно, езжайте с Богом.

– Не упоминай, торгаш, Господа, а лучше помолись Ему. Не будь на дворе монахов, спросил бы я с тебя, почему мошну набиваешь, поганец, когда рядом детишки малые от голода пухнут. Пошли!

Разбойники вышли из дома. Тут же заржали лошади, скрипнули ворота, и стук копыт пропал в холодной, ветреной ночи.

В городе Остроге, расположенном в пятидесяти верстах от Ровно, тамошний князь Константин встретил своего давнего товарища Ивана Петровича Губанова.

Замок князя Острожского стоял на высоком берегу реки Горынь. Величественное произведение итальянского зодчества XV века высилось среди садов. Рядом с замком золотились купола Богоявленского храма, вмещавшего в себя родовую усыпальницу Острожских.

Сюда, в Острог еще в 1577 году приехал книгопечатник Иван Федоров, тогда же при замке была открыта типография. Константин Константинович являлся ревнителем православия. В его замке всегда находили приют те люди, которые подверглись гонениям польских панов, ярых приверженцев католицизма.

Князь Острожский встретил Губанова на центральном дворе, у величественного входа в замок, обнял его.

– Приветствую тебя, Иван Петрович! Давно мы с тобой не виделись.

– И тебе, Константин Константинович, доброго здравия. А не виделись мы почти год. Не такое уж и большое время.

– Сегодня, Иван Петрович, год, как век.

– И то правда, – согласился Губанов.

– От Москвы или от Новгорода добирался сюда?

– От Москвы.

– Далекий путь выдержал, устал поди?

– Есть немного, но ничего, на здоровье покуда не жалуюсь.

– Надолго ко мне?

– Извиняй, Константин Константинович, ненадолго. По делу я.

Острожский вздохнул.

– Да, все дела. Ну что же, за людьми твоими присмотрят, накормят, а тебя прошу в замок.

– Только давай, Константин Константинович, не в залу, где ты гостей принимаешь, а в какое-нибудь местечко понадежней. Разговор предстоит очень серьезный, не для чужих ушей.

– Эка забота. Место, конечно, найдем, но неужто прямо с дороги и разговор? А как же завтрак? Для тебя, гостя моего дорогого, стол уже накрыт.

– От завтрака не откажусь, разговор потом.

– Вот и ладно. Идем, Иван Петрович. А как живет князь Харламов?

– У него все в порядке. Он знает, что я подался к тебе.

– Ну и слава богу.

Вельможи прошли в большую столовую. Там на белоснежных скатертях стояли различные блюда и напитки. Прислуга готова была тотчас выполнить любое приказание.

После обильной трапезы они уединились в небольшой комнате, присели в кресла у камина.

– Догадываюсь, Иван Петрович, что разговор у нас пойдет все о том же царевиче Дмитрии, которого ты создал.

– Теперь он, Константин Константинович, и в самом деле царевич.

– Отчего же? – удивился хозяин замка.

– Мария Федоровна, вдова царя Ивана Васильевича, признала его своим сыном, бумаги выдала, а главное – крест наперсный, который носил Дмитрий. Люди Бориски все это искали, но так и не нашли.

– Ты с ней встречался?

– Да, в Горицком монастыре.

– И как Мария Федоровна?

– Ничего. Она обещала прилюдно признать Гришку своим сыном.

– Немало трудов ты положил, продвигая свое дело. А что хочешь обсудить сегодня?

Князь поудобнее устроился в кресле и проговорил:

– Константин Константинович, Григорий с товарищами, беглыми монахами, теперь на пути в Киев.

– Вот как? Значит, твое дело идет без сбоя? Приставы Бориса Годунова не ищут их?

– Нет. Проверено. Монахов скрытно сопровождают мои верные холопы. Думаю, к концу января, началу февраля они прибудут в Киев и сразу же направятся в Печерский монастырь.

– Это правильно.

– Вот только сомнения берут, Константин Константинович, примет ли их архимандрит Елисей?

– Подам весточку, примет.

– Ну если ты попросишь, тогда конечно. Ведь это благодаря твоим усилиям Елисей в прошлом году стал архимандритом Киево-Печерского монастыря.

Острожский покачал головой.

– Да, пришлось побороться. Король Сигизмунд Третий желал, чтобы во главе монастыря встал Игнатий Потий, бывший в то время митрополитом Киевским и Галицким.

– Представляю, как тяжело тебе было бороться со ставленником короля.

– Нет, Иван Петрович, даже не представляешь. Дабы утвердить в монастыре Игнатия Потия, король прислал в обитель католического епископа Кшиштофа Казимирского. Да только не пустил я его далее ворот. Вышло так, как надо. Вот и хорошо.

– Тут весомую роль сыграло то обстоятельство, что у тебя обширные владения в Подолии, Галиции и на Волыни. Почти три сотни городов и несколько тысяч сел, из которых ты можешь собрать сильное войско.

– Да, это, конечно, сказалось. Думаю, что твой Григорий не должен надолго задерживаться в монастыре.

– Да. Поначалу я желал направить его к князю Вишневецкому в Брагин, а потом передумал.

– Почему?

– Григорию надо пообвыкнуть в чужих краях, полностью осознать, какая роль ему отведена. Теперь он в смятении, меняется в нужную сторону, но не настолько, как надо.

– Ты решил направить его ко мне?

– Да, Константин Константинович. Ненадолго.

– А ты не подумал, что мне нет резона портить отношения с Годуновым, и так весьма сложные?

– Я думал об этом. Тебе не придется портить отношения с Бориской. Он и так не оставит тебя в покое из-за спорных земель. Ты должен будешь только принять Отрепьева в Остроге, дать ему возможность изучить латынь и польский язык, ознакомить с образом жизни при дворах здешней знати, ввести в свою ближнюю свиту. Конечно, это не понравится на Москве, но ты поразмысли, что получишь в итоге, когда Гришка под именем Дмитрия займет русский трон. Тогда тебе не спорные земли защищать надо будет, а осваивать новые. Твое положение при дворе короля укрепится настолько, что ты станешь вторым человеком в Речи Посполитой.

– По богатству я и без этого второй после короля.

– Одного богатства мало, Константин Константинович. Ты это знаешь не хуже меня. Имея власть, ты одним своим словом добьешься большего, чем огромными деньгами.

– Я говорил тебе, Иван Петрович, что не особо верю в авантюру с чернецом Гришкой и соглашаюсь участвовать в ней лишь потому, что уважаю тебя, ценю как верного товарища, который не предаст ни за какие деньги и прочие блага. Однако должен предупредить, что здесь, в Остроге, почестей Григорию, должных истинному царевичу, не воздам. Я приму его, однако на обучение отправлю в другое место. Коли запрос из Москвы придет, то отвечу, что знать не знаю никакого царевича Дмитрия. Кстати, Иван Петрович, где твой чернец раскроет свою тайну?

– Попытается в монастыре.

– Архимандрит Елисей не воспримет это серьезно.

– Даже если Григорий предоставит ему бумаги о рождении и наперсный крест?

– Это, конечно, серьезные доводы, но не поверит. Я его хорошо знаю. Он человек образованный, умный, догадается, что дело нечисто. Должен сказать, что такая попытка твоего воспитанника открыть себя как царевича Дмитрия бросит тень на меня.

– Не советуешь, значит, и пытаться открываться в монастыре?

– Ох, не знаю, Иван Петрович. Слишком уж хитроумную игру ты затеял.

– Не я один, Константин Константинович. За мной стоят все, кто не признает Бориску, те люди, которых он гнул под себя, унижал, предавал опале на пути к трону.

– Я это знаю. Но все же жить у меня при замке Гришке и его товарищам не след.

– Куда же им деваться?

– В двадцати верстах от Острога есть село Дермань, там в свое время отец мой основал Свято-Троицкий монастырь, который теперь содержу я. Вот туда-то пусть они и едут.

– Неплохая идея, – согласился Губанов, – переход монахов из одного монастыря в другой дело обычное.

– Учителя для Григория там найдутся.

– Так тому и быть.

– Договорились. Надеюсь, твой замысел воплотится в жизнь. Всем сердцем желаю этого, вот только не разумею, Иван Петрович, как этот чернец сможет править целым государством.

– А разве я когда-нибудь говорил, что Гришка будет править? Он должен лишь сесть на трон. А далее все будет примерно так же, как в случае с царем Федором Ивановичем и его ближайшим боярином Борисом Годуновым. Федор сидел на троне, а Бориска правил, сметал все преграды к своему будущему возвышению.

– Наконец-то я понял тебя. В этом вот Дмитрии ты видишь Федора Ивановича, в себе – Годунова.

Губанов поморщился.

– Ну уж точно не его.

– Но правителя?

– Теперь ты должен понять, какие блага и милости ожидают тебя и всех тех, кто помогает мне, в недалеком будущем. Ведь Гришке сидеть на троне недолго.

– Ну ты и хитер, Иван Петрович! Но в твоих речах я ни разу не услышал о претензиях на трон представителей княжеского рода Шуйских, а именно Василия Ивановича.

Губанов встал, прошелся по комнате.

– Ты прав, Константин Константинович, конечно, Шуйские – опасные соперники. Они куда более влиятельны, чем я, все же Рюриковичи долгое время у трона. Но зачем был бы нужен поддельный Дмитрий, коли у меня хватило бы сил свалить Годунова и убрать с дороги тех же Шуйских?

Острожский внимательно посмотрел на Губанова.

– Вот ты что задумал. Всех твоих соперников должен будет убрать Гришка, когда станет русским царем.

– Да, – ответил Губанов.

– А почему ты так откровенен со мной, Иван Петрович? Твоя игра слишком рискованна. Вдруг я испугаюсь и выдам твои намерения Годунову? Вместе с Гришкой, когда тот окажется в моей власти? За это царь Борис отдаст мне все спорные земли.

– Нет, Константин Константинович, ты не испугаешься и уж тем более не выдашь мои намерения Годунову. В первую голову потому, что знаешь – Бориска болен, жить ему осталось недолго. Если не выводить к престолу Дмитрия, то царем точно станет Василий Шуйский. А у него к полякам и литовцам претензий не меньше, чем у Бориски. Он помнит многое. Одной Ливонской войны хватит. Так что тебе выгодней поддерживать меня, а со мной и тех вельмож, которые не приемлют ни Годунова, ни Шуйского, ни кого-то еще, кроме царевича Дмитрия. Тем более что весть о его смерти уже обратилась в прах. Люди по всей Руси говорят одно и то же – царевич Дмитрий жив. Ты хорошо знаешь, что народ у нас темный, слухам верит куда охотней, нежели бумагам. Но главное в том, что за сына Ивана Васильевича Грозного он сметет любую власть. Нужен только наследник, а он у нас есть.

– Ты убедил меня. Я на твоей стороне, но все же действовать буду осторожно.

– Это и требуется, дорогой мой Константин Константинович. А теперь мне хотелось бы отдохнуть.

– Извини, Иван Петрович, за разговорами совсем из головы вылетело, что ты приехал издалека.

Губанов был проведен в богато обставленную опочивальню. Ивану Петровичу требовалось еще проехать в Брагин для встречи с князем Адамом Александровичем Вишневецким. Но он не стал говорить Острожскому о своих планах.

Во второй половине ноября 1601 года беглые монахи под предводительством Григория Отрепьева продолжали свой путь. Шли, как и прежде, то на повозках, оплаченных в ямах, то на телегах местных крестьян, но больше пешком. Дорогу до Брянска они одолели за две недели. Граница была рядом.

На юго-западной окраине города им удачно подвернулся крестьянин, ехавший в приграничную деревню Белоречка. Он не хотел брать попутчиков, но деньги сыграли свою роль. Беглые монахи устроились в телеге и двинулись из Брянска.

Отрепьев замечал, что последние дни Варлаам кашлял, сейчас же он не мог сидеть, прилег на солому.

– Что с тобой, Варлаам?

– Худо мне, Гриша, – слабым голосом ответил товарищ, – то в холод бросает, то в жар. Мослы ноют так, будто их в пыточной избе ломали.

Повадьин приложил руку ко лбу Яцкого.

– Ого! Да у него жар.

Крестьянин остановил лошадь, наклонился к Варлааму.

– И то правда, занемог товарищ ваш.

– И чего теперь делать?

– С ним вы далеко не уйдете. Лечить его надобно.

– Да где ж лечить-то? Впереди только деревня твоя да леса! – воскликнул Мисаил.

– Есть у нас знахарка бабка Агата, да только жадная она. Коли гроши имеются, поднимет хворого, а нет, то и говорить не станет. Всю жизнь одна, знахарству от матери научилась, замужем не была, оттого, видать, и остервенела. Но дело свое знает.

– Сколько еще верст до твоей деревни? – спросил Отрепьев.

– Да считай, приехали. Как лес закончится, сразу озеро, на берегу деревня.

– Ты, Богдан, давай сразу к знахарке вашей.

– Ладно. Отвезу.

Вскоре повозка остановилась у плетня, за которым стояла хата, самая обычная для этих мест.

– Тут, – сказал возница.

– Агатой знахарку зовут?

– Агатой. Да вот она на крыльцо вышла.

– Чего надо? – крикнула неопрятная старуха.

Отрепьев подошел к калитке.

– Здравствуй, бабка Агата.

Монашеское одеяние смутило ее.

– Здравствуй, отец… как тебя там?

– Григорий, – подсказал Отрепьев.

– Здравствуй, отец Григорий. Чего явились?

– Товарищ у нас занемог, помощь твоя требуется. Наслышаны мы о тебе, как о знатной лекарке.

Старуха улыбнулась.

– От Богдана, что ли?

– Не только. И в Брянске о тебе говорят.

– Да? Ну и чего с товарищем?

– То в жар его бросает, то в холод, ломота в костях.

– За лечение платить надо.

– Не беспокойся, заплатим. Побыстрее бы его на ноги поднять.

– Эка какой ты шустрый, отец Григорий. В первую голову надо знать, что за хворь у него.

– Так погляди.

– Давайте-ка в хату вашего хворого.

Варлаам с трудом поднялся и, поддерживаемый Мисаилом, прошел до хаты знахарки.

Отрепьев дал возчику денег и спросил:

– А где тут, Богдан, можно на постой встать? Одним днем лечение не закончится.

– Вот с этим у нас трудно, отец Григорий. Семьи у всех большие, а хаты, сам видишь, крохотные, в тесноте живем. Чужих и поместить негде. У Агаты баня просторная и сарай такой же, но она за постой еще больше, чем за лечение, запросит. Ты деньги-то при ней особо не показывай. Вытянет все до копейки.

– Я понял тебя, Богдан, спасибо, езжай домой, а мы тут разберемся. Храни тебя и семью твою Господь.

– Угу! Поехал я. – Богдан развернул повозку и двинулся по улице.

Отрепьев с Ивашкой прошли в хату знахарки, в сенях столкнулись с Мисаилом.

– А ты чего тут?

– Так дальше бабка не пустила. Варлаама забрала, мне велела ждать.

Ивашка почесал свалявшуюся бороду и заявил:

– Цену набивает.

– Варлааму на самом деле худо. Как бы не помер, – сказал Отрепьев.

– Все там будем.

Тут в сени вышла Агата.

– Собрались? Значится, так. У товарища вашего простуда. Излечу за три дня.

Отрепьев вздохнул.

– Ну и хорошо.

– Хорошо станет, когда заплатите.

– Сколько? – спросил Григорий.

Бабка прищурила глаза.

– Полтину.

– С чего так дорого? – возмутился Мисаил.

– А ты, милый, по лесу да по полям походи, нужную травку найди, собери, принеси, высуши, отвар сделай. И все сама. Посиди с хворым денно и нощно, напои, накорми, вынеси из-под него. Так будете платить?

– Будем, – сказал Отрепьев. – Пусть полтина, но нам надо где-то жить, покуда ты товарища нашего подымать будешь.

– В хату не пущу, в баню тоже, только в сарай. Солома там есть, тряпья дам. Насчет еды уговор особый будет.

– Ты за все цену назови.

– Рубль.

– Слишком дорого за постой берешь.

– Я свое слово сказала. Согласны – платите, нет – забирайте товарища и идите отсюда. Только через неделю хоронить его будете.

– О лечении разговора нет.

– Не устраивает цена за постой и харч, то и в лесу люди живут. Ступайте со двора, через три дня придете за другом.

– Ладно, бабка, показывай сарай, тащи тряпье и еду. Будет тебе плата за все.

– Поначалу деньги давай!

Отрепьев отдал ей серебряными копейками.

Знахарка провела путников в сарай, принесла старую одежду, подушки, тулупы, каравай хлеба, копченую рыбу, квас и скрылась в своей хате.

Прав был Богдан. Знахарка действительно знала свое дело. Как она и обещала, через три дня Варлаам вышел к братии здоровым.

К вечеру святые отцы пришли на постоялый двор, крайний на русской стороне. Большой дом, высокая изгородь, летняя кухня, чистый двор, теплая конюшня, откуда доносилось ржание коней. Посреди двора колодец.

У раскрытых ворот путников встретил детина годов двадцати, по виду работник.

– Здравствуй, молодец, – поприветствовал его Отрепьев.

– И вам здоровья, иноки. Издалека ли и куда идете?

– Издалека и далеко, – ответил Отрепьев.

– Понятно. А у нас решили на ночевку остановиться?

– Да! Коли хозяин примет.

– Отчего же не принять?

От крыльца дома донесся голос мужика, вышедшего во двор:

– С кем говоришь, Евсей?

– Путники к нам, Пров Прохорыч!

– Так чего в воротах держишь? Пусть в дом идут.

– Ступайте, отцы, хозяин на крыльце, Пров Прохорович Сабаш. – Работник сказал это так, словно представлял не владельца постоялого двора, а по меньшей мере знатного и влиятельного купца.

Монахи подошли к крыльцу.

– Долгих лет тебе, Пров Прохорович, – сказал Григорий.

– Тебе тоже…

– Меня зовут отец Григорий, со мной Варлаам, Мисаил и Иван.

Сабаш осмотрел путников и спросил:

– На Литву собрались, что ли?

– В Киево-Печерский монастырь. Из Москвы.

– Ого! Из самой Москвы? И как там, отец Григорий?

– Может, ты нас в дом впустишь?

– Да, конечно, извиняйте, проходите.

Внутри было просторно и чисто. Голытьба здесь не появлялась, лишь степенные купцы и другой уважаемый люд.

Монахи расселись на скамьях вдоль длинного и крепкого стола.

Рядом с Ивашкой, напротив Отрепьева устроился хозяин двора и спросил:

– На ночь желаете встать?

– Да, – ответил Григорий.

– Можно. Проголодались?

– Есть такое дело.

– Сейчас. – Он глянул в сторону кухни, где что-то варилось, жарилось. – Рада!

В проеме показалась молодая девушка.

– Да, батюшка.

– Что у нас есть для гостей?

– Суп гороховый с бараниной, щи с говядиной, куры вареные, жареные, пироги разные. Да, еще забыла, матушка уху сварила. Из деревни рыбки привезли.

Сабаш перевел взгляд на Отрепьева, в котором сразу признал старшего.

– Слыхал, отец Григорий?

– Слыхал.

– Что будете есть?

– Суп гороховый, потом по курице на двоих и по пирогу.

Девушка от дверей подала голос:

– Есть с зайчатиной, с капустой, с луком.

– Тогда с зайчатиной. Квасу.

Ивашка сморщился и спросил:

– А как насчет винца, Гриша? Погода изменчивая, сегодня сносно, завтра мороз разыграется, не дай-то бог. Так и простудиться недолго. Одежды теплой у нас нет.

– Да, легко вы одеты, путники. Замерзнуть и хворь подцепить можете, – сказал Сабаш. – Могу шубы из овчины продать, хорошие, теплые, новые, шапки.

– Шубы нам не помешали бы, Гриша, – произнес Мисаил.

– В них идти труднее.

– А коли мороз? Тогда мы вообще никуда не уйдем.

Отрепьев подумал и спросил у хозяина двора:

– Сколько за шубы хочешь?

– Тридцать копеек за штуку.

– Недорого.

– Овцы свои, а шьет сын мой младший, Николка.

– По тридцать копеек возьмем.

– Шапки?

– Не надо.

– Ну тогда рубль двадцать. Завтра поутру посмотрите товар, оцените.

– Добро. За ужин и постой сколько? Желательно, чтобы ты разместил нас в одной комнате.

– Комната есть, там как раз четыре лавки. Теплая, чистая. За обед с хлебным вином и постой по пяти копеек с человека. Осилите?

– Осилим. Цены божеские.

– Что, прежде дороже платили?

– Где как, Пров Прохорович. Где больше, где столько же, – уклончиво ответил Григорий, вполне довольный таким приемом.

– Располагайтесь, святые отцы. Сейчас все будет.

Вскоре на столе появились блюда.

Монахи выпили по чарке, принялись за еду.

Вскоре со двора донесся стук в ворота.

– Евсей, пойди глянь, кого это в ночь принесло.

– Ага, – ответил тот, зевнул, надевая тулуп, – с Литвы, что ли, кто-то пожаловал?

– Не болтай попусту, пойди и глянь. Коли люди на постой, впусти.

Отрепьев почуял неладное.

– Я до ветру, – сказал он, встал, двинулся следом за работником и спрятался за сараем у изгороди.

Евсей открыл ворота, во двор въехали шесть всадников. Они спешились. Четверо пошли в дом, двое остались во дворе.

Отрепьев даже присел от неожиданности, когда на его плечо легла чья-то рука.

Он хотел вывернуться, но услышал знакомый голос:

– Чего ты, Гриша, испугался?

Отрепьев резко повернул голову.

– Андрюша, ты?

– Я, кто ж еще. Костыль за воротами. Ты иди в дом. Мы, если что, с этими ребятами разберемся.

– Да, я знаю, что вы все время рядом. А кто эти люди? Может, нас ищут?

– Пограничная стража, Гриша. Разъезд. Он тут часто бывает. И на путников посмотреть, и пожрать задарма. Кто им откажет или деньги с них возьмет? С ними связываться себе дороже выйдет.

– Значит, не по нас они?

– Нет. Но деньги с вас могут потребовать. С них станется. Держись с ними пожестче. Ступай, а то искать начнут.

Отрепьев вздохнул и пошел к дому.

Его увидели люди, оставшиеся во дворе.

– А ты откуда взялся, чернец? – спросил один из них.

– По нужде ходил.

– Ага. Ну ступай, коли так.

Григорий зашел в дом.

Там старший допрашивал его товарищей:

– Значит, из Москвы в Киев идете?

– Именно так. У нас все бумаги есть, какие нужны, – сказал Отрепьев.

Старший резко обернулся.

– А ты кто такой?

– Я-то буду отец Григорий, а ты? – спокойно сказал Отрепьев, обошел этого типа, подчиненные которого сбились у двери, присел на скамью рядом с товарищами.

– Я Ефим Рыбник, старший разъезда. Давай-ка свои бумаги. – Он посмотрел документы, вернул их и спросил: – По дороге сюда лихих людей не видели?

Отрепьев усмехнулся и ответил:

– Теперь не узнать, кто лихой, а кто смирный. Все злые, недовольные, голодные.

– Только не вы, святые отцы. Пируете как вельможи. Тут и пенник, и куры, и пироги. Откуда у монахов такие деньги? Надо разобраться, что вы за люди. Долго ли бумаги подделать да рясы нацепить? Придется мне взять вас. Если, конечно, не договоримся.

– Чего ты хочешь?

– Мошну с пояса сними да брось на стол. На том и поладим.

– Ну все, служивый, надоел ты мне.

На физиономии Рыбника нарисовалось неподдельное удивление.

– Чего? Что ты сказал, собака?

– Это ты собака. Я послушал тебя. Теперь твоя очередь. Мы едем в Киев не просто так по прихоти своей, а по поручению самого патриарха, его святейшества Иова. Коли не появимся вовремя в Киево-Печерской лавре, то нас тут же искать начнут. Делать это будут люди Семена Годунова. Сразу помереть они тебе не дадут, сперва как следует помучают.

Начальник сторожевого разъезда скрипнул зубами, развернулся и быстро вышел из дома. За ним метнулись ратники. Послышался стук копыт. Наступила тишина.

Со двора объявился работник.

– Уехали, Пров Прохорович.

– Ну и слава богу. Разошелся Ефим Рыбник не по чину, да припугнул ты его.

– Комната готова?

– Так давно уже.

Отрепьев расплатился за ужин и постой. Монахи прошли в комнату и легли на лавки.

Они встали, как рассвело, помолились, вышли в зал, где их уже ждал завтрак. Потом сын Сабаша, парень лет восемнадцати, подал им овчинные шубы. Святые отцы примерили обновки и остались довольны ими. Григорий отдал деньги отцу.

Монахи потянулись к выходу.

День обещал быть погожим. Светило солнце, снег искрился, но не скрипел, как на морозе. Ветра не было. Самая подходящая погода для путников.

К воротам Киево-Печерского монастыря они подошли утром 12 декабря.

Часть II. Государь всея Руси Дмитрий Иванович

Глава 11

Было холодно, дул северный ветер, щедро набрасывал на город горсти снега. Шубы спасали тела, а вот ноги у монахов мерзли. О теплой обувке они не позаботились.

Отрепьев взялся за скобу, собрался постучать, известить братию о прибытии новых товарищей, но за спиной у него вдруг раздался голос:

– Погоди, Гриша, не стучи.

Это было так неожиданно, что все монахи резко обернулись. Ивашка Семенов втянул голову в плечи, будто ждал удара.

– Андрюша! – с удивлением воскликнул Отрепьев.

– Как видишь, я.

– Откуда ты взялся и зачем?

– Успеете в обитель. Есть еще одно дело.

– Какое такое дело? Ноги окоченели, – промямлил Ивашка.

– Раньше надо было озаботиться этим. Но не с тобой разговор. Подойди, Гриша.

Отрепьев шагнул к нему. Попутчики остались на месте, переминались с ноги на ногу.

– Так что за дело, Андрюша? – спросил Отрепьев. – Неужто князья решили все изменить?

– Нет, Гриша, как и было оговорено, вы пойдете в обитель, но не теперь.

– А что сейчас?

– Ты ведь видишь, что у меня два коня.

Отрепьев вздохнул.

– Опять куда-то ехать надо?

– Надо. Недалеко. Тебя князь Губанов ожидает, хочет с тобой поговорить.

– Андрюша, мне эти неожиданные встречи и разговоры уже вот где! – Григорий провел ладонью по горлу.

– Знаю об этом, как и о том, что князю до твоего неприятия никакой заботы нет. Давай не будем мерзнуть напрасно и вести пустые разговоры. Бери коня и едем.

Отрепьев указал рукой на товарищей:

– А их бросим тут?

– Ну зачем же? Погоди. – Холодов подошел к чернецам. – Мисаил?

– Да, Мисаил.

– Мы с Григорием отъедем, вы же, чтобы не мерзнуть, ступайте в ближайший шинок.

Повадьин ухмыльнулся.

– Шинок, корчма, кабак, это хорошо. Только где он тут? Не помешали бы и деньги, чтобы нас не погнали оттуда, как нищих.

– Голову налево поверни. Переулок видишь?

– Не слепой покуда.

– В самом его начале шинок под названием «У Гнеся». Хозяин веры нашей, православной, поэтому встретит вас радушно.

– Без денег?

– Не прерывай! Что за привычка дурная!

– Так по делу же.

– Конечно, задарма вас там только водой студеной напоят. На, держи. – Холодов протянул Повадьину монеты.

Тот взял, посмотрел.

– Чудные какие-то, не наши.

– Да, это местные деньги.

– Как в них разобраться?

– Разберешься. Ступайте в шинок, поешьте там, покуда Григория не будет, но учти, Мисаил, ни глотка горилки, даже пива! Помни, вам еще в обитель идти, сразу как вернется Григорий.

Повадьин состроил такую мину, будто у него клещами зуб выдернули.

– Жаль. Но как ты сказал, так и будет. Грошей-то этих на добрую еду хватит?

– С лихвой.

– Хорошо. – Мисаил повернулся к товарищам. – Идемте, братья, со мной. Этот добрый человек нас угощает.

– С чего? – спросил Яцкий.

– С того, Варлаам. Гриша отъедет по делу, нам придется дожидаться его. В шинке-то лучше, чем на улице. Но коли желаешь, можешь тут постоять.

– Нет уж, лучше в шинок. Веди.

Московские беглецы, ведомые Мисаилом, направились к переулку, сгибаясь под порывами ветра.

Андрюша и Григорий въехали в ворота большого подворья, в центре которого стоял добротный деревянный дом. Было заметно, что здесь жили люди зажиточные, но не знатные.

– Зачем князь сюда наведался? – спросил Отрепьев.

– Сколько можно одно и то же говорить, Гриша? Это только ему и ведомо.

– Да интересно просто.

– Меньше нос суй не в свои дела.

– А тебе, Андрюша, надо бы спеси поубавить. Помни, это ты холоп Губанова, а я таковым никогда не буду.

– Ладно собачиться. Извини, коли я что-то не то сказал.

Всадники передали коней слугам. Потом Холодов повел Григория в дом.

В большой комнате за столом на лавках, покрытых коврами, сидели князь Иван Петрович Губанов и какой-то мужчина лет пятидесяти, тоже выглядевший как вельможа. У стенки стоял еще один человек в небогатой одежде.

– Дозволь, князь? – спросил Холодов, входя в помещение.

– Заходите.

Андрюша снял шапку.

– Вот, Иван Петрович, у ворот монастыря перехватил.

– Добро, ступай вниз и ожидай.

– Слушаюсь, князь. – Холодов удалился.

Отрепьев мялся у входа.

Человек, стоявший у стенки, как бы очнулся и спросил:

– Так я тоже пойду, Георгий Львович?

Вельможа посмотрел на Губанова и сказал:

– Я тут пока не нужен, князь. Подожду у Евсея.

– Добро, пан Горевецкий. Мы долго не задержимся и еще успеем отведать твое угощение в замке.

– Эх, погодка подвела, князь, а то на охоту отправились бы. На кабанчика. Люблю это дело. Но какая теперь охота?

– Да, обойдемся без нее, Георгий Львович.

– Да, конечно. Ладно, Евсей, веди.

– Прошу, пан Горевецкий.

Местные ушли, в горнице остались Губанов и Отрепьев.

Князь указал на место, где только что сидел пан Горевецкий.

– Проходи, Григорий. Разговор у нас недолгий, но важный, потому я и позвал тебя.

Отрепьев сел на скамью.

– Ты, наверное, хочешь узнать, кто такой пан Горевецкий? – спросил Губанов.

– Нет, князь, зачем мне это? Ну пан, да и ладно, таких тут много.

– Но этот из тех, кто готов помогать тебе.

– Дозволь узнать, чем именно?

– Всем, что потребуется. Но об этом позже. Теперь тебе надо будет устроиться в обители, попривыкнуть к местным порядкам. Они ведь во всех монастырях одинаковые. Или это не так?

– Не совсем так.

– Ну и ладно. В общем, обживайся, постарайся занять то же место, что и в Чудовом монастыре. Киево-Печерская обитель не зависима от местной епархиальной власти, ею правит Константинопольский Патриарх. Хотя после Брестской унии, заключенной пять лет назад, было много попыток подчинить ее Киевскому униатскому митрополиту. Это я к тому, что в свиту Константинопольского патриарха тебе не попасть, а вот при наместнике обители занять то же положение, что и в Чудове, ты вполне можешь.

– А коли не удастся? На Москве мне многие помогали, особливо дед.

– Знаю. Не удастся, ну и ладно. Ты в любом случае должен будешь по весне, ближе к лету открыть свою тайну, сказать, что являешься законным наследником российского престола царевичем Дмитрием.

– Ты думаешь, князь, в обители мне поверят?

– Думаю, что нет. Так же считают и другие люди, посвященные в наши дела. Но слухи об этом пойдут повсеместно. Удержать их в стенах обители не удастся. Да и у тебя есть кому распускать эти слухи. Не зря же я тратился на беглых монахов. Ты пока следи за ними.

– А почему срок такой, по весне, ближе к лету?

– До того ты должен сыскать себе честь у настоятеля и братии. А это одним днем не делается. Ты меня понял?

– Да, князь, понял. Дозволь вопрос?

– Спрашивай.

– Если моих слов будет мало, бумаги и крест, вверенные мне царицей Марией Федоровной, настоятелю обители показать?

– Нет! Это лишнее. Пока хватит и слов. Об Угличе ты знаешь все, говори об этом сколько душе угодно. О месте, где скрывался, молчи, мол, это не моя тайна. Не поверит настоятель, не настаивай, смирись, скажи, что тебе не впервой такое испытывать. Не забывай, что у тебя падучая. Я советовался с докторами. Некоторые из них говорили мне, что с годами приступы становятся реже, хотя до полного исцеления дело не доходит. Поэтому тебе придется один раз изобразить приступ.

– Об этом тоже пойдут слухи.

– Люди знали о том, что царевич хворал падучей. У тебя она пройдет, как только настанет нужное время. Пока не было ни единого случая излечения, но он будет. – Губанов усмехнулся и продолжил: – Тебе понадобятся деньги. Их станет давать пан Горевецкий. Сам к нему не суйся. Недалеко от монастыря есть шинок, куда Андрюша должен был отправить твоих товарищей. Так вот, коли что потребуется, передавай весть о нужде хозяину шинка. Через него получишь требуемое, конечно, в разумных пределах.

– Это ты о шинке «У Гнеся», князь?

– Да. Андрюша показал, где он?

– Объяснил.

– Ну и хорошо. А пока вот это возьми, – Князь выложил мошну, в которой звенели монеты. – Тут здешние деньги и пять рублей нашими копейками. Но это на тот случай, коли получишь повеление срочно бежать из Киева. Так что не трать. На расходы проси через шинкаря у пана Горевецкого, коли нужда будет. Понял?

– Понял. А может случиться и так, что мне придется бежать?

– Все может случиться в этой жизни, Григорий. Кому как не тебе знать об этом.

Отрепьев только пожал плечами.

– Ступай, Григорий, Андрюша с Фадеем проводят тебя до обители.

– Да, князь. До свидания.

Григорий спустился во двор, поздоровался и обнялся с Костылем, который подошел к нему вместе с Холодовым. Слуги подали коней, и всадники отправились к монастырю.

Метель улеглась, ветер утратил былую силу. В небе, застланном темными облаками, витали крупные снежинки, где-то даже пробивалось солнце.

– Все, Григорий, дальше ты сам, – сказал Холодов через несколько минут.

– Вы с Фадеем к князю?

– Да. Ты что-то забыл сказать или спросить? Говори, передам.

– Нет, хотел узнать, вы тут остаетесь или с князем уйдете?

– Это, Григорий, известно только самому Ивану Петровичу. Ты, если что, в шинок обращайся, к Михайло Гнесю, можешь и к сыну его, Олесю.

– Понятно.

– Забирай свою братию и ступай с Богом в монастырь.

Отрепьев спешился, отдал товарищам поводья и прошел в шинок.

Он мало чем отличался от русского кабака. Такая же комната с большим деревянным столом посредине, лавками вдоль него и стен, пара отдельных столов со стульями ближе к печи. Там мужчина лет сорока. Он посмотрел на Григория, слегка кивнул.

Монахи сидели за столом. Шубы скинуты, внутри тепло, даже жарко.

Отрепьев внимательно посмотрел на Мисаила.

Тот поднял голову.

– О, Григорий. Скоро ты дела сделал. А мы перекусили от пуза. Борща похлебали, кур поели, пирогами угостились с капустою да с зайчатиной, рыбки отведали. Тут в Днепре, как и у нас на Москве-реке, рыбы всякой прорва. Что ты так смотришь на меня? Трезвый я. Да и все мы. Квас пили. Вот только шинкарь, чую, обманул, слишком много взял. Мы в здешних деньгах не разбираемся, тем и воспользовался.

– Этот не обманул. Я знаю. Одевайтесь, пора в обитель.

– А ты не поешь? Здесь тепло, готовят вкусно, в монастыре так не покормят, – проговорил Повадьин.

– Мы не ради еды сюда прибыли. Собирайтесь, а я покуда с шинкарем поговорю. – Отрепьев подошел к хозяину заведения. – Здравствуй, Михайло, не знаю, как по батюшке.

– А и не надо по батюшке, отец Григорий, просто Михайло. И тебе крепкого здоровья.

– Откуда знаешь меня?

– От твоих друзей и еще одного человека, очень влиятельного в городе.

– От Горевецкого?

– Знаешься с ним?

– Нет, паны сюда не заходят. Через его доверенных людей.

– Надеюсь, ты знаешь, что должен помогать мне?

– Знаю. Откушаешь чего? У нас не на Москве, продукты пока, слава богу, есть.

– Благодарствую, в обители накормят.

Гнесь усмехнулся.

– Ну да, там, конечно, накормят, напоят, только чем?

– Тем, что и должен потреблять монах.

– То-то друзья твои уминали кур да пироги за обе щеки.

– Ладно. Коли сам не смогу прийти, когда надо будет, то кто-нибудь из них к тебе заглянет.

– Добро. Могут ко мне обращаться, к сыну Олесю, а его не будет, так к жене Христине. Она завсегда тут.

– Угу. Пошли мы.

На стук скобы калитку открыл монах, увидел таких же людей, как и он сам.

– Здравствуйте, братья. Откуда вы и зачем?

– Здравствуй, брат. – Отрепьев улыбнулся. – Из Москвы мы. К вам в обитель.

– Из самой Москвы? И сколько же добирались сюда?

– Долго. Ты так и будешь нас у ворот держать?

– Прости, брат. – Он открыл калитку, впустил гостей.

– Настоятель на месте?

– А где же ему быть? Его высокопреподобие Елисей в своей келье.

– Передай, что пришли дьякон Григорий Отрепьев, иноки Мисаил, Варлаам да Иван.

Монах ушел, вскоре вернулся и сказал:

– Отец Елисей наказал тебе, брат Григорий, одному зайти, остальным покуда подождать. Они могут в трапезную пройти, там их накормят.

Мисаил усмехнулся.

– Благодарствуем, брат, сыты мы.

– Ну, как знаете. Идем, брат Григорий.

Монах провел Отрепьева до кельи архимандрита Елисея Плетенецкого.

Тот сидел за столом, что-то писал, оторвался от своего занятия и посмотрел оценивающим взглядом на человека, о котором говорил с князем Константином Острожским.

– Здравствуй, Григорий.

– Здравствуй, отец Елисей. – Отрепьев поцеловал руку, протянутую настоятелем.

Тот перекрестил его.

– Храни тебя Господь. Ты приехал со своими товарищами?

– Да, отец. Это…

Настоятель прервал Отрепьева:

– Мне известно, кто они, а вам знакомы законы монашеской жизни. Устраивайтесь в кельях. Завтра я представлю вас всей братии.

Утихли метели, отступил мороз, отзвенела весенняя капель, спала вода в Днепре. В свои права вступило лето.

Отрепьев, Повадьин, Яцкий и Семенов жили в обители. Григорий, как от него и требовалось, продвинулся, занял то же положение, что и в Чудовом монастыре. Прирожденные способности и опыт, полученный на Москве, в русских обителях, выделяли его среди других монахов.

Отрепьев помнил приказ князя Губанова, думал, как ему выставить себя в качестве царевича, и решил прикинуться больным. Тут и припадок показать можно, а потом и тайну приоткрыть.

На следующий день после молитвы он упал наземь и забился в судорогах. Монахи бросились к нему, держали, покуда не успокоился, отнесли в келью, доложили настоятелю о беде.

Архимандрит Елисей пришел в келью Григория. Тот лежал на лавке, держа крест на груди.

– Я хотел просить тебя зайти ко мне, отец, но ты сам это сделал. Спасибо.

– Тебя лекарь наш смотрел?

– Отец Данила? Покуда нет, – слабым голосом пролепетал Отрепьев. – Да и не поймет он ничего в моей хвори.

– Что за хворь такая?

– Падучая. От нее, как говорили и заморские доктора, избавления нет.

– Черная немочь? – переспросил архимандрит и присел на табурет у стола. – Давно она терзает тебя?

– С рождения, но я помню припадки годов с пяти, когда… – Отрепьев замолчал, закрыл рот ладонью, показывая, что сболтнул лишнее.

– Чего ты умолк, Григорий?

– Отец Елисей, коли продолжать разговор, то мне придется сделать признание, в которое никто не поверит, хоть я и скажу истинную правду.

– О чем это ты?

– Прости, отец, я виноват перед тобой!

– В чем виноват?

– В том, что выдал себя за другого.

– Уж не бредишь ли ты?

– Если бы. Нет, сейчас я в здравом уме и твердой памяти.

– Ну если ты не Григорий Отрепьев, то кто же тогда?

– Только не смейся, отец Елисей. На самом деле я царевич Дмитрий, сын Ивана Васильевича Грозного от Марии Федоровны Нагой.

Удивление архимандрита переросло в изумление.

– Кто? Царевич Дмитрий?

– Да, отец Елисей.

Настоятель взял себя в руки.

– Это невозможно. Шуйский доказал, что истинный царевич погиб.

– Погиб не я, а как раз тот мальчик, которого звали Григорием, Юшкой Отрепьевым, сын московского стрелецкого сотника, зарезанного в немецкой слободе.

– Это невозможно, – повторил Елисей Плетенецкий.

Отрепьев же продолжил:

– Помню дворец в Угличе, ребят, с которыми играл во дворе. Петруша Колобов, мать его была постельницей, Бажен – сын кормилицы. Мамку Василису. Дядьев смутно. Ночь, когда мама разбудила меня, одела и вывела через какой-то ход, невиданный мною ранее, во двор, где стояла повозка. Там же мальчик, которого люди дьяка Битяговского извели.

– Допустим, – растерянно проговорил настоятель, – но где тебя столько лет скрывали, а главное кто? Когда царь разгромил подворье Романовых, по Москве пошли слухи о том, что настоящий царевич Дмитрий жив. Я не верю в это, но все же отвечай на вопрос.

Отрепьев вздохнул.

– Извиняй отец, это не только моя тайна. Скажу лишь, что люди, которые прятали меня, весьма влиятельны.

– Тогда они должны были запретить тебе рассказывать о тайных делах. Это грозит их жизни.

– Они и запретили. Но боюсь, отец, не выжить мне. Как-то лекарь немецкий сказал, что с хворью этой проклятой можно прожить долго или же припадок убьет за день. Страшусь, что мой час наступил. Должен же я перед смертью исповедаться?

– Странная исповедь. Да и не похож ты на больного.

– Ты не веришь мне?

Архимандрит ответил категорично и кратко:

– Нет!

Отрепьев вновь тяжело вздохнул.

– Другого не ожидал. Я и сам не поверил бы.

– Я пришлю к тебе монастырского лекаря. А потом… – Архимандрит встал и вышел из кельи.

Вскоре туда пришел лекарь Данила, осмотрел Отрепьева, поспрашивал о недуге, отправился к настоятелю, сказал ему, что с падучей никогда дела не имел, спросил разрешения выйти в город посоветоваться с доктором.

Архимандрит отпустил его и задумался над тем, что услышал от Григория.

Размышлял он долго, затем встал, прошелся по келье, перекрестился на образа и проговорил:

– Нет, такого быть не может. Константин Константинович просил меня принять московского беглеца. Он намекнул бы мне, что за инок явится в обитель, однако не сделал этого, стало быть, ничего не знал. Но зачем врать Григорию?

Вернулся лекарь Данила.

– Ну что?.. – спросил у него настоятель.

– Доктор Лубина, известный в городе, рассказал мне об этой хвори. Припадок, похоже, был настоящий. Григорий не притворялся.

– Его жизнь в опасности?

– Коли пережил припадок, то нет.

– Он не мог не знать об этом.

– Не мог.

– Хорошо, спасибо, ступай.

– Доктор дал снадобья от головной боли.

– Помоги Григорию, побудь с ним, покуда не встанет.

– Да, отец Елисей, сделаю.

– И еще, Данила, хворь эта незаразная?

– Доктор сказал, что нет. Врожденная, угрожает только хворому.

– А как часто бывают такие приступы?

– У кого как. В детстве и отрочестве они часты, со временем их становится меньше, но полностью излечение не приходит.

– Это все, что я хотел знать.

На следующий день Григорий был уже на ногах, пришел к настоятелю и заявил:

– Извиняй, отец, но жить тут, коли нет мне доверия, я не могу.

– Ты пришел сюда сам, добровольно, волен и уйти, когда захочешь. Отпущу.

– Дозволь пройти в город. Мне нужны лавки, где продают лекарственные снадобья.

– Я же сказал, ты волен уйти.

– Благодарствую.

Отрепьев покинул монастырь, побродил по окрестностям, завернул в переулок, к шинку «У Гнеся».

Михайло оказался на месте.

– Отец Григорий! Наконец-то тебе что-то понадобилось, да?

– Мне надо встретиться с паном Горевецким.

– Может, передать ему что-то? Сам он сюда не придет.

– А надо, Михайло.

– Ладно, пошлю сына, а ты пока перекуси чего-нибудь.

– Сыт. У тебя есть отдельная комната?

– Как не быть? Есть. Пойдем, покажу. – Шинкарь провел Григория в небольшую комнату, где умещались только лавка для сна да стол. – Тут обожди. Олесь быстро сбегает на подворье пана.

– Добро.

– Может, хоть квасу с пирогами?

– Не надо ничего.

– Как знаешь.

Вельможа, как и сказал шинкарь, не приехал. Вместо него появился Холодов.

– Опять ты?

– Как видишь. Что за дела к пану?

– Вообще-то, не к Горевецкому, а к Губанову, но князь велел через пана.

– И какая у тебя просьба?

– Не просьба. Андрюша, мне совет нужен.

– Говори.

– Ты можешь решать за князя?

– Смотря что.

– Дело серьезное.

– Ну так говори, послушаю. Разберемся.

Отрепьев изложил Холодову суть разговора с настоятелем обители.

Холодов спокойно выслушал его, улыбнулся и спросил:

– Это все?

– Да. Теперь я должен уйти из монастыря. Думаю, князь Губанов этого не ожидал.

– Напротив, Иван Петрович знал, что так получится.

– И куда мне идти?

– В Острог.

– Куда? Что за Острог?

– Город недалеко от Ровно.

– И что там, в этом Остроге?

– Узнаешь. До завтра из обители не выгонят?

– Нет.

– Тогда утром приходи сюда, в шинок. Подойдет Фадей, выведет к месту, где буду ждать я.

– А далече этот Острог?

– Триста верст с гаком.

– Не близко. Погоди, а Мисаил, Варлаам, Ивашка? Их тут оставим?

– Возьмешь с собой, коли пожелают.

– Куда они денутся. Как добираться будем?

– Это, Григорий, не твоя забота. Ты деньги-то, которые давал князь, не истратил?

– Все целы.

– Вот и славно. Я еще у пана Горевецкого попрошу. Гроши лишними не бывают.

– Это так.

– Стало быть, до завтра.

Отрепьев вернулся в монастырь, собрал товарищей, рассказал им обо всем.

– Я ухожу в любом случае. Неволить никого не буду. Коли желаете, оставайтесь тут или идите со мной.

– Я иду, – сказал Ивашка.

Отрепьев взглянул на Повадьина.

– Ты, Мисаил?

– Зачем спрашиваешь? Куда ты, туда и я.

– Варлаам?

– Собираемся и уходим.

– Тогда ступайте к настоятелю и объявите ему о своем желании покинуть монастырь.

Архимандрит держать монахов не стал.

– Дело ваше, как пришли, так и уходите. Грамоту получите. Добрый путь, и хранит вас Господь, – сказал он.

Отрепьев, Холодов и Костыль ехали верхами, остальные – в телеге. Через неделю они оказались у городка, рядом с которым красовался большой и величавый замок, стоявший на высоком берегу реки.

– И чьи же это хоромы? – спросил Повадьин.

Холодов усмехнулся и ответил:

– Это хоромы того самого вельможи, к которому отец Григорий едет в гости, князя Острожского Константина Константиновича.

– А откуда он Гришу знает?

– Он и не знает. Но ждет, дабы познакомиться. Вы стойте здесь, я проеду в замок, вернусь и скажу, что делать.

– Мне с тобой? – спросил Отрепьев.

– Нет, Гриша, не надо. Останься со всеми. Так оно надежней.

– Добро, только не задерживайся.

– Как уж выйдет!

Монахи устроились на лужайке, на солнышке. Фадей повел коней на водопой. Григорий присел на ствол поваленного дерева, провожая взглядом Холодова.

Замок произвел на него сильное впечатление. Ему даже робко стало. Просто так на постой или на смотрины Губанов сюда не пошлет. При чем тут этот пан? Голова кругом.

Холодов тем временем подъехал к воротам, проделанным в ограде владений пана Острожского.

Стучать не пришлось.

С башни, где находилась стража, его увидели и окликнули:

– Эй, путник, ты дорогой не ошибся? Не заплутал?

– Не ошибся и не заплутал. Это же замок пана Острожского?

– Тебе что за дело до князя? Назовись!

– Андрюша Холодов от князя Губанова.

– Из Москвы?

Холодов не ответил.

– Ладно, жди.

Вскоре отворилась массивная калитка, появился молодой мужчина в дорогой одежде.

– Здравствуй, путник. Говоришь, к князю Острожскому ты? Бумаги свои покажи.

Андрюша достал грамоту от князя Губанова.

Молодой человек прочитал ее и сказал:

– Въезжай во двор.

Холодов въехал и застыл, пораженный великолепием и ухоженностью богатого двора, а еще более – самого замка, стоявшего в глубине поместья.

– Чего встал?

– Красота, – проговорил Холодов. – Я много чего повидал, но такое вижу впервые.

Молодой человек усмехнулся и заявил:

– Ты не любоваться красотами приехал. Макар! – крикнул он за спину.

Перед ним тут же возник работник средних лет, коренастый, похожий на медведя.

– Да, пан Тадеуш?

– Возьми коня. А ты следуй за мной, Андрюша Холодов.

Они двинулись к замку.

В большой зале, уставленной мебелью, доселе не виданной Андрюшей, у окна в кресле сидел вельможа.

Холодов снял шапку, поклонился.

– Долгих лет тебе, князь.

Вельможа улыбнулся и спросил:

– А с чего ты взял, что я и есть хозяин замка?

– А кто ж еще посмеет сидеть в кресле, по виду похожему на трон, в главной зале?

– Да, ты не ошибся, я князь Острожский. Привез Григория Отрепьева?

– Да, князь.

– Где он?

– Недалече от города, у рощицы рядом с дорогой.

– Почему не привел?

– Решил сначала узнать, ждут ли его здесь.

– Давно у князя Губанова служишь?

– Да. Как царицу Марию Федоровну с братьями люди Годунова взяли, так к Ивану Петровичу и подался.

– У Нагих служил?

– Да.

– Князь говорил о тебе. Он доволен тобой.

– Стараюсь. Служу на совесть.

– Это ценно, но давай по делу. Отрепьева одного привез?

– Нет, с товарищами, которые вместе с ним из Москвы ушли по велению князя Губанова.

– Слышал о них. Значит, так. Отрепьева сюда, а товарищам его ехать в село Дермань, в Свято-Троицкий монастырь. Настоятель игумен Исаакий ждет и примет. Туда же после разговора поедет и Григорий. У тебя напарник есть?

– Есть. Фадей Костыль.

Князь Острожский поморщился.

– Что за имена у вас? Но ладно. Костылю этому сопровождать товарищей Отрепьева, тебе доставить Григория и ждать. Как доехать до Дермани, подскажет Тадеуш Гомарик, мой помощник. Все понял?

– Да.

– Тогда ступай. Тадеуш внизу. Я жду Отрепьева.

– Слушаюсь! – Холодов поклонился и вышел.

Гомарик ждал его. Неподалеку стоял слуга Макар с конем.

Помощник князя объяснил, как добраться до Дермани.

Андрюша вернулся к товарищам, и к нему сразу же бросился Отрепьев.

– Ну что?

– Я говорил с князем Острожским. Он повелел тебя к нему привезти, а братию направить в село Дермань.

– Туда-то зачем?

– Там монастырь.

– Так он только меня оставит в замке?

– Нет, Гриша. Тебе тоже предстоит ехать в монастырь. В замке князь только поговорит с тобой.

– А я думал…

Холодов прервал Отрепьева:

– Это к лучшему, Гриша, что не в замке тебе жить, а в обители.

– Почему?

– Поймешь, как увидишь замок и поговоришь с князем. По мне, так лучше на постоялом дворе в маленькой комнатенке, чем в этих хоромах.

– Ты пугаешь меня.

– Тебе-то чего опасаться? Князь все знает о тебе и о твоих товарищах.

– И про то, что я представляюсь царевичем Дмитрием?

– Наверняка, хотя виду не подает.

Андрюша подозвал Костыля, Повадьина, Яцкого и Семенова, изложил им наказ князя Острожского.

Повадьин усмехнулся.

– А мы-то возмечтали, что в замке поживем.

– Тебе и кельи хватит. Фадей, двигай с монахами в Дермань. Там им в обитель, тебе же ждать меня. Найдешь место недалеко от монастыря. – Холодов объяснил дорогу.

Фадей Костыль и монахи направились к Дермани, Холодов с Отрепьевым – к замку пана Острожского.

Вельможа сидел в том же кресле, напоминающем трон.

Тадеуш представил гостя:

– Диакон Григорий Отрепьев.

Острожский кивнул, велел помощнику удалиться, долго смотрел в глаза Григорию, наконец откинулся на спинку кресла и спросил:

– Значит, ты и есть тот самый человек, который выдает себя за царевича Дмитрия?

– Я, князь, не выдаю себя за кого-то. Я тот, кто есть.

– То есть настоящий наследник престола?

Отрепьев поднял голову.

– Да, я царевич Дмитрий, законный наследник русского престола.

Острожский улыбнулся уголками губ. Он знал, кто таков этот наследник.

– Допустим, это так, но тут требуется нечто большее, чем твои слова.

– Вестимо, князь, и у меня есть доказательства.

– Вот как? Что за доказательства?

– Во-первых, я могу рассказать о жизни в Угличе то, что могли знать только моя мать, царица Мария Федоровна, которая была насильно пострижена в монахини, и ее братья, мои дядья Михайло и Григорий, отправленные в ссылку.

– Михайло Нагой уже четыре года на свободе. Насколько мне известно, он поставлен на воеводство в Царево-Санчурск защищать русские земли от набегов черемис и вотяков. Михайло мог рассказать тебе о том, что произошло в Угличе. Посему слова твои не доказательства.

– А выписка из церковной книги о моем рождении? Наперсный крест, который царица Мария Федоровна надела на меня, своего сына?

Острожский знал об этом, но изобразил раздумье.

– Бумаги и крест – это уже совсем другое. Они при тебе?

– Нет, в надежном месте.

– Значит, предъявить их мне не можешь?

– Могу, но не сейчас.

– Добро. Это понять несложно. Как же ты избежал смерти? Кто был убит вместо тебя? Куда ты подался? Кто и где столько времени скрывал тебя?

Отрепьев ответил ему то же самое, что и архимандриту. Слово в слово.

– Значит, ты не желаешь назвать людей, которые скрывали тебя?

– Дабы не причинить им вреда.

– А коли под пыткой?

– Не назову.

– Это похвально. Добро, сейчас пойдешь в Дермань, куда уже отправились твои товарищи. Жить будешь там. Тебя обучат тому, что должен знать и уметь любой шляхтич Речи Посполитой. Возможно, мы еще встретимся.

Отрепьев кивнул.

– Я все понял, князь. Дозволь удалиться?

Острожский резко поднялся, подошел к Отрепьеву.

– Нет, погоди. До того как уйдешь, скажи, какова роль в твоей судьбе князей Губанова и Харламова?

На этот раз притворяться пришлось Отрепьеву.

– Как ты сказал, князья Губанов и Харламов? Если детская память не изменяет, то о князе Губанове что-то говорил Михайло Федорович. Но он часто был пьян, да и мне могло показаться. Сам я с названными князьями незнаком, служил у бояр Романовых.

– Врешь! Я знаю, кто за тобой стоит.

Отрепьев понял игру Острожского и ответил спокойно:

– Я никогда не вру, князь.

– Так ли это?

– Так!

– Ступай, тебя ждут.

Отрепьев поклонился и вышел из залы.

Острожский открыл потайную дверь и шагнул в небольшую комнату, где его ждал князь Губанов.

– Ну что, Константин Константинович? Как тебе царевич Дмитрий?

Острожский опустился в кресло напротив и задал встречный вопрос:

– Ты слышал наш разговор?

– Да, конечно.

– Что сказать? Вел себя достойно, точно следовал твоему плану. Врал убедительно. По-моему, он и сам уверовал в то, что является законным наследником русского престола. Больше всего мне понравилось, что Григорий и глазом не моргнув отверг все мои обвинения, заявил, что не знает ни тебя, ни князя Харламова. Такое ощущение, что вопрос о тебе не застал его врасплох. Он умеет просчитывать ситуацию. В общем, человек подходящий. Вот только не окажешься ли ты сам у него в заложниках? Я смотрел в глаза этого человека. В них нет ни страха, ни жалости. Он холоден, расчетлив, цену себе знает. Как бы потом не убрал тех, кто его продвигал и знает о нем то, чего ему следует опасаться?

– Ничего он не сделает, Константин Константинович.

– Я не был бы так самоуверен.

– Неужели ты думаешь, что я не предпринял мер, дающих мне основание полагать, что Григорий не выйдет из-под моего влияния? Ты сам оценил его. Отрепьев умен, он понимает, что любая попытка пойти против меня обернется для него гибелью.

– Повторюсь, я не был бы так самоуверен и принял бы дополнительные меры. У него погиб отец, но остались мать и брат, так?

– Да. Они надежно спрятаны.

– Ты предупредил бы Григория, что если он попытается взбрыкнуть, то живыми их больше не увидит.

– Это на него не подействует. Ты прав, он почувствовал вкус власти, пока еще в мыслях, которые могут стать явью. На пути к престолу Отрепьев не пощадит никого, но ничего не сделает против меня, ибо не ведает, кто стоит за мной, сколько людей посвящено в эту тайну. Реальная безграничная власть кого-то укрепляет, а кого-то развращает. Он молод, ему бы жену подобрать такую, чтобы влюбился по уши. Она своей страстью сводила бы его с ума, заставляла бы потакать всем своим капризам. Ну а заодно и нашим с тобой. Было бы весьма кстати, если бы эта панночка не могла иметь детей.

Острожский усмехнулся и проговорил:

– Меня уже начинают забавлять твои интриги. Но если разобраться, то замысел твой верный. А насчет невесты? Думаю, отыскать такую, которая подходила бы тебе, мы сможем. Но это уже через князя Адама Александровича Вишневецкого. У него связей больше.

– Знаю об этом. Но невеста потом. Сейчас надо продолжить дело.

– Как мы и договорились, Григорий будет находиться в Дерманском монастыре. Мой помощник Тадеуш Гомарик займется с ним изучением языков, правилами этикета, фехтованием.

– В последнем пусть не усердствует. Григорий наверняка владеет саблей куда лучше твоего Тадеуша. У него был, да и есть превосходный учитель. Отрепьев на деле доказал, что способен поразить любого противника.

– Дело в том, что приемы сабельного боя на Руси и в Польше разные. Григорий должен знать те и другие.

– Я не против.

– Добро. Не желаешь ли, Иван Петрович, вина доброго испить?

– Мы еще не все обговорили. Как управимся с делами, почему не испить? Вино у тебя, Константин Константинович, просто прелесть. Я ни в Новгороде, ни в Москве такого не пробовал.

– У вас теперь еду найти тяжело.

Губанов вздохнул.

– Это так. Голод косит людей тысячами. Кое-где были и случаи людоедства.

– Голод до чего хочешь доведет. Страшное дело. А что Бориска? Неужто не может своих бояр заставить дать хлеба народу? Сюда же его везут с Руси.

– Тут надо отдать должное Бориске. Он делает все, что может. Вот только запасов государевых не хватает, а пойти против бояр он не решается, не имеет над ними такой власти, как Иван Васильевич.

– Да, уж Грозный заставил бы бояр открыть амбары. Никто не подумал бы перечить. Ослушники сразу же лишились бы не только хлеба, но и голов.

– Что теперь об этом говорить.

– А тебе стоит поторопиться с Григорием.

– У меня все идет как надо.

– Это, Иван Петрович, хорошо, но сам посмотри, как худо теперь на Руси.

– Да уж хуже не бывает. Голод и мор. То здесь, то там народ поднимется. Голодные бунты по всей России.

– Вот! Дело в государстве худо, власть царя шаткая. Во всех своих бедах люди винят Годунова и вспоминают Ивана Грозного.

– Так оно и есть.

– Сколько продлится великий голод, только Господу Богу ведомо, но он наверняка захватит и следующий год. Надо бы этому твоему Дмитрию заручаться поддержкой литовских и польских панов, собирать войско и идти на Москву. Русские люди пойдут за законным наследником престола, сыном Ивана Васильевича, чудесным образом спасшимся от палачей Годунова. Он малой кровью займет Москву, а с ней и трон.

Губанов поднялся, прошелся по комнате.

– Я думал об этом. Однако пока не готов представить польской шляхте Отрепьева. Сейчас его всерьез не воспримут, значит, и денег не дадут. А их на войско нужно много. Ведь ты же не дашь?

– Я, как условились, в стороне.

– Ты в стороне, все прочие паны тоже, потому как не готовы принять Дмитрия. А не удастся замысел с ним с первого раза, второго уже не будет. Посему эта торопливость только во вред выйдет.

– Признаю, Иван Петрович, ты прав.

Губанов присел в кресло и спросил:

– Как долго Григория следует прятать у тебя?

– К осени ему надо будет перебраться на Волынь, в Гощу, к пану Габриэлю Хойскому.

– Но ведь тот арианин, еретик. Это навредит Отрепьеву. Коли на Москве узнают, что законный царевич впал в ересь, то русский народ его не воспримет. А ариане своего не упустят, сделают все, чтобы обратить Отрепьева в свою веру, дабы потом распространить ее по всей Руси.

– Об этой не думай. Григорий будет у Хойского один, его товарищи останутся в Дермани.

– Но слухи все равно пойдут.

– Вот именно, что слухи. А кому они выгодны? Только Годунову. Народ не поверит, что сын Грозного предал православную веру. Да и другие слухи пустить нетрудно. О том, что связь законного наследника с арианами выдумана Бориской и его людьми, дабы очернить царевича. Каким слухам поверят?

– Народ решит, что врут люди Бориски.

– Верно.

– Но зачем все же так рисковать?

– Затем, Иван Петрович, что в арианской школе Отрепьева научат польскому языку, латыни и много чему еще, что представит его потом в выгодном свете. Габриэль, которого я зову Гавриилом, мой друг. Спросишь, почему я имел дело с еретиками?

– Да, хотелось бы знать.

– Все просто, Иван Петрович. Тебе известно, как давит на православие католицизм, какая борьба идет здесь между ними. Ариане противостоят католикам так же, как и православные. Союз с ними и кальвинистами дает возможность сдерживать продвижение католицизма. Так вот, Гавриил мой друг. Я поговорю с ним, и Отрепьевым займутся люди, образованные куда лучше, чем мой Тадеуш. Один из них – русский монах Матвей Твердохлеб. Его считают проповедником арианства, но это не так.

– Чему же Твердохлеб может научить Григория?

– Он не будет учить его. У Твердохлеба прочные связи с запорожскими казаками. Это немалая военная сила.

– Да, я понял. Добро, пусть будет так. – Губанов улыбнулся и спросил: – А помнишь, Константин Константинович, с каким недоверием ты относился к моему замыслу?

– Все в этом мире меняется, Иван Петрович, в том числе и мы. Прежде я вообще не верил в успех твоей затеи, сейчас тоже сомневаюсь в том, что ты сможешь довести ее до конца. Но слишком уж заманчив твой замысел посадить на русский трон человека, который будет обязан тебе своим выдвижением.

– Конечно. Все, кто поможет мне в этом, впоследствии получат такую выгоду, о которой и мечтать не могли.

– Это тоже довод.

– Значится, так. До начала осени Григорий живет в Дермани. Твой человек занимается с ним. Иногда ты уделяешь ему внимание. Потом Отрепьев бросает своих товарищей, надобность в коих отпадет, и едет в Гощу к Габриэлю Хойскому. Там проходит обучение и посещает запорожских казаков, с которыми связан Твердохлеб. В Сечи Григорий должен заручиться поддержкой казаков, а потом перебраться в Брагин, к князю Адаму Вишневецкому. Все верно?

– Да, Иван Петрович.

– При этом ты не имеешь к нему никакого отношения.

– Да.

– Но о невесте для Григория не забудь.

– Я скоро буду в Киеве, туда же приедет и князь Адам. Мы обсудим этот вопрос.

– Его надо решить.

– Думаю, с этим трудностей не будет. А теперь можно и вина испить.

Отрепьев вышел во двор. Там стояли Холодов и Гомарик. Помощник Острожского увидел монаха и вежливо отошел в сторону.

– Все? – спросил Холодов.

– Да, поговорили.

– О чем, сказать не желаешь?

– Это не секрет. – Отрепьев изложил Андрюше суть разговора с вельможным паном.

Тот выслушал его и протянул:

– Значит, он тебя пытал о наших князьях. Но ведь… – Холодов внезапно замолчал.

– Что, Андрюша?

– Нет, ничего. В Дермань?

– Да. Но поначалу скажи-ка мне вот что. Ведь Острожский не может не знать, что надо мной стоит князь Губанов.

– С чего ты взял?

– Как иначе я попал бы в этот замок? Это же Иван Петрович велел нам идти в Острог, как прежде в Киев.

Холодов пожал плечами.

– Наверное, знает.

– Тогда почему допрос учинил?

– Проверял тебя.

– А я соврал, хотя заверил пана, что никогда этого не делаю.

– Эка о чем опечалился. Все вельможи врут, когда идут к своей цели. Правда к власти не приводит.

– А может, князь Губанов был у Острожского, когда мы с ним говорили?

Холодов взглянул на Григория.

– Не знаю. Все, Гриша, едем в Дермань. Там расстанемся.

– Ты уедешь?

– До особого наказа князя будем с Костылем здесь.

– Здесь, это в Дермани или в Остроге?

– Прикинем. Все?

– А как мне найти тебя, коли возникнет надобность?

– Никак. Если что, я сам найду тебя.

– Значит, ты должен знать обо всем, что будет происходить в монастыре.

– Послушай, Гриша, ты как муха. От нее отмахиваешься, а она все одно вокруг кружит, лишает покоя. Князь решит, что мы с тобой должны делать.

– Но откуда он будет знать о происходящем в Дермани?

Началось недолгое пребывание будущего русского царя в Дермани.

Тадеуш часто забирал его из монастыря, занимался с ним. Григорий узнал несколько новых для себя приемов сабельного боя. Основная же ценность их общения состояла в том, что Гомарик сумел научить Отрепьева литовскому и польскому языкам. Не в совершенстве, конечно, но к августу месяцу Григорий мог говорить на том и другом.

14 августа Тадеуш опять приехал в монастырь.

– Что на этот раз? Опять будем заниматься языками? – спросил Отрепьев.

– Нет, тебя желает видеть пан Острожский.

Отрепьев усмехнулся.

– Не рано ли он вспомнил обо мне?

– Прежде князю было не до тебя.

– Что же сегодня произошло?

– Он тебе сам скажет.

Отрепьев вместе с Гомариком отправился в Острог.

Вельможа ждал его в той же зале, где принимал прежде.

– Долгих лет тебе, князь.

– Тебе тоже. Надеюсь, твоя жизнь будет долгой и счастливой.

– Благодарю. Зачем звал?

– Ты слишком вольно ведешь себя, дьякон.

– Извиняй, коли что не так.

– Ладно. Тебе завтра следует убыть в Гощу.

– А где это?

– Недалеко, чуть более тридцати верст.

– Там тоже монастырь?

– Нечто другое. Сам увидишь.

– Товарищей брать с собой?

– Нет. Они останутся в Дермани.

– Вот как? И что же будет с ними?

– Я бы посоветовал тебе забыть о них.

– Понятно, князь. Московские монахи в этом деле больше не нужны.

– Ты верно все понял. – Острожский подал Отрепьеву свиток. – Держи. Передашь это Габриэлю Хойскому.

– Я слышал про него в Дермани. Он содержит арианскую школу.

– Здесь все содержу я.

– Дозволь узнать, вельможеский пан, зачем мне ариане?

– Гавриил Хойский…

Отрепьев прервал князя:

– Гавриил? Но ты называл его Габриэлем.

– А вот перебивать меня не следует.

– Еще раз извиняй.

– Я называю так пана Хойского. Это одно и то же имя. Не беспокойся, никто не собирается обращать тебя в арианскую ересь. У пана Хойского ты будешь заниматься дальше. Возможности Тадеуша весьма ограничены, а у пана Хойского есть очень хорошие учителя. Они сделают из тебя настоящего шляхтича, не посягая на твои религиозные убеждения.

– А нужен ли шляхтич на Руси, на Москве?

– Он нужен здесь, в Польше. У пана Хойского живет русский монах Матвей Твердохлеб. Тебе следует поближе познакомиться с ним. Он поможет тебе.

– Чем же монах, проповедующий арианство, может помочь православному иноку?

– Теперь ты не инок, а мирянин.

– Это решил ты или князь Губанов?

– Не задавай ненужных вопросов.

– Да, князь. Дозволь идти?

– Ступай и не забывай тех милостей, которые были оказаны тебе во владениях князя Константина Константиновича Острожского. Но упоминать о них вслух не надо.

– Благодарствую, князь. До свидания.

– Иди, царевич. Может, еще и свидимся.

Григорий поклонился и покинул залу. Тадеуш ждал его во дворе. Они поехали в Дермань.

Там Отрепьев объявил игумену Исаакию, что порывает с духовным сословием. Тот, видимо, загодя знал об этом.

– Вольному воля, – сказал он.

Григорий влез в мирскую одежду, прихваченную с собой Гомариком. Он не стал прощаться с товарищами, которые задали бы ему слишком много вопросов, и покинул монастырь.

Тадеуш указал ему дорогу и пожелал счастливого пути.

В Гоще Отрепьева встретил сам пан Хойский.

В арианской школе самозванец основательно занимался иностранными языками, арифметикой, осваивал светские манеры и многое другое, что требовалось ему в дальнейшем. Учителей поражало то упорство, с которым он все это осваивал.

Григорий провел в Гоще боле полугода. За это время он сошелся с Матвеем Твердохлебом и не раз заводил с ним разговор о запорожских казаках.

Однако Матвей всегда говорил ему одно и то же:

– Покуда не время. Учись, впитывай все, что в тебя будут вкладывать.

В марте 1603 года Матвей Твердохлеб предложил Отрепьеву прокатиться верхом. Они выехали за пределы города к реке Горынь, оставили коней в небольшой роще, прошли к берегу.

Твердохлеб присел на ствол поваленного дерева и сказал:

– Помнишь, ты спрашивал меня о казаках?

– Помню. Ты отвечал, что не время вести о том разговоры.

– Теперь оно пришло.

– Говори, я слушаю.

– Есть у меня товарищи на Сечи. Ты ведь знаешь, что это такое?

– Знаю.

– Хорошо. Если надумаешь встретиться с казаками, то езжай на хутор Кавун, что на правом берегу Днепра, при порогах.

– Как найду без проводника?

– Будет тебе проводник.

– Не ты ли?

– Нет. Слушай дальше. На хуторе всему голова куренной атаман Герасим по прозвищу Евангелик. Вот с ним ты и поговоришь обо всем, что тебе надо от казаков.

– Ты не сказал, кто пойдет проводником?

– Вечером узнаешь. Как вернемся в Гощу, собирайся, путь предстоит не ближний.

Отрепьев покачал головой.

– Одни тайны кругом!

Они вернулись в Гощу. Там Григорий занялся сборами, потом пошел к Хойскому и сказал, что едет к казакам на Днепр.

– Чего ты там забыл? – спросил тот.

– Так ты же знаешь обо всем.

Хойский смутился.

– Ладно, желаешь, езжай. Но коня и денег не дам.

– Но как же я доеду?

– Это не моя забота. Обратись к пану Острожскому, хотя он сейчас в Киеве. А кроме него?.. Не знаю, где ты возьмешь деньги. Да и знать не хочу. Твоя затея, ты и думай, как ехать.

Отрепьев вышел из дома, сплюнул на землю и пробурчал себе под нос:

– Вот и познакомился с Твердохлебом. Связи у него с казаками, езжай. А как ехать-то?

И вдруг он услышал знакомый голос:

– Чего ты расплевался, Гриша?

Отрепьев резко обернулся.

– Конечно, ты, Андрюша.

– Как видишь. Куда ж тебе без меня.

– Так ты?..

Холодов не дал ему договорить:

– Да, я должен проводить тебя до хутора Кавуна. Таково повеление князя Губанова.

– Деньги у тебя есть? Кони?

– Все есть. Дорога длинная, более восьмисот верст.

– Значит, ты тоже знаешь Твердохлеба?

– Теперь знаю.

– А атамана Евангелика?

– О нем только слышал. Но это ничего, Гриша, познакомимся. Главное, что он тоже о нас знает и ждет. Так что незваными гостями не будем. Князь много чего передать тебе велел, но все это по дороге.

– Утром выйдем?

– А чего время тянуть? Собирайся и выходи к дороге. Я там буду.

– Костыль с тобой?

– Фадей уже на Днепр поехал. У хутора встречать нас будет.

– Понятно. Ладно, я скоро!

К вечеру 12 апреля Андрюша и Григорий подъехали к дубраве, за которой виднелись хаты, покрытые камышом.

– Вот и хутор, но где же наш Костыль?

– Где? – Отрепьев усмехнулся. – Наверняка горилку с казаками пьет.

– Это кто пьет горилку? – донесся из дубравы голос Костыля.

Он тут же выехал на дорогу.

Холодов улыбнулся.

– Рад видеть тебя, Фадей. А к чарке здесь ты нередко прикладывался.

Физиономия Костыля распухла, от него изрядно несло перегаром.

– А чего не пить, Андрюша, коли люди добрые угощают, признают за своего? Чужаку они мигом башку срубили бы. Я вас тут третий день жду. Подумал, уж не случилось ли чего с вами по пути? Атаман Герасим предложил отряд вперед послать. Я его отговорил, сказал, что вы и не такими дорогами хаживали, и не в такое время. И все, слава богу, обошлось.

– Обошлось. А где атаман? На хуторе?

– Нет. Он решил для встречи с Гришкой шатер поставить в дубраве.

– С чего?

– Сказал, что подальше от чужих глаз.

– Чего же опасается атаман? Или ты проговорился, кто к нему едет?

– Обижаешь, Андрюша. О том, что Григорий – царевич Дмитрий, клянусь, никому ни слова не сказал. Герасим ждет важного гостя из Гощи. Вот и все.

– Откуда казачий атаман знает о Гоще?

– Так у него десятник Ян Бучинский – арианин тоже из Гощи на вольницу подался. Тут от его ереси мигом и следа не осталось, казак достойный. Тебе бы, Гриша, его в помощники. За ним есть люди и тут, и во всем курене. А курень – это два села и три хутора, более трех тысяч казаков.

Холодов кивнул.

– Добро. В этой дубраве?

– Нет, в дальней, с версту вниз по течению.

– Поехали.

Вскоре всадники выехали на поляну, посреди которой стоял шатер. Рядом с ним о чем-то говорили казаки, обвешанные оружием.

Один из них увидел гостей и вышел вперед.

– Это и есть Ян Бучинский, – сказал Костыль и выкрикнул: – Не узнаешь, что ли?

– Да как тебя не узнать.

Отрепьев, Холодов и Костыль подъехали к нему, соскочили с коней.

Бучинский посмотрел на Григория и спросил:

– Это и есть важный гость из Гощи?

– Он самый, – ответил Костыль.

Бучинский усмехнулся.

– И как поживают братья-ариане?

– Хорошо поживают, – ответил Отрепьев.

– Пан Хойский еще жив?

– А что ему станется?

– Князя Острожского видел?

– Да, в Остроге.

– Замок у него там похлеще, чем у иных королей. Ладно, куренной атаман ждет. Пошли в шатер.

– А что, у вас не принято лично встречать гостей? – спросил Отрепьев.

– Ого! А ты действительно не простой человек.

– Да. Скажи, будь ласка, как у вас говорят, пану атаману, чтобы он вышел из шатра.

Костыль чуть подтолкнул Отрепьева.

– Ты чего творишь, Гришка? Герасим тут хозяин и начальник.

– Но я не его подчиненный. Не выйдет, поедем в обрат.

Полы шатра распахнулись.

– А ты дерзок, Григорий Отрепьев. В гостях так не след себя вести.

– Ты Герасим?

– Я пан атаман.

– Будь здоров.

Герасим неожиданно рассмеялся и сказал Бучинскому:

– А этот человек мне нравится. Может постоять за себя.

– Может, – согласился Бучинский.

– Ладно, не будем собачиться. Ты приехал ко мне, я должен тебя встретить. Прошу в шатер.

Григорий шагнул вслед за атаманом. Его спутники остались на месте.

Ян Бучинский сел на лавку. Отрепьев и Герасим устроились на табуретах.

– Ну что же, давай поговорим, – заявил атаман. – Что ты хочешь, Григорий, от нас, казаков?

– Я желаю, чтобы ты и твои казаки помогли мне вернуть трон, коварно отнятый у меня, – четко проговорил Отрепьев.

Это было настолько неожиданно, что казаки разинули рты и переглянулись.

– Чего занять? – промямлил Евангелик.

– Трон русского государя.

– Погоди! При чем ты и трон?

– А при том, что я не Григорий Отрепьев.

– Кто же?

– Я – царевич Дмитрий Иванович, сын Ивана Васильевича Грозного и Марии Федоровны Нагой.

– Но ведь царевич Дмитрий погиб в Угличе!

– Погиб не я, а другой мальчик, которого мать моя привезла в Углич. Меня же она скрыла у верных людей.

– По Руси давно ходят слухи о том, что царь Борис послал в Углич людишек своих и велел им извести Дмитрия, но тот избежал смерти, – сказал Бучинский.

Евангелик явно не знал, как себя вести, кашлянул и пробубнил:

– А почем мне знать, что ты законный наследник?

Отрепьев достал мешочек, в котором хранил бумаги. Наперсный крест он надел раньше, перед тем как подъехать к Днепру.

– Смотри. Это выписка из церковной книги.

– Извиняй, гость дорогой. Это и подделать не трудно.

– А как подделать вот это? – Григорий расстегнул рубаху. – Это наперсный крест, который моя матушка, царица Мария Федоровна надела мне на грудь в младенчестве. Этот обычай идет с давних времен. Все наследники престола получали такой крест. Так что, Герасим, перед тобой царевич Дмитрий Иванович.

– Прости, я в великом смятении.

Отрепьев усмехнулся.

– Это объяснимо.

– Значит, ты желаешь вернуть трон?

– Да, вернуть трон, незаконно занятый Борисом Годуновым.

– А от нас-то какой помощи ждешь?

– Мне нужны будут воины.

– Ты собираешься идти на Москву?

– А как еще, по-твоему, можно вернуть трон? Дашь людей, когда время придет?

– Я-то что. У меня всего один курень, людей немного.

– Для начала пусть будет всего сотня.

Евангелик взглянул на Бучинского и сказал:

– Сотню-то мы наберем.

– Я приведу ее, куда ты прикажешь, великий князь, – неожиданно заявил Бучинский.

– Добро. Это все, что я желал услышать.

Евангелик спросил:

– Сам-то надолго к нам?

– Нет, атаман. День-другой поживу, после по другим куреням поеду.

– Я с тобой, коли позволишь, великий князь, – сказал Бучинский.

– Проводник будет нужен. Возьму.

Глава 12

Отрепьев рассчитывал провести на Сечи не более месяца, однако задержался там едва ли не на два. После его встречи с атаманом Герасимом весть о том, что на Днепре объявился наследник русского престола царевич Дмитрий Иоаннович, сын самого Ивана Грозного, считавшийся убиенным, облетела все курени. Казаки радушно принимали Григория в селах и на хуторах, величали великим князем Дмитрием. В начале июня 1603 года Отрепьев, Холодов, Костыль и Ян Бучинский, который держал при себе отряд верных казаков, вернулись на хутор Кавун. Атаман Герасим был наслышан о том, какой прием оказывали люди новоявленному царевичу, и понял, что надобно держаться за него. По случаю приезда высокой царственной особы в Кавуне был устроен пышный прием. С неделю на хуторе горилка лилась рекой, на кострах жарилось мясо.

С утра накрапывал мелкий дождь, прибивал пыль.

Отрепьев подставил лицо под освежающие капли и проговорил:

– Хорошо!

Он не ожидал такого приема на Сечи и находился под сильным впечатлением. Отрепьев начал осознавать, что за ним готова идти немалая сила, и это придавало ему уверенности. Григорий был доволен. Поездка на Сечь удалась на славу. Он заручился поддержкой многих куренных атаманов, заявивших, что они готовы помочь царевичу в святом деле возвращения трона, коварно отнятого у него.

К нему подошел Бучинский.

– Что у нас сегодня? – спросил Григорий.

– Должен атаман Петро Дугайло из Пирино подъехать, великий князь.

– Мы не были там?

– Нет.

– А для чего он едет?

– Тебя увидеть, Великий Князь.

– И когда будет?

– Его люди уже здесь, говорили, с утра должен быть. Атаман Герасим хорошо знаком с ним.

Неожиданно от заставы подъехал казак и доложил:

– На дороге задержали всадника, великий князь.

– Что за всадник?

– С виду не местный, говорит, что к тебе он. От вельможи какого-то гонец.

– Имя?..

– Извиняй, не спрашивали. Ссадили с коня, оружие забрали, меня до тебя послали, узнать, что делать.

– Давай его сюда. Поглядим, что за гонец.

– Слушаюсь, великий князь!

Как приятно было подобное обращение для Григория! Великий князь!

Пришел Костыль, весь мокрый и почти трезвый.

– Оклемался я, князь, после вчерашнего. Вода в Днепре холодная, самое то. Пойду Андрюшу разбужу.

– Погоди, Фадей. На сторожевой заставе какого-то всадника задержали. Говорит, что гонец ко мне от какого-то вельможи. Вместе поглядим, что за человек.

– Добро.

Верховые казаки доставили гонца, который шел пешком.

Завидев его, Костыль воскликнул:

– Смеян, ты ли это?

– Я, Фадей!

Посланец князя Губанова Смеян Кравец глянул на казаков, в пояс поклонился Отрепьеву.

– Доброго здравия, великий князь.

– Доброго, Смеян.

– Ты знаешь его, великий князь? – спросил Бучинский.

– Знаю! Отпустите, верните коня и оружие. Казакам ехать на заставу! Ты тоже ступай, Ян, готовь встречу с атаманом из Пирино.

– Слушаюсь! – Казацкий десятник ушел в хату.

– Зачем ты ко мне, Смеян?

– Да уж не по своей воле.

– Князь Губанов послал?

– У меня другого хозяина нет. Да и у всех вас тоже. Устал я, великий князь. – На этот раз титул был произнесен с иронией.

– Это понятно.

– Что велел передать князь Губанов?

– Тебе с Андрюшей и Фадеем следует немедля отправляться в Острог к тамошнему князю. Иван Петрович сказал, что погулял царевич наш и довольно. Дела ждут.

– У меня и тут еще не все сделано.

– Мое дело, Григорий, сам знаешь, малое. Мне велели передать, я так и поступил.

– А что в Остроге делать?

– Не знаю. Мне бы пожрать, Григорий, да выспаться.

– Устрой, Фадей. Скажи о повелении князя Андрюше, больше никому.

– Даже Бучинскому? Он ведь теперь с нами.

– Бучинскому я сам скажу.

– Ладно. – Костыль повел гонца в дом.

К Отрепьеву подошел Бучинский.

– Извиняй, великий князь, просьба к тебе.

– Говори.

– Коли собрался уезжать, возьми с собой!

– А с чего ты взял, что я собираюсь уезжать?

– Так гонец.

– Что гонец?

– Я подумал, он для того и прибыл, чтобы передать тебе наказ об отъезде.

– Кто же может великому князю наказы давать?

– В этих делах я не смыслю, но ты сам говорил, что покровители у тебя и на Москве, и в Литве, и в Польше. Прости, коли не то сказал.

– Что ты все извиняешься, Ян? Все верно подумал. Настала пора покинуть ваш благословенный край.

– Возьмешь с собой? Вернее меня у тебя человека не будет.

Отрепьев усмехнулся.

– Возьму! Не сомневайся. Ты мне нужен.

– Благодарствую, великий князь. Так я доложусь атаману и соберусь в дорогу?

– Не спеши. Гонцу надо отдохнуть хорошенько. С утра двинемся. Время есть на все. Не объявился ли атаман… как его?

– Петро Дугайло, – подсказал Бучинский.

– Вот именно.

– Покуда нет, но он близко. Атаман Герасим поехал встречать.

Заслышав шум за околицей, Отрепьев прошел в дом атамана. Там его ждали Андрюша Холодов и Фадей Костыль, оба в чистом, без тени похмелья. Григорий быстро переоделся в благородное платье.

Вошел Ян Бучинский, поклонился Отрепьеву:

– Великий князь, прибыл атаман Петро Дугайло с ближайшими казаками. Он и куренной Герасим ждут тебя с боярами.

Отрепьев кивнул.

– Хорошо, Ян. Ступай, скажи, сейчас выйдем.

Бучинский ушел.

Отрепьев повернулся к товарищам, усмехнулся.

– Ну что, бояре, пойдем на переговоры?

– Пойдем, – ответил Холодов. – Коли великий князь Московский и Всея Руси велит.

– Только не нажираться, бояре, до поросячьего визга!

Под развесистыми яблонями и грушами стоял стол, покрытый скатертью, с яствами на любой вкус и объемными емкостями с горилкой. По сторонам скамьи, убранные цветной материей. В торце, на самом почетном месте, деревянное кресло, смахивающее на трон.

При виде Отрепьева казаки встали, поклонились.

– Доброго здравия, великий князь, – произнес куренной.

– И вам, казаки, того же, – сказал Григорий, прошел к креслу, присел.

Фадей с Андрюшей устроились рядом с ним.

Евангелик указал на крепкого, коренастого казака.

– Великий князь, дозволь представить тебе атамана Петро Дугайло, весьма уважаемого на Сечи.

– Долгих лет тебе, Петро. Ты ведь приехал сюда не для того, чтобы просто выпить со мной, великим князем?

– Да, – ответил Дугайло. – Надо поговорить, коли дозволишь, великий князь.

– Отчего не поговорить. Прошу оставить нас наедине. Быть недалече, позову!

Все поднялись и ушли из сада.

– Садись ближе, атаман. Не след нам через стол говорить.

– Да, великий князь. – Атаман сел по правую руку от Отрепьева. – Слыхал я, что ты решил забрать отцовское наследство, причитающееся тебе по закону?

– Не стоит ходить вокруг да около. Я решил вернуть себе трон силой. Иначе самозванец Бориска не отдаст его.

– Это так! Тебе нужна рать, дабы вернуть трон?

– Рать у меня будет, атаман, сильная, однако в большинстве своем иноземная. Это не совсем хорошо. Желательно, чтобы со мной пошло и православное войско. Посему я здесь. Запорожские казаки сильные, отменные воины. Я желал бы видеть их при себе.

– Много ли людей желаешь заполучить на Сечи?

– А сколько пожелает пойти, тем и доволен буду.

Дугайло почесал голову.

– У меня более тысячи. Еще столько же можно собрать по ближайшим куреням. Дело ты задумал нешуточное, аж целый поход. И куда? На Москву!

– Так ведь трон не в Твери и не в Новгороде.

– Твоя правда. Я поддерживаю тебя, великий князь, даже только потому, что ты сын Ивана Васильевича Грозного, перед которым я преклоняюсь. Но это я. А вот казаки спросят, что они с того иметь будут. Ты верно заметил, казаки сильные воины. Потому они и знают себе цену.

– Какова же она?

– Это надо обдумать.

Отрепьев ухмыльнулся.

– Хитрый ты человек, атаман Дугайло. Рядовые казаки ничего просить не станут, будут просто исполнять приказы своих начальников. Об этом мне хорошо известно. Я почти два месяца ездил по куреням, говорил со многими. Выгода от похода нужна тебе и твоим ближним людям. Разве не так?

– Ты тоже не прост, великий князь. Но не только мне и ближним людям. Всей Сечи.

– Говори прямо, что хочешь получить за подчинение мне?

– А что ты намерен дать?

– Ты еще хитрей, чем я подумал. Казаки получат такую вольницу, какой прежде не имели.

– Великий князь, вольницы нам хватает и сейчас. Никто не в силах отнять ее у казаков. Однако не буду юлить, скажу прямо, у нас имеются договоренности с царем Борисом, обязательства перед вашей Москвой.

– Я, законный наследник престола, в скором будущем русский царь, отменяю их.

– Хорошо, что ты уверен в победе. Но покуда Годунов платит нам, мы не можем нарушить договоренность.

– Значит ли это, что ты отказываешь мне в поддержке, атаман? – Отрепьев постарался придать голосу оттенки недовольства и даже угрозы.

– Я в сложном положении, великий князь. С одной стороны, у меня обязательства перед Годуновым. Пусть ты и освободил меня от них, но принять такой подарок я пока не в силах. С другой стороны, за тобой правда, законное желание вернуть трон.

– Так что же делать?

– Ты уже знаешь, что Сечь, это десятки самостоятельных куреней. Надо объединить их, установить единоначалие. Только тогда отдельные отряды превратятся в настоящее войско. Оно присягнет тебе, станет крепкой защитой границ России от поляков и крымских татар.

Отрепьев догадался, куда клонит хитрый и умный атаман, кивнул и заявил:

– Согласен! Что еще?

– Я уже сказал, что Годунов платит нам. Если ты дашь вдвое больше его, а потом, заняв трон, повелишь создать единое войско, то две тысячи казаков для похода на Москву у тебя будут.

Отрепьев посмотрел в глаза Дугайло и спросил:

– А как же ты объяснишь все это Бориске?

– На Руси может быть один царь, законный. Теперь казаки знают, что Годунов занял трон коварством и ложью. Мы вправе отказаться от обязательств. Сами решим, кого поддерживать.

– Правильные слова, атаман. Я дам тебе то, что ты просишь, но кошевым атаманом назначить не смогу. Казаки сами решат, кому быть над ними.

– Ты обещай двойную плату, объединение куреней в единое войско, а остальное мое дело.

– Хорошо, обещаю!

– Извиняй, великий князь, это следует сделать прилюдно.

– А ты молодец, атаман. Сумел найти свою пользу.

– Иначе никак, великий князь. У тебя своя цель, у меня своя. Без цели человек всего лишь орудие тех, кто эту цель имеет.

– Хорошо сказал.

– Вот Хлопок не имеет цели. В этом его скорая погибель.

Отрепьев напрягся.

– Как ты сказал? Хлопок?

– Ну да. Атаман разбойников, которые сейчас промышляют у Москвы.

– Ты имеешь в виду Хлопка Косолапа?

Пришло время удивиться Дугайло.

– Ты его знаешь?

Отрепьев ухмыльнулся.

– Знаю ли я Хлопка Косолапа? Вот как с тобой теперь сидели мы на постоялом дворе и говорили.

– Да что ты?

– Трудно поверить? Великий князь и разбойник? Но это правда. Что ты можешь о нем еще сказать?

– Хлопок сколотил большую шайку, грабит подворья князей, бояр, зажиточных торговцев.

– Он говорил, что о нем со временем вся Русь узнает, и оказался прав. Непонятно только, почему Бориска Годунов не угомонит разбойника? Ведь сил у него немало.

– Я не напрасно сказал, что Хлопок грабит подворья богатых и вельмож. Он отбирает у них добро, часть оставляет себе, а все остальное раздает бедным крестьянам. Разве после этого они выдадут его отрядам Годунова? Нет, напротив, спрячут разбойников. Шайка растет. Но понятно, что долго Хлопок не продержится. По всему видно, что в следующем году уродится хлеб, голод закончится. Тогда Хлопок станет обычным разбойником. Но я думаю, что царь Борис прижмет его раньше.

– Время рассудит. Поглядим.

– И то правда.

– Ну что же, вроде обо всем договорились.

– Коли ты готов прилюдно подтвердить обещание, то договорились.

– Добро! Зови людей.

Когда все собрались, Петро Дугайло объявил о том, что договоренность с царевичем достигнута.

Казаки восприняли это с радостью. Союз с наследником русского престола сулил им немалые выгоды.

Отрепьев подтвердил свое обещание, однако этим дело не кончилось. Дугайло кивнул одному из казаков, и тот положил перед царевичем Библию.

Атаман поклонился и заявил:

– Скрепи свое обещание, великий князь, клятвой на Святом Писании.

Отрепьев не ожидал этого, но справился с собой. Он бросил быстрый взгляд на Холодова. Тот кивнул.

– Добро, – сказал Отрепьев, положил ладонь на Библию. – Клянусь!

Утром Отрепьев, Холодов, Костыль, Кравец, Ян Бучинский и десять хорошо вооруженных казаков покинули хутор Кавун, к концу июня добрались до Острога и остановились в той же рощице рядом с дорогой. Ян Бучинский распорядился отвести коней к реке на водопой.

К замку поехали Андрюша и Отрепьев.

Вновь, как и прежде, их окликнула стража с башни:

– Эй! Кто такие?

– Царевич Московский Дмитрий к князю Острожскому, – ответил Отрепьев.

Стражник открыл рот от удивления.

– Кто?

– К Острожскому Константину Константиновичу мы, – крикнул Холодов, с укором поглядел на самозванца и заявил: – Думай, что говоришь!

– А что? Я теперь признанный царевич. Или, может, и Яну Бучинскому сказать, что я не тот, за кого себя выдаю?

– Ладно.

Ворота открылись. Во дворе стоял Тадеуш Гомарик, помощник князя Острожского.

Он ухмыльнулся и сказал:

– Заезжай, князь великий, раз приехал.

Холодов с Отрепьевым въехали во двор. Стражник с башни с интересом разглядывал Григория. Путники спешились. Подбежали холопы, увели коней.

– А где остальные? – спросил Тадеуш.

– Недалече, в рощице у дороги, – ответил Отрепьев. – Веди к князю!

– Не торопись, царевич. Константин Константинович в Киеве.

Отрепьев с Холодовым переглянулись.

– Как в Киеве? – воскликнул Григорий. – Зачем же нас князь Губанов сюда послал?

– А вам тут быть только до утра, гости дорогие. А там снова в путь.

– Куда на этот раз?

– Скажу, всему свое время.

– Да, не ожидал, – произнес Отрепьев.

Холодов погладил бородку, взглянул на помощника вельможного князя.

– Значит, завтра в путь? Ладно. Надеюсь, людей наших в роще держать не будешь, пан Тадеуш?

– Не буду. Пошлю человека, он приведет отряд сюда. Сколько в нем казаков?

– О них откуда знаешь? – спросил Холодов.

– Сам должен догадаться. – Гомарик повернулся и сказал работнику, похожему на медведя: – Макар, у рощи за городом Фадей Костыль, с ним казаки. Езжай к ним и передай, пусть сюда едут. Коней в конюшню, самих в людскую. Там отдых, пища. Оттуда ни ногой, нечего по усадьбе шастать. Предупреди!

– Слушаюсь, пан Тадеуш.

Помощник повернулся к Отрепьеву и Холодову:

– А вас прошу в гостевой дом.

– Казаков можешь держать, где хочешь, пан Тадеуш, а Костыль должен быть со мной, – сказал Отрепьев.

– Хорошо, – спокойно согласился помощник Острожского.

Они прошли в гостевой дом. Вскоре к ним присоединился Костыль. Гости устроились в столовой, куда был подан поздний завтрак, перекусили.

Как только слуги убрали со стола, Тадеуш проговорил:

– Теперь о деле. Сегодня отдыхайте, на обед и ужин вас позовут, в дорогу все, что надо соберут, деньги я дам, сколько повелел князь. Путь предстоит неблизкий. Прошу вас дом не покидать. Тут есть все, что надо.

– Куда ехать-то? – спросил Отрепьев.

– В город Брагин, что в трехстах восьмидесяти верстах отсюда. Проводник доведет вас туда. Там заедете на подворье Мариуса Гритенского. Что будет дальше, мне неизвестно.

– Опять заплелись кружева, – проговорил Отрепьев.

– Ты чем-то недоволен, великий князь? – спросил Тадеуш и ухмыльнулся.

– Я всем доволен, особенно тем, что вновь увидел твою хитрую морду.

– Фу, как грубо, царевич! Тебя же учили хорошим манерам. Ты выглядишь как настоящий шляхтич, а ругаешься как пропойца.

– Ты бы в словах поаккуратней был, Тадеуш!

– Довольно вам собачиться, не на псарне! – заявил Андрюша.

– Да ну вас. Как были мужланами неотесанными, так и остались. Отдыхайте, у меня дела.

Отряд прибыл в Брагин через неделю, вечером 2 июля. Уже стемнело, когда проводник остановил его у крепких ворот усадьбы, стоявшей на окраине города у реки.

Заслышав шум, засуетились люди внутри. Калитка приоткрылась, появился бородатый мужик в длинной рубахе без пояса, но с бердышом.

– Кто такие?

– Вельможа московский с товарищами из Острога к пану Гритенскому, – ответил проводник.

– Ожидайте, – буркнул мужик и удалился.

Вскоре открылись ворота. Во дворе стояли холопы с факелами и саблями, среди них молодой человек в добротной одеже.

– Заезжайте! – распорядился он.

Отряд вошел внутрь, спешился.

Отрепьев подошел к молодому человеку.

– Я тот, кого ждет пан Гритенский.

– Вельможа московский?

– Он самый.

– Что передал князь Острожский?

Это был провокационный вопрос. Или проверочный.

– Когда я приехал в Острог, князя там не было. Его помощник Тадуеш сказал мне, что он в Киеве, – ответил Григорий.

Молодой человек кивнул и сказал:

– Я помощник пана Гритенского Чарек Мазур. Мой господин сейчас одевается. Он наказал конников твоих разместить в сарае. Не морщись, это только по названию, жить там очень даже можно. Твоим ближним товарищам отведены покои в главном доме, слуга проведет их туда. Тебя же, вельможа, примет сам пан.

– Когда?

– Да сейчас и пойдем.

– Я готов, веди.

– Прошу.

В зале у окна стоял маленький восточный столик на изящных ножках, по бокам – два кресла. В одном из них сидел дородный мужчина в коротком светлом кафтане.

– Вельможа московский от князя Острожского, пан Гритенский, – доложил помощник.

Отрепьев слегка склонил голову.

– Доброго здравия, ясновельможный пан.

– И тебе, пан Дмитрий. Так просил называть тебя князь Вишневецкий. Твои люди устроились?

– Да, пан Гритенский, – ответил помощник.

– Ты можешь отдыхать, а пана Дмитрия прошу присесть. – Хозяин усадьбы указал на свободное кресло.

Отрепьев устроился в нем, взглянул на Гритенского.

Тот улыбнулся и проговорил:

– Ты ведь сейчас думаешь, отчего князь Вишневецкий повелел тебе остановиться здесь, а не у него в замке, не так ли?

– Я не думал об этом. Привык принимать жизнь такой, какая она есть.

– Похвально, но я объясню. Во-первых, твоим людям в замке Адама Александровича делать нечего. Во-вторых, самого князя сейчас нет в Брагине.

– Он тоже в Киеве?

– Да. У него большие неприятности, которые ему преподнес русский царь.

– Бориска?

– Можешь называть его как хочешь. Ты знаешь о тяжбе князя с московскими вельможами?

– Нет.

– Это полезно знать. Я расскажу. Или сначала откушаешь?

– Ужин потом.

– Хорошо. Так вот, отец Адама, князь Александр Вишневецкий, в свое время завладел землями на левом берегу Днепра. Польским сеймом было закреплено право Вишневецких на владение ими. Но население боле тяготело к русскому Чернигову, и это вызвало приграничные стычки. А князья Вишневецкие на этих землях еще и города построили – Прилуки и Снетино. Адам Александрович унаследовал от отца как их, так и тяжбу с русским царем. Борис Годунов не желал тратить свое драгоценное время и здоровье на бесконечные споры и повелел просто сжечь эти города. Люди князя попытались оказать сопротивление, но силы были неравны. В схватке погибло боле семидесяти воинов с обеих сторон. Думаю, не надо объяснять, что Адам Александрович очень зол на Годунова?

– Еще бы, – воскликнул Отрепьев, – но это же повод для войны!

– Речь Посполитая сейчас не готова к большой войне, а малая серьезные вопросы не решит.

– Значит, князь Вишневецкий в Киеве? Там же и князь Острожский.

– Еще канцлер Сапега и много других вельмож. Однако Адам Александрович обещал скоро вернуться в Брагин. Он просил меня приютить высокого вельможу, противостоящего Годунову, то есть тебя, пан Дмитрий. Я не ведаю, что ты за господин такой, мне не открыли твой титул, прозвание, да это и не так важно. Для тебя подготовлены отдельные палаты. Тебе будет оказан подобающий прием. А как вернется князь Вишневецкий, ты, я думаю, переедешь в его замок.

– Я все уразумел, ясновельможный пан.

– Коли пожелаешь выехать за пределы усадьбы, скажи Мазуру. Он все организует. А вот казакам в городе лучше не показываться. Пусть сидят в своем сарае.

– А мои ближние люди?

– По ним решать тебе.

– Хорошо, пан Гритенский.

– А теперь откушать?

В это же время в гостевую залу князя Вишневецкого вошел Иван Петрович Губанов. После приветствий вельможи сели в кресла. Слуга подал им отборное заморское вино.

Помощник Вишневецкого Богуслав Козур доложил о прибытии в Брагин Григория с отрядом.

Вишневецкий отпустил его, взглянул на Губанова.

– Твой царевич здесь.

– Я знал об этом.

– И ничего не сказал мне?

– Тебе есть кому докладывать. Что с Бориской?

– А ты не знаешь?

– Знаю о его вероломстве. Удивительно было бы, если бы он оставил тебя в покое.

– Да. Столкновения у городов, сожженных Годуновым, могут привести к серьезному противостоянию. Московский царь не успокоится, будет и далее разорять мои земли.

– Нет, дальше он не пойдет. Это же большая война, а ни Москве, ни Кракову она не нужна. Речь Посполитая и Россия не готовы к ней. У Бориски хватает забот внутри государства. Повсюду голодные бунты, разбой. Одна шайка Хлопка Косолапа чего стоит! Годунова бесит, что его до сих пор не извели. А как, если Хлопок имеет поддержку крестьян? Я слышал, будто Бориска собирается на Хлопка стрельцов бросить под началом окольничего Ивана Федоровича Басманова, первого воеводы в Новосиле.

– Однако это не помешало Годунову напасть на мои земли.

– Ты, извиняй, конечно, Адам Александрович, но неужто нельзя было по-иному решить?

– Нельзя! – отрезал Вишневецкий. – Давай не будем об этом. По-моему, у нас есть иные темы для обсуждения.

– Хорошо. Поговорим об Отрепьеве, или царевиче Дмитрии Ивановиче.

Вишневецкий усмехнулся.

– Надо бы нам с тобой определиться, Отрепьев это или царевич Дмитрий.

– Пусть будет царевич.

– Хорошо. Как и обещал, я заберу его к себе, введу в свиту, поверю в то, что он истинный царевич, после проверки формальностей. Тем более что семья наша состояла в родстве с Иваном Васильевичем Грозным. Мы с Константином Константиновичем Острожским обговаривали брак будущего русского царя, подбирали жену, которая могла бы влиять на него так же, как Ирина Годунова на Федора Ивановича. Особы, подходящие для этого, есть. Следует внимательно изучить их и подобрать именно ту, которая нам нужна. Я занимаюсь этим. У меня уже состоялись предварительные переговоры с Клаудио Рангони, папским нунцием при нашем дворе, о поддержке воскресшего царевича. Он обещал помочь, чем сможет.

Губанов откинулся на спинку стула.

– Несложно догадаться, чем именно. Он сделает все, дабы привлечь Дмитрия к римско-католической церкви, что тут же поставит жирный крест на всех наших усилиях. Католик никогда, несмотря ни на какое право на престол, не станет русским царем. Не понимаю, зачем ты связываешься с этим нунцием.

– Погоди, Иван Петрович, не горячись. Нунций прекрасно все понимает. Он человек крайне осторожный. Об обращении царевича в католичество речь не идет. Дело в том, что Рангони имеет немалое влияние на короля Сигизмунда, который должен будет принять и признать Дмитрия. Иначе тот не получит должной поддержки в Речи Посполитой.

– Ну если так, то хорошо. Однако этот ход с нунцием надо как следует обдумать.

– У нас есть время.

– Есть, но его остается все меньше.

– Согласен, но и торопливость пойдет только во вред.

– С этим согласен и я. Значит, подведем итог, Адам Александрович. Ты вводишь царевича в свиту, признаешь его, оказываешь ему почести, полагающиеся по чину, подыскиваешь невесту. Далее смотрим и размышляем.

– Возможно, не в той последовательности, какую ты определил, Иван Петрович, но по сути так.

– Хорошо.

4 июля после завтрака и утренней молитвы в палаты Отрепьева явился хозяин усадьбы.

– Доброго здравия тебе, пан Дмитрий.

– И тебе того же.

– Пришел сказать, что приехал князь Вишневецкий. Он прислал человека, который сказал, что его господин ждет тебя.

– Так мне ехать в замок князя Вишневецкого?

– Да. Ты видел крепость в центре города?

– Это замок, что стоит на возвышенности?

– Да.

– Видел.

– Это и есть резиденция князя.

– Мне ехать одному?

– Тебя проводит и представит Мазур. Он подтвердит, что ты и есть мой гость.

– Уразумел.

Хозяин усадьбы ушел.

Отрепьев надел шелковую рубаху, накинул на нее жупан, потому как с утра было довольно прохладно, нацепил саблю, закрыл голову четырехугольной шапкой-рогатывкой, популярной среди шляхты, вышел во двор. Там у коней стояли помощник пана Гритенского Чарек Мазур и Андрюша Холодов.

Отрепьев подошел к нему.

– Здоров был, Андрюша.

– Здорово, пан вельможный. – Холодов усмехнулся.

– Эту одежду приготовил мне пан Гритенский. Неудобно в ней.

– Привыкай. Тебе еще долго придется ходить в этом платье.

– Кто знает. Пан Гритенский сказал мне, что из Киева вернулся князь Вишневецкий. Он хочет меня видеть.

– Вот оно что. Так ты, значит, к нему?

– Да, прямо сейчас. Как-то не по себе мне, Андрюша.

– Пустое. Князь Вишневецкий наверняка знает о тебе очень многое, если не все.

– От Губанова?

– От тех людей, которые стоят над тобой.

– Интересно, что скажет князь?

– Так езжай и услышишь.

– Твоя правда. Тебе бы со мной, но Гритенский сказал, что Вишневецкий ждет только меня.

– Не боись, Гриша, все будет хорошо. Ты бумаги и крест наперсный взял?

– Взял.

– Правильно. Не суетись. Это игра, Гриша, вернее, часть таковой. Не удивляйся, когда Вишневецкий станет допытываться, как ты выжил, где скрывался от Годунова. Говори то же самое, что и всегда, спокойно, с достоинством. Ведь ты наследник престола, сын Ивана Грозного.

– Ох уж мне эта игра.

– А я уж думал, тебе по душе такое положение.

– Не скрою, по душе, но когда приходится встречаться с такими вельможами, невольно оторопь берет. Это не в куренях казацких!

– Езжай!

– Да.

Отрепьев оседлал коня. То же самое сделал Чарек Мазур. Они выехали за пределы усадьбы Гритенского и вскоре уже были на мосту, переброшенном через широкий и глубокий ров с водой, отрезающий путь к замку с трех сторон, от города в том числе. С запада владения князя Вишневецкого защищала река.

– Это целая крепость, – проговорил Отрепьев.

Мазур кивнул.

– Да, крепость. Попасть во владения князя можно только по этому мосту, который в случае опасности разбирается.

– Вал и частокол! У нас и города-то целые хуже защищены.

– Адам Александрович не строил замок, он достался ему в наследство.

От ворот к ним обратился ратник:

– Чего встали, паны? Заезжайте.

Всадники проехали во двор, где стоял рослый мужчина лет тридцати, окруженный тремя гайдуками.

Он поприветствовал Мазура и спросил у Отрепьева:

– Ты и есть московский вельможа?

– Да, а ты кто такой?

– Помощник князя Вишневецкого, Богуслав Козур.

– Князь во дворце?

– Где ж ему быть?

– Веди к князю, Богуслав Козур.

– Я возвращаюсь, – сказал Мазур.

– Возвращайся, – заявил Отрепьев, хотя Мазур не нуждался в его разрешении.

В зале приема гостей в кресле сидел седовласый вельможа.

Козур представил гостя:

– Пан Дмитрий, из Москвы, князь.

Вельможа кивнул, взмахом руки отпустил помощника.

Отрепьев остался наедине с Вишневецким. Князь рассматривал его столь пристально, что Григорию стало неловко.

– Извиняй, князь, – проговорил он. – Я похож на что-то, доселе тобой невиданное?

Хозяин замка улыбнулся.

– С норовом! Нет, Дмитрий, ты похож сам на себя. Проходи, присаживайся, поговорим. – Князь указал на кресло напротив.

Отрепьев снял головной убор и сел.

– Значит, вот ты какой, законный наследник русского престола.

– Такой, какой есть.

– Признаюсь, у меня нет доверия к тому, что ты и есть чудом выживший царевич. Но Константин Константинович сказал, что у тебя имеются доказательства твоего царского происхождения. Это так?

– Так, князь!

– Покажи, что имеешь.

Отрепьев извлек из-под жупана мешочек, достал из него бумаги.

Вишневецкий принял их, прочитал, вернул.

– Что еще?

Григорий показал ему наперсный крест.

Его пан Вишневецкий разглядывал дольше, затем поднялся и четко проговорил:

– Рад приветствовать в своем замке законного наследника русского трона, великого князя Дмитрия Ивановича.

Отрепьев тоже встал.

– А я рад, князь, что у тебя не осталось сомнений в этом.

Вишневецкий позвонил в колокольчик.

Объявился Козур.

– Вина лучшего сюда, Богуслав, и фруктов.

– Слушаюсь, вельможный пан.

Вишневецкий и Отрепьев опустились в кресла.

Козур принес бутылку красного вина, бокалы, порезанные яблоки, груши прошлогоднего урожая.

Вино заискрилось в хрустале, наполнило залу непередаваемым ароматом.

Вишневецкий отпустил помощника, понял бокал.

– За твое спасение, великий князь.

Отрепьев кивнул, отпил несколько глотков.

– Прекрасное вино. Честно говоря, такого еще не пробовал.

– Это испанское вино. В год производится всего несколько десятков бутылок, расходящихся в основном по королевским дворам. Кое-что перепадает и мне.

– Немудрено, что вино такое.

Отрепьев слегка захмелел, но полностью владел собой.

Как и предугадал Холодов, князь Вишневецкий начал расспрашивать человека, которого он признал царевичем Дмитрием, о жизни в Угличе, о спасении, интересовался, кто скрывал его столь долгое время.

Отрепьев на некоторые вопросы отвечал спокойно, другие отвергал и игнорировал.

Князь Вишневецкий слушал его внимательно. Он умел это делать.

Где-то через час князь поднялся. Встал и Григорий.

– Тебе, царевич, будут предоставлены отдельные палаты. Товарищи твои и казаки будут жить у пана Гритенского. Мне требуется уехать по делам. В замке в твоем распоряжении всегда будет Богуслав. Смотреть здесь, в городе, особо нечего, а вот охота знатная. В лесах много живности, от лосей до зайца, и птицы. Козур все устроит, если захочешь. Да и просто прогуляться по окрестностям довольно приятно. Так что буду рад, если тебе в Брагине понравится.

– Вообще-то, князь, я не для развлечений к тебе прибыл.

– Знаю. Но покуда дел не будет, отдыхай, развлекайся. На сегодня все. Мне надо ехать. Обживайся.

– Да, князь.

– Богуслав покажет тебе палаты. Служанка приготовит постель.

– Я могу выезжать за пределы замка?

Этот вопрос удивил князя Вишневецкого.

– Конечно.

– Я имею в виду без твоего помощника.

– Как решишь, но с Козуром надежнее.

– У меня своих людей хватает.

– Насчет двух твоих товарищей ничего сказать не могу, а вот появление казаков в городе нежелательно. Учитывая то, как они привыкли вести себя на Сечи.

– Да, князь, я понял тебя. До свидания.

– До свидания, царевич.

Козур проводил Отрепьева в отведенные ему палаты.

В опочивальне стелила постель молодая девушка.

Она поклонилась и сказала:

– Прости, пан, я быстро застелю и уйду.

– Кто ты? – спросил Отрепьев.

– Служанка твоя, пан. Дита Снежко.

– Снежко? Хорошее прозвание. Вспоминается суровая русская зима.

Девушка была стройна и красива.

– Ты, пан, из Москвы? – спросила она.

– Да.

– У меня там родственники по материнской линии.

– А сама почему здесь?

– Так вышло.

– Ну не хочешь говорить, не надо.

– Это печальная история.

– Настаивать не буду. Ты живешь в замке?

– В доме для прислуги.

– Вечерами, наверное, скучно такой красавице?

Девушка зарделась.

– Тоскливо, конечно. Нам редко разрешают выходить. Да и город-то небольшой, пойти некуда.

– А ты приходи сюда, как стемнеет.

Девушка взглянула на Отрепьева большими карими глазами.

– Я не знаю.

– Повторюсь, настаивать не в моих правилах.

– Не знаю… хорошо, приду, только прошу, пан, чтобы об этом никто не узнал, иначе князь меня изведет. Это он с виду добродушный. Характер у него строгий.

– Ты его боишься?

– Как не бояться, пан?

– Не бойся, никто ничего не узнает.

– Хорошо.

– Как стемнеет, приходи. Ты ведь знаешь, как обойти стражу?

– Знаю, пан.

– Для тебя, Дита, просто Дмитрий.

– Да, Дмитрий.

– Смотри, буду ждать.

– Приду. – Девушка потупила глаза.

Проводив ее, Отрепьев потянулся.

Наконец-то он сможет провести время с женщиной. И никаких дел. Надоели они. Надо же, как легко согласилась эта Дита. А что за имя? Хотя какая разница, главное, что она хороша собой и ни в чем не откажет.

Григорий выехал в усадьбу пана Гритенского, чтобы собрать вещи. Там разговаривали между собой Холодов и Костыль.

Отрепьев подошел к ним, усмехнулся и спросил:

– Ну и как вы, бояре? Хорошо устроились?

– Да нам-то что? – ответил Холодов. – Расскажи, как тебя принял вельможный пан?

– Очень хорошо. Я ожидал увидеть заносчивого вельможу, ан нет, добродушный, спокойный человек.

– Будешь спокойным и добродушным, имея такой замок и целое войско. Это ж сколько у него денег? – заявил Костыль.

– Помолчи, Фадей, – прервал его Холодов. – Так о чем был разговор, Гриша, коли, конечно, не тайна?

– Какая тайна? – Отрепьев изложил товарищам суть беседы с князем Вишневецким.

Холодов выслушал его и проговорил:

– Значит, поверил тебе князь, признал?

– Вроде признал. Как крест наперсный увидел, повел себя почтительно.

Костыль усмехнулся.

– Это же надо! Гришке нашему вельможный пан! Кто мог бы представить себе такое два года назад?

Простившись с самозванцем, князь Адам Вишневецкий спустился на задний двор. Там стояла повозка, окруженная десятком верховых гайдуков.

К нему тут же подошел мужчина средних лет.

– Долгих лет, князь!

– Тебе тоже, Каспер.

Каспер Дабул являлся доверенным лицом князя, отвечал за его охрану и всегда сопровождал в поездках. – Ты готов?

– Как всегда, князь!

– Тогда в путь. Да, я не сказал куда.

Князь Вишневецкий всегда называл конечный пункт путешествия только перед самым выездом. Такова была привычка осторожного и умного вельможи, вынужденного вести борьбу со многими внутренними и внешними врагами.

– В Самбор, Каспер.

Вишневецкий собирался ехать к Юрию Мнишеку, давнему своему товарищу. У него было весьма серьезное дело к нему.

5 июля Юрий Мнишек встретил дорогого гостя и провел его в замок. Вельможи устроились в гостевой зале, сели в кресла.

– Я к тебе, Юрий, приехал не просто так и уже на рассвете уеду, – сказал Вишневецкий.

– Что так, Адам? Хоть недельку погости. Погуляем знатно.

– Не до того, Юрий. Ты знаешь, что сотворил Годунов с моими городами?

Мнишек вздохнул.

– Да, я слышал эту печальную историю. Ничего, Адам, построишь новые.

– Это так, но Годунов-то каков! У него на Москве дел невпроворот, по всей стране безобразничают шайки разбойников, а он старый спор вспомнил и решился на открытые действия. Никогда не забуду этой подлости!

– А что еще можно ожидать от него? Он и трон-то занял обманом да коварством.

– Кстати, о троне. Послушай меня внимательно, – Вишневецкий рассказал Самборскому воеводе о воскресшем царевиче Дмитрии, сыне Ивана Васильевича Грозного.

Мнишек был потрясен.

– Я, конечно, слышал о появлении в Московии Дмитрия Углицкого, но, признаюсь, не верил.

– Я тоже не верил, покуда сам не увидал его и не получил достоверных доказательств, что это и есть законный наследник русского престола. – Вишневецкий изложил собеседнику всю эту историю, выдавая ее за истину.

Он лгал убедительно, и Юрий ему поверил.

– Да, дела, – проговорил Мнишек. – Теперь Дмитрий желает вернуть трон?

– Это его право.

– Но как?

– Понятное дело не переговорами с Борисом. Царевич едва вырвался из Московии, где на него была устроена настоящая охота. Великий князь желает собрать в Речи Посполитой войско и с ним двинуться на Москву.

– Я сам склонен к авантюрам, но это серьезное дело, Адам, ой какое непростое.

– Никто и не говорит, что простое.

– Извини, Адам, а при чем тут я?

– Вот самый главный вопрос, который я и хотел поднять. Ради этого и приехал сюда. Как ты считаешь, мог царевич, скрывавшийся столько лет от Годунова, сам решиться на столь дерзкий поступок?

– Нет, это очевидно.

– Верно. За Дмитрием стоит немало русских вельмож. А главное состоит в том, что его поддержит народ, до сих пор помнящий деяния царя Ивана Васильевича. В этом нет никаких сомнений.

– Да, но мне до сих пор непонятно, при чем тут я?

– Скажу. Но сперва давай вспомним, благодаря кому пришел к власти Борис Годунов, не имевший никаких прав на престол?

– Так это известно всем. Через сестру свою Ирину, жену Федора Ивановича.

– Вот! Сколько лет твоей дочери Марине?

– Пятнадцать, а что?

– А ведь она может совсем скоро стать царицей на Москве.

– Что? Марина – русская царица?!

– До тебя плохо доходит, Юрий. Гулял вчера?

– Нет. Но ты смутил меня.

– Между тем все просто. Дмитрий холост и молод. Ему нужна жена. Сейчас он зависит от нас. Так отчего Марине не стать невестой?

– Ты, Адам, совсем сбил меня с толку.

– Но сама идея неплоха, согласись?

– Это да. Марина – царица. С ума сойти!

– Не спеши. Ум тебе еще пригодится.

– А если царевич будет против?

– Не будет. Он уже заручился поддержкой запорожцев. Есть сведения, что и донские казаки готовы встать в ряды его войска. В Речи Посполитой он наберет еще людей. А ведь их содержать надо, вооружать, кормить, платить ратникам.

– Ты предлагаешь сделку? Я беру на содержание армию царевича, он женится на моей дочери. Так?

– Не забывай, Юрий, какую выгоду ты получишь потом, когда дочь твоя станет русской царицей.

– А если поход не удастся?

– Надо сделать так, чтобы удался. В этом заинтересованы очень многие люди, а самое главное – король Сигизмунд.

Мнишек задумался. Он обладал острым умом и мог просчитать ситуацию на много ходов вперед. Предложение Вишневецкого его заинтересовало. От союза с царевичем Дмитрием он мог получить огромные выгоды.

– Хорошо, – сказал Юрий. – Но позволит ли мне король помогать русскому наследнику?

– Об этом побеспокоюсь я. А тебе следует поторопиться, поговорить с Мариной, убедить ее в выгодности брака с Дмитрием.

– Она не глупа, цену себе знает, имеет жесткий характер. Иногда мне кажется, что у нее вместо сердца кусок льда.

– Вот и отлично. Такая невеста нам и нужна.

– Тогда почему мне надо торопиться? Я знаю, что Марина согласится выйти замуж за наследника престола.

– Да, но у нас наверняка объявятся конкуренты. В Речи Посполитой достаточно богатых людей, у которых дочери на выданье.

– Я сегодня же скажу Марине об этом. Вопрос можно считать решенным. Она согласится стать женой Дмитрия, даже будь он немощным калекой. Ее прельстит трон. Уж я-то знаю свою дочь. Но без гарантий со стороны царевича никакой помолвки не будет. Слову его я не поверю.

– И правильно сделаешь, – сказал Вишневецкий. – Ты должен выдвинуть свои условия. Требуй как можно больше, в то же время в пределах разумного.

– Я знаю, как вести торг.

– Не сомневаюсь.

– Ты уверен, что Дмитрий сделает официальное предложение Марине?

– Да. Об этом побеспокоюсь я.

– Когда?

– После представления Дмитрия королю. Я сведу их в начале следующего года, не позже.

– Хорошо, Адам. Я сегодня же переговорю с Мариной, и ты узнаешь ее ответ.

На рассвете следующего дня князь Вишневецкий узнал, что Марина Мнишек пришла в восторг от перспективы стать женой русского царя, и отбыл в Брагин.

Вечером 6 июля отряд вошел на территорию крепости.

Князя встретил Богуслав Козур.

– Как наш вельможный гость? Ты смотрел за ним? – осведомился Вишневецкий.

– Как ты и приказывал, князь. В общем, все было спокойно. Дмитрий, Холодов и Костыль дважды выезжали в город, были в лесу, на реке, заходили в шинок.

– Пьянствовали?

– Только Костыль. Дмитрий отличился в другом. Он в первый же вечер, сразу после твоего отъезда, затащил в постель Диту Снежко. Она провела с ним две ночи.

– Как посмела девка?

Козур пожал плечами.

– Она молода, мужика нет.

– Я ей дам нет мужика! Ишь какая шустрая. Знает, под кого ложиться.

– Прикажешь выгнать ее?

– Кроме тебя еще кто-нибудь знает о связи Дмитрия с Дитой?

– Нет.

– Уверен?

– Уверен. Она никому ничего не сказала. Дмитрий словом не обмолвился.

– Ну коли так, то пусть тешатся. Ты должен поговорить с девкой, показать, что знаешь о ее грехах, предупредить, что ей несдобровать, если эта связь откроется. И чтобы Дмитрию не жаловалась. Он не должен знать, что ты говорил с ней. Понял?

– Да, князь.

Глава 13

В июле – августе 1603 года Григорий жил в имении князя Адама Вишневецкого. Он продолжал осваивать образ жизни шляхты, совершенствовал польский, литовский языки, однажды имитировал приступ черной немочи, но уже в кратковременном проявлении и без особых последствий. Иногда Отрепьев встречался с Андрюшей Холодовым, Фадеем Костылем и Яном Бучинским, сидевшими на подворье пана Гритенского. Ночами к нему приходила Дита Снежко.

Тогда же из Кракова в Брагин прибыл учитель танцев. Григорий должен был посещать балы. Он без особых усилий усвоил новую науку.

Козур сообщил князю о достижениях Дмитрия. Вишневецкий был доволен.

Утром 23 августа Григория разбудил помощник князя.

– Извиняй, царевич, придется вставать.

– Что приключилось, Богуслав?

– Князь просит тебя прибыть к нему прямо сейчас.

– Ступай, передай пану, скоро буду.

– Передам. Не стоит заставлять Адама Александровича ждать, а то он лишит тебя свиданий с девкой.

– Ты все сказал?

– Да, великий князь.

– Ну и иди.

Богуслав ухмыльнулся, поклонился и ушел.

Вскоре Григорий, одетый в польское платье, объявился в зале, где в кресле-троне восседал могущественный магнат Речи Посполитой.

– Доброго здравия тебе, князь!

– И тебе того же, царевич. Присаживайся.

Отрепьев сел в кресло напротив.

– Ко мне на рассвете приехал человек. Дело, с которым он появился, касается тебя, – заявил Вишневецкий.

– Вот как?

– Да. Русский царь узнал, что самозванец и вор, объявивший себя наследником престола, нашел приют в Речи Посполитой. Посольский приказ в Москве объявил, что ты не царевич Дмитрий Иванович, а Григорий Отрепьев, мелкий дворянин.

– Этого следовало ожидать.

– Не перебивай! – Вишневецкий строго посмотрел на Григория.

– Извини, князь.

Магнат продолжил:

– Более того, московский посол заявил, что ты впал в ересь и чернокнижие, бежал от патриарха, у которого был в чести, отверг родителей и родину, восстал против Бога. Над тобой был даже учинен суд, посему власть московская имеет веский повод требовать от короля выдачи беглого преступника, то есть тебя.

Отрепьев слегка побледнел.

– Что ответил король?

– Сигизмунд не принял посла. Требования его были отвергнуты. Ни о каком беглом московском воре при дворе не знают и знать не желают.

– Значит, обошлось?

– Иначе и быть не могло. Но Борис Годунов знает, что тебя укрываю я.

– Откуда?..

– Сам не догадываешься?

– Нет.

– Ты в Сечи хорошо погулял?

– Считаешь, что меня выдали казаки?

– Почему нет?

– Там о тебе никто слыхом не слыхивал.

– Но слышали о Константине Константиновиче Острожском. Тебя направил в Запорожье его человек. А наша дружба известна всем. Какой-то казак из тех, которых ты неосмотрительно привел в Брагин, мог сообщить в Москву о наших с тобой отношениях.

– В отряде Яна Бучинского предателей нет. В этом я уверен так же, как и в своих давних друзьях.

– Ну а коли сам Бучинский является человеком Москвы на Сечи?

– Этого быть не может!

– Почему? Он же сам напросился тебе в услужение. Насколько я знаю, никто другой особого рвения в этом не проявил. Только десятник Бучинский приложил немалое усердие, дабы оказаться возле тебя. А для чего? Ему и на Сечи жилось неплохо. А тут вдруг такая вера и преданность, готовность бросить все и идти за тобой в огонь и в воду. Честно говоря, в предательство самого Бучинского я тоже не верю, но у него отряд, а там люди разные. Но оставим это. Не важно, откуда и что узнал царь Борис. У него сейчас дел на Руси хватает.

– Не ведаешь, князь, Хлопок еще разбойничает или уже извели его?

– Мне это не интересно. У нас своя забота. Человек, о котором я говорил, привез мне грамоту от Годунова.

– Он просит выдать меня?

– Причем на весьма выгодных условиях. Обещает признать за мной земли, занятые моим отцом, и возместить ущерб, нанесенный набегами на приграничные города.

– Да, весьма заманчиво. Только обманет Бориска. Вся его политика на одной лжи и держится.

– Знаю, что обманет, посему и отказал ему.

– Значит, ты признал, что я у тебя?

– Нет, конечно. У меня нет никакого вора и еретика. А кто есть, пусть Борис мыслит сам. В другое время он прибег бы к силе. Но не сейчас. А позже ему самому обороняться придется, коли еще доживет до этого. В общем, Годунов знает, что ты у меня. Это опасно для твоей жизни. Войска сюда он не пошлет, а вот людишек поганых, дабы извести еретика и вора, может отправить. Ты же мне нужен живой. Посему собирайся, завтра уедешь отсюда вместе с товарищами и казаками.

– Но куда?

– Речь Посполитая большая. Скажу утром.

– Я понял тебя, благодарю.

– Позже отблагодаришь, когда трон русский возьмешь.

– Так и будет!

– Бог тебе в помощь, ступай.

– Товарищей и казаков Богуслав об отъезде предупредит?

– Сам съездишь к пану Гритенскому. Пусть с тобой туда, куда я укажу, из казаков едет только десятник. Остальных отправь обратно на Сечь. Они только мешать будут, пока не начнется набор войска. А до этого еще времени много.

– Понял, вельможный пан. Просьбу дозволь?

– Говори.

– Отдай мне Диту Снежко. Она тебе не нужна.

Лицо Вишневецкого изменилось. Сейчас это был не великодушный вельможа, а жестокий, решительный, безжалостный человек.

– Нет. Дита останется здесь. Ее судьбу я решу сам. Тебе надо забыть о ней. Я все сказал. Ступай!

Отрепьев поднялся, поклонился и вышел из залы.

На подворье Гритенского его встретил Мазур.

– Доброго здравия, великий князь.

– Тебе того же, Чарек. Пан Гритенский дома?

– Нет. Выехал по делам.

– А где Андрюша, Фадей?

– Были в саду, слышал, собирались в город.

– А Ян?

– Он со своими казаками.

– Ты вот что, Чарек, найди его да скажи, чтобы шел в сад.

– Слушаюсь, великий князь!

Григорий Отрепьев нашел товарищей в саду.

– К утру вам надо быть готовыми уехать отсюда, – сказал он.

– Чего? – спросил Холодов.

– Того. Бориска пронюхал, что я у Адама Вишневецкого обретаюсь.

– И какая тут тайна? Это много кому известно. Вишневецкий испугался, что Бориска на него рать напустит? Он сюда не пойдет. Сил у него для этого нет.

– Адам Александрович опасается, что Бориска тайком пошлет подлых людишек, прикажет им извести меня прямо тут, в Брагине. А Вишневецкий за меня Губанову поручился, сказал, что я у него буду в безопасности. Еще он… – Отрепьев замолчал, так как к ним подошел Ян Бучинский.

Казачий десятник поприветствовал всех, взглянул на Отрепьева.

– Прибыл по твоему повелению, великий князь.

Холодов и Костыль отвернулись, чтобы скрыть улыбки.

Григорий сказал им:

– Вы идите-ка к себе и готовьтесь.

Холодов и Костыль поклонились и ушли.

Отрепьев взял Бучинского под руку, повел по аллее.

– Завтра мы уезжаем из Брагина, Ян. Я этого не ждал. Так сложилось.

– А далече ли предстоит ехать? Надо казаков поднимать, готовиться.

– Казаков поднимай, только отряд с нами не пойдет.

– Как это, великий князь? Что ж ему делать?

– Назначишь старшего и отправишь обратно на Сечь. Денег я дам, доберутся. Там чтобы не разбредались, держались вместе. Недолго осталось бездельничать.

– А я?

– А ты со мной поедешь.

– Ну хоть так! А то уж, извиняй, подумал, будто не угодил чем.

– Ты мне нужен. Я верю тебе.

– Это хорошо, великий князь.

– Я ж просил, когда наедине, называть меня просто паном Дмитрием.

– Язык не поворачивается так запросто обращаться к наследнику русского престола.

– Ладно, называй, как привычней. Скажи, Ян, у тебя в отряде точно надежные люди?

– Да, они за тебя голову положат.

– А не мог среди них затесаться предатель?

– Нет, великий князь.

– А коли подумать хорошенько?

– Конечно, всяко бывает. Доверяешь человеку, как брату родному, а он тебе нож в спину.

– Вот, ты уже сомневаешься. На Сечи есть у тебя доверенный человек?

– Есть, конечно.

– Пусть он там посмотрит за каждым, кто был в отряде.

– Слушаюсь. Но ты не сказал, куда мы поедем.

– Об этом узнаем завтра, после того как твой отряд уйдет из города.

– А деньги когда?

– После вечерней молитвы приедешь к замку Вишневецкого.

– Буду.

Отрепьев вернулся в замок Вишневецкого, нашел Козура и спросил:

– Богуслав, я могу поговорить с Адамом Александровичем?

– У него сейчас гость.

– Так это его повозка стоит у ворот?

– Да, а что ты хотел?

– Как уедет гость, передай пану, что я желаю с ним встретиться.

– Передам.

Козур пришел в палаты Отрепьева где-то через час и сказал:

– Великий князь, пан Вишневецкий готов принять тебя.

– Хорошо. Он как обычно в главной зале?

– Да. Я провожу.

Вишневецкий сидел в своем кресле, читал какую-то бумагу, убрал ее.

– Ты хотел меня видеть, царевич? Проходи.

Отрепьев сел в кресло напротив магната.

Тот посмотрел на него.

– Что-то случилось?

– Ничего, князь. Ты повелел, чтобы казаки ушли в Сечь. Им нужны деньги. Путь неблизкий.

Козур стоял у двери. Князь повернулся к нему, кивнул. Помощник удалился, тут же вернулся с двумя мешочками, положил их на стол.

– Один отдашь старшему отряда, второй возьмешь себе. Вам тоже предстоит путь неблизкий, – сказал вельможа.

– Благодарствую.

– Как казаки восприняли приказ вернуться на Сечь?

– Без особой печали. Они привыкли к жизни вольной, разгульной, здесь же ограничены во всем. Даже в передвижении по подворью. Десятник заверил, что рано утром отряд уйдет на Днепр.

– Не пытался узнать, не мог ли среди его людей находиться предатель?

– Спрашивал. Бучинский уверен, что не мог. Я повелел ему через надежного человека проверить казаков, которые были здесь. На Сечи он присмотрит за ними.

– Это правильно.

– Вопрос дозволь, князь?

Вишневецкий усмехнулся.

– Зачем спрашиваешь, царевич? Разве я могу в чем-то отказать наследнику русского престола?

Отрепьев пропустил насмешку мимо ушей и осведомился:

– У нас будет проводник?

– Конечно. Иначе вы не дойдете до нужного места.

– Кто он?

– Узнаешь завтра.

– Да, князь. Я пойду?

– Ты волен делать, что захочешь. Дорожный костюм и оружие вечером доставит Козур. Коня для тебя уже подобрали. Молодой, сильный.

– Оружие? Ты считаешь, оно будет нужно?

– Сабля никогда не помешает. Как и легкая кольчуга. Не забывай, Годунов знает, что ты здесь. Что он предпримет, известно только ему. Сейчас его главная цель – это ты. Царь Борис предпочел бы видеть тебя мертвым. Слухи о выжившем царевиче Дмитрии заполонили всю Русь. Тебя ждет народ. В этом главный залог твоего продвижения к верховной власти.

– А почему, князь, ты ни разу не сказал о том, что потребуешь от меня за помощь?

– Какой смысл что-то требовать от тебя прямо сейчас?

– Это так.

– Ступай!

– Да, князь. – Отрепьев вышел.

Вишневецкий усмехнулся и тихо проговорил:

– Погоди, будут к тебе, самозванцу, требования. Впрочем, не к тебе, а к тем людям, которые ведут тебя к престолу и реально возьмут власть. Хотя все может случиться и не так.

Умный магнат умел просчитывать всевозможные варианты развития событий и не отметал тот, при котором Отрепьев попытается порвать оковы. Удастся ли ему? Но это уже забота Ивана Петровича Губанова. Адам Вишневецкий в любом случае не потеряет ничего, а вот приобрести может многое. Но тут уж как Бог даст.

Вишневецкий встал, перекрестился на образа и ушел в опочивальню. На сегодня встреч больше не запланировано, можно и отдохнуть.

Утром к Григорию пришел Козур и сказал:

– Адам Александрович желает видеть тебя. Он во дворе. Поспешай, царевич.

Отрепьев перекрестился на образа и покинул палаты.

Адам Вишневецкий прогуливался по двору.

– Готов? – спросил он.

– Готов.

– Деньги на дорогу казакам передал?

– Да, вчера вечером их забрал у меня Бучинский.

– Ну а теперь слушай. Ехать тебе предстоит в Вишневец, имение моего родственника князя Константина Константиновича Вишневецкого. Примерно четыреста пятьдесят верст отсюда. Вот тебе мое письмо к нему. – Магнат протянул Григорию бумагу, повернулся к конюшне, где стоял крепкий мужик с саблей на поясе. – Подойди!

Тот подошел, поклонился.

– Это твой проводник, царевич, человек надежный, Лех Лапник. Он доведет тебя и твоих друзей до Вишневца.

Отрепьев кивнул этому человеку, попрощался с князем. Вскоре они были на подворье Мариуса Гритенского.

Там уже ждали Холодов и Костыль, держали под уздцы коней. Не было только Бучинского.

Отрепьев представил им проводника и спросил:

– Ян провожает отряд?

– Да, – ответил Холодов. – Сейчас должен вернуться.

Бучинский словно услышал его и остановился у ворот. Все остальные подъехали к нему.

Отрепьев взглянул на проводника.

– Куда, Лех?

– Следуйте за мной.

Через два часа всадники въехали в лес.

– Почему тут пошли? – спросил Отрепьев. – Была же дорога по полю.

– По этой короче. К тому же впереди поляна, там привал сделаем.

– Это дело! – воскликнул Костыль. – Есть уже хочется.

Небольшой отряд выехал на поляну, посреди которой рос вековой дуб. Путники решили встать на привал в его тени.

Но при подъезде к дубу проводник Лапник вдруг крикнул:

– Впереди пять вооруженных всадников!

Тут же раздался голос Костыля:

– И сзади пятеро! Похоже, братцы, кто-то решил нас прикончить.

– В засаду нас заманил, пес? – крикнул Отрепьев проводнику.

– Да что ты такое говоришь, царевич? Как можно? Это короткая дорога, за лесом село Сиково, тут всегда спокойно было.

– Вижу, как спокойно. Погоди, я еще разберусь с тобой. К бою, проводник!

Всадники обнажили сабли, встали вокруг дуба, очень кстати росшего на поляне. Он надежно прикрывал тыл.

Противники приближались со всех сторон. Их намерения были ясны. Непонятно было только, что это за люди, кем посланы.

– Хотя бы одного надо подранить и взять живьем! – крикнул Холодов.

Он не сомневался в исходе схватки.

Андрюша, Фадей и Григорий понимали друг друга без слов, подпустили врага поближе и кинулись на него. В первой же сшибке каждый из них положил своего противника. Затем друзья развернули коней, кинулись обратно к дубу и зарубили еще по одному.

Бучинский и Лапник вдвоем бились с четырьмя всадниками.

– Обходим! Берем этих стервецов в кольцо! – крикнул Андрюша.

Численное превосходство сыграло свою роль. Четверо чужаков один за другим рухнули на землю.

– Не добивать! – крикнул Холодов. – Живые нужны.

Бой окончился. Всадники соскочили с коней. Холодов бросился к телам, разбросанным на поляне, осмотрел всех, вернулся и заявил:

– Все мертвы. Говорил же, хоть одного надо взять живым.

Ян Бучинский, держась за руку, проговорил:

– Я своего только слегка задел. Он сам дернулся и напоролся на саблю.

– Ладно, чего уж теперь. А ты никак ранен, десятник?

– Пустое, задело руку. – Из-под пальцев Яна, закрывавших рану, стекала кровь.

– А ну покажи.

– Да пустое, боярин!

– Покажи, я сказал!

Бучинский подчинился.

Рана оказалась довольно серьезной. Кость не повреждена, но разрез длинный и глубокий. Требовалось срочно остановить кровь. Андрюша сорвал ремень, рассек рубаху, приложил к ране листки подорожника, перевязал ее, выше затянул жгут.

– Слышал я, Андрюша, как один из этих людей крикнул другому, тому, которого рубанул Костыль: «Клыч, вон он, в рогатывке!» А в такой шапке только я и был. Они за мной охотились, а этот Клыч был у них старший.

– Клыч, говоришь?

– Да.

– Не ослышался?

– Андрюша, я еще не оглох.

– Извиняй, царевич. – Холодов глянул на Лапника. – Откуда взялись эти люди?

– Христом Богом клянусь, не ведаю, боярин.

– Почему ты нас лесом повел, а не полем?

– Так говорил же, что здесь короче.

– Но в лесу и засаду удобнее устроить.

– Пан боярин, да коли я хотел бы завести вас в засаду, то разве стал бы рубиться со своими? Я бы на их сторону переметнулся или еще хуже, ударил бы в спину царевичу. Ведь от меня он не ожидал такой пакости.

– Он прав, Андрюша, – сказал Костыль.

– Ладно, поверю, но гляди, если еще кто-то попробует напасть, снесу башку с плеч. До Вишневца и без тебя доберемся. Дорогу люди подскажут.

– Да откуда мне знать, нападут или нет? Уж коли так, то руби башку прямо сейчас.

– Успею. В селе знахарь или лекарь какой есть?

– Должен быть. Без них никак.

– Ты как, Ян?

Тот заметно побледнел, потерял много крови.

– Ничего. Не такое бывало.

– Сам доедешь или волокушу соорудить по-быстрому?

– Да ладно. Доеду.

За лесом сразу же открылось село, стоявшее на высоком берегу реки.

– Это и есть Сиково? – спросил Холодов.

– Да, – ответил проводник.

– Давай вперед, ищи лекаря. От его хаты знак дашь.

– Понял! – Лапник рванул к селу.

Вскоре друзья увидели его. Он стоял возле хаты и махал рукой. Всадники подъехали к нему.

К ним вышел мужик лет шестидесяти и без всяких приветствий велел:

– Раненого в хату. Остальным тут быть.

Десятник вышел от лекаря через час. Его рука была перевязана чистой тряпицей.

– Порядок, царевич, – сказал он Отрепьеву.

1 сентября путники въехали в местечко Вишневец. Они еще издали завидели богатый большой дворец, стоявший на берегу реки Горынь. Рядом с ним сияли золотом купола православной церкви.

Отряд ждали. Из калитки вышел мужчина лет сорока в довольно дорогой одежде. Не простой слуга, но и не князь.

– Дозвольте узнать, кто такие и по какой нужде приехали?

Отрепьев гордо поднял голову и спросил:

– А тебе что, неведомо, кто должен приехать?

– Ведомо. Человека Адама Александровича я знаю. – Он кивнул на Лапника. – Но порядок есть порядок.

– Сам-то кем будешь?

– Управляющий имением Стефан Павловский.

– Ну а я великий князь Московский и всея Руси Дмитрий Иванович.

Управляющий опять остался невозмутимым, слегка склонил голову и заявил:

– Извини, ясновельможный пан, но я просто обязан проверить, тот ли ты человек, именем которого представляешься.

– Что? – вспылил Отрепьев. – Да как ты смеешь, холоп?

Холодов тронул Григория за руку.

– Не горячись, царевич, человек на службе, исполняет свои обязанности. Дай ему грамоту.

Отрепьев передал Павловскому бумагу, полученную от Адама Вишневецкого.

Ознакомившись с ней, управляющий крикнул за спину: – Открывай ворота! – Он низко поклонился. – Милости просим тебя, великий князь, и твоих бояр в поместье князя Константина Константиновича.

Ворота открылись. Отряд въехал во двор, вымощенный камнем. Подбежала челядь, взяла коней под уздцы.

Всадники спешились.

Управляющий еще раз поклонился Отрепьеву.

– Не гневайся, великий князь. Твой боярин прав, я на службе, исполняю свои обязанности.

– Князь во дворце?

– К сожалению, нет. Он будет только завтра. С женой, пани Урсулой уехал к знакомому вельможе по поводу крестин внука. Мне же приказал оказать вам надлежащие почести, принять должным образом. В общем, я в полном вашем распоряжении.

– Значит, князь знал о нашем приезде и все же покинул замок?

– Он волен поступать, как пожелает. К тому же день вашего приезда точно известен не был. Впрочем, это вряд ли повлияло бы на соображения Константина Константиновича. Он обещал быть на крестинах, а слово свое держит крепко.

– Ладно, – смилостивился Отрепьев. – У нас раненый.

– Вот как? – искренне удивился управляющий. – Боже, я сразу не обратил внимания на перевязь. Но почему?.. На вас что, напали?

– Да.

– Где?

– Примерно в двадцати верстах от Брагина. В лесу у села Сиково.

Управляющий повернулся к слуге, застывшему у переднего входа.

– Ларек, бегом к доктору Стемнику! Пусть немедленно придет в гостевую залу. В свите русского царевича раненый.

– Слушаюсь, пан Павловский!

Управляющий указал на вход:

– Прошу вас во дворец, дорогие гости!

Путники прошли через коридор, увешанный, как и в замке Адама Вишневецкого, старинным оружием и охотничьими трофеями, в залу для гостей. Здесь все было так же дорого и красиво.

Гости присели на резные деревянные стулья.

Явился мужчина лет сорока.

– Патрик, осмотри раненого, – сказал ему управляющий.

Доктор Стемник бросил взгляд на Бучинского и спросил:

– Кто оказал первую помочь и когда?

– Лекарь из Сиково, – ответил десятник. – Сразу после боя.

– Лекарства давал?

– Настой вот из этого. – Ян достал из котомки, которую держал при себе, траву, завернутую в тряпицу. – С собой дал, сказал, что пригодится.

– Угу, – проговорил доктор. – Лекарь опытный попался. Пойдем со мной, воин, посмотрим твою рану.

– Жить будете во дворце, в левом крыле второго этажа. Для каждого приготовлена отдельная комната, не считая великого князя. Ему выделены палаты в том же крыле. На первом этаже столовая, где будете трапезничать, там же домовая православная церковь, хотя наш господин и католик.

– А чего мы тут сидим? Может, комнаты покажешь, пан управляющий? – спросил Холодов.

– Как пожелаете. Я думал сначала пригласить всех к столу, а после…

Отрепьев прервал его:

– Баня натоплена?

– Нет, но растопить недолго.

– Тогда так, управляющий. Смотрим комнаты, за это время твои люди пусть топят баню, да пожарче. Потом трапеза и отдых.

– Хорошо. Прошу за мной. – Павловский поднялся.

Встали и все остальные.

Управляющий показал приезжим комнаты, Отрепьеву – палаты. После этого все вернулись в гостевую залу.

Григорий сделал вид, что привык к роскоши и ничего его не удивило.

– На мне одежда грязная, прикажи служанкам выстирать.

– Да, великий князь, конечно. А чистое белье у тебя с собой есть или приказать доставить на выбор?

– Пусть принесут, что есть, поглядим.

Появились доктор и Бучинский.

– Что скажешь, Патрик? – спросил управляющий.

– Рана глубокая, но не рваная, зашита умело. Зарастет быстро, только шрам останется.

– Эка невидаль.

– Вот и я о том же. Сейчас объясню Яну, когда и что из лекарств принимать, и он будет в порядке.

Утром 2 сентября с крестин вернулся князь Константин Константинович Вишневецкий с супругой Урсулой, старшей дочерью Ежи Мнишека. Управляющий доложил вельможе о прибытии царевича Дмитрия с товарищами. Константин Вишневецкий решил тут же переговорить с Отрепьевым. Он прекрасно знал, кто это такой.

Управляющий имением проводил Отрепьева в залу, где князь принимал высоких местных вельмож.

Вишневецкий встретил самозванца вполне радушно, поднялся с кресла.

– Доброго здравия тебе, царевич.

– И тебе, князь.

– Как устроился? Жалобы есть?

– Нет, князь. Я всем доволен.

Константин Вишневецкий усмехнулся. Еще бы он не был доволен. Этого бродягу принимают как настоящего наследника престола.

– Мне доложили, что на твой отряд было совершено нападение недалеко от Брагина.

– Да, кто-то пытался нас убить.

– Тебя убить, – поправил князь.

– Меня, – согласился Отрепьев.

– Кто бы это мог быть? Мысли есть?

– Я слыхал, как люди, напавшие на нас, называли своего старшего Клычем.

– Не слышал о таком.

– Здесь, в Речи Посполитой, князь, у меня врагов нет. Они все остались на Руси, особливо в Москве. Первый из них – Борис Годунов.

– Думаешь, его люди были в лесу?

– Больше некому.

– Возможно. А после схватки вы ничего подозрительного в пути не замечали?

– Нет.

– Значит, твой след для царя Бориса затерян?

– Думаю, да.

– Хорошо. А ладно на тебе сидит одежда польского шляхтича.

– Не обращал внимания.

– Напрасно. Но не буду мучить тебя расспросами. Какое-то время тебе будет скучно без дела, но это ненадолго. Отдыхай, сил набирайся. Позже события станут развиваться очень быстро.

– Да по мне лучше дела, чем этот отдых, изматывающий душу и тело.

– Я тебя понимаю. Если что потребуется, обращайся к Стефану Павловскому. Захочешь говорить со мной, приходи, всегда рад видеть.

– Благодарствую. Пойду.

– Не смею задерживать. Жду на званый обед в два часа.

– Хорошо. Буду обязательно. – Отрепьев вышел из залы.

Павловский проводил его и вернулся к Вишневецкому.

– Отправь Анджея в Брагач к пану Гучару. Пусть передаст, что царевич с товарищами у меня, – приказал князь.

– Только это?

– Да! Отправь немедля, чтобы к вечеру был на месте. По прибытии ко мне!

– Слушаюсь, князь!

– Выполняй!

Отпустив управляющего, Константин Вишневецкий прошелся по зале.

Туда зашла супруга.

– Я удивлена, Константин.

– Чем, дорогая?

– У нас во дворце какие-то москвитяне, а я об их появлении ничего не знала.

– Теперь знаешь, дорогая. Один из них ох и непростой человек.

– Знатный вельможа?

– Знатнее не бывает. Это сын Ивана Грозного.

– Что? – изумилась Урсула. – Царский сын?

– Да. Царевич Дмитрий Иванович, считавшийся убиенным.

Княгиня опустилась на стул.

– Вот так новость! А почему он у нас?

– А вот этого я тебе сказать не могу. Просто не имею права.

– Царевич долго пробудет здесь?

– Не знаю.

– Никогда бы не подумала. Нет, конечно, он похож на человека знатного происхождения, но чтобы наследник русского престола!

– Я тоже был удивлен, когда Адам рассказал мне о нем.

– А он точно царевич?

– Да, это проверено.

– Люди у него какие-то странные.

– Это слуги князя Губанова. Вернее, двое из них. Третий – запорожский казак.

– А как же бал?

– Он пройдет пятнадцатого числа, как и было назначено. Скажу больше, на бал приедет твой отец.

– Зачем?

– Это ты у него сама спросишь.

– Ты посылал ему приглашение?

– Нет.

– Но тогда…

Вишневецкий прервал супругу:

– Урсула, ты задаешь вопросы, на которые я не могу тебе ответить.

– Вы с Адамом и отцом что-то замыслили.

– Ты забыла добавить князя Губанова.

Урсула встряхнула головой.

– Я действительно лезу не в свои дела. Извини. Обедать царевич будет с нами?

– Да.

– Отец с Мариной приедет?

– Не знаю.

– Не нравится мне все это, Константин.

Вишневецкий лишь улыбнулся.

Урсула в задумчивости удалилась.

– Знала бы ты, Урсула, как мне не нравится эта игра. Но выйти из нее невозможно, – проговорил князь вслед ей.

Утром 3 сентября Отрепьева ждал сюрприз. Он приводил себя в порядок после сна, как к нему вошел Иван Петрович Губанов.

Отрепьев от удивления открыл рот.

– Князь? Ты? Здесь?

– Я думал, в Речи Посполитой тебе привьют правила хорошего тона.

– Извини, князь, здравствуй.

– Доброго утра, Гриша. Не суетись, не пялься на меня. Пора бы уже привыкнуть, что я могу когда угодно объявиться в любом месте.

– Это всегда происходит неожиданно.

Губанов усмехнулся, присел на стул и буркнул:

– Ну и ладно.

– Мне опять придется куда-то переезжать? – спросил Отрепьев.

– Покуда нет. А вот Андрюшу и Фадея я заберу. Они тут больше мешаются, чем помогают.

– Зато не мешались в лесу у села, где на нас напали разбойники.

– Ты о банде Клыча?

– Что, уже слышал?

– Конечно. Мне известно обо всех твоих делах. Так вот, напала на вас не банда разбойников. Это был отряд Осипа Клычева, человека Семена Годунова, посланный специально для того, чтобы извести тебя. Бориска не поверил заявлению Адама Александровича о том, что тот знать тебя не знает, и решил действовать по своему обыкновению. Семен Годунов имел точные данные о твоих перемещениях. Бориска много надежд возлагал на отряд Клыча, но опять промахнулся.

– Значит, здесь я тоже вряд ли буду в полной безопасности?

Губанов усмехнулся и ответил:

– В полной безопасности, Гриша, мы будем только там. – Он указал пальцем вверх. – После Страшного суда. На этом свете жизнь любого человека, будь то государь великой державы или последний холоп, и гроша ломаного не стоит. От судьбы не уйдешь. Но покуда Господь оберегает тебя. Ты жив и невредим, стал настоящим вельможей. Движения, повадки, речь, знание языков и природный острый ум позволяют тебе подниматься все выше и выше.

– Не без твоей, князь, помощи.

– Да, не без нее. Хорошо, что ты помнишь об этом. С потерей отряда Клыча Семен Годунов, а значит, и Бориска потеряли твой след. Сюда, в Вишневец, их люди при всем желании не пройдут. Ты можешь жить спокойно.

– Сидение в этих палатах ты называешь жизнью?

– Сколько раз, Гриша, я говорил тебе, что всему свое время. Я сегодня уеду, со мной отправятся Андрюша и Фадей, останется Ян Бучинский. Ты можешь полностью рассчитывать на него. Он пойдет на плаху, но не предаст. Такого характера человек. За верность же надо платить.

– Чем, князь? Я очень ограничен в средствах.

– Денег я тебе дам. А скука скоро уйдет. Пятнадцатого сентября здесь, во дворце, Вишневецкие дают бал. Съедутся многие вельможи с женами и дочерьми. В том числе некто Ежи, или Юрий, Мнишек, польский магнат, имеющий много титулов и чинов. Он каштелян Радомский, воевода Сандомирский, староста Львовский и так далее. Ты сойдись с ним, Гриша.

– Постараюсь, если он не будет против. Эти польские магнаты капризны так же, как и их панночки.

Губанов улыбнулся.

– Кстати, насчет панночек. У Мнишека очень красивая дочь Марина, сестра жены Константина Константиновича. Молоденькая. Только шестнадцать лет в январе будет.

– Зачем ты говоришь мне о ней?

Лицо Губанова посуровело, губы сжались.

– Марина Мнишек должна стать твоей невестой, а в дальнейшем и законной супругой, то есть русской царицей. И не надо мне перечить, Григорий. Это лезть в гору трудно, подать же с нее легко.

– Я должен буду жениться на дочери польского магната, даже если она мне не приглянется?

– Марина понравится тебе. В общем, я сказал все, что хотел. Пойду к Константину Константиновичу. Ты же скучай пока, Гриша. – Губанов вышел.

Отрепьев же присел на стул и задумался.

Он понимал, что ему необходима супруга. Хотя бы только для того, чтобы родила наследника. Григорий хотел жениться по любви, а получалось, что и это за него решали князья.

Каким же государем он будет, если ему постоянно указывают, что можно делать, а что нельзя? Послушным, таким как Федор Иванович, во всем потакавший капризам и просьбам царицы Ирины, сестры Годунова, а значит, и самому Борису?

Похоже, что и ему подобрали такую же жену. Он ничего не мог поделать с этим.

Григорий встал, прошелся по палатам.

А так ли уж и не сможет? Не слишком ли переоценивают свое влияние Губанов, Харламов, польские князья и магнаты? Да, сейчас у него связаны руки. Но потом эти же покровители соберут рать, с помощью которой при поддержке народа он взойдет на трон, получит практически неограниченную власть.

Чтобы его не удавили в постели или не отравили, надо будет убрать всех, кто как-то был замешан в его воцарении. Пойти путем все того же Бориски Годунова. Избавиться и от супруги, навязанной ему. На Руси много красивых знатных девушек, которые почтут за великую честь разделить с ним царское ложе.

От этих мыслей Отрепьев повеселел. А ведь все не так трудно. Пока надо исполнять повеления князей и поляков, а позже повести свою игру. Для этого потребуются надежные люди. Это будут уже не Андрюша Холодов с Костылем, которые так и останутся холопами Губанова.

15 сентября во дворце Константина Константиновича состоялся бал. Гостей в Вишневце хватало. Вельможи приехали туда с женами, сыновьями, дочерьми.

В залу пришел Григорий Отрепьев в сопровождении князя Вишневецкого. В богатой одежде знатного шляхтича, строгий, подтянутый, он смотрелся изящно.

По углам было слышно:

– Вот он, царевич Дмитрий!

– Смотрите, наследник русского престола!

– А ничего, хорош.

И далее в том же духе.

Повышенное внимание, особенно со стороны особ женского пола, весьма льстило Григорию.

Объявили полонез, который из свадебного танца стал неизменным атрибутом балов. Кавалеры приглашали дам. Звучала красивая музыка.

Отрепьев снисходительно смотрел на это. Ему и хотелось принять участие в танцах, но он должен был оставаться на месте.

– Нравится, царевич? – спросил Вишневецкий.

– Красиво.

– У вас так не танцуют.

– У нас многое по-другому.

– Твоя правда.

К ним подошли шляхтич лет пятидесяти с небольшим и юная девушка в богато украшенном голубом платье с открытыми плечами. При виде этого прекрасного создания у Григория замерло сердце. Девушка была воистину восхитительна.

Вишневецкий заметил реакцию Отрепьева, усмехнулся и проговорил:

– Знакомься, царевич. Это Юрий Мнишек, великий коронный кравчий, каштелян Радомский, воевода Сандомирский, староста Львовский, Самборский, Сокальский, Санокский и прочее.

Отрепьев кивнул.

– Очень приятно, пан Мнишек. Великий князь Московский и всея Руси Дмитрий Иванович.

– Наслышан, царевич, о твоих страданиях и о праведном желании занять трон, полагающийся тебе по праву. А это моя дочь Марина, сестра супруги князя Константина Константиновича.

– Я очарован ее красотой.

Девушка потупилась. В свои пятнадцать лет расчетливая Марина Мнишек умела выставить себя покорным, невинным созданием. Она знала о предстоящем знакомстве с русским царевичем и умело вступила в игру.

Григорий хотел тут же пригласить Марину на танец, познакомиться поближе, но такой ход событий в планы польских магнатов, видимо, не укладывался. Рядом тут же возник какой-то юноша и увел ее.

Отрепьев понял, что ему просто показали девушку, выбранную ему невестой. Да, хороша! Коли Марину пророчат ему в жены, то он не против. Никуда она не денется. Все впереди.

– Твоя дочь просто неземной красоты, пан Мнишек, – сказал Григорий.

– Рад, что Марина тебе понравилась, великий князь.

– Жаль, я не успел пригласить ее на танец.

– У вас все еще впереди, – сказал Вишневецкий и многозначительно посмотрел на Отрепьева.

Тот кивнул. Он сделал правильные выводы. Ситуация его всем устраивала.

Князь же предложил:

– А не пройти ли нам, пока танцы, ко мне в малую гостевую залу, панове? По-моему, нам есть о чем поговорить.

Мнишек улыбнулся.

– Да, конечно, пусть молодежь тешится.

– Царевич?.. – Вишневецкий глянул на Отрепьева.

– Согласен. Дело превыше всего.

– Очень верные слова.

В зале мужчины уселись в кресла, и Вишневецкий тут же сказал:

– К делу, панове. Для похода за короной, великий князь, тебе потребуется сильное войско. Пан Мнишек готов при нашей с братом помощи заняться его сбором, обеспечением всем необходимым.

– Дозволь узнать, пан Мнишек, в чем тут твой интерес? Ведь это дело серьезное и рискованное.

– Я готов сделать это на определенных, естественно, условиях.

– Каких именно?

– Думаю, пока рано это обсуждать.

– А готов ли ты, пан Мнишек, выдать за меня свою дочь Марину?

– Да, если она не будет против.

– Марина может не согласиться с волей отца?

– Нет. Но какой брак без любви?

– Хитришь, пан. Любовь любовью, но жен для царских особ выбирают по расчету.

– Да, ты прав, так оно и бывает. Без согласия Марины настаивать на браке не стану, но считаю, что она не откажется. Марина довольно часто бывает в обществе молодых знатных шляхтичей, но я еще ни разу не видел, чтобы она смотрела на кого-то из них так, как сегодня на тебя. Ты ей понравился. Как и она тебе.

– А ты еще хитрее, чем я думал.

– Жизнь долгую прожил, царевич. А она учит многому.

– Это решится само собой. Давайте вернемся к вопросу о войске, – сказал Вишневецкий, посмотрел на Отрепьева и спросил: – Ты принимаешь нашу помощь?

– Да. Но возможно ли это без согласия короля?

– Невозможно. Но согласие будет.

– Ты так уверен в этом, князь?

– Я, царевич, никогда не бросаю слов на ветер. Посему тебе предстоит аудиенция у короля Сигизмунда.

– Когда?

– Как только король соизволит принять тебя.

– Так можно годами ждать.

– Нам помогут в этом. От тебя потребуется немногое.

– Что именно?

– Написать письмо Клаудио Рангони, папскому нунцию при польском дворе, с просьбой оказать помощь в организации частной аудиенции.

– Сделаю. Однако говорю сразу, о принятии католической веры речи быть не может.

– Этого от тебя не потребуется, по крайней мере официально.

– Когда нужно написать письмо?

– Странный вопрос, царевич. Тянуть с походом не в твоих интересах.

– Я понял. Письмо будет завтра. Но мне нужен человек, который помог бы правильно написать его. К представителям Папы Римского мне еще обращаться не приходилось.

– Тебе поможет священник, который приехал вместе с паном Мнишеком.

– Вы все просчитали.

– Иначе нельзя, царевич.

– Когда я узнаю, пан Мнишек, согласна ли твоя дочь стать моей женой?

– Скоро, царевич.

– Хорошо. У нас все?

– Торопишься на бал? – Вишневецкий улыбнулся.

– Мне не по нраву, когда от меня уводят девушку, с которой я только что познакомился.

– Не горячись, царевич, – посоветовал Вишневецкий. – Думаю, тебе не надо на бал.

– Почему?

– Ты же великий князь, законный претендент на русский престол, поэтому должен быть выше этой показной суеты. Будет правильнее, если ты пойдешь в свои палаты. Но это всего лишь совет.

Отрепьев ненадолго задумался, потом сказал:

– Ты прав, князь. Я пойду в свои палаты.

Утром 16 сентября Отрепьев и Бучинский прогуливались по саду. День обещал быть теплым, безветренным. Со стороны замка доносился шум.

– Гости разъезжаются. Натешились, – сказал Ян.

– Завидки берут? – Отрепьев с усмешкой посмотрел на десятника.

– Э-э, царевич, чему завидовать? Нарядились парни и девки в шелка да бархат, взялись за руки, ходят туда-сюда, приседают. Не знают поляки, что такое настоящая гулянка.

Отрепьев усмехнулся.

– Да уж, с гульбой на Сечи не сравнить.

К ним подошел управляющий поместьем, поздоровался с царевичем, десятника же будто не заметил.

– Великий князь, пан Вишневецкий просит тебя к нему. Туда, где вы вчера были.

– Хорошо. А Юрий Мнишек с Мариной уехали?

– Пока нет. Видел их во дворце.

Отрепьев повернулся к Бучинскому:

– Ты погуляй пока.

– Царевич, с твоего позволения пойду в свои хоромы, но коли нужен буду, только кликни. – Казак с угрозой взглянул на управляющего.

Григорий прошел в малую гостевую залу и встретил там не князя, а Юрия Мнишека.

– Я говорил с Мариной насчет брака, – сказал тот.

– Да? – оживился Отрепьев. – И что она?

– Ответила согласием.

– Это же прекрасно, пан Мнишек. Я желаю, чтобы быстрей состоялась помолвка.

– Давай это обсудим попозже, царевич.

– Чего ждать?

– Ты все сам прекрасно понимаешь. Поначалу необходимо решить все вопросы с походом, встретиться с королем. Ну а потом и помолвка. За этим дело не станет.

– Где твой священник, который должен помочь мне написать письмо Клаудио Рангони?

– За дверью. Ожидает.

– Зови!

– Составите письмо, мы уедем. После аудиенции у короля Сигизмунда милости прошу в Самбор, где обговорим все вопросы, связанные с браком.

– Опять затягивается время.

– А ты хочешь все и сразу? Нет, царевич, так только в мечтах и снах бывает, в жизни все по-другому.

– Сам-то доволен, что дочь станет русской царицей?

– Конечно, доволен, только ты поначалу займи трон. – Магнат ушел.

В зале появился священник, достал письменные принадлежности и продиктовал Григорию письмо нунцию.

Тот написал его. Ничего особенного в нем не было. Только просьба организовать встречу с королем Речи Посполитой. Без каких-либо обещаний и обязательств.

Священник забрал письменные принадлежности и тихо вышел.

Отрепьев встал, подошел к окну. Во дворе стояли несколько карет. В одну из них сели Юрий Мнишек и прекрасная Марина, от вида которой у Григория сильно забилось сердце. Он влюбился. На то и был расчет братьев Вишневецких.

Карета в окружении гайдуков выехала за пределы поместья.

– Доброе утро, великий князь, – услышал Отрепьев и обернулся.

– Доброе, Константин Константинович.

– Я видел, как к тебе сюда Юрий заходил.

– Да. Он сказал, что Марина согласилась стать моей женой.

– Ты рад?

– Рад, князь!

– Хочу предупредить, что пан Мнишек очень умный и хитрый человек. Готовься к тому, что за дочь он запросит большую цену.

– В разумных пределах. Как я хочу стать мужем Марины, так и пан Мнишек желает отдать ее за меня. Его дочь может стать русской царицей!

– Письмо к нунцию готово?

– Да, вот оно. – Отрепьев передал князю послание.

Тот прочитал его.

– Хорошо. Оно сегодня же уйдет в Краков.

– Мы будем ждать ответа?

– Да.

– Могу ли я наведаться в Самбор?

– А смысл? Юрий не допустит тебя до Марины, пока не узнает решение короля.

– Да, ты прав. Ну что ж, подождем.

– Недолго осталось, царевич.

В середине декабря поместье навестили Адам Вишневецкий и князь Губанов. От него Отрепьев узнал, что Годунову удалось подавить восстание Хлопка. Царь Борис послал против него отряд стрельцов под командованием окольничего Ивана Федоровича Басманова. Тот погиб в бою, и все же стрельцам удалось одержать победу. Раненого Хлопка Косолапа доставили на Москву, где и казнили.

А в январе из Кракова пришло письмо Рангони. Тот сообщил, что король готов дать частную аудиенцию царевичу Дмитрию, и указал дату – 15 марта 1604 года.

Глава 14

Подготовка к поездке в Краков началась с первых дней марта. Для Отрепьева, которому следовало предстать перед самим королем польским, шились богатые платья и костюмы. Это сильно утомляло и раздражало Григория. Одних примерок за день выходило до десятка.

Между ними происходили долгие разговоры с князем. Вельможа наставлял царевича премудростям придворного этикета.

4 марта Отрепьев в новом наряде, только что подстриженный, прошел в залу, где сидели в креслах супруги Вишневецкие. Он встал в середине помещения, развел плечи, взялся за рукоять сабли.

Вишневецкий подошел к Отрепьеву, внимательно оглядел его, хмыкнул и заявил:

– Неплохо. Настоящий шляхтич. – Он повернулся к жене: – Как тебе царевич, Урсула?

Женщина посмотрела на Отрепьева. Она имела отменный вкус, могла оценить не только одежду, но и человека в ней.

– Отменно! Безупречная работа.

– А сам-то каков! Настоящий принц.

– Так он и есть принц.

Вишневецкий вернулся в кресло, указал на другое, стоявшее напротив супруги.

– Проходи, великий князь, садись.

Отрепьев так и сделал.

Слуга подал всем бокалы с вином.

Григорий помнил правила этикета, поднес бокал к носу, втянул воздух, изобразил, что наслаждается ароматом, хотя ничего особенного в нем не находил, отпил глоток.

– Прекрасное вино.

Вишневецкий кивнул.

– Ну что ж, великий князь, скоро в путь. Нунций Рангони советовал нам с паном Мнишеком сопровождать тебя в Краков для аудиенции у короля Сигизмунда. Юрий должен подъехать послезавтра. Следующим утром и тронемся. Ты хорошо понял, как надо вести себя при дворе?

– Понял, князь.

– Почему?

В разговор вступила Урсула:

– А потому, царевич, что наш король обладает острым, расчетливым и холодным умом. Если допустить хоть тень фальши, он тут же это поймет и потеряет интерес к тебе. Так что веди себя естественно, скромно и даже покорно, однако с достоинством, присущим царственным особам.

– Как-то мудрено говоришь, пани.

Вишневецкий поднял бокал.

– Ты слушай ее, великий князь. Она дело говорит, знает лучше нас.

– Я слушаю, князь, но перед королем покорствовать и тушеваться не собираюсь. Наследнику русского престола это не к лицу.

Урсула вздохнула.

– До чего же ты упрям, царевич.

– В отца, княгиня, пошел. Иван Васильевич тоже был царем и с пути своего не сходил. Коли не он, то и Русь великой не стала бы. Я намерен быть как он, строгим и справедливым. Отец ни перед кем голову не склонял. Перед ним самые высокие вельможи на коленях стояли.

Вишневецкий усмехнулся и заявил:

– До того, как других на колени ставить, царевич, надобно сначала государем стать.

– А я и стану. Даже если король польский не окажет мне поддержки.

– Смири гордыню, царевич, – сказала княгиня, – пока ты не в том положении, чтобы показывать ее.

Отрепьев понял, что переиграл.

– Извиняйте, погорячился.

– Перед нами можно, царевич, – продолжила Урсула. – Но не в Кракове.

– Да, – проговорил Вишневецкий, – без поддержки короля, а значит, и магнатов, войска тебе не собрать. Поэтому упрямство и норов оставь на поход. Там они будут востребованы. Но не при дворе короля.

– Я все понял.

Вишневецкий неожиданно сменил тему:

– Сейчас неплохо было бы охоту устроить. Лось и кабан из чащи вышли. Мои люди подкорм им бросили. Но хорошая охота – это не день и не два дня. У нас времени нет. Но ничего, как все в Кракове сложится, поохотимся во владениях пана Мнишека. Там тоже сейчас зверья да птиц много.

Отрепьев удивился и спросил:

– Значит ли это, что после Кракова мы поедем в Самбор?

– Если все сложится, царевич. Хочется Марину увидеть?

Константин Константинович и Урсула переглянулись, улыбнулись.

Григорий слегка смутился.

– Не буду скрывать, хочется. Необычайно красивая девушка. Как и пани Урсула.

– Не забыл добавить. Учение даром не прошло.

На следующий день в поместье Вишневецких царила суета. Люди князя готовились к дальней поездке. Кузнец набивал новые подковы коням. У фонтана стояла парадная карета. Готовилась к походу и стража. Ратники проверяли оружие. Оно у них было солидное. Сабли, пищали, бердыши, кольчуги, щиты, шлемы, каких на Руси Отрепьев не видывал. Стряпухи готовили припасы.

К вечеру на подворье поутихло.

Григорий с Бучинским прошли в сад.

– Как мне завтра быть, великий князь? Дозволит ли мне вельможный пан поехать с вами? – спросил десятник.

– Ты чей человек, Ян, мой или князя Вишневецкого?

– Твой, великий князь, душой и телом.

– Тогда зачем тебе соизволение польского пана?

– Но он тут хозяйничает.

– В поместье – да. Оно принадлежит ему, мы тут гости. Но за его пределами я решаю, что делать моим людям.

– Эх, великий князь, твоих людей тут только я один и есть.

– Пусть один, но мой! Значит, быть тебе в свите!

– Так я могу готовиться?

– Да. Будучи в свите, слушай, что будут говорить стражники. Они нередко много знают. Коли что подозрительное услышишь, сразу же скажи мне.

Десятник с удивлением посмотрел на Отрепьева.

– Князь мог задумать недоброе?

– Кто его знает. Полякам верить нельзя. Они давние враги Руси. Да, сегодня, дабы достичь цели, я должен быть с ними. Без них, как ни крути, никуда. Вернее сказать, без их денег. Нет средств, нет войска. Как взять престол?

– Казаков поднять, народ.

– Это после, Ян. Как начнем поход, войско другим станет, а поначалу надобно с поляками сторговаться.

– Закабалят, великий князь, заставят такие обязательства дать, что тебе потом землями русскими расплачиваться придется.

– Поляки думают, что используют меня, хотят завладеть всей Русью, но не выйдет у них ничего. Нам бы только начать. Бориска бросит против нас сильное войско. Вот пусть поляки и бьются с ним. А своих людей мы побережем. В том числе и казаков, твоих собратьев.

– Ты мыслишь, как государь.

– Я и есть государь.

На самом же деле Григорий вовсе не имел уверенности в том, что Вишневецкий разрешит казаку сопровождать их. Но выказать сомнения, слабость перед десятником он не мог. Бучинский должен был верить каждому слову сына Ивана Грозного.

Посему после прогулки Григорий прошел в гостевую залу, где находился Константин Константинович.

– Дозволь, князь?

– Зачем спрашиваешь, великий князь? Все двери этого дома всегда открыты для тебя. – При этом Вишневецкий саркастически улыбнулся.

– Я тебя не задержу. У меня всего один вопрос.

– Хорошо, задавай.

– Я хотел бы, чтобы казацкий десятник Бучинский завтра поехал с нами.

Константин Константинович пожал плечами.

– Из-за этого ты пришел? Казак твой человек, великий князь, тебе им и распоряжаться. Только пусть оденется в платье гайдука, чтобы не выделяться.

– Да, конечно. Благодарю, князь.

– Не за что.

– Тогда до завтра.

– А ты что, не желаешь встретиться с паном Мнишеком, своим будущим тестем?

– Господи, у меня совсем вылетело из головы, что он должен приехать. Когда ты ожидаешь пана Мнишека?

– Уже должен подъехать.

– Конечно же, я встречусь с ним.

Во дворе послышался шум.

Князь подошел к окну, отодвинул портьеру.

– А вот и Юрий Мнишек, собственной персоной.

– Марины с ним нет?

Вишневецкий обернулся.

– А ее и не должно быть. Ты увидишь невесту после аудиенции у короля в Самборе. Если все пройдет как надо. По-моему, я уже говорил об этом.

– Да, князь.

– Пойдем встречать дорогого гостя и родственника.

Мнишек вышел из повозки.

– Как доехал, Юрий? – поинтересовался князь.

– Без приключений. Утомился только, дорога-то неблизкая.

– А завтра вновь в дальний путь.

– Раз надо, то поедем. Дело превыше всего.

– Ты прав.

– Как твоя дочь, пан Мнишек? – спросил Отрепьев.

– Великий князь, похоже, ты серьезно вскружил ей голову, – беззастенчиво лгал магнат. – Только и разговоров о царевиче. Здоров ли, не тоскует?

Григорий улыбнулся.

– Я часто вспоминаю ее.

– Влюбился наследник престола, – сказал Вишневецкий.

– В этом ничего плохого нет, Константин. Когда-то и ты полюбил Урсулу.

– Это так. Любовь способна кого угодно свести с ума. Но пройдем в дом, стол уже должен быть накрыт.

После ужина вельможи и Отрепьев уединились в гостевой зале.

– Не сробеешь перед королем? – спросил Мнишек.

– Нет. Да и думаю я сейчас не о нем, а о Марине.

– Никуда она от тебя не денется. Вот получишь поддержку короля, так из Кракова поедем в Самбор. Там проведем помолвку, обговорим условия. Нам будет чем заняться. Безделье подходит к концу. Грядут великие события, которые перевернут не только Русь.

После разговора Отрепьев вышел на улицу, где его с нетерпением ожидал десятник Бучинский.

– Ну что, великий князь?

– Ты о чем, Ян?

– О поездке!

– Так я тебе уже сказал, поедешь со мной.

– А я думал, ты с паном и обо мне говорил.

Григорий взглянул в глаза казака.

– Ян, сколько раз говорить, своим людям я хозяин!

– Извиняй, великий князь.

– Но был разговор и о тебе. Ты должен быть в одежде гайдуков, чтобы не выделяться среди них.

– А где ее взять?

– Спроси у пана Павловского.

– Так он меня и послушает. Я для него кто? Червь навозный.

– Ты мой ближайший человек. Воспротивится, скажи, что на то есть указание князя Вишневецкого и мое повеление. Спесь-то с него мигом слетит.

Десятник поклонился.

– Слушаюсь, государь.

– Я еще не государь. Но непременно буду им.

Вечером 10 марта 1604 года король Речи Посполитой прошел в небольшую комнату. На столике бокал с вином, два кресла. Монарх присел в одно из них, поднял бокал, насладился ароматом красного вина, сделал несколько глотков.

В дверь постучали.

– Да? – ответил король.

Появился слуга.

– Ваше величество, великий коронный канцлер прибыл.

– Пусть войдет.

За порог шагнул Ян Замойский.

Отношения между ними были довольно сложными, но Сигизмунд Третий ценил канцлера за его прямоту. Тот не льстил ему как большинство подданных, всегда высказывал свое мнение в лицо. Сегодня правителю Речи Посполитой именно это и требовалось.

Король приказал слуге подать еще один бокал и наполнить его, потом указал на кресло.

– Прошу, пан канцлер.

Замойский легко поклонился, присел в кресло, сделал глоток вина.

– Я позвал тебя, чтобы узнать твое мнение насчет приема царевича Дмитрия, – сказал Сигизмунд.

– Но вы уже приняли решение, ваше величество. Принимая у себя царевича, в истинности которого я сильно сомневаюсь, вы тем самым признаете его. Это не может не раздражать власть в Московии, где этот царевич объявлен еретиком, вором и самозванцем.

– Принять царевича, истинный он или нет, мне посоветовал нунций Клаудио Рангони. Тебе прекрасно известно, что он такие советы без благословения Папы Климента Восьмого давать не будет. Рангони человек осторожный.

– О том мне известно. Вы хотели знать мое мнение, ваше величество? Хорошо, оно таково. Я против не только признания чудом воскресшего русского царевича, но и нахождения его на территории нашего государства. Я считаю данную персону самозванцем, которого ведут к трону противники Годунова, проживающие в Московии.

– Не только в Московии. Дмитрию покровительствуют Константин Острожский, Вишневецкие, другие вельможи. Он уже год живет у нас.

– И все же, несмотря на это, я против аудиенции. Такого же мнения придерживается и гетман Станислав Жолкевский.

Сигизмунд усмехнулся.

– Как же иначе? Ведь своим выдвижением он обязан тебе, Ян. Посмотри на данную ситуацию с другой стороны. Мирное сосуществование Речи Посполитой и Московии невозможно. Россия всегда будет для нас как кость в горле. Времена Ивана Грозного ушли в прошлое. Нынешняя власть в лице Бориса Годунова очевидно слаба. Великий голод и мор, обрушившиеся на Русь три года назад, серьезно ослабили Москву. Это продолжается и сейчас. Армия у царя Бориса не та, что была у Ивана Четвертого. Его войска еле справляются с мелкими бандами мародеров. Настроения в народе против Годунова только растут и ширятся. Недовольство им проявляют и бояре, взять тех же Шуйских. Мне достоверно известно, что князь Василий готовит свержение Годунова. Сейчас Московию можно было бы захватить, но мы не готовы к войне. И тут объявляется человек, называющий себя наследником русского престола. Этот Дмитрий, или как его там по-настоящему, имеет документальные доказательства своего царского происхождения. Уж как они попали к нему, не знаю. Пусть он и самозванец, но для нас сейчас просто подарок. Тебе не хуже меня известно, что по всей Руси идут слухи о чудом выжившем царевиче и его стремлении вернуть незаконно отобранный трон. Русский народ верит в это, проявляет готовность встать под знамена наследника. Его готовы поддержать и казаки. Как запорожские, так и донские.

Замойский кашлянул и сказал:

– Извините, ваше величество, но я не совсем понимаю, зачем вы все это говорите мне.

– А ты слушай меня, Ян. Если нам признать царевича Дмитрия, то это несомненно вызовет крайне негативную реакцию Москвы. Но мы ведь можем и не признавать его официально, всего лишь предоставить ему убежище в Речи Посполитой и не мешать нашим магнатам помогать Дмитрию собирать силы где-нибудь на окраине государства. Войско ему давать не будем, а уж кого он наймет на деньги наших вельмож, то его и их дело.

– Русский царь будет взбешен, – проговорил Замойский. – Отношения с Москвой, и так неблестящие, сильно ухудшатся.

– Мне совершенно безразлично, как поведет себя Годунов. Повторяю, он не Иван Четвертый. Вот с тем такая игра была бы смертельно опасной. А Годунов не та фигура, с которой стоит считаться.

Замойский кивнул.

– Хорошо, ваше величество. Итак, вы примете этого человека, будете считать его законным наследником русского престола, но не признаете его официально. Он получит право жить в Польше и набирать наемников для похода на Москву. Но сколько же войска соберет этот так называемый царевич? Две-три тысячи?

– Это не наше дело. Думаю, что наймет он больше, где-то тысячи четыре, к тому же его войско пополнится казаками, это еще по меньшей мере тысячи две. Но главная его сила не в Речи Посполитой, а в русском народе, который пойдет за ним. Это уже десятки тысяч. Годунов будет вынужден защищаться, бросит против Дмитрия все свои силы. Но это совершенно не гарантирует ему победу в войне. В армии тот же народ, недовольный правлением Годунова. Масла в огонь будут подливать бояре, враждебные царю Борису, ставшие свидетелями разгрома рода Романовых, а больше всех князья Шуйские во главе с Василием.

– Допустим, царевич Дмитрий займет трон. И что получим мы от этого? Рассчитывать на то, что новый царь воспылает любовью к Польше, не приходится, не будет этого. Он легко откажется от того, что сейчас обещает нашим магнатам, изведет сторонников Годунова. Кто знает, чем его царствование обернется для нас? Каким окажется царевич Дмитрий, неизвестно, но если он на самом деле сын Ивана Четвертого, то ожидать от него можно все что угодно.

Король улыбнулся.

– Уважаю тебя, Ян, за прямоту и умение предвидеть возможный ход событий. Но ты не знаешь всего, что касается русского царевича. Я даже тебе полностью открыться не могу. Скажу одно. Удастся Дмитрию Ивановичу захватить трон или нет, мы в проигрыше не будем. В случае победы самостоятельным правителем он не станет, слишком зависит от вельмож, как наших, так и русских. Если Годунов победит, то ослабнет настолько, что мы сможем взять Москву теми силами, которые имеем. Схватка между Дмитрием и Годуновым выгодна для нас со всех сторон. Посему я и принял решение дать аудиенцию этому царевичу.

– Ну если вы, ваше величество, все досконально просчитали, то зачем вам нужно мое мнение?

– Для того, Ян, чтобы укрепиться в собственной правоте и обоснованности дальнейших действий.

Замойский с удивлением посмотрел на короля.

– Вы противоречите сами себе, ваше величество.

– Нисколько. Я вижу в твоих глазах искры сомнения. Твое мнение меняется. А это стоит дорого. Мне кажется, ты начинаешь понимать, насколько полезен для государства может быть этот человек, кем бы он ни был на самом деле.

– Вам нельзя отказать в логике, ваше величество.

Вечером 14 сентября карета князя Вишневецкого въехала во двор дома, стоявшего в городе Вельце, расположенном в двенадцати верстах от столицы Речи Посполитой. Константин Константинович, Юрий Мнишек и Григорий вышли из нее и сразу же закутались в шубы. Северный ветер гнал по земле поземку, забирался под одежду.

К гостям подбежал шляхтич лет сорока в домашней одежде.

– Господи, Константин Константинович! А я вас утром ждал.

Это был хозяин подворья, дальний родственник Вишневецкого Милош Зареба.

– Здравствуй! – произнес польский князь и ухмыльнулся.

– Господи, совсем растерялся, доброго здравия, князь, пан Мнишек и тебе, молодой человек.

Вишневецкий кивнул на Отрепьева и заявил:

– Ты даже не догадываешься, Милош, кого приветствовал последним.

– Прошу простить, но я не знаю этого человека.

– А между тем скоро о нем весь мир говорить будет.

– Да что ты?

– Это наследник русского престола великий князь Дмитрий Иванович, сын Ивана Грозного.

– Боже! – Зареба совсем растерялся. – Что же весточку не послали, не предупредили, какого высокого гостя ждать?

– Тебе это надо?

– Как же, князь? Может, единожды в жизни в моем доме останавливается царская особа?

– Не может, а единожды, тут ты прав, но долго ли собираешься держать нас на улице?

– Голова кругом, Константин Константинович, сейчас. – Он повернулся к страже. – Открыть ворота! Колек, бегом к Юстине, передай, что прибыли гости, пусть бабы ужин подают в большой зале.

Прислуга мигом открыла ворота. Помянутый Колек тут же скрылся в большом, крепком каменном двухэтажном доме, вполне подходящем для шляхтича средней руки. Таковым Зареба и являлся.

Вишневецкий, Мнишек, Григорий Отрепьев и хозяин подворья прошли в здание, где девки-служанки предоставили приезжим теплую воду и полотенца.

Слуги распрягли коней и отвели в конюшню, повозки поставили под навес, гайдуков проводили в старый дом, где те кое-как разместились.

Вельможи умылись, переоделись в чистые платья. Каждому из них Зареба предоставил отдельные комнаты, спросил, не растопить ли баню. Вишневецкий, заправлявший всем, отказался. Мол, время уже позднее. Надо поужинать, помолиться, приготовить парадную одежду и отдыхать. Завтра вставать рано.

Стол для знатных гостей был накрыт в просторной зале. Ужинали они с аппетитом. После обеда на постоялом дворе прошло больше семи часов. С жадностью поглощали свинину, кур, зайцев, выпили немного не самого лучшего вина.

– Когда будить вас, гости дорогие?

– В шесть утра, – ответил Вишневецкий.

– Это, конечно, не мое дело, но почему так рано? Или аудиенция назначена?..

Вишневецкий прервал хозяина подворья:

– О времени аудиенции нам должны сообщить завтра. Так что передай своим стражникам, чтобы гонца из Кракова не прозевали и встретили достойно.

– Не беспокойся, князь, своего помощника Климека Пешнека с утра отправлю к воротам. – Зареба украдкой бросил взгляд на Отрепьева.

Вот он какой, будущий русский царь. И где? В Речи Посполитой, с которой у Московии вражда. Воистину неисповедимы пути Господни.

– Как тут у вас, Зареба? Спокойно? – спросил Мнишек.

– А что тут может быть? Краков пока остается столицей Речи Посполитой, но это ненадолго. Скоро Варшава таковой будет. Тогда Краков опустеет.

– Не опустеет. Здесь в кафедральном соборе Станислава и Вацлава похоронены польские правители. В этом городе они всегда короновались, получали право на престол. Так и дальше будет. Ладно. Отужинали на славу, пора и на отдых, – проговорил Вишневецкий и поднялся. – С утра приводим себя в порядок, облачаемся в парадные одежды и ждем гонца.

– А чего в такую рань облачаться? – спросил Отрепьев. – Король может аудиенцию и на вечер назначить.

– Все в его воле. Он может прислать гонца часов в семь с повелением тут же явиться к нему. Так что мы должны быть готовы в любое время. Все, паны, закончили.

Вельможи разошлись по палатам.

На следующий день, как и было уговорено, все встали в шесть утра, помылись, оделись для приема у короля и собрались в столовой, куда был подан ранний завтрак.

Гонец из Кракова действительно прибыл в семь и провозгласил, что Божьей милостью король Польский, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский, наследный король шведов, готов и венедов Сигизмунд Третий Ваза приглашает во дворец Дмитрия Ивановича, представляющегося наследником русского престола, князя Константина Вишневецкого и пана Мнишека, сопровождающих его, в десять часов утра. Передав приглашение, он тут же развернулся и галопом понесся обратно в Краков.

Вишневецкий проводил его взглядом и задумался.

К нему подошел Отрепьев и спросил:

– «Дмитрия Ивановича, представляющегося наследником русского престола». Что это значит?

– Вот и я об этом думаю. Нунций Рангони заверял, что король даст аудиенцию именно наследнику. Видимо, что-то изменилось с момента договоренности.

– Думаю, не в лучшую сторону.

Вишневецкий повернулся к Мнишеку:

– Ты что скажешь, Юрий?

– Осторожничает король. Дело-то щекотливое.

– Да, принимать во дворце наследника престола – значит признавать его права на царство. А Сигизмунд, похоже, не склонен это делать.

– Так какой смысл в аудиенции? – раздраженно спросил Отрепьев. – Если король не признает меня наследником престола, то от него не только поддержки не будет. Тут как бы беды не вышло.

– Что ты имеешь в виду?

– Передачу меня царю Борису.

Мнишек отрицательно покачал головой.

– Нет, король на такое не пойдет. Это будет означать пренебрежение к таким вельможам, как Константин Острожский, Адам и Константин Вишневецкие, которые имеют большое влияние в Речи Посполитой. Без них Сигизмунд мало что значит. Я думаю, что это всего лишь крайняя осторожность.

– Перед кем здесь осторожничать? – спросил Отрепьев.

– Великий князь, в Кракове немало осведомителей Годунова. Уверен, что об аудиенции царь Борис узнает очень скоро. Обострение отношений с Москвой Сигизмунду совершенно не нужно. Можно обойтись и без него.

– Но главное – признание и помощь? Мне войско собрать здесь нужно! – Отрепьев все больше раздражался. – Просто так лицезреть короля и вести с ним пустые разговоры я не желаю.

– Успокойся! – повысил голос Вишневецкий. – Признание может быть открытым и тайным. На открытое, судя по всему, Сигизмунд не пойдет, а вот на тайное – вполне возможно. Более того, король наверняка имеет свои соображения, царевич, хочет избежать обострения отношений с Москвой и поддержать тебя. Сигизмунд умен и хитер. Ну а самый главный аргумент в твою пользу вот каков. Если бы король желал выдать тебя царю Борису, то давно сделал бы это.

– Но зачем ему морочить Годунова, если между Речью Посполитой и Русью усиливается вражда, грозящая в скором времени перерасти в войну и без моего участия?

– Сейчас не время для войны, – сказал Мнишек.

– Как это? Россия ослаблена голодом и мором, народ недоволен, бояре тоже, армия слаба. Самое время для войны.

– Самое время для похода, великий князь, но не большой войны. Король Сигизмунд не готов к ней.

– А по-моему, дело в другом. Речь Посполитая могла бы начать наступление прямо сейчас, но это повлекло бы за собой большие потери. Русская рать, даже ослабленная, немногочисленная, способна оказать отчаянное сопротивление, – проговорил Вишневецкий. – Сигизмунд прекрасно знает, на что способны русские, когда встает вопрос о существовании их государства. Король готовится к войне, но уж точно не собирается начать ее в ближайшие годы. Возможно, он рассчитывает на захват власти в Москве Шуйскими. В общем, ему нужна смута, разброд в народе и междоусобица среди бояр. Вот тут как нельзя кстати объявится царевич Дмитрий с претензиями на русский престол. Взять его можно лишь силой. Сигизмунд наверняка посвящен в планы князей Губанова и Харламова. Не воспользоваться таким моментом он не может. Королю неважно, чем закончится поход, станет ли Дмитрий русским царем. Главное в том, что Русь будет ослаблена. Тогда Сигизмунду не составит труда дойти до Москвы. Но это все после похода Дмитрия. Пока же ссориться с Годуновым королю нет никакого резона. А вот направить царевича на захват Москвы ему более чем выгодно. Ты нужен королю, Дмитрий!

– Ты уверен в этом, князь?

– Да, уверен.

– Тебе видней. Ты в хороших отношениях с королем.

– Все будет так, как и должно. А сейчас готовимся к выезду. Мы должны быть во дворце ровно в десять. Король терпеть не может, когда кто-то опаздывает, независимо от титула и положения. Царевич, не забудь взять бумаги и, главное, наперсный крест.

В половине десятого Отрепьев в парадной одежде, при оружии, сопровождаемый вельможами, въехал через Флорианские ворота в столицу Речи Посполитой, старинный город Краков. В главном дворе королевского дворца их уже ждали, охрану отделили, оружие приказали сдать.

Вскоре Вишневецкий, Мнишек и Отрепьев оказались в большой гостевой зале, где король обычно принимал иностранных послов. Отрепьев подумал, что именно здесь и состоится аудиенция, но им пришлось пройти дальше, в куда более скромное помещение, где возле стола стоял сам правитель Польши.

Сигизмунд не предложил визитерам присесть, поздоровался с Вишневецким и Мнишеком, потом вплотную подошел к Отрепьеву.

Тот почувствовал оторопь под пронзительным взглядом монарха, но взял себя в руки и представился:

– Наследник русского престола, великий князь Дмитрий Иванович.

– Так вот ты какой, царевич. Что ж, примерно таким я тебя и представлял. Разговор наш будет коротким, Дмитрий Иванович. Я не могу официально признать тебя наследником русского престола, но не сомневаюсь в том, что ты являешься таковым. Так как нет официального признания, то не может быть речи и о государственной поддержке твоих начинаний. Но учитывая все обстоятельства, я жалую тебе содержание в сумме четыре тысячи флоринов в год, или сорок тысяч злотых, а также разрешаю польским и литовским магнатам, желающим помочь тебе, использовать для этого свои собственные средства. Тебе нужно войско, царевич, собирай его. Но не в Кракове и не в Варшаве, а, скажем, во владениях пана Мнишека, в Самборе. Я законный король Речи Посполитой. Мне понятно твое справедливое желание вернуть то, что по праву принадлежит тебе. Поэтому, царевич, я на твоей стороне, но не официально. У тебя, естественно, возникает вопрос, почему так? Ответ ты найдешь с помощью вельмож, тебя опекающих. На этом все. Да поможет тебе Пресвятая Дева. – Сигизмунд отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена.

Во дворе князь Вишневецкий произнес:

– Ну вот, панове, я же говорил, что все будет хорошо.

Довольным выглядел и Юрий Мнишек. Еще бы! Король доверил ему руководство сбором войск для Дмитрия. Он заранее знал, что своего не упустит. Где войско, там и деньги.

Юрий расплылся в улыбке.

– Даже лучше, чем можно было ожидать.

– Все это так. Но слишком уж холоден был со мной король, – сказал Отрепьев.

– А ты хотел, чтобы он перед тобой заискивал? – спросил Мнишек.

– Мне показалось, что король видит во мне средство достижения каких-то своих целей.

– Естественно. Сигизмунду нужны до предела ослабленная Русь и царь, который пошел бы на уступки Польше, – произнес Вишневецкий. – За свою тайную поддержку король еще выставит тебе счет.

– Счет-то, может, и выставит, но вот буду ли я его оплачивать? – тихо сказал Отрепьев.

– Что?.. – спросил Мнишек, не разобравший слов.

– Хорошо бы посмотреть Краков. Красивый город. Я таких еще не видел.

– Время у нас есть. Можно и проехаться по городу. – Мнишек кивнул в сторону гайдуков. – С ними?

– Нет. Скажи им, чтобы ехали к Флорианским воротам, за ними и ждали.

– Хорошо.

Мнишек отдал команду, и три всадника поехали по главной улице города. Они осмотрели ратушу, суконные ряды, знаменитый Мариацкий костел, здание Ягеллонского университета, основанного еще в середине XIV века.

На Отрепьева большое впечатление произвели костелы, вонзающие шпили в низкие облака. Они выглядели потрясающе.

Ровно в полдень вельможи, сопровождаемые гайдуками, въехали на подворье Заребы.

У летней кухни двое слуг вращали над кучей углей вертел, на который был насажен огромный кабан.

Помощник Заребы Климек Пешнек покрикивал на них:

– Медленнее крутите, куда торопитесь? Мясо должно хорошо прожариться со всех сторон.

Зареба встретил гостей, отвел князя Вишневецкого в сторону и что-то тихо сказал ему. Князь кивнул, улыбнулся.

Григорию это показалось странным. Опять какие-то секреты от него!

Он прошел к себе, снял пояс, шитый золотом, жупан, остался в белой шелковой рубахе.

– Приветствую тебя, Григорий! – услышал он голос, донесшийся из спальни, резко повернулся, задел деревянное кресло и едва не свалился на пол вместе с ним.

– Князь?

– Я самый и есть. – За спиной Отрепьева стоял и улыбался князь Иван Петрович Губанов. – А ты, Гриша, пугливым стал.

– А ты, князь, еще в отхожем месте меня окликнул бы.

– Не надо мне грубить, Григорий!

– Что я сказал грубого? Пришел в свою комнату, стал раздеваться, а тут сзади голос. Неужто нельзя было открыто сидеть и ждать? Или на улице встретить?

– Не должен я объясняться перед тобой, но придется. Визит мой сюда тайный, о нем знают только хозяин подворья и Константин Константинович.

– Так вот о чем шептались Зареба с князем Вишневецким.

– Ты переодевайся, Гриша. У нас всего час. Начнется обед, я уже уеду.

Отрепьев быстро переоделся, сел напротив Губанова, который устроился в кресле у окна, задернутого темной занавеской.

– Рассказывай, Григорий!

– О чем?

– О том, что было во дворце короля, о жизни своей в Вишневце. Обо всем, чего я не знаю.

Отрепьев вздохнул и рассказал Губанову о встрече с Мнишеком, бале, знакомстве с Мариной и, конечно же, о приеме у короля.

– Здесь, Гриша, подробней, все до самых последних мелочей.

– Да и рассказывать, князь, по сути не о чем. Король был немногословен.

Отрепьев обладал прекрасной памятью, передал слово в слово монолог Сигизмунда.

– Так, значит? – задумчиво произнес Губанов, поднял голову. – А ведь это очень хорошо, Гриша.

– О том же говорили князь Вишневецкий и пан Мнишек.

– Это очень хорошо. Но ты не расслабляйся. Ежи Мнишек теперь потребует у тебя много уступок.

– А что я могу ему дать? Вот эту одежду шляхтича? Так она не моя. Я за нее платил.

– Нет, Гриша, платьем не отделаешься. Мнишек станет требовать земли, города, большие деньги.

– По-моему, сейчас ему придется много вложить в мой поход.

– Это так, поэтому он будет требовать письменных обещаний, дабы не только вернуть затраченное, но и получить как можно большую прибыль, а также положение при дворе. Мнишек с виду человек добродушный и приветливый. Не скажешь, что имеет столько важных чинов. На самом же деле им правит холодный расчет. Даже дочь свою он будет стараться продать как можно дороже. Так было с Урсулой, будет и с Мариной.

– Она бесценна, князь.

– Даже так? Ты влюбился?

– Да. И не скрываю этого.

– Что ж, любовь – это жизнь.

– Я готов отдать за нее все, что запросит отец.

– Отдавай, но не забывай, что покуда у тебя ничего нет.

– Но будет.

– Надеюсь, что будет. У всех, кто затеял эту большую, рискованную игру. Но с Мнишеком будь хитрее. Если начнешь бездумно раздавать обещания, то, во-первых, вес в его глазах потеряешь. Во-вторых, Ежи вытянет из тебя обещания отдать полстраны. Ты и моргнуть не успеешь. Торгуйся с ним, Григорий. Обещать можешь многое, но в обмен на реальные дела.

– Это как? Он мне гайдуков наемных, а я ему обещания?

– Иногда, Гриша, одна, казалось бы, ничтожная бумажонка стоит дороже целого войска. Так что смотри, под чем подпись ставить будешь.

– Как-нибудь разберусь.

– Придется, коли хочешь оказаться на престоле. Ладно, мне пора.

– Вопрос дозволишь?

– Мне ли дозволять великому князю? – Губанов усмехнулся.

– Не надо, Иван Петрович.

– Чего спросить хотел?

– Ты приехал сюда только для того, чтобы узнать о результатах аудиенции у короля?

– Нет. Еще что?

– Андрюша с Фадеем с тобой?

– Соскучился по товарищам?

– А если и так?

– Нет. Они в другом месте. Еще вопросы, Гриша?

– А толку спрашивать, коли ты не отвечаешь!

– Верно мыслишь. Храни тебя Господь.

Губанов прошел в опочивальню. Григорий с удивлением узнал, что она имеет потайную дверь и скрытую лестницу.

Эту дверь стоило запирать изнутри. Иначе любой может подкрасться ночью и полоснуть клинком по горлу. Ох уж эти польские дома, дворцы, замки. Повсюду полно разной пакости.

Утром 17 марта Мнишек пришел в комнату Григория.

Тот еще находился в постели.

– Кто это?

– Утро доброе, великий князь. Долго спать изволишь.

– А чего не поспать, коли есть возможность.

– И то правда. Но придется вставать. Нам поговорить надо.

Отрепьев окончательно проснулся.

– Что за разговор, пан Мнишек? Почему сейчас?

– Со стороны кажется, что у меня времени много, а как за дела возьмусь, так день и пролетает.

– О чем ты хотел вести речь?

– А пойдем-ка по саду прогуляемся, воздухом чистым подышим, спокойно обсудим то, что следует.

– Пойдем! Погода вроде теплая, безветренная. Дай только одеться.

Вскоре Отрепьев с Мнишеком вошли в сад, присели на скамью.

Отрепьев взглянул на Мнишека.

– Говори, пан.

– Думаю по прибытии в мой замок, расположенный под Самбором, устроить твою помолвку с Мариной. Завтра мы с тобой отправимся туда.

Григорий оживился.

– Это хорошо, я согласен.

– Я направил послания вельможам Литвы и Польши с просьбой о помощи.

– Верно.

– Пора обсудить условия сделки.

– Что ты имеешь в виду?

Мнишек ответил прямо:

– За сбор войска и участие в походе на Москву ты должен будешь заплатить мне миллион злотых.

– Не много ли?

– Другой, царевич, запросил бы гораздо больше.

– Продолжай. Думаю, это еще далеко не все.

– Правильно думаешь. Ты передашь Марине в полное владение Псков и Новгород со всеми землями и людьми, естественно.

Отрепьев усмехнулся и спросил:

– Мне прямо сейчас отдать тебе деньги и ключи от городов?

Мнишек же оставался серьезным.

– Нет, великий князь, деньги ты выплатишь, когда взойдешь на престол. Тогда же отдашь Марине Новгород и Псков.

– Ну, хоть так.

– Но обязательства эти ты должен подписать сейчас. Они будут скреплены печатью князя Вишневецкого, а позже и Губанова.

– А ты не думал, что я могу обмануть? Сейчас дам любые обязательства, подпишу все, что захочешь ты, князь Константин, пан Адам, да хоть сам король, а взойду на престол и откажусь выполнять обязательства, заявлю, что дал их под давлением да угрозами?

– Ты умный человек, великий князь. Кому как не тебе, не раз подвергавшемуся смертельной опасности, знать, как хрупка наша жизнь. Сегодня человек пышет здоровьем, радуется жизни, строит планы на будущее, ласкает красивую жену, а завтра вдруг ни с того ни с сего хватается за грудь и падает замертво в своем счастливом и богатом доме.

– Намекаешь на то, что меня за обман ждет смерть?

– Я ни на что не намекаю, великий князь. Просто говорю, что наша жизнь хрупка. Ее беречь надо, не подвергать опасности и риску без особой нужды.

– Понял тебя. Бумаги уже готовы?

– Конечно.

– И когда ты все успеваешь, пан Мнишек?

– Тружусь, не покладая рук.

– Когда свадьбу сыграем?

– Тоже после того, как взойдешь на престол.

– Я не хочу так долго ждать.

– Может, и раньше, но в любом случае после взятия Москвы.

– До этого никак?

– Нет. Не будем больше об этом.

– Хорошо, я подпишу бумаги.

– Тогда идем ко мне.

Мнишек с Отрепьевым прошли в дом.

На столике лежали листы бумаги, писчие принадлежности.

Григорий сел на стул.

– Ну, давай, пан Мнишек, диктуй. Я не знаю, как писать.

– Великий князь, обязательства надо составить на двух языках, русском и польском.

– Хоть на трех. Диктуй.

С формальностями они покончили быстро.

Мнишек с довольной миной прочитал документы и заявил:

– Вот и хорошо. А как Марина будет рада! Я скажу дочери, что ты решил преподнести ей все это по доброй воле. Я к князю Вишневецкому, скреплю бумаги печатью и продолжу работу.

– А я буду собираться в дорогу.

10 апреля Отрепьев и Мнишек прибыли в село Ляшки Мурованы, лежащее рядом с городом Самбор. Погода к этому времени успокоилась, холода отступили, все чаще светило солнце, было тепло, особенно днем.

– Пан Мнишек, я могу видеться у вас в усадьбе с Мариной? – спросил Григорий.

– Вообще-то, до помолвки это не принято. Да куда же деваться, если ты будешь жить в одном доме с невестой? Но только внутри замка или в саду, не выходя за пределы усадьбы.

– И на том спасибо. Когда думаешь провести помолвку?

– Не торопись, великий князь. Всему свое время. Поначалу надо бы собрать хоть какое-то войско, сообщить об этом в Краков. С казаками связаться, вызвать их сюда. Как все сделаем, тогда и состоится помолвка. Об этом не беспокойся. Марина станет твоей невестой.

– Хотелось бы поскорее.

– А зачем? Все одно свадьбу придется отложить до твоего восшествия на престол. А до этого нас ждет еще и война с Годуновым.

– Ладно, – сказал Отрепьев. – Будь по-твоему.

Вельмож встретил управляющий имением, показал Григорию его комнаты, которые были в другом крыле от палат Марины.

Баня была уже протоплена, стряпухи приготовили обед.

За стол села вся семья. Отрепьев все время бросал взгляды на будущую невесту. Она изображала скромность и смущение. Григорий даже не догадывался, что все это было наигранно.

Хозяин семейства подробно, в красках рассказывал о приеме у короля, отмечал достойное поведение русского царевича и неподдельный интерес Сигизмунда к нему. Он явно все приукрашивал, но Отрепьеву это было по душе. Кто не любит, когда его хвалят?

После обеда Мнишек увел дочь в свои палаты, там рассказал ей о соглашении, достигнутом с Григорием.

Расчетливая не по возрасту Марина улыбнулась и уточнила:

– Значит, в качестве свадебного подарка Дмитрий преподнесет мне Новгородские и Псковские земли вместе с людьми?

– Это не считая того, что как царица ты будешь иметь многое другое. Доступ к казне в том числе.

– Ради этого можно терпеть.

– Терпеть? – удивился Мнишек.

– Придется, отец. Мне этот московит совсем не нравится, но блеск русской короны затмевает все.

– Надеюсь, ты не покажешь своего истинного отношения к царевичу?

– Ну что ты, отец, конечно, нет. Я буду с ним скромна, нежна, мила и совершенно беспомощна в делах житейских. Стану восхищаться каждым его словом и поступком. Мужчины это любят. Я знаю, как себя вести до свадьбы и коронации. А потом посмотрим.

– Ты должна будешь родить наследника.

– А если не смогу? Царственный муженек отправит меня в монастырь?

– Этого я не допущу. Кстати, по обязательствам Дмитрия, земли, полученные тобой в подарок, останутся в твоем владении, даже если ты не сможешь родить наследника.

– Очень хорошо. С таким богатством я одна не останусь.

– Ты не по годам практична, Марина.

– А разве не этого ты хочешь от меня? Или, может быть, ждешь любви моей к царевичу?

– Он любит тебя.

– Пусть. Это значит, что он будет в моей власти.

Вечером Отрепьев вызвал к себе Яна Бучинского и сказал:

– Тебе завтра с утра надо убыть на Сечь, там собрать две тысячи казаков и привести их сюда.

– Понял.

– Отправляй их врозь, отдельными сотнями, чтобы это не привлекло внимания людей Бориски.

– Это невозможно. Все одно Годунов узнает.

– Он может проведать об одном, двух, трех отрядах. Это для него несложно. Ты отправишь несколько сотен открыто, дабы они отвлекли внимание ищеек Семена Годунова. Остальные пусть идут тайно, окольными путями.

– Я постараюсь, великий князь.

– Постарайся. Заодно узнай, не было ли в отряде, который сопровождал нас к братьям Вишневецким, человека Годунова. Обязательно встреться с атаманом Петро Дугайло из Пирино. Передай ему, что настало время держать слово.

– Великий князь, нужны деньги.

– Завтра получишь сколько надо. Теперь ступай. Встретимся утром перед твоим отъездом.

Отрепьев прошел к хозяину усадьбы. Тот выдал ему деньги, необходимые для перехода казаков в Самбор. Утром Григорий проводил Бучинского.

К Отрепьеву начали прибывать польские наемники, появлялись и русские люди, бежавшие из своей страны. Для их проживания по указанию Юрия Мнишека у села были возведены бараки-казармы.

Помолвку Отрепьева с Мариной Мнишек назначил на 25 мая. К этому времени у царевича было около тысячи вооруженных людей.

На помолвку приехали князь Константин Константинович Вишневецкий и Урсула. Священник отец Дионий сделал рядную запись, в которой были отмечены обязательства жениха и время свадьбы, перечислено приданое невесты, и благословил молодых людей. С этого момента они становились официальными женихом и невестой и могли проводить время вместе.

Мнишек видел, что Григорий по-настоящему влюбился в его дочь, и решил воспользоваться этим. После помолвки он убедил Отрепьева отдать ему Смоленск и Северскую землю, которые он, мол, подарит королю, дабы укрепить поддержку Польшей похода царевича на Москву.

Отрепьев с легкостью подписал все бумаги, но Мнишек радовался напрасно. Да, Григорий полюбил Марину, был от нее без ума, нуждался в покровительстве польской шляхты и короля. Но он вовсе не собирался исполнять свои обязательства.

А воины все прибывали. Ставились новые казармы, подвозилось оружие, провиант, закупались кони. Подготовка шла своим чередом.

Но задерживались запорожские казаки, без них же начинать поход было невозможно. Очевидным становилось, что Отрепьеву не удастся двинуться на Москву в самое удобное время, то есть летом 1604 года.

Однако Отрепьев не отказывался от вторжения в этом году. В том числе и потому, что в некоторых областях не утихали народные бунты, что сулило царевичу немалые выгоды в войне.

Глава 15

Утром Отрепьев прошел в лагерь, где собирались наемники. Их было много, бараков не хватало. Люди ставили шатры, сооружали шалаши. Огромный табун пасся на лугу.

Осмотрев лагерь, Григорий вернулся в замок и прошел к Юрию Мнишеку, который что-то записывал в большую книгу.

– Доброе утро, пан Мнишек. Подсчитываешь прибыль от закупки оружия?

– Что ты, великий князь, какая прибыль? Я сам вложил сотню тысяч.

– Да что ты? Денег, выдаваемых магнатами, не хватает?

Мнишек показал на книгу.

– Глянь, сколько всего закуплено, а надо еще больше. Это без оплаты ратникам. Деньги для них должны от Адама Вишневецкого прийти.

Отрепьев присел на стул и проговорил:

– Был в лагере, тесно там. Скоро размещать людей будет негде.

Мнишек кивнул.

– Твоя правда. Я думал об этом. Здесь оставим казаков, которые сегодня должны прибыть, остальных отправим в Глиняны. Там их встретит полковник Адам Жулицкий. Его люди подготовили место для большого лагеря. Туда же и новых наемников отправлять будем. К Жулицкому присоединится Адам Дворжицкий. Оба опытные воеводы.

– Это ты верно решил. Сколько у нас сейчас людей?

– Тысяча триста.

– Говоришь, жалованье им не платил?

– Покуда нет.

– А не ропщут ратники?

– Особо нет. Они знают, что первые деньги получат на смотре.

– Когда думаешь устраивать его?

– Как соберется все войско.

– Тысячи четыре будет?

– Около того, а то и боле.

– Время мы упустили, пан Мнишек. Сегодня четырнадцатое июля. Стоило бы двинуться в поход, да не получается.

В дверь комнаты осторожно постучали.

– Кто там? – спросил хозяин поместья.

– Управляющий, пан Мнишек.

– Войди.

Славек Рубач зашел в комнату.

– Что тебе?

– Гонец прибыл из Кракова, вот это просил вам передать.

Мнишек взял свиток, развернул его, прочитал.

– Ступай, накорми гонца, место отдыха предоставь.

– Так он уже обратно подался.

– Ладно. Иди.

Управляющий ушел.

– Что в послании? – спросил Григорий.

– В Краков от русского царя прибыл стрелецкий голова Никита Смирной-Отрепьев. Он утверждает, что человек, находящийся в Польше и выдающий себя за Дмитрия, никакой не царевич, а расстрига и вор Гришка Отрепьев, его родной племянник.

– Вот как? И что в Кракове? Король принял его?

– Не тот он вельможа, чтобы во дворце принимать. Королю о нем доложили, он значения этому не придал. Посланник Годунова пожелал встретиться с коронным канцлером Замойским, но тот отказал ему. Тогда этот голова стрелецкий сказал, что хочет увидеться с Отрепьевым, якобы его племянником.

– Вот истинная причина приезда этого человека.

– О чем ты, великий князь?

– Ты знаешь, что вместо меня в Угличе погиб другой мальчик?

– Слышал. Князь Вишневецкий говорил.

– А как звали того мальчика?

– Не помню.

– Григорий Отрепьев. Бориска распускает слухи, что я не царевич, а тот самый младший сын стрелецкого сотника, зарезанного в кабаке, понимает, что народ не за него, а за меня встанет. Но это все ерунда. Смирной-Отрепьев приехал вовсе затем, чтобы убеждать короля и высший свет в том, что они приняли самозванца. Бориска хитрый и умный. Он хочет знать, что я делаю в Польше, сколько войска собрал, где оно стоит. А главное – когда и как именно я намерен вести войска.

Мнишек усмехнулся.

– Вельможи в Кракове того не знают, откуда ж ему проведать?

Отрепьев задумался.

– О чем мысли, великий князь? – спросил Мнишек.

– Готовь, пан Мнишек, надежного человека, который якобы сбежал отсюда и знает о том, что мы собираемся делать.

– Не понимаю тебя, великий князь.

– А что понимать? Желает Бориска узнать, как я хочу вести поход на Москву, пусть узнает.

– Прости, великий князь, но это же глупо!

– Вовсе нет.

– Объясни, великий князь, чего ты желаешь этим добиться.

– Твой человек должен встретиться с посланником Годунова и сказать, что войско собирается в Самборе. Дело идет плохо, медленно, поляки требуют слишком большой платы. Король и высшие вельможи Речи Посполитой не помогают мне. Отдельные магнаты выделяют средства, которых не хватает. Поэтому летом самозванец точно не пойдет на Москву, а осенью, когда дороги превратятся в сплошную грязь, это станет невозможным. Твой человек толком не знает, что на уме у расстриги и вора. Он слышал, что тот намеревался идти на Москву обычным путем, через Оршу, Смоленск, Вязьму.

– Но тогда Годунов перекроет это направление.

– Пусть перекрывает. Этого и надобно добиться.

– Ты совсем сбил меня с толку, великий князь.

– Мы не пойдем на Смоленск. Без осадных орудий эту крепость не взять. Двинемся кружным путем, через Чернигов и Северскую землю.

– Позволь узнать почему?

– Крепости там слабые, ратников в них мало. Денег им почти не платят. Я слышал, что они нередко промышляют разбоем, к войне не готовы. Так, кружным путем мы без серьезного сопротивления можем дойти и до самой Москвы. Пушки заберем в крепостях. Бориска закроет нам дорогу на Смоленск, но оголит юг. Быстро переместить свои рати он не сможет из-за непроходимой грязи на дорогах.

– Превосходный план! – воскликнул Мнишек.

– Конечно! Но это еще не все. Нам потребуются отряды, которые будут идти впереди войска и распространять весть о том, что законный царевич ведет рать, дабы занять престол, сбросить с него убийцу и насильника Бориску. Тех, кто пойдет вместе с законным наследником, ждет великая царская милость. В эти отряды надо отбирать людей, которые могли бы убеждать народ, не поляков с литвинами, наших, русских. Можно из казаков.

– Сделаю, великий князь.

– Постарайся, пан Мнишек. Твоя дочь будет русской царицей. Ты станешь самым богатым человеком на Руси, если не пожелаешь вернуться в Польшу. Все, пойду я, а ты человека сегодня же подыщи и отправь в Краков.

– Найду и дам наставление.

Во дворе Отрепьев увидел Бучинского, держащего коня под уздцы. Вид у него был усталый, но довольный.

Лицо Яна расплылось в улыбке.

– Долгих лет тебе, великий князь.

– Здравствуй! Когда приехал?

– Только что.

– Устал поди?

– Есть немного.

– Сколько людей привел?

– Две сотни. Завтра еще столько же будет. А через пару недель подойдут и остальные, в основном казаки атамана Дугайло.

– Сколько всего соберем?

– Две тысячи. К атаману Дугайло казаки с Дона приезжали. Он рассказал им о тебе. Они заявили, что поддержат законного наследника, когда ты войдешь в пределы России.

– Хорошая новость. Спасибо тебе, десятник.

– Я сотником стал. Так казаки на кругу порешили. А благодарить меня не за что. Я же слово дал, что за тебя хоть в огонь, хоть в воду пойду, до конца стоять буду.

– А просьбу мою насчет казаков из отряда исполнил?

– Да. Всех тайно проверил. Изменников среди них быть не могло. Иначе мне не удалось бы тихо казаков в Польшу привести. Узнал бы Борис, выслал бы войско на перехват. Ан нет. Сколько сотен уже прошло и ни одной стычки.

– Наверное, ты прав. Место для отдыха есть у тебя?

– Не смотрел еще. Как приехал, сразу сюда.

– Здесь отдохнешь. Я с управляющим поговорю. Будет тебе и банька, и обед сытный, и постель мягкая да чистая.

Бучинский отрицательно покачал головой.

– Извиняй, великий князь, но я вместе со всеми.

– Хорошо, что со всеми, но ты нужен мне под рукой.

– Вот обустроятся сотни, и приеду, но завтра, коли позволишь.

– Конечно. Я рад тебя видеть. С утра жду.

Бучинский вскочил на коня и поскакал к лагерю.

Во двор вышел Мнишек.

– Я видел, что десятник твой верный вернулся.

– Да. Он уже сотник.

– Это неважно. Много людей с собой привел?

– Две сотни. Еще столько же завтра должно подойти. А всего будет две тысячи.

– Вроде как много, но надо бы больше.

– Что-то я не вижу такого же числа твоих хваленых гусар.

– Их тоже будет две тысячи.

– А еще взять негде? Перевелись рыцари в Речи Посполитой?

Мнишек вздохнул.

– На это время надо, а его ты не даешь.

– Ладно. И этого хватит поначалу. Донские казаки на Днепр приезжали, обещали подсобить, как на Москву пойдем.

– Много ли запросили за помощь?

Отрепьев усмехнулся.

– Ты, дорогой тестюшка, все деньгами меришь.

– А как же? Чем еще?

– Люди готовы за справедливость воевать.

– Об этом ты мне не рассказывай. Не поверю.

– Потому, что только одним и живешь, как больше заработать.

– А хоть бы и так? Деньги – это положение, власть. Не будь я богат, разве ты посмотрел бы в сторону Марины? Кстати, она сейчас в саду гуляет. Ненадолго вышла.

– Что ж ты сразу не сказал? – Отрепьев бросился в сад.

Мнишек усмехнулся и проговорил ему вслед:

– Иди, царевич. Твоя царевна очень ждет тебя.

Государь всея Руси Борис Федорович Годунов сидел на стуле в небольшой комнате. Сегодня он чувствовал себя хорошо, что стало уже редкостью. Жестокие приступы подагры одолевали его все чаще.

Напротив него сидел князь Василий Иванович Шуйский.

– Значит, самозванец и вор Гришка Отрепьев получил-таки поддержку польского короля? – спросил Годунов.

– Негласную, государь. Вслух Сигизмунд не признал его.

– Однако это не помешало королю закрыть глаза на то, что польские магнаты начали собирать ему войско.

– Пока это только домыслы. Да, до меня тоже дошли из Польши слухи о том, что вор якобы собирает войско на деньги магнатов. Но доподлинных доказательств тому у нас нет.

– Чего же на Днепре зашевелились казаки?

– Так у них, государь, вся жизнь такая. Им погулять бы, горилки вдоволь накушаться да саблями помахать. Иначе не могут.

– Эх, князь, неспокойно у меня на душе. Тревога мелким ознобом бьет.

– Это из-за самозванца?

– Из-за него. Плохо то, что мы не знаем его замыслов. Чего он задумал?

– Если решил занять трон, то замысел у него один – идти с войском на Москву. Иначе ничего не добьется.

– Ишь ты, полководец нашелся. Войско на Москву! Да кто он такой? Король Речи Посполитой даже в голодные годы не решился пойти на Русь, а тут какой-то холоп, возомнивший себя наследником престола, желает войну со мной!

– Тогда чего же ты беспокоишься, государь?

– Сам понять не могу. Вроде и нет в самозванце Гришке Отрепьеве особой опасности, однако войско, пусть и худое, совсем малое, соберет не для того, чтобы на границах стоять. Как он один мог такое сотворить? Был дьякон, а стал наследник престола. Из Москвы ушел, введя в заблуждение самого патриарха, границу пересек, в Речи Посполитой принят был с почестями. На это деньги немалые нужны. Откуда они у самозванца? Не поляки же на Москву прислали?

– Нет. Кто-то из наших вельмож опекал его на Москве и далее.

– Семен докладывал, что Гришка служил Романовым, в ночь разгрома вместе со всеми оборону держал. Но не сгинул, как другие, вышел как-то с осажденного подворья. Значит, ждали его или вывели тайным ходом. Над этим вором стоит тот самый человек, который спас его.

– Так Семен Никитич до сих пор не выяснил, кто мог прятать самозванца на Москве.

– Люди говорят, будто только Романовы и могли. Но их нет, а Гришка в Польше.

– Да плюнь ты на него, государь. Побьем этого пса, в цепях на Лобное место притащим.

Годунов неожиданно спросил:

– А ты, Василий, ничего в Угличе не упустил? Может, все же жив остался Дмитрий?

Шуйский изобразил возмущение.

– Да как же ты мог такое помыслить, государь? Все было расследовано тщательно. Дмитрий погиб в Угличе, в этом нет никаких сомнений.

– Но Мария Нагая не признает этого.

– С ума сошла, наверное.

– Привезти бы ее на Москву, да заставить при народе сказать, что в Угличе случайно погиб именно царевич Дмитрий, а тот человек, о ком слухи по всей Руси бродят, – самозванец и вор. Да только запоздали с этим. Надо было раньше. Но где же Семен? Час ждем. Стрелецкий голова Смирной-Отрепьев еще вчера вернулся на Москву.

Тут в массивную дверь кто-то постучал.

– Входи! – крикнул Борис.

В комнату зашли Семен Никитич Годунов, два года назад ставший боярином, и стрелецкий голова Никита Смирной-Отрепьев, родной дядя Гришки.

Войдя, и боярин, и голова поклонились государю.

– Садитесь, – сказал тот. – Рассказывай, Никита, как съездил в гости к полякам, чего узнал, с кем встречался. Обо всем и подробно.

– Добрался до Кракова без происшествий. Великий канцлер Замойский от встречи со мной отказался, и гетмана Жолкевского в городе не оказалось. Но все же кое-что узнал. Король принимал самозванца. Представляли его по настоятельной просьбе нунция Рангони князь Константин Константинович Вишневецкий и Самборский воевода магнат Ежи Мнишек. Подробности разговора мне неизвестны. Знаю, что король не признал самозванца царевичем, хотя у того и были доказательства.

– Какие именно? – спросил Годунов.

– Не знаю.

– Что же тогда ты знаешь-то?

– Из Кракова Гришка направился в Самбор, имение Мнишека. Там тот будто бы сосватал за него юную дочь и начал собирать войско. Сигизмунд якобы разрешил ему занимать для этого деньги у магнатов.

– Значит, король все-таки тайно признал расстригу, – проговорил Годунов. – Ты видел Гришку?

– Откуда? Он же уехал в Самбор, а мне туда путь закрыт был. Пытался, не вышло. За мной смотрели.

– Это все? – спросил Годунов.

– Нет. Покуда был в Кракове, ко мне явился человек из Самбора, не назвался, о себе ничего не сказал. От него я узнал, что в местечке Ляшки Мурованы и собирается войско самозванца для похода на Москву. Дело идет с трудом. Наемников мало, есть казаки, но тоже немного. Летом выступить не успеют. Человек этот не уверен, что самозванец не тронется осенью, хотя и опасается засесть в грязи. Если пойдет на Москву, то через Смоленск. Я его подробней расспросить хотел, но он отказался говорить, ушел.

– А не посланец ли это самого Отрепьева? – сказал Шуйский.

Семен Годунов пожал плечами.

– Ему-то это зачем? Да и что такого сказал тот человек? Понятно, что раз самозванец ушел в Самбор, то и войско будет собираться именно там. То, что дела плохо идут, тоже объяснимо. Свои деньги Мнишек тратить не желает, а другие дают не столько, сколько надо. Время идет. Летом вор на нас не двинется. Осенью тем более. Думаю, что если самозванец и решится идти на Москву, то весной. За зиму он и денег побольше соберет. Так что покуда нам беспокоиться не о чем.

Все ждали реакции царя, но тот неожиданно встал и вышел из комнаты.

Князь Шуйский удивленно посмотрел ему вслед.

– Наверное, подагра разыгралась. А жалиться царь не любит, – сказал Семен.

– Ну тогда, Никита, ступай к себе и ни слова никому о том, где был и что делал! Ты понял меня? – проговорил Шуйский.

– Как не понять, князь? – Смирной-Отрепьев ушел.

В комнате остались князь Василий Шуйский и боярин Семен Годунов.

– Что-то неладное с царем произошло, – проговорил князь Василий.

– Хворь внезапно вернулась. Борис Федорович как-то побледнел в конце разговора.

– Возможно. Лечиться ему надо, да недосуг. Делов-то в государстве невпроворот. А тут еще этот самозванец. У нас же войска сейчас далеко не те, что были. Из дальних крепостей ратники бегут, воевод не слушают.

– Но покуда явной угрозы нет. Я согласен со стрелецким головой. Самозванцу в этом году не удастся поход на Москву. Поведи он войско осенью, и засядет оно в грязи, на непроходимых дорогах. Придется вору Гришке до весны в Самборе сидеть.

Семен Годунов вздохнул.

– Коли просто отсиживаться, так и ладно, но за зиму он может умножить силы. Их надо копить и нам, а хворь не дает Борису Федоровичу заниматься делами. Да и недовольство в государстве велико. Почему чернь так невзлюбила его?

Шуйский усмехнулся.

– Коли одна бы чернь, Семен Никитич, то полбеды. Князья да бояре многие против него настроены. Гришку Отрепьева на царство не поляки тянут. Его кто-то из наших вельмож ведет.

– Да вроде и некому. Были Романовы, которые представляли опасность, так разгромили их. Твой род стоит за Бориса Федоровича. Басмановы тоже. Ума не приложу, кто мог Отрепьева поднять.

– Ну, если ты того не ведаешь, то никто другой тем более. Ладно, поговорили, послушали посланника, пора и честь знать. Своих забот хватает.

– Это так. А я пойду до царя. Чего это он так неожиданно ушел? А то и лекарей вызвать некому будет.

– Да, ты уж заботься о нем, – сказал Шуйский и как-то странно скривился, словно почувствовал боль.

Это не осталось без внимания Семена.

«А ведь Василий, князь Шуйский, и сам не прочь завладеть троном», – подумал он.

Борис Годунов действительно почувствовал боль в суставах.

«Надо же было вернуться хвори! – подумал он. – Да еще тогда, когда требовалось обсудить вопрос укрепления крепостей и границ. Я не знаю, что замыслил самозванец, вернее, те люди, которые стоят над ним.

Боль была не сильной, но не давала мне покоя. Я встал и ушел. Не хватало еще корчиться при Шуйском. Он спит и видит, как сядет на престол после меня. Плевать ему на законного наследника, царевича Федора Борисовича, которому уже пятнадцать лет. Свалюсь я, и Шуйский не даст Федору править.

Но, как ни странно, сейчас Василий мой союзник. Ему тоже не нужен соперник в лице самозванца. Я мог бы обыграть их обоих, стравить между собой и ослабить так, чтобы они и мыслить о троне забыли. Тогда Федор получил бы престол, принадлежащий ему по праву. Дал бы Господь еще хотя бы годков пять жизни. Дабы подрос сын, смог держать всю полноту власти в окрепших руках. Ну а потом можно и на суд Божий».

С такими мыслями шел русский царь в свои покои. Стражник открыл перед ним двери опочивальни. Слуга Степан угодливо поклонился.

Борис хотел улыбнуться, но лицо его исказила гримаса, задергалось веко, в глазах потемнело. Царь пошатнулся, язык у него стал вдруг таким большим, что не умещался во рту. Боль ударила в голову.

Годунов собрал все силы, позвал Степана.

Тот подхватил царя.

– Батюшка, Борис Федорович, что с тобой?

Ноги Годунова подкосились. Он, поддерживаемый слугой, опустился на каменные плиты.

– Что с тобой, государь? О господи! Стражник, чего застыл, кричи начальника, зови лекарей! Не видишь, царю худо?

Семен Никитич издали услышал крик стражника, звавшего своего начальника, почуял неладное, бросился к покоям царя, увидел тело, дергающееся в судорогах. Голова на коленях слуги, повернута набок, глаза закрыты.

– Что, Степан?..

– Так обморок, припадок, боярин.

– Давно?

– Нет, только что.

– Лекарей вызвали?

Врачи, двое иноземцев, уже бежали по коридору. С ними целая толпа.

Царя внесли в опочивальню, уложили на постель. Врачи склонились над ним.

В покои ворвались жена Годунова Мария Григорьевна, сын Федор и дочь Ксения.

– Что с ним? – крикнула царица. – Он жив?

– Живой. Не надо мешать лекарям, – сказал Семен, вывел семью царя в соседнюю комнату.

Мария заметалась по ней, сжимая в руке платок и что-то лепеча. Федор и Ксения в растерянности сидели на лавке.

Через несколько минут в комнату вошел один из докторов.

– Был приступ, паралитический удар. Он длился не очень долго, уже прошел. Царю нужен покой. У него будет болеть голова. Мой помощник знает, как, когда, что давать. Он должен быть там. Жизнь царя вне опасности. Завтра он встанет. Сегодня пусть полежит.

– А семье можно быть с царем? – спросил Семен.

– Больному нужен покой и лекарства. Пусть с ним будет мой помощник. Царица сможет навестить его позже, когда ему будет лучше.

Мария Григорьевна подошла к врачу.

– Он будет жить?

– Да. Но за ним теперь и после надо присматривать.

– Спасибо, доктор.

– Не надо благодарности. Сохранение здоровья монарха – мой долг.

– Он сейчас спит?

– Да. И спать будет долго. Не стоит мешать.

– Конечно. – Мария Григорьевна увела сына и дочь, двадцатилетнюю красавицу Ксению.

Семен Никитич еще немного поговорил с немецким доктором, потом приказал усилить охрану, приставить к покоям специального человека для посылок. Мало ли что потребуется.

После чего он вышел во двор, вздохнул и проговорил:

– Такое с царем в первый раз. Он сознание потерял и бился в судорогах, как когда-то царевич Дмитрий. Что это? Совпадение или наказание Божье? Но за что? Борис Федорович не отдавал приказ извести Дмитрия, тот сам напоролся на нож. Да и болел он от рождения. А тут вдруг такой же приступ у самого Бориса Федоровича. – Семен Никитич перекрестился.

К нему подошел Василий Шуйский, который чуть задержался в Кремле.

– Что за беготня во дворце, Семен Никитич?

Боярин поведал князю о случившемся и вновь обратил внимание на странное выражение его лица. Он то ли переживал, то ли радовался.

Утром 1 августа Григорий Отрепьев и Ян Бучинский приехали в лагерь, где собирались казаки. Там было на удивление спокойно. Сотники держали дисциплину крепко, каждый день войсковые начальники устраивали казакам учения, для чего построили частокол на холме, имитирующий стену небольшой крепости. Одни казаки брали ее штурмом, другие защищали. На лугу шли учебные схватки, отрабатывались приемы ведения сабельного боя.

Отрепьев посмотрел на это, улыбнулся, повернулся к Бучинскому.

– Если бы кто-то сказал мне, что это казаки с Днепра, где горилка льется рекой, то я не поверил бы.

Бучинский довольно усмехнулся.

– Так я же говорил, великий князь, это на вольнице казаки гуляют, а когда наступает пора серьезного дела, превращаются в слаженное, хорошо управляемое войско.

– Теперь вижу. Я доволен.

Отрепьев увидел бой, устроенный десятком казаков, не сдержался, пришпорил коня, рванул вперед и выхватил свою саблю.

Бучинский побледнел.

– Куда, Великий Князь? Это же не шутка.

Григорий ворвался в десятку бившихся казаков и плашмя ударил саблей двоих, желая вытянуть их на себя. Они не знали его в лицо, возмутились такой наглости и вступили с ним в бой, явно желая наказать наглеца.

Но не тут-то было. Отрепьев выверенными ударами выбил сабли из их рук. Остальные казаки бросили бой и уставились на чужака, посмевшего полезть в их дело. Они готовы были броситься на него.

Тут к ним подлетел Бучинский и заорал:

– Прекратить бой! Казаки, перед вами великий князь Дмитрий Иванович, за которого мы собрались идти на Москву.

Всадники мигом слетели с коней, сняли шапки и низко поклонились.

– Оставьте это, казаки, – сказал Григорий. – Увидели теперь, с кем идете брать трон? Думали, наверное, что наследник престола – вельможа, избалованный и привыкший к роскоши, капризный и обидчивый как баба? Ан нет, казаки, я такой же, как вы. Мне пришлось терпеть унижения и обиды, за мной охотились отборные головорезы Бориски Годунова. Я бился со стрельцами на подворье бояр Романовых, когда они громили его. Уцелел чудом. Знавал Хлопка Косолапа и его товарищей. Вместе за столом сидели, горилку пили, хлебом закусывали. Много чего было в моей жизни. Эти беды сделали меня воином. Я поведу вас, надо будет, и голову положу за правое дело. Не сомневайтесь, бежать от врага не привык.

– Любо, великий князь! – выкрикнул Бучинский.

Казаки дружно поддержали его:

– Любо!

– Ну и хорошо. – Отрепьев подъехал к казакам, которых обезоружил. – А вы обиду на меня не держите. В бою надо глядеть во все стороны, ждать нападения в любое мгновение.

– Будет нам наука, великий князь, – сказал один из этих казаков.

– Достойные слова. Продолжайте! – Григорий под восторженные возгласы изумленных казаков отъехал в сторону.

Бучинский догнал его и сказал:

– Опрометчивый поступок, великий князь. Хорошо, что это оказались молодые казаки, еще не имеющие боевого опыта, а налети ты на матерых, тогда что? Разрубили бы в куски, не глядя.

– Ты, Ян, это мне говоришь или себе?

– Извини, великий князь, очень уж я перепугался за тебя.

– Не надо пугаться. Я знаю, что делаю. Матерые казаки, говоришь, изрубили бы в куски?

– Могли.

– Нет, Ян, меня не так легко взять. Ладно, размялся я неплохо, можно и в замок.

Они поехали в усадьбу Мнишека.

Там Отрепьев узнал, что Марина гуляет в саду, и тут же последовал туда. Но провести время с невестой ему не удалось.

Он поздоровался с девушкой, хотел сорвать цветы с клумбы, и тут объявился управляющий поместьем.

– Прости, великий князь, что отрываю от приятного времяпровождения. Пан Мнишек просит тебя срочно прийти к нему.

– Другого времени он не нашел?

– Это, великий князь, уже не мое дело.

– Принесла тебя нечистая.

Марина подошла к Отрепьеву.

– Не ругайся, Дмитрий. Тебе это не идет. Отец надолго не задержит тебя, если на это нет веской причины, а я еще побуду здесь.

– Подождешь?

– Конечно. Я не должна говорить это тебе, но вот скажу, потому что просто не могу молчать.

– Что ты хочешь сказать, моя Марина?

Дочь Сандомирского воеводы потупилась, изобразила саму скромность.

– Я очень скучаю, когда не вижу тебя.

Отрепьев готов был петь от радости.

– Марина, я люблю тебя безумно. Дождись, пожалуйста, я скоро.

– Да, Дмитрий.

Сияющий Отрепьев ударил управляющего по плечу.

– Идем, Славек, к твоему пану.

Рубач поморщился.

– Ну и тяжелая у тебя рука, великий князь!

– Да, рука у меня, что надо. Так где пан Мнишек?

– В гостевой зале.

– Я и без тебя дорогу найду, а ты пройдись по усадьбе и нарви мне самых красивых цветов.

– Много?

– Да, штук тридцать. Целую охапку.

– Сделаю.

Отрепьев едва ли не бегом направился в замок. По пути он увидел всадника, только что покинувшего усадьбу, и подумал, кто мог послать его и зачем?

Юрий Мнишек увидел Григория и заявил:

– Великий князь, тебе срочно надо ехать во Львов.

– С чего бы это? Или князь Вишневецкий, который сейчас там, по мне соскучился?

– Константин Константинович здесь ни при чем. Причина поездки мне неизвестна. Гонец был действительно от князя, но передал лишь то, что тебе надобно завтра же вечером быть в местечке Сокольня, что в десяти верстах не доезжая Львова. Там найдешь дом богатого купца Петра Кульчего. Он встретит тебя и расскажет, зачем тебе следовало ехать к нему.

– Этого мне еще не хватало.

Мнишек подошел к Отрепьеву.

– Сам понимать должен, великий князь, это не моя прихоть.

– Сдается мне, что и не князя Вишневецкого. Ладно, надо так надо.

– Охрану дам.

– Не нужна она мне. Возьму с собой Бучинского и пяток его казаков. Этого хватит. Ехать чуть более пятидесяти верст. Если с утра отправимся, то к вечеру будем в этой Сокольне. Что еще, ясновельможный?

– Напрасно ты Славека заставил клумбы портить. Марина не любит цветов.

– А что любит? Золото? Драгоценные камни?

– Сама скажет. Покуда будешь в Сокольне, я отправлюсь в Остер, к местному старосте Михаилу Ратомскому, который готовил людей для работы с русским населением. Пусть начинают действовать. Их немного. Им потребуется время на то, чтобы распространить весть о скором приходе законного наследника русского престола.

– Делай как знаешь. Теперь все?

– Все.

– Ну и хорошо. С утра поеду.

Григорий рванулся назад. Во дворе его встретил Рубач с аккуратным, со вкусом подобранным букетом.

– Вот, великий князь. Я исполнил твое повеление.

– Цветы красивые, но пан Мнишек сказал, что Марина не любит их. Это правда?

– Не знаю, как-то не интересовался.

– Давай! – Он взял букет и быстро вышел в сад.

Марина прогуливалась у пруда.

Отрепьев подошел к ней, встал на одно колено, протянул букет.

– Это тебе.

Дочь Сандомирского воеводы на самом деле равнодушно относилась к цветам.

Но она не знала, что жениху сказал об этом ее отец, поэтому повела прежнюю игру.

– Ой! Какие красивые цветы. – Марина взяла букет. – Спасибо, Дмитрий, мне так приятно.

– Да? Почему же твой отец сказал, что ты не любишь цветы?

Марина сориентировалась мгновенно.

– Это, Дмитрий, неправда, а сказал он так потому, что бережет свои клумбы.

– Ну и хитрец.

– Да, отец такой. Не обижайся на него. – Она потупила глаза, держа букет у сердца.

Отрепьев с чувством воскликнул:

– Марина, любимая моя, клянусь, как займу трон и мы сыграем свадьбу, ты будешь получать такие подарки, что тебе позавидуют королевы и принцессы всех государств! Я брошу к твоим ногам все царство!

Расчетливая дочь Мнишека очень умело приняла растроганный вид.

– Ну зачем так, Дмитрий? Я выхожу за тебя замуж не потому, что ты станешь царем. Причина в том, что я полюбила тебя. Если ты сейчас откажешься от похода, оставишь свои помыслы о царстве, богатстве, власти, скажешь, что хочешь жить в каком-нибудь далеком местечке, то я пойду за тобой.

Отрепьев обнял девушку. Она изобразила испуг и даже сумела как-то покраснеть:

– Не надо, Дмитрий. Не время еще!

– К черту все! Я люблю тебя, ты – меня. Это самое главное. Ничто не разлучит нас. А от планов своих я не откажусь. Чувствуя твою любовь ко мне, стану еще сильнее и заберу трон у Бориски. Значит, быть тебе царицей.

Марина посчитала нужным промолчать.

Отрепьев поцеловал ее.

Тут девушка уже проявила твердость:

– Нет, любимый, не сейчас, не здесь, не время. Наберись терпения, как я, хотя это так мучительно. Придет день, когда мы… – Она побежала к замку.

Из окна за этой идиллией смотрел старый хитрый лис Юрий Мнишек и довольно усмехался. Еще бы ему быть недовольным. На найме ратников и разных заказах он уже положил в карман приличную сумму. А тут еще этот так называемый наследник престола совсем потерял голову от его младшей дочери.

К вечеру Отрепьев, Бучинский и пятеро казаков подъехали к воротам, проделанным в высокой изгороди.

Перед ними стоял мужик, который явно ждал гостей.

– Дом Петра Кульчия? – спросил у него Отрепьев.

– Он самый. А ты вельможный гость из Самбора?

– Да.

Мужик открыл ворота.

– Заезжайте.

Всадники спешились, к ним подбежали слуги и повели коней в конюшню.

На крыльце объявился мужичок лет сорока в домашней одежде.

– Пан Дмитрий от пана Мнишека?

– Ну, если так меня представили, то да.

– А я Петро Кульчий.

– Очень рад. Что дальше?

– Человек один ждет тебя, пан Дмитрий. Подымись в горницу, увидишь его.

– Ты людей моих где разместишь?

– Место найдется. За них не беспокойся. Лучше иди к человеку, который по твою душу приехал. Он целый день мается в ожидании.

– А что, не знал, что приеду к вечеру?

Отрепьев с крыльца прошел в сени, потом в горницу и замер на пороге. За столом на скамье, забранной дорогой тканью, сидел князь Иван Петрович Губанов.

Казалось бы, Григорий должен был давно привыкнуть к этому, но опять удивился:

– Князь? Ты здесь? В какой-то деревушке.

Губанов взглянул на Отрепьева.

– Добрый вечер, Гриша.

– Прости, князь, ошарашил. Добрый вечер.

Иван Петрович указал на скамейку перед столом:

– Садись, поговорим. Проголодался поди?

– Да, есть маленько.

– Сейчас ужин принесут, пироги с зайчатиной и немного местного вина. Или ты по-прежнему пьешь только квас?

– Я бы так и делал, но положение требует иного. Так что приходится угощаться и вином, и горилкой.

– Особенно на Сечи, да?

– А там по-другому нельзя. Казаки не поймут. Коли не пьешь, то болезный либо брезгуешь. А мне ни то, ни другое не годится.

– Ладно, это все пустое. Сколько у тебя сейчас людей?

– Около трех тысяч. Казаков держим у Самбора, литвинов, поляков, немцев – у Глинян. Там ими начальствует человек Мнишека Адам Жулицкий. На подходе еще казаки. Несколько запасных сотен пока остаются на Днепре у атаманов Герасима и Дугайло. Надо бы еще набрать, особенно гусар, да закупить пушек, которых у меня совсем нет. Надеюсь на то, что удастся взять их в малых крепостях. Время-то подгоняет! На весну переносить поход нельзя. Зимой даже ту рать, которая у нас сейчас имеется, не прокормить. Да и платить людям надо, а просто так мне никто денег не даст.

Губанов кивнул:

– Да, переносить наступление на весну нельзя. Доверенные люди князя Харламова, которые служат у Бориски, Шуйских, Басмановых, говорят, что Годунов не ждет наступления осенью. На руку нам и беспечность Семена Годунова, который убеждает царя в том, что ты нападешь весной. Сейчас Бориска не готов к войне.

– Я это знаю.

– Еще одна хорошая новость, Гриша. Недавно Бориску свалил паралитический удар. Он с неделю подняться не мог, чуть душу Богу не отдал. Оклемался, но весь худой, скособоченный, ногу приволакивает. Лекари говорят, что его в любой момент может поразить еще один удар, уже смертельный. Из этого следует, что теперь он не может нормально управлять ни государством, ни войском. Князю Харламову стало известно, что в Кремле дьяки заранее пишут текст присяги новому царю Федору Борисовичу, а Шуйские собираются возвести на престол князя Василия.

– Зашевелились гадюки, почуяли скорую смерть Бориски и уже на трон метят?

– Метят. В тебе достойного соперника не видят. Но это пока. Ты, стало быть, решил вести войско не проверенной дорогой на Смоленск, а южной, так?

Григорий с изумлением посмотрел на Губанова.

– Откуда это тебе известно?

– Гриша, да я знаю о тебе больше, чем ты сам.

– Как это?

– А вот так! Твое соображение хорошо и тем, что позволит быстро подтянуть запасные сотни запорожцев, подкрепление из донских казаков. Нужно говорить с народом. Это превосходная мысль. Люди недовольны нынешней властью, желают перемен, лучшей жизни. Бориска дать ее не может, на Шуйских надежды ни у кого нет. А тут за справедливость выступил сын Ивана Васильевича Грозного. Народ пойдет за тобой, Григорий. Так что грамоты свои засылай куда только можно, не пропуская мелких деревень и крепостей. Первым тебе предстоит взять городок Моровск. Там есть пушки, а воевать против законного наследника престола ратники не захотят. Воевода Борис Лодыгин и помощник его Михайло Толочанов люди опытные. Да только не смогут они заставить своих людей биться с тобой. Думаю, в Чернигове будет то же самое. Воеводы князья Иван Татев, Никифор Воронцов-Вельяминов и Шаховский Петр Михайлович попытаются дать бой, но если как следует подготовиться, то можно будет обойтись без крови. Серьезным препятствием для тебя станет Новгород-Северский. И сама крепость сильнее, и бояре на Москве к тому времени очухаются. Так что в Новгород-Северский наверняка будут брошены большие силы, возглавляемые опытным воеводой. Вот там, Гриша, и будет решаться судьба твоего похода. Пройдешь через город, считай, половину дела сделал. Дальше легче будет. Победы твои привлекут больше вельмож, готовых поддержать тебя. Они нутром чуют, где деньгами или другой выгодой пахнет. Раскошелиться захотят многие, когда поверят в твой успех. А это значит, что ты сможешь увеличить войско.

В дверь кто-то тихо постучал.

– Входи, – сказал Губанов.

Появился хозяин дома, купец Петр Кульчий.

– Ужин готов, милостивый пан.

– Пусть подают. – Как купец исчез, Губанов выложил на стол мешочек. – Здесь деньги от меня и Харламова. Они тебе пригодятся, ты же теперь жених.

– Благодарствую, князь. А чего сейчас дал деньги? Мог завтра.

– Я после ужина уеду, Гриша. Дела.

– Андрюша и Фадей с тобой?

– Нет, на Москве у Харламова. Там они нужнее.

Вошел хозяин дома, за ним добротная женщина. Они быстро накрыли на стол.

После ужина Григорий вышел проводить Губанова.

Странно, но во дворе был только служка с конем.

Отрепьев с удивлением спросил:

– Ты без охраны, князь?

– Лишние вопросы, Гриша. Продолжай дело и знай, что я внимательно слежу за происходящим. Напиши-ка ты послание Бориске.

– Чего писать-то?

– Обвини его во всех смертных грехах, пригрози, что отомстишь, накажешь за коварные дела.

– Добро, Иван Петрович. Это дело нехитрое. Коли нужен будешь, как найти?

– Мнишеку скажи, что хочешь переговорить со мной. Он все устроит. Только не говори, зачем я нужен тебе. Этого магнату знать не надо.

– Понял. Счастливого пути.

– До свидания, Гриша. – Губанов, несмотря на преклонные по тем временам годы, довольно легко вскочил в седло.

Слуга открыл ворота, и князь исчез в ночной тьме.

К вечеру Отрепьев вернулся в Ляшки Мурованы, прошел в замок и застал своего будущего тестя в гостевой зале. Тот читал какие-то бумаги.

– Ты, великий князь? Вот и хорошо.

– Могу я знать, с кем ты встречался?

– А то ты не знаешь?

– Откуда, царевич?

– Ты мне дурачка-то не ломай!

– Не хочешь, не говори.

– Вправду, что ли, не знаешь, зачем я ездил в Сокольню?

– Только то, что на встречу. А вот с кем, не ведаю. Клянусь.

– Ну и знать не надо. Человек, с которым я встречался, влиятельный русский вельможа. Он рассказал мне много интересного. Но зачем тебе лишние заботы? Все идет хорошо. Мы на верном пути. Кстати, когда смотр войскам проводить будем?

– Здесь думаю числа пятнадцатого проверить казаков, потом перевести их в Глиняны, устроить там общий смотр.

– Пятнадцатого? А что так поздно? Сегодня ведь только четвертое августа.

– Так на смотре надо деньги казакам заплатить, а нужная сумма у меня будет как раз к пятнадцатому числу. В Глиняны же жалованье подвезет человек Константина Константиновича.

– Насчет платы все верно. Не имея денег, мы потеряем войско и без сражений. Ладно, как замыслил, пусть так и будет.

– Путь войско остается прежним?

– А с чего ему меняться?

– Ну, может, тот же русский вельможа внес какие-то изменения?

– Все пойдет так, как решили мы с тобой.

– Надо до Глинян решить, кому быть главным воеводой.

– А чего тут решать? Мне не по чину, я главой всему буду, а воеводой пойдешь ты.

– Какой с меня военачальник?

– На это есть другие люди, полковники, сотники. Тебе надо устроить рать. Это у тебя получается хорошо. Ты воевода Сандомирский, будешь еще и моим.

– Ладно, это действительно решим на месте. Велеть ужин подать?

– Сначала баньку, пан Мнишек.

– Хорошо. Банька, ужин, отдых.

– Верно. Как Марина?

– Ох уж эта Марина! – Мнишек притворно вздохнул. – Совсем покоя лишила.

– Чем же?

– Да разговорами о тебе, о вашем будущем. Просила перенести срок свадьбы. Не терпится ей, видите ли, замуж выйти. Не подумали мы раньше, что она может так влюбиться.

– Мне тоже не терпится. Я не прочь перенести сроки.

– Это невозможно, великий князь. Марина страдает. Но ничего, перетерпит. Скоро в поход. Это сейчас вам тяжело. Видитесь каждый день и чувства свои раскрыть до конца не можете. Потом в разлуке будете. Легче станет.

– Не знаю, пан Мнишек.

– Но не брать же ее с собой?

– Не брать. Ладно, личное в сторону, главное – наше общее дело.

Дальше все шло по плану. Казаки проводили все более серьезные учения. Сотники частенько устраивали смотры, публичные состязания. Никто не брал в рот ни капли спиртного, что изумляло и радовало Григория, видевшего этих же казаков на Сечи. Войско было вполне управляемым и довольно сильным для начала похода. А еще в Глинянах стояли наемники. Перспектива одержать победу над армией Годунова становилась все более реалистичной.

Смотр казаков был устроен на Успение Пресвятой Богородицы 15 августа 1604 года в Самборе. Мнишек загодя вручил Отрепьеву деньги, тот раздал их сотникам. Казаки были довольны и выразили готовность сражаться за законного наследника до конца.

Через три недели в Глинянах состоялся большой смотр. Там Юрий Мнишек был официально выбран Гетманом всего войска, ему подчинялись полковники Адам Жулицкий и Адам Дворжицкий.

Войско разделилось. Его большая часть во главе с Отрепьевым пошла на Киев. Во время остановки там Григорий написал послание Годунову, в котором обвинил Бориса в захвате власти, покушении на его, царевича Дмитрия, жизнь, в набегах Крымского хана на русские земли, разгроме Романовых и Черкасских, имевших больше прав на трон. Не забыл Григорий упомянуть и беспомощность Годунова во время великого голода, что привело к массовым жертвам. Этим посланием, подписанным именем великого князя Дмитрия, он, по сути дела, объявил Годунову войну.

Оно было переписано во многих экземплярах. Гонцы понесли их на Москву и в крупные города-крепости.

Замысел Отрепьева удался. Большинство народа винили во всех своих бедах царя Бориса, ждали прихода Дмитрия, доброго и справедливого сына Ивана Грозного.

Перед выходом из Киева Григорий получил тайное письмо из Кракова. В нем его предупреждали о том, что в случае поражения при нападении на Россию Речь Посполитая не будет защищать ни его, ни Юрия Мнишека, ни их военных начальников, накажет лиц, виновных в этом незаконном выступлении.

Григорий прочитал послание и бросил его в огонь камина. То, что Речь Посполитая откажется от него в случае неудачи, было понятно еще из разговора с королем Сигизмундом Третьим.

13 октября 1604 года войско самозванца перешло границу с Россией.

Глава 16

Отряды Отрепьева шли вперед медленно. Григорий понимал, что успех его похода в немалой степени зависит от скрытности их перемещений, неожиданности появлений у русских крепостей. Царь Борис знал о вторжении, однако до сих пор не придавал ему должного значения, считал замысел самозванца неисполнимым. Он явно переоценивал свои полководческие способности и состояние русской армии и не считал серьезными противниками Отрепьева и его военачальников, имевших немалый боевой опыт.

На ночном привале Отрепьев вызвал в свой шатер атамана Белешко. Там же находился и пан Мнишек.

– Как наши люди, атаман? – спросил Григорий.

– Как и должно в походе, великий князь. Отужинали, готовятся к отдыху.

– Кони?

– На большой поляне. Там ручей, и трава еще осталась. Бросили им и сена.

– Добро. Сам ужинал?

– Да, вместе с казаками.

– До Моровска отсюда чуть более пяти верст. С утра возьмешь небольшой отряд, выйдешь из леса и открытой дорогой двинешься к нему. Уразумел?

– А чего ж тут не уразуметь? Взять отряд, выйти к Моровску. Далее что?

Отрепьев поднялся, прошелся по шатру. У походной печки встал, обернулся, глянул на атамана.

– Там царит паника и смута. Ратникам и жителям поселения известно, что на Моровск идет наше войско. Ведет его законный наследник русского престола. Люди знают, что я не желаю кровопролития и надеюсь на сдачу этой небольшой крепости. Воевода Борис Лодыгин и его помощник Михаил Толочанов пытаются настроить ратников на оборону, на бой с нами. Это нежелательно.

– Отчего? – спросил Белешко. – Сколько людей они могут выставить? Сотни две-три? Мы разнесем крепость в щепки.

– Сомнения нет, разнесем. Но это, повторяю, нежелательно. Объясню почему. Моровск – первая крепость на нашем пути. За ней будут другие. Да, она мала, особого значения не имеет. Но отсюда по Руси пойдет весть о том, что я начал воевать с Бориской. Важно, чтобы первая моя победа была одержана без единой капли крови.

Белешко понимающе покачал головой.

– Ты прав, великий князь. Коли возьмем Моровск без боя и никого там не тронем, то слава о том и до Москвы дойдет.

– Вижу, ты понял меня.

Мнишек зевнул и спросил:

– А зачем посылать атамана, коли завтра же все войско выйдет к Моровску? Его защитники увидят нашу силу, и тогда можно будет предложить им сдачу.

Григорий повернулся к магнату.

– Ложился бы ты спать, ясновельможный.

– Не могу, ведь я же воевода. Во главе похода стоишь ты, однако сейчас мое место рядом с тобой, а не на лавке у печи.

– Хорошо, что ты, тестюшка, знаешь свое место. Помни его и далее. А насчет выхода всего войска скажу, что Бориске не надо знать, сколько у нас сил. Гонцы в Чернигов уйдут из Моровска безо всякого сомнения. Так пусть они доложат о небольшом отряде. – Отрепьев повернулся к Белешко. – Итак, сотник, ты по открытой дороге выйдешь к Моровску. Что он собой представляет, знаешь?

– Да что он может представлять? Малая крепость. Частокол, башни, валы. Перед ними ров.

Отрепьев усмехнулся.

– Вижу, знаешь. Подъедешь к Моровску, встанешь поодаль, дабы из пушек и пищалей не достали. Всяко может быть. К воротам пошлешь человека с белым флагом, да такого, который с людьми говорить может. Он должен будет объявить защитникам крепости о том, что царевич Дмитрий Иванович начал поход против Бориски Годунова, передать им грамоту с моей печатью. После этого пусть уезжает. Ратники будут решать, сражаться ли им за Годунова или перейти на сторону законного наследника престола. Какой выбор они сделают?

– Думаю, перейдут на твою сторону.

– Представляешь, какой это будет удар по Годунову? Первая же крепость сдастся мне без боя. Весть об этом быстро разлетится по Руси. В первую голову она дойдет до Чернигова, довольно мощной крепости, которую мы тоже должны взять. Там поднимется смута. А Годунов так и не узнает, каковы же на самом деле наши силы, потому как основное войско продолжит поход по лесам. Теперь ты понял, зачем я посылаю тебя в Моровск?

– Да, великий князь.

Тут снаружи донесся какой-то шум.

Мнишек тут же пересел на дальнюю лавку. Казацкий атаман вскочил, выхватил саблю.

В шатре появился Бучинский.

– Дозволь войти, великий князь?

– Это ты шумишь, Ян? – спросил Отрепьев.

– Да, пришлось. Дозор лазутчика схватил. А малый резвый оказался, сумел вырваться и кинулся бежать. Но я в лесу дополнительные посты выставил, они его и перехватили.

– Где он? – спросил Григорий.

– Тут, великий князь, у шатра лежит, связанный по рукам и ногам.

– Из служивых?

– Одежда самая обычная, крестьянская.

– Лазутчик, значит? Не спят Лодыгин с Толочановым, – проговорил Отрепьев.

– Так что делать-то с ним, великий князь? Повелишь повесить?

– Зачем? Я же человек милостивый и справедливый. Долгие годы лишений не превратили меня в подобие Бориски Годунова. Ты покуда побудь с этим малым да глаза ему прямо сейчас шапкой прикрой. Снимешь, когда скажу.

– Понял, великий князь.

– Твоим дозорным моя благодарность и поощрение. – Отрепьев выложил на стол с десяток монет. – Возьми, отдай казакам. Ступай покуда. Деньги через десятника передай, сам же жди повеления.

– Да, великий князь. – Бучинский вышел из шатра.

Мнишек вернулся на место и спросил:

– Ты хочешь говорить с каким-то холопом?

– Это мое дело. – Григорий взглянул на Белешко.

– Тебе, атаман, все ясно?

– Ясно, великий князь.

– Ступай. Утром зайди ко мне. Тогда узнаешь время выхода к Моровску и грамоту получишь.

– Понял, великий князь. – Белешко поклонился и покинул шатер.

Мнишек потянулся и спросил:

– И сдался тебе этот лазутчик, великий князь?

– Я уже предлагал тебе, тестюшка, идти спать. Так ступай и не лезь в мои дела.

– Пожалуй, ты прав. Здесь я вряд ли высплюсь, пойду в свой шатер.

– Спокойного сна.

– Тебе того же. – Мнишек ушел.

Бучинский ввел в шатер человека в крестьянской одежде. Руки его были связаны за спиной, лицо закрывала шапка. Сотник поставил его посреди шатра.

– Сними с него шапку и развяжи! – приказал Отрепьев.

– А надо ли развязывать, великий князь? Кто знает, что на уме у этого малого.

– Вдвоем уж как-нибудь справимся с ним. Исполняй приказ!

Ян разрезал саблей веревки, скинул шапку с головы пленника. Это был совсем молодой человек.

– Кто ты? – спросил Отрепьев и услышал:

– А ты кто?

Парень тут же получил затрещину от Бучинского.

– Перед тобой, пес, наследник престола, великий князь Дмитрий Иванович. На колени, холоп! – Сотник ударил пленника по ногам.

Тот рухнул на колени и проговорил:

– Только так и можете.

Григорий повысил голос:

– Я спросил, кто ты?

Парень отвел взгляд в сторону и промолчал.

– Вот ты, значит, как? Тогда спрошу о другом. Что тебе больше по душе? Виселица или топор?

Парень вздрогнул.

– За что на плаху-то?

– Разве ты не знаешь, что на войне делают с вражескими лазутчиками?

– Да какой я лазутчик? Из Моровска к себе на деревню шел. Заплутал немного, а тут ратники как из-под земли. Я, понятное дело, бежать кинулся. Мало ли лихих людей по лесам шастает?

– Назови себя.

– Василь Демба, сын Григория из Волочки. Так деревня называется.

– Сколько лет от роду?

– Восемнадцать.

– Что ты в Моровске делал?

– Зазноба у меня там, Аленка. К ней ходил.

– Кто отец твоей зазнобы?

– Поликарп Верех.

– Мать?

– Померла. Аленка с отцом проживает.

– Этот Поликарп из служивых будет?

– Да.

– И где же вы в крепости миловались? Там все на виду.

– А мы не в Моровске, рядом, у реки.

– Вас спокойно выпустили?

– Я туда не заходил, а Аленка вышла. Ее дядька в страже проезжей башни был.

– Стало быть, ты к зазнобе пришел?

– Да.

– Ян, прикажи кому-то узнать про деревню Волочку.

Сотник крикнул:

– Степан!

На входе объявился казак.

– Слушаю.

Он был за пологом, посему не видел ни Дмитрия, ни лазутчика, ни самого сотника.

Бучинский через плечо приказал:

– Узнай, где тут находится деревня Волочка.

– Ага. Сейчас.

Вскоре казак доложил, опять-таки не заходя в шатер:

– Есть такая на берегу Десны, вот только там уже год никто не живет.

– Свободен!

– Слушаюсь!

Отрепьев пронзил парня взглядом.

– Так, значит, из деревни Волочка ты?

Тот опустил голову.

– Соврал, – заявил Отрепьев. – Что ж, ты сам решил свою судьбу, Василь сын Григория или как тебя там.

Парень уже без приказа уткнулся головой в пол.

– Не вели казнить, великий князь. Не по своей воле врал.

– Милости просишь?

– Прошу.

– Говори правду!

– Меня сюда Михаил Федорович Толочанов послал.

– Что, прямо сюда?

– Ну не точно на эту поляну, в лес. Наказал поглядеть, есть ли там войско. Коли так, то попробовать посчитать, сколько в нем ратников. Я пошел и попался.

– Много ли насчитал войска?

– Немало. Тут на поляне, коли брать в шалаше по четыре ратника, выходит сотни три, не меньше. А по коням, которые в лесу, и того более.

– Ты и к табуну выходил?

– К нему сразу и вышел. Случайно.

Отрепьев покачал головой.

– Значит, тебя помощник воеводы послал?

– Да, великий князь.

– Встань!

– Не положено.

– Я сказал!

Бучинский подхватил парня под мышки, рывком поставил на ноги, отошел на прежнее место.

– В глаза смотри, Демба. Рассказывай.

– Чего?

– Воеводы в Моровске желают знать, что здесь, я – что в крепости.

– Тревожно там. Слухи о том, что к Моровску идет царевич Дмитрий, появились давно. Воевода Борис Владимирович Лодыгин говорил нам, что войско ведет никакой не царевич, а самозванец и вор, расстрига Гришка Отрепьев. Извиняй, великий князь, это не мои слова.

– Продолжай.

– Мол, надо оборону держать до подхода подмоги из Чернигова и Новгорода-Северского.

– А что стрельцы? Жители?

– Так воеводу и раньше не особо слушали, а тут разговор пошел, что Лодыгин обманывает всех. Мол, пусть он за царя Бориса и воюет вместе с Толочановым. Против сына Ивана Грозного люди идти не хотят.

– А ты, стало быть, верен воеводе?

– Мне Михаил Федорович алтын дал.

– За деньги пошел?

– Угу.

– А не подумал, что слишком дешево голову свою оценил?

– Не вели казнить, великий князь, – пробубнил парень и неожиданно добавил: – Я жениться хочу.

Отрепьев рассмеялся.

– Не рано ли?

– Не сейчас, через год.

– И невеста есть?

– Про зазнобу правду сказал. И про отца ее.

– Милости просишь?

– Да, великий князь.

– Слышал, сотник? Сначала был как волчонок, а сейчас телок. И что ж мне с тобой делать, Василь Демба?

– Отпусти, великий князь. Воеводе скажу, что никого в лесу не видал.

– Врать нельзя, Василь.

– Но что поделать-то?

– Ладно. Я отпущу тебя, но ты не должен врать. Расскажешь обо всем, что видел. И о встрече со мной. Не только воеводе, кого увидишь. Передай людям в крепости, что от меня им худа не будет, коли сделают правильный выбор.

– Это какой?

– О том они завтра узнают. А теперь ступай. Сотник проводит тебя до дороги.

– Благодарствую, великий князь. – По щеке парня пробежала слеза, но он быстро смахнул ее.

– Ян, проводи его, а то дозорные прибьют. Пусть живет, женится, детишек плодит. Руси люди нужны. Надо подыматься после голода и мора.

В ночь на 16 октября в доме воеводы Лодыгина горели свечи. Он со своим помощником сидел за столом в большой комнате. Толочанов нервничал, часто вставал, подходил к окну, из которого были видны ворота проезжей башни.

– Ну и где этот Василь? – проговорил он.

– Не суетись, Михаил Федорович. Он ушел затемно, а лес у нас сам знаешь какой. По нему не то что ходить, лазать трудно.

– Это у крепости. Далее он вполне проходим.

– Передовые отряды вора Гришки могут стать на ночной привал только верстах в четырех отсюда. Там много полян и дорога близко. До того места парню еще дойти надо, причем скрытно. Коли против нас идет войско, то его воевода наверняка выставил сторожевые дозоры. Их придется обходить. Так что покуда нервничать повода нет.

– А если Ваську схватили?

– Это возможно. Сын десятника Григория знает, что сказать ворогу.

– Он-то знает, да вот поверят ли ему?

– Не поверят, казнят.

Помощник воеводы присел на лавку.

– Слушай, Борис Владимирович, а коли в подметных письмах правда?

– О чем это ты, Михайло?

– О том, что на Москву идет не самозванец, а истинный наследник престола.

– Ты вина, что ли, выпил?

– Я трезв как никогда. По Руси давно уже ходят слухи о том, что сын Ивана Васильевича жив. Это признает и царица Мария Федоровна, ныне инокиня Марфа. Наверное, у нее есть тому доказательства. Теперь вспомни, что написано в грамоте, полученной из Москвы. Мол, в Польшу сбежал не царевич, тот мертв и тому же есть доказательства, а расстрига Гришка Отрепьев, сын стрелецкого сотника.

– Не пойму что-то, Михайло, к чему ты клонишь.

– А скажи, Борис Владимирович, как мог беглый монах попасть к влиятельным вельможам, быть принятым самим королем Речи Посполитой? Представь себе, что ты объявил себя наследником престола и ушел в Польшу. Разве тамошние вельможи пустили бы тебя в свои замки? Да они и слушать о тебе не стали бы, приказали бы стражникам гнать от ворот. А Гришку Отрепьева, самозванца и вора, не только не гнали, но принимали как дорогого гостя. На Днепре он в почете, казаки присягнули ему. Деньги на него тратятся огромные, в Краков он доставлен с почестями. Разве такое возможно в отношении беглого монаха?

Лодыгин погладил бороду и заявил:

– Однако при всем этом Сигизмунд не признал его царевичем.

– Вслух не признал, но царю нашему не выдал, дозволил вельможам Речи Посполитой на свои деньги собирать ему войско.

– Да, Михайло, в этой истории много непонятного.

– Вот и я о том же. Как бы нам с тобой впросак не попасть.

Воевода повысил голос:

– Не забывай, Михайло, мы с тобой присягу в верности царю Борису Федоровичу дали и должны исполнять ее до конца.

– Это помню и долг исполню, вот только как бы не случилось так, что мы крепость от законного наследника русского престола обороняем.

– Ты, Михайло, голову такими мыслями не забивай. Мы с тобой здесь, чтобы защищать державу от иноземных захватчиков. Не важно, кто стоит во главе войска, Гришка Отрепьев или царевич Дмитрий Иванович. Ведь идет-то он на нас из Польши. Значит, нам надо защищать Моровск до последней возможности. Наши гонцы уже дошли до Москвы, там знают об опасности, без подмоги не оставят. Так что вести пустые разговоры не след. Надо мыслить, как отбиться от ворога, под чьими бы знаменами он ни шел.

– Твоя правда, Борис Владимирович, но станут ли наши ратники биться с войском царевича или самозванца, выдающего себя за такового? Будут ли они исполнять наши приказы?

– Да что ты от меня-то хочешь? Я должен по первому требованию противника сдать крепость? Мол, заходите, гости дорогие, мы вас так ждали. А ты еще и хлеб-соль на рушнике вынесешь, чтобы все по обычаю было. Так, да?

– Не горячись, воевода. Ты ведь меня знаешь. Я присяге не изменю. Но где же Васька? Уже и утро скоро.

Именно тут, как водится, в дверь кто-то постучал.

– Кто? – крикнул Лодыгин.

– Гришка Демба, воевода. Сын вернулся!

– Слава богу! Давай его сюда.

Григорий Демба ввел уставшего грязного Василия.

– Ступай, Григорий, баньку сыну растопи. Мы его надолго не задержим, – сказал воевода. – А ты не стой, Василь, садись на лавку и рассказывай, как сходил в лес, что видел, кого встречал. Все по порядку и подробно.

Парень присел на краешек скамьи, вытер рукавом нос и неожиданно произнес:

– Стыдно рассказывать, воевода.

– Что?..

– Поймали меня казаки, как зайца в силки.

– Не понял, – проговорил Толочанов. – Ты в плену оказался?

– Ну да. Поначалу все хорошо шло. До большой поляны у болот добрел спокойно, увидел там табун. Кони все, как на подбор, ухоженные, крепкие. Много, не одна сотня. У костров десятка два казаков.

– Не поляки?

– Нет, казаки. Уж их-то я отличить могу.

– Дальше!

– Двинулся на юг, через треть версты заметил дозор в кустах. Листвы-то уже нет, видно было. Лег, стал смотреть. Три казака. Пригляделся, в сторонке еще столько же. Я между них по балке проскочил. Думал, теперь и лагерь найду, но не тут-то было. Только вышел к другой большой поляне, как из кустов еще казаки. Видать, они меня издали заметили. Набросились, связали, особо не били, притащили в лагерь, бросили на землю. Старший их сказал, что пойдет к царевичу.

– Так и сказал, к царевичу? – не выдержал Лодыгин.

– Ну да. Пойду, мол, к царевичу, а он уж пусть решает, чего делать с лазутчиком. – Василий увидел, как мелко дрожали пальцы помощника воеводы.

– Ну что замолчал? Давай уж выкладывай все до конца, – сказал Лодыгин.

– Вернулся тот казак, сотником оказался. Звать Ян. Повелел развязать мне ноги, на башку мне шапку здоровенную напялил, глаза закрыл. Кто-то прошел мимо, потом второй. От него пахло чем-то необычным.

– Не до запахов. Что дальше было?

– Завели меня в шатер, сняли шапку, опустили на колени. Этот сотник Ян встал сзади с саблей наголо. За столом молодой вельможа в дорогой одежде. Сотник сказал мне, что это великий князь и законный наследник престола Дмитрий Иванович.

Лодыгин с Толочановым переглянулись.

– Он спросил, кто я, откуда, что делаю в лесу. Я ответил все, как было оговорено. Иду, дескать, от зазнобы, с которой гулял по берегу реки, отца назвал, сказал, что сам из деревни Волочка. Князь же хитрым оказался, тут же повелел сотнику проверить. Уж не знаю откуда, но в лагере был человек, который знал о том, что люди бросили деревню. Тут-то и стало ясно, что врал я.

– Князь понял, что ты лазутчик, так?

– Ну да. Он так и сказал.

– А почему же тогда тебя отпустили?

– Не сразу. Я попросил милости.

– Тебя допрашивали? – осведомился воевода.

– Про число людей и пушек разговора не было.

– А про что же был? – спросил Толочанов.

– Князь решил помиловать меня, велел сказать тебе и Михайло Федоровичу, что он, наследник престола, не желает кровопролития. Утром кто-то от него должен подъехать к крепости для разговора с вами.

Лодыгин покачал головой.

– Понятно. Самозванец отпустил тебя лишь для того, чтобы ты передал нам его слова.

– Может, и так. Но я рад, живой остался.

Толочанов взял ковш, выпил воды, вытер усы и спросил:

– Тебя прямо из шатра отпустили?

– Да, до дороги сотник казацкий, Ян этот, проводил, чтобы казаки случайно не загубили.

– Шапку опять надели перед тем, как вывести из шатра?

– Нет.

– Значит, ты должен был видеть лагерь.

– Ну да, видел. Шатер ближе к озеру, по бокам еще два или три. Шалаши ровными рядами по всей поляне. Их там где-то с сотню.

– Царевич ничего не спрашивал о крепости?

– Нет. Наверное, он и без меня много знал. Человек хитрый, умный и незлой.

Лодыгин махнул рукой.

– Ступай к отцу. Никому обо всем этом ни слова, если не хочешь языка лишиться. Уразумел?

– Не дурак. Мне язык еще пригодится.

– Правильно. Иди.

Толочанов остановил парня.

– Ты не выполнил задание. Верни деньги.

– А нет их, – не моргнув глазом солгал Василь. – Казаки обыскивали, забрали.

– Пошел!

На улице парня ждал отец.

– Ну что, Василь?

– Воевода строго запретил…

– Отцу можно.

К утру весь Моровск знал о встрече сына десятника Дембы с наследником русского престола.

Утром атаман Белешко построил отряд неподалеку от шатра Отрепьева. К казакам вышли Григорий и Мнишек.

Отрепьев подозвал к себе Белешко.

– Вот тебе моя грамота, атаман. Задание свое хорошо помнишь?

– На память не жалуюсь, великий князь.

– Белый флаг?..

– При мне.

– Человека для переговоров определил?

– Да, он это умеет.

– Вот и хорошо. Мы поднимаем сотни и ждем вестей от тебя. Коли все сложится удачно, бери власть в Моровске, вяжи воеводу с помощником. Ну а коли ратники заупрямятся, подашь весточку, подойдем мы. Дальше видно будет. Все уразумел?

– Да, великий князь.

– Тогда с Богом, атаман.

Белешко склонил голову, развернул коня и приказал казакам следовать за ним.

Стрельцы десятника Василия Мурного, чей внешний вид и особенно выражение лица как нельзя лучше подходили к его прозвищу, несли службу в проезжей башне и на мостиках с внутренней стороны частокола. Они завидели отряд издали, когда тот был в версте от крепости.

– Братцы, кажись, к нам гости жалуют! – крикнул дозорный Егор Дуров.

Мурной поднялся к нему на смотровую площадку, остальные припали к бойницам, проделанным в частоколе.

Десятник посмотрел на дорогу. Отряд быстро приближался, и вскоре можно было определить его численность.

– Два десятка казаков, – проговорил Мурной.

– Впереди атаман, – сказал Дуров.

– Какой атаман? Десятник или сотник, не выше.

– Надо бы воеводе сообщить.

– Авдей! – крикнул Мурной.

– Тут я, – отозвался стрелец с нижнего яруса оборонительных сооружений.

– Беги к воеводе и передай, что к крепости приближается отряд казаков. Их два десятка.

– Исполняю!

– Глянь, Василий, отряд пошел к холму, – сказал Дуров. – Старший на дороге остался. При нем один казак.

Десятник посмотрел на дорогу.

– Вижу. Этот старший военное дело знает. Пустил отряд к холму, чтобы мы его из пушек и пищалей не достали.

– А откуда ему ведомо, что у нас есть пушки?

– Об этом ты его спроси. Так, а это еще что?

Десятник и стрелец увидели, как казак отделился от начальника, поднял над головой белый флаг и пошел прямиком к крепости.

– Переговорщик, что ли? – спросил Дуров.

– Не иначе.

Десятник посмотрел назад, не увидел ни воеводы, ни его помощника. Ночью они долго сидели в доме Лодыгина, ждали Ваську Дембу, тайно выпущенного из крепости. Вернулся он поздно, вернее сказать, рано. Посему теперь начальники спали.

Казак меж тем подъехал ко рву, ширина которого здесь, у моста, составляла не более трех саженей, но глубже.

Он остановил коня и выкрикнул:

– Здорово, стрельцы!

– Здорово, гость непрошеный, – сказал Мурной. – Чего заявился?

– Зачем так грубо, стрелец?

– Ты мне родня или товарищ, чтобы хлебом-солью встречать? Говори, кто такой и чего тебе надо!

– А ты выйди ко рву, коли боитесь мост опустить. У ворот и поговорим.

– Есть о чем?

– Иначе зачем бы я приехал?

Стрелецкий десятник вновь посмотрел на внутреннюю часть крепости и не увидел начальников.

– Ладно, иду.

– А то, может, мост все-таки опустите? Мне кое-что воеводе вашему передать надо.

– Через меня передашь.

Мурной приказал дозорным смотреть за дорогой, лесом, особенно за холмом, у которого скопились казаки, через калитку вышел ко рву.

– Ну вот, тут я. Говори, зачем пожаловал.

– А как называть тебя, друг?

– Какой я тебе друг?

– Но и не ворог. Так как?

– Зови Василием.

– А я Игнат. Да не хмурься, стрелец, даст бог, еще вместе горилки выпьем.

– Ты по делу говори, Игнат.

– Ну так слушай.

Игнат Волохин передал стрелецкому десятнику то, что велел говорить атаман Белешко.

– Вот такие дела, Василий. На Москву идет сын Ивана Васильевича Грозного, дабы вернуть трон, принадлежащий ему по праву наследства и захваченный Борисом Годуновым.

– Про войско ваше нам известно. Слухи о царевиче до нас дошли. Вот только люди говорят и другое. Это войско, собранное на деньги поляков, ведет вовсе не царевич, а самозванец, расстрига Гришка Отрепьев.

– Этим ты меня не удивил. Царь Борис и королю Сигизмунду писал то же самое, однако с нами настоящий царевич, чему есть верные доказательства.

Мурной почесал бороду, взглянул на казака.

– А кого тогда с почестями хоронили в Угличе?

– Вдовая царица Мария Федоровна передала настоящего Дмитрия в надежные руки преданных ей людей, а вместо него… Кажется, наш разговор закончен. Вот и воевода с помощником.

Мурной обернулся.

Из калитки действительно вышли Лодыгин и его помощник Толочанов.

– Тебя кто послал сюда? – спросил воевода десятника.

– Никто, но ни тебя, ни Михаила Федоровича не было, хотя я давно послал за вами, а казак грозился уехать, коли с ним не желают говорить.

Волохин усмехнулся, оценил находчивость стрельца.

– Ну и пусть ехал бы. Ступай на башню и неси службу. Тоже мне, переговорщик нашелся.

– Слушаюсь! – Мурной ушел в крепость.

Лодыгин повернулся к Волохину.

– Ну и чего тебе надобно?

Казак подбочился и выкрикнул так, что его было слышно, наверное, во всей крепости:

– Законный наследник русского престола, великий князь Московский и всея Руси Дмитрий Иванович, сын Ивана Васильевича Грозного приказал мне вручить воеводе Моровска особую грамоту, на словах же передать… – Казак не замолкал, пока не озвучил все то, что ему было велено.

Лодыгин поморщился.

– Ты чего кричишь так? Я не глухой, помощник мой тоже.

– Голос такой, воевода.

– Горластый.

– Твоя правда, воевода.

– Моя правда в том, что на Русь идет не сын Ивана Грозного, а расстрига и вор Гришка Отрепьев, продавшийся ляхам и посланный ими, дабы поработить Русь. Мы не признаем самозванца и будем оборонять крепость до последней возможности. Так что вези свою грамоту обратно в лес и передай мои слова самозванцу.

– Ты хочешь погубить людей, подчиненных тебе? Сам-то наверняка уже подготовился к бегству вместе со своим помощником. Нет, не уйдешь. Великий князь Дмитрий Иванович – правитель милосердный и справедливый. Стрельцов и мирных людей он не тронет, а вот ты готовься ответ держать за измену. А грамота? Мне поручено передать ее, и я это сделаю. – Казак выхватил саблю из ножен, насадил свиток на острие, размахнулся и ловко бросил его к самым воротам.

Он увидел озадаченные, напряженные лица стрельцов и крикнул с прежней силой:

– Вам, люди добрые, бояться великого князя Дмитрия Ивановича не след. Знайте, что он не желает схватки, как не намеревается и призывать вас встать в ряды его войска. Слава богу, сил у него много, еще больше поддержки народной по всей Руси. Желающих быть с ним царевич примет, не желающих отпустит. Слово его твердо. Решайте свою судьбу сами. – Волохин замолчал, развернул коня и пошел галопом к Белешко.

Лодыгин хмыкнул ему вслед, повернулся к Толочанову.

– Вот проходимец.

Помощник вздохнул.

– Да, проходимец, но как разговор поставил! Теперь, Борис Владимирович, я не уверен, что нам удастся организовать оборону. Глянь на стрельцов. Они недовольны.

– А что я, по-твоему, должен был сделать? Согнуться перед каким-то казаком и объявить, что готов встать на сторону самозванца?

– Нет, конечно. Но надо было как-то по-другому.

– Как по-другому, Михайло Федорович? Этот поганец орал на всю крепость. Знал самозванец, кого посылать. Но еще ничего не проиграно. Возвращаемся в крепость и объявляем общий сбор. Там я скажу все, что надо.

– Скажешь, конечно, вот только услышат ли тебя стрельцы после речей казака?

– А на что ты? Сотники? Десятники? Или вместе с ними на измену государю пойдешь?

– Зачем так говоришь, Борис Владимирович? Ведь знаешь, что я с тобой, на стороне царя Бориса.

– Тогда мы должны убедить стрельцов в обмане и коварстве самозванца.

– А сможем?

– У нас другого выхода нет.

– Эх, Борис Владимирович, чую, что не сносить нам голов. Казаки порубят либо стрельцы.

– Ты погоди раньше времени умирать. Делаем так. Ты собираешь сотников и десятников, говоришь с ними. После я объявлю общий сбор. Там все и решится. Коли ты удержишь в повиновении начальников, то рядовые стрельцы выступить против них не посмеют. Тогда уцелеем.

– Надолго ли? Войско-то у самозванца большое.

– Но ему бой невыгоден. Потому он и завел переговоры, попытался склонить нас к добровольной сдаче. Обагрив себя кровью русских людей, самозванец потеряет значительную часть поддержки народа. А без нее ему не свалить царя Бориса. Думаю, он силу свою покажет, но на стены не пойдет. Осадит крепость отдельным отрядом и двинется дальше, навстречу своей погибели.

– Стрелецких начальников немедля собирать?

– Сразу, как зайдем в крепость. Да и грамоту подбери. Поглядим на досуге, чего там написал самозванец.

А Волохин резко осадил коня возле Белешко, спешился, улыбнулся.

– Все вышло даже лучше, чем я думал.

– Да слышал я, как и что ты кричал стрельцам. Так далеко не каждый сумеет. Хвалю, молодец. Царевич тоже доволен будет.

– Мы теперь в лес?

– Туда гонца отправим, сами постоим здесь, поглядим, что после твоих речей будет происходить в Моровске.

– Думаешь, там что-то серьезное может приключиться?

– На это великий князь и рассчитывает. Погнали к отряду, не будем торчать на дороге.

Белешко и Игнат проехали до холма. Атаман выслал в лагерь гонца с сообщением о переговорах.

С холма он видел, что в Моровске началась суета. По двору небольшой крепости бегали стрельцы, мужики, бабы, дети. Потом ратники построились напротив деревянного храма.

Белешко гадал, чем все закончится. Коли стрельцы выйдут на башни и стены, значит, замысел царевича сорвался. Но он увидел совсем другое. Ряды стрельцов дрогнули. Воевода с помощником вдруг бросились в большой дом, стоявший неподалеку. Несколько ратников кинулись за ними.

– Ого! Это уже походит на бунт! – воскликнул Белешко. – Это хорошо.

Тут над проезжей башней появился белый флаг.

Не обман ли это? Не попытка ли заманить? Нет. Ведь в таком случае без крови не обойтись. А стрельцам помирать за Бориску совсем не хочется.

– Видишь, атаман? Сдается крепость. Надо сообщить об этом великому князю.

– Погоди, Игнат. Езжай к крепости, узнай, зачем стрельцы выбросили белый флаг.

– Все и так ясно.

– Ты слышал приказ?

– Да, атаман.

– Коли стрельцы решили сдаться, подай знак и потребуй опустить мост. Я зайду в Моровск с отрядом. Сперва возьмем воевод, потом сообщим о победе в лес.

– Понял, атаман. – Волохин галопом погнал коня к крепости.

Он еще не доехал до нее, когда опустился мост.

Игнат скрылся в крепости, вскоре вновь объявился на мосту в окружении стрельцов, начал махать рукой.

Белешко спустился с холма и приказал:

– За мной, казаки!

Версту отряд преодолел быстро и встал вдоль рва.

Белешко соскочил с коня, медленно, с достоинством перешел через мост к открытым воротам проезжей башни.

К нему подошли Волохин и немолодой уже человек, судя по одежде – стрелецкий сотник.

– Это Михай Колан, – сказал Игнат. – Стрельцы поставили его вместо воеводы Лодыгина.

Белешко подошел к сотнику, протянул руку.

– Здравствуй!

– И тебе здравствовать, атаман.

– Почему вы решили сдать крепость?

– Ты сам знаешь ответ.

– Да, знаю. Где Лодыгин и Толочанов?

– Закрылись в доме воеводы с десятком верных людей.

– До решения великого князя Дмитрия Ивановича начальствовать тут буду я. Ты, сотник, назначаешься моим первым помощником, на тебе порядок среди стрельцов. Дом воеводы освободить, там размещусь я. Но это не значит взять его приступом, сгубить всех, кто окажется в нем. Ни великому князю, ни мне, ни тебе кровь не нужна. Постарайся убедить воеводу и его людей сдаться.

– А коли откажутся и откроют огонь? У людей Лодыгина есть пищали. Я своих стрельцов тоже не хочу терять.

– Михай, ты же опытный воин. Подпали дом, чтобы дыма было много, да держи наготове воду. Сомневаюсь, что Лодыгин и его верные люди захотят заживо сгореть в этом доме.

– Это уж точно. Лодыгин и Толочанов, да и люди их не из тех, что примут смерть, когда есть шанс сдаться.

– Понял. А куда его с помощником и прочими?

– Темница в крепости есть?

– Есть, конечно.

– Вот туда их и определи. Ключи от города держи при себе. Лично вручишь их великому князю, за что будешь награжден.

– Добро, атаман. Теперь вот что. В крепости три сотни стрельцов. Большая часть желает примкнуть к войску великого князя, но есть люди, которые хотели бы остаться в Моровске. Тут у них дома, семьи, детишки малые, да и хозяйство какое-никакое. Как мыслишь, царевич Дмитрий Иванович дозволит им остаться?

Белешко погладил бороду.

– Я за него говорить не могу, но знаю его характер и думаю, что он разрешит остаться. К тому же оголять Моровск нельзя. Небольшой отряд придется оставить здесь. Теперь бери людей, занимайся воеводой и его товарищами. Не бейте никого, не надо. Даже если и обида на них есть.

– Да, атаман!

Через несколько минут стрельцы окружили дом. Но поджигать его им не пришлось. Лодыгину хватило благоразумия сдаться.

Пленных подвели к Белешко. Впереди воевода, рядом помощник, сзади десяток разоруженных стрельцов.

– Что ж ты, Борис Владимирович, дурачишься-то? Коли не признал законного наследника, так дрался бы за Бориску. На Москве не простили бы тебе сдачи крепости, все одно объявили бы изменником, но совесть твоя была бы чиста. – Атаман указал на воеводу и помощника. – В темницу их!

– Слушаюсь! – сказал сотник Колан. – А что с остальными делать?

Белешко подошел к стрельцам, принявшим сторону Лодыгина. Они стояли перед ним, опустив головы.

– Почему не защитили своих воевод? Эх вы, дети неразумные. Отпустить их! Пусть забирают пожитки и уходят из крепости, если не хотят присягнуть Дмитрию Ивановичу.

– Но они изменники.

– Да какие это изменники? Так, заблудшие овцы. Отпустить! Приказ ясен?

– Ясен.

– Исполняй! – Белешко отошел к казакам, подозвал Волохина. – А теперь, Игнат, гони к Дмитрию Ивановичу и сообщи ему радостную весть. Скажи, что стрельцы готовы присягнуть ему. Воеводы в темнице. Еще передай, что у нас теперь семь пушек, пусть и невеликих.

– Это я мигом.

Белешко рассмеялся.

– Понятно, что мигом. Гонца, принесшего хорошие вести, принято награждать.

Волохин прибыл в лагерь, был допущен в шатер, где находились Григорий, пан Мнишек и Ян Бучинский.

Доклад гонца привел Отрепьева в восторг.

– Сдались, значит? Очень хорошо. Весьма нужная и важная победа. Вот и оправдался мой замысел, пан Мнишек.

Тот развел руками.

– Да, удался. С чем я тебя и поздравляю.

Григорий повернулся к Бучинскому.

– Пошли по всем отрядам гонцов с сообщением о взятии Моровска.

– Слушаюсь, великий князь! – Сотник вышел из шатра.

Григорий сел за стол.

– Вот так. Это тебе, казак, за добрую весть. – Он бросил на стол мешочек с деньгами. – Бери и иди.

Игнат так и сделал.

– Ты, великий князь, как дитя малое подарку радуешься.

– А разве Моровск не подарок?

– Что думаешь с Лодыгиным и Толочановым делать?

– А что ты предлагаешь?

– Соорудить в Моровске плаху да головы отрубить мерзавцам.

– А в чем они мерзавцы? В том, что служили своему царю?

– Незаконному!

– Для них законному. Посему никакой показательной казни не будет.

– Так что с ними делать? Запросить выкуп из Москвы? Так не те фигуры, чтобы за них платили. Отправить в Польшу? Но они и там никому не нужны даже за один злотый.

Отрепьев поморщился.

– И все ты, тестюшка, на деньги меряешь.

– А как иначе, великий князь?

– То-то я смотрю, ты постоянно их считаешь. Много ли своровал?

– Окстись, великий князь. Покуда только убытки несу.

– Ты и убытки? Расскажи кому-нибудь другому. Хотя тебе никто не поверит.

– Даже если я имею выгоду с похода, разве это плохо? Большая ее часть пойдет Марине. А она станет твоей женой. Значит, эти деньги придут к тебе.

– Марина! – проговорил Отрепьев. – Знал бы ты, как я хочу ее видеть.

– Знаю, как и то, что Марина точно так же изводится от разлуки с тобой.

– Может, ее все же привезти сюда? Пусть будет с тобой, а я хоть иногда смогу встречаться с ней.

– Нет, великий князь. До свадьбы Марина останется в замке.

– Ладно. Надо делом заниматься.

– Что ты задумал?

– Как – что? Ехать в Моровск, принимать крепость.

– Не спеши. Там Белешко. Пусть он покуда и управляется в Моровске.

– Но что мне даст эта стоянка в лесу? Покуда погода сухая стоит, надо и крепость принять, и идти к Чернигову.

– Стоянка даст то, что и в Чернигове усилится смута. Да и не по чину тебе идти в Моровск. Не та эта крепость, чтобы устраивать пышные торжества. Оставь их для Чернигова и других крупных городов.

Отрепьев задумался.

– Добро, послушаю тебя. Иногда ты дельные вещи говоришь.

Вернулся Бучинский, доложил, что гонцы по отрядам отправлены.

– Хорошо. Пошли людей в Моровск, чтобы доставили сюда воеводу Лодыгина и его помощника Толочанова. Говорить с ними желаю.

– Дозволь, великий князь, самому в Моровск съездить.

– Желаешь посмотреть, что за крепость первой сдалась нам?

– И это тоже.

– А что еще?

– Думаю стрельцов к присяге привести, не откладывая, посмотреть, сколько ратников оставить здесь и взять в войско.

– Вот это правильно. Но отдельный отряд из них создавать не будем. Разбросаем по казацким сотням. С наемниками они не сговорятся. Добро, езжай и не задерживайся.

К вечеру Лодыгин и Толочанов были доставлены в лагерь. Сотник привел их в шатер. После непродолжительной беседы Григорий объявил, что милует их и отпустит через день.

Такого решения пленники не ожидали. По пути в лагерь они уже простились с жизнью.

Не слишком ли милостив самозванец? Может быть, этот статный, спокойный молодой человек не выдает себя за царевича Дмитрия, а является таковым? Вдруг он и есть настоящий наследник престола?

На это и рассчитывал Отрепьев. Эти людишки были нужны ему для распространения утверждения о его милосердии. Иначе Григорий, не задумываясь, снес бы саблей обоим головы прямо в шатре. Но они могут быть полезны, а посему останутся в живых. До освобождения Отрепьев приказал содержать Лодыгина и Толочанова в одном шатре под усиленной охраной.

После чего он принялся изучать карту Черниговских земель. Через двое суток Григорий намеревался начать наступление на эту крепость. Чернигов не Моровск, там и гарнизон сильнее, и артиллерия мощнее, и воеводы покрепче.

В Чернигове тоже были разбросаны прелестные письма царевича Дмитрия. Но сработают ли они там? У Отрепьева не было уверенности в этом. Значит, следовало готовиться к осаде города.

Сообщение о сдаче Моровска вызвало в Чернигове сильное волнение. Весть о приближении к городу царевича Дмитрия взбудоражила народ. Жители Чернигова были готовы признать его власть.

Среди стрельцов не было единодушия. Кто-то заявлял об исполнении клятвы царю Борису, но большинство было готово нарушить ее.

В такой ситуации воевода Чернигова не нашел ничего лучшего, как собрать верных людей, закрыться с ними во дворце и готовиться к обороне, оставив посад восставшему народу. По сути, он сдал город Отрепьеву еще до подхода его отрядов. Надежды на помощь Москвы таяли с каждым днем.

Ситуацию усугубило появление в Чернигове Лодыгина и Толочанова, прилюдно отпущенных в Моровске. Это укрепило веру простых людей и стрельцов в справедливости наследника престола. Уже ни у кого не возникало сомнений в том, что поход против Годунова начал царевич Дмитрий Иванович.

Из Чернигова в Моровск была направлена выборная делегация. Ее члены из простого народа заявили о поддержке законного наследника.

Григорий тут же приказал Белешко идти на Чернигов. К тому времени к Отрепьеву подошли отряды наемников, в основном польских. Он пока придерживал их, рассчитывал, что Белешко сможет добиться сдачи Чернигова.

Поздно вечером в шатре ужинали Отрепьев, Мнишек и Бучинский. Настроение у всех было хорошее.

К ним заглянул казак и сообщил, что в лагерь из Киева прибыл русский вельможа. Он требует немедленной встречи с царевичем.

Мнишек удивленно посмотрел на Отрепьева и спросил:

– Ты кого-то ждешь, великий князь?

– Нет, – ответил Григорий и приказал казаку привести вельможу.

В шатер вошел князь Губанов, поздоровался со всеми.

Отрепьев быстро справился с растерянностью, поднялся.

– Долгих лет тебе, князь. Почему не предупредил о приезде? Я встретил бы тебя как дорогого гостя.

– Это лишнее, царевич. Да и ненадолго я, проездом.

Отрепьев усмехнулся.

– Как и всегда.

– Дела, великий князь. Никакого спокойствия от них нет.

– Проголодался поди в дороге. Поужинаешь с нами? Изысканных блюд нет, питаемся в походе скромно, но того, что есть, хватает.

– Нет, царевич, спасибо. Да времени у меня на это нет.

– А разговор серьезный имеется?

– Да. И лучше без свидетелей.

Мнишек недовольно посмотрел на Отрепьева и спросил:

– Нам с Бучинским выйти?

– Да, – ответил Григорий.

Магнат и сотник направились к выходу.

Отрепьев покинул шатер вслед за ними. Мнишека видно не было, а Бучинский стоял недалеко, разговаривал с казаком из караула.

– Ян!

Сотник обернулся.

– Я, великий князь!

– Подойди!

Сотник подчинился.

– Убери-ка ты отсюда этого казака и сам постой у шатра. Не допускай к нему никого!

– Даже пана Мнишека?

– Никого!

– Понял, сделаю.

Отрепьев вернулся в шатер.

Губанов улыбнулся и спросил:

– Лишние уши убрал?

– А они нужны?

– Нет. Все правильно. Теперь послушай меня. То, что сумел принудить Лодыгина к сдаче Моровска, очень хорошо. Так же верно ты поступил, не наказав никого. Впереди Чернигов. Тебе надо поторопиться.

– На то есть причины?

– До Бориски дошла весть о сдаче Моровска. Это вызвало у него ярость и очередной приступ болезни. Оклемавшись, он тут же вызвал к себе окольничего Петра Федоровича Басманова, а это опытный военачальник. Бориска приказал ему скорым ходом идти к Чернигову с крупным отрядом стрельцов. По моим данным, около тысячи человек.

– Откуда Бориска узнал, что я пойду на Чернигов?

– Чтобы понять это, большого ума не надо. Обходить Чернигов, оставлять у себя в тылу довольно сильную крепость, весьма опрометчиво. Среди твоих людей наверняка есть и те, которые засланы Москвой.

– Басманов уже вышел?

– Да, он с отрядом верстах в ста пятидесяти от Чернигова.

– Да, быстро идет. Значит, Чернигов важен для Москвы.

– Ты должен успеть захватить крепость до подхода Басманова и встретить его орудийным огнем.

– Это понятно. Ему надо три дня, чтобы дойти до Чернигова, мне – вдвое меньше.

– Это если ты сегодня же двинешься к крепости.

– Так и будет. Благодарю за важные сведения, князь. Это все, что ты хотел мне сказать?

– Нет. К тебе подошли отряды польских наемников, верно?

– Ты хорошо осведомлен. У тебя тоже есть свои люди в моем войске?

– Не без этого. Но они тебе не враги.

– Ясно. Так что польские наемники?

– Насколько мне известно, князь Иван Андреевич Татев, воевода Черниговский, с верными стрельцами закрылся в замке, оставил посад в руках взбунтовавшегося народа.

– Это так.

– Я подумал, было бы неплохо, чтобы поляки, войдя в Чернигов, пограбили народ. Но не слишком, дабы не довести дело до бунта уже против тебя.

– Зачем это?

– Затем. Чтобы еще раз показать народу, что ты воистину милостив, справедлив, в то же время достаточно жесток в отношении тех, кто обижает простых людей. Не уразумел?

– Поляки пойдут грабить посад. Я узнаю об этом и повелю наказать их?

– Именно.

– Но это может вызвать недовольство среди наемников.

– Да, если наказание будет приведено в исполнение.

– Устроить игрища?

– Разве это сложно? Как и что, решишь сам.

– Хорошо, князь, я подумаю над твоим советом.

Губанов поднялся.

– Теперь все.

– Уезжаешь?

– Да. Дела. А ты отправляй войско.

– Где Андрюша и Фадей?

– На Москве у князя Харламова. Но скоро ты увидишься с ними.

– Когда?

– Как только они будут нужны тебе. А это произойдет, думаю, совсем скоро.

– Что стоит за твоими словами?

– Узнаешь, Григорий, придет срок. Поторопись. До свидания. Удачи тебе!

– Благодарю. До свидания.

Князь Губанов вышел из шатра.

В тот же день отряды Отрепьева ускоренным маршем пошли к Чернигову. Они опередили войско окольничего Басманова, и это предрешило исход дела.

Черниговцы открыли ворота, и первым в город ворвался отряд атамана Белешко. Он с ходу попытался штурмовать замок, но людей у него было мало. Атака была отбита. Однако это только отсрочило поражение воеводы князя Татева.

Казаки и наемники, подошедшие к ним, готовились к новому штурму, как над замком взвилось белое полотенце. Стрельцы осознали бесполезность сопротивления, понадеялись на милость царевича, арестовали воеводу и предпочли сдаться.

Чернигов пал в тот момент, когда отряд окольничего Петра Федоровича Басманова находился всего в пятнадцати верстах от города. Получив сообщение о сдаче крепости, он развернулся и пошел в сторону Новгорода-Северского.

В Чернигове наемники начали грабеж. Но он был быстро пресечен активными действиями казаков. Они разоружили мародеров и вывели из крепости.

Местное население приветствовало войско царевича, несмотря на грабежи.

Отрепьев въехал в город на следующий день. Ликование народа вселило в него еще больше уверенности в успехе начатого дела. Он уже утвердился в мысли о том, что непременно станет царем.

В замке его ожидали пленные, князья Иван Андреевич Татев и Петр Михайлович Шаховский, знатный дворянин Никифор Семенович Воронцов-Вельяминов. Отрепьев предложил им перейти на его сторону. Татев и Шаховский присягнули царевичу на верность. Воронцов-Вельяминов отказался признавать расстригу государем и тут же был казнен.

Войско Отрепьева пополнилось новыми людьми. В городе было захвачено двадцать семь крепостных орудий. Постепенно Григорий обретал артиллерию.

Имущество, разграбленное наемниками, было возвращено людям, что тоже сыграло на руку Отрепьева. Князь Губанов оказался прав. Провокация подтвердила репутацию царевича Дмитрия как справедливого правителя, достойного сына своего великого отца.

Глава 17

Вечером 11 ноября войско Отрепьева встало на отдых невдалеке от Новгорода-Северского.

Григорий вызвал Бучинского в свой шатер, где находился и Мнишек.

– До крепости десять верст, Ян.

– Сильной крепости, – вставил магнат. – Я предлагал идти в глубь Московии, к Белгороду. Туда подошли бы и казаки с Дона. Но нет, царевича разве разубедишь? У него свой план.

– Да, и ты будешь его выполнять. Казны, захваченной в Чернигове, хватило, дабы расплатиться с наемниками и казаками. А вот где деньги, обещанные тобой, пан Мнишек?

Магнат заерзал на скамье.

– Ты же знаешь, Дмитрий Иванович, они собираются, скоро будут доставлены в войско.

– Займись этим. Такова твоя прямая обязанность.

Мнишек вздохнул.

– Занимаюсь. Я не хуже тебя понимаю, что наемники даром воевать не будут. Все они вложены в дело. Но довольствие будет. Я слежу за этим.

– Следи, а то сам поведешь войско на приступ. Не знаю, чем для тебя может закончиться этот бой.

– Не к лицу тебе, царевич, говорить о пустом. Давай о деле.

– Я предупредил. Давай о деле.

Отрепьев повернулся к Бучинскому.

– Ян, тебе поутру следует взять с собой две сотни и подойти к Новгороду-Северскому. Там ты потребуешь встречи с главным воеводой, передашь ему предложение сдать крепость без боя, обещаешь милость для него и ратников. Предупредишь, что в случае отказа крепость подвергнется осаде, и тогда ему пощады не будет. Громко, так, чтобы слышали ратники, скажи, что я никого силой в свое войско тянуть не намерен, отпущу всех, кто положит оружие.

– Понял, великий князь, сделаю. – Бучинский ушел.

– Кстати, сегодня должен прийти человек из Новгорода-Северского, от твоего купца. Как бишь его? – проговорил Отрепьев.

– Гаврила Воронихин.

– Давно знаешь его?

– Давно. Он тут по делам. Что-то замыслил поставлять в крепость, а сам из Москвы. Не сказать, что влиятельный, но свой человек, с воеводой дружен.

Отрепьев усмехнулся.

– Еще бы! Наверное, они вдвоем и обворовывают ратников да жителей.

После ужина полог шатра приоткрыл стражник и доложил:

– Великий князь, воевода! Наш сторожевой дозор задержал какого-то мужика. Он говорит, что прислан по важному делу к пану Мнишеку.

Отрепьев приказал обыскать этого человека и пропустить его.

Вскоре в шатер вошел молодой мужик, по виду ровесник Григория. Он снял шапку, поклонился в пояс.

– Долгих лет вам, люди добрые.

– Тебе тоже, – ответил Отрепьев. – Откуда объявился, зачем пришел?

– Из Новгорода-Северского, от купца Воронихина до пана Ежи Мнишека.

– Как сумел выбраться из крепости? Ведь мост уже поднят.

– Подземным ходом, вельможа. Не знаю, как тебя по имени, по чину.

– Называй царевичем Дмитрием Ивановичем, наследником русского престола.

Мужик упал на колени.

– Не вели казнить, великий князь, не ведал, что ты тут.

– Встань! – повелел Григорий.

Мужик поднялся.

– Тебя-то как звать? – вступил в разговор Мнишек.

– Меня-то? – Мужик был в смятении. – Мартын Голуб.

– Ты из челяди купца?

– Нет, местный.

– Так ты, стало быть, подземным ходом вышел из крепости?

– Так, великий князь. Иначе из города не выйти.

– По этому ходу можно свободно покинуть город и проникнуть в него?

Голуб отрицательно покачал головой:

– Нет, великий князь. Подземные ходы, а их в крепости четыре на каждую сторону, охраняются ратниками.

– Интересно. А тебя, значит, они пропустили?

– Так на восточном ходе старшим службу несет сосед мой, Тимоха Авдеев. Он спросил, чего я явился. Я ему сказал, что мне надо в деревню Кошу, это как раз восточнее города в семи верстах. Дед там, мол, помирает. Проститься надо. Вот он меня и пустил.

– Ладно, Мартын, с этим все ясно. Садись на скамью и докладывай, что в крепости.

Гонец присел.

– А что в крепости? Теперь там начальствует окольничий Петр Федорович Басманов, с ним князь Никита Романович Трубецкой. Царь послал их на выручку Чернигова, да не успел Басманов, крепость быстро сдалась тебе. Тогда он двинул на Новгород-Северский и стал готовить его к обороне. Воевода Алексей Романович с ним, но уже не главный.

– Сколько теперь воинов в крепости?

– Где-то тысяча выходит.

– Сила немалая, – сказал Отрепьев.

– Так у нас все одно больше, – отмахнулся Мнишек.

– Это так, но они сидят за крепостными стенами, рвом и валом, а мы в поле. – Григорий повернулся к Голубу. – Знаешь, сколько пушек у Басманова?

– Больших немного, три всего, а вот малых около тридцати. Они все на стенах.

– Так ты говорил, Мартын, что через подземные ходы в крепость пройти нельзя, так?

– Да, не получится. В них бочки с порохом. Если что, они будут подорваны вместе с твоими ратниками, царевич.

– Ладно! – Отрепьев ударил ладонью по столу. – Будем смотреть, думать. Ты, Мартын, возвращайся.

Утром в шатер явился Бучинский и доложил, что сотни готовы к движению.

– Глянь на чертеж, Ян. Перед крепостью большое поле, изобилующее балками, буераками. Ты на месте внимательно погляди, как там укрыться, если по тебе ударят пушки со стен.

– Но я же послом поеду. В них не стреляют.

– Это поначалу, когда выйдешь к городу. Потом могут и пальнуть по твоим сотням. Так что перед крепостью расположи их как можно ближе к укрытиям. Я не хочу, чтобы Басманов положил половину твоих людей.

– Такого никто не желает! – воскликнул Бучинский. – Но если московский воевода на это пойдет, то потом горько пожалеет.

– Выступай, Ян.

– Да, великий князь.

Отряд Бучинского встал в поле перед западной частью крепости, напротив Черниговских ворот. Они были закрыты, мост поднят. Ян приказал казакам разбиться на десятки и рассредоточиться возле оврагов, балок, буераков.

Потом он по дороге подъехал ко рву, осадил коня и крикнул:

– Приветствую вас, ратники!

Ответом на это была отборная матерная ругань, адресованная не только самому Бучинскому, но и самозванцу Гришке Отрепьеву.

– Вот, значит, как вы встречаете посла законного наследника русского престола. Против законной власти идете! А что ж сами орете-то? Где ваш воевода Басманов? Почему не выйдет? Так между нами ров, пугаться нечего. У меня для него грамота.

Ухнула пищаль. Пуля ударила в землю в пяти шагах позади Бучинского. Конь встал на дыбы, но был усмирен опытным всадником.

– По послу стрелять?

– Это ответ и тебе, и твоему вору. Езжай отсюда, покуда жив, и передай расстриге, что не видать ему города, – крикнул кто-то со стены.

– Ну что ж, стрельцы. Не захотели миром дело решить, значит, быть войне. Мы будем умирать за законного наследника престола, а вы за кого?

Бучинский привел сотни в лагерь, уже разросшийся до приличных размеров, соскочил с коня, бросил поводья служке, подошел к шатру.

– Дозволь, великий князь?

– Заходи, Ян, – ответил Отрепьев.

По виду верного сотника он все понял.

– Что, не пожелали Борискины люди сдаться?

– Не пожелали, великий князь.

Отрепьев повернулся к Мнишеку и заявил:

– Готовим нападение на крепость!

– Зачем бросать людей на погибель? Может, обойдемся осадой?

– На это уйдет время. А Бориска теперь ждать не станет. Уже скоро здесь будет его крупное войско. Нам надо взять Новгород-Северский как можно скорее.

– А если не возьмем?

– Тогда придется осадить и готовиться к битве с войсками Бориски, которые, несомненно, подойдут к крепости.

– Ты надеешься на успех в этом деле?

Бучинский не желал быть свидетелем новой перепалки между царевичем и главным воеводой.

– Великий князь, дозволь удалиться к казакам, – заявил он.

– Нет, Ян, погоди. Нам надобно подумать, как брать город. Ты соображаешь в военном деле получше этого пана. Садись на скамью, скоро начнем. – Отрепьев повернулся к Мнишеку. – А кто говорил, что поход будет легким? Нам еще придется познать и радость побед, и горечь поражений. А сейчас давайте подумаем, как будем воевать дальше.

Отрепьев, Бучинский и Мнишек несколько часов ломали головы над тем, как будут завтра штурмовать Новгород-Северский, решали, как лучше использовать артиллерию, пехоту и конницу. К вечеру план действий в основном был готов. Он предполагал подход войск царевича сразу к трем воротам Новгорода-Северского – Черниговским, Курским, Водяным. Артиллерия будет сосредоточена напротив самых укрепленных, Черниговских. Когда пушки разнесут их, в город ворвется конница.

Отрепьев особо отметил, что запрещает добивать раненых. Им должна быть оказана посильная помощь на месте либо в обозе, где находились лекари.

– Дозволь предложение, великий князь, – сказал Бучинский.

– Давай, Ян. Слушаю.

– Новгород-Северский окружен рвом, который близко подходит к крепостным стенам. Они деревянные, из срубов, присыпанных землей.

– Так, – проговорил Отрепьев. – И что?

– Мы можем заранее подготовить приметы, то есть связки хвороста, забросить их в ров и поджечь. Хворост разгорается быстро. Сперва пламя лизнет стены, а потом, глядишь, и подожжет их. Тогда защитникам станет не до боя. Не сгореть бы живьем! Коли воспламенится большой участок у тех же Черниговских ворот, то огонь выполнит за пушкарей их работу. Причем гораздо быстрей.

Отрепьев улыбнулся и заявил:

– Хорошая мысль.

– Куда кидать хворост, царевич? Во рвах вода, – сказал Мнишек.

Григорий посмотрел на сотника.

– А ведь и правда.

– Ну и пусть. Один сноп уйдет под воду, второй, третий, а четвертый окажется на поверхности. Вот он-то и загорится.

– Принимаю твое предложение, – заявил Григорий. – Пойдешь лично. Возьмешь те же сотни, которые были с тобой утром у крепости, и немедля начнешь готовить приметы. Сам прикинь, сколько их надо, чтобы поджечь стену у Черниговских ворот. Назначишь перевозчиков, на коня по два снопа, поджигателей, у которых должны быть наготове факелы, два десятка пищальников в прикрытие. Провести закладки и осуществить поджог надо неожиданно, не перед штурмом, а в ходе его. Ты понял меня, Ян?

– Да, великий князь!

– Молодец! Отличная мысль. Занимайся!

– Слушаюсь, великий князь. – Бучинский ушел.

Отрепьев взглянул на Мнишека.

– Ну, ясновельможный, что скажешь насчет поджога? Очень хорошая мысль, верно?

– Верно, царевич. Но Петр Басманов – опытный воевода. Он наверняка подумал о том, что мы попытаемся поджечь стены.

– Конечно. Но мы сделаем это не перед началом штурма, как это обычно бывает, а в ходе такового, когда Петру Басманову будет не до того.

– Кто знает, царевич, что будет у него на уме в ходе штурма.

– Не след гадать, тестюшка. Объявляй сбор всем начальникам в большом шатре сразу же после ужина.

На сборе Отрепьев довел до военачальников свой план взятия Новгорода-Северского. Но командиры наемников не стали обсуждать его. Вместо этого они вдруг завели разговор об оплате.

– Так кто же отказывается платить? – воскликнул Отрепьев. – Вот возьмем крепость, в ней казна, из нее вы все и получите. Я даже добавлю вам за храбрость.

Нельзя сказать, что наемники с восторгом приняли такое обещание царевича. Они просто смирились с ним, перешли к обсуждению плана, внесли кое-какие незначительные изменения.

Подводя итог, Отрепьев сказал:

– Воевода пан Мнишек из-за хвори своей непосредственно начальствовать ратью не сможет. Поэтому общее командование я принимаю на себя, буду находиться на холме, в полуверсте от крепости. При мне быть десятку гонцам от каждого отряда. Их выберете сами. Если не удастся поджечь стены, разбить башни и ворота, носы не вешать. Мы отойдем и осадим крепость. Коли вопросов ко мне нет, все свободны. Готовьтесь!

Вопросов не было.

Когда военачальники покинули шатер, Мнишек спросил:

– А почему ты, царевич, назвал меня хворым? Я вполне здоров.

– Дабы ты завтра не опозорился.

Мнишек повысил голос:

– Да, я занимался торговлей, финансами, но имею опыт и в военном деле.

Отрепьев скривился и спросил:

– И много ли крупных сражений ты выиграл?

– Насколько я знаю, и ты, царевич, не можешь похвастать военными подвигами.

– Пока. Но я хоть знаю, что делать, а ты даже этого не представляешь. У тебя в голове одни барыши.

– Ты опять за свое! Хочешь, чтобы мы рассорились вконец на радость царю Борису?

На улице послышался какой-то шум, полы шатра открылись, от входа донесся знакомый голос:

– А вот междоусобицы устраивать перед сражением негоже, друзья мои.

Стражник втиснулся следом за субъектом, позволившим себе такие речи.

– Нашей вины в том, что этот человек прорвался к вам, нет, – заявил он. – Я хотел сообщить, что сотник Бучинский его привел, да он не дал, зашел в шатер как хозяин.

– Князь Губанов! Нет, не будет, наверное, того дня в моей жизни, когда ты появишься ожидаемо! – воскликнул Отрепьев.

Мнишек же махнул стражнику и сказал:

– Ступай! Мы знаем этого человека.

Губанов присел за стол и осведомился:

– Ну так чего вы тут ругаетесь?

– Да так, пустяки, – ответил Отрепьев.

– Пустяки, говоришь? Нельзя вам свариться между собой. Так дело может дойти до раздора между казаками, которые пришли драться за тебя, царевич, и наемниками, воюющими за деньги, что платит им пан Мнишек. Тогда Бориске останется выждать, пока вы перебьете друг друга, да истребить тех, кто останется.

– До этого дело не дойдет, князь, – сказал Григорий. – Дозволь узнать, что на этот раз привело тебя к нам?

Губанов взглянул на Мнишека.

– А у меня тебе подарок, Юрий.

– Да? – удивился магнат. – И какой же?

– Насколько мне известно, ты любитель серебряной посуды.

– Есть такой грех.

– Так вот, недалече отсюда клад найден. В нем полно серебра. Я выкупил то, что показалось мне самым ценным, и мои люди доставили все сюда.

– Серебро в лагере?

– Да, у сторожевого дозора, выставленного на западной стороне лагеря. Пойди погляди, думаю, доволен будешь.

– За что такая милость, князь?

– А за то, что ты с нашим законным царевичем пошел воевать самозванца Бориску.

– Пойду погляжу. – Мнишек вышел из шатра.

Отрепьев усмехнулся и заявил:

– Не стоило везти в лагерь серебро только ради того, чтобы убрать отсюда Мнишека.

– Это не важно. К делу. Нас здесь стража слышать может?

– У тебя ко мне тайный разговор?

– Лучше будет, если он останется между нами.

– Тогда я уберу стражу.

Губанов отрицательно покачал головой:

– Нет, Гриша, этого делать нельзя. Подозрительно будет. А твой верный сотник Бучинский здесь?

– Да. Готовится к завтрашнему штурму.

– Он может оторваться от этих дел?

Отрепьев кивнул.

– Я понял тебя.

Через несколько минут в шатер зашел Ян.

– Слушаю, великий князь.

– Посмотри, чтобы наш с князем разговор никто не услышал.

– Сделаю, великий князь. – Бучинский вышел.

– Теперь мы можем говорить, Иван Петрович.

– Хорошо. Ты на завтра планируешь генеральный штурм крепости?

– Не совсем так. Проведем атаку. Не получится овладеть крепостью, буду готовить генеральный штурм.

– Не получится у тебя, Григорий. Новгород-Северский с наскока не взять.

– Почему ты так говоришь, князь? Или знаешь то, что мне неизвестно?

– Именно. Я заходил в крепость вместе с ратью Басманова, знаю, как он и князь Никита Романович Трубецкой наладили ее оборону. Проходя по лесу, я видел, как казаки делали вязанки хвороста. Надеешься приметами поджечь стены? Даже если это и удастся, то люди Басманова потушат огонь.

– Зачем ты, князь, говоришь об этом?

– Затем, чтобы ты не пал духом, потерпев поражение. Такое нередко случается даже с самыми прославленными полководцами. А главное, чтобы не растерялся, коли наемники поднимут смуту, станут грозить покинуть войско. До меня дошли слухи, что такое может произойти. Постарайся удержать людей. Не удастся, опять-таки не теряйся, оставляй отряд для осады крепости и выдвигай основное войско в Путивль. Кстати, ты можешь обещать наемникам скорую выплату довольствия.

– Они сегодня требовали от меня этого. Я обещал им заплатить из тех денег, которые мы захватим в Новгороде-Северском. Ты говоришь, что взять его не удастся, а я сомневаюсь в том, что Мнишек сохранил войсковую казну нетронутой.

– Правильно сомневаешься.

– Так где же тогда я возьму деньги для уплаты войску?

– В Путивле.

– Но это еще более сильная крепость, каменная. Других таких в Северской земле просто нет.

Губанов усмехнулся.

– Опять все верно. И крепость сильнее, и стены каменные, но тебе надо сделать так, как говорю я. Объясню почему. В Путивль из Москвы прислали трех воевод – окольничего Михайло Михайловича Салтыкова, князя Василия Михайловича Мосальского и дьяка Богдана Ивановича Сутупова. Первые двое – верные холопы Годунова, а вот Сутупов ненавидит его. Именно ему Бориска поручил доставить в Путивль казну для защитников города. Сутупов готов передать ее тебе. Посадские люди считают, что царь их попросту обдирает. Они, как и тамошние ратники, видят в тебе избавителя от гнета Годунова. Поэтому после боя за Новгород-Северский сразу же иди на Путивль. Ты понял меня, Григорий?

– Но если Новгород-Северский мне не взять, то зачем нападать на него?

– Затем, чтобы ослабить.

– Но Бориска вышлет помощь осажденной крепости.

– Вышлет, – согласился Губанов. – Но какие силы? Без крупных сражений до Москвы все равно не дойти. Ты говоришь о помощи Годунова своим людям, закрывшимся в Новгороде-Северском, а разве к тебе не должны подойти казаки?

– Должны.

– Ну и о чем тогда речь? Ты, главное, закрепись в Путивле. Потом все у тебя пойдет хорошо.

– Так уверен в этом, князь?

– Да.

– А если мои войска все же возьмут Новгород-Северский?

– Тогда честь и хвала тебе и твоим ратникам. Но путь твой все равно на Путивль.

– Я тебя понял, Иван Петрович.

– Вот и славно. Накормишь?

– Что за вопрос, князь? Конечно. Сейчас распоряжусь. Ночевать с нами будешь?

– Нет, Гриша, уеду. Посему распорядись, чтобы и людей моих, которые перед западным сторожевым дозором стоят, встретили, проводили в лагерь, накормили, коням дали овса и воды.

– Я сейчас, Иван Петрович. – Отрепьев передал приказ насчет ужина для князя и его людей все тому же сотнику Бучинскому, сообщил ему, что разговор в шатре окончен.

Тут же вернулся и весьма довольный Мнишек.

– Князь, ты сделал мне бесценный подарок. Этому серебру более трех веков! Уж я-то в нем разбираюсь.

– Рад, что угодил.

Слуга принес блюда с кушаньями.

Отужинав, Губанов поднялся и заявил:

– Ну вот, теперь можно ехать.

На рассвете войско Отрепьева двинулось на Новгород-Северский и было встречено интенсивным пушечным обстрелом. Григорий приказал войскам укрыться в оврагах, выставить пушки напротив Черниговских ворот. Их огонь заставил защитников крепости укрыться за стенами. Это позволило польским гусарам вплотную сблизиться с городом, но отстали казаки. Наемники приняли на себя удар ратников, вышедших за ворота, и были отброшены от стен.

К Отрепьеву, наблюдавшему с холма за ходом боя, подъехал Бучинский и доложил:

– Великий князь, мой отряд готов прорваться ко рву, забросать его приметами и поджечь.

– Нет, Ян, не сегодня, – сказал Григорий и приказал трубить войскам отход и плотно окружить город.

Генеральный штурм, прошедший в ночь с 17 на 18 ноября, тоже не принес успеха. Казакам Бучинского не удалось поджечь стены. Пушки не смогли вынести ворота.

Мнишек был в унынии. Наемники роптали. Бучинский доложил Отрепьеву, что поляки желают получить деньги за службу и уйти на родину.

Григорий проехал по отрядам, уговаривал наемников остаться. Те требовали деньги.

Он обещал выдать их в ближайшие дни, вернулся в лагерь, зашел в шатер и сказал Мнишеку:

– Настало время расплачиваться, ясновельможный!

Мнишек в отчаянии развел руками.

– На всех, царевич, денег не хватит.

– Так верни то, что украл.

– Не украл, а пустил в дело. Я могу, конечно, затребовать деньги назад, но на это потребуется время.

– Тогда не сиди тут сиднем, а отправляйся к ратникам и объясняйся с ними.

– Царевич, это опасно.

Отрепьев повысил голос:

– А как ты хотел? Или мне объявить войску, что воевода присвоил средства, собранные для них магнатами Речи Посполитой?

– Ты в своем уме, царевич? Мы ведь уже почти родственники. Неужели ты так поступишь с будущим тестем? Думаешь, что Марина простит тебе это?

– Она станет моей женой, даже если ее отец героически падет в ходе наступления. Исправляй положение!

– А может, прекратим войну да вернемся назад? Ты женишься на Марине, будете жить где захотите, в Ляшках, Литве, Кракове. Я дам много денег, – тихо проговорил Мнишек.

– Не затем я начал поход, чтобы при первой же неудаче бежать в Польшу.

– А скажи, царевич, кто станет настоящим московским правителем в случае поражения Годунова? Князь Губанов?

– Нет, я.

– Да, трон ты займешь, но будешь ли править?

– Это не твоя забота. Ты должен удержать наемников.

– Ну а коли не получится, ты отдашь меня разъяренной толпе?

– Ступай, пан Мнишек, делай свое дело!

Григорий ожидал результатов переговоров Мнишека с наемниками, когда стражник доложил, что прибыл гонец из Путивля.

Отрепьев встрепенулся.

– Немедля давай его сюда!

В шатер вошел мужчина средних лет в одежде стрелецкого сотника.

– Долгих лет тебе, царевич.

– И тебе тоже. Кто такой, зачем явился?

– Сотник Егор Березин. Спешу сообщить тебе радостную весть, царевич. Ратники в Путивле решили перейти на твою сторону.

– Что?

Отрепьев был ошарашен. По совету Губанова он должен был идти на Путивль и брать его независимо от исхода штурма Новгорода-Северского. Но случилось неожиданное. Такого даже Иван Петрович не предполагал. А вдруг он и организовал бунт? С него станется.

– Кто принял решение? У вас в крепости, насколько мне известно, трое воевод: окольничий Салтыков, князь Мосальский и дьяк Сутупов.

– Окольничий Салтыков и князь Мосальский заставляли нас оборонять крепость, но мы отказались. Посадские люди пошли за нами. Дьяк Сутупов стал в Путивле воеводой. Немалую роль во всем этом сыграл небезызвестный тебе князь Губанов, – проговорил сотник.

– Ты знаком с Иваном Петровичем?

– Давно, еще с Москвы, где тоже служил стрелецким сотником. Потом меня сюда загнали без всякой вины.

– Ясно. Добрую весть ты принес. Будешь в Путивле у меня помощником.

– Благодарствую за честь, да смогу ли в помощниках у самого царевича быть?

– Сможешь. Но не неволю.

– А раз не неволишь, то дозволь остаться сотником, только возьми в войско. Мне на Москву вернуться надо.

– Добро. Но что-то мы на радостях в сторону речь увели. Значит, воеводой сейчас в Путивле дьяк Богдан Иванович Сутупов?

– Он, великий князь.

– А где же Салтыков и Мосальский?

– Под стражей. Народ ждет тебя в Путивле, царевич.

– А люди не говорили, что хотят получить от меня за сдачу крепости?

– Справедливости они хотят, великий князь. Народ надеется, что ты, наследник престола, будущий царь, снимешь тот гнет, который наложил Годунов.

– Жалую посадским людям освобождение от всех сборов, покуда не поднимут хозяйства до прошлого благополучия. Стрельцам же, не допустившим братского кровопролития, тоже милость окажу. Кто пожелает остаться в городе – останется, кто в войско войти, того приму. Так и передай воинским и посадским людям.

– Народ рад будет слышать это.

– Пусть порадуется.

– А когда ожидать тебя в городе, царевич?

– Не знаю. Мне здесь забот хватает. Осаду с Новгорода-Северского снимать не буду.

– Кому скажешь, что сам законный наследник престола со мной так вот попросту говорил, не поверят.

– Поверят, когда узнают своего правителя ближе. Личная просьба есть?

Березин замялся.

– Да вроде и нет.

– Ну, сотник, смелее.

Тот решился.

– Коня бы мне помоложе. А то нынешний совсем старый.

Отрепьев повернулся к Бучинскому, сидевшему в углу и ошарашенному вестью, услышанной от гонца.

– Ян!

Сотник вскочил.

– Да, великий князь!

– Стрелецкому сотнику дать пару молодых коней!

– Пару?

– У тебя, Ян, со слухом плохо?

– Извини, великий князь, будет исполнено.

– Да Мнишека сюда, быстро!

– Слушаюсь! – Бучинский выскочил из шатра.

Отрепьев взглянул на Березина.

– Доволен, Егор?

– Очень доволен, царевич.

– Ну и хорошо. – Григорий снял с пояса кинжал в дорогих серебряных ножнах. – А это, сотник, тебе от меня за хорошую новость.

– Благодарствую, великий князь. Сохраню, старшему сыну передам, тот своему.

– Это дело твое. Голоден?

– Да перекусил бы.

Отрепьев распорядился накормить сотника, велел ему после отдыха возвращаться в Путивль и объявить там, что царевич берет город под свою руку. Дьяку Сутупову доставить в лагерь казну, непокорных воевод Михаила Салтыкова и Василия Мосальского, все пушки, имевшиеся в крепости, и ратников, которые пожелают вступить в войско царевича.

Таким вот образом 18 ноября 1604 года Путивль оказался в руках Отрепьева. Дальнейшие события развивались молниеносно. Прознав про сдачу Путивля, жители Рыльска, Белгорода, Воронежа, Кром, Ельца, десятков других больших и малых поселений признали власть наследника престола Дмитрия Ивановича.

21 ноября из Путивля в лагерь прибыл целый обоз. Во главе его был воевода дьяк Сутупов. Отрепьев заранее получил доклад о его подходе. Он решил оказать честь людям, восставшим против Годунова, и выехал навстречу им в сопровождении Яна Бучинского с казаками и Мнишека.

Оказалось, что ратники привезли из Путивля не только Салтыкова и Мосальского, но и две сотни плененных московских стрельцов.

Дьяк Сутупов соскочил с коня, подошел к Отрепьеву.

– Принимай, великий князь, казну, пленных воевод и стрельцов, а также ратников, пожелавших служить в твоем войске.

Отрепьев тоже спешился, обнял Сутупова.

– Благодарю тебя, Богдан Иванович, и всех твоих славных ратников.

– Так как же иначе было поступить, Дмитрий Иванович? Не воевать же с законным наследником русского престола!

– Хорошо, что ты это понял. – Григорий указал в сторону Новгорода-Северского и продолжил: – А вон там воевода не желает уразуметь, что бьется за Бориску, коварством, большой кровью и обманом захватившего власть. Недолго осталось Годунову править. Очень жаль, что русские люди погибают ни за что. – Он обернулся к своей свите. – Воевода, возьми казну под охрану. Ян, пушкарей покуда размести в лесу, ратников распредели по казацким сотням.

Мнишек и Бучинский бросились исполнять приказ Отрепьева.

– Что со стрельцами делать будешь, великий князь? – спросил Сутупов.

– Где они?

– Да тут недалече, у обоза, сбиты в кучу, разоружены.

– Силой взяты или сдались?

– Да ни то, ни другое. Руки не подняли, но и не стреляли, когда я приказал разоружить их.

– Понял, веди к ним.

– А воеводы?

– Ко мне в шатер. Казаки покажут.

– Ясно.

Сутупов отдал приказ своей охране заняться воеводами и провел Отрепьева к пленным стрельцам.

Те сидели у телег, завидели дьяка и вельможу, в котором угадали самозванца, поднялись, оправили одежду, построились, чтобы выслушать приговор. Они не сомневались в том, что за верность Годунову будут казнены.

Отрепьев обошел строй, вглядываясь в лица ратников, встал посредине и заявил:

– Я, царевич Дмитрий Иванович, законный наследник русского престола, приветствую вас, стрельцы!

Такого пленники никак не ожидали.

– Да какой ты законный наследник? – крикнул кто-то.

Отрепьев взглянул на этого человека и приказал:

– Выйди вперед, воин!

Молодой, крепкий стрелец встал перед строем, обернулся к товарищам.

– Так ты говоришь, что я не царевич? – спросил Григорий.

– Я знаю, что великий князь Дмитрий погиб по воле злого случая в Угличе, – спокойно ответил стрелец.

– И откуда же тебе это известно? Был в Угличе, когда там отпели мальчика, которого ты называешь истинным царевичем?

– Не был, верные люди сказывали.

– Вон оно что, сказывали. А они там были?

– Кто-то был.

– Этот кто-то здесь?

– Нет, на Москве.

– Вот как будешь на Москве, спроси у них: в каком именно месте играл в день смерти царевич, с кем, во что, кто был рядом с ним? Где находились тогда дьяк Михаил Битяговский, его сын, Василиса Волохова, Арина Тучкова и Мария Колобова? Запомнил имена?

– Запомнил.

– А еще спроси о Никите Качалове. Поинтересуйся, с чего вдруг жители Углича бунт подняли, что сталось с вдовой царицей и ее братьями. Коли эти верные люди тебе обо всем подробно поведают, то им можно верить. Но они этого не сделают, потому как все могли знать только люди, близкие к Марии Федоровне. К моей матери, стрелец.

Тот в растерянности проговорил:

– Ты сказал, как буду на Москве. Так чего же получается? Ты отпустишь нас, не пожелавших перейти на твою сторону, или только меня? Сразу скажу, один не пойду. Приму приговор со всеми.

– О каком приговоре ты говоришь, стрелец?

– Он может быть один. Смерть!

Отрепьев рассмеялся.

– Да, затуманили вам мозги на Москве вельможи Годунова. Это он, не мешкая ни минуты, повелел бы порубить вас всех прямо тут, у обоза, и бросить в овраг. За измену. Я же не Бориска, а сын Ивана Васильевича Грозного и стараюсь поступать, как отец. За что казнить вас? За то, что выполняли приказ начальников и не пожелали сдаться? Так на то вы и служивые люди. За это вам только честь и хвала. Никто вас не тронет. Можете прямо сейчас убираться отсюда на Москву или в Новгород-Северский к окольничему Басманову. Вот только простит ли вам эту свободу воевода Борискин? Не спросит ли с вас за то, что не бились насмерть с изменниками? Это ваше дело. Но предупреждаю, в следующий раз, коли выступите против, милости не ждите. Скажи, стрелец, как зовут тебя?

– Мирон Найденов.

– Ты, Мирон, и твои товарищи свободны. Идите с Богом, вас не тронут, в этом слово мое, а оно крепко.

Из рядов вышел еще один стрелец и спросил:

– А к тебе, Дмитрий Иванович, пойти можно?

– Отчего же нет? Мне такие люди нужны.

«Таких людей» оказалось больше сотни.

Остальные направились по дороге к Новгороду-Северскому, расположенному совсем близко от лагеря. Вскоре едва ли не все они вернулись и сказали, что в крепость их не пустили, обвинили в измене.

Отрепьев же проехал к шатру, рядом с которым стояли пленные воеводы, связанные и охраняемые ратниками, пришедшими из Путивля.

– Веревки снять и в шатер их! – приказал Григорий.

– А как же охрана, великий князь? – спросил один из ратников.

Отрепьев усмехнулся.

– Не беспокойся, воин, если что, я их и сам положу.

– Как прикажешь, царевич.

Ратники сняли веревки, ввели пленных.

Отрепьев сел на свое обычное место на лавке за столом, из-под бровей взглянул на воевод.

– Ну что, Михайло Михайлович, удалась оборона Путивля? – спросил он Салтыкова.

– Кто ж знал, что верх возьмет измена?

– А кто кому изменил? Сторонники законного наследника или самозванца Бориса, пришедшего к власти коварством и хитростью через сестру свою Ирину, жену брата моего Федора Ивановича?

– Не знаю, что ты сделал со стрельцами, не поддавшимися твоим уговорам, хотя об этом и можно догадаться, но для меня ты не царевич Дмитрий, а вор и расстрига, – ответил Салтыков.

Отрепьев перевел взгляд на Мосальского.

– Твое слово, Василий Михайлович.

– Мне к сказанному добавить нечего.

– Значит, готовы умереть за Бориску?

– Готовы, – ответил Салтыков.

Мосальский утвердительно кивнул.

– Надеетесь на скорую смерть?

– Это уж не нам решать. Стрельцов-то поди на куски велел изрубить.

– Стрельцы ваши, воеводы, почти все перешли ко мне. Петр Федорович Басманов не принял их.

– Не верю, – проговорил Салтыков.

– Стража! – крикнул Отрепьев.

Тут же появились два воина.

– Приведите сюда отпущенных стрельцов.

– Кого именно, великий князь?

Отрепьев взглянул на Салтыкова:

– Кого хочешь видеть, Михайло Михайлович?

Салтыков назвал три имени.

– Названных трех! – приказал Григорий.

Стражники вскоре привели этих людей.

– Почему вы перешли на сторону самозванца? – спросил воевода.

– Самозванец – царь Борис, а тут законный наследник, – услышал он в ответ.

– Достаточно или сюда всех привести?

– Не надо, – ответил Салтыков.

– Вы заслужили смерть, но казнить вас я не стану. Будете под охраной при обозе. Поглядите, как я займу трон, принадлежащий мне по праву наследства. Потом решу, что делать с вами. Увести!

Пришел Мнишек. Вслед ратники внесли в шатер две большие сумки.

– Это и есть казна? – спросил Отрепьев.

– Да, царевич, деньги немалые. Заплатить войску хватит, да еще и останется.

– Остатки побереги. Связывайся с Польшей, пусть везут сюда еще деньги. Видишь, каких капризных наемников ты набрал, тестюшка. Давай им жалованье минута в минуту! Иначе воевать не будут.

– Это у русских, царевич, люди могут воевать за царя, не требуя ничего взамен. В Польше по-другому. Для наемников война – их работа. За нее следует платить точно в срок сколько обещано.

– Так обеспечь выполнение обязательств с нашей стороны.

– А я что делаю? Завтра же и заплачу всем сполна.

– А через месяц они меня опять за горло возьмут.

– Это не мной устроено, Дмитрий.

– Ты заранее готовь плату, а не жди, покуда добудем средства во взятых городах. Где-то их не окажется, и что потом? Наемники уйдут, останемся с казаками. Так что следи за этим. Больше от тебя ничего не требуется.

На следующий день в лагерь начали прибывать отряды из городов, перешедших под руку царевича. Войско Отрепьева быстро увеличилось на десять с лишним тысяч ратников.

По приказу Григория осада Новгорода-Северского продолжалась. Крупные пушки из Путивля оказались кстати. Они почти безостановочно били по городу. Жертв среди защитников становилось больше день ото дня. Кое-где стены были разрушены практически полностью. Самое время провести штурм, но Отрепьев медлил, надеялся на то, что и в этой крепости произойдет бунт.

Прежде Борис Годунов игнорировал намерения самозванца идти войной на Москву. Только теперь, когда войска Отрепьева вторглись в русские земли, он отдал приказ срочно собрать рать для отражения нападения. Но сделать это не удалось. Дворяне неохотно шли в войска. Тем паче простой люд, среди которого давно ходили слухи о том, что против Годунова выступил сын Ивана Грозного, чудом выживший в Угличе.

Рать удалось собрать, когда уже пали Моровск, Чернигов и началась осада Новгорода-Северского. Командование ею сперва было поручено бездарному воеводе, князю Дмитрию Ивановичу Шуйскому. Но Годунов быстро понял свою ошибку и заменил его князем Федором Михайловичем Мстиславским.

18 декабря войско вышло на берег Десны и оказалось в шести верстах от лагеря Отрепьева. Передовые дозоры заметили это и сообщили царевичу. Он не ожидал этого. Мнишек тут же предложил ему отойти в Путивль, за каменные стены. Григорий обвинил его в трусости и выслал к противнику разведывательные отряды казаков. Они добрались до русской рати, были встречены огнем из пищалей, ответили тем же и чуть отошли на позиции наблюдения.

Два дня не происходило ничего. На третий царские отряды в свою очередь пошли на разведку и были встречены польскими гусарами. После непродолжительной стычки отряды разошлись.

Отрепьев не понимал, почему царское войско не атакует его лагерь. Ситуацию прояснил перебежчик, заявивший, что воевода, князь Мстиславский ожидает решения дела без боя, надеется, что самозванец отведет войска, когда убедится в значительном численном превосходстве царской рати.

В глубине души и Отрепьев надеялся на бескровную развязку, на то, что ратники Годунова поднимут бунт и перейдут на его сторону. Но это ожидание не оправдалось ни с той, ни с другой стороны.

21 декабря Отрепьев решился на атаку войска Мстиславского. Польская конница пошла на отряды, которыми командовали князья Дмитрий Шуйский и Михаил Кашин. Она прорвалась к центру русского строя. Воевода Мстиславский был ранен и едва не взят в плен. Но Отрепьев допустил ошибку, не поддержал наступление польской конницы общим ударом. Тут в бой вступили семьсот всадников немецких наемников, верных Годунову. Они сдержали прорыв поляков.

Из Новгорода-Северского на помощь Мстиславскому вышел Басманов, дабы ударить в тыл армии Отрепьева. Но Дмитрий Шуйский, заменивший раненого Мстиславского, струсил и приказал войскам отступать. Басманов вынужден был возвратиться в крепость.

22-го числа к Отрепьеву подошли четыре тысячи запорожских казаков. Рать Годунова отошла к Стародубу, куда должны были прийти подкрепления из Брянска.

Отрепьев был недоволен, корил себя:

– Вчера я должен был ввести в бой основные силы. Ведь тогда мы наголову разбили бы московскую рать.

– Не думай об этом, – сказал Мнишек. – Ты одержал победу. Царская рать подалась к Стародубу, Басманов закрылся в Новгороде-Северском.

Тут стражник доложил, что царевича и воеводу желают видеть польские ротмистры.

В шатер вошли Габрис Лешко, Донат Козур и Колек Бобрачик.

Отрепьев отобразил крайнюю любезность, хотя понимал, что ничего хорошего ждать не приходится.

– Очень рад видеть вас, витязи. Что за дело привело вас ко мне?

Лешко взглянул на него и проговорил:

– Ваше высочество, в Польше при найме нас в вашу армию одним из обязательных условий являлось то, что мы не должны воевать с Россией, если ее народ будет стоять за царя Годунова.

– Но народ стоит за меня, господа ротмистры.

– В случае с Новгородом-Северским мы видим иное.

– Это только одна крепость. Не будь здесь посланников Годунова, она сдалась бы, как гарнизоны в Моровске, Чернигове, Путивле и десятке других городов. Простой народ ненавидит Годунова, стоит за меня.

– Нет, ваше высочество. Мы не считаем возможным находиться в вашем войске и возвращаемся на родину.

– Получили деньги и до дому, так? Делайте, что хотите. Вы еще пожалеете об этом.

– Позвольте откланяться, ваше высочество.

– Проваливайте, поганцы! Чтобы духа вашего тут не было.

Ротмистры вышли из шатра. Вскоре три сотни польских гусар покинули лагерь.

– Вот тебе и штурм, царевич. Боюсь, это было начало распада наемного войска, – сказал Мнишек и тяжело вздохнул.

Успех в сражении с войском князя Мстиславского общую обстановку сильно не изменил. Осада Новгорода-Северского продолжалась. Она раздражала, утомляла, а главное, не приносила результатов. Крепость стояла, даже получив серьезный урон.

Царские войска отошли недалеко, к Стародубу. Это всего девяносто верст. Воевода уже наверняка выслал в Москву гонцов с просьбой о помощи. Она придет. Бориска понял, какая опасность нависла над ним. Так что войска он пришлет.

Да еще подойдет срок платить наемникам. Остатка казны, доставленной из Путивля, на это не хватит.

Так оно и вышло. 1 января 1605 года в лагере вспыхнул бунт. Наемники ограбили обозы и ушли. Поляков у самозванца почти не осталось.

Обстановка на этой войне менялась ежедневно. Еще в начале декабря в Комарицкой волости на Брянщине народ поднял бунт. Оттуда прибыли ратники, привезшие плененных воевод, и крестьяне, пожелавшие вступить в войско Григория. Ушли наемники, пришли запорожцы немалым числом.

Военный совет не имел единого мнения. Кто-то стоял на том, чтобы продолжить осаду Новгорода-Северского и готовиться к сражению с московской ратью. Другие предлагали штурм крепости и наступление на Стародуб. Третьи говорили, что надо отойти в Путивль и закрыться там за каменными стенами.

Отрепьев оставил решение за собой, обещал объявить его на следующий день и прошел в свой шатер. Там он увидел Мнишека, собирающего вещи.

– А это что еще за дела? – спросил Григорий.

– Еду в Польшу.

– Вот как? Бежишь вслед за своей наемной ратью? Тебе тоже денег не заплатили?

– Надо ехать, царевич, иначе нельзя.

– Да? А может, голову тебе отрубить за то, что довел войско до распада?

– Ты ничего не понял. Я как раз за деньгами и еду. В Польше я быстро соберу их, налажу бесперебойную поставку средств, найму новых людей.

– Когда вернешься?

– А есть ли в этом смысл? Что тебе от моего присутствия здесь? В Польше я принесу тебе куда больше пользы.

Отрепьев задумался. В принципе, от Мнишека в войсках действительно толку мало. А в Польше он, глядишь, и вправду пригодится.

– Хорошо, – согласился он. – Езжай, но помни, что Москву я возьму без тебя и твоих наемников. У меня сейчас сила немалая. Надо только в кулак ее собрать. Я это сделаю, стану царем, пан Мнишек. Марина будет моей женой, даже если мне придется силой забрать ее у тебя. Не прогадай, магнат.

С отъездом Мнишека Отрепьев вновь собрал военный совет и объявил свое решение. Он сказал, что осада Новгорода-Северского будет снята. Войско пойдет в глубину России, в Севск Комарицкой волости, укрепится там и будет готовиться к решительным наступательным действиям.

Его доводы убедили войсковых начальников. Они знали, что в восставшей волости рать могла пополниться большим числом местных жителей. Вместо Мнишека воеводой был избран полковник Адам Дворжицкий, который с небольшим числом наемников остался при царевиче.

Войско Отрепьева через неделю без боя заняло Севск. Туда же повел царские войска Василий Шуйский, назначенный Годуновым вместо раненого Мстиславского. Главные события этой эпопеи были еще впереди.

Глава 18

В Севске Отрепьев не задержался. Его расчет на то, что войско здесь пополнится местными мужиками, полностью оправдался. Люди его уже ждали. Он ласково поговорил с ними, решил пройти еще десять верст и встать в Чемлыжском острожке.

Григорий сделал это не случайно. Он знал, что там еще недавно останавливался его знакомец, легендарный разбойник Хлопок Косолап. Оттуда его шайки совершали набеги на обозы купцов, успешно отбивали все атаки царских отрядов.

Укрепление было совсем небольшое, окруженное рвом и частоколом со сторожевой башней. Внутри четыре больших сруба и крохотная церквушка.

Григорий зашел сюда 18 января 1605 года. Его войско расположилось рядом, охватило острожек с трех сторон.

Вечером Отрепьев разделся до штанов и рубахи, прилег на лавку, застланную периной. Только сейчас он понял, как устал. Ян Бучинский расставлял дозоры, назначал смены. Дверь была не заперта на засов. От кого тут хорониться? Кругом свои, надежные люди, вражескому лазутчику сюда не пробраться.

Так думал Отрепьев и ошибся.

Дверь отворилась. В комнату вошел мужик в тулупе, шапка на глазах, видна одна борода.

Отрепьев вскочил, схватился за саблю.

– Да, Гриша, не заботишься ты о своей безопасности, – услышал он.

– Андрюша?

– Я, Гриша. – Холодов сбросил на скамью тулуп, рукавицы, шапку, прошел к столу, присел. – Здравствуй, царевич.

– Откуда ты? Как попал сюда?

– Не поверишь, через ворота прошел. Покуда твой сотник назначал стражников, они без присмотра остались. Во дворе осмотрелся, прикинул, где ты можешь быть. У дверей охраны тоже нет. Так и зашел.

– А не подумал, что если бы кто-то увидел тебя, то не стал бы спрашивать, кто ты и откуда, а пустил бы стрелу и прибил бы?

– Ты же меня, Гриша, знаешь.

– Ты неисправим. Ведь в годах уже.

– Князь говорил, что таких, как я да Фадей, только могила исправит.

– Верно говорил. Так для чего ты здесь?

– Решил проведать старого товарища.

– Соскучился, значит. – Отрепьев пересел к столу, подал руку Холодову. – Рад видеть тебя, Андрюша.

В дверь постучали, и в комнату вошел сотник Бучинский. При виде незнакомца, каким показался ему Холодов, он поначалу остолбенел, а затем выхватил саблю.

Отрепьев остановил его.

– Стой, Ян! Не признал, что ли, кто у меня?

– Ну да. Извини, великий князь. – Он спрятал саблю, потупился, чувствуя вину.

Отрепьев взглянул на него.

– Что, Ян, не поймешь, как Андрюша прошел в острожек мимо твоих казаков?

– Не пойму. Кто-то провел его. Я должен знать…

– Ты, Ян, изменников в сотне не ищи, нет их. Андрюша сам прошел. Да ты садись. – Григорий повернулся к Холодову.

– Расскажи, как попал в крепость.

Бучинский выслушал Андрюшу и ударил себя кулаком по лбу.

– Башка моя дырявая! Ведь хотел же в первую голову на ворота дозор поставить, да закружился.

– Да, плохо, Ян. Так же, как Андрюша, сюда мог враг зайти. И нашел бы ты своего господина мертвым в этой комнате.

– Великий князь, виноват, накажи.

– Ладно. Но на будущее бдительности не теряй. Враг может быть везде.

– Да, великий князь.

– Пора выслушать, что князь Губанов велел передать, – сказал Андрюша.

– Где теперь Иван Петрович?

– В Стародубе. Мы туда вместе с войском князя Василия Шуйского пришли.

– У князя Мстиславского? Он не подох еще?

– Не только не подох, царевич, а от ран поправляется. Бориска посылал Шуйского сменить Мстиславского, но тот и сам в силах быть воеводой. Князь Василий привел не менее тридцати тысяч воинов. Годунов повелел собрать все, что только можно. Вот как ты напугал его.

Отрепьев поднял голову.

– То ли еще будет, Андрюша!

– Не горячись, царевич. Рать против тебя серьезная. В Стародубе было тысяч двадцать, да еще Шуйский идет на Севск. Вчера утром тронулся. Всего это пятьдесят тысяч человек, четырнадцать пушек. А у тебя сколько воинов?

– У меня пятнадцать тысяч, может, чуть больше, тринадцать пушек. Люди в боях проверенные, умеющие воевать. Но мы отвлеклись. Ты говорил, что приехал передать слова князя Губанова.

– Поначалу скажи, что собираешься делать.

– Как – что? Неужто Иван Петрович этого не знает? Биться с войском Бориски.

– При таком перевесе у Мстиславского и Шуйского?

Отрепьев хмыкнул.

– Мстиславский уже показал, какой он воевода. Да и московские ратники не особо желают сражаться с законным наследником престола.

– Это все так, царевич, но сейчас у Бориски последняя возможность разбить тебя. Оттого он и послал сюда князя Василия Шуйского, весьма опытного воеводу.

– Который спит и видит, как бы быстрей сдох Бориска, дабы занять самому трон!

– Вот именно поэтому он заставит своих людей сражаться до полной победы над тобой.

– Все это только слова. Так что просил передать князь Губанов?

– Он узнал, что московская рать встанет в селе Добрыничи. Это менее десяти верст отсюда. Коли ты решишь воевать Мстиславского, то другого удобного времени для этого не будет. Но подойти к селу надо скрытно.

– Это и так было ясно. Что еще?

– Князь слышал, что Шуйский с Мстиславским готовят тебе неприятный подарок, но не смог узнать, какой именно.

– Разберемся по ходу дела, – сказал Григорий и спросил: – А ты приехал один или с Костылем?

Холодов улыбнулся.

– Куда же я без Фадея? Недалече он, мерзнет, меня дожидается.

– Значит, вам надо вернуться к Губанову?

– Да, и прямо сейчас.

– Ну, гляди. Привет от меня большой Ивану Петровичу.

– Передам.

– Фадею особый.

– И тому передам.

– А давай я тебя до реки провожу. Заодно и с Костылем встречусь.

Холодов отрицательно покачал головой.

– Не след, царевич, чтобы нас видели вместе.

– Ладно, тогда Ян тебя проведет.

Отрепьев взглянул на Бучинского, тот кивнул и сказал:

– Проведу, великий князь, только лицо гость пусть шапкой прикроет.

Григорий встал, подошел к Холодову, обнял его.

– Счастливо тебе добраться до князя, Андрюша.

– А тебе, царевич, исполнения всех твоих желаний.

Оставшись один, Отрепьев сел за стол.

«Эх, Андрюша, тебе бы с Фадеем бежать теперь подальше от Москвы и не появляться там, – подумал он. – Должен же понимать, что я не стану послушной игрушкой в руках московских и польских вельмож. Они рассчитывают, что я, как Федор, привязанный к жене, буду делать то, что им выгодно. Не за тем на Москву иду.

Да, без князей я ничего не добился бы. Они многое сделали для меня, но теперь собираются стоять надо мной, использовать в собственных интересах. Дабы сбросить зависимость, надо убрать всех тех, кто посвящен в тайну воскрешения Дмитрия. Таких людей немного.

Худо, что среди них верные товарищи Андрюша да Фадей. Князей не жалко, они сами никого не щадят, продвигают меня в своих целях. Человек, берущий власть, не должен проявлять слабость, иначе какой он правитель?»

Вернулся Бучинский и доложил:

– Проводил гостя, великий князь.

– Кто видел это?

– Только дозорные у ворот. Но это самые верные люди. Они сопровождали тебя еще из Сечи.

– Хорошо, Ян, садись.

Бучинский опустился на скамью против Отрепьева.

Григорий вздохнул и спросил:

– Слышал, что говорил Андрюша?

– Да, рядом был.

– Что скажешь насчет остановки войск Мстиславского и Шуйского в Добрыничах?

– Что сказать, великий князь? У царских воевод большое преимущество.

– Считаешь, что Мстиславский и Шуйский действительно рассчитывают на то, что мы нападем на их рать у села?

– Нет. По-моему, воеводы уверены в том, что ты начнешь отход в Севск. А вот тут напасть на нас будет весьма удобно. Бить в спину всегда легче, чем в лоб. А как бы ты сам поступил на их месте?

– Имея такую рать, я с ходу атаковал бы этот вот острожек.

– Тут леса, река, какая-никакая крепость. Опять-таки пушек у нас всего на одну меньше, чем у Мстиславского.

– Пустое! Стремительная атака на лагерь при таком численном перевесе была бы успешной. Я поступил бы именно так. Не понимаю, почему этого не делают Борискины воеводы.

С утра Отрепьев собрал военный совет, на который были приглашены начальники от сотников и выше.

Он доложил им обстановку, потом проговорил:

– Зачем московские князья выбрали для стоянки село Добрыничи? Для того, думаю, чтобы дождаться, когда мы снимемся отсюда и двинемся к Севску, избегая неравного сражения. При нашем отходе князь Мстиславский получит еще большее преимущество, ударит нам в спину, лишит обозов и пушек, не даст развернуться для обороны. Значит, отходить нам никак нельзя.

– А что изменится, если мы тут стоять будем, царевич? – подал голос атаман Дугайло. – Неужто московские князья откажутся от войны с нами? Имея такое количество ратников, они обложат лес и придавят нас у этого острожка.

– Верно говоришь, Петро.

Атаман гордо поднял голову. Мол, смотрите все, великий князь со мной по-свойски общается, по имени называет!

– Встав в Добрыничах, Мстиславский с Шуйским долго ждать не будут, – продолжал Григорий. – Через два дня они поймут, что мы не собираемся отходить, и начнут наступление. Перед этим мы будем окружены. Таков их расчет. Он привел бы к гибели нашего войска. Но ни Мстиславский, ни Шуйский не ожидают, что мы сами пойдем в наступление.

В комнате послышался ропот.

– Что, паны атаманы, сотники да ротмистры, неожиданное предложение? Да, я это понимаю. Но вы учтите, что даже если мы не разобьем все московское войско, то нанесем ему значительный урон. Это может заставить Мстиславского и Шуйского вновь уйти в Стародуб. На худой конец мы прорвемся через вражьи ряды и пойдем уже не туда, куда хотели нас загнать московские князья. У меня есть соображения насчет наших действий против московских войск у Добрыничей. Сейчас я доведу их до вашего сведения.

Доклад Отрепьева длился около получаса. Он подробно разбирал разные варианты развития событий. На словах все складывалось очень даже неплохо.

– Итак, панове, если мы атакуем противника первыми, то это уже даст нам преимущество. Князь Мстиславский не ждет ничего подобного. С Божьей помощью мы добьемся успеха. – Участники совещания одобрили план царевича и разошлись.

– Ты ведь выслал разъезды, Ян? Что они докладывают?

– Пока все тихо.

– Ты уверен в том, что они видят все подходы к острожку?

– Да.

– А к Добрыничам людей отправил?

– Отобрал пяток мужиков из деревни Вяты. Они тут охотой промышляют, знают все лесные тропки. Среди них отец и сын, мальчишка еще. Я был против, но мужик настоял.

– Сколько лет ему?

– Тринадцать, великий князь.

– Уже взрослый, можно сказать. И потом, кто обратит на него внимание? Отец за ним присмотрит, не даст совершить глупость.

– Дай-то Господь, великий князь. Они ушли до восхода солнца, сейчас уже смотрят за Добрыничами. Донесения к нам будут поступать с мальчишкой.

– Ну что ж, будем ждать.

Утром 20 января 1605 года Отрепьева разбудил Бучинский. На улице было еще темно.

– Чего тебе, Ян?

– Великий князь, извиняй, мальчишка от Добрыничей прибыл. Петюня Афанасьев.

Григорий тут же поднялся, быстро оделся и приказал:

– Давай его сюда!

Бучинский вышел и тут же вернулся с парнишкой, которому на вид можно было дать и все шестнадцать лет. Он был крепко сложен, высок ростом.

Мальчишка поклонился в пояс:

– Долгих лет тебе, великий князь.

– Тебе тоже, Петюня. Снимай тулуп и шапку, садись на лавку и рассказывай.

Петюня уселся и заговорил:

– Отец велел передать, что недавно к Добрыничам вышло московское войско. Ратников много, среди них пешие и конные стрельцы, иноземцы и татары. Теперь они разбивают лагерь вокруг села.

– Так, значит, много ратников?

– Очень много, великий князь. Отец сказал, считать будут, потом передадут, сколько именно.

– А пушки видел?

– Нет. Покуда из леса смотрел за селом и округой, их еще не было. Водицы бы попить?..

Григорий указал на бадью с ковшом на лавке у двери.

– Так вот она, пей, сколько влезет. А перекусить не желаешь? Казаки что-нибудь найдут.

– Нет, благодарствую. У нас в лесу еда есть. Из дома хлеба взяли, солонины.

– Ну, как хочешь.

– Отцу-то что передать?

– Пусть считает ратников, насколько это удастся, посмотрит, где встанут пушки и иноземцы.

– Понял.

– Да ты воды-то попей.

Парнишка подошел к скамье, зачерпнул ковшом из бадьи воду, выпил неторопливо, с достоинством, утер губы, повернулся к Отрепьеву.

– А теперь дозволь удалиться.

– Погоди. – Отрепьев достал из мошны несколько монет. – Возьми. Это тебе за верную службу.

Глаза мальчонки заблестели.

– Благодарствую, великий князь, слыхал про твою щедрость, теперь увидел ее. Отдам отцу, он разделит на всех.

– Это тебе, Петюня. Мужиков я отдельно награжу.

– Еще более благодарю. У меня никогда не было своих денег.

– Теперь будут. А возьмем Москву, жить будете достойно, в достатке, без грабежей и поборов.

Парню бы радоваться, но он вдруг сник.

– Ты что, Петюня? – спросил Отрепьев.

– Жаль, матушка с сестрицей не дожили до этих дней.

– Сожалею, Петя. От чего померли?

– От голода.

– Да, голод многих погубил. А вина в том лежит на царе Борисе. Теперь ступай. Путь у тебя далекий и непростой.

После завтрака Отрепьев вновь созвал военный совет, на котором было окончательно решено вечером идти на Добрыничи. Военные начальники разошлись по своим отрядам и сотням.

Григорий приказал полковнику Дворжицкому задержаться и сказал:

– Я иду с твоим отрядом, пан гетман.

– Надо ли, ваше высочество? – озадачился полковник. – Ваше место здесь, в ставке.

– Наследник престола должен быть со своим войском, – ответил Отрепьев. – А пойду именно с тобой, чтобы показать казакам, с которыми у твоих гусар достаточно непростые отношения, что все воины для меня равны.

– Но это опасно, ваше высочество.

– Вся моя жизнь была опасной. Но ничего, Бог сберег. Коли за справедливое дело стоим, то сохранит и далее.

– Отчаянный из вас монарх получится, ваше высочество, – с улыбкой проговорил Дворжицкий. – Король наш при всем желании шляхты не решится воевать с вами.

– А зачем нам воевать, пан полковник? Мы можем договориться по-хорошему. Надеюсь не только поладить с королем и шляхтой, среди которой у меня и сейчас много товарищей, но и склонить их к совместной борьбе против Крыма!

– Как далеко вы смотрите, ваше высочество. Нам бы этот бой выиграть.

– Мы должны это сделать. Готовь своих славных гусар. Не смею больше задерживать.

Дворжицкий ушел.

– Как же так, великий князь? Неужели ты пойдешь с поляками? – воскликнул Бучинский.

– И что?

– А моя сотня? Она должна охранять тебя.

– Твоя сотня, Ян, должна сражаться наравне со всеми. Поэтому она с запорожцами атамана Дугайло пойдет следом за нами.

– Да, великий князь, не скажу, что с охотой, но подчиняюсь.

– Вот и хорошо.

Тут стражник доложил, что от разведчиков явился Петюня.

Отрепьев приказал пропустить его.

Парень поклонился и выложил на стол кусок бересты.

– Что это, Петюня? – спросил Отрепьев.

– Бумаги у нас нет. Отцу пришлось на бересте ножом царапать, как встало московское войско.

– Ладно, попробуем разобраться.

Неграмотный мужик не так уж и плохо начертил схему, разными значками указал места расположения отдельных отрядов и полков.

– Мне на словах поручено объяснить, где кто стоит и сколько там народа. А это мне поручено поведать.

– Да? Ну, давай, объясняй.

Парень наклонился и начал растолковывать Григорию значение каждой отцовской пометки, называть примерную численность неприятеля.

– Это сколько же всего, получается, войска у Мстиславского? – проговорил Отрепьев.

– Тысяч пятьдесят, не менее, – сказал Бучинский. – А у нас пятнадцать едва наберется.

– Я смотрю, значительная часть московской рати перебралась из поля на село?

– Это так, холодно в поле, – подтвердил мальчонка.

– А подойти незаметно к селу можно?

Петюня почесал затылок.

– Кто знает? Если ночью и небольшим отрядом, то, пожалуй, можно пройти по оврагу.

– Понятно. Пока передай своему отцу и его товарищам мою благодарность. Награду они получат после битвы.

– Нам и далее смотреть за лагерем?

– Конечно. Отдохнешь?

– Нет, великий князь, пойду. Отдохну в лесу, в берлоге.

– Что за берлога?

– Да в снегу вырыли нору. В ней тепло.

– Хорошо, ступай.

Петюня шмыгнул носом, поклонился и вышел.

Отрепьев прошелся по комнате.

– Ты понял, почему я спрашивал мальчишку о том, возможен ли скрытый подход к селу Добрыничи?

– Поджог! – тут же ответил Ян.

Григорий рассмеялся:

– Да, Ян, думаю, неплохо было бы поджечь село с разных сторон в ночь перед сражением. Это вызвало бы суматоху в московском войске. Для тушения пожара нужны люди.

– Я понял тебя. Этим следует заняться моей сотне.

– Нет, сотня – это много. Выбери десяток шустрых, отчаянных казаков. Пусть подготовят факелы. Дай им мужичков, дабы довели до села. Перед рассветом они должны парами пробраться в село и поджечь дома. Чем больше, тем лучше. Как срубы возьмутся огнем, эти люди могут уйти в лес.

– Дозволь мне самому вести их. Так надежнее будет.

– Ты нужен в войске. В сотне у тебя десятники и казаки толковые, так что доверить дело есть кому. Понял?

– Да. Исполняю. – Бучинский ушел к сотне.

Григорий присел за стол, глянул на бересту с пометками.

Мстиславский и Шуйский грамотно расположили лагерь. Одно непонятно, почему князья держат пушки в центре села, не выставили их на позиции? Наверное, они еще не определились, где те будут устроены.

После ужина из острожка вышел десяток всадников Бучинского, имевших при себе белые простыни и факелы. Следом по разным тропам пошли отряды Дугайло и других атаманов. Их вели комарицкие мужики. Последними лагерь покинули польские гусары во главе с Отрепьевым и полковником Адамом Дворжицким.

Тропы пролегали поодаль от проезжей дороги. Ратникам Отрепьева предстояло сделать большой крюк по заснеженным лесам, но это позволяло избегать нежелательной встречи с лазутчиками московских князей. Для создания видимости стоянки войска на прежнем месте были собраны отряды из мужиков, не имевших военного опыта. Атаманы выставили их там, где совсем недавно располагались их отряды, объяснили, что делать.

Отъехав от острожка, Отрепьев обернулся, посмотрел на лагерь. Внешне он выглядел как и прежде. Много костров, конные разъезды, люди возле походных шатров и шалашей. Григорий остался доволен.

Глубокой ночью войско Отрепьева вышло к селу. Переход дался нелегко, но был совершен скрытно. Об этом свидетельствовало спокойствие стражников в лагере неприятеля.

Григорий вызвал к себе атаманов, еще раз довел до них действия, убедился в том, что каждый из них знал, что ему делать. После этого он приказал им разойтись на позиции, определенные заранее.

Прибыл Бучинский, доложил, что рать встала на позиции атаки.

– Как твой десяток поджигателей?

– Пошел к селу, великий князь. Думаю, сейчас начнется.

Ян оказался прав. Тишину ночи неожиданно разорвали крики, выстрелы.

– Не получилось, великий князь, – сказал Бучинский.

Отрепьев сплюнул на снег.

– Да, попались твои поджигатели.

Пальба в Добрыничах утихла. Одновременно с этим весь лагерь пришел в движение. Трубили горны, кричали воеводы. Московские полки готовились к сражению.

Все это видел не только Отрепьев.

К нему подошел Дворжицкий и сказал:

– Ваше высочество, расчет на внезапный удар не оправдался. Московские воеводы знают, что мы рядом.

– И что? Прикажешь податься назад, распустить людей, дабы они растворились в лесу? А мы с тобой что будем делать? Тоже побежим отсюда? Нет, полковник! Уж теперь-то нам не остается ничего другого, кроме как вступить в бой с войском Бориски. Поднимай своих. Я подойду, и начнем.

– Что, по темноте?

– До того, Адам, уж светло будет.

На рассвете войско Отрепьева стояло в поле. Со стороны села подошла русская рать, развернулась в боевую линию.

Григорий выдернул из ножен саблю, поднял ее, рубанул воздух и крикнул:

– Вперед!

Первая линия, состоявшая из наемников, пошла в атаку долиной, дабы стремительным нападением разрубить войско Мстиславского. Тот угадал этот замысел и направил навстречу полякам полк правой руки под командованием князя Шуйского и отряды наемных иноземцев, которых хватало и у Годунова.

Полковник Дворжицкий по приказу Отрепьева развернул свои отряды и атаковал Шуйского. Князь Василий дрогнул и отдал приказ отступить. Поляки развернулись к селу, на которое наступали и запорожцы.

Вот тут-то Отрепьев и понял, какой именно неприятный подарок приготовили ему московские князья. Поляки увидели пушки, развернутые на окраине села, и большое число стрельцов. Прогремел орудийный залп, следом пищальный. Пальба не затихала. Уцелевшие гусары развернули коней и обратились в бегство. Они врезались в казаков, спешивших им на помощь, смяли их. Все смешалось. В итоге побежал весь правый фланг.

Московская артиллерия уже вела огонь по запорожцам, наступавшим в центре. Те пришли в смятение. Тем более что они видели, как в панике отступает правый фланг.

Московские полки перешли в контрнаступление.

Отрепьев поскакал к запорожцам, дабы остановить бегство. Его конь, пораженный пулей, споткнулся. Григорий влетел в сугроб.

Московские стрельцы видели это и вопили от радости. Но из-за клубов дыма они не разглядели, что царевича спас верный Бучинский. Он подскочил к нему и затащил на своего коня. Так, вдвоем, они и ушли с поля боя.

Остановить запорожцев было уже невозможно. Оставалось лишь бегство.

Но упорство в битве проявили пушкари. Они ударили по московской рати дружным огнем, что замедлило ее наступление и даже ненадолго остановило его. Донские казаки, прикрывавшие пушкарей, тоже дрались с яростным упорством. Почти все они погибли, но их мужество позволило остаткам войска Отрепьева отойти от Добрыничей.

Он пошел к Рыльску, перешедшему на его сторону.

Московские князья могли завершить разгром войска Отрепьева и победоносно закончить поход, но доклад стрельцов, видевших, как пал самозванец, остановил Мстиславского. Он отдал приказ не вести преследование, полагал, что с гибелью Дмитрия, ложного или настоящего, его войско, вернее то, что от него осталось, само распадется, поляки уйдут в Польшу, казаки – на Днепр и Дон. Воевода послал гонцов на Москву с вестью о разгроме армии самозванца.

Вместо преследования разбитого врага князья занялись другим делом. Кровавой потехой. Полякам они милостиво даровали жизнь и отправили на Москву, стрельцов, казаков и крестьян повесили посреди лагеря.

После казни Мстиславский все же хотел организовать преследование отрядов самозванца, но Василий Шуйский уговорил его не спешить с этим. После боя ратникам нужен был отдых.

На поиски тела Отрепьева был снаряжен специальный отряд, но ничего, естественно, не нашел. Однако это не смутило князей. Они вполне разумно посчитали, что труп главаря могли унести верные ему казаки. В общем, московские князья имели возможность одержать полную победу, но не воспользовались ею. В результате промедления рать Мстиславского подошла к Рыльску только через три дня, когда Отрепьев был уже в Путивле.

Даже в такой сложной обстановке он сумел сохранить самообладание, не бросил Рыльск на произвол судьбы, на разграбление и истребление. Григорий уже не имел больших сил, однако оставил в городе две с половиной тысячи своих воинов.

Когда рать Мстиславского и Шуйского подошла к Рыльску, ее вместо белого полотнища и повинных голов жителей встретил пушечный обстрел. Пришлось князьям разворачивать войска в боевые порядки, ставить орудия.

Правительственная армия, имеющая огромный численный перевес, две недели не могла взять город. Постоянный пушечный обстрел, попытки поджога деревянных стен – ничего не принесло результатов. Защитники крепости под прикрытием своих пушек сделали вылазку и сильно потрепали противника.

Видя, что город не взять, князь Мстиславский с согласия Шуйского приказал войску отступить к Севску. Но и тут не обошлось без неприятностей. Во время отхода защитники крепости вновь совершили вылазку и разгромили арьергард царского войска.

Князья подумывали о роспуске войска до весны, послали гонцов в Москву с просьбой об этом. Однако царь Борис приказал им оставаться на месте и готовить наступление на Путивль.

Он обещал прислать подкрепление из служивых татар. Они уже были в армии Мстиславского и Шуйского и проявили себя особенно жестко. Но больше всего начали зверствовать, когда от Годунова пришел приказ извести всю Комарицкую волость за мятеж и поддержку самозванца, не жалеть никого, ни стариков, ни женщин, ни детей. Вот тут татары показали себя.

Это была роковая ошибка Годунова. Известия о зверствах царской рати разнеслись по округе. К Путивлю потянулись обозы из уцелевших поселений. Потери, понесенные Отрепьевым у Добрыничей, восполнились быстро.

Покуда отряды Мстиславского разоряли Комарицкую волость, Григорий находился в Путивле. Он пришел туда с отрядом в полторы тысячи человек, но в скором времени его войско выросло во много раз. На сторону Отрепьева перешли гарнизоны и жители Оскола, Белгорода, Валуек, Царева и многих других городов и поселений. Настроение у ратников было боевое. Их возмущение действиями армии Годунова, превратившейся в карательную, не имело предела. Все рвались в бой. К тому же устоял Рыльск.

Отрепьев надеялся на помощь Польши и послал ротмистров в Краков. Сигизмунд отказал, однако Мнишек сумел переправить к Григорию несколько крупных отрядов наемников.

Февраль выдался морозным и снежным. Войско Отрепьева восстанавливало силы на зимних квартирах.

Вечером, когда за окном разыгралась метель, Отрепьев сидел в жарко натопленной комнате дома бывшего воеводы. С ним был его верный помощник, а теперь и спаситель Ян Бучинский, недавно избранный на казачьем кругу атаманом.

Неожиданно раздался стук в дверь.

Бучинский встал, придерживая саблю.

– Кто?

– Пан атаман, казак Демьян из стражи.

Бучинский повернулся к Отрепьеву.

Тот кивнул. Мол, пусть входит.

– Зайди! – приказал Бучинский.

Казак высунулся между своркой двери и бревенчатой стеной.

– Стража башни доложила, что прибыл какой-то вельможа из Московии до великого князя Дмитрия Ивановича.

– Ну что ж, раз прибыл, то пропустите и проводите. Только одного и без оружия.

– А с ним всего двое стражников.

– Тех в любой дом, коней в конюшню. Накормить, напоить и смотреть за ними.

– Я понял, великий князь.

– Ступай!

Стражник ушел.

Бучинский взглянул на Отрепьева и спросил:

– Ты догадываешься, кто это может быть?

– Не догадываюсь, а знаю, кто приехал ко мне.

– Неужто тот самый князь?

– Больше некому.

Отрепьев не ошибся.

В комнату вскоре вошел князь Иван Петрович Губанов, сбросил шубу на лавку и пробурчал:

– Ух, промерз! Ну и погода.

– Приветствую тебя, Иван Петрович.

– И тебя приветствую, царевич. – Губанов покосился на Бучинского.

При нем он мог называть Отрепьева только так.

– Гляжу, на сей раз ты не удивлен.

– Я ждал, что ты объявишься.

– С чего?

– Ну а как же? Ведь надо… – Григорий понял, что едва не сказал лишнего, оборвал фразу, повернулся к Бучинскому. – Ян, пойди распорядись, чтобы доставили ужин да вина хлебного. Надеюсь, не откажешься, князь?

– Сейчас не откажусь.

– Ну и хорошо. Ян, и стражу от дверей убери.

– Конечно, великий князь, не беспокойся.

– Ступай!

– Слушаюсь! – Бучинский покинул комнату.

Губанов присел у печки, взглянул на Отрепьева.

– Дошло до меня, что ты просил помощи у Сигизмунда.

– Да, просил, но получил отказ. Сам собираюсь в Речь Посполитую.

– Позволь узнать, зачем?

– А смысл сидеть зиму в Путивле? В Польше я расшевелю магнатов и смогу еще войска набрать. От Мнишека толку немного.

– У тебя есть казаки. Русский люд идет в Путивль, гонимый зверствами, учиненными войсками Мстиславского по прямому указанию Годунова. Зачем тебе ненадежные наемники?

– Казаки, да, согласен, князь. Это воины. А с мужиков что взять?

– Их надо обучить.

– Ты приехал для того, чтобы указать, что мне делать далее?

Губанов повысил голос:

– А не кажется тебе, Григорий, что ты много возомнил о себе? Да если бы не я и другие вельможи в России и в Речи Посполитой, то тебя давно уж не было бы.

Отрепьев усмехнулся.

– Но я есть, как видишь, живой и невредимый. Не я сижу у тебя в Новгороде, а ты у меня. Значит, вы заинтересованы во мне куда больше, чем я в вас. А что будет, если я прилюдно заявлю, что не являюсь царевичем Дмитрием Ивановичем, скажу, что все это – дело рук твоих и тебе подобных персон?

– Обнаглел.

– Жизнь заставляет.

– А сам-то сможешь оказаться от трона?

– Не о том мы речь ведем, князь.

– Вот это верно. Посему прислушивайся к тому, что я говорю. Мы одно целое, друг без друга уже не выживем.

– Давай к делу, Иван Петрович. С чем приехал?

– Здоровье Годунова ухудшается день ото дня. На Москве считают, что ему осталось недолго. Сына Бориски, которому в апреле будет шестнадцать лет, всерьез никто не воспринимает. Он, конечно, законный претендент на престол, умный, образованный юноша. Однако не править ему.

– Понятное дело. Править буду я.

– Кроме тебя найдется немало претендентов на престол. Князь Василий Иванович Шуйский, например, полк которого ты грамотно разбил у Добрыничей.

– А он-то с какого бока? – воскликнул Отрепьев.

Губанов согрелся, отошел от печки, присел на скамью у стола.

– Шуйские – представители суздальской ветви Рюриковичей. В отсутствие прямых наследников они имеют право на престол. Долго ли убрать Федора Борисовича после смерти отца?

– Я Федора Годунова в расчет не беру. Со мной Шуйским не справиться.

– Это как сказать. Хотя если мы будем вместе, предпримем ряд шагов против них, то да, не справиться.

– Только вместе?

– Конечно. Не обижайся, Григорий, но без меня и тех людей, которые стоят за мной, ты никто. Даже взойдя на престол, тебе лучше не ссориться с нами.

– Ладно, что еще скажешь такого, о чем не должен знать никто, кроме нас?

Губанов устроился поудобнее, расстегнул ворот рубахи. Теперь ему стало жарко.

– Мстиславский хотел распустить войско, но Годунов не дал, направил на разграбление Комарицкой волости. Но этим зима не закончится. В ставке Мстиславского принято решение идти на Кромы. Городок этот уже осажден воеводой Шереметевым. Если Мстиславский с Шуйским возьмут его, то это будет весьма кстати для них. Князь Василий не преминет причислить победу себе лично. А тебе больше нельзя проигрывать, Григорий. Образ неудачника может поставить крест на твоих надеждах на царствование.

– Когда Мстиславский пойдет к Кромам?

– Насколько мне известно, совсем скоро. В марте он должен взять острог.

– Мстиславскому и Шуйскому придется пройти боле ста тридцати верст, а в нынешних условиях это не так просто. Путь займет недели полторы, и то смотря какая погода будет.

– Нет, московская рать за неделю выйдет к Кромам.

– Хорошо, я понял тебя.

– Воспользуйся этой возможностью, Григорий, но сам с ратью не ходи, у тебя есть воеводы. Займись другими делами, покажи, что ты силен не только на войне. Создай какую-никакую власть в Путивле, облегчи жизнь людей хотя бы до весны. А там видно будет, что делать дальше. Хотя не исключено, что все решится в самое ближайшее время.

– Ты о здоровье Годунова.

– Не только, но о том говорить рано.

В дверь постучали.

Вошел Бучинский:

– Дозволь, великий князь?

– Входи, атаман.

– Дозволь заносить еду?

– Дозволяю.

Губанов принялся за ужин.

– А моих людей накормили? – спросил он.

– Андрюшу и Фадея? – поинтересовался Григорий.

– Нет, со мной другие. Холодов и Костыль отправились на Москву.

Бучинский доложил, что люди князя сыты.

Вскоре слуги унесли посуду. Бучинский опять оставил вельмож наедине.

– Ты, князь, останешься на ночь?

– Да, останусь. Метель сильная, куда ехать? Надеюсь, найдется место для меня?

– О чем спрашиваешь? Конечно!

Вскоре князь Губанов уже спал.

Отрепьев позвал Бучинского, дабы обсудить положение с Кромами. Они решили немедля послать туда четырехтысячный отряд казаков во главе с атаманом Корелой. Ему предстояло дойти до крепости раньше Мстиславского, пробить осаду рати Шереметева, войти в Кромы и успеть подготовиться к обороне.

Царевич вызвал к себе Корелу.

Тот выслушал его повеление и спросил:

– Сколько у меня времени?

– Не более недели.

– В Кромах воеводой кто?

– Григорий Акинфиев.

– Слышал о нем. Крепкий начальник.

– Потому и держит осаду.

– Я понял. За неделю управимся. Нужен обоз с запасом еды и пороха.

– В этом тебе поможет атаман Бучинский.

– Хорошо.

– И помни, Андрей Тихонович, прорвать блокаду Шереметева мало, надо крепость удержать, когда к ней подойдут войска Мстиславского.

– Даст Бог, удержим. Пушки-то в Кромах есть?

– Несколько штук.

– Мы с собой кое-что возьмем. Выдержим осаду. Не бывать тому, чтобы нас, казаков, били стрельцы московские!

Отрепьев печально усмехнулся и заявил:

– Ступай, атаман! Как утихнет вьюга, начинай сбор.

– Слушаюсь, великий князь.

– Как будешь готов, сообщи. Выход только по моему личному распоряжению.

– Понял, великий князь. – Атаман Андрей Тихонович Корела вышел из комнаты.

Его казаки прошли более двухсот верст, опередили войска Мстиславского, в конце февраля с ходу пробились в острог.

Когда князь Мстиславский услышал о том, что в крепость прорвались четыре тысячи донских казаков, он только усмехнулся и заносчиво заявил:

– Мы под Добрыничами разбили пятнадцатитысячную рать самозванца, а тут всех вместе тысяч шесть за деревянными стенами и почти без пушек! За два-три дня возьмем.

Он приказал обстрелять Кромы. Однако защитники крепости быстро заделывали пробоины, тушили пожары и не несли серьезных потерь. До подхода Мстиславского они вырыли землянки под самой стеной, где и прятались от ядер. Более того, казаки Корелы выбили за вал стрельцов, овладевших им, и умудрились в кратчайшие сроки обнести крепость рвом. Те немногие пушки, которые были в остроге, они собрали вместе и по мере надобности переносили их с одной позиции на другую.

Так крепость и простояла до середины апреля.

Утром 13 апреля царь Борис проснулся в приподнятом настроении. После молитвы и трапезы он поднялся на вышку, с которой любил смотреть на Москву. Спустившись с нее, Годунов почувствовал головную боль, но не настолько сильную, чтобы звать лекарей.

Царь встретился с думными боярами, потом принял иностранных послов, с ними же начал обедать в Золотой царицыной палате. Ему становилось все хуже, но он терпел, старался не показывать слабость перед иноземцами.

Желая провозгласить тост, Борис поднялся из-за стола. Тут голова у него пошла кругом, кровь хлынула из носа и рта. Царь упал. Иностранцы поспешили ретироваться, прибежали лекари.

Находясь в сознании, сплевывая кровь, Борис Годунов успел благословить сына Федора на царство и принять монашеский постриг под именем Боголеп. Потом он потерял сознание и в себя больше не пришел, скончался в опочивальне менее чем через два часа.

Тем же вечером из Москвы в Путивль отправился гонец князя Харламова. В летнюю пору он прошел бы эти шестьсот верст за десять дней. Весной же другое дело. Дороги превратились в непроходимую грязь. С реками дело обстояло еще хуже. Посему гонец прибыл в Путивль на шестнадцатый день, к вечеру 29 апреля.

Его тут же провели к Отрепьеву.

– Я от князя Харламова, царевич, у меня всем новостям новость!

– Да говори же!

– Ух! На Москве помер Борис Годунов.

– Что? – Григорий на мгновение оторопел.

– Тринадцатого числа сего месяца от удара во время обеда с иноземными послами умер царь Борис Годунов. Он благословил на царство сына своего Федора Борисовича, – размеренно проговорил гонец.

Григорий подошел к нему.

– Дай я тебя расцелую. Ян, рубль мне.

Бучинский передал ему деньги. Отрепьев тут же вручил их гонцу в благодарность за такую новость.

– Как звать тебя, воин?

– Василь Тургин, холоп князя Харламова.

Отрепьев неожиданно отшатнулся, с подозрением посмотрел на гонца.

– Что-то я такого холопа у князя Харламова не помню. А ты Степана Закатного знаешь?

– Нет уж Степана, зарезали его еще в прошлом году дома у одной вдовы. Да, я знавал его. Гуляли на Москве на славу. Да ты никак не веришь мне, царевич? Так у меня грамота от князя есть. Ее подписал и Иван Петрович Губанов, будучи в столице.

– Кого из холопов Губанова знаешь?

– Андрюшу Холодова, Фадея Костыля. Они тебе большой привет передавали. Только я не пойму, почему так. Кто они, а кто ты?

– Не важно, давай грамоту.

Отрепьев посмотрел бумагу и вновь стал обходителен и ласков.

– Устал?

– Ох и не говори, царевич, с ног валюсь.

– Ты тулуп-то сними, здесь жарко. Есть поди тоже хочешь?

– Да, проголодался. Спешил, исполняя приказ князя, а дороги теперь какие, и сам знаешь. – Гонец снял тулуп, аккуратно сложил на скамью, встал у входа.

– Проходи к столу, – сказал Отрепьев, взглянул на Бучинского. – Ну и что застыл, Ян? Организуй ужин для гонца, скажи, чтобы хлебного вина подали да постель приготовили.

– Да, великий князь.

– И не распространяйся о смерти Бориски, а то народ еще загуляет, после не остановим.

– Да, великий князь. – Бучинский бросился исполнять приказ Отрепьева.

– Значит, Борис успел перед смертью благословить сына Федора на престол? – уточнил Григорий.

– Слышал, успел. Только его всерьез никто не воспринимает. Москва, царевич, тебя ждет.

– Так ждет, что тамошние воины дерутся со мной?

– Это люди служивые, подневольные. Они приказы выполняют. А у меня еще одна новость для тебя есть.

– Говори.

– Царь успел послать к Кромам боярина Петра Федоровича Басманова с сильным отрядом. Но князь Харламов велел сказать, что наступления Басманова тебе опасаться не стоит. Напротив, надо ждать известий от него.

– От Басманова, который стоял против меня в Новгороде-Северском и за это был жалован в бояре?

– Да, царевич, от него.

Слуга принес ужин, выпивку. Гонец набрался так, что его пришлось уносить из-за стола.

Но наутро он был в порядке и на отдохнувшем коне пошел на Москву.

Отрепьев ликовал. Его главный, самый сильный соперник умер. То, что он благословил сына на царство, пустяки. С ним-то он расправится. До трона оставалось совсем немного.

Беспокоило Григория только войско Мстиславского, покуда сдерживаемое атаманом Корелой в Кромах. Но туда шел Басманов. Он показал, как умеет драться. Это объединенное войско может стать серьезной преградой на пути к трону. Без сражения не обойдется, а кто победит в нем, еще большой вопрос.

Но произошло неожидаемое. Из Кром в конце марта прибыл гонец от атамана Корелы. Новость, которую он принес, буквально оглушила Григория. Князь Петр Федорович Басманов, защитник Новгорода-Северского и вельможа, близкий к Годунову, прислал грамоту, в которой объявлял, что готов принести присягу царевичу Дмитрию Ивановичу вместе со всем войском. Так же поступят князь Голицын, Прокопий Ляпунов из рязанского дворянского рода со своей немалой дружиной и боярин Салтыков Михаил Глебович.

Радости Отрепьева не было предела. Он тут же написал письмо Басманову, в котором прощал ему прежние обиды. Борис приказал всем воеводам срочно прибыть в Путивль, войскам же перейти под командование Ляпунова и атамана Корелы.

5 мая Григорий торжественно встречал в Путивле князей Басманова, Голицына и боярина Салтыкова. В его свите находились князь Василий Михайлович Мосальский и окольничий Михаил Михайлович Салтыков. При сдаче Путивля они не пожелали служить Отрепьеву, однако видели, что народ поддерживает его, узнали про гнев Годунова, готового повесить их за сдачу крепости, и присягнули царевичу.

В резиденции Отрепьева был дан праздничный обед. Затем воеводы поклялись в верности царевичу Дмитрию Ивановичу. Басманов вручил Отрепьеву грамоту о присяге всего московского войска и рязанской дружины.

Жителям Кром пришлось не по душе, что великий князь Дмитрий принимает у себя московских воевод. Это было объяснимо. Раны от зверств карательных отрядов Мосальского еще кровоточили. Народ не успокоился до тех пор, пока Отрепьев не выдал ему на расправу с десяток служивых татар.

10 мая после ужина Григорий вызвал к себе князей Мосальского и Голицына. Петр Басманов с Салтыковым уже отправились к войску, готовили его к походу на Москву.

Когда князья прибыли в большую комнату, Отрепьев предложил им сесть за стол. Он велел Бучинскому позвать подьячего Богданова, доставить хлебного вина с хорошей закуской.

Все было исполнено быстро. Все выпили за успех великого дела. Потом Бучинский покинул комнату.

Отрепьев оглядел оставшихся и сказал:

– Я пригласил вас не только для того, чтобы выпить. Дело у меня к вам, князья, и к тебе, Иван. – Это относилось к Богданову.

– Слушаем тебя, царевич, – за всех ответил Мосальский.

– А дело такое. На днях мое войско двинется на Москву. Там сын Бориса Годунова, царевич Федор. Вельможи, которые были близки к Бориске, и патриарх Иов настроены как можно быстрее возвести его на трон. Надо лишить их такой возможности.

Князья и подьячий не без удивления посмотрели на Отрепьева.

Тот усмехнулся.

– Не разумеете? А все проще простого. Вам с отрядом, численность которого определите сами, надо выехать на Москву, поднять там бунт, захватить жену Бориски Марию, сына Федора, дочь Ксению, вывезти их из Кремля и убить.

Князья переглянулись.

– Убить? Я не ослышался? – прошептал Мосальский.

– Не ослышался, Василий Михайлович. Но вам, князья, марать руки не придется. Это сделает Иван Богданов. Ведь так, подьячий?

– Сделаю, великий князь. Невелика забота, двух баб да юнца удавить.

– Нет, Ксению, дочь Бориски, не трогать. Ее судьбу буду решать я. Ты, князь Голицын, поместишь царевну у себя на подворье, под охраной из надежных людей. Обращаться с ней по-царски, но не выпускать никуда.

– Да, царевич, сделаю.

– Ну тогда удачи. Помните, от вас во многом зависит судьба трона. Стану царем, никого милостью не обделю.

– Нам может помешать патриарх Иов, – сказал князь Голицын.

– После смерти Марии Годуновой и царевича Федора ему придется покинуть кафедру. Не сделает это добровольно, принудим. Действуйте быстро и аккуратно. Народ поддержит вас. Я побеспокоюсь об этом.

Заговорщики выпили еще по чарке, откланялись и вышли из комнаты.

Бучинский тут же привел туда дворян Наума Михайловича Плещеева и Гаврилу Григорьевича Пушкина. Отрепьев радушно принял их, усадил за стол, передал свитки.

– Это грамоты для жителей Москвы. Вы должны немедля отправиться в столицу, читать их там, где только возможно, но обязательно при большом стечении народа. Остановиться безопасно на Москве есть где?

– Есть, царевич, не беспокойся. Грамоты зачитаем, все исполним, – сказал Плещеев.

– Тогда с Богом.

– Благодарствуем.

Дорога в столицу государства была открыта для самозванца.

Глава 19

Войско Отрепьева пошло на Москву через Орел. Крестьяне, посадские и служилые люди встречали Григория торжественно, преподносили ему дары, заявляли о чести служить сыну Ивана Васильевича Грозного. Крепости и города, стоявшие на пути, сдавались без боя. Воеводы сами переходили на сторону Отрепьева, либо их выдавали жители.

На привале к Отрепьеву прибыли стрельцы из Астрахани, до которой было более тысячи верст. Они привезли с собой своего воеводу Михаила Богдановича Сабурова, закованного в цепи.

– А чего вы его ко мне тащили? Сами устроили бы суд над ним.

– Так он же родственник Годунова, – сказал стрелецкий сотник. – Мы подумали, нужен тебе будет как доказательство того, что Астрахань за тобой.

– Хитрецы. Ну а коли сами судили бы, то какой приговор вынесли?

– Не знаю, великий князь. Воевода не лютовал, зазря не наказывал, за службу спрашивал, но так и надо.

– Людей не обижал?

– Такого не было. Коли подвергал наказанию, то за дело.

– А зачем в цепи заковали?

– Да вроде так положено, царевич.

– Понятно. Стрельцы, спасибо вам за службу. Отдыхайте, обедайте. Ян, давай сюда этого воеводу, да вели сперва цепи с него снять.

Вскоре Бучинский ввел в шатер изможденного, но не утратившего достоинство человека. Тот не стал кланяться, приветствовать Отрепьева.

Григорий же, напротив, проявил любезность:

– Приветствую тебя, воевода.

Сабуров покачал головой и проговорил:

– К чему ненужные речи? Ты вор и самозванец! Слушать тебя мне зазорно. Вели казнить меня, да и дело с концом.

– За что же мне казнить тебя, Михаил Богданович? За исполнение присяги перед царем Борисом? Так то не преступление, а твоя обязанность.

Сабуров с недоверием посмотрел на Отрепьева.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что оставишь меня в живых?

– А зачем мне твоя смерть?

На пороге появился казак из охраны.

– Обед, великий князь.

– Вносите.

Слуги поставили блюда на стол и удалились.

В шатер зашел Бучинский, сел на скамью, держась за рукоять сабли.

Отрепьев указал Сабурову на стол.

– Признаешь ты меня или нет, дело твое, а перекусить не помешает. Присаживайся, воевода.

– Я не голоден.

– Да ладно тебе. Садись.

Бучинский поднялся и спросил:

– Тебе помочь, воевода?

Сабуров сел за стол.

Отрепьев налил в чашу вина, пододвинул к Сабурову.

– Выпей по русскому обычаю с дороги.

– Не буду.

– Боишься, отравлю? Ох уж мне эти вельможи. – Отрепьев взял его чашу, отпил пару глотков. – А теперь?

– Не желаю.

Григорий наклонился к нему и спросил:

– А чего ты желаешь, Михаил Богданович?

– Этого ты мне не дашь.

– Так скажи, а я уж решу, дать или нет.

– Свободу.

– Куда ж ты пойдешь-то?

– Найду куда.

– Хорошо, ты свободен. – Отрепьев кивнул на Бучинского. – Атаман даст тебе коня, и езжай с Богом. Никто тебя не тронет. Сегодня. Выступишь против меня, не обессудь. Тогда у нас совсем другой разговор будет.

Через пару часов рать Отрепьева двинулась к Орлу и под вечер подошла к нему. Григорий там не задержался. После пира по случаю вступления в город законного наследника престола он двинул войско на Тулу.

Утром 1 июня 1605 года в Красное село у Москвы въехали Наум Плещеев и Гаврила Пушкин с двумя десятками казаков. У ворот своего подворья их встретил боярин Степан Иванович Соболев, заранее предупрежденный о приезде гостей.

Плещеев и Пушкин прошли в дом, там позавтракали и рассказали боярину о том, какое задание дал им царевич.

Тот выслушал их и сказал:

– Грамоту царевича лучше всего зачитать с Лобного места. Там всегда многолюдно. Но станут ли люди слушать?

– Сперва скажу, что на Москве потребуется твоя помощь, – заявил Пушкин.

– Что надо сделать?

– Впереди нас людей своих пустить. Пусть кричат про грамоту от царевича, увлекают за собой москвичей.

– Это можно.

– Толпа наберется немалая. При ней нас брать не станут, это вызовет недовольство, а то и бунт. Теперь о том, станут ли нас слушать. – Пушкин протянул боярину свиток с обращением царевича к москвичам. – Прочитай и скажи, что об этом думаешь.

Боярин посмотрел текст.

– Да-а, написано сильно, правдиво, доходчиво. Согласен, люди слушать будут. Но какой результат ждет Дмитрий Иванович? Открытый бунт послание вряд ли вызовет.

– Это, Степан Иванович, уж извиняй, не твоя забота.

Через несколько часов гонцы Отрепьева уже подходили к Лобному месту. Перед ними бежали люди и кричали о прибытии на Москву посланников царевича Дмитрия. Народу становилось все больше. Когда Плещеев с Пушкиным взошли на Лобное место, вокруг него уже стояла густая многотысячная толпа. Никакого войска сейчас не хватило бы на то, чтобы разогнать ее.

Пушкин поднял руку. Народ постепенно успокоился, примолк. Тогда Наум Плещеев зачитал послание. Он четко и громко выговаривал каждое слово. Народ внимательно слушал его. То же самое делали и стрельцы, стоявшие на стенах Кремля.

– Страшитесь гибели, временной и вечной, страшитесь ответа в день суда Божьего, смиритесь и немедленно пришлите митрополитов, архиепископов, мужей думных, ближних дворян и дьяков, людей воинских и торговых, бить нам челом, как вашему царю законному, – прочитал Плещеев последние строки послания.

Толпа взревела от восторга.

В Кремль в это время уже прорвались князья Мосальский и Голицын со своими ратниками. За ними следовала толпа.

Бояре в страхе разбежались кто куда. Стража сложила оружие, понимая, что иначе мигом будет разорвана в клочья.

В зале на троне сидел бледный Федор Борисович, рядом стояла его мать, вдовая царица Мария Григорьевна. Ксению она спрятала.

Князья пустили перед собой ратников с наказом взять всех и вести во двор, к повозке. Их люди стащили Федора с трона, погнали на выход.

Вдовая царица на коленях подползла к Мосальскому.

– Как же так, Василий Михайлович? Ведь ты мужу моему на верность присягал!

Мосальский скривился, а Голицын приказал:

– Быстро отвезти их на подворье Годуновых и там охранять. Мы подъедем.

– Дочь! – закричала вдовая царица. – Пощадите ее, ироды!

– И где она? – спросил Голицын.

– В соседних палатах прячется.

– Убирайте ее! – повелел князь.

Его люди выволокли вдовую царицу во двор следом за Федором. Там они усадили их в закрытую карету, чтобы толпа не видела их и не разделалась с ними. Она выехала из Кремля.

Голицын же прошел в соседние палаты.

– Царевна, выходи! Даю слово, что с головы твоей и волоса не упадет. Не хочешь по-хорошему, Ксения Борисовна? Воля твоя. Но я позову сюда разъяренных людей. Они найдут тебя. Ты и сама знаешь, что будет тогда.

Ксения вышла из потайной дверки и спросила:

– А какова цена слову твоему, князь?

– Высокая. Возьми все необходимое из своих палат и возвращайся. Поедешь ко мне. На моем подворье тебе будет оказан достойный прием. И давай, царевна, живее, покуда народ на самом деле не вломился сюда.

Ксения собралась быстро. Она понимала всю опасность своего положения.

Князь хорошо знал великокняжеский дворец. Он тайными ходами вывел ее к Москве-реке, где их уже ждали повозка и охрана. Они проехали на подворье Голицына.

А народ тем временем громил палаты. Плещееву, Пушкину и их людям пришлось успокаивать буйных. Мосальский объявил повеление царя Дмитрия арестовать всех Годуновых, Сабуровых, Вельяминовых, от себя добавил, что их подворья подлежат разорению. Толпа, дорвавшаяся до безнаказанного разбоя, бросилась по домам названных вельмож.

Плещеев и Пушкин объехали еще несколько людных мест Москвы, где зачитали обращение «истинного наследника». Там это тоже вызвало бунт. Простой люд громил и подворья бояр, ничем не связанных с Годуновым. Буйный выдался день. Волнение успокоилось только с наступлением темноты.

Подворье патриарха Иова было взято под охрану со строгим приказом не выпускать из него владыку, который во время бунта пытался образумить народ. Он продолжал обличать самозванца, расстригу и вора, призывал православных хранить верность царю Федору Борисовичу.

В тот же день, 1 июня Отрепьев с войском перебрался в Тулу. Там, в доме воеводы, он ожидал сообщений из Москвы и получил их через сутки. Известие, доставленное гонцом князя Мосальского, вызвало у него выдох облегчения. Замысел удался. Григорий ликовал.

Вместе с ним радовался и верный атаман. Он приказал доставить в залу хлебного вина.

Слуга явился не только с выпивкой и закуской, но и с сообщением о том, что к царевичу прибыл князь Губанов.

– Этого-то чего принесло? Опять учить будет? Надоел, – заявил Отрепьев.

– Так повели не пускать. А я прикажу казакам гнать его из Тулы, как пса шелудивого. Кто он теперь для тебя, великий князь? Холоп обычный, – проговорил Бучинский.

– Покуда нет, не холоп. Рано еще гнать его.

Григорий распорядился пропустить князя Губанова, поставить на стол третью чашу.

Тот по своему обыкновению вошел в залу как к себе домой, отодвинув слугу.

– Приветствую, царевич.

– Рад, Иван Петрович. Какие дела на этот раз привели тебя ко мне?

– Весьма серьезные. Нам поговорить надо, Дмитрий Иванович.

– У меня от атамана Бучинского секретов нет.

– А напрасно. Душа нараспашку, это хорошо для простолюдина, но не для наследника престола. Ты не должен доверять случайным людям.

– Это кто случайный? Бучинский? Он прошел со мной весь путь от Сечи до Польши, а теперь и Москвы, спас меня от смерти у Добрыничей.

– У тебя, Дмитрий Иванович, только я воистину доверенный человек. Ладно, еще твои товарищи с юности, Андрюша да Фадей. Все остальные – случайные. Давай закончим пустые речи. – Князь взглянул на Бучинского. – Атаман, я прошу тебя покинуть залу и обеспечить секретность переговоров, а также надлежащий уход за моими людьми и конями.

Бучинский с ненавистью посмотрел на Губанова.

– Иди, Ян, и не держи обиды на князя, – сказал Отрепьев. – Сделай все, как надо. После разговора я позову тебя, и мы продолжим праздник, так некстати прерванный.

Атаман вышел.

Губанов расстегнул ворот рубахи, присел на скамью, к столу.

– Не рано ли празднуешь победу, Григорий?

– Так почти все уже сделано, Иван Петрович. Я имею в виду восхождение на трон.

– Вот именно, почти и восхождение. Я в курсе, что на Москве проведены задержания наших противников, по сути отлучен от кафедры патриарх Иов, не имеющий сейчас особого влияния. Но требуются и другие шаги, Гриша.

– Подскажешь какие?

– Подскажу, за тем и приехал. С восхождением на престол мешкать не след. Посему связывайся с Мнишеком, пусть везет в Москву свою распрекрасную Марину. Патриарха надо низложить, назначить нового. Через Собор сделать это будет непросто. Принимай решение самостоятельно, внешнюю сторону потом уладишь. Посылай людей в Горицкий монастырь, дабы они привезли Марию Федоровну на Москву, где она прилюдно должна признать тебя сыном. Возврати из ссылок всех ее родственников, верни им имущество, чины. Я переезжаю на Москву. Обо мне и о князе Харламове поговорим позже, но мы должны занять высокие посты. Надеюсь, ты не забыл, кому обязан восхождением на престол?

Отрепьев кивнул.

– Я ничего и никого не забыл, Иван Петрович, и ты в этом скоро убедишься.

– Еще тебе надо сделать вот что…

Князь Губанов говорил, Отрепьев делал вид, что внимательно слушает.

Потом он спросил:

– Кто с тобой приехал, Иван Петрович?

– Товарищи твои Андрюша Холодов, Фадей Костыль, Семен Кравец, оказавшийся под рукой, и еще двое стражников.

– Небольшая охрана, Иван Петрович.

– А чего мне опасаться? Мой главный защитник – ты.

– Это так.

– С товарищами встретиться желаешь?

– Не сегодня, позже, на Москве.

– Хорошо.

– Выпьешь за успех нашего дела?

– Нашего? – В голосе Губанова послышались пренебрежительные нотки. – Да, за это грех не выпить.

Отрепьев налил в чашу вина.

Губанов выпил, закусил соленым огурцом, поднялся.

– Покуда все, я на Москву. Ты ожидай столичных вельмож. Завтра они должны прибыть в Тулу. Прими их приветливо, милостиво. Разбираться и карать позже будем.

– Согласен.

– Ладно, Григорий, поехал я.

– Проводить?

– Не стоит.

В залу тут же вошел Бучинский и сразу спросил:

– Великий князь, почему этот самый Губанов до сих пор поучает тебя?

– А что? Он человек мудрый, его не грех и послушать.

– Не мудрый, а хитрый. Я сослал бы его куда подальше, лишив титула.

Отрепьев внимательно посмотрел на Бучинского.

– Сослал бы, говоришь, Ян?

– Без промедления и сомнения. Вместе, извиняй, великий князь, с твоими товарищами. Не след царю якшаться с холопами из простолюдинов. Или ты намерен возвысить их?

– А почему нет? Да так, что выше некуда.

– Как это? – не понял Бучинский.

Отрепьев указал на лавку.

– Садись и слушай внимательно. Кто у тебя, Ян, самый надежный десятник или сотник, которому ты доверяешь безоговорочно?

– Есть такой человек, великий князь. Ты его тоже знаешь. Прежде он был рядовым казаком, теперь сотник. Это Аким Кустарь.

– Это тот, кто был с отрядом в Польше?

– Да.

– Ты спросил, как это выше некуда? Отвечаю. Отправить на небеса.

– Не хочешь ли ты сказать, великий князь, что решил извести Губанова и его верных людей?

– Они мне больше не нужны, более того, опасны. Эти люди не дадут мне самодержавно править, потому как не без оснований считают, что своим возвышением я обязан им. Ты, Ян, сейчас же пойдешь к Кустарю и передашь ему мой приказ взять с собой два десятка самых надежных казаков и догнать отряд князя Губанова. В двадцати верстах от города есть Старый лес, по нему проходит дорога на Москву. Очень удобное место. Там Кустарь должен будет напасть на отряд Губанова и перебить всех. С князем едут пять ратников.

– Но тогда зачем высылать два десятка? Хватит и одного.

Отрепьев покачал головой:

– Плохо ты знаешь Холодова и Костыля. Они в бою пятерых твоих самых лучших казаков стоят. Вот почему я настаиваю на высылке в лес двух десятков. При таком раскладе ни Андрюша, ни Фадей не отобьются. Кустарю передай, что немало казаков может полечь. Как выполнить задание, пусть на месте решит сам сотник.

– Дозволь, великий князь, не Кустарю, а мне возглавить десятки.

– Нет, Ян, я ценю твое рвение, но тебе нельзя быть замешанным в этом деле.

Бучинский кивнул.

– Я все понял.

– Ступай. По возвращении Кустарю сразу же ко мне.

Отпустив Бучинского, Отрепьев поднялся, встал под образами и истово перекрестился. На душе у него было погано. Ведь он только что приговорил к смерти своих товарищей, которые не раз выручали его, помогали во всем. Князь Губанов не в счет, его не жаль, он с самого начала вел свою игру и пожертвовал бы Григорием в любую минуту, а вот Андрюша и Фадей? Такова доля государя.

Он налил себе полную чашу вина, выпил. Взялся за ендову, она была пуста.

– Казак! – крикнул Отрепьев.

В залу заглянул охранник.

– Да, великий князь!

– Принеси вина, да побольше!

– Но нам, охране, это запрещено.

– Тогда слугу кликни, бестолочь.

Явился слуга. Принес полную ендову крепкого хлебного вина.

Кустарь, проинструктированный Яном Бучинским, вел своих людей по московской дороге. Он выслал вперед дозор из двух казаков.

Вскоре один из них вернулся к нему и доложил:

– Лес за изгибом дороги, до него саженей сто. Где-то в пятидесяти шесть всадников. Едут спокойно, единым отрядом. Нападения не ожидают, это заметно, но облачены в кольчуги, хорошо вооружены.

Кустарь быстро принял решение:

– Лунин, тебе в обход леса справа. Как выйдешь к середине, пятерых казаков с лучником к дороге в засаду. Сам с другими выходишь на ту сторону леса, движешься по дороге навстречу всадникам.

– Понял, Аким.

– Пошел!

Еще пятерых казаков с другим лучником Кустарь отправил в обход до середины леса слева.

Казаки быстро выполнили приказ. Когда небольшой отряд князя Губанова вошел в лес, его там уже поджидали засады, навстречу выдвигались пять казаков Лунина, а вдогонку скакали столько же во главе с Кустарем.

На въезде в лес по нужде приспичило Фадею Костылю. Он остановился, хотел соскочить с коня, посмотрел на дорогу, и нужда тут же пропала.

– Сзади казаки! – крикнул Фадей.

Холодов тут же отреагировал на это:

– Прорвемся. Князь в середину, остальным прикрывать по бокам, я тараном, Фадей со спины. Пошли!

Отряд, ведомый Холодовым, обнажил сабли и рванул по лесной дороге. Путь ему перекрыли еще пять казаков, ждавших на выходе из леса.

– Ну вот… – Больше Андрюша ничего не сказал.

Стрела, выпущенная справа, пробила ему шею. Он захрипел и рухнул на землю. Конь его встал на дыбы и рванул к казакам.

Фадей заорал:

– В круг! Принимаем бой. Князь в середину.

Но тут стрела слева ударила в кольчугу, пробила ее и вонзилась в сердце.

После этого на оставшихся ратников и князя навалились казаки с дороги и из леса. Все четверо были изрублены мгновенно.

Сотник Кустарь, помня наказ атамана, тут же прошел в дом воеводы.

В гостевой зале его ждали изрядно подвыпивший Отрепьев и вполне трезвый Бучинский.

Григорий мутными глазами посмотрел на сотника.

– Ну что, Аким, исполнил приказ?

– Исполнил, великий князь.

Отрепьев потянулся за чашей, но Бучинский забрал ее.

– Извиняй, Дмитрий Иванович, но хватит.

– Хватит так хватит. Говори, как все было.

Сотник рассказал о недавнем событии и заявил, что всегда готов выполнить любое задание.

– Так уж и любое?

– Да, великий князь.

– Ну, тогда завтра выдвигайся на Москву. Найдешь там подворье князя Харламова. Запомнил? Ивана Дмитриевича Харламова.

– Харламова, запомнил.

– Возьми с собой десяток, больше людей не потребуется. Всем переодеться в простых жителей, собраться у подворья к наступлению сумерек, как стемнеет, зайти внутрь, убить Харламова, его семью и всю челядь. Потом все поджечь и уйти. Покуда Москва волнуется, задание выполнить несложно. Сделаешь, сотник?

– Сделаю, великий князь.

– И баб с детишками не пожалеешь?

– Ты приказал, я исполню.

– Понятно, ты хороший сотник. Пора выдвигать в атаманы. На Днепр таковым и поедешь. О выполнении задания доложишь Яну. Ступай!

Кустарь направился к выходу.

– Аким, погоди, – окликнул его Бучинский.

– Что? – Сотник повернулся к нему.

– Ты ничего не забыл?

– Ах, господи, забыл. Никаких бумаг при князе не было, а деньги вот. Как-то из головы вылетело. – Кустарь полез за пазуху.

Отрепьев махнул рукой и сказал:

– Не надо. Раздай деньги казакам, которые были с тобой.

– Но там много…

– Все, уйди, Кустарь.

– Благодарствую, великий князь. – Сотник поклонился и вышел.

Отрепьев сел за стол, вновь потянулся за чашей.

Бучинский опять хотел воспротивиться, но Григорий рявкнул:

– Это еще что за неповиновение? Против кого идешь, атаман? В сотники или десятники захотел? Я царь, могу прихлопнуть тебя, как надоевшую муху, могу возвысить.

Бучинский отнял руку от чаши, потупился.

– Виноват, великий князь.

Отрепьев наполнил чашу, выпил всю, посмотрел на Бучинского:

– Не обижайся, Ян, это не я злюсь, а вино. Ты должен понять, что я переживаю.

– Я понимаю, Дмитрий Иванович.

– Ну вот, хоть иногда начал величать по имени-отчеству. Помоги мне, Ян, дойти до опочивальни. В сон потянуло.

На следующий день, 3 июня Отрепьев как ни в чем не бывало ожидал делегацию из Москвы. Ближе к полудню Бучинский доложил ему, что казачьи атаманы запросили встречи с ним. В это самое время в Тульский кремль въехало московское посольство.

– Кто прибыл из стольного града? – спросил Григорий.

– Князья Воротынский, Трубецкой, Телятевский, Шереметев, думный дьяк Власьев, дворяне, гости.

– То есть те люди, которые не имеют реальной власти. Пусть ждут. Зови казаков.

Бучинский улыбнулся и заявил:

– Такой милости, великий князь, атаманы не забудут.

– Зови. – Григорий безразлично махнул рукой. – Передай заодно архиепископу Игнатию, дабы был готов привести к присяге московских гостей.

Отрепьев переговорил с атаманами, подтвердил все свои обещания, данные им ранее, пообщался с архиепископом Рязанским и Муромским, который должен был занять патриаршую кафедру вместо Иова. Лишь через два с лишним часа он принял делегацию из Москвы.

Первым делом она вся присягнула на верность новому царю. Это притом что был жив Федор Борисович. Потом Отрепьев выслушал вельмож и повелел им готовить столицу к его торжественному въезду. На том разговор прекратился. Расстроенные князья и дворяне уехали восвояси.

4 июня к Григорию прибыли другие бояре, которые тоже приняли присягу. В тот же день заезжал к нему и английский посол. Григорий обещал ему вольность и неприкосновенность.

А на Москве волнения вспыхнули с новой силой. Арест царской семьи, изоляция патриарха показались недостаточным посланникам Отрепьева. Желая выслужиться, они устроили шабаш с телом царя Бориса Федоровича.

5 июня при большом стечении народа покойного царя из Архангельского собора перенесли в Варсонофьевский монастырь, где захоронили без отпевания как самоубийцу. Оттуда толпа двинулась к подворью Годуновых, требуя суда над Федором и его матерью, вдовствующей царицей Марией Григорьевной. Стрельцы, охранявшие подворье, разогнали толпу.

Бушевал народ и у патриаршего подворья. Князья Мосальский и Голицын помнили приказ Отрепьева, но выжидали более подходящего времени для расправы и над царской семьей, и над патриархом.

Это время настало.

10 июня патриарх Иов добился выезда с подворья и совершал литургию в Успенском соборе. Поначалу все шло спокойно, как всегда, но вдруг в храм ворвалась вооруженная толпа, посланная туда Мосальским и Голицыным. Их люди растолкали прихожан, спихнули патриарха с алтаря, сорвали с него панагию и поволокли на выход. Владыка Иов и в этот момент не переставал взывать к любви, к верности законному царю Федору Борисовичу, называть Отрепьева тем, кем он и был на самом деле.

На патриаршем подворье ему позволили переодеться в одежду чернеца, затем бросили в телегу и отправили в заточение в Старицкий монастырь. После этого толпа ворвалась в дом и разгромила его.

Мосальскому и Голицыну оставалось убить Федора Борисовича и мать его Марию Григорьевну. Здесь толпа была уже не нужна. Напротив, стрельцы перекрыли все ближние улицы.

На подворье Годуновых въехали только князья, подьячий Иван Богданов и трое верных стрельцов. Они ворвались в палаты Федора, где была и его мать. Богданов тут же схватил вдовствующую царицу, бросил ее на пол, навалился и принялся душить.

Федор попытался защитить мать, но стрельцы тут же оглушили его. Подьячий задушил и бесчувственного юношу.

Князья велели объявить на Москве, что вдовствующая царица и сын ее Федор Борисович отравились ядом. На подворье привезли заранее подготовленные гробы, баб для обмывания тел. Покойников похоронили в Варсонофьевском монастыре рядом с могилой Бориса Годунова, тоже без отпевания.

В тот же день в Тулу Мосальским был отправлен гонец.

Узнав об устранении последнего препятствия, Отрепьев объявил войску о начале выдвижения к Москве.

На следующий день он вышел из Тулы, 16 июня прибыл к селу Коломенское и встал на берегу Москвы-реки. Известие об этом было отправлено в столицу. Оттуда явились знатные вельможи, дворяне, служивые и торговые люди, простой народ. Отрепьеву поднесли хлеб-соль, разную утварь, царскую печать. В ответ Григорий повелел дать пир.

На следующий день он принимал представителей местного крестьянства и посадских людей, говорил с ними ласково, обещал быть им отцом.

В Коломенском рать Отрепьева простояла три дня, покуда шло согласование с Боярской думой его вхождения в столицу. В это время была послана делегация в Горицкий женский монастырь за Марией Федоровной, в монашестве Марфой. Рассылались повеления об освобождении всех ее родственников, готовилась передача им имущества, приводились в порядок разграбленные подворья.

Казаки и стрельцы принялись наводить общий порядок в городе. Москвичи сразу почувствовали твердую руку нового правителя.

Отрепьев вызвал в стан князя Голицына. Тот прибыл 19 июня под вечер и немедленно был проведен в шатер царевича.

Григорий удалил оттуда Бучинского и спросил князя:

– Как чувствует себя Ксения Борисовна, Василий Васильевич?

– Плачет, Дмитрий Иванович.

– Узнала, что стало с матерью и братом?

– Скрыть это было невозможно.

Отрепьев усмехнулся.

– Ничего, совсем скоро ей будет не до того. Ты предоставил Ксении отдельные палаты и прислугу?

– Все так, как ты велел. Только прислуге и делать-то нечего. От еды отказывается, воду пьет да молится.

– Ты приставь к ней баб строгих. Не ест, пусть силком кормят. Могут и ремнем стегануть. Это лекарство лучше всего приводит в чувство.

– Извини, Дмитрий Иванович, когда ты намерен встретиться с ней? Спрашиваю не из праздного интереса, а дабы подготовить все.

– Василий Васильевич, придет время, скажу. Но скоро.

– Я понял. Мне возвращаться на Москву или остаться здесь?

– Оставайся, чего зря мотаться. Я завтра сам поеду в столицу.

– Понял, государь.

Отрепьеву весьма приятно было такое обращение, посему он не делал замечаний тем людям, которые называли его подобным образом.

Царевич Дмитрий торжественно въехал в Москву 20 июня. К этому дню его ратники подготовили новую одежду, начистили сапоги, шлемы, копья, латы, все, что могло блестеть. В начале процессии двигались поляки во главе с полковником Дворжицким, за ними трубачи и литаврщики, барабанщики, духовенство, князья и бояре, конные дружины немцев, литовцев, казаки и стрельцы. Отрепьев ехал на белом коне в дорогой одежде, золоте и драгоценностях.

На Москве звонили все колокола. Улицы были буквально забиты народом. Люди радостно приветствовали законного наследника.

В Кремле он тут же направился к Архангельскому собору, где встал на колени у гроба Ивана Васильевича Грозного. Народ следовал за ним и плакал.

После торжеств Григорий сделал то, что сразу же принесло ему славу справедливого и мудрого правителя. Он в два раза поднял жалованье служивым людям, велел оплатить все государственные долги, накопившиеся со времени царствования Ивана Грозного, отменил многие пошлины, строжайше запретил мздоимство и наказал судей, выносивших несправедливые приговоры. На Москве объявили, что Дмитрий Иванович каждую среду и субботу будет лично принимать жалобщиков на Красном крыльце. Он издал закон о возвращении хозяевам беглых холопов, кроме тех, которых господа отказывались кормить во время голода. Чтобы угодить народу, Отрепьев распустил иноземное войско, заплатил ему и повелел возвращаться на родину. Теперь он имел доступ к царской казне и мог сделать это. Григорий увеличил состав Боярской думы, присутствовал на каждом ее заседании.

Отрепьев быстро и с удовольствием вошел в роль правителя, однако официально таковым считаться не мог. Требовалось скорейшее венчание на царство. Это должен был сделать патриарх, но на Руси теперь такового не было. Тогда Григорий своей волей назначил на место сверженного Иова архиепископа Рязанского Игнатия. Тот принял кафедру и начал готовить венчание на царство.

Вечером того же дня, 20 июня, Отрепьев в сопровождении князя Голицына тайно приехал на его подворье, один прошел в палаты царевны Ксении. Та, по обыкновению, молилась. Григорий присел на скамью и посмотрел на дочь заклятого и поверженного врага. Ксения не поразила его своей красотой, как когда-то Марина Мнишек, но ему пришлась по душе зрелая прелесть царевны.

Она закончила молитву, перекрестилась, поднялась, взглянула на Григория, гордо подняла голову и спросила:

– Кто ты?

– Я, Ксения Борисовна, законный наследник престола Дмитрий Иванович.

– Так это по твоему приказу убили мою мать и брата?

– Нет. Тебя ввели в заблуждение. Зачем мне смерть Федора, не взошедшего на престол, и уж тем более вдовой царицы? Я вообще не собирался что-либо делать с вашей семьей. Жили бы вы на своем подворье или уехали куда. Ксения, твоих мать и брата погубил народ. Лютая злоба накопилась у людей не только на отца твоего царя Бориса, но и на всю семью.

– Я не верю тебе. И никакой ты не Дмитрий!..

Отрепьев рассмеялся.

– Ну да, расстрига, вор и самозванец.

– Именно так.

– Тогда кто отец твой, занявший трон коварством и кровью?

– Он законно унаследовал престол.

– Да, конечно. Только по своим собственным законам. Но все это пустые разговоры.

– Зачем ты приехал?

– Это уже лучше, дорогая.

Ксения все поняла и вспыхнула:

– Не называй меня так! Я никогда не буду твоей, цареубийца.

– Во-первых, я никого не убивал. Во-вторых, моей женой, естественно, ты не будешь, на это есть другая, гораздо моложе и краше тебя. В-третьих, как хочу, так и буду называть, потому что у меня вся власть. Ты станешь моей любовницей, наложницей, сожительницей. Выбирай, что для тебя приемлемей.

– Ты подонок. Для этого и оставил меня в живых?

– Да. Закрой рот и иди в опочивальню.

– Никуда я не пойду.

– Пойдешь.

– Нет!

Отрепьев скрутил девицу и уволок в опочивальню.

Потом он оделся и сказал ей:

– Смирись. Ты будешь со мной, покуда не приедет невеста. После я отпущу тебя и щедро награжу. Так что ожидай меня в любое время.

Григорий прошел в гостевую залу, где его ожидал князь Голицын.

– Ну и как тебе Ксения, Дмитрий Иванович?

– Я доволен! Но вот что хочу сказать. Сюда приезжать для встреч с ней не следует. Прознают злые люди, слухи пойдут, а мне это не нужно. Посему ты будешь тайно привозить ее в Кремль, когда я укажу, оттуда же и забирать.

– Понял.

– Проводи.

18 июля Отрепьев выехал в Таинское, где встретил Марию Федоровну, доставленную из монастыря князем Михаилом Скопиным-Шуйским. Он говорил с ней один на один в специально поставленном шатре.

Из села они приехали на Москву, где Мария Федоровна на особых условиях разместилась в Вознесенском монастыре. Она прилюдно объявила, что это ее сын.

21 июня состоялось венчание Отрепьева на царство под именем Дмитрия Ивановича, которое провел новоявленный патриарх Игнатий. Он добился своего, стал государем, царем и великим князем всея Руси. Но у него еще оставались враги, коварные и опасные.

Уже через несколько дней после коронации на Москве был раскрыт заговор, имевший якобы целью убийство царя. Главными заговорщиками были объявлены князья Шуйские, в первую голову Василий.

По повелению Царя они были схвачены. Василия Шуйского Отрепьев передал на суд Земского собора, где сам выступил обвинителем. Он был столь убедителен, что Собор единодушно приговорил Василия Шуйского к смертной казни.

25 июля его возвели на плаху при огромном стечении народа. У Лобного места невозможно было протиснуться. Однако в самый последний момент явился дьяк из Кремля и зачитал указ царя о помиловании князя Василия и отправке его в Вятку.

Народ не остался без зрелища. Шуйского свели с плахи, казнили дворянина Тургенева и купца Калачника, состоявших в заговоре.

Вместе с Василием Шуйским в ссылку были отправлены и его братья.

Но главным врагом Отрепьева был он сам.

Уже скоро народ и бояре стали проявлять недовольство царем из-за его следования иноземным, а не русским обычаям. Он носил польскую одежду, не спал после обеда, как в то время делали почти все русские люди, не мылся в бане, ел в пост мясо, любил погулять, ездил верхом на диких жеребцах, в общем, вел праздный образ жизни. А тут еще пошли все-таки слухи о том, что царь насильно держит в любовницах дочь Годунова Ксению.

Теперь наконец-то стала возможна свадьба новоявленного царя и Марины Мнишек. Сандомирский воевода торопился с этим, опасался, что король Речи Посполитой вознамерится отдать за русского царя свою сестру. Он сильно волновался по этому поводу. Когда в ноябре в Краков прибыл посол царя дьяк Афанасий Власьев, Юрий Мнишек поспешил туда, хотя прекрасно понимал, что повлиять на волю короля он не может никак, даже через самых высокопоставленных чинов. Но просто не мог оставаться в своих владениях.

К тому же ему нужны были средства хотя бы для отправки Марины в Москву. Многочисленные аферы привели к тому, что Мнишек оказался в долгах. Именно данное обстоятельство явилось главным доводом в пользу скорейшего замужества дочери. Ведь в этом случае он получал большую выгоду.

Дьяк Афанасий был принят во дворце, где заявил о намерениях русского царя Дмитрия Ивановича сочетаться браком с Мариной Мнишек. Король вопреки опасениям отца невесты поддержал выбор царя.

Сандомирский воевода ликовал.

12 ноября состоялась церемония заочного венчания, на которой русского государя представлял посол Москвы. Был дан обед, после которого состоялся пышный бал.

Марина с удовольствием вступила в роль царицы.

Отрепьев слал ей богатые дары, но просил Марину не спешить с приездом в Москву из-за срочных и неотложных государственных дел. На самом деле он увлекся Ксенией, которая смирилась с положением наложницы.

После обряда венчания уже не торопился и Юрий Мнишек. Он желал получить от Григория средства для переезда дочери в русскую столицу. Установившееся положение устраивало всех, пока из Москвы не пришли вести, не на шутку встревожившие и Марину, и ее отца.

Как ни пытался Отрепьев скрыть свою связь с Ксенией Годуновой, о ней прознали многие. Злые языки тут же сообщили об этом Мнишеку.

Невеста сразу засобиралась в дорогу. Мнишек отправил Григорию письмо с требованием срочно выслать денег.

Отрепьев понял, что зашел в своих любовных утехах слишком далеко, выслал деньги в Польшу, а бедную Ксению повелел заточить в монастырь.

2 марта 1606 года Марина с отцом и огромной свитой выехала из родного поместья. На дорогу до Москвы у них ушло два месяца.

Русская столица готовилась к приему новой царицы. 1 мая в пятнадцати верстах от Москвы Марину встречали дворяне, служивые люди, стрельцы, казаки.

На следующий день ее золоченая карета встала на берегу Москвы-реки. Марина с отцом прошли в специальный шатер, где их приветствовали бояре и князья.

Приняв богатые дары и выслушав речи вельмож, Марина со свитой продолжила движение и въехала в Москву. Будущую царицу сопровождали колокольный звон, пушечная пальба, гром литавр и барабанов. Тысячи людей смотрели на это.

Карета въехала в Кремль и остановилась у Вознесенского монастыря, где Марину встретила «мать» Дмитрия Ивановича инокиня Марфа, бывшая царица Мария Нагая. Там же с невестой увиделся и Отрепьев. Он подарил ей драгоценности, дал Юрию Мнишеку деньги для покрытия долгов в Польше.

Но Сандомирский воевода не спешил отправлять их на родину. Он намеревался в скором времени получить еще больше.

Марине предстояло вновь обвенчаться, но самое главное – короноваться. До нее такой чести не удостаивалась ни одна русская царица. И вот тут возникли сложности.

Марина оставалась католичкой, не могла сменить веру из-за запрета Папы Римского. Для нее главным обрядом была именно коронация, а не повторное венчание, так как брак уже состоялся в Кракове. Но русские бояре и духовенство настаивали на своем. Сперва венчание, потом коронация!

Отрепьеву пришлось пойти на некоторые хитрости.

8 мая в Столовой палате Кремля протопоп Рождественского собора совершил обряд обручения, на котором единственным представителем польской стороны был отец Марины Юрий Мнишек. Григорий настоял на том, чтобы невеста во время этой церемонии исполняла православные обряды. Расчетливая девица послушала жениха, была в русском платье, в сафьяновых сапогах. Она вела себя смиренно, показывала покорность мужу, согласие со всеми русскими обычаями и традициями.

После обручения в Грановитой палате состоялось так называемое прошение на царство. После него в Успенском соборе началась коронация. Случилось то, чего никогда прежде на Руси не бывало. Марина сперва стала русской царицей и только потом – женой царя. В Успенском соборе присутствовала большая польская делегация.

После коронации там остались только знатные чины. Протопоп обвенчал Лжедмитрия с Мариной. Бояре и князья тут же принесли присягу на верность царю и царице. Потом в Столовой палате Кремля начался свадебный пир.

Государь всея Руси Дмитрий Иванович с царицей пробыли на пиру недолго, удалились в свои покои. До свадебного ложе их проводили Юрий Мнишек и князь Василий Шуйский, возвращенный из ссылки и сумевший стать ближайшим к царю вельможей.

На Москве начались празднества, но горожанам было невесело. Они видели, что поляки ведут себя в русской столице как хозяева.

Отрепьев же не обращал никакого внимания на растущее недовольство народа. Он разгуливал по улицам в наряде польского гусара, повелел за Сретенскими воротами поставить потешную крепость, дабы показать, как он штурмовал бы Москву, если бы не получилось войти в нее мирно. Марина не отставала от мужа, не думала о том, что она русская царица.

Потехи продолжались уже более недели. Отрепьев потерял голову, совершенно утратил бдительность, присущую ему прежде, уверовал в то, что врагов у него больше нет. Как, собственно, и друзей, которые могли бы удержать Григория от падения в пропасть.

А она была рядом, рукотворная, созданная терпеливым князем Василием Шуйским. Он внимательно наблюдал за гульбой нового царя и царицы и понял, что настала пора активных действий. Поздно вечером 12 мая Василий собрал у себя верных ему бояр, купцов и служилых людей, вместе с которыми и составил план переворота.

Уже 15 мая Басманову доложили о заговоре. Он донес это до Отрепьева.

Тот только отмахнулся и заявил:

– Все это полная чушь. Кто может выступить против меня, когда Москва и вся Россия подо мной?

Григорий приказал наказать доносчиков.

Василий Шуйский меж тем, пользуясь гулянкой царя, выпустил из тюрем преступников, которым его верные люди выдали дубины и топоры. Он же повелел сократить иноземную охрану во дворце.

Наступил весенний солнечный день 17 мая. Отрепьев продолжал веселье во дворце. Все шло как обычно, покуда в четвертом часу по полудню неожиданно не ударили в набат колокола соборов и церквей.

Люди Шуйского, разошедшиеся по всей Москве, тут же подняли тревогу. Мол, иноземцы хотят убить русского царя. Они получили такой приказ из Польши. Государю Дмитрию Ивановичу срочно требуется помощь.

Москвичи повелись на хитрость Шуйского, бросились в Кремль и в заранее помеченные дома, где проживали поляки. Началось избиение и грабеж иноземцев.

Толпу, двинувшуюся к Кремлю, возглавил сам Василий Шуйский. Он проехал через Спасские ворота, держа в одной руке меч, в другой – крест, соскочил с коня возле Успенского собора и на глазах у затихшей толпы приложился к образу Владимирской Божьей Матери.

Потом Василий запрыгнул на коня, указал мечом на великокняжеский дворец и заявил:

– Вперед, православный люд, бить еретика продажного!

Шуйский первым рванулся на дворец.

Отрепьев услышал колокольный звон и поспешил узнать, что произошло. Брат Василия князь Дмитрий Шуйский ответил, что на Москве случился пожар. В гостевую залу вбежала встревоженная Марина.

– Ничего страшного, пожар, обычное дело, – успокоил ее Григорий. – Соберись, поедем посмотрим.

Но заговорщики уже ломились во дворец.

Отрепьев велел Марине спрятаться, сам же вооружился саблей. Рядом с ним встали Ян Бучинский, казаки, стрельцы.

Князь Петр Федорович Басманов повел стражу к бунтовщикам, пытался спасти положение. Его не послушали. Завязался бой, Басманов был убит.

Нападение оказалось столь неожиданным и коварным, что Отрепьев физически не мог организовать сопротивление. Толпа, подстрекаемая Шуйским, прорвалась во дворец.

На ее пути встали стрельцы.

Кто-то крикнул:

– Спасайся, царь.

Отрепьев бросился к окну, распахнул его и прыгнул во двор. Он упал неудачно, повредил ногу.

К нему подбежали верные стрельцы, пытались вытащить к подземному ходу Тайницкой башни, но Василий Шуйский просчитал этот ход. Путь был перекрыт.

Стрельцы вернулись обратно во дворец, встали на защиту царя, отбили атаку бунтовщиков. К стрельцам спешили на помощь казаки, и тогда Шуйский прибег к подлости. Он пригрозил стрельцам, что если они не отдадут Дмитрия, то их жены и дети немедленно будут казнены.

Защитники Отрепьева потребовали привести к ним инокиню Марфу. Князь Голицын сделал это.

К Марии Федоровне обратился стрелецкий сотник:

– Скажи, царь твой сын? Коли да, то мы умрем за него, а коли нет, то Бог ему судья.

Мария Федоровна под угрозой смерти отреклась от Отрепьева и тем самым решила его судьбу. Стрельцы отошли. На Отрепьева бросились бунтовщики и зарубили его.

Тела Отрепьева и Басманова были вынесены из Кремля через Спасские ворота на Красную площадь и брошены там. Три дня москвичи глумились над телом того человека, которого недавно торжественно встречали на Москве.

Не все радовались свержению царя. Многие выступили против. Но Шуйский безжалостно и быстро подавил ростки нового бунта.

Басманова похоронили. А тело Отрепьева, изуродованное и порубленное, было брошено в яму для упившихся бродяг, найденных мертвыми и не опознанных.

Продолжалась охота на поляков. Их ловили и убивали на месте, забирали все ценное. Немногие сумели вырваться из Москвы.

Казаки, не успевшие на помощь своему предводителю, организованно отошли от столицы. Им предстояло решить, что делать дальше.

Марина Мнишек спаслась чудом. Она была спрятана придворными дамами. Ее нашли тогда, когда страсти немного успокоились.

К ней пришли московские бояре и потребовали отречения. Марина сделала это, отдала все драгоценности, осталась в одном платье. Юрий Мнишек был задержан и ограблен.

Василий Шуйский хотел наказать и их, но братья уговорили его не делать этого. Он выслал Марину и ее отца в Ярославль. Там они прожили два года, затем по настоянию польского короля были отправлены на родину.

Через неделю после убийства Отрепьева по Москве поползли слухи о том, что ночью по улицам бродит его призрак. С этим люди связали и морозы, необычные для этого времени года. Мол, все это оттого, что мать-земля не принимает самозванца.

Чтобы прекратить слухи, Шуйский приказал откопать тело Григория и сжечь его. Так и было сделано. Потом кто-то предложил отправить прах Отрепьева в Польшу весьма своеобразным способом. Этот прах был забит в ствол пушки, направленный в сторону Речи Посполитой.

После выстрела кто-то весело выкрикнул:

– Отправляйся, вор, туда, откуда явился!

Так закончилась история беспрецедентного возвышения Григория Отрепьева.

Царем стал Василий Иванович Шуйский, но править ему довелось недолго. В 1610 году он был свергнут и насильно пострижен в монахи.

Россию ждали новые испытания. Над страной нависла угроза войны с Речью Посполитой, а государь, подобный Ивану Васильевичу Грозному, на престоле так и не появился. В том была великая беда всего русского народа.

Content

Александр Тамоников
Лжедмитрий. Царская плаха

Часть I. Гришка Отрепьев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II. Государь всея Руси Дмитрий Иванович

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19