Последняя из амазонок

Посвящается Лесли

Фригией странствовать мне доводилось, лозою обильной,

Где подвизаются сонмы фригийских мужей быстроконных.

С ними я был и в тот день, когда выпало мне лицезреть амазонок.

Жён, что в искусстве войны не уступят мужам и героям.

Гомер. Илиада

Так было положено начало амазонскому вторжению,

о коем не стоит говорить с пренебрежением как о

«женском» деянии. Ведь будь это так, они не разбили

бы лагерь в самом городе, близ холма Пникс, куда они

явились после того, как, продвигаясь к Афинам,

беспрепятственно разорили окрестные земли. А то, что

амазонки действительно побывали в городе, несомненно

и может быть подтверждено как сохранившимися с той

поры названиями, так и надгробными памятниками

павшим в том достопамятном сражении... Нам также

рассказывали о многих амазонках, которые погибли и были

погребены в стенах города, на том месте, что и по

сей день именуется Амазонеум.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Тесей

Книга первая

ВОСПОМИНАНИЯ ТИОНЫ

Глава 1

УКРОЩЁННАЯ АМАЗОНКА

В детстве я росла под присмотром няни, которая была укрощённой амазонкой. Конечно, такое выражение едва ли правомочно, ибо укротить представительницу этого народа так же невозможно, как приручить орлицу или волчицу, однако Селене (она носила имя богини Луны) ещё в детские годы пришлось покинуть родной «скил» — этим словом её соплеменники обозначали и семью, и отряд. Волею судеб она оказалась в Синопе, на берегу Чёрного моря, где познакомилась с обычаями и образом жизни оседлых народов. Впрочем, это не смогло заглушить голоса крови: в возрасте двенадцати лет, украв коня и оружие, девочка бежала домой, в Дикие Земли.

Когда Селена подросла и стала полноправной воительницей, она сражалась при Терновом холме против троянцев и дарданцев, при Халкедоне — против рифейских скифов и при Галисе — против пятидесяти сыновей Адмета. Зная язык эллинов, она одинаково хорошо проявила себя и в качестве посланницы, и в качестве предводительницы гиппотоксотов, прославленного отряда конных стрелков. Во время Великой Афинской битвы, когда Тесей и его союзники из двенадцати городов после нескольких месяцев ожесточённых боев отразили натиск женщин-воительниц, Селена командовала крылом амазонской армии.

Свои щит и узду она отдала в ущелье между Парнетом и Кифероном[1], там, где до сих пор сохранились могилы множества амазонок. Её возлюбленная Элевтера (что значит «Свобода») получила множество тяжких ран, и Селена пожертвовала собственной свободой ради освобождения подруги.

На службе у моего отца Селену никогда не заковывали в цепи и не сажали под замок, полагая, что слово амазонки надёжнее любых запоров. Так вот и вышло, что она достойно руководила воспитанием моим и моей сестры Европы, пока сестре не минуло четырнадцать, а мне одиннадцать лет.

Ты, старшая из моих дочерей, конечно, помнишь о кровавых событиях, которыми ознаменовалось то время. Каждый год я пересказываю тебе историю, произошедшую накануне праздника Боэдромии, в пору, когда светит двурогий полумесяц, прозванный мужчинами «амазонской луной». Ни одному мужчине — будь то отец, брат, муж или сын — не дано услышать сию повесть, ни целиком, ни даже в малой части, ибо все мы, даже ты, самая младшая, принесли священную клятву молчания, скреплённую кровью, пожертвованной нами при свершении Железного обряда во имя Ареса. Повторяйте за мной: та из нас, кто нарушит эту священную клятву, да падёт от руки ближней своей, чему порукою наше нерушимое слово.

А теперь, дети мои, встаньте. Ты, младшая, возьми сестёр за руки, и пойдёмте со мной на двор. Идём, мамины дочки, плоть от плоти и кровь от крови моей, там нас никто не потревожит. Сложите плащи вдвое, чтобы они были потолще, уложите их на землю и сядьте в круг, благо ночь нынче тёплая, прислонитесь спиной к стволам деревьев. А теперь образуем «лунный серп», именуемый также «двойной секирой». Я, находясь в его вершине, вновь возглашу вам песнь нашего сокровенного знания, вы же, дочери, внимайте каждому слову. Всякий стих, услышанный вами из моих уст, да будет запечатлён в памяти вашей отныне и навеки. Ты, старшая, которая по мере взросления слышит сию повесть каждую осень, внемли моему приказу: следи за моей речью, и коли мною невольно будет искажено звучание хотя бы одной строфы, укажи на это и поправь меня, ибо творимому нами священному обряду должна сопутствовать не легенда, а одна лишь непреложная истина. И когда со временем ты станешь пересказывать эту повесть собственным дочерям, помни и соблюдай мой завет: не изменяй в рассказе ни единого слова.

Селена сторонилась мужчин, ибо они распространяли вокруг себя ореол самомнения, называвшийся ею «анаэдор», что можно перевести как «бездыханность» или «бездушие». Эллинов она именовала не иначе как орясинами, имея в виду, что они скрипучие, негибкие и вообще производят такое впечатление, будто вытесаны из дерева. Эту характеристику она распространяла не только на мужчин, но и на женщин, как живущих в нашем поместье, так и по всей Аттике. Их поведение казалось Селене лишённым какого-либо смысла. Наблюдая за тем, как они торгуются на рынке или бранят слуг, она частенько опускала глаза. Потом мне стало известно, что амазонки поступают так, если, заметив нелепый или постыдный поступок, не желают излишне смущать допустившего оплошность.

В мужчинах Селену отвращала «глухота», то есть бесчувственность, способность походя раздавить насекомое, не услышав его писка, или, взрыхляя землю плугом, не чувствовать, как откликается почва на наносимые ей раны. Разумеется, Селена и её соплеменницы, как и все представители диких народов, были способны на ужасающую жестокость. Да смилуются боги над мужчиной или женщиной, оказавшимися на пути этих дочерей битвы, когда они с боевой раскраской на лице вступали на тропу войны, которую почитали стезей чести.

Амазонки верят в ненависть. Ненависть священна для Аты, Гекаты, Черной Персефоны и Ареса, которого, наряду с нимфой Гармонией, они считают своими прародителями. Высоко чтимая ими Артемида Эфесская[2], согласно их преданиям, является величайшей ненавистницей всего живого. Подлинное имя её переводится с языка амазонок как «безжалостная».

Более того, они утверждают, будто имя «Гармония» означает вовсе не «согласие», как принято считать у цивилизованных народов, но «злоба» или «вражда». Амазонки уверены в том, что матери ненавидят дочерей, а дочери — матерей, море ненавидит небо, а ночь — день.

Мир держится именно на ненависти, каковая, по их убеждению, есть драгоценнейший дар богов. Даже любовь — лишь оборотная сторона ненависти, предшествующей любви и живущей в сердцах влюблённых.

Недаром ритуал скрепления уз, совершаемый амазонками по достижении восьми и двенадцати лет, когда девочки обретают пресловутые триконы, или тройственные узы, непременно включает в себя дикую и непристойную драку, именуемую ими «вольным побоищем». Название справедливо, ибо дерущиеся и впрямь вольны делать всё, что угодно: пинаться, кусаться и даже вырывать глаза. Старшие амазонки, окружив проходящих посвящение, наблюдают за ходом схватки и нещадно охаживают кнутом тех, кого находят недостаточно рьяными бойцами. По глубокому убеждению амазонок, эта ритуальная драка запечатлевается в памяти навеки, и узы, образующиеся в ходе исполнения этого обряда, столь прочны, что ни одна из связанных ими воительниц не разорвёт их до конца своих дней.

Воспитывая меня и Европу, Селена постоянно раздавала нам плюхи и подзатыльники, и то, поверьте мне, были не шутливые, любовные шлепки, но полновесные затрещины — иные запросто сбивали с ног. Так же часто она ласкала нас, причём отец и мать нередко бранили её за неумеренное выражение любви в неподобающие моменты — например, в присутствии жрецов или старейшин. До шести лет мы частенько спали с нею в одной постели.

Щит и уздечка, отданные Селеной при сдаче в плен, вызывали у нас с сестрой величайший восторг. Отец никогда не вывешивал их на виду, как трофеи, ибо относился к Селене с уважением и не желал бесчестить её подобным напоминанием. По правде говоря, он был вовсе не прочь вернуть ей эти символы свободы, однако Селена ни в какую не соглашалась их принять. В результате реликвии хранились на чердаке, над родительской спальней.

Очень скоро мы с Европой научились открывать замок и завели обычай, забравшись на чердак, проводить там дни напролёт. Запах и вид этих предметов повергали нас в восторг и трепет. Нельзя было не изумиться великолепию упряжи, изготовленной из бычьей кожи, с отделкой из янтаря и слоновой кости. На правом ремне красовалось изображение грифона, нападающего на лося, на левом — лунного серпа. Трензель был из чистого золота.

Щит Селены, сработанный из медвежьей кожи, содранной с плеч, где она прочнее всего, проклеенный сухожилиями лося и обтянутый шкурой чёрного леопарда, ощущался в руке словно натянутый на раму звонкий бубен. Он был очень лёгок и в то же время чрезвычайно прочен.

От Селены исходил особенный запах. Матушка обычно не пускала её в хозяйские комнаты, объясняя это тем, что запах её пристаёт к одежде, волосам и даже к самим стенам. «Неужели вы не ощущаете его, дети? О боги, ну и вонища!» Частенько мать под взрывы нашего хохота выгоняла воспитательницу из дома метлой.

Впрочем, сама Селена терпеть не могла дома и входила под крышу лишь по принуждению, испытывая те же чувства, какие цивилизованный человек испытывает, оказавшись в гробнице. Помню, отец, желая сделать ей выговор за какую-то оплошность, призвал Селену в свою комнату и произнёс сердитую тираду. Амазонка никак не отреагировала: похоже, она просто его не слышала. Поначалу отец вышел из себя, но потом сообразил, что дочь вольных степей в четырёх стенах чувствует себя как в гробу и если он хочет добиться от неё отклика, то лучше ему говорить с ней под открытым небом.

Запугивать её было совершенно бесполезно. Мягкость действовала лучше, чем угрозы, однако даже самые щедрые подарки не заставили бы Селену пойти против своей воли.

Скромная и непритязательная во всём, Селена имела единственную слабость: она весьма гордилась своими великолепными волосами, чёрными как смоль и невероятно пышными. Трудно было поверить, что они принадлежат человеку. Мне эта чёрная волна более всего напоминала гриву дикой кобылицы.

Уход за волосами Селена позволяла себе лишь тогда, когда её не мог видеть ни один мужчина. Осуществлялся же он следующим образом. Сперва она делила все волосы пополам вдоль линии, проходящей через макушку, от уха до уха. Передняя половина на время зачёсывалась вперёд, а задняя делилась на четыре пучка, скреплявшиеся четырьмя серебряными зажимами.

Затем все они приподнимались с шеи, скручивались вместе в узел, как это принято у благородных женщин Кирены, и крепились на затылке ремешком из бычьей кожи, именовавшимся «кселла», который оборачивался вокруг головы четыре раза. Замечу, что кселла — это оружие, удавка. Концы ремня были отделаны накладками из лосиного рога с гравировкой в виде боевой секиры Ареса.

После того как задняя часть волос оказывалась прибрана, чёлка тоже зачёсывалась назад и скреплялась в конский хвост, образующий поверх узла нечто вроде волосяного гребня.

Такую причёску носили без головного убора или же покрывали фригийским колпаком из мягкой оленьей кожи. В любом случае она не только весьма эффектна (хотя бы потому, что благодаря ей женщина выглядит на голову выше своего истинного роста), но и служит защитным средством, чем-то вроде смягчающего удары естественного шлема. Самую основательную трёпку, какую когда-либо задавала нам матушка, мы с Европой получили как раз за то, что причесались на амазонский лад.

Каждую осень, в годовщину Великой Афинской битвы, Селена имела обыкновение «одалживать» из оружейной отца дротики, а из его конюшни — коня и исчезать в холмах на срок не менее двух недель.

Когда она пропала впервые, отец разослал людей на её поиски и даже объявил за поимку беглянки награду. Вскоре, однако, сделалось очевидно, что никаким всадникам Селену не догнать — и лучше даже не догонять, потому что мало кому захочется иметь дело с разъярённой амазонкой. Куда разумнее было предоставить Селене поступать по-своему: в конце концов, насытившись дикостью и одиночеством, она добровольно возвращалась к своему служению и в течение года исправно выполняла свои обязанности.

Наша воспитательница, несмотря на то, что мы с Европой изводили её просьбами и мольбами, никогда не рассказывала нам о своих приключениях, разве что иногда пела песни, на первый взгляд казавшиеся нелепыми, но, как мы стали осознавать позднее, исполненные глубокой мудрости.

Со временем эти побеги — их называли у нас в усадьбе «отъездами» — стали восприниматься если не как вполне нормальное явление, то, во всяком случае, как нечто неизбежное. Отец даже подшучивал по этому поводу, спрашивая у Селены, когда она собирается «выпорхнуть из курятника» в нынешнем году, чтобы он мог заранее нанять женщину, которая станет приглядывать за детьми в её отсутствие. Правда, Селена никогда на такие вопросы не отвечала и попросту исчезала в тот момент, когда на неё накатывало.

Местные простолюдины (разумеется, не в лицо, а только за глаза) называли Селену «Безгрудая», ибо, по народному поверью, слово «амазонка» происходило от эллинского «а мазос», то есть «без груди». В действительности это слово есть не что иное, как искажённое киммерийское «оома зиона» — «дочери кобылицы».

То было оскорбительное прозвание: киммерийцы, лишь недавно научившиеся обращаться с лошадьми, стремились унизить тех, у кого оспаривали господство над степными просторами. Амазонки платили им за это презрением, хотя и считали, что родством с лошадьми следует гордиться.

Сами они никогда не называли себя «амазонками», и Селена, да и то неохотно, использовала это слово лишь в разговорах с эллинами, для которых оно являлось единственно известным наименованием её племени.

Амазонские имена она переводила на греческий, например Алкиппа (Могучая Кобылица) или Меланиппа (Вороная Кобылица).

Деревенские парни вожделели Селену, как, впрочем, и всех девушек, а она, со своей стороны, была вовсе не прочь провести время с тем из них, кто был ей по нраву. Но вот тронуть её сердце или хотя бы добиться от неё ласковой улыбки считалось делом невероятно трудным. Оттаивала она, лишь поддавшись чарующему влиянию музыки, если подходящий ухажёр находил подходящую мелодию, однако это зачастую повергало её в меланхолическую грусть, делая ещё более отстранённой и одинокой.

Первоначально она была не единственной представительницей своего народа в Аттике. После Великой битвы в руках эллинов оказалось немало амазонок, получивших тяжкие раны на поле боя. Кого-то из них победители взяли себе на ложе, кого-то — в услужение, но и те и другие, восстановив силы, бежали, а содержавшиеся в оковах или взаперти умерли от тоски.

Селена же, связанная своим обетом, а потом и любовью ко мне и моей сестре, осталась — и скоро стала своего рода достопримечательностью. Горожане выискивали случай заглянуть в нашу усадьбу, чтобы хоть краешком глаза увидеть одну из тех, кого на языке скифов называли «ойорпатами», то есть «мужеубийцами».

«А правда, что её правая грудь отрезана, чтобы не мешала натягивать лук?»

«Неужто вы позволяете ей носить оружие?»

«И как это она ещё не сбежала?»

Такого рода вопросы нам приходилось выслушивать очень часто.

Как-то раз одна знатная женщина из квартала Мелита, тётушка царевича Аттика, с которым предстояло обручиться моей сестре, укорила отца за то, что его дочери растут под присмотром дикарки. «Чему может научить их женщина из варварского племени? Разве она покажет им, как чешут и прядут шерсть? Или обучит хорошим манерам, включающим умение вести себя скромно и не давать воли языку?»

Отец, однако, считал, что девочки должны расти не изнеженными и слабыми, а крепкими и сильными, умеющими бегать, скакать верхом, одерживать верх в состязаниях и совершать пешие ночные переходы. Кто мог научить нас всему этому лучше, чем командир крыла войска Амазонии? Пусть Селена и была дикаркой, но отец восхищался ею. Он опекал её, втайне гордясь своей пленницей так, как гордился бы ручной медведицей или львицей. Более того, ему льстила роль её защитника, ибо, если мужчины относились к Селене с подозрением и опаской, то женщины глядели на амазонку с нескрываемой ненавистью. А вот мы с сестрой обожали нашу наставницу, и всякое проявление недружественных чувств со стороны взрослых пробуждало в нас ярость, с которой трудно было совладать.

Надо заметить, что Селеной интересовались и важные особы. Сам Тесей, правитель Афин, свёл с нею знакомство. Он справлялся о ней и даже дарил ей подарки, которые она презирала и зачастую просто выбрасывала, чем повергала всех в трепет.

В весенний полдень на мой одиннадцатый день рождения царь собственной персоной прибыл в нашу усадьбу, чтобы поговорить с Селеной. Никто из старожилов не мог припомнить такого дня! По нашей улочке шествовала свита самого Тесея — царя Афин и Элевсина, владыки Крита и прилежащих островов, объединителя Аттики, поборника законов, устранителя нестроений, устроителя порядка и грозы разбойников.

Наш отец состоял в родстве с Тесеем: Аэтра, мать владыки Афин, и Поликаста, наша бабушка, были двоюродными сёстрами. Отец и его брат Дамон сопровождали Тесея в его давнем походе к Амазонскому морю, но никогда прежде нога великого царя не ступала на камни нашей усадьбы.

Он прибыл не пешком и не верхом, а на колеснице, ибо несколько дней назад сломал ногу и мог передвигаться лишь с помощью костыля. Впрочем, это не помешало Тесею вызывать всеобщий восторг: трудно было представить себе мужчину прекраснее. Мой отец слыл самым рослым человеком в округе, однако Тесей был выше его на целую голову и казался высеченным из дуба. Кожа его предплечий, отполированная солнцем, повергала меня в дрожь, а великолепные, ниспадающие на плечи кудри отливали блеском, наводящим на мысль о мехах диких оленей и куниц. Глядя на владыку Афин, было нетрудно понять, как Антиопа, царица амазонок, могла настолько поддаться его чарам, что покинула своих соплеменниц и даже участвовала в сражении против них на стороне этого монарха.

Легендарный герой был облачен в простую белую тунику с синей каймой и плащ ржавого окраса, застёгнутый золотой фибулой в виде морской губки. С этой застёжкой молва связывала любопытное предание.

Однажды, когда Тесей лишь недавно занял престол, некий простолюдин явился во дворец, дабы подать царю прошение. Ему объяснили, что владыка принимает ванну и никто не посмеет беспокоить его во время омовения. Проситель пытался спорить, у ворот поднялся шум, и царь послал узнать, в чём дело. Узнав же, Тесей приказал привести этого простолюдина к нему, выслушал просьбу прямо в ванне и вынес по делу благоприятное решение.

Многие знатные мужи, прослышав об этом, вознегодовали, ибо сочли случившееся умалением достоинства власти, но вот народу царский жест понравился. Простолюдины прониклись к Тесею любовью и доверием, а выражение «действовать из ванны» получило с тех пор широкое распространение в значении «обходиться без церемоний и проволочек», а также «рассматривать вопрос быстро, справедливо и по существу».

В благодарность признательный проситель подарил Тесею золотой амулет в форме губки, который царь ценил превыше всех других сокровищ и носил на своём одеянии вместо формальных знаков царского сана.

Славившийся простотой обхождения, Тесей и у нас в гостях вёл себя соответственно: отца называл не иначе, как «дорогим братом и другом», а дядюшку Дамона — «старым приятелем». По прибытии в дом он снял с себя венец и прочие царские регалии, отдал их в знак уважения на сохранение матушке и сестре, а сам уселся рядом с Селеной под раскидистым дубом, который впоследствии прозвали царским.

Местные жители, особенно те слуги и работники, которые поглядывали на амазонку с опаской или презрением, были поражены искренним почтением, с каким относился к «дикарке» и пленнице могущественный владыка.

Мы не слышали их разговора и лишь могли видеть, что беседа велась уважительно и серьёзно. Как потом выяснилось, царь сообщил Селене, что три месяца назад в сражении, имевшем место близ Чёрного моря, к востоку от родных степей амазонки, её возлюбленная Элевтера была тяжело ранена. Сообщение трёхмесячной давности доставили в Афины морем только позавчера, и Тесей, чтивший давние обеты, счёл своим долгом лично навестить Селену, чтобы она услышала печальную весть из его уст.

Любовные союзы амазонок всегда тройственны, и понятие «любовного треугольника» у них не имеет ничего общего с таковым у эллинов и иных цивилизованных народов. Их тройственные узы неразрывны, и они говорят, что любая из триконы всегда готова отправиться в Аид взамен подруги. Эти любовные союзы играют не последнюю роль в битвах, ибо троица возлюбленных, как правило, сражается бок о бок и каждая из них действительно бестрепетно отдаст жизнь ради спасения другой.

Именно такими подругами являлись Селена и Элевтера. Однако каковы бы ни были истинные чувства нашей наставницы, в беседе с царём она сохранила полное самообладание. Но мы с сестрой тайком следили за ней и в конце концов увидели, как она повесила на росшее на восточном склоне ближнего холма камфорное дерево амулет из кости и рога. Амазонки называют его «эстивал»; на языке же эллинов аналогов этому слову нет. Это как билетик, который человек оставляет для друга, чтобы дать тому возможность посетить вместо себя выступление хора или группы танцоров. Эстивал представляет собой своего рода ручательство, обещание отдать жизнь взамен жизни возлюбленной; в случае же неудачи он символизирует клятву воссоединиться с ней в царстве Аида.

Тесей, прекрасно разбиравшийся в варварских обычаях, после беседы с Селеной отвёл отца в сторонку и предостерёг его относительно возможных последствий. Поскольку Селена попала в услужение к отцу именно из-за своей подруги, новый обет мог освободить её от старого. Иными словами, существовала вероятность того, что амазонка обратится к отцу с просьбой отпустить её на волю. Или даже обойдётся без всякой просьбы.

Мой отец тоже это понимал. Будучи воинами, оба они знали, что воинственные варварские народы ценят честь превыше жизни и что подобное понимание чести вполне может побудить Селену к побегу.

Мы, дети, тоже осознавали такую возможность. Мы были наслышаны о романтической любовной истории, связывавшей нашего царя с амазонкой Антиопой, сражавшейся на его стороне во время Великой битвы. Возможно, Тесей до сих пор любил Антиопу, хотя та давно уже погибла. А может быть, он опасался магии Элевтеры, известной также под боевым именем Молпадия, что на языке скифов означает «Песнь смерти».

Наши девушки не сводили глаз с монарха, выискивая — и обнаруживая — в его поведении намёки на сердечную боль, хотя об истинном её источнике никто из нас не имел ни малейшего представления. Юнцов бесило то, что они, свободные люди, не находили в себе достаточно смелости, чтобы подойти к царю и заговорить с ним столь же непринуждённо, как эта пленница. До нашего детского слуха доносились их разговоры, сводившиеся к одному: «Что в ней такого, в этой необузданной, необразованной дикарке? Как может она иметь преимущество перед свободнорождёнными эллинами?»

Они ненавидели Селену и раньше, а зависть усилила их злобу до такой степени, что, как только царь со свитой покинули нашу усадьбу, ватага негодяев ворвалась в каморку Селены, располагавшуюся рядом с нашей с Европой спальней. Её утащили в темноту, а когда я и сестрёнка попытались поднять крик, наставница гневным взглядом заставила нас умолкнуть.

Сама она — в этом у нас не было ни малейшего сомнения — не стала бы звать на помощь, что бы с ней ни случилось. Правда, мы с сестрой всё равно побежали к родителям, но, как мы ни умоляли их поспешить на помощь, зная, чем может грозить Селене промедление, ни мать, ни отец торопиться не стали. Отец придерживался того мнения, что, управляя имением, как и командуя кораблём, следует порой позволять работникам или матросам «выпустить пар», пусть даже кому-то придётся стать жертвой их неистовства. Важно лишь, чтобы такие вспышки не были направлены против командования или власти. В тот миг я ненавидела своего отца.

Возможно, в его поведении сказалась неуверенность в себе: он тоже опасался побега Селены, но решительно не знал, как этому воспрепятствовать. В конечном счёте он, конечно, отправился взглянуть, что происходит, но без особой спешки. Мы с Европой порывались последовать за ним, однако матушка удержала нас.

— Дети, — сказала она, прижимая нас к груди, — Селена не такой человек, как вы или я, а дикое существо, способное легко вынести то, что совершено нестерпимо для тех, кто возрос в лоне цивилизации.

— Ты хочешь сказать, что с ней можно запросто проделать всё то, что проделывают селезни с уткой? — осведомилась моя сестра и за своё нахальство схлопотала звонкую оплеуху.

Матушка удерживала нас достаточно долго для того, чтобы возможное зло успело совершиться. Вернувшийся отец взглядом отпустил нас, и мы побежали к Селене.

Потом многие говорили, что пристыдили и унизили её, «сбили с неё спесь», но это совершенно не соответствовало действительности. Следовало понимать, что для женщины её племени не было унижения большего, чем плен и служение чужеземцу, а потому никакое насилие не могло добавить что-либо к уже свершившемуся. Оно могло дать основания не для мщения, а лишь для «алтары», союза с павшими, как называли это амазонки на своём языке.

В ту ночь Селена не убежала. Три вечера подряд она приводила нас с Европой в платановую рощу, служившую местом наших занятий, и рассказывала нам свою историю. Когда амазонка — раненая, тяжело больная или получившая знамение, сулящее неминуемую гибель, — чувствует приближение смертного часа, закон её народа требует, чтобы она «оставила завет». Воительница собирает своих дочерей, дабы поведать им историю своей жизни. Такого рода рассказ редко принимает форму последовательного изложения событий. Как правило, сны и видения занимают в нём столько же места, сколько реальные деяния. Я пересказываю вам услышанное от Селены буквально, не пытаясь разделить реальность и грёзы.

Начав с повествования о своём детстве, прошедшем в восточной степи, она рассказала нам, как через двадцать лет после её рождения к их берегам пристал корабль Тесея. Пленившись Тесеем, воинственная царица Антиопа бежала с ним в Афины, что повергло её соплеменниц в неописуемую ярость. Тогда Элевтера собрала все роды племени, и войско, усиленное вспомогательными отрядами мужчин из степных кочевых народов — скифами, меотийцами, фракийцами, народом башен, массагетами, тиссагетами и полусотней иных племён, — предприняло трёхмесячный поход на запад, к вратам нашего города.

Обо всех этих удивительных событиях Селена рассказывала нам с нарочитой торопливостью, словно вознамерившись поразить меня и сестру. Конечно, разве стала бы она даже заговаривать о «завете», не предчувствуя своего конца? Однако, отправляясь с нами в рощу, Селена брала с нас слово молчать, и мы из любви к ней, трепетного благоговения и привитого ею нам чувства долга это слово держали.

На третью ночь она повела нас к обвалившейся стене, которую мы, дети, называли Гадючьим гнездом, засунула руку по плечо в трещину и, пошарив, извлекла оттуда каменную гадюку — вялую и сонную, как всегда бывает в прохладную ночную пору. Яд этой змеи амазонки используют, чтобы вызвать состояние «адранейи», что может быть переведено как «безвозвратность».

Взяв гадюку за шею, Селена поднесла змеиную морду к своей икре, а когда ядоносные зубы вонзились в плоть, амазонка, не издав ни звука и не вздрогнув, отсекла голову змеи серпом. Раздвинув лезвием пасть, в которой красовались клыки длиною в сустав пальца, амазонка запела:

Каллос прекрасная, в оргии буйная,

Чьё сердце вещает, никем не услышано,

Обереги нас на поприще избранном!

А теперь, дочери и внучки, взгляните туда, на стену из голого камня, что соединяет загон для стрижки овец с воротами. Её хорошо видно в лунном свете. В полдень, последовавший за той ночью, Селена появилась там верхом на жеребце моего отца, которого, само собой, только что украла из стойла. Конскую морду украшала амазонская уздечка, а на предплечье Селены красовался боевой щит из медвежьей кожи, обтянутый мехом чёрной пантеры.

Мужчины и юноши всей оравой бросились ей наперерез, однако Селена, подхлестнув коня плетью, погнала его галопом, а когда Скилл, отцовский козопас, преградил ей путь, метнула в него дротик. Бросок, усиленный инерцией скачущего коня, был столь силён, что бедный пастух даже не пошатнулся: дротик, угодивший в солнечное сплетение, прошил его насквозь и пришпилил к планкам ворот. Он умер, не успев даже крикнуть.

Вон там, рядом с ложбиной, по которой протекает ручей, Селена уложила из лука Дракона, после чего на всём скаку перемахнула через стену, метнув в полёте второй дротик. Его жертвой оказался паренёк по имени Мемнон. Попавшее ему в горло остриё перебило шейные позвонки, и жизнь покинула юношу прежде, чем его обмякшее тело упало наземь.

Ментор по прозванию Первая Рука, самый рьяный гонитель и ненавистник Селены, увидев, как она перескочила через стену и мчится прямиком к нему, повернулся и со всех ног пустился бежать.

И тут с губ амазонки, так долго и так терпеливо противившейся зову своей природы, сорвался боевой клич, при воспоминании о котором по моей спине пробегают мурашки — даже сейчас, по прошествии стольких лет. Схватив топор лесоруба, заменивший ей боевую секиру, Селена метнула это оружие вдогонку перепуганному беглецу. Совершив несколько стремительных оборотов в воздухе, топор вонзился тому между лопатками, погрузившись в плоть до самого обуха. Сила удара оказалась такова, что Ментор, упав ничком, отскочил от земли и снова без каких-либо признаков жизни шлёпнулся в корыто для кормёжки свиней. Более всего он походил на дохлую крысу.

Копыта коня Селены прогрохотали мимо, разбрасывая солому. Сжав конские бока пятками и коленями, амазонка направила скакуна за угол, а потом понеслась вверх по склону, топча виноградные лозы, привитые и как раз в то самое утро подвязанные к шестам. Ещё миг — и она исчезла среди олив, не оставив после себя ничего, кроме поднявшейся из-под копыт и теперь медленно оседавшей пыли.

Глава 2

«ЭЛЕВТЕРА» ОЗНАЧАЕТ «СВОБОДА»

Спустя две ночи, проснувшись и обнаружив, что моя сестра исчезла, я мигом сообразила: она решила увязаться за Селеной. В нашей спальне не было ни окна, ни запирающейся двери, так что, нырнув, как была босиком, в проем, я мигом выскочила наружу.

У нас с Европой имелось не меньше полусотни местечек, годившихся на роль укрытия, однако ноги сами понесли меня к платановой роще, нашей «академии молчания», где Селена в каждый день солнцестояния приносила в жертву голубку. Однажды зимой наша воспитательница заставила нас с Европой (если нас наказывали, то всегда вместе и никогда порознь) простоять там всю ночь столбами, причём холод был такой, что под конец мы обе перестали ощущать ноги.

Туда-то я и поспешила. Стоило мне, запыхавшись, взобраться по склону, как стремительная невидимая подсечка выбила землю из-под моих ног, и я обнаружила себя лежащей навзничь в ночной рубашке. К моему горлу кто-то приставил нож.

— Кого ты за собой привела?

То была Европа, обнажённая и — я разглядела это, несмотря на темноту, — с тремя глубокими надрезами на груди. Такие ритуальные раны, именуемые «матрикон», наносят себе амазонки накануне битвы.

— Что ты с собой сделала? — воскликнула я.

Рыжегривка, лошадь моей сестры, дожидалась рядом с навьюченной на спину торбой.

— Ты собираешься последовать за Селеной?

Европа шикнула, чтобы я замолчала.

— Зачем ты за мной потащилась, Скелетик?

Это прозвище я получила за худобу: пересчитать мои рёбрышки в ту пору не составляло никакого труда.

— Возьми меня с собой! — попросила я вместо ответа.

Поднявшись на гребень холма, Европа замерла неподвижно, вслушиваясь и всматриваясь во тьму, и, удостоверившись в том, что я не привела с собой «хвост», сбежала вниз.

— Смотри! — Она схватила меня за запястье и сунула мою руку себе между ног. — Видишь? Это женская кровь!

У меня даже волосы встали дыбом: сестрица дождалась первых месячных! Отныне она могла называться женщиной. Теперь, когда мои глаза приспособились к сумраку, я увидела, как утоптана земля под её ногами: наверняка перед моим прибытием она плясала от радости. Сейчас сестра отвернулась от меня и в радостном возбуждении воздела обе руки к луне, одно из имён которой носила. Ведь всем известно, что Европа означает «круглолицая», а это титул ночного светила. Имя роднило мою сестру и с нашей наставницей, ибо «Селена» — не что иное, как «полная луна».

Дыхание струилось в воздухе паром. Вид Европы, охваченной экстазом, поверг меня в восхищение. Серебряная игла, пронзающая зелень деревьев, словно прокалывала тело сестры.

— Возьми меня с собой, сестра!

— Ты должна сохранить эту тайну. Слышала, о чём сегодня толковали мужчины?

Действительно, на рассвете сегодняшнего дня мы с Европой выбрались в город, где проходило собрание, и из маленькой рощицы возле холма Пникс вместе с женщинами, детьми и рабами, которым закон запрещал участвовать в обсуждении политических вопросов, слушали, как мужчины говорили о судьбе Селены и о мерах, которые необходимо предпринять в связи с её преступным побегом.

Возмущению не было предела, ведь бегство пленницы сопровождалось настоящей резнёй. Не успела ещё высохнуть кровь убитых, как ко всем их родичам мужского пола поспешили гонцы с печальным известием, в то время как женщины уже голосили и рвали на себе волосы над телами своих мужей, сыновей и братьев.

Неудивительно, что решение собрания было однозначным: седлать коней и готовить оружие. Командиром отряда преследователей назначили отца. Сборы, однако, оказались делом хлопотным и долгим. Пока доставляли припасы и раздавали оружие, первоначальный пыл основательно утих. Здравый смысл говорил, что вся эта затея совершенно нелепа: кто сможет настичь верховую амазонку, имеющую преимущество чуть ли не в полдня и скачущую во весь опор? Все понимали, что Селена будет гнать коня, пока тот не свалится, а потом украдёт другого, тогда как её преследователям придётся покупать или нанимать свежих лошадей у местных жителей, и без того раздражённых деяниями амазонки, не говоря уже о вооружённом отряде, ступившем на их землю без дозволения местных правителей.

Сам Тесей, после того как советники сообщили ему о случившемся, устранился от участия в погоне, заявив, что иные государственные дела — такие, как возрастающая дерзость некоторых мелких правителей, стремящихся отделиться от Афин и находивших себе сторонников даже в народном собрании, где царь уже не пользовался непререкаемой поддержкой, — гораздо важнее, нежели побег одной-единственной пленницы.

Прошёл день, и ещё один. Гнев поостыл, сменившись скорбью по погибшим и обычными для суеверного сельского люда толками о том, что всё случившееся следует рассматривать как знак немилости богов.

В конце концов, никто не мог, положа руку на сердце, заявить, что погибшие пали безвинно. Стало быть, имелась возможность объявить, что Селена учинила свою расправу с соизволения небес. Разумеется, родные и близкие убитых ею людей по-прежнему жаждали отмщения, но все они были бедны и не знатны, а потому и думать не могли о том, чтобы организовать погоню самостоятельно. Ну а большинство свободных граждан укрепилось в той мысли, что чем скорее все забудут о кровавом побеге обезумевшей пленницы, тем будет лучше.

Правда, среди тех, кто не оставил идею отомстить Селене, имелись и могущественные люди. Так, Ликос, сын Пандиона и брат Эгея, отца Тесея, считал, что трон Афин по праву должен принадлежать ему, а потому, равно как и по некоторым иным причинам, затаил на племянника злобу. Этот человек усмотрел в истории с беглой амазонкой возможность навредить своему врагу. Поэтому, имея своей целью настроить народ против царя, он выступил на собрании с пламенной речью. Подобное преступление, заявил он, оставшись безнаказанным, непременно вдохновит на дальнейшие злодеяния, причём не только мужчин и юношей, способных лишь на безобидное удальство, но и женщин, ищущих случая проявить свою гнусную природу.

Это задело чувствительные струны, ибо какой муж и домовладелец — а Ликос взывал к чувствам свободных мужчин, имевших голос в собрании, — мог спать спокойно, зная, что пленница сбежала целой и невредимой в чужие земли, пронзив нескольких их сограждан смертоносными дротиками и стрелами!

Оратор напомнил своим слушателям о той ужасной поре, когда — всего несколько поколений назад! — распущенность женщин была столь велика, что ни один мужчина не мог с полной уверенностью считать себя отцом сына, рождённого его женщиной. Хвала богам, здесь, в Афинах, мудрый царь Кекроп[3] учредил брачные законы, положившие конец женскому распутству, и в соответствии с волей небес установил порядок наследования собственности от отца к сыну.

— О мужи афинские, — разорялся Ликос, — позор падёт на головы наши, если Афины, город, где боги впервые привязали женщину к мужчине священными узами, станет местом ниспровержения этого порядка! Именно здесь божественная Деметра впервые научила человека взращивать плоды земные. Пращурам нашим открыла она тайну обработки земли и разведения скота, и благодаря сим искусствам, которыми наши предки безвозмездно поделились со всем остальным миром, род человеческий возвысился из дикости. Именно здесь наши предки заложили основы двух столпов цивилизации — сельского хозяйства и единобрачия. Так неужели мы, их сыны, допустим, чтобы и то и другое было попрано столь постыдно? Допустить, чтобы убийство свободных граждан сошло с рук презренной дикарке, — это всё равно что презреть блага жизни под управлением мудрых законов и, покинув город, погрязнуть в трясине варварства!

Тогда, как и ныне, собрания, проводившиеся под председательством царя, проходили на открытом воздухе, на площади у холма Пникс, со склона которого выступали ораторы. С этой выгодной позиции Ликос широким жестом обвёл южные, северные и западные кварталы города, напоминая соотечественникам о жестокой осаде, имевшей место всего лишь поколение назад.

— О, мужи афинские, неужто ваша память столь коротка? Если так, то позвольте напомнить вам, что не так уж давно дикая орда амазонок устроила здесь своё становище. Они и их союзники-варвары грелись у костров, в которых горели доски, выломанные из стен наших жилищ! Не они ли гнали нас перед собой до самых стен Акрополя, ибо войско их, подкреплённое отрядами диких скифов, фракийцев, иссидонов, черноплащников, народа башен, массагетов и тиссагетов, раскрашенных траллов, львиногривых стримонов, достигало в глубину двадцати рядов; всего же в этом войске, с его гоплитами[4] и всадниками, лучниками и пращниками, насчитывалось тридцать тысяч свирепых варваров. Горели наши городские дома, и сельские угодья наши подверглись разорению, ибо, пока мы умирали от голода и жажды за каменной стеной и деревянным частоколом, они опустошали весь край, от Элевсина до Акарнании. Ужель вы забыли об этом, мужи афинские? Ужель эта мелочь ускользнула из вашей памяти?

Ликос призвал Тесея организовать преследование амазонки Селены на суше и на море, причём ему удалось настолько взбудоражить народ, что раздались требования гнаться за нею, если понадобится, до самого Понта Эвксинского и обрушить возмездие не только на неё одну, но и на её соплеменниц. Самые горячие головы призывали истребить всех амазонок до единой.

Наконец, опираясь на костыль, поднялся со своего места наш царь. Глашатай вложил скипетр в его руку, и Тесей начал свою речь.

— Скажу вам, о, доблестные мужи афинские, что рвение, явленное вами сейчас, наполняет моё сердце страхом. Трудно поверить, чтобы сообщество мудрых и любящих отечество граждан могло требовать принятия столь неслыханных мер по столь ничтожному поводу. Спору нет, речь благородного Ликоса была исполнена страсти, но я надеюсь, о, сограждане, вы не осудите меня, если я позволю себе указать на скрывающийся за этой страстью тонкий расчёт. Отчего, о, Ликос, тебя так взволновало случившееся? Осмелюсь предположить, что тебе нет никакого дела ни до этой женщины, Селены, ни до жертв её гнева, ибо до вчерашнего дня ты не только не знал убитых ею людей, но даже не слышал их имён. Но зато вот до этого, — царь указал на кресло первоприсутствующего на собрании, — тебе дело есть, да ещё какое! Ты хотел бы воссесть на нём сам, не так ли, Ликос? Более того, полагаю, что, не добившись этой цели, ты готов удовольствоваться отстранением от власти меня. Воистину, Ликос, ты оправдываешь своё имя, ибо оно означает «волк», и ты охотишься за мной, подобно этому хищнику.

Часть собравшихся разразились одобрительными возгласами, со стороны других послышались крики негодования.

— Что мне следует предпринять в связи с бегством дикарки, я пока не знаю, — заключил Тесей, — зато знаю точно, чего я делать не стану. Я не стану преследовать её за морем силами войска и флота. Я не покину из-за неё Афин. И причиной тому не страх перед соперниками, хотя я и признаю их искушённость в интригах и умение возбуждать людские страсти, а то, что случившееся никак не может быть поводом для войны. Убийство, конечно, есть преступление и заслуживает наказания. Однако то, что было совершено, и то, что предлагают по этому поводу предпринять, совершенно несоизмеримо.

Но поскольку у Ликоса имелись сторонники, Тесей не отверг идею преследования полностью, а предложил иной выход. Коль скоро благородный Ликос страстно стремится покарать дикарку, пусть он сам соберёт и возглавит отряд. Разумеется, все расходы возьмёт на себя казна, а царь лично выделит два десятка обученных для боя и приученных к путешествиям на кораблях коней.

— Назови свои корабли и людей, Ликос, и я обеспечу твой отряд всем необходимым. Если ты вернёшься с желанной добычей, вся слава достанется тебе.

К немалому нашему с Европой удивлению, не говоря уж о реакции остальных, Ликос, вместо того чтобы ухватиться за это предложение, принялся бормотать жалкие отговорки, лишь бы уклониться от опасного похода. Кончилось тем, что он покинул собрание под смех и улюлюканье афинян. Граждане разошлись. Но поскольку окончательное решение так и не было принято, Тесей не закрыл собрание, а лишь объявил перерыв.

И вот теперь, в полночь, в платановой роще, моя сестра оделась, взяла в руку повод своей лошади и, уже собираясь вскочить в седло, спросила:

— Ты помнишь завет Селены?

Конечно, я помнила всё, от первого до последнего слова. Мне ничего не стоило бы повторить его наизусть.

— А её рассказ о воинской клятве Элевтеры?

— Конечно.

— Если Элевтера лежит теперь на смертном одре в родных краях амазонок и Селена устремилась к ней на помощь, — сказала моя сестра, — я должна ехать следом и оберегать её, как смогу. Я с радостью умру рядом с нею или отдам за неё жизнь.

Всякая, кому довелось быть младшей, знает, что в детстве такая девочка фактически находится в рабстве у своей старшей сестры. В случае моём с Европой это проявлялось ещё сильнее. Будучи необычайно одарённой физически, в беге, верховой езде и многих иных упражнениях Европа превосходила не только всех девушек, но и многих юношей нашей округи, а кроме того, она обладала пламенным сердцем и живым, острым умом. Теперь, почувствовав себя женщиной, Европа вознамерилась пуститься навстречу самому яркому и волнующему приключению, тогда как мне, девчонке, всего-навсего младшей сестре, предстояло чахнуть от тоски дома, лишившись и её, и Селены. Да ещё изображать полное неведение перед взрослыми, которые наверняка истерзают меня расспросами.

Я боялась за себя, но ещё больше — за мою дорогую сестру. Она могла воображать себя женщиной, но на самом деле и после прихода первых месячных оставалась почти ребёнком. Я любила её, ненавидела и завидовала ей, причём всё это одновременно.

Поняв, что творится в моём сердце, Европа привлекла меня к себе.

— Ты должна поддержать меня, Скелетик, точно так же, как Селена поддержала Элевтеру. Помнишь эту историю?

Ещё бы мне не помнить! Селена пересказывала её нам добрую сотню раз, и всегда по нашей просьбе, ибо нам с сестрой никогда не надоедало её слушать.

Элевтера была старшей подругой Селены по их триконе, тройственному любовному союзу, и именно её жизнь после Великой Афинской битвы Селена спасла, пожертвовав своей свободой. Европа, однако, имела сейчас в виду историю, относившуюся к тем временам, когда Элевтере и Селене было, как сейчас Европе и мне, соответственно четырнадцать и одиннадцать и они жили на родине амазонок, в Диких Землях, к северу от Чёрного моря.

Обычай предписывает амазонке сохранять девственность до тех пор, пока она не убьёт трёх врагов. В то время Элевтера утверждала, что забрала жизнь одного, и носила его скальп на поясном ремне из сыромятной кожи. В ту зимнюю ночь, о которой рассказывала Селена, две сотни воительниц из рода Элевтеры и некоторых других совершили налёт на отряд вторгшихся в их владения фригийских разбойников. Селена с такими же, как она, девочками, слишком юными, чтобы участвовать в рукопашной, оставалась в ущелье, где они ждали исхода схватки, держа под уздцы коней. Неожиданно из гущи схватки появилась Элевтера. Промчавшись стремительным галопом по промерзшей гулкой равнине, она призвала Селену скакать с ней, ибо враг разбит, опасности больше нет и им остаётся лишь завершить разгром.

— На коня и за мной! — крикнула Элевтера подруге.

Селена прыгнула на спину сменного коня Элевтеры и во весь опор поскакала по морозу вслед за подругой, стараясь не отстать и не упустить её из виду. Наконец Элевтера остановила своего длинноногого мерина по кличке Костлявый и, подняв копьё, воздела к луне два липких от крови и всё ещё дымящихся мужских скальпа, только что срезанных с макушек поверженных врагов.

Издав крик радости — по свидетельству Селены, такой, что даже у неё мороз прошёл по коже, — Элевтера со смехом заявила:

— Теперь я вправе взять мужчину меж бёдер. Но я этого не сделаю. Никогда! Они, — она вновь потрясла скальпами на древке, — и те, что последуют за ними, станут моими детьми, и ими, а не пищащими младенцами приумножу я наше свободное племя!

Это был воинский обет Элевтеры. Моя сестра слышала эту историю сотню раз, и ей никогда не надоедало выслушивать её снова и снова. Она часто просила Селену повторить рассказ и не встречала в этом отказа. Я тоже запомнила его, благо наставница всегда использовала одни и те же слова, так что мы с Европой могли перепевать из него друг дружке длинные фрагменты. Душа моей сестры поглощала эту песнь жадно, как заезженный конь воду из лесного пруда, а Селена, понимая и одобряя её, вкладывала в повествование всю душу. Когда она пела о коне Элевтеры, мы чувствовали, как её колени сжимают наши бока, её пальцы постукивают по нашим плечам, словно копыта по мёрзлой степи. Она целовала нас и крепко прижимала к своей груди, а запах её волос и жар плоти усиливали впечатление от истории, становясь её неотъемлемой частью. Она представала для нас Элевтерой, и мы, подобно самой Селене, исполнялись любовью к деве-воительнице, чьё звонкое имя означало «свобода».

— Конечно, Скелетик, ехать со мной тебе нельзя. Но если хочешь, ты можешь мне помочь.

— Конечно, хочу! Только скажи мне — как.

— Потяни время, насколько сможешь. Не говори никому о моём бегстве, а когда меня хватятся и пристанут к тебе с расспросами, молчи до последнего, как воительница в руках врага. Поддержи меня, как Селена поддержала Элевтеру.

Я понимала, что, обнимая меня за плечи и доверительно заглядывая в глаза, сестра попросту дурачила меня, заставляя поверить, будто, отмалчиваясь перед родителями, я совершу героический поступок. Но она была моей сестрой, заступницей, идеалом и примером для подражания! Да и что мне оставалось делать, кроме как проститься с нею и, оставшись в одиночестве, смириться со своей участью?

Глава 3

КРАСАВЧИК ДАМОН

Побег Европы поставил на уши весь город. В считанные часы были выделены и оснащены корабли, набраны экипажи и назначены командиры. Одно дело — бегство пленницы-дикарки, и совсем другое — девушки из знатного рода, которой по достижении пятнадцати лет предстояло обручиться с царевичем Аттиком, сыном всем известного Ликоса. То, что она могла обезуметь настолько, чтобы бросить дом и семью и бежать неведомо куда вдогонку за обезумевшей дикаркой, взбудоражило умы горожан. Чья дочь будет следующей? Чья сестра, чья жена?

Вину за случившееся общее мнение возлагало на отца, которого порицали не только за то, что он не установил за девушкой бдительный надзор (ему следовало бы предвидеть, что она сбежит), но и в первую очередь за то, что он вообще отдал своих дочерей под присмотр кровожадной воительницы.

Мне досталось не меньше, чем отцу, ибо случившееся рассматривалось не как позор какой-то отдельно взятой семьи или рода, а как государственное преступление, имеющее целью подстрекательство женщин к мятежу и ниспровержению законов. Люди Ликоса и какие-то другие служители явились в наше имение и, приведя меня к присяге, начали допрос:

— Куда убежала Селена?

— Не знаю.

— Куда, по твоему мнению, она могла направиться?

— Не имею ни малейшего представления.

В результате меня взяли под стражу. Вооружённые люди оторвали меня от материнских колен, отвезли в город и поместили под охраной в городском доме знатного мужа по имени Петей, героя войны с амазонками, отца Менестея, которому предстояло стать правителем.

Правда, мне сообщили, что подобная мера предпринята исключительно ради моей же безопасности. Разумеется, я восприняла это утверждение с неверием и презрением, но держалась в своём мнении только до тех пор, пока о доски ставен не забарабанили первые камни.

Матушке разрешили принести мне одежду и вязанье, но и она тоже попала под подозрение. Едва стемнело, дом окружила разъярённая толпа, которую удалось разогнать лишь срочно подоспевшей из дворца царской страже. Показательно, что среди жаждущих расправы над нами были не только мужчины и юноши, но и женщины. Почтенные матери семейств, знакомые моей матушки, и совсем юные девочки, со многими из которых я провела немало времени в играх, словно обезумев, остервенело требовали нашей крови.

Известно, однако, что в трудный момент защита от беззакония приходит не со стороны закона, а, наоборот, от изгоя. Так вышло и на сей раз: в роли нашего избавителя выступил считавшийся позором семьи брат моего отца Дамон.

Наш дядюшка Дамон, писаный красавчик, был на семь лет моложе отца и, как часто случается с холостыми, не имеющими собственного потомства родственниками, души не чаял в своих племянницах. До Великой битвы с амазонками он помогал своему старшему брату, нашему отцу, хозяйствовать в имении, а когда началась война, повёл себя предосудительно и странно. Сначала он отважно дрался с воительницами, а потом — во всяком случае, на время — принял их сторону, так что Афины даже назначили награду за его голову. Подробности этой тёмной истории оставались для нас неясными, ибо, едва кто-то из взрослых упоминал о тех событиях в присутствии детей, как другие начинали многозначительно покашливать и, косясь в нашу сторону, закатывать глаза.

Так или иначе, Дамон покинул родную усадьбу и жил, промышляя охотой и разбоем. Так, во всяком случае, уверяли служители закона. Именно он, когда мы с сестрой были ещё маленькими, постарался донести до нашего сознания, сколь постыдно в глазах Селены её положение, положение пленницы.

— Вы должны помнить, дети, что Селена совершила наивысшее, по понятиям её племени, кощунство. Она отказала во благе доблестной кончины своей возлюбленной Элевтере, душа которой, ввиду полученных ею тяжких ран, оказалась на попечении Селены. Правда, никакой суд Селену не обвинил, но в своём сердце она вынесла себе самый суровый приговор.

Дядя всегда выказывал в отношении Селены самое тёплое расположение и, наведываясь к нам из своих скитаний, непременно привозил ей сыры и редкие фрукты. Она, со своей стороны, принимала от него дары, которых никогда не приняла бы от кого-то другого. Любопытно, но они, по-моему, даже не разговаривали. Во всяком случае, мне этого видеть не доводилось. Зато я частенько замечала, как они, расположившись в базарный день на запруженной суетливым народом главной улице, обменивались взглядами, незаметными для посторонних, но явно исполненными значения для них обоих.

Был ли дядя любовником Селены? Он был таким лихим и бесшабашным, а она — такой красивой, что подобный вывод напрашивался сам собой. Однако нам с Европой ни разу не удалось увидеть, чтобы эти двое перекинулись хотя бы парой словечек. И это — при том, что девичье любопытство заставляло нас следить за каждым их шагом.

— Для воинственных варварских народов гордость превыше всего, — внушал нам с сестрой дядюшка.

Он поведал нам о кремнёвых ножах, которые носят дикие племена, и о ритуале автоктонии, двойного самоубийства, предписываемого в определённых обстоятельствах амазонским кодексом чести.

— Именно так, — говорил Дамон, — должна была поступить Селена, когда стало очевидным, что тяжкие раны Элевтеры и её собственные не позволят им избежать пленения. Я был там, на горной тропе между Парнетом и Кифероном, где мы приняли у Селены уздечку и щит. Кони обеих женщин давно пали, и Селена уже несколько дней несла свою умирающую возлюбленную на руках, надеясь одолеть перевал Ойно. Горы в тех краях кишат разбойниками, и Селене не однажды пришлось отбивать их нападения. В этих схватках она получила несколько ран и едва не угодила в плен вместе с Элевтерой. С десяток головорезов окружили раненых амазонок, засевших в горной хижине, и неизвестно, как сложилась бы их судьба, не окажись там по чистой случайности наш патруль. Сколь же велико было наше удивление, когда эта воительница, являвшая собой, несмотря на раны, образец горделивой красоты, вынесла из дома на руках бесчувственное тело своей возлюбленной! Пленение живой амазонки было делом почти неслыханным и сулило такие почести, что наш командир, хотя и был растроган происходящим, не отпустил обеих, а удовлетворил просьбу Селены и обязался освободить Элевтеру, оставив её саму в качестве пленницы.

Это произошло семнадцать лет назад, за шесть лет до моего рождения и за три года до рождения моей сестры.

Теперь, в связи с побегом Европы, Дамон вернулся в Афины, где предпочли позабыть о его былых провинностях. Он добровольно вызвался участвовать в поисках Европы и был зачислен в конный отряд младшим командиром. Выступить предстояло на рассвете, причём в поход отправлялись одновременно и наш отец, и наш дядя. Я не знала, куда деваться от страха: получалось, что мужчины оставляют нас с матушкой в руках озверевшей толпы.

В первом часу пополуночи в городском доме, где я находилась взаперти, отец, мама и дядюшка собрались держать совет. Я притулилась на подстилке возле стены и благоразумно сделала вид, будто сплю.

— Есть только один выход, — заявил Дамон. — Девочке следует отправиться с нами.

Он имел в виду меня. Я, по его мнению, должна сопровождать отряд.

Можно себе представить, в какое негодование повергло это предложение отца с матерью.

— Уж не сошёл ли ты с ума? — спрашивали они Дамона. — Где это слыхано, чтобы ребёнка — девочку! — брали с собой в море? В военный поход, грозящий невесть какими опасностями!

— Где она будет в большей безопасности? — возразил дядя. — Уж не за этой ли дверью?

Поначалу отец с матерью и слышать его не хотели, но потом поняли, что, отвергая дядюшкину идею, не могут предложить взамен ничего лучше. Их возражения звучали всё более вяло, и под конец они сдались.

— Скелетик должна сесть на корабль, — заявил Дамон, и на сей раз это прозвучало не как предложение, а как повеление. — Сами посудите: если она с матушкой вернётся сейчас в имение, их обеих побьют камнями. Пусть не сегодня — стража Тесея, скорее всего, разгонит толпу, — но завтра или послезавтра это непременно случится. Им что, так и скрываться под охраной царского войска? Пусть на афинян нашло умопомрачение, пусть они не в себе, но ни царь, ни знать не могут не считаться с настроениями народа. Лучший способ совладать с толпой и избежать её гнева заключается в том, чтобы под эту толпу подстроиться.

К этому моменту я уже перестала притворяться спящей и встретилась с дядюшкой взглядом. Свет его глаз был для меня огоньком надежды.

— А ты что скажешь, Скелетик? Ты умеешь говорить на языке амазонок и знаешь повадки твоей сестрицы и Селены. В критический момент ты сможешь выступить посредницей, поговорить с ними от нашего имени и передать нам их ответы.

Дамон сумел убедить родителей в том, что я не только не стану обузой для отряда, но и в определённых условиях могу оказаться полезной. Но главное, говорил он, это покажет всему городу, что наше семейство не потворствует нестроениям и хаосу, но твёрдо стоит на стороне традиции и закона. И это касается не только мужчин, но и женщин.

На рассвете следующего дня мы — отец, дядя и я — явились в Фалеронскую бухту, где на бревенчатых стапелях стояла уже готовая к спуску на воду эскадра из четырёх кораблей: «Эвплоя», «Феано», «Херсонес» и «Протагония». Судам предстояло взять на борт восемьдесят воинов. На палубах устроили стойла, поскольку было решено, что по меньшей мере половину отряда должны составлять всадники. В тех диких бескрайних степях, куда предстояло отправиться преследователям, пешие воины не имели ни малейшей надежды ни выследить, ни тем более настичь беглянок. Более того, случись пехотинцам навязать противнику схватку и одержать победу, без кавалерии они всё равно не смогли бы развить успех, а любое поражение обернулось бы для них полным и окончательным разгромом.

Перед отплытием судов Тесей и жрецы совершили на алтаре из морского камня обряд, пожертвовав Персефоне чёрного овна, а Посейдону — быка. Вознося молитвы, жрецы благословили корабль и оплели корабельные носы освящёнными гирляндами из мирта и рябины. Жёны бросали в воду венки, посвящая их Афродите, покровительнице мореходов, и распевали гимн дочерям ночи, который я до тех пор считала пастушьим:

Через поле ночное

Да будет ваш путь спокоен

Под навесом, не звёздами шитым,

Но сотканным нашей любовью.

Только теперь мне стало понятно, что эти строки в первую очередь относятся к морякам и кормчим.

Клинья, удерживавшие корпуса, были выбиты ударами деревянных молотов. Люди подставили свои плечи, чтобы суда избежали крена или даже опрокидывания, ибо они были тяжело загружены всяческими припасами, маслом, вином, оружием и доспехами. Лошадей конюхи удерживали пока в загонах на берегу.

Гребцы, распределившись вдоль бортов, вставили в уключины длинные, в двенадцать подесов[5], вёсла, упёрлись ногами в прибрежную гальку и дружно навалились на лопасти грудью. Корабли со скрипом поползли по каткам в сторону моря. Несмотря на смазку, трение килей оказалось достаточно сильным. Продвижение судов к морю сопровождалось скрежетом и визгом, а затем и облачками дыма.

Когда носовые части судов погрузились в море настолько, что могли уже оставаться на плаву, первых лошадей с накинутыми на головы мешками стали заводить на палубы по трапам, которые впоследствии были подняты и стали дверями палубных конюшен. Новая тяжесть заставила корабельные носы осесть до самого песка, и, чтобы сдвинуть суда с места, потребовались совместные усилия не только людей, но и оставшихся лошадей. Наконец, после того как корабли были стащены с мелководья и подхвачены морем, последних четырёх лошадей тоже завели наверх по короткому трапу, превращённому после этого в загородку их стойла.

Наш корабль, натягивая канаты, заплясал на воде, и палуба стала ускользать из-под ног. Кони забились и принялись испуганно ржать. Меня послали на помощь палубным матросам успокаивать животных.

Как же отважны были эти юноши и насколько захвачены предстоящим приключением! Хотя в эти мгновения никто из них даже не думал ни о моей сестре Европе, в погоню за которой они отправлялись, ни тем паче о Селене, преследовать которую должны были по решению народного собрания. Сомневаюсь, чтобы образ амазонки сколько-нибудь занимал воображение мужчин — не только рядовых воинов и гребцов, но и моего отца и даже Дамона. В конце концов, кем была для них амазонка? Кто по-настоящему знал её? Кто имел представление о богах, которым она поклонялась, или о непререкаемых законах любви и чести, определявших каждый её поступок?

Только я.

Когда я, обходя гребцов, искала на палубе свою койку, в моей душе сам по себе зазвучал голос Селены. Образ её предстал перед моим мысленным взором, и я снова услышала её завет, тот самый, которому мы с сестрой внимали всего три дня назад, когда она решила оставить нам память о себе, предвидя свой — возможно, очень скорый — конец.

Кто мог понять Селену и высказаться в её оправдание?

Только я.

Я почувствовала, как киль последний раз пробороздил песок. Корабль освободился от канатов, гребцы, уже рассевшиеся по скамьям, налегли на вёсла, и корабль развернулся, устремляясь в открытое море. Меня едва не стошнило, а бедные лошади с перепугу опустошили свои кишечники и мочевые пузыри прямо на палубный настил.

С благословения небес корабли отправились в путь.

Мы вышли в море.

Глава 4

ДОЧЕРИ КОБЫЛИЦЫ

РАССКАЗ СЕЛЕНЫ

Я родилась не в стране амазонок, а в десяти днях пути на север, среди чёрных скифов. Несмотря на название, они вовсе не были чернокожими, как эфиопы, но обладали великолепными чёрными волосами. И мужчины и женщины этого племени славились как свирепые, яростные бойцы. Моя мать Симена была дочерью Протея, сразившегося в поединке с самим Гераклом и убитого им перед Тифоновыми вратами Фемискиры, столицы Амазонии. Мать умела говорить по-эллински, на языке пеласгов и эолийцев, и хотела, чтобы и я выучилась этому — для блага нашего свободного племени. Правда, наш народ считает людские наречия и способность убеждать противника при помощи слов чем-то низшим по сравнению с прямым действием и примером, каковые представляет собой язык эхала, то есть природы и божества. Речь среди моих соплеменников не в почёте: даже младенцы лепечут мало, ибо им внушают, что коль скоро кони и ястребы обходятся без слов, то это возможно и для людей. Таким образом, заучив звуки и буквы обитателей городов, я во имя свободного народа поступилась собственным благом, ибо тем самым отгородила себя от богов и соплеменников.

Люди говорят, будто бог сотворил небо. Это суждение ошибочно, бог и есть небо, ибо творение не может быть отделено от творца и всё сущее в мире и сотворённое им есть бог. Сперва с неба грянул гром, разразилась гроза, хлынул ливень и посыпался град. Сто раз по сто тысяч зим продолжалось одинокое буйство стихии, пока не явились орёл, сокол и прочие обитатели воздуха. Тысячу тысячелетий парили они, не касаясь земли, ибо она ещё не была сотворена, но сутью своею счастливо пребывала в воздухе и в самих этих существах, давая им силы, питая тело и дух. Бог пребывал во всех своих творениях, и каждое из них было его частицей — но что есть частица бога, как не сам бог?

Небо, уставшее от одиночества и жаждавшее общения, выделило из себя мать нашу Землю. Огненными стрелами рассекло оно её чрево, дабы носила она океан, и горы, и внутренние моря. Всё это, великое и священное, также оставалось частицей бога, а может ли частица бога быть чем-либо иным, нежели богом?

А затем с неба снизошла Кобылица. Изначально лошадь летала быстрее орла и в устах божества именовалась «степной орлицей», как и доселе зовёт её свободный народ. Кобылица первой создала сообщество живущих, ибо до того всяк сущий в мире существовал сам по себе, в союзе лишь с богом и Землёй. Она же сотворила и священный язык, согласующийся с языком божества, обозначающий суть в молчании и не требующий даже взгляда или потряхивания гривой. Язык сей хотя и сохранился поныне, но становится понятен людям лишь в разгар свирепой, кровопролитной битвы.

Внемли, о народ свободный, грому речений бога, Звукам истинной речи, речи единственно правой, Речи, лишь доблестным внятной, звуки поскольку её Выбиты молотом битвы на наковальне Ареса.

Когда появились люди, они были слабы и жалки. Кобылица, снизойдя до их слабости, выкормила их своим молоком и кровью и воспитала как собственных жеребят. Когда равнины страдали от засухи, священная Кобылица водила кланы к водопою; когда долины поражал недород, выводила людей в места, обильные фруктами и иными плодами земными; а когда по степи нёсся безжалостный, всё уничтожающий огонь, сажала человеческих детёнышей к себе на спину и галопом уносила в безопасное место. Лошадь научила людей охотиться на робкого оленя и сернобыка, на горную антилопу канну и на газель, а когда иссякали плоды и дичь, когда мрачный голод обходил Землю беспощадной своей поступью, Кобылица говорила чадам своим: «Ешьте плоть мою, и да будете живы!»

Воистину, без этих даров, равно как и без иных милостей, число коих превыше числа светочей небесных, род человеческий мог бы исчезнуть с лика Земли тысячу и тысячу раз. Но всегда, едва простирала смерть к людям свою ледяную длань, священная Кобылица ограждала от неё род человеческий. И вот, когда свободный народ решил в знак благодарности совершить жертвоприношение, в дар богу было избрано то, что ценилось и почиталось людьми превыше всего прочего. Их спасительница и союзница, мать-Кобылица.

Лошадь научила свободных людей ездить верхом и совершать набеги, она обучила их выносить невзгоды зимы и тяжкие труды лета. Она отдавала на их нужды свою плоть, жертвуя каждой частицей своего священного тела. Свободный народ не только ел конину и пил кумыс. Конские шкуры шли на одежду, палатки и бурдюки, сухожилия — на тетивы, гривы — на верёвки, кости — на иголки и шила. Даже конским зубам нашлось применение: обточив и окрасив их, люди делали из них бусины для украшения одежды. Воистину, то было дивное время, когда люди вольно и счастливо обитали под десницей творца, не требуя и не желая ничего, кроме того, что давала им мать-Кобылица и что приносили их собственные труды. Ничто не препятствовало благости и довольству, каковые длились бы вечно, не случись так, что в безмятежное течение жизни вмешались боги.

Ибо помимо свободного народа существовало и убогое племя, не знавшее лошади, но влачившее свои дни в несчастьях и бедах, ковыряясь в земле и, подобно свиньям, выискивая себе для пропитания жёлуди и коренья. Титан Прометей пожалел это ничтожное племя. Когда Зевс Громовержец изгнал бессмертных, принадлежавших к старшему поколению, Прометей похитил с небес огонь.

Этот огонь он отдал человеку.

Лошадь боялась огня, и свободный народ тоже бежал от пламени, но вот привыкшее копошиться в грязи низкое племя вскоре обнаружило, что Прометеев дар наделяет их множеством преимуществ. С его помощью они научились сначала жарить мясо, а потом, приручив дикую рожь и ячмень, стали выращивать их в неволе огороженных полей и выпекать хлеб.

Как и предвидел Прометей, имя коего означало «предвестник», а целью являлось низвержение небес, огонь для людей стал источником непомерной, всё возраставшей гордыни. Обуянный этой гордыней человек терзал плоть матери своей Земли, кромсая её острым плугом и засевая семенами, дабы питать ими свою надменность и дерзость.

Люди, научившись общаться с помощью звуков, стали сбиваться в стада и селиться в богопротивных городах, куда из-за стен и валов был закрыт доступ даже священным ветрам божества. Человек привыкал к лачугам, закопчённым и провонявшим дымом. Запахом этим пропитывались и его волосы, и грязные лохмотья, которыми он стал прикрывать свою наготу, и его руки, тогда как не знавшая солнца кожа обретала нездоровую бледность. Свободный народ, так же как и лошади, не выносил гнусного зловония и всячески избегал смердящих.

Язык невольников городов возник как искажение и извращение предшествовавших ему языков птиц, лошадей и молчаливого языка свободного народа. В основе этого наречия лежал страх, страх перед богом и его тайнами. Человек стремился присвоить вещам и сущностям собственные имена, дабы отделить их от Природы и тем самым сделать для себя не столь пугающими.

Слова этого наречия были грубы, лишены гармонии и столь же далеки от истинного языка, как писк летучих мышей далёк от музыки небесных сфер. Однако среди наших вождей бытовало мнение, что эти вторгающиеся во владения свободного народа племена — такие, как пеласги, дорийцы, эолийцы, гиттиты и прочие, домогавшиеся наших земель, — превратили свою примитивную речь в грубое, но действенное оружие. Чтобы победить врага, нужно владеть и его оружием. И потому некоторым из нас предписывалось выучить этот нелепый язык, дабы иметь возможность дать отпор его носителям. Из каждого поколения отбиралось несколько несчастных, которым предстояло принести себя в жертву во благо своего народа. Жребий сей виделся мне ужасным и ненавистным, однако бог проклял меня способностью легко усваивать чуждые сочетания звуков, и мне, как я ни пряталась, трудно было укрыться от проницательного взгляда нашей предводительницы, выбиравшей тех, кто предназначался для обучения.

У меня была подруга Элевтера (так звучит её имя на греческом языке), которую я любила больше луны, звёзд и самого дыхания. Тем из моих соплеменниц, которые выказывают способности будущих вождей, как правило, не суждено бывает вырасти среди родных и подруг, ибо те — из неразумной любви и от страха увидеть её возвышение и отдаление от некогда близких — могут устраивать всякого рода каверзы, дабы загасить её дар в ранних летах. Поэтому таких девиц отсылают в союзные племена, откуда они, обученные воинскому искусству и политике, возвращаются домой лишь после своих первых месячных. Когда Элевтере было десять, а мне — семь лет, нас разлучили. Её отослали прочь, и свет моего сердца померк. Перестав противиться уговорам старших, я согласилась выучить язык городов.

Меня облачили в оленью шкуру, украсили мои волосы бусинами и вывели на дорогу, которая тянулась от Штормовых врат к морю и по которой проходили торговые караваны. Меня сопровождала боевая жерёбая кобылица. Торговцы переправили нас морем в Синоп, и я поселилась в подходящем доме, где, в соответствии с обычаем, стала синнозой, то есть кем-то вроде компаньонки хозяйских дочерей, которая по положению выше рабыни, но ниже сестры. Я выучила язык эллинов, научившись говорить, читать и писать на наречиях эолийцев и пеласгов.

Члены семьи, в которой мне выпало жить, относились ко мне по-доброму. Отец ни разу не оскорбил меня, а напротив, защищал так, как если бы я была его дочерью. Однако он не позволял мне ни бегать, ни ездить верхом, а когда я однажды потянулась к висевшему над очагом кривому мечу, шлёпнул меня по руке со словами: «Это не для тебя, дитя».

Я жила в гинекее, на женской половине дома, где меня обучали ведению домашнего хозяйства, музыке, ткачеству и всему тому, что, по понятиям горожан, надлежит знать и уметь девушке. Днём я училась, а по ночам, оставшись одна, плакала. Душа моя рвалась домой, к небу, которое есть бог, и дикой, вольной нашей матери-Земле. Мне недоставало нежного голоса небес, что вещают птичьим пением и верещанием степных сурков, раскатами грома и волнением безбрежного моря звёзд. Когда до меня доносился запах конюшни, лошадиный дух терзал мою душу. Я страдала по Диким Землям, по голым степям, по острым камням под ногами, по тому, как щиплет ноздри мороз на продуваемой ветрами зимней равнине, и по теплу рук моей Элевтеры, обнимавшей меня в ночи.

В амазонском языке нет слова «я», как не существует и понятия «амазонка». Это чужестранная выдумка. Мы называем себя просто «дочери» или, на нашем наречии, «тал Кирте», «свободные». «Элевтера», как я уже говорила, слово греческое; истинное же имя моей подруги — «Кирте».

Среди тал Кирте не произносят «я», но — «та, которая говорит» или «та, которая отвечает». Чтобы показать, что она выступает от своего имени, женщина моего народа предваряет высказывание фразой: «Таково движение души той, которая говорит». Ни одна из наших соплеменниц не воспринимает себя самостоятельной, пребывающей вне народа, отделённой от остальных личностью. Она не мнит себя хозяйкой собственного, отличного от иных, неповторимого внутреннего мира.

Когда одна из нас выступает на совете, она не произносит речь, как сделал бы эллин, со своей позиции, отъединив себя от других и от бога. Напротив, она призывает слова из глубин души — или, что то же самое, из самой земли. На нашем языке нет особого термина для обозначения этой субстанции всеобщности, но фракийцами схожее понятие именуется эдор, что переводится на греческий как «хаос». Это равнозначно небу и равнозначно богу. Бог есть то, что одушевляет всё сущее и наполняет пространство между сущностями, предшествуя и наследуя всему.

Прежде чем заговорить, любая женщина из свободного народа выдержит паузу, причём нередко — долгую. Нетерпеливые греки принимают это за тугодумие или глупость. Однако это ни то и ни другое, но, скорее, отчётливый и не сопоставимый ни с чем им известным способ видения окружающего мира.

В Синопе, когда мне впервые довелось услышать, как люди употребляют слово «я», это произвело на меня отталкивающее, тягостное впечатление. Даже после того как, усвоив его смысл, я по необходимости стала использовать его сама, оно продолжало восприниматься мною как нечто проклятое и опасное. Нечто способное — если не поостеречься и соприкасаться с ним слишком долго — поглотить саму мою суть.

Срок моего ученичества был определён следующим образом. Когда кобыла ожеребится (моё обучение, с точки зрения греков, являлось платой за лошадь) и этот жеребёнок войдёт в возраст и станет пригодным для седла, я могу выездить его и на нём верхом вернуться домой. Однако выдержать весь срок у меня не хватило терпения, и я, украв другую лошадь и оружие, пустилась в бега. Мне казалось, что стоит вернуться домой, и проклятое «я» навсегда останется позади, но, увы, оно уже отравило моё сердце мрачными сомнениями в том, что мне вообще удастся вернуться к дочерям такой, какой я была прежде. Я боялась перестать быть одной из них.

Когда одна из тал Кирте скучает по степи и небу, её гложет тоска не только по их красоте, но также и по их суровости. В глазах свободного народа предчувствие своей смерти и безразличие к этому небес есть самое острое и яркое удовольствие, придающее бытию особую ценность.

Эта тайна внушает горожанам ненависть и страх. Боясь её, они воздвигают стены и зубчатые башни — не столько против захватчиков из плоти и крови, сколько против того неведомого и непостижимого, чего они стремились не слышать и не видеть, о чём не хотели думать и что пытались забыть навсегда. Обитатели тесных и вонючих кроличьих садков ненавидят тал Кирте именно потому, что само существование свободного народа является для них постоянным напоминанием об ужасе. Очевидно, коль скоро им приходится затрачивать такие усилия и воздвигать подобные сооружения в надежде отгородиться от того, что является для нас естественной средой обитания, они в сравнении с нами ничтожны. Вот почему им присуще стремление истребить нас, и вот почему являлись к нам их вожди, сначала Геракл, а потом и Тесей.

Как-то раз, в Синопе, мне довелось увидеть великого Геракла. Ему, прославившемуся своими подвигами, в ту пору уже перевалило за сорок, но он всё ещё производил потрясающее впечатление. Все горожане высыпали на улицы, чтобы его увидеть.

Аэды и рапсоды воспевают Геракла как человека, в одиночку отнявшего у Ипполиты пояс девственности, но это ложь. В Дикие Земли он явился на двадцати двух кораблях, в сопровождении тысячи воинов, и не тупых увальней, вооружённых копьями с кремнёвыми наконечниками, но настоящих бойцов в железных посеребрённых панцирях и шлемах из электра[6] и золота, прикрывающихся тяжёлыми, как колёса подвод, щитами с бронзовыми накладками.

Жителям Синопа очень хотелось увидеть этого прославленного силача в деле, и они даже определили награды: бронзовый котёл для того, кто продержится против него до счёта «десять», и талант[7] серебра — для того, кто свалит великого человека с ног. Гераклу — это было видно по всему — такого рода забавы наскучили давным-давно. Но хотя состязания не представляли для него ни малейшего интереса, он по-прежнему выходил на поединок с любым, кто на это решался, и боролся с таким неистовством, что жёны уже стали бояться, как бы сын Зевса, хоть и давно переживший пору своего расцвета, не переломал, не рассчитав сил, их мужьям хребты или шеи.

Геракла постоянно окружала целая толпа льстецов и приживальщиков, и всё же мне удалось протолкнуться поближе и приглядеться к нему. Не было сомнений в том, что его сила имеет не человеческую, а божественную природу. Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять: немейского льва, шкуру которого Геракл продолжал носить на плечах, он и вправду мог убить голыми руками. Ширина его плеч, бугры мышц и массивные колонны бёдер поражали. Но моё детское воображение более всего потрясла не мощь Геракла, а его печаль.

Он не был свободен. Никогда не был свободен, ибо представлял собой сосуд, сотворённый (и искажённый) небесами. Даровав ему непреходящую славу и место среди звёзд, Провидение возложило на него обязанность ниспровергнуть существующий миропорядок. И Геракл, свершив свои подвиги, эту задачу выполнил.

Всякий раз, когда толпа прихлебателей и зевак хоть чуточку расступалась, я старалась поймать взгляд героя, и однажды, похоже, мне это удалось. Понял ли он, когда наши глаза встретились, к какому народу я принадлежу? По-моему, понял, понял мгновенно. Он победил нас и подал пример другим, стремившимся подражать ему, однако весь его облик свидетельствовал не столько о гордости, сколько о сожалении и раскаянии. «Я выполнял волю моего отца, — говорил мне, казалось, Геракл, взглядом умоляя о прощении. — У меня не было выбора».

Геракл был первым из вождей юга, кто выступил с оружием в руках против свободного народа. Это произошло за двадцать лет до того, как я его увидела. С тридцатью пешими и пятью конными отрядами он пришёл к Тифоновым вратам Фемискиры в пору восхода Арктура, когда роды дочерей Ареса сходятся туда отовсюду, даже от пределов Ливии. Сын Зевса объявил, что прибыл от имени микенского царя Эврисфея, дабы доставить последнему пояс девственности нашей царицы Ипполиты. Если же она не пожелает выразить покорность и подчиниться ему, став его наложницей, то он вызывает на бой её и любого, кто пожелает выступить защитником свободного народа.

Ипполита сразу поняла, какое зло сулит её соплеменницам появление этого человека. Но если царица думала о последствиях, то молодых, горячих воительниц оскорбление заставило забыть обо всём на свете. Юные дочери наперебой вызывались схватиться с ним, тогда как царица призывала к сдержанности и терпению. Понимая, что поединок ничем хорошим не закончится, Ипполита решила завершить дело миром, а потому сняла свой пояс и, сопроводив этот дар заверениями в глубоком уважении к отпрыску Зевса и его миссии, отослала пояс Гераклу. К чести последнего, он принял трофей с благодарностью, ибо понял, чем вызван этот поступок, и был рад возможности, достигнув цели своего похода, удалиться без напрасного кровопролития.

Но Меланиппа (Вороная Кобылица), занимавшая в тот год должность военной царицы, и Алкиппа (Могучая Кобылица), командовавшая её конницей, не смогли снести оскорбления. Гордость вскипела в их горячих сердцах. Это походило на помутнение рассудка, но кто, спрашивается, может вызвать такое помутнение? Кто, кроме Зевса, изобретательного на каверзы и пожелавшего, дабы ещё более возвеличить славу своего сына, обречь свободный народ на поражение от его могучей десницы?

По ту сторону Фемискиры, что обращена к морю, возле ложа пересохшей реки, известного под названием Русло, находится поле, где летом разворачивают торг приезжие купцы. Именно на это поле, в тот день расчищенное для игр в честь Кибелы Фригийской, прискакала горстка дочерей свободного народа. Они послали в лагерь эллинов необъезженного жеребёнка, что было понято всеми как знак вызова Гераклу.

В этот день он убил на поединках Аэллу по прозвищу Ураган; Филиппис; Протоэ, мать моей матери; Эрибою, носившую шлем из белого золота; Селену; Эврибию, прикончившую леопарда голыми руками; Фебу по прозвищу Мужеубийца; Деяниру, Астерию, Марп, Текмессу и наконец самих Алкиппу и Меланиппу, защитниц свободного племени.

Арфисты рассказывают, будто знаменитая львиная шкура, которую носил Геракл на своих плечах, предохраняла его от стрел, копий и секир дочерей Ареса. Это чепуха. Моя мать была свидетельницей той памятной схватки, и вот что она говорила.

Стрелы и дротики действительно отскакивали от Геракла, но по той лишь причине, что он вышел на поле не в звериной шкуре, а в железной броне такого веса и толщины, что никто другой под её тяжестью не смог бы не то что сражаться, но и сдвинуться с места. Даже копьё, брошенное почти в упор, отскакивало от этого панциря, а Геракл был настолько силён, что самый мощный удар был способен разве что чуть замедлить его продвижение. А вот его чудовищная неподъёмная палица переламывала мечи и копья, словно соломинки, и сминала бронзу наших щитов и шлемов, как льняную кудель.

Закон чести предписывает сражаться в поединке один на один, однако кто, будь он мужчиной или женщиной, мог бы выстоять лицом к лицу против такого бойца? По словам моей матери, в нём было шесть с половиной подесов росту; мне он показался гораздо выше, хотя, когда я его видела в Синопе, ему уже пошёл пятый десяток. Знавшие Геракла люди клялись, что ему ничего не стоило уложить быка одним ударом кулака, но это — я сама была тому свидетельницей — ничуть не мешало ему проявлять изумительное проворство и на состязаниях по бегу обгонять самых быстроногих мужчин и юношей.

Поразительное сочетание огромной силы с невероятной ловкостью давало ему уверенность в себе и бесстрашие. И по мере возмужания он делался ещё более грозным. Возможно, то были дары Зевса своему сыну. Так или иначе, Геракл обладал сверхъестественным зрением и молниеносной реакцией. В Синопе он устроил своего рода представление: встал на окаймлённую завалами каменную дорогу, в то время как самые ловкие и меткие воины принялись из дюжины мест швырять в него дротики. Хотя у Геракла фактически не было свободы манёвра, ни один дротик его даже не оцарапал. Ему удавалось не только уклоняться от бросков, но даже перехватывать стрелы в полёте, ловя их за древко. Камни и свинцовые ядра, выпущенные из пращей, он хватал ладонью, как мух, или отбивал палицей, как мальчишки отбивают битой мяч.

Так что в печально памятной схватке при Фемискире заступницы нашего народа шли одна за другой навстречу безнадёжности, словно бросаясь в пропасть. В результате Геракл не только добыл пояс, но и стяжал славу победителя, после чего отплыл домой.

Никогда прежде на дочерей Ареса не обрушивалось столь чудовищное бедствие, никогда не случалось такого, чтобы лучшие из лучших, цвет свободного народа, полегли в одночасье, сражённые рукой одного человека. Поколение моей матери взрослело под тенью этого позора. Да и моё собственное поколение впитало вместе с кобыльим молоком горечь того поражения и предчувствие ещё больших бедствий, которые непременно должны были обрушиться на нас с прибытием последователей Геракла, тех, для кого он проторил дорогу.

Величайшей из дев нашего поколения была заступница народа Антиопа, внучка Ипполиты, в любовной троице с которой состояли Стратоника и Элевтера, лучшие всадницы и лучницы того времени. Она взяла на себя труд по возрождению доблести и гордости племени. В ту пору древний ритуал мастокавзиса, как называли эллины отсечение во младенчестве правой груди, был почти забыт, но Антиопа возродила его. Ещё в детстве, в возрасте семи лет, она настояла на том, чтобы с ней проделали эту операцию, позволявшую по мере роста и взросления развивать мышцы груди, плеч и спины, с тем чтобы женская плоть не мешала натягивать тетиву или метать копьё. Естественно, многие из нас с воодушевлением последовали её примеру. Когда в возрасте десяти лет трикона, состоящая из Антиопы, Элевтеры и Стратоники, была направлена учиться боевым искусствам у северных племён, они проходили эту суровую школу с сердцами, поющими от радости.

Со временем им удалось добиться величайшего умения в обращении с «пелекусом», как именуют греки двойную секиру, в метании копья и стрельбе из киммерийского лука.

Юные девы нашего народа с пылом и рвением старались перенять их навыки. Они усвоили и редкие боевые приёмы — такие, как метание диска с острыми стальными краями. Брошенный всадницей на всём скаку, он мог, вращаясь, отсечь врагу голову вместе со шлемом.

Антиопа старалась закалить своё тело, сделав его нечувствительным к жаре и стуже, голоду и усталости. Привыкнув с младых ногтей не бояться ни бури, ни Зевсовых молний, она и её подруги не знали большего восторга, чем восторг боя, и с радостью припадали к источнику битвы. Ей удалось собрать и сплотить истинных заступниц народа: Элевтеру, Стратонику, Скайлею, младшую Алкиппу, Главку (Сероглазку), Ксанфу (Белокурую), Эквиппу (Красивую Кобылицу), Родиппу (Рыжую Кобылицу), Левкиппу (Белую Кобылицу), Антею, Текмессу (Чертополох), Лису, Эвандру и Протею — воительниц, которые могли не только сравниться с героинями прошлого, но и превзойти их. И все как одна они были преданы делу возрождения былого величия нашего племени.

Их одержимость зажгла не только наш род, Ликастею, но и Фемискиру, и Кадисию, и Титанию, и прочие роды до самых Железных гор и Пояса бурь. Сердца старших женщин наполнялись гордостью, когда долины дрожали от топота копыт, а юные девы осваивали великое искусство войны.

Но дарования Антиопы не ограничивались доблестью: в равной мере она обладала талантами полководца и политика. Именно ей удалось убедить наших старейшин отказаться от поединков, в которых воительницы гибнут в череде разрозненных схваток, и сокрушать врага массированной атакой конницы. Она ратовала за возрождение древних обычаев, но, когда того требовали интересы дела, не чуралась новизны. По её наущению конных лучниц разделили на группы, отряды и крылья, с собственными командирами, но под единым управлением. Она возродила умение атаковать лавой и ввела боевое построение под названием «грудь и рога».

Антиопа приказала изготовить под свою руку невиданное доселе метательное копьё, имевшее металлический наконечник и утяжелённое железной сердцевиной. Для обычного броска это оружие было слишком тяжёлым, однако специальное рычажное устройство позволяло метать его даже на всём скаку, значительно увеличивая поражающую силу.

К подпруге своей лошади Антиопа прикрепила ремённые петли для упора стоп. Это позволяло ей приподниматься во время скачки в седле, чтобы, обрушивая на врага удар, вкладывать в него вес своего тела. В семнадцать лет она могла расщепить сосну обхватом примерно в мужское бедро, а в двадцать четыре, ко времени возведения в сан военной царицы, носила на копье скальпы девяти врагов, поверженных ею в степи в схватках один на один.

Мы были уверены в том, что, если любые захватчики, будь то сыновья Геракла или подражатели, завидующие его славе, явятся в наши степи, их не спасут ни железо панцирей, ни бронза щитов, ни силы самого ада.

Время шло, и те, к чьему приходу мы готовились, предстали перед нами. Их привёл Тесей, правитель Афин.

Рождённая на свет во дни славы Геракла, я выросла и стала воительницей в то время, когда на боевую стезю вступило другое поколение, поколение Тесея. Элевтере в ту пору минуло двадцать два, и она командовала крылом. Мне было девятнадцать. Я была ей возлюбленной и другом.

Книга вторая

АДСКАЯ РЕКА

Глава 5

ЖЕЛЕЗНЫЕ ФАЛАНГИ

ВОСПОМИНАНИЯ ТИОНЫ

Внутри носовой части корабля, там, где балка водореза крепится к переднему брусу кильсона, находится тесная каморка для хранения парусов, именуемая ещё и чуланом для гирлянд, поскольку именно туда при отплытии жрецы помещают освящённые ветви мирта и рябины, дары Посейдону и дочерям Протея.

Коли опасность грозит на суровых солёных просторах,

К берегу, к дому родному скорей разверни ты кормило,

Дабы не сбиться с пути и не сгинуть в волнах безвозвратно.

Тот самый чулан и стал моим прибежищем, когда наша эскадра отправилась в погоню за Селеной. Моряки считают присутствие женщины на корабле дурной приметой, и хотя мой отец с Дамоном не допускали никаких оскорбительных выпадов в мой адрес, я сама была заинтересована в том, чтобы не мозолить матросам глаза. Чуланчик, укромное местечко, где пахло отбелённым полотном и миртовыми венками, как нельзя лучше подходил мне в качестве убежища, и неудивительно, что, забравшись туда впервые, я тут же удобно устроилась на сложенных парусах и забылась крепким девичьим сном.

Кораблей, как я говорила, было четыре: «Феано», «Эвплоя», «Херсонес» и «Протагония». Изначально беспалубные, они получили дощатые настилы в центральной части, где разместились стойла для лошадей. На борту каждого находились по тридцать четыре рядовых воина, пехотный командир, два бойца-конюха для присмотра за лошадьми, младший командир конницы, а также капитан и кормчий. За вёсла брались не только простые воины, но даже высшие командиры, включая командовавшего всей эскадрой царевича Аттика.

Предполагалось, что путь до страны амазонок займёт около шестидесяти дней, причём нашим кораблям предстояло пройти водами, где доселе не доводилось плавать никому из эллинов, кроме Ясона, Геракла и, разумеется, самого Тесея, совершившего подобное плавание около двадцати лет назад. Места эти находились вдали от цивилизованного мира, и люди полагали, что тамошние дикари не ведают законов, не испытывают почтения к небесам и даже не слышали о существовании Зевса.

Они боялись неизвестности, а я, со своей стороны, боялась моря. Его безбрежность устрашала меня, да и качка сказывалась на самочувствии не лучшим образом. Меня выворачивало наизнанку, и даже когда корабль причаливал к берегу и мы проводили ночь на твёрдой земле, мне чудилось, будто она по-прежнему колышется. Несчастная, словно предназначенное к закланию жертвенное животное, я куталась в руно под боком у отца, скучая по дому, матушке, по своей постели и не колеблющейся земле.

На четвёртую ночь мне приснился сон.

Я находилась дома, но оказалась почему-то запертой в тесном матушкином чулане. Она быстро явилась на мой испуганный крик и принялась стучать по дверце, стараясь высвободить заевший засов. Поняв, что мне пришли на помощь, я испытала огромное облегчение. Я потянулась к двери, намереваясь броситься в матушкины объятия, и заморгала, проснувшись.

Оказалось, что моя щека прижималась не к дощатой двери матушкиного чуланчика, а к влажным доскам корабельного кильсона и с той стороны по доскам стучала не ладонь матери, а волнующееся море. Волнение усилилось, корабль качало и вертело. Мне снова стало плохо, желудок скрутило узлом. Буря разыгралась не на шутку. Через щель я видела, как паруса туго натянуты ветром. Мне хотелось вновь спрятаться в беспамятство. Когда я очнулась в следующий раз, волнение на море ещё более усилилось.

Могучие волны поднимали корабль на дыбы. Небо приобрело свинцовый оттенок, порывистый ветер гнал по нему мрачные тучи. Неистовые дождевые потоки хлестали, словно плети. Парус убрали — сначала до четверти, потом до одной восьмой площади, но и оставшийся лоскут гнал корабль по морю, словно бешеный скакун колесницу.

Но то было только начало. Один миг — и небо почернело, всех нас пробрало холодом, и над морем разразился настоящий шторм, заставлявший вспомнить о гневе богов. Если раньше корабль подпрыгивал на волнах, то теперь зарывался в воду. Он нырял в провалы между вздымавшимися валами, грозившими обрушиться на нас и разнести судёнышко в щепки. Разинув рот, я в изумлении и ужасе таращилась на эти водяные горы.

Меня снова затошнило, и я, прижавшись ладонями к дереву футокса, напряглась, чтобы не опорожнить желудок прямо на парусину. Как может эта посудина из рангоутного дерева выстоять против такой тряски? Кто-то из команды, сбитый с ног, ударился о стенку каморки, и я взмолилась богам, чтобы они спасли меня, ради моего будущего мужа и будущих детей.

Натянутые снасти пугающе загудели на ветру, а потом с жутким треском лопнули. Сорванный парус унесло прочь вместе с нок-реей. Селена учила нас с сестрой относиться к смерти с презрением, но прекрасным и простым это казалось только дома, на суше. Здесь, в открытом море, плоть моя взбунтовалась, каждая моя жилка вопила от ужаса. Во рту пересохло, руки тряслись, как у паралитика. Чем усерднее пыталась я перебороть страх, тем сильнее он становился.

Отец! Мне отчаянно хотелось выскочить из моего укрытия и, выкрикивая его имя, броситься к нему в объятия. Высунувшись, я углядела его: когда судно в очередной раз нырнуло в водяной ров, он, стоявший посередине, схватил покинувшего своё место гребца и швырнул его назад, на скамью. Выкрикнув что-то гневное — до того случая мне не доводилось видеть, чтобы его лицо так искажала ярость, — отец заставил трусливого малого снова взяться за весло.

Корабль скакал, плясал и вертелся, его швыряло то вперёд, то назад, то вверх, то вниз, то в одну сторону, то в другую. Двое мужчин старались удержать рулевое весло, от которого теперь, впрочем, не было никакого толку. Бедные лошадки не смогли удержаться на ногах, и, попадав, в ужасе бились в своих тесных клетушках.

Теперь буря обратилась на нас. Вселенная сузилась до размеров мрачной серой окружности радиусом не более полёта пущенной из лука стрелы. Мы потеряли из виду все остальные корабли. Каждый раз, когда наше судёнышко взлетало на гребень волны, они оказывались всё дальше и наконец скрылись за беснующимися валами.

Нашему кормчему было не до поисков товарищей. Все силы корабельщиков уходили на отчаянную борьбу с разбушевавшейся стихией. Волна накатывала за волной, и, отбив атаку первой, приходилось сразу же готовиться к наскоку второй. Каждая из них отличалась от предыдущей, каждая была опасна по-своему, и очень скоро я, сама того не желая, научилась разбираться в волнах. Те, которые набирали высоту постепенно, хотя и выглядели устрашающе, настоящими горами, были наименее опасны, ибо корабль, врезавшись в такой водяной вал носом, рассекал его килем и проходил, плавно поднявшись и так же плавно опустившись. Пологие волны всегда сопровождаются другими, не столь длинными, но несравненно более крутыми и частыми. Они опасны тем, что корабль, оказавшись носом и кормой на гребнях двух волн одновременно и провиснув корпусом над седловиной, мог переломиться пополам. Или того хуже: соскользнув с одной волны и зарывшись носом в провал, оказаться накрытым следующей. Чтобы этого не случилось, гребцам приходилось держаться начеку и порой после нескольких гребков вперёд торопливо грести назад. И это — при том, что взбесившееся море так и норовило вырвать вёсла из их хватки.

Но что такое настоящий страх, я поняла, лишь увидев, как нарастает девятый вал. Он вздымался выше и выше и продолжал расти, даже когда мне показалось, что дальше уже некуда. Я не могла поверить, что волна способна быть такой высокой — вдвое выше нашей мачты, если бы у нашего корабля ещё оставалась мачта, — и широкой, будто настоящий замок. На миг эта чудовищная гора зависла над нами, а потом рухнула вниз, как если бы рассыпалась и оползла немыслимого размера крепостная стена. Гребцы были смыты со скамей, как куклы; солёная вода, пенясь, заполнила корпус, увлекая корабль вниз. Люди отчаянно кричали, но их вопли тонули в грохоте волн, раскатах грома и безумном завывании ветра.

Однако этим дело не кончилось. Водяная стена — вертикальная, так что казалось, будто на ней можно начертить пальцем своё имя, — ударилась о планшир, захлестнула и без того почти затопленный корпус и, перекатившись через ещё державшийся на плаву корабль, смыла за борт двух скреплённых вместе ярмом лошадей. Они пошли на дно мгновенно, как свинцовые гири, повергнув видевших это людей в ещё больший ужас. Их испуганные возгласы слышны не были, но я успела заметить вытаращенные глаза и бледные, как у призраков, лица.

Странно, но корабль выровнялся. Люди, барахтаясь в воде, пробирались к своим местам, которые, впрочем, остались не у всех. Половину скамей для гребцов сорвало и смыло за борт, и это, к довершению беды, нарушило целостность корпуса. Я услышала страшный треск и поняла, что это коробится рангоут. Доски планшира изгибались, как стебли сельдерея, и если корабль ещё не развалился, то, похоже, лишь благодаря скреплявшим корпус пеньковым тросам. Лопни они, он развалился бы мигом. Но и сейчас доски обшивки и бортового ограждения отваливались одна за другой.

На моих глазах одна такая вывороченная доска, ударив по голове малого, пытавшегося вернуть на место какой-то брус, вчистую, словно мясницкий нож, срезала ему ухо и половину скальпа. Боровшийся за спасение — корабля и своё собственное — человек находился в таком напряжении, что заметил своё увечье не сразу, а лишь после того, как кровь стала заливать ему глаза.

Необходимость помочь ему заставила меня покинуть убежище. Чуть ли не по пояс в воде я заковыляла к нему, в сторону кормы, но тут находившийся позади меня корабельный нос зарылся в очередную волну. Человек, к которому я спешила, увидел меня, и его взгляд привёл меня в ещё больший ужас, чем ветер и волны. Это трудно описать. Казалось, будто он смотрит на меня не как живой человек на живого человека, но как мертвец на другого мертвеца.

В это время рядом со мной оказался дядя. Прижав меня к себе, он прокричал со всей мочи что-то, чего я так и не расслышала. Потом я почувствовала на плече чью-то руку. Отец. Прежде чем мне удалось вымолвить хоть слово, он обмотал линь вокруг моей талии, привязал конец к своему поясу и знаками и криком дал понять Дамону, что им следует вернуться к вёслам. Так они и поступили, причём отец потянул за собой меня. Устроившись на обломках скамьи, он, как и остальные уцелевшие гребцы, возобновил свой изнурительный труд.

Трудно было поверить, что человек способен выдержать подобное напряжение. Час следовал за часом. Люди надрывались, мышцы их онемели, сухожилия рвались. Страдания лошадей и вовсе не поддавались описанию. Стенки их стойл давно смыло за борт, но самих животных, привязанных к прочным балкам, швыряло из стороны в сторону. Когда корабль захлёстывала очередная волна, конские головы скрывала вода, над которой порой были видны лишь отчаянно бьющиеся копыта. Потом корабль выпрямлялся, и измученные, избитые, до смерти перепуганные и ничего не понимающие животные всхрапывали и ржали, набирая в лёгкие спасительный воздух, хотя этот вздох мог оказаться последним в их жизни.

Я всмотрелась в лица гребцов. С их бород стекали потоки морской воды, мокрые, растрёпанные волосы уже схватывала изморозь. Каждый раз, когда корабль нырял в котловину, рёв бури стихал и на миг казалось, будто в мире воцарилось спокойствие. Но спустя миг судно взлетало на очередной пенистый гребень, и на него вновь обрушивался водоворот неистовых звуков, воспроизвести которые, наверное, было бы не под силу и всем завываниям ада.

Мои слипшиеся волосы намотались на рукоять весла, которым мне пришлось орудовать рядом с отцом, ладони стёрлись до крови. Но мои усилия не шли ни в какое сравнение с геройским трудом отца и других мужчин, налегавших на вёсла не щадя себя, с отчаянной решимостью, хотя и почти без всякой надежды. Сердце моё сжималось от сострадания к этим отважным, мужественным, несгибаемым людям, которые отказывались принять волю судьбы и продолжали до последней возможности благородно противиться роковому предопределению. Упорствовали в зубах у рока!

Селена учила нас с Европой тому, что упорный, непрекращающийся труд есть лучшее средство против страха. Сейчас я могла в полной мере оценить истинность этого утверждения. То, что происходило с нами, было ужасно, но пугаться и оплакивать свою участь у людей просто не было времени. Каждое мгновение отягощалось таким напряжением, такими нечеловеческими усилиями, что страху не оставалось места.

Но сколь слабой и ничтожной, сколь малой и беспомощной ощущала себя я при виде этого всеобщего подвига! Отец и дядя всегда виделись мною как бастионы вселенной, в которой я обитала, едва ли не как стержни в утробе вседержителя. Наверное, именно это побудило меня — с такой непринуждённостью, словно я сидела не на разбитой гребной скамье, а на одной из скамеек нашего сада, — прокричать отцу в ухо:

— Папа, Селена убежала не к себе домой, в Амазонию, а в Магнесию, к Адской реке. И Европа последовала за ней туда же.

Откуда я узнала об этом? Может быть, бог шепнул что-то в моё детское ухо, или то была только догадка, но за свою правоту я готова была поручиться жизнью.

Отец не повернулся ко мне, ибо он, как и все, не сводил глаз с Аттика и нашего кормчего, но мои слова были услышаны. И приняты на веру.

Люди гребли, гребли и гребли.

Трудно сказать, как долго продолжалось это испытание сил, воли и мужества. В конце концов я не выдержала напряжения и, потеряв сознание, упала отцу на колени. Однако люди на пределе человеческих возможностей продолжали свой нечеловеческий труд — и гребли до тех пор, пока ярость бури не стихла и моряки, увидев вдали гавань, не устремились туда, навстречу временной передышке.

Глава 6

ПЕРЕХОД В НИЖНИЙ МИР

Пока наши отряды проделывали путь к Адской реке, я оставалась привязанной к отцу прочным сыромятным ремнём — на тот случай, если, ударившись в панику при виде поднимающегося из болота призрака, припущу бежать не разбирая дороги или просто-напросто свалюсь в трясину. Тогда меня можно будет вытащить за ремень.

Стояла промозглая, зябкая погода. Под беспрерывным дождём наши бойцы промокли насквозь, а почва под ногами превратилась в хлюпающую топь.

С того момента, как мы пережили бурю, миновало шестнадцать дней. Это время ушло на то, чтобы разбросанные штормом и прибившиеся к берегу в разных местах корабли нашли друг друга, воссоединились, привели в порядок изрядно потрёпанные корпуса и снасти. Люди осмотрели побережье в поисках смытых за борт товарищей, позаботились о раненых, помолились за погибших, передохнули и дали прийти в себя обезумевшим от пережитого лошадям. Отдых, впрочем, продлился недолго: уже на второй день Аттик и командиры отрядов учинили мне форменный допрос.

Они интересовались тем, с чего это я вдруг молчала, молчала, а потом взяла да и рассказала отцу об Адской реке. Действительно ли Селена собралась туда, а не в родную Амазонию? Почему она так поступила? И откуда мне об этом известно?

Я, со своей стороны, напомнила командирам, что к побегу Селену подтолкнуло переданное ей накануне не кем иным, как самим Тесеем сообщение о том, что где-то в Диких Землях, у Чёрного моря, её возлюбленной Элевтере угрожает смерть.

— Амазонки, — услышала я словно со стороны собственный голос, — связаны тройственными любовными узами и верят, что ад готов принять любую из триконы вместо другой.

— Что это означает, дитя? — мягко допытывался царевич Аттик.

— Конечно, мне трудно судить с уверенностью, но здравый смысл подсказывает, что Селена поспешит не к своей подруге, ибо ввиду дальности пути едва ли застанет её живой. Скорее всего, она направится к одному из входов в подземный мир, где совершит жертвоприношение. И не исключено, что она принесёт в жертву собственную жизнь, дабы умолить богов сохранить жизнь её возлюбленной.

После разговора со мной командиры устроили второй совет, уже без моего участия. Третий, общий, состоялся после воссоединения всех четырёх кораблей. Знающие люди подтвердили факт существования упомянутых мною мест, таких, где притоки реки Стикс — Ахерон, Коцит, Лета и Флегетон — уходят с поверхности земли в подземный мир.

Самой ближней из таких рек являлась Огненная, протекавшая у Рарии, на побережье Магнесии. Её я помянула по наитию, но именно на неё указывал и здравый смысл, поскольку эта река ныряла под землю в десяти днях езды верхом от Афин, причём являлась единственной, добраться до которой можно было посуху, не садясь на корабль. Последнее соображение представлялось немаловажным, ибо амазонки, при всей их отваге и выносливости, ненавидели водную стихию и старались при любой возможности избегать морских путешествий. Кроме того, это место, единственное из прочих, находилось на пути из Афин в Амазонию, то есть на родину Селены.

На двенадцатое утро залатанная флотилия снова вышла в море, пересекла пространство, где была потрёпана бурей, и после трёхдневного плавания причалила к полосе гальки, именуемой Магнесийской низиной. Двадцать человек остались охранять корабли, а основные силы, более пятидесяти вооружённых воинов, двинулись вглубь суши, в поисках входа в нижний мир.

Впрочем, поиски велись не наугад, ибо в отряде имелось несколько человек, знакомых со здешними краями. Они, кстати, рассказали, что пресловутая Огненная река, невзирая на столь устрашающее название, в действительности представляет собой всего лишь уходящий в глубокую пещеру овраг, по которому протекает не некая сверхъестественная, опаляющая божественным пламенем субстанция, а грязная, похожая на дёготь струйка. По словам этих людей, вокруг реки распространяется столь невыносимая вонь, что вблизи неё не селятся не только люди, но даже птицы и звери, за исключением змей, ящериц и слизней.

Пояс, которым отец обвязал мою талию, был амазонского образца. Он научился пользоваться им в Амазонии, когда, двадцать лет назад, принимал участие в походе Тесея. Амазонки называют его «астрея» или «звёздный пояс», а эллины — ездовым ремнём. Селена носила такой пояс не снимая, ибо любому всаднику необходимо иметь при себе хороший кусок ремня или верёвки, которой можно стреножить лошадь, заменить порвавшуюся узду или подпругу или пользоваться как арканом. Вот на такой привязи мне и приходилось тащиться за отцом.

Липкая тина воняла, как протухшие яйца, и люди, чтобы хоть как-то уберечься от смрада, затыкали ноздри мхом и обвязывали лица тряпьём.

Долгое время нам не встречалось даже жалкой деревеньки, хотя в тех краях обитал народец, именовавший себя «парианами», или «Чадами Лона». Они были столь низкорослы, что даже я могла сверху вниз смотреть на узлы сальных волос, украшавшие их макушки. Язык их представлял собой один из диалектов наречия прибрежных пеласгов, столь древний, что его с трудом понимали даже наши товарищи из Браврона или Марафона[8].

Одному небу ведомо, как эти нищие сводили концы с концами. Может быть, они ловили ящериц или топили котов ради их шкур. Пальцы их рук были не больше пальцев на моих ногах, а короткие конечности, из которых выступали эти обрубки, походили скорее на лапки каких-то грызунов, нежели на руки представителей предпочтённого богом человеческого рода. Одежда — чудные накидки из крысиных шкурок с головами и хвостами — прикрывала этих дикарей лишь от плеч до пояса, а всё находившееся ниже оставалось обнажённым, как у мужчин, так и у женщин. Правда, их чресла были заляпаны разноцветной глиной, но являлось ли это своего рода заменой одежде, неизвестно. Царевич Аттик, например, предположил, что это просто грязь.

Ни серебро, ни золото не имели в их глазах ни малейшей ценности, но зато при виде изделий из обожжённой глины они пускались в пляс. Чтобы получить чашу из числа таких, какие наши люди носили привешенными к торбам или поясам, они готовы были отдать что угодно, а за отсутствием чего-либо ценного охотно отвечали на наши вопросы. К сожалению, даже слишком охотно.

Амазонку? Да, видели, как не видеть. Кажется, даже нескольких амазонок. Может быть, десяток или сотню. Да, молодая девушка! Волосы? Как бы это сказать... чалой масти. Или вороной. Три раза эти туземцы направляли наши отряды к Вратам Персефоны, устью Адской реки и месту, откуда, по их утверждению, можно было попасть в нижний мир, но каждый уходивший в названном направлении отряд встречал на своём пути лишь очередное грязное, смердящее болотце.

В конце концов Дамон добился встречи с их вождём.

— Эти бородавчатые ублюдки поклоняются богине Лона, — доложил он впоследствии Аттику и командирам. — По их мнению, мы незаконно вторглись в их владения, и у них нет ни малейшего желания подпускать нас к священной, с их точки зрения, расщелине. Можно, конечно, попробовать выколотить из них правду, но это отнюдь не так безопасно, как может показаться при виде этих хилых недомерков. Все болотные племена, о которых мне доводилось слышать, славятся своим мастерством по части изготовления всяческих ядов. Причём они могут не только смазать ими острия стрел и копий, — чтобы пустить в ход отравленное оружие, нужно, по крайней мере, завязать бой, — но просто разбросать на местности отравленные шипы, щепки и острые колья. Таким образом, нам лучше оставить их в покое, а при движении соблюдать крайнюю осторожность.

Всё утро отряд медленно шагал вперёд, увязая по щиколотки в вязкой, илистой грязи. Редкие кочки выступали над водой разве что на полпальца, зато всё болото так густо заросло тростником, что раздвинуть упругие стебли не представлялось возможным. Людям приходилось прорубать себе путь бронзовыми топорами, а над их головами смыкались ветви низкорослых деревьев. Полог ветвей был столь низок, что наклоняться под ним приходилось даже мне. А вот туземцы перемещались по этим болотным зарослям с величайшей лёгкостью, и мы, хотя и не видели их, постоянно слышали, как из зелёной мглы доносится похожая на чириканье воробьёв, невообразимая тарабарщина.

Усталость и неопределённость порождали среди наших людей всё возраставшее раздражение. Чтобы не лишиться обуви, люди вешали её себе на шею и с трудом плелись дальше, а к их босым ногам тут же присасывались ненасытные пиявки. Некоторые из них добирались до промежности, а то и до подмышек.

Наконец воинам удалось выбраться на более-менее сухое место, где они, сложив из влажного тростника хилый, чадящий костерок, пытались отогреть озябшие члены. Отец укутал меня в руно, а сам отправился на совет с командирами. Я прижалась к утёсу, стараясь укрыться от дождя под каменным уступом. Изнурительный утренний переход сильно поколебал мою надежду на то, что мы ищем там, где надо. Если даже Селена и вправду решила добраться до устья одной из Адских рек, кто мог поручиться за то, что её занесло именно сюда? А уж тем паче — за то, что и Европа, угадав намерение нашей наставницы, последовала за ней тем же маршрутом! И велика ли была вероятность того, что мы сумеем застать здесь хотя бы одну из беглянок?

Именно таким невесёлым размышлениям я предавалась в тот миг, когда до моего слуха донёсся чей-то крик. Люди гомонили, указывая на каменистую почву: по трещинам в камне блуждала струйка пламени. То была нафта, или, как говорили некоторые, драконья кровь. Хотя и ребёнок бы понял, что это всего лишь природная горючая жидкость.

Воины принялись звать Аттика и командиров, а я побежала к ним, чтобы лучше видеть и слышать происходящее. Струйка горючей жидкости, падая с обрыва, низвергалась в естественный колодец, имевший приблизительно пять подесов в поперечнике и не менее двадцати в глубину. Вниз вели вырубленные в камне грубые ступени, выглядевшие древними, словно сам Кронос. У их основания можно было различить примитивный рельеф — то ли фигуры, то ли какие-то символы. Дальше вглубь земли уводил тёмный лаз. В него мог с трудом протиснуться взрослый человек, а установить его глубину вообще не представлялось возможным.

Аттик, отец и командиры пробрались вперёд сквозь толпу. Кормчий Леон — тот самый человек, который, пытаясь разжечь костёр, случайной искрой воспламенил нафту, — ухмылялся им с нижних ступеней лестницы. Он поднял и показал всем роговой амулет, «эстивал» — точно такой, какой Селена повесила на камфорное дерево в ночь накануне своего побега.

— Эта штуковина была прикреплена петлёй к каменному уступу, — сказал он. — Кто-нибудь знает, что она означает?

Отец подробно рассказал о значении амулета, после чего Дамон и ещё четверо воинов, избранных по жребию (они тащили вслепую бобы из шлема), полезли в расщелину. Лаз был настолько тесен, что в броне туда было не всунуться, и доспехи пришлось снять. Бойцы проникли в щель без оружия, после чего им подали щиты и дротики. От длинных копий, так же как и от луков, в теснине всё равно не было бы никакого проку.

Остальные сгрудились вокруг колодца, с нетерпением ожидая возвращения разведчиков. Я просила отца и Аттика отпустить меня с дядюшкой, благо мой малый рост и худоба позволяли мне легко проскользнуть там, где взрослый мужчина наверняка бы застрял. Не последнюю очередь сыграло бы и знание мною языка амазонок и умение истолковывать их знаки. Отец, однако, и слышать не захотел ни о чём подобном, заявив, что Дамон говорит на этом диком наречии не хуже меня. Мне он велел убраться в сторонку и не путаться под ногами.

А вот что по возвращении поведал нам Дамон. Я перескажу вам его историю о спуске в нижний мир такой, какой услышала её в тот день и какой ещё много раз слышала позднее.

РАССКАЗ ДАМОНА

Меня выбрали потому, что я немного знал язык амазонок и был хорошо знаком Селене, что могло пригодиться в том случае, если мы на неё наткнёмся. И опять же, окажись в том подземелье та девчонка, Европа, ей — наверное, уже успевшей пожалеть о содеянном — было бы лучше встретиться с родственником, нежели с чужим человеком. По правде сказать, чего я по-настоящему боюсь, так это замкнутого, тесного пространства, но в данном случае деваться некуда. Широкой дороги в нижний мир никто для нас не проложил, так что пришлось просачиваться узким лазом.

Отряд наш состоял из пяти человек. Двое, Железная Башка и Жеребчик, были родными братьями. Оба считались несравненными наездниками, хотя, конечно, искусство верховой езды и конного боя едва ли могло пригодиться в проклятой крысиной норе. Формион, или Муравей, звался так из-за огромной силы: он мог поднять груз, в несколько раз превышающий его собственный вес. Как оказалось, мужество этого воина превосходило даже крепость его мышц. Мандрокл, сын моей двоюродной сестры Ио, проявил величайшую храбрость, но он не умел плавать. Чем это обернулось, ты скоро узнаешь.

Первые двадцать локтей спуска нам удалось одолеть, хоть и извиваясь, но, по крайней мере, на ногах. Сюда ещё проникал свет, падавший сверху. Формион двигался первым. Дальше стало теснее. Нам пришлось пробираться бочком, потом сгорбиться, а затем и встать на четвереньки, как движутся в штольнях рудокопы. Под конец мы поползли, словно змеи, на животах. За нами, разматываясь, тянулась верёвка, размеченная локтями. На сотне локтей Муравей заартачился.

— Этот лаз никуда не ведёт, — выкрикнул он.

Я находился прямо позади него, так близко, что мог бы коснуться его подошв, так что кричал он не по необходимости, а лишь из-за сильного волнения. Я ткнул его, побуждая ползти дальше. Туннель должен был куда-то выводить, в противном случае к его створу не вели бы ступени.

— Это не врата нижнего мира, а дырка от задницы, — ворчал Формион.

Однако, пыхтя и бурча, Муравей полз дальше, стараясь не загасить тлевший в его руке навощённый фитиль. И через некоторое время у него снова вырвался крик:

— Пещера, ребята!

Мы, словно дерьмо сквозь кишку, вывалились из узкого туннеля на ровный песчаный берег перед асфальтовым озерцом, достигавшим в поперечнике расстояния полёта пущенной из лука стрелы. Своды вздымались над нами футов на тридцать. На пропитанном нафтой песчаном берегу могло бы уместиться человек сорок. Я приказал всем остановиться и не приближаться к кромке наполнявшего озеро густого, как суп, вара. По стенам пещеры в озерцо каскадами сбегали ручейки нафты. Стены были изрезаны рельефами. Не изображениями людей и животных, а странными символами, спиралями и розетками.

— Это что, и есть нижний мир? — спросил кто-то из наших.

— Не сомневайся, — ответил я. — А мне в самую пору обернуться адским псом Цербером.

Вспышка факела высветила на липком песке отчётливые отпечатки сандалий. Два следа, женщины и девочки. Обычно свежесть следа можно определить по чёткости краёв, но смола сохраняет любые отпечатки отчётливыми неопределённо долго, так что трудно было сказать, сделаны они десять дней или десять минут назад. Однако теперь было ясно, что Селена с Европой здесь побывали. Кому ещё пришло бы в голову лезть в такую адскую нору?

— Они что, перебрались через озеро? — спросил Муравей.

— Ну, не перелетели же, — буркнул Жеребчик.

— Выходит, и нам придётся за ними?

Не ответив на его последний вопрос, я приказал осмотреть стены: не осталось ли на них какого-либо полезного для нас знака?

— Амазонка!

Когда Мандрокл выкрикнул это слово, все подскочили. Оказалось, что паренёк забавляется: ему, видите ли, приспичило послушать эхо. Товарищи, понятное дело, обругали его, но потом рассмеялись. Облегчённо, как смеются люди, избавившись от страха. Самому старшему из них было двадцать два года, так что скоро эти мальчишки принялись забавы ради пугать друг друга якобы вылезающими из озера чудовищами. И — как же без этого? — подначивать.

— Глубоко там, как думаешь?

— Залезь да узнай.

Потом послышался странный звук.

— Что это было?

Он донёсся из-за озера.

— Вроде похоже на лошадь.

— Ты спятил!

— Как будто копыта по камням.

Все прислушались, затаив дыхание.

— Это лошадь, — решительно высказался Жеребчик. — Одного не пойму: как лошадь могла пролезть сквозь ту адскую кишку, в которую и мы-то еле-еле протиснулись?

Никто не осмелился произнести вслух очевидное: у пещеры имелся ещё один вход. За озером.

Я позвал Селену по имени.

Ответа не прозвучало.

Я, чтобы быть узнанным, снова подал голос:

— Селена! Европа с тобой?

И вновь никакого отклика.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как приказать своим людям, держа факелы как можно дальше от огнеопасной поверхности, войти в озеро. Первым пошёл я сам: глубина была сперва по икры, потом по пояс. А затем дно и вовсе ушло из-под ног. Муравей последовал за мной, Жеребчик — за ним, а остальные были слишком напуганы, чтобы остаться на берегу. Мы поплыли, толкая щиты перед собой, как плотики. Мандрокл грёб по-собачьи, держась поближе к Железной Башке.

Одолев около сотни локтей, мы, измазанные смолой, со слипшимися бородами и волосами, снова ощутили под ногами твёрдую почву. Дым от наших факелов коптил потолок. И тут неожиданно под сводом заметались тысячи крылатых гарпий. То были всего лишь летучие мыши, но их внезапное появление и пронзительные крики повергли всех в ужас. Прежде чем люди опомнились от испуга — а казалось, будто на это ушла целая вечность, — визгливые призраки унеслись в глубь пещеры. А возможно, и к выходу на поверхность, тому самому, который нам ещё предстояло найти.

— Эй, Жеребчик, глянь-ка, что там впереди?

— Что, один?

— Да ты только глянь.

— Ты ведь у нас известный лазутчик, Дамон, вот сам и ступай.

— Я ещё и командир. И приказываю идти тебе.

Мы двинулись дальше, вдоль частокола сталактитов. Неожиданно Жеребчик заорал как безумный: факел подпалил его просмолившуюся бороду. Мы обступили его, а когда сбили огонь, выяснилось, что впереди зияет очередной лаз.

— Хоть убей меня, Дамон, а в эту нору я первым не полезу, — упёрся Жеребчик.

Плюнув, я первым сунулся в круто уходящий под уклон тёмный туннель, выведший нас в песчаное русло высохшей реки. Я ожидал увидеть кости или крипты, но ничего подобного там не оказалось: лишь стены, галереи и моросящий дождь. Оттого, что шёл он под землёй, делалось не по себе. По здравом размышлении можно было понять, что вода по-падала в эту полость с поверхности, просачиваясь сквозь почву, но впечатление всё равно создавалось жутковатое.

— Далеко ещё тащиться? — проворчал Муравей.

Он хотел сделать привал. Но наши товарищи наверху с нетерпением ждали новостей.

— Далеко ли, близко ли, Муравей, но мы забрались сюда не для того, чтобы устраивать бивуаки.

Железная Башка, однако, заявил, что мы и так забрались достаточно далеко: пора остановиться и вызвать подкрепление.

— На нашу долю досталось немало трудов, — поддержал его Жеребчик. — Пусть и другие попыхтят. А то...

Не закончив фразу, он охнул, пошатнулся, словно его толкнули сзади, и потянулся пальцами к груди.

Откуда торчало остриё наконечника стрелы, прошившей его со спины насквозь.

— Меня застрелили, — вымолвил он без всякого выражения, словно сообщив, что по небу проплыла тучка.

Из его носа и рта потекла кровь. Позади меня взвыл от горя и ярости его брат. Я рванулся к Жеребчику, чтобы оттащить его (было очевидно, что ждать второй стрелы придётся недолго), но тот упал прежде, чем мне удалось его подхватить. Он рухнул, обмякнув, как может обмякнуть только мертвец.

Железная Башка с криком бросился к брату. Должен признать, что я, как и большинство из нас, пребывал в полной растерянности. Если кто и проявил присутствие духа, так это Муравей, прикрывший обезумевшего от горя товарища своим щитом. Вторая стрела, с силой ударившись о толстую бычью кожу, натянутую на дубовый каркас, отскочила. Заметив — как ни странно, мне хватило на то ума! — с какой стороны ведётся обстрел, я схватил за волосы Башку, забывшего обо всём, кроме своего несчастного брата, и мы с Муравьём оттащили его за валун. Все наши люди побросали факелы, и те, попадав на сочившуюся смолой почву, вызвали появление нескольких очагов пляшущего голубоватого пламени.

— Богиня и вы, владыки Аида! — Слова, произнесённые женским голосом, прозвучали по-эллински. — Примите первую жертву!

А затем Селена издала боевой клич, от которого сердца мужчин пробирало холодом и волосы вставали дыбом. Снова и снова разносился, отдаваясь эхом от сводов, этот грозный, устрашающий возглас.

«Но где же было мужество афинских воинов?» — спросите вы. Признаюсь, в тот миг все утратили его и, словно обезумев, завопили от растерянности и страха. Я и сам орал, словно меня режут.

— На помощь! На помощь! — разносилось по подземелью, как будто наши вопли могли достигнуть поверхности и вызвать подмогу.

Селена находилась выше нас, где-то во мраке, откуда вскоре покатились и посыпались тяжёлые камни. Казалось, будто сам свод этого склепа разваливается, грозя обрушиться на нас и похоронить заживо.

— Выходите вперёд, двое! — крикнула Селена по-гречески. — А двое других могут уйти.

Она имела в виду, что намерена принести в жертву владыкам подземного царства трёх человек, а поскольку одного — Жеребчика — уже убила, то готова довольствоваться ещё двумя и оставить в живых остальных. Мы переглянулись. В первый момент каждый подумал о том, кого же оставить на расправу, но потом стыд отрезвил нас. Нам следовало удирать всем вместе, и пусть судьба решит, кому спастись, а кому — нет.

— Я не оставлю брата, — поклялся Железная Башка, и шёпот его разнёсся по пещере, как крик.

— Тогда вставай и присоединись к нему!

Третья стрела пропахала смолистый ил.

— Европа! — крикнул я в темноту. — Ты там, дитя?

Никакого ответа.

Это убедило меня в том, что она рядом и Селена велела ей молчать. Впрочем, пусть молчит, лишь бы не стреляла. Подхватив факелы, мы с Башкой схватили нашего погибшего товарища на ноги, прикрылись щитами и бегом припустили к лестничной шахте вдоль высохшей подземной реки. Первым мчался Муравей.

Пробираясь по туннелю к озеру, мы слышали позади быструю поступь следовавшей за нами Селены. Тело несчастного Жеребчика волокли, как мешок с луком; череп погибшего стукался о камни.

Впереди мертвенной чернотой светилось озеро. Селена, двигаясь по галерее, где скрылись летучие мыши, обогнала нас и теперь обрушивала сверху камень за камнем. Мы понимали, что при попытке прорваться под камнепадом любой из нас рискует оказаться с размозжённой головой, но другого выхода не было.

Подняв щиты, мы вошли в липкое озеро, и почти сразу же сын моей двоюродной сестры громко вскрикнул. Мы с Башкой всё ещё тащили тело Жеребчика, когда в лицо Мандрокла угодил тяжеленный камень. От удара паренёк потерял ориентацию и, шатаясь, повернул назад, к уступу, с которого мы только что сошли. Вокруг нас, разбрызгивая густую жижу, падали здоровенные, с дыню размером, камни.

— Куда? — заорал я, схватив паренька за руку. — Она тебя прикончит!

Вместо отклика Мандрокл вонзил зубы в мою руку. Я с рычанием разжал хватку, и он заковылял к берегу.

В этот миг появилась Селена. Я увидел, как она спрыгнула с верхней галереи, держа в одной руке топор, а в другой — факел. И этот факел она бросила в озеро.

Одного мгновения оказалось достаточно, чтобы растянувшаяся по поверхности горючая маслянистая плёнка воспламенилась. Я непроизвольно нырнул, но воздуха хватило ненадолго, и очень скоро мне пришлось, бросив щит и копьё, выскочить наружу. Волосы мои опалились, борода занялась, как кудельный факел.

Озеро было объято пламенем. Инстинкт побудил меня разгрести руками полыхающую жидкость, что позволило ненадолго оказаться вне зоны горения и набрать полные лёгкие. Потом поверхность снова заполыхала.

Что-то ударило меня в плечо. Как ни странно, я почувствовал не боль, а только раздражение: стрела нелепо торчала из плеча и мешала двигаться. Селена находилась на берегу, у самой кромки озера. Она выстрелила снова, почти в упор, и наконечник пропорол кожу под моим ухом. Ужас придал мне сил, и я поплыл с такой быстротой, что сам не заметил, как оказался на отмели у противоположного берега. Выбраться на сушу мне помог Муравей.

Обернувшись, я увидел на адской стороне озера Селену: она как раз вытаскивала из огня Мандрокла. Затем амазонка схватила своего пленника за волосы и одним взмахом секиры отсекла ему голову. Эту голову, вымазанную нафтой, с ещё горящими волосами, она насадила на секиру и, воздев над собой, издала такой душераздирающий вопль, какой мог прозвучать лишь здесь, у врат обители вечных мук.

Её крик заставил нас червями втиснуться в кишку туннеля, сулившего надежду на спасение. Первым полз Муравей, за ним — я, последним — Железная Башка.

Сверху тоже донеслись крики. То были голоса наших товарищей, оставшихся на поверхности. Один из них, мой брат, спустился в шахту и передал верёвку. Муравей попытался просунуть конец дальше, мне, но верёвка застряла.

— Хватайся за мои ноги! — проорал он.

Я так и сделал, послав ту же команду ползущему за мной Башке. Но тут из его глотки вырвался вопль, которого я не забуду до конца своих дней.

— Она схватила меня! — орал Железная Башка.

Его хватка сомкнулась на моей лодыжке, словно оковы, но сзади его с куда большей силой тянули вниз. Потом рука парня разжалась, а затем стихли и леденящие кровь крики.

Позднее, когда отряд спустился вниз, чтобы забрать тела наших товарищей, мы отыскали и труп Железной Башки. Видимо, переплывшая озеро Селена привязалась своим «звёздным поясом» — ремённым арканом, с которым амазонки никогда не расстаются, — к каменному выступу перед норой, и это позволило ей, упираясь ногами в камень, вытащить Башку наружу из каменной кишки. Чтобы он не вырвался, она, вытягивая его, перебила ему сначала ноги, потом поясницу, а под конец сломала шею. Голову она, видимо, отрубила и забрала с собой. Мы её так и не нашли.

Глава 7

ЕВРОПА

ВОСПОМИНАНИЯ ТИОНЫ

Вот что поведал нам дядя. Не нужно было обладать пылким воображением, чтобы представить себе состояние его товарищей, остававшихся наверху. Даже услышав вопли оказавшихся в ловушке соратников, они не имели возможности прийти им на помощь! Вслед за криками из-под земли повалил, сначала струйками, а потом и клубами, чёрный, жирный дым. Когда стало ясно, что внизу происходит нечто ужасное, некоторые, не выдержав, всё же бросились на подмогу. А появление на поверхности спасшихся, всего двоих из пяти, подтвердило самые худшие опасения.

Дядя, несмотря на страшные ожоги, торчавшую из плеча стрелу и рану на шее, всё же держался на ногах. А вот Муравей, выбравшийся первым, как ни странно, остался цел и невредим. Разумеется, пережитый им ужас не прошёл даром, но это (как впоследствии рассказывал нам Дамон) вполне обычно для тех, кому доводилось столкнуться с воительницами Амазонии. Неистовство и жестокость этих воительниц производит ужасающее впечатление на мужчин, привыкших видеть женщин совсем иными, и испытанное потрясение оставляет глубочайшие душевные раны.

На следующее утро на скальном уступе, в нескольких сотнях футов над входом в туннель, мужчины обнаружили мою сестру. Её запястья были связаны сырой шкурой, одна лодыжка глубоко засунута в расщелину, и, чтобы освободить её, камень пришлось разбивать кирками. Европа выглядела истощённой, измождённой — и ни в какую не желала отвечать на вопросы. Её лошадь, Рыжегривка, оставалась рядом, причём не была даже привязана и выглядела не лучше Европы. Видимо, ей пришлось проделать весь двадцатидневный путь из Афин, питаясь так же скудно, как и её хозяйке.

Когда его любимицу доставили в лагерь в столь плачевном состоянии, отец впал в неистовство, и я даже боялась, как бы он не лишился рассудка. Он не отходил от Европы; никто и ничто не могло заставить его расстаться с нею хотя бы на миг. Судя по ожогам и въевшимся в кожу смоляным пятнам, она побывала с Селеной в нижнем мире, но вопрос о том, стреляла ли она в наших товарищей, оставался открытым. Судя по всему, она действительно напала на след Селены и нагнала её на этом месте, однако амазонка не пожелала взять девочку с собой и повелела ей возвращаться назад.

Больше сестра ни о чём не рассказывала. Она отказывалась от пищи и не позволяла, чтобы её касался кто-либо, кроме меня. Да и мои ухаживания принимала с неохотой. Заглянув в её глаза, я увидела там пустоту.

Оставалось неясным, куда подевалась Селена. Болотные жители уверяли, что под землёй её больше нет. Они видели, как сразу после стычки с нашим отрядом она верхом на лошади выехала из неизвестного нам грота. По их словам, она ускакала на север. При этом с её пояса свисали три человеческие головы.

Наш отряд не мог пуститься в погоню, не предав земле тела погибших товарищей, однако оказалось, что люди боятся снова спускаться в ужасный подземный склеп. Правда, царевичу Аттику удалось собрать нескольких добровольцев, но на берегу горючего озера мужество оставило всех, кроме их командира. Аттик послал двоих наверх, чтобы призвать людей на замену, однако все остававшиеся наверху отказались лезть под землю. Наши люди не были трусами, и всё же трудно требовать от человека, чтобы он бестрепетно лез в зияющий зев самого ада.

На третий день сестра моя начала бредить. Тело её сотрясали конвульсии, а люди сторонились её, словно, побывав под землёй, она и сама превратилась в адское создание. Лишь отец, Аттик и Дамон проявляли к ней сострадание и пытались оказать посильную помощь.

Но на этом наши несчастья не закончились. Вскоре на лагерь обрушились и новые беды. Изо всех щелей и трещин тысячами выбирались чёрные, склизкие, бородавчатые жабы. Они не просто выпрыгивали на каждом шагу из-под ног, но забирались в торбы, в котелки с похлёбкой, под одежду. А стоило кому-то заснуть, как его плащ, словно коркой, покрывался мириадами отвратительных слизней и червей. И все попытки людей отделаться от этой мерзости сопровождались истошными, безумными воплями моей несчастной сестры.

Настоящую опасность представляли собой болотные жители. До недавнего времени туземцы, при всём своём неприязненном отношении к нашему вторжению, опасались нас и не осмеливались проявлять свою враждебность открыто. Однако стоило нашим людям пасть духом, как туземцы, почуяв это, расхрабрились. Единственную тропу, выводившую из болота, они перегородили вбитыми в землю заострёнными кольями, насыпали позади частокола земляной вал и, заняв оборону за этим укреплением, принялись забрасывать нас камнями и стрелами.

Поскольку увещаний они слушать не желали, Аттик приказал захватить пленника, надеясь, что наличие у нас заложника вынудит их к переговорам. Впрочем, это было легче сказать, чем сделать. Карлики отличались удивительным проворством, а если кому-то и удавалось ухватить одного из них за накидку, то крысиные шкуры тут же рвались и расползались, оставляя в кулаке нападающего какую-то мерзкую гниль, которую только и оставалось что поскорее с отвращением швырнуть подальше. Брошенная в тину, эта гадость смешивалась с ней, а высвободившийся карлик улепётывал по грязи, юркий и прыткий, как жук-плавунец.

Коротышки упорно обстреливали нас из-за своего укрытия. Оружием служили им крохотные, будто игрушечные луки, а стрелами — лёгкие, тонкие, заострённые прутики, лишь царапавшие кожу. Скоро мы поняли, что относиться к ним с пренебрежением — большая ошибка. Колючки были смазаны ядом: места уколов распухали и гноились, вызывая приступы лихорадки и тошноты, а под конец и конвульсии.

Аттик обещал нашим мучителям любой выкуп: лошадей, золото, хоть целый корабль, лишь бы они дали нам возможность уйти. Но обитатели трясин, обнаглев и раззадорившись, не желали вести никаких переговоров. По ночам они вылезали из-за своего частокола, разбрасывали в тине ядовитые шипы и метали в спящих людей отравленные дротики.

Тем временем моя сестра пришла в себя и, обратившись не к отцу или дяде, а напрямую к Аттику, сообщила о том, где можно подобрать останки наших товарищей. Следуя за ней, мы проникли в потаённую пещеру и сложили скорбный погребальный костёр, на котором кости павших обратились в пепел. Осознав положение, в котором оказался отряд, Европа заявила, что нынче же ночью мы должны прорваться на свободу или умереть. Странно, но её слова прозвучали столь убеждённо и властно, что натерпевшиеся от Селены люди и не подумали перечить сестре.

Ей дали масла, чтобы соскрести с тела грязь, и она отошла в сторону, желая совершить омовение. И грубые воины, как один, без всякого приказа, отвернулись, чтобы не повергать её в смущение. Волосы сестры за время скитаний спутались и сбились в колтуны, так что расчесать их оказалось невозможным, и Европа попросту обрезала пряди ножом, полученным от одного из бойцов.

Когда мы вернулись из пещеры к месту нашей стоянки, оказалось, что Чада Лона совершили вылазку. Всё остававшееся в лагере было или украдено, или подожжено. Правота Европы больше не вызывала сомнений: нам следовало вернуться к кораблям, пока болотные карлики не захватили или не уничтожили и их. Дядя имел твёрдое намерение отослать нас с сестрой домой немедленно, как только мы выберемся к побережью.

Но оказалось, что у Европы на сей счёт было иное мнение. Она объявила, что отправится на север сама по себе; что же до отряда и старших родичей, то пусть они все провалятся в Аид.

— Ты ещё ребёнок и обязана повиноваться! — возмутился отец. — Клянусь Зевсом, ты будешь делать то, что прикажу я!

— Я имела дело с богиней, — возразила Европа, указав в сторону входа в нижний мир, — и без моей помощи никому из вас не выбраться отсюда живым.

И опять в её голосе прозвучала такая уверенность, что взрослые мужчины согласились выслушать наставления четырнадцатилетней девочки.

Первым делом Европа велела изготовить мокроступы, которые позволили бы людям пройти по трясине в обход частокола и защитили бы их ноги от вбитых в болотное дно отравленных кольев. Далее, она предложила уходить по двое, чтобы каждый из пары прикрывал товарища щитом. Руки и ноги следовало укутать тряпками, листьями или травой. И ведь верно, это могло послужить некоторой защитой от отравленных шипов и колючек. Двигаться надлежит молча, дабы не привлечь внимание богини, причём воздерживаться от восклицаний необходимо даже в бою, перед лицом смерти.

Наконец всё было готово. Вытребовав и получив коня, щит и копьё, Европа первой бросилась на прорыв, и наш отряд, следуя за ней, пробился к побережью, к позициям наших товарищей, охранявших корабли. Правда, трое из них, захватив лодку, уже пустились в самостоятельное плавание, надеясь добраться до дому. Болотные люди отступили, и остальные афиняне поспешно взошли на суда.

И снова отец потребовал, чтобы мы с Европой приготовились к отправке домой. И Европа вновь отказалась повиноваться.

— Моё дитя, тебе всего лишь четырнадцать! Ещё шесть месяцев — и ты станешь невестой.

— Никогда!

Обступившие сестру воины дивились её неслыханному безрассудству. И первым среди них был царевич Аттик, наречённый жених, которого она теперь публично отвергла.

— Ты пытаешься заткнуть мне рот, отец, опасаясь, что мой будущий муж, услышав столь дерзкие речи, не захочет взять меня в жёны! — не унималась Европа. — Но разве ты спрашивал меня, нужен ли мне муж и пойду ли я замуж? Так вот, мой ответ: нет! Ни один мужчина не будет властвовать надо мной.

— Прежде всего над тобой властвую я! — вскричал отец и занёс руку, чтобы отвесить ей оплеуху.

Но тут на его пути встал царевич Аттик. Европа шмыгнула ему за спину, выглядывая оттуда, как разъярённая кошка, готовая, если потребуется, царапаться и кусаться.

Отец в изумлении отступил.

— Клянусь богами, — пробормотал он, обводя единым жестом и меня, и сестру, — что за парочку адских кошек я породил?

Аттик прекратил этот разговор, сменив тему. По его словам выходило, что пока не может быть и речи о возвращении в Афины всего нашего отряда или какой-либо его части. Ибо возвращение означало бы, что кровь пролилась напрасно и хорошие люди погибли зря. Весть о нашем поражении наверняка донесут до дома трое дезертиров и представят всё случившееся в выгодном для них свете. Что же до него самого, то Аттик предпочитает смерть бесчестию.

— Я никогда не предстану перед своими отцом и матерью или перед родителями павших с вестью о позорном провале, — заявил Аттик, после чего обратился к Европе: — Ты последовала сюда за амазонкой Селеной?

— Да.

— Ты хотела присоединиться к ней?

— Да.

— И убежать с нею в Дикие Земли?

— Да.

— Но Селена отказала тебе, не так ли? Она не захотела иметь с тобой дела. Обозвала девчонкой и велела убираться домой.

Выражение лица Европы не позволяло ошибиться: именно так всё и случилось.

— Ты ненавидишь её за это. Ты ненавидишь Селену.

Моя сестра промолчала. Но эти слова и не были вопросом.

— Ты знаешь, куда она отправилась. Тебе надлежит последовать за ней и делом доказать, что, сочтя тебя ребёнком, она жестоко ошиблась.

Аттик выпрямился перед Европой.

— Поэтому, о, дева, я обращаюсь к тебе с предложением. Свяжи свою судьбу с нами. Направляй и наставляй нас, а мы будем следовать твоим указаниям.

— Аттик! — воскликнул, протестуя, отец. — Как ты можешь говорить такое девушке, ещё ребёнку...

— Я вижу перед собой не ребёнка, а женщину, Элиас, — оборвал его царевич. — И ничуть не стыжусь высказать то, что лежит на сердце у каждого из нас. Мы столкнулись с Селеной, преисполненной духа женщин-воительниц, и дух этот наполнил нас ужасом. Но дева, стоящая перед нами, твоя дочь, одержима тем же неистовым духом. Мне ведома его сила. Нуждаясь в нём, я желаю иметь его на своей стороне. Ты согласна отправиться в поход с нами, женщина?

Не дожидаясь ответа, царевич призвал своего оружейника.

— Дай ей оружие, — приказал он, — выдели на корабле койку для неё и стойло для её лошади. И отныне пусть никто не смеет обращаться с Европой пренебрежительно: относитесь к ней с тем же почтением, что и ко мне самому.

Сняв через голову короткий меч, Аттик вложил его в руки моей сестры.

Многие встретили его жест одобрительными возгласами. Отец был в ярости, но не мог ничего поделать. А вот Европа, чуждая каким-либо порывам, взирала на Аттика с холодной отстранённостью.

— Благородный господин, ты хочешь использовать меня в своих целях, — проговорила она.

— Это правда, — признал царевич, не сочтя нужным кривить душой. — Однако заметь: в данном случае наши цели близки, и если я стану использовать тебя, то ты точно так же сможешь использовать меня.

Книга третья

АМАЗОНСКАЯ ЛЮБОВЬ

Глава 8

СБОР РОДОВ

РАССКАЗ СЕЛЕНЫ

Научив народы равнин жить, Кобылица даровала каждому из них свои обычаи и уложения. Какие-то племена уподобились табунам, управляемым жеребцом-вожаком, который имеет множество кобылиц; у других вовсе не было брака, а детей, как жеребят, все воспитывали совместно; у некоторых появились парные семьи. Тал Кирте, свободному народу, было предписано селиться отдельно от мужчин, словно вольным кобылицам, не подчиняющимся жеребцам, а совокупляться для обретения потомства лишь в определённое время, как это бывает у многих существ в дикой природе. Для удовлетворения плотских потребностей выделяются два месяца в году. Всё прочее время Кобылица предписывала своим дочерям, как подобает чадам небес и свободы, жить отдельно, никому не позволяя обрести власть над их телами и сердцами.

Так повёлся обычай, в соответствии с которым по весне, с вхождением Солнца в знак Овна, различные племена — Фемискира, Ликастея, Кадисия, Титания, Горная Седловина, Ирт, Иссон, Эхал, обитательницы гор, высящихся с юга от Амазонского моря, и жительницы степей, расстилающихся к северу, все роды, населяющие безбрежные просторы от Гипаниса до Танаиса, и те, что обитают в Армении и Каппадокии, и те, чьи дома стоят на Керавнском Кавказе и близ Меотийского озера, — все они собираются у Курганного города Ликастеи, там, где река Борисфен впадает в Амазонское море.

Этого радостного праздника с нетерпением дожидаются целый год. И не только ради возможности юным дочерям Кобылицы обзавестись потомством (хотя и это не может не радовать), но также в связи с возможностью встретиться с сёстрами, матерями, подругами, наставницами и детьми, живущими в разлуке. В эти дни обнимаются даже воительницы из враждующих родов. «Ито апаркейн, — приветствуют друг друга дочери Кобылицы. — Архэ кена тал», что означает: «Зрела я табуны, тобою гонимые. Число их подобно числу звёзд на небе».

И это не преувеличение: в ту пору степь заполняется табунами, а разгорающиеся по ночам бесчисленные походные костры и впрямь уподобляют её усыпанному несчётными звёздами небу. Всюду высятся юрты, конические палатки из козьих шкур, служащие жилищами степным кочевым народам.

Ясное дело, к месту столь великого сбора устремляются торговцы, однако к самому Курганному городу допускаются лишь те купцы мужского пола — ликийцы, фригийцы и эллины, — которые уплачивают дань. В частности, на них возлагается обязанность обеспечивать фуражом амазонских лошадей. Кормушки, доверху наполненные зерном — рожью, пшеницей и ячменём, вытягиваются в линии по два стадия[9], а усыпанная соломой земля на мили кругом благоухает навозом. Повсюду раскладываются особые грабли втрое больше обычной длины, предназначенные для того, чтобы разгребать вспыхнувшую солому: она занималась и от костров, и просто от солнца. Пожары начинались часто, но, заслышав крик тревоги, тушить огонь разом принимались все, от великих цариц и прославленных воительниц до сопливых девчонок. И всякий раз очередная победа над огнём становилась поводом для ещё более буйного ликования.

На «Саурас», великий сбор родов, прибывают и представители соседних племён, но никому из них не позволяется появляться в городе с оружием, проносить еду (кроме строго оговорённого дневного пайка) или участвовать в состязаниях. Однако торг не возбраняется, и во время подобных празднеств удачливые купцы делают целые состояния на лошадях, мехах, кожах, золоте, меди и железе.

Не менее мощной приманкой, нежели алчность, является вожделение. Многие являются на «Саурас», влекомые исключительно похотью. Крупные торговцы знают, что неодолимый зов плоти заставляет подчас забыть о выгоде, и потому предпочитают во главе караванов отправлять к Курганному городу старцев, давая им в помощники мальчиков моложе десяти лет. Но женщины в разгар церемоний вовлекают в спаривание и их. Тут, разумеется, не обходится без шуток. Особенно преуспевают в высмеивании старших подруг девицы, которым ещё не позволено допускать мужчин к своему лону. Именно они чаще всего распевают неприличные песенки, подобные этой:

Да упасут меня боги от смешных старичков!

Нет уж, лучше самой свою «дымку» лохматить.

Толку нет никакого от их мягких стручков,

Да и силёнок у них на подружку не хватит.

Словами «дымка» и «стручок», которые считаются фривольными, обозначаются соответствующие женский и мужской органы.

Ни одной из тал Кирте не позволено вступать в близкие отношения с мужчиной, пока она не убьёт трёх врагов. Исключения делаются лишь для провидиц, коим бывают ниспосланы жизненно важные для свободного народа вещие озарения.

Когда воительница узнает, что носит ребёнка, она отнюдь не скрывает этого, но до самых родов живёт обычной жизнью, не требуя к себе ни особого внимания, ни особого ухода. Любая слабость порицается и презирается, а потому роды происходят как бы между делом. После них женщина сразу же возвращается к привычным занятиям — охоте и войне. О самих родах говорить не принято. Вынужденное бездействие во время схваток именуется в честь Дочери Ночи, сестры Гекаты и Немезиды, «эйдос», то есть «стыд», но следует помнить: постыдны не сами беременность и роды, а излишние разговоры по поводу, коему подобает молчание.

Воительница, приближающаяся к моменту разрешения от бремени, подстригает и укладывает волосы на боевой манер, приобретая вид столь грозный, что её начинают сторониться даже собаки и птицы. Рожает она всегда в одиночестве, в ночи под открытым небом, а для облегчения схваток использует траву, именуемую горшечником, артемидией или травой девственниц, что, согласно поверью, должно обеспечить ей покровительство Артемиды Повитухи и Гекаты, владычицы Перепутий. Пуповину новоиспечённая мать отрезает на обоих концах, после чего обматывает ею талию новорождённой, если это девочка, или выбрасывает, если появился мальчик. Послед, в случае рождения девочки, скармливается беременной кобыле, именуемой «инакайне»: будущий жеребёнок станет носить на себе девочку, когда та подрастёт.

Окажись рядом с роженицей другая воительница, та уходит, дабы не смущать сестру своим присутствием. Гордость требует, чтобы новоиспечённая мать появилась среди соплеменниц с совершенно невозмутимым видом, как ни в чём не бывало. О том, чтобы сказать «я родила», не может быть и речи. Даже сами слова «ребёнок» или «младенец» произносить не принято.

«Найден свёрток», — сообщает амазонка и вручает этот «свёрток» своей матери. После чего она расстаётся с дочерью на целых семь лет. Ей не дозволяется иметь с нею никакого дела — ни разговаривать, ни прикасаться к ней, пока девочка не примет участие в первых конных состязаниях.

Матерям нашего народа не разрешается воспитывать своих дочерей (сыновей и вовсе либо продают, либо отдают в другие племена). Так же, впрочем, как не позволяется и владеть каким-либо имуществом, включая лошадей или военную добычу. Разумеется, амазонка ездит верхом, одевается, носит оружие и пользуется какой-то утварью, но всё это считается собственностью старшей в роду, бабушки, прабабушки или ещё более старшей прародительницы. Гордость таких родоначальниц заключается не в обладании многим, но в способности многое дарить. Дочь, конечно же, знает, кем рождена на свет, и называет мать именно матерью, но смысл этого слова на языке свободных людей гораздо ближе к понятию «старшая сестра» и произносится далеко не с таким почтением, как «бабушка», — точнее, как принято говорить, «мать матери».

В целом же семейные узы имеют для тал Кирте меньшее значение, чем для других народов, ибо в первую очередь воительницы ощущают себя принадлежащими к роду и племени. Взаимоотношения между матерью и дочерью подчиняются строгим правилам, главным из которых является взаимная отстранённость. Женщина гордится тем, что обучает и пестует чужих детей, а дочь, со своей стороны, в первую очередь стремится заслужить внимание и похвалу посторонних. По представлениям свободного народа, естественная любовь близких не остаётся, как говорят, «внутри юрты», но распространяется «наружу» — на всех соплеменниц. Как-то, забавы ради, я подсчитала имена, которые употребляют тал Кирте для обозначения родственных связей. Таковых оказалось более двухсот. В нашем языке есть двадцать вариантов понятия «сестра», сорок — понятия «тётя» и «двоюродная тётя», а уж обозначениям разной степени близости кузин, племянниц, кузин племянниц, племянниц кузин, дочерей племянниц кузин, матерей кузин племянниц и сестёр кузин племянниц — и вовсе нет числа.

Каждая амазонка не только знает поимённо всех соплеменниц и известна им всем, но ещё и состоит со всеми ими в той или иной степени кровного родства. В детстве, если я совершала проступок, скажем проходила между старшей и костром или позволяла себе насмешки в адрес раненых или больных, меня тут же, с любовью, но и строгостью, брала в оборот какая-нибудь тётя кузины сестры или сестра кузины тёти. Точно так же и я, выросши, считала себя обязанной следить за поведением дочерей племянниц моих кузин и тому подобных родственниц, которых, всех без различия, считала «родной кровью».

Таким образом, несмотря на то что связи между родными матерями и дочерьми никогда не бывают слишком тесными, ни одна амазонка (если использовать это, чуждое самому свободному народу, эллинское прозвище) даже вообразить себе не может, что такое отстранённость, отчуждение или одиночество. Все они представляют собой единую семью.

Такое общественное устройство есть подражание сообществу лошадей, где даже в многотысячных табунах все знают каждую и каждая знает всех. Само собой разумеется, что наших лошадей мы знаем столь же хорошо, как и друг друга. Чужаки поражаются способности шестилетних девочек, войдя в загон, в темноте безошибочно находить свою лошадь среди сотен других, не подзывая её к себе даже шёпотом. Кому-то это кажется колдовством, но никакой магии тут нет. Лошадь просто-напросто узнает подругу-ребёнка по шагам и подходит к ней без зова. Во владениях свободного народа вы никогда не найдёте лошади с клеймом или с меткой на ухе: на наш взгляд, это просто дикость.

Когда Тесей явился к Курганному городу и принялся расхваливать образ жизни, принятый в Афинах и других эллинских городах, то в основном он упирал на понятие свободы, то есть на право каждого гражданина Афин стать тем, кем пожелает. У Антиопы это вызывало смех. Даже если оставить без внимания тот факт, что в «свободных» Афинах ни одна женщина, кроме гетеры — то есть, иными словами, шлюхи, — не имеет права выйти на улицу без разрешения её господина-мужчины, провозглашаемый Тесеем порядок, по её словам, являлся для людей не благом, но безумием и несчастьем.

— Кто более счастлив, шторм или океан? — вопрошала она. — Такое разграничение бессмысленно, ибо шторм есть океан, а океан есть шторм. Я прошлась по улицам городов и, заглядывая в глаза каждого встречного незнакомца, не увидела в них ничего, кроме одиночества. По всему чувствовалось, что эти люди являются чужаками не только для меня — это как раз неудивительно, ведь и я была для них чужестранкой, — но и друг для друга. Подумать только, они знали друг друга не лучше, чем меня и чем я, чужестранка, знала их. Но если так, то они не знают и самих себя, ибо как можно знать себя, не зная тех, кто находится рядом? Как быть сестрой, не имея сестры? Однажды, в окружённом стенами городе, называемом Эдесса, я наткнулась на улице на умершего человека. Невероятно, но его сограждане переступали через мёртвое тело и спешили по своим делам, даже не прервав разговора. Ты называешь нас дикарями, Тесей. Однако именно мы не забыли о подлинной, возвышенной и благородной любви, что связывает нас всех воедино, не выделяя, но и не отделяя никого от прочих. Не вам, но лишь нам известно, что такое подлинная свобода!

Девочек тал Кирте воспитывают не в школах и не по прописям наставниц: они формируют себя сами, повинуясь велениям Эал, матери-природы. Именно она представляет собой ту великую книгу, страницы которой мы читаем одну за другой, тогда как дети эллинов под присмотром учителей корпят над невразумительными рукописями. Меня взрастила лошадь. Она научила меня молчанию и уединению. Она научила меня просыпаться и засыпать, бегать и отдыхать, рождаться и умирать. Лошадь научила меня кататься по песку от радости, научила терпеть зной, холод и голод. Лошадь научила меня мечтать. Всем, что я знаю, я обязана ей, а также небу, буре и степи.

В младенчестве девочки нашего племени ездят на бёдрах своих родных и двоюродных сестёр, а поскольку те всё время проводят в седле, можно с уверенностью сказать, что ездить верхом наши дети обучаются раньше, чем ходить. Все мои детские впечатления связаны с лошадью. Я привыкла воспринимать себя и её как единое целое, и отказаться отгороженной от неё стенами, как случилось со мной в Синопе, было бы тем же самым, что отгородиться от воздуха и от солнца.

Для всех тал Кирте наивысшим авторитетом является бабушка, мать матери. Она несёт ответственность за девочек, и если одна из них умирает или погибает в бою, тело доставляют именно к ней. Мать матери обряжает покойницу, обмывает её, обеспечивает оружием, утварью, украшениями, провизией и всем тем, что будет погребено вместе с павшей и её лошадью, включая бронзовое зеркало, заглянув в которое душа умершей узнает себя в последующей жизни.

Считается, что именно мать матери насыпает погребальный курган, хотя на практике это, конечно же, делается сообща, всеми воительницами рода. Во исполнение обряда «эпиомы», или «проводов», члены триконы усопшей, возлюбленные и подруги, дарят ей любимые вещи, оружие, сбрую и всё то, что лучше всего послужит умершей в ином мире.

Пока девочка растёт, именно бабушка предоставляет ей кров, пищу, одежду, оружие, сбрую и всё прочее. Но зато добытые в состязаниях или в бою награды и трофеи внучки считаются принадлежащими не самой девочке, а её прародительнице.

Мать матери вводит свою подопечную в военное сообщество её собственного рода, что знаменует превращение девочки во взрослую женщину и образует самую тесную и глубокую связь, какая существует у свободного народа. Помимо неё, благороднейшими и крепчайшими тал Кирте считают узы дружбы.

Коль на твоих, о Миона, руках, я некогда с жизнью простилась,

То отыщи ты меня, дабы мне не скитаться бездомно

И не влачить в бесконечной тоске дни и ночи пустые

Там, где тебя я не вижу, страдая душой одинокой...

В возрасте семи лет, после того как ей впервые предоставляется право участия в конных состязаниях, девочка выбирает себе двух подруг, которые, в свою очередь, выбирают друг дружку и её. С ними она образует свою первую трикону, тройственные узы жизни и смерти. Вдобавок каждая девочка участвует ещё в двух триконах: во второй, где она младшая и её вместе с другой новенькой обучает старшая, и в третьей, где, напротив, роль старшей и имеющей по своей опекой двух новичков отводится ей. Вместе они составляют прославленную амазонскую «триаду триад».

Таким образом, Элевтера, например, была «впряжена» (то же слово применяется к конским упряжкам) в одну трикону со мной и девушкой Аэллой, где Элевтера была старшей, а мы — её ученицами; и в другую, в которой она и её сестра Скайлея являлись ученицами, а Алкиппа, Могучая Кобылица, — их наставницей; и в третью, с равными ей по времени вступления во взрослую жизнь Стратоникой и военной царицей Антиопой.

Эта трикона, «трикона равных», была для Элевтеры первой или, как говорят у нас, высшей. Принадлежность к ней, по обычаю свободного народа, означает, что если одна из трёх погибнет при исполнении воинского или гражданского долга, то заменить её, как бы высок ни был занимавшийся ею пост, может лишь старшая из уцелевших членов её триады.

Тем, кто не принадлежит к тал Кирте, не дано ни вступить в триаду, ни разорвать её. А такие попытки предпринимались, и неоднократно. Знатные юноши, в том числе и царского рода, в сезон сладострастия нередко наведывались к Курганному городу, дабы очаровать дочь Кобылицы, сманить её с собой, а потом похваляться этим деянием. Не стану утверждать, будто ни одна из сестёр не поддавалась соблазну, но если такое случалось, подруги изменницы убивали и её, и соблазнителя, ибо, по представлениям свободного народа, нет худшего и более гнусного святотатства, нежели нарушение святости этих уз.

Когда Тесей, как утверждают эллинские сказители и поэты, покорил сердце Антиопы (по утверждению Элевтеры, он опоил или околдовал её, лишив разума), это разрушило высшую трикону, к которой принадлежала воительница. Такое уже само по себе было страшным преступлением, но она ещё и уехала с похитителем в Афины, чем нанесла вероломный удар в самое сердце свободного народа.

У тал Кирте существует ритуал, свершаемый настолько редко, что целое поколение может прожить жизнь, ни разу не приняв в нём участия. Именуемый «тал Мира», «отрешение от бремени», он вершится перед выстроившимися отрядами «семей» конных лучниц, если одна из них кощунственно разорвала узы триконы.

Две воительницы, состоявшие в опозоренной триаде, обнажают левую грудь со шрамами-матриконами. По старым, зажившим шрамам делаются свежие надрезы, куда вливается едкий отвар щёлока и камфорного масла. Раны дымятся, а каждая из лишившихся подруги сестёр трижды провозглашает отречение от уз, которыми она была связана с изменницей.

Лук и уздечка, которые нарушительница обета посвятила Аресу Мужеубийце и Артемиде Безжалостной при вступлении в ряды воительниц, теперь отделяют от других посвящений и швыряют в специально вырытый ров, имеющий шесть локтей в глубину, шесть в ширину и триста — в длину. Ров сей именуют «этеста», или «могила дружбы». По этой траншее верхом проезжают отряды сестёр с расцарапанными в кровь лицами, после чего в жертву Аресу приносят трёх жеребцов. Их кости погребают в земле, в крипте.

Каждая из воительниц бросает в ров все предметы, подаренные ей изменницей или хранящие память о её прикосновениях, после чего его заваливают землёй и на этом месте в степи вырастает курган, к которому запрещено приближаться в течение всего следующего года. Дата сия считается столь неблагоприятной, что все рождённые в этот день дети обрекаются на смерть. В конце церемонии все воительницы во главе с амазонками, лишившимися своей подруги, разом поворачиваются к кургану спиной и траурным маршем удаляются с места захоронения.

Таков был и обряд, совершенный после измены Антиопы. Его отличие от описанного мною заключалось лишь в том, что один из входов в крипту, по велению Элевтеры, остался незапечатанным. Подруга надеялась, что изменница избавится от морока, насланного на неё пиратом Тесеем из Афин, и вновь обратит своё сердце к свободному народу.

За время моей жизни лишь две воительницы из тал Кирте обесчестили свои имена, презрев тройственные узы. Лишь две: Антиопа и я сама.

Моя измена была двойной и состояла в следующем. Во-первых, я потворствовала нашей бывшей царице в её пагубном отступничестве, когда та в разгар Великой битвы выступила с оружием в руках против собственных соплеменниц. И во-вторых, уже после сражения я не смогла лишить жизни себя и мою возлюбленную Элевтеру, которая была серьёзно ранена и находилась на моём попечении. Я знала, что таков мой долг. Я держала в руке клинок. Но совершить надлежащее так и не смогла. Удар не был нанесён не только из любви к ней (ибо что может быть лучше, чем пасть в бою и возродиться к жизни грядущей?). Прежде всего я осознавала незаменимость Элевтеры для свободного народа. Погибни она — и кому вести за собой тал Кирте? Все остальные либо убиты, либо сломлены. Лишь Элевтера могла стать настоящим вождём, а что стало бы с нашим народом без вождя?

Разумеется, мне было ясно, что отступничество станет концом моей жизни, ибо, подобно топору, отсекающему побег от ствола, это предательство навсегда отъединит меня от моих соплеменниц. Однако впоследствии мне дано было уразуметь, что одна судьба порождает другую, а раз так, то ни участь Элевтеры, ни моя, ни судьбы Антиопы, Тесея и всего нашего народа ещё не исчерпаны и не достигли своего завершения.

Книга четвёртая

АМАЗОНСКОЕ МОРЕ

Глава 9

ЦАРЕВИЧ АТТИК

ВОСПОМИНАНИЯ ТИОНЫ

Отряд под командованием Аттика снялся с побережья Огненной реки и снова направился к Амазонскому морю. Все исполнились решимости не думать больше о возвращении в Афины и поклялись завершить поход успехом или умереть, но не покрыть себя позором.

Небо послало нам прекрасную погоду. Корабли скользили к северу, подгоняемые благоприятным ветром. Во Фтии герой Пелей оказал нашим судам радушный приём: лошади впервые со времени шторма были накормлены отборным зерном, а люди вдоволь наелись жареного мяса, что наилучшим образом сказалось на состоянии их духа. Повреждённые корабли подлатали, рваные паруса и сломанные вёсла заменили на новые, а на место выбывших бойцов наняли местных искателей приключений.

Что касается меня, то я наслаждалась обществом сестры: одного присутствия Европы было достаточно, чтобы солнце вернулось на мои небеса. Пострадавшие от болотного яда вылечились и восстановили силы, погибших оплакали, и боль утраты постепенно отступила.

Но на пятое утро по пробуждении мы обнаружили, что Европа пропала. Она бежала ночью, забрав, кроме своей лошади, ещё и запасную, которую навьючила необходимыми в дороге припасами и снаряжением. Побег удался ей, несмотря на двойной караул, конные патрули и пикеты, расставленные через каждые сорок локтей.

Настроение людей резко ухудшилось. Не то чтобы возвращение сестры наши люди сочли достаточным оправданием затраченных усилий и понесённых потерь, но то был единственный реальный успех, достигнутый за время злосчастного похода.

Теперь нам предстояло начинать всё сначала. Хуже того, Европа, видимо, не оставила намерения присоединиться к Селене, а стало быть, нам, скорее всего, придётся впредь иметь дело с двумя враждебно настроенными женщинами, вооружёнными до зубов и умеющими обращаться с оружием.

Больше всех расстроился отец, фактически потерявший одну из дочерей. Огорчилась и я: побег Европы разбил моё сердце, но не столько потому, что она покинула отряд, сколько потому, что сделала это без меня. Впрочем, обида не заставила меня возненавидеть её, ибо в моих глазах Европа оставалась образцом совершенства. Раз ей пришло в голову покинуть меня, значит, со мной что-то не так. Наверное, я не заслужила права на новую жизнь вместе с ней.

Во всём отряде моё горе заметил лишь царевич Аттик, хотя он, оказавшись в роли отвергнутого жениха, имел все основания сосредоточиться на собственных переживаниях. Узнав о бегстве, он послал на поиски Европы три конных отряда, один из которых возглавил сам. Увы, поиски ни к чему не привели, и наши всадники вернулись с пустыми руками.

Когда я чистила усталых лошадей, царевич подошёл ко мне.

— Ты ведь не собираешься сбежать следом за сестрой, правда, Тиона? — спросил он, назвав меня не по прозвищу, Скелетиком, а уважительно, по имени. — Мне очень не хотелось бы встретить тебя в бою, сражающейся на вражеской стороне.

Царевич говорил так, словно слегка поддразнивал меня, однако я уловила в его тоне нечто такое, что заставило меня прослезиться. Устыдившись, я отвернулась, чтобы он не заметил моих слёз, но украдкой я всё же поглядывала в его сторону. Почему-то больше всего мне запомнилась серебряная заколка в форме цикады, скреплявшая плащ на его шее. Никогда я не видела более красивой вещицы.

— Может быть, мы ошиблись, Тиона? — продолжил он. — Я имею в виду затею с погоней за Селеной. Подстрекателем тут выступил мой отец, Ликос, увидевший во всей этой кутерьме лишнюю возможность навредить Тесею. Но прав он был или нет, а мы уже разворошили осиное гнездо, и у нас не осталось возможности вернуть всё в прежнее состояние.

Я была искренне благодарна ему — и за уважительный тон, и за то, что он, наш командир, обратился с таким вопросом к девчонке. Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, но у меня не находилось слов. Царевич, видимо, почувствовал это и улыбнулся.

— Прошу тебя, дай слово, что не убежишь. Иначе я буду вынужден приставить к тебе стражу, чего мне вовсе не хочется.

Помимо Аттика обо мне заботился Дамон. Дядюшка поручил мне ухаживать за лошадьми, именовал не иначе как «конюхом» и без конца подгонял грубоватыми окликами. Как я поняла позже, то был способ — и весьма действенный — не дать мне возможности постоянно думать о своей обиде. Меня так загрузили работой, что на переживания и страдания не оставалось ни сил, ни времени. По его приказу я спала под его медвежьей шкурой, вместе с ним заступала на дежурство, выслушивала его наставления, хотя и не сразу сообразила, что за нарочитой грубостью скрываются любовь и забота.

— Подумай о том, как ездят в своих триадах воительницы-амазонки, — наставлял меня дядюшка. — Они не держатся бок о бок, порой даже не находятся на виду одна у другой. Им не обязательно быть всё время вместе, но едва одна окажется в опасности, как другая спешит на помощь подруге. Вот так ты должна думать о себе и своей сестре. То, что вы не скачете плечом к плечу, вовсе не значит, будто вы стали чужими. Ты поняла?

На девятый день корабли отплыли из Фессалии и направились на север, к священной горе Зевса, именуемой Афон, которая пропала за кормой лишь на третий день плавания. Двигаясь вдоль побережья Западной Фракии, мы взяли курс к реке Стримон.

То был дикий край, населённый варварскими племенами. Их отряды следовали по побережью параллельно нашему курсу. Когда мы причаливали, чтобы устроиться на ночлег и пополнить припасы, они шныряли вокруг, выпрашивая подачки и выпивку, а заодно стараясь прибрать к рукам всё, что плохо лежит. Здесь никто не говорил по-эллински; слышны были лишь варварские наречия.

На чужбине даже море пахло не так, как дома, цвета казались более резкими, а ночи были заметно холоднее. В общении с бойцами мне приходилось проявлять всё большую осторожность, ибо усталость и страх перед неизвестным с каждым днём делали их всё более вспыльчивыми и агрессивными. Ругань и даже драки стали обычным делом, однако при этом все предпочитали держаться поближе к ветеранам похода — Дамону, Формиону и даже моему отцу, хотя история с Европой сделала его угрюмым и раздражительным. Эти люди, по крайней мере, имели представление о том, какого рода тяготы и испытания могут ждать отряд впереди.

На усеянном ракушками побережье, знаменовавшем границу Стримонской Фракии, Аттик устроил общий сбор.

Лагерь обнесли частоколом, лошадей привязали к кольям, выставили часовых и вечером после общей трапезы и молитвенного обращения к богам стали держать совет.

— Соратники, — молвил царевич, — милостью богов с того времени, как мы оставили позади Адскую реку, стихии благоволили к нам. Я рассудил, что, раз уж местные племена этому не препятствуют, нам следует скорее продвинуться как можно дальше к востоку. Однако сейчас пришло время вернуться к рассмотрению нашей цели. Через десять дней — если верить местным уроженцам — мы прибудем к Геллеспонту, а ещё через десять войдём в Чёрное или, как называют его в тех краях, Амазонское море, вернуться откуда довелось лишь Гераклу, Ясону и нашему царю Тесею. Никто из воинов нашего поколения там не бывал, и все наши познания, касающиеся женщин-воительниц, не говоря уж о прочих варварах, обитателях тамошних степей, весьма скудны. Если не считать рассказов отцов о нашествии амазонок на Афины, все они сводятся к легендам. По этой причине я хочу, чтобы сегодня вечером все вы выслушали наших ветеранов.

Он повернулся к Муравью, Филиппу, отцу, Дамону и другим участникам первого похода.

— Наша флотилия находится у того же побережья, где вы с Тесеем плавали двадцать лет тому назад. Прошу вас, выйдите вперёд и расскажите нам о том путешествии. Когда именно оно происходило? С какими целями было предпринято? Что случилось, когда вы добрались до родины амазонок? И чем может быть полезен для нас ваш опыт?

Первым откликнулся Формион, прозванный Муравьём, тот самый, который спас жизнь Дамона у Адской реки. Его рассказ о безжалостной жестокости женщин-воительниц поверг всех в ужас. В том же духе выступил и видавший виды конюх по имени Аристократ. Потом настал черёд Филиппа, бесшабашного малого, великолепного наездника и близкого друга Дамона. Прежде всего он назвал своё прозвище, Услада Лона, которым наградили его в Амазонии, когда узрели, сколь велико его мужское достоинство.

— Эти дикарки пришли в восторг и готовы были на всё, лишь бы мой «пёс» начал шнырять у них между ног, — похвалялся Филипп, и воины встретили его слова дружным гоготом.

Основательно накачавшись измаром, тёмным фракийским вином, он решил успокоить боевых товарищей, да и у тех после третьей, а особенно четвёртой чаши недобрые предчувствия стали вытесняться волнующими надеждами. Возможно, впереди их не ждут никакие сражения, кроме любовных, а отбиваться им придётся не от стрел и копий, а от поцелуев? Подобные предположения мужчины встречали с буйным восторгом.

Рассказывая о сообществе степных воительниц, Филипп не преминул сравнить их с кобылицами: они тоже не знают брака и спариваются не весь год подряд, а лишь в определённое время, но зато с кем попало. Соседние племена собираются к ним на всеобщую случку (так выразился Филипп), и празднество похоти продолжается без перерыва около двух месяцев.

— Однако, парни, — поостерёг он своих слушателей, — там вовсе не потребуется петушиться и пускать пыль в глаза, потому как не вы будете обхаживать этих девок, а они вас. Спариваться с любой из них — всё одно что завалиться в койку с львицей, а ежели кто-то из вас прикипит к одной из этих красоток сердцем, его ждёт немалое огорчение. Дело в том, что они именуют себя «мелиссами», или пчёлами — в том смысле, что, подобно пчёлам, перепархивающим с одного цветка на другой, не привыкли довольствоваться одним мужчиной. О стыде и необходимости уединяться для плотских утех у них никто и не слышал: две или три такие дикарки могут завалиться на подстилку с одним мужиком прямо посреди лагеря, и всю дорогу, пока он шурует своим «стручком», тараторить на своём тарабарском наречии. Так что, парни, ежели который из вас считает себя жеребцом, чей фаллос сгодится на центральный столб у шатра, пусть попробует удовлетворить трёх диких лисиц, беспрестанно хихикающих и мелющих невесть что. И ещё: помните, тамошние сучки растут вместе с лошадьми. Любая из них, даже самая юная, с помощью кремнёвого ножа сделала мерином не одного жеребца, так что оскопить мужчину для неё — плёвое дело. Не забывайте об этом, когда какая-нибудь из них в порыве страсти ухватит вас за яйца. Лично я предпочёл бы соитие с дикой кошкой.

Мужчины отреагировали хохотом и одобрительными возгласами. Многие закричали, что готовы рискнуть, потому как после столь долгого вынужденного воздержания в состоянии наброситься и на настоящих кошек.

Их наставник погрозил пальцем.

— Не торопитесь, парни, всё не так просто. Оно конечно, во время долгого плавания, когда шишка торчит, как гвоздь, а забить её некуда, вы представляете себе этих Лунных дев писаными красавицами, одна лучше другой. Но нет, надо считаться с реальностью. Они не зря именуют себя дочерьми Кобылицы: есть среди них такие, что с виду — сущие кобылы. И гривами, и статью. Да и морды у них, почитай, лошадиные. А если кто-то встретится с одной из них взглядом — просто из любопытства, не более, — она сочтёт это знаком внимания, и такому парню, ежели ему эта кобыла не по нраву, лучше бы отрастить себе крылья. Сами ведь понимаете, на своих двоих по степи от лошади не ускачешь. Представьте себе, — разорялся Филипп, — что стоило мне присмотреться к одной из этих девок, как она притиснула меня к дубу, задрала мою тунику и ухватилась руками сразу за мачту и якорные камни. Клянусь лирой Орфея, мне эта шлюшка нравилась, так что я на протяжении часа не только шуровал у неё между ног, но и пытался обольстить её любовными речами. Превозносил её красоту, признавался в любви и обещал невестой увести за море. «Анора! Анора!» — восклицала она в ответ на все эти речи, извиваясь на моём вертеле. «Анора! Анора!» — орал и я, решив, что завоевал её сердце. Наконец, получив моё семя, причём не единожды, а дважды (в ту пору я был помоложе и порезвее, чем нынче), она умчалась прочь, оставив меня усталым и одиноким. «Что значит “анора”?» — спросил я, отдышавшись, у какого-то прохожего. «Это означает “заткнись”», — ответил он.

Рассказав несколько таких историй, встреченных с восторгом всеми, не исключая и меня, Филипп повернулся к Дамону и сделал жест, означавший, что если кто и может послужить настоящим наставником в вопросах амазонской любви, так это мой дядя. Тот принялся было отговариваться, уверяя, что раны, полученные на Адской реке, ещё не зажили и он едва ли сможет поведать обо всём так же красочно, как предыдущий оратор... Однако воины настаивали с таким жаром, что Дамон сдался и, поднявшись на высокий корабельный нос, заговорил:

— Речь нашего друга Филиппа доказывает одно: чем старше ты становишься, тем больше кажется, каким великим и несравненным героем ты был раньше. — Дамон театрально поклонился своему другу. — Что касается изложенных им любовных историй, то я не был их очевидцем, хотя готов поверить, что, обладая столь выдающимися качествами, он осчастливил множество женщин. Возможно даже, столь многих, что память подводит его и он путает амазонок с афинскими потаскушками.

Воины покатились со смеху.

— Лично я вынес из пребывания в Амазонии совершенно иные впечатления, — продолжил дядя, когда хохот улёгся. — Мне, например, ни разу не довелось увидеть, чтобы амазонки спаривались на виду у всех, и я готов отстаивать свою правоту в поединке с любым, кто заявит, будто это у них в обычае. Напротив, они сооружают из стеблей ивы, переплетённых с ветвями белого тополя, скромные любовные шалаши, высотой по пояс и открытые с одного конца. Их устанавливают в укромном месте, чаще всего в какой-нибудь лощине. Землю они устилают шкурами лося или горного козла, а над входом вешают амулет, именуемый «кипридион», узел страсти, посвящённый Афродите. Действо, свершаемое в шалаше, вовсе не является для них предметом шуток и насмешек, ибо, друзья мои, эти девы совокупляются с мужчинами не столько ради плотского наслаждения, сколько для обретения потомства. Они желают понести и родить дочерей, желательно крепких, рослых и сильных. И это право достаётся им не просто так: чтобы допустить к себе мужчину, воительница должна вплести в гриву своего коня три скальпа убитых ею врагов. К тому же, на страх иноземным ухажёрам, у многих из этих женщин есть приятели среди волосатых, словно Гефест, дикарей из соседних племён. Сии варвары живут по соседству с амазонками и привыкли к их обычаям: ещё их предки имели от них детей. Среди этих кочевников принято, как и у нас, заключать долгосрочные союзы, с приданым и дорогостоящими подарками. Разница лишь в том, что мужчина и женщина живут вместе не всё время, а только два месяца в году да детей воспитывают порознь: мальчиков — в племени отца, девочек — в племени матери. Однако, о достойные мужи, позвольте мне обратиться к вопросу, более важному для нас в нынешнем затруднительном положении, нежели брачные обычаи варварских народов. Наш командующий, царевич Аттик, попросил нас, ветеранов, поделиться своими знаниями о стране, куда лежит наш путь. Он хочет, чтобы мы поведали о делах, мало известных новому поколению. О том, с какой целью был предпринят предыдущий поход, чего добивался наш царь Тесей и какую пользу мы можем извлечь из опыта наших предшественников. Пусть же первым выскажется мой брат Элиас, который не просто участвовал в том походе, но благодаря своей инициативе и доблести получил командный пост.

Дамон обернулся к отцу, побуждая его высказаться, и все остальные, начиная с царевича Аттика, горячо поддержали эту просьбу.

— Ты, благородный Элиас, друг и родственник Тёсел, пользовавшийся его доверием в былые годы и удостоенный его уважения теперь! Кто может просветить нас лучше, чем ты?

Отец поднялся и вышел вперёд. Сбор проходил на прибрежной полосе, между двумя вытащенными на берег кораблями. Пламя костров, освещавших берег, играло на недавно просмолённых бортах. Будучи ограждённым таким образом, пространство, где без толкотни разместилось более сотни воинов, воспринималось как защищённое и даже удобное.

Прежде всего отец поблагодарил Аттика за доверие и похвалил за то, что он собрал этот совет.

— К тебе, благородный Аттик, я присматриваюсь со времён твоего детства, и ещё тогда я приметил за тобой качества, позволяющие тебе со временем стать выдающимся вождём нашего народа. Вот почему я охотно согласился отправиться в этот поход под твоим началом и был рад возможности породниться с твоей семьёй ещё ближе, выдав за тебя мою дочь Европу. Всё случившееся за время нашего плавания лишь убедило меня в том, что я в тебе не ошибся. В последнее время я чуждался и тебя, и других товарищей, но виной тому моё горе, и за это я сейчас прошу у всех вас прощения. Пусть ведают всё, что я готов продолжить поход под началом нашего командира, а если смогу принести нам пользу не только мечом, но и своим опытом, с удовольствием поделюсь тем, что знаю.

Он прокашлялся. Чашу его заново наполнили вином, и отец, промочив горло, повёл свой рассказ.

Глава 10

РОЖДЕНИЕ ДЕМОКРАТИИ

Первый поход из Афин к Амазонскому морю, маршрут которого мы сейчас повторяем, состоялся лет за двадцать до нынешнего. Тесею тогда было примерно лет тридцать, мне — двадцать пять, моему брату Дамону — двадцать, а Филиппу... Сколько тебе было — девятнадцать? Остальные ветераны, участвующие и в нынешнем походе, были, конечно, немного постарше.

Зачем снарядили ту экспедицию? Какую цель преследовал Тесей? Чтобы ответить на эти вопросы, нам придётся мысленно вернуться в Афины того времени, а поскольку многое из того, что я скажу, не так уж просто для понимания, прошу вас, друзья, слушать меня внимательно и вникать во все подробности.

В то время, впервые в истории Аттики, Тесею удалось объединить мелких царьков под верховной властью Афин. Разумеется, новое положение дел устраивало не всех, ибо местные правители, ещё недавно независимые и полновластные, не хотели поступаться своими привилегиями. Например, владетели Марафона или Эксоны продолжали править в своих провинциях, как цари, а когда встречались во дворце Тесея на Совете, то из-за всякой мелочи затевали шумные споры. Они вели себя хуже, чем базарные торговцы! В ту пору я был копейщиком личной Тесеевой дружины и могу засвидетельствовать, что самые непристойные скандалы считались в ту пору обычным делом.

Тесей, однако, нашёл простой и действенный способ покончить с подобным нестроением: повелел проводить Совет не за стенами дворца, а на открытом воздухе, на склоне холма Пникс. Простые граждане могли присутствовать при этом и лицезреть своих правителей.

Это произвело настоящий переворот!

Раньше, скрытые от наблюдателей, знатные мужи могли опускаться до непристойной брани и даже до рукоприкладства, но на глазах у народа они начали бояться выказать себя с худшей стороны и, дабы не лишиться уважения сограждан, волей-неволей стали вести себя сдержаннее.

Свой трон главы Совета Тесей установил на помосте, оборудованном на уступе, и с этого высокого места руководил ходом дебатов. Однако всякий раз, когда царь брал слово, он спускался с трона и высказывал своё мнение как рядовой член Совета.

Столь непривычное нововведение поразило многих, ибо, хотя некоторые правители подвластных Афинам городов и земель по-прежнему именовались царями, ни один из них не мог соперничать с Тесеем ни силой, ни богатством, ни властью, ни авторитетом. То обстоятельство, что человек столь могущественный добровольно отказывался от преимуществ и привилегий, являлось важным и многозначительным примером.

Но Тесей пошёл ещё дальше и повелел глашатаям объявлять о каждом собрании по всему городу словами:

К тем мы взываем, мужи, кто Отчизне советом служить пожелает:

Явятся пусть, и да будет здесь выслушан каждый.

Так было положено начало обычаю публичного обсуждения важных государственных дел, что повлекло за собой рост интереса к политике и расцвет ораторского искусства.

Царь, однако, не удовлетворился и этим, ибо в мудрости своей хотел создать Народное собрание, чей голос мог бы соперничать с голосом знати. По его глубокому убеждению, величие и процветание Афин не могло быть делом одних лишь знатных и могущественных мужей. Каждый свободный афинянин, желающий блага своему Отечеству, должен иметь возможность почувствовать свою причастность к жизни государства. Тесей призывал к тому, чтобы от имени городов и провинций выступали не только цари и благородные вожди, но и простые граждане, если они добропорядочны, мудры и сведущи в обычаях и законах.

Тесей всячески поощрял ораторов из простонародья, и, когда видел, что земледелец или, скажем, какой-нибудь лесоруб робеет и не решается выступать в присутствии вышестоящих, он вручал ему свой скипетр и стоял возле его плеча, пока тот не закончит речь.

Людей недалёких и ограниченных это неслыханное доселе новшество возмущало до крайности, однако деваться было некуда. И очень скоро всем стало ясно: если человек даже самого низкого происхождения возглашает истину, слова его звенят полновесным золотом, а коль скоро совет, высказанный простолюдином, способен принести пользу обществу, то пренебречь таким советом может лишь законченный глупец. Благодаря Тесею в Афинах — и только в Афинах! — установился порядок, при котором каждый имел возможность высказать своё мнение и знать, что его выслушают.

Друзья мои, мне доводилось проходить по Львиной дороге прославленных Микен и любоваться колоннами семивратных Фив. И то и другое великолепно, но тем не менее это не города, а лишь царские дворцы с окружающими их строениями. Там обитают не граждане, но подданные, не имеющие никаких прав, кроме одного: повиноваться своим властителям. «Да, господин», — этими словами исчерпываются речи, каковые им дозволяется произносить.

Такие же порядки господствовали и в Афинах, пока наш царь не даровал простым людям право говорить и быть услышанными. Это право стало предметом зависти иных народов, ибо в Афинах — и только в Афинах! — появился новый, невиданный доселе тип человека. Не царька, не подданного, а полноправного, свободного жителя своего города. Истинного гражданина.

Участие простых людей в публичных диспутах вызвало у народа такой интерес, что многие обитатели пригородов по окончании дневного совета не расходились, а оставались на ночь недалеко от Пникса, чтобы поутру оказаться поближе и услышать выступления всех ораторов. Любовь к политике охватывала всё более и более широкие слои горожан, что сказывалось во всех областях жизни.

В те дни, когда Совет не проводился, народ собирался сам и продолжал свободно обсуждать насущные вопросы прямо на рынке. Разумеется, этот «рыночный Совет» не располагал официальными полномочиями и его решения не имели силы закона, но со временем он приобрёл немалое влияние. И то сказать, какой знатный муж или государственный деятель был бы настолько глуп, чтобы вынести своё предложение на «большой» Совет, не выяснив сначала, как относится к его идеям люд на рыночной площади?

Рынок стал своего рода собранием, ибо здесь могли не стесняясь выступать даже шорник и мясник. И уж они-то, будьте уверены, высказывались исключительно по делу, и в самых резких выражениях. Идеи, прозвучавшие на рынке, обретали своих сторонников и противников, а в результате появилось нечто совершенно новое, то, о чём ранее никто даже и не слышал: общественное мнение.

Тесей всячески способствовал вовлечению народа в политическую жизнь, ибо понимал: усиление роли простых граждан, благодарных царю за полученную ими свободу, укрепит и царскую власть, создав для её пользы противовес влиянию знати, обладавшей богатствами и наследственными привилегиями.

Противники Тесея тоже сообразили, хотя и не сразу, что уступки простонародью отнюдь не подрывают, но укрепляют монархию. Малейшая толика полномочий, уступленная Тесеем народу, возвращалась к нему сторицей. Опираясь на широкую поддержку низов, царь мог позволить себе оказывать давление на верхи. Многие царьки возроптали... Впрочем, иные из них ворчат и поныне.

Но оказалось, что изменившаяся обстановка породила новую угрозу, предвидеть появление которой не смог даже Тесей. Ею стало широкое недовольство молодых людей знатного происхождения, сверстников самого царя. Юные аристократы, хотя и превосходили простых людей красотой, благородными манерами, телесной крепостью и силой духа, не обладали достаточной мудростью и жизненным опытом, чтобы достойно проявить себя в Народном собрании. Попытки выступать с речами нередко заканчивались тем, что их освистывали, а они, в свою очередь, негодовали, ибо ремесленники и лавочники насмехались над отпрысками знатнейших родов.

Пренебрегать же настроениями тех, кому предстояло унаследовать немалые богатства и власть над обширными областями Аттики, было бы в высшей степени неосмотрительно. И Тесей — человек весьма осмотрительный — понимал, что ему следует предпринять нечто, дабы дать выход энергии этого деятельного и опасного общественного слоя. Поскольку в противном случае молодые люди могут оказаться теми самыми подводными камнями, на которые налетит корабль государства.

Вот почему было принято решение совершить поход в Амазонию, обещавший стать величайшим приключением в жизни целого поколения.

Я помню, как наш отец призвал меня с моим братом Дамоном и сказал, что Тесей набирает добровольцев для участия в дальнем, опасном походе, возглавить который он намерен лично. Ему требовалось три сотни спутников, готовых выступить в плавание к неизведанным, не обозначенным на картах берегам, которое будет продолжаться не меньше года.

Мне, признаюсь, было не до кораблей, ибо я, будучи двадцати пяти лет от роду, недавно обручился со своей возлюбленной и больше интересовался её прелестями, нежели чужими землями. К тому же у меня имелось двадцать акров земли, которую я, затратив немало сил, только-только успел превратить из сорной целины в возделанную пашню. У моего брата были свои дела, но к мысли о том, чтобы сорваться с места и плыть неведомо куда и неведомо зачем, он относился так же, как и я. Мы, разумеется, высказали свои соображения отцу, но он пристыдил нас.

— Сыны мои, — молвил он, — если вы не отправитесь с Тесеем, вам останется разве что конопатить себе крипты, потому как всякого не откликнувшегося на царский призыв будут считать кучей навоза.

Затем он назвал тех, кто уже вызвался участвовать в царской затее. Прозвучали имена царевича Ликоса, богатейшего и блистательнейшего юноши в Афинах; героя Петея; великого колесничего Биаса и его брата-близнеца, столь же великого борца Терея; Телефа, царевича Марафонского; Эвгенида, сына прославленного Теламона Саламинского, прекрасного кулачного бойца; Стиха по прозвищу «Бык», владетеля Итонии, и Феакса из Элевсина.

Отец говорил долго, называя одного за другим юношей из лучших домов Афин и Аттики. Среди них оказался даже наш приятель, младший из четырёх сыновей правителя Трийского.

— Представьте себе, — продолжил отец, — что будет, если вы останетесь дома, в то время как цвет афинского юношества рвётся на корабли Тесея. Вас ославят лежебоками и захребетниками, тогда как отправившиеся в поход с царём станут его друзьями и сотрапезниками, а стало быть, со временем и правителями Аттики!

В конечном счёте отец убедил нас в том, что участие в походе позволит молодым аристократам проверить себя и понять, к какому делу всякий из нас лучше всего пригоден. Каждый получит возможность продемонстрировать свою доблесть и боевое искусство, а Тесей сможет выбрать из круга знатной молодёжи самых умных, смелых и деятельных. Таков был замысел нашего молодого царя. Его флотилия, во главе с кораблём «Серебряный Плод», названным в честь афинской оливы, отплыла шестого элафеболиона[10], ровно за месяц до годовщины того памятного дня, когда наш царь — в ту пору юноша, не достигший и двадцати лет, — отплыл на Крит. Всем известно, что на Крите Тесей убил Минотавра, низверг Миноса Великого и положил начало возвышению Афин.

Глава 11

ВНЕ БОЖЬИХ ПРЕДЕЛОВ

ВОСПОМИНАНИЯ ТИОНЫ

На этом месте отец умолк и, повернувшись к Филиппу, Аристократу и прочим участникам достопамятного плавания, спросил, верно ли повествует он о минувшем времени и нет у его товарищей каких-либо добавлений. Филипп заявил, что всё изложено правильно, с тем лишь дополнением, что целью похода отнюдь не являлась Амазония.

— Наш царь горел желанием превзойти Ясона с его «Арго», да и Геракла тоже. Тщеславие побуждало Тесея ставить перед собой задачи более сложные, нежели те, что стояли перед его предшественниками: он мечтал подняться вверх по Фасису или, если удастся, попасть туда, где, согласно преданиям, грифоны хранят золото Гипербореи.

Отец согласился с замечанием боевого товарища.

— Действительно, — признал он, — звучали и такие идеи, но подобные цели являлись побочными по отношению к главной. Если говорить о сугубо материальных желаниях царя, то его манило не столько золото, сколько железо. Железо дороже золота. Железо для панцирей, лезвий топоров, ножей, наконечников копий и стрел, а главное — для клинков разящих мечей. Мы делали оружие из бронзы, но в сравнении с железным оно никуда не годилось. Целью Тесея была страна халибов, железных дел мастеров, и их столица, Город Пепла. Рассказывали, что вздымавшиеся вокруг этого города на сотни локтей стены меловых утёсов, словно соты, изрыты литейнями и плавильными печами, а дым от кузнечных горнов висит над долиной постоянной завесой. Вознамерившись вести торг, царь принял на борт своих кораблей одиннадцать тонн оливкового масла и сто восемьдесят амфор[11] триазианского вина. Мы слышали, что в тех краях люди запивают сырое мясо парным кобыльим молоком, а виноделие им совершенно неизвестно. Что касается страны амазонок, то Тесей собирался обойти её стороной: тамошние обитательницы славились своей воинственностью, а какими-либо сокровищами, способными оправдать неизбежные потери, тот суровый край не располагал. То, что мы в конечном счёте оказались там, явилось трагической случайностью. Возможно, виной тому было то, что у нас именуют «рок», а у амазонок — «нетом», то есть «новая вещь» или «вещь зла».

Пока отец говорил, я украдкой посматривала на царевича Аттика, который, в свою очередь, с интересом взирал на одного из своих командиров, с таким воодушевлением предававшегося воспоминаниям. Отец, словно почувствовав, что слишком разошёлся, быстро положил конец рассказу. Попросив у воинов прощения за то, что прервал «куда более интересное выступление на самом интересном месте» (разумеется, имелось в виду выступление дяди), он спустился вниз и, хотя многие просили его продолжить, ни на какие уговоры не поддался.

— Дамон, друг мой, — обратился Аттик к дяде, — похоже, тебе придётся выступить снова. Люди хотят послушать тебя. Выходи и продолжи повествование с того места, на котором остановился. Не забывай, что нам, людям молодым, интересно всё касающееся тех трудов и испытаний, которые ждут нас впереди. Поведай нам о том, с какими чувствами отправился ты в то достопамятное плавание, когда был столь же неискушён и неопытен, как мы ныне.

Тут я прошу разрешения добавить кое-что от себя. В тот момент дядюшка представлял собой воистину необычную фигуру. В нижнем мире его шевелюра и борода обгорели, поэтому ему пришлось выбрить лицо и остричь волосы на голове так, что его макушка походила на сжатое поле. Сам он стеснялся этого, ибо полагал, что выглядит смешно и нелепо, хотя на самом деле облик его, благодаря избавлению от избытка растительности, стал более выразительным. Шапка волос более не скрывала благородных очертаний черепа, а кудлатая борода — волевой челюсти. Сорока лет от роду, он в ту пору крепостью и статью походил на оленя, и, сознавая своё родство со столь примечательным человеком, трудно было не преисполниться гордости. Глядя, как он выходит в круг падавшего от костров света, я невольно подумала о том, что, когда придёт время и меня выдадут замуж, мне хотелось бы видеть своим суженым мужчину столь же достойного и привлекательного, как мой дядя.

Он продолжил рассказ. Флотилия из шести кораблей под личным водительством Тесея, отплыв из Афин, взяла, как и наш маленький отряд, огибающий ныне Магнесианское побережье, курс на север.

— Не буду тратить время на описание всех тягот и невзгод этого плавания, — промолвил он. — Скажу лишь, что, поскольку, намереваясь добраться до Амазонского моря к началу лета, мы отчалили за два месяца до начала обычной навигации, нам довелось пережить две зимние бури. Замечу также, что, будучи ничуть не более яростными, нежели та, с которой мы столкнулись в нынешнем плавании, они, однако, нанесли куда больший урон. В разгар первого шторма два корабля, «Паноп», принадлежавший царевичу Алкману, и «Галатея», дар Союза двенадцати городов, столкнулись. Первый из них повредил снасти, потерял управление и был унесён волнами. Больше мы его не видели.

В устье Стримона мы подверглись нападению рыжегривых траллов, облепивших прибрежную полосу, как муравьи. Схватка с этим племенем, в котором оружием владеют и мужчины и женщины, стоила нам ещё тридцати воинов, а также «Панегириса», корабля, во всём подобного «Серебряному Плоду» Тесея. И это несмотря на то, что за жизнь каждого нашего товарища нападавшие заплатили тремя, а то и четырьмя своими.

Вслед за первым ураганом налетел второй, урон от которого оказался ещё хуже. Число потерь приближалось к сотне человек, оставшиеся корабли едва держались на плаву, а ведь мы ещё не покинули пределов Европы. Что делать? Вернуться домой означало потерять лицо, признав собственную беспомощность. В сердца наших воинов стало закрадываться отчаяние: похоже, излишняя самонадеянность обернулась для них полнейшей неготовностью к столь трудному плаванию.

Племена востока поддерживают связь друг с другом, словно цикады, обитающие на лугу: то, о чём узнают одни, тут же становится известно всем. Весть о том, что наш отряд ослаблен понесёнными потерями, неслась как на крыльях, опережая корабли, и в пределах ста лиг вождь каждого пастушьего народца, привычного сожительствовать со своими овцами, считал своим долгом попытать счастья в нападении на чужаков.

А должен вам сказать, что нет врага более хитрого и коварного, нежели дикарь. Лазутчики туземных племён, скрываясь на берегу, следят за кораблями и, углядев, куда те направляются, чтобы причалить, тайком окружают это место. Обнаружить варварскую засаду очень и очень трудно, ибо дикари умеют использовать особенности хорошо знакомой им местности и, кроме того, отличаются отменным терпением: любой из них способен долгое время сидеть неподвижно, скрючившись за кочкой или в какой-нибудь яме.

Тактика их весьма хитроумна: они не только позволяют причалить и вытащить корабли на берег, но никак не обнаруживают себя до тех пор, пока высадившие не разобьют лагерь, совершат жертвоприношение и устроятся на ночлег. И вот тогда, внезапно, варвары выскакивают из мрака, словно порождения ада. Я говорю это не для красного словца: лица их выкрашены в чёрный цвет, а душераздирающие крики походят на завывание демонов. Дикарь никогда не станет сражаться с эллином врукопашную, в благородном поединке. Нападая толпой, туземцы осыпают вас тучей стрел с безопасного расстояния, а при виде плотного строя немедленно отступают, но при этом отнюдь не обращаются в бегство, а лишь удаляются за пределы досягаемости вашего оружия. Стоит вам отступить на шаг, и они налетают снова, словно стая воронья.

За Стримоном наши корабли могли приставать к берегу лишь ненадолго, а после стычки с херсонесцами у нас не осталось такой возможности вовсе. Скоро закончилась вода, и людям пришлось пить вино, которое почти не утоляло жажду. Когда мы прикинули пройденное и оставшееся расстояние, то пришли в ужас.

Всё лето нам приходилось плыть против ветра, а вдобавок к тому ещё и сражаться с коварными прибрежными течениями и водоворотами. Паруса тут не помогали, и людям приходилось срывать спины, орудуя вёслами и баграми. Корабли шли на виду у берега, но пристать, чтобы отдохнуть и пополнить припасы, возможности не было. Вдоль побережья тянулись высокие, отвесные скалы, а там, где открывались просветы, кишели орды вооружённых, настроенных на грабёж и разбой варваров.

Дважды в день, огибая мысы, мы наталкивались на заграждения из лёгких парусников, а одна орда троглодитов ухитрилась поставить на нас рыбачьи сети! Положение было сложным: чтобы избежать вражеских ловушек, нам следовало держаться подальше от берега, однако состояние кораблей не позволяло удалиться в открытое море. Где-то приходилось прорываться, где-то отбиваться, и случалось так, что за целый день нам удавалось продвинуться на восток не более чем на семь-восемь стадиев. В конце концов было принято решение днём дрейфовать в отдалении от берега, а по ночам двигаться вдоль побережья на вёслах.

И вот что я скажу вам, друзья мои: при всех тяготах и бедствиях, которые нам довелось пережить, те дни были самыми счастливыми в моей жизни. Я был молод, а для юноши нет большей ценности, нежели приключения и новые впечатления. Того и другого за время плавания мы получили более чем достаточно.

Кроме того, не могла не радовать возможность оказаться в столь блестящей компании. Как не гордиться тем, что ты стал соратником таких выдающихся, несравненных героев, как Тесей, Ликос, Петей, Стих, Телеф и Эвгенид! В нашем походе на скамьях гребцов сидели царевичи и отпрыски самых владетельных родов, а с теми сверстниками, которые остались дома, хотя они и проводили время в холе, неге и безопасности, мы не поменялись бы местами за всё серебро Хализона.

Что раздражает юношу более всего прочего, так это, разумеется, его неопытность. Приобрести опыт, и боевой и житейский, молодой человек стремится любой ценой, в том числе и ценой опасности и лишений. Он готов на всё, лишь бы ветеран, опалённый солнцем, выдубленный ветрами, посоленный морем и покрытый боевыми шрамами, не взирал на него с насмешливым снисхождением. И такой опыт, бесценный и ни с чем не сравнимый, мы приобретали, когда стирали в кровь ладони на вёслах, изнывали от жажды и — я не постесняюсь признаться в этом — обделывались от страха под стрелами и камнями. Даже это не считалось позором, ибо люди, со смехом рассказывавшие о подобном конфузе, видели в случившемся с ними нечто делающее их бывалыми людьми.

К тому же молодости свойственно легко переживать и забывать любые горести: оплакав тяжкие утраты, включая потерю лучших друзей, молодой человек вновь начинает радоваться жизни. Устраиваясь на ночлег, юноша подсчитывает, насколько возрос его опыт, подобно скряге, радующемуся прибыли. Однако следует признать, что прибыток юноши выше: ни памяти, ни полученных знаний у него уже никто не украдёт и не отнимет.

С самой страшной напастью нам довелось столкнуться на северном побережье Боспора, причём как раз тогда, когда казалось, будто мы в безопасности. Берег выглядел пустынным, и мы, отважившись произвести высадку, направили туда передовой отряд, чтобы подготовить место для укреплённого лагеря. Корабли дрейфовали на расстоянии полёта стрелы. Дикари, появившиеся как будто из-под земли, у нас на глазах схватили трёх наших товарищей, и Тесей, естественно, приказал отбить пленников. Суда вошли в бухту, и тут из прибрежных зарослей вывалилась целая туча утлых лодчонок, заполненных жуткого вида дикарями, которые осыпали нас стрелами и дротиками. То были андрофаги, пожиратели людей.

Эта стычка оказалась ужаснее и кровопролитнее всего, что случалось до сих пор. Биться пришлось лицом к лицу, врукопашную. Болотные людоеды скопом атаковали корабли, словно крепости, а наши товарищи отбивались из-за планширов, как из-за городских стен.

Мы молотили варваров по головам, тогда как эти одетые в звериные шкуры страшилища валили валом, размахивая топорами, вёслами и дубинами. Дикари никогда не нападают молча, под звуки флейты или барабана, но рвутся вперёд беспорядочной толпой с неистовыми, безумными воплями. Ну а уж рожи у них, само собой, страшнее звериных, тем паче что вымазаны каким-то дерьмом.

Не стану врать, варвары дрались отчаянно, но и наши не давали им спуску. Тесей сражался как обезумевший бык, да и его товарищи — Ликос, Петей, Феакс, Эвгенид, Стих, Телеф и другие — были ему под стать. В ходе сражения удалось собрать корабли вместе, что дало нам возможность оборонять их всеми силами, словно твердыню на суше. Лишь благодаря прочности эллинской брони да тому, что борта наших кораблей возвышались над челноками варваров, словно могучие стены, нас не изрубили в фарш.

Наконец наступление темноты и нанесённый нами тяжкий урон вынудили людоедов отхлынуть, но эта победа далась нам дорогой ценой. Практически все наши воины были ранены, все поголовно валились с ног от усталости, а четыре корабля, получив пробоины и почти лишившись вёсел, застряли при полном безветрии в четверти мили от берега. Хуже того, дикари по-прежнему удерживали в плену наших товарищей. Рассказать о том, каким зверским издевательствам подвергались эти несчастные, у меня не поворачивается язык; скажу лишь, что всю ночь с берега доносились их отчаянные вопли. Страдальцы уже не взывали к нам о спасении, но молили богов поскорее ниспослать им смерть.

Мы едва не пали духом, однако этого не допустил Тесей. Собрав людей, он приказал им заняться делом: собрать топоры, срубить мачты и реи и изготовить из них вёсла. Люди принялись за работу, и это сохранило им рассудок. К полуночи вёсла были готовы, и корабли снялись с якорей, а к концу ночной вахты страшный берег андрофагов уже пропал из виду.

Долгое время мы не могли обмениваться друг с другом ни словом, ни даже взглядом: так велики были наши скорбь и стыд. Но беда не приходит одна: мы не только потеряли наших соратников, но и лишились священного пламени, зажжённого непосредственно от того, неугасимого, что горело в храме Афины на вершине Акрополя. Мы поддерживали этот огонь на протяжении всего плавания, ибо без него не только не могли совершать жертвоприношения, но даже не имели возможности зажечь факелы или развести костры для приготовления пищи. Положение казалось безвыходным.

Мы гребли изо всех сил. Весь тот день, да и следующий тоже, люди налегали на вёсла с таким неистовством, будто, увеличивая расстояние между собой и бухтой андрофагов, мы могли убежать от того, что нас там постигло. Погода не улучшалась: грохотал гром, завывал ветер, немилосердно хлестал дождь. Гребцы трудились до изнеможения. Все боялись, что заплыли уже так далеко, что оказались вне божьих пределов. И вновь, уже не в первый раз, Тесей не позволил своим спутникам поддаться страху.

«Зевс правит даже здесь, — объявил он. — Или вы не видите, как он мечет с небес свои огненные стрелы?»

По правде сказать, мы натерпелись такого страху, что у нас уже не осталось чем обделаться или обмочиться, но слова царя нас убедили.

На третье утро с кораблей стал виден новый берег, лесистый, изрезанный заливами и водопадами, заметными за милю. Этот берег был крут и высок, а далее простиралась широкая, освещённая золотистыми лучами восходящего солнца равнина.

Увидев на берегу конный разъезд, Тесей принял решение причалить и попросить о помощи. Мы не могли более продолжать плавание, не пополнив запасы воды и провианта, и готовы были в уплату за это предоставить местным жителям свои мечи или свой труд. Суда вошли в гавань и подошли к суше ближе чем на выстрел из лука. «Серебряный Плод» двигался первым.

Всадники неспешным шагом вышли к береговой линии.

«Это страна амазонок?» — спросил с борта Тесей, когда по приближении оказалось, что все они женщины.

Увы, эти воительницы не понимали нашего языка, и даже само слово «амазонки» для них ничего не значило. Предводительница отряда, женщина лет двадцати пяти, имела длинную, рыжеватую косу, выбивавшуюся из-под фригийского колпака, сшитого из шкуры зайчихи. Спутницы её были одеты и вооружены так же, как она. Все в штанах из оленьей кожи, с подвешенными у седел «горитами» (колчанами со стрелами, какие в ходу у скифов) и с луками и наборами дротиков за спиной. Несомненные дикарки, они, однако, держались в седле так грациозно и отличались столь царственной осанкой, что мы при виде их потеряли дар речи, а первоначальный страх уступил место восхищению и благоговению.

А их кони! Это были не приземистые, косматые лошадки, с какими в сознании эллинов обычно связаны кочевники, но великолепные, шестнадцати пядей ростом, породистые скакуны, равных которым трудно было сыскать в Аттике или даже во всей Элладе.

Рыжая испустила свист, и из укрытия за холмом на гребень высокого берега галопом вылетела четвёртая всадница, девушка лет семнадцати. К величайшему нашему облегчению, она, как оказалось, говорила по-эллински. Говорила вполне понятно, хоть и на эолийский манер: мужчину она называла «муйжина», а небо — «нейбо».

Тесей вкратце обрисовал предводительнице амазонок наше бедственное положение и получил разрешение сойти на берег. На сушу перебрались всего четверо, чтобы не превзойти воительниц в числе и не вызвать у них подозрений в дурных намерениях. Среди этих четверых был он сам, назвавший при высадке своё имя, титул и город, а с ним, по его выбору, спустились я, Эфор из Оа и Этеокл из Марафона. Все мы были тогда безбородыми юнцами.

Воительницы предложили нам мясо: они только что подстрелили двух оленей и везли туши перекинутыми через сёдла, если, конечно, можно назвать сёдлами бесформенные, толстые подстилки из волчьих шкур. В отличие от эллинских эти «сёдла» не имели седловины, что не мешало кочевницам носиться по степи с огромной скоростью.

Нам разрешили запастись водой и фуражом, а также разбить на месте высадки лагерь и оставаться здесь столько времени, сколько потребуется, чтобы привести в порядок наши корабли. Со слов охотниц мы узнали, что находимся в их стране и потому можем не беспокоиться о своей безопасности. Без их ведома никто не посмеет нас потревожить.

Женщины заверили нас, что вернутся на следующий день и принесут ещё дичи и напитка, именуемого «кумыс» и представляющего собой перебродившее кобылье молоко. Разговаривали мы дружелюбно, однако девы сохраняли между собой и нами расстояние, равное половине полёта пущенной из лука стрелы, и не спешивались. Под конец мы получили от них ещё один дар: кувшин с горящими угольями, зажжёнными, как они сообщили, не от негасимого храмового пламени, а от огненной стрелы Зевса. Этот подарок чрезвычайно воодушевил нас.

Не могу не сказать, что все четыре девы испускали очень сильный запах, резавший ноздри даже на таком расстоянии. Предводительницу, как мы узнали позднее, звали Стратоника, она была внучкой Ипполиты, которая впоследствии, во время нападения на Афины, командовала крылом. Имена двух других я позабыл, а вот последняя, говорившая по-эллински и служившая нам переводчицей, известна и вам. То была Селена. Та самая женщина, в погоню за которой и отправлены наши корабли.

Дядя сделал паузу. Воины терпеливо ждали, и он, переведя дух, продолжил рассказ.

— Вижу, друзья и собратья, вы хотите побольше узнать об этих воительницах. Да и тебе, Скелетик, — тут он повернулся ко мне, — так же, как и твоей сестре, Европе, наверное, всегда было любопытно, что за отношения связывают меня с ними и почему, когда их войско вторглось в Аттику, я поступил так, как поступил. Ну что ж, попробую удовлетворить ваше любопытство.

Должен сказать, что та, состоявшаяся на незнакомом берегу, встреча с амазонками произвела на меня неизгладимое впечатление. Разумеется, до нас доходили слухи об этом народе, но одно дело — слушать сказителей, а другое — воочию увидеть тех, о ком ходили легенды. Право же, все эти россказни, как оказалось, были далеки от действительности. Но как, о, собратья, описать мне то, что именно поразило нас в этих чужестранках?

Возьмём, к примеру, домашних собак. Все они разные, но есть в них нечто общее, делающее их именно собаками. То же самое можно сказать и о населяющих цивилизованный мир людях. А вот эти женщины, которых мы называем амазонками, отличаются от нас так же, как волки отличаются от собак, к какой бы породе эти собаки ни принадлежали. Разница заключается в том, что мы одомашнены, а они являются частью самой природы. Люди вправе называть их дикарками, ибо многие из их обычаев не могут не устрашить тех, кто привык к мягким нравам городов. А взгляд каждой из них пронзает мужчину, словно взгляд встреченной на холме волчицы. У городской женщины не может быть подобного взгляда. Взор амазонки — это взор хищницы: он холоден, безжалостен и бесстрашен. Встретиться с любой из них глазами всё равно что заглянуть в глаза медведице или львице. Меня, например, когда это произошло, пробрало холодом.

Здесь Дамон снова сделал небольшую паузу.

— Прошу вас, собратья, — продолжил он, — избавьте меня от напоминаний о той расправе, которые учинила Селена над нашими несчастными товарищами и родичами. Я помню всё, но не могу не сказать, что, когда увидел её впервые, меня с первого взгляда сразила беспощадная стрела Купидона. Как грациозно восседала она на своём благородном скакуне со струящейся чёрной гривой! Сколь горделива была её осанка! Я не мог оторвать от неё глаз и мысленно молил все божества, о каких мог вспомнить, молил об одном: пусть она увидит меня, пусть её взгляд встретится с моим. Однако она не обращала на меня ни малейшего внимания, и отчаяние безнадёжной страсти разрывало мне сердце. До того дня я просто не способен был представить себе, что в мире может обитать столь совершенное существо, а теперь чувствовал себя человеком, впервые ступившим на новый, совершенно неизведанный континент. Что, в сущности, соответствовало действительности, причём в отношении не только меня, но и всего нашего отряда. Мы открыли иной мир и сами стали иными.

Глава 12

УМОПОМРАЧЕНИЕ ЭРОСА

РАССКАЗ СЕЛЕНЫ

О прибытии Тесея нам стало известно ещё за месяц до того, как его корабли пристали к берегу в устье Стримона, и за два — до их появления в Амазонском море. Я уже рассказывала о том, что за два поколения до описываемых событий Геракл преподал нашему народу суровый урок, убив в единственной схватке дюжину лучших наших воительниц, включая мать моей матери. И вот теперь его соплеменники и подражатели, Тесей и его компания, вздумали, набравшись наглости, превзойти этого несравненного героя! Ну что ж, мы поклялись оказать им такой приём, что лучше бы им отправиться прямиком в Аид.

За два дня до того, как мы повстречались с этими людьми, нам стало известно, что отряд Тесея получил основательную трёпку от андрофагов, пожирателей людей. Наши старейшины огорчились, полагая, что людоеды перехватили у нас добычу, и надеялись лишь на то, что спасшихся афинян хватит и на нашу долю. Наши разъезды рыскали по всему побережью, высматривая с берега корабли. Наш замысел заключался в том, чтобы захватить незваных гостей живьём и свершить над ними обряд «ареоматии», то есть принести их в жертву Кибеле и пожрать их сердца.

Однако когда оказалось, что они столь малочисленны и претерпели такой урон со стороны андрофагов, наших далеко не мирных и не дружественных соседей, мы пожалели афинян и решили, что враги наших врагов заслуживают лучшей участи. Ну а когда великий Тесей, безоружный, сошёл на берег и стал просить о помощи, сердца наши смягчились ещё более. Стратоника, командовавшая патрулём из четырёх дев, приняла решение отнестись к чужестранцам с состраданием и проявить гостеприимство.

Как они были нам благодарны! А как красивы! Трудно было оторвать взгляд от их шелковистых кудрей и стройных, мускулистых торсов. Даже я, ещё недавно с нетерпением ждавшая возможности пролить кровь этих людей, почувствовала, как забилось моё сердце и кровь быстрее заструилась в моих жилах. Создавалось впечатление, будто они, все как один, принадлежат к некоему царственному племени, а то, что они оказались в столь стеснённом и даже плачевном положении, лишь подчёркивало и оттеняло их благородную привлекательность.

То было время Великого Сбора, и поскольку наши роды, собравшиеся вместе, численно превосходили отряд Тесея не менее чем в пятьсот раз, афиняне не могли представлять для нас ни малейшей угрозы. Поэтому мы сочли возможным дать им мясо и огонь.

Именно на том прибрежном утёсе, называвшемся Ореховой Кручей, я впервые увидела Дамона, молодого мужчину едва ли на три лета старше меня, самого красивого в этой компании красавцев. Так, во всяком случае, мне показалось. Я выделила его из прочих с первого взгляда и тут же сказала сёстрам: «Этот — мой».

У тал Кирте принято вести отсчёт времени года по месяцам и равноденствиям, поэтому мы можем сказать, что корабли Тесея встали на якоря у побережья Курганного города Ликастеи на девятый день Приливной Луны.

Сказители в своих несчётных историях описывают это событие как встречу великолепного царя Афин со столь же блистательной Антиопой, военной царицей амазонок. Но в действительности ничего подобного не было. Антиопа вместе с Элевтерой в то время охотилась в горах. Я знаю это точно, потому что как раз меня-то за ними и послали. Антиопа отнеслась к предложению встретиться с афинянами с презрением: она считала, что это ниже её достоинства. Впрочем, на мой взгляд, свою роль сыграла тут и любовь Элевтеры. Доказательств у меня нет, но мне кажется, что Антиопа задолго до того, как увидела корабли Тесея или хотя бы услышала об их приближении, предчувствовала: для неё настаёт время суровых испытаний. Более того, позволю себе предположить, что нечто подобное ощутила и Элевтера. Вот почему обе тянули с возвращением с охоты.

В чём поэты и сказители не погрешили против истины, так это в том, что в свои двадцать семь лет Антиопа оставалась девственницей, чем стяжала уважение соплеменниц и пылкую страсть своей возлюбленной. Ибо Элевтера, входившая (наряду со Стратоникой) в высшую триаду Антиопы, с момента признания её полноправной женщиной поклялась сохранить себя в состоянии «анандрос», не знающей мужчины. Пока в том же состоянии пребывала и Антиопа, любовь этой пары виделась всем совершенной, идеальной и нерушимой.

Когда прибыли корабли Тесея, подруги охотились на каменных козлов — животных весьма осторожных и добываемых лишь ценой нелёгких трудов — высоко в горах, у самой верхней кромки распространения лесов. Выслеживая такую добычу — а это продолжается не один день, — охотницы привыкают соблюдать полную тишину, однако в ту ночь Элевтера внезапно вскочила с громким, испуганным криком. Подруга в растерянности устремилась к ней, ибо никогда прежде ничего подобного с Элевтерой не случалось. Учитывая то, как далеко разносятся звуки в горах, можно было считать, что этот возглас положил конец всей охоте.

— Я убила тебя, Антиопа.

Так сказала Элевтера, пересказывая свой сон, и когда я даже сейчас, по прошествии столь долгого времени, повторяю эти слова, по моей коже пробегают мурашки.

— Мы, то есть я и другие охотницы, — продолжала Элевтера, — обогнули пик и вышли к уступу, на который, по нашим предположениям, загнали добычу. Пора было выскакивать из укрытия и стрелять, но вместо лука у меня было лишь метательное копьё с железным наконечником. Издав охотничий клич, мы бросились вперёд, и тут оказалось, что на месте добычи находишься ты, Антиопа. Правда, ты предстала перед нами в облике белой каменной козы, но это не помешало мне узнать тебя, а тебе — меня. Ты бросилась на нас, но не уставив рога, как это принято у каменных коз, а выпрямившись, грудью вперёд. Я ещё колебалась и, кажется, могла бы сдержаться, однако, словно подталкиваемая каким-то демоном, размахнулась и пронзила тебя насквозь. Ты рухнула как подкошенная, окрасив скалу кровью.

Антиопа принялась успокаивать возлюбленную, но Элевтера была безутешна.

— Хуже того, — продолжала она, — совершив это, я ощутила радость. Подъём такой силы, какого не испытывала никогда прежде.

Охота, так или иначе, была сорвана, поэтому подругам не оставалось ничего другого, кроме как вернуться домой.

Афиняне прибыли к Курганному городу десятью днями раньше, причём их появление стало для многих из нас настоящим потрясением. Дело в том, что в глазах наших соплеменниц море является божеством, внушающим трепет.

Многие из тал Кирте просто не могли представить себе, что где-то за морем существует страна, откуда прибыли и куда уйдут эти чужеземцы: в их понимании афиняне вышли прямо из волн, прибыв из Ниоткуда, из Пустоты, сущей там, где диск океана встречается с небесным сводом.

Слово, обозначающее в нашем языке новизну, «нетом», или «новая вещь», одновременно обозначает и зло. Это не удивительно, ибо обычаи свободного народа остаются неизменными с сотворения мира и наши соплеменницы полагают, что всё чуждое, проникающее в их мир извне, не может не быть вредоносным, губительным, таящим в себе угрозу ниспровержения общественных устоев. О том, что эллины именуют «законами» или «традициями», свободный народ говорит: «ритен аннэ», «принятое у нас» или «исконно принятое». Всякая новизна опасна для «исконно принятого», ибо, меняясь, мы перестаём быть самими собой, такими, какие мы есть и какими хотим остаться.

По возвращении к Курганному городу Антиопа и охотницы обнаружили, что их соплеменницы в великом множестве толпятся у берега, глазея на чужестранцев и их корабли. Они тоже направились туда; я, младшая в отряде, держалась у плеча Элевтеры. Увидев корабли, та вымолвила одно единственное слово:

— «Нетом». Зло.

Элевтера с первого взгляда признала в этих пришельцах врагов. Однако лишения, выпавшие на их долю во время плавания, и то, с каким мужеством и упорством сносили они все невзгоды, пробуждали к ним скорее сочувствие, чем ненависть. Все они были измождены и устали, страдали от ран, иные метались в лихорадке.

В последующие месяцы мне довелось лучше узнать характер Тесея и понять, что этот человек не стал бы пытаться извлечь выгоду из бедственного положения своих товарищей. Он этого и не сделал, а напротив, установил для соратников строгий карантин. Как я уже говорила, то было время «Саураса», Великого Сбора, и равнину на много стадиев покрывали шатры племён тал Кирте, торговцев, пастухов, ловцов выгоды и искателей любви.

Во избежание недоразумений Тесей приказал своим людям держаться в стороне, не смешиваясь с многолюдной толпой, и это пошло эллинам на пользу. Их было немного, и они могли просто затеряться в многолюдстве праздника. Держась в стороне, молодые эллины, напротив, обращали на себя внимание, ибо своим поведением они резко отличались от грубых, неотёсанных, вечно пьяных мужчин из знакомых нам варварских племён. Стоит ли удивляться тому, что наши девы не остались к ним равнодушными!

Эллины притягивали нас, как цветы притягивают пчёл, и я не избежала подобной участи. Страсть к юному красавцу, которого я впервые увидела на прибрежной полосе у Ореховой Кручи, поразила меня, словно стрела. В детстве, во время обучения в Синопе, меня заставляли учить эллинские любовные стихи, к которым, как и к их авторам, я в ту пору испытывала глубочайшее отвращение. Но теперь в один миг всё изменилось: я поняла тех, кто воспевал страсть и возлюбленных, ибо сама оказалась беспомощной пленницей Эроса.

О, Дамон!

Дамон!

Когда я узнала его имя, моё естество наполнилось головокружительной радостью. Тысячу раз на дню повторяла я его и про себя, и вслух, словно эти звуки, подобно магическому заклинанию, могли привлечь ко мне его самого.

Правда, любовное ослепление соседствовало в моей душе с величайшим презрением к себе. Я не только вновь и вновь твердила имя возлюбленного, но с той же силой укоряла себя за слабость и неспособность противиться безумию. Увы, осознание собственного безрассудства отнюдь не помогает совладать с ним. Чувство овладело мною безраздельно. Когда Скайлея и Алкиппа, командовавшие моим отрядом, направили меня в лагерь эллинов в качестве переводчицы, сердце моё едва не разорвалось от счастья. Но и от ужаса.

А что, если Эрос разлучит меня с моими сёстрами?

А не противоречит ли любовь к мужчине данным мною воинским обетам?

Со всеми своими страхами и сомнениями я обратилась к Антиопе, полагая, что та выслушает меня непредвзято и выскажется по поводу охватившего меня помрачения рассудка разумно и взвешенно. Элевтера, понятное дело, разнесла бы меня в пух и прах, а вот Антиопа была старше меня на восемь лет и казалась мудрой, как Сфинкс. И вот, когда я рассказала ей о своём чувстве, она сказала, что противиться ему не стоит.

— Но как быть, если страсть заставит меня забыть о наших обычаях и своём долге? — спросила я, затронув вопрос, тревоживший меня больше всего.

Антиопа стиснула зубы, и я решила, что она приняла мою беду слишком близко к сердцу. Лишь потом, по прошествии времени, мне стало ясно: ей и самой с трудом удавалось сохранить невозмутимый вид.

— Селена, — сказала она наконец, — любовь — это божество, перед велением которого не устоять никому. Говорят, даже бессмертные покоряются воле Эроса.

— Но только не ты, Антиопа. Уж ты-то никогда не уступила бы столь низменным и постыдным чувствам, как те, которые терзают сейчас моё сердце.

Моя собеседница с улыбкой указала на траву рядом с собой. Я села. Взяв наши кинжалы, она вонзила их в землю крест-накрест.

— Давай поклянёмся друг другу священной клятвой, — сказала она, — что не позволим никакому чувству заставить нас забыть о долге. И если одна из нас, ты или я, предаст обычаи свободного народа, пусть другая сразит её смертельным ударом.

При этих словах сердце моё подпрыгнуло.

— Я знала, что ты наставишь меня на верный путь! — вырвалось у меня.

Она улыбнулась.

— Тогда поклянись Кибелой и Артемидой Девственницей, страшнейшими клятвами нашего народа, что отныне и навеки мы связаны с тобой этим нерушимым обетом.

Я произнесла священные слова клятвы, и у меня отлегло от сердца. Таковы окольные пути небес.

Глава 13

РИСТАЛИЩЕ

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА СЕЛЕНЫ

Среди племён, которые собираются каждую весну к Курганному городу как союзники тал Кирте, есть скифы Железных гор, великолепные всадники и конные бойцы. Их владения начинаются на восточном берегу реки Танаис и простираются на шестьсот лиг, достигая почти самого Края Земли, из-за которого восходит солнце. Я говорю «почти», ибо невозможно добраться туда, не лишившись зрения: солнце ослепляет чрезмерно дерзких.

В тот раз на праздник явилось около одиннадцати сотен скифов, которые, под началом двух вождей, Боргеса и Арзакеса, как повелось с незапамятных времён, разбили лагерь на равнине, именовавшейся в их честь Скифским лугом. Народ Железных гор состоит из трёх племён: мирин, лагодоситай и яф. Последние явились на сбор, обрезав хвосты и гривы своих коней в знак скорби по своему вождю Мизетанесу, всего несколько дней назад павшему в схватке с пиратами. Многие девы тал Кирте связаны с обитателями Железных гор узами дружбы, так что воительницы выражали им самое горячее сочувствие, а многие вызывались присоединиться к скифам, дабы найти и покарать убийц.

Однако когда Боргес описал морских разбойников, стало ясно, что речь идёт не о ком другом, как о Тесее и его соратниках. Стычка, в которой пал Мизетантес, как раз и ввергла эллинов в то бедственное положение, которое вынудило их искать помощи в нашей стране. Хозяйка не может кривить душой перед гостем во дни весеннего перемирия, и Ипполита, едва поняв, о ком идёт речь, прервала речь скифского вождя словами:

— Люди, которых ты ищешь, находятся сейчас на земле тал Кирте и пользуются правом убежища.

Боргеса это известие повергло в ярость. Заявив, что предоставлять убежище разбойникам, убившим вождя союзников, — дело неслыханное, он потребовал, чтобы все эти негодяи, именующие себя «эллинами», были немедленно выданы ему на суд и расправу.

Ипполите в ту пору был шестьдесят один год. Через её правое плечо была перекинута леопардовая шкура, на спине она носила зачехлённую двойную секиру; её волосы цвета железа были заплетены в ниспадавшую ниже талии косу; всё тело покрывали шрамы, полученные в бесчисленных сражениях, в которых она успела принять участие за пятьдесят лет воинского служения. Гордо выпрямившись в седле своей статной мышастой лошади, царица с холодным презрением отвергла требование скифского вождя.

К тому времени вокруг них уже собралась внушительного размера толпа, включая меня и Элевтеру. На наших глазах мирная царица Ипполита — ив шестьдесят с лишним лет остававшаяся на голову выше и своих приближённых, и тех, с кем вела переговоры, — предпочла союзническим узам долг, налагаемый обычаем гостеприимства.

— Друг мой, — говорила она, — поверь, что эти чужестранцы, чьи соотечественники, Геракл и Ясон, в прошлом принесли свободному народу столько несчастий, ненавистны мне ничуть не меньше, чем тебе. Однако честь тал Кирте не позволяет нам выдать человека, получившего у нас право убежища. Дождись конца Сбора, Боргес, и ты сможешь осуществить своё мщение, как тебе угодно.

Но скифа это не устроило. Он хотел получить голову Тесен сейчас.

Там, где собирается столько народу, вести распространяются быстро, так что не успел скифский вождь закончить свою речь, как перед ним и Ипполитой, в сопровождении двух десятков своих людей, предстал Тесей собственной персоной. Туда же к тому времени успела прибыть и Антиопа. Будучи военной царицей, равной по рангу Ипполите, она призвала Тесея ответить на выдвинутые обвинения.

Прежде чем рассказать о том, что произошло потом, я опишу вам место, где разворачивались эти события.

Курганный город окружают внушительные земляные валы, сооружённые не тал Кирте — свободный народ не строит городов, — а каким-то древним, давно исчезнувшим племенем. В кольце этих укреплений находятся главная цитадель площадью в двадцать акров и ристалище втрое просторнее цитадели. По гребням валов вбиты крепкие частоколы, от которых по поросшим травой склонам спускаются деревянные пандусы.

Под валами, там, где некогда находились оборонительные рвы, теперь устроены загоны для тысяч лошадей, пригоняемых для торга. Всё организовано незамысловато, но удобно: покупатели, находясь на уровне площади, высматривают в табуне подходящую, после чего её по мосткам выводят на верхний уровень, где происходит более тщательный осмотр и совершается покупка.

В целом это походит на огромный амфитеатр: зрители могут размещаться на склонах валов над загонами, а сама площадь служит ристалищем или сценой. И вот теперь, когда там собрались тысячи разноплеменных зрителей, и амазонок, и их гостей, Тесей, вышедший вперёд по велению Антиопы, громогласно заявил:

— Пред всеми вами, вожди и воины различных народов, свидетельствую и утверждаю, что мы, афиняне, не совершали никаких злодеяний и не виновны в убийстве. Напротив, это на нас без всякой вины с нашей стороны напали злобные, бессердечные люди. Те самые, которые, невзирая на наше плачевное положение, отказали нам в праве набрать воды или даже высадиться на берег, хотя мы лишь проплывали вдоль их побережья, не имея дурных намерений. Мы были готовы заплатить за всё, что нам могли бы предоставить. Кроме того, мы понятия не имели о том, что сражаемся с союзниками тал Кирте, ибо и самих наших нынешних благодетельниц в ту пору ещё не повстречали. Итак, неизвестные нам люди напали на нас без всякого повода, и нам осталось только одно: защищать свои жизни.

Боргес, однако, отметал все эти доводы с пренебрежением, снова и снова повторяя, что значение для него имеет исключительно кровь его родича.

— Хорошо, — сказал наконец Тесей, — коль скоро вождю Боргесу мало крови, пролитой по его вине, я готов сразиться хоть с ним самим, хоть с любым бойцом, которого он захочет выставить вместо себя. Пусть этот поединок произойдёт здесь, немедленно, и да поглотит Аид того, кто потерпит поражение.

Эти слова были встречены громовым рёвом.

Боргеса знали под прозвищем Железный Наездник, ибо своих воинов он водил в бой на обитой железом колеснице, правил которой его брат, несравненный лучник Арзакес. До сих пор ни одному противнику не удавалось сбить Боргеса с этой колесницы. Свирепые и грозные воины Железных гор готовы были начать беспощадную резню по первому сигналу боевого рога.

Что касается афинян, то они, повторю, все как один были знатными юношами, героями, а их командир и царь вёл свой род от самого Посейдона. Если Боргесом двигала жажда мщения, то Тесей желал не только избавить своих людей от расправы, но и продемонстрировать свою доблесть и правоту племенам амазонок, которым был благодарен за убежище.

Конец этому спору положила Антиопа. Взяв слово в качестве военной царицы тал Кирте, она заявила, что ни при каких обстоятельствах не может допустить пролития крови гостей, получивших у свободного народа пристанище и неприкосновенность.

— Законы тал Кирте просты, понятны и нерушимы, — объявила она. — Тех, кто доверился свободному народу и обрёл кров в наших владениях, мы готовы защищать до последней капли крови. А потому, Боргес, — обратилась Антиопа к скифу, — если ты хочешь драться, тебе придётся сразиться со мной.

Глава 14

ПОЕДИНОК ЧЕСТИ

По обычаю женщину, выступавшую в поединке в качестве защитницы чести тал Кирте, следовало вооружать не подругам по её собственной триконе, а деве из смежной триады с помощью бабушки воительницы. Судьба распорядилась так, что этот жребий пал на меня как на младшую подругу Элевтеры, которая, в свою очередь, входила в трикону Антиопы. Моей обязанностью было привести в порядок доспехи военной царицы, помочь ей облачиться в них, а также подготовить для неё стрелы: заточить наконечники, промыть желобки для стока крови в ритуальной струе, окрасить их охрой и подравнять оперение на древках. Антиопа брала с собой в бой только четыре стрелы, по одной на жизненно важную точку вражеского тела, которую она намеревалась поразить. Кроме лука и стрел её вооружение составляли три вложенных в бронзовый колчан дротика и «пелекус», двусторонняя секира.

При подготовке воительницы к поединку помимо тех, кто служил ей оруженосцами, дозволялось присутствовать лишь жрице Артемиды Эфесской, обязанностью которой было следить за правильностью исполнения ритуальных гимнов и в случае надобности подсказывать слова.

После забот о боевом снаряжении мне предстояло искупать Антиопу в Ивовом доме — купальне, устроенной над одним из горячих источников дельты Борисфена, и преподнести ей принадлежавшее мне бронзовое зеркало, по отражению в котором наша царица, если ей суждено будет погибнуть, сможет узнать себя в потустороннем мире и которое при погребении прикрепят к её правому запястью. При таком исходе поединка мне надлежало унести тело с ристалища и передать её подругам по высшей триаде, а тем, в свою очередь, предстояло отдать покойную для погребения матери её матери, мирной царице Ипполите.

Для меня роль оруженосца при военной царице была величайшей честью, и я скорее перерезала бы себе глотку, чем допустила хотя бы малейшую ошибку в проведении церемонии.

Мне казалось, что состояние духа Антиопы должно быть торжественным и серьёзным, а потому я приготовилась соответствовать этому. Однако военная царица пребывала в весёлом настроении и постоянно отпускала шуточки, причиной чему была не нервозность, но мужество и уверенность в себе. Антиопу волновало одно: удастся ли ей уложить скифа с первого удара и таким образом доказать свою неоспоримую правоту. Мне же казалось, что даже большую опасность, чем сам вождь Боргес, представляет его брат, колесничий Арзакес, и я постаралась довести свою обеспокоенность до сведения царицы. Мне приходилось видеть, как он стреляет. Но Антиопа, к моему удивлению, больше интересовалась моими отношениями с эллинским юношей.

— Ты уже целовала его, дитя? Ерошила его кудри?

Когда я покраснела, она стала подразнивать меня ещё пуще, что, впрочем, не мешало ей готовиться к схватке.

Когда всё было закончено, Антиопа, уже в полном вооружении и доспехах, велела мне проверить её воинское снаряжение ещё раз.

— Сегодня я должна выглядеть красиво, — заявила она.

Впоследствии сказители поведали всему миру о том, какое коварство затеял вождь скифов с Железных гор. Пользуясь тем, что Боргес и Арзакес оба носили шлемы с наличьями и прорезями для глаз, вождь приказал брату занять его место, тогда как сам взялся править своей железной колесницей. Таким образом, Арзакес, младший из братьев, славившийся как искусный лучник, должен был выступить не в качестве возницы, а в качестве бойца. Это, разумеется, создавало дополнительную угрозу для Антиопы, намеревавшейся биться в одиночку и верхом.

Сейчас трудно с уверенностью сказать, каким образом прознал Тесей о затее Боргеса: одни говорят, будто ему был ниспослан вещий сон, другие — что он просто-напросто завёл среди скифов соглядатая. Так или иначе, получив столь важные сведения, царь Афин счёл своим долгом предостеречь Антиопу и на рассвете собственной персоной явился в лагерь амазонок с просьбой допустить его к военной царице.

Она находилась в дымной купальне, где Ипполита и жрица Артемиды завершали обряд её очищения. Две спутницы царицы перехватили Тесея, не разрешив ему войти, и ему пришлось говорить с Антиопой сквозь стену, которая, впрочем, представляла собой всего лишь плетённую из ивовых прутьев ширму. К тому времени Тесей уже немного овладел нашим языком, но не настолько, чтобы изъясняться понятно, тем более по такому важному вопросу.

Вместо того чтобы сказать: «Боргес с братом поменялись местами», он сказал, что они будут биться «шиворот-навыворот». Мы ничего не поняли, и я вышла из-за ширмы, чтобы послужить переводчицей.

Тесей с неподдельной тревогой в голосе повторил своё предостережение. Я была изумлена, причём отнюдь не коварством скифа — как раз этого следовало ожидать, — а тем, как, судя по его голосу и выражению лица, относился предводитель афинян к нашей царице. Похоже, это не укрылось и от сопровождавших его знатных юношей, Ликоса и Петея. Трудно было понять, когда успела поразить его стрела Эроса. Тесей никогда не говорил с Антиопой наедине, не обменивался с нею посланиями, ничем, кроме разве что взглядов. Однако же он любил её, яснее некуда.

Стараясь держаться строго и сурово, я заверила Тесея, что его предостережение будет доведено до сведения Антиопы, после чего выпроводила его из купальни. Он подчинился, но видели бы вы, с какой неохотой!

Вернувшись за ивовую стену, я обнаружила, что наша предводительница смотрит на Тесея сквозь прутья. Она разглядела трепет на его лице, услышала тревогу в его голосе, о боги! Я никогда прежде не видела её такой счастливой. Правда, она ни словом не обмолвилась о своих чувствах, лишь приказала, чтобы я заменила лук и дротики на копьё и метательный диск. Боевая секира осталась при ней.

Что касается самого поединка, то он проходил так. На склонах земляных валов, выходящих к морю, образуя так называемые «врата Посейдона» над полем, известным как «Путь Поборников», расположились представители племён и родов. Боргес с братом намеревались биться на окованной железом колеснице, Антиопа — на гнедом мерине, которого называла Хлебокрадом. Свидетелями этого предстояло стать и Тесею с его людьми, и одиннадцати сотням скифов Железных гор, и родам тал Кирте, и гостям Сбора. Всего собралось тысяч шестьдесят народу.

Противники устремляются друг другу навстречу по площадке, зажатой между двумя земляными валами, причём каждый старается поразить другого метательным оружием на полном скаку. Если это не удаётся с первого раза, они галопом проносятся мимо бок о бок с соперником и, промчавшись дальше, разворачиваются, после чего съезжаются снова. С двух концов ристалища находятся два кипарисовых столба: боец, заехавший за один из них, получает передышку, ибо противник не имеет права преследовать его там, стрелять в него или метать какое-либо оружие. Не имеет права использовать оружие и он сам, тогда как находясь в пространстве между столбами, каждый волен пытаться поразить противника любым способом. Правда, у доблестных воинов принято пренебрегать возможностью укрыться за столбом: они не покидают ристалища и дерутся без передышки.

Антиопа трижды после очередного заезда разворачивалась за столбом, чем вызвала неудовольствие своих сторонников. Правда, противник обстреливал её из-за железного борта колесницы, тогда как сама она в последний момент отказалась от брони и ограничилась щитом в форме лунного серпа, надетым на левое предплечье. Защитным доспехам она предпочла преимущество в скорости и маневренности, позволявшее ей при достаточно быстром развороте нападать на колесницу сзади. Но колесничий — скрывший своё лицо Боргес — был отнюдь не новичком в своём деле. Всякий раз, когда Антиопа атаковала его с тыла, он устремлял колесницу на склон земляного вала, что позволяло ему совершить скорейший разворот и не подставлять сопернице уязвимый задний борт. При этом комья земли и грязи, вылетавшие из-под его колёс, осыпали скакавшую верхом Антиопу с головы до ног, и это не способствовало точности её прицела.

В то время как ведомая Боргесом колесница ловко маневрировала, взлетая то на один, то на другой склон, замаскированный Арзакес с необыкновенной быстротой выпускал стрелы из своего лука. Они не достигали цели лишь потому, что Антиопа с той же быстротой отбивала каждую из них в сторону плоскостью своего щита.

Ещё трижды съезжались противники на ристалище, и трижды Антиопа метала в противника копьё с железным наконечником, причём сила броска усиливалась как особым приспособлением — копьеметалкой, так и тем, что воительница упиралась ступнями в прикреплённые к подпруге петли для ног. Это позволяло ей вкладывать в бросок весь вес своего тела. Железные пластины обивки, к ужасу и восторгу наблюдателей, содрогались и прогибались под копьями, однако колесничий оставался невредим.

Противник Антиопы, стоя плечом к плечу с правившим упряжкой братом, стрелял, в свою очередь, сквозь прорезанные в высоких бортах бойницы. Стрельба при этом велась столь стремительно, что могло показаться, будто вместо одного лучника сражаются сразу трое. Сноровка молодого Арзакеса, выдававшего себя за старшего брата, была такова, что тысячи зрителей на валах встречали каждый выстрел криками восхищения и страха. Впрочем, такие же вопли слышались и когда Антиопа в очередной раз отбивала щитом смертоносную стрелу.

После того как противники совершили шесть заездов (Антиопа намеренно затягивала схватку), некоторые зрители по необычайному умению лучника стали догадываться о том, что он, скорее всего, не тот, за кого себя выдаёт. Наконец после седьмого разворота Антиопа зашла противнику точно в тыл, настигла его и, прежде чем возница успел отвернуть в сторону, чуть ли не в упор метнула в стрелка железный диск весом почти в полталанта. Брошенный на полном скаку, стремительно вращающийся снаряд угодил в венчавшее шлем лучника резное изображение грифона, сбив шлем с головы и проломив череп. Лук выпал из рук Арзакеса, а сам воин, осев набок, вывалился из колесницы. Искалеченный шлем, подскакивая, описал по пыльной земле длинную дугу и остановился рядом с телом своего владельца. Теперь, когда на погибшем не было личины, все увидели, что это не вождь Боргес, а его младший брат Арзакес.

В тот момент мой взгляд упал на Тесея, а потом — на Элевтеру, от которой тоже не укрылось особое отношение предводителя афинян к нашей царице. Выражение его лица изменилось лишь на мгновение, однако в тот самый миг, когда поверженный противник Антиопы рухнул в пыль ристалища, я прочла в глазах Элевтеры предвкушение обречённости, словно сам рок распростёр свои мрачные крылья не только над нею и Антиопой, но и над всем нашим народом. Ибо, завоевав сердце Тесея и подарив ему своё, Антиопа тем самым отсекла себя от племени, самую суть которого выражало имя Элевтеры, что значит «свобода».

Между тем смертельный бросок Антиопы и падение Арзакеса нисколько не замедлили бешеной скачки. Кони несли колесницу Боргеса во весь опор. Антиопа настигла её с такой быстротой, что конь всадницы едва не запрыгнул передними копытами на платформу. Израсходовав копья, теперь наша царица наносила удары тяжкой секирой. Боргесу не оставалось ничего другого, как, ослабив вожжи и съёжившись, уворачиваться от смертоносного лезвия. В конце концов его испуганные кони вырвались вперёд, и он, снова овладев вожжами, но более не пытаясь маневрировать, погнал упряжку по прямой к загонам, где держали лошадей, предназначавшихся на продажу. Антиопа гналась за ним по пятам, и погоня эта была столь отчаянной и безумной, что многочисленные зрители повскакивали со своих мест. Многие взбегали выше по склонам, чтобы не упустить из виду ни одной детали происходящего.

Казалось, Антиопа вот-вот настигнет скифа и тому уже не спастись от её разящей секиры, но, когда рёв зрителей дошёл до апогея, воительница неожиданно попридержала коня.

Со стороны могло показаться, будто стремительное, неотразимое копьё вдруг остановилось в полёте.

Колесница Боргеса тоже замедлила свой бег, замешавшись в табун.

Сдвинув назад шлем, так что открылось её раскрасневшееся, торжествующее лицо, Антиопа указала секирой на валявшееся в пыли ристалища тело Арзакеса и возгласила:

— Вождь Боргес, настаивавший на поединке, пал, и закон не требует продолжения боя. У нас нет причин сражаться с его братом Арзакесом, и мы можем подарить ему жизнь.

Под презрительные крики и свист зрителей, уже понявших, что к чему, бесчестный Боргес в сопровождении приближённых покинул ристалище, так и не решившись снять шлем и предстать с открытым лицом. Эта схватка покрыла его несмываемым позором, тогда как Антиопе она подарила неувядаемую славу.

Воинская доблесть внушает лишь уважение, и многие спрашивают, что именно в Антиопе могло пробудить в Тесее любовь. Чтобы это было понятнее, я расскажу такую историю.

В моей стране было — впрочем, оно и до сих пор высится над рекой Гибрист — дерево, известное под названием Грозовой ясень. Дерево столь древнее, что оно хранит следы от ударов молний не только Зевса, но и отца его Крона. С этим ясенем связано примечательное поверье. В стороны от ствола расходятся, наподобие рогов, две могучие ветви. Считается, что тот, кто сможет натянуть на них тетиву, как на лук, станет вождём вождей и получит право взять себе любую женщину, какую пожелает.

Силу свою пробовали многие — Беллерофонт, Ясон, даже сам Геракл, но согнуть толстые сучья не удалось никому. Так вот, после поединка Антиопа отвела туда Тесея и предложила ему на глазах у двух тысяч зрителей пройти испытание. Царь Афин сумел согнуть «рога» и сцепить их тетивой, но сил на то, чтобы натянуть её, у него уже не хватило, хотя он, вознося молитвы Аполлону и Музам, обещал в случае успеха воздвигнуть им всем по храму.

Тогда Антиопа вышла вперёд и, во имя любви, попросила его попытать счастья снова.

Тесей не верил в успех, но она приложила его ладони к стволу, к тому месту, откуда расходились «рога», и сказала, что, если он любит её, у него всё получится. И у него получилось! На сей раз он натянул этот лук с такой лёгкостью, с какой ребёнок управляется с игрушечным оружием, сделанным из тростинки. Сорвавшаяся с тетивы стрела унеслась так далеко, что пропала из виду, а Антиопа рассмеялась.

— Ты победил, о, герой, и можешь выбрать себе невесту.

Красотою лица и фигуры наша царица превосходила всех прочих женщин, равно как не знала она соперниц в беге или верховой езде. Страх — перед зверем или человеком, включая самого Тесея, — был ей неведом, и если другие женщины, взиравшие на афинского царя, желали носить его имя, получить титул царицы и стать матерью царских детей, то Антиопу ничто подобное не интересовало. Ей требовалось лишь одно: чтобы он был рядом и наслаждался ею, а она — им.

Впоследствии, в Афинах, Тесей дарил ей драгоценные украшения из золота и слоновой кости, но её это лишь смешило. Антиопа не интересовалась ни тонким полотном, ни драгоценными камнями, ни роскошными домами, ни даже породистыми скакунами, хотя очень любила лошадей. От Тесея ей не нужно было ничего, кроме него самого, ибо сердце её было полно им, и только им.

Мужчину же более всего радует, если женщину пленяет не его сан или богатство, а шёлк его кудрей или звук его голоса. Вот почему Тесей, знавший прежде многих женщин — ибо одни принадлежали ему как господину и победителю, а другие пленялись его могуществом и славой, — утонул в бездонном омуте любви этого дикого существа. Он забыл не только всех прежних возлюбленных, но и свои корабли, и своё царство, а частенько не вспоминал даже о сне и еде.

Однако мы забежали вперёд. Давайте вернёмся к опозорившемуся Боргесу с его одиннадцатью сотнями скифов. Одним из обрядов, проводимых во время Сбора, является ночное жертвоприношение Аресу, именуемое гекатомба. Этот ритуал знаменует собой окончание Лунных игр и кладёт начало последнему, девятидневному периоду праздника, в ходе которого девы, прошедшие испытания, зачисляются в боевые отряды.

Тогдашняя гекатомба пришлась на четвёртую ночь после поединка с Боргесом, когда блистательная победа Антиопы ещё была у всех на устах. Согласно обычаю, каждое из прибывших на праздник племён выбирает глашатая, который возносит хвалу предкам и славит деяния своего народа, причём не в чинных гимнах, а в весёлых песнях, попутно отпуская колкие шуточки по поводу соседей. Обмен насмешками между такими глашатаями — дело на празднике обычное, и обижаться на них не принято.

В ту ночь глашатаи меотов и каппадокийцев, тавров и массагетов наперебой восхваляли деяния своих племён и потешались над прочими. Когда же пришло время выступить оратору от Афин и Тесей вышел вперёд, путь ему преградили три девы — Элевтера, Стратоника и Скайлея. Элевтера обвинила Тесея в том, что он причинил зло свободному народу, ибо стал виновником кровопролития и рассорил тал Кирте с давними союзниками.

— Чего ради этому бродяге решили предоставить слово? — вопросила Элевтера, обращаясь к Ипполите, Антиопе и Совету старейшин. — Все прочие племена прибыли на Сбор по приглашению тал Кирте, но этих эллинов никто сюда не звал. Они нагрянули сами, словно с неба свалились. Кто может сказать с уверенностью, что эти никому не известные чужаки — не пираты? Зачем людям бороздить морские просторы, если не с целью грабежа? И из-за таких подозрительных чужеземцев мы убили вождя дружественного нам народа, а ведь это может обернуться войной! Мало того, что эти трусливые заморские крысы спрятались от народов равнин за щитом нашей доблести, так они ещё набрались наглости, чтобы взять слово для похвальбы на Сборе!

Многие поддержали Элевтеру одобрительными выкриками. Я взглянула на Антиопу, но та, хотя и не сводила глаз с Тесея, ничем не выдавала своего отношения к происходящему. Что же до афинянина, то он попросил разрешения ответить на обвинения в свой адрес. Такое разрешение ему дали.

Мне было поручено переводить его речь, поэтому я запомнила её очень хорошо.

Вместо того чтобы опровергать сказанное Элевтерой, царь Афин обратился к нашим царицам и старейшинам, с готовностью признав, что действительно прибыл в наши края незваным, вынужденный к этому тяжкими невзгодами, которые, когда бы не милосердие и радушие тал Кирте, погубили бы всех его соратников. Он поблагодарил свободный народ за гостеприимство, а Антиопу — за доблесть, проявленную в поединке. Царь Афин заявил, что многое слышал о нашем племени, но в действительности отвага и великодушие тал Кирте таковы, что это невозможно передать словами. Все его спутники восхищены девами нашего народа, не только как прекрасными женщинами, но и как бесстрашными воительницами, являющими собой пример благородства.

И снова раздался гул одобрительных голосов. Умело выстроенная речь повлияла на слушателей, и их симпатии стали склоняться в пользу эллина, чему, надо признать, немало способствовала его внешность. Царь и сейчас очень хорош собой, но вам, видевшим его лишь зрелым мужем, трудно представить себе, сколь совершенный образец мужской красоты являл он в молодости, не достигнув ещё и тридцати лет. Воительницы тал Кирте отнюдь не равнодушны к внешности мужчин, так что его благородный и мужественный облик не мог не расположить многих в его пользу.

Почувствовав, что число её сторонниц убывает, Элевтера снова взяла слово.

— Сёстры, — воззвала она, — не слушайте этого льстеца, рассыпающего перед нами хвалебные слова, точно уличный торговец, желающий заморочить голову простаку и сбыть с рук негодный товар! Что кроется за его сладкими речами, как не «нетом», то есть зло?

И снова слушатели загомонили.

Тесей, умелый оратор, уловил серьёзность нового обвинения, но сказал, что недостаточно хорошо понял услышанное и сможет дать достойный ответ лишь после подробного перевода.

— У тал Кирте имеется злое божество по имени Нетос, — пояснила я. — Минога, оборачивающаяся суккубой. Это существо творит свои злодейства ночами, подрывая устои миропорядка. Всё непрошеное и чуждое напоминает нам об этом адском создании, коему нельзя доверять, ибо оно несёт с собой только зло.

— Я не потерплю, чтобы этот человек превозносил здесь своих предков, — заявила Элевтера, — и призываю вас, сёстры, с возмущением прогнать его с ораторского места.

Многие поддержали её громкими криками. Тесей выждал, пока гул голосов стихнет, и, обернувшись к Элевтере, промолвил:

— Если тебе, о, воительница, это неприятно, я не стану восхвалять деяния своих предков, но, с твоего позволения и позволения достойных цариц твоего народа, предложу слушателям нечто иное. Все ораторы, выступавшие здесь, говорили о славном прошлом своих племён, о деяниях вождей и героев, вошедших в сказания и ставших легендами. Я же, в отличие от них, хочу обратить ваше внимание не на прошлое, а на настоящее и будущее, рассказать об обычаях и образе жизни Афин, о том, каковы они сейчас и что ждёт их в грядущем. Надеюсь, ты не будешь возражать против этого?

Слушателям столь неожиданный подход понравился. Они разразились одобрительными возгласами, а Элевтере не оставалось ничего другого, как согласиться, пусть и неохотно.

— Мой город молод, — начал Тесей. — Его история отнюдь не овеяна такой славой, как летописи древних Фив, Коринфа или Микен, не говоря уж о великом прошлом вашего собственного народа. Но, как мне кажется, из всех названных народов лишь афиняне с годами совершенствуют свои обычаи, обретают новые добродетели и улучшают свою жизнь. Все народы вспоминают о величии предков и принимают как данность то, что на смену «золотому веку» неизбежно приходят времена развращения и упадка. Может быть, именно поэтому у некоторых из вас всё новое и воспринимается как опасное и злое.

Элевтера, вспыхнув, попыталась прервать Тесея, однако народ увлёкся его необычной речью и не допустил вмешательства.

— Ты высказала своё мнение! — слышалось из толпы. — Пусть же и этот человек выскажет своё!

Тесей поблагодарил слушателей и продолжил:

— Некогда, о достойный народ тал Кирте, все народы мира жили так, как живут ныне племена равнин, такие, как вы, обладатели стад, славные воины и наездники. Народы владели лишь тем, что могли возить с собою, кочуя по степи, и обеспечивали себе существование сообразительностью и умением обращаться с оружием. Смерть кралась за ними во тьме. По ночам, укладываясь спать, люди не выпускали из рук мечи и луки и даже во сне сохраняли бдительность, опасаясь нападения зверей или чужих воинов. Потом настало время городов. Окружив место своего обитания каменными стенами, люди получили возможность жить, не испытывая постоянного страха. Они научились возделывать землю. Боги даровали им искусство взращивания колоса и лозы, и у них появились хлеб и вино. Мастерство горшечника и кузнеца обеспечило их орудиями и оружием, труд кораблестроителей и мореходов расширил для них мир. Люди научились торговать. Со временем богатства стали накапливаться. Человек получил возможность не просто существовать, но жить. Впервые люди обрели досуг для развития таких благородных искусств, как музыка, поэзия, живопись и ваяние. Сельское хозяйство покончило с голодом, ибо умелый земледелец смог делать запасы снеди на случай неурожая. Поскольку в городе люди находились под защитой закона, им больше не требовалось постоянно держать под рукой оружие. Если в кочевом племени вся собственность давалась человеку лишь в пользование, а принадлежала общине, то в городе человек впервые смог с полным правом назвать своими землю, жилище, орудия труда, то есть всё, что даёт средства к существованию. Упорный труд способен улучшить жизнь. Это открытие пробудило в людях жажду деятельности и стремление узнавать, открывать и создавать новое. Знания и умения каждого обогащали общество; общество же служило обогащению каждого, ибо открытия и достижения одного могли быть поставлены на службу всем, а с ростом общего блага улучшалась и жизнь каждого. В отличие от кочевника, который обладал всеми навыками и познаниями, известными его народу, горожанин, по собственной склонности и выбору, может стать златокузнецом или лекарем, виноделом или изготовителем парусов. Певец может петь, ткач — ткать. Каждый добивается процветания для себя и делится своим благоденствием с другими. Горожанину больше нет надобности тратить всё своё время и силы на подготовку к войне, ибо на его защиту выступят те, кем избрана стезя воина. У каждого остаётся свободное время для размышлений и бесед, молитв и участия в политической жизни, путешествий, позволяющих ознакомиться с чудесами дальних земель, и для строительства храмов во славу богов... А в итоге — для дальнейшего расцвета прекрасного города, в котором богатство и мудрость всего мира доступны любому для удовлетворения телесных и душевных потребностей. Только в городе жизнь человеческая может быть продлена с помощью целебных снадобий и лекарского искусства. Человек более не умирает безвременно, под ударами стихий или пав жертвой диких зверей, но проживает отмеренный ему век в добром здравии и довольстве.

В этот момент Элевтера не сумела сдержаться.

— Ха! — воскликнула она и, обратившись к собравшимся племенам, попросила разрешения выступить ради опровержения высказанной лжи.

Слушатели резонно решили, что каждая сторона имеет право на внимание, и дружным рёвом приветствовали появление воительницы на врезанном в камень кипарисовом помосте. Надо заметить, что ни статью, ни присутствием духа Элевтера не уступала своему сопернику. Её отличала столь поразительная красота, что она и Тесей, разделённые расстоянием, не превышающим длину копейного древка, казались двумя лучами одного и того же светильника, сходными во всём и в одинаковой степени вызывающими восхищение.

— Наш гость утверждает, — начала Элевтера, — будто жизнь в городе совершеннее жизни в степи, ибо, по его мнению, облагораживает человеческое существо. Право же, услышав столь нелепое утверждение, я едва не покатилась со смеху! Несомненно, именно так и поступила бы неотёсанная дикарка — а этот человек считает таковыми дев свободного народа вкупе со всеми племенами равнины!

Далее она восхвалила обычаи степей, где все люди равны и равно совершенны, ибо совершенства требует от них сам суровый уклад их жизни.

— Мне доводилось видеть горожан с отвисшими животами и дряблыми мускулами, людей, которые пригодны лишь для жизни в каменных норах, ибо под божьими небесами они не прожили бы и часа. Не в таких ли слабосильных уродов хочет превратить Тесей народы равнин? Он говорит о земледелии и его плодах, но каким надо быть извергом, чтобы терзать чрево матери нашей земли железным лемехом плуга? И для чего? Чтобы её истерзанное лоно породило мучнистые, бледные бобы! Это ли пища, достойная человека? Бог создал человека охотником, как льва или орла, а не пожирателем травы наподобие козла и барана. Охота есть единственно достойный способ снискать себе пропитание, ибо, упражняя тело и возвышая дух, не наносит ущерба Матери Земле, оставляя её нетронутой и неосквернённой, такой, какой она была создана изначально.

Эти слова вызвали шумное одобрение не только тал Кирте, но и скифов, киммерийцев и прочих степных племён. Все они ревели, как дикие быки, и с грохотом стучали копьями о чаши своих щитов.

Я покосилась на Антиопу, которая по-прежнему не сводила глаз с Тесея. Афинянин сохранял спокойствие и выслушивал упрёки Элевтеры, не перебивая.

— Наш афинский гость, — продолжила она, когда шум улёгся, — утверждает, будто города создают досуг. Какая чепуха! У кого больше свободного времени, как не у охотника и воина, сам род занятий которого есть развлечение? Мы, люди степи, вообще не знаем слов «тяжкий труд», ибо не делаем ничего, что не было бы нам в радость, в соответствии с предопределением творца. Дни наши проходят в радостных, угодных божествам играх, а когда приходит ночь, мы ложимся спать, ощущая приятную, здоровую усталость, благотворную и для тела и для души. Афинянин говорил о собственности, но что даёт человеку обладание вещами, кроме страха лишиться их и зависти к имеющим больше? Горожане трудятся, запёршись по своим каморкам: кузнец становится рабом своих мехов, музыкант — рабом своей лиры. Каждый смотрит на соседа как на соперника и врага. После дневных трудов горожанин валится на постель измученный, словно загнанная кляча, а просыпаясь, с ужасом думает о бремени обязательств, которые взвалил на себя сам. Тал Кирте обращаются на восток с радостью, приветствуя рассвет с изумлением, предвкушая начало счастливого дня, ибо мы отдаёмся на его волю, в отличие от горожанина, который приспосабливает день под себя. Какое высокомерие и святотатство! Пройдитесь по улицам города, о, сёстры и гости, и присмотритесь к его уродливым порождениям. За каменными стенами не протолкнуться от шлюх и мошенников, воров и фигляров. Наш гость говорит о законе, но зачем он нужен, этот закон, если существуют исконные обычаи? Он говорит об образовании, но разве для того, чтобы наставить молодёжь на верный путь, потребны специальные школы и учителя? Каждая наша девушка раскрывает сердце тем, кто помогает ей познать традиции народа. Её не приходится принуждать к этому — напротив, вряд ли кто-нибудь в силах унять её рвение. Что же до искусств, каковые расцветают в городах и преподносятся нашим гостем как доказательства преимущества городских устоев, то я скажу так. Зачем нам слушать убогое подражание соловью, когда есть возможность насладиться пением настоящей птицы? Зачем изображать небо на стене, если достаточно поднять глаза и увидеть настоящий небесный свод? Тесей, этот любитель поучений, восхваляет лекарей и их умение выхаживать хворых. Ха! Мы, жители степи, не знаем никаких болезней! Да, горожане продлевают свои дни, но это продление неестественно и направлено против природы. Когда пришло время умереть — умирай!

Эти слова были встречены с восторгом, и Элевтера, окрылённая поддержкой слушателей, стала обличать эллинов ещё более рьяно и нетерпимо.

— Наш гость в своей речи восхваляет горожан за их сдержанность, учтивость и хорошие манеры. Это не что иное, как попытка исподволь назвать нас дикарями. Но разве мы таковы, сёстры? Мы, женщины, не подчинённые мужчинам, со всех сторон окружены теми, кто хотел бы ввергнуть нас в это жалкое состояние. Вы дивитесь нашей жестокости? Но тогда как другие народы борются за сохранение их родной земли, нам приходится отстаивать наши тела и души, которые мужчины при первой же возможности поработили бы так же, как они сделали это во всех прочих краях. Я слышала, о, афиняне, что некогда ваши собственные жёны и матери были равны мужчинам. Да, до того как у вас установились «благородные городские обычаи», женский голос был равен мужскому. Однако вы — это сделал ваш царь Кекроп — принудили женщин к покорности и молчанию. Тал Кирте никогда не потерпят ничего подобного, и всякий надеющийся сделать наших сестёр своей собственностью получит самый жестокий и суровый отпор! Мы держимся особняком от прочих народов и полагаемся не на друзей и союзы, а на собственную решимость и силу духа. Защищаем ли мы себя, как дикие звери? Да, но кто не защищался бы на нашем месте! Отвергаем ли мы нажим? Да, но так повели бы себя и вы! Враги окружают нас со всех сторон, и даже из-за моря к нам являются воры вроде вас, желающие украсть нашу свободу!

Она взглянула на Тесея в упор.

— Запомни, пират, покушающийся на нашу вольность: если у других племён готовность умереть за свой народ является добродетелью, которую прививают и внушают, у нас дело обстоит не так. Для воительниц свободного народа верность и самоотверженность естественны так же, как для стаи волков, и лишить нас этого можно, лишь забрав наши жизни. И я, как и любая из дев, с радостью отдам свою жизнь во имя сохранения нашей вольности. И если свободному народу суждено пасть, то мы погибнем все. Земля пропитается нашей и вашей кровью, но никогда мы не уступим чужакам святой вольности, которую чтим так, что называем себя её именем, тал Кирте!

Тысячи слушательниц выразили оратору восхищение оглушительными криками, но нашлись и недовольные: по их мнению, обвинения, адресованные Тесею, ни на чём не основаны, не говоря уж о том, что они отнюдь не соответствовали духу гостеприимства.

Сама Элевтера, поняв, что несколько перебрала с гневными выпадами, закончила выступление и сошла с помоста.

Антиопа по праву одной из цариц предложила Тесею, коль скоро он пожелает, продолжить свою речь и привести ответные доводы, на которые Элевтера сможет впоследствии возразить. Такой подход одобрили все.

— Я благодарю выступавшую сейчас деву, — промолвил Тесей, учтиво поклонившись своей противнице, — за её прочувствованный панегирик степной жизни. Многое не вызывает возражений, однако она затронула тему смерти, каковую хотел бы развить и я. Немало вещей разделяет обитающие на земле народы, объединяет же нас одно: все мы смертны. Рано или поздно эта мельница перемалывает в муку каждого. Сознание своей смертности возвышает человека над бессловесной тварью: лишь мы одни знаем, что обречены умереть. По природе своей человек дик и является, в сущности, таким же свирепым хищником, как лев или волк. Однако осознание конечности своего существования не только отличает нас от этих животных, но и накладывает на нас определённые обязательства. Да, божество создало нас охотниками, и мы остаёмся такими, какими сотворены. Но, отделив людей от прочих своих творений, боги тем самым дали им иное, великое предназначение. Мы должны подняться, возвыситься от низости к благородству, от невежества к просвещению, от варварства к цивилизации, от звериного начала в себе — к истинно человеческому! В минувшие эпохи люди не ведали никакого закона. Человек истреблял себе подобных, убивал даже собственных родичей, а жестокостью и кровожадностью превосходил самых свирепых хищников. Впрочем, не буду более занимать ваше время, расписывая проявления дикости. Подумайте о другом, друзья мои. Есть неколебимый закон, перед коим склоняются даже бессмертные боги: высшее превосходит низшее, и новое сменяет старое. Подобно тому, как титанов и сынов Геи сменили Зевс и олимпийцы, так и роду человеческому, и мужчинам и женщинам, подобает заменить животные инстинкты разумом, жестокость — гуманностью, а вожделение — любовью.

Свою речь Тесей закончил восхвалением милосердия Ипполиты, Антиопы, даже Элевтеры и всего свободного народа. По его словам, даровав ему и его людям убежище, девы-воительницы поступили в соответствии с заветами Зевса Странноприимца, а стало быть, проявили не низменное, животное начало, побуждающее к беспощадной жестокости, но высокую гуманность, свойственную существам цивилизованным и одухотворённым.

С этими словами царь Афин сошёл с помоста, и раззадоренные полемикой слушатели стали вновь вызывать Элевтеру, желая услышать, сможет ли она опровергнуть доводы столь умелого оратора.

Элевтера, однако, заметила, как смотрела Антиопа на Тесея на протяжении всего этого спора, и поняла, что её подруга тронута красноречием чужестранца и склонилась на его сторону. По этой и некоторым другим причинам она отказалась говорить и, заявив, что является воительницей, а не оратором, предложила, чтобы от имени свободного народа выступила царица Антиопа. Втайне Элевтера надеялась, что, сделав афинянина и Антиопу противниками в публичном споре, она сможет задушить зарождавшееся между ними чувство. Она полагала, что пред лицом всего племени царица не дерзнёт принять сторону чужестранца, а выступив с возражением, настроит его против себя.

Я стояла слева от Антиопы и прекрасно видела её лицо. Хотя Антиопа отлично поняла, какие соображения скрываются за просьбой Элевтеры, деваться ей было некуда: шумное одобрение народа не позволяло царице отмолчаться. Потому она выступила вперёд и заговорила:

— Сёстры и матери, дочери, союзники и друзья, я взошла на этот помост не для того, чтобы опровергнуть доводы нашего афинского гостя собственными, но сделала это по призыву и требованию соплеменниц. Поэтому я буду высказывать не свои соображения, как поступал этот эллин, — тут она учтиво поклонилась в сторону Тесея, — но поделюсь с вами тем, что идёт от сути моего естества, что истекает из глубины моего сердца. Сердце же подсказывает мне, что человечество не способно подняться к богу путём совершенствования нравов, накопления знаний и усугубления умений: этот путь не приближает к богу, но отдаляет от него. Наш гость называет божьи творения зверями; я же скажу, что нам стоило бы гордиться этим именем. Давайте сделаем их нашими наставниками — будем учиться у земли и её стихий, у её четвероногих чад и крылатых властителей воздуха. Они явились от лика создателя и говорят на его языке, не нуждаясь ни в толмачах, ни в наставниках. Из всех тварей земных лишь люди отдалились от бога, причём отдалили их те самые искусства, которые наш гость считает возвышающими и облагораживающими. И чем больше овладевают ими люди, чем больше предаются они суетному мудрствованию, тем дальше уходят они от начала начал. Эллин, взирая на небо и степь, видит то, что сотворил бог. Я вижу самого бога. Нужны ли нам иные школы, нежели школа ветра и неба, зимы и лета, рождения и смерти? Творец мира есть единственный наш учитель, и в его книге уже написано всё, что нам нужно знать. Наш друг объявляет город высшим достижением человеческого разума, с помощью коего человек способен подняться из дикости к некоему высшему состоянию. В ответ я призываю его взглянуть на эту скалу. Или на это море. Сотворено ли одно или другое человеком? Нет, с тех пор как восходит солнце и проливаются дожди, человеку не удалось создать ровным счётом ничего. Ни неба, ни земли, ни зерна, ни лошади, ни даже камня. Скажу больше, даже богохульственные мысли посещают человека лишь по божьему же попущению, и человек не делает ни единого вздоха иначе, кроме как по милости небес. А бог зажигает и гасит луны и звёзды, и свечу нашей жизни задувает единым дуновением!

Пока она говорила, Тесей не сводил с неё глаз, и, хотя лик его оставался непроницаемым, было ясно: он чувствовал, что слова, которыми Антиопа опровергала его доводы, действительно зарождались в недрах её сердца, а потому, хотя они и должны были падать на него как удары хлыста, они воспринимались им как поцелуи. Как видно, Тесей не просто был сражён стрелой Эроса. В лице носительницы совершенно чуждых ему представлений он встретил нечто такое, о существовании чего в людях вообще не подозревал. Узрев пред собою дух, не только равный его собственному, но даже превосходящий его, афинянин готов был склониться — склониться не столько перед женщиной, как бы ни восхищали его её красота и иные достоинства, сколько пред величием того духа, глашатаем и устами которого ей выпало стать.

Сама же Антиопа, поняв это, отдалась на волю стихии, воодушевлявшей и направлявшей её речь, так что слова её ударяли по слушателю, как гребень чесальщика по нитям, тогда как он сносил и терпел их, приемля в своём молчании. Это позволяло ей восходить в своём стихийном красноречии на всё новые и новые вершины, даруя возлюбленному новую и новую радость.

— Говоря о наших равнинах, гость назвал их «пустынями», — продолжила Антиопа, — но пусть он оглядится по сторонам и присмотрится к этой «пустыне» внимательнее. Её семена и травы питают нас, ветры её вдохновляют и воодушевляют нас, почва баюкает нас, даруя нам отдых. Неужто мы должны «возделывать» её? Я никогда не позволю моему народу заняться земледелием, ибо земледельцу не дано мечтать, а без мечты не имеет смысла жить. Возделывание земли не облагораживает человека, но принижает его, ибо утверждает в его уме святотатственную мысль о том, будто бы земля принадлежит ему. Нет же, нам ничто не принадлежит! Даже мы сами, ибо наша жизнь с самого нашего рождения принадлежит богу! Назвать что бы то ни было своим — безумие! Такие мысли порождают алчность, стяжательство и скаредность. Это отделяет брата от брата, побуждая искать всему сущему счёт и меру. И это называют «улучшением» и «усовершенствованием»? Неужели наш гость полагает, что народы тал Кирте не смогли построить города по недостатку сообразительности или трудолюбия? Нам просто не нужны эти загоны! Теснота и скученность внутри их искажают душу, для очищения которой необходимы тишина и уединение. Зачем возводить каменные капища для божества, если величайший храм, сотворённый им самим, окружает нас денно и нощно? Не вам, горожанам, учить нас почитанию божества, ибо мы следуем его тропою с рождения, не позволяя себе даже шага в сторону, дабы не сбиться с истинного пути.

Жизнь в городе делает людей не лучше, а хуже, чем они были прежде. И уж не обессудь, друг мой, но я позволю себе высказаться по поводу ваших женщин. Может ли хоть одна из них сравниться с вольными дочерьми степей? Ваши жёны — это размалёванные шлюхи, дёшево продавшие свои души всего лишь за место у очага. Ваши женщины и подруги — лишь жалкие подобия того, что замыслил творец, и вам это ведомо, иначе вы не бросали бы их и не устремлялись бы к нам, на край земли, как безумные молодые олени в период гона. Ну а боги, Тесей, те боги, которым вы сооружаете храмы и приносите жертвы, — они ведь не более чем подобие вас самих, причём смехотворное подобие! Перед тобой — небеса, так воззрись на них и отбрось уродливые химеры, порождённые твоим «разумом». Я презираю разум, если он отсекает меня от моей души и от бога. Но главное доказательство справедливости моих доводов — не в словах, а в тебе самом. В тебе, Тесей, ибо, будь ты искренне уверен в том, что проповедуешь, ты находился бы сейчас дома и тащился, согнувшись в три погибели, за бычьей упряжкой, тянущей плуг. Но ты здесь, с нами!

На сей раз слушатели взревели так, что, казалось, содрогнулась сама земля, а грохот копий о щиты и топот сапог уподобился грому. Даже кони, словно вняв голосу души царицы, заржали и забили копытами.

Воздев руки, Антиопа утихомирила толпу и продолжила:

— Но даже если ты не согласишься со мной и скажешь, будто я не права, ибо тебя непрестанно манит к себе оставшийся позади город, нас рассудят твои же сподвижники и соратники. Коль скоро тебе кажется, будто в нашей «пустыне» им горько и одиноко, прикажи подняться на корабли и приготовиться к отплытию. Отдай этот приказ прямо сейчас, на глазах свидетелей нашего спора! Ты не сделаешь этого, о Тесей, ибо знаешь: твои люди взбунтуются. Они счастливы здесь так же, как счастлив и ты сам.

Присутствующие, сначала амазонки и степняки, а потом, после моего перевода, и афиняне, покатились со смеху. Тесей, повернувшись к своим людям, с улыбкой промолвил, что уж во всяком случае в одном из умений, считающихся неотъемлемой частью цивилизованности, — в ораторском искусстве — девы-воительницы превзошли афинян.

Антиопа, однако, поняла смысл сказанного сразу, как только его слова прозвучали по-эллински, ещё до моего перевода.

— Друг мой, — проговорила она, — тебя победило не моё красноречие, но твоё собственное оружие, твой разум. Разве ты не поклоняешься ему, как божеству? Так признай же, что мы, не обученные, не искушённые и не отягощённые мудрствованиями, наделены проницательностью, позволяющей нам постигать суть вещей непосредственно, с помощью озарения. А это весьма может пригодиться и людям цивилизованным!

Царь с поклоном признал её правоту, вновь вызвав одобрительные крики. Люди восхваляли торжество Антиопы, но восхищались они и благородным достоинством, с которым чужеземец признал своё поражение.

И тут через ворота между валами вихрем промчалась всадница. То была моя подруга по триаде, Аэлла, Маленький Вихрь, девочка двенадцати лет, которую в тот сезон отрядили в северную степь — перегонять племенные табуны на летнее пастбище. Вздымая пыль, Аэлла вылетела на площадь и осадила взмыленную лошадь перед ораторским помостом. Пока запыхавшаяся девушка пыталась отдышаться, чтобы заговорить, народ гадал, что за дурную весть она принесла.

— Две ночи назад, — вымолвила наконец она, — Боргес и его скифы Железных гор появились у брода на Гибристе, где я и другие малолетки присматривали за трёхтысячным табуном. Боргес приблизился к лагерю, не проявляя враждебности, и его приняли с обычным для степи радушием. Ничто не указывало на дурные намерения. Скифы даже распрягли быков из кибиток своих женщин и стали устраиваться на ночлег. А потом, по сигналу, они бросились на нас с оружием. Их было более тысячи, а сестёр меньше двухсот, да и те были рассредоточены по равнине. Многих из них постигла смерть. Ну а табун, три тысячи голов лучших лошадей, скифы погнали на восток, к Железным горам.

Едва смолкли возмущённые возгласы, как Тесей выступил вперёд и, обращаясь к Антиопе, Элевтере и другим предводительницам, сказал:

— Это моя вина, и я прошу позволения искупить её. Мои руки привычны к мечу, да и все, кто прибыл сюда со мной, — умелые бойцы, готовые доказать вам своё мужество. Дайте нам проводника и коней. Сегодня же ночью мы выступим в погоню за скифами и либо вернёмся сюда, возвратив в целости и сохранности то, что вам принадлежит, либо не вернёмся вовсе.

Глава 15

ОТРАЖЕНИЯ В ЗЕРКАЛЕ БОГА

Отряд поборников справедливости собрался и отправился в путь за время, которое потребно для преодоления галопом пути в десять фарлонгов. Разумеется, свободный народ не мог возложить мщение на эллинов Тесея, афинянам было позволено лишь сопровождать основной отряд в качестве вспомогательной силы. Тал Кирте предоставили им лошадей. Я сама подобрала трёх скакунов Дамону, которого взяла под свою опеку, или, как выражаются у нас, «ист аарн» — «встала у плеча». Поступить так означает взять на себя ответственность и за его безопасность, и за его поведение: в бою мне предстояло оберегать его жизнь, в обыденности же следить за тем, чтобы он вёл себя как положено.

Перво-наперво мне следовало научить его толком ездить верхом, что оказалось нелёгким делом. Хотя он и заявил, что у себя дома не раз выигрывал скачки, и хотя коня я ему подобрала самого смирного и умного — мерина по кличке Сучок, Дамон оказался неспособен вести конный бой, держать строй в атаке или выполнять развороты, не сбавляя аллюра. Он даже толком не умел скакать рысью по прямой, через сухую, ровную степь.

Проходящие ученичество сестры прозвали его Камнеруким и, наблюдая за его неуклюжими манёврами, покатывались со смеху. Правда, столь «почётное» прозвище с равным успехом можно было бы отнести почти к любому из его соотечественников. Все они выглядели безнадёжными, поскольку пребывали в уверенности, будто должны «править» степными скакунами, словно своими одомашненными клячами.

— Дамон, — со смехом твердила я, — тебе нет никакой надобности учить лошадь бежать рысью. Она знает, как это делается, причём гораздо лучше тебя.

Признаюсь честно, возиться с этим учеником, каким бы неумехой он ни был, доставляло мне огромное удовольствие. Да и как могло быть иначе, если очень скоро мне стало ясно, что я ему не безразлична. Дамон изо всех сил старался произвести на меня впечатление и добиться моей любви. И то и другое ему вполне удалось, но вот открыто ответить на его чувство, тем паче в условиях военного похода, я, разумеется, не могла. Впрочем, с этим можно было и потерпеть. Главное — меня переполняло счастье осознания разделённой любви. Пока наш отряд совершал поход, мы с Дамоном помогали друг другу совершенствоваться в языках: он мне — в эллинском, а я ему — в нашем, объясняя, где мы находимся и куда лежит наш путь.

— Река Танаис, имеющая в длину сорок фарлонгов, течёт с северо-востока на юго-запад, — рассказала ему я. — По одну её сторону лежит страна амазонок, по другую расстилаются земли скифов. Чтобы попасть домой, Боргесу необходимо переправиться через Танаис, и, чтобы не дать ему уйти и затеряться в родных степях, нам следует перехватить его именно у переправы.

Однако опасаться следовало не только того, что коварный враг ускользнёт от погони. Путь Боргеса и его шайки пролегал через Титанию, землю восточных амазонок, где тал Кирте пасли огромные стада и табуны. Решившиеся на грабёж скифы могли попытаться завладеть и этими стадами. Предупредить девушек, находившихся на восточных пастбищах, о вероломстве недавнего союзника не было никакой возможности, а значит, всем им грозила смертельная опасность.

— Сколько дней пути до Танаиса? — спросил Дамон.

— Четыре или пять.

— Что будет делать Боргес с похищенными лошадьми?

— Часть оставит себе, ведь кони для кочевников — главное богатство; часть раздаст своим вождям и воинам, а три сотни самых лучших будут отобраны для принесения в жертву на тризне по его убитому брату. Этот жертвенный табун составит богатство Арзакеса в загробном мире.

У тал Кирте не принято держать лошадей по ночам на привязи, они свободно щиплют траву под присмотром дозорных. Очень скоро Дамон полюбил лошадей так, что его было не вытащить из табуна, что, признаюсь, не могло меня не радовать. Интересно было смотреть, как кони, проказливые и любопытные, реагировали на чужестранца. Самый смелый, пофыркивая, обнюхивал его с головы до ног, тёрся мордой о его уши, залезал носом под мышку и даже между ног. Потом, следуя примеру храбреца, человека обступал весь косяк: лошади старались заглянуть в его торбу, нет ли там угощения, покусывали его пальцы и волосы, бодались и толкались. Бывало, что Дамон валился с ног, но тут же вскакивал и продолжал весёлую возню. Я видела слёзы, выступавшие порой на его глазах, и прекрасно понимала, что происходит. Он приобщался к тому миру и образу жизни, который его соотечественники считали дикими.

— Будем мы драться со скифами, Селена?

— О да!

— А они не ускользнут?

Я объяснила, что обременённый многочисленными табунами враг не может двигаться с той же скоростью, что и наш отряд. Фуража на стольких коней у него не припасено, и ему приходится делать остановки, чтобы дать животным возможность пощипать травы, да и на водопой уходит немало времени. Отогнать коней от воды, пока они не напьются, практически невозможно. Кроме того, степь, по которой уходит Боргес, изрыта старыми руслами и оврагами, именуемыми «щели», глубина которых достигает более полусотни локтей. Скифы идут по чужой земле, без проводника, а значит, дополнительные часы уйдут на то, чтобы одолевать или огибать эти преграды.

Дамон расспрашивал о том, как, по моему мнению, будет разворачиваться схватка.

Я предвидела стремительную атаку, короткую, ожесточённую схватку — и полный разгром врага. Мы убьём от тридцати до ста человек; остальные успеют бежать. Наши табуны будут возвращены, павшие сёстры отомщены, и, что не менее важно, каждая из участвовавших в погоне воительниц приобретёт скальпы и трофейных вражеских лошадей, не говоря уж о славе, торжестве и почётных ранах.

На вопрос Дамона о наших потерях я ответила, что таковых не будет, а когда он выразил удивление, рассмеялась:

— Оглянись по сторонам, Дамон.

Стояло утро, третье утро погони. Отряд скакал по плоской равнине, именовавшейся на нашем языке «Тамир нут» — «Зеркало бога». День обещал выдаться великолепным, словно небеса специально подготовили его для этого события. На рассвете прошёл дождь, и лошади, расшалившись, радостно подпрыгивали и брыкались. Повсюду, куда достигал взор, всё казалось великолепным и достойным восхищения. Это касалось как блистательных воительниц в превосходном боевом снаряжении, так и отличных коней, сотнями следовавших в хвосте колонны под присмотром девочек от десяти до тринадцати лет. Даже недруги тал Кирте, от которых трудно дождаться доброго слова, всегда отмечали рост и мускулатуру наших воительниц. И действительно, суровая жизнь и постоянные упражнения закалили наших женщин, и своей физической силой они ничуть не уступают самым могучим мужчинам других народов. Однако грозную славу нашему народу принесли не мышцы, а бесстрашные сердца.

Хотя преследовавшийся нами вражеский отряд — одиннадцать сотен скифов — имел преимущество и в численности, и в защитном снаряжении, никто из нас не считал, что в открытом поле этот неприятель способен оказать нам сколь бы то ни было серьёзное сопротивление. Воительницы-амазонки полагали, что в конном бою на ровной открытой местности, к которому наиболее приспособлены и их вооружение, и их тактика, они не имеют себе равных. Здесь амазонки превосходят любого соперника настолько, что исход боя предрешён заранее.

Девы не сомневались в своей непобедимости, да и самый их облик, сверкающее железо оружия, позолота доспехов, электр и слоновая кость отделки попон наводили на ту же самую мысль. Взгляд наблюдателя отмечал и накидки из львиных и волчьих шкур, и штаны из лосиной и оленьей кожи, и чеканные, серебряные шлемы. Многие девы, впрочем, обходились без шлемов и носили фригийские колпаки из оленьих шкур, окаймлённые лосиным рогом и медвежьими когтями, или головные уборы из орлиных и ястребиных перьев — по одному перу на каждого убитого врага.

Ехавшую возле кибитки Антиопу можно было узнать издалека — по плащу из шкуры чёрной пантеры, и шлему, украшенному клыками вепря. Близ военной царицы держались её подруги по высшей триконе — не знавшие себе равных в Диких Землях воительницы Элевтера и Стратоника. Отдельные отряды возглавляли другие предводительницы, составлявшие славу свободного народа, такие, как Алкиппа (Могучая Кобылица), Скайлея (Родоначальница), Главка (Сероглазая), Текмесса (Чертополох), Бремуза (Клякса), Родиппа (Рыжая Кобылица), Ксанфа (Белокурая), Арга (Быстроногая), Левкиппа (Белая Кобыла), Аридела (Освещённая) и Лисса (Ярость Битвы). Ипполита командовала собственным военным сообществом, «Чернокрылыми», чьим тотемом был ворон и чьи лица раскрашивались в чёрный цвет.

Выдумщики, отроду не бывавшие в наших краях, рассказывают, будто в Амазонии живут одни женщины, мужчины же допускаются лишь к Курганному городу во время Сбора. Это, разумеется, полная чушь. Многие мужчины постоянно обитают в наших стойбищах — или в качестве спутников воительниц, или же в качестве ремесленников, на умение которых всегда бывает спрос. Есть среди них и коновалы, и кузнецы, и столяры, и кожевники, и шорники, и многие другие. Нередко они обзаводятся жёнами (разумеется, не из числа тал Кирте) и, таким образом, составляют отдельное сообщество, существующее внутри амазонского царства, подобно тому, как птички сопровождают крокодилов Ливии и гиппопотамов Нила.

Такие спутники следовали и за нами: два десятка весело раскрашенных кибиток, запряжённых мулами и полудикими ослами, которых ликийцы именуют «пожирателями клевера». Эти животные отличаются редкостной выносливостью и прытью: в долгой скачке за ними не угонится ни одна лошадь.

Спутники амазонок, народ в народе, говорят на своём собственном наречии, непонятном даже для тал Кирте. Его именуют «кабаш», что значит «похлёбка». Они славятся как толкователи снов и знатоки гаданий по полёту птиц и по внутренностям жертвенных животных. При жизни никто из них даже краем глаза не заглядывает в зеркало, ибо, по их поверьям, отражение считается образом потустороннего мира. Однако погребают их так же, как и воительниц тал Кирте, с бронзовыми зеркалами в правой руке. Предполагается, что зеркальный двойник будет тем самым духом, который проводит усопшего в следующий мир.

По поверьям «кабар» (так называют это племя), жизнь проживается не вперёд, но назад. Они не спрашивают, куда ты идёшь, но где ты был. Для них каждый следующий час уже прожит, и, узнавая что-то, они лишь припоминают забытое. Соответственно в смертный час (или, как принято говорить у них, в «час рождения») человеку следует избавиться от всяческого имущества, дабы ничто не обременяло его в пути к Счастливым Островам.

Скупость этим людям неведома, так же, как честолюбие, стяжательство и зависть. Они поклоняются Аполлону Локсийскому, или Аполлону Плуту, плачут, когда счастливы, смеются в печали; в целом же отличаются беззаботностью и отменным здоровьем. Будучи прекрасными оружейниками, эти люди не только не участвуют в войнах, но отказываются сражаться даже для защиты собственного очага и своих близких. Это, однако, не говорит об их трусости, ибо они не спасаются от опасности бегством, а с готовностью предлагают врагам лишить их жизни. Зато тал Кирте защищают их с большим пылом и рвением, чем самих себя.

Основные силы тал Кирте составляли шестьсот взрослых воительниц, на каждую из которых приходилось по две девочки, исполнявшие роль оруженосцев. Афиняне Тесея, сто пятьдесят человек, хотя и ехали верхом, скорее представляли собой посаженную на коней пехоту. Кроме них, к погоне присоединились добровольцы из числа гагаров и береговых скифов; всего тяжело вооружённых воинов набралось около девяти сотен.

Путь войска пролегал по травянистой равнине, высушенной солнцем и вытоптанной прошедшими здесь ранее табунами и скифским воинством. Степь кишела антилопами и газелями, так что охотничьи группы постоянно снабжали нас свежим мясом, которое зажаривали, используя как топливо лепёшки сушёного навоза. Разжечь их непросто, но, занявшись, они дают пламя не менее жаркое, чем древесный уголь, и горят, при равном объёме, вдвое дольше.

Дымок, поднимающийся над таким костром, имеет запах, напоминающий скорее не о навозе, а о превосходном вине.

По ходу преследования войско не встречало ни засад, ни заслонов, хотя часто натыкалось на следы скифского кочевья. Этот народ использует желудки убитых животных как сосуды для приготовления мяса, а кости — как топливо для костров.

Исподтишка, когда он об этом не догадывался, я наблюдала за Дамоном и заметила, насколько очарован он молчаливым языком тал Кирте, во многом сходным с языком телодвижений, принятых у лошадей.

— Твой народ, — сказал он мне, даже не пытаясь скрыть своего восхищения, — не переключается с «человеческого» наречия на «лошадиное», а говорит и дышит «по-лошадиному» на протяжении всей своей жизни.

Мне это понравилось. Лошади — существа естественные и способны любить людей без каких-либо условий, но точно так же надо относиться и к ним.

— Они крайне любопытны, — рассказывала я о них Дамону, — но легко утомляются однообразием, любят приключения и человеческое общество, а больше всего им нравится узнавать что-то новое. У нас, тал Кирте, есть порода лошадей, которую ты не встретишь больше нигде. Мы называем их «кал эхал», «добровольцы», ибо это дикие лошади, приходящие в наши табуны по собственной воле, без принуждения. Мой друг, — я указала на гнедого по имени Рассвет, — появился у нас именно таким образом. Появился откуда ни возьмись и подошёл ко мне, выделив меня среди всех прочих.

Проход по степи любого табуна и конного отряда привлекает огромные стаи луговых тетеревов, которые склёвывают насекомых, тучами взлетающих из-под конских копыт. Разумеется, такое обилие добычи не может оставить равнодушными юных, не прошедших посвящения девочек, никогда не упускающих случая устроить азартную охоту. Обычно, когда девчушки скачут на них во весь опор, птицы тяжело взлетают в воздух, но всегда находятся несколько таких, которые из-за повреждённого крыла неспособны на настоящий полёт и спасаются бегом или короткими перелётами. Вот за ними-то и гонятся наши юные охотницы.

Одной из учениц Элевтеры и подругой в моей второй триконе была девочка двенадцати лет, Аэлла, Маленький Вихрь, внучка легендарной Аэллы, которая первой сразилась с Гераклом один на один. Та самая Аэлла, что прискакала на Сбор с сообщением о нападении Боргеса.

Эта резвая особа первой помчалась вперёд, вспугнув птицу, припустившую по степи с головокружительной скоростью. Девочки, сначала двадцать, потом вдвое больше, погнались следом, свешиваясь с боков своих низкорослых лошадок в попытках ухватить на скаку пернатую добычу. Это было не просто, ибо луговые тетёрки способны уворачиваться с изумительной ловкостью.

Всадница за всадницей едва не вылетали из седла в своём усердии и рвении, однако все они были столь гибкими и ловкими, что вновь оказывались на лошадиных спинах, когда падение казалось неизбежным. Они умело использовали длинные поводья, чтобы в последний момент перед падением потянуться и мгновенно вернуться в седло. Ещё более забавным и увлекательным делало это развлечение то, что вся степь была изрыта норами сурков, представлявшими собой ловушки для конских копыт и сулившими убежище спасавшимся птицам.

В одну из таких дыр и попыталась нырнуть стремглав улепетывавшая тетёрка, но не тут-то было. Аэлла успела схватить жертву в последний момент, когда та была уже на волосок от спасения. Назад победительница возвращалась галопом, высоко подняв свою добычу, тогда как всё растянувшееся колонной войско, включая не столь удачливых соперниц, приветствовало её хвалебными возгласами.

В голове колонны Аэлла остановилась, вырвала у птицы одно перо для своих волос и одно — для гривы своей лошади и, посвятив свою добычу земле, небу и четырём сторонам света, произнесла следующую молитву:

Птицу проворную, богом вручённую, я возвращаю ему, всемогущему.

Пусть он дарует тебе, о погибшая, жизнь человека для пропитания,

Дабы в степях его царства подземного ты никогда не изведала голода.

С этими словами она рассекла горло жертвы и стала жадно пить брызнувшую на грудь и живот кровь.

В награду за проявленную сноровку Аэлле было доверено отправиться со старшими девушками в передовой дозор, на смену тем, кто ехал в авангарде войска по следам врага.

Когда колонна возобновила движение, я повернулась к Дамону и порадовалась тому, что он больше не присматривался к нашему образу жизни, изучая его со стороны, но, словно претерпев преображение, с восторгом и упоением отдавался во власть этой стихии.

Книга пятая

ДИКИЕ ЗЕМЛИ

Глава 16

НАШЕ МОРЕ

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА ДАМОНА

Закончился третий день, начался четвёртый. Теперь амазонки уже не ехали верхом, но бежали лёгкой рысцой рядом с конями, чтобы дать животным передохнуть. Если же всё-таки для скорости они и садились в седло, то меняли усталых лошадей на свежих по пять раз в день.

Плоская степь сменилась изрытым глубокими оврагами плато. Даже не самый опытный взгляд легко определял места, где эти естественные преграды задерживали продвижение скифов. Земля там была вытоптана тысячами копыт. Потом почва стала каменистой, и амазонки, чтобы лошади не сбили копыта, обернули их бычьими кожами, а конские вьюки и седельные сумы взвалили себе на спины. Для человека, знавшего прежде лишь афинянок, таких, как моя мать или сестра, увидеть этих дочерей степи означало познакомиться не просто с новым племенем или народом, но с новым, незнакомым видом живых существ. Может быть, кто-то из вас думает, что если они сильны в верховой езде, то уж по части пеших переходов вы вполне способны с ними сравниться? Выбросьте это из головы, друзья, их выносливость такова, что они будут шагать без оглядки, когда вы свалитесь наземь от усталости.

Что касается их телесной мощи, то приведу в пример Алкиппу, Могучую Кобылицу, к которой я был приставлен в качестве связного. Обнаружив рядом с платаном птенца крапивника, не иначе как вывалившегося из гнезда, она подобрала его правой рукой и, ухватив левой ветку, на которой находилось гнездо, легко подтянула её до уровня глаз и вернула птенчика на место. Всё это она проделала непринуждённо, единым движением, словно на ней и не было закрывавшего грудь и спину кожаного панциря с бронзовыми пластинами, а за плечами не висела тяжёлая секира.

Ну а моя попытка состязаться с Селеной в метании дротиков и вовсе закончилась конфузом: она превзошла меня и по дальности, и по меткости. Тот достопамятный пеший марш был, пожалуй, самым трудным в моей жизни, да и не только в моей. Самому Тесею пришлось напрячь все силы, чтобы не отстать от неутомимых быстроногих амазонок. Амазонки загоняют своих недругов, преследуя их без устали, пересаживаясь на скаку с усталых коней на свежих, которых подгоняют к ним юные девушки-оруженосцы.

На четвёртый день, ближе к полудню, впереди, приблизительно в ста шестидесяти стадиях, показалось облако пыли: то был тыловой отряд Боргеса. Сотня всадниц немедленно поскакала вперёд.

Даже стараясь изо всех сил, я со своим братом и несколькими другими нашими людьми отстал от передового отряда, а когда ближе к сумеркам мы, на наших загнанных лошадях, всё-таки догнали патруль амазонок, то увидели, что сестра Селены Хриса и её подруги уже снимают скальпы с двоих скифов. Для народов степей волосы и кожа головы имеют особое значение, ибо непосредственно связаны с «эдор», или душой. Завладеть скальпом врага означает не просто убить его, но овладеть его душой и не позволить ей обрести покой в следующей жизни.

Хриса предложила окровавленные, засаленные пучки волос нашим людям, а когда мы в ужасе попятились, амазонки воззрились на нас с недоумением. Надо полагать, они решили, что эллины не просто странные, но ещё и не в своём уме.

Между тем мы уже начали понимать особенности амазонского уклада. Сопровождающим амазонок мужчинам «кабар», ремесленникам и гадателям, предоставляется полная свобода во всём, но не даётся права, во-первых, выступать на клановых и племенных Советах и, во-вторых, ездить верхом. Им разрешено запрягать в кибитки мулов и ослов, но искусство верховой езды является исключительно прерогативой воительниц.

Как и их лошади, амазонки не едят хлеба и не пьют вина. Основная их пища — это мясо, а основное питьё — кобылье молоко. Девочками они пьют его парным, а повзрослев — перебродившим, в виде кумыса. Свой рацион они разнообразят козьим молоком и сыром, мёдом, ягодами и тростниковым сахаром. Почувствовав упадок сил, амазонка вскрывает вену своей лошади и пьёт кровь, после чего зашивает рану, как починила бы порванную тунику. Они грызут глину и мел, а добытых на охоте антилоп и зубров обгладывают до костей.

Близость этих всадниц с их лошадьми невозможно переоценить. Любая амазонка легко различает тысячи животных в огромных табунах, а каждая лошадь знает не только свою всадницу, но и своё место, своё положение в табуне. В лошадином сообществе, как и в людском, есть свои предводители, и боевые кони держатся особняком, как аристократы.

В разном возрасте амазонки относятся к лошадям по-разному: старшие — с обычной непринуждённостью, воительницы — с собственнической гордостью, а совсем юные девушки — с самозабвенным обожанием. Всё золото Вавилона не заставило бы их оторваться от своих четвероногих друзей, и эта любовь возвращается им сторицей. Их язык — это язык поз и жестов, к которым порой добавляются звуки, на слух эллина неотличимые от тех, которые производятся и самими лошадьми. Понятие «объездки» в такой среде просто немыслимо, поскольку животные сами ищут общества девушек и их не разлучить ни огнём, ни водой.

По мере того как войско продолжало путь, нам всё более становилось понятным, что для наших покровительниц Дикие Земли и вправду представляют собой не «пустыню», но местность, каждый стадий которой густо населён не только животными и птицами, но также богами и призраками. Бывали моменты, когда войско вдруг словно по команде затягивало священный гимн, хотя поблизости не было ни храма, ни алтаря — вообще ничего, что на цивилизованный взгляд могло бы считаться святилищем.

Когда я интересовался, в чём дело, Селена поясняла, что, например, вот в той низине мать-Кобылица, ударив по земле копытом, породила первый источник, а куски чёрной пемзы на той возвышенности есть не что иное, как следы ударов стрел Зевса, коими он низверг в Тартар Крона. Это место амазонки миновали, распевая «Падение титанов»:

Пробил час ухода великих.

Молодые грядут в их чертоги вселиться;

Побеждённым, стеная, надлежит удалиться,

И никто никогда не узрит их лики.

В пути эллины и амазонки почти не общались и на ночлег становились по отдельности. В это время года дни в степи нестерпимо знойные, а ночи, напротив, весьма холодные. Амазонки спят по две или по три, в приземистых палатках из лосиной кожи, постелив на землю волчьи или овечьи шкуры, что служат им и сёдлами, и плащами, и одеялами.

Из всех греков и амазонок кроме меня и Селены лишь ещё двое прикладывали усилия, чтобы усвоить язык другого народа. То были Тесей и Антиопа. Правда, они, добровольно соблюдая самоограничение, напрямую разговаривали друг с другом нечасто, но зато ни он, ни она не упускали случая потолковать с теми, кто владел обоими языками, например с Селеной. На третью ночь мы с братом стали свидетелями того, как на сей счёт повздорили знатнейшие из нас, Тесей и Ликос.

Когда воины расселись вокруг костров из сухих навозных лепёшек, Тесей, не помню уж в связи с чем, заметил, что жёлудь по-амазонски означает «маленькая ручонка», поскольку степным жительницам кажется, будто дубовый лист похож на ладонь с пятью пальцами. Подобная непосредственность очаровала нашего царя, и он заявил, что именно таким и должен быть естественный язык.

Ликос, со своей стороны, объявил, что этот язык является «естественным» в той же степени, что рычание или мычание, ибо по своей примитивности недалеко ушёл от звуков, издаваемых животными.

— Это и прекрасно! — с воодушевлением откликнулся Тесей. — Амазонки бережно относятся к языку, ибо стремятся к тому, чтобы наименование любой вещи соответствовало магии её духа.

Сидевшие вокруг костра переглянулись.

— В конце концов, эти женщины действительно прекрасны, — заметил со смешком Филипп.

— Все чары этих сук находятся у них между ног, — фыркнул Ликос. — Впрочем, это относится и ко всем прочим женщинам. Именно это, и ничто другое, притягивает к ним нас, да и других мужчин тоже.

Тесей посмотрел на своего соотечественника чуть ли не с жалостью.

— Я тут спросил эту девушку, Селену, — терпеливо промолвил он, — что имеют в виду её соотечественницы, говоря о «мечтах». В ответ она указала на степь, называемую ими «арал ната», то есть «наше море». Я понял, что она имеет в виду не только равнину и небо, хотя этот термин относится и к ним, но, скорее, некую «внутреннюю» равнину и небо — при том даже, что для неё, как мне кажется, внутреннее и внешнее неразделимы. «Всё, что мы делаем и говорим, — сказала она, — возникает из этого моря. Мы прислушиваемся к его голосу. Это и есть “мечтание”».

— Пустословие! — проворчал Ликос.

— Но ты ведь видел, как эти женщины часами стоят, как лошади, под открытым небом? — возразил Тесей. — Разве это не чудо?

— Они немые, как пни, — отрезал Ликос, — поэтому и стоят, как пни.

— Они стоят вдвоём, безмолвно и неподвижно, не касаясь одна другой и даже не переглядываясь, хотя, несомненно, между ними существует некая связь. И вот к ним приближается третья. Она не заговаривает ни с той, ни с другой, просто останавливается неподалёку от своих сестёр. Две первые вроде бы не обращают на это внимания, хотя в действительности сердечно её приветствуют. Приветствуют молчанием и неподвижностью, которым теперь предаются уже втроём.

— Они что, чокнутые?

— Они «мечтают».

— Этак, мой царь, можно сказать, будто и макрель «мечтает». Или взять морских левиафанов... Эти девицы, спору нет, ловкие и отважные, плавают себе в своём море и желают быть выброшенными на сушу не больше, чем неразумные морские твари. Но что это за море, Тесей, как не море невежества? Океан варварства и пучина мрака. Эллинский язык есть слава человечества. Он возвысил нас от плуга, а его отражение — разум — есть то, что отделяет нас от всего низменного и животного. Чего ты добиваешься от нас, Тесей? Чтобы мы улеглись в море «мечтаний», словно боров в лужу? Если эта девка очаровала тебя так, что ты не можешь без неё обойтись, возьми её! Сделай своей невестой и забери домой. Никто тебе слова поперёк не скажет. Только прошу тебя, не пытайся обратить нас всех в дикарей. Избавь нас от этого варварского вздора!

Можете не сомневаться — содержание этого спора стало со временем известно Антиопе. Не знаю уж откуда, но она, как и подобает предводительнице, узнавала обо всём, что происходило в её воинском стане. Огорчилась ли она? В то утро, случайно подойдя к Селене, чистившей своего коня, я сначала не заметил стоявшую по другую сторону лошади Антиопу, а когда увидел её, то буквально по губам прочитал обращённую к Селене фразу:

— Разве мы дикари?

И тут Антиопа увидела меня. Я покраснел и, заикаясь, пробормотал извинение. И она, адресуясь уже прямо ко мне, повторила свой вопрос:

— Ваш вождь Ликос назвал нас дикарями. Выходит, Селена — дикарка? И я тоже?

В то утро к колонне присоединился подошедший с севера отряд мужчин-кочевников, обитавших в горах Каказа, близ Штормовых врат. Новоприбывшие принесли весть о том, что люди Боргеса угнали ещё один табун, а девочек, пытавшихся защитить его, зверски убили. Они не только сняли с них скальпы, но ещё и обезглавили, ибо у народа Железных гор в обычае делать из черепов поверженных врагов чаши и носить их, выставляя напоказ, на своих поясах.

Настроение амазонок резко изменилось. Беззаботность пропала без следа, движение ускорилось, и многие заранее стали накладывать на себя и своих коней боевую раскраску. Больше всего меня удивило то, что оружие и предметы снаряжения получили новые названия — «военные имена». Боевой топор, именовавшийся «пелекус», начали называть «арапата», то есть «душегуб»; кони стали «орлами»; щиты — «стенами». Каждый предмет обрёл индивидуальность: мы замечали, что амазонки разговаривают с копьями и железными остриями, словно те являлись разумными, одушевлёнными существами. Каждая стрела была теперь наделена личностью и разумом: воительницы заключали с ними договоры, упрашивая о покровительстве, и жертвовали им полоски своей кожи или выжигали на теле их изображения.

Каждая амазонка тоже сменила имя на «военное» и стала обращаться к себе в третьем лице. Селена сделалась «Мелой», то есть «Черной», в знак чего вымазала лицо, грудь и плечи снадобьем, представлявшим собой смесь лосиного жира, мела и древесного угля. Если к ней обращались по имени «Селена», она попросту не слышала. Нельзя было и называть её «Чёрная», заговаривая с ней напрямую. Следовало использовать исключительно третье лицо: «Не ответит ли Чёрная на вопрос?», «Не проголодалась ли Чёрная?»

Если до недавнего времени амазонки были щедры на слова, то теперь, напротив, сделались чрезвычайно скупы и обменивались по большей части взглядами и жестами. Тоже, надо заметить, весьма сдержанными.

Среди наших воинов у амазонок появились подражатели. Некоторые принялись убирать волосы на их манер, а иные даже наносить шрамы на тело, но Тесей счёл необходимым запретить подобное варварство, а несколько афинян, ослушавшихся его, понесли примерное наказание.

К вечеру четвёртого дня мы наткнулись на кострище с остатками скифской трапезы: убегающий враг уже не охотился, но, торопясь уйти от преследования, стал убивать и есть угнанных коней. Амазонки, в свою очередь, увеличили численность высылавшихся вперёд патрулей. Выезжали уже не по две-три, а по пять-шесть, причём не юные девочки, а полноправные воительницы.

Мы с Элиасом ехали впереди эллинского отряда, в авангарде, которым командовал Петей, но, как ни спешили, угнаться за передовыми разъездами амазонок нам не удалось. Не только мы сами, но и наши кони выбились из сил и нуждались в отдыхе и воде. Найдя овраг, песок на дне которого показался нам влажным, мы принялись рыть и смогли в конце концов докопаться до воды. И вот, в тот самый момент, когда наши воины начали поить коней, из темноты появилась всадница.

Не уверенная в том, что не нарвалась на врагов, она осадила коня на расстоянии, а когда мы замахали руками и закричали по-эллински, с её уст сорвался крик скорби. Подняв копьё, она указала на север с таким видом, будто там находилось или происходило нечто ужасное. Затем она развернулась и ускакала в том направлении.

На рассвете наши лошади могли продолжить путь, и мы двинулись по следу этой амазонки. Наш авангард по-прежнему опережал основные силы; туча пыли поднималась к небу стадиях в шестидесяти позади нас. Следуя по отпечаткам копыт, мы перевалили через гребень холма и спустились к изгибу высохшего речного ложа, окаймлённого отвесными меловыми утёсами. И тут нашим взорам предстала сцена, которую никто из нас не забудет до конца своих дней.

Поначалу казалось, будто по бывшей речной пойме прошёлся, оставив после себя кострища и угольные ямы, бушующий вал пожара. Потом стало ясно, что обгорели и обуглились не кусты и стволы деревьев, а человеческие тела. Тела молодых девушек... Самые отважные из нас не по приказу командира, а добровольно спешились и, отводя глаза, ибо зрелище было слишком ужасным, пешком направились к месту страшной расправы. Под утёсом были выложены кольцом трупы пятидесяти семи лошадей, выпотрошенные и обезглавленные, и рядом с каждым находилось кострище, угли и пепел, в которые превратилась плоть всадницы. Черепов не осталось, их убийцы забрали с собой. В центре же этого адского круга на сколоченном из досок кресте висело вверх ногами ещё одно девичье тело, распятое и тоже обезглавленное. Плоть её сохранила следы ритуальных пыток, жестоких и изощрённых. Всё увиденное однозначно говорило о том, что девушки были не просто убиты, а принесены в жертву в соответствии с кошмарным дикарским обрядом.

Мы узнали распятую. То была Аэлла, Маленький Вихрь, подруга по триконе Элевтеры и Селены, всадница, совсем недавно выигравшая гонку за луговой тетёркой.

Кости сожжённых девушек были раздроблены, а кое-где истолчены в прах копытами коней их убийц. Место злодеяния, истоптанное ногами и копытами, сохранило множество зловещих символов и знаков, связанных с жестоким обрядом.

Вскоре подоспели основные силы: сначала авангард, потом — сотня за сотней — остальные. По мере того как подтягивались новые подразделения, сцена оплакивания повторялась, столь же горестная и душераздирающая. Некоторые амазонки насквозь пронзали себе ладони наконечниками стрел, другие полосовали ножами головы, так что их волосы и лица окрашивались кровью. Лошадям в знак скорби обрезали хвосты и гривы. В отчаянии женщины наносили себе раны ножами или острыми камнями, отрезали мочки ушей, посыпали плечи и головы пеплом, в который обратились тела их сестёр, Многие, совсем потеряв рассудок, бились о каменистую землю, катались по кострищам, рвали на себе волосы. Покрытые липкой кровью, сажей, меловой пылью, они, особенно с наступлением темноты, стали похожими на демонов ада. На моих глазах одна воительница взбежала по отвесному утёсу и бросилась вниз с высоты, наверное, сорока локтей. Сила удара о землю была ужасна, но она, поднявшись, вновь и вновь взбегала на крутой склон и повторяла падение, издавая невыносимые для слуха вопли.

В какой-то момент я наткнулся на Селену. Она изрезала себя ножом так, что лицо её покрыла кровавая маска, в глазах же амазонки я узрел не человека и даже не зверя, но стихию, столь же непостижимую для разума, как огонь.

Из темноты появилась Элевтера. Аэлла была её ученицей, младшей из её третьей триконы. Как раз в это время другие воительницы собирались снять истерзанное тело с креста, но, когда подъехала Элевтера, отступили. Остановив коня у подножия креста, Элевтера замерла в молчании и так, неподвижно, провела всю ночь.

Потом нам объяснили, что столь жестокое надругательство над погибшими (скифы не только оскальпировали и обезглавили их, но и перемешали лопатой останки, чтобы ни одна не получила отдельной могилы) было совершено для того, чтобы их жертвы не смогли обрести себя в загробном мире, но навеки были обречены на ужасающие страдания в сумрачной юдоли.

Оплакивание продолжалось всю ночь, и я могу с уверенностью сказать, что ни один из эллинских обрядов не способен сравниться с амазонскими по выразительности и накалу чувств. Не в силах выносить это зрелище, я отыскал брата и Филиппа.

Вместе мы удалились от места скорби на такое расстояние, где вопли и стенания уже не терзали наш слух, и там, к своему удивлению, увидели одинокого всадника, неподвижно застывшего под луной.

То был Тесей.

Узнав нас, он жестом подозвал нас к себе, а когда мы приблизились, тихо сказал:

— Они призывают Ненависть.

Сначала я не понял, что он имеет в виду, но потом внимательнее прислушался к звукам, доносившимся издалека, с места расправы. Ярость в голосах воительниц начинала пересиливать печаль. Амазонки взывали к грозным и мстительным божествам, Гекате и Немезиде, Дочерям Ночи и к Артемиде Безжалостной, к фригийской Кибеле, Великой Матери Сущего, к Деметре и Черной Персефоне, владычице царства Аида. Мольбы эти возносились к ночным небесам, словно исполненный ярости, кровожадный, первобытный вой, и волки пустыни, словно почуяв родство с этими пламенными душами, отзывались им из тьмы.

— Что скажете, братья? — спросил царь Афин голосом сухим, как степная пыль.

Мы повернулись к нему. В лунном свете лицо Тесея казалось серым, а черты его искажало такое горе, какого мне не случалось видеть у нашего царя ни до того, ни после этих дней.

Подняв свою плеть и указав в сторону места устрашающей тризны, он промолвил:

— Раньше, тысячу столетий назад, так жили все люди.

Глава 17

РЕЗНЯ НА ИССОХШИХ ХОЛМАХ

Великая река Танаис служит границей между Европой и Азией. Её ширина у ближайшего брода — того, куда должен был устремиться Боргес со своими скифами, — составляет двести локтей. Именно там амазонки и обрушились на своего врага, осуществив жестокую, но святую месть.

События развивались следующим образом. За два часа до рассвета тело девочки Аэллы сняли с креста и предали огню. Кости, окрашенные охрой, завернули в волчью шкуру вместе с боевым набором Элевтеры (священными амулетами и талисманами, составляющими магическую основу силы воительницы) и выложили на меловую подставку, возвышавшуюся над уровнем равнины на высоту чуть ниже колена. Рядом на таких же возвышениях разложили ещё пятьдесят шесть кучек пепла и обгоревших костей (их постарались разделить так, чтобы каждую можно было считать останками одной девушки) и поверх каждой положили боевой топор. Вокруг этого кольца останков всадницы, верхом и в траурной раскраске, образовали второе кольцо, живое. Перед каждым погребальным костром застыла амазонка, исполнявшая обязанности жрицы.

Ночному неистовству и буйству пришёл конец: казалось, живые впитали в себя боль и страдания умерших, чтобы преисполниться грозной, смертоносной решимости. Это высочайшее напряжение чувств, доступное лишь женщинам и именуемое по-амазонски «аутере», а по-эллински — «гинекофотия», казалось, выстудило самый степной воздух.

К этим пятидесяти семи святилищам потянулись воительницы небольшими отрядами: цепочкой, держа коней в поводу, они одна за другой подходили к жрице, которая отточенной до остроты бритвы секирой рассекала деве кончик языка. То был особый ритуал, видеть который доводилось лишь очень немногим из мужчин: «железный обряд», именуемый также «призывание Ареса». Смысл его заключался в том, что каждая из сестёр пробовала на язык солёный вкус собственной смерти, и враг уже не имел права заявить, будто первым пролил её кровь.

Кровь на железо,

Железо на кровь, —

повторяли распорядительницы церемониала.

Помимо языка делались зарубки на щеках, по две на каждой. В то время как одни девы подвергались увечьям, остальные распевали гимн такой древности, что даже Селена (как призналась она мне впоследствии) разбирала далеко не каждое слово.

Потом сожжённые кости, завернув в волчьи шкуры, перенесли в кибитки. Завершив обряд, жрицы уселись в сёдла, снова превратившись в бойцов. Войско покинуло высохшее ложе реки и выстроилось по отрядам, дожидаясь солнца.

Вернувшиеся вскоре разведчики донесли о том, что впереди, стадиях в ста двадцати, скифы оставили кибитку со сломанной осью. Это означало, что враг бежит, бросая всё, что может его задержать.

Следующий разведывательный разъезд сообщил, что в восьмидесяти стадиях за заброшенной повозкой (и в четырёхстах от Танаиса) виднеется движущееся облако пыли. Созвали военный совет, но из эллинов туда пригласили лишь Тесея и Ликоса, так что о принятых решениях я не слышал.

Когда марш продолжился, я пристроился за Селеной, а поскольку никто не возражал (возможно, на меня просто не обратили внимания), то там и остался.

Солнце для амазонок является примерно тем же, что музы для эллинов, и тот, кто видел, как они обращаются к нему с молитвой, никогда этого не забудет. Каждая воительница взывает к нему в молчании, дабы оно, светило, стало в день битвы свидетелем её доблести, а в случае гибели оставило имя отважно павшей в памяти свободного народа. В то мгновение, когда первый солнечный луч разрезал линию неба, всё амазонское войско с завываниями и улюлюканьем, от которого кровь стынет в жилах, сорвалось с места в карьер и устремилось вперёд. Стена всадников фронтом в тысячу локтей пришла в движение. Селена поскакала вместе со всеми, я поспешил за нею.

Когда амазонки совершают бросок, который должен закончиться сражением, они формируют боевое построение на основе своих трикон. Осуществляется это следующим образом.

Первую шеренгу составляют старшие сёстры третьей триады, скачущие на сменных конях. Их боевые скакуны налегке бегут за ними, причём темп поддерживается хоть и быстрый, но такой, чтобы не загнать лошадей. Следующие по старшинству составляют вторую линию, младшие — третью.

До Танаиса оставалось триста шестьдесят стадиев, или, учитывая бездорожье, около дня пути. Чем выше поднималось солнце, тем нещаднее оно палило, однако амазонки твёрдо вознамерились добраться до реки засветло, и поэтому переход продолжался почти безостановочно. В степи во время конных переходов нет надобности даже мочиться, ибо вся влага выходит из тела вместе с потом и слюной.

К середине утра войско уже оставило позади брошенную скифскую кибитку и успело проделать ещё около пятидесяти стадиев. Там, возле прохладного ручья, устроили привал, ибо к тому времени утомились даже скакавшие налегке боевые кони передовой линии. Стало очевидно, что до полудня нам Боргеса не догнать.

Тем временем подоспела вторая линия со свежими лошадьми. Воительницы сменили коней, и марш возобновился.

К полудню войско уже находилось в восьмидесяти стадиях от реки, и все мы отчётливо видели впереди тучу пыли, взметаемую ордой Боргеса. Рельеф местности стал сложнее, и сплошная линия наступления разбилась на колонны. Каждой всаднице приходилось самой выискивать путь между валунами, щелями, рытвинами и колдобинами. Учитывая, что трава здесь вымахала по грудь сидящему в седле человеку, двигаться по такой земле лавой означало просто-напросто понапрасну губить коней. Амазонские предводительницы сдерживали своих горячих, нетерпеливых скакунов, стремившихся перейти на галоп.

Я упорно держался позади Селены, возглавлявшей группу из тридцати воительниц. Неожиданно я увидел одинокую всадницу, галопом примчавшуюся со стороны авангарда. Указывая копьём в сторону пыльной тучи, поднятой скифами Боргеса, она что-то выкрикнула (слов я не разобрал), и по всему фронту наступления послышались тревожные возгласы. Многие воительницы вскочили ногами на сёдла своих лошадей и, выпрямившись в полный рост, устремили взоры к горизонту. Кони при этом продолжали идти размеренной рысью.

Селена поступила так же, после чего свистом подала какой-то сигнал своим подчинённым.

— Что случилось? — спросил я.

— За мной! — крикнула она вместо ответа и хлестнула своего Рассвета арапником с таким неистовством, какого я за ней никогда не замечал.

Мне оставалось лишь подчиниться.

Очень скоро причина тревоги разъяснилась. Впереди бушевало пламя. Боргес, убегая, поджёг за собой сухую траву.

Амазонки с громом помчались на север вдоль линии огня. Поначалу обеспокоенность амазонок показалась мне чрезмерной, и я даже поздравил себя с тем, что не потерял головы и сохранил большее хладнокровие, чем они. Но несколько мгновений спустя я с ужасом увидел, что линия огня, лишь недавно казавшаяся далёкой и размытой, удвоилась в ширине, стала сплошной и приблизилась не менее чем на восемь стадиев. Когда я снова повернулся к Селене, оказалось, что она оторвалась от меня больше чем на полстадия. Пламя между тем разгоралось всё пуще и мчалось по степи, как атакующая орда.

В пятидесяти с лишним стадиях к северу протекал приток Танаиса; вода могла послужить защитой от пламени, и именно туда гнали лошадей Селена и её подруги. Огонь был быстр, но существовала надежда, что свежие кони его опередят. Однако когда мы выбирались из очередного пересохшего речного ложа, моя лошадь поскользнулась на глине и завалилась на бок. К счастью, падение произошло не слишком стремительно, так что она не придавила меня корпусом, и я успел сойти с седла на землю, словно с качающейся лодки на причал.

Позади бушевало пламя. Его можно было чуять и слышать.

Всадникам приходилось успокаивать испуганных лошадей. Я заметил проскакавшую мимо Ипполиту. В свои шестьдесят с лишним она проявляла энергию и спокойствие, удивительные и в куда более молодом возрасте. Но гораздо больше меня удивила Селена. Она, уже ускакавшая далеко вперёд, вернулась за мной.

Примерно в восьми стадиях впереди огонь стремительно распространился на восток, и мы — я, Селена и ещё несколько находившихся рядом всадниц — оказались отрезанными от речного притока.

Понимая, что туда нам уже не прорваться, наша предводительница Алкиппа, Могучая Кобылица, велела всем нам спуститься на дно оврага, по которому протекал хилый ручеёк, и зарыться во влажную глину. Мы бросились исполнять приказ, ковыряя землю кто чем мог, от топоров до собственных ногтей.

Первыми амазонки укладывали в выкопанные углубления лошадей, а уж потом, поверх них, ложились сами: если животные испугаются, всадницы помешают им подняться. Обеими руками женщины обмазывали влажной жижей и себя, и животных. Одежда, лица, конские шкуры — всё было покрыто синей глиной.

А потом над нами пронёсся огненный смерч. Сперва налетел ветер — но не оттуда, где полыхало пламя, а с противоположной стороны, причём не жаркий, но даже прохладный. Причина этого заключалась в том, что огонь, дабы питать своё неистовство, с жадностью втягивал в себя прилегавший к земле холодный слой воздуха. Ветер был прерывистый, временами шквальный. Мы с Селеной, перемазанные в грязи, прижались друг к другу, натянув на головы облепленные влажным илом штаны из оленьей кожи.

— Делай как я! — успела крикнуть мне Селена, имея в виду, чтобы я ни в коем случае не снимал с головы этого кожаного мешка.

Ветер, достигнув ураганной скорости, с воем прокатился по дну оврага и резко стих. Передышка длилась лишь мгновение. Шквал налетел снова, с рёвом поднимаясь к небу, куда, казалось, унёсся, словно выкачанный гигантскими кузнечными мехами, и весь воздух.

Наши влажные накидки мгновенно высохли, нагрелись и скукожились, словно готовый вспыхнуть пересохший пергамент. Из укрытия, из-под краешка кожаного капюшона, я видел, что и глинистое дно оврага стремительно высыхает, местами трескаясь, точно глину поместили в гончарную печь для обжига.

Потом все звуки стихли, и в полной тишине на нас нахлынула волна нестерпимого жара. Дышать было нечем. Казалось, весь воздух был высосан из тела, и не только из лёгких, но и из внутренностей. При попытке сделать вдох втянуть в себя можно было разве что струю обжигающего пламени.

Селена прильнула ко мне. Жаркий вихрь окружил нас, приподнимая вместе с лошадьми и встряхивая, словно кукол. Я обнаружил, что нахожусь среди дымного смерча, и ощутил резкий рывок — это Селена сорвала с меня занявшийся плащ и швырнула его на дымящуюся землю.

— Вставайте! — донёсся до моего слуха призыв Алкиппы.

Не знаю уж, как нам это удалось, но мы поднялись на ноги. Огненная стена пронеслась над нами, и мы, выглядывая из-под капюшонов, увидели, как она стремительно удаляется на север. Самого огня видно уже не было: за ним бурлил и клубился шлейф жирного от сажи дыма, а вокруг нас расстилалась обугленная, засыпанная пеплом пустыня.

Некоторое время мы стояли в оцепенении, ухватившись друг за друга, как бы желая убедиться в том, что мы действительно живы. Придя в себя, мы подняли лошадей, выбрались из оврага, ведя их под уздцы, и двинулись по выжженной степи в ту сторону, откуда пришло пламя.

Земля под ногами походила на раскалённую жаровню. Мои ступни жгло даже сквозь сделанные из бычьей кожи толстенные подошвы. Амазонки обрезали свои кожаные штаны и обматывали этими кусками копыта коней.

Равнина, насколько мог объять взгляд, дымилась, как кузнечная наковальня. Хотя огонь ушёл дальше, долго такого жара мы бы не выдержали. Следовало поспешить.

— Нам нужно выяснить, что с главными силами, с теми, кто направился к притоку, — заявила Алкиппа.

Двух всадниц отрядили вперёд, чтобы они доложили о нашем положении и вернулись назад с приказами. Они ускакали, а остатки нашего отряда со всей возможной скоростью поспешили в сторону Танаиса. Туда, где находился враг.

Через некоторое время из густого тумана донеслись крики, и перед нами возник отряд Ипполиты. Все всадницы были закопчены и вымазаны в саже, но рвались в бой. Мы присоединились к ним и вместе двинулись дальше по золе, толстым слоем покрывавшей землю. Всего нас собралось человек сорок: были здесь и мужчины из союзных амазонкам племён, и зрелые воительницы, и совсем юные девушки.

Солнца не было видно, а густая, без малейшего просвета, завеса дыма не позволяла даже сориентироваться и определить своё местоположение. Зато лошади точно знали, куда нужно направляться, — они чуяли воду.

Бросив взгляд на Селену и её подруг, я увидел, что они напряжённо всматриваются в дым. Удивляться этому не приходилось, ведь враг должен находиться где-то неподалёку, может быть, совсем рядом. Однако плохая видимость не позволяла двигаться быстро. Я вообще тащился медленно, едва переставляя ноги, тяжело дыша и ничего не видя на расстоянии вытянутой руки. Через несколько стадиев из тумана выступили очертания брошенной скифской кибитки. Точнее, того, что от неё осталось: то был обугленный остов. Женщины и дети сгорели живьём, от быков остались лишь обгоревшие скелеты да уткнувшиеся в землю рогатые черепа.

Потом раздался свист, и из мрака появились всадницы. Как оказалось, нас нагнали три отряда, посланные из Курганного города вдогонку основным силам на следующий день после выступления. Увидев вдали дым, они помчались вперёд с такой скоростью, что все их лошади были в мыле. Вновь прибывшие представляли роды Белых гор, а возглавляли их военные предводительницы: Адрастейя (Вседогоняющая), Эньо (Воинственная) и Дейно (Грозная). Они опоздали с прибытием на сбор из-за посещения оракула.

С ними явились и девушки, которые вели за нашими основными силами свежих коней. Таким образом, наш отряд внезапно возрос от сорока человек на измождённых лошадях до двух тысяч вооружённых до зубов воительниц, имевших под седлом прекрасных скакунов. Девы из этого подкрепления также побывали в овраге, где устроили чудовищную резню скифы. Они пришли в то же неистовство и были исполнены той же решимости отомстить. Они были в боевой раскраске и жаждали крови.

Как выяснилось потом, основные силы амазонок, устремившиеся на север, спаслись от огня, успев достигнуть притока. Перебравшись через реку, они повернули на восток и переплыли Танаис севернее брода, которым намеревался переправляться Боргес. Иными словами, они оказались на том берегу раньше врага, хотя место его предполагаемой переправы находилось значительно южнее. Теперь они двигались на юг, по противоположному берегу Танаиса, подгоняя себя и измученных лошадей, чтобы перехватить Боргеса у брода. Их численность вместе с ученицами составляла восемь сотен верховых лучниц.

Боргес об этом не знал, как не знали этого и в отряде, с которым ехал я. Выйдя на открытую местность приблизительно в восьми стадиях к западу от реки и так никого больше и не обнаружив, наши предводительницы решили, что остальных погубило пламя, а нам предстоит обходиться собственными силами.

Впереди нас Боргес и его скифы гнали к броду табуны, около четырёх с четвертью тысяч голов. Очень скоро мы увидели море коней, скифских пастухов и отсвечивающие на солнце верха их кибиток.

Амазонки под предводительством Ипполиты, Алкиппы, Адрастейи, Эньо и Дейно развернулись во фронт шириной в тысячу локтей. Старшая из них выехала вперёд на своём рослом сером Морозе, с чудом не пострадавшим от огня щитом из леопардовой шкуры на левой руке и ниспадавшей на спину косой цвета железа.

Выхватив из заплечного чехла «лабрис», двойную секиру, освящённую на алтаре Зевса Громовержца, Ипполита воздела её, указав лезвием на Боргесову орду, и возгласила:

— Сёстры! Верните себе своё!

До того случая мне вообще не доводилось быть свидетелем массированной кавалерийской атаки. Что уж говорить об этой, которая осуществлялась доблестными воительницами на прекрасных конях! Следует отметить, что скифы были умелыми воинами, тысячу лет безраздельно господствовавшими на обширных степных просторах, однако их предводителю и в голову не пришло принять бой. Они обратились в бегство раньше, чем амазонки приблизились на расстояние в четыре стадия.

Я держался в первых рядах, позади Алкиппы, мчавшейся, как и вся конная громада, стремительным галопом. Управлять неудержимым валом конницы казалось невозможным, но амазонки, похоже, и не нуждались ни в каких командах. Каждая из них знала, что и в каких обстоятельствах следует делать, благодаря чему они на полном скаку сформировали свой знаменитый боевой порядок, называемый «атакующим полумесяцем».

«Аутера», чувственное неистовство, на какое способны исключительно женщины, было таково, что самый воздух вокруг них искрился. Однако полной скорости они ещё не достигли, приберегая коней для последнего броска.

Рядом со мной появилась Селена.

— Держись подальше от врага! — приказала она, указав на массу скифов, которые уже спускались в реку. — Они не для тебя.

Я успел приметить на её бедре нож для снятия скальпов. Потом её лошадь ускорила шаг, и Селена в одно мгновение скрылась из виду. Впереди меня колыхалось море конских крупов и хвостов, из-под копыт поднималась пыль, а комья грязи и ошмётки дёрна летели прямо в лицо, так что мне, словно наезднику на скачках, пришлось зарыться лицом в конскую гриву. О том, чтобы разглядеть скифов, не могло быть и речи: главная задача сводилась к тому, чтобы удержаться в седле.

От грохота копыт закладывало уши; я никогда не слышал звука такой мощи и даже представить себе не мог, чтобы земля могла столь неистово содрогаться. Но более всего устрашал и захватывал леденящий кровь боевой клич.

Теперь наконец стало видно реку, саму переправу, отгороженную от равнины полосой ольховника и платанов. Казалось, дотуда остаётся ещё не один стадий. Посреди реки находился островок, возле которого на отмели мельтешили брошенные гуртовщиками лошади. Бегство скифов не было беспорядочным: первым делом они переправили кибитки с женщинами и детьми, которые теперь — это было видно — с трудом выползали на дальний берег. Следом за ними гнали табуны; всадники подгоняли запрудивших мелководье коней кнутами, прутьями и ударами плашмя своих длинных железных мечей.

Оставшиеся на ближнем берегу воины торопливо формировали заградительный строй. Не рассчитывая выстоять в конной схватке, они сооружали завал из перевёрнутых кибиток и трупов быков, которым тут же перерезали глотки.

Теперь амазонки мчались во весь опор. Было видно, как всадницы первой шеренги берут поводья в зубы и, сжав в левой руке тугой составной лук, изготовленный из ясеня и рога, накладывают на тетивы вынутые из колчана стрелы с отточенными до остроты бритвы наконечниками. Стрелы, чей смертоносный полёт они посвящали Аресу, Тёмной Луне Гекате и Артемиде Безжалостной.

Далеко впереди я углядел Селену и предводительницу Алкиппу, врубавшихся в ряды врагов рядом с Ипполитой, но, когда мне удалось доскакать до этого места, там уже не осталось ничего, кроме вражеских трупов в иссечённой броне. Амазонки, перешагивая через них, срезали с павших скальпы.

Река бурлила, запруженная лошадьми и спасающимися скифами.

Суть всех рассказов, повествующих об этом побоище, и песен, благодаря которым оно приобрело широкую известность, сводится к тому, что Боргесову орду настигли и перебили посреди реки. В действительности, однако, всё было не так. Настоящая резня произошла не в воде, а на дальнем берегу, когда сотни успевших переправиться беглецов неожиданно для себя оказались лицом к лицу с новыми силами амазонок. Отряды под командованием Антиопы, Элевтеры, Скайлеи и Стратоники — те, которые перебрались через Танаис выше по течению, — теперь оседлали высокий берег, отрезав врагам путь к спасению. Когда они появились, мне как раз удалось, кое-как совладав с артачившимся Сучком, добраться до мелководья у островка посреди реки. И вот что я оттуда увидел.

Воительницы Амазонии, частично конные, частично спешившиеся, перекрыли людям Боргеса путь в родные степи. Скифы, не ожидавшие столкнуться с противником на другом берегу, сбились в воде беспорядочной толпой, тогда как укрепившиеся на кручах над рекой амазонки осыпали их тучами стрел и копий.

Впрочем, очень скоро скифские воины опомнились: снизу вверх полетели стрелы, дротики, копья и метательные топоры, а потом скифы ринулись на прорыв. Там, где амазонки засели над обрывами высотой в десять, а то и пятнадцать локтей, воительницы выбивали своих врагов, словно рыбу острогами, почти без риска для себя, но в других местах, где берег был не столь крут, отдельным группам Боргесовых воинов удалось сойтись с девами врукопашную. Те, сомкнув ряды, отбивали эти атаки, после каждой из которых перед их позициями оставалось множество трупов.

Тем временем двухтысячное войско Ипполиты наседало на скифов с тыла, с реки. Стоя по грудь в воде, они осыпали оказавшихся в смертоносных тисках беглецов убийственным дождём — таким же, какой проливался на них с высокого берега. Свист метательных снарядов заглушался воплями людей и конским ржанием. Некоторые скифы получили по десять, а то и по пятнадцать ран, но, даже истыканные стрелами, как ежи, упорно пытались прорвать заслон.

Впрочем, и дочери тал Кирте недолго удовлетворялись тем, что поражали врагов на расстоянии. Подгоняемые резкими, неудержимыми чувствами — «аутере» и «лисса», воодушевлением и жаждой крови, — они, спешившись, устремились в бой. Амазонки разили своих противников секирами, мечами, копьями и кинжалами.

Со стороны происходящее могло показаться своеобразной грандиозной скульптурной композицией: тела сражающихся переплелись так, что невозможно было вычленить из единой массы кого-либо одного. Здесь были представлены все возможные боевые приёмы и способы человекоубийства. Случаев трусости не замечалось ни с одной стороны: противники умирали и убивали с беспримерной отвагой. Я видел Тесея, с ног до головы в крови, Антиопу и Элевтеру, охваченных, как говорят поэты, ненасытной жаждой убийства. Обе женщины рыскали по полю в поисках Боргеса, ибо каждая из них жаждала завладеть его головой.

Казалось, вырваться из смертельной западни не удастся ни одному врагу, однако, как выяснилось, всего несколько дней назад на реке закончился паводок, и ниже по течению, там, где берег был не настолько крут, образовался размыв. Это позволило части вражеской орды, прежде всего кибиткам с женщинами и детьми, удалиться по оврагу вглубь побережья, в местность, известную как Иссохшие холмы. Боргес, скорее всего, ушёл с ними.

К тому времени, когда я перебрался через реку, Тесей уже призывал к прекращению побоища, но амазонки впали в такое неистовство, что в этот момент даже сам факт их принадлежности к человеческому роду мог вызвать сомнения. Ведомые Антиопой и Элевтерой, они ринулись в погоню за кибитками Боргеса. Ими двигало стремление не оставить в живых ни одного врага. Кроме того, они жаждали вернуть черепа своих сестёр. Те самые, которые скифы собирались сложить на погребальный курган Арзакеса, брата своего вождя.

Впоследствии мне рассказали, что между утёсами и Иссохшими холмами проходит пастушья тропа, по которой обычно перегоняют на сезонные пастбища овец и коз. Именно там амазонки и настигли уходящий обоз. Женщин в кибитках было тысячи три, воинов при них — в десять раз меньше. Вдобавок воительницы обрушились на скифскую колонну в тот момент, когда беглецы сгрудились у створа ущелья. Мужчины, прикрыв отступление с тыла, стояли насмерть и сложили головы все до единого. Потом настала очередь женщин и детей, в тесноте лощины не имевших даже возможности разбежаться в стороны.

Умчаться вперёд успел лишь сам Боргес с ближайшими подручными. Амазонки убивали всех без разбора, мужчин и женщин, стариков и младенцев. С некоторых снимали скальпы, иным, чтобы не терять времени, просто отрубали головы. Тесей и афиняне в этой бойне участия не принимали. Чтобы остановиться, им даже не требовалось приказа, ибо учинённая воительницами кровавая расправа над беззащитными беглецами повергла их в ужас.

Через некоторое время бешенство амазонок поостыло, однако они, теперь уже с холодной жестокостью, продолжали выискивать укрывавшихся, твёрдо вознамерившись не оставить в живых никого. Это относилось не только к людям: они перебили всех скифских мулов, ослов и упряжных быков. Женщины перерезали им глотки секирами, так что сухая трава на дне лощины вся пропиталась кровью.

Я видел, как амазонки, окровавленные с головы до ног и настолько уставшие, что уже не имели сил ехать верхом или даже поднять топор, бродили, шатаясь, между кибиток. Вытаскивая оттуда детей, включая грудных младенцев, даже девочек, мстительницы закалывали и потрошили их, как свиней, умываясь детской кровью. Но страшнее всего были даже не деяния степных дев, а выражения их лиц. При виде того, что весь этот кровавый кошмар девы вершили с радостными улыбками и весёлым смехом, эллинов поражала немота.

У места слияния двух ущелий находилась котловина. Над этой выемкой соратницы Антиопы натянули, закрепив с четырёх концов, тент скифской кибитки, который, провиснув, образовал нечто вроде огромного кожаного мешка. Сверху была водружена наспех сколоченная дыба, на которой подвешивали и потрошили женщин и детей. Их кровь стекала в это кожаное ведро, словно с разделываемых свиных туш, тогда как несчастные жертвы, ещё живые, взывали к своим богам, умоляя высшие силы о скорейшей смерти. Когда я поспел туда, глубина кровавого озерца была уже по икру.

Отыскав в обозе черепа своих юных соратниц, амазонки омыли их во вражьей крови. Меня это зрелище повергло в такой ужас, что я остолбенел в седле, не в силах даже отвернуться. В этот миг один скифский мальчонка, выскочив из укрытия, бросился ко мне, моля о защите. Но прежде чем я успел наклониться, его схватили, разорвали на части и скальпировали. Черногривая воительница, не вымолвив ни слова, отсекла его голову и швырнула в чан с кровью.

Всё вокруг было красным и липким. В овраге не осталось ни одного не обагрённого камня, а в центре всего этого неистовства находилась Антиопа, с топором в одной руке и отрубленной головой — в другой. Кровь покрывала её ноги до самых бёдер и руки до локтей, красная влага стекала с лезвия её секиры; даже волосы и зубы царицы были черны от запёкшейся крови.

Именно к ней и направился афинянин Ликос. Надо отдать должное его мужеству: ведь в глазах воительницы полыхал смертоносный огонь.

— Кажется, ты говорила, будто вы не дикарки! — воскликнул он, указывая на изувеченные трупы. — Тогда как ты назовёшь всё это? Может быть, следами божества? Это ли есть та «тропа святости», которой следует твой народ?

Тесей поспешил вперёд, остановив коня у плеча соотечественника.

— Это не война! — проревел Ликос в лицо Антиопе. — Это бойня!

Тесей хотел было предложить частичное оправдание действиям амазонок, но Ликос оборвал его:

— Низко и недостойно эллина пытаться защищать то, чему нет и не может быть оправдания! — заявил он и ускакал прочь, оставив Тесея и Антиопу в центре продолжавшегося жестокого кровопролития.

Амазонка встретилась взглядом с Тесеем. Тот молчал, но на лице его был написан такой ужас, что она, увидев это, пришла в себя, словно вынырнув на поверхность из того дикого состояния, в которое хаос убийства погрузил её воинственное сердце. Хотя Тесей и не поддержал Ликоса, именно в его глазах Антиопа прочла приговор своему народу: «Дикари!»

Позади Антиопы амазонки возвысили свои голоса в торжествующем песнопении.

Свершилось должное, свершилось должное!

Узрите все наших рук деяние!

Ликуйте, девы: свершилось должное!

Завершая гимн, амазонки издали вопль, более походивший не на крик торжества, а на звериный вой. Обведя глазами своих сестёр и увидев в них отражение самой себя, Антиопа вновь обратила свой потрясённый взор к Тесею. Было очевидно, что царица хотела дать афинянину понять, что его суждение не совсем справедливо, но, словно в опровержение, вокруг неё, завершая каждую строфу гимна, возносился к небу всё тот же страшный, душераздирающий, звериный вой.

Спустилась ночь, а стало быть, пришло время Гекаты — Тёмной Луны, Немезиды — Праведно Воздающей и Аида — Позорящего, к коим амазонки и обращались на волчий манер. Впервые в жизни Антиопа опечалилась этому, что не укрылось от Тесея. Он хотел бы успокоить её, однако при всей его искренней и глубокой любви к царице видел в ней не только женщину, но и вождя. А будучи вождём сам, Тесей хорошо знал: тот, кому дана власть, несёт ответственность за содеянное его подчинёнными. Он отвечает за всё, что творится его именем, даже если самому ему хотелось бы, чтобы всё обернулось иначе.

И когда амазонка и афинянин стояли рядом, из-под одной из кибиток выскочила чудом уцелевшая скифская девочка. Словно заяц, она припустила к склону, слишком крутому для того, чтобы там её смог догнать и перехватить всадник. Бедняжка не знала, на что способны амазонские лошади. Три воительницы устремились за нею и настигли в считанные мгновения. Первая, схватив девочку на всём скаку, перевернула её тело вниз головой и, присоединив свой торжествующий вой к общему хору, одним взмахом топора отсекла ей голову.

Книга шестая

ПОХИЩЕНИЕ АНТИОПЫ

Глава 18

СВЕРЖЕНИЕ АНТИОПЫ

РАССКАЗ СЕЛЕНЫ

Существует распространённое мнение, будто Элевтеру стали называть Молпадия — «Песнь Смерти» после осады Афин. Это не так. Скифы дали ей это прозвание после бойни у Иссохших холмов. А произошло это следующим образом.

Свершив расправу, победительницы галопом устремились к Танаису, где на отмелях сотнями валялись трупы врагов, павших в начале схватки.

Нам нужны были их скальпы, и я могу засвидетельствовать, что то был час высокого торжества и ликования. Нас дожидались трофеи, добытые нашей доблестью и нашим оружием, символы чести и славы, которой жаждали все мы — все до единой. Я и сама стремилась продемонстрировать эти почётные отличия и открыто заявить о Дамоне как о своём возлюбленном. Если мы не завладели этими скальпами сразу, то лишь потому, что не могли позволить уйти вражескому обозу с костями наших младших сестёр. Теперь у нас появилась возможность возместить упущенное, и всё войско устремилось назад, к реке.

Равнинные племена в большинстве своём боятся воды, а скифы в этом отношении превосходят всех прочих. Они питают к морям и озёрам такое отвращение, что даже не купаются — из опасения, что вода овладеет их душами. Самая ужасная участь, какую может себе представить скиф, — это погибнуть в воде, а потом ещё и потерять скальп. Вот что лишает их надежды на посмертное блаженство. И это, в частности, являлось одной из наших целей.

Но возле утёсов Антиопа остановила войско. Удержав воительниц почти у края обрыва, она выехала перед строем и громогласно призвала соотечественниц отказаться от надругательства над телами поверженных врагов.

— Довольно! — вскричала она. — Мы отомстили живым, а в том, чтобы терзать трупы, нет никакой доблести!

Нужно ли говорить, что эти неслыханные слова были встречены взрывом всеобщего негодования! Мы не понимали, чего ради нам следует отказываться от почётных трофеев, дарованных нам Аресом Мужеубийцей. Ярость стала ответом на призыв царицы. Возмущение воем прокатилось по всей линии амазонского строя. Небеса возвысили нас, послав нам победу, а отвергнуть дарованное богами есть дерзкое святотатство!

Не говоря уж о том, что наше намерение всего лишь срезать волосы с голов этих навозных жуков само по себе было проявлением величайшей терпимости. Достанься победа скифам, они обошлись бы с нашей плотью так же, как обошлись с телами попавших в их руки наших младших сестёр!

Крики поднялись такие, что расслышать слова Антиопы не было никакой возможности, однако её намерения были понятны и без слов. Она галопом скакала туда-сюда вдоль строя, воздев над головой секиру.

— Назад! Не входите в реку!

Вперёд выехала Элевтера. Я находилась слишком далеко и не расслышала слов, обращённых ею сначала к Антиопе, а потом — к сёстрам, но видела, как она поравнялась с царицей, задержалась на миг, а потом, издав боевой клич, поскакала вниз по склону. К реке.

Сёстры, все как одна, последовали за ней. Я тоже устремилась вниз; копыта моего коня бороздили склон. Скальпы снимали без разбора, ибо возможности определить, чьей рукой был повержен тот или иной враг, у нас не было. Каждая брала то количество, которое, по её убеждению, заслужила.

В языке тал Кирте есть слово «аноксе», соответствия которому в эллинском не существует. Обозначает оно смещение волчьей стаей вожака, неспособного убить добычу, или прайдом — старшей львицы, утратившей охотничье рвение. У нас, как и у наших хищных собратьев, такого рода падение мгновенно и необратимо.

Эту участь Антиопа навлекла на себя сама, выступив против первейшей божественной заповеди: «Никогда не щадить врага». Поступить так — значит пойти против священной «эхал», самой природы, в лексиконе которой отсутствует слово «пощада». Хуже того, поступок Антиопы был вдвойне постыден, ибо являлся ещё и «нетом» — «вещью зла», поскольку стал несомненным результатом совращения нашей бывшей царицы эллинами, и в первую очередь её влюблённости в Тесея. Это привело к тому, что она, в один миг утратив всё своё влияние, стала в глазах своего народа конченым человеком.

Ночью, когда торжествующее войско разбило лагерь, Элевтеру провозгласили славнейшей из славных, причём не только за подвиги, явленные в бою, но и за отважное противостояние безумному стремлению Антиопы проявить неуместное милосердие к поверженному врагу.

Спустя два рассвета, когда родичи скифов прибыли за телами своих павших и увидели то зрелище, которое приготовила им ненависть Элевтеры, они, поражённые и раздавленные горем, присвоили ей имя, под которым она стала широко известна: Молпадия, «Песнь Смерти».

Среди воинственных народов воздать человеку наивысший почёт могут отнюдь не соотечественники, но только враги. То, что Элевтера получила такое прозвание от столь смелого и воинственного племени, мгновенно вознесло её на невиданную высоту, а учитывая её незыблемый статус «анандры», женщины, не знавшей власти мужчины, она стала символом силы, славы и беспощадности — как в глазах соотечественниц, так и в сознании соседей.

Не прошло это даром и для меня: помимо всего прочего, столь стремительное возвышение моей подруги весьма способствовало и росту моего собственного престижа. Я упивалась нашим триумфом. Зло, причинённое врагами, тал Кирте покарали мощью оружия, а омыв кости своих дочерей в крови тех, кто надругался над ними, вернули их душам право на посмертное блаженство.

Кроме того, как пояснила нам Элевтера, выступив перед войском в первую ночь после боя, столь решительная и суровая расправа наверняка отбила у сородичей погибших охоту даже помышлять о нападении. Одним ударом тал Кирте восстановили свою былую славу и дали понять, что новое поколение воительниц не только ничем не уступит своим предшественницам, но и будет наводить на врагов ещё больший ужас.

— Все, кто подумывал о возможности испытать нас на прочность, оставят свои замыслы, — заявила Элевтера. — Даже со скифами Железных гор мы вполне сможем жить в мире — именно благодаря проявленной нами твёрдости. Страх, который нагнали мы на них этой расправой, сделает их сговорчивее, и если Совет пожелает мира, добиться его — на выгодных для нас условиях — будет совсем не трудно. Единственное, что может сделать мир прочным и длительным, — это страх!

Подобно переполненной чаше, содержимое коей переливается через край, я не могла сдержать своей радости. Казалось, будто всё, о чём я могла лишь мечтать, воплотилось в жизнь внезапно и мгновенно, словно по мановению руки чародея. Более всего мне не терпелось отправиться в лагерь афинян и, продемонстрировав Дамону обретённые трофеи, заявить о своём праве на его любовь.

Но когда я, под звуки гимна павшим, покинула ряды нашего войска, чтобы поскакать в стан эллинов, меня перехватила девочка по имени Росинка, двоюродная сестра Антиопы и ученица из её третьей триконы. Расстроенная девчушка сообщила: я должна срочно, никому не говоря, явиться к Антиопе в степь и привести с собой лошадей, которых Антиопа перечислила по именам. У меня непроизвольно вырвался стон: таково, увы, бессердечие молодости... Я прекрасно понимала, что звезда Антиопы закатилась, и боялась, что любая связь с бывшей царицей повредит осуществлению моих честолюбивых планов.

Скрепя сердце я всё-таки явилась в указанное место, где Антиопа дожидалась меня, спешившись неподалёку от своего Хлебокрада. Никогда прежде мне не случалось видеть этого коня таким несчастным.

Ранее он звался Громом и считался лучшим боевым скакуном во всей северной степи, однако отличался столь вороватым и драчливым нравом, что старейшины вынуждены были потребовать от Антиопы, чтобы она призвала его к порядку. Защищая своего любимца, она сравнила его с лагерной козой, которая и рада бы щипать травку на воле, но раз уж ей приходится торчать в лагере, среди людей, то она волей-неволей таскает у них снедь. Козе ведь не объяснишь, что своё, а что чужое. Совет племени выслушал это со смехом и постановил, что коня Антиопа, так и быть, может сохранить, но вот гордое имя Гром ему придётся сменить на насмешливое Хлебокрад. Впрочем, дурацкая кличка отнюдь не помешала Хлебокраду по-прежнему славиться своей удалью.

И вот теперь этот скакун, некогда верный друг Антиопы, стоял в стороне от неё, никак не откликаясь на её зов. Мне стало понятно, почему низложенная предводительница попросила меня привести ей четырёх лошадей: Хлебокрад упорно отказывался подпускать её к себе ближе чем на три шага. Жестом Антиопа велела мне подать ей моего Рассвета, бывшего и её другом тоже, а потом и остальных приведённых мною и знакомых ей животных. Увы, ни одна лошадь не позволяла бывшей царице сесть на себя без принуждения и не выполняла ни одной её команды, не подтверждённой арапником. Антиопа напрочь лишилась своей гиппеи, того особого дара, который делает степных кочевниц несравненными всадницами.

Утрата гиппеи, страшная для кочевника сама по себе, знаменовала, кроме того, гнев небес, являясь несомненным признаком того, что высшие силы лишили своей благосклонности амазонку, провинившуюся перед ними и народом.

Антиопе не оставалось ничего другого, как склониться перед этим суровым приговором. Приказав мне по возвращении в лагерь сообщить сёстрам о приговоре, вынесенном ей матерью-Кобылицей, Антиопа сказала, что звание военной царицы должно перейти к Элевтере как старшей в её высшей триконе. Сама же она удалится в горы, дабы провести ночь в посте и молитвах.

Я спросила её, вернётся ли она.

Ответом мне было молчание.

Я проводила её взглядом. То было печальное зрелище: тягостно видеть воительницу из свободного народа, вынужденную править своим конём с помощью шенкелей и плети. Антиопа и Хлебокрад, всегда воспринимавшиеся мною как единое целое, разделились и разъединились, что не могло не наполнить моё сердце горечью и страхом.

По возвращении в лагерь я передала Элевтере полученный от Антиопы царский пояс, и та обвязала им свою талию, чем обозначила формальное принятие на себя обязанностей военной царицы. Для Антиопы, по предложению новой царицы, исполнили песнь нижнего мира, что означало: войско прощается со смещённой царицей как с умершей. Иными словами, Антиопе предоставлялось право снять с себя бремя позора, покончив с собой.

К моему стыду, я ничего не возразила. В защиту Антиопы у меня не нашлось ни слова, её отлучение и изгнание приветствовалось мною, как и всеми остальными. Моя кровь всё ещё бурлила от восторга по поводу возвышения Элевтеры и предвкушения возможности обрести счастье в объятиях Дамона.

В тот же вечер я явилась к нему в лагерь эллинов и похвасталась перед ним четырьмя свисавшими с древка моего копья боевыми трофеями. К величайшему моему удивлению, он не только не пожелал разделить мою радость, но выразил негодование и отвращение. Меня это повергло в ярость. Я оскорбила его и ускакала прочь, по щекам моим текли горючие слёзы.

На этом всё не закончилось. К разочарованию и ужасу, не только моему, но и многих моих соотечественниц, подавляющее большинство афинян отреагировали на всё, что сопутствовало нашей победе, точно так же, как Дамон. Эллины отдалились от нас и теперь взирали с осуждением и опаской на тех самых дев, которые ещё недавно повергали их в неописуемый восторг. Мне довелось стать свидетельницей стычки между недавними возлюбленными: Главка Сероглазая швырнула свой амулет из слоновой кости в лицо недавнему возлюбленному с презрительными словами:

— Что с тобой стало, несчастный? Твой бычий фаллос обвис, словно вялый червяк! Не напялить ли тебе женскую юбку?

Трудно сказать, у скольких тал Кирте имелись любовники среди эллинов, ибо до похода эти союзы не бросались в глаза, а теперь многие из них стали известны лишь благодаря многочисленным разрывам. На афинян внезапно напал недуг, известный пребывающим в долгом плавании мореходам, — тоска по дому. Если недавно они и слышать не хотели о возвращении, то теперь им не терпелось увидеть родное небо. Если недавно их было бы не загнать на корабли и силой, то теперь Тесей понимал: либо он начнёт готовиться к возвращению, либо его люди взбунтуются.

Что касается Антиопы, то о ней забыли — или сделали вид, что забыли, как будто её никогда не существовало. Никто не спрашивал о ней, никто не вспоминал изгнанницу даже словом. Когда войско выступило в обратный путь, место царицы в голове колонны заняла Элевтера; на стоянках новая предводительница пользовалась царским шатром.

Переход власти осуществился спокойно, без какого-либо брожения умов и малейших признаков недовольства. Так, во всяком случае, всё выглядело внешне. Под спудом же скрывались неуверенность и нервозность. Свободный народ стал не тем, каким был при Антиопе. Сердца почему-то уже не пели, и даже солнечный свет больше не наполнял день сочными красками.

При этом нельзя не признать, что Элевтера в полной мере обладала качествами, необходимыми военной царице; мирные же вопросы по-прежнему находились в ведении премудрой Ипполиты. Ни та, ни другая не желали политических осложнений, особенно Элевтера, которая без промедления разослала гонцов к массагетам, тиссагетам, халибам и скифам Медной реки, призвав их к Курганному городу на Великий совет.

Элевтера уже вынашивала планы новых союзов и новой войны, которая должна была закрепить успех, достигнутый разгромом Боргеса и скифов Железных гор. Но при всей бешеной энергии Элевтеры, при всём опыте и всей практической смётке Ипполиты чего-то этой паре недоставало. Как ни крути, а выходило, что, оставшись без Антиопы, народ лишился чего-то пусть неуловимого, но очень важного.

Возможно, чувствовала это я одна. На протяжении всего пути я шарила взглядом по склонам, надеясь увидеть одинокую всадницу, но день проходил за днём, а Антиопа не показывалась. В отличие от погони, возвращение было неспешным: лошадям дали возможность вдоволь пощипать травки и восстановить силы.

Кроме меня, судьбой Антиопы интересовался лишь один человек — Тесей. Хотя он ни разу не приблизился ко мне, я заметила, что и он изо дня в день не устаёт осматривать северные склоны. На рассвете и на закате солнца, в те часы, когда в степи видно дальше всего, он напрягал зрение, всматриваясь вдаль. Обычно царь Афин держался в стороне от колонны, часто на расстоянии двадцати — двадцати пяти стадиев, а когда колонна останавливалась, поднимался на самый высокий холм и оставался там, пока войско не трогалось в путь снова. Я знала, что его появление, как и предсказывала Элевтера, принесло свободному народу зло, однако не могла не испытывать к нему сострадания. Тесей любил Антиопу. Это было ясно как день.

На десятый день Тесей направил коня в мою сторону. К тому времени он уже усвоил наши обычаи, а потому пристроился ко мне сбоку, на расстоянии, и знаком дал понять, что намерен ко мне приблизиться. Я, тоже жестом, выразила согласие. Обычно эллины в своих речах нетерпеливы и обходятся без предисловий, но афинский царь уже уяснил, что по правилам свободного народа к интересующему вопросу надлежит подбираться исподволь. Было видно, как Тесей терзается от неведения, но — тут я должна отдать ему должное — ему удавалось держать себя в руках. В конце концов я первая перешла к сути дела, предложив отвести его к ней.

В тот вечер, когда войско остановилось на ночлег, я собрала свою торбу и села верхом. Мне не пришлось посылать Тесею весточку или даже смотреть в сторону эллинского лагеря: едва мой конь шагом тронулся с места, как на некотором расстоянии застучал копытами и другой. Он двигался в том же направлении, что и я.

Путь к предгорьям занял два дня. Я видела, что Тесея распирает от вопросов, однако и теперь он проявлял сдержанность.

— Мы ищем седловину, — пояснила я на второй полдень, имея в виду естественную чашу в горах. Сама форма тех скал способствует концентрации звука и, стало быть, помогает словам молитвы скорее достичь небес. — Найдём подходящую седловину — отыщем и Антиопу.

Ночью в горах холодно, а поскольку Тесей, не зная этого, не захватил с собой одеяла, мне пришлось пригласить его под своё. При этом он так смутился, что я покатилась со смеху и спросила:

— Ты что, никогда не спал рядом с женщиной?

Во сне афинянин ворочался, звал Антиопу и прижимался ко мне так крепко, что мне пришлось хорошенько ткнуть его локтем.

— Антиопа считает, что совершила какое-то преступление против свободного народа, верно, Селена? Она что, действительно может покончить с собой? — спросил Тесей, поднявшись до рассвета, ибо тревога за возлюбленную гнала его вперёд. — Я могу предложить взамен её жизни свою, лишь бы такую жертву приняли ваши боги!

На рассвете пятого дня, в девятистах локтях над собой, мы увидели Антиопу.

— Видишь, где она?

Я повернулась к нему с вопросом и увидела, что глаза его покраснели и сузились, словно на сильном ветру, хотя воздух был неподвижен и даже пушинка упала бы на землю там, где была отпущена, словно кусочек хлеба.

На этом я оставила Тесея и, даже не поприветствовав Антиопу, поехала прочь. Впрочем, оглядываясь через плечо, я видела, как сидящая верхом женщина выехала навстречу мужчине, приблизилась к нему, тогда как он, спешившись, обнял её за талию, уткнувшись лицом в её хнтаны из оленьей шкуры. На некоторое время они замерли в неподвижности. Потом мужчина разжал объятия, сел на коня, и они двинулись вниз. Вместе.

Это зрелище повергло меня в ужас, ибо я впервые получила наглядное подтверждение тому, что Антиопа, ещё недавно воплощавшая в моих глазах честь и славу нашего народа, потеряла себя. Отторгнутая тал Кирте, она не стала эллинкой, но являла собой некую пустоту, вроде нейтральной полосы между владениями враждебных племён. Увы, нечто подобное произошло и со мной, ибо, хотя я и сознавала, что долг повелевает мне мчаться во весь опор к новой предводительнице и доложить ей обо всём, чему я стала свидетельницей, у меня не было права осуждать бывшую царицу. То же чувство, которому предалась она, господствовало и в моём сердце.

Как же корила я себя за это! Собственная бесхребетность вызывала у меня такое отвращение, что я не раз оказывалась на грани самоубийства. Неужели я тоже забуду о чести, верности и воинском долге? Неужели и меня боги лишат гиппеи, как сделали они это с бывшей царицей, дабы все мои подруги и соотечественницы узнали о постыдной измене, совершенной если не моим разумом, то моим сердцем?

Конечно, мне следовало забыть Дамона, однако самая мысль о том, что я не только не познаю его любви, но даже никогда с ним больше не увижусь, была для меня непереносима. В конце концов я не выдержала и уже возле Курганного города под покровом ночи отправилась в лагерь, разбитый эллинами возле их кораблей. Я дрожала от стыда и страха, ибо более всех мук Аида боялась того, что он с презрением отвергнет мою любовь.

Часовой по моей просьбе вызвал Дамона, и мы отошли в сторону, к навесу, возведённому эллинами над их кораблями. Корабли стояли вплотную, корпус к корпусу, а сарайчик из неструганых досок служил для защиты их от непогоды, а заодно и для хранения необходимых для оснастки инструментов. В это укрытие и затащил меня мой возлюбленный. К счастью, мои чувства были не отвергнуты, а разделены, хотя Дамон и признался, что содеянное моими сёстрами у Иссохших холмов повергло его в ужас и причинило ему страдания.

Но по его словам, сколь бы устрашающим ни было воздействие на него моих «лисса» — ярости боя и «аутере» — неистовства, присущего лишь женщинам, это ничуть не умалило его любви ко мне. Дамон поклялся, что полюбил меня сразу, едва увидел, и любит сейчас так же страстно, как и в тот первый миг.

От этих сладких речей сердце моё таяло, словно залежалый зимний снег под лучами весеннего солнца. Запах его кожи, нежность его прикосновений кружили голову. Он пытался сорвать цвет моей девственности прямо там, в корабельном сарае, но я не позволила. По моему настоянию мы ускакали в степь и утолили нашу страсть там, где этого не мог видеть никто, кроме Неба, сотворённого богом, которое и само есть бог.

Должна сказать, что, испытав величайшее наслаждение, я, едва всё закончилось, вновь впала в отчаяние. С одной стороны, Дамон казался мне юным божеством и каждое его прикосновение наполняло меня несказанным счастьем, но с другой — я отдавала себе отчёт в том, что он всего лишь молодой, крепкий мужчина, обуреваемый естественными в таком возрасте плотскими желаниями. Возможно, их могла бы разжечь в нём любая другая женщина. Впрочем, главным было не это. Сердце не обманешь: я понимала, что независимо от его подлинного ко мне отношения я готова покинуть и даже предать свободный народ по первому же его требованию.

Я села верхом и погнала Рассвета прочь галопом с такой скоростью, что его шкура едва ли не прикипала к моим бёдрам. Я неслась, замирая от страха, ибо боялась, что конь в любой миг может отказаться меня нести.

Проходили дни. Антиопа и Тесей не возвращались. Я клялась никогда больше не заговаривать с Дамоном и даже не попадаться ему на глаза, но каждую ночь ноги сами несли меня в степь — туда, где трава помнила жар наших тел. Там я вновь и вновь твердила себе, что могла бы смириться с потерей независимости и отдать себя мужчине, если бы это касалось только меня, а не всего моего народа. Вопрос, однако, заключался в совершенно конкретной проблеме. Как поступить, когда царь Афин призовёт моего возлюбленного подняться на корабль, чтобы отплыть домой? Смогу ли я жить, не слыша его голоса, не ощущая его прикосновений? Всё, что радовало меня до его появления — скачки, охота, воинские состязания, — утратило прелесть. Жизнь без возлюбленного казалась пустой, как ночь без луны. Ради любви можно отказаться от всего, от земли и неба, от солнца и звёзд! Так говорила я, так говорил и он. Я брошу всё и уплыву с ним! Нет, он останется здесь, и мы будем жить в степи вместе!

Однажды на рассвете возле кораблей появился Тесей. Антиопы с ним не было. Я поскакала к Курганному городу и обнаружила её на ристалище, предающейся в одиночку воинским упражнениям. Потом, искупавшись, бывшая царица отправилась на Совет. Её нежданное появление превратило лагерь в гудящий улей. При этом Антиопы сторонились; я никогда не сталкивалась с подобным отчуждением. Наверное, окажись она просто побеждена страстью, ей бы это спустили. Тут нечем гордиться, но к тому, что женщина повалялась на траве, сжимая в объятиях мужчину, можно отнестись и снисходительно. Сохнуть и страдать из-за неразделённой любви тоже дозволялось. И хотя эти чувства желательно не делать всеобщим достоянием, подобная слабость всё же простительна. Но Антиопа отдала Тесею то, что принадлежало всему народу. Тал Кирте относились к подобным поступкам с ненавистью, а потому возненавидели и её.

Степные кобылицы сбиваются в табуны, куда не допускают «сражённых божьей секирой», то есть отмеченных уродством или поражённых заразой. Точно так же и тал Кирте отторгали от себя ту, которая ещё недавно была их царицей и защитницей.

Антиопу не задевали, не оскорбляли, не поносили бранными словами, но при её приближении все отворачивались и расступались, как перед прокажённой. От неё шарахались даже лошади, и я, стыдно сказать, поступала так же.

Антиопа сносила всеобщее презрение молча. Она не приближалась к Тесею, каждое утро выезжала на ристалище, где упражнялась с оружием верхом на Хлебокраде, а на ночь ставила свою одинокую палатку вдали от общего лагеря.

Но стычка с Элевтерой — первая после столкновения после боя — всё же произошла. Случилось это на Совете, в присутствии множества любопытствующих.

Объявив о том, что афиняне готовят корабли к отплытию, Элевтера открыто спросила у Антиопы, собирается ли та отправиться с эллинами.

— Если я вздумаю поступить так, сестра, — ответила Антиопа, — ты меня не остановишь.

— Это говорит твоя промежность, потаскуха! — отозвалась Элевтера. — Меня тошнит, ибо ты смердишь, как кобыла во время течки.

— Не понимаю, сестра, отчего ты так гневаешься? — промолвила Антиопа. — Мои чувства к этому молодому мужчине ничего не меняют в наших отношениях и никак не умаляют любви, которую я испытывала и испытываю к тебе. Ты же ненавидишь его исключительно из зависти и ревности.

— Мне известно, кого, а вернее, что ты любишь, ложная сестра, — огрызнулась Элевтера. — Предмет твоей страсти болтается между ног у этого чужестранца. Что есть такая любовь, как не умопомрачение? И каков может быть её итог, кроме окончательного безумия? В своё время мы с тобой принесли клятву воительниц, обязывавшую нас всегда свято хранить свободу, не поддаваясь страху или гневу, каковые сопутствуют обладанию и, следовательно, должны быть чужды доблестному сердцу. Любовь же есть наивысшая форма обладания. Я вижу, Антиопа, как она всецело овладела тобой, и эта мерзостная картина вызывает у меня отвращение!

— Ответь мне, Элевтера, что за «свободу» ты чтишь? Разве свобода — в том, чтобы ты, я и все тал Кирте жили особняком от всего человечества, уподобившись ошибкам природы вроде кентавров или сатиров? Бог создал мужчин и женщин как половинки единого целого!

— Да, половинки, — прервала её Элевтера. — Ты сама это сказала!

— Ты хочешь стать моим врагом? — спросила Антиопа.

— А ты хочешь предать меня? — ответила вопросом на вопрос Элевтера.

Сёстры зашумели, причём в поддержку Антиопы не прозвучало ни одного голоса. Напротив, всё славили Элевтеру.

— Очнись, сестра! — воскликнула Элевтера, воодушевлённая всеобщим одобрением. — Этот бродяга околдовал тебя! Ты и вправду веришь, будто его вдохновляет любовь? Вздор! Говорю тебе, он падок лишь на то, что находится у тебя между ног. Как и всякий жеребец, он чует, когда кобыла готова к случке, но какую из кобылиц покрыть — для него не имеет значения. Чем ты отличаешься от Ариадны, от Фёдры, от десятков других, с которыми он совокуплялся до тебя и будет совокупляться после тебя? Как ненавистна мне его гордыня! Достаточно представить себе этого напыщенного петуха, похваляющегося...

— Ты обратишь против меня оружие, Элевтера? — прервала её бывшая царица.

— А ты, Антиопа, ты выступишь с этим чужаком против своего народа?

— Имей в виду, Элевтера, я владею оружием не хуже тебя, — молвила Антиопа.

— Отвечай прямо! — потребовала Элевтера. — Пусть свободный народ знает, в кого ты превратилась!

Антиопа промолчала.

— Ну что ж, шлюха, это тоже ответ! — вскричала Элевтера. — Раз так, убирайся к нему! Но знай: с того момента, как твоя нога ступит на борт корабля этого негодяя, мы с тобой станем смертельными врагами!

С этими словами Элевтера резко повернулась и, не оглядываясь, покинула Совет.

Глава 19

РУБЕЖ ЛЮБВИ

Была ли Антиопа беременна уже тогда? Не знаю.

Знала ли она сама о том, что понесла? Сказать не возьмусь. Но в том, что мальчик, названный Ипполитом, был рождён ею в Афинах менее чем через год после описанных событий, может убедиться каждый умеющий считать.

Дни, последовавшие за стычкой между Элевтерой и Антиопой, запомнились мне, прежде всего, как время исключительного возбуждения. Боевой дух племени был высок; в честь победы при Танаисе проводились игры и жертвоприношения. Наши соотечественницы стяжали славу и завоевали множество почётных трофеев. Те, кому посчастливилось оказаться в числе победительниц, жаждали большего, а их сёстры, упустившие эту возможность и побуждаемые завистью к увешанным скальпами подругам, мечтали о возможности «окрасить клинки».

Тесей и его люди быстро готовили корабли; они спешили отплыть домой или, по крайней мере, убраться из Амазонии прежде, чем свободному народу придёт в голову блажь присоединить к своим трофеям и их скальпы.

Отряды верховых воительниц и так уже пристрастились проводить учения на прибрежной полосе, возле стоянки эллинских кораблей. По ночам эти горячие головы разбивали палатки и разводили костры под боком у эллинов. До самого утра из амазонского стана доносились воинственные песни и боевые кличи.

Люди Тесея не могли сомкнуть глаз, и вынуждены были, даже работая над оснасткой кораблей, держать оружие под рукой. Свою стоянку им пришлось обнести частоколом, ставшим границей между влюблёнными сердцами.

Моё сердце разрывалось от страха. Во-первых, я боялась за Дамона, а во-вторых, с ужасом думала о предстоящей разлуке. Никто не знал, когда корабли покинут наше побережье: Тесей мог отдать приказ к отплытию в любой момент. Толчком к этому послужит какая-нибудь агрессивная выходка со стороны одной из наших соплеменниц... Да и афинянам непросто ощущать нависшую над ними постоянную угрозу.

Не в силах больше терпеть, я нашла способ связаться с моим возлюбленным, и он сообщил мне, что, если потребуется, спрыгнет с корабля, лишь бы только остаться со мной. Мы надеялись устроить свою жизнь среди свободного народа или, на худой конец, бежать вдвоём в какую-нибудь дальнюю страну.

К тому времени в лагерь пригнали табуны, и воительницы, раздобывшие скальпы, принялись раздаривать лошадей. Этот ритуал называется «тал Неда», или «возмещение», и осуществляется следующим образом. Мать матери воительницы разъезжает по лагерю, выкликая имена тех, кому будут подарены кони и оружие. Как правило, получательницами подарков становятся женщины в возрасте между тридцатью и сорока, чьи дочери ещё не вступили в возраст воительниц, женщины, которые уже пережили свои лучшие годы и, выполняя роль наставниц при молодёжи, едва ли могут рассчитывать на богатую добычу. Заслышав свои имена, они в сопровождении воспитанниц направляются к двум загонам, окаймляющим путь к Курганному городу.

Здесь и происходит раздача. Лошади переходят в распоряжение новых попечительниц; те вправе использовать их для своих нужд, для обучения молодых девушек, для обмена или продажи. Вручение даров сопровождается исполнением Песни неба, Гимна матери-Кобылице и личных воинских песен участниц церемонии. Каждая из них имеет собственный, неповторимый боевой опыт и соответствующую песню, повествующую о её былых подвигах и заслугах. Заслуги обретающих дар восхваляются в песнях как их юными воспитанницами, так и воительницей, этот дар приносящей.

В целом ритуал тал Неда — радостное событие, укрепляющее связь поколений: те, кто добился славы, ныне воздают честь тем, кто обрёл её ранее, что служит добрым примером для тех, кому это ещё только предстоит.

На сей раз всё обстояло по-другому. По лошадиным загонам пронёсся слух, будто эллины затевают заговор с целью убить Элевтеру и восстановить в правах Антиопу. Тесею приписывали стремление с помощью околдованной им бывшей царицы не только ограбить нас, как это свойственно подобным ему бесчестным пиратам, но и распространить власть Афин на свободные земли, натравив на свободный народ наших врагов. Достоверность этим толкам придавало то, что назывались даже время нападения и имена заговорщиков.

Можно себе представить, как встретили подобное известие сестры! В разгар всеобщего негодования Элевтера появилась перед народом и запретила распространение тревожных слухов, хотя и не объявила их беспочвенными и ложными. Прервав ритуал тал Неда, новая царица подозвала меня и, отведя в сторонку, сказала:

— Селена, ты сама видишь, каково настроение народа. Передай Антиопе, что она в опасности. Пусть явится ко мне: я смогу её защитить.

Я спросила Элевтеру, почему она не пойдёт сама.

Моя подруга посмотрела на меня странно.

— Я не хочу, чтобы видели, как я приближаюсь к ней, это послужит лишним напоминанием о нашем разрыве. А вот если люди увидят нас вместе, словно ничего не случилось, былое забудется.

Я нашла Антиопу на ристалище, где она, в отдалении от других занимающихся воинскими упражнениями сестёр, отрабатывала мгновенную остановку. Приём заключается в том, что всадница скачет во весь опор прямо на кол или столб и лишь в последний миг резко осаживает коня. Это приучает скакуна не бояться преград и не артачиться при виде препятствия. Необходимый в конном бою навык отрабатывается ещё в детстве, когда девочке не исполнилось и шести лет. То, что Антиопе приходилось заново заниматься этим с Хлебокрадом, говорило об одном: вернуть гиппею ей так и не удалось. Обращало на себя внимание и то, что она выбрала для занятий ту часть ристалища, которая была наиболее удалена от стана тал Кирте: дальше расстилалась только вольная степь. Здесь воительницу нельзя было застать врасплох, и отсюда при появлении опасности она могла беспрепятственно убежать.

Подъезжать к Антиопе вплотную было бы неучтиво, поэтому я сначала остановилась у неё на виду, а потом лёгкой рысцой продвинулась вперёд. Антиопа, не заставляя меня ждать, выехала навстречу.

Она подъехала на Хлебокраде, ведя за собой двух лошадей: одну вьючную, другую в боевом снаряжении. Взгляд бывшей царицы обшаривал окрестности, выискивая признаки вероломства.

— Тебя прислала Элевтера? — спросила она на языке знаков.

Я подтвердила это.

— Для того, чтобы ты привела меня к ней? Ради моей безопасности?

Мне ничего не оставалось, как снова кивнуть.

Антиопа грустно улыбнулась.

— Теперь, Селена, пришла пора нам с тобой перейти рубеж.

Я не решилась спросить её, что за рубеж она имеет в виду, хотя сердцем понимала: речь идёт о рубеже, разделяющем невинность и неизбежность. За его границей и сама любовь может обернуться чем-то постыдным.

— Скажи мне, подруга, — промолвила бывшая царица, — весь мой народ настроен против меня?

— Не все, но...

Она улыбнулась снова.

— Ах, Селена! Ты неспособна на вероломство. Не знаю только, убережёт ли это тебя от опасности.

От волнений и забот последнего времени на лице Антиопы появились морщинки. Выглядела она смертельно усталой.

— Не удивляйся, дитя, — продолжила Антиопа, — что я обращаюсь к тебе так просто, как будто мы всегда были самыми близкими подругами. Что поделаешь, если волей судьбы мы с тобой обе оказались в затруднительном положении! Ты ведь боишься меня, не так ли? Боишься, что любая связь с женщиной, павшей столь низко, опорочит тебя и помешает воплощению в жизнь твоих планов?

Я промолчала, но, должно быть, мой взгляд сказал правду. Антиопа грустно кивнула.

— Мне двадцать семь лет, — промолвила она. — По меркам нашего народа это уже старость. Многие из нас к двадцати обзаводятся потомством, а к тридцати откладывают в сторону воинские пояса. Я же всё это время оставалась «анандрос», не знавшей мужчины. Знаешь почему?

— Потому что не находила достойного себя, — предположила я.

Она рассмеялась.

— В этом, Селена, ты меня опередила. Тебе не пришлось ждать так долго.

Я поняла её, поскольку, как и она, оказалась во власти любви, в то время как для других всё происходящее в её сердце было непостижимо.

— Ты помнишь, как мы вонзили в землю кинжалы и принесли нерушимую клятву — отнять жизнь у другой, если та, поддавшись безумию любви к мужчине, поставит эту любовь выше блага своего народа? — спросила я.

Бывшая царица посмотрела на меня очень серьёзно.

— Селена, Тесей — великий человек. Воистину великий. И не только благодаря победам и подвигам, делающим его вторым после самого Геракла, но ещё и потому, что в его душе пылает неугасимое пламя. Сама судьба определила ему быть первым — и на поле сражения, и в Совете. Ты понимаешь это, мой друг? Тесей взвалил на себя бремя надежд и чаяний всего своего народа. И какого народа! Не одного из тех грубых, диких племён, что окружают нас в степи, но эллинов, афинян, взявшихся воплотить в жизнь то, что доселе считалось невозможным. Демократия, истинная власть народа — вот тот свет, который Тесей зажёг собственной рукой и которому он, глашатай нового порядка, не позволит угаснуть. Он не имеет права допустить это! И в этом, Селена, он действует совместно с богами. Возможно, он и вправду сын Посейдона и за его плечом незримо стоят бессмертные, возложившие на него сию ношу и обязавшие нести её к вящей их славе. Но среди людей у Тесея нет друзей и союзников, в полной мере осознающих величие его миссии и благородство его цели. Ему приходится бороться, страдать и вершить свой великий труд в одиночку, одолевая сопротивление множества врагов. Врагов, ненавидящих его и дело всей его жизни исключительно по причине собственной косности и страха перед всем прекрасным и новым. Кто знает, вдруг я была создана для него? Потому что я тоже знаю, каково это — чувствовать на своих плечах бремя ответственности за весь народ, пожертвовать всеми личными желаниями и всецело посвятить себя служению великой цели. Так или иначе, волей случая я оказалась вовлечённой в его судьбу. Я не напугала тебя, Селена? Тебе ведь было поручено лишь передать сообщение. Хочешь уехать?

Что я могла ответить? В тот час я постигла — и по сей день пребываю в убеждении, — что та, чья судьба пересеклась с моей, имела благороднейшую душу, возвышеннейшую из всех, когда-либо порождённых нашим племенем. Воистину, она во всём соответствовала своему воинскому имени «Ом Кирте нас» — «Оплот Народа».

Удержав меня взглядом, бывшая царица добавила:

— Воин, собравшийся на битву, где может расстаться с жизнью, преступает рубеж, который тал Кирте именуют «ахора пата» — «отрицание обычного». Разве мы не чтим это действо столь высоко, что всё связанное с ним удостаивается особого имени? Перейдя на ту сторону, мы присваиваем новые имена лошадям, оружию, даже самим себе. Мы называем всё по-новому, ибо близость смерти делает всё иным. То же самое справедливо и в отношении любви. В любви мы тоже пересекаем границу, и на противоположной её стороне всё меняется. Включая нас самих. По ту сторону любви я уже не Антиопа, а некое невиданное существо, рождённое заново, ибо так же нова и моя любовь. Я — существо, преображённое моей любовью к нему и его любовью ко мне. Ты должна понять это, Селена. Не можешь не понять, ибо любовь преобразила и тебя. Поэтому я прошу тебя стать той дочерью нашего народа, которая посмеет свидетельствовать о моей правде. Не отвергай меня из-за того, что я больше не являюсь той Антиопой, которую ты знала!

В этот миг она оборвала свою речь. Я услышала приближающийся грохот копыт — из лагеря галопом прискакал Дамон.

Если он бросил своих, это могло означать одно: беду!

— Две сотни мчатся сюда за тобой! — на всём скаку крикнул он Антиопе по-эллински.

Изгнанница поняла его, но при этом, похоже, не испытала ни малейшего страха. Кивнув Дамону в знак благодарности, она велела ему уезжать поскорее, пока он сам не оказался в опасности. Его глаза метнулись к моим, и я услышала, как позади меня Антиопа прошептала:

— Ступай с ним, дитя.

Наверное, мне следовало прислушаться и бежать со своим возлюбленным. Тогда — и никогда больше — у меня была такая возможность. Но я не решалась снова бросить Антиопу, пусть даже и с её разрешения.

На горизонте заклубилась пыль — две сотни всадниц приближались. Меня охватил ужас, ведь Дамон предупредил бывшую царицу об их намерениях, и попадись он им в руки, его разорвут в клочья.

— Уезжай! — услышала я собственный крик, полный отчаяния и страха.

Пятки мои сами собой ударили в конские бока, и я направила лошадь к его коню, дабы заставить животное, независимо от желания всадника, умчаться прочь.

Антиопа держала узду своего коня железной хваткой, и, обернувшись к ней, я поразилась её спокойствию. Мир снизошёл на бывшую царицу, как бывает с человеком, уставшим дожидаться самого страшного и оказавшимся наконец лицом к лицу со своей судьбой. Измученный, он вздыхает с облегчением, ибо нет хуже пытки, чем пытка ожиданием.

— Это рок удержал тебя подле меня, Селена, — промолвила Антиопа, провожая вместе со мной взглядом удалявшегося Дамона, уносимого конём вопреки желанию всадника. — Да сохранит бог нас обеих!

Глава 20

ЭЛЛИНСКИЕ ХИТРОСТИ

Две сотни всадниц, в основном те самые молодые задиры, которые не давали покоя лагерю эллинов, галопом приближались к нам. Я узнала Главку Сероглазую, Текмессу Чертополох, Ксанфу Белокурую... И собственную родную сестру Хрису. Все девушки были вооружены и раскрашены, как для боя. Что это должно было означать? Возможно, они надеялись обнаружить, что бывшая царица бежала; в таком случае её догнали бы и убили — или объявили навеки изгнанной из страны.

Коли так, их ждало разочарование: Антиопа оставалась на месте и одна, бестрепетно, встретила две сотни вооружённых дев. Она призвала любую из них выступить вперёд и сообщить, что привело такой большой отряд к одинокой женщине, но ни одна не двинулась с места. Отважных и безжалостных воительниц сковал страх.

— Следуй за мной, но в отдалении! — велела Антиопа и поскакала в самый центр толпы.

Никто не предпринял даже малейшей попытки остановить её. Они раздались в стороны, словно волны перед форштевнем могучего корабля, и, лишь пропустив её, развернулись следом, отрезая возможность отступления в степь. Я оказалась в тылу этого построения. Антиопа лёгким галопом направилась к городу, мне же оставалось лишь гадать, что она задумала. Вызвать Элевтеру и посмотреть ей в глаза? Выступить перед народом и попытаться доказать свою правоту? Достойно и смело встретить неминуемую гибель?

Этого — как и того, о чём думали её преследовательницы, когда оказались с ней лицом к лицу, — мы так никогда и не узнаем. На полпути к Курганному городу всадниц перехватил Тесей, примчавшийся с четырьмя десятками своих эллинов и отрядом наёмников из разных племён, набранных царём Афин в городе. Эллины и их союзники отрезали Антиопу от тал Кирте и, прикрывая её, вступили с ними в бой. Не слишком яростный, ибо их целью было лишь воспрепятствовать погоне, после чего они развернулись и умчались в свой лагерь. Но всё же то был настоящий бой, в котором пролилась настоящая кровь. Со стороны тал Кирте имелись раненые.

Заходящее солнце окрасило эту сцену кровавым багрянцем. Опомнившись от неожиданности, я обнаружила себя мчащейся во весь опор рядом с Главкой Сероглазой и моей сестрой следом за отрядом Тесея и Антиопы. Я находилась среди двух сотен соплеменниц, но плохо понимала, что происходит и что мне делать. События вышли из-под контроля, и в душе моей воцарился хаос.

Что я могла предпринять, что мне было делать? Встать рядом с Антиопой и встретить свою смерть? Нагнать Дамона и уплыть за море вместе с ним и Тесеем? Но как быть с Хрисой и Главкой, скакавшими рядом со мной и даже не подозревавшими о предательских мыслях, теснившихся в моей голове? Сейчас я в их глазах оставалась полноправной сестрой. Хотя они и обнаружили меня рядом с опальной царицей, я была, как известно, послана к Антиопе с поручением самой Элевтерой. Однако при попытке перебежать к Дамону и Антиопе я стану изменницей и меня, скорее всего, убьют на месте.

Я задыхалась, сердце моё рвалось из груди, а мысли путались, не позволяя принять никакого решения.

Там, где на равнину выходили северные земляные валы Курганного города, эллины свернули за один из них и пропали из виду. Наступила тьма. Неожиданно с запада вылетел ещё один конный отряд тал Кирте — несколько сотен всадниц во главе с самой Элевтерой.

Антиопа и эллины галопом скакали к берегу и кораблям, наши во весь опор гнались за ними. У Львиных ворот Элевтера приказала двум сотням скакать направо, дабы отрезать Тесею путь к морю. Я осталась с этим отрядом, даже не понимая, какова его цель: убить Антиопу или воспрепятствовать её похищению. Мне в жизни не доводилось видеть, чтобы такая масса конницы мчалась с такой быстротой. Эллинам оставалось преодолеть не меньше двадцати пяти стадиев. По всему получалось, что от погони им не уйти.

Две сотни всадниц, в колонну по две, галопом неслись по равнине между Арианской дорогой и кручами Победителей. Земля здесь во время прилива затапливалась, конские копыта разбрызгивали влажную грязь, распугивая журавлей и ржанок, но тал Кирте неуклонно приближались к мысу Киноскефалов (Пёсьеглавцев), возле которого стояли афинские корабли.

Миновав низкое место, мы вылетели на гребень, откуда, как на ладони, было видно побережье.

Корабли исчезли.

Остановившись на полном скаку, девы вздыбили коней, пребывая в полной растерянности. Сверху был виден отряд Элевтеры, мчавшийся вдоль берега, чтобы вместе с нами взять эллинов в клещи. Очень скоро они вылетели из мрака, почти съехавшись с нами, и остановились, недоумевая.

Как оказалось, Тесей заранее тайком переместил свои корабли, и его бойцы, вызволившие Антиопу, направились вовсе не к мысу Киноскефалов, где до последнего времени находился эллинский лагерь, а на шестнадцать стадиев восточнее, в местность, именуемую Железное плато. Нашим всадницам пришлось развернуться и снова пробираться через болото. Уже наступила ночь, и в темноте мы видели, как покачиваются, поднимаясь и опускаясь, огни. Это могло означать одно: корабли уже спущены на воду.

Передовые всадницы во главе с Элевтерой вырвались из низины на Железное плато и остановили взмыленных лошадей. С правого фланга, где находилась и я, были видны четыре качавшихся на волнах судна. Они находились за пределами досягаемости выстрела из лука, но нам были слышны плеск вёсел и команды кормчих, повинуясь которым эллины ставили паруса.

Последние всадницы на храпящих, взмокших конях выехали к берегу и растянулись в линию у воды. В сумрачном свете мы увидели, как наполнились ветром и выгнулись паруса Тесеевых кораблей.

Надежда — упрямая богиня, и прежде всего я подумала даже не о том, могла ли Антиопа остаться на берегу, но о Дамоне: вдруг он спрыгнул с корабля, чтобы остаться со мной? Его корабль и расположение гребных скамей я знала как собственную палатку и теперь, напрягая глаза, вглядывалась в сумрак. Увы, на судне, где было место моего возлюбленного, не пустовала ни одна скамья. Все вёсла поднимались и опускались в едином, мощном и размеренном ритме.

Сердце моё упало, и усталость обрушилась с такой силой, словно меня придавило каменной стеной. Неужто всё кончено? Неужели я уже в аду и останусь там навеки? Меня трясло: зубы стучали, руки дрожали, как у паралитика. Мыслей в голове не осталось, хотя я туманно осознавала, что промокла, замёрзла и проголодалась. Конь мой тоже взмок, и мне в первую очередь следовало позаботиться о нём: вытереть, вычистить, выгулять, напоить, задать корму и осмотреть копыта.

Через некоторое время растерянные, взбудораженные сёстры приметили на берегу движение. Все взоры, и мой в том числе, обратились туда. Со стороны моря — оттуда, откуда отплыл Тесей, — к возвышенности, на которой остановились наши предводительницы, скакали галопом две лошади. И только одна несла в седле всадницу. То была девушка по имени Саис, любимица Элевтеры, служившая её личным гонцом. Поравнявшись со мной, она осадила свою лошадь, и все с первого взгляда узнали коня, которого она привела за узду, — Хлебокрада, скакуна нашей бывшей царицы. Седло его было пусто, лук и колчан Антиопы исчезли.

Глава 21

АМАЗОНКИ И СОЮЗНИКИ

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА СЕЛЕНЫ

Там, где отроги Тавридского Кавказа спускаются к Амазонскому морю, находится пролив, известный как Боспор Киммерийский. Именно на его азиатском берегу два с четвертью года спустя сошлись, дабы выступить в поход на Афины, сто двадцать девять родов тал Кирте. Никогда прежде не собиралось под единым командованием столь могучее конное войско, равно как и никогда прежде все четыре племени свободного народа, Фемискира, Ликастея, Кадисия и Титания, не начинали войны совместно.

Силы Амазонии были поддержаны формированиями союзных племён, воинами которых являлись мужчины. Помочь соседям вызвались рифейские кавказцы, халибы, иссидоны, сиконы, аорсы (белые, или западные, скифы), а также ариане, синдики и аланы. Разумеется, в поход отправились и проживавшие в становищах тал Кирте «кабар». Прибыли отряды стримонских фракийцев, в том числе свирепые сайи, траллы и андрофаги — пожиратели людей, изрядно потрепавшие отряд Тесея ещё до его прибытия к берегам Амазонии. Позднее подоспели и конные орды ликийцев, фригийцев, мезов, каппадокийцев и дарданов. Прибыли мариандины и фиванцы, сражавшиеся в пешем строю, два племени моссуноков по прозванию «народ башен», конные воины массагетов и тиссагетов; из-за межродовых распрей отсутствовали лишь птирегоны, ойхеры и тетии; явились добровольцы из числа меотов, гагаров, тавров, сколотов, или царских скифов, скифов Медной реки, уроженцев Горной Армении, известных как «черноплащники» и изъяснявшихся на такой тарабарщине, что их не понимали даже ближайшие соседи. Тиссерандикские аланы прискакали не на конях, а на диких ослах, отличавшихся удивительной быстротой бега. Превосходные воины, они, однако, требовали внимательного пригляда по возвращении, ибо отнюдь не считали зазорным походя разорять и грабить становища своих союзников.

Сами тал Кирте являлись в основном конными лучницами, но с учётом союзников в их войске была представлена и тяжёлая пехота, и пешие стрелки, и пращники, и копьеметатели. Царские скифы и скифы Медной реки предпочитали сражаться мечами в конном строю, спешившись же, пускали в ход длинные, в человеческий рост, луки, посылавшие стрелу на два с лишним стадия. В конном войске свободного народа числилось тридцать тысяч первостепенных воительниц, поддержанных втрое большим числом нестроевых помощниц из младших и старших возрастов.

Верховное командование осуществляли, на равных правах, Ипполита и Элевтера, первой из коих было шестьдесят три года, а второй — двадцать четыре. Должность мирной царицы, ввиду того что война затронула весь народ, была временно упразднена: обеих цариц провозгласили военными.

Как и предвидела Элевтера, скифы Железных гор, несмотря на перебитых амазонками у Иссохших холмов женщин и детей, оказались не только самыми ревностными, но и самыми многочисленными союзниками тал Кирте. Они выставили четыре тысячи пеших и две с половиной тысячи конных воинов под командованием самого Боргеса, его сына Мааса, в семнадцать лет уже стяжавшего немалую воинскую славу, и племянника Панасагора, сына Сагила, верховного правителя Фракии. Последний, хотя сам в поход не отправился, послал три фургона золота, своего личного прорицателя и лекаря, а также комплект доспехов для первого бойца, который установит его стяги на Афинском Акрополе.

Боргес вступил в союз с тал Кирте после того, как посольство Ипполиты пригнало ему табун в тысячу лошадей для принесения в жертву на кургане его брата Арзакеса. Но в ещё большей мере он руководствовался ненавистью и жаждой мести по отношению к опозорившей его Антиопе.

В целом на берегу пролива, за вычетом всяческого лагерного люда, таскающегося повсюду за войском, собралось от девяноста пяти до ста пяти тысяч боеспособных воинов. Всё население Афин, не считая женщин, детей и рабов, не превышало тридцати тысяч человек, и даже в случае обращения афинян к двенадцати городам и другим своим союзникам из Северной Греции, Пелопоннеса и с Крита, общее эллинское ополчение, по нашим данным, могло достичь от силы шестидесяти тысяч бойцов.

Впереди нас ждала величайшая битва в истории человечества. Всё говорило об этом.

Выступление приурочили к Луне Железного Мороза, середине зимы, когда проливы сковывает льдом, так что целое войско способно перейти с одного берега на другой. Главный корпус тал Кирте провёл лето в Фемискире, на южном побережье Амазонского моря, вербуя союзников среди народов Анатолии и Троады, Армении, Пафлагонии, Вифинии, Каппадокии, Мизии, Ликии и Фригии. Войску предстояло перебраться в Европу через пролив, пройти Дикими Землями к Курганному городу, а уж оттуда, соединившись с союзниками из Меотии и Скифских степей и запасшись провиантом в Херсонесе, у Геллеспонта, двинуться сушей через Фракию и Македонию. По расчётам выходило, что воинство повернёт на юг и вступит в Фессалию весной, когда зазеленеет трава. Там, на прославленных фессалийских пастбищах, предполагалось задержаться на месяц, чтобы дать возможность коням отдохнуть и нагулять жирок. За это время силы вторжения должны пополниться новыми союзниками. А после этого — нанести удар по Афинам!

Ни у кого из тал Кирте не имелось и тени сомнения в победе. Если отдельные воительницы, ревностно относившиеся к славе, и испытывали определённые опасения, то лишь насчёт того, что презренный враг, вместо того чтобы оказать достойное сопротивление, при первом же известии о приближении непобедимого амазонского воинства бросит свой город и погрузится на корабли, дабы основать колонию где-нибудь за морем. Вероятность того, что афиняне примут бой, представлялась ничтожной, и Элевтера в действительности мечтала (и старалась способствовать этому дипломатическими средствами) лишь об одном: пусть у Афин найдутся союзники и им хватит смелости оказать нам сопротивление.

Поэтому она не пыталась подкупить правителей городов Аттики и Пелопоннеса, дабы склонить их перейти на её сторону. Она жаждала крови и в этом была едина со всеми своими соплеменницами.

К тому же амазонки не видели особой разницы между афинянами и всеми прочими эллинами: все эти греки жили в городах и плавали по морю, а значит, являлись пиратами и, хуже того, разносчиками вредоносной заразы новизны. Заразы, с которой следовало покончить раз и навсегда, уничтожив самый её источник.

Что касается правителей иных земель, по которым пролегал путь в Элладу, то к ним тал Кирте направили своих посланниц, выбранных из числа славных воительниц — преимущественно родни высших предводительниц войска. Посольства были тем многочисленнее, чем к более влиятельному правителю они отправлялись. (Самое большое состояло из шести сестёр). Такого рода миссии возглавляли столь видные особы, как Селия, мать Антиопы, Клония и Паралея, сестры Элевтеры, а также Стратоника, Скайлея, Алкиппа, Главка, Текмесса, Арга, Родиппа, Адрастея, Эньо, Дейно и Пантариста. Послужить в посланницах довелось и мне.

В состав посольств нередко включались и мужчины, представители союзных народов. Существовали племена столь дикие, что в соответствии с их обычаями женщины не только не могли властвовать, но и вообще не имели никаких прав: естественно, что переговоры с вождями подобных варваров легче было вести мужчинам.

Владетелям доставались богатые дары: великолепные боевые скакуны, железное оружие, сбруя и шлемы, отделанные золотом, талисманы и амулеты из золота и электра, медные жертвенные треножники, а также во множестве янтарь, кобальт и бронза.

Вслед за посольствами появлялись отряды лёгкой конницы, набранные из самых рослых и грозных с виду воительниц, на лучших конях. Отличием таких отрядов являлось то, что в их состав включались как пожилые воительницы (иным перевалило за пятьдесят!), уже удалившиеся на покой, но выразившие желание участвовать в походе, так и совсем юные, десяти-одиннадцати лет, самые способные, самые смышлёные, наилучшего происхождения. Служба в таких отрядах, под присмотром опытных ветеранов, должна была стать для них превосходной школой и воспламенить их сердца стремлением отличиться.

За конницей подтягивалась закованная в броню тяжёлая пехота, состоящая из мужчин, а там и лагерная прислуга. Если была трава, огораживались выпасы; если не было, коням задавали фуража. Авангард готовил площадки для лагеря основных сил: рубили дрова, таскали воду, ставили шатры. Припасы, столь необходимые для армии, старались покупать у местного населения и платили не скупясь.

Нередко с авангардом прибывали Ипполита и Элевтера: встреча с одной, а то и с обеими царицами была высокой честью для любого вождя, и это тоже являлось частью умелой дипломатии. Ведь стоящая перед нами задача — провести огромное, обременённое обозом войско через Дикие Земли, населённые воинственными племенами во главе с суровыми вождями, — была весьма и весьма сложной. Минуя владения каждого племени, надлежало воздать почести местным богам, а невольное нарушение местных обычаев, порой более чем странных, грозило обернуться обидой и, как следствие, смертельной враждой.

Переговоры с племенами требовали времени и огромного терпения, но главная трудность заключалась даже не в этом. К чему было невозможно привыкнуть, так это к тому, как воспринимали появление наших войск местные женщины.

События всегда разворачивались одинаково. Поначалу деревенские клуши толпились по обочинам и таращились на нас, разинув рты и вытаращив глазёнки. Выглядели они совершенно ошалевшими, словно не могли поверить в то, что эти блистательные воительницы, свободные и горделивые, относятся к одному с ними полу. Потом их охватывала дикая злоба. Мне до сих пор трудно определить, из-за чего, собственно, они так ярились. Из-за того, что мы свободны? Или же из-за того, что сами пребывают в рабстве? Затем злобные выкрики сменялись стенаниями и плачем, а под конец эти привыкшие к покорности и смирению прислужницы мужчин с ликующими, восторженными криками бросались к нам, стараясь хотя бы прикоснуться к нашему оружию и одежде. Уткнувшись своими красными от мороза лицами в бока наших лошадей, они орошали конские шкуры обильными слезами. Они дотрагивались до нас, словно для того, чтобы убедиться в реальности нашего существования.

Юноши, равно как и взрослые воины, присматривалась к нам с опаской и интересом. Как правило, пройдя через земли какого-либо племени, мы увлекали за собой сотни добровольцев, причём многие, воодушевившись, предлагали нам всё, что имели: бронзу и серебро, оружие, лошадей и быков.

Одна фракийка, Достея, получившая в войске прозвище Барахло или, ласково, Барахлошка, прославилась тем, что, когда наше войско покидало земли её племени, она трижды пряталась в кибитках, откуда её всякий раз извлекали, чтобы вернуть домой. Под конец эта дикарка приставила кремнёвый нож к своему горлу и заявила командовавшей колонной Скайлее, что, если мы не возьмём её с собой, она перережет себе глотку прямо на дороге.

— А что скажет твой отец? — спросила Скайлея через переводчика.

— А пошёл он вот сюда! — выкрикнула девушка, задрав подол.

Бойцы, ясное дело, загоготали.

Скайлея указала на обоз.

— Спрячься среди этого барахла, — велела она девушке, и та почему-то поняла без перевода.

— Сама ты барахло, — огрызнулась она, и это прозвище прилипло к ней навсегда.

Во время перехода через Стримон стоял столь жгучий мороз, что полоски шкур, которыми были обмотаны кинжалы, отваливались от рукоятей, а оторвать железо от руки при малейшем к нему прикосновении удавалось лишь вместе с кожей. Что, впрочем, ничуть не уменьшало поток новобранцев.

Однажды в ненастный полдень, когда моя лошадь пристроилась рядом с конём Элевтеры, я, старясь перекрыть свист ветра, спросила:

— Почему здешние племена разрешили нам пройти? Союза с ними у нас нет, а наши дары не столь уж ценны для здешних правителей, чьи владения простираются на необозримые пространства, а стада исчисляются десятками тысяч голов. Эти люди не только никогда не враждовали с Афинами, но и вообще в большинстве своём не удалялись от родных мест дальше чем на месяц пути. И не удалились бы, не случись некоторым из них прибиться к нам. Вздумай они укрепить перевалы и блокировать нас на равнинах, нам пришлось бы туго. Но нет, они открыли для нас свои дороги, охотно поделились припасами и даже разрешили цвету своего юношества присоединиться к нашему походу. Почему?

— Потому, — ответила Элевтера, — что они боятся Тесея больше, чем нас.

И я сразу поняла, что она права. Эти варварские вожди нутром чуяли, что будущее принадлежит не им, не вольным владыкам равнин, а городам с их стенами, кораблями, а главное, с возникающей за этими стенами странной системой народоправства.

— Войско Амазонии пройдёт по землям этих вождей и уйдёт дальше, ничего здесь не изменив. Даже явившись сюда не с миром, а с войной, даже нанеся им поражение, какое мы нанесли Боргесу, мы, по существу, ничего не изменили бы в их жизни. Иное дело — эллины. Если они объявятся здесь, то навсегда. Силой оружия или мирными средствами потомки Тесея сотрут самую память об исконном степном укладе.

Моя подруга, чьё имя означает «свобода», повернулась ко мне и, выдохнув струйку пара, продолжила:

— Беда в том, что помешать этому, как бы мы ни старались, нам не удастся.

Впрочем, я опять забегаю вперёд. Давайте лучше вернёмся на два года назад да вспомним, как был задуман и как готовился поход на Афины.

После того как девы в бессильной ярости проводили взглядом корабли Тесея, на одном из которых уплывала Антиопа, мы вернулись в Курганный город. Все пребывали в растерянности и беспокойстве, как будто упустили нечто куда более важное, чем одну беглянку и несколько десятков чужеземцев. Казалось, произошло событие эпохального значения, но ни одна из нас не могла оценить и осознать его должным образом. Мы попросту не знали, что делать.

Стали распространяться самые невероятные слухи. Кто-то утверждал, будто Антиопа бок о бок с Тесеем выступила против своих сестёр и с оружием в руках прикрывала спуск кораблей на воду. Это, разумеется, означало, что бежала она по доброй воле и является изменницей.

Другие с пеной у рта доказывали, что Тесей убил нашу бывшую царицу, чтобы доставить её тело в Афины как военный трофей. Кем-то была выдумана байка о том, будто бы Тесей с Антиопой замышляли убить Элевтеру, но вынуждены были спасать свои жизни, когда этот гнусный заговор раскрылся.

Когда все эти версии произошедшего прозвучали на собрании, воцарился хаос. Помнится, мои собственные ученицы, Калкея и Арсиноя, так возбудились, что приводить их в чувство мне пришлось арапником.

В пределах Курганного города вместить столь многолюдное сборище могло лишь Великое ристалище под внешними земляными валами, то самое место, где два месяца назад Антиопа сразилась со скифским вождём Боргесом и его братом Арзакесом.

Теперь на этой площади собралось воинство. До самой полуночи велись бесплодные разговоры, и одни слухи распространялись на смену другим. С того самого подиума, где некогда выступали в блистательном ораторском поединке Тесей и Антиопа, мелкие говоруньи несли всякую чепуху относительно случившегося и наших возможных действий. Наконец, дав взбудораженным и растерянным сёстрам выговориться и расчистив себе путь к помосту, слово взяла Элевтера. Воинство приветствовало свою новую командующую, криками побуждая её объявить правду и сплотить народ. Взойдя на каменную твердь, царица обратилась к собравшимся:

— Над нашей царицей Антиопой было совершено гнусное насилие! Под угрозой меча и с помощью своих вооружённых прихвостней бесчестный пират Тесей напал на Антиопу в горах, куда она отправилась, чтобы посовещаться с богами после случившегося у Иссохших холмов, изнасиловал её и увёл с собой. Однако, — с пылом продолжала Элевтера, — то было не единственное и не худшее из злодейств этого неблагодарного клятвопреступника! Ибо он похитил не только честь Антиопы, но и её разум. Среди его пособников имелись кудесники и чародеи, опоившие нашу царицу дурманом, под воздействием какового она отступилась от обычаев своего народа. Антиопа изо всех сил боролась с колдовским снадобьем, но маги Тесея, заключившие союз с Аидом и теми богами, которые ненавидят свободный народ, одержали победу. Терзаемая горестью от осознания своего преступления, наша госпожа пыталась вернуться к нам, своим сёстрам. Но мы, в своей слепоте, — тут Элевтера включила в число виновных и себя, — мы оттолкнули её. В конце концов, не имея сил противостоять вражеским чарам, Антиопа была захвачена врагами и увезена ими за море.

Иными словами, бывшая военная царица тал Кирте объявлялась изнасилованной и похищенной.

Я, конечно, знала, что это вымысел, но войско приняло сказанное за чистую монету. Рёв негодования вознёсся к небесам. В один миг растерянность сменилась праведным гневом и воинской яростью, именуемой «лисса».

Народ шумно требовал отмщения, выкрикивая имя Антиопы как боевой клич и призывая Элевтеру возглавить поход.

В последующие дни версия Элевтеры не единожды получила подтверждение. Рабы, трудившиеся в эллинском лагере, допрошенные под пыткой, слово в слово повторили сказанное царицей. Затем нашлись и свободные свидетели: девы из нашего народа клялись самыми страшными клятвами, будто, находясь на побережье, возле Тесеевых кораблей, видели, как толпа мужчин стаскивала Антиопу с коня, причём та сопротивлялась до последней возможности, хотя и была опоена снадобьем, лишающим разума и воли.

Через некоторое время с востока пришло тревожное сообщение: корабли пирата Тесея, вместо того чтобы плыть к дому, удалившись от нашего берега, направились к Колхиде и реке Фасис. Там, как доносили гонцы, эллины выменивали на свои товары халибское железо, зерно царских скифов и кавказское золото. Утверждалось, будто в каждой стране Тесей всячески похвалялся своей добычей, что необычайно возвышало его в глазах тамошних жителей, тогда как наш народ рисовался беспомощным и никчёмным.

К северу от Курганного города находится возвышенность, холм Ареса, на котором, в специально сооружаемом для такого случая шатре, собирается Совет для обсуждения вопроса об объявлении войны. Именно туда спустя десять дней после побега Антиопы направилась Элевтера, сопровождаемая соратницами, среди которых была и я. По прибытии мы расчистили площадку и разбили шатёр Совета. Остальные ещё не подъехали, и вышло так, что в какой-то момент мы с Элевтерой оказались в шатре рядом. Душа моя страдала, и от неё это не укрылось.

— Ну-ка, выкладывай, что тебя гложет, — велела она.

Я повиновалась и сказала ей прямо:

— Ты обманула народ, публично возгласив ложь. Антиопу никто не насиловал, и тебе это известно. Она убежала сама, хотя и не вполне по доброй воле. Это ты вынудила её к этому, послав за ней две сотни бойцов. Ты хотела убить её!

Остальные сёстры замерли: моя вспышка повергла их в изумление. Громко, чтобы слышали все, Элевтера ответила:

— Селена, не раздражай меня своим глупым, детским негодованием! Для каждой взрослой женщины очевидно, что Антиопа должна была умереть. И я, разумеется, не могла не принять соответствующие меры. Другое дело, что мною была допущена ошибка. Я недооценила силу воздействия её личности. Не предусмотрела, что она может нагнать страху и на две сотни.

Моя старшая подруга встретилась со мной взглядом, подобного которому я никогда раньше не видела.

— Пойми, Селена, в тот самый момент, когда наша военная царица потребовала от нас пощадить поверженного врага у Танаиса, она сама обрекла себя на гибель. Для неё это было очевиднее, чем для кого-либо иного. Вопрос заключался только в месте, времени и способе смерти. Что плохого в том, чтобы пасть от руки своих сестёр? Народ оплакал бы её, воздав ей посмертные почести как царице. При этом удалось бы обеспечить соответствующую обычаю преемственность власти. Что ни говори, лучше наследовать мёртвой царице, чем свергнутой. А главное, все наши сложности остались бы внутри племени и враг не прознал бы о имевшихся среди нас разногласиях. Иное развитие событий — побег Антиопы или захват её в плен эллинскими пиратами — было крайне нежелательным. Увы, случилось как раз то, чего допускать было нельзя. Но и это, о, подруга, не самая большая беда. Беда в том, что Антиопа отвергла нас не из любви к мужчине (чем я могла бы, в конце концов, восхищаться, ведь в основе любви лежит самозабвенная страсть), но потому, что её сердце отказалось от нашего образа жизни, от самой нашей сути. Она назвала нас дикарями. Она возненавидела наше сообщество как порочное, противное природе и подлежащее осуждению.

В этот момент в шатёр случайно заглянули две ученицы, но, наткнувшись на взгляд Элевтеры, вылетели прочь. Царица снова обернулась, но уже не только ко мне, а и ко всем нам: Стратонике и Скайлее, Алкиппе и Главке Сероглазой, Текмессе, Ксанфе, моей сестре Хрисе, Электре, Адрастее и Пантаристе.

— Антиопа считает, что Тесей превосходит нас. Она утверждает, что его путь достойнее нашего. И раз уж ты, Селена, так высоко ценишь истину, вот тебе ещё одна: если народ узнает, что произошло на самом деле, это сокрушит его. Сомневаешься? Тогда попробуй, выступи публично и открой всю правду. Объяви, что никакого насилия, колдовства, принуждения и похищения не было и в помине! Пусть все знают, что бывшая военная царица тал Кирте, слава и оплот своего народа, носила ребёнка от Тесея! Что она бежала с ним, чтобы родить эллинского младенца в Афинах. Попробуй, расскажи им. Знаешь, что будет? Тебе не поверят. Точнее, сделают вид, будто не поверили. Тебя убьют на месте, ибо в глубине души все будут знать: сказанное тобою — правда. Но они не желают знать эту проклятую правду, ибо для них она непосильна. Поймите, — воззвала Элевтера к подругам, — именно чистота наших обычаев делает тал Кирте уязвимыми. Незапятнанные сердца легче всего поддаются совращению. Та же зараза, что погубила Антиопу, может уничтожить и других. Поэтому я говорю народу только то, что ему понятно и доступно. Враг надругался над Антиопой, овладев её телом и её душой. Собственно, так оно и произошло, только в несколько иной форме. Но это уже неважно.

Я хотела было возразить, однако Элевтера не позволила.

— Ты слишком многому научилась у эллинов, Селена. Ты слишком долго прожила среди лавочников Синопа, прониклась их духом и отвратилась от естественной простоты жизни тал Кирте. Вот почему ты приняла сторону Антиопы. Вот почему ты, как и она, нашла себе любовника среди эллинов и отдала себя ему, как она — Тесею. Ты лишила меня своей привязанности, Селена, ибо не просто завела любовника, а полюбила его более всех прочих.

Элевтера отвернулась, и я вдруг поняла, что утрата любви Антиопы (а возможно, и моей) поразила её до глубины души. Будь она не столь грозной, мне, наверное, даже стало бы её жаль, но нельзя же относиться с жалостью к львице!

За пологом послышались голоса, и в шатёр вступили старейшины. Застав Элевтеру и её сподвижниц за спором, они, щадя наше достоинство, помедлили у входа, делая вид, будто ничего не заметили. Спохватившись, мы спешно привели себя в порядок, после чего члены Совета заняли свои места. Их было семнадцать, включая мужчин, возглавлявших отряды меотов и гагаров. Главенствовала, как старшая по рангу, мирная царица Ипполита.

Всех членов Совета сопровождали оруженосцы, поставившие перед каждым из них низенькие жертвенники на четырёх ножках, которые у тал Кирте называют курильницами. Насыпав сверху по кучке ароматных трав, они зажгли эти холмики и удалились.

Старейшины, сидевшие скрестив ноги, некоторое время обмахивались, направляя к себе струйки благовонного дыма и вдыхая их. Никто не заговаривал: каждая из предводительниц мысленно беседовала со своим духом, в то время как жрица, нараспев произнося заклинание, призывала богов наставить и вразумить собравшихся. Воздух в шатре стал голубоватым от густого дыма. Наконец по взгляду, брошенному Ипполитой на Элевтеру, та поняла, что может начать.

Элевтера заговорила со своего места, продолжая сидеть в кругу предводительниц. В отличие от торопливых эллинов, сразу излагающих суть дела, она сперва вознесла молитвы за благополучие свободного народа, покаялась в просчётах, допущенных ею в роли командующей, и попросила небеса о наставлении и руководстве в грядущем.

Члены Совета смотрели куда угодно, только не на неё. Они будто бы не замечали говорящую, хотя в действительности не упускали ни одного её слова, ни одного жеста. В то время как они, обмахиваясь ладонями или вороновыми крыльями, пропитывались ароматом очищающих курений, Элевтера перешла к вопросу об Антиопе и той утрате, которую понёс народ. Отметив, что среди сестёр поселились растерянность и разброд, и осудив тех, кто пытается игнорировать или недооценивать сей прискорбный факт, наша военная царица, говоря спокойно, но с нажимом в нужных местах, перешла к главному.

— Бегство Антиопы представляется мне событием огромного значения, угрожающим самому существованию нашего народа. Как подсказывает мне сердце, это самое значительное поражение тал Кирте с тех пор, как славнейшие защитницы нашей чести пали в бою с Гераклом. Оно опасно не только тем, что подрывает дух нашего народа, но, может быть, в большей мере тем, что воодушевляет и окрыляет наших врагов. Жители степей суеверны. Многие сочтут историю с Антиопой свидетельством того, что мы лишились благоволения небес, что вместе с пропавшей царицей мы лишились «эдор», сути нашего могущества. Степные вожди расхрабрятся и — может быть, не сразу, может быть, не прямым наскоком — непременно попытаются испытать нас на прочность. Набеги на наши рубежи, угон наших табунов — всего этого следует ожидать в не столь уж отдалённом будущем. Нельзя забывать и о наших врагах за морем, гиттитах, армянах, мидийцах и каппадокийцах, не говоря уже о пеласгах и эллинах, которые соберутся, словно волчья стая, привлечённая запахом крови. Наши недруги сочтут нас уязвимыми и захотят испытать нас. Если мы промедлим с ответом, они обрушатся на нас всем скопом. Помните, они ненавидят нас больше всех прочих, потому что мы воплощаем то, чего они боятся больше всего на свете: женщин, независимых от мужчин. Чтобы возбудить их злобу, нам нет нужды нападать на них. Само наше существование вызывает у них враждебность, ибо оно вдохновляет их жён, сестёр и дочерей добиваться свободы. Будь у них такая возможность, они с радостью выпили бы нашу кровь. И удерживает их от этого лишь сила нашего оружия. С течением времени отсутствие Антиопы будет ощущаться всё более остро. Никто из нас не обладает всеми присущими ей качествами. Я, например, прекрасно понимаю, что мне до Антиопы далеко. Я воительница, но не царица. Среди всех нас равной Антиопе являешься лишь ты, почтенная Ипполита, однако, уж прости мне мою прямоту, возраст не позволяет тебе должным образом исполнять её обязанности. Послушайте же, о, старейшины и сёстры, что подсказывает мне сердце. Народ тал Кирте обладает множеством несравненных достоинств, но у нас имеются и недостатки. Главнейший из них — мы не действуем сами, а реагируем на чужие действия. Да и то после долгих обсуждений, испрашивания совета у предков и небесных знамений. Наши враги ничего подобного не делают: они действуют! Таков и Тесей. Он самый деятельный из всех наших недругов. Он не только постоянно строит козни и вынашивает коварные планы, но и стремится воплотить их в жизнь. Нам, тал Кирте, есть чему поучиться у врагов. Например, стоит позаимствовать у них умение повиноваться вождю, использующему не только силу, но и хитрость, вождю, чья железная воля ведёт народ от победы к победе. Когда мы девочками играли в войну, разве мы воспринимали себя как кротких ланей? Нет, как львиц! Но я бы предпочла иметь войско из оленей под командованием льва, чем львиную рать под началом лани!

Тут Элевтера умолкла, почувствовав что её пламенная речь огорчила старейшин, ибо они истолковали её как посягательство на расширение полномочий, а возможно, и на абсолютную власть для себя одной. Почувствовав это, Элевтера умерила свой пыл и заговорила спокойнее:

— Так вот, сёстры, что я предлагаю, внимая голосу своего сердца. Поскольку моего опыта и способностей недостаточно для полноценного исполнения обязанностей военной царицы, позвольте мне разделить этот пост с Ипполитой. Пусть вместо мирной и военной цариц, наделённых разными полномочиями, у нас будут две равноправные предводительницы. Должность же мирной царицы надлежит упразднить. Таким образом, почтеннейшая, — здесь Элевтера обратилась к первенствующей на Совете напрямую, — твоя мудрость, твой опыт, твоя прозорливость смогут, соединившись с моей энергией и страстью, послужить свободному народу наилучшим образом. Может быть, из нас двоих и получится некая замена Антиопе. Во всяком случае, мы сумеем заменить её на то время, пока силой оружия не отобьём у наших врагов и не вернём домой.

Это предложение было встречено одобрением, и Элевтера, воодушевлённая первым успехом, продолжила речь, призывая к походу на скифов Железных гор и их союзников, причём не в одиночку, но в согласии с другими народами, которые ненавидят Боргеса и желают его падения.

— Это повелось со времён Геракла. Давайте свершим это теперь, пока мы ещё сильны и дух наш высок, ибо наши враги понимают только язык оружия.

Высказывались и другие члены Совета. Некоторые поддержали предложенный Элевтерой курс на войну, другие рекомендовали проявить сдержанность. Мирной царице был тогда шестьдесят один год, её волосы цвета железа ниспадали косой до пояса. Именно её слово, как слово самой старшей в Совете, имело наибольший вес. Никакое решение не могло быть принято против её воли, тогда как одобренное Ипполитой предложение почти наверняка одобрялось и большинством остальных.

На сей раз Ипполита предпочла высказаться не словами, но знаками. Она указала на Элевтеру:

— Я слежу за нашей сестрой, чьё имя означает Свобода, с самого её детства, с тех пор, когда она ещё умещалась в чаше курильницы. И всегда сердце говорило мне: эта дева, как ни одна другая из её поколения, радеет о чести, ставя её превыше любви, счастья и самой жизни. Ей нет равных на бранном поле, она никогда не склонится перед чужой волей и навечно останется вернейшей поборницей достоинства и блага свободного народа.

По мере того как говорили руки Ипполиты, старейшины кивали, признавая справедливость сказанного. Элевтера сидела неподвижно, с непроницаемым, как камень, лицом.

— Тем не менее, — продолжила Ипполита знаками, — я обнаружила, что нашей сестре недостаёт умеренности и умения владеть собой, она легко поддаётся гневу, своевольна, упряма и вспыльчива. Как жеребёнок, она бросается в галоп и грызёт удила на каждом шагу. В мирное время за ней необходим пригляд, в противном случае столь пылкая натура может подвигнуть народ на опрометчивую авантюру.

Потом Ипполита перешла на слова.

— Однако сейчас время отнюдь не мирное.

Старая царица встала, сняла с шеи вороново крыло, знак сана жрицы Ареса, и, подойдя к Элевтере, закрепила этот талисман у той на шее. Со слезами на глазах молодая женщина преклонила колени перед многоопытной и мудрой предводительницей.

— Я поддерживаю твоё назначение военной царицей, дитя, — молвила Ипполита, — и принимаю предложение совместного командования. Возьми это вороново крыло в знак того, что мы становимся не мирным народом, но воинским сообществом.

Возложив руку на голову Элевтеры, она воздела другую ладонью вверх и возгласила:

— Я благодарю тебя, Арес, бог войны и прародитель нашего племени, и тебя, Великая Мать, Геката Тёмная Луна, Чёрная Персефона, и всех владык и предков, оберегающих свободный народ, за то, что в час испытания вы даровали ему столь достойную заступницу!

Совет выразил единодушное одобрение, после чего обе командующие уселись рядом, причём посох остался у Ипполиты. Долгое время старейшины обмахивались, выдыхали дым и хранили молчание. Наконец Ипполита выпрямилась и продолжила речь:

— Воительницы нового поколения, — обратилась она к Элевтере и соратницам. — Я одобряю ваш военный план с одной оговоркой: он недостаточно масштабен. Война — война опережающая — необходима. Но нам недостаточно развернуть боевые действия вдоль границ, чтобы сбить гонор с соседей-конокрадов. Нет, тал Кирте должны нанести смертельный удар по тому государству и тому монарху, который поставил под угрозу само наше существование. Я имею в виду Тесея. Я имею в виду Афины.

Члены Совета разразились одобрительными возгласами.

— Отчасти именно моя глупость стала причиной нынешнего положения, — произнесла Ипполита, намекая на то, что некогда отдала свой пояс девственности Гераклу. — Пусть невольно, я всё же стала виновницей последовавшего за этим избиения защитниц тал Кирте. Из-за излишней уступчивости, проявленной мною два десятилетия назад, эллины возомнили себя великими героями и чуть ли не богами, которые вправе навязывать свой уклад кому угодно. Я признаю за собой эту ошибку и прошу разрешения попытаться хоть в какой-то мере исправить её последствия. Да овладеет нами священный гнев, как должно было случиться тогда! Да пребудет с нами Арес, коего следовало призвать тогда! Да разразится война, которую следовало начать тогда! На Афины! Давайте затравим и прикончим зверя в его же логове!

— Ай-я! Ай-я! — зазвучали восторженные восклицания членов Совета.

Воодушевление охватило всех, даже самых трезвых и умеренных старейшин.

За стенами шатра к тому времени уже во множестве собрались воительницы, и, когда глашатаи сообщили им решение Совета, к небу вознёсся оглушительный рёв.

Поднявшись и увлекая за собой старейшин, обе царицы появились под тёмной луной, каковая являет собой лик Гекаты Перепутья, владычествующей над дорогой в Аид. Поднявшись на помост, Ипполита рассказала о ходе совещания и выработанных планах, вызвав новую волну одобрения. На глазах Элевтеры брошенная ею искра разгоралась, превращаясь в настоящий пожар.

— Что касается кочевых племён, возглавляемых мужчинами, — продолжила Ипполита, — то я предлагаю не только не начинать с ними войну, но, напротив, привлечь их к участию в нашем общем деле. Я сама поведу переговоры с массагетами и тиссагетами, таврами, меотами, гагарами, мезами, карами и каппадокийцами. Я свяжусь с колхами, халибами, иссидонами, фригийцами, ликийцами, троянцами, дарданами, сайями, андрофагами, горными армянами, моссуноками, траллами, стримонами, фракийцами, царскими скифами и скифами Медной реки. Ручаюсь, все они откликнутся на мой призыв в расчёте на возможность обогатиться добычей и славой. Ручаюсь, даже скифы Железных гор будут сражаться на нашей стороне. Они пронесутся по равнинам, как степной пожар!

Воительницы выразили свой восторг и согласие вознёсшимися к лику Тёмной Луны криками «Антиопа! Антиопа!».

Чтобы сплотить союз и собрать войска, потребовалось время, и вот спустя два года союзные силы сосредоточились на берегу скованного льдом Боспора Киммерийского, приготовившись к выступлению. Орда в двести тысяч человек приблизилась к полосе льдов, пригнанных в пролив ураганными ветрами из Великой Скифии. Обычай требовал, чтобы переправа началась по свершении ночного жертвоприношения Кибеле и Азии, но возбуждённых юных воительниц и особенно конные отряды племён Лисьей реки было не удержать.

Они устремились на ледовое поле, развлекаясь «макронессой» — конной игрой с обёрнутым в бычью шкуру черепом. Всадницы отбирали его друг у друга, перекидывали из рук в руки. Они предавались этой лихой забаве, пока не добрались до противоположного берега. Основные силы дожидались у кромки льдов. Я сидела на Рассвете, держа в поводу Сучка и Дрозда. Первый был навьючен постельными принадлежностями, доспехами и запасным оружием, а грудь его, для защиты от студёных ветров, покрывала попона из медвежьей шкуры. Дрозд был защищён попоной из лосиной кожи и собольего меха, поверх которой находилась вьючная рама с нагруженными на неё мешками с сушёным овсом и рожью, одеялами, кольями и верёвками, а также бычьими и козлиными шкурами, которыми предстояло спасать животных от лютого холода по ночам.

Оба коня, как и Рассвет, имели наголовья, оберегавшие глаза от слепящего блеска снега и нанесённого ветром льда. Заготовленное впрок мелко порубленное мясо было упаковано в надёжно запечатанные мешки из барсучьих кишок.

Я сидела в седле из волчьей шкуры; щит в форме полумесяца висел позади левого бедра. На щите красовался мой боевой тотем, сработанный из золота в обрамлении из слоновой кости, — Селена Ясная Луна. Вокруг него помещались талисманы, амулеты и памятные знаки, отмечавшие каждую вылазку, каждый бой, в каких мне довелось участвовать, и являвшие собой, таким образом, вехи моей жизни — с того самого момента, как мне было позволено выступить против врага. Их магическая сила призвана оберегать меня от опасности и помочь стяжать ещё большую славу. В соответствии с обычаями тал Кирте ни один из этих оберегов не был ни изготовлен мною, ни куплен. Все они представляли собой боевые трофеи либо подарки возлюбленных и подруг. Такие же, какие преподносила им я.

На правом боку Рассвета висел колчан с луком и стрелами, выполненный из оленьей кожи, с клапанами из лисьего меха, расшитый иглами дикобраза и украшенный лентами из горностаевого меха. В колчане у меня имелось двадцать семь превосходных стрел, а ещё сорок таких же, запасных, были навьючены на Сучка. Каждую стрелу с идеально прямым древком я изготовила собственными руками.

Мой лук, имевший в длину три локтя, состоял из рога и ясеня, а покрытое шкурой вепря место для хвата окаймляла отделка из янтаря и гагата.

Древко смертоносного копья украшали шесть ястребиных перьев в память о боевых подругах, ушедших в иной мир. Висевшая у меня за спиной торба из оленьей кожи была расписана символическими знаками, а семь прикреплённых к ней скальпов трепыхались на ветру, как кисточки.

Мои крепкие сапоги из бычьей кожи были огнеупорными. Штаны из волчьей шкуры с мехом внутрь я утеплила ноговицами из оленьей кожи. Вдоль швов тянулись полоски меха с вплетёнными в них двумя десятками оберегов из серебра и электра. Все они представляли собой изображения богов и героинь, попечению коих вручала я мою душу. Моя талия была семь раз обёрнута «звёздным поясом», подарком Элевтеры, грудь прикрывала подбитая лисьим мехом толстая шерстяная безрукавка, поверх которой я надела непромокаемый полушубок из медвежьей шкуры с капюшоном, отороченным мехом белой куницы.

Перекинутая через правое плечо шкура чёрной пантеры с головой свисала на спину. В её складке имелся карман, в котором я держала тряпицы для женских надобностей. Голову мою покрывала подбитая бобровым мехом шапка-ушанка из оленьей кожи с плетённой из конского волоса маской для лица, чтобы уберегаться от стужи и снежной слепоты.

Мой боевой топор не висел, как у других, за спиной, но лежал поперёк колен в чехле из шкуры антилопы.

Мороз сделал Рассвета таким косматым, что оба кулака по запястье утопали в его шерсти, и я, вцепившись в неё, наверное, могла бы висеть на боку моего коня на полном скаку.

Рядом со мной стояли другие воительницы. Небеса не могли не дивиться численности, великолепию и горделивости этого невиданного ранее войска.

Планом Элевтеры и Ипполиты предусматривалось оставить треть наших сестёр дома для охраны стад и становищ, но то была нелёгкая задача. И бойцы, и ветераны, и юные ученицы тысячами присоединялись к походным отрядам, и прогнать их не имелось ни малейшей возможности. Я была там, когда кланы Титании выстроились перед проливом. Не дожидаясь приказа, они подожгли факелами свои палатки и кибитки, приняв твёрдое решение избавиться от всего, что не было необходимо в походе. Сей благородный порыв поддержали кланы Ликастеи, после чего их примеру последовали не только остальные тал Кирте, но некоторые из массагетов, скифов, тавров и кавказских горцев. Когда клубы дыма взметнулись к небу, войско единым духом затянуло гимн Аресу Мужеубийце.

Победа или смерть!

Победа или смерть!

Нет иного исхода!

Победа или смерть!

Столь великие богатства, обратясь в дым, возносились к небу, что иные из прибившихся к войску купцов, не в силах этого вынести, метались между шатрами в тщетных попытках спасти самое ценное. Воительницы покатывались со смеху, отовсюду слышались ехидные восклицания. Торговцы ныряли в огонь и выскакивали обратно в дымящихся плащах, с опалёнными бородами, торжествующе ухватив медную кастрюлю с длинной ручкой или запачканный сажей мезский ковёр.

Но тут зазвучал рог, и первые кони ступили на ледовое поле. В авангарде двигался созданный по приказу Ипполиты «отряд Антиопы», перед которым вели Хлебокрада в боевой сбруе, но с пустым седлом. Предполагалось, что, когда этот отряд выстроится под стенами Афин, наша царица, вняв призыву соотечественниц, спустится, воссядет на своего скакуна и сама поведёт нас в бой.

Я заняла место в боевых порядках нашего племени, Ликастеи, между Стратоникой и моей сестрой Хрисой.

Никогда прежде моему сердцу не было так тесно в груди. Мне даже пришлось вцепиться обеими руками в конскую шкуру, чтобы не потерять сознание. Взгляд мой выискал находившуюся во главе походной колонны Элевтеру. Конечно, она была права: тал Кирте слишком долго не воевали по-настоящему, а ведь мы, дочери Ареса, сотворены именно для войны. «Жить в мире — значит изменить себе, так давайте же вернёмся на стезю величия!»

Грянули боевые кличи, и войско двинулось через лёд. Перед моим мысленным взором промелькнул образ Дамона, но я изгнала его из своих дум с ненавистью и презрением. Кто он такой для меня, если не демон (о чём говорит и его имя!), опутавший своими чарами моё сердце, чтобы я отступилась от своего народа! Пусть же он падёт под моей секирой, а его нечистую душу заберёт Тартар!

Шеренга за шеренгой двигалось войско через замерзший пролив, и любая из нас, посмотрев налево и направо, преисполнялась немыслимой гордости от осознания себя частицей столь великой и грозной силы. Я глянула на Стратонику — она плакала. Это удивило меня, но я промолчала. Лишь на том берегу, когда наше и без того немалое войско возросло ещё больше, соединясь с ордами тавров северной степи, рифейцев и скифов Железных гор, я приблизилась к Стратонике и спросила:

— Сестра, почему у тебя полились слёзы, когда войско ступило на лёд?

Хриса, державшаяся по другую сторону от нашей подруги, услышав мой вопрос, подъехала поближе. Она тоже хотела услышать ответ.

Обведя жестом приморскую равнину, покрытую несчётными ратями, Стратоника сказала:

— Несравненное величие наших сил, равно как и дерзновенность задуманного нами похода породили у меня мысль о том, что ни одна из тал Кирте не вернётся сюда такой, какова она сейчас. Даже если небеса и даруют нам победу, той жизни, которую мы знали, пришёл конец.

Я похолодела. Да и на сестру мою, похоже, слова Стратоники произвели такое же воздействие. Некоторое время мы ехали молча. Потом Хриса горделиво выпрямилась на ледяном ветру и заявила:

— Пусть же Аид заберёт меня в сражении под вражескими стенами, ибо никакая другая жизнь, кроме той, которую я знаю и люблю, мне не нужна!

Книга седьмая

АФИНЫ

Глава 22

НАШЕСТВИЕ

РАССКАЗ ДАМОНА

Первыми в Аттику вторглись племена фракийцев Лисьей реки, численностью около трёх сотен. Поджигая усадьбы, они пронеслись по Афидне и Гекале и обогнули предгорья Парнета, разорив Пеониды и другие незащищённые города и деревни. В то же самое время отряды синдиков и аланов, ударив со стороны Фив, перевалили через Киферон близ Элевтер и Ойно и прорвались через ущелье Парнет-Эгалы к Ахарнам. Случилось это тринадцатого мунихиона[12], через два года и семь месяцев после того, как корабли Тесея были вынуждены покинуть стоянку у Курганного города, увозя домой Антиопу как невесту нашего царя.

Принимая во внимание огромность сил, обрушившихся на нас, следовало предположить, что мы давно и упорно готовились к обороне. Ведь собрать подобное войско скрытно, так, чтобы слухи об этом не просочились к противнику, решительно невозможно. Но если кто-то считает, будто все эти два года в Афинах не жалели усилий, дабы подготовить город и государство к неминуемому вторжению, то он заблуждается. Напротив, сотни сообщений и донесений о готовящемся в Амазонии походе с участием всех степных народов отметались нами как вздорные выдумки. Каждый новый корабль приносил всё более тревожные вести, однако афиняне упорно считали их не более чем страшными сказками, вымыслом, пригодным для того, чтобы пугать непослушных детей. Сам невиданный размах замышлявшейся против нас войны являлся в наших глазах первейшим доводом в пользу недостоверности поступавших сведений.

И вправду, кто мог поверить, что племена диких степных кочевников, постоянно враждующие между собой, способны забыть раздоры и распри, объединиться и, бросив родные края, посреди зимы, в лютый холод отправиться в трёхмесячный поход через враждебные территории в землю, находившуюся, по их представлениям, на краю света? И всё это — ради того, чтобы вернуть домой одну-единственную женщину, сбежавшую с возлюбленным? Такого просто не может быть!

Разумеется, друзья мои, я предвижу следующий вопрос. Действительно, донесениям из таких мест, как Херсонес, находящийся в двенадцати тысячах миль от Афин, и даже из Фракии, расположенной в четырёх тысячах стадиев, можно было и не доверять ввиду их чрезвычайной отдалённости. Но ведь амазонки в состоянии проделывать по восемьсот стадиев в день! Неужто наши союзники в Фессалии и в Фивах не предупредили власти Афин о грозящей опасности?

Я отвечу на это так. Эллинский стратег, наверное, попридержал бы передовые отряды до сбора основных сил, но амазонки и скифы вели войну по-другому. Едва их первые конные патрули добрались до границы, как началась свирепая вакханалия грабежей. Удержать степную вольницу не могли никакие приказы: дикие всадники прибирали к рукам всё имевшее хоть какую-то ценность, а остальное предавали огню.

Почему, например, фиванцы не предупредили нас о наступлении? Очень просто: основные силы врага ещё не добрались до Фив, а конные шайки уже ушли далеко вперёд. И то сказать, стоило ли тратить время и силы на штурм обнесённого каменными стенами города? Куда проще оставить его в тылу, заставить сдаться, уморив голодом, или взять и разорить на обратном пути!

На второй день из города выступила афинская кавалерия, если можно так назвать наспех собранный отряд ополченцев, составленный в значительной степени из знатных бахвалов, больше привычных красоваться, а не воевать. Мы с Филиппом выехали вдвоём, сами по себе. В тот же день нам удалось увидеть несколько небольших отрядов кочевников. Первыми появились уроженцы Кавказа, ближе к вечеру — выходцы из Великой Скифии. Мы с братом пустились наутёк, хотя, по правде сказать, нами грабители совершенно не заинтересовались. Всё их внимание было сосредоточено на сельских усадьбах, где можно было поживиться скотом и скарбом. Шайки состязались в удальстве и жестокости — жгли и разоряли окрестности под хохот и улюлюканье своих товарищей. При этом одни старались опередить других и, покончив поскорее с одной деревней, мчались разорять следующую.

Опасность была нешуточной, ибо численность противников и поразительная скорость нападения привели к тому, что степняки стали хозяевами окрестностей прежде, чем власти успели предупредить сельское население об опасности. Теперь нашим соотечественникам приходилось бежать в Афины, причём не по безопасным дорогам, а по территории, где уже вовсю хозяйничал враг.

Однако сложность заключалась не только в этом. Крестьяне не желали покидать свои дома. Вы, друзья мои, хорошо знаете, что за народ крестьяне Северной Аттики, возделывающие мотыгой каменистую почву, пасущие коз да промышляющие зайцев. Они прижимисты, упорны и настолько привязаны к своей земле, что легче сдвинуть с места Олимп, чем такого упрямца. День-деньской мы с Филиппом носились от усадьбы к усадьбе, предостерегая насчёт скифов, но многие хозяева предпочитали укрепить свои дома и засесть там со всеми домочадцами, чтобы отразить налёт грабителей или умереть. По части упрямства эти неотёсанные мужланы превзойдут любого мула.

Какие только доводы не приводили мы с Филиппом, ссылаясь и на Тесея, и на всех местных богов и героев! Без толку. Крестьяне вознамерились защищать свои грядки с чесноком и луком до последнего вздоха, видимо надеясь отразить нападение вооружённых до зубов воинов степей с помощью лопат, мясных крючьев, а то и голыми руками.

Когда к закату мы добрались до усадьбы моего брата, оказалось, что нас опередили. Налётчики, скифы Медной реки, подчистили там всё вплоть до голого камня, оскальпировали двух попавшихся им в руки работников, а невесту Элиаса бросили в высохший колодец и ради забавы швырялись в неё камнями, пока им это не надоело. К счастью, с ней всё обошлось: порезы и синяки не в счёт.

На рассвете второго дня мы увидели амазонок. То были не знакомые нам племена Ликастеи и Фемискиры, но Кадисия и Титания. Они пронеслись на юг, то ли к городу, то ли к Южным перевалам. В Ахарнах, где мы пытались организовать из мелких арендаторов боеспособные отряды, орудовали в основном не они, а скифы.

Теперь местные жители поняли, что пришла настоящая беда, однако ими овладела новая дурь. Они ни в какую не желали уходить в город с его непонятными для них нововведениями, а вместо этого предпочитали укрываться в укреплённых имениях крупных землевладельцев.

Медлительность, неповоротливость и упрямство обошлись сельским жителям очень дорого: их дома превратились в смертельные ловушки, а беженцев скифы перехватывали и истребляли на дорогах, учиняя над ними зверские расправы. Черепа насаживали на колья, содранную кожу прибивали к деревьям. Те несчастные, которые надеялись спрятаться в погребах или амбарах, быстро убеждались в том, что скифов таким нехитрым способом не провести. Захватчики рьяно обшаривали все закоулки и вылавливали всех, кто надеялся отсидеться. Достаточно было выудить одного, и он, подвергнутый пыткам, выдавал всех остальных, хотя самого его это, разумеется, не спасало. Мы встречали людей, оскальпированных заживо или выпотрошенных и брошенных умирать с вывалившимися кишками.

Скиф не удовлетворится тем, что сорвёт с пальца кольцо или даже отрубит палец: дабы завладеть кольцом, он отсечёт руку по плечо, а ради серьги из уха отрубит голову. Трупы несчастных кочевники бросают бродячим псам, во множестве сопровождающим свирепые шайки. Не стоит пытаться обмануть грабителей, спрятав драгоценности в заднице или, как пробуют некоторые женщины, в иных интимных местах. Добром это не закончится.

Что касается меня, то главной моей заботой было спасение отца и его домочадцев. Эти стариканы — мастера прятаться, а по упрямству им и вовсе нет равных. Мне пришлось связать его по рукам и ногам и, не обращая внимания на яростную брань, затащить на колесницу. Потом я взялся за моих дядюшек и их людей, на которых, по крайней мере, оказали определённое воздействие если не мои доводы, то вид соседских амбаров, подожжённых фракийцами.

Сам я особых ценностей за городом не имел и из личного имущества больше всего переживал за жеребёнка по кличке Ковыляка, которого надеялся подготовить к скачкам с помощью превосходных наездниц из соседней усадьбы, двенадцатилетних сестёр Гайи и Майи. Посадив Гайю на Ковыляку, а её сестру — на другую лошадь, я велел им скакать в город. Но у холма Каменного Дуба, как сообщили мне впоследствии, девочки наткнулись на амазонок и, завидев этих воительниц с расстояния в два стадия, позабыли обо всех своих обещаниях. Они помчались прямо к воительницам. Амазонки приняли их радушно, как принимали десятки и сотни других девушек, поддавшихся их грозному очарованию. Для своей земли, своих богов и своих родичей эти девы были потеряны.

Война ужасна всегда, но подобная война ужасна вдвойне. Население пребывало в состоянии паники, ибо, помимо силы и жестокости врага, их устрашали «лисса» и «аутера» нападавших, тот боевой экстаз, который не только делал амазонок несравненными воительницами, но и воздействовал на наших дочерей и жён, как зов луны на лунатиков. Мужчины не находили себе места, детишки, чувствуя неладное, плакали ночи напролёт.

В последующие три дня никто не сомкнул глаз. Гонцы, объезжавшие округу, валились из седел от изнеможения, но, едва придя в себя, мчались дальше. Люди вооружались для защиты города. То была не настоящая армия, а всего лишь ополчение, собранное из лавочников, ремесленников, виноделов да окрестных крестьян. Иные не имели другого оружия, кроме вил да серпов. Лишь знатных мужей, умевших ездить верхом и сражаться, можно было назвать воинами, однако как раз их не удавалось удержать в строю. Чем серьёзнее становилась угроза, тем сильнее порывались они защищать не город, пропади он пропадом, а собственную крепость. Даже те отпрыски благородных семей, которые считались друзьями и верными соратниками Тесея, в первую очередь беспокоились о своих владениях и оставшихся там родных и близких.

В конечном счёте для обороны Афин удалось найти всего полторы тысячи конных воинов. Мы с Филиппом присоединились к ним на третий день. Тесей вывел этот отряд, состоявший из хорошо вооружённых и дисциплинированных бойцов, за городские стены — навстречу приближающемуся врагу. Как скоро выяснилось, в конном бою мы не являлись для амазонок достойными соперниками.

На равнине близ Фрии наш отряд из шестидесяти всадников столкнулся с двумя амазонскими крыльями в составе тридцати воительниц. Вооружённые мечами и копьями, мы выстроились для боя, но наши противницы из племени Титании, в знак величайшего презрения, выслали против нас ещё не посвящённых в воительницы девочек, атаковавших нас с луками и секирами. Не приближаясь на расстояние, позволявшее поразить их нашим оружием, они атаковали в конном строю, выпуская на скаку по три стрелы: первую с максимального расстояния, вторую почти в упор, третью — уже уносясь из-под ответного удара. Если хоть одна стрела попадала в цель и раненый выпадал из нашего строя, на него набрасывали аркан, оттаскивали в сторону, зарубали секирами и скальпировали.

В городе люди трудились не покладая рук, наспех надстраивая стены, насыпая валы, заготавливая метательные снаряды и сооружая боевые машины. Дороги, ведущие к морю, были заполнены беженцами. На прибрежной полосе между Фалероном и Марафоном мужчины сажали жён, матерей, сестёр и детей на корабли, лодки, лодчонки, плоты — на всё, что только могло держаться на воде, дабы переправить в Эвбею. Судёнышки сновали днём и ночью, увозя слабых и больных. Тех, кто мог сражаться, но норовил дезертировать, перехватывали на берегу стражники Тесея.

На шестую ночь население Афин, точнее, та его часть, которая осталась в городе, собралась перед храмом Гефеста. Ливень превратил площадь в настоящее болото. Я прибыл на место, когда толпа уже собралась, и могу с уверенностью заявить, что в жизни не видел такого буйства. Озверевшие от страха и ярости люди требовали выдачи Антиопы.

— Вышвырнуть эту суку из города! — орало городское отребье. — Отдать её варварам! Все наши беды из-за неё! Пусть убирается к своим родичам-дикарям! В Тартар! Ей там самое место!

Тесей, вышедший к разбушевавшейся толпе, выслушал все эти требования и просто сказал, что Антиопа является его женой и матерью его сына. Граждане вольны изгнать её из города, но если уйдёт она, уйдёт и он.

Это заявление мигом охладило горячие головы. Паникёры и смутьяны прекрасно понимали: перед лицом врага народу необходимо твёрдое и мудрое руководство. Оставшись без царя, они будут обречены на гибель. Характер требований сразу изменился. Никто больше не вспоминал об Антиопе, но все кричали, что народовластие не годится для войны и Тесей обязан взять всю полноту власти в свои руки. Народ единогласно призывал его провозгласить себя автократором, самодержавным правителем.

Тесей отказался.

Площадь кипела, как котёл. Шеститысячная толпа колыхалась и гудела, как море.

Тесей обратился к народу с вопросом: бежать или стоять? Следует ли покинуть родной город, ища спасения в бегстве, или же защищать его?

После этого в людском море разразился настоящий шторм. Сторонники и того и другого решения не только пытались перекричать друг друга, но и прибегали к насилию. На моих глазах Ксенокл, доводившийся мне двоюродным братом, схватил за горло какого-то придурка, в свою очередь осыпавшего его колотушками. Их приятели пытались разнять драчунов и растащить по противоположным концам площади, где собирались их единомышленники.

Трижды предлагал Тесей народу решить судьбу городу, и все три раза толпа отказывалась отвечать, требуя, чтобы он принял на себя верховную власть, а вместе с нею — и бремя единоличного решения.

Царь не соглашался.

Он вынуждал людей самих определять свою судьбу и нести за это ответственность.

Не забывайте: в тот час уверенности в том, что город станут отстаивать, отнюдь не было. Половина горожан, ещё остававшихся в кольце стен, настроилась на бегство, ибо враг пока не отрезал Аттику от внешнего мира. Возможность прорваться и спастись оставалась.

Тесей переиначил вопрос: стоять или бежать?

Ливень продолжал барабанить по площади. Люди были в отчаянии. Некоторые, лишившиеся домов и близких, жаждали свести счёты с жизнью. Другие, находившиеся в таком же бедственном положении, рвались в бой, полагая, что терять им нечего. Иные, сохранившие жизнь и собственность, не желали подвергать их опасности, оказывая сопротивление врагу. Но многие возражали: бежать — значит отказаться и от того, и от другого.

Примерно две пятых населения было рассредоточено по семейным усадьбам и имениям за пределами города. Две тысячи беженцев нашли прибежище на горе Гиметт, ещё больше обосновались на Ардетте, Ликабетте и в крепостях на Парнете. Другие стремились переправиться на Саламин или Трезен или перебраться через перешеек на Пелопоннес. Многие тешили себя надеждой убежать на Сицилию или в Италию, а то даже в Ливию и Северную Африку.

После полуночи прибыли курьеры. Враг захватил последние перевалы через Парнет и Киферон. Элевсин был захвачен, фризийский тракт оказался под контролем неприятеля. Ещё больше страху навело прибытие гонца из Истма. Истм тоже пал, а с ним рухнули все надежды на побег по суше.

Захватчики взяли Аттику в кольцо. Предвидел ли это Тесей? Не затягивал ли он принятие народным собранием решения, пока враг не сделал за него его работу? Впоследствии многие задавали этот вопрос, на который Тесей отвечал только: «Народ сделал правильный выбор».

Может, и так, только к моменту принятия решения выбор у народа оставался один.

Остаться и сражаться!

Защищать город!

Дабы придать решению большую убедительность, Тесей потребовал, чтобы результаты голосования определялись не по шуму голосов и даже не поднятием рук. Кончиком скипетра он провёл по площади разделительную черту и повелел сторонникам и противникам обороны перейти на разные стороны. Таким образом, позиция каждого становилась очевидной для всех, и, что не менее важно, никто не мог изменить своё мнение иначе как ценой публичного позора.

Перед рассветом Тесей велел разбудить всадников. Войско выстроилось на ипподроме, на холме Муз — Мусейоне. Накануне вечером прибыли союзники из Фессалии — Пирифой и Пелей с сотней всадников и четырьмя сотнями копейщиков. Юный царевич Триптолем привёл с Крита три сотни прославленных лучников, копьеносец Амомфарет из Спарты — восемьдесят тяжеловооружённых пехотинцев. Подмога, хоть и малочисленная, приободрила защитников. Тесей заговорил, обращаясь ко всем:

— Воины и защитники, оплот государства, отпрыски благороднейших домов! Отечество может на вас положиться, ибо вы победите или умрёте. Но сердца ваши неспокойны, вы думаете о тех мирных людях, крестьянах, торговцах и ремесленниках, которым пришлось встать в ряды ополчения. Они — не бойцы, у многих из них нет оружия, а насчёт битвы они знают лишь одно — как от неё убежать. Загляните им в глаза. Они устрашены невиданной численностью и жестокостью варваров. Устоит ли такое воинство? Как командовать такой армией? Послушайте меня, братья. Я знаю ответ. Страх порождает хаос, и испуганные люди жаждут порядка. Дайте им этот порядок. Покажите им, где спать, а где опорожняться. Не взывайте к высоким идеалам и не требуйте самопожертвования во имя любви к родине. Эти люди пришиблены страхом, и подобных призывов им не понять. Просто говорите им, что делать. Будьте кратки: «Стой здесь. Держи это. Делай то». Ваша первостепенная задача состоит в том, чтобы заставить людей преодолеть ужас. Вы должны накормить их, вложить в их руки оружие и занять их работой. Праздность расхолаживает, а трудовой пот способствует сплочению. Когда человек занят, ему некогда терзаться страхами. Строящий стену укрепляет свою отвагу, оттачивающий меч оттачивает и своё мужество. Пусть ваши люди ворчат, но зато скоро они почувствуют себя воинами. Пусть подтрунивают друг над другом и отпускают шуточки, ибо нельзя смеяться и бояться одновременно. Помните, что сейчас каждый человек беспокоится за свою семью. Это естественно, так что не стоит и пытаться заглушить эту тревогу. Единство придёт. Его нам навяжет враг. Добавлю несколько слов относительно самомнения и высокомерия. Иные из вас почитают себя избранными, а тех простолюдинов, которые составляют основу ополчения, вы именуете не иначе как неотёсанными деревенскими простаками. Вы совершаете ошибку, братья, ибо эти люди обладают качествами, которых у вас нет. Терпение, упорство, умение сносить тяготы в нынешней ситуации может оказаться для Афин важнее и воинского искусства, и героизма. Вы призваны не властвовать над этими людьми, но вести их за собой, не презирать их недостатки, а помогать им избавиться от них. Помните: грядут великие испытания, возвышающие дух. Относитесь к каждому человеку как к воину, и он поразит вас тем, что в час испытания окажется таковым.

Наш царь указал на Пелея и Пирифоя, на Триптолема и Амомфарета.

— Если же вам, братья, в какой-то миг не хватит воодушевления, то взгляните на этих благородных героев! Они пересекли моря и горы, дабы встать с вами плечом к плечу. Если они готовы пролить кровь за наш город, то как можем мы, сыны Афин, предлагать что-то меньшее? И последнее, друзья мои. Помните: враг может лишить нас только жизни, отнять же у нас честь не в его власти. Даже боги в силах отнять у нас лишь победу, но не возможность пасть со славой!

Едва Тесей успел закончить свою речь, как со стороны тех, кто стоял лицом к западу, раздались крики. Люди возбуждённо жестикулировали, и мы с братом, вместе со многими, взбежали на вершину холма Муз, ещё не успевшую нагреться в лучах восходящего солнца.

Все вы знаете, какой оттуда открывается вид. С одной стороны высится холм Акрополь, а с другой, за морем плоских крыш квартала Ткачей, на которых разложены для выбелки ткани и которые прорезает щель улицы Горшечников, виден отвесный склон его двойника, холма Ареса.

Сейчас на его гребень поднимались амазонские всадницы. Первая сотня — в шлемах и латах, потом вторая, третья... Земля дрожала под мерной поступью орд, способных затопить весь город, от улицы Горшечников до Железных ворот. Тысяча, вторая, пять, десять... Они текли и текли, им не было видно конца, и мы, наблюдая это грозное шествие, тряслись, словно паралитики.

Колонны разных племён возглавляли вожди. Мы видели скифов и иссидонов, массагетов и тиссагетов, керавнов и киконов, народ башен и черноплащников, макронов, колхов, меотов и тавров, рифейских кавказцев, фригийцев, ликийцев и дарданов, халибов и мезов, каппадокийцев и фракийцев Стримона и Херсонеса, сайев, траллов и андрофагов, чёрных синдиков и белокожих аланов. Народ шествовал за народом, а в самом центре, на вершине холма Ареса, сосредоточились амазонские кланы: Фемискира, Ликастея, Кадисия и Титания. Амазонок возглавляли Элевтера и Ипполита: первую отличал шлем с тремя гребнями, вторую же, старшую царицу, — непокрытая голова и длинная коса.

Ряд за рядом выстраивались позади них воительницы, так что в сиянии лучей восходящего солнца, отражавшихся от полированной бронзы их доспехов, это воинство выглядело уже не скопищем отдельных людей, с каждым из которым можно иметь дело, но сплошной стеной металла, бронированным чудовищем, слепящим, безликим, безжалостным.

Вражеская лавина заполонила всё пространство на севере, где находились рыночная площадь и кладбище, превратив его в равнину, уже названную кем-то из наших людей Амазонеумом. Повсюду, куда только достигал глаз, сверкало оружие, и сколько ни напрягали мы зрение, конца людскому океану видно не было.

Наши немногочисленные отряды казались жалкими островками в безбрежном море. Мы обречены. Нас захлестнут его яростные валы, они смоют нас и погребут в своих железных глубинах. То был странный момент. С одной стороны, нам не оставалось ничего другого, как в бессильном ужасе взирать на эту демонстрацию военной мощи, превосходящую всё, что только можно было себе представить. Но одновременно со страхом и отчаянием мы не могли не испытывать восхищения, воспринимая это великолепное зрелище как бы в отстранении от его зловещего значения, как некое колоссальное театральное действо. Не звучали трубы. Вражеские командиры не отдавали приказов. Враг не трогался с места, однако самый вид этого безбрежного моря бронзы и железа губил всякую надежду, давая понять, что его прилив сметёт и уничтожит любую твердыню. Даже Акрополь.

Глава 23

МОРСКИЕ ЗВЁЗДЫ И МОРСКИЕ КОНЬКИ

Мы опасались немедленного нападения на город, но штурма не последовало. Некоторое время захватчики довольствовались разорением окрестностей. Аттика велика, и на полное её разграбление даже ордам Амазонии и скифов требовалось некоторое время. У нас имелась возможность, скрежеща зубами от бессильной ярости, созерцать это зрелище с вершины холма. В первые дни можно было видеть, как шайки налётчиков опустошают пригородные усадьбы, а позднее, когда дым начинал подниматься к небу то здесь, то там, то у самого горизонта, оставалось гадать, чьё именно имение или виноградник полыхает на сей раз. Прежде чем эта забава исчерпала себя, окрестности погрузились во мрак. Ввиду летнего безветрия дымовая пелена висела от Элевсина до Декелей.

Квартал доходных домов со сдаваемыми внаём каморками, непосредственно примыкающий к Акрополю, тогда, как и сейчас, именовался внутренним городом. Лабиринт его льнущих к холму улочек и проулков населяет примерно десять тысяч человек. За пределами внутреннего города веером разворачиваются кварталы города внешнего. Как и теперь, тогда слово «подняться» означало «направиться во внутренний город», а слово «спуститься» — «идти во внешний».

Внешний город в ту пору был больше и просторнее. На склонах Пникса, холма Нимф и холма Муз красовались особняки богачей; широкие площади Мусейона, Палладий и поле перед усыпальницей героев, сыновей Пандиона, представляли собой места проведения народных собраний и воинских сборов; три главные прямые улицы — Священная, Гончарная и Панафинейская — обеспечивали быстрое и удобное передвижение из квартала в квартал. В те времена во внешнем городе проживало около двадцати тысяч граждан, то есть, с учётом женщин, детей и рабов, не меньше пятидесяти тысяч человек.

За пределами внешнего города тянулись пригородные усадьбы, а уж дальше начиналась сельская округа с полями и выпасами, деревнями и имениями землевладельцев.

Внутренний город уже тогда был обнесён стенами, а вот внешний оставался незащищённым. Ту часть внешнего города, которая сейчас относится к городским кварталам Мелита и Итония, окружало древнее, ещё времён пеласгов, укрепление, в наши дни именуемое Стеной Эгея. Однако за столетия существования этот вал во многих местах просел и обвалился, поскольку очень давно не воспринимался как оборонительное сооружение. На две трети своей первоначальной протяжённости старая стена была разрушена полностью, а вдоль остальных двух третей понастроили домов. Многие предприимчивые горожане, чтобы не тратиться, лепились вплотную, превращая укрепление в одну из стен своего жилища. Сквозь проломы проходили городские улочки, и никакими воротами они не перекрывались.

Тесей хотел не только восстановить, но и перестроить древнюю стену, сделав её выше и мощнее, он даже предлагал частично оплатить работу из собственных средств, но горожане отнеслись к этому предложению без интереса. На взгляд большинства, нужды в укреплениях не было и не предвиделось, а потому если где-то работы и начались, то велись они ни шатко ни валко.

Разумеется, с появлением скифов и амазонок всё переменилось. Подгоняемые страхом люди торопливо закладывали проёмы кирпичом и камнями, преграждали улицы валами и баррикадами. В связи со сносом жилищ возникали шумные споры: каждый стремился сохранить собственную лачугу за счёт уничтожения соседской. Выносить решения приходилось должностным лицам, которых назначил Тесей, в том числе и мне. Мы говорили: «Разобрать этот сарай», «Устроить здесь палисад» и так далее.

Главная проблема заключалась в том, что с наружной стороны стены сносить следовало всё, чтобы лишить противника возможности под прикрытием строений подобраться к укреплениям вплотную. Камень, кирпич, доски и балки разбираемых домов шли на усиление стен и возведение новых заграждений.

Все трудоспособные граждане, от мастеров — каменщиков и плотников — до детей и женщин, выполнявших роль подсобных рабочих, превратились в строителей. В ход шли любые материалы, какие оказывались под рукой: там, где не хватало дерева и камня, проёмы закладывали мешками с песком, заваливали дёрном, обмазывали глиной.

Полноценных оборонительных сооружений в Афинах имелось два: стена Ликомеда, или Наружная, полностью окружавшая внутренний город, и Полукольцо, мощная каменная подкова, охватывавшая подножие Акрополя. Обе представляли собой двойные стены с расположенными через равные интервалы воротами для вылазок. У западного основания холма располагалась система оборонительных сооружений под названием Эннеапилон — Девять Врат. То были бастионы с воротами и внутренними дворами, расположенные один за другим и защищавшие Акрополь с наиболее уязвимого направления, со стороны Трёхсот ступеней. Внутренняя стена называлась Полукольцом потому, что опоясывала холм лишь с запада, где по нему можно было забраться. С востока и севера скалистый холм был совершенно отвесным и потому неприступным от природы.

Но и на вершине самой скалы находилась дополнительная одиннадцатибашенная твердыня, спланированная так, чтобы перемычки между башнями легко простреливались с двух сторон. Помимо многочисленных стрельниц для лучников в крепости имелось сорок семь площадок для метательных машин, которые могли держать под обстрелом все пологие подъёмы, где неприятель мог подняться к цитадели.

Внутри крепости находился Глубокий источник, углубление, где скапливалась питьевая вода и куда вёл спуск, достаточно широкий, чтобы пропустить одновременно двух носильщиков с амфорами. Запасов зерна могло хватить на тридцать шесть месяцев осады. Не было здесь и недостатка в камнях, чтобы швырять ими в противников: в крайнем случае осаждённые смогли бы выламывать метательные снаряды из самой скалы.

Начальник боевых машин Тесея, прижившийся в Афинах фракиец по имени Олорус подсчитал, что со всех сорока семи площадок для метательных машин можно осыпать врага тридцатью тоннами камней в минуту, действуя на расстоянии от пятидесяти пяти до восьмидесяти пяти локтей. Правда, возможность использования баллист предусматривалась лишь в крайнем случае, поскольку камни неминуемо обрушились бы на жилища внутреннего города.

С вершины холма я углядел в подразделении («ветке», как называли такой отряд амазонки), разместившемся в предместье южнее Козла, Селену и попытался окликнуть её. Я был рад возможности вновь увидеть возлюбленную, несмотря на то что наши народы оказались врагами и она, похоже, всецело разделяла враждебные намерения своих соотечественников. Не сомневаясь в том, что она выжгла из своего сердца все нежные чувства ко мне, я, поверьте, всё же полагал, что смог бы справиться с этим, если бы мне только выпала возможность встретиться и поговорить с ней.

Что же до моих собственных чувств, то они лишь усилились. Я любил Селену всем сердцем, любил даже сильнее, чем в Амазонии. Было ли это безумием? Точно я знал только одно: недуг, тяготивший меня на протяжении двух лет с момента нашего возвращения с Амазонского моря, рассеялся словно по волшебству, стоило мне увидеть — даже не мою любимую, но всего лишь войско её соотечественниц. Жизнь вернулась ко мне! И в то же время я полностью отдавал себе отчёт в том, что именно соплеменницы Селены и намерены лишить меня этой самой жизни.

Сама Селена, как и все амазонки, с величайшим воодушевлением занималась уничтожением городских предместий. Занимая квартал за кварталом, усадьбу за усадьбу, они сравнивали их с землёй. Самый вид наших жилищ, похожих, с точки зрения кочевников, на курятники или кроличьи садки, вызывал у них отвращение. Они считали их рассадниками заразы и уничтожали без малейшего сожаления. В то время как скифов больше интересовала добыча, дочери Ареса, похоже, задались целью не оставить от ненавистного им города камня на камне. Они не только сносили дома и хозяйственные постройки, но разбивали фонтаны и выворачивали камни из мостовых. Замечу, что разорением окрестностей Афин они не ограничивались. Селена отлучалась на десять дней и, как я узнал позднее, приняла участие в битве при Херонее, на реке Гемон близ Фив. В Фессалии отряды Титании перебили несколько сотен лучших бойцов противника, отпрысков знатнейших семей. Орда под водительством Ипполиты и Скайлеи опустошила Пелопоннес от Истма до Патр. В Нисе они захватили оба порта, Нис и Кенхры, а также Трезен, Сикион и Охромей. Они овладели всем Коринфом, за исключением Акрокоринфа, городской цитадели.

Амазонки не склонны к грабежу. Золото и рабы их не интересуют, а из всей возможной добычи наибольшую ценность в их глазах представляют лошади. Амазонки владеют такими табунами, что ни у одного народа Эллады не нашлось бы для них пастбищ. Не сыскалось бы их и в Аттике. Из Фив Селена вернулась с шестью новыми животными, и её табун составлял шестнадцать голов. У других воительниц было ещё больше. Их тысячами перегоняли на пастбища Марафона и Фрии или на север, на равнины Беотии. Тучи пыли застилали долины; Илисс, Кефис и полноводный Эридан превратились в тоненькие ручейки. Рыночную площадь они сделали ипподромом.

Все ближние городки и усадьбы были заняты воинами. По ночам огни их костров покрывали и Рыночный холм, и холм Ареса, и холм Нимф, и Пникс, и холм Всадников. Мы стояли напротив, на холме Муз и горе Ардетт, всё ещё удерживая Некрополь, восточную Мелиту и весь квартал Итония.

На этой ранней стадии осады основная часть афинских сил оставалась во внешнем городе. Коновязи всадников находились на южном склоне холма Муз, а также перед Палладием и Ионием. Поразительно, но боевой дух защитников оставался на высоте. Теперь, когда женщин и детей Афин благополучно переправили в Эвбею, мужчины настроились на выполнение долга.

Благотворное равенство способствовало сплочению, ибо знатные всадники бок о бок с ополченцами из городской бедноты выполняли одну и ту же работу: чинили укрепления. Все расчищали место перед наружной стеной и, сгибаясь под тяжестью камней, по нескончаемым Трёмстам ступеням затаскивали их на Акрополь, чтобы пополнить запас метательных снарядов для боевых машин. В наряды на работу отряды заступали посменно: один сменялся другим каждые два часа. Трудились все, включая самого царя.

Однажды в рабочий полдень, дней через двадцать после начала вторжения, посланец Антиопы передал мне приглашение явиться к ней. Он обратился ко мне после того, как я в сотый раз затащил свою ношу на самый верх.

— В следующий раз позови меня, пока я внизу, — буркнул я.

Парень провёл меня в царский дворец, высившийся на южном склоне скалы (за наклонный цоколь это сооружение называли Кривым Чертогом). Воду приходилось экономить, и возможности смыть пыль не было, поэтому у входа в покои царицы слуга обмёл мою одежду и умастил мои волосы маслом.

Царица приняла меня в детской, которая находилась высоко наверху, на открытой галерее, ограждённой с двух сторон парапетом и защищённой от солнца навесом из парусины. Стоял летний полдень, но здесь, благодаря ветру и тени, было прохладно.

Оттуда открывался вид одновременно на Ардетт и на Девять Врат. На двух стенах красовались изображения дельфинов, а пол был выложен плиткой, имевшей вид песчаного морского дна с лежащими на нём морскими крокусами и морскими звёздами. Работа была столь искусна, что могло создаться впечатление, будто ты и вправду ступаешь по океанскому дну. Воистину, детская во дворце производила превосходное впечатление.

Когда я вошёл, Антиопа отпустила двух воинов, являвшихся, как мне вспомнилось, конными гонцами, которые служили как царю, так и высшему совету.

— Добро пожаловать, друг равнин, — приветствовала меня царица. — Заходи, Дамон. Прости, что до сих пор у меня не находилось для тебя времени. Присаживайся.

Жестом она указала на лавчонку, по размерам вполне подходившую для детской, но никак не для меня. Больше, однако, присесть было некуда, если не считать деревянной лошадки-качалки и барабана с изображённым на нём улыбающимся солнышком.

— Не стесняйся, — пошутила Антиопа. — Придворным и сановникам случалось усаживаться и на этого жеребёнка. Мы в детской, а тут не пристало чваниться.

Красота нашей царицы поражала меня всегда, но на сей раз я приметил на её лице выражение, какого не видел никогда: скорбь. Антиопа походила на эллинскую аллегорию Скорбящей Матери. Видимо, моё чувство не укрылось от неё, ибо мне был задан вопрос: помню ли я амазонский обычай «двух кошек»?

— Считается, что в сезон Сбора две кошки, чёрная и белая, правят попеременно и женщина в день Уллы — совсем не та личность, что в день Наруллы.

Она улыбнулась.

— В вашей стране я стала другой кошкой.

— Какой? — в шутку спросил я, но Антиопа, к моему удивлению, восприняла этот вопрос серьёзно:

— Трудно сказать. Я больше не та, кем была, но ещё не стала той, кем должна стать.

Поднявшись со своей скамьи, царица мягко отняла от груди спелёнутого младенца.

— Не хочешь его подержать, Дамон?

Я смутился и отказался, сославшись на то, что, будучи холостяком, к детям не привык, а ручищи у меня грубые и неуклюжие.

— Ты ненавидишь меня, Дамон? — прозвучал неожиданный вопрос. — Меня ненавидят многие. И твои соотечественники, и мои. Лучше бы мне умереть, чем навлечь такие несчастья на оба народа.

Антиопа протянула мне младенца, и я с робостью принял его на руки. Внизу застучали копыта: отъехали гонцы. Пройдя по ковру с разбросанными игрушками, царица подошла к ограждению галереи. Я последовал за ней.

— Ты считаешь себя другом Афин, Дамон?

Она имела в виду — другом Тесея.

— Несомненно! — заявил я.

— Ты плавал с ним к Амазонскому морю и был соратником в его трудах. Ты любишь его?

Запинаясь, я пробормотал что-то неразборчивое.

— А я люблю, — твёрдо произнесла она. — Раньше я и представить себе не могла, что способна так любить мужчину. Больше, чем свою родину, чем свой народ, чем своего ребёнка, плоть от моей плоти.

Она бросила взгляд вниз, на Полукольцо, где вовсю шли работы и где, возможно, и сейчас трудился Тесей.

— Когда я покидала ради него свою страну, я считала его великим человеком. Но теперь, узнав его так, как может узнать человека только жена и друг, я понимаю, что недооценивала своего возлюбленного. Великие цари были и до него, но они властвовали с помощью силы; он же управляет силой разума. Кто выказывал такое величие сердца? Тесей осмелился возжелать того, чего не пытались содеять даже боги: возвысить человеческий род. Одарить каждого человека осознанием собственного достоинства, независимости и возможности выбирать собственную судьбу. Превратить государство в сообщество равных, а не в орудие угнетения слабых сильными. Препон на этом пути не счесть, как не счесть и его противников. Среди таковых и его собственная натура. Ведь он — воин, герой, и привычка решать вопросы с помощью силы у него в крови. Многие, как, может быть, и ты, Дамон, не одобряют того, что происходит сейчас в Афинах. Но это — великие перемены, и если они не увенчаются успехом, то ничего подобного может уже не повториться нигде. Но и этого мало: нечто совершенно новое возникло и в отношениях между мужчиной и женщиной, между ним и мною. Я знаю это точно, ибо многие, очень многие ненавидят это не меньше, чем политические преобразования. Возможно, такие отношения есть будущее человечества, но сейчас этому должен прийти конец. Причём положен он будет моими руками.

Я покачал головой, ибо ничего не понимал.

— Мои соплеменницы явились за мной, и я должна отправиться к ним. Живой или мёртвой, они всё равно меня заполучат.

Вернувшись в нишу, где в сумраке виднелись очертания сундука, Антиопа отомкнула его ключом, висевшим у неё на шее, и вынула «пелекус», ту самую двойную секиру, которой в Курганном городе убила скифского царевича Арзакеса.

— Эту войну может остановить только одно — смерть Элевтеры, — продолжила Антиопа. — Она являет собой душу вторжения, и если её не станет, все орды востока уберутся домой.

Царица пристально посмотрела на меня и отвела глаза.

— Однако кто может потягаться с этой величайшей из воительниц? Не Тесей, при всей его силе и доблести. Элевтера слишком быстра для него. Она не подпустит его близко. Да если бы и подпустила, ему не сравниться с нею в ловкости и в искусстве владения оружием. Один на один он её не одолеет, а гордость не позволит ему сразиться с ней иначе, как в поединке.

Всё это время Антиопа говорила, не глядя в мою сторону, и сейчас её слова казались обращёнными не ко мне, а к какому-то невидимому собеседнику, в то время как сам я рассматривался в качестве немого свидетеля их разговора.

— Лишь один боец равен Элевтере.

Она имела в виду себя.

— Да, мой муж запретил мне даже думать о чём-либо подобном. Он взял с меня слово никогда не заговаривать на сей счёт, пусть даже падёт город, а он сам погибнет от рук моих сестёр.

Теперь наконец амазонка повернулась ко мне:

— Ты знаешь, зачем я позвала тебя, Дамон?

Я не знал.

Она подняла «пелекус», вложенный в чехол из пропитанной маслом шерсти.

— Ты такого же роста, как я, и твоя туника скроет мои формы. Я уберу волосы, как ты, скрою лицо под наличником твоего шлема и выйду за ворота, к своим сородичам. Ничто меньшее не заставит их удалиться.

Антиопа взглянула мне в глаза и неожиданно промолвила:

— Точнее, я должна бы поступить так, но не могу. Вот какой слабой стала бывшая царица амазонок...

Она печально воззрилась на упрятанную в чехол секиру, острую как бритва и тяжёлую, как двуручный топор дровосека. На моих глазах многие примеривали к руке вес этого оружия, но никто не держал его с такой лёгкостью, как эта амазонка.

Антиопа снова перевела взгляд с оружия на меня.

— Есть ещё один способ положить конец этой войне.

Я ждал.

— Она закончится, если я умру.

Я попросил её не говорить так.

— Если я умру, цель этого вторжения перестанет существовать. Однако я не должна погибнуть от собственной руки, ибо никто из соплеменниц всё равно не поверит в самоубийство и это лишь ещё более распалит гнев нашего народа. Выход один: мне надлежит пасть в бою. В бою против соотечественниц.

Она потянула за ремешок, скреплявший чехол секиры.

— Мой муж предвидел и это и запретил своим людям под каким бы то ни было предлогом вооружать меня для битвы. А знаешь, почему он так поступил?

Я не знал.

— Чтобы уберечь моё сердце, которое, как он считает, будет разбито, если я подниму руку на тех, кто меня любит.

Антиопа вновь вынудила меня встретиться с ней взглядом и добавила:

— Наступит час, Дамон, когда мне придётся нарушить клятву, данную моему возлюбленному, и вооружиться, дабы выступить против собственного народа. Тогда я призову тебя. Ты придёшь?

Должно быть, в моих глазах, как пламя, вспыхнул вопрос, мигом прочтённый Антиопой:

«Почему я? Почему не любой слуга или первый попавшийся воин?»

Нежно, как мать снимает чепчик с кудрей своего младенца, амазонка стянула чехол с двойной секиры.

— Вооружить воительницу тал Кирте может только тот, кто любит её. Вот почему перед тем поединком в Курганном городе я призвала в оруженосцы Селену. И вот почему сейчас я позвала тебя.

При этих словах мой лоб вспыхнул.

— Ты любишь так же, как мы, амазонки. Любовь, которая связывает тебя с Селеной, такова же, как и та, что соединяет меня с царём... и с этим ребёнком.

Антиопа направилась ко мне, и я с потрясением осознал, что всё ещё держу ребёнка на руках. Антиопа поднесла к его личику сверкающее, как зеркало, лезвие секиры, и малыш, радостно гукая, потянулся к нему ручонками. Мать убрала острое железо подальше.

— Во имя этой любви и обоих наших народов я прошу тебя, Дамон, приди на мой зов, когда я позову. Будь моим оруженосцем и снаряди меня для последнего боя.

Каменные ступеньки вели вниз, от дворца к площади храма Эрехтейон, заполненной сейчас бивуачными палатками и полевыми кухнями и выходящей к ограде храма Афины Паллады, защитницы города. Когда я вышел, поджидавший слуга провёл меня по Трёмстам ступеням мимо святилища Афродиты Пандемос, Убеждающей, богини, благодаря которой наш царь объединил враждующих правителей Аттики, и мимо торопливо возводящихся укреплений, к вершине Эннеапилона, туда, где сейчас у Седьмых ворот трудился Тесей. Сотни людей обливались потом под палящим солнцем, и царь вместе с ними. Чтобы получить аудиенцию у правителя Афин, следовало всего-навсего встать рядом с ним в цепочку людей, передающих друг другу камни.

Тесей бросил в мою сторону лишь беглый взгляд, но я сразу увидел, что гонцы уже доложили ему о моём визите к Антиопе.

— О чём она говорила, друг Мой? — спросил он. — О любви к Афинам или о любви к Селене?

— И о том и о другом, мой царь.

Прежде чем я успел сознаться во всём, Тесей знаком предложил мне сойти с помоста и сказал:

— Я не могу позволить Антиопе вооружиться для битвы, Дамон. И не только потому, что желаю сберечь её честь и предотвратить поступок, который в глазах её народа, её самой да и всего мира будет выглядеть предательством. И не только ради спасения той, которая для меня дороже самой жизни. Нет, в данном случае речь идёт о спасении государства. И не просто государства, но той идеи народного самоуправления, которая начала воплощаться в общественном устройстве Афин.

Он уставился на меня, мрачный, как призрак.

— Мне ни за что не следовало увозить Антиопу, отбирать царицу у её народа. Должно быть, какой-то неведомый бог наслал на меня умопомрачение. Но раз уж такое случилось, мой долг — защищать её до последней капли крови. Иное несовместимо с честью царя и достоинством суверенного государства.

Взглядом он спрашивал, понял ли я.

— Царь, не способный защитить свою семью, не сможет защитить и царство, — пояснил Тесей. — Он падёт, а вместе с ним падут и Афины. Даже военная победа не пересилит духовного поражения, ибо бесчестие правителя станет поруганием того общественного идеала, который он силился возвеличить. Этого допустить нельзя. Пусть я умру, защищая любимую, пусть даже падёт город... Но если и я, и город будем повержены, однако не утратим чести, идеалы ! афинской демократии не погибнут. Народовластие возродится, ибо в памяти людей оно будет связано не с позором и унижением, но с бесстрашием и героизмом. Итак, попытка спастись ценой гибели Антиопы есть решение, неприемлемое ни для меня, ни для города. Решение, которое нельзя даже рассматривать. Теперь ты понял меня, Дамон? Могу я попросить тебя поклясться, что ты не вооружишь её для последнего боя?

Я дал обещание и ему. Царь положил руку на моё плечо.

— Друг мой, когда мы пересекли море и прибыли в Амазонию, ты думал, что перед нами — новая, неизведанная страна. Но подлинную границу неизведанного я переступаю каждый вечер, оставаясь наедине с этой женщиной — с женщиной, которая не имеет себе равных. С каждым закатом передо мной открываются новые горизонты, с приходом каждой ночи я оказываюсь на побережьях, где не ступала нога человека.

Он рассмеялся и, прищурясь, вгляделся в сторону холма Ареса, где на расстоянии едва ли не выстрела из лука был разбит центральный лагерь амазонок.

— Ты уже видел Селену?

— Несколько раз, — отвечал я. — У Коэла и на юге, за храмом Геры и Пандоры.

— Сегодня, — молвил мне царь, — моя супруга призвала тебя из-за твоей любви к Селене. Она видит в вас двоих отражение себя и меня, словно мы четверо — нечто вроде двух железных жертвенников, на которых сгорают уголья страсти.

Он со смешком похлопал меня по спине.

— Скажи спасибо, если тебе не придётся вступить в поединок с Селеной! Да упасут боги твою любовь от подобного испытания.

Страшное дело — быть царём, особенно великим, ибо царь, служа высоким идеалам духа, вынужден приносить им в жертву земную, человеческую любовь. И кто возблагодарит такого правителя за стойкость и верность, проявленные во благо тех, кому, быть может, предстоит родиться через тысячу лет? Даже пожиная отдалённые плоды его трудов, вспомнят ли они сквозь немыслимую бездну времени о его деяниях и заслугах, а уж паче того — о его сердечных терзаниях?

Книга восьмая

СЁСТРЫ ПО ОРУЖИЮ

Глава 24

АРМИЯ ПЛОТНИКОВ

РАССКАЗ СЕЛЕНЫ

Прошёл ещё один месяц войны с Афинами, если, конечно, эллинский способ ведения боевых действий вообще можно было назвать войной. На одном из ночных советов Скайлея высказала своё возмущение в следующих словах:

— Надо думать, бог произвёл этих эллинов из своей задницы. Неужто у них нет никакого стыда? У меня уже кончились оскорбления, чтобы выманить этих грызунов из их нор. Неслыханно! Даже крысы, и те выказывают большую доблесть!

Её слова были встречены дружным рёвом.

Следом за ней слово взяла Стратоника:

— Какую славу можно стяжать, воюя с теми, кто прячется за камнями и в земляных норах? Эти трусы лишь изредка делают вылазки, высовываясь из своей крепости, словно жуки из навозной кучи! Они прячутся за щитами, как скарабеи за катышками из дерьма.

В тот день, девятый по счёту, наша конница обратила в бегство очередной вражеский отряд, высунувшийся было в поле. Но что толку? Эллины, поджав хвосты, поспешно укрылись за своими стенами, с высоты которых принялись сбрасывать и метать с помощью машин тяжёлые камни. Столь бесчестный способ обороны заставил Стратонику взвыть от негодования.

— Низость и подлость, вот что это такое! Я хочу пасть в честном бою, а не оказаться раздавленной булыжником, как мокрица или таракан!

Скифы и массагеты присоединились к общему хору возмущения, но по другим причинам.

— В этой никчёмной стране нет ни золота, ни чего-либо стоящего! — заявил Боргес, за три часа до полуночи уже смертельно пьяный. Он уверял, что его люди не смогли разжиться ни скотом, ни утварью, ибо всё богатство местных жителей составляют тощие козы да лук и чеснок на грядках.

Фракийский царь Садук выступил с предложением организовать правильную осаду.

— Нам следует обнести холм собственными валами, заставить землекопов рыть туннели и подкопы под вражеские укрепления, обзавестись таранами и осадными башнями, — начал было он.

Но прочие всадники заставили его умолкнуть свистом и улюлюканьем. По их убеждению, ковыряться в земле подобает только рабам.

Главка Сероглазая полностью разделяла презрение своей сестры к столь ничтожному противнику.

— Кому пришло бы в голову похваляться скальпами афинян, этих нелепых ничтожеств с отвислыми животами, хилыми ручонками и тоненькими ножками! Мы сражаемся не с воинами, а с плотниками!

Макалас, вождь халибов, поддержал Садука, указав, что завладеть столь сильной крепостью можно лишь при помощи осады.

Алкиппа, Могучая Кобылица, ответила ему — не только за себя, но за всех степняков и кочевников:

— Всё, что необходимо знать о так называемом «искусстве осады», мне прекрасно известно. А именно — это занятие недостойно воинов, дорожащих своей честью!

Её заявление было встречено шумным одобрением.

— Если бы дома, на родине, кто-то сказал мне, что, явившись во вражескую страну, я слезу с лошади и стану ковыряться в грязи, словно свинья, я прибила бы этого человека на месте, — ругалась Алкиппа. — И что же? Теперь я занимаюсь этим дни напролёт! А если мы, как предлагают некоторые, предпримем «правильную осаду», то вообще позабудем, как садиться в седло, и превратимся в жалких земледельцев! Если не в кого-то похуже.

— Действительно, — подхватила Скайлея, сама же поднявшая эту тему, — мы, народ простодушный и чистосердечный, отправились на эту войну, как на любую другую, в надежде снискать честь и славу. Нам думалось, что афинян, как всякий другой народ, можно победить, встретившись с ними лицом к лицу и истребив либо обратив в бегство, что покрыло бы их вечным позором. Однако бесполезно позорить того, у кого нет стыда! Афиняне не заслуживают даже презрения, да и сама их страна может служить обиталищем лишь для ничтожеств. Здесь не встретишь ни льва, ни оленя; водятся одни зайцы, да и те костлявые. Естественно, что и здешний люд под стать своей убогой земле. Кто ещё стал бы жить здесь, питаясь зелёными ягодами да сухими корками? Ненавижу это место!

Когда все желающие выговорились и войско истратило весь запал возмущения в разноголосых выкриках, поднялась Элевтера.

— Сёстры, — промолвила она, — ничто не доставило бы мне большего удовлетворения, чем возможность обратиться задницей к этой вонючей дыре. Она не годится даже на то, чтобы устроить здесь отхожее место!

Эти слова были встречены шумным одобрением.

— Я была бы рада сей же час приказать паковать вьюки и готовиться к возвращению в родные степи. По мне, так пусть бы эти педерасты барахтались в своей выгребной яме. Но выслушайте меня, сёстры и союзники. Если мы повернём домой, то бесстыдство, которым наши враги уже повергли нас в изумление, побудит их нагло раструбить на весь свет об одержанной победе.

Послышался негодующий рёв, но Элевтера знаком призвала собравшихся к тишине.

— Да, именно о победе. Ибо что значить одержать победу, если не принудить врага оставить поле боя? Отдайте Тесею должное: по части хитростей и уловок он гений. А главное его открытие на ниве попрания добродетели состоит в том, чтобы добиваться преимущества любыми, самыми низкими и бесчестными способами. Как раз это постыдное изобретение и сделало афинян угрозой для всего достойного и благородного, что ещё существует в мире.

Войско разразилось проклятиями.

— Вот почему я говорю вам: мы не имеем права уйти! Не имеем права позволить этим жалким червям объявить себя победителями, в то время как они просто-напросто до смерти надоели нам своей трусостью и отсутствием благородства!

Послышался одобрительный гул.

— Кроме того, по моему глубокому убеждению, мы не можем и удовлетвориться обычной победой, как это было бы в обычной войне. Прежде всего нам должно доказать, что отвага и сила сильнее камня, а мёртвым машинам не совладать с живыми воительницами. Но и этого мало. Победив, мы обязаны стереть это вместилище мерзости и порока с лица земли, дабы оно более не смело оскорблять небеса самим фактом своего существования! Гнусных же обитателей сей клоаки надлежит перебить всех до единого! Не ведающие чести не заслуживают и жизни! Нет и не может быть пощады подлым обманщикам, интриганам и врагам естества!

Мы усилили атаки и в течение следующих десяти дней полностью заняли предместья. Враг отступил в нижний город, стена которого оказалась недостроенной. Местами единственной преградой для нас являлись фасады домов, столь приземистых, что лошадь могла бы прыжком заскочить на крышу такого «оборонительного сооружения». Проходы в стене, ещё недавно представлявшие собой улицы, были наспех перегорожены частоколами, насыпями и завалами из всего, что подвернулось обороняющимся под руку. Нам предстояло штурмовать эти баррикады, дабы перерезать свиней в их собственном свинарнике.

Перед тридцать вторым рассветом осады Элевтера возглавила массированное наступление. Прежде чем Акрополь выступил из теней, Тесей и защитники города были выбиты с большинства наружных рубежей обороны. Отряды тал Кирте прорвались за крепостные стены сразу в сотне мест. Пехота тавров и ликийцев затопила восточную Мелиту, скифы под предводительством Боргеса отрезали две тысячи врагов на холме Муз, всадники хлынули в Итонию.

Враг отступал почти на всех направлениях, и складывалось впечатление, что мы будем безудержно гнать его до самого скалистого холма. Однако оказалось, что в нижнем городе сохранились отдельные очаги сопротивления. Лабиринт узких улочек и тупиков отнюдь не способствовал успешным действиям конницы, составлявшей основную ударную силу атакующих. Как вообще можно драться в этаком крольчатнике?

После полудня стало ясно, что защитники города не только удержались в отдельных опорных пунктах, но и сумели отбить две захваченные нами чуть раньше ключевые возвышенности: храм Геры и Пандоры и площадь Возвращения. Благодаря этому им удалось соединиться со своими товарищами, изолированными на холме Муз. У них появилась возможность предпринять контратаку по уязвимым флангам наших союзников, в ходе наступления углубившихся во внешний город. Надо отдать врагу должное: если он и не решался выйти в поле, то свои курятники и хлева защищал упорно.

Лишь с наступлением темноты нам удалось выбить эллинов с холма Муз и загнать во внутренний город. Как только внешний город оказался в наших руках, Элевтера приказала стереть его с лица земли, однако отдать такой приказ оказалось куда легче, чем выполнить. Воительницы тал Кирте, не говоря уж о скифах Железных гор и прочих степных кочевниках, считали работу по разрушению лачуг и сараев унижающей их достоинство. Однако сделать это было необходимо, ибо, пока захваченная территория не расчищена, наши войска, сдавившие город удушающей петлёй, оставались уязвимыми для наскоков Тесеевой пехоты, способной подбираться к нам под прикрытием строений.

Мы знали, что хитрость и коварство Тесея вполне могут подвигнуть его на попытку навязать нам новое сражение в кроличьем садке тесных улиц, где не развернуть лошадь. Иными словами, мы рисковали очень быстро оказаться там, откуда начали наступление. И даже удержав захваченные позиции, мы могли понести большие потери, не имея возможности реализовать главное своё преимущество: способность обрушить на противника несокрушимую мощь конной лавины. Мы не имели права давать эллинам передышку, а стало быть, должны были атаковать без промедления.

Штурмовать предстояло укрепления внутреннего города, то есть стену Ликомеда, Девять Врат и башни Полукольца. Нам надлежало захватить все эти укрепления и загнать Тесеевых прихвостней на вершину Акрополя.

Низовое конное подразделение тал Кирте, именуемое «веткой», состоит из одиннадцати человек, хотя в вылазках порой участвуют всего четыре, а в больших походах их число доходит до тридцати. «Косяк связки» составляет сорок четыре лошади, по четыре на воительницу. В триконе, с учётом не только дев, но и учениц, насчитывается до двадцати двух лошадей, ибо помимо официального «косяка» многие содержат дополнительных лошадей, столько, сколько каждая в состоянии раздобыть и содержать без ущерба для мобильности отряда.

В тот день, когда войско под началом Элевтеры предприняло штурм стены Ликомеда, моё подразделение имело следующий состав:

Антея по прозванию Факел, Арга (Быстрая), моя сестра Хриса, Бремуза (Клякса), Гесиона, которая сражалась с масеррой, пикой в шесть локтей длиной; Каллиста (Красивая), Эвиппа, добывшая при Танаисе семь скальпов; Теодора, в свои сорок с лишним лет остававшаяся самой крепкой в отряде; Скотия (Тёмная), Родиппа (Рыжая Кобылица) и, наконец, самая рьяная из всех, присоединившаяся к нам во Фракии Достея по прозвищу Барахло.

Мне принадлежали следующие лошади: Рассвет, Сучок, Дрозд и Кусака. Кусака предназначался для ночного боя, хотя Сучок, прозванный так за твёрдость и выносливость, тоже уверенно передвигался в темноте.

Такова была одна «ветка». Атакующие силы состояли из тысячи таких подразделений, не считая вспомогательных формирований из союзников-мужчин. Все эти воины могли бы составить цвет любой нации.

Штурм начался на сорок второй день осады. Вот как развивались события.

Строения внешнего города были разрушены настолько, насколько это вообще возможно, что создало возможность полной изоляции города внутреннего. Враг укрылся за стеной Ликомеда. Наиболее уязвимые её места и подступы эллины дополнительно укрепили рвами со вбитыми в дно кольями. На западе защитники сосредоточились в трёх передовых оборонительных комплексах, господствовавших над склонами у Священных и Панафинейских ворот, и у внешнего бастиона, прикрывавшего Девять Врат. В каждом из этих опорных пунктов разместился, тоже за рвами и частоколами, гарнизон примерно в две тысячи человек.

С севера и с востока тал Кирте к Акрополю не подступали, ибо отвесные склоны делали попытку штурма с этих направлений безнадёжной. Основные силы атакующих были сосредоточены на юге и западе, под холмом Ареса. Передовое дополнительное укрепление, прикрывавшее с севера Девять Врат и именовавшееся равелином, предстояло штурмовать моей «ветке».

Честь возглавить штурмовые колонны была предоставлена соплеменницам Ипполиты и фракийским траллам царя Садука, конным лучникам, при поддержке пехоты из сайев, массагетов и тиссагетов. Моей «ветке» предназначалось место в третьей волне, вместе с шестью другими «ветками» Ликастеи и восемью — Титании. План состоял в том, чтобы мужчины-пехотинцы прорвали линию укреплений и открыли путь конным крыльям, которые сметут всё на своём пути. Начертанный на земле, этот план выглядел безупречно.

Наложив боевую раскраску, каждая из нас вознесла свою молитву. Моя была такова:

«Если мне доведётся столкнуться на поле боя с Дамоном, да даруют мне боги решимость сразить его!»

Между Пниксом и холмом Муз Элевтера собрала смешанный конный отряд из четырёх тысяч конных ликийцев, дарданов и амазонок, составивших штурмовой резерв.

Незадолго до битвы Элевтера выставила «отряд Антиопы», впереди которого вели Хлебокрада с пустым седлом, и через глашатая призвала осаждённых вернуть нашу царицу. Те, как и подобает невеждам, ответили непристойной бранью, на чём переговоры закончились. Жрица перед строем наших воинов принесла в жертву Гекате чёрного барана; прозвучал гимн Аресу Мужеубийце — и войска двинулись вперёд.

До этого случая мне не приходилось командовать подразделением на поле боя и нести ответственность за чужие жизни. Ощущение было, прямо скажу, не из приятных. Одно дело — скакать без оглядки вперёд, и совсем другое — заботиться о доверенных тебе людях. Видимо, моё состояние было написано у меня на физиономии, ибо сестра, приблизившись ко мне, сказала:

— Не будь ты такой угрюмой, Селена. Мы тебя не подведём!

Послышались громкие крики, и мужчины-пехотинцы начали штурм. Признаюсь, мне ещё не доводилось видеть такого количества собравшихся вместе мертвецки пьяных людей. Строя они не держали, но, хотя и валили беспорядочной толпой, как попало, зрелище всё равно было впечатляющим. Геты в высоких лисьих шапках потрясали длинными пиками, а сайи толкали перед собой зажигательные повозки, набитые трутом и сопоставимые по размерам с военными кораблями.

Предполагалось, что наша конница останется позади и ударит лишь после того, как мужчинам удастся вовлечь врага в рукопашную схватку, однако удержать горячих воительниц на месте оказалось невозможным. Отряды Титании, составлявшие две первые шеренги, устремились вперёд и нагнали пехоту, прежде чем та оказалась в одном стадии от стен. Через несколько мгновений стало очевидно, что это являлось серьёзной ошибкой.

Путь к стенам пролегал вверх по изрытому щелями белому известняковому склону. Копыта коней скользили, лошади падали и, скатываясь вниз, смешивали ряды наступающих. Кроме того, поднимавшиеся снизу вверх всадницы представляли собой прекрасную мишень для вражеских пращников и стрелков, а по приближении к укреплениям оказывались в зоне поражения метательных машин. Для того чтобы пустить в ход своё оружие, атакующим предстояло преодолеть около ста локтей простреливаемого пространства, а сто локтей под непрерывным обстрелом кажутся бесконечными стадиями.

Афиняне с криками поражали наступающих стрелами и камнями. Фракийцы и скифы не прорвались к стенам, да, признаться, они и не особо рвались; вместо того они рассыпались и со злобными, но пустыми угрозами принялись стрелять и метать копья сами. Смысла в этом не было — едва ли одно копьё из сотни достигало цели, и решись афиняне в этот миг на контратаку, дело могло бы закончиться для нас катастрофой.

К счастью, афинских ополченцев удержал ужас, который они испытывали перед амазонками. Этот сброд (хотя, наверное, по их меркам, нам противостояли лучшие из лучших) был столь же пьян, как и наши пехотинцы, но даже опьянение не позволяло многим забыть о страхе. Я сама видела, как один малый — надо думать, уже не раз обделавшийся, — при каждой попытке раскрутить дрожащими руками пращу ронял камень себе на ногу.

Тем не менее наши враги занимали лучшую позицию, чем мы, и в результате все три следовавшие одна за другой атаки амазонок и скифов были ими отбиты.

Не продвинувшись вперёд, я приказала моему подразделению спешиться и обвязать копыта наших коней бычьими шкурами. В это время со склона, с левого фланга, донёсся крик, и вся масса наступавших пришла в движение. Я ничего не видела и скомандовала «наверх» — скорее для того, чтобы приободрить своих, нежели понимая, что, собственно говоря, происходит. И мы устремились вверх по каменному склону.

Склон был покрыт уступами. Он выглядел как настоящая высота с препятствиями на скачках, так что наши лошади двигались прыжками, точно горные козы или бараны. Мало того, что нас трясло, так ещё и сёдла сползали к лошадиным хвостам. Стрелы мои едва не вытряхнуло из колчана, лук пришлось взять в зубы, лезвие секиры, прорезав от сотрясения футляр, впилось мне в кожу между лопаток.

Укрепление, которое атаковала моя «ветка», состояло из трёх участков. Первый представлял собой дубовый частокол, обитый для надёжности бычьей кожей. Он находился позади рва с вбитыми в дно кольями. Сверху и слева от частокола виднелась каменная возвышенность, выступавшая из склона над северным крылом Эннеапилона, Девяти Врат. Афиняне называли её «Сосок». Оттуда простреливался фланг внешнего укрепления. Третьей составной частью оборонительного комплекса являлась пузатая башня, прикрывавшая «Сосок».

Нельзя не отдать должное упорству и мужеству наших союзников, под обстрелом ухитрившихся подтянуть зажигательную повозку к самому вражескому укреплению. Однако, как выяснилось позднее, возле самой стены обнаружилось, что кто-то, будучи пьян, уронил горшок с угольями и поджечь трут стало нечем. В раздражении бойцы столкнули повозку в ров, где она, переломав колья, перевернулась.

И тут кого-то осенило: это ведь мост, мост, по которому можно подобраться прямо к стене! Пехота устремилась по нему вперёд, кавалерия поспешила следом.

Степные всадники не ждут, пока враг подпустит их к себе, но стреляют из луков, непрерывно маневрируя, чтобы самим не попасть на прицел. Здесь, однако, степная тактика не подходила. В то время как мы рвались к «Соску», афиняне, прятавшиеся за дубовым частоколом, осыпали нас и наших союзников стрелами и камнями. Даже до нас, прирождённых наездниц, дошло, что штурмовать бревенчатую башню — двухэтажную, шестиугольную, с блиндажами на трёх углах — можно лишь в пешем строю.

Атакующих осыпали дождём стрел с бронзовыми наконечниками, а прорвавшихся ближе отгоняли ударами длинных копий. Дуб не загорался и казался слишком крепким, чтобы его прорубить. Оставалось одно: лезть наверх в надежде перебраться через стены.

Удивительно, но самой проворной и изобретательной среди нас оказалась новенькая по прозвищу Барахлошка. Как раз она-то и обучила нас новому, невиданному приёму. Прикрываясь щитом, она подвела коня вплотную к частоколу, вскочила ему на спину, встала ногами на седло и, держа по секире в каждой руке, принялась засаживать их в дерево у себя над головой. Она подтягивалась, чередуя руки со скоростью, в которую я не поверила бы, не случись мне видеть это своими глазами. Перевалив за гребень стены, она пропала из виду, а спустя мгновение, уже с той стороны, появился и полетел вниз с выпущенными кишками один из защитников. Пока афиняне соображали, что случилось, она подтянула наверх Антею и мою сестру. Я сама и ещё четыре девы оставались снаружи.

Тем временем воительницы клана Титании, атаковавшие укрепление с юга, тоже сумели взобраться на стену и сбросить своим верёвку. Ворот у бревенчатой твердыни не было: защитники попадали туда с помощью приставных лестниц, которые потом втягивали внутрь. Я закричала, чтобы Барахлошка нашла там лестницу и спустила её нам, но она, видимо, меня не услышала. Мы находились у северной стены, на которую, возможно, взобрались бы и без лестниц, когда бы защитники не кололи сквозь отверстия длинными копьями. В конце концов Родиппа разрубила одно из копий секирой, а я, схватив другое за древко, рванула на себя с такой силой, что выдернула из рук вражеского копейщика.

Бремуза и Гесиона, тоже спешившись, устремились вперёд. Высовывавшиеся из отверстий копья мы отбивали в стороны ударами топоров и посылали в бойницы стрелы с железными наконечниками. Опасность нас не страшила, ибо охватившее нас воодушевление было невозможно описать словами. Мы обрушили на частокол удары секир, грозя изрубить прочный дуб в щепки. Сверху и слева слышались торжествующие вопли сайев, прорвавшихся на «Сосок».

Под нашим напором участок деревянной стены обрушился, и мы ворвались во внутренний город, оказавшись между Наружной стеной и нависавшими сверху башнями Полукольца. Это был обычный жилой квартал, однако коварный и хитрый враг предвидел возможность нашего прорыва, а потому перегородил улочки завалами, стенами и баррикадами, причём столь хаотично, что наступавшие не могли знать, далеко ли продвинутся по этому проулку и не упрутся ли за ближайшим углом в глухую стену.

Очутившись внутри, наши девы вновь сели на коней, однако, преследуя улепетывающие вражеские шайки, порой оказывались в тупике. Афиняне спасались от преследования известными только им узкими проходами, после чего из окон и из-за заборов осыпали наших всадниц, сбившихся в кучу в тесноте проулков, стрелами или забрасывали их с крыш градом камней.

Мы галопом помчались по Кольцевой дороге, но, как оказалось, защитники устроили там множество ловушек, от волчьих ям с кольями и канав, в которых ломались конские ноги, до натянутых поперёк дороги верёвок, сетей, петель, разбросанных по земле бобов и орехов, рассыпанного зерна и рыбных отходов. В ход шло всё, что могло хоть как-то помешать нашему продвижению. На моих глазах лошадь Гесионы, угодив на полном скаку в канаву, сломала обе передние ноги, сбросив всадницу наземь, словно куклу.

Повсюду, где стена Ликомеда была проломлена, в город хлынули сайи, фракийцы и амазонки. Однако защитники, в дополнение к прочим своим уловкам, соорудили под прямым углом к наружной стене множество дополнительных заграждений, оснащённых укрытиями для стрелков. Теперь, под натиском наступавших, они отходили туда, отбиваясь стрелами и камнями, так что нам приходилось брать с боем каждую улочку.

Теснота внутриквартального пространства, усугубленная баррикадами и завалами, не позволяла использовать все преимущества нашей великолепной конницы. Собравшись перед импровизированными заграждениями на улицах и площадях, мы становились уязвимыми для метательных машин, установленных на башнях Полукольца. В хорошо им знакомом городском лабиринте эллины имели явное преимущество, и нам пришлось бы худо, прояви они мужество и стойкость, хоть в малой мере соответствующие их изобретательности и хитрости. К счастью, панический страх лишил их возможности действовать согласованно.

Первым препятствием, на которое мы нарвались за основной стеной, оказалась двойная, плетённая из прутьев изгородь, засыпанная внутри камнями. Сгрудившиеся перед ней лошади и женщины представляли собой превосходную мишень, но когда сверху полетели тяжёлые камни, паника охватила не нас, а самих эллинов. Мы, напротив, стремились прижаться к плетёному заграждению так, чтобы, стреляя по нам, вражеские машины неизбежно поражали и своих, а заодно разрушали собственные же завалы. А вот защитники, когда с одной стороны на них стали наседать мы, а с другой — полетели метательные снаряды, не выдержали и обратились в паническое бегство, надеясь укрыться за следующей линией укреплений.

— Скальпов не снимать! — рявкнула я. — Не задерживаться! Рубить их — и вперёд!

Всюду, где мы прорывали преграды, враг пускался наутёк. Луки в тесноте проулков были бесполезны, и основным нашим оружием становились секиры и копыта наших коней. Лошади топтали бегущих с тем же неистовством, с каким мы опускали топоры на их головы. Впрочем, и наши враги не щадили бедных животных: из ям и канав они поражали их в животы копьями и заточенными кольями. Машины Полукольца безостановочно метали вниз здоровенные известняковые глыбы, разлетавшиеся при падении на множество острых, ранящих осколков. Даже ни в кого не попав, эти ядра пугали лошадей, заставляя их артачиться и брыкаться.

Трудно сказать, сколько завалов и укреплений пришлось нам преодолеть: этот проклятый улей казался нескончаемым. Для нашего подразделения решающий момент наступил на вершине очередной возвышенности, где дюжина противников засела в господствовавшем над поворотом здании бывшей бани, полуразрушенном и уже загоревшемся. Трое афинян забрались на крышу, остальные укрылись за стеной во дворе, в центре которого росла благородная олива. Хрисе, Антее, Барахлошке и мне удалось прорваться во двор, но засевшие там эллины встретили нас ударами своих сломанных копий, тогда как трое забравшихся на крышу швыряли кирпичи и куски черепицы.

Усатый малый метнул дубину в моего Рассвета, но промазал, а я загнала его под навес, где и снесла ему секирой полплеча. Его приятель, попытавшийся бросить что-то с крыши, при замахе поскользнулся на черепице, как ребёнок на льду, полетел вниз, задев круп моего коня, и грохнулся наземь. Встать бедолага не успел: Барахло с криком ударила его ногой в висок и бросилась на него с серповидным ножом, из тех, какие фракийцы именуют «потрошителями».

В это время на стену взобрались наши союзники, скифы и ликийцы, в результате чего афиняне, сами оказавшиеся в ловушке, попали под обстрел. У противостоявших нам эллинов метательные снаряды кончились: я сама видела, как один из них, судя по всему командир, от отчаяния швырнул в устремившуюся на него Гесиону сухую головку сыра. Другой отбивался от нас дубовым столом. Ясно, что ни то, ни другое успеха врагам не принесло. Все они полегли, после чего моим сёстрам пришлось выдержать ожесточённый спор со скифами из-за скальпов.

Ещё десять минут — и дневное сражение завершилось. Боевые машины Полукольца ещё продолжали стрелять, прикрывая отход уцелевших афинян, словно крысы бежавших под защиту внутренних ворот, но сопротивление в самом городе было подавлено.

Я собрала свою «ветку», внутренне содрогаясь при мысли о том, что в неразберихе штурма могла потерять одну или нескольких дев.

Моя сестра, встав в строй вместе со Скотией и Эвиппой, сообщила, что Барахлошка в азарте преследования устремилась пешей в погоню за улепетывавшими эллинами. Я пообещала наказать её, когда она вернётся, но к моменту появления девушки уже забыла об этом и со слезами прижала её к груди. Убедившись, что полученные моими подчинёнными раны не опасны для жизни, я восславила богов и отправила дев «собирать колосья», то есть обойти поле битвы и подобрать годное к использованию оружие. Копья, дротики, оперённые стрелы — всё это было сейчас дороже золота.

Сама я серьёзных ранений не получила, но нервы вымотала себе до крайности — причиной тому была боязнь за тех, за кого я была в ответе, — и даже мой конь устал больше других лошадей.

Афинян, оставшихся в живых, но не успевших удрать, вылавливали среди развалин. Из-за этого моим девам опять пришлось поспорить со скифами, на сей раз с Боргесовыми головорезами с Железных гор. Вопреки приказам Элевтеры и Ипполиты, требовавших, чтобы пленных сортировали и всех командиров доставляли для допроса, скифы, словно гуртовщики, накидывали найденным врагам на шеи арканы и, как скот, гнали их в своё становище, дабы обратить в рабство. Да и то сказать, когда это скифы исполняли приказы амазонок?

Наши замечательные союзнички тащили к себе кого попало. Когда мы отобрали у них нескольких пленных (остальные, воспользовавшись этим, попытались разбежаться), скифы, настигнув беглецов, принялись отрубать им руки, после чего погнали их к нам:

— Теперь они ваши!

Перепуганные афиняне принялись уверять, что в цитадели есть золото и за них заплатят богатый выкуп. На скифов, жадных до золота, это произвело сильное впечатление: они тут же стали требовать от нас возвращения тех пленных, которых мы забрали себе. Мы, естественно, никого отдавать не собирались, и спор грозил перерасти в кровавую резню.

Этого не случилось благодаря Элевтере, которая появилась как нельзя вовремя. Ещё на скаку оценив складывающуюся ситуацию, она спешилась и без предупреждения бросилась на скифов, осыпая их ударами плети. Наши сёстры поддержали её, и скифы, не ожидавшие такого напора, отступили. Элевтера вовремя смекнула, что эти дикари, привыкшие к насилию со стороны вождей, попятятся под ударами хлыста, тогда как нападение с оружием встретило бы с их стороны суровый отпор.

Как только заварушка со скифами улеглась, моё подразделение занялось лошадьми. В степи во время набегов и стычек гибнут в основном люди, тогда как потери среди коней составляют, как правило, не больше одного животного из ста. Здесь же, в этой проклятой душегубке, мы за час боя лишились четырёх прекрасных лошадей из одиннадцати, а пятая, Анара Гесионы, билась со сломанными передними ногами. Чтобы положить конец этим страшным мучениям, Гесионе пришлось, до последнего мгновения глядя умирающему животному в глаза, задушить его петлёй, сделанной из её пояса.

Павших животных мы оттащили с поля, причём волокли тела не по камням, что было бы кощунством, а на волокушах, сплетённых из прутьев и обтянутых шкурами. Скорбя душой, мы спустились к частоколу ниже «Соска», и тут, словно желая оплакать павших, небо затянулось угрюмыми тучами и разразилось слёзным дождём. Вниз по склону, пузырясь, побежали ручьи. Ливень наконец заставил вражеские баллисты прекратить обстрел.

На месте рубежа вражеской обороны, там, где афиняне отбивались из-за дубовой стены, теперь царствовала смерть. Склон усеивали кони, уже мёртвые и умирающие; всадницы разыскивали своих, чтобы положить конец их страданиям. У многих были сломаны ноги и спины, и вид несчастных животных, бьющихся в тщетных попытках подняться с земли, разрывал сердце.

— Я не могу вынести этого! — вскричала Родиппа.

Её угнетала необходимость держаться в стороне, давая возможность каждой всаднице самой даровать облегчение смерти своей лошади. Я разрешила своим подчинённым взять на себя эту печальную обязанность, и дело пошло быстрее.

Дождь падал сплошной стеной. Мокрые камни на месте недавнего вражьего становища были усеяны отходами: лужами вина и оливкового масла, разлившегося из разбитых амфор, рассыпанными лепёшками, бобами, луком и чесноком и всем прочим. Повсюду валялось брошенное врагом оружие, а кое-где — там, где афиняне пустились наутёк, не успев даже вступить в бой, — оно так и осталось неразобранным, в пирамидах. Заваленные соломой, парившие под дождём выгребные ямы воняли человечьим дерьмом.

Выше по склону слышались гортанные выкрики скифов, всё ещё пререкавшихся из-за пленных.

— И это — война? Что же будет дальше? — спросила Хриса, вложив в свои слова всё отвращение, которое испытывала к происходящему каждая из нас.

Я приказала всем заткнуться и заняться своими лошадьми да оружием.

Глава 25

ПОКАЗАНИЯ МУЗЫКАНТА

В ту ночь меня пригласили помочь допрашивать пленных. Допросы проводились в главном лагере на холме Ареса. Прибегать к пыткам не требовалось: языки у этих несчастных трусов развязывались от одного вида свирепых скифов.

Сама Элевтера, занятая более важными делами, в допросах не участвовала; нам же было сказано, что она желает узнать от врагов следующее: как у них обстоят дела с водой и пищей и каков их боевой дух.

Четвёртый пленник, которого я допрашивала, оказался музыкантом. Зверства скифов, отрубавших пленным руки, устрашили его ещё более, чем его товарищей, и на все вопросы он отвечал с такой готовностью и так правдиво, что я послала за нашими командирами, считая, что им нужно всё это услышать. Первыми явились Главка Сероглазая и Скайлея, потом — Алкиппа и Ипполита с Элевтерой, которая и взяла дело на себя.

К этому времени музыкант опомнился, собрался с духом и приготовился встретить мучительную смерть. Он заявил, что не станет отвечать на вопросы, касающиеся того, что может повредить его соотечественникам.

К чести Элевтеры, она не стала настаивать на применении пыток. Музыкант не догадывался о том, кто она, а она не сказала ему, назвавшись командиром конницы и другом Афин и выразив готовность уважать его храбрость и верность своему народу.

— Друг мой, скажи нам лишь одно: что говорит Тесей народу? Я восхищаюсь вашим царём и хотела бы у него поучиться. Ответь, пожалуйста, на мой вопрос, и больше я тебя ни о чём не спрошу. Какими аргументами поддерживает ваш царь дух защитников?

Музыкант заупрямился? причём не из страха, а, похоже, движимый своего рода чувством собственного достоинства.

— Правдивый пересказ слов царя прозвучит оскорблением для врага, — сказал он, имея в виду нас. — Убейте меня, и дело с концом.

Элевтера распорядилась принести вина для этого человека и, сев на скамью рядом с ним, поклялась Гекатой и Великой Матерью, что его не тронут. Музыканту не сделают никакого худа, если он скажет правду. Поведав нам, как оценивает царь своего врага, он ничуть не повредит своей стране и народу.

Потребовалось немало времени на уговоры, но под конец вино сделало своё дело, и музыкант уступил.

— Во-первых, — поведал он, — Тесей призывает народ надеяться на наши укрепления. По его словам, Акрополь неприступен. Ссылаясь на опыт своих странствий по всей Элладе и восточным морям, царь утверждает, что наша цитадель представляет собой мощнейшую на земле природную крепость, которую не одолеть с помощью приставных лестниц и не уничтожить.

Топор не обрушился на шею музыканта, и никто не стал загонять щепки под его ногти. Он перевёл дух и продолжил:

— Наш источник[13] неиссякаем, говорит наш царь, да и зерна у нас в избытке. К тому же наши припасы пополняются по ночам поставками из Эвбеи. Вражеское кольцо вовсе не так непроницаемо, как это может показаться. Остров, куда мы переправили своих жён и детей, для амазонок и их союзников недоступен: флота у них нет, да и моря они боятся. Пролив, конечно, узковат, но наши военные корабли и даже лодки способны пустить там на дно любую флотилию, которую сможет собрать противник из того, что подвернётся под руку.

Элевтера выслушала это с интересом.

— Что ещё говорит Тесей?

Музыкант заколебался, а потом признался, что правда будет для нас обидной.

— Говори! Нам нужна именно правда, а не лесть.

— Тесей говорит, что все собравшиеся под нашими стенами — за исключением ликийцев, фригийцев и дарданов — представляют собой дикий, варварский сброд. Они понятия не имеют о дисциплине, и на долгую осаду им не хватит терпения. По словам Тесея, отряды скифов, фракийцев, массагетов и тиссагетов — это не настоящие армии во главе с истинными полководцами и царями, а шайки буйных разбойников, имеющих своей целью один лишь грабёж и не признающих над собой никакой власти. Будучи прирождёнными бойцами, они горды, храбры, но слишком независимы и неуправляемы. Они способны вынести всё, кроме скуки, и готовы на любые жертвы, кроме взаимодействия с союзниками. Их доблесть неизмерима, и в боевом экстазе они бросаются в бой, презирая смерть. Они великолепные воины, говорит нам Тесей, но из них невозможно составить хорошую армию. А вот мы, афиняне, — другие. Каждый из нас по отдельности, может быть, и плохой воин, но, собравшись вместе, мы представляем собой не толпу, не шайку, но подлинное, дисциплинированное войско.

Горло музыканта пересохло, и Элевтера предложила ему освежиться вином.

— Кроме того, говорит наш царь, представители нагрянувших на нас диких племён презирают друг друга и считают за доблесть угонять друг у друга лошадей и женщин. Для большинства из них нападение на наш город — не более чем очередной разбойный набег, некое совместное развлечение, после которого они вернутся к прежним раздорам. Вдобавок ко всему, хоть амазонки формально и стоят во главе союза, по существу они ненавидимы другими племенами. Дикари завидуют их независимости и зарятся на их стада. Скифы и фракийцы обрушатся на женщин-воительниц в тот самый момент, как только почувствуют, что у них есть надежда взять верх. Относительно Элевтеры, верховной командующей амазонок, наш царь говорит, что она решительно неспособна управляться со всей этой буйной, разноплеменной ордой, тем паче что и сама является такой же дикаркой — буйной, порывистой, нетерпеливой. Соглашения, союзы и компромиссы противны самой её природе. Своенравие и высокомерие этой воительницы очень скоро оттолкнут от неё союзников, и без того не слишком надёжных. Чтобы развалить коалицию, нам не требуется прилагать никаких усилий. Проявим терпение, и Элевтера сделает всё за нас. Царь считает, что среди амазонок имеются лишь две фигуры, способные вести за собой весь народ: Ипполита, мудрая и уважаемая, но в силу своего возраста уже непригодная к роли военной предводительницы, и Антиопа, которая сейчас с нами.

Рассказ музыканта был воспринят серьёзно, ибо многое из услышанного показалось нам справедливым.

— Однако осаждающие имеют пятикратное численное превосходство, — указала Элевтера. — Что говорит ваш царь по этому поводу?

— Он заверяет, что не следует бояться численности врагов, ибо их несчётное множество работает против них. Основа могущества амазонок — это их несравненная конница, но ни одна, даже самая лучшая лошадь не заберётся по приставной лестнице и не перемахнёт единым прыжком стену в дюжину локтей высотой. У врага тридцать пять тысяч животных, и для всех них требуется фураж. Чем, спрашивается, будут они кормить такую ораву лошадей? Ясно, что в Аттике для них корма не хватит. Амазонкам придётся совершать рейды за Истм. И с каждым таким рейдом они будут наживать новых врагов, а у нас будут появляться новые союзники. Более того, амазонские кони привыкли пастись на широких, привольных лугах, а здесь им придётся тесниться среди каменистых холмов. Тесей уверяет, что времени на длительную осаду у врага нет, потому что весной ожеребятся оставшиеся дома кобылы, а враги даже сейчас посягают на амазонские владения. Амазонки должны одержать победу до конца лета, иначе им придётся убраться восвояси, ничего не добившись. А уберутся они в любом случае, ибо с их точки зрения наша страна представляет собой край света. Они явились не как завоеватели, а как мстители и собираются не захватить нашу землю, а уничтожить нас и наш город. В конечном счёте, по мнению Тесея, главным оружием защитников Афин должны стать стойкость и терпение. Афинянам незачем выходить в поле, дабы пытаться разгромить вторгшиеся к нам племена в открытом бою. Всё, что нам нужно, — это отсиживаться на холме. Такого рода война для степняков непривычна, и они, при всей их великой силе и несомненном мужестве, очень скоро от неё устанут. А когда это произойдёт, они попросту плюнут на свою дурацкую затею и разбредутся по домам.

Музыкант закончил. Он дрожал от страха, думая, что его рассказ поверг нас в ярость, но ничего подобного не произошло. Все мы онемели, но отнюдь не от злобы. Точность оценок и глубина понимания Тесеем всех сильных и слабых мест, как наших, так и наших союзников, были ошеломляющими.

— Ваш царь имеет голову на плечах, мой друг, — промолвила наконец Элевтера. — И ты тоже, ибо не предпринимал попыток обмануть нас.

Она велела накормить музыканта и отправить к остальным пленным, где содержать наравне с прочими, дабы не навлечь на него обвинения в измене. В конце концов всех их выкупят, и они вернутся к своим.

У пленника вырвался вздох облегчения. Элевтера встала и уже собралась уходить, когда он неожиданно промолвил:

— И вот ещё что...

Наша царица обернулась.

— Они боятся, — сказал музыкант.

— Чего?

— Вас. Женщин. Таких женщин, как ты. Мои соотечественники охвачены вполне естественным страхом перед скифами и фракийцами, которые в их глазах есть звери в человеческом облике, — пояснил музыкант. — Но страх перед вами превосходит даже это. Пасть от руки одной из вас — для них то же самое, что быть растерзанным волками. Вы для них — чудовища, не принадлежащие к человеческому роду, ибо, по нашему разумению, совершенно невозможно, чтобы нежные матери произвели на свет и выкормили подобные порождения Горгоны и Гидры. Тесей, стараясь приглушить людские страхи, уверяет, что вы, как и все люди, дышите воздухом и в ваших жилах течёт кровь, но ему мало кто верит. Послушать людей, так вы упали с той самой луны, которой поклоняетесь.

— Но если все мы в глазах твоих соотечественников — отродья Тартара, то как же они приняли Антиопу? — осведомилась Элевтера.

— В Афинах сторонятся её. Те же, кто решается к ней приблизиться, делают это не без трепета. Когда она появляется перед народом, это вызывает любопытство, и к каждому её движению внимательно присматриваются. Но она выходит нечасто. Она выглядит несчастной и страдающей из-за всех тех бед, которые навлекла и на афинян, и на амазонок. И хотя многие винят её в этом, у неё есть почитатели, подражающие её походке и речи. Иные требуют, чтобы она вооружилась и выступила в защиту города, ибо находят её равной Тесею и достойной стоять во главе наших войск.

Последнее, о чём спросила Элевтера, — это о той роли, которую играют советы Антиопы в организации обороны города.

Музыкант ответил, что не может знать, о чём разговаривают царь с царицей в постели; на стенах же Антиопа практически не бывает и в советах командиров не участвует. Почти всё время она проводит во внутренних покоях, как бы желая укрыться от шума сражения между её родичами и воинами её мужа. Эти звуки причиняют ей боль.

После полуночи явились вожди скифов и массагетов, с которыми, так же, как с представителями других союзников, Элевтере пришлось вести долгий спор. Хотя днём нам удалось добиться немалого успеха, союзников раздражала нехватка добычи. Они хотели удостовериться в том, что на Акрополе действительно хранится немало золота, с каковой целью намеревались подвергнуть пыткам некоторое количество пленных. По их мнению, лишь показания, данные под пыткой, заслуживали доверия. Кроме того, замучив до смерти нескольких афинян на глазах их товарищей, они намеревались преподать защитникам Акрополя хороший урок.

Три сильнейших вождя скифов и фракийцев, Садук, Гермон и Боргес не желали слышать ни о чём, кроме золота и добычи.

— Вы и так разграбили всю Аттику, — с раздражением заметила Элевтера. — Вам этого мало?

— Мало, — в один голос заявили вожди.

— Чего же вы добиваетесь? — спросила Элевтера, уже и так обещавшая союзникам половину сокровищ Акрополя.

— Рабов, — ответил Боргес. — Мужчин мы перебьём, а женщин и детей хотим увести с собой.

— Они будут твоими, — пообещала царица. — Но взамен ты должен поклясться в том, что, пока крепость не пала, ты будешь воевать не сам по себе, но выполняя мои приказы.

Боргес, со своей стороны, потребовал отдать ему всех пленных, захваченных сегодня. Он всегда старался выторговать как можно больше, и заставить его умерить свои требования могла лишь сила.

— Вот победим, тогда ты и будешь распоряжаться пленными, — возразила Элевтера, — а сейчас мы заинтересованы в том, чтобы вернуть их всех на холм. Захватишь новых — я и тех отправлю туда же, ибо все они представляют собой лишние рты, которые Тесею придётся кормить, и смятенные души, со страхом в которых ему придётся бороться. Но не умри от жадности, Боргес: с падением крепости ты получишь всё, чего желаешь.

Ближе к рассвету, когда совещание закончилось и все разошлись, я воспользовалась тем, что мы остались наедине, и подошла к Элевтере.

— Ну, что у тебя за жалоба? — спросила она.

Меня её тон обидел, и моя подруга это заметила.

— Прости, Селена. Видишь, до чего доводит это проклятое политиканство!

Вместе мы направились к выходу из шатра, и она стала расспрашивать меня о состоянии и боевом духе нашего войска.

За целое войско я судить не бралась, но выложила Элевтере всё, о чём догадывалась по себе и девам из своего маленького отряда. Больше всего их раздражала непривычная, чуждая степным всадницам манера ведения боевых действий и страшные потери — даже не среди боевых подруг, а среди лошадей. Массовая гибель этих благородных животных подействовала на нас угнетающе, особенно когда после боя нам пришлось добивать мучившихся с переломанными ногами и хребтами.

Я честно доложила Элевтере, что, предавая земле любимых коней, многие сёстры скорбели даже сильнее, чем если бы хоронили подруг по оружию.

Элевтера отнеслась к этому с полным пониманием.

— Смерть воительницы в бою вызывает скорбь, но тем не менее это прекраснейшая из возможных смертей. Идущие на войну знают, что могут быть убиты. Однако это не относится к лошадям. Что может быть печальнее, чем насыпать курганы над могилами невинно убиенных? Нам кажется, будто нет любви выше той, какую испытываем мы к ним, однако и наша любовь — ничто в сравнении с той, какой они одаряют нас в ответ. Десятикратно воздают они за нашу привязанность. Они отдают себя целиком и, даже когда разрываются их сердца, стремятся лишь к тому, чтобы отдать ещё больше.

Командующая умолкла, и я почувствовала, как она сжала мою руку. Мы обнялись. В этот миг она снова стала подругой моей юности, любовь к которой захлестнула моё сердце.

— Ты останешься со мной, Селена?

Она хотела, чтобы я оставила свою «ветку» и перешла в отряд её личной стражи.

— Мне нужно, чтобы рядом со мной находился человек, который любит меня, — пояснила Элевтера. — Я не могу выдерживать это бремя в одиночку.

Конечно, я согласилась.

Мы продолжили путь и поднялись на холм Пникс, откуда были видны позиции афинян. Там я рассказала ей о стычке, которая вышла у меня с сестрой после церемонии Огненного Прощания с лошадьми, выбившей, надо признаться, всех нас из колеи.

— Я отдала Хрисе приказ, а она не просто отказалась его выполнить, но подвергла сомнению саму возможность того, чтобы кто-то из свободного народа отдавал приказы, а кто-то — повиновался. По её мнению, приказы как таковые не соответствуют «ритен анне», нашему исконному духу.

«Должна быть дисциплина», — настаивала я. «Раньше никто мною не командовал, и уж всяко трудно было представить, что младшая сестра будет мне указывать! — заявила она. — Назначение одних из нас командирами над другими — это “нетом”. Элевтера настолько ненавидит эллинов, что в своей ненависти сделалась такой же, как и они». Я налетела на сестру так, что нашим подругам пришлось нас разнимать, но потом вынуждена была признать, что она права. Приказы — это не «ритен анне». Не то, что было принято у нас испокон веку.

— Вот как? — гневно воскликнула Элевтера. — Значит, нашим воительницам не нравится получать приказы! Тем хуже для них, потому что я, если понадобится, буду вбивать мои распоряжения в их глотки.

Схватив за руку, она подтащила меня к гребню.

— Смотри вниз, Селена. Видишь — это лагерь стримонов, пять тысяч вооружённых людей. Там — траллы, семь с половиной тысяч. Ликийцы, фригийцы, дарданы, каппадокийцы, массагетские и тиссагетские конники, царские скифы, иссидоны, халибы, гагары, рифейские скифы с Кавказа и, наконец, Боргес с его головорезами с Железных гор. Сколько их всего? Сорок тысяч? Шестьдесят? Сегодня ночью ты была в шатре и сама видела, что Боргес готов сожрать нас живьём. Один миг слабости — и он бы это сделал.

Элевтера указала на холм Акрополь, столь ненавистный ей, что, будь такая возможность, она изгрызла бы его зубами.

— Пойми одно, Селена: мы должны уйти отсюда только с победой. Если мы не добьёмся этого и попытаемся вернуться домой, те самые племена, которые сейчас называют себя нашими союзниками, поставят заслоны на каждом перевале и загородят каждую речную переправу. Может быть, нам не стоило начинать эту войну. Возможно, то была безумная затея. Но мы шагнули в пропасть, и теперь ничто не удержит нас от падения до самого дна.

Я знала, что Элевтера не смыкала глаз по крайней мере две ночи. Однако сейчас, на рассвете, моя подруга выглядела так, словно воодушевление могло заменять ей и сон и отдых бесконечно долго.

— Передай своей сестре, — обратилась ко мне Элевтера, — и тем другим, которые слишком горделивы, чтобы вести эту войну так, как её нужно вести: негнущиеся шеи я буду ломать! Клянусь Артемидой и Аресом Мужеубийцей, всех упорствующих постигнет смерть: или от руки врага, или от моей. Ради спасения народа я не остановлюсь ни перед чем. Победа или смерть!

Глава 26

НОЧИ И ДНИ

Передав своё подразделение под командование Хрисы и Эвиппы, я забрала с собой своих учениц и на пятидесятый день осады присоединилась к соратницам Элевтеры.

Боргес, жаждущий захватить в рабство как можно больше афинских детей и женщин, проигнорировал приказ нашей командующей и предпринял нападение с моря на остров Эвбею. Хотя, по правде сказать, назвать эту постыдную операцию «нападением» не поворачивается язык. Погрузившись на плоты, беспорядочная орда степняков попыталась переплыть пролив и оказалась лёгкой добычей для афинских кораблей. Триста человек умерли самой страшной для кочевника смертью — пошли на дно! Остальные вернулись на берег, исходя бессильной злобой, которую, не имея под рукой ничего более, обратили на захваченную ценой немалых усилий и потерь стену Ликомеда: её буквально сровняли с землёй, хотя, находясь в руках осаждающих, она была полезна нам, а никак не афинянам, которым мешала совершать вылазки. На разборку стены бросили пленников. Впрочем, в этой забаве — ломать ведь не строить — поучаствовали и мы.

Штурм Акрополя возобновился с удвоенной силой. Другого способа преодолеть высокие стены Полукольца не было, это понимала даже Элевтера. На сей раз первыми на приступ двинулись славившиеся своим железным оружием халибы и моссуноки, именуемые народом башен. Последние обитают в лесистых предгорьях Кавказа, местности, защищать которую обычными способами невозможно, ибо густые заросли позволяют любому врагу приближаться незамеченным. По этой причине тамошние жители селятся в прочных башнях, благодаря чему и получили своё название. Сама я никогда этих башен не видела, но, по слухам, они возводятся из твёрдого, огнеустойчивого дерева и вздымаются на шестьдесят локтей. Их скопления напоминают города, а леса вокруг них расчищаются на большие пространства. Живущий охотой и рыболовством, народ башен чувствует себя в своих лесных крепостях в полной безопасности и, по собственному убеждению, является счастливейшим на земле.

Теперь эти мастера стали строителями наших осадных сооружений.

Первым делом они воздвигли высокие, выше уровня стен Полукольца, деревянные вышки, на вершинах которых находились прикрытые щитами площадки для стрелков. Туда поднялись скифы Медной реки, несравненные лучники, чьи стрелы разили без промаха на три стадия. Эти стрелы имели такую толщину и длину, что афиняне, завладев ими, использовали их как дротики. К древкам их привязывалась горящая пакля, и скифы метали их за линию эллинских укреплений, чтобы вызывать пожары и сеять панику. Из огромных, в человеческий рост, луков, простреливалось практически всё внутреннее пространство, а многие афинские дома покрыты соломой или тростником.

Правда, осаждённые сами срывали кровли, а на каждом уличном перекрёстке выросли кучи песка и пемзы с воткнутыми в них лопатами. Там же находились ёмкости с уксусом и другими жидкостями: средствами тушения пожара цитадель была обеспечена сполна.

Наряду с вышками наши мастера стали сооружать башни, покрывавшиеся в несколько слоёв войлоком и кожами, что обеспечивало защиту от «жареных яиц» (зажигательных горшков с пылающей смолой и серой, которые при столкновении разбивались вдребезги, разбрызгивая огонь) и «скорпионов» (просмолённых горящих головешек, снабжённых крючьями, чтобы цепляться за поверхности). Враги метали эти зажигательные снаряды сотнями, наши отвечали дождём огненных стрел. На каждую башню взбиралось от шести до десяти скифских стрелков, а поскольку башен насчитывалось с дюжину, их залпы сметали защитников со стен, наводя на них ужас.

Враг, однако, не сидел сложа руки. Эллины перекрывали зону обстрела, поднимая на верёвках и туго натягивая с помощью лебёдок паруса, шкуры, ковры, даже плетёные ширмы. Это делало город похожим на гавань и одновременно наводило на мысль о всеобщей стирке. Но такого рода меры давали результат: множество стрел застревало в заслонах. Кроме того, эллины надстраивали крепостные стены корзинами, наполненными песком или кирпичом. Не слишком мощные сами по себе, в сочетании с имеющимися эти дополнительные укрепления тоже помогали обороне, препятствуя обстрелу.

Для атаки на ворота наши мастера подводили тараны, но обороняющиеся гасили силу ударов с помощью мешков с мякиной или надутых воздухом пружинистых шкур. Кроме того, они пытались подцепить тараны с надвратных башен крючьями и верёвками и перевернуть их, а также лили на них пылающую смолу и серу. Время от времени эллины поднимали на стены и сбрасывали вниз тяжеленные валуны. Падение каждого такого камня, вне зависимости от произведённого им эффекта, сопровождалось рёвом восторженных голосов.

За створами ворот спешно возводились валы и завалы. Наши землекопы упорно подводили под стены туннели, но враги запускали в подземные ходы пчёл и шершней, а однажды выпустили медведя — не знаю уж, откуда они его взяли.

К шестьдесят первому дню осады наши халибы и башенники соорудили колоссальную штурмовую машину, двигавшуюся на катках в рост человека, под защитным дубовым покрытием толщиной почти в локоть и в двадцать четыре локтя высотой.

На крыше машины находились укрытия для шестидесяти лучников, стрелы которых могли снести врага с парапетов, тогда как находившийся под навесом чудовищной длины таран с бронзовым наконечником, приводимый в движение двумя командами по сорок человек, казался способным разнести створы любых ворот. Чудовищное, обитое железом сооружение тащили по склону четыре сотни лошадей.

Когда эта махина тронулась с места, всё наше войско разразилось радостными восклицаниями и улюлюканьем. Враги, в свою очередь, ответили со стен воплями ярости и ужаса.

Колоссальная машина ползла вверх по склону. Афинские баллисты осыпали её «скорпионами» и «жареными яйцами», но все их снаряды отскакивали от железных пластин, не причиняя им ни малейшего вреда. Даже воительницы тал Кирте, не слишком жаловавшие всевозможные механические устройства, влюбились в это смертоносное чудо. Вместе со всеми мы вопили от восторга, дожидаясь того момента, когда могучий таран разнесёт в щепки ворота и мы ринемся в пролом.

Но Тесей, этот змей, снова перехитрил нас. Ночью он выслал за стены своих землекопов, и они прорыли каверну под тем самым местом, где предстояло пройти гигантской машине. Надо отдать должное халибам: они предвидели такую возможность и выслали вперёд отважного парнишку, который, положив щит на землю, стал простукивать его, чтобы по звуку выявить пустоты. Увы, злосчастный выстрел (злосчастный для нас, но удачный для врага) вывел его из строя. К тому времени, когда товарищи оттащили раненного в ногу смельчака на безопасное расстояние, машина была уже в двадцати пяти локтях от стены и менять что-либо было поздно.

Я находилась позади и слева, когда передние катки с треском провалились в подземную полость. Тридцать скрученных канатов лопнули как один, многие лошади попадали с ног. Бронированное чудовище зарылось носом в отверзшийся ров. Некоторых стрелков толчком сбросило наземь, другие заметались по крыше. Машина проседала всё глубже, брёвна её каркаса ломались с грохотом и треском, который, впрочем, перекрывался ликующими криками высыпавших на стены афинян.

Когда же наконец это чудо механики перевернулось и развалилось, от одобрительных криков не удержались даже наши. Конечно, мы в буквальном смысле слова с треском провалились, но зато зрелище было бесподобным.

Таков был итог всего дня, ночью же мы нашли себе другое развлечение: блокировали передовые вражеские укрепления. Дело в том, что, когда враг был отброшен за Полукольцо, несколько опорных пунктов снаружи — иные всего в ста двадцати локтях от стены — устояли и оказались в нашем окружении.

С наступлением темноты афиняне совершали вылазки, стараясь передать своим товарищам припасы и воду, мы же, углядев таких гонцов, бросались наперехват. Этих бегунов мы прозвали «кроликами». Стрельба велась с обеих сторон: наши выпускали стрелы в «кроликов», эллины — в наших стрелков; однако в темноте эти стрелы нечасто достигали цели.

Окружённые на своих каменных островках эллины сбрасывали сумевшим проскочить «кроликам» верёвки и втягивали их наверх вместе с их ношей. Каждая такая удача сопровождалась радостными воплями осаждённых. С другой стороны, наши бойцы, поддерживаемые воплями амазонок и скифов, выскакивали на простреливаемое пространство и делали всё, чтобы не дать «кроликам» добраться до цели.

Особенно изводили наших двое самых храбрых и быстроногих юношей, которых у нас прозвали Пауком и Бегунком. За их шкуры была назначена награда. Многие безуспешно пытались поймать одного из этих ловкачей, а больше всех усердствовала наша сорвиголова Барахло. Однажды ночью она промахнулась по Пауку почти в упор и, высмеянная подругами, стала охотиться за ним прямо-таки с безумным рвением.

Наконец, спрыгнув с коня, она перехватила его в тот момент, когда товарищи уже затаскивали его наверх. Парень брыкался и пинался, но она вцепилась в него так, что эллины подтянули к гребню стены обоих. Получив несколько раз по шлему камнями, она разжала хватку и, шмякнувшись с высоты восемнадцати локтей, прокатилась ещё локтей шестьдесят вниз по склону.

Интересно, что, когда наша героиня, целая и невредимая, поднялась на ноги, приветственные крики раздались с обеих сторон.

Так или иначе, осада велась столь же неустанно, сколь и безрезультатно.

Я перебралась в главный лагерь на холме Ареса, но в свою постель Элевтера меня не позвала: этой чести была удостоена Барахлошка. Я удовлетворилась этим, хотя не вполне понимала, зачем в таком случае меня призвали в число соратниц. Шли дни, а Элевтера не обращалась ко мне ни с единым словом, хотя и от себя не отпускала. Однажды, оставшись с ней наедине, я поинтересовалась, зачем она приблизила меня к себе, коль скоро не видит во мне ни возлюбленную, ни советницу.

— Ты воительница, — заявила она, как будто это всё объясняло.

Как-то ночью я обходила линии вместе с ней.

— Видишь ту стену, Селена? Никакой осадной машине с ней не справиться: мы должны взять её сами, лобовой атакой.

Полукольцо высилось впереди, в такой близости, что нам стоило остерегаться Тесеевых стрелков, особенно критян, меткость которых дорого обошлась многим из нападавших.

— Однако какова будет цена?

И впрямь, такой штурм обещал обернуться страшными потерями.

— Как-то на днях, — продолжила Элевтера, — я тут расшумелась насчёт того, что стану ломать негнущиеся шеи. — Она рассмеялась. — Это, конечно, сгоряча. Дисциплина необходима, но таким воительницам, как наши девы, силой её не привить. Их нужно воспитывать, как детей или лошадей. И убеждать не словом, а делом. Я должна устроить для них впечатляющее представление.

В течение десяти дней Элевтера выстраивала перед стенами «отряд Антиопы» — особый отряд, должность командира которого оставалась вакантной до возвращения бывшей царицы к своему народу. Впереди отряда всякий раз выводили Хлебокрада в боевой сбруе, но с пустым седлом. Глашатаи при этом не высылались, никаких объявлений не делалось: тысяча дев просто сидели в сёдлах на виду у защитников стены и ждали.

Афиняне не реагировали. Точнее, реагировали, но не стрельбой или бранью: они смыкали ряды на стенах и смотрели на нас.

Антиопа не появилась ни в первый день, ни во второй, ни в третий, ни в четвёртый. Отряд стоял неподвижно от рассвета до сумерек, в полной тишине, которую нарушали лишь мочившиеся и испражнявшиеся не сходя с места лошади. Бывало, что от жары и духоты всадница падала в обморок; в таком случае она лежала на камнях, пока не приходила в себя или пока наступление ночи не позволяло отряду, покидая позиции, унести её с собой.

Остальные тал Кирте были вольны заниматься своими делами, однако никто этой возможностью не пользовался. Все пребывали в напряжении, ожидая чего-то важного. Сёстры засыпали, пробуждались и засыпали снова с этим ожиданием.

Союзникам происходящее не нравилось, ибо было для них непонятно и нагоняло на них скуку. Чтобы развеяться, они совершали набеги за Истм и на север, в Беотию и Фокиду.

Их ненасытность привела к тому, что на пятьдесят миль в округе не осталось ни одной уцелевшей усадьбы, а окрестные поля были ощипаны конями до последнего колоска.

Афиняне за стенами трудились не покладая рук. С вершины холма мы могли видеть, как они разбирают жилые дома, используя камень для наращивания стены Полукольца или возведения дополнительных внутренних укреплений. Тесей не позволял своим людям предаться расслабляющей праздности. Мы, со своей стороны, перегородили плотиной Илисс, Кефис и Эридан и установили баки для сбора воды из этих жалких речушек. По первости, пребывая в радостном возбуждении, вызванном беспрепятственным захватом Аттики, мы уничтожили родники и колодцы, которые теперь пришлось восстанавливать по камушку, поскольку осаждающих начала мучить жажда.

Прошёл шестидесятый день осады, минул семидесятый. Антиопа так и не появилась.

Дисциплина несения караулов, особенно у скифов и прочих наших союзников, по-прежнему никуда не годилась.

После того как мы собственными руками снесли внешнюю стену, Тесеевы гонцы получили возможность по ночам практически беспрепятственно выбираться из города и возвращаться обратно. Они доставляли сообщения в недоступные для нас горные крепости подвластных Афинам царьков, в лагеря на Ардетте, Гиметте, Ликабетте и вообще за пределы Аттики. С Эвбеи им доставляли припасы и, хуже того, поддерживавшие их боевой дух письма. Никакие угрозы и увещевания не помогали улучшить караульную службу: наши позиции превратились в настоящее сито.

А потом, как-то вечером, перед нами предстала Антиопа.

Есть двое главных ворот Эннеапилона — Священные и Эгеевы. Именно на последние и вышла наша бывшая царица. Она появилась в облачении, представлявшем собой смесь эллинского и амазонского платья: поверх короткой белой стёганой куртки мужского покроя был надет бронзовый кавалерийский панцирь, покрытый красновато-коричневым плащом с застёжкой в виде медвежьего когтя, символа Артемиды Родовспомогающей. В нём все признали подарок Селии, её матери, переданный ей матерью матери, царицей Ипполитой.

Стоило Антиопе появиться, как всё наше войско, включая скифов и союзников, вскочило в сёдла, а на парапетах Полукольца не осталось свободного места: всё было забито эллинами. Элевтера и Ипполита выехали вперёд из наших рядов. Командующие союзными силами Боргес, Садук и Гермон со Скайлеей, Главкой Сероглазой и Стратоникой заняли свои места на фланге.

Тесей не появился.

«Отряд Антиопы» приветствовал её военной песней. В ответ она подняла руку, а когда воцарилась тишина, все отчётливо услышали крик ребёнка.

Наша царица держала на руках младенца.

Она подняла его обеими руками и, когда прокатившийся по нашим рядам гул голосов стих, обратилась к Ипполите.

Старшая царица восседала прямо перед ней верхом на Морозе, с перекинутой через плечо леопардовой шкурой, и коса цвета железа ниспадала ей до пояса.

— О, Ипполита, лучшая из людей, узри своего правнука, названного мною в твою честь. Имя его — Ипполит!

Войско загудело, пока ещё сдержанно, но грозно.

— Мать матери, примешь ли ты этого невинного младенца как кровь от крови и плоть от плоти твоей?

Со своего места я увидела лицо Элевтеры. Взгляд, брошенный ею на старшую царицу, явно остерегал: «Будь осторожна, сестра, ибо настал момент, когда каждый поступок может определить судьбу народа».

Вместо старшей царицы заговорила Элевтера.

— Не упоминай больше об этом ребёнке, — молвила она Антиопе. — Оставь его с отцом, где ему и место, а сама спустись к нам и прими командование отрядом, носящим твоё имя. Сделай это, сестра и подруга, и, клянусь тебе, я сложу свою должность и стану с готовностью повиноваться твоим приказам. Прошу тебя, вернись к своему народу. Стань снова нашей царицей.

И тут на стене показался Тесей. Правда, он не встал рядом с Антиопой, обозначая себя тем самым как её супруга и господина, а остановился в нескольких шагах позади. Антиопа не обернулась и вообще никак не отреагировала на его появление.

— Если я спущусь с этих стен и приму командование над свободным народом, — прозвенел в воздухе её голос, — мой первый приказ будет таков: повернуть домой. Исполнишь ли ты его?

— Эту войну мы начали ради тебя, — не колеблясь, ответила Элевтера. — С твоим возвращением она потеряет смысл, и мы будем готовы повернуть домой.

Со стороны скифов и других союзников послышались возмущённые крики. Воины на склонах холмов ударяли древками копий о щиты. К общему негодованию присоединились и некоторые из тал Кирте.

— Если я вернусь к вам, то возьму с собой это дитя. Вы примете его?

Возмущение усилилось. Со всех сторон доносились возгласы «Никогда!» и «Забери его в Тартар!».

Антиопа снова подняла ребёнка, обращаясь к Ипполите.

— Мать матери, воззри на это дитя, в чьих жилах течёт кровь обоих наших народов, в чьих жилах течёт твоя кровь. Как могу я возненавидеть его? Я не могу рассечь его пополам и отдать сердце одной половине, враждуя с другой. Любить ребёнка — значит любить его всего!

Со стороны осаждающих послышались оскорбления и брань. Антиопа возвысила голос, так что её слова были слышны всем:

— Я не последую призыву тех вождей, которые воспользовались мною как предлогом для развязывания войны. Мне эта война чужда, и я не стану способствовать ей ни словом, ни делом. С великой радостью я сделаю всё, что от меня зависит, для достижения мира между нашими народами.

Когда Антиопа закончила, Ипполита тронула коня и выехала вперёд. Теперь все услышали её голос:

— Ты осмеливаешься показывать мне ребёнка-мальчика, Антиопа! Тогда выслушай то, что говорит мне моё сердце. Мальчики вырастают в мужчин! — С вызовом она указала секирой на Тесея. — Разве твой младенец — не отросток от этого ствола? А если так, отринет ли он свою природу? Присоединится ли к женщинам против тех, кто держит наших сестёр в постыдном бесправии?

— Сёстры, — вскричала Антиопа, — я даю вам возможность решить дело миром!

— Это я предлагаю решить дело! — воскликнула Элевтера, устремляя коня на равнину перед воротами. — Сразись со мной! Мы решим спор прямо сейчас.

Войско поддержало её одобрительным рёвом.

— Ты не хочешь мира, сестра, — ответила Антиопа, прижимая к себе ребёнка. — Ты явилась сюда, движимая ненавистью! Ненависть есть девиз твой и тал Кирте. Я боюсь тебя и скорблю о тебе.

— Оставь свою скорбь при себе. Сразись со мной!

— Нет!

— Сразись со мной сейчас!

— Никогда!

Взгляд Антиопы метнулся на Тесея.

— Он — твой господин? — взревела Элевтера.

Войско зашумело, вторя её негодованию.

На глазах у всего войска Элевтера подскакала к Хлебокраду, которого конюхи держали под уздцы перед отрядом, сорвала с него боевую сбрую, швырнула её на землю и плетью погнала животное к Эгеевым воротам. Афинские и критские лучники держали её на прицеле, но были так заинтригованы неожиданным порывом амазонки, что никто из них не спустил тетивы. Элевтера ударила по бронзовой пластине ворот обухом своего топора и, когда засов был отодвинут и створы со скрежетом приоткрылись, загнала Хлебокрада внутрь.

Нахлёстывая своего коня, Элевтера вернулась на равнину. На всём скаку она кричала что-то, обращаясь в сторону башен. Что именно, среди всеобщего шума разобрать было невозможно, да в том и не имелось надобности. Все видели, как Элевтера, воздев секиру, указала ею на Тесея, а потом обвела то место, где раньше располагалась рыночная площадь Афин — арена достаточно просторная для поединка.

Все взгляды обратились к афинскому царю. Тесей не ответил. Элевтера повторила свой вызов и, вторично не дождавшись ответа, повернулась к народу и воздела руки, словно говоря: «Я пыталась разрешить спор так, как принято у людей чести, но мой вызов не принят».

Тысячи глоток извергли брань, насмешки и оскорбления, но ещё до того, как под стенами разразилась эта буря презрения, Тесей развернулся и ушёл. Антиопа удалилась вместе с ним.

Элевтера поскакала назад и снова заняла своё место перед войсками. Она старалась придать своему лицу непроницаемое выражение, но за этим усилием, за её стиснутыми зубами угадывалось скрытое торжество. Как и замышлялось, она — не словом, но делом — разожгла ярость, которая должна будет погнать войско на стены и подчинить воле Элевтеры не только сестёр, но и союзников, даже тех, кому она была ненавистна.

Представление удалось на славу.

Книга девятая

В ОСАДЕ

Глава 27

ЦЕНА ПОБЕДЫ

РАССКАЗ ДАМОНА

Элевтера подготовила и повела решающий штурм. Первым делом она высмотрела слабые участки, прежде всего те места, где толщина каменной кладки не превышала шести локтей, а склон под стенами был наименее крутым. Туда она посылала халибов и народ башен. Они шли в наступление под прикрытием переносных заграждений — деревянных, обитых железом сухопутных «барж», неуязвимых и для камней, и для огня.

Подобравшись вплотную к стенам, они принимались вести подкопы. И тут начиналось своеобразное состязание. С нашей стороны в качестве специалистов по подземным работам выступали рудокопы Медной реки, добытчики глины из Керамика — Гончарного предместья и каменотёсы Пентеликона. Пока враг отгребал и отваливал породу со своей стороны, мы заваливали пустоты снова. Враг подводил туннели — мы подкапывались под них, устраивая обвалы. Он бурил шурфы — мы сверлили свои. Он устраивал огневые атаки на наши туннели — мы контратаковали дымом; он запускал в наши лазы ос — мы отвечали, выпуская змей и крыс.

День и ночь наши рабочие команды разбирали дома и лавки внутри города, чтобы пополнить запас дроблёного камня для сооружения второй стены. Мы готовились обороняться за новой баррикадой, если враг прорвётся за первую. Между этими стенами мы возводили поперечные ограждения, разделяя пространство на замкнутые оборонительные секции. Повсюду, где только можно, мы устраивали ловушки и препятствия: волчьи ямы, решётки, люки, сети, натяжные тросы и тайные лазы, позволявшие заходить противнику в тыл.

Однако напор врага был слишком силён, а численность — слишком велика, и, хотя амазонские воительницы не снисходили до столь низкого и утомительного занятия, как подземные и земляные работы, рабочей силы у них было в избытке — от «кабар» до толпы мародёров, собравшихся со всей Эллады. Мы оставляли улочку за улочкой, а враг медленно, но неуклонно продвигался вперёд. В конечном счёте он прижал нас к подножию Акрополя, стиснув на клочке земли менее десяти акров.

Разведка доносила, что враг приступил к сооружению насыпи с материка к Эвбее, что создавало угрозу для наших детей и женщин. По утверждению лазутчиков, враги притаскивали на запряжённых быками волокушах тяжёлые валуны, грузили их на плоты и сбрасывали в воду в проливе. Потом пространство между глыбами засыпалось щебнем и галькой, а сверху настилались мостки. Как мы слышали, амазонкам и скифам никогда бы не возвести это сооружение без помощи халибов, мастеров по железу.

Так или иначе, длина насыпи составила уже шестьдесят локтей, и им оставалось ещё триста с небольшим до завершения работ. Мы понимали, что, если врагу удастся довести дамбу до острова, нам не останется ничего другого, как покинуть Акрополь и принять бой вне стен, что было равнозначно смерти.

Осада перевернула сутки с ног на голову. По ночам люди сражались, а днём спали. Кавалеристы улучали минутку сна рядом со своими лошадьми, пехотинцы ухитрялись прикорнуть, подложив под голову оружие.

Шёл изнуряюще жаркий месяц метагитнион[14]. Бойцы валились с ног, задыхаясь под навесами, и искали спасения от зноя возле створов туннелей, откуда тянуло сыростью и прохладой. У меня имелось превосходное местечко: лавка под нависшей скалой на западном фасаде, где после полудня чувствовался ветерок. Там я обычно укрывался от жары со своим братом и нашим кузеном, кулачным бойцом Ксеноклом. Он был не только могуч и стоек, но и сообразителен. Элиас считал, что на войне эти качества ценнее слоновой кости.

На семьдесят первый день осады я, отдыхая там, был пробуждён тревожными возгласами. Амазонки проделали брешь в стене у Каллийской дороги и уже завели туда своих лошадей. Боевые машины Акрополя не могли вести массированный обстрел этой территории — из опасения нанести урон своим.

Мы поспешили туда, где кипел бой: мой брат — к пехотинцам, а мы с Ксеноклом — к всадникам. Раньше, не имея опыта, я думал, что во время осады защитники крепостей сражаются только на стенах или за стенами. Но на самом деле всё происходило совершенно иначе. Стоило врагу прорвать линию обороны хотя бы в одном месте, и, чтобы вернуть потерянное, приходилось схватываться с ним врукопашную. Пехота, а порой и кавалерия, пользуясь ходами, специально подготовленными для вылазок, пробиралась на уже занятую врагом территорию и наносила ему удары — с тыла и с флангов. На первых этапах осады враг частенько выманивал нас, завлекая в засады, но пролитая кровь добавляла нам ума.

Мы усвоили, что нельзя устремляться на неприятеля как попало, неорганизованной толпой: делать это можно лишь после того, как под началом единого командира соберётся боеспособный отряд. Только тогда можно решаться на вылазку, собрав всё мужество, имеющееся в твоём распоряжении. Ибо — если кто не знает — вылазка требует особой отваги. Хотя вид прорвавшегося за укрепления, а потому торжествующего врага и вселяет страх, следует помнить: как раз в такие моменты он особенно уязвим. Стиснутый в узком пространстве пролома, устремляющийся только вперёд противник неизбежно открывает свой тыл и фланги. Контратакуя, следует заходить с тыла и справа, ибо спины многих бойцов не прикрыты латами, а щит у каждого надет на левую руку.

Этот день ничем не отличался от других. Когда массы врагов — скифов, тавров и амазонок — хлынули в пролом севернее ворот Каллироэ, афинская кавалерия и пехота двинулась наружу, чтобы схватиться с ними врукопашную. Итония, некогда оживлённый торговый и жилой квартал, превратилась в поле боя. Четыреста наших всадников, смелых и прекрасно вооружённых, галопом вылетели на расчищенное пространство, сшиблись с амазонками и, как чаще всего случалось при конных стычках, были разбиты наголову. Воительницы действовали как единое целое благодаря тому, что их командиры отдавали приказы не криком — в грохоте боя слов всё равно не разобрать, — а жутким, нечеловеческим свистом. От одного этого звука нас пробирало холодом. И за каждой такой руладой следовал какой-нибудь опасный манёвр или сокрушительная атака.

Проигрывали мы не только в конном маневрировании, но и, в первую очередь, в индивидуальном боевом мастерстве. Лучшие из воительниц сеяли в наших рядах настоящий ужас, ибо среди нас не было ни единого бойца, способного стать достойным противником для Элевтеры или Скайлеи. Кони неприятеля были сильнее наших и лучше обучены, а железное оружие амазонок легко пробивало бронзу наших доспехов.

Одно дело — поносить противников как дикарей, впадающих в бою в умоисступление, и совсем другое — испытывать это умоисступление на себе. Тем более что на самом деле амазонки являлись не «сумасшедшими дикарками», а профессиональными воительницами, прекрасно умевшими возбуждать в себе безумную ярость, когда это требовалось, и гасить её, если случалась передышка.

Кроме того, их сплочённость была такова, что ни одна воительница, сколь далеко ни зашла бы она в упоении битвой, даже в разгар самой жестокой сечи не оставалась без поддержки своих подруг. Помогая друг другу, они наносили удары один за другим, как бьёт, вбивая клин, молот. Устоять перед пресловутым «амазонским серпом», атакой развёрнутым полумесяцем, невозможно, и многие наши всадники, соскочив с коней, пустились наутёк пешими. Остальных перестреляли или вышибли из седел; в искусстве конного боя мы значительно уступали степнякам.

Зная это, я предпочитал сражаться пешим, держа коня в поводу. Причиной тому, признаюсь, было желание иметь под рукой какое-то средство отступления, когда придётся уносить ноги. Кроме того, вернуться назад, потеряв коня, было бы просто стыдно.

Наш отряд окопался на склоне под Палладием, сформировав, как нам казалось, устойчивый фронт. Строй из пехоты и спешенной кавалерии был обращён лицом на запад, к алтарю Герсефории, точнее, к тому, что осталось гт него после того, как наши разобрали часть святилища на камни для баллист, а враги завершили разрушение ради забавы.

Неожиданно перед нами появилась сама Элевтера, сопровождаемая отрядом в два десятка конных телохранительниц. На левом предплечье каждой амазонки висел щит в форме лунного серпа, в руке зажат лук с оперённой стрелой. На наших глазах они развернулись для атаки и взяли поводья своих коней в зубы, чтобы освободить обе руки. Элевтера издала свист, и в считанные мгновения к месту столкновения примчались ещё два отряда, один со стороны моста, а другой оттуда, где пешеходная тропа спускалась к Илиссу. С нашей стороны все лучники на крепостной стене наложили стрелы и прицелились. Воздух над площадью загустел от пыли, поднятой копытами амазонских скакунов и артачившихся в испуге лошадей афинян.

Сквозь пыльную пелену мне удалось разглядеть знакомый гребень шлема Главки Сероглазой и щит Текмессы Чертополох. Каждая из этих воительниц имела под началом около сорока всадниц. Элевтера произвела ещё несколько резких, отрывистых звуков, и внезапно девушка из отряда Главки Сероглазой вырвалась вперёд и промчалась вдоль нашего строя, повернув к нам своего коня правым боком и свесившись на левый, так что её полностью скрывал лошадиный корпус. На полном скаку она выпустила в нашу сторону несколько стрел, и наши без приказа принялись стрелять в ответ. Что, видимо, и требовалось амазонкам: они устремились в атаку прежде, чем наши лучники успели снова наложить стрелы на тетивы.

Сероглазая ударила слева, Текмесса — в центр нашего строя. Амазонки стреляли на скаку, и многие наши лучники падали, как сжатые колосья, так и не сделав второго выстрела.

Подняв глаза, я увидел атаковавшую на левом фланге Элевтеру. Удивительно, но, хотя наши командиры не носили никаких знаков различия и она никак не могла знать их в лицо, её стрелы без промаха сразили сначала сотника Телекла, а потом его помощников — Мнемона и Алфея. Оставшись без командования, мы обратились в беспорядочное бегство, удирая куда глаза глядят.

Я не видел, как пали под её секирой медник Демарат, Эокл по прозвищу Плешивый, силач Андротион, который мог поднять над головой телёнка, и учитель Аристон. Их оскальпированные тела амазонки позднее бросили у наших позиций.

Та часть оставшегося без командования отряда, которая всё ещё держалась вместе и с которой оставались мы с Ксеноклом, уходя из-под удара конницы, натолкнулась на вражеский обоз, откуда нас обстреляли повара и фуражиры.

Дважды мне удавалось отыскать взглядом Селену, но она меня, похоже, не замечала.

Мы находились в сотнях локтей от Полукольца. На всём пространстве перед стенами царил хаос. От нашего строя не осталось и следа, а те мелкие подразделения, которые сохраняли организованность, старались укрыться за остатками городских построек. Мы боялись, что враг перережет нам путь к возвращению за линию укреплений. Амазонки и скифы рыскали повсюду, отлавливая беглецов и отсекая головы павшим; мы слышали, что из человеческих черепов дикари делают чаши, которыми похваляются на своих пьяных пирах.

Мы с тревогой озирались на южные ворота, Каллироэ и Мелитские, и на ходы для вылазок: над стенами уже был поднят сигнал «Отходить», но сделать это было не так-то просто. Об организованном отступлении не могло быть и речи: мелкие группы хаотично перемещались между зданиями; то здесь, то там происходили мелкие стычки.

Собственно, всё сражение, происходившее на ограниченной площади в несколько квадратных миль, теперь представляло собой мозаику такого рода столкновений. В какой-то момент наша группа оказалась на уступе склона холма Муз. Оттуда на пространстве между нами и Пниксом можно было насчитать с полдюжины схваток с участием нескольких десятков бойцов и пару десятков совсем уж мелких поединков.

Конец нашему отряду пришёл на Журавлиной улице. Там, как и на других улицах этого квартала, дома лепились прямо к скале. Сейчас все они были разрушены: от них остались лишь остовы, лабиринт полуобвалившихся наружных стен да межкомнатных перегородок. Вот в этом-то садке мы и оказались зажаты между воительницами Титании с одной стороны и скифами Медной реки — с другой.

Амазонки, что бы о них ни говорили, в сражении проявляют исключительную дисциплинированность. Обнаружив нас в узком проулке, они не ринулись всем скопом, мешая одна другой, но выслали вперёд пару всадниц с метательными топорами. С ужасающим свистом женщины раскручивали оружие над головами, нагоняя на нас страх ещё и диким воинственным кличем. Расчёт строился на том, что плохо обученных коней подобные звуки побуждают к бегству, а в тесном пространстве лошадь не может развернуться быстро и неминуемо подставляет противнику уязвимый бок.

Так и вышло с обоими беднягами, находившимся впереди нашей группы. Их кони заупрямились, они попытались удержать животных, но два стремительно вращавшихся в воздухе топора положили этим попыткам конец. Следом за первой парой метнули своё оружие ещё две амазонки. С таким же плачевным для нас результатом.

В то время как амазонки попарно атаковали нас спереди, сзади появилась орда скифов. Выпустив тучу стрел, они загнали нас в развалины, где на нас вдобавок по всему обрушилась пехота дарданов и ликийцев. Вокруг с воплями валились на землю пронзённые стрелами люди. Думая лишь о спасении, мы с Ксеноклом и ещё двумя товарищами устремились вверх по склону, столь крутому, что по нему и пеший-то мог бы взобраться лишь с помощью рук, на четвереньках. Однако сила ужаса была такова, что кони взлетели туда вместе с нами, словно на крыльях.

Но едва мой товарищ перевалил через гребень, как под его левый сосок ударило кавалерийское метательное копьё. Впрочем, «ударило» — не то слово: брошенное с седла древко длиной в человеческий рост с отточенным железным наконечником пробило тело насквозь. Остриё вышло из его спины на полную длину руки. Я вытаращился на него в ужасе, испытывая знакомый всем бывавшим в бою стыд за свою полную неспособность помочь.

— Не дай им!.. — прохрипел в смертной муке Ксенокл и испустил дух, не закончив фразы.

Я так и не понял, что он имел в виду. К тому же размышлять да гадать было некогда. За спиной раздался грохот копыт, и, обернувшись, я увидел двух амазонок. Они были без шлемов и в боевой раскраске: физиономию одной украшали чёрные и белые диагональные полосы, лицо другой представляло собой алую маску с белыми гипсовыми кругами вокруг глаз. Разукрашенная полосками устремилась за мной с секирой, и я решил, что настал мой последний час. Она была левшой, а её краснолицая соратница, размахивавшая афинским кавалерийским мечом, — правшой, так что, когда я очутился между их лошадьми, удары должны были обрушиться на меня с обеих сторон одновременно.

Действуя инстинктивно, я, словно крыса, поднырнул под лошадь левши, уйдя от удара. То, что этот поступок трудно было назвать геройским, меня не смущало. Увидев над собой пятки воительницы, я вцепился в одну обеими руками с намерением перекусить сухожилие, но её лошадь отпрянула в сторону, а как только я оказался на открытом пространстве, удар секирой плашмя едва не перешиб мне хребет.

Я упал ничком на камень, под бьющие вокруг копыта обеих лошадей. И тут произошло то, что могло бы показаться горячечным бредом: мой кузен Ксенокл, пронзённый насквозь метательным копьём, каким-то чудом ухитрился подняться на ноги и, как был нанизанный на древко, бросился на амазонку-левшу. Одним взмахом секиры она перерубила торчавшее из его груди древко, а вторым, обратным, отсекла ему голову. С выпученными глазами и разинутым ртом голова моего товарища отлетела, словно выпущенный из баллисты снаряд, ударилась о камень и раскололась.

Обуреваемый ужасом, какого мне не случалось испытывать никогда в жизни, я, карабкаясь, словно краб, заполз в развалины и забился в какую-то щель среди обломков обрушенного здания. Амазонки устремились за мной: я слышал всхрапывание их коней и треск прикрывавших меня досок, что расщеплялись под ударами копыт. Образовалась щель в два пальца шириной, и левша, увидев меня сквозь просвет, взялась за лук. За миг до того, как полетела первая стрела, я попытался заткнуть трещину обломком доски, но наконечник срезал мне средний палец. Вторая стрела впилась мне под мышку, хотя и не глубоко.

Обе наездницы снова потянулись к колчанам. Обезумев от страха, я, не понимая, что делаю, выскользнул из своего укрытия всё с тем же обломком доски в руках и, размахивая им, бросился на охотниц. Этот нелепый, смехотворный поступок сохранил мне жизнь: амазонки скривились, очевидно решив, что я сошёл с ума. В степи не принято убивать безумцев. Так или иначе, они замешкались, а я повернулся и со всех ног припустил прочь, петляя среди развалин.

Повсюду бродили оставшиеся без седоков кони, и я дважды хватался за поводья, но оба раза вынужден был бросать их, ибо лошади, не желая признавать во мне хозяина, щёлкали зубами и норовили отхватить мне руку. В конце концов, однако, я ухитрился поймать волочившую поводья низкорослую скифскую лошадку и вскочил в седло. Тем временем внизу, на расчищенном пространстве, враги расправлялись с остатками нашего отряда. Людей забивали, словно гусей.

С верхнего края улицы, где я находился, было видно чудом уцелевшее оливковое дерево. Это было на самом деле поразительно, поскольку все остальные давно уже вырубили на дрова и доски. Оно приковало к себе мой взгляд, ибо в тот миг мне показалось, что я никогда не видел ничего более прекрасного. А потом из-за его серебристого ствола появилась Селена.

Она ехала верхом на Рассвете, грудь которого покрывала бронзовая пластина. Шлема на Селене не было, в раскрашенных в ярко-красный и угольно-чёрный цвета волосах красовались орлиные и ястребиные перья. Моя возлюбленная мчалась ко мне во весь опор. Больше всего мне хотелось заключить её в объятия, но занесённая ею секира и дикий боевой клич мигом изменили мои намерения. Вне себя от ужаса, я развернул лошадь и, за неимением арапника, принялся охаживать её по крупу ладонью с такой силой, что едва не отбил себе руку. Я знал этот квартал и потому подумал, что, возможно, сумею перехитрить Селену, петляя по незнакомым ей закоулкам. Не иначе как я потерял с перепугу голову, ведь я совершенно позабыл о том, что строения давно разрушены, а остовы и развалины скрывают всадника далеко не так надёжно, как целые дома.

Скача во весь опор, я обернулся на углу улицы Ткачей и увидел, что Селена срезала угол и несётся мне наперехват. Я развернул свою лошадь так резко, что едва не вывихнул ей уздой челюсть. Нырнуть в ближайший проулок мне всё-таки удалось, но лошадь потеряла равновесие, поскользнулась, и мы с ней вместе вмазались в стенку. Особенно досталось моему бедру и колену, оказавшимся между стеной и конским корпусом. Сила толчка была такова, что прочный, толщиной в два пальца, ремень из бычьей кожи, крепивший шлем к моей голове, лопнул и шлем отлетел в сторону.

Преследуемый по пятам Селеной, я помчался к площади Возвращения. Некогда над нею господствовал храм Гефеста, но теперь от него остались лишь ступени да лабиринт траншей, обозначавших место бывшей храмовой сокровищницы. Я поскакал наверх по одну сторону лестницы; Селена, надеясь обогнать и перехватить меня, — по другую.

Верхняя ступень, на которой когда-то стоял сундук с храмовой казной, оказалась вдвое выше остальных, и моя бедная лошадь, запнувшись, полетела наземь вместе со мной. Селена осадила своего коня, в то время как я бесславно валялся на земле, придавленный брыкающейся скифской лошадкой. В конце концов конь, отшвырнув меня к стене, ухитрился вскочить на ноги; он ускакал бы прочь, но я вцепился в его гриву и повис на ней, как скалолаз на утёсе.

Селена приподнялась в седле для смертельного удара. Я хорошо разглядел её оружие: то был не «бипеннис», двуручный длинный топор, лезвие которого уравновешивается с другой стороны острым шипом, а «пелекус», классическая амазонская двойная секира.

Под лезвием красовался пучок вороновых перьев. Я смотрел, как он взмывает вверх и разворачивается надо мной, точно крыло спутника смерти. Селена взмахнула секирой, чтобы рассечь меня от плеча до пояса.

Возможно, братья, это покажется вам странным, но в тот миг я думал лишь о том, как встретить смертельный удар, не дрогнув. Перед лицом смерти меня больше всего волновало, как не показаться недостойным в глазах возлюбленной.

Вороновы перья колыхнулись и замерли. Занесённая секира остановилась.

— Боги! — проревела Селена. — Помогите мне! Помогите нанести удар!

Какая-то неведомая сила остановила её руку. Мешкать, выясняя, что это было, я не стал. Опомнившись, я вновь прыгнул на спину скифской лошадки и так яростно заколотил пятками, что ощутил, как прогибаются под ними рёбра.

Сколько времени всё это продолжалось, мне судить трудно: продолжительность битвы легче оценивать со стороны, нежели находясь в её гуще. В конечном счёте я снова оказался пешим посреди сгрудившихся остатков нашей пехоты, теснимой конницей амазонок.

Мы отступили в квартал Антиохид, расположенный прямо под Акрополем. Там находились дома знатных семей, дворцы Кекропа, Эгея и Эрехтея и древние цитадели Эрехтония, Краная и Актея, сложенные из столь массивных каменных глыб, что эта кладка приписывалась титанам или циклопам, поскольку человеку было бы явно не осилить такую работу. Сравнивая с землёй окружающие домишки, враг не сумел разрушить эти колоссальные постройки, и, когда мы укрылись среди них, в ходе сражения наступил удивительный перелом.

Могучие стены старинных городских усадеб затруднили врагу преследование, а груды камня снабдили нас метательными снарядами. Незавершённая стена делила пополам площадь Гоплитов: наши каменщики не успели достроить её, ибо этот квартал был захвачен скифами Боргеса. Отступая под вражьим натиском, наш отряд перебрался за эту стену и, обнаружив большое количество так и не использованного камня, зацепился за эту преграду, превратив её в рубеж обороны. Воодушевлённые милостью небес — или счастливой случайностью — люди принялись забрасывать атакующих камнями. И это помогло! Правда, сами амазонки, чуявшие близкую победу и жаждавшие нашей крови, готовы были рваться вперёд, невзирая на потери, но вот их коней неистовый камнепад пугал. Лошади начали артачиться, и натиск противника захлебнулся.

Ещё до того, как осаждающие овладели этим районом, площадь изрыли траншеями. На первом этапе осады они особой роли не сыграли, но вот теперь неожиданно оказались для неприятеля дополнительной ловушкой. Когда передовые амазонские отряды замедлили натиск, столкнувшись с новым очагом сопротивления, к ним поспешили подкрепления. Воительницы мчались во весь опор, не опасаясь засады, но, ослеплённые тучами пыли, не рассчитали вместимости площади. В сутолоке и толкотне всадники и кони стали падать во рвы, дно которых было усеяно досками, черепками и всякими обломками.

Было то счастливой случайностью или воплощением воли Провидения? Какая разница? Главное, мы наконец услышали, что враг может кричать не только от ярости, но и от боли. Мы увидели, что он, как и мы, способен истекать алой кровью! Квартал оказался хорошо приспособленным для защиты, ибо в древности городские усадьбы представляли собой небольшие крепости и теперь, примыкая одна к другой, легко превратились в сплошной комплекс оборонительных сооружений.

Зачастую два или три дома позволяли держать под обстрелом всю площадь, причём перекрёстная стрельба обеспечивала возможность для одного дома прикрывать другой. Стены древних строений ничуть не уступали крепостным валам, и с их высоты наши люди обрушивали на головы нападающих камни и кирпичи. Оказавшись на выгодной позиции, наши доблестные союзники-критяне проявили себя в полной мере: они стреляли так, словно из их луков целились сами боги.

В результате схватка, начавшаяся как вылазка и едва не закончившаяся полным нашим разгромом, переросла в настоящее сражение, затянувшееся на целый день. Удача улыбнулась нам и воодушевила наших бойцов. Распевая гимн Афине Промахос, наши воины, сперва по десять-двенадцать человек, а потом и по четыре десятка, начали не только отбиваться, но и переходить в наступление. Всякий раз, когда амазонки налетали на такой отряд, эллины смыкали щиты над парапетом какой-нибудь не до конца разрушенной стены и выставляли вперёд сплошную щетину копий с древками в пять локтей.

И опять же, сами амазонки, похоже, готовы были скакать прямиком на смертоносные наконечники, но вот их кони бросаться грудью на острия не хотели. Похоже, они воспринимали фалангу как огромного зверя, покрытого бронзовой чешуёй. Этот дракон пугал их, и, чтобы заставить коней идти в атаку, амазонкам приходилось гнать их вперёд арапниками.

Примеру афинской пехоты последовала и конница: мы стали выстраивать сплошные стены конных копейщиков. Проезды между усадьбами, проломы в стенах, даже интервалы между кучами камня быстро заполнялись всем, что только можно было найти; мы научились цепляться за любой выступ, с помощью подручных средств превращая его в укрепление. Дворы и задние улочки обеспечивали нам возможность манёвра и позволяли незаметно для врага перебрасывать силы с одного участка на другой. Если напор противника становился слишком силён, мы отходили, закладывая и заваливая за собой свои мышиные норы, а потом, вынырнув в совершенно неожиданном месте, наносили врагу очередной болезненный удар.

Усвоив, что кавалерийскую атаку способна задержать не только стена в пятьдесят локтей, но и любой барьер, лишь бы по высоте его не могла перескочить лошадь, мы принялись сооружать такие преграды одну за другой. Помогало и то, что кругом было полно камней, которые, как удалось выяснить, являлись надёжными и действенными метательными снарядами. Если у кого-то ломалось копьё, он не пускался наутёк, а брал из-под ног булыжник. Каменюка способна сломать челюсть или выбить врагу все зубы, а снаряд потяжелее запросто проломит череп.

Поскольку каждая улочка здесь поднималась к Акрополю, защитники обнаружили, что могут отступать вверх по склону от одной позиции к следующей, причём каждая занятая позиция стоит наступавшим чувствительных потерь и в людях, и в лошадях. Амазонки, разумеется, с потерями не считались и к нашему способу обороняться относились с презрением, но тем хуже для них.

Как только продвижение атакующих замедлилось и мы сумели, оторвавшись, выстроить чёткую оборонительную линию, сверху, со стен Акрополя, заработали наши баллисты. Когда крыло таврийской пехоты прижало наш отряд к фасаду скалы, на тавров обрушился такой камнепад, что половина врагов полегла на месте. Наступление захлебнулось, и мы уже думали, что на сегодня битва окончена.

Однако ближе к вечеру неприятель предпринял ещё одну атаку. Ипполита лично явилась на площадь Корзинщиков во главе сотни воительниц и с ходу атаковала наш отряд из сорока человек. Но на сей раз мы не растерялись, а наглухо сомкнули щиты и ощетинились копьями. Прорвать строй с налёта врагам не удалось, и они принялись осыпать нас стрелами. Тем не менее фаланга удержалась, а когда амазонки прекратили атаку и стали отходить, мы, раззадорившись, с громкими криками устремились в погоню.

Мы научились выстраиваться ячейками, или пчелиными сотами, так что второй ряд копейщиков мог наносить удары в просветы между копьями первого, удваивая, таким образом, число разящих наконечников. Более того, нам удавалось сохранять это построение и при отступлении, и в атаке. И это тоже оказалось действенным. Судя по всему, лучшим средством против вражеского напора были единение, сплочённость и дисциплина.

А вот наш противник таким средством в должной мере не обладал, что довольно скоро стало сказываться на ходе противостояния. Варвары были смелы и все поголовно являлись превосходными бойцами, но дрались, за немногими исключениями, каждый сам за себя. Ещё в большей мере это относилось к отдельным отрядам, возглавлявшимся племенными вождями и предводителями. Свой участок каждый такой отряд защищал, как собака свою кормушку, но на позиции соседей варварам было наплевать. Уяснив это, наши подразделения начали вклиниваться в бреши между позициями отдельных отрядов противника. Эта тактика вполне себя оправдала. Кое-где афинянам удавалось потеснить неприятеля и закрепиться на новых позициях.

Тесей бился с нечеловеческой отвагой, перемещаясь по всему полю сражения, от отряда к отряду. Казалось, он знает не только имя каждого соотечественника, но в придачу ещё и имена его жены и детей. Для каждого бойца у царя находилось слово ободрения, и не было смелого поступка, который не удостоился бы царской похвалы. Воистину могло показаться, что это некий бог принял человеческий облик, дабы приободрить афинян.

Ликос тоже выказывал отвагу, подобающую его высокому происхождению. Он вышел из цитадели у Ликабетта с двумя отрядами под предводительством героев Петея, прозванного Башней, и Стиха, прозванного Быком за свирепый напор, проявлявшийся в состязаниях по борьбе и наводивший страх на соперников. Во главе этого избранного воинства Ликос присоединился к Тесею, Пирифою и герою Пелею.

При поддержке Менесфея, сына Петея, кулачного бойца Пилада и отважного Телефа защитники города в пешем строю ринулись навстречу осаждающим. Находясь выше по склону, можно было видеть, как каждый из командиров образовал вокруг своего отряда очаг сопротивления. У моста через Илисс, именуемого «Кушак» из-за того, что в давние времена по нему волокли за пояса приговорённых к казни, Ликос с Петеем, Быком и их личной гвардией выдержали напор конной сотни, устояли под шквалом стрел, а под конец устремились в атаку с копьями наперевес. Тесей и Пирифой сражались с равной отвагой, удерживая сперва перекрёсток перед цирюльней Тимея, а потом горловину улицы Седельщиков.

Однако держаться бесконечно защитники города не могли. Каждый создаваемый ими очаг сопротивления притягивал к себе всё больше и больше врагов, и чем доблестнее дрались наши герои, тем более яростно наседал на них неприятель. Ибо для варвара сразиться со смелым противником и даже пасть от его руки означает стяжать честь и славу.

Это, а также подавляющее численное превосходство осаждающих привело к тому, что герои, поначалу рвавшиеся вперёд, перешли к обороне. Один за другим, щетинясь копьями, как ежи, отряды отходили назад, к Акрополю. Эннеапилон ещё держался, и сотни афинян отступали под защиту твердыни через Священные и Эгеевы ворота.

Так обстояли дела на западе; я же находился на юге, где дрались отряды под началом самого Тесея. От ворот Каллироэ и Мелитских, представлявших собой единственно возможные пути отступления, нас отделяло примерно пятьсот локтей. Мы видели крепостные стены и наших соотечественников, которые, сбрасывая верёвки и опуская приставные лестницы, криками призывали нас поспешить.

Численность находившихся снаружи афинян уже уменьшилась до тысячи человек, и половина из них получила ранения, не позволявшие продолжать бой, а ещё четверть вообще не могла самостоятельно покинуть поле. Уцелевшим приходилось сдерживать натиск конных орд скифов и амазонок и пеших толп варваров, имевших десятикратное численное превосходство. Герой Пирифой был тяжело ранен скифом Боргесом, и его едва успели унести к вершине; благородного Пелея сразила Элевтера. Тесей и уцелевшие командиры собрали нас в единую массу, и мы сомкнули щиты. От стены, от спасения, нас отделяло около полутораста локтей.

Но это пространство казалось непреодолимым, ибо Элевтера, Боргес и лучшие вражеские бойцы сосредоточились там, преграждая нам путь. Численность врагов была столь велика, что они, наверное, могли бы решиться и на штурм стен, когда бы не беспрерывный обстрел из баллист, метавших камни до двух-трёх талантов весом. Наши товарищи стремились таким образом расчистить для нас путь к отступлению, но варвары, тоже быстро учившиеся новым способам ведения войны, скоро приспособились и к обстрелу. Они выяснили, какова дальнобойность баллист, запомнили, сколько времени требуется на перезарядку, и рассчитали, на какое расстояние могут продвинуться за это время. Кроме того, они прекрасно понимали, что наши не станут метать камни в своих, и поэтому, едва мы порывались совершить бросок к стене, устремлялись к нам, стараясь завязать рукопашную. Баллисты прерывали обстрел, а мы несли потери.

Наступала ночь. Четыре раза мы возобновляли попытку проскочить к стене и четырежды были отброшены назад. Каждый такой рывок стоил нам многих раненых. Кроме того, двигаясь к стене, мы оказались на открытом пространстве, тогда как амазонки и скифы, заняв недавно оборонявшееся нами позиции, осыпали нас оттуда дождём стрел.

Элевтера разъезжала перед воротами Каллироэ, преграждая нам путь.

— Трус с сердцем оленя! — кричала она Тесею. — Тебе следовало сразиться со мной, когда предоставлялся такой случай! Сейчас твой труп уже стал бы кормом для ворон и собак, но ты, по крайней мере, пал бы с честью!

Сил у нашего отряда оставалось не больше, чем на одну атаку. Мы знали это; знал это и враг. Насмешки и похвальба прекратились. Я видел, как Элевтера объезжала фронт на своём голенастом скакуне в сопровождении самых грозных воительниц Амазонии — Ипполиты и Скайлеи, Алкиппы и Стратоники, Главки, Эньо, Дейно, Адрастеи, Пантаристы, Электры и Селены. Из вождей союзников там были Боргес, Садук и Гермон. Им выпал случай вырвать живое сердце обороны города — и сделать это на глазах его последних защитников. Сотни вражеских пехотинцев валом валили на поле, но не для того, чтобы схватиться с нами: они расчищали местность для сокрушительной атаки конницы. Вот-вот должна была начаться резня.

Наш отряд выстроился квадратом, чтобы иметь возможность отразить нападение с любой стороны.

Тесей находился среди бойцов. Речей он не произносил, лишь выступил вперёд, подтянул подпругу и, сев в седло, возгласил:

— Афина и Победа!

Издав боевой клич, мы устремились на прорыв. Скифские пешие отряды, не мешкая, заняли только что оставленные нами высоты, откуда на нас опять посыпались стрелы.

С обоих флагов нас атаковали амазонки. Прорвать с наскока строй и рассеять нас им не удалось, но наше продвижение замедлилось. В давке люди спотыкались и падали. Особенно доставалось правому флангу, где находился я, но это не значит, будто другие были в безопасности. Амазонки пускали стрелы поверх наших щитов, справа налево, слева направо. Человеку, в которого попали, нельзя было падать: он должен был по возможности двигаться, ибо упасть под ноги означало затруднить продвижение товарищей, и без того уже обременённых тяжелоранеными. Кроме того, любая щель в стене щитов могла позволить врагу ворваться в наши ряды и разметать нас копытами коней.

С тыла волнами накатывали скифы, не только нападавшие с топорами и копьями, но пускавшие в ход здоровенные камни тяжестью до половины таланта. Дикари обеими руками поднимали их над головами и с улюлюканьем швыряли в нашу тыловую шеренгу, на щиты. Когда линия щитов подавалась под этими ударами, дикари прыгали вперёд и, цепляясь за кромки щитов руками, оттягивали их вниз весом своих тел. Многие враги носили накидки из медвежьих и бычьих шкур; рога и оскаленные пасти убитых животных придавали им ещё более свирепый, звероподобный вид. Пытаться разрубить эти заскорузлые шкуры мечом было так же бесполезно, как колотить по ним палкой.

Напор усиливался с каждым мгновением; амазонские стрелы летели так густо, что им уже не было нужды целиться. Случалось, эллины пятились под прикрытием тел тех самых варваров, которые их теснили.

Многие, и свои и чужие, были истыканы стрелами, как швейные подушечки: оперённые древки торчали из кожи щитов, из щелей между пластинами доспехов и из живой плоти. Запинающиеся, шатающиеся люди вырывали их, бросая наземь. Сверху, с высоты в сто двадцать локтей, продолжали валиться камни, расчищая для нас полосу в последние тридцать локтей перед стеной. При падении метательные снаряды разбивались о скальную породу с устрашающим звуком, поднимая тучи пыли. Разлетаясь, они разили людей острыми осколками, словно выпущенными из пращи. Кровь и пыль, грохот и вопли, ржание коней и лязг металла — всё смешалось в этом театре ужаса.

И вот пришло время последнего рывка. Машины Акрополя прекратили обстрел, и остатки нашего воинства устремились вверх по склону. Наша задача состояла в том, чтобы добраться до небольшого, локтей в шестьдесят, участка стены между двумя банями, откуда были сброшены верёвки и спущены лестницы.

Отчасти это удалось, но когда воины из первых рядов начали карабкаться наверх, задние, подгоняемые страхом, стали напирать, браня соотечественников за медлительность. Мы сбились в кучу, словно пчелиный рой. Строй при этом частично нарушился, и в самой гуще наших оказалась кучка скифов, накинувшихся на нас кто с коротким мечом, а кто и с голыми руками. Со всех сторон наседала амазонская кавалерия.

В то время как наши товарищи ползли вверх по лестницам или взбирались по канатам, преследователи стреляли им в спины, а догадавшимся повесить, на манер черепах, щиты на спины, целились в руки и ноги. Тела срывались с лестниц и, пятная кровью камни, скатывались по склону. Признаюсь, оказавшись у подножия лестницы, я, как и многие, истошно орал, торопя тех, кому выпала удача подняться раньше меня. Будь у меня возможность вбуравиться в стену, я сделал бы это с превеликим удовольствием, равно как и поменялся бы местами с каким-нибудь червяком.

Землю под нашими ногами усеивали осколки сброшенных сверху камней. Стоило потерять равновесие и упасть — что в такой давке было совсем немудрено, — как эти осколки врезались в колени и ладони. Липкая кровь мешалась с каменной пылью, так что все мы были перемазаны и разукрашены с головы до ног не хуже преследовавших нас дикарей. Зрелище это было ужасным и не поддающимся описанию: создавалось впечатление, что бьются не люди, но тени и не на земле, а в каком-то забытом солнцем подземном мире.

Натиск на нас возглавила сама Элевтера, сопровождаемая Стратоникой, Скайлеей, Алкиппой, Главкой Сероглазой, Эвандрой, Пантаристой, Эньо, Дейно и Адрастеей. Тесей направил в тыловое прикрытие самых стойких бойцов, но нас осталось слишком мало, и амазонки выскочили к самой стене, уже не стреляя, а орудуя смертоносными боевыми топорами, перерубавшими шеи и отсекавшими руки у самых плеч. Зацепив приставные лестницы привязанными к верёвкам крючьями, они опрокинули их, перебили упавших, а тех, кто ещё не успел добраться до стены, снова оттеснили от неё на открытое пространство. Теперь мы оказались в кольце амазонок, которые, всё прибывая, осыпали стрелами и нас, и воинов на стене. Не было сомнений в том, что наша гибель — вопрос лишь нескольких мгновений.

И тут над криками и воплями, над лязгом и ржанием, над оглушительным шумом битвы возвысился громоподобный голос, какого, наверное, доселе не слышал никто, кроме богов и титанов.

То был Тесей, обративший свой призыв к людям, стоявшим у баллист. Призыв столь же отчаянный, сколь и страшный.

— По нам! — приказал царь, повелевая привести в действие боевые машины, чтобы забросать камнями нас вместе с врагами.

В тот вечер в составе команды, обслуживавшей метательные машины, находился Талое, мой родич по отцу. Впоследствии он рассказывал, что приказ Тесея поверг защитников Акрополя в панику. Сердца их обливались кровью, когда выпущенные ими камни стали падать в самую гущу толпы, разя без разбору и скифов, и амазонок, и афинян. Можете представить себе, каково было друзьям и родичам наблюдать со стен картину страшной гибели эллинов.

По чистой случайности я оказался в мёртвой зоне, куда камни не падали, однако совсем рядом со мной творилось ужасное. Пережив это, человек неспособен остаться прежним. Булыжники весом в два, а то и в три таланта падали в ста двадцати локтях от стены, сотрясая землю и разбрасывая во все стороны осколки размером с человеческую голову. На моих глазах такой обломок ударил в грудь ткача Диогнета, превратив его из человека в кровавое месиво.

Плотность стрельбы была такова, что каждый залп уничтожал всё живое на площади в двадцать квадратных локтей. Но люди стояли даже под этим ужасающим обстрелом: никто не взывал к своим с мольбой прекратить смертоубийство, ибо смирившиеся с мыслью о неминуемой гибели воины хотели забрать с собой в Тартар как можно больше врагов.

Но если внизу все были готовы к смерти, то люди на холме, у машин, испытывали глубочайшее отчаяние. Мало того, что они стреляли по своим; многие не без оснований опасались, что потом это будет поставлено им в вину. По словам Талоса, они понимали, что подобные обвинения будут преследовать их до конца дней. Находились и такие, кто отказывался стрелять, заявляя, что никакие приказы не могут оправдать массовое убийство товарищей. Другие в ответ называли их предателями, утверждая, что спасение отчизны стоит любых жертв и коль скоро царь счёл нужным принести в жертву собственную жизнь, не повиноваться ему может лишь гнусный изменник. Афиняне громогласно оплакивали свою судьбу и призывали богов в свидетели своего нежелания творить то, к чему их вынуждают.

Мало у кого хватало мужества посмотреть вниз, рассказывал мой родич. Заряжающие лишь с плачем и стонами подтаскивали снаряды и отворачивались, когда производился выстрел. Сам Талое видел, что происходило при падении каменного града, и это жуткое зрелище преследовало его потом долгие годы. Другое дело, что он выполнял обязанности наводчика и поэтому обязан был смотреть, куда бьют машины.

Снова и снова обрушивали баллисты вниз свои смертоносные снаряды. Сердца афинян разрывались, но они выполняли приказ своего царя, который был ещё жив и распоряжение которого оставалось в силе. Более того, они принялись стрелять ещё чаще, чтобы, раз уж другого выхода нет, поскорее покончить с этим ужасом. Обороняющиеся подтащили машины с других участков стены. Все, кто умел с ними обращаться, взялись за рычаги. Поднявшиеся на стену женщины подносили камни. Каждый залп вбивал в землю и своих и чужих, размазывая их по склону.

И враг не выдержал. Наступавшие отхлынули, выходя из-под обстрела, тогда как уцелевшие эллины (мало кто из них не был ранен) вновь рванулись к стене. Вниз, с гребня, спешно спускали верёвки, шесты, даже связанные простыни. Под восточной башней я увидел Тесея: царь прикрывал отход и взялся за канат, лишь убедившись в том, что все оставшиеся в живых подняты наверх.

Что же до меня, то я вскарабкался без троса или шеста, цепляясь голыми руками за трещины и выступы кладки, на которых не удержалась бы и ящерица. Порой страх позволяет человеку совершить невозможное, ибо нет более могучего стимула, нежели желание выжить.

Глава 28

ИСПЫТАНИЕ СИЛЫ ДУХА

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА ДАМОНА

Под холмом Нимф, на месте бывшей рыночной площади, единственном ровном месте, не занятом воинскими лагерями, амазонки и скифы устроили конное ристалище. Именно там на второй рассвет после памятного, описанного мною сражения Тесей встретился с Элевтерой в поединке чести. Никаких предварительных соглашений не заключалось: в случае поражения Элевтеры амазонки не принимали на себя обязательства снять осаду и отправиться по домам, а город, если погибнет Тесей, не обещал открыть ворота и сдаться на милость победителя. Но и при отсутствии официальных договорённостей исход этого поединка имел огромное значение, ибо и осаждённые и осаждающие были склонны видеть в нём противоборство не только своих вождей, но и стоящих за ними богов. Людям предстояло воочию убедиться в том, кому из противников благоволят высшие силы.

Племена востока склонны во всём, даже в том, как отклоняется на ветру струйка мочи, видеть признаки сверхъестественного вмешательства: недаром они столь азартны и склонны к риску. В глазах дикаря способность поставить всё на кон есть не порок (подобное утверждение, как и само понятие «порока», он нашёл бы абсурдным), но способ выявить силу человеческого духа, или, как говорят они на своём наречии, «эдор». Варвары готовы держать пари на что угодно: они станут спорить, сильно ли облетит дерево при первом порыве ветра или долго ли продержится под пытками пленник, прежде чем испустит дух. Выиграв спор, варвар ликует и веселится, а проиграв — скорбит и печалится.

Удивляться этому не следует. Цивилизованный человек видит в окружающем мире некую данность, существующую отдельно от небес и подчиняющуюся причинно-следственным закономерностям. Варвар же воспринимает это совсем иначе. По его разумению, наша земля есть лишь смутное отражение некоего иного мира, каковой воспринимается им как одно из проявлений Всемогущего. Опыт для варвара есть игровая доска: он бросает кости и ждёт, что они одарят его откровением. Дикарю ведомо, что такое горе; птицы на языке варвара не поют, но «стенают», ребёнок не плачет, но «печалится». Считая себя хранителем духа вольности, варвар пребывает в рабстве у невежества и заблуждений. При всей своей отваге он дрожит от суеверного страха, стоит зайцу перебежать ему дорогу, и готов отказаться от долго готовившегося похода, усмотрев дурное предзнаменование в полёте воробья.

Амазонки чуточку разумнее большинства племён, однако, если уж на то пошло, многие наши соотечественники подвержены суевериям ненамного меньше варваров. Большинство сподвижников Тесея — и уж, конечно же, все приверженцы Элевтеры — были склонны узреть в результате намеченного противоборства вождей не что иное, как приговор Высшего Суда. Те, чей боец возьмёт верх, восторжествуют и в этой войне, а сторонники проигравшего неизбежно обречены на гибель. Таково было мнение подавляющего большинства, и не стоит удивляться тому, что в обоих лагерях не пренебрегали даже самыми дикими и несуразными средствами, дабы снискать для своего бойца поддержку и благоволение небес.

Мы с братом, так уж вышло, оказались в команде, которой поручили забрать с поля боя тела павших. Амазонки и скифы своих уже унесли. Выйдя в тот вечер из ворот, мы увидели, как наши противники в своих становищах на холмах напротив Акрополя, готовят угольные ямы, над которыми собираются жарить на вертеле наших пленных, и дыбы, на которых этих несчастных будут свежевать. Именно таким образом дикари намеревались склонить высшие силы на свою сторону.

Варвары делают ставки на то, долго ли продержится жертва. Те, кому не доводилось присутствовать при столь ужасающем зрелище, не могут представить себе экстаз, в который приходит такой дикарь, прикладывая раскалённое железо к плоти врага. В глазах варвара эти действия есть не жестокость, каковой они видятся человеку цивилизованному, но испытание «эдор» пленника, силы его духа и личной магии.

Предполагается, что пленник тоже является полноправным участником этого испытания. В непостижимой для эллина варварской системе ценностей дикарь, сажая свою жертву на кол или сдирая с него заживо кожу, делает это не из ненависти, а движимый благородным стремлением обрести «эдор» пленника, а тот, в свою очередь, всячески стремится доказать превосходство своей магии. Чем больше мужества он выказывает, тем могущественнее его дух. Он, этот пленник, страдает не сам по себе (ибо дикарь не мыслит себя отдельно от своих богов и племени), но ради дарующих ему силу стражей иного мира, наделивших его магией души. Он желает продемонстрировать своё превосходство над врагом и, не поддавшись слабости в минуту смерти, одерживает над ним своего рода победу. Мне случалось видеть, как за мгновение до кончины умирающий плюёт в лицо своему мучителю и уходит в Аид с торжествующим смехом.

На первых стадиях осады скифы подвергали пыткам пленных афинян, но вскоре бросили это занятие. С точки зрения дикарей, наше жалкое поведение являлось наилучшим доказательством отсутствия у афинян какой бы то ни было силы духа. В их глазах мы были так ничтожны, что не заслуживали пытки. Презрение к нам было настолько велико, что, по мнению врагов, даже самая блистательная победа над столь никчёмным врагом не могла принести им славы. Дошло до того, что они перестали скальпировать убитых, ибо скальп ценен не сам по себе, а как символ овладения «эдор» противника; неприятель же, не обладающий «эдор», не стоит того, чтобы с него снимали скальп. Уважающий себя воин не станет вешать на пояс волосы, в которых нет никакой магической силы.

Однако в тот вечер мы с братом увидели, что варвары возродили практику применения пыток. Первых несчастных начали терзать на холмах Ареса и Пниксе; вскоре оттуда послышались жуткие, душераздирающие вопли вперемешку со сладострастными завываниями их мучителей.

Впрочем, скифы и амазонки терзали не только эллинов, но и самих себя. Исполняя парами дикие пляски, они с помощью инструмента, похожего на плотничий резец, срывали друг у друга с ног, спин и животов полоски кожи, оставляя кровоточащие борозды. Считается, что такой ритуал самоистязания дарует особую чудесную силу.

Одновременно с магической подготовкой велась и сугубо практическая. Лагерная прислуга расчищала площадку под Рыночным холмом, где предстояло помериться силами вождям. На холме Ареса амазонки приносили в жертву лошадей, совершая ночной обряд, именуемый «нюктерия». Костры пылали на вершине холма. Наша похоронная команда работала при свете этих костров.

У дикарей принято лишать поверженного врага посмертной благодати, уродуя и расчленяя труп. Из отрубленных ушей и носов эллинов варвары, нанизывая их на верёвки, делали ожерелья. Прекратив снимать скальпы, они стали отрубать головы и конечности. Можно ли представить себе занятие более удручающее, чем попытка вынести с поля боя не просто тела павших товарищей, но трупы расчленённые, истерзанные, изуродованные до неузнаваемости? Сложив мёртвых по двое, по трое на одеяла, мы оттаскивали их к подножию Трёхсот ступеней. На Акрополе не осталось ни одного мула, все они были забиты на мясо, так что затаскивать умерших в крепость нам приходилось на собственных горбах.

В ночь перед поединком Тесей обошёлся без речей.

— Если я паду, верните госпожу Антиопу её соплеменницам, — вот и всё, что он сказал.

Антиопа в ту ночь тоже вышла из своих покоев и поднялась на стену. Я прошёл мимо неё совсем рядом, но мне, признаться, вовсе не хотелось привлекать её внимание, да и она меня не заметила. Её взгляд был прикован к ужасному зрелищу, которое разворачивалось на холмах напротив.

Мои печальные обязанности увели меня за ворота, а когда уже за полночь я вернулся, Антиопа, так и не шелохнувшись, всё стояла на том же месте.

Царица нашла себе место у амбразуры южной привратной башни. Её сопровождали лишь слуги и стражники, приставленные к ней Тесеем для её безопасности. Такой, как сейчас, её видели лишь те, кому выпало сопровождать Тесея в его плавании; я уже успел забыть, как выглядела Антиопа в амазонском наряде. На ней были штаны, заправленные во фригийские сапожки и перехваченные амазонским кавалерийским поясом. Стёганая спола была покрыта перекинутой через левое плечо шкурой пантеры, которая была на Антиопе и когда она победила Боргеса в Курганном городе. Обнажённая правая грудь позволяла видеть шрам в виде морской звезды «тессистос», наносимый девочке на грудь ещё в детстве, и рубцы «матрикона», следы ритуального самокалечения, совершаемого амазонками перед битвой.

Оргия врага продолжалась всю ночь, и всю ночь Антиопа так и не сдвинулась со своего места. Мы гадали, примет ли она участие в сражении, а если примет, то на чьей стороне? Как я уже говорил, Тесей запретил Антиопе вооружаться и пригрозил казнью всякому, кто поможет ей в этом. Он едва ли собирался отменять свой запрет, но вот его смерть вполне могла лишить приказание силы.

За два часа до рассвета царь удалился в цитадель, где Антиопа подготовила его к бою. Она сама искупала и вооружила его, уложила ему волосы и вручила собственное копьё, не допустив в покои даже избранных царских телохранителей.

Поединок должен был состояться на бывшей рыночной площади, возле ещё удерживавшихся защитниками Афин Священных врат Эннеапилона, гарнизон которых составляли царские соратники. Триста ступеней были превращены в дополнительное укрепление с помощью кольев и завалов; уцелевшие дома и хранилища превратились в опорные пункты; раненых подняли на самую вершину крепости, а четыре тысячи способных держать оружие воинов заняли места на стенах.

И вот наступил рассвет.

Ближайшие сподвижницы Элевтеры — Стратоника, Скайлея и Главка Сероглазая — выехали на площадь с севера. Они были в полном вооружении, но без боевой раскраски и шлемов, с прибранными волосами. На дальнем конце площади установили три столба, рядом с каждым из которых остановились всадницы. Стратоника выехала вперёд одна. С южной стороны уже находились секунданты Тесея — Ликос, Петей и Амомфарет, командир спартанских копейщиков. Они тоже были в церемониальных доспехах. Распоряжался подготовкой к бою Садук, фракийский вождь, говоривший по-эллински с безупречным аттическим произношением. Противникам разрешалось сражаться лишь не покидая пределов ристалища. Впрочем, без предупреждения можно было и обойтись. Никто из соперников не стал бы спасать свою жизнь ценою утраты чести.

Тесей выехал на царской колеснице своего отца Эгея, правил которой его двоюродный брат Иофон. Грудь царя покрывал воронёный панцирь с изображением бычьей головы; дубовый, в три пальца толщиной и в треть таланта весом, щит был обит бронзовыми пластинами; чёрный шлем венчал гребень из белых перьев пустельги. Тесей срезал бороду и обрил себе лоб, чтобы противник не смог ухватить его за волосы. Оружие афинянина составляли три дротика, вложенных в чехол из бычьей кожи, притороченный к колеснице, два ясеневых, в пять локтей, копья с железными наконечниками и разящий меч на поясе, у бедра.

Колесница подъехала к южным столбам и остановилась. Тесей стал спешиваться. Его секунданты подошли к нему и кратко переговорили.

Элевтера появилась с севера. Она прибыла не на колеснице, а верхом и совещаться ни с кем не стала. Её оружие составляли маленький бронзовый щит, метательное копьё, «пелекус» — двойная секира, вложенная в чехол за плечами, и метательный диск в чехле у бедра. Ни лука, ни меча она с собой не взяла.

— Я Тесей, сын Эгея! — начал царь.

— Довольно! Я знаю, кто ты такой.

Кони с обеих сторон перетаптывались и фыркали. Можно было видеть, как покачиваются, оставляя в пыли след, колёса колесницы и как возница руками в кожаных рукавицах удерживает упряжку.

Элевтера не направила коня вперёд, а лишь позволила ему сделать десяток шагов и, остановив в ста шагах от противника, крикнула:

— Убей меня, если сможешь!

С резким кивком она опустила на лицо железное забрало шлема.

Из шестидесяти тысяч глоток вырвался рёв: всадник и колесница, вздымая пыль и набирая скорость, с грохотом понеслись по ристалищу. Тесей выставил выпуклый набалдашник щита поверх обода колесницы, подпёр его с внутренней стороны плечом и, стоя левой ногой на помосте для усиления толчка, упёрся правой в задний борт своей боевой повозки. В правой руке он держал извлечённый из чехла дротик с древком длиной в три локтя.

Элевтера устремилась на него с метательным копьём. Первым совершил бросок Тесей. Он целил в грудь, однако амазонка с поразительной ловкостью упала набок, свесившись с коня и спустя мгновение снова оказавшись в седле. Дротик Тесея был брошен с такой силой, что, просвистев над ристалищем, вылетел за его пределы и упал на землю среди тиссагетов, поразив одного из зевак в ногу. Тот взвыл, но его вопль потонул во всеобщем рёве.

У противоположных концов поля колесница и всадница снова развернулись и опять начали сближение.

Элевтера и на сей раз не стала метать своё копьё, но, уже поравнявшись с колесницей, резко свернула в сторону и приняла второй дротик Тесея на свой щит. Дротик отскочил, перелетел арену и вонзился в шест ограждения. Когда колесница разворачивалась для третьего захода, царь избавился от щита и шлема, убрав их в мешки у бортов колесницы, чтобы было удобнее бросать. Дважды он оказался не на высоте и на сей раз был обязан попасть в цель, чтобы не предстать перед необходимостью сражаться пешим против верхового врага.

Увы, и в этот раз дротик Тесея пролетел мимо, а Элевтера опять воздержалась от броска. Когда колесница снова достигла поворотных столбов, царь соскочил на песок. Колесничий увёл упряжку за пределы ристалища, а Тесей, вновь надев шлем и вооружившись копьём и щитом, двинулся вперёд. Элевтера, повернув на дальнем конце ристалища, остановила своего грызущего удила коня, и из-под её забрала струйкой брызнула розовая от крови слюна: от возбуждения она прокусила себе язык. Амазонка взяла поводья в зубы, извлекла из чехла диск и взяла его в левую руку, словно в противовес остававшемуся в правой метательному копью.

Со всех сторон неслись дикие восклицания: зрители жаждали крови. Наблюдавшие за поединком с возвышения буйные дикари лупили друг друга по спинам и плечам и истошно орали что-то невнятное на своей варварской тарабарщине, да с такой натугой, что их физиономии багровели, а на шеях выступали жилы. Вдобавок они с грохотом колотили древками копий о щиты, а амазонки ещё и наполняли площадь завываниями, походившими на вой ветра среди сосен.

Спешившийся Тесей устремился к центру площадки, чтобы уменьшить разгон своей соперницы. Он передвигался быстрым, скользящим шагом, припадая к земле и выставив перед собой щит, наклонённый так, чтобы копьё Элевтеры соскользнуло с него. Наличник шлема касался пятна пота на верхней кромке щита, так что открытыми для противника оставались лишь прорези для глаз да гребень с плюмажем из перьев пустельги.

Мой взгляд выискал среди амазонок Селену, трепетавшую, как натянутая тетива. А вот Антиопу, хоть я и обшаривал взглядом стены, мне найти не удалось.

Для Элевтеры пришло время давно спланированной ею атаки. Уперев правую подошву в прикреплённую к подпруге петлю, она устремила коня вперёд. Он рванул в галоп, на какой способны лишь степные скакуны. Отведённой назад рукой амазонка замахивалась для броска длинным копьём — железный наконечник находился почти между ушей коня; в другой, как противовес, всадница сжимала тяжёлый диск.

Когда грозная воительница была уже близко, Тесей прильнул к земле — так, что над краем щита поднималась лишь личина его шлема. Щит, царский «аспис» его отца Эгея, был сработан из дуба, настолько прочного, что мог, не согнувшись, выдержать вес гружёной подводы. Уперев нижнюю кромку щита в почву и чуть наклонив обитую бронзой поверхность назад, царь взирал на соперницу сквозь смотровые щели. Оба длинных, в пять локтей, копья он держал в правой руке, прижав их так, что амазонка не могла переломить древки ни топором, ни диском.

Тесей встречал соперницу, как говорили пехотинцы, в «тени»: врагу видны лишь щит да шлем, а воин как бы укрыт в их тени. При этом царь не стоял на месте, а перемещался, точно краб, из стороны в сторону, ибо в движущуюся цель попасть труднее. Ощущая рукой дрожь земли под копытами приближающегося скакуна, он ждал решающего момента, когда нужно будет либо, скорчившись, принять удар, либо, упёршись правой ногой, поднять разящее копьё и встретить врага лоб в лоб.

Элевтера не предоставила Тесею возможности пустить в ход копьё, ибо метнула своё из-за пределов его досягаемости. Атака её была столь стремительна, а бросок столь мощным, что копьеметалка, вырвавшись из руки амазонки, ударила Тесея по гребню шлема, а метательное копьё прошило дубовый щит. Царь был на волосок от смерти: расщепившееся ясеневое древко срезало один из толстых кожаных ремней, крепивших к телу его нагрудник. Остриё врезалось в землю.

Тесея толчком отбросило назад, накрыв сверху пробитым щитом. Однако он уцелел, и Элевтера промчалась мимо. Теперь, лишившись единственного копья, она должна была покинуть седло и продолжить схватку пешей.

Амазонка пружинисто спрыгнула с коня на полном скаку. Превосходно обученный конь отбежал в сторону, а Элевтера, не мешкая, устремилась к Тесею, чтобы обрушиться на него с тыла. Царский щит оставался пригвождённым к земле — его удерживало глубоко вонзившееся в твёрдую почву копьё, — и Тесею приходилось выбирать: тратить ли драгоценные мгновения на попытку выпростать щит либо же бросить его и встретить амазонку без прикрытия.

Теперь Элевтера замахивалась каменным диском, обитым по краям железом. Когда она, стремительно приближаясь, оказалась от противника в двадцати шагах, царь ухитрился высвободить щит и повернулся ей навстречу. Элевтера раскрутила диск тройным оборотом вокруг себя, как это делают на состязаниях дискоболы, добавила к инерции вращения силу взмаха руки, резкого поворота торса и толчка опорной, правой ноги — и метнула снаряд прямо в цель.

Мне в жизни не доводилось слышать звука, подобного тому, который издало железо при столкновении с бронзой.

Рама щита треснула, как ореховая скорлупа, державшая щит рука Тесея обвисла, но Элевтера, увлекаемая яростью и силой броска, пролетела мимо.

Развернувшись и мигом овладев собой, она потянулась за секирой. Не знаю, видели ли вы, как выхватывает амазонка топор из заплечного чехла. Происходит это следующим образом. В тот момент, когда её правая рука тянется назад, за плечо, чтобы схватить секиру пониже железного острия, левая заходит за спину, к пояснице, и подталкивает рукоять вверх. За одну десятую того времени, которое ушло у меня на это описание, смертоносное оружие покидает своё гнездо и оказывается в деснице его хозяйки.

Элевтера устремилась в новую атаку. Прикрываясь щитом, Тесей встретил её молниеносным выпадом ясеневого копья, едва не ставшим для противницы роковым. Она успела отбить остриё взмахом секиры, но оно вспороло её полотняную накидку, едва не войдя под рёбра и оставив кровоточащую рану.

— У него сломана рука! — наперебой заорали варвары на четырёх десятках языков разом. — Сломана рука!

Элевтера увидела это и сама и, естественно, решила использовать имеющееся преимущество. Размахнувшись, она нанесла по щиту противника такой удар, что звук его разнёсся по всему полю. Державшая щит рука Тесея была вставлена в плотные кожаные петли, и удар этот отдался такой болью, что у царя вырвался крик. На мгновение оставив секиру, Элевтера схватилась за край Тесеева щита обеими руками и навалилась на него всем телом, рассчитывая, что повреждённая рука противника треснет или вывернется из сустава. Упав на колени и локоть, царь всё же задел копьём бедро Элевтеры, но на эту рану она обратила не больше внимания, чем на комариный укус. Эллины на стенах в ужасе закричали, призывая своего бойца подняться на ноги.

В руке Элевтеры вновь появился «пелекус». Тесей попытался снова нанести ей удар копьём, однако на сей раз амазонка увернулась и перерубила ясеневое древко. Не удалась царю и попытка сойтись с ней вплотную, чтобы использовать своё превосходство в грубой силе: Элевтера с лёгкостью уклонялась от его бросков, в то время как её секира снова и снова обрушивалась на щит. Ещё два удара — и щит раскололся. Третий, нанесённый с размаху, двумя руками, снёс верхушку царского шлема, срезав с макушки полоску кожи вместе с волосами. На бритый лоб Тесея потекла кровь.

Из горла амазонки вырвался дикий боевой клич, заставляющий трястись поджилки. Царь, шатаясь, отпрянул, стараясь уйти от смертельного удара, но без щита и шлема он был обречён.

И тут внезапно с юга на площадь хлынули царские соратники. Размахивая копьями и мечами, они с криками оттеснили Элевтеру от своего царя и сомкнули щиты, дабы под этим прикрытием увести Тесея за ворота.

Элевтера с негодующим рёвом пыталась прорубиться сквозь щетину бронзовых наконечников. В следующее мгновение ей на помощь поспешили секунданты, за ними — другие амазонки, потом скифы и геты, и наконец повалило валом всё вражье войско.

Книга десятая

В ЛЮБВИ И НА ВОЙНЕ

Глава 29

КРЫСЫ

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА СЕЛЕНЫ

Когда Кобылица впервые позволила свободному народу сесть себе на спину, она установила заповеди чести, в соответствии с которыми надлежало осуществляться взаимоотношениям между народами и отдельными людьми. На первом месте среди них находится святость поединка. Победивший побеждает сам. Потерпевший поражение проигрывает сам. Никто не имеет права вмешиваться в противоборство.

Тесей поединок проиграл, однако вместо того, чтобы погибнуть, укрылся за щитами своих приверженцев. Что же это за победа, если победителя лишили права получить трофеи, завоёванные в бою и принадлежащие ему по праву?

В тот день я была среди тех, кто штурмовал Афинский Эннеапилон, кто сорвал Священные врата и загнал врага на вершину цитадели. Я сняла три скальпа, а оружия и доспехов захватила больше, чем могли снести мои лошади. Всё лишнее я с презрением побросала на землю.

Последний бой стоил жизни сотням лошадей и женщин, включая обеих моих учениц, Калкею и Арсиною. Однако нас удручали не потери сами по себе, но то, что наши сёстры и союзники погибали от рук столь бесчестного врага. Даже сейчас при воспоминании о том, как соратники Тесея прикрыли его щитами и увели с поля боя, меня мутит от отвращения.

Нашлись среди афинян и предатели, перебегавшие к нам и предлагавшие передать нам город в обмен на предоставление им власти. Боргес с омерзением посадил перебежчиков на кол, однако прежде вызнал у них, сколько золота имеется у Тесея на холме. Новостью стало известие о том, что большая часть казны вывезена на Эвбею вместе с женщинами и детьми.

В кои-то веки предводитель скифов не был пьян или, во всяком случае, пьян не настолько, чтобы поскользнуться, как это бывало, на собственном плевке.

— Нет никакой чести в победе над таким врагом, как они, — заявил он в совете в ночь после поединка.

Элевтера указала на вершину Акрополя:

— Это твоё золото, забирай его.

Вождь скифов Железных гор встретился с ней взглядом и сказал:

— Этого уже недостаточно.

Теперь союзники окружили Акрополь со всех сторон, но окрестности крепости были усеяны нашими убитыми и ранеными. Печаль была велика, ибо в степных набегах, стычках и вылазках даже потеря двух-трёх товарищей считается серьёзной, если речь не идёт о крупных и ожесточённых сражениях. Нынче же с каждой попыткой штурма, с каждым новым приступом наше войско уменьшалось на сотню, а то и две.

За девяносто дней осады треть воительниц свободного народа сложили головы и ещё треть стали калеками. При этом копья и мечи афинян сразили около пяти тысяч сестёр, тогда как коней, которым переломали ноги и хребты, пало втрое больше. Даже великолепные скакуны наших вождей, получавшие самый лучший корм, не могли сражаться без передышки более десяти минут. В бою всадница меняла лошадь четыре, пять раз, после чего всем требовалось несколько дней отдыха. А отдыхать было некогда, и в результате наши кони, как и мы сами, начинали походить на скелеты.

Боргес, пусть им и двигала жажда золота, был прав. Нам следовало захватить остров Эвбею, ибо то был единственный способ заставить афинян спуститься со своей укреплённой горы и вступить в бой. Кроме того, нам было жизненно необходимо захватить зерно: запасы фуража подошли к концу, кони голодали, а всю Аттику наше воинство уже объело до былинки.

Я отказалась от всех обязанностей командира, чтобы находиться под рукой у Элевтеры. Мне пришлось научиться встревать между нею и назойливыми просителями, оберегать её сон, когда ей удавалось прикорнуть, использовать свой плащ, чтобы дать ей возможность хоть ненадолго передохнуть в тени. Я ложилась на пороге её шатра — не для того, чтобы поспать, но дабы оградить её от тех, кто посягал на её сон или порывался во имя своих сиюминутных интересов отвлечь от дел, имевших для всех нас жизненно важное значение.

Каждую ночь Элевтера обходила бивуаки, останавливаясь у костров, чтобы перемолвиться с сёстрами словечком, обменяться шуточками или просто дать воительницам и ученицам возможность проникнуться духом доблести той, которая победила в поединке самого Тесея.

Я сто раз пыталась отговорить её от этих обходов, настаивая на том, что живой человек, даже царица, нуждается в отдыхе.

— Нет! — отвергала она все подобные призывы. — Нашим сёстрам приходится труднее, ибо моя ноша облегчается осознанием оказанной мне чести.

Все были настолько вымотаны и ослаблены тяжкими потерями, что после стычек у воительниц не хватало сил похоронить своих лошадей. Каменистая почва Аттики, которую приходилось взламывать мотыгами и кирками, не очень-то подходила для могил. Элевтера не раз стыдила своих соотечественниц, но не столько словами, сколько собственным примером. Она вставала рядом с павшим скакуном, брала в руки лопату и молча принималась копать могилу.

Всё войско изводила тоска по степи, и Элевтера прекрасно понимала это. Мы все переживали за оставшихся дома детей и старух, кобыл и жеребят: наше отсутствие наверняка придало врагам храбрости. Элевтера разделяла эти опасения, тосковала вместе со всеми и внушала сёстрам: чем быстрее мы покончим с врагом, тем скорее окажемся на родных равнинах. Воительницы встречали её с восторгом и восхищением. Глаза их светились, и было ясно, что они будут рассказывать своим дочерям и внучкам о том, как им довелось обменяться рукопожатием или перемолвиться словечком с самой великой Элевтерой. В её глазах столь явно читалась готовность умереть за народ, что всем колеблющимся становилось стыдно.

Заметив ещё в детстве, как умеет Элевтера привлекать к себе и вести за собой людей, я одно время опасалась, что это может вскружить моей подруге голову, но ничего подобного не произошло. На любовь народа она отвечала всепоглощающей любовью. Сто раз за ночь можно было видеть, как царица опускается на колени рядом с ложем раненой ученицы или изувеченной старой воительницы. В очах умирающих зажигался огонь, калеки забывали о своих увечьях, на глаза царицы, напротив, наворачивались слёзы. Стоило увидеть её, как становилось ясно: ради своего народа она готова на всё!

Ей присвоили имя Парфенос, то есть «Девственница», имея в виду не столько телесную непорочность, сколько тот факт, что она живёт ради народа, и только ради народа.

На мой взгляд, Антиопа была самой благородной из тал Кирте, однако величайшей всё же следует признать Элевтеру, ибо её любовь к родине и соотечественницам превосходила любую страсть, на какую только способна женщина по отношению как к мужчине, так и к другой женщине. То была любовь не плоти, но духа, которая выражается не в самоутверждении, но в самоотречении. Горделивейшая из воительниц, Элевтера стала смиреннейшей из цариц, и один её вид радовал мою душу.

Признаюсь, в сердце моём ещё жила тоска по Дамону. Мне было стыдно за это чувство, ибо что есть плотская любовь, как не тщеславное желание нравиться и позорное стремление отдаться? Втайне я подумывала о том, чтобы произвести на свет ребёнка, но не было ли это намерение эгоистичным и мелким по сравнению с тем пламенем, в котором сгорала Элевтера во имя любви к тал Кирте?

По ночам стали прибывать афинские гонцы. То были предатели, вознамерившиеся, как крысы, покинуть тонущий корабль. Они посылали своих людей через наши позиции, ставшие легко проницаемыми отчасти из-за разложения союзников, отчасти же потому, что значительная часть войска ушла из-под Акрополя, занявшись строительством насыпи, тянущейся от берега к Эвбее. Элевтере передали послание афинского полководца Ликоса: в обмен на жизнь и власть над Афинами он обещал доставить голову Тесея. Другие просили за свои семьи и предлагали выкуп, каковой намеревались собрать со своих заморских владений. Впрочем, обычных беглецов было куда больше, чем гонцов и посланников: защитники Акрополя по ночам спускались на верёвках со стен и под покровом тьмы разбегались во всех направлениях.

На седьмую ночь появился Дамон. Он прибыл с посольством от Тесея, что само по себе свидетельствовало о том, что этот царь ещё не низложен. Предложение, которое он хотел сделать, предназначалось не для всех осаждающих, но лишь для тал Кирте.

Я внимательно смотрела на Дамона, когда он обращался к Совету. Он исхудал. Щеки его впали, худобы лица не могла скрыть даже запущенная борода, но весь его вид говорил об отсутствии страха и готовности к смерти. Не знаю почему, но таким он восхищал меня даже больше, чем прежде, и в глубине своего сердца я любила его так, как никогда раньше.

У меня не было сомнений в том, что он любит нас, любит весь свободный народ, как если бы он был одним из нас. Более того, когда он оглашал волю своего царя, я чувствовала (это читалось между строк), что то же самое справедливо и в отношении самого Тесея. Царь Афин тоже любил нас.

От имени Тесея Дамон сообщил Совету, что Афины уплатят нам пятьсот талантов золотом — огромную сумму, составлявшую все сокровища города, — если мы прекратим боевые действия и, вступив с афинянами в союз, совместно обратимся против скифов, фракийцев и гетов.

— Тал Кирте должны понимать, — говорил Дамон, — сколь бы серьёзной ни была нанесённая афинянами обида, наш отдалённый город никогда не угрожал да и не может угрожать свободному народу. По-настоящему для вас опасны те, кого вы называете своими союзниками. Боргес и Садук злоумышляют против вашей родины, а потери, понесённые вами сейчас, будут усугублены сражениями, которые по пути домой вам придётся вести с теми, кто ненавидит вас за сам факт вашего существования. С теми, кто действительно зарится на ваши земли и стада! Пусть вы презираете нас, пусть вам ненавистны наши порядки, но разве благоразумие не подсказывает, что в ваших интересах теперь, пока у вас ещё есть силы, обзавестись надёжными союзниками? Союзниками, которые не будут для вас опасны? Союзниками, которые смогут поддержать вас, действуя из цитадели? А союзниками мы будем надёжными, ибо ваши враги — это наши враги, и мы заинтересованы в их изгнании не меньше, нежели вы — в том, чтобы лишить их возможности вредить вам в будущем. Обдумайте просьбу, с каковой обращается к вам царь Афин. Великими подвигами тал Кирте уже доказали свою несравненную доблесть и стяжали неувядаемую славу, а теперь Тесей предлагает вам позаботиться о своём будущем. О своём выживании! Проявите мудрость и заключите с нами союз против тех, кто желает вам лишь погибели.

Дамон закончил. Депутацию отпустили, и все афиняне, кроме него, удалились. Он уходить отказался и, вопреки настояниям товарищей по посольству, остался возле выхода из шатра.

Наши старейшины воззрились на него в недоумении, и он обратился к ним:

— Слова, которые вы от меня услышали, были словами моего царя и моего народа. Но то, что я собираюсь сказать сейчас, исходит из моего сердца.

Дамон выпрямился.

— Я не вернусь с моими товарищами в город. Я желаю остаться с вами.

— А зачем? — спросила Скайлея, насмешливо фыркнув.

Дамон заколебался, словно внезапно позабыл наш язык.

Элевтера остановилась перед ним.

— Ты был возлюбленным Селены?

— Да, — ответил Дамон.

— И что же, теперь ты решил перебежать на нашу сторону, чтобы снова предаться с ней любовным утехам?

Мои соотечественницы засмеялись. Дамон промолчал, хотя решимость его не убавилась.

— Если причина в другом, то в чём же именно? — настаивала Элевтера.

— Я уже сказал, что хочу остаться с вами, — промолвил он. — Какая разница почему?

— Дело в том, что сердцем он — наш, — вмешалась я, но остальными мои слова были встречены с презрением.

Элевтера оглядела его с ног до головы, перевела взгляд на меня и подняла ладонь, чтобы положить конец буре насмешек, которыми осыпали его наши товарищи по оружию.

— Сегодня можешь заночевать здесь, — сказала она Дамону. — Что будет дальше, увидим дальше.

Потом Элевтера повернулась ко мне и со вздохом добавила:

— Покажи ему насыпь.

Глава 30

В ПРЕДДВЕРИИ ПОБЕДЫ

Пролив Эврип, отделяющий материк от острова Эвбея, в самой узкой части имеет ширину в два стадия. В ту ночь мы с Дамоном поехали туда.

Я долго готовилась к этому, размышляла о том, как и что скажу ему, когда мы останемся наедине и я снова смогу прикоснуться к нему и принять его как возлюбленного. Вышло всё, однако, совсем не так, как задумывалось.

Когда мы добрались до пролива, было темно, но работы, не прекращаясь, велись при свете факелов. Результаты были впечатляющими. Там, где недавно плескались волны, теперь воздвиглась суша: из восьмисот необходимых насыпь уже достигла длины в семьсот локтей. Но этим дело не ограничивалось. Люди башен, руководившие строительством, не только проложили центральную каменную дорогу, достаточно широкую, чтобы по ней могла проехать бычья упряжка, но и соорудили по сторонам дощатые помосты, позволявшие проскакать троим всадникам в ряд. Высокие прочные ограждения защищали строящуюся дамбу от нападений с моря. Дамба походила на крепость. Находилось немало сорвиголов, которые, польстившись на награду, переплывали по ночам пролив и поджигали или дырявили афинские корабли.

Тем временем на нашем берегу халибы и народ башен доводили до ума передвижной мост, который на завершающем этапе предполагалось подвести к краю дамбы и перекинуть на остров. Афиняне установили на своём берегу частокол, но какой прок может быть от укрепления, защищать которое предстоит лишь старикам да мальчишкам?

Мы с Дамоном шли через воинский лагерь: войск у дамбы собралось больше, чем под стенами Акрополя, и настроены они были более решительно. Правда, предводительниц амазонок здесь не было, зато скифы, фракийцы и геты присутствовали во главе с виднейшими своими вождями.

Подъехав к краю дамбы, мы с возлюбленным остановились у полоски воды.

— Там моя мать и две сестры, — сказал Дамон. — С ними их дети. Жена моего брата. Мои тётушки, двоюродные сёстры, дед и бабушка.

Я поняла, что нам с ним надеяться не на что.

— Теперь Тесею придётся выйти из крепости, — заявил он. — Элевтера получит сражение, ради которого явилась.

Он имел в виду, что афиняне покинут свою твердыню на вершине Акрополя. Выбора у них нет. Единственная надежда спасти своих близких заключалась для осаждённых в попытке прорваться сквозь наши ряды и разрушить дамбу. Даже ценой своих жизней.

Вернувшись в город около полудня, мы отметили царившее в лагере на холме Ареса возбуждение. Похоже, что-то случилось: старейшины собрались в шатре Совета, склоны были покрыты взволнованными воительницами.

— В чём дело? — окликнула я Главку Сероглазую.

— Следуй за мной, — велела она и, пока мы поднимались к шатру Элевтеры, выложила мне новость.

За час до рассвета на вершине Трёхсот ступеней верхом на Хлебокраде появилась наша царица Антиопа. Ей было позволено в сопровождении соратников Тёсел явиться в наш лагерь.

— Антиопа предстала перед Элевтерой со своим боевым щитом, — рассказывала Главка. — Она преклонила колено, положила щит к ногам Элевтеры и промолвила следующее: «Обе наши стороны оказались в тупике, выхода из которого не видно. Окончательной победы не одержат ни те, ни другие; в этой кровавой резне погибнут сначала афиняне, а следом за ними и тал Кирте. Не стану уверять, будто бы мне известно устраивающее всех решение, но даю тебе слово, сестра, — я готова принести тебе в этом самую страшную клятву, — мною будет сделано всё возможное, чтобы достигнуть мира. Назови жертву, которую надлежит принести ради этого, и жертва, будь это моя жизнь или жизнь моего ребёнка, будет принесена. Любая устраивающая тебя цена будет уплачена!»

В понимании тал Кирте щит представляет собой предмет гордости воительницы: на него наносятся символы, обозначающие её победы и раны, что делает его как бы отражением её души. От щита не отрекаются, его не бросают, и даже когда воительница умирает, щит кладут у её плеча как эмблему её достоинства, равноценную и для жизни минувшей, и для жизни грядущей.

Неудивительно, что гнев Элевтеры не устоял перед таким жестом покорности и её любовь к Антиопе разгорелась с новой силой. Кто и когда выказывал подобное величие души?

— Мы можем уйти, — промолвила Элевтера, обращаясь к Совету. — Мы победили афинского царя, и наша бывшая царица готова сдаться на нашу милость. Победа одержана, и ничто не мешает нам вернуться домой.

Многие готовы были поддержать Элевтеру, но против этого, как ни странно, резко выступила Ипполита. Она потребовала изгнать Антиопу из лагеря и, обратившись к народу, заявила, что в случае возвращения домой не с бесспорной, очевидной и недвусмысленной победой, а с неким сомнительным результатом соседние племена сожрут тал Кирте заживо.

— Сёстры, — говорила она, — разве, отправляясь на эту войну, вы не отдавали себе отчёт в том, что вас ждёт не увеселительная прогулка и не простой набег на соседей? С самого начала было ясно: мы должны сокрушить и уничтожить это гнездо порока или погибнуть! Начатое надлежит завершить так, как следует. Соберитесь с духом и приготовьтесь к тому, что всем нам придётся искупаться в крови, ибо отступничества я не допущу!

Сколь внезапны и непредсказуемы бывают порой повороты судьбы! Ещё недавно именно Элевтера громче всех призывала народ сражаться до полного уничтожения противника, тогда как старшая царица рядом с нею казалась воплощением умеренности. И вот они резко поменялись ролями. Теперь Элевтера призывала к миру, тогда как Ипполита настаивала на продолжении войны.

Дамону не терпелось вернуться к своим и поведать об увиденном возле пролива, но Элевтера отказалась выпустить его из нашего стана, задержав до ночного Совета. После полуночи царица выступила перед нашими предводительницами, полемизируя с Ипполитой и отстаивая свою правоту.

— Победа есть победа, и никто не может иначе истолковать произошедшее здесь! Если же наше решение вернуться домой не понравится союзникам, то пусть они со своим недовольством провалятся в Тартар! Мы не обязаны испрашивать у кого-либо разрешения на те или иные поступки.

Она предложила, чтобы Дамон, с санкции нашего Совета, передал Тесею и афинянам следующие условия.

Все жители Афин должны сегодня же ночью покинуть свой город. Тал Кирте не поставят об этом в известность союзников и беспрепятственно пропустят осаждённых через свои позиции. Из имущества каждый афинянин имеет право взять только своё личное оружие и одежду. Антиопа, если ей будет угодно, уйдёт со всеми: мы ей мешать не станем.

Пусть жители Афин садятся на свои корабли, забирают с Эвбеи женщин и детей и плывут в Италию, Иберию или куда угодно, где смогут основать поселение. Город со всеми сокровищами и славой победителей достанется нам. Удовлетворившись этим, мы с честью и добычей удалимся, после чего те здешние обитатели, которым это заблагорассудится, смогут вернуться и восстановить свой город. Нам до этого больше не будет никакого дела.

— Имей в виду, — сказала она Дамону, — ответа мы будем ждать лишь до тех пор, пока не сгорит этот факел. У наших союзников длинные уши, и если они прознают о соглашении, то не позволят вам уйти целыми и невредимыми.

Совет согласился с Элевтерой, лишь Ипполита осталась при своём мнении. Дамону было поручено довести волю тал Кирте до сведения афинян, а мне велели сопровождать его в качестве переводчицы и посланницы: я обязана была проследить за тем, чтобы всё было передано точно, без ошибок и искажений.

Я оседлала Рассвета, надела доспехи и, взяв себе в помощницы Барахлошку, вместе с Дамоном направилась в афинский стан.

Глава 31

СТОРОЖЕВАЯ БАШНЯ

Тесей условия принял.

Афиняне тут же принялись за сборы, проходившие в полной темноте и с поразительной скоростью: все понимали, каковы ставки и сколь велика степень риска. Нас с Барахлошкой держали в сторожевой башне: нам впервые выпала возможность увидеть врага так близко и, можно сказать, изнутри. Состояние афинского войска было плачевным: почти все бойцы получили ранения, а треть гарнизона составляли неспособные более сражаться калеки. Припасы подошли к концу. У осаждённых не осталось ни вина, ни хлеба, ни топлива для огня, на котором можно было бы этот хлеб испечь. Люди грызли зерно и кожу собственной обуви. Меня от всего этого переворачивало, причём не из сострадания к афинянам — они-то как раз получили по заслугам, — но из-за упадка духа, которым затянувшаяся война обернулась для обеих сторон.

Башня, где нас держали, относилась к комплексу укреплений восточной стороны окружавшей вершину холма цитадели. Оттуда нам был виден внутренний двор крепости, где у ворот, через которые предстояло выйти, уже теснилась толпа мужчин и женщин. (Последние в небольшом количестве оставались в твердыне, чтобы стряпать, убирать и ухаживать за ранеными).

Неожиданно послышался встревоженный гомон. Люди указывали вниз, на лагерь осаждающих. Мы с моей спутницей тоже воззрились с высоты башни и увидели многочисленные отряды, поспешно поднимающиеся вверх по склонам позади лагеря тал Кирте. Они разбивали шатры в тылу наших войск и разжигали костры; скоро позиции тал Кирте оказались в их кольце.

— Предали! — прорычал, приблизившись, командир афинской стражи и плюнул нам под ноги.

Нас схватили, связали и бросили на колени.

Из разговоров эллинов мы поняли, что меняли диспозицию отряды Боргеса и Садука. Надо отдать им должное: они не только прознали о сговоре между Элевтерой и Тесеем, но и под покровом темноты перебросили с дамбы десять тысяч бойцов, ухитрившись сохранить это в тайне. Тем самым они лишили афинян какой-либо возможности покинуть город.

Скифы демонстративно разжигали один сторожевой костёр за другим, и те из них, которые успели за время осады поднахвататься эллинских слов, громогласно насмехались над защитниками:

— Эй, наверху, пишите завещания!

— И оставляйте всё нам: других наследничков у вас не останется!

— К утру мы закончим насыпь!

— Ох и позабавимся мы с вашими жёнами!

— Старики да мальчишки, что прячутся на острове, умирать будут долго! А с девчонками да женщинами мы сначала потешимся!

Всю ночь скифы расписывали осаждённым плачевную судьбу, которая ждёт их и их близких, пойманных в ловушку на острове. Что же до меня и моей спутницы, то нас, обезоружив, бросили в башенный каземат, откуда не выпускали даже по нужде. Похоже, с началом утренней битвы афиняне собирались перерезать нам глотки.

Когда я спросила, не могу ли передать весточку Дамону, караульный рассмеялся мне в лицо.

Но за час до рассвета Дамон явился сам, с водой и корочкой хлеба. Ему удалось убедить командиров в том, что мы не шпионы, а такие же жертвы хитрости Боргеса, как и афиняне. В конечном счёте нам вернули оружие и разрешили снова облачиться в доспехи. Сам Дамон был уже в латах. Он сообщил нам, что в течение ближайшего часа защитники предпримут свой рывок с холма.

Поведёт эллинов в бой сам Тесей. Дамон видел его и описал нам. Сломанная рука царя была заключена в лубок и привязана к груди ремешками из бычьей кожи, а полущит из обитого бронзой дуба приклепали к царскому нагруднику. Макушку, волосы с которой срезало секирой Элевтеры, забинтовали, но, как передал Дамон, помимо этой, у Тесея имелось ещё четыре десятка ран: перелом стопы, разрыв в паху, сломанная челюсть... Ночью, когда царь обходил людей, при его появлении вставали даже тяжелораненые. По словам Дамона выходило, что вооружатся и пойдут на прорыв все без исключения, даже увечные калеки. Кто сможет ковылять, будет ковылять, кому придётся ползти — поползёт. Мальчики и женщины надевали латы павших мужей и отцов, чтобы пойти в бой вместо них.

Нельзя было не восхищаться этими людьми. Будучи по происхождению и воспитанию не воинами, а ремесленниками или торговцами, они тем не менее демонстрировали удивительную стойкость и силу духа. Дамон поведал нам, что из цитадели удалось выбраться нескольким гонцам с просьбами о подмоге. В афинский лагерь на Ардетте послали шестерых, на Парнет — пятерых в надежде на то, что доберётся хотя бы один. Скороходы поспешили к Фивам и Истму, но прежде всего — к Марафону и Фалерону, где, вытащенные на берег, лежали рыбацкие лодки, предназначавшиеся для эвакуации. Теперь гонцам предстояло переправиться на этих судёнышках на ещё не захваченные противником острова Саламин и Эгину, дабы призвать помощь и оттуда.

Когда Дамон рассказывал нам всё это, в башне произошла смена караула. Начальником стражи оказался побывавший у нас в Амазонии Филипп, весёлый, беззаботный малый по прозвищу Услада Лона. Будучи, как всегда, бодр духом, он поведал, что кузнецам цитадели, до сих пор работавшим только с железом и бронзой, этой ночью довелось поработать с более благородным металлом. С золотом.

Как сообщил Филипп, Тесей переплавлял в слитки все имевшиеся в крепости украшения и вручал по слитку каждому гонцу. Всем, кто придёт на помощь, обещалась щедрая плата.

Впрочем, судя по тому, как переглянулся этот малый с Дамоном, ни тот, ни другой особых надежд на это не возлагали.

Потом мой возлюбленный повернулся к Барахлу и сказал, что сумеет вывести девчонку из города, даже если командование прикажет задержать посланницу, то есть меня. Мою юную помощницу это предложение возмутило: она наотрез отказалась расставаться со мной.

— Ну вот, ещё одна героиня, — проворчал Дамон.

Филипп разрешил нам выйти к парапету и взглянуть на поле грядущего боя, но из-за густого тумана рассмотреть ничего не удалось. Снизу доносился лишь гул огромного воинского стана, пробуждавшегося и вооружавшегося для битвы.

— Как думаешь, чем всё это кончится? — спросила я Дамона.

— Я предпочитаю об этом не думать, — ответил он.

— Надеюсь, ты умрёшь, — заявила ему Барахлошка с суровым презрением.

Дамон без малейшей обиды повернулся к ней, провёл ладонью по её кудрям и с грустной усмешкой сказал:

— Мне кажется, моя дорогая, что твоя надежда может сбыться в самое ближайшее время.

Книга одиннадцатая

БИТВА

Глава 32

БИТВА, УТРО

РАССКАЗ ДАМОНА

Афинские отряды собрались на вершине за два часа до рассвета. План состоял в том, чтобы атаковать всеми имеющимися в распоряжении силами — с намерением не отбить у противника какую-либо территорию или захватить новые позиции, но лишь, не считаясь с потерями, проложить себе путь сквозь вражеские ряды к проливу и Эвбее. О дальнейшем оставалось только гадать. Удастся ли нам хотя бы добраться до насыпи, не говоря уж о том, чтобы разрушить её? Не окажемся ли мы просто-напросто поглощёнными безбрежным вражеским морем? Такого рода вопросы возникали почти у каждого, хотя никто не решался задавать их вслух.

Воины, ёжившиеся в своих доспехах в предрассветной прохладе, готовились к грядущему испытанию, исходом которого должна была стать победа или гибель, не только для них самих или их жён и детей, но и для их города, их родины, их богов.

Тесей обходил войска, стараясь внушить людям мужество. Заняв место рядом с Элиасом напротив крепостных ворот, я всматривался в лица соотечественников. Все они, плотники и каменщики, виноградари, лавочники и ткачи, стали солдатами. Они помогали друг другу прилаживать и подгонять доспехи, подвязывали поножи, передавали по цепочке точила для клинков, они мочились в строю и сморкались на камни. Сам тот факт, что все до единого оказались облачёнными в латы, свидетельствовал о масштабах наших потерь. Доспехов хватило даже на увечных, но зато и раненых в строю было столько, что нас впору бы назвать войском инвалидов.

Тесей, переходя от отряда к отряду, уверял бойцов в том, что гонцы добрались до наших соотечественников на Гиметте и Ликабетте, откуда непременно поспеет помощь. Точно так же, спеша нам на выручку, вооружаются наши братья на Ардетте. Горные вожди уже ведут к проливу свои отряды, а союзники из двенадцати городов заверили, что на сей раз сдержат свои обещания. С другой стороны, амазонки и скифы полностью утратили взаимное доверие: царь сам, через посланников, вступал в переговоры с ведущими вождями противника и знает, что друг к другу они относятся ничуть не лучше, чем к нам. Туман и сумрак нам на руку, да и все знамения предвещают удачу. Доверьтесь богам и ударьте изо всех сил!

С первой попытки нам так и не удалось спуститься по Трёмстам ступеням. Пешие отряды траллов и стримонов перекрыли лестницу, столпившись у её подножия в таком количестве, что сквозь их ряды не проскользнул бы и смазанный салом заяц. Кроме того, темнота отнюдь не была помехой для амазонской конницы: выпоенные кобыльим молоком и взрощенные при свете луны воительницы имели лошадей, обученных для ночного боя. Они действовали в ночи так же уверенно, как и при солнечном свете. Они налетели на нас во весь опор, швыряя горящие головешки. Я со своим братом и двумя дядьями находился в третьем ряду справа, в составе отряда под командованием Менесфея. Всего к прорыву на этом участке готовилась тысяча добровольцев, но выйти из ворот удалось менее чем двум сотням: напор вражеского огня и железа был таков, что ворота пришлось закрыть. Амазонки набросились на наш незащищённый правый фланг. Позади нас враги обрушили на створы захлопнувшихся перед их носами ворот град метательных копий.

Нам оставалось только сдвинуть шеренги, сомкнуть щиты и принять вражий натиск на себя. Оставив между верхней кромкой щита и шлемом лишь щель для обзора, я упёрся ногами в землю. Камни и свинцовые «жёлуди», выпущенные из пращей, со звоном отскакивали от бронзы доспехов. Большой пехотный щит слишком тяжёл, чтобы долго, да ещё под градом ударов, удерживать его с помощью лишь левой руки и плеча. Мне пришлось, опустившись на одно колено, другим подпереть щит изнутри. Рука моя судорожно сжимала ясеневое древко копья. До моего слуха доносился голос Элиаса, выкликавшего имена богов, и я, хотя это может показаться глупостью, решил: пока этот голос звучит, меня не убьют.

— Пригнись! — рявкнул кто-то, и в этот миг амазонки обрушились на нас.

Животные поддаются панике так же, как и люди, и выражается эта паника порой в той же форме. Я поскользнулся на лошадином дерьме, упал ничком и почувствовал, как звякнуло о бронзу у моего виска конское копыто. Ещё одна лошадь прошлась по моему щиту, а стало быть, и по моей вывернутой руке, зажатой с его внутренней стороны. Послышался треск: очередное копыто расщепило древко моего копья. Сверху, как из ушата, на меня пролилась конская моча. Перекатившись влево — это было необходимо, чтобы не сломалась рука, — я одновременно ткнул бронзовым остриём копья наугад, куда-то наверх. Наконечник во что-то воткнулся, но во что именно — видно не было: шлем съехал мне на физиономию, закрыв обзор. Удивительно, но даже в столь безвыходной ситуации меня не покидала надежда.

«Держись, — повторял я, помнится, себе. — Всё образуется! Всё будет хорошо!»

Хотя, конечно, ничего хорошего ждать не приходилось.

Как мне рассказали потом, те наши соотечественники, которые укрылись за воротами на вершине, бросив нас на верную гибель, были пристыжены за свою робость, причём не командирами (эти-то праздновали труса вместе с подчинёнными), а простым сапожником по прозвищу Зяблик. Само это прозвище говорит о том, сколь незначительным малым считали его до того дня. Скромный и неприметный в мирное время, в час испытания этот человек проявил себя мужественным патриотом и стяжал неувядаемую славу.

— Эй, граждане Афин! — закричал он. — Что это вы сбились тут, за дубовыми воротами, и дрожите, как овцы? Никак думаете, вам удастся здесь отсидеться? Наши братья гибнут, а вы поджали хвосты, ровно шелудивые псы!

Сапожник поднял копьё и устремился к воротам. Невероятно, но люди последовали за ним. Ворота со скрипом отворились, и горожане крича хлынули вниз, мигом заполнив пространство между воротами и нами, прикрыв наш тыл. Мы поднялись на ноги.

За долгое время осады мы уже привыкли к массовым столкновениям и приобрели опыт, позволяющий чувствовать и предугадывать их приливы и отливы. У обоих морей, и людского, и океана солёной воды, много общего. И то и другое волнуется; и у того и у другого случаются приливы и отливы; и то и другое переменчиво. Если вы толкаете первую шеренгу врага, она неизбежно надавливает на щиты второй. Воины второй шеренги уже не могут держать копья на плечах бойцов первого ряда, но, переложив их на свои щиты, сами, в свою очередь, передают напор на щиты третьей шеренги. Это ощущается всеми, и нападающими и обороняющимися. Атакующие испытывают воодушевление, тогда как обороняющиеся теряют сплочённость — особенно после того, как и третья шеренга начинает тесниться назад под общим напором. Монолитный строй становится рыхлым, и войско, если не переломить ситуацию, способно обратиться в толпу. Со стороны врагов доносятся проклятия и испуганные возгласы, а атакующие преисполняются уверенности в себе. Они забывают о страхе и рвутся вперёд в восторге и упоении.

— Они отступают! Вперёд, друзья! Дожмём их! Вперёд!

Так и получилось, что под натиском наших рядов противник смешался и дрогнул, а когда Тесей пробрался вперёд и встал во главе нашей колонны, мы погнали врага вниз по склону. Мы наваливались всей массой, так что отдельный человек даже не видел, что происходит, и слышал лишь крики своих товарищей. Впереди находился Эннеапилон, Девять Врат у подножия Акрополя.

— Нажмём, друзья! Вперёд! Ещё чуть-чуть! Вперёд!

Тут на руку нам сыграл просчёт вражеского командования. Стоило противнику, захватив комплекс ворот и Полукольцо, оставить там всё в целости и сохранности, враги могли бы — как делали это раньше мы — встретить нас на линии укреплений и наш натиск был бы остановлен. Никакая фаланга не потеснит стену.

Однако варвары, в своей ненависти ко всему эллинскому и афинскому, сжигаемые желанием уничтожить нас и стереть с лица земли саму память о нашем городе, постарались разрушить все укрепления, до каких только могли добраться. В результате плотная масса наших воинов перевалила через остатки укреплений и хлынула к бывшей рыночной площади.

Здесь нам снова улыбнулась удача. Снаружи Девяти Врат имеется несколько колодцев. До осады они питали фонтаны во внутренних дворах частных домов. Сначала амазонки уничтожили эти колодцы вместе с домами, но потом колодцы пришлось восстановить: воительницам требовалось брать откуда-то воду, чтобы поить своих коней. Однако эти колодцы располагались так близко под нашими укреплениями, что враг, стремившийся к воде, вынужденно попадал под обстрел афинян. Люди башен, чтобы защитить от наших стрел своих бойцов, страдающих от жажды, соорудили каменные акведуки, которые закрыли кожухами и навесами. Как раз туда-то и отгонял теперь врага Тесей.

Когда плотный строй нашей пехоты вытеснил фракийцев, скифов и гетов вниз, они неожиданно обнаружили, что у них в тылу находятся каналы, водоводы, заборы и галереи. Это окончательно расстроило их уже дрогнувшие боевые порядки, и началась резня. В кои-то веки приливной волной была волна афинян.

Даже в гуще свалки, где дерутся почти вслепую, солдат чувствует, где у врага слабое место. Не самые стойкие подразделения называют «трогалион», то есть «сласти», в том смысле, что в бою воин стремится добраться до них с таким азартом, с каким ребёнок тянется к сладкому.

Шутки шутками, но фракийцы и геты, превосходные всадники, были никудышными пехотинцами. Многим пришлось сражаться пешими из-за того, что их кони пали от голода. По их понятиям, пехотинцы не были настоящими воинами и не заслуживали ничего, кроме презрения. Они стыдились своего положения, и именно это превращало их в «сласти».

Тесей, естественно, направил наш основной удар по самым слабым местам неприятеля. Враг пятился, а мы неуклонно наступали. Некоторое время — полагаю, примерно такое, какое требуется, чтобы досчитать до пятисот, — инициатива находилась в наших руках, и мы, пожалуй, имели шанс одержать победу. В данных обстоятельствах пресловутое упорство афинского простонародья, то самое, которое командиры считали «ослиным упрямством» и высокомерно поносили, обернулось не недостатком, а источником их силы. Клянусь богами, эти неотёсанные мужланы научились драться! Длительная осада, с успехами и неудачами, вылазками и отступлениями, с чередованием воодушевления и ужаса, приучила их не слишком поддаваться ни первому, ни второму. Даже если кто-то робел, его робость уже не заражала всех остальных, а это, в свою очередь, помогало малодушному совладать со своим страхом. Теперь наши афиняне понимали: один и тот же человек может струсить утром и проявить героизм после полудня. Надо отдать им должное: то были по-настоящему крепкие и стойкие люди. Более стойкие, чем скифы, геты и даже амазонки, при всей их доблести, удали и варварском блеске.

Отряд под началом Менесфея, в котором состоял я, прошёл весь путь до Девяти Врат, прорвался за них и вышел на равнину под холмом Ареса, развивая наступление на север, в сторону Некрополя и Сенного рынка. Отряды Тесея бились справа от нас, среди колодцев и акведуков, в то время как Ликос, Петей и спартанец Амомфарет со своими людьми сражались ещё правее, у самого подножия холма. В общей сложности наши силы составляли четыре тысячи человек, тогда как противостояли нам почти пятьдесят тысяч: скифы, фракийцы, тавры, кавказцы, меоты, армяне, каппадокийцы, иссидоны, рифейцы и колхи. Этих степняков, прирождённых всадников, вынужденных сражаться пешими, поддерживали отряды настоящих пехотинцев — ликийцев, мезов, фригийцев и дарданов. Они блокировали подступы к холму Акрополь с севера, откуда, как мы узнали потом, три тысячи наших соотечественников из Ардеттской крепости безуспешно пытались прорваться нам на подмогу.

Прямо над нами, на вершине холма Ареса, утвердились амазонки, и оттуда на нас обрушивался дождь стрел. Люди с обеих сторон валились, как ячмень под косой. Воительницы обстреливали нас со столь близкого расстояния, что я, подняв глаза, мог разглядеть раскраску их лиц. Нам оставалось лишь прикрываться щитами да взывать к небесам, обещая им за спасение всё, что только могло прийти в голову. Шум битвы оглушал. Боевые кличи амазонок смешивались с воплями умирающих, превращая мир вокруг нас в ужасающую, безумную какофонию.

Однако, похоже, в этом кромешном столпотворении какой-то бог принял сторону Афин, ибо смертоносный амазонский шквал обрушился не только на первые ряды нашего войска, но и на противостоящую нам тесную толпу фракийцев и скифов. Досталось и им и нам, но, видимо, наша воля к победе была сильнее, ибо они дрогнули, а Тесей с Менесфеем не преминули этим воспользоваться.

Теперь мы вырвались на бывшую рыночную площадь, на то самое ристалище, где всего шесть дней назад состоялся поединок Тесея и Элевтеры. Что там творилась за давка, невозможно описать словами. Площадь была забита людьми, в большинстве своём вымотанными настолько, что у них уже не оставалось сил по-настоящему наносить или отражать удары. Зачастую обессиленный человек просто падал на врага и валил его наземь весом своего тела.

Копьё в такой толчее совершенно бесполезно, а наилучшим оружием является короткий меч. Причём вовсе не требуется с силой загонять его в тело противника по самую рукоять: просто ткни, и пусть твой недруг истечёт кровью. Что же до копий и длинных мечей, то такое оружие больше годится не для настоящей войны, а для поединков между героями да для кабаньей охоты.

Нас всегда учили тому, что в отличие от дротика и секиры щит есть оружие защитное, то есть предназначенное исключительно для обороны. Опыт, однако, заставил нас усвоить иное. Когда руки от усталости наливаются свинцом и ты уже не в состоянии рубить и колоть, наваливайся на врага щитом. Толкай его, бей нижней кромкой щита по ногам или верхней по лицу. Расплющи ему кости стопы, сломай ему челюсть! Переломи ему руку, в которой он держит копьё. Не можешь двигаться — падай прямо на него. Кстати, забывай: у тебя есть не только руки, но и ноги. Пинок по голени или по колену. Если тебя притиснули к нему вплотную, бодни его так, чтобы его нос размазался по физиономии, а заодно двинь коленом туда, где болтается его стручок. Когда этот малый грохнется, ткни его мечом или ножом, но только разок. С него хватит, а тебе нельзя терять времени. Главное — не отбиться от своих и не покинуть строя. Если выйдет так, что ты столкнёшься с врагом в одиночку, не корчи из себя героя, а кликни подмогу. Уж вдвоём-то одного вы точно одолеете. Ну а вздумает враг бежать, скатертью дорога. Радуйся удаче, благодари богов. Случись тебе самому оказаться в невыгодном положении — тоже, если сможешь, уноси ноги.

Дрались мы славно, и я не скажу, чтобы нам не везло. Но к восходу солнца враги стали одолевать. Их, к сожалению, оказалось слишком много.

Четыре раза отряды Тесея и Ликоса прорывались сквозь вражеские позиции, но стоило им изготовиться для последнего рывка к дамбе, как амазонская конница вынуждала их к отступлению. Правда, и врагу было нелегко: их истощённые лошади выдыхались очень быстро. Воительницам приходилось менять их так часто, что по-настоящему участвовать в сражении могли лишь всадницы, имевшие не менее десяти лошадей.

С рыночной площади я видел, как ученицы подавали с холма Ареса сменных животных и уводили наверх выдохшихся. Да, они тоже были на пределе, но, в отличие от нас, ещё имели резервы.

Мы отступили к Девяти Вратам, где на нас обрушились лучшие воительницы. Я увидел скакавшую во главе отряда Элевтеру, за которой, каждая со своими подручными, мчались Скайлея, Стратоника, Алкиппа и Главка Сероглазая. Под их напором мы откатились назад, пядь за пядью уступая противнику лишь недавно отбитое ценой огромных потерь пространство. Нас отбросили туда, откуда мы начали атаку.

Сотни людей сгрудились перед Первыми воротами. Они оставались запертыми, и стража не решалась их открывать, так что ради спасения нашим бойцам приходилось взбираться на стены по сброшенным сверху верёвкам или спущенным древкам длинных копий. Враги, со своей стороны, атаковали ворота в таком количестве и с таким ожесточением, что им впору было вскарабкаться на них по телам собственных павших.

В конце концов волна тавров, скифов и рифейцев перехлестнула первый рубеж укреплений, и мы отступили к расположенным по зигзагу второму, третьему, четвёртому, пятому и шестому... Лучники, афиняне и критяне, осыпали врага стрелами, отходили выше, перегруппировывались и начинали стрелять снова.

Перед Седьмыми вратами находилась терраса, посвящённая Афродите Пандемос, где накануне Антестерия собираются хоры. Два десятка амазонских лошадей под командованием Эньо Воинственной добрались до этой площадки и устремились в ворота, забрасывая нас камнями из пращей. Наши лучники не могли стрелять в ответ с той же частотой, ибо под обстрел неминуемо попали бы их карабкающиеся на стены соотечественники, и я в том числе.

Амазонки закидывали на стены крючья и подтягивались на верёвках. Сорок амазонок заполнили внутренний двор и скопом навалились на ворота. Створы трещали, внутренние засовы прогибались. Стрелы со звоном отскакивали от камня. Высота стены в этом месте составляла не более девяти локтей, так что, встав с ногами на седло и подпрыгнув, амазонка или скиф могли, подтянувшись на верёвке всего два-три раза, перевалить через гребень.

Я нашёл Элиаса, который собирал дюжину бойцов для защиты отрезка стены, подвергавшегося нападению оравы скифов Медной реки. Про эту братию недаром говорят так: «Если скиф не напился вусмерть, он не годится ни для войны, ни для совета». По слухам, эти варвары признают только те решения, которые приняли, будучи вдребезги пьяными. Так это или нет, но в драку они и вправду лезут, налакавшись неразбавленного вина, которое не только притупляет страх, но и делает их нечувствительными к боли.

Нам с братом довелось схватиться с одним таким малым, карабкавшимся вверх по стене. На башке его красовался неошкуренный бычий череп с рогами, лицо прикрывала кольчужная сетка с прорезями для глаз, из-под которой торчала засаленная борода. Этот парень, весивший, надо думать, больше, чем мы с Элиасом, вместе взятые, взбирался с кошачьей ловкостью, ухитряясь нащупывать своими заскорузлыми пальцами и носками сшитых из медвежьей шкуры сапог малейшие щели и трещины между камнями.

Когда он добрался до гребня, я обеими руками вогнал в его брюхо копьё в пять с половиной локтей длиной и всем телом навалился на древко, чтобы проткнуть варвара насквозь, в то время как мой брат отсёк зверюге правую руку. И что же? Это чудище, с одной рукой и с копьём в пузе, перевалило через гребень, сметая с дороги и меня и Элиаса. Я покатился по проходившей вдоль зубчатого парапета галерее.

Брат от толчка упал на колени, но всё же с размаху нанёс своей секирой второй удар и рассёк скифу ногу ниже колена. Скиф, как подрубленный дуб, рухнул на галерею бородой вниз и — вы только вообразите себе это! — уцелевшей рукой, словно клещами, схватил Элиаса за горло. Напоминаю, всё это он проделывал с наконечником моего копья в кишках.

Я с силой дёрнул древко на себя, вырвав пластину доспехов, пояс из бычьей кожи и большую часть скифских внутренностей, однако проклятый дикарь с рёвом ткнул меня в промежность кровоточащим обрубком руки и успокоился лишь после того, как Элиас перерубил ему шейный хрящ.

Поскольку за этим титаном карабкались ещё два десятка его пьяных товарищей, нам пришлось отступить. Чтобы сбить их со стены, наши пустили в ход баллисты.

Тесей с полусотней бойцов занял позицию перед Восьмыми вратами. Правда, учитывая, что левая, сломанная рука нашего царя была прибинтована лубком к боку, а поверх неё висел полущит, он не мог сражаться в полную силу. Когда Элевтера и Стратоника обрушились на Тесея вдвоём, он очень скоро был сбит с ног. К счастью, наши бойцы под градом камней и стрел подхватили его на руки и утащили за ворота.

Мы с братом пробежали последние сто ступенек к вершине. Кругом каждый афинянин тащил другого, раненого или покалеченного. Вся мостовая стала липкой от крови. Последние, верхние ворота крепости зевнули, поглотили нас и с лязгом захлопнулись. Сорок человек подпёрли плечами тяжёлую поперечину, чтобы запереть их изнутри. Мы находились на вершине. Во внутреннем дворе цитадели в беспорядке столпились последние защитники Афин.

Неожиданно я увидел Селену и увязавшуюся за ней к нам девчушку со смешным прозвищем Барахло. Обе были в доспехах. Сюда же привели их лошадей, и начальник стражи приказал приоткрыть ещё не запертые ворота.

Как ни странно, амазонок отпускали. Что же случилось?

Я попытался протолкаться к Селене, но толпа была слишком тесной, так что она не увидела меня и среди всего этого шума не расслышала моих криков. Я прорывался к ней из последних сил, ибо она казалась мне совершенно обезумевшей, как будто от горя или от ужаса. Её конь, Рассвет, брыкаясь и вставая на дыбы, пытался вырваться из рук выводившего его на двор конюха.

Поначалу я приписал поведение животного неловкости конюха-мальчишки, не знавшего подхода к амазонскому скакуну, но потом увидел на поводьях руку Селены. Конь бил копытами и щёлкал зубами, как мог бы вести себя лишь в одном случае: если его хозяйка лишилась гиппеи.

На моих глазах Селена ударила скакуна — крайность, принудить к которой её могло только отчаяние. Вскочив в седло, она натянула удила, намеренно причиняя коню боль, подобно тому как капитан корабля пускает в ход плеть, чтобы дать понять склонной к мятежу команде, кто хозяин на борту; потом сильно ударила животное пятками и направила его за ворота. Барахлошка последовала за ней.

Ворота с грохотом затворились, поперечину водрузили на место, задвинули двойные засовы. Афиняне, беспорядочно толпившиеся на дворе, начали формироваться в отряды, выстраиваясь по обе стороны площадки. И тут на свободное пространство верхом на Хлебокраде выехала облачённая в доспехи Антиопа.

Глава 33

ВООРУЖЕНИЕ АНТИОПЫ

Как это получилось и что тому предшествовало, я тогда не знал, и моё нынешнее описание основывается на разрозненных показаниях очевидцев, каждый из которых, опять же, не был свидетелем всей картины. То, что я рассказываю вам, собрано мною из обрывочных сведений на манер мозаики.

Я уже говорил, что, хотя Антиопа ежедневно обходила крепость, она никогда не выносила на стены Ипполита и, в отличие от прочих осаждённых, никогда не смотрела вниз, на ход сражения. Все остальные толклись на стенах день и ночь, ибо жаждали узнать последние новости о ходе битвы: неизвестность мучила людей больше, чем самые трагические известия. Многие дневали и ночевали на стенах, поставив там палатки, и не покидали их даже для сна или еды.

Антиопа же упорно не показывалась на людях, за исключением двух случаев: её обращения к соотечественницам с ворот и её поездки в лагерь амазонок, дабы уговорить их снять осаду. Если она и выходила на стены подышать воздухом, то лишь под покровом тьмы или во время затишья, но при этом никогда не бросала взгляда вниз.

Однако, даже не желая смотреть на происходящее, она не могла не слышать доносившихся с поля боя криков, торжествующих или горестных, и звуки эти действовали на неё ужасающим образом. Что и не удивительно: ведь всякий из них мог означать гибель кого-то из её новых друзей или, напротив, старых подруг.

Мне довелось находиться в крепости во время штурма, и я знаю, что в такие моменты всё внутреннее пространство цитадели заполняется немыслимыми звуками. Вы находитесь словно бы внутри огромного каменного колокола, и всякий шум здесь значительно усиливается. Кроме того, эти звуки многократно отражаются от стен и производят настоящую неразбериху. Шум вроде бы доносится со стороны ворот, и люди, похватав оружие, несутся туда сломя голову, а оказывается, ворот даже не открывали: схватка идёт в нескольких стадиях ниже по склону.

Вероятно, тем последним утром шум сражения был таков, что Антиопа просто не смогла оставаться у себя и поднялась на башню.

Я знаю об этом, ибо многие видели её, а иные и окликали. Все сходятся на том, что лицо её осталось бесстрастным и зрелище кровавого побоища остановило на себе её взгляд разве что на миг. Почти сразу же она повернулась и спустилась в свои покои.

Как раз в то самое время Селена вместе со своей подручной Барахлошкой содержалась под стражей. Надзирал за ней наш приятель Услада Лона. Неожиданно к нему подошёл посланец Антиопы и велел, чтобы лошадь Селены оседлали и вывели во двор. Саму девушку начальнику стражи надлежало лично проводить к царице.

Филипп, как признался потом он сам, повиновался с такой поспешностью, что Селена лишь опоясалась мечом, латы же и шлем он и его помощник потащили за ней через двор перед храмом Победы, забитый в то время кухонными котлами и подстилками для раненых. Слуга, стоявший у дверей Антиопы, препроводил прибывших в царскую оружейную.

— Ты знаешь эту конуру, Дамон, — рассказывал мне потом Филипп, — там тесно, как в утиной заднице. Места только-только согнуть локоть, даром что там хранится царское оружие и оружие соратников. Оружейник Тесея открыл эту нору и запустил нас внутрь. Единственная лампа страшно чадила и едва разгоняла могильную темень. Воняло маслом, бронзой и потом. Войдя, мы обнаружили внутри саму царицу. Она стояла, поставив ногу на лавку перед стойками для копий. Волосы её были причёсаны и уложены так, как принято у амазонок перед битвой. Рядом, на полке, лежал начищенный шлем. Ноги и плечи Антиопы были обнажены, и при виде их я, признаюсь, вытаращился. Даже у Тесея боевых шрамов меньше. Когда мы вошли, Антиопа воззрилась на нас как командир, раздосадованный медлительностью своих подчинённых. К тому времени она уже надела бронзовые поножи и обулась в толстые кожаные сапоги. «Огнеупорные», как говорят её соотечественницы. Рядом, у стойки, дожидаясь руки оруженосца, который поможет их надеть, были сложены остальные доспехи. Мы с помощником стояли по обе стороны той амазонки, Селены, потому как не знали, с какой целью царица призвала её к себе и как к ней следует относиться: как к пленнице или как к гостье. Я почувствовал, что при виде готовившейся вооружиться царицы Селена вздрогнула. То, что Антиопа вознамерилась принять участие в сражении, было очевидно. Но на чьей стороне? «Оставьте меня! — велела Антиопа. — Уйдите все, кроме Селены». Это было невозможно. «Не имею права, — возразил я, набравшись смелости. — Я не могу нарушить приказ нашего царя». Амазонка даже не глянула на меня. Несомненно, она призвала к себе эту воительницу, чтобы та вооружила её, ведь согласно варварским суевериям такое дело нельзя доверить случайному человеку. «Наш царь Тесей запретил тебе подвергаться опасности», — заявил я, призвав на помощь всю свою храбрость. Только теперь она повернулась ко мне и, встретившись со мной взглядом, сказала: «Если ты, командир, любишь свою родину, собери всех, кого можно, и пусть они построятся во дворе крепости».

— Поверишь ли ты мне, Дамон, — с удивлением повествовал Филипп, — но я просто не мог её ослушаться! Её воля была настолько сильна, что я с поклоном удалился, прежде чем успел сообразить, что делаю. «Подойди, Селена, — услышал я позади голос Антиопы, обратившейся к соотечественнице на своём варварском наречии. — Облачить меня в латы для смертного боя позволено лишь тем, кто меня любит». У входа в арсенал, на лестничной площадке перед подъёмом, есть ниша, где мы с помощником задержались, обдумывая сложившееся положение. Вышло так, что в силу особенностей распространения звука внутри крепости разговор двух амазонок был в этой выемке слышен так же отчётливо, как если бы мы оставались в оружейной рядом с ними.

Итак, Антиопа велела девушке облачить её для боя.

Селена отказалась.

— И тут, Дамон, — рассказывал Филипп, — мне приходится лишь пожалеть о том, что я плохо выучил амазонскую тарабарщину. В дальнейшем эти женщины говорили друг с дружкой очень быстро и к тому же использовали словечки и выражения, понятные лишь в их узком кругу. Но всё же основную суть сказанного царицей я понял. Она заявила, что не намерена стоять и сложа руки смотреть на избиение невинных, — имея, надо полагать, в виду избиение афинских женщин и детей, которое неизбежно воспоследует за завершением строительства дамбы. Селена возразила ей. Суть этих возражений осталась для меня неясной. Могу лишь сказать, что Антиопа отвергла их. «Люди должны запомнить тал Кирте как воительниц, а не как мясников!» Вновь последовал спор, слишком страстный и торопливый, чтобы я мог вникнуть в подробности. Главный довод Антиопы, похоже, сводился к тому, что их народ всё равно погибнет и теперь главное — это погибнуть с честью, оставив по себе добрую память. Селена категорически отказывалась этому верить. «Послушай, что творится за стенами! — восклицала она. — Разве это не крики торжества, знаменующие победу?» — «Скорее вопли плакальщиц! — угрюмо возразила Антиопа и, помолчав, добавила: — Тал Кирте впали в безумие, и отвратить их от безрассудства может лишь одно: если я появлюсь перед ними в доспехах, с оружием и с явным намерением направить это оружие против них. Это разорвёт их сердца, как разрывает твоё, Селена». Антиопа привлекла девушку к себе, и они заговорили жарким шёпотом. Обе всхлипывали. Похоже, Селена, как и я, почувствовала: сейчас именно от неё зависит судьба обоих наших народов. Это бремя казалось ей непосильным. Она не хотела подчиняться, но отказаться у неё не хватило духу. «А теперь, подруга, — промолвила Антиопа, видимо выпрямившись и повернувшись к Селене так, чтобы было удобнее, — помоги мне надеть нагрудник, как ты делала это раньше. Сегодня я должна быть красивой».

Таков был рассказ Филиппа. Очевидно, что Антиопа приказала также облечь в боевую сбрую Хлебокрада и вывести его на межвратную площадь.

Это примечательное место представляет собой просторную площадку между двумя воротами. С обеих сторон её окаймляют галереи, откуда это пространство простреливается лучниками и метателями копий.

Как раз туда, ковыляя и спотыкаясь, отступили под натиском врагов Тесей и его соратники. Валясь с ног, добрался туда и я. Вымотанные до крайности, мы радовались недолгой передышке и готовились снова принять бой, когда, к своему изумлению, увидели облачённую в латы и восседающую на боевом скакуне Антиопу.

Конюх держал в поводу Хлебокрада, что, согласно повелению нашего монарха, являлось преступлением, каравшимся смертью. При виде Тесея паренёк побледнел от страха.

Да и самая внешность нашего царя сейчас способна была устрашить кого угодно. Гребень его шлема был срезан, и взору вместо плюмажа из конского волоса открывалась окровавленная макушка. Кровь забрызгала лицевую пластину. Щит, прикрывавший искалеченную руку и прикреплённый к панцирю бронзовыми обручами, почернел от спёкшейся крови и налипшей пыли. У царя не осталось ни копья, ни дротика, да и его прославленный меч сломался у самой рукояти. С обломка клинка тоже капала кровь. Правой рукой, пальцев которой не было видно из-под намотанной поверх бинтов кожаной повязки, Тесей потянулся к шлему, сдвинул его назад, открыв лицо, утёр с подбородка и губ смешанную с пылью слюну. Глаза его ввалились от усталости и туманились.

Он только сейчас увидел свою супругу верхом на коне, облачённом в боевую сбрую, и, разумеется, тут же понял, что это значит. Из его груди исторгся жуткий стон — стон человека, ощутившего страшное действие безжалостного механизма рока и сознающего, что он собственной рукой привёл в движение эту чудовищную машину.

Мне запомнилось лицо конюха, на котором проступило явное облегчение. Парнишка уразумел, что, будучи лишь орудием судьбы, он слишком ничтожен, чтобы навлечь на себя царский гнев. Очи нашего государя поднялись к небесам, обращаясь к тому, чья воля предопределила происходящее.

На верхних галереях двора теснились лучники и метатели копий, заворожённые зрелищем разворачивавшейся внизу драмы. Они смолкли, тогда как из-за ворот непрерывно доносился грохот и яростные вопли врагов, призывавших к уничтожению Афин и поголовному истреблению афинян.

Антиопа резко натянула поводья Хлебокрада. Тогда, в напряжении и усталости, я мало что замечал, хотя от человека зрячего не должно было укрыться одно немаловажное обстоятельство. Всё в поведении её рвущегося в бой коня указывало на несомненный факт: наша царица, соизволением небес, вновь обрела ту власть над лошадьми, которую амазонки именуют гиппеей и которой она так долго была лишена. Но взоры всех собравшихся на вершине Акрополя в тот решающий для Афин час были прикованы не к коню, а к ней самой.

На царице были кавалерийские поножи того типа, которые прикрывают голени лишь с наружной стороны, оставляя неприкрытой плоть, соприкасающуюся с конскими боками. Её бёдра защищали чешуйчатые набедренники, вокруг талии был семь раз обернут боевой пояс, грудь окована бронзовым нагрудником. Шкура из чёрной пантеры, та самая, которую она привезла из Амазонии, свисала на её левый бок, от латного ожерелья до бедра. На её поясе красовался «горит», амазонский колчан, ощетинившийся стрелами; к седлу был привешен чехол с составным, из рога и слоновой кости, луком, а за плечами — чехол с «пелекусом», двойной секирой. Три метательных копья дополняли её вооружение.

На Хлебокраде, помимо попоны из стёганого полотна, были железное оголовье, шейные пластины и нагрудник. Каждая чешуйка доспехов и коня и всадницы сверкала зеркальным блеском. Бронзовый шлем амазонки, сдвинутый сейчас на затылок, украшала гравировка. Гребня на нём не было, а прорези для глаз на личине, подобно бровям и ресницам, окружали кабаньи клыки. Никогда более — хотя мне довелось тридцать лет воевать и на суше и на море — я не лицезрел воина, который мог бы сравниться с Антиопой в грозном величии.

В этот момент два афинских пехотных отряда — если, конечно, кое-как собранное разношёрстное воинство можно было назвать отрядами, — ковыляя, выбрались из внутренних помещений во двор, готовые последовать за Антиопой на бой. Увидев Тесея в его окровавленной броне, бойцы застыли, не зная, чего и ждать.

Направившись через двор к амазонке, царь схватил узду её коня и встретился с нею взглядом. С того места, где я стоял, мне была видна лишь часть шеи Антиопы под назатыльником шлема, но зато я прекрасно разглядел искажённое душевной мукой лицо нашего царя и её возлюбленного супруга. Сердце моё сжалось, словно его стиснул беспощадный кулак, но по галереям и стенам при виде этой воплощавшей в себе последнюю надежду народа величественной воительницы прокатилось радостное возбуждение. Невозможно было представить контраст более разительный, нежели тот, что имел место между покрытым кровью и грязью царём и его блистательной, грозной, воинственной супругой.

Шум за воротами нарастал; мы же все замерли в ожидании: неужели владыка Афин удержит царицу от вступления в бой? И тут неожиданно в дальнем конце двора послышался детский плач: нянька доставила к матери маленького Ипполита. По знаку Антиопы ребёнка вынесли вперёд. Как мне кажется, появление сына сломило сопротивление Тесея.

Враги за воротами заорали ещё пуще. Царица что-то говорила, а царь возражал или соглашался, но мы этого всё равно не слышали. Всё заглушал рёв тысяч варварских глоток.

Антиопа жестом велела передать малыша ей. Тесей забрал сына у няньки, а Антиопа, приняв его из рук мужа, поместила мальчика перед собой, лицом к себе, спиной к гриве своего коня. Коснувшись живота, сердца и лба в ритуальном приветствии Аресу, амазонка потянулась за спину и извлекла двойную секиру. Она подняла два отточенных полумесяца на уровень лица, и губы её зашевелились, произнося гимн Аресу Мужеубийце:

Кровь к железу,

Железо к крови.

Смысл этого распева состоял в том, что воительница отрекается от надежды и выражает готовность расстаться с жизнью. Одним из лезвий секиры она сделала надрез на собственном языке. Ребёнок, заворожённо смотревший на мать, непроизвольно подражая ей, раздвинул губы, и рука царицы оставила такую же метку на языке младенца.

Я и другие соратники подошли к нашему царю, чтобы занять место рядом с ним. Я стоял к амазонке достаточно близко, чтобы видеть её сапоги и край попоны, выбивавшийся из-под нагрудника Хлебокрада.

Антиопа подняла сына.

— А сейчас, дитя, поцелуй маму, лицо которой ты видишь в последний раз.

Мальчик послушался. Я повернулся к Тесею и увидел, что глаза его омертвели. Антиопа вернула ему младенца.

Враги за воротами взревели неистовее, чем когда-либо прежде, и она, вложив свою секиру в чехол, движением правой руки надвинула на глаза личину шлема.

Тесей ещё мог остановить её. Он был царём, и стража ворот не открыла бы их без его дозволения. Но наш государь, всмотревшись в бронзовую маску, навеки скрывшую от него лицо возлюбленной, отступил в сторону.

Ворота со стоном отворились.

Глава 34

АГОНИЯ АНТИОПЫ

Братья, я не стану утомлять вас подробностями, ибо вы уже не раз слышали рассказы о событиях того дня. Их героями были ваши отцы и деды, а вам самим приходилось бывать и на местах ожесточённых сражений, и на могилах павших. Некоторым из вас довелось участвовать в том сражении, а многие, пусть и были тогда мальчишками, всё же обладали достаточным разумением, чтобы понять значение происходящего.

Но и самые юные из вас, тогда ещё не появившиеся на свет, слышали песни арфистов и присутствовали на обрядах в Амазонеуме и Доме Обетов. Все вы, надо думать, полагаете, будто прекрасно представляете себе все события того далёкого дня. И в частности, то, какое значение имело вмешательство в ход сражения одной-единственной амазонки. Поверьте мне, братья, вы ошибаетесь. Постичь это в полной мере дано лишь тому, кто видел всё собственными глазами.

Антиопа выступила из ворот на вершине ступеней. Наши баллисты расчистили для неё часть пути вниз, произведя массированный обстрел склона и израсходовав почти все запасы камней. Падая среди сохранившихся укреплений Эннеапилона, эти снаряды производили такой грохот, что засевшие там скифы и геты в ужасе бежали. Тавры, фракийцы и кавказцы, только что вопившие под воротами цитадели, бросились бежать вниз по склону, а самых упорных и стойких выбили с утёсов над Девятью Вратами подошедшие под прикрытием камнепада отряды афинской пехоты. Поле боя вновь опустело.

Враг, отступивший от цитадели, перестраивался за пределами развалин Эннеапилона, у подножия Акрополя. А вниз, по Трёмстам ступеням, спускалась Антиопа.

Первой из ворот выступила не она, но два афинских отряда под началом Менесфея и Стиха, прозванного Быком. Я шёл в наступление в составе первого. Враг отреагировал на наше появление презрительным смехом и глумливым свистом, однако атаковать не спешил. И тут Антиопа, ускорив движение своего коня, выехала вперёд.

Я видел рельефы на гробницах героев, росписи на стенах, амфорах и чашах: повсюду она изображена несущейся впереди войска бешеным галопом. На деле всё происходило совсем не так. Царица двигалась шагом. Она не назвала своего имени и титула, на что, памятуя её сан и происхождение, имела полное право; не воздела руку, давая сигнал к началу боя, не подняла с лица бронзовую, отделанную клыками вепря пластину, дабы все видели, с кем имеют дело. Она хранила гробовое молчание.

Позади неё из ворот медленно, словно загустевший мёд из кувшина, изливался поток афинян. Им было страшно.

Первая явившаяся из крепости шеренга остановилась спиной к спине, пропуская следовавших за ними. Те, в свою очередь, поступили так же: вопреки правильному порядку и приказам командиров задние ряды, сами того не желая, оказывались передними, а передние, напротив, всячески старались оказаться сзади. Но при этом по мере выхода людей из ворот фронт продвигался вперёд. А впереди линии фронта двигалась Антиопа.

Надо полагать, многие во вражеском стане принимали её за богиню. Тому способствовали великолепие её доспехов, необычайное благородство и величие всего облика царицы, а также тот факт, что по причине раннего часа на западном склоне ещё лежали глубокие тени и царица возникла из мрака в сиянии и блеске, словно дивное видение.

Знатнейшие воители Афин — Ликос и Петей, Биас и Телеф, Терей, Эвгенид, Феакс, Пилад и Демофон, Пирифой, фессалиец Пелей, критянин Триполем, спартанец Амомфарет и наконец сам Тесей — пропустили Антиопу первой. Она не призывала и не понуждала их к этому, однако её первенство было молчаливо принято и признано всеми: она выделялась среди прочих, как несравненный образец совершенства.

Царица сдвинула шлем назад, открыв лицо, и над полем прокатился гром восклицаний.

Существует феномен, характерный для всех массовых сборищ, будь то многолюдные армии, овечьи отары или птичьи стаи. В критической ситуации какой-либо порыв распространяется в толпе с поразительной скоростью, овладевая ею в считанные мгновения. Страх представляет собой немалую силу, побуждая в человеке неосознанное стремление оказаться как можно дальше от того, кого он боится. Если боец из первой шеренги отпрянет назад на полшага, тесня стоящего позади товарища, тот, поддавшись этому давлению и собственному страху, поступает так же. Это движение, а с ним и страх передаётся от передних рядов к задним, ускоряясь и усиливаясь. Таким образом, один дрогнувший боец способен лишить стойкости целое войско, а один шаг может повлечь за собой беспорядочное бегство.

Как раз это и произошло с врагом. Тогда как наши, пусть медленно и опасливо, двигались за своими командирами и Антиопой, первые ряды встретившей её густой толпы варваров непроизвольно отшатнулись, надавливая на задние и передавая им свой ужас. Варвары хоть и отважны, но суеверны: они боятся своих богов, но ещё более трепещут перед богами вражескими.

Величественный облик несравненной Антиопы заставил дикарей поверить, что они видят перед собой богиню — или, по меньшей мере, великую героиню, за плечами которой незримо присутствует божество.

Варварская масса начала пятиться, постепенно набирая такую инерцию, что даже те из стоявших в задних рядах, кто не потерял мужества, не могли ничего поделать и вынуждены были отползать под усиливавшимся напором своих ошеломлённых товарищей.

Антиопа двигалась вперёд.

Толпа перед ней теснилась назад.

Ещё шаг.

Ещё один.

Антиопа подняла правую руку, опустила на лицо бронзовую пластину и, не прерывая движения, извлекла из заплечного чехла секиру. Афиняне торжествующе взревели и подались вперёд. А враг, напротив, отпрянул.

О том, кто именно первым пал от руки Антиопы, рассказывают по-разному. Многие называют Гарпала, вождя рифейских кавказцев, ходившего в медвежьей шкуре, за что люди прозвали его Медведем. Его отец Тифей утверждал, будто ведёт свой род от самого Борея, северного ветра. Гарпал вырвался вперёд из рядов вражьего воинства, желая стяжать славу того, кто первый дерзнул вступить в бой с несравненной Антиопой, — и свалился с коня, на всём скаку налетев на её копьё. Наконечник угодил ему под правый сосок, пробил грудную клетку и вышел под лопаткой. Герой рухнул в пыль, истекая кровью.

Следующим отважившимся встать на пути Антиопы стал Аморг, владыка всей Карии к югу от Меандра. Самонадеянность этого вождя была столь велика, что он устремился навстречу воительнице пешим, при поддержке своего родича Аримапаха, вождя мариандинов Мизии. Оружием этим двоим служили бичи и арканы, с помощью которых они у себя родине ловили и валили с ног диких быков, а здесь рассчитывали выбить из седла амазонку. В том, что, навалившись на Антиопу вдвоём, они её одолеют, высокомерные варвары не сомневались.

Аморг пал первым: Антиопа всадила стрелу в прорезь для глаз его шлема с такой силой, что (об этом впоследствии рассказывали люди, обряжавшие своего вождя для погребения) наконечник прошил насквозь череп и бронзовый назатыльник шлема и вышел наружу на две пяди. Аморг рухнул на землю, словно колонна, с оглушительным звоном бронзовых доспехов. Его родич Аримапах ухитрился накинуть петлю на шею Хлебокрада и попытался опрокинуть его, но Антиопа развернула коня так стремительно и с такой ловкостью, что варвар запутался в собственном аркане. Сбив его с ног, воительница протащила тело по камням.

Поэты рассказывают, что следующими Антиопа умертвила близнецов Агенора и Герионта, вождей ликийских кочевников, что пасут свои стада на равнинах от Сименса до Скамандра. Огромного роста братья сражались рогатинами для кабаньей охоты, причём, по рассказам очевидцев, обращались с этим оружием с такой лёгкостью, с какой иные орудуют охотничьим ножом. Они преградили царице путь на пешеходном мосту у Пандиона, усыпальницы героев.

Первого из них она свалила броском секиры, угодившей противнику в живот. Пробив его панцирь и разрубив пояс, Антиопа выпустила наружу кишки. Варвар, ещё живой, с яростным рёвом пошатнулся, но прежде, чем он успел упасть на землю, Антиопа соскочила с седла, выдернула «пелекус» из его рассечённого живота и одним взмахом снесла ему голову. В следующее мгновение она уже снова вскочила на коня и устремилась вперёд.

Второй брат, Герионт, сделал выпад рогатиной и поразил Хлебокрада в круп, вырвав из его тела кусок живой плоти.

Взбешённый конь развернулся и вышиб мозги врага копытами.

Следующим от руки Антиопы пал Мамон, сын вождя фракийских траллов — Садука. Этот безбородый юнец упросил отца взять его в поход, и теперь старый вождь пожалел о своей уступчивости: топор Антиопы оставил его без сына.

Она отправила в обитель мёртвых Элпенора и Гиганта, владетелей Колхиды, а когда на неё устремились Иксис, царь Макрона, и Отое, военный вождь скифов Медной реки, их постигла та же участь.

Следом за нею двигались четыре афинских отряда, полтысячи бойцов под водительством Стиха Быка, героя Пирифоя, сражавшегося с лубком на ноге, Телефа из Марафона и Феакса Элевсинского. Я наблюдал только начало того, о чём повествую, ибо в тот миг, когда Гарпал напоролся на копьё Антиопы, поле превратилось в настоящий ад.

Падение Гарпала явилось сигналом к началу сражения. Издав громкий клич, наши боевые порядки заколыхались, пришли в движение и вместе обрушились на противника. Мой отряд ударил на юг, к холму Муз, тогда как сама Антиопа двигалась на север, к холму Ареса и рыночной площади, где ей противостояли скифы, фракийцы и кавказцы. Амазонки на том направлении отсутствовали. Было ли это результатом сознательного решения Антиопы, надеявшейся добиться победы, не обагрив рук кровью соплеменниц, судить не берусь.

У башни, куда меня увлекло вместе с бойцами отрядов Менесфея и Петея, нам пришлось столкнуться с амазонками Фемискиры, Ликастеи и Титании. Враг был верхом, мы — пешие. Вдали, на левом фланге, я приметил Элевтеру, которой противостояли воины Ликоса, а также прославленных воительниц — Ипполиту, Скайлею, Стратонику, Алкиппу и Главку Сероглазую. Неужели они тоже избегали столкновения с бывшей царицей? Может быть, как и она, эти амазонки надеялись, что дело разрешится как-нибудь иначе и им не придётся выступить против Антиопы с оружием в руках? Однако отстраниться от того факта, что их бывшая сестра участвует в сражении, было невозможно. Всякий раз, когда её оружие сражало очередного варварского вождя или героя, крики ужаса и торжества проносились из конца в конец над всем заполненным народом полем (размер которого в самом широком месте составлял около двух тысяч локтей) и каждый из сражавшихся узнавал об очередной победе, одержанной грозной воительницей.

Антиопа одерживала победу за победой. Даже отделённые от неё двумя холмами, мы слышали радостные возгласы развивавших наступление афинян и горестные вопли сдававших позиции кавказцев и скифов.

Все, кому доводилось участвовать в многолюдном сражении, знают, с какой быстротой распространяются по полю боя известия. Стенания, вопли или ликующий рёв пехотинец воспринимает вместо приказов и повинуется этим сигналам, как волчья стая вою и рычанию вожака. Приливы и спады боевого духа отрядов можно объяснить не распоряжениями командиров (ибо кто может расслышать среди грохота битвы даже собственное имя?), но одной лишь этой причиной.

Наши бойцы оставили холм Муз, биться за который не имело смысла, и в едином порыве хлынули к холму Ареса и рыночной площади.

«Антиопа! Победа!» Мы чуяли её, как волки, и чуть ли не с волчьим воем мчались на её зов.

Перед нами зевом раскрывалась просторная улица. Теперь мы бились под Рыночным холмом, и не с амазонками, а с мужчинами из кочевых племён. Утро едва успело начаться, однако казалось, будто схватка длится уже целый день.

У южного входа на рынок находится скопление гробниц, возле которых мой отряд — бойцы Менесфея и две группы под водительством Петея — намертво сцепились с беспорядочной толпой тавров и рифейцев. Враг к тому времени уже усвоил, что, имея дело с фалангой, следует упорно удерживать захваченную позицию. И сейчас варвары отбивались со звериным ожесточением. Неприятель закрепился среди склепов, и выбить его оттуда не удавалось даже самыми яростными атаками. Можете вообразить себе, что это была за битва, в которой обе стороны обстреливали одна другую, используя в качестве прикрытия перевёрнутые могильные плиты! В ожесточении схватки и афиняне и варвары укрывались в самих гробницах, топча подошвами корзины с костями усопших, и нередко присоединялись к ним. Бои шли не за каждый дом, а за каждую гробницу.

В разгар этого сражения упавшая перемычка, не то дверная, не то оконная, раздробила мне стопу. Меня ослепила острая боль. Товарищ, имени которого я так и не узнал, оттащил меня за гробницу, сорвал с себя тунику и перевязал моё копыто. Это при том, что у него самого икра была пробита железным наконечником скифской стрелы.

— Ты слышишь, брат? — обратил он моё внимание на очередной шквал приветствий, связанных с новой победой Антиопы. — Всякий прилив сменяется отливом.

Процитировав поговорку, означавшую в его устах то, что вал варваров, едва не захлестнувший Акрополь, теперь откатывается, мой спаситель усадил меня, прислонив спиной к кладбищенской ограде, а сам устремился туда, где кипел бой.

Долго ли оставался я там, привалясь к ограде, сказать трудно. Кажется, сквозь пелену боли мне удалось увидеть Селену, сражавшуюся пешей. Потом сознание моё помутилось, и у меня сохранилось лишь смутное воспоминание о том, что какие-то два воина перенесли меня выше по склону. Наконец мне дали вина, и я пришёл в себя.

С того места, где меня оставили, была хорошо видна вымощенная камнем площадь севернее Некрополя, служившая в мирные дни местом сбора подёнщиков, ищущих работу. На моих глазах вождь Садук, жаждавший отомстить Антиопе за гибель сына и неистово метавшийся по полю боя в поисках царицы, обрёл предмет своей ненависти. Одновременно с тем я увидел Селену. Вместе с таскавшейся за ней повсюду Барахлошкой она, пешая, присоединилась к телохранителям, прикрывавшим фракийского вождя.

Напротив них развернулась афинская фаланга. Антиопа верхом выехала вперёд, чтобы ответить на вызов вождя траллов.

Тот устремился в лобовую атаку, намереваясь, как только они сшибутся, выбить из соперницы дух двуручной эдонейской булавой, но в последний момент то ли растерялся, то ли решил, что нашёл более удачный приём. Вместо того чтобы с размаху обрушить дубинку, Садук метнул её с тем расчётом, чтобы угодить в царицу тяжеленным набалдашником. Эта штуковина, попади она в цель, могла бы уложить на месте воительницу или размозжить голову коню, однако Антиопа, рассчитав полёт чудовищного снаряда, отскочила в сторону, так что орудие убийства лишь задело её бедро.

Впрочем, даже попадание вскользь выбило амазонку из седла, оставив её пешей и почти безоружной — если не считать секиры за спиной и короткого меча на поясе. С полсотни афинских пехотинцев, поддерживавших её наступление, разлетелись кто куда, как перепела, едва могучий фракиец, развернув коня, на полном скаку подхватил с земли свою смертоносную булаву и снова помчался на спешенную Антиопу.

Она стояла неподвижно и, лишь в последний момент уклонившись от удара, нанесённого правой рукой противника, левой возила свой клинок в грудь рослого, мускулистого вражеского коня. Впоследствии бойцы из похоронной команды рассказывали мне, что меч вошёл в плоть животного не по рукоять, а вместе с рукоятью, так что его было непросто найти, не говоря уж о том, чтобы извлечь.

Животное упало, придавив Садука, и выбраться из-под коня фракиец не успел. Антиопа секирой снесла ему голову.

Несколько афинских пехотинцев подвели к ней пойманного ими Хлебокрада. Антиопа вскочила в седло. Сбитый при падении шлем потерялся, и её голову покрывала лишь густая шапка спутанных, как у Горгоны, пыльных и потных волос. Обе руки царицы были по локоть в крови, кровь текла из разбитых губ. Зубы, и те почернели от спёкшейся крови.

Фракийцы, не выдержав этого ужасного зрелища, дрогнули, и афиняне устремились на них с азартом хищников. Наш торжествующий рёв могучим эхом прокатился между Акрополем и холмом Ареса. То был клич людей, поверивших в близкую победу.

Чаша весов склонилась на нашу сторону.

Но воительницы Амазонии ещё не сказали своего слова.

Первой из клубов дыма, поднимавшихся над руинами фонтана позади Элевсиниона, возникла Главка Сероглазая. Она находилась как раз ниже меня, так что я прекрасно видел, как эта женщина, вложив метательное копьё в копьеметалку, призвала богов стать свидетелями её славы. Выехав на площадь позади безоглядно рвавшейся вперёд Антиопы, она могла бы сто раз без помех поразить бывшую сестру ударом в спину, но гордая воительница не желала бесчестной победы. Остановив коня, она окликнула царицу и снова перешла на галоп, лишь убедившись, что та развернула коня и скачет ей навстречу.

Преимущество Антиопы заключалось в том, что она мчалась вниз по склону. Съезжаясь, они метнули свои копья, вдвое превосходящие обычные по длине. Обе, внимательно следя за полётом вражеского оружия, резко повернули коней, чтобы уйти от смертоносных наконечников. Случается, когда копьё бросают вверх по склону, оно как бы попадает на воздушную подушку. Кроме того, как нередко бывает в такой час, поднялся ветер. Эти два обстоятельства, наложившись одно на другое, повлияли на меткость броска Сероглазой. Антиопа припала к гриве Хлебокрада, и копьё соперницы, просвистев над её плечом, вонзилось в пень фигового дерева, расщепившись от силы удара.

Копьё Антиопы летело вниз по склону, а от ветра его прикрывал боковой отрог. Поэтому оно, словно его древко и наконечник превратились в некое смертоносное существо, устремилось точно туда, куда было нацелено.

Копьё пробило Сероглазку насквозь и вонзилось в плоть её скакуна, связав лошадь и всадницу навечно — в смерти. Пришпиленная к коню Главка не упала, но руки её, выпустив поводья, обвисли, а голова и шея под тяжестью шлема откинулись назад. Промчавшись по инерции несколько локтей, конь и всадница разом рухнули. Древко, соединившее их, переломилось, голова Сероглазки ударилась о камень, и под шлемом стала растекаться лужа крови.

Следующей царице бросила вызов Алкиппа. Антиопа выбила соперницу из седла ударом щита, вырвала у неё копьё и, перехватив это копьё обеими руками, пробила Алкиппе грудь.

Последовавшая за Алкиппой Бремуза была застрелена на скаку; Клония и Лисиппа пали под ударами секиры. Становилось очевидно, что сильнейшие из амазонок способны одолеть свою бывшую царицу лишь навалившись всем скопом, но этого не допускал свято чтимый ими кодекс чести равнин. Каждой воительнице надлежало сразиться с грозной соперницей один на один, взяв в союзницы лишь собственную отвагу.

Стратонике удалось ранить Антиопу. Выпущенная на скаку стрела пробила щит и нагрудник. Если бы стрела, как это бывает при выстрелах в упор, летела горизонтально, попадание оказалось бы роковым, но, ударив наискосок, она застряла между вторым и третьим рёбрами. Рана оказалась не столь уж глубокой, но сила толчка едва не сбросила Антиопу с седла. Точнее, сбросила, так что та завалилась набок и чуть не упала.

Однако в бешеном галопе Антиопа сумела удержаться за конскую гриву. Левой рукой, ибо в правой она сжимала лук и стрелы. Трудно представить себе, чтобы даже сам Геракл смог продолжить бой, получив такую рану. Антиопа же спустя мгновение снова сидела в седле. Не имея возможности извлечь застрявшую между рёбер стрелу, царица попросту обломила торчавшее древко.

У Стратоники, лицезревшей сей двойной подвиг, вырвался крик: она поняла всю безнадёжность своего положения.

Соперницы развернулись и снова понеслись навстречу друг другу. Это происходило на ровной площадке, в седловине между холмами Нимф и Ареса. Все дома там были снесены полностью, и лишь на месте лавки седельщика Эфориона сохранились жалкие остатки стен по пояс вышиной.

Обе соперницы устремились к этой преграде с противоположных сторон, причём каждая старалась использовать её в своих интересах. В данном случае Стратоника, кажется, переиграла Антиопу, ибо той пришлось перескакивать через стену, в то время как её противница неслась по ровной площадке. Обе выстрелили одновременно, но Антиопа промахнулась, а стрела Стратоники снова пробила щит, хотя на сей раз не достигла плоти.

Сразу после выстрела Стратоника домчалась до стены, которая никоим образом не должна была стать серьёзным препятствием для опытной всадницы, скакавшей на свежей лошади. Но... скакун Стратоники по непонятной причине зацепился за каменный барьер копытом. На ровной площадке он всё равно, даже на полном скаку, восстановил бы равновесие, но судьба распорядилась так, что под ноги ему подвернулся второй барьер — обвалившаяся перегородка между мастерской седельщика и жилыми комнатами его семьи. Конь рухнул наземь, а Стратоника, перелетев через него, ударилась шлемом о камень, сломав себе шею. Она умерла мгновенно.

Кого и в какой последовательности убила Антиопа потом? Я могу с уверенностью назвать Чертополох, Ксанфу Белокурую, Электру, Диоксиппу, Паралею и Антиброту.

С каждой следующей победой Антиопа демонстрировала всё большее презрение к мерам защиты и безопасности: похоже, ни полученные раны, ни даже сохранение собственной жизни нисколько её не волновали. Между тем она истекала кровью, не говоря уж о том, что, сражаясь без отдыха, рано или поздно воительница должна была пасть жертвой усталости, которая одолевает даже величайших героев. Становилось очевидным, что Антиопа вознамерилась превратить свою смерть в грандиозное и поучительное зрелище, которое, как она надеялась, разорвёт сердца тал Кирте. Однако пока складывалось впечатление, что её оберегает сама безрассудность её атак.

Амазонки, выходя на единоборство с Антиопой, полагали, что судьбу поединка должен решить единственный сокрушительный удар. Каждая из них порывалась нанести его, но в результате оказывалась сражённой сама. Это повторялось раз за разом; казалось, Антиопа способна перебить поодиночке всё неприятельское воинство.

Впрочем, во главе этого воинства стояла могучая Элевтера, которая пока на поединок не вышла. Время шло к середине утра. Основные силы амазонок вели бой в сотнях локтей от арены поединков, к юго-востоку от Афинского холма. Гарнизон Ардетта и отряды из цитадели снова захватили холм Муз, и теперь Тесей стремился оттеснить воительниц туда же, чтобы блокировать их там, не дав им возможности соединиться со скифами и фракийцами, связанными под холмом Ареса стычками с афинянами, последовавшими за Антиопой. За царём, во главе своих отрядов, следовали славные воители Биас и Демофон, герой Пелей Фессалийский, критянин Триптолем и спартанец Амомфарет. Правда, несмотря на всю отвагу афинян, всадницы Элевтеры могли бы пробиться сквозь их ряды или просто обогнуть Рыночный холм с запада и добраться до Антиопы оттуда. Могли — но ничего подобного не сделали.

Что удержало Элевтеру? Была ли тому причиной доблесть Тесеевых бойцов или надежда Элевтеры и Ипполиты на то, что одна из воительниц тал Кирте всё-таки сразит бывшую царицу? А может быть, их удерживал обыкновенный страх?

Всё возможно, однако внутреннее чутьё подсказывает мне иное. Полагаю, они не могли или не хотели поверить в перерождение Антиопы. Несмотря ни на что, предводительницы амазонок отказывались признавать тот непреложный факт, что лучшая из них сражается на стороне их врагов.

Как часто в то утро гонцы докладывали им о победах Антиопы? Не подлежит сомнению: Элевтеру и Ипполиту не раз и не два информировали об опустошении, производившемся в их рядах былой предводительницей. Однако, как стало известно потом, обе царицы упорно отсылали гонцов прочь.

Признать очевидное их вынудили крики, доносившиеся с поля боя. Вы все наверняка слышали рассказ о том, как последний гонец, прискакав к Элевтере со стороны Рыночного холма с донесениями о великих подвигах Антиопы, вскричал:

— Воистину, небеса сражаются на её стороне!

— В таком случае мы встретимся с ней в Тартаре, — сурово ответила Элевтера и послала за своим боевым скакуном, которого в это время одна из её подручных вывела из боя для передышки.

Вооружившись тремя метательными копьями, Элевтера воззвала к Гекате и Великой Матери, дабы они засвидетельствовали её правоту.

— О боги, — возгласила она, — если вы желаете торжества справедливости, придайте силу моей руке и меткость моему оку!

С этими словами она покинула ряды соплеменниц и, в обход Рыночного холма, помчалась на поиски Антиопы.

Где находился в этот момент Тесей? Выслушайте двадцать свидетелей, и вы услышите двадцать разных рассказов, однако здравый смысл и установленные впоследствии факты определяют его местоположение в рядах пехоты, удерживавшей седловину между холмом Ареса и Акрополем. Заметил ли он Элевтеру, мчавшуюся на север в окружении своих соратниц? Если сам и не заметил, то ему, несомненно, доложили об этом. Улучив момент, царь вышел из боя, поднялся на возвышенность, именуемую «Нос Портного», и оттуда подал сигнал Боргесу, предводителю скифов.

Интрига заключалась в том, что несколькими днями раньше Тесей вступил в переговоры с вождём племён Железных гор, предложив отдать скифам сокровища Акрополя, если они в указанный час покинут поле боя. Боргес предложение принял.

И вот этот час настал.

Но, как часто происходит на войне, любые договорённости легко забываются, стоит одному из участников сговора вообразить, что, нарушив слово, он получит больше. По разумению варвара, Тесей наверняка попридержал большую часть сокровищ, а поскольку Боргес надеялся на победу, он счёл глупостью уходить с выкупом, имея надежду завладеть всей афинской казной. Ответом на сигнал Тесея был град стрел. Варвары устремились в атаку, тесня афинян назад.

Тем временем на поле под Рыночным холмом, там, где сейчас высится храм Амазонок, появилась, выкликая имя Антиопы, Элевтера. О провалившейся затее Тесея ни она, ни её сподвижницы не знали, однако приведённые ею отряды вынудили наших бойцов к беспорядочному отступлению. Доставшиеся нам столь страшной ценой рынок и Некрополь снова оказались в руках врага.

Обстановка на тот момент сложилась следующая. К югу и востоку от Акрополя торжествовали амазонки и скифы. Тесей отступал под напором амазонок Ипполиты из племени Ликастея, которые действовали при поддержке Боргеса и скифов Железных гор. К северу, где под Рыночным холмом и холмом Нимф простирались Некрополь и рыночная площадь, амазонки, фракийцы и кавказцы сражались с афинянами под началом Ликоса и Менесфея, Пирифоя и Стиха по прозвищу Бык.

Там же находилась Антиопа.

И туда явилась Элевтера.

Они изготовились к поединку на отроге Рыночного холма, причём каждая старалась занять начальную позицию выше по склону, чем её соперница.

Антиопа к тому времени уже получила два десятка ранений, между её рёбер застрял железный наконечник стрелы, и ей, при всём желании скрыть свою слабость, при маневрировании на склоне приходилось щадить свой правый бок. Это не укрылось от Элевтеры. Чтобы вынудить соперницу метать копьё из неудобного для неё положения, она заняла левую часть поля. Антиопа, однако, убрала копьё в чехол и взялась за лук.

Вокруг кипел бой, но теперь все находившиеся поблизости опустили оружие и замерли. Война делает людей суеверными, и многие были склонны считать исход этого поединка небесным знамением. Кому боги даруют победу в схватке, тот выиграет и всё сражение.

Элевтера, не мешкая, помчалась вверх по склону навстречу сопернице и, сблизившись, привстала на привязанных к подпруге петлях, чтобы с помощью копьеметалки отправить в цель смертоносное копьё. В тот же миг Антиопа спустила тетиву. Стрела и копьё устремились в полёт одновременно.

Ударив в щит, обтянутый тремя слоями медвежьей кожи, скреплённой сухожилиями, прочный, как черепаховый панцирь, стрела пробила его, пронзила предплечье Элевтеры и ткнулась в железный нагрудник прямо под сердцем, где и застряла. Бросок Элевтеры был произведён почти в упор, однако порыв ветра отклонил древко от цели.

Всадницы развернулись и снова начали сближаться. Элевтера, которая теперь находилась выше по склону, отбросила щит, ясно демонстрируя намерение обменять свою жизнь на жизнь соперницы. Она вновь привстала на кожаных петлях, чтобы, не думая о безопасности, вложить в бросок всю тяжесть своего тела. И вновь этот бросок не принёс результата, а стрела Антиопы снова отскочила от железного нагрудника.

Каждый промах Элевтеры сопровождался такими стонами со стороны амазонок, словно издававшие их воительницы получали смертельные ранения, тогда как в возгласах афинян ликование мешалось с разочарованием от того, что Элевтера и на сей раз уцелела.

После второй стычки амазонка возвысила голос, обращаясь к самому Зевсу:

— О, сын Крона, если ты, презрев доблесть и честь нашего народа, решил отдать победу Афинам, отправь меня прямиком в Тартар, ибо я, какова бы ни была твоя воля, не уступлю — ни врагу, ни тебе!

В третий раз Элевтера и Антиопа помчались друг другу навстречу. Многие видевшие эту стычку с близкого расстояния (в том числе и мой брат, сражавшийся в составе разгромившего фракийцев отряда Менесфея) рассказывали, что Антиопа намеренно повернула Хлебокрада так, чтобы подставить себя под удар. Возможно, так оно и было. Несомненно вот что: у Антиопы не было никакого оружия. Она мчалась галопом навстречу Элевтере с пустыми руками.

То был конец. Элевтера метнула копьё со столь близкого расстояния, что казалось, будто наконечник пробил грудь нашей царицы прежде, чем рука амазонки взмахнула копьеметалкой. Антиопа перелетела через круп Хлебокрада, словно кукла, сброшенная с полки взмахом руки рассерженного ребёнка. Закованное в латы тело царицы перевернулось в воздухе и ничком упало на камни. Древко копья треснуло. Крепления нагрудника лопнули от удара, поножи слетели с ног.

Элевтера спрыгнула на землю и оседлала безжизненное тело Антиопы. Поле боя замерло. Не слышалось ни звука, ни даже вздоха. Люди, бывшие свидетелями стольких блистательных триумфов Антиопы, не могли поверить, что непобедимая воительница повержена в прах. Но самой потрясённой выглядела Элевтера. С того места, где находился я, можно было различить выражение её лица. Поверите ли вы мне, братья, когда я скажу, что её глаза умоляли госпожу: «Встань!»

Элевтера взвыла, издав дикий вопль не торжества, но скорби. Стон покатился по рядам афинян, лишившихся своей защитницы, но и в криках амазонок звучало не столько ликование, сколько отчаяние.

Отряд, ведомый Родиппой и Пантакристой, устремился вперёд за телом своей царицы. Две девы схватили Антиопу за лодыжки, чтобы оттащить труп.

Но в этот момент путь им преградил вырвавшийся из рядов афинян Тесей. Когда он увидел, как лишённое жизни тело его возлюбленной супруги волокут по земле, из его горла вырвался не человеческий крик, но бычий рёв. Он и выглядел как бык: в рогатом шлеме, со щитом, прикрывавшим искалеченную руку, с раздувавшимися ноздрями. Оказавшиеся поблизости потом утверждали, что и в его налившихся кровью глазах была видна не человеческая скорбь, но дикая, звериная тоска.

Царь с рычанием устремился на амазонок, и те бежали. Отбив тело Антиопы, Тесей не забрал его, но поручил заботам соратников, тогда как сам он, отогнав Родиппу и её воительниц, вышел вперёд и выкликнул имя их царицы.

Элевтера не выехала вперёд, но просто появилась на виду, ибо ряды амазонок расступились. Тесей решительно устремился в образовавшуюся брешь. Царицу амазонок он вызывал не по её имени Элевтера, означавшему «Свобода», но по прозванию Молпадия — «Песнь Смерти», данному ей скифами Железных гор. При этом царь призывал богов вспомнить побоища на Танаисе и Иссохших холмах.

Элевтера поскакала навстречу царю, но стоило им сойтись, как он, однорукий, первым же ударом насмерть сразил её могучего скакуна. Почуяв, что на его стороне сражаются боги, ибо ни одному смертному не дано без их помощи явить подобную мощь, Элевтера повернулась и обратилась в бегство.

Царь погнался за ней сначала вверх по склону холма Ареса, в самой гуще расступавшихся перед ними врагов, потом снова вниз, к тому месту, где раньше стояли Эгеевы ворота, а теперь осталась лишь куча камней. Дважды Элевтера останавливалась и метала копья, но ярость напора Тесея лишила её боевого духа, и броски не достигали цели. Наконец перед руинами храма Страха Элевтеру остановила её сестра Скайлея.

— Куда ты бежишь, сестра? — спросила она, пристыдив воительницу и вернув ей мужество. — Ты что, ищешь чрева нашей матери, чтобы снова заползти в него?

Встав плечом к плечу, сёстры повернулись навстречу вождю Афин.

Скайлею Тесей убил первым же ударом, сбив булавой её шлем и проломив череп. Затем его титаническое оружие обрушилось на Элевтеру, которая упала на колени с перебитым бедром. Следующий удар раздробил ей плечо. Амазонка рухнула без чувств, накрывшись разбитым щитом. Тесей воздел свою палицу для смертельного удара и нанёс бы его, но две стрелы угодили ему в голень и в живот. Амазонки, конные и пешие, окружили его. Царские сподвижники отбили их натиск и утащили своего вождя — раненым, но живым. Над телом Элевтеры закипела яростная рукопашная схватка, но тут с юга донёсся звук, не похожий ни на что слышанное нами доселе. Не воинский клич, но нечто совсем иное. Тогда мы — те, кто сражался на западном фланге, — не знали, что на юге боевые порядки врага распались. Скифы, решив, что воинское счастье отвернулось от амазонок, бежали, бросив своих союзниц.

Это, однако, не ослабило ярость схватки, что велась над телом Элевтеры. Казалось, будто теперь судьба сражения решается именно здесь. Туда стекались все силы афинян, и даже я поднялся и, опираясь на копьё, как на посох, заковылял в том направлении.

— Идём, брат! — подбадривали меня пробегавшие мимо товарищи. — Заполучим её тело!

В изнеможении я опустился на камень. Тело Элевтеры четырежды переходило из рук в руки. С того места, где я находился теперь, картина боя была неразличима из-за пыли и дыма, но позднее мне рассказали, что под конец две дюжины амазонок, сомкнувшись над своей поверженной предводительницей, оттеснили афинян и под прикрытием стрел, тучами выпускавшихся их соотечественницами с обоих флангов, вынесли Элевтеру с поля боя.

Самой рьяной и неистовой проявила себя дева, с ног до головы покрытая кровью и пылью, ибо, лишившись гиппеи, весь день она сражалась пешей.

То была Селена.

Книга двенадцатая

ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ АМАЗОНОК

Глава 35

ДОМ ОБЕТОВ

ВОСПОМИНАНИЯ ТИОНЫ

На этом месте дядя замолчал; чувства захлестнули его, и он долгое время не мог продолжать. Люди опустили глаза, не желая усиливать переживания своего товарища излишним вниманием.

Это был двадцать второй день с тех пор, как Дамон, отец и остальные ветераны первого похода в Амазонию по просьбе царевича Аттика начали свой рассказ о борьбе нашего города с этими суровыми воительницами. Всё это время наши корабли продолжали плыть на восток: на шестнадцатый день вошли в Геллеспонт, миновали Боспор, на двадцать первый оказались в водах Амазонского моря, а на двадцать вторую ночь суда причалили к берегу под прикрытием косы, называвшейся, как сказали местные жители, мысом Милосердия.

Именно на этом месте в ходе длительного возвращения домой из Афин и очутилась дюжина амазонок, отбившихся от войска, уходившего в родные степи. Они потерялись во время неистового бурана, налетающего в такое время года внезапно и именуемого здесь рифейским.

Устроив бивуак под прикрытием того же самого мыса, возле которого теперь разбили лагерь мы, девы были захвачены врасплох превосходящими силами тафийских пиратов, хозяйничавших в здешних краях. Очевидно, в их ведении и находилось это место. Связанных амазонок бросили на землю и уже раскрасили им горло для совершения ритуального убийства, когда грянул гром и с неба ударили стрелы Всемогущего. В страхе перед Зевсом, покровителем мореходов, они развязали женщин и отпустили их, не причинив им вреда.

— Вот и меня сейчас отпустит. Глоток-другой, и всё будет в порядке, — заметил после затянувшегося молчания Дамон.

Хлебнув вина, он продолжил свой рассказ с того места, на котором прервался: с падения Элевтеры, ставшего кульминацией битвы за Афины.

— Сражение прекратилось лишь с наступлением темноты, — поведал дядя. — Даже после поражения Элевтеры стычки продолжались весь день. Одержать решающую победу не удалось ни той, ни другой стороне, однако кольцо осады было прорвано. Наши соотечественники из горных твердынь, дружины знатных землевладельцев Аттики и союзники из двенадцати городов хлынули с севера, юга и востока, прогнав амазонок с холма Ареса и разрушив их лагерь.

Правда, по словам дяди, это было хоть и успехом, но ещё не решительной победой: враг не бежал, а только отступил к западной линии холмов, устроив там новое становище. Силы неприятеля даже после ухода некоторых союзных племён превосходили наши, самое меньшее, вдвое.

— Однако, — продолжал Дамон, — выход скифов из боя усложнил положение амазонок. А произошло это следующим образом.

Вспомним, что Тесей замыслил хитрый ход, предложив Боргесу золото Акрополя в обмен на измену скифских племён делу амазонок. Но предводитель скифов решил перехитрить афинского царя. Вообразив в ходе последнего дня сражения, что победа у него в руках, Боргес собрал все свои силы и обрушил яростный удар на холм. Поскольку большая часть защитников Акрополя вела бой в городе, скифы, преодолевая ослабленное сопротивление, толпами взбирались на вершину, туда, где на волокушах была сложена афинская казна, разжигавшая их алчность. Стражи при золоте не было: её охраняли лишь женщины, оставленные Тесеем в цитадели для приготовления пищи и ухода за ранеными.

И вот как поступила одна из них, по имени Дора, вдова павшего в то утро на Рыночном холме командира Футеса. Она созвала своих соратниц, и они голыми руками — ибо ни мулов, ни лошадей на скале не осталось — подтащили волокуши с золотом к самому обрыву. С громкими криками, дабы привлечь внимание скифов, женщины опрокинули золото в пропасть.

Всем известно, как любят варвары поживиться на дармовщинку. Мы должны воздать должное не только решимости нашей героини Доры, но и хитроумию бронзовых дел мастера Тимофея из Оа, предложившего перелить всё золото не в тяжёлые слитки, на которые вожди варваров легко могли бы наложить руки прежде, чем их воинство передралось бы из-за добычи, но в мелкие шарики, добавив к ним изрядную долю позолоченных свинцовых кругляшей, неотличимых с виду от настоящего золота.

Когда всё это рассыпали под скалой, как конфеты на свадьбе, варвары, потеряв всякий интерес к цитадели, устремились за добычей. Они сгребали землю горстями, просеивали её в поисках ускользавших шариков и вступали в драки уже не с афинянами, но с собственными товарищами. Дикари набивали золотыми «ягодами» шкуры и колчаны, засовывали их даже в сапоги и за щеки и подняли при этом такой шум, смысл которого мигом осознали их собратья на другом конце поля. Те тоже побросали боевые порядки и, как вороны, бросились на поживу.

Так и получилось, что афинские женщины добились того, что не удалось их мужьям и братьям: вывели из боя множество свирепых варваров. Когда это произошло, они с помощью отполированных до зеркального блеска щитов передали гарнизонам Гиметта и Ликабетта, горным царькам и союзникам из двенадцати городов сигнал «Боэдромесат!» («Спешите на помощь!»). Вам всем ведомо, что по сей день праздник, установленный в честь той славной победы, именуется Боэдромия, а месяц, в который она была одержана, получил название боэдромион[15].

Впавшие в неистовство варвары покинули южную часть поля боя, открыв проход нашим союзникам. Их командиры проявили благоразумие и, прежде чем вмешаться в ход сражения, занялись эвакуацией наших женщин с вершины. Тесей, который вышел из схватки с ранами, не позволявшими ему участвовать в рукопашной, но не мешавшими командовать, не препятствовал грабежу, творимому скифами.

К наступлению темноты варвары вчистую опустошили Акрополь. Рассказывали, что Боргес, обозначая своё торжество, помочился с вершины. Разграблением цитадели вождь скифов восстановил уважение своих соплеменников, а изменив амазонкам, отомстил им за смерть своего брата Арзакеса и за собственное унижение. Он ничего не забыл и лишь ждал благоприятного часа.

Набив вьюки, скифы снялись с лагеря и ушли, что вызвало немедленную реакцию: племенные и родовые вожди, один за другим, сворачивали становища и отправлялись на родину, опасаясь за оставшиеся дома стада и семьи.

В течение двух дней из-под Афин удалились все, кроме амазонок. Воительницы по-прежнему господствовали над большей частью Аттики, но их боевой дух стремительно падал. Почти все славнейшие героини погибли; среди воительниц самых боеспособных возрастов была убита каждая десятая. Правда, амазонки ещё сохраняли численный перевес, но без скифов и фракийцев он уже не обеспечивал им подавляющего превосходства. Кроме того, афиняне упорно восстанавливали разрушенные укрепления и каждое утро приветствовали прибывавшие им на помощь новые и новые отряды союзников.

Установилось некое равновесие. У осаждающих уже не было сил, чтобы выбить афинян с их новых позиций, но и защитники города не имели возможности изгнать чужаков. Обе стороны были истерзаны потерями и чересчур измотаны, чтобы возобновить активные действия.

Афины обратились в развалины. Казалось, в городе не осталось ни целого дерева, ни ворот, не говоря уж о доме: уцелели разве что фундаменты да фрагменты стен. Война не пощадила даже святилищ: практически все они были разобраны, а камень пошёл на строительство баррикад или на метательные снаряды. Но худшим из бедствий была вонь от разлагавшихся трупов. Каждый день спасательные и похоронные команды извлекали из-под камней мёртвые тела. Люди трудились не покладая рук, но не могли полностью очистить территорию города, превратившегося в гигантское кладбище.

Дамон говорил, что над этим царством смерти витал дух извращённой злобы. Невозможно было найти даже самый малозначительный предмет, оставшийся неповреждённым. Мебель, посуда, утварь, игрушки — всё изготовленное человеком было подвергнуто уничтожению или порче всеми доступными способами. Если кто-то и натыкался на чудом уцелевшую вещь, то непременно ломал или разбивал её. Всё, до чего не добрались амазонки, уничтожили сами наши соотечественники. В этих действиях не было никакого смысла, однако афиняне подстраивались под злобу небес и беспощадность войны.

В конечном счёте, свидетельствовал Дамон, можно было обойти весь город из конца в конец и не найти ни одной пригодной в дело вещицы, кроме оружия и боевого снаряжения. Город представлял собой груду мёртвых развалин. Когда с Эвбеи доставили первых детей и женщин, вид бедствий и разрушений, постигших родину, поверг их в такое отчаяние, что Тесею пришлось приостановить возвращение, как бы ни тосковали уцелевшие воины по своим близким.

Начались похороны. Целыми днями в становищах обеих армий горели погребальные костры. Казалось, как говорил Дамон, скорбь была единственным, чем обе враждующие стороны обладали в избытке. Только теперь, подсчитывая потери, и те и другие осознали чудовищные размеры постигшего их бедствия.

Кроме того, позиции противников разделяло столь незначительное расстояние, что одни постоянно видели печальные обряды, совершаемые другие, и слышали звуки похоронных песнопений. Тысячи афинян наблюдали с холма Муз за ритуалом проводов в последний путь героинь, павших от руки Антиопы. Когда же пришло время насыпать курган над телом самой царицы, сперва амазонской, а потом афинской, Тесей отправил гонца к Ипполите, принявшей теперь единоличное командование войском, и объявил, что желающие проститься с Антиопой могут невозбранно явиться в афинский лагерь. Амазонки прибыли все.

После этого вражда между противниками поутихла. Афиняне открыли для амазонок доступ к источникам и колодцам, прежде всего к изобильной Клепсидре и Глубокому ключу, и не только разрешили им поить лошадей, но даже стали продавать воительницам припасы. Те, в свою очередь, не препятствовали жителям окрестностей, когда они пожелали вернуться в свои сельские усадьбы. Некоторых раненых амазонок переправили на Эвбею, других теперь выхаживали их недавние враги в той самой цитадели Акрополя, которой они с такой неистовой яростью пытались овладеть.

Спустя двадцать два дня после завершающей битвы стороны заключили мир, скрепив его клятвами, в память о чём место их принесения стало именоваться Хоркомозион, или Дом Обетов.

В тот же вечер амазонки начали покидать Аттику.

Глава 36

СОУЧАСТИЕ БОГОВ

Когда дядя завершил свой рассказ о достопамятной войне, на мыс Милосердия, рядом с которым пристали к берегу наши корабли, уже пали сумерки. Под конец Дамон бросил взгляд на моего отца, как бы испрашивая разрешения добавить к повествованию некий завершающий штрих. Отец кивнул. Этот обмен взглядами не остался незамеченным. Дядя снова промочил горло и сказал:

— А сейчас, собратья, вы услышите то, чего до сих пор не знали или, по крайней мере, в чём не были уверены. Возможно, это станет подтверждением вашим давним догадкам.

Далее Дамон поведал о дозоре, отправленном четыре или пять дней спустя после отбытия амазонок из Афин патрулировать холмистую местность к югу от Ойно. Командовал этим отрядом Ксенофан, брат полководца Ликоса. Отец был заместителем Ксенофана, а дядя — одним из младших командиров. В тех краях на перевале, называемом Рогатым, отряд наткнулся на разбойничью шайку. Мародёры загнали группу раненых амазонок в пастушью хижину и намеревались выкурить их оттуда огнём.

— Завидев нас, разбойники обратились в бегство, — рассказывал Дамон. — Амазонок мы не атаковали, а только держались вне досягаемости их стрел на склоне смотревшего на хижину холма. Неожиданно дверь отворилась, и на пороге появилась воительница, державшая на руках бесчувственное тело. Мы с Элиасом изумлённо переглянулись. То была Селена. Исхудавшая и измождённая, она направилась к нам и, остановившись шагах в ста, обратилась не ко мне или к брату (если воительница и узнала нас, то не подала виду), а к нашему командиру. Представившись ему на эллинском языке, она сообщила, что держит на руках свою сестру, Хрису, которая хоть и тяжело ранена, но жива. Если наш командир даст возможность раненой покинуть Аттику, для чего ей всего лишь нужно присоединиться к колонне тал Кирте, отступавшей на север, то она, Селена, сдастся нам в плен и будет служить в том качестве, какое мы сочтём необходимым. До сих пор никому из наших героев не удавалось захватить в плен амазонку, живую и невредимую, и наш командир Ксенофан, естественно, воспринял это предложение с воодушевлением. Нам с братом было велено осмотреть раненую воительницу, что мы и сделали. Будучи знакомы с Хрисой, мы даже издалека узнали и её плащ, и тунику с тотемным изображением черепахи, и фригийский колпак, отороченный белым куньим мехом. Но стоило нам подойти поближе, как стало ясно, что перед нами отнюдь не Хриса. То была Элевтера. Живая Элевтера. Теперь мы с Элиасом стояли прямо перед Селеной. Перед нашим командиром она могла продолжать прикидываться незнакомой с нами, но ей было понятно: одно наше слово может означать конец и для неё, и для Элевтеры. Никогда не забуду, что за лицо было тогда у Элиаса. Посудите сами, какую славу стяжали бы люди, доставившие в Афины в качестве пленницы великую и грозную воительницу Элевтеру! Элевтеру, считавшуюся погибшей, но оказавшуюся живой! Воистину, на протяжении веков наши потомки гордились бы нашим деянием. Брат встретился со мной взглядом и, повернувшись к Ксенофону, сказал: «Это действительно Хриса, сестра Селены. Мы с Дамоном знакомы с обеими ещё со времён плавания в Амазонию». Я немедленно подтвердил его слова. Держась совершенно невозмутимо, Селена издала резкий свист, и из-за деревьев мгновенно появились две юные ученицы (Барахлошка и другая, которой я не знал). Они принесли тростниковые носилки, на которые и уложили раненую. Мы с Элиасом вызвались проводить амазонок. Ксенофан согласился и даже выделил нам в помощь восемь бойцов, что было не отнюдь не лишним, ибо холмы кишели шайками мародёров. Селена бросила оружие и сдалась. Наш командир приставил к ней стражу.

Тут Дамон вытянулся и снова глянул на отца, который сидел слева от него рядом с вытащенным на берег кораблём. Братья переглянулись — должно быть, так же, как и тогда.

— Вы, друзья, наверное, спросите, почему мы так поступили? Возможно, какой-то бог нашептал нам это решение... Может быть, признавая доблесть и величие амазонок, мы думали и о тех тяготах, которые предстояло им испытать на долгом пути домой, и о том, как нужна им будет Элевтера, чтобы наладить жизнь после войны. Но не исключено, что нас просто тронуло самопожертвование Селены. Так или иначе, даже не перемолвившись словом, мы стали заговорщиками. Вот как вышло, что Элевтера смогла вернуться домой, а Селена, после того как вопрос обдумали и обсудили, стала служить у Элиаса в качестве воспитательницы его дочерей. Все эти годы она свято соблюдала наше соглашение, а теперь нарушила его. Вот почему всем нам и приходится напрягать силы в попытках изловить её.

Глава 37

НОВЫЙ ПОРЯДОК

Повествование Дамона подвело нас от прошлого к настоящему.

Наши корабли рассекали воды Амазонского моря, и, по заверениям Аттика, лишь считанные дни отделяли нас от гавани Курганного города. Однако ничто из того, что видели мы на побережье, не напоминало страну, описанную Дамоном, где он побывал всего-то навсего двадцать лет назад. Наши суда огибали плато, где, по воспоминаниям Дамона, паслись неисчислимые табуны коней и стада диких антилоп. Но перед нами проплывали лишь грубые глинобитные хибары да колеи от подвод на грязных, разбитых дорогах. Везде, где к морю сбегал хотя бы ручей, теснились неряшливые поселения, представлявшие собой, как потом выяснилось, владения Боргеса.

Здесь выращивали ячмень и пшеницу, ставшие самой выгодной статьёй скифской торговли. Правда, сами скифы считали тяжкий труд земледельца унижающим достоинство воина и лишь дважды в год наведывались к поселенцам за сбором дани. Причём, как рассказывали селяне, сам предводитель степняков всем видам натуральных податей предпочитал крепкое красное пиво, которое местные жители выдерживали в огромных глиняных чанах. Скифы облепляли эти ёмкости, как свиньи кормушку, и сосали зелье через тростинки, пока не валились наземь мертвецки пьяными. Что же до амазонок, то ни одной воительницы мы не увидели. Только их могилы.

Высоченные курганы в форме амазонских луноподобных щитов были хорошо заметны с моря и попадались на глаза всё чаще, а когда мы высаживались на берег, чтобы пополнить запасы воды или дать лошадям размяться, оказывалось, что дальше от взморья их ещё больше. Возле рек Нестр и Хебр наш отряд, взяв проводников, двинулся вглубь материка.

Эллинам показали броды и перевалы, места не столь уж давних сражений. Ещё больше захоронений обнаружилось у Данубия и Тира. Судя по всему, сбылось предсказание Ипполиты: степные народы, раболепствовавшие перед амазонками, когда те пребывали в зените своего могущества, обратились стервятниками в час их поражения.

Мы продолжали следовать на восток, и у каждого встречного Аттик выспрашивал, не видел ли кто одинокую амазонку? Или же амазонку, сопровождаемую девушкой из иного племени?

В ответ селяне лишь качали головами:

— Какие могут быть амазонки? Их здесь не видывали давным-давно!

Однажды утром наши дозорные углядели на косе диких коз, и Аттик отрядил бойцов, чтобы добыть нескольких для котла. Рядом с речушкой они обнаружили группу занятых стиркой женщин, которые, к удивлению наших товарищей, поинтересовались «другими» нашими кораблями.

Как оказалось, два дня назад к этому месту причаливали три корабля — с виду такие же, как и у нас. Командир той флотилии справлялся о нас и в точности описал наши суда. Аттик срочно разыскал деревенского старосту, и тот передал царевичу оставленное для него письмо.

— От Тесея, — сообщил нам командир, удивлённый ничуть не меньше нас. Он пробежал свиток глазами и добавил: — Царь отплыл из Афин, опередил нас и теперь собирается дожидаться нас на востоке, у Курганного города.

Мы снова вышли в море и через несколько часов заметили два паруса. Корабли, по всем признакам афинские, устремились к нам. Наши кормчие, обрадовавшись, взяли курс на сближение, но, когда суда сошлись, выяснилось, что афиняне были на тех парусниках только гребцами. И гребли они под надзором вооружённых скифов.

— Ваш царь в наших руках! — рявкнул их вожак через разделявшее нас водное пространство. — Следуйте за нами, куда укажут.

Скифы не стали посылать на борт наших кораблей абордажные команды, ограничившись людьми, которые указывали нам, куда держать курс. Щёголь, присланный на корабль Аттика, оказался не моряком, а знатным степняком, крепким красавцем без туники, но в штанах из оленьей кожи, увешанным таким количеством золотых побрякушек, что мы опасались, как бы корабль из-за их тяжести не потерял равновесия. Варвар пребывал в превосходном расположении духа, смеялся, похлопывал наших парней по плечам, как давних приятелей, и без конца повторял:

— Ищите амазонка? Сколько? Сколько?

Он имел в виду, сколько мы можем заплатить за её голову.

Аттик сообщил, что нам не нужна её голова. Варвар расхохотался и заявил, что все эллины чокнутые.

Потребовалось несколько минут, чтобы выяснить: он имел в виду не Селену, а Элевтеру.

Кто вообще такая эта Селена? Он и слышать о ней не слышал! Ему нет дела ни до какой Селены!

— Леутра, — повторял он снова и снова. — Леутра!

При этом парень орал во всю глотку, видимо считая это единственным способом внушить что-то таким тупым болванам, как мы.

В конце концов нам удалось выудить из этого гордеца более-менее вразумительный рассказ. По его словам, народ амазонок, господствовавший в этих степях более полутора тысяч лет, влачит ныне жалкое существование. Их осталось не более двух-трёх тысяч, да и те, по большей части старые женщины и совсем юные девушки, давным-давно ушли через Врата Бурь на север, в Край Вечных Снегов Рифейского Кавказа.

Правда, отдельные их отряды ещё осмеливаются совершать набеги на юг. Три месяца назад один такой отряд сотни в две всадниц угнал две тысячи голов лучших коней из табунов Маэса и Панасагора, сына Боргеса и его племянника. Скифы отрядили погоню, и к северу от Меотийского озера разыгралось сражение. Половину амазонок перебили, а саму возглавлявшую набег Элевтеру серьёзно ранили.

Очевидно, именно об этих трагических событиях и поведал Тесей Селене в тот полдень в нашей усадьбе. Вот почему Селена бежала, решив предложить подземному царству собственную жизнь взамен жизни Элевтеры. И вот почему мы оказались здесь.

Элевтере сорок один год, сообщил наш скифский молодец, но она всё ещё остаётся великой воительницей, последней из своего племени, внушающей страх скифским родам. Сейчас Маэс и Панасагор прочёсывали каждую пядь Диких Земель, разыскивая её, чтобы покончить с нею навсегда. Уничтожив последнюю царицу свободных амазонок, эти предводители стяжают столь великую славу, что превзойдут даже самого Боргеса и получат для себя верховную власть над всей степью.

Наш варвар вообразил, будто мы тоже преследуем Элевтеру, а рассказу о Селене попросту не поверил, откровенно заявив, что в жизни не слышал более вздорной и нелепой выдумки.

Побережье, которое мы огибали, представляло собой спускавшиеся к морю с высокого плато пологие пастбища. С наступлением ночи эти просторы усеяли конные орды скифов, а наши дозорные сообщили, что видят впереди огни гавани. Подойдя поближе, мы смогли разглядеть множество стоявших на якоре торговых судов. Аттик из благоразумной осторожности хотел было пристать к берегу там, где мы находились, не доходя нескольких десятков стадиев до Курганного города, однако наш молодой надсмотрщик замахал руками и закричал, требуя продолжать грести. Скифы на захваченных судах придали убедительности его доводам, приставив мечи к глоткам наших товарищей. Нам пришлось подчиниться. Аттик приказал войти в бухту.

Так на девяносто девятый день, считая от нашего отплытия из Афин, наши корабли подошли к берегу возле того самого Курганного города, что некогда был оплотом северных амазонок племени Ликастея, народа Антиопы, Элевтеры и Селены.

Глава 38

ВЛАСТИТЕЛИ РАВНИН

Первым делом скифы завладели нашими лошадьми. Правда, представитель Мааса заверял Аттика и наших командиров в том, что животных забирают лишь на время, но, судя по ликованию уводивших коней скифов, этим скакунам уже никогда не носить афинскую сбрую.

Нас объединили с Тесеем и его командами. Собрав всех, и рядовых и командиров, в одну кучу, скифы препроводили всю компанию к причалу, в загон для скота, изгородь которого для защиты от волков была оплетена колючим вьюном с длинными шипами. Амазонки называли это растение «агре арра», или «карающий плющ». Из-за этого забора мы могли любоваться тем, как скифы снимали с наших кораблей решительно всё, что могло представлять для них хоть какой-нибудь интерес. Всё ценное, что находилось при нас самих, охранники уже присвоили.

На протяжении двух ночей, когда выдавался случай поспать, меня укладывали между Дамоном и отцом, поскольку, судя по похотливым взглядам варваров, я, с их точки зрения, уже вошла в тот возраст, когда девушку следует использовать по прямому назначению.

На рассвете третьего дня в окружении конной стражи прибыли Маэс и Панасагор. Тесея вытолкнули вперёд. Дикари не ведают учтивости, и наш царь вынужден был сносить множество оскорблений, как физических, так и словесных. Складывалось впечатление, что всё это закончится кровавой расправой. Варвары порывались поджечь ненавистные им эллинские корабли, однако их вожаки рассудили, что гораздо выгоднее будет продать суда, а заодно и их команды. В конце концов они оставили под стражей Тесея, Аттика и капитанов кораблей, а остальных выпихнули из загона и разрешили отправляться на все четыре стороны, с непременным условием вернуться к закату.

— Дикари уверены, что мы никуда не денемся, — заметил мой отец.

Ради безопасности командиры велели всем людям держаться вместе. Предполагалось, что мы так или иначе предпримем попытку вернуть корабли, но, пока план не был выработан, нам не оставалось ничего лучшего, как присмотреться к городу. Отцу, Дамону и Филиппу составили компанию двое парней из Тесеевой команды, Зубоскал и Клещ.

Клещ взялся меня опекать. Мы все были невероятно грязны, оборванны и босы, однако это не только не выделяло нас среди местных жителей, но, напротив, никак не обращало на себя внимания. Мне в жизни не случалось видеть столь отвратительного, кишащего паразитами скопища людей, каким стал Курганный город под властью скифов. Во времена амазонок здесь не было постоянных жителей: предоставленные на десять месяцев в году божествам и природным стихиям древние земляные укрепления зарастали травой, а люди являлись сюда лишь на время Великого Сбора. Теперь на этом месте раскинулся самый настоящий город, населённый ремесленниками и торговцами, ворами и мошенниками. Здесь торговали лошадьми, женщинами, рабами, зерном, мехами и золотом.

Отец первым делом расспросил наших новых товарищей о Тесее. Когда корабли царя покинули Афины и что было тому причиной? Почему царь, поклявшийся не участвовать в таких походах, сам отправился в плавание?

Клещ поведал следующее.

Спустя два дня после того, как корабли Аттика отплыли из Афин, Тесей решил совершить у могилы Антиопы жертвоприношение, дабы её дух испросил благоволения богов для отправившихся в плавание. По словам Клеща, царь устроил из этого впечатляющее представление, выделив для грандиозного пиршества быка и пятьдесят овец. Толпа желающих попировать заполонила площадь, но стоило жрецам вывести жертвенного быка, как земля содрогнулась.

Землетрясение было столь мощным, что перекрытие гробницы треснуло, а в городе развалились десятки домов. Сотни людей погибли или покалечились. Подобное бедствие, случившееся в тот момент, когда царь вознамерился принести в жертву перед гробницей возлюбленной животное, предпочитаемое его отцом (каковым, как считали многие, являлся сам Посейдон Сотрясатель), явно свидетельствовало о немилости высших сил. Чтобы понять это, не нужно было быть прорицателем или провидцем.

— Все поняли, что удача отвернулась от царя, — рассказывал Клещ, бывший ранее борцом. — Самого же Тесея более огорчала не немилость богов — таковая, как известно, преследовала его всю жизнь, — но неблагодарность народа. Политические противники царя постарались использовать обрушившееся на город бедствие в собственных, корыстных целях. Их коварные выпады против царя встречали достаточно широкий отклик. Облагодетельствованные Тесеем люди забыли о его заслугах, но зато охотно обвиняли его теперь во всех своих невзгодах. Для Тесея, посвятившего жизнь установлению демократии, это оказалось последней соломинкой, сломившей спину мула. Толпа жаждала его крови, и он решил, что ему больше нечего делать в родном городе. Конечно, со временем страсти могли улечься, но в сложившихся обстоятельствах Тесей решил, что морское путешествие будет для него наилучшим выходом. Вот как получилось, что он оставил город и с горсткой спутников отплыл на север.

Отец стал расспрашивать Клеща о дальнейшем. Мы слышали, что по пути к Амазонскому морю Тесей не раз пытался умилостивить дух Антиопы с помощью жертвоприношений.

Клещ подтвердил это, рассказав, что дважды, в халкидикийском Тороне и у Девяти Путей, сам участвовал в обряде, однако Антиопа ни разу не откликнулась и не послала никаких благоприятных знамений.

Дамон поинтересовался мнением Клеща по поводу того, чего добивался Тесей, упорно стараясь вызвать тень своей супруги-амазонки. Хотел ли он получить прощение за то, что позволил ей сражаться в тот последний рассвет? Стремился ли он воссоединиться с нею под землёй? Не было ли это воссоединение единственной целью его нового путешествия в Дикие Земли?

— Кто его разберёт? — махнул рукой бывший борец. — По правде, ежели вам интересно знать моё мнение, от всех этих бедствий наш царь малость повредился рассудком.

В ту ночь скифы собрали вместе оба отряда, наш и Тесеев, и погнали нас к земляным укреплениям на восточной оконечности города. Там мы увидели тысячи дикарей, столпившихся вокруг ямы с распятыми на пыточных колодах людьми. Нашими людьми. Два десятка эллинов попались на попытке угнать судёнышко.

Скальпированные и искалеченные, эти несчастные были ещё живы. Тесея, Аттика и капитанов кораблей вытолкали вперёд и заставили смотреть, как жгут огнём их соотечественников. При этом царя и командиров привязали к столбам, не скупясь на тумаки и удары дубинкой, которую варвары называют «ойратера» — «людолом».

Никакими угрозами или посулами не заставите вы меня описать все те ужасающие, нечеловеческие страдания, которые пришлось вынести тем несчастным; замечу лишь, что сие бесчеловечное действо продолжалось всю ночь. Маэс и Панасагор с удовольствием исполняли обязанности палачей, а нас всех вынудили на это смотреть. Каждый понимал, что очень скоро и с ним самим могут расправиться точно так же или другим, не менее ужасающим способом.

Я уже говорила, что, стремясь запугать людей, варвары осыпают их бранью, оскорблениями и ударами. Бьют и руками, и ногами, и любыми подручными предметами. Прослышав, что Тесей призывал дух Антиопы, дикари принялись глумиться над ним, заявляя, что весь здешний край теперь безраздельно принадлежит им и никаким амазонкам не будет позволено являться сюда не только во плоти, но и в виде теней.

Прибывший на рассвете гонец из Аморгеза сообщил, что вождь Медной реки обнаружил и окружил отряд из шестисот амазонок под началом самой великой Элевтеры. Почуяв, что окончательное истребление их давних соперниц теперь не за горами, варвары пришли в неистовство.

С дикими, торжествующими воплями они торопливо собирались в поход, ибо стать участником окончательного разгрома амазонок мечтал каждый из них. Слуги седлали коней, точили оружие и начищали доспехи.

Тесей, воспользовавшись ситуацией, попросил у скифских вождей дозволения на участие в походе нашего отряда. По его словам, эллины затеяли это плавание именно ради отмщения амазонкам и жаждут помочь своим братьям-скифам в этом святом деле.

Сперва варвары так и покатились со смеху, однако извращённость дикарского мышления такова, что оба вождя, наверняка решив, что по завершении расправы над амазонками перебьют потехи ради и всех нас, не только приняли предложение Тесея, но даже распорядились вернуть нам лошадей и оружие.

Правда, в другой просьбе нашему царю было отказано: он упрашивал варварских предводителей покончить с мучениями наших товарищей или, в крайнем случае, позволить нам самим оборвать нити их жизней. Но Маэс был неумолим: — Их прикончат собаки и вороны.

Десятитысячная орда воссела на коней и тронулась с места.

Глава 39

РАЗРАСТАНИЕ ТЬМЫ

Дикари умеют ездить верхом, в этом надо отдать им должное. И хотя с виду, особенно в сравнении со скакунами амазонок, скифские лошади неказисты, они отличаются потрясающей выносливостью. Три дня и три ночи орда скакала на север. Разумеется, во время этого стремительного марша скифам было не до нас: за нами никто не следил, и мы могли отбиться от войска, но что толку? Во-первых, нас очень скоро бы настигли, а во-вторых, как объяснил Дамон, Тесей присоединился к этим головорезам, преследуя свои цели.

Где-то впереди была Европа.

Где-то впереди была моя сестра.

И пока она оставалась жива — или пока в это верили отец и Дамон, — они должны были использовать все средства, и честные, и бесчестные, чтобы добраться до неё.

На третий день скачки на пути орды встретилось поле боя. Сначала, издали, мы увидели тучу воронья. А потом — множество сходящихся в одном направлении следов двухколёсных кибиток, в каких скифы возят своих женщин и детей. Поднявшись на возвышенность, мы увидели и тысячи три ездоков из этих кибиток, собиравших со скорбного поля мародёрский урожай. В обычае скифов снимать со своих жертв скальпы, калечить их тела и отрубать головы, чтобы потом делать из вызолоченных черепов пиршественные чаши. Орудуя на чужой территории, воины проделывают всё это сами, но, находясь поблизости от своих владений, зачастую увлекаются преследованием, оставляя вражеские трупы на попечение женщин. Они, как и стервятники, мигом слетаются на поживу.

Амазонских коней, даже мёртвых, легко узнать по их впечатляющим размерам. Равнину усеивали конские трупы, от трёх до пяти сотен, которые скифские женщины, отгоняя дубинками собак, разделывали на мясо. Тела воительниц, которым отрубали головы, псы пожирали невозбранно.

Сейчас я рассказываю об этом спокойно, но тогда сердце моё сжималось от ужаса и сострадания. Кто мог сказать, не лежат ли на этом поле, отданные на растерзание псам, трупы моей дорогой сестры и столь же дорогой наставницы? А вот скифские предводители, Маэс и Панасагор, по прибытии на поле принялись без устали обшаривать его в поисках тела Элевтеры.

Когда же выяснилось, что великая амазонка осталась жива и смогла бежать, все, разразившись яростными воплями, устремились по следу. У предводителей варваров ещё оставалась надежда настичь её и стяжать тем самым неслыханную славу.

Я обходила равнину рядом с отцом и Дамоном. Отец присматривался к останкам всех девушек, схожих с Европой возрастом и сложением. Всякий раз, когда он приближался к телу юной амазонки, его начинала бить дрожь. А вот я, хотя, конечно, и скорбела, оставалась холодна и бестрепетна, как будто небеса послали мне всё это в качестве испытания и, к моему величайшему облегчению, оказалось, что оно мне по силам.

А приглядевшись к Дамону, я поняла, что он — такой же, как и я: он понимает, что есть ненависть, и знает, на что она пригодна.

Потом, уже поймав на себе внимательный, но быстрый, незаметный для посторонних взгляд дяди, я сообразила также, что во время путешествия он постоянно присматривался ко мне, дабы удостовериться в моей надёжности. А теперь, поняв, что не ошибся, давал понять: «Да, ты уже не ребёнок! Теперь тебя можно считать женщиной».

Однако этот взгляд сказал мне и нечто иное. Он предупредил меня о том, что отца всё случившееся сломило и, стало быть, те, у кого ещё есть силы, то есть мы с Дамоном, должны его поддержать.

Чтобы понять всё это и ответить дяде столь же быстрым и не менее выразительным взглядом, мне потребовалось лишь мгновение.

«А теперь смотри и запоминай», — глазами велел он мне, и я, повинуясь, снова обвела взором поле смерти. Мне казалось, что сама земля, насквозь пропитавшаяся кровью этих женщин, вопиет ко мне, вызывая об отмщении. Зов мёртвых, зов ненависти звучал над долиной, отдаваясь эхом от холмов и отзываясь во мне дрожью каждого нерва и сухожилия.

Остатки отряда Элевтеры бежали на север к Камышовому морю. Орда под предводительством Маэса и Панасагора, выяснив это, оставила женщин и детей обдирать трупы и поспешила в том направлении. Наш афинский отряд двигался вслед за скифами, но, поскольку те выдали нам наименее резвых и выносливых лошадей, мы во время дневного перехода отстали от них на несколько десятков стадиев и нагнали орду лишь за полночь, когда варвары остановились на ночлег.

Их стан, огромный и, как это всегда бывает у дикарей, суматошный и беспорядочный, растянулся на много фарлонгов вдоль Молочной реки, вода в которой и вправду соответствовала её имени, ибо она подпитывалась ледниками и казалась белёсой. Всю ночь прибывали новые скифские и меотийские орды. Одни отряды ставили шатры, другие выезжали в дозор — выискивать по окрестностям следы амазонок и Элевтеры. Гигантский, бурливый, как котёл, лагерь находился в постоянном движении: люди прибывали, убывали — и всё это в полнейшем беспорядке.

По этому-то лагерю и нанесли удар амазонки.

Первый их натиск пришёлся к югу от лагеря нашего отряда. Поднялся шум, но, поскольку всадники и табуны без конца сновали туда-сюда, поначалу это не привлекло особого внимания. Потом вспыхнул огонь — занялись скифские кибитки. Очумелые гонцы помчались по всему лагерю, поднимая тревогу. Но прежде, чем скифский стан успел взяться за оружие, амазонки атаковали с запада и, практически в тот же момент, с севера.

— Это Элевтера, — сказал Дамон.

Несмотря на все рассказы, которые я выслушала от Селены за годы её наставничества, не говоря уж о повествованиях Дамона и испытаниях, выпавших на нашу долю, доселе у меня не было ни малейшего представления о том, что такое настоящий бой. Как сияние солнца превосходит тусклый свет чадящей масляной плошки, так и действительность превосходит любое, самое красочное описание. У нас на глазах в расположение скифов ворвались полсотни амазонских всадниц. Они мчались так стремительно, что казалось, будто они опережают ветер. Сколь бы ни была я наслышана об их неукротимости в бою, даже самое пылкое воображение никогда не рисовало мне картин подобного свирепого буйства. Амазонки рубили оси повозок, убивали быков, сеяли панику повсюду. Боги, как они стреляли! Я увидела, как скиф, взмахнув своим «сагарисом», подрезал колени амазонского коня. Когда отточенное железо рассекло хрящ и кость и скакун полетел кувырком вперёд, амазонка, прежде чем вылететь из седла, метнула копьё. Наконечник угодил степняку в солнечное сплетение, пробил лёгкие и хребет и вышел из спины на три пяди. Скиф пошатнулся и уцепился за повозку, но прежде, чем он успел выпрямиться, амазонка, уже оказавшаяся на земле, выпотрошила его, распоров врагу живот и промежность, и содрала с него скальп. Дикарь с отвисшей челюстью и вывороченными кишками рухнул к моим ногам.

Я зазевалась, и мчавшаяся лошадь сбила меня с ног. Копыта ударили о землю на расстоянии в толщину пальца от моей головы. Вскочив, я рванулась к краю воинского стана, туда, где на краю открытой степи паслись скифские кони. Две девушки примерно моего возраста разрезали путы на ногах стреноженных животных.

— Аникат эхур! — крикнула мне одна из них. — Уводи лошадей!

Степные девы приняли меня за свою.

Всё во мне перевернулось.

— Эфорит Селене? — спросила я. — Где Селена?

Обе девушки указали на юг, откуда пришла атака.

Я сорвалась с места и побежала, громко выкликая имена Селены и Европы. Отец устремился за мной. Вокруг звенел металл, вздымались языки пламени, мужчины и женщины сражались и погибали. Дважды отец хватал меня, и дважды я выскальзывала из его рук.

Удирая, я оказалась в промежутке между двумя перевёрнутыми и объятыми пламенем повозками. Перепуганных мулов амазонки уже выпрягли и собирались угнать прочь. Два десятка скифов, налетевших с палицами и копьями, попытались помешать этому, и амазонки развернулись, чтобы дать им отпор. Неожиданно подкравшийся сзади скиф схватил меня за волосы и оторвал от земли. Лица его я не видела, лишь чувствовала дыхание мужчины да слышала свист воздуха, рассекаемого кинжалом, которым этот головорез собирался располосовать мне горло. Собирался, но не успел, ибо амазонская секира разрубила его череп надвое, от макушки до шейного позвонка. Скиф рухнул наземь, потянув меня за собой: даже умирая, он пытался вцепиться в моё горло. Моя спасительница смотрела на меня с высоты рослого гнедого коня, на котором восседала как богиня. Её лицо было раскрашено в серый и белый цвета с лунными кругами вокруг глаз, носа и рта; чёрные жёсткие волосы поблескивали в свете полыхающих кибиток.

Это была Селена.

Она сделала мне знак: «Возьми мой топор».

Сердце моё расширилось, готовое выскочить из груди.

— Пелекус! — рявкнула моя наставница.

Хотя секира и засела в разрубленном черепе скифа, мой враг ещё извивался и бился, молотя руками и ногами. Я ухватилась за рукоятку и приподняла топор вместе с черепом.

— Упрись пяткой ему в рожу! — нетерпеливо крикнула Селена.

Сделав, как было велено, я выпростала секиру. Селена протянула мне руку, чтобы помочь мне сесть верхом позади неё.

В этот момент из темноты выскочил отец. Я почувствовала, как он схватил меня за талию. За ним с криком прискакал Дамон.

— Отдай мне девочку! — приказала Селена.

Я увидела, как она наложила стрелу и натянула тетиву.

— Селена! — вскричал Дамон.

Я уставилась на железный наконечник стрелы моей наставницы. Ещё миг — и он вонзится между глаз отца.

— Селена, ты с ума сошла?

Дамон устремился вперёд, чтобы отрезать ей путь. Селена прицелилась.

С юга донеслись сигналы тревоги. Скифы мчались к месту нападения уже не десятками, а сотнями, и амазонкам пришлось обратиться в бегство. Селена помчалась вслед за своими, а Дамон — вдогонку за ней.

Как мне удалось вырваться из отцовских рук да ещё и раздобыть лошадь, я просто не помню. Помню только, как неслась я галопом по степи, держась видневшихся в лунном свете следов коней Селены и Дамона. Вокруг расстилались холмистые, изрытые оврагами Дикие Земли, и мне далеко не сразу удалось различить впереди пару всадников.

Наконец они сбавили аллюр. Я обогнула отрог холма. Теперь нас разделяло расстояние полёта выпущенной из лука стрелы.

Находившиеся на дне пересохшей реки Селена и Дамон шумно ссорились, а потом и сцепились. Он свалил её наземь, она вскочила, но была опрокинута снова. Меня они не замечали, а я, признаться, растерялась, не зная, следует ли мне обнаруживать своё присутствие. Внизу, в овраге, Селена оттолкнула Дамона так, что он упал на четвереньки, но тут же откинулся на пятки. Селена, стоя перед ним, заговорила, но не словами, а на языке жестов.

Она хотела отослать его прочь, но он не желал уходить. Дамон вскочил на ноги и вновь потянулся к ней. Селена уклонилась и знаками сообщила, что её время вышло, ибо нить её судьбы уже размоталась до конца.

— Вы победили! — дала понять она, причём жест, обозначавший понятие «вы», относился не столько к самому Дамону, сколько к афинянам — или, в другом аспекте, к мужчинам вообще.

Дамон, однако, воспринял это утверждение как относящееся к нему лично и был потрясён.

— О какой моей победе может идти речь, если я лишаюсь тебя? — вскричал он.

Устремившись к ней, Дамон опустился на колени, обхватил Селену руками за бёдра и уткнулся лицом в её живот. Она склонилась к нему, и её длинные волосы, как накидка, упали на его спину.

Я смотрела на них, словно пригвождённая к месту. У меня не было сил ни подать голос, ни убежать, несмотря на то, что позади слышался стук копыт — это гнался за мной отец. Дамон и Селена вскочили в сёдла. Прежде чем мне наконец удалось набрать воздуху, чтобы крикнуть, они уже умчались прочь стремительным галопом, а отец сжал меня в объятиях с отчаянием человека, потерявшего почти всё и боящегося лишиться последнего. И всё же я вырвалась. И пешком помчалась за Селеной.

Вместо того чтобы схватить меня снова, отец сел на коня и неспешной рысцой последовал за мной, дожидаясь, пока я выбьюсь из сил. Стадиев через десять-двадцать я попросту свалилась, и он подхватил меня с земли и повёз назад.

Когда мы вернулись в скифский лагерь, он уже оправился от неожиданного удара. Варвары оказывали помощь раненым и снаряжали отряды, чтобы отбить угнанный скот. Отец подвёл меня к Филиппу и велел ему, связав мне запястья, держать верёвку в руках, не выпуская и никому не передавая. Когда он попытался прикоснуться ко мне, я плюнула в него.

Как раз в это время двое из нашего отряда подошли к отцу и, обратившись к нему как к командиру, спросили, какие будут указания. Прежде всего их интересовало, стоит ли оказывать помощь раненым скифам, меотийцам и дикарям с Медной реки.

Отец медлил, он никак не мог прийти в себя.

— Пусть подыхают, — ответила я вместо него. — И пусть их неприкаянные души вечно блуждают между мирами!

Глава 40

АМАЗОНКА

На рассвете скифы нас отпустили. Оружие и лошадей они забрали себе, а мы, хотя и остались в живых, оказались в более чем затруднительном положении. В чужом, диком краю, без верховых и вьючных животных, оружия, утвари, снаряжения, даже без обуви, мы не имели возможности ни добывать себе пропитание, ни защититься от разбойников или хищников. А до побережья предстояло идти свыше тысячи стадиев.

Аттик созвал общий совет, чтобы принять решение. Отец предпочёл не высказываться, да и Тесей придержал язык. С момента нашего прибытия в Курганный город царь провозгласил Аттика командиром, заявив, что поступает в его подчинение как простой воин, и более не претендовал на власть. Правда, при любом затруднении все взоры по привычке обращались к нему, однако Тесей снова и снова адресовал людей к Аттику, так что в конце концов они привыкли видеть в своём царе не столько монарха, сколько товарища по оружию.

Афиняне были потрясены ужасами последних дней, и не в последнюю очередь, дезертирством Дамона.

На совете лишь мой отец с кучкой сторонников вспомнили о том, что цель похода так и не была достигнута. Подавляющее большинство высказалось за то, чтобы отправиться к морю. Когда голоса были подсчитаны, слово взял Аттик.

— Братья, — начал он, — изначальная цель нашего похода, я имею в виду пленение и доставку в Афины амазонки Селены, представляется мне недостижимой. Я осмелюсь предположить, что с таким же успехом мы могли бы попытаться накинуть аркан на грифона. Тем не менее как командир, получивший определённое задание, я не могу полностью сбросить его со счетов. А как мужчина не имею права пренебречь вероятностью того, что дочь Элиаса и моя наречённая невеста Европа жива и подвергается опасности, обретаясь где-то на севере, среди дикарей.

Аттик заявил, что не считает себя вправе и дальше рисковать чужими жизнями, а потому освобождает всех от каких-либо обязательств и разрешает людям отправиться домой тем способом, какой они сочтут удобным. Однако сам он видит свой долг в том, чтобы довести дело до конца, а потому он пойдёт по следам беглянки — вдвоём с моим отцом или в компании тех, кто присоединится к ним добровольно.

Можете себе представить, как загудели и загомонили собравшиеся. В степи, где не растут деревья и не так уж много камней, люди рассаживаются вокруг костра на стопках дёрна, обёрнутых травянистой стороной вверх. Тесей, как и остальные, устроился на таком сиденье; от Аттика его отделяло семь или восемь человек. Когда наш командир умолк, он молча встал, взял своё земляное сиденье, подошёл к Аттику и сел по правую руку от него.

Люди заулыбались. Отец и Филипп последовали примеру Тесея, за ними последовали Зубоскал с Клещом. В конечном счёте семнадцать человек решили остаться, а около шестидесяти приняли решение двинуться на юг.

Расставание было печальным. Восемьдесят с лишним человек без оружия, лошадей и припасов разделились, чтобы следовать из никуда в никуда.

Можно лишь удивляться тому, что девочка, не достигшая ещё и двенадцати лет, волею судеб оказалась в тех самых Диких Землях, о которых грезила чуть ли не с самого рождения. Испытания и приключения, рассказами о которых моя наставница вскормила меня, словно молоком, в силу некоего каприза богов стали реальностью.

Пугало ли меня это? Желала ли я вернуться домой, к матушкиной юбке?

Спроси меня кто-нибудь об этом, я ответила бы «нет» без раздумий, быстрее, чем вопрошающий успел бы плюнуть.

Ибо мой дом был здесь!

Здешний край был моим, а амазонки, этот народ свободных женщин, — моим народом. Конечно, подобное утверждение можно было бы счесть вздорной выдумкой, навеянной воспоминаниями о сказках, которыми пичкала меня Селена у колыбельки, но я всем нутром, всем сердцем чувствовала родство с раскинувшейся передо мной безбрежной равниной. Воистину то была земля моих грёз. Среди безбрежного моря трав паслись бесчисленные стада антилоп и газелей. Ну а тот факт, что свободный народ находился ныне в нелёгком положении, лишь разжигал мой пыл. Мысль о возможности оказаться причастной к эпохальным событиям вызывала у меня небывалый душевный подъём.

В полдень третьего дня наш отряд заметил впереди дым. Поспешив в том направлении, мы неожиданно натолкнулись на поле недавней стычки, усеянное телами убитых животных и людей. Видимо, победители торопились и не обобрали трупы. Нам удалось разжиться оружием, снаряжением, обувью и даже поймать нескольких лошадей. Теперь, когда из шайки босых, пеших оборванцев мы превратились в вооружённый конный отряд, Аттик снова собрал совет.

Он сказал, что, судя по всему, скифы настигли амазонок Элевтеры либо же, напротив, амазонки, устроили засаду, чтобы замедлить преследование. По мнению Аттика, мы в любой момент могли нарваться на сражающихся, в связи с чем он категорически запретил нам корчить из себя героев.

— Забудьте о Селене. Ищите беглянку Европу. Если мы не сможем настигнуть её сами, то, во всяком случае, выясним, у амазонок она или же у скифов, а уж потом будем вести переговоры и действовать по обстоятельствам.

На этом совет закончился. Приказав мне не дёргаться, а Клещу — не спускать с меня глаз, командир велел двигаться дальше. Казалось, дым поднимается из-за ближайшего холма, но в степи расстояния обманчивы. Стемнело, а мы так до него и не добрались. Некоторое время мы продолжали ехать, держа курс по звёздам, но овражистая равнина — не лучшее место для ночных маршей.

Когда снова поднялось солнце, дым, как и накануне, виднелся на горизонте, но уже не только впереди, но со всех сторон. Мы не могли выбрать верное направление, пока Тесей не предложил нам положиться в этом на амазонских лошадей.

— Отпустим поводья, и пусть они сами выбирают дорогу, — сказал он. — Возможно, как раз кони-то и выведут нас куда надо.

Весь день мы продолжали путь, подкрепляя силы жуками и степной саранчой. Я сварила и съела ремни от своей обуви.

С рассветом снова появился дым, и на сей раз мы смогли сократить расстояние. То был не мираж, и по приближении Аттик приказал нам построиться для боя и приготовить оружие.

Мы перевалили через гряду и увидели перед собой не поле боя, как в прошлый раз, а настоящее кладбище. Земля была тщательно расчищена, а на гребне противоположного холма маячила одна-единственная амазонка. Ниже неё по склону образовывали полумесяц четыре десятка свежих курганов с выгоревшими до пепла кострищами.

Отец придержал коня, оглядывая поле. Не приходилось сомневаться в том, что здесь, на этом самом месте, были преданы огню и погребены тела амазонок — возможно, павших в недавнем сражении.

Приказав отряду остановиться, Аттик взял с собой несколько человек и направился к одинокой всаднице. Я увязалась за царевичем.

Теперь все мы отчётливо видели одинокую воительницу в траурной раскраске, со смазанными жиром волосами. Она замерла на вершине холма у левой оконечности полукруга курганов. Наше приближение не могло остаться незамеченным, однако своей позиции воительница не покинула. Была ли то ловушка? На всякий случай Аттик остановился и послал вперёд гонца. Приблизившись к амазонке, тот заговорил с нею на языке жестов, а потом въехал на самую вершину, давая нам знать, что всё чисто.

Обе наши группы двинулись вперёд, тогда как амазонка оставалась на том же месте. Аттик рысью направился к ней, но она жестом удержала его на расстоянии, а потом подала мне знак, которому меня научила Селена:

«Не мешкая — сюда».

Я в удивлении присмотрелась к ней внимательнее.

Этой воительницей была Европа.

Этой амазонкой оказалась моя сестра.

Глава 41

ЖЕЛЕЗО И ЛУНА

В то же мгновение я поняла, что под курганом покоится Селена. Ощущение было такое, как будто в грудную клетку до самого сердца вонзилось что-то холодное и острое, как железо. Я закашлялась, выплюнув мокроту и слюну. На вершине гребня появился Дамон. Будь Селена жива, он не оказался бы здесь один.

Сердце моё взорвалось болью, как разбивается вдребезги упавший с огромной высоты камень. Селена учила нас с сестрой амазонским траурным обрядам, тем, которые подробно описаны в рассказе Дамона, но мне казалось, что никакие насечки и порезы на теле не в состоянии выразить мою скорбь. Я готова была биться головой о скалу или прыгнуть нагишом в костёр.

Селена.

Селена!

Дамон подъехал и остановился рядом со мной. Не знаю, причитала я вслух или мои внутренние стоны отдавались воплями в черепе. Дядя крепко взял меня левой рукой за запястье, обнял правой за талию и сказал:

— Не сейчас!

Моя плоть горела, словно меня жгли углями. Я чувствовала, как зубы прокусывают язык и рот наполняется солёной кровью.

— Селена!

Ярость бушевала во мне с такой силой, что, казалось, должна была убить меня на месте. Она вздымалась во мне испепеляющими, терзающими волнами, она распирала меня, срывая и унося неведомо куда последние лоскутки моего детства. Я как будто бы вышла за пределы себя самой, ощутив и восприняв муку Дамона. Муку не менее сильную, чем моя, но совсем иную по природе. Не гнев, не ярость, но глубочайшее, бездонное отчаяние. Зияющая пустота осталась на месте того, что было для него драгоценностью, не сопоставимой ни с чем на свете. И только сейчас мне открылась подлинная, воистину трагическая суть происходящего: прощание с Селеной знаменовало собой прощание с чем-то гораздо большим, нежели одна воительница. Заканчивалась целая эпоха, а вместе с нею — история свободного народа.

Наш отряд всё ещё держался от Европы на расстоянии. Приблизиться она разрешила лишь Аттику, и сейчас он разговаривал с ней. Видимо, расспрашивал о битвах и их результатах, о местонахождении Маэса и Панасагора и об Элевтере, последней из амазонок.

Не приходилось сомневаться в том, что преображение Европы, афинской девушки и его наречённой, из-за которой он пересёк полмира, в амазонскую воительницу поразило нашего командира до глубины души. А вот резкий отказ, полученный им в ответ на призыв вернуться домой, его, похоже, уже не удивил.

Европа изменилась полностью, и внешне, и внутренне, как будто принадлежала теперь не просто к другому народу, но к другому виду живых существ.

Отец остановился на краю склона, не сделав даже попытки заговорить с ней, ибо, сколь бы горестно ни было для него это понимание, осознавал: его дитя потеряно безвозвратно.

Повернув коня на восток, в том направлении, куда ускакала Элевтера, Аттик дал знак отрядам следовать за ним.

Но я ударила лошадь пятками в бока, направляя её вверх по склону, ближе к Европе. Дамон держался рядом со мной.

Издалека моя сестра выглядела впечатляюще: она очаровывала дикой, волнующей красотой. Вблизи, однако, на первый план выступала именно дикость. Было видно, что она полностью избавилась от налёта цивилизации. Не только одежда и осанка, даже взгляд её стал совсем иным. Холодные, суровые глаза светились, как у хищного зверя. Это была совсем не та Европа, какую я знала. И тем не менее именно теперь она была сама собой в большей степени, чем когда бы то ни было.

Я не могла покинуть место захоронения, не удостоверившись, что действительно увидела погребальный курган Селены. Европа это подтвердила.

От меня не укрылось, что на теле сестры было не менее двух десятков ран, однако Европа отмахнулась от моей озабоченности, смерила меня с головы до ног взглядом и, видимо удовлетворившись результатами осмотра, сказала:

— Это тебе, сестра.

Поперёк её колен лежал чехол из антилоповой шкуры, внутри которого находилась секира. Бережно, как бесценное сокровище, Европа подняла чехол обеими руками.

— Селена знала, что ты непременно придёшь. Она велела мне не покидать это место, пока её наследие не попадёт в твои руки... Осторожно, — предупредила меня сестра, передавая «пелекус» Селены, — лезвие очень острое.

Я положила чехол к себе на колени и отстегнула клапан.

Жгучие слёзы потекли из моих глаз на отточенное железо и ясеневое древко. Я едва не лишилась чувств.

— Что с тобой, сестра?

Я с усилием взяла себя в руки и выпрямилась в седле.

— Почему? — услышала я свой голос словно со стороны. — Почему Селена оставила это мне, а не тебе?

— Потому что Селена — не моя мать. Потому что я — не её дочь.

Глава 42

ЭЛЕВТЕРА И ТЕСЕЙ

Спустя мгновения появилась Элевтера. Она прискакала с запада во главе девяти десятков полноправных воительниц, пятидесяти учениц и группы «кабар». Её командиры приказали нашему отряду следовать за ними.

Можете вы представить себе моё состояние? В нём смешались и отчаяние, и радостное возбуждение, что и не диво: всё, что я знала и думала о себе, оказалось неверным; все мои представления о моём месте в жизни перевернулись. Однако разбираться в собственных мыслях и чувствах было некогда. Скифы могли появиться в любой момент, так что нам следовало, взявшись за арапники, скакать прочь.

Мою сестру назначили в передовой дозор, и я, прежде чем кто-либо успел возразить, умчалась вместе с ней. Её задачей было рыскать впереди колонны, высматривая признаки врага. От Европы и Блохи, посланной с нею в разведку ученицы, я узнала, что Элевтера вознамерилась добраться до Танаиса, находившегося в тысяче шестистах стадиях к востоку. Однако двигаться она предполагала не прямиком, а обманным манёвром: сначала на юг, чтобы оказаться позади врага, а уж потом на восток, к реке. Сумей Элевтера незаметно вывести своих людей к Танаису севернее Врат Бурь, у неё появилась бы надежда пройти Вратами и уйти в Край Вечных Снегов.

По мнению Элевтеры, то, что река являлась границей скифских владений, должно было сыграть на руку амазонкам. Враг, скорее всего, будет шарить повсюду, но только не у себя под носом.

Что касается афинян под началом Тесея и Аттика, то утверждать, будто Элевтера сделала их пленниками, было бы неверно. Внешне предводительница амазонок вообще никак не отреагировала на появление эллинов. Она старалась даже не смотреть в их сторону. Однако все понимали, что амазонка не позволила бы афинянам отделиться от неё и продолжить путь самостоятельно. Это диктовалось не враждебностью, а законным опасением, ведь, попав в руки врага, эллины могли бы выдать ему местоположение беглянок.

Три дня и три ночи объединённые отряды, верхом и в кибитках, держась за холмами или по оврагам, двигались на юг, в сторону Курганного города. Амазонка Блоха сокрушённо заметила, что раньше её соотечественницы горделиво скакали по степям, никого не боясь, а теперь крадутся по буеракам. От неё я узнала, кто из прославленных воительниц остался в строю: Хриса и Эвандра, Алфея и Андромаха, Отрета, Протоя и фракийка Барахлошка.

В сумерках четвёртого дня передовой дозор заметил море, и мы остановились, чтобы дождаться темноты. Впереди находились чужаки — не то скифы, не то случайные шайки береговых грабителей. Так или иначе, мы оказались рядом с возможным противником, хотя он пока и не подозревал о нашем присутствии. Элевтера приказала разбить лагерь, разрешив разводить лишь «тайные» костры.

Именно здесь она наконец схлестнулась с Тесеем. Это произошло из-за моего отца.

Он приблизился к Элевтере с просьбой о разговоре, и я, услышав об этом, сломя голову помчалась к ним. В том, о чём он поведёт речь, сомнений не было: наверняка станет уговаривать Элевтеру не позволять мне остаться с амазонками. С тем, что моя сестра для него потеряна, отец уже смирился, но он отчаянно боялся лишиться ещё и меня.

Я припустила к «тайному» костру, вокруг которого собрались воительницы и ученицы. Очевидно, Элевтера уже дала ответ. Зов крови есть зов крови, и она не может запретить дочери Селены присоединиться к соотечественницам её матери. Меня об этом известили Блоха и ещё одна девчонка, присутствовавшая при разговоре с самого начала.

Свою речь Элевтера продолжила, обращаясь уже не к отцу, а к соратницам, собравшимся вокруг «тайного» костра — тлеющего на дне глубокой ямы мха и трута.

Тут, дорогие мои, я позволю себе отвлечься, чтобы описать облик этой выдающейся женщины и рассказать о впечатлении, которое она производила.

Всё, что я слышала до сих пор и от Селены, и от Дамона — а они не скупились на красочные рассказы об Элевтере, — отнюдь не давало истинного представления об этой титанической личности. Ей было около сорока. По меркам своего народа Элевтера относилась уже к поколению бабушек, однако её энергии могла бы позавидовать и двадцатилетняя девушка. Ростом она не уступала Тесею, шириной плеч походила на гребца. А как она держалась в седле! Когда она мчалась галопом по каменистому руслу, копыта её коня выбивали искры, разлетавшиеся, как капельки ртути, а за её плечами подскакивала вложенная в чехол грозная секира. Поверьте, мне в жизни не доводилось видеть ничего более величественного.

В отличие от многих амазонских воительниц Элевтера, при всей своей мощи, не была мужеподобной. Её красота казалась универсальной, как бы не имеющей прямого отношения к определённому полу.

Собственно говоря, она являлась не столько красавицей в обычном смысле этого слова, сколько живым, материальным воплощением великого идеала свободы. Даже воинственность её облика, при всём ошеломляющем впечатлении, которое она производила, являлась вторичной по отношению к чему-то высшему. Элевтера была подобна пламени, чистому и очищающему, коего не может коснуться никакая грязь. Страх и Элевтера казались понятиями несовместимыми, подобно тому, как нелепо это слово в отношении льва.

Прикажи она мне броситься в огонь, и ничто не смогло бы остановить меня! Получив от неё повеление прыгнуть с утёса, я выполнила бы его с радостью.

Сейчас, выйдя вперёд к «тайному» костру и призвав подруг к молчанию, она заговорила о будущем своего народа.

— Все наши беды начались с того, что тал Кирте отступили от «ритен анне», исконных обычаев, а совсем худо дела обернулись, когда мы покинули родину.

Я поняла, что она говорит об Афинах, о решении свободного народа пойти войной в дальние, чужие края.

— Но была ли у нас иная возможность сохранить свою честь? Я много размышляла об этом и пришла к выводу, что мы всего-навсего исполнили предначертание небес. Увы, наше время подошло к концу! Но что теперь? Какая судьба ждёт наш народ в дальнейшем? Отвечу: мы не исчезнем — ни сегодня, ни завтра. Наше существование продлится, однако былое могущество нам не вернуть уже никогда. В нас будут видеть не грозную силу, а некую диковину. И со временем мы превратимся в легенду. Кто будет помнить о нас? О ветре узнают по кружению пыли или взметанию пламени. Но кто может увидеть сам ветер?

Элевтера обратила взгляд в ту сторону, где на самом краю жались отец, Дамон и Филипп. В это время к костру со стороны афинского лагеря подошли Тесей, Аттик и ещё несколько командиров.

— Вы не будете видеть нас, — заговорила Элевтера, и на сей раз её слова предназначались для эллинов, — но мы пребудем рядом с вами. Наши призраки поселятся на ваших ночных улицах, и то, что вы пытались выбросить из своих мыслей, стерев нас с лица земли, не даст вам покоя в ваших снах. Вам кажется, что, защищая свою честь и свободу, мы проявили неистовство, но это — ничто в сравнении с бедами, которые последуют за нашей гибелью. Ни вы, ни ваше дело, ни ваши боги не одержали истинной победы, ибо мы были лучшим из всего, что есть в вас самих, и, расправившись с нами, вы нанесли смертельный удар в собственные души. Истребив нас, вы отнюдь не возвысили себя, а, напротив, умалили. Подумайте о моих словах, они продиктованы мне сердцем.

На следующее утро равнина кишела скифами. Ночью несколько тысяч варваров обогнали нас и теперь, сами того не зная, находились между нами и Танаисом. Правда, их разведчики нас ещё не заметили, но, пока этого не случилось, нам следовало срочно и скрытно уходить прочь по глубоким оврагам, заметая следы и готовясь к последнему, возможно роковому, столкновению.

Именно тогда Тесей предложил Элевтере воспользоваться для переправки амазонок на восток афинскими кораблями. По его мнению, афиняне и амазонки, совместно ударив по страже гавани Курганного города, могут отбить корабли. В корабельных стойлах найдётся место для амазонских лошадей, а при попутном ветре суда легко обгонят Маэса и Панасагора на пути к Танаису и высадят женщин там, откуда они беспрепятственно уйдут в северные степи.

Это предложение, сделанное от всего сердца, Элевтера восприняла с негодованием.

— Выходит, Тесей, я буду обязана жизнью твоей жалости?

— О какой жалости речь? — возразил царь. — Я в жизни не боялся никого так, как тебя, и ни от кого не терпел такого поражения, как от тебя.

Элевтера посмотрела на него с ненавистью.

— На сей раз, — сказала амазонка афинянину, — ты явился в нашу страну в надежде вызвать тень Антиопы из нижнего мира и вымолить у неё прощение за то зло, которое ты причинил ей. Но она никогда не придёт к тебе. Выбрось это из головы. Ты встретишься с нею снова только после смерти.

Эти слова больно задели Тесея. Он пошатнулся, и некоторые из соратников вскочили, чтобы поддержать его.

— Тебе следовало бы самому убить её, — заявила Элевтера, — там, в Афинах, накануне дня последнего сражения. Я бы так и поступила. Но ты позволил ей выступить. Ты отошёл в сторону, разрешив ей совершить самый позорный поступок для человека, ведающего, что такое честь: выйти с оружием в руках против собственного народа. Ты погубил её -— ив этой жизни, и следующей, — потому что ты любил Афины больше, чем её.

И эта стрела попала в цель. Тесей едва устоял на ногах.

— Я тоже предала её, — продолжила Элевтера, — предала ту, которая была благороднейшей из нашего народа, да и из вашего — тоже, ибо она одна соединила в себе несоединимое, солнце и луну, мужчину и женщину. Мне тоже знакомы боль и печаль, которые испытываешь ты!

Элевтера смерила взглядом своего старого врага и продолжила:

— Какое благо, Тесей, ты извлёк из того, что «возвысил» свой народ, обратив его к «демократии» и «цивилизации»? Афины, как я знаю, отблагодарили тебя презрением. А вместе с тобой они оплевали и твои сомнительные «дары». И вот ты снова заявился сюда! По правде сказать, мне следовало прирезать тебя ещё в тот час, когда я увидела тебя впервые. Я ведь знала, что добром это не кончится, ибо нутром чуяла «нетом», то зло, которое ты принёс из-за моря. Но отец Зевс всемогущ, и никому не дано воспротивиться его воле. Вознамерившись сломить свободных женщин, он послал к нам Геракла, Ясона и наконец тебя. Ну что ж, ты оправдал его надежды.

Тесей молчал. Горе тяготило его с такой силой, что он зримо клонился к земле.

— Неужели ты так сильно ненавидишь меня, Элевтера? — спросил он.

— Ненависть — это узы, Тесей. И этими узами я с давних пор привязана к тебе.

Царь хотел было сказать, что пора ненависти миновала и сейчас её стоило бы отбросить в сторону, но Элевтера, не дав ему такой возможности, вновь заговорила сама.

— Время свободного народа вышло, мой друг. Ирония же в том, Тесей, что ты — тот, кто уничтожил нас, — понимал нас лучше и любил больше, чем кто бы то ни было во всём мире. Да, ты — один из нас. И был им всегда!

При этих словах выдержка изменила царю. Рыдая, он упал перед Элевтерой на колени и уткнулся лицом в её живот. Амазонка не шевельнулась, даже не опустила взгляда. Лишь несколько мгновений спустя протянула руку и мягко опустила ладонь на его кудри.

Глава 43

ПАССАЖИРЫ

Чтобы провести амазонских коней по сходням на корабли, им пришлось прикрыть глаза плащами и одеялами. Лошади чуяли ненавистное им море, но тем не менее взошли на борт. Шесть афинских кораблей отплыли, имея на борту, помимо коней и эллинов, сто сорок восемь человек из отряда Элевтеры — воительниц, учениц и обозников «кабар». Все стойла были заполнены. Лишь в шести парных на Тесеевой «Аэтре» стояло по одному скакуну.

Путь от Курганного города до Танаиса не был лёгкой прогулкой, тем паче что корабли не имели возможности приставать к берегу. Ни люди, ни лошади не могли даже размять ноги. Скифы знали, кто находится на борту, и были готовы на всё, лишь бы перехватить добычу. Амазонки, грациозные и величественные в степи, на море выглядели несчастными и жалкими, как промокшие кошки.

Отец (впрочем, следовало ли мне теперь называть его отцом?) не спускал с меня глаз, но, хотя ему и удалось разделить нас с Европой, мне не составляло труда общаться с ней знаками. Я ждала лишь благоприятного случая, чтобы убежать с ней и присоединиться к своему народу, к свободным женщинам равнин. В том, что побег удастся, у меня не было ни малейшего сомнения.

На корабле меня стала опекать амазонка с бледным шрамом через щёку и грудь. Она была из тех командиров, которые подчинялись непосредственно Элевтере, и, судя по почтению, с каким относились к ней соотечественницы, являлась великой и прославленной воительницей. Как поведала она сама, при рождении ей было дано имя Достея. «Впрочем, — добавила эта героиня, — ты, наверное, слышала от Селены другое моё имя. Сама-то она никогда не звала меня иначе как Барахлошкой».

До того момента я держала себя в руках и скрывала своё горе от окружающих. Но сейчас, узнав, что передо мной та, кого Селена поминала почти в каждом своём рассказе, я упала в объятия амазонки и зарыдала, как ребёнок. Именно от неё я и услышала историю своего рождения, которую ей самой Селена поведала в прошлом месяце.

Всё произошло в результате удивительного, но совершенно случайного совпадения. Впрочем, бывает и не такое! Матушка (точнее, та, кого я искренне считала своей матушкой) родила мёртвого ребёнка, а Селена почти одновременно с ней произвела на свет совершенно здоровую девочку. Обе рожали не в городе, а в усадьбе, вдали от посторонних глаз, обе согласились на обмен добровольно, так что никакие слухи на сей счёт не вышли за пределы узкого круга посвящённых. Даже Европе, которой ещё не исполнилось и трёх лет, не сообщили правду: она считала меня своей сестрой и узнала, что это не так, всего несколько дней назад.

Но один существенный вопрос так и остался без ответа. От кого же понесла Селена? Мне трудно было представить себе, как Элиас изменяет супружескому долгу и, оставив ложе матушки, тайком прокрадывается к Селене. Нет, он, конечно же, не мог быть к этому причастен. Но кто же тогда? Ответ напрашивался только один: Дамон.

Когда мы встали на ночлег, покинув место захоронения, он прочёл эту догадку в моих глазах и спросил:

— Ты ненавидишь меня, дочка?

Дети жестоки, а я в ту пору вовсе не была такой взрослой, какой себя считала. Да, я ненавидела его. Ненавидела не за открывшуюся мне правду, а за то, что эту правду так долго от меня таили. Почему я должна была расти, не зная настоящих родителей? Только ради того, чтобы меня можно было воспитать добропорядочной афинской девицей и найти мне добропорядочного афинского жениха? Чтобы соотечественники не презирали меня как дочь дикарки?

Я прогнала Дамона от себя и не захотела разговаривать с ним даже на корабле.

Барахлошка поведала мне и о том, что за смерть постигла Селену. Оказалась, моя мать умерла не от ран, даже не от падения с лошади, а свалившись с обрыва, когда собирала молодые побеги ивы как лакомство для своих лошадей.

— Обрыв был не так уж высок, дно не было каменистым, — рассказывала Барахлошка, — но Селена сломала себе шею. Умерла она не сразу, а лишь после того, как соорудили курганы, которые ты видела.

У Барахлошки имелся свой взгляд на случившееся. Она считала, что Селена исполнила обет триконы, в силу которого боги согласились принять её жизнь взамен жизни Элевтеры. Тем самым она исчерпала своё жизненное предназначение. Земля носила её, пока было должно, и приняла в своё лоно, когда настал час.

По заверениям Барахлошки, Элевтера придерживалась на сей счёт того же мнения, ибо прощальную речь над могилой Селены облекла не в слова, коими провожают умерших в своей постели, но в жесты, приличествующие прощанию с героинями, павшими в боях и совершившими великие и славные подвиги.

— Селена считала, — знаками сообщила Элевтера, — что она повинна в преступлении против своего народа, ибо не смогла убить меня и себя, когда мы были ранены и нам грозило пленение в Афинах. Она боялась, что все эти годы я винила её и даже ненавидела за это отречение. О, я не могла ненавидеть тебя, Селена! Ибо этот поступок ты совершила из любви. Не из любви ко мне одной, хотя и её было в избытке, но из любви к народу тал Кирте, ради блага которого ты пожертвовала своей свободой. Но самое главное — ты, как никто другой, подарила свободному народу самую свою суть. Ты свершила сей дар в одиночку, находясь на чужбине, лишённая нашего внимания и заботы! Кто ещё выказал подобную преданность?

Тут, как сообщила Барахлошка, выдержка изменила Элевтере и собраться с духом ей удалось лишь после долгой паузы.

Свой панегирик Элевтера завершила следующим образом.

Сначала она сделала жест, означающий Луну, то есть имя моей матери, а за ним последовал знак падения, но не плавного лунного заката, а именно падения — как падает камень с обрыва или лист с дерева. В совокупности это должно было означать: «Луна упала с неба».

Потом Элевтера произвела круговое движение — «смена времён года».

В амазонском языке этому жесту соответствует понятие «экталерин», обозначающее и восход солнца после заката, и свежую траву, зеленеющую на равнинах после схода снегов. Однако Элевтера произвела движение в обратном направлении, как бы говоря:

«Всё, что было нам ведомо, изменилось».

Затем последовал знак восхода луны, но, завершая его, Элевтера вновь изменила направление движения рук, превратив утверждение в вопрос:

«Луна упала.

Взойдёт ли луна снова?»

Поминальная речь Элевтеры по моей матери стала поминальной речью и по всему свободному народу.

К полудню пятого дня плавания флотилия вошла в Меотийское озеро, а к следующей ночи достигла устья Танаиса. Река была ещё величественнее, чем я представляла её себе по рассказам. Её могучее течение ощущалось уже в открытом море, в полумиле от берега.

К этому-то берегу, когда до него оставалось сто локтей, я и поплыла, сиганув с борта.

Многие думают, что плавающие по морям не боятся воды, но это ошибка. Следом за мной в воду бросился только отец. Остальные остались на своих местах, поскольку не умели плавать. Добравшись до берега, я побежала вдоль реки на север, стараясь, сколько возможно, увеличить расстояние между собой и кораблями. Моё намерение состояло в том, чтобы дождаться амазонок, когда их колонна двинется к Вратам Бурь, и присоединиться к ним.

Я стану одной из них.

Я никогда не оглянусь назад.

Но когда ближе к закату амазонки действительно появились, мне было сказано, что по приказу Элевтеры я должна быть возвращена на побережье, под присмотр отца. Меня насильно отвезли к нему, а он, во избежание нового побега, мало того что связал мне руки, так ещё и посадил на поводок, как собаку.

Сердце моё разрывалось, ибо амазонки готовились выступить на север. Моя сестра уезжала с ними, а меня почему-то заставляли вернуться в Афины. Наконец, когда все были уже в сёдлах, я подняла глаза и увидела, что Элевтера остановила коня прямо надо мной. До сих пор она совершенно не обращала на меня внимания, как будто не знала ни о моём присутствии, ни о том, что я — дочь Селены. Но в этот момент я поняла: она знает всё, и ничто имевшее ко мне отношение не происходило без её ведома.

— Готова ли ты подчиниться моему слову, дочка?

Во мне затеплилась надежда, и я с жаром заверила, что выполню любой её приказ.

— Вот твой отец, — промолвила амазонка, указывая на Дамона. — Слушайся его, как меня.

С этими словами она повернула коня и ускакала прочь. С горькими слезами я простилась с сестрой. Мы расстались у косы, вдававшейся в солёное болото. В несколько мгновений конная колонна обогнула топь и исчезла под сенью ближней рощи.

Афинские корабли были вытащены на берег для обеспечения высадки амазонских лошадей. Перед тем как спустить их на воду, Аттик приказал подкрепиться. Место казалось вполне безопасным: мы находились на берегу великой реки, противоположном тому, где можно было ожидать появления Маэса и Панасагора. Люди разбрелись по побережью в поисках валежника для костров, но не успели они вернуться, как появились первые всадники. В считанные минуты побережье было густо усеяно скифами.

В завязавшейся схватке эллины сумели отстоять и спустить на воду все свои корабли, кроме «Феамы» Аристида. Это судно враги зацепили абордажными крючьями и подтянули обратно к берегу. Остальные, по приказу Аттика, отошли на расстояние, превышавшее дальность полёта стрелы. «Феаму» на наших глазах со всех сторон облепили дикари.

И тут Тесей в первый раз за долгое время напомнил о том, что остаётся царём и обладает властью. Он приказал Аттику держать корабли на безопасном расстоянии от варваров и ни при каких обстоятельствах, что бы тот ни увидел и ни услышал, не позволять никому высаживаться на берег. Сам же царь снял оружие и, взяв с собой лишь Дамона, который мог послужить переводчиком, сел в лодку и погреб туда, где остались в руках скифов наши товарищи.

Глава 44

ИСКУССТВО УПРАВЛЯТЬ ГОСУДАРСТВОМ

Скифы набросились на царя и избили его, словно нищего. Это мы видели с воды. О том же, что осталось не увиденным нами, впоследствии поведали Дамон и команда «Феамы». Тесей, несомненно, предвидел такой поворот событий и именно поэтому приказал капитанам ни за что не подходить к берегу. Сам он не оказал дикарям никакого сопротивления, хотя они не только хлестали его плетьми, но и тыкали горящими головнями. Варварские предводители взъярились на Тесея за содействие, оказанное им побегу амазонок. Именно этим объяснялось и то упорство, с которым скифы преследовали корабли, и та жестокость, с которой обращались они с эллинами.

Вытащив «Феаму» на берег, варвары перевернули корабль, а команду загнали под него, после чего начали забавляться, швыряя туда чадящие угли и головешки. Моряки затаптывали их, не давая пожару разгореться, но дым разъедал им глаза и затруднял дыхание.

Тесея и Дамона привязали к кольям и вымазали смолой и скипидаром, с тем, чтобы вспороть им животы, а потом поджечь их, как свечи.

— Неожиданно, — рассказывал Дамон, — поднялся сильный шум. Как оказалось, в лагерь нагрянул сам великий царь Боргес, отец Маэса и дядя Панасагора. Он был разгневан и грозился проткнуть обоих молодых родичей, как фурункулы. Выяснилось, что они, можно сказать, перебежали ему дорогу. Сам Боргес не явился на побережье первым только потому, что переправлял своих конокрадов и головорезов на другой берег Танаиса, дабы они попытались догнать и перехватить амазонок прежде, чем Элевтера успеет увести их за Врата Бурь. Вообще-то скифский царь собирался, уладив дела на побережье, лично возглавить эту погоню, но, когда увидел своего старинного врага привязанным к столбу и приготовленным к мучительной смерти, его настроение изменилось.

«Что это? — вскричал он. — Неужто я вижу Тесея из Афин?»

Подъехав к столбам пыток и удостоверившись в том, что не ошибся, Боргес приказал молодым вождям немедленно освободить нашего царя и его спутника. Те, однако, предложили старому варвару убираться в Тартар.

Боргес призвал своих воинов, молодые вожди — своих. Варвары ревели, как стадо бешеных быков; всё шло к тому, что вот-вот разразится кровавая междоусобная бойня. Молодые предводители клялись, что уничтожат ненавистные корабли, чего бы это им не стоило. Маэс, рыча Тесею в лицо, обозвал его и всех эллинов распространителями зла; Боргес схватил ведро с рассолом и выплеснул сыну на голову. Юный дикарь взвыл, как побитая палкой собака. Пинками и подзатыльниками отогнав молодых головорезов от столбов, владыка варваров обратился к Тесею.

«Прими мои извинения, царь Афин, — прогромыхал он могучим басом, более похожим на раскат грома, нежели на человеческий голос. — Щенки, похоже, пытаются огрызаться на старших, но мы покажем им, что наши зубы ещё остры!»

Сколько лет было тогда Боргесу? Во всяком случае, никак не меньше шестидесяти. Со времени осады Афин он сильно изменился. В те дни скифский владыка не снимал тиары даже в отхожем месте. Его наряд отличался пышностью и множеством драгоценных украшений. Теперь же он носил обычный плащ всадника, его голову украшал колпак из волчьей шкуры. Ни золота, ни самоцветов не было и в помине. Тоном, не терпящим возражений, он распорядился немедленно освободить Тесея и команду «Феамы», вернуть им всё отобранное и дать возможность привести себя в порядок, дабы они смогли стать его гостями на сегодняшнем пиру.

«Мы отужинаем как друзья, — громко, чтобы слышали и юные удальцы, возгласил скифский царь. — Вам, молодым, будет полезно прислушаться к речам великого человека, попавшего в ваши руки лишь по умышлению богов, ибо никто из вас не мог бы потягаться с ним ни в доблести, ни в мудрости. Не будь на то воли небес, вы не приблизились бы к нему и на сотню стадиев!»

Тот, кому не случалось бывать на скифском пиру, понятия не имеет о том, что такое настоящий дикий разгул. Скифы пьют вино неразбавленным, презирают всех, кто проявляет умеренность, и не считают позором упиться до бесчувствия. К полуночи вся компания перепилась до свинского состояния, придя в столь же благостное расположение духа, какое характерно для помянутых животных.

«Воистину, неисповедимы пути всевышних богов, — провозгласил Боргес. — Чем ещё, если не волей небес, можно объяснить то, что былые смертельные враги могут, пусть и по прошествии лет, стать друзьями? Сейчас, о, Тесей, я питаю к тебе сердечное расположение. Вражда, некогда бушевавшая во мне, растаяла без следа, уступив место восхищению и отчасти своего рода сожалению. Сожалению о невозвратно потерянном, невосполнимом времени. Мы могли быть товарищами, но, увы, прошлого не вернуть».

Тесей выслушал бывшего врага с уважением и ответил на его речь своей, столь же достойной и доброжелательной:

«Действительно, мой друг, нас связывают неразрывные узы, самые прочные из возможных. Это воспоминания о нашей прошедшей юности. Время, когда человек был полон сил и надежд, видится ему впоследствии золотым. Что же может быть более естественным, нежели стремление убелённого сединами мужа прижать к груди всех, кого знал он в те золотые времена, даже своих врагов! А может быть, прежде всего — былых врагов».

Перед Боргесом были во множестве разложены военные трофеи. Подняв амазонский шлем, он повертел его в руках, восхищаясь игрой пламени костра на бронзе, и, кивнув, промолвил:

«Верно. Вспоминая врага, мудрый человек вспоминает не ненависть, а доблесть. Доблесть врага и свою собственную, которую он смог проявить благодаря этому врагу».

Тесей, вновь взяв слово, отметил величие сердца степного владыки. Годы хоть и поумерили его прыть, но зато обогатили мудростью. Говоря об обширных землях, присоединённых Боргесом к владениям его народа, царь Афин особо нажимал на тот факт, что они были отвоёваны не у безвестных племён, а у воительниц Амазонии, имевших славу самой грозной конницы мира.

«Это верно», — согласился Боргес и умолк, ожидая продолжения. Кажется, он уже догадывался, к чему клонит Тесей.

«Амазонки также были врагами нашей юности, — отметил предводитель афинян. — Разве ты не находишь, о Боргес, что в твоём сердце больше нет ненависти к ним, как нет её ко мне?»

«Не слушай его! — вскричали в один голос Маэс и Панасагор. — Он хочет, чтобы ты отказался от преследования этих женщин! Будь осторожен, ты имеешь дело с эллинским коварством!»

Тесей в ответ привёл Боргесу свои доводы.

«В глазах всех народов, — подчеркнул он, — амазонки потерпели поражение. Их время ушло, и даже твои юные удальцы должны признать, что эти воительницы более не представляют собой серьёзной угрозы для твоего народа. Они хотят одного: покинуть земли, некогда принадлежавшие им, но утраченные навсегда, с чем им пришлось смириться. Они бегут от тебя, Боргес, бегут в пустыни, столь дикие и безжизненные, что поселиться там не пожелает никакое другое племя».

«Следует ли мне позволить им уйти?» — осведомился Боргес громко, чтобы все слышали.

Молодые вожди негодующе взревели. Их рёв подхватила пьяная толпа. Тесей невозмутимо дождался, когда шум уляжется, и лишь тогда — громко, чтобы слышали все, — ответил:

«О мудрый Боргес, разве мерилом величия монарха не служит милосердие, проявляемое им по отношению к побеждённым врагам? Разве грозный лев, одолев соперника, не позволяет ему удалиться с поля боя? Разве не так ведут себя в схожих обстоятельствах могучий бык, свирепый волк, владыка небес орёл? Именно такими деяниями и измеряется подлинное величие».

Молодые смутьяны вновь возмущённо загомонили.

Боргес внимательно посмотрел на Тесея.

«Некогда, друг мой, я взял у тебя свинец, поверив, что это золото».

«Все эллины — обманщики! — вскричали юные вожди. — Хотелось бы знать, какую ещё хитрость измыслили этот мошенник и его прихвостни!»

Оставив эти выкрики без внимания, Тесей сообщил Боргесу, что ныне он уже не является царём Афин. Его лишили власти, и государством теперь управляют его враги.

«Удача изменила мне, Боргес. Тебе нечего уже бояться меня».

Скиф улыбнулся:

«Может, и так, Тесей, но какое тебе дело до этих амазонок? Почему ты так пламенно выступаешь передо мной в их защиту? В чём причина? В любви к той, которая когда-то была твоей женой? Или всё проще — годы размягчили твоё сердце?»

Тесей указал на молодых вождей равнин.

«Для юношей, таких, как они, будущее видится безбрежной степью. Годы лежат перед ними как несчётные стадии, а горизонт так далёк, что, кажется, скакать до него нужно целую вечность. А вот для нас с тобой, увы, эта линия совсем близка. Может быть, тяжесть прожитых зим давит на нас, друг мой, пробуждая сочувствие к тем, чьи дни, как и наши, близятся к завершению».

Он указал на амазонский шлем в руках Боргеса.

«Как и наши народы, народ свободных женщин ведёт счёт векам своей истории. Но в то время, как наши народы будут продолжать жить и процветать даже после нашего с тобой ухода, тал Кирте ждут увядание, упадок и исчезновение».

И вновь молодые вожди разразились недовольными возгласами. Однако старый Боргес не удостоил их и взгляда. Всё его внимание было приковано к Тесею.

«Ну что ж, — промолвил владыка степей, — мы с тобой можем заключить сделку. Если придём к соглашению, я прослежу за тем, чтобы ни одному молодому удальцу не пришло в голову его нарушить. Я дам амазонкам уйти, отзову высланную мною погоню и не позволю никому снарядить новую. Я не стану мешать великой Элевтере и пришедшим с ней воительницам, да помогут им боги соединиться за Вратами Бурь с остатками своего племени. Но если я отрекусь от моей мести, Тесей, то и ты в ответ должен будешь кое от чего отказаться».

Наш царь ждал.

Боргес заговорил снова:

«Ты должен пообещать, что никогда не вернёшься в Афины».

На сей раз возмутились не степные молодцы, а афиняне:

«Что такое Афины без Тесея? Что Тесей без Афин?»

Вождь скифов дождался, когда стихнут протестующие возгласы, и продолжил:

«Я боюсь тебя, Тесей, я боюсь твоего города. Ты во главе Афин и Афины с тобой во главе являете собой постоянный источник тревоги. Поэтому мы не можем допустить твоего возвращения. Ступай, куда пожелаешь. Можешь, если угодно, остаться у нас: тебе окажут все подобающие царю и герою почести, и ты до конца своих дней не будешь ни в чём знать нужды. Но никогда не возвращайся на родину. Если то, что ты сказал мне, правда и твои соотечественники действительно лишили тебя трона, ты вполне можешь дать мне такое обещание. Я откажусь от моей мести, если ты откажешься от возвращения домой».

Маэс и Панасагор яростно запротестовали:

«Почему ты слушаешь этого пирата? Почему его слово, а не наше должно решить судьбу этих женщин?»

«Потому, — ответил Боргес, — что его рукой были они повержены, а не нашей».

Боргес поднял бронзовый, отделанный кобальтом и электром амазонский шлем, который венчал дивной работы гребень в виде грифона, закогтившего оленя. С восхищением рассматривая это произведение искусства, владыка скифов, как бы подводя итог разговору, сказал:

«Воистину, Тесей, разве не должно нам проявлять милосердие по отношению к тем, кто превосходил нас в доблести и чьё падение стало нашей удачей, но отнюдь не было нашей заслугой?»

Глава 45

ОБРЯД ПАМЯТИ

Боргес сдержал своё слово. Он разрешил Элевтере и всем её воительницам, включая мою сестру, уйти на север через Врата Бурь.

Точно так же сдержал своё обещание и Тесей. Отряд вернулся в Афины без него. В его отсутствие высшая власть перешла к царевичу Ликосу, поддержанному такими видными представителями знатнейших родов, как Петей, Менесфей, Стих, и другими, прославившимися доблестью при защите города от амазонок и мудростью при служении отечеству в последующие годы. Когда корабли вернулись без Тесея, народное собрание формально признало его утратившим власть. Демократия в том виде, в котором она существовала, уступила место аристократической системе правления. Знать вернула себе всю полноту власти, однако не злоупотребляла ею, управляя строго, но справедливо.

По прошествии двенадцати месяцев в Афинах узнали о смерти Тесея, приключившейся после падения с утёса на острове Скирос, где он нашёл пристанище. Было то роковой случайностью либо же бывшего царя столкнула в пропасть вражеская рука, так и осталось тайной.

Быстрее всего оправился от всего случившегося и вернулся к прежней жизни Элиас, которого я по привычке продолжала называть отцом. Воздух родной усадьбы подействовал на него благотворно. Он увлечённо занялся хозяйством, а по отношению к матушке проявлял ещё больше нежности и внимания. Она отвечала ему искренней любовью. Отношение их ко мне не изменилось: меня растили как родную дочь, и никакие другие возможности никогда даже не обсуждались.

Дамон изо всех сил старался приохотиться к мирным трудам землевладельца, но оседлая жизнь всегда была не по нему, а теперь, с утратой Селены, он и вовсе не смог с ней мириться. Вместе с Элиасом он занимался моим воспитанием, пока я не достигла брачного возраста. А потом покинул Аттику и стал вести жизнь скитальца, к которой всегда склонялась его душа. С тех пор Дамон приезжал в Афины только раз в год, на праздник Боэдромии.

Когда мне минуло пятнадцать, меня выдали за царевича Аттика. Я согласилась на это без особой охоты и служила его дому без радости, хотя он был лучшим из людей и проявил определённую смелость, взяв в жёны девушку, за которой шла столь сомнительная слава.

В последующие годы я нежно полюбила его. Однако на первых порах после моего отлучения от Амазонии мне не было дела ни до чего: я замкнулась в своей горести. Почему меня отослали прочь? Почему Элевтера отвергла дочь своего народа, более всего на свете желавшую жить и умереть, служа ей? Почему моей сестре она позволила остаться, а меня прогнала домой?

В семнадцать лет у меня родился первый ребёнок. Признаюсь, я вынашивала дитя с горечью, ибо считала, что рождение ребёнка неразрывными узами привяжет меня к моему мужу и афинскому народу.

Но появилась ты, моя старшая дочка, которую, по вдохновенному наущению Небес, я назвала Алкиппой в честь великой воительницы, Могучей Кобылицы из Амазонии. Вслед за тобой на свет явились твои сёстры, — Эньо и Адрастея, Ксанфа и Главка, Скайлея и Стратоника. Глядя, как вы подрастаете и расцветаете, я наконец поняла, почему Элевтера отослала меня назад.

Это было сделано из-за вас. Точнее, ради вас. Вас, семерых дочерей, рождённых мною, ибо такова была воля высших сил. И вы, все семь, точно так же родили одних только дочерей, на которых с восхищением и трепетом взирает весь город. Итак, дочь моя Алкиппа, старшая в нашем роду, встань и возьми чехол из кожи антилопы, который видишь перед собой на подставке. Принеси ко мне. Развяжи тесёмки.

Перед тобой — собственный «пелекус» Селены. Двойная секира, священное оружие Амазонии. Достань топор. Покажи, пусть его увидят твои сёстры и дочери. Я наточила лезвия до остроты бритвы. Теперь выйдите вперёд вы, дочки. Преклоните колена, каждая по очереди. Коснитесь железа.

Помните, мы делаем эти надрезы, дабы никакой враг не имел права сказать, что он первым пролил нашу кровь. Попробуйте на язык острое лезвие своих прародительниц, каковые суть Селена, Элевтера, Антиопа, Ипполита и все тал Кирте.

Кровь к железу,

Железо к крови!

Вот какова была цель Элевтеры, и вот что поручила она мне, когда сама с последними амазонками ушла за Врата Бурь. Род моей матери Селены, род воительниц Амазонии не должен был прерваться, не должен был погибнуть, но уцелеть и продлиться здесь, во чреве Афин!

Кровь к железу,

Железо к крови!

Внимайте же и никогда не забывайте! Кровь великих воительниц, бесстрашных поборниц свободы — в ваших жилах. Будьте достойны их! Черпайте силы у них! Они — ваша плоть, вы же — их продолжение, и да пребудет сия связь вечной и неразрывной, и да не изгладится след сей на бесконечных путях времён!

Глава 46

АМАЗОНЕУМ

Кричит петух. Луна опустилась к горизонту.

Ночь отступает.

Близится день.

Нам надлежит подняться и занять свои места.

Совершите омовение, дочери, украсьте себя гирляндами и облачитесь в лучшие наряды. Образуйте процессию, как я вас учила, и вместе со мною и всем городом направляйтесь к Амазонеуму, храму Амазонок. Там государственные жрецы совершат обряды, которые положат начало празднеству Боэдромии, установленному в память победы их отцов над войском свободных женщин. Мы тоже отмечаем это событие, но не так, как они.

Внемлите мне, дочери. Займите свои места среди празднующих. Пусть люди видят вас, пусть взирают на вас с трепетом и опаской — но в то же время с восторгом и восхищением. Принимайте всё это как должное и помните, что та давняя победа и то давнее поражение не должны быть предметом их гордости или вашего стыда. Ибо не их доблесть одолела доблесть тал Кирте, но небеса продиктовали свою волю — и им, и свободному народу.

Когда мне было двадцать и я как раз родила третью дочь, мне доставили письмо с востока. Отправитель через гонца] попросил меня выучить его наизусть, что я и сделала. С тех пор каждый год в этот день я по памяти читаю вам и себе это послание, ставшее для нас благословением и заветом. Слушайте же:

От Дамона дочери его — привет.

Моим страстным желанием было приехать в Афины, на Боэдромию, как я делал это каждый год, однако на сей раз мне не позволяет тронуться в путь рана, которая, боюсь, окажется смертельной. Ты, дитя моё, и те, кого породит твоё благословенное чрево, будете последними из нашего рода, а потому я завещаю тебе, дочь, передать своему потомству те наставления, с которыми я обращаюсь к тебе. Прошу тебя — ныне и впоследствии — выступать в этот день в качестве моей законной представительницы, внимающей обряду моими ушами и лицезреющей его моими очами.

Явившись сегодня в Амазонеум, займи место не среди прочих афинян, но на вершине холма Ареса. Поднимись на эту возвышенность, откуда тебе откроется вид на насыпанный перед храмом Матери-Земли курган Антиопы, имеющий форму полумесяца, курган Молпадии, несравненной Элевтеры, и тянущуюся следом линию насыпных холмов — уходящих к Итонийским вратам амазонских погребений.

Речам городских старейшин внимай без гнева и раздражения. Отнесись снисходительно к тому, как излагают эти люди события и оценивают деяния мужчин и женщин, подлинное значение и величие коих превыше их скудного разумения. Посмотри на пешеходный мост у северной границы рыночной площади. Ныне и он и площадь рядом с ним выглядят ухоженными и прилизанными, но твой внутренний взор должен стать взором моей памяти. Узри это место не таким, каким оно стало сейчас, перестроенным и приспособленным под мелочные, суетные надобности повседневной жизни, но таким, каким оно было накануне конца войны, с которой великий народ свободных женщин навсегда ушёл в область преданий. Там, где теперь проходит дорога, ведущая к Гончарным воротам, тогда простиралось поле, усеянное обломками камней. Это был наш, афинский лагерь. На западном склоне стояли палатки лазарета, а перед ними тянулись рвы с вбитыми в дно заострёнными кольями, частоколы, изгороди и волчьи ямы, защищавшие нас от атак конницы. Позади находились полевые кухни и коновязи для лошадей и мулов, составлявших всю афинскую кавалерию. От Элевсиниона до рыночной сторожки высился каменный завал, отгораживавший лагерные шатры, служившие жилищами примерно для четырёх тысяч человек, уже несколько месяцев не имевших возможности умыться иначе, как собственной слюной. Пешеходный мост представлял собой груду камней с положенными сверху досками; беседка над источником была разрушена полностью, и он представлял собой просто яму. Всю равнину у подножия Рыночного холма заполняли войска. Накануне утром условия мира были оговорены окончательно, однако формально война ещё не закончилась. Все по-прежнему держали оружие под рукой, караулы и дозоры всё так же несли службу. Наше с Элиасом подразделение было частью отряда, занимавшего позиции у западного отрога холма Ареса, где был разбит лагерь амазонок. Непосредственно над нами находился храм, не имевший крыши, как и все амазонские святилища; храм, сооружённый воительницами в честь своего прародителя, бога войны. Наши войска не тронули его, опасаясь гнева небес.

На следующем холме находились позиции, куда отступили амазонки. Время близилось к вечеру. Я крепко спал, поскольку после заката мне предстояло заступить в караул.

Кто-то потряс меня за плечо, чтобы разбудить. Мы все уже очень долго пребывали в величайшем напряжении, так что я мгновенно вскочил на ноги и, не успев сообразить, что да как, потянулся за щитом и копьём. Но то была не тревога. Все мои товарищи по палатке тоже пробудились, и лица их, всех до единого, были обращены на запад, к амазонским позициям.

Амазонки уходили.

Все афиняне, от мала до велика, в молчании выстроились вдоль наших позиций.

Амазонки двигались походной колонной, по две в ряд. Конные лучницы составляли центр, вспомогательные формирования из мужчин, «кабар», двигались пешими по обоим флангам. Погода стояла засушливая, так что из-под ног и копыт поднимались тучи пыли. Солнце клонилось к западу, и на фоне багрового зарева марширующий строй вырисовывался с особой чёткостью.

Воительницы и ученицы двигались по племенам: первыми — Фемискира, потом Ликастея, Кадисия и Титания. Те из нас, кто разбирался в их эмблемах и символах (а к тому времени этому научились практически все защитники города), могли различать роды, и отряды по бунчукам и штандартам, а самые опытные — даже по манере сидеть в седле.

На виду у нас колонна прошла восточным склоном холма Пникс, спустилась к седловине у Мелитского камня, откуда поднялась на холм Нимф. Перевалив через него, амазонки обогнули Рыночный холм, спустившись по склону на восток к Горшечному тракту, по которому и продолжили путь на север, в направлении Ахарн.

Процессия лошадей и воительниц казалась бесконечной. Над их головами покачивались боевые тотемы: орёл и медведь, лев и волк, зубр, грифон и горный козёл.

Каждая всадница ехала в отполированной до зеркального блеска броне; точно так же сиял и её шлем. Луки, колчаны, висевшие за плечами секиры — всё было в безукоризненном состоянии. Мне никогда более не доводилось стать свидетелем зрелища, исполненного большего великолепия и большего отчаяния.

В наших рядах кто-то издал торжествующий возглас. Его подхватили сотни голосов, а потом наши соотечественники, находившиеся на крепостных стенах под Акрополем, затянули гимн. Я обернулся к Элиасу. Гимн звучал всё громче. Пели «Падение титанов», ту же песнь, которую мы слышали по пути к Танаису.

Пробил час ухода великих;

Молодые грядут — в их чертоги вселиться.

Побеждённым, стеная, надлежит удалиться,

И никто никогда не узрит их лики.

Весь вечер колонна оставалась в поле зрения. Мыс Элиасом сели на лошадей и последовали за уходящим войском по Ахарнскому тракту. С Дубового холма были хорошо видны не только сами амазонки, но и те немногие союзники, которые уцелели и не покинули их в час испытания.

Торжественным и скорбным маршем воительницы прошествовали по пригородам и наконец скрылись из виду за Левконойским спуском. Единственное, что ещё виднелось с того места, где остановились мы с Элиасом, была остававшаяся за колонной полоса перемешанной копытами глины. Птицы слетались туда, чтобы, выклёвывать из взрыхлённой земли червей и личинки. Птиц было так много, что казалось, будто они покрыли собой всю дорогу, но и они пропадали из виду, теряясь в сгущавшемся мраке. Сумрачная завеса сомкнулась за свободными женщинами, ушедшими навсегда.

След их затерялся во тьме.

Примечания автора

ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ДОСТОВЕРНОСТИ АМАЗОНОК

Размышляя о древних Афинах, мы обычно имеем в виду Афины Платона, Перикла, Сократа — классические Афины V века до нашей эры. Действие романа «Последняя из амазонок» разворачивается в Афинах гораздо более раннего периода: если точнее, то лет за восемьсот до эпохи греко-персидских войн и становления классической демократии.

В сравнении с Перикловыми, Тесеевы Афины были всё равно что скромный, провинциальный Лондон эпохи Чосера рядом с тем имперским колоссом, которым ему предстояло стать. Однако даже в те давние времена Афины уже обладали зачатками той исторической уникальности, которая впоследствии позволила этому городу занять исключительное место в мировой истории.

Тесей, царь Афин, — личность историческая, хотя за прошедшие века он и превратился в мифологическую фигуру, героя легенд и сказаний. В соответствии с преданием он убил Минотавра, а впоследствии похитил из родных степей на берегах Чёрного Моря амазонскую царицу Антиопу (в некоторых легендах она именуется Ипполитой) и привёз её в Афины в качестве своей супруги.

Это событие датируется — разумеется, приблизительно — 1250 годом до Р. X. Троянской войне ещё только предстояло разразиться — это случится лет через пятьдесят, при жизни следующего поколения. Исторически достоверные сведения о том периоде весьма скудны, и, пытаясь составить о нём сколь бы то ни было правдивое представление, мы вынуждены обращаться к мифам. Даже среди самых фантастических вымыслов порой удаётся обнаружить зерно истины.

О существовании амазонок мы знаем именно из легенд, однако легенда и вымысел — это отнюдь не одно и то же. По убеждению Плутарха, женщины-воительницы существовали в действительности. Имеются и другие интересные и, на мой взгляд, вполне убедительные свидетельства в пользу такой точки зрения. Я не стану останавливаться на них подробно, упомяну лишь о недавно обнаруженных на юге России курганах, где женщины были захоронены с оружием, а также о батальных сценах, украшающий Пёстрый портик и метопы Парфенона.

Плутарх утверждает, что объединённое войско амазонок и скифов напало на Афины именно в правление Тесея, причём то, что они заняли всю страну и разбили лагерь в самом городе, у подножия Акрополя, с точки зрения знаменитого древнего историка не подлежит сомнению и «может быть подтверждено как сохранившимися с той поры названиями, так и надгробными памятниками павшим в том достопамятном сражении».

Плутарх жил в I веке нашей эры. Если в современных ему Афинах действительно сохранялись названия, связанные с той древней войной, здравый смысл нашёптывает нам простой вопрос: «А может быть, афиняне просто придумали такие названия, а заодно и всю историю осады Афин?»

Вопрос закономерный, но мы вправе задаться точно таким же в отношении наших собственных предков. Стали бы они выдумывать такие названия, как «Дакота», «Сиэтл» или «Массачусетс», если бы задолго до них имена этим землям не дали индейцы?

Можем ли мы принять на веру свидетельство Плутарха? Полагаю, что можем, если не как непреложный факт, то хотя бы как вероятность. Пусть у нас нет доказательств исторического существования народа женщин-воительниц, но ведь и в пользу того, что их не было, никаких доводов нет.

Будет не лишним вспомнить, что серьёзные учёные девятнадцатого века подвергали осмеянию все предположения насчёт возможной историчности событий Троянской войны: «Илиаду» Гомера считали сугубо художественным произведением, чистым вымыслом, не имеющим под собой никакой реальной основы.

А потом Генрих Шлиман раскопал Трою, и умникам пришлось прикусить языки.

Не исключено, что в не столь уж далёком будущем проходческий щит, прокладывающий новую линию Афинского метрополитена, наткнётся на неизвестное до сих пор захоронение и на дневной свет будут извлечены останки Антиопы. Вполне может случиться, что кто-нибудь из тех скептически настроенных археологов, которые морщатся при упоминании о племенах женщин-воительниц, ахнет от восторга и изумления, когда в его руках окажется личное оружие самой военной царицы этого народа, знаменитая двойная секира Амазонии.

О НАПИСАНИИ АНТИЧНЫХ ТЕРМИНОВ

Проблема транслитерации — это настоящее проклятие любого писателя, пытающегося передать на своём языке термины и понятия, подлинное звучание которых, возможно чрезвычайно благозвучное с точки зрения древних эллинов, в наши дни представляется неудобопроизносимым.

Я подошёл к решению этой проблемы не слишком академично, позволив себе использовать как квазигреческие, так и псевдолатинские наименования.

Признаюсь, что в каждом конкретном случае мой выбор диктовался сугубо субъективными, эстетическими соображениями: я предпочитал то слово, которое, на мой взгляд, звучало и выглядело при написании красиво, было удобочитаемо и не резало слуха или взгляда, контрастируя с остальными. Именно по этой причине читатель может обнаружить на соседних страницах названия эллинские, латинские, эллинизированные и латинизированные.

Даже в отношении архитектурных сооружений мне не удалось избежать этого произвольного подхода. Например, я с равным удовольствием использовал как эллинское наименование «Элевсинион», так и явно латинское по форме «Амазонеум».

Вина за подобную непоследовательность лежит исключительно на мне, за что я и прошу у читателей снисходительного прощения.

ОСОБЫЕ БЛАГОДАРНОСТИ

Прежде всего хочу сказать искреннее спасибо моим замечательным издателям Шону Кейну и Биллу Томасу (каковых называю ни в коем случае не в порядке предпочтения, а в алфавитном порядке фамилий). Их практическая помощь в создании этой книги была неоценима. Мало кто из читателей (да, как мне кажется, и из писателей) представляет себе, сколь ценными могут оказаться наблюдения, замечания и советы издателей. Спасибо, ребята. Право же, без вашей дружеской поддержки мне пришлось бы туго, да и творение моё, наверное, вышло бы кособоким.

Я премного благодарен своему товарищу по ремеслу бумагомарателя Принтеру Баулеру из Миссулы, штат Монтана, за исключительно внимательное и неформальное прочтение. Честно скажу, П. Б., я с удовольствием присвоил несколько ваших ценных идей.

Столь же горяча и моя благодарность по отношению к доктору Хипу Канциосу из Университета Южной Флориды, который был другом и неоценимым ментором с первого часа моего погружения в тёмные, как вино, моря древней Эллады.

Примечания

1

Парнет, Киферон — горные цепи на границе Аттики и Беотии.

2

Амазонкам приписывали основание города Эфеса и постройку там знаменитого храма в честь Артемиды.

3

Кекроп — легендарный афинский царь, порождение земли, получеловек-полузмея.

4

Гоплит — тяжеловооруженный пехотинец.

5

Подес (ступня) — 0,3 м.

6

Электр — сплав золота и серебра в соотношении 4:1.

7

Талант — 26 кг.

8

Браврон — село к востоку от Афин, славилось ежегодными празднествами в честь Артемиды и ярмаркой. Марафон находится в 42 км от Афин.

9

Стадий — 176,6 м.

10

Элафеболион — март-апрель.

11

Амфора — 40 л.

12

Мунихион — апрель-май.

13

Источник, называемый Клепсидра, — природный родник, существующий под Акрополем и до сих пор.

14

Метагитнион — август-сентябрь.

15

Боэдромион — сентябрь-октябрь.

Content

Последняя из амазонок

Книга первая ВОСПОМИНАНИЯ ТИОНЫ

Глава 1 УКРОЩЁННАЯ АМАЗОНКА

Глава 2 «ЭЛЕВТЕРА» ОЗНАЧАЕТ «СВОБОДА»

Глава 3 КРАСАВЧИК ДАМОН

Глава 4 ДОЧЕРИ КОБЫЛИЦЫ

Книга вторая АДСКАЯ РЕКА

Глава 5 ЖЕЛЕЗНЫЕ ФАЛАНГИ

Глава 6 ПЕРЕХОД В НИЖНИЙ МИР

Глава 7 ЕВРОПА

Книга третья АМАЗОНСКАЯ ЛЮБОВЬ

Глава 8 СБОР РОДОВ

Книга четвёртая АМАЗОНСКОЕ МОРЕ

Глава 9 ЦАРЕВИЧ АТТИК

Глава 10 РОЖДЕНИЕ ДЕМОКРАТИИ

Глава 11 ВНЕ БОЖЬИХ ПРЕДЕЛОВ

Глава 12 УМОПОМРАЧЕНИЕ ЭРОСА

Глава 13 РИСТАЛИЩЕ

Глава 14 ПОЕДИНОК ЧЕСТИ

Глава 15 ОТРАЖЕНИЯ В ЗЕРКАЛЕ БОГА

Книга пятая ДИКИЕ ЗЕМЛИ

Глава 16 НАШЕ МОРЕ

Глава 17 РЕЗНЯ НА ИССОХШИХ ХОЛМАХ

Книга шестая ПОХИЩЕНИЕ АНТИОПЫ

Глава 18 СВЕРЖЕНИЕ АНТИОПЫ

Глава 19 РУБЕЖ ЛЮБВИ

Глава 20 ЭЛЛИНСКИЕ ХИТРОСТИ

Глава 21 АМАЗОНКИ И СОЮЗНИКИ

Книга седьмая АФИНЫ

Глава 22 НАШЕСТВИЕ

Глава 23 МОРСКИЕ ЗВЁЗДЫ И МОРСКИЕ КОНЬКИ

Книга восьмая СЁСТРЫ ПО ОРУЖИЮ

Глава 24 АРМИЯ ПЛОТНИКОВ

Глава 25 ПОКАЗАНИЯ МУЗЫКАНТА

Глава 26 НОЧИ И ДНИ

Книга девятая В ОСАДЕ

Глава 27 ЦЕНА ПОБЕДЫ

Глава 28 ИСПЫТАНИЕ СИЛЫ ДУХА

Книга десятая В ЛЮБВИ И НА ВОЙНЕ

Глава 29 КРЫСЫ

Глава 30 В ПРЕДДВЕРИИ ПОБЕДЫ

Глава 31 СТОРОЖЕВАЯ БАШНЯ

Книга одиннадцатая БИТВА

Глава 32 БИТВА, УТРО

Глава 33 ВООРУЖЕНИЕ АНТИОПЫ

Глава 34 АГОНИЯ АНТИОПЫ

Книга двенадцатая ПОСЛЕДНЯЯ ИЗ АМАЗОНОК

Глава 35 ДОМ ОБЕТОВ

Глава 36 СОУЧАСТИЕ БОГОВ

Глава 37 НОВЫЙ ПОРЯДОК

Глава 38 ВЛАСТИТЕЛИ РАВНИН

Глава 39 РАЗРАСТАНИЕ ТЬМЫ

Глава 40 АМАЗОНКА

Глава 41 ЖЕЛЕЗО И ЛУНА

Глава 42 ЭЛЕВТЕРА И ТЕСЕЙ

Глава 43 ПАССАЖИРЫ

Глава 44 ИСКУССТВО УПРАВЛЯТЬ ГОСУДАРСТВОМ

Глава 45 ОБРЯД ПАМЯТИ

Глава 46 АМАЗОНЕУМ

Примечания автора

ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ДОСТОВЕРНОСТИ АМАЗОНОК

О НАПИСАНИИ АНТИЧНЫХ ТЕРМИНОВ

ОСОБЫЕ БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания