Лаура Тонян

ГОВОРИ СО МНОЙ ПО-ИТАЛЬЯНСКИ

…Ненависть баснословно близка к любви, и оба этих чувства означают одержимость. Слишком сильно подавляемые страсти иногда перекидываются в свою противоположность.

© Робертсон Дэвис, Лира Орфея

Пролог

Лукас

Под ногами шуршит листва, пока мы втроем продвигаемся вперед вдоль сетчатого забора. Там столпились местные школьники и школьницы, которые решили навестить этот тупой праздник в честь начала учебного года. В Италии осень определенно теплее, чем в Англии, но это абсолютно не значит, что я готов променять Лондон на Рим, как хотят того мои родители! Единственный плюс этого переезда — это то, что она перестанет доставать меня и искать со мной встреч. Зачем ей это нужно? Она не любит меня и никогда не любила. Иначе бы не бросила…

— Ознакомительное путешествие не удалось, — бормочет Дейл, полностью погруженный в свои личные проблемы.

Ладони моего лучшего друга спрятаны в карманах джинсов, а сам он опустил светловолосую голову, поникнув. Ни я, ни Дейл, ни Маркус не хотим после школы поступать в колледж здесь, в Риме, но так уж вышло, что у каждого из нас, по крайней мере, один родитель — итальянец, и когда-то очень давно, ещё до нашего рождения, они, будучи друзьями, создали курьерскую компанию в Лондоне. После — филиалы и в других городах Англии. А теперь они решили открыть офис в Вечном городе, переехать сюда, позабыть о постоянных дождях и плохой погоде, лондонской суете и предаться «вкусной еде, знойному солнцу и счастливым людям». Только мне это все нахрен не нужно! Ни мне, ни моим друзьям!

Я не должен быть зол на всех вокруг, но я зол. На своих родителей, на родителей своих друзей, которые все решают вместе, но нас — детей — не считают должными информировать и советоваться с нами. Если мы согласимся, то в будущем возьмем управление над филиалом в Риме, а проект уже почти готов, над ним долгие годы работали. Это значит, что когда окончание университета будет на носу, я получу целую империю. Мои друзья тоже. Этот стимул подначивает меня думать о предложении отца, но раздражает и бесит то, что это никакое не предложение. Это просто не подлежит обсуждению: через два года мне, Дейлу и Марку придется сюда переехать.

Маркус играется с футбольным мячом, который у кого-то отобрал. Я даже не пытаюсь вернуть его тому парню, что остался возмущаться позади. Если что-то является твоим, если ты что-то хочешь — подойди и возьми.

— Не дождусь утра, — говорит уныло Дейл, наконец, вскинув голову и полной грудью вдохнув воздух.

Поддавшись размышлениям, я стал забывать, что мы напились по моей инициативе, как конченые. И покурили. Не сигареты. Инициатором этой задумки тоже был я…

Ранний рейс в Лондон заставляет нас желать, чтобы ночь скорее закончилась. Но она только началась, и полупьяные дети окружают целой толпой костер в центре. Кто-то все ещё тусуется у забора. Таких осталось мало. Обычно ведут себя так крупные неудачники, неуверенные в себе. Всегда любил над подобными издеваться, слушать их заикания и волнение в голосе — настоящее наслаждение разгоряченного молодого юнца, ненавидящего весь мир.

— Пора закругляться, — предлагает Маркус, глубоко и отчаянно вздохнув.

Надо признать: настроение у нас троих на нуле, но я бы хотел его поднять. Серьезно. Последняя ночь в этом паршивом городе! Так почему бы не оторваться? Сейчас темно, наши лица вряд ли кто-то разглядит. А так же тут шумно, никто не станет обращать внимания на какую-нибудь девчонку, громко орущую, ведь на вечеринке все такие.

Подбородком я киваю на девушку, что провожает взглядом приятельницу, с которой только что разговаривала. Та поворачивает за угол, скрываясь за множественными деревьями. И сомневаюсь, что она вернется. Девушка у сетчатого забора одета в цветастое платье до колен, пухловата, круглолица, и все, что может привлечь в ней — это длинные, похоже, русые волосы. Из-за доминирующей темноты вокруг мне сложно разглядеть, какой цвет волос у нее в точности, но, думаю, что я не ошибся.

Малолетки сделали музыку громче, что однозначно увеличивает наши с парнями шансы уйти незамеченными. Я только хочу развлечься, совсем чуть-чуть.

— Как думаешь, — начинаю я с вопросительной интонацией, обращаясь к Маркусу, не прекращающему неудачно (из-за отсутствия трезвости у него выходит паршиво) вертеть футбольный мяч на пальце, — вон та уродина поверит, что мы ее хотим?

Заливистый смех Марка заставляет меня улыбнуться. Дейл тоже концентрирует свое внимание на девочке в обуви, купленной на блошином рынке. По всей видимости. Черти вспыхивают в голубых глазах Дейла, и он делает крохотные шаги вперед, пытаясь получше высмотреть нашу жертву. В школе мы часто забавляемся с простушками, некрасивыми дурами, что выглядят, как ханжи. И если две недели в Риме прошли для нас действительно ужасно, то почему бы не развеять плохие воспоминания одной интересной проделкой?

Маркус — имеющий только итальянские корни, — это рычаг под названием «довольно». Как холодная вода для меня и Дейла. Он умеет останавливать лучших друзей, умеет остужать, поэтому в его компании я не страшусь сделать что-то, выходящее за рамки. Марк знает мои границы, знает, когда лучше остановиться. Именно благодаря ему — тому, кто не злоупотребляет богатством и властью своей семьи, мы в безопасности. В достаточной безопасности, чтобы мы с Дейлом желали время от времени слетать с катушек. Но не сегодня. Я заставил его выпить и покурить. Наверное, не нужно было, ведь он не любитель алкоголя и всякой похожей дряни.

Его организм не привык. Хотя… это значит, что с Марком в кои-то веки будет весело?

Блондин оказывается возле «отшельницы» раньше, чем мы с Маркусом. Последний очень медленно идет позади меня, практически плетется. Я оборачиваюсь и машу ему, подгоняю, но Марк и бровью не ведет, он сохраняет свой темп, не думая идти у меня на поводу. Плевать. Я устремляю свой взгляд вперед, и с каждым шагом у меня появляется возможность лучше рассмотреть девочку. Под светом фонаря становится заметно, что кожа ее круглого лица покрыта прыщами, губы полные, нос прямой и небольшой, и если бы эта коротышка занялась собой, то, может быть, стала интересна противоположному полу. Не была бы просто поводом для насмешек, а я уверен, что так и есть.

Я догоняю Дейла. Марк, наконец-то, догоняет меня. Кладу руку на плечо блондина.

— Только не очень резко, — предупреждаю я.

Он поворачивает голову, вглядываясь в мои глаза. Парень вздергивает бровь. Маркус, наш лохматый придурок, всегда может потянуть за поводья, чтобы напомнить мне, кто — конь, а кто — хозяин, но пока временно я принимаю пост «ограничителя». Дейл окидывает меня красноречивым взглядом. Краем глаза я замечаю, как Маркус развязывает волосы, что доходят ему слегка до плеч, а через пару секунд на его затылке снова образовывается небольшой пучок каштанового цвета.

Дейл привлекает к себе внимание тем, что первый обращается к девчонке. Она сильнее сжимает в ладонях маленькую сумку с эмблемой «Hеllо Kitty».

— Эй, малышка, почему не греешься у огня, как остальные?

— Она не знает английского, — подсказывает Маркус.

Марк сразу бы обратился к ней на местном языке, я его тоже знаю, потому что моя мама — итальянка, но Маркуса мне никак не переплюнуть.

Ох, черт! Знания всегда подводят меня, когда я пытаюсь выудить из своей памяти что-то путное. Все, на что меня хватает — это:

— Bеllеzzа, ti аnnоi? (итал.: Красотка, тебе скучно?)

Ей абсолютно точно не нравится, что я говорю. Она хмурится. Хотя я надеялся, что длинноволосая начнет флиртовать в ответ, приняв наши фальшиво-ласковые фразочки, обращенные к ней, за истинную симпатию.

Малолетка отодвигается со страхом в больших карих глазах.

Или они черные? Да все равно. Бл**ь! Я просто чувствую себя чудовищем от того, как она на меня смотрит. На нас троих. А мне это совсем не нравится. Из-за вылитого в себя виски я взбудоражен и взволнован, и готов на необдуманные поступки, о которых потом пожалею. Но сейчас мне не удается принять тот факт, что я могу совершить ошибку. А мы можем.

— Слушай, — продолжает Дейл, несмотря на то, что Марк уже отметил факт о возможном незнании незнакомкой английского языка, — как тебя зовут, детка?

Маркус спешит перевести, но его голос мягок и вкрадчив:

— Cоtе ti chiаmi, piccоlа?

Девчонка опять отодвигается, и тогда я кладу ладонь на преграду, чтобы помешать ей сбежать. Она переводит на меня свой испуганный взгляд, я выпячиваю нижнюю губу и театрально изгибаю одну бровь.

Пожав плечами, я изрекаю на итальянском:

— Извини, не хотел тебя напугать, — протянув ей свою ладонь, представляюсь: — Меня зовут Лукас. Лукас Блэнкеншип, а это, — оглядываюсь на парней, — мои друзья.

Кажется, ее перекашивает от вида моей наглой ухмылки и вони из моего рта. Зато я попросил прощения. Мне искренне жаль, что я не в духе, но дурнушки вроде нее всегда могут подбодрить влюбленными увлеченными взглядами. Ну почему, почему она смотрит на нас так, будто мы долбанные наркоманы?! Маньяки, черт возьми. Серийные убийцы.

Упирается в забор, дрожа от страха. Такие, как эта замухрышка, должны быть счастливы от одного нашего присутствия. От тесной близости, что создала ситуация.

— Rilаssаti (итал. Расслабься), — протягивает Маркус, подходя ближе.

Похоже, его забавляет реакция девушки. Он ладонью поднимается вверх по ее ноге, отчего она чуть-чуть перемещается и дрожит сильнее. А потом друг сжимает в кулаке ткань ее цветочного сарафана. Боже, что за деревенское одеяние?

Не знаю, что творится в голове у Марка, но он точно не задумал ничего плохого. Точнее, все шло именно так, пока эта дурочка не вскинула руку и не ударила с силой Дейла, подошедшего к ней с другой стороны. Таким образом, жертва уже была окружена. Голова блондина дернулась в сторону, а на его лице застыла гримаса ненависти и отвращения. Я смотрю то на него, то на девчонку, быстро и тяжело дышащую. Она на великолепном английском отчеканивает:

— Пошли вы нахрен, уроды!

В интонации проскальзывает омерзение и неприязнь.

Маркус защищает Дейла, будто является его мамочкой. Он рвется вперед и, схватив девчонку за шею, поворачивает другой рукой ее лицо к себе, затем угрожающе шепчет:

— Э-э-эй, ты чего? Никто не смеет бить моих друзей, — переходит парень на английский, когда мы все уяснили, что она из тех римлянок, кто знает иностранный язык так же хорошо, как и свой собственный. — Ты меня услышала? Никто!

Дейл принимается истерично хохотать, а я вместе с ним.

Да, ну и что с того, что мы обдолбанные? Честное слово, ее кроличьи глаза вызывают смех! Она выглядит так глупо, что я не могу сдержаться. Вспоминая о том, насколько эгоистичны мои родители и родители моих лучших друзей, я хочу только на ком-то выплеснуть свой гнев. Свою безграничную злость. Поэтому убирая руку Маркуса, я сам грубо цепляюсь пальцами за ее подбородок, заставляя смотреть прямо на меня. Она шипит и выворачивается, хочет уйти, но я непреклонен.

Я по инерции вскидываю голову, услышав, что музыка стала очень громкой. Из колонок гремит песня группы blink-182. Опустив глаза вновь на русоволосого тинэйджера женского пола, я изгибаю бровь и ладонью касаюсь ее груди.

Декольте закрытое и консервативное. Мое пьяное сознание хочет сделать ей больно и неприятно, я некоторое время его сдерживаю. Дейл кладет руку на вторую грудь, и девчонка начинает кричать. Маркус быстро затыкает рот итальянке. Мы окружили ее, и я могу видеть, как Дейл рукой лезет под длинное платье девушки. Она вырывается и пытается орать, даже чуть прикусывает ладонь Маркуса, за что он рычит на нее, но руку не отнимает от ее круглого, ещё детского лица.

— Охо! — восклицает блондин и прыскает. — Посмотрите, какие толстенькие ляжки!

Марк бы не сказал того, что сказал, если бы не был выпившим:

— Хочешь ее трахнуть? — говорит он, и его зелено-карие глаза загораются огнем. — Думаю, она ещё девственница.

Боже, мне это нравится… Она бьется в припадке, ее глаза округляются ещё больше, а мы ржем. Дейл ещё и пританцовывает в такт тяжелым музыкальным басам. Земля под нами вибрирует, создавая нужную атмосферу.

Сумасшедшие, конченые ублюдки. Мы не станем ее насиловать, просто припугнем. Это лишь издевательство — ничего больше.

Марк переводит взгляд на плачущую девочку.

— Да? — спрашивает он у нее.

А когда она не отвечает кивком головы, то встряхивает за плечи.

— Девственница или нет?!Нам не стоило заставлять его пить с нами. И уж тем более, нам с Дейлом не нужно было предлагать ему травку. Парню снесло голову, он чувствует себя всемогущим засранцем и не думает о последствиях. Он просто, наконец, расслабился, но не умеет этого делать без подкрепляющих средств, поэтому его мозг затуманен сильнее. Он себя не контролирует. Всегда держащий себя в узде Марк, разошелся. Однако все равно меня очень удивляют его следующие действия: друг спускается вниз, освобождая рот девушки для крика, который вряд ли кто-то услышит, и на коленях поднимает подол сарафана дурнушки, сняв с нее резко трусы бордового цвета. На них изображены геометрические узоры. Для Маркуса это становится чем-то из ряда вон выходящим, и он гогочет, как ненормальный, не переставая. Дейл продолжает держать подростка, а я сжимаю ее горло, но не мощно — она может дышать.

— Ты идиот, — шипит Маркусу Дейл.

— Отпустите меня, — пищит девчонка, заливаясь слезами.

Я надавливаю пальцами на гортань под ее белоснежной, чуть полноватой шеей, и она кряхтит.

— Ты идиот, — подтверждаю я, выходя из себя. — Соберись, блин! Верни трусы на ее зад!

Дейл-придурочный-блондин повторяет за мной, навалившись всем своим худощавым подтянутым телом на девку.

— Верни трусы на ее зад, — но его слова, в отличие от моих, звучат не серьезно.

Его забавляет вся происходящая ситуация, меня же — напротив, — нет. Нисколько. Я уже жалею, что мы ввязались в это. Мой разум проясняется, и тогда я собираюсь отойти от нее. Пихаю Дейла в сторону, убираю ладонь с ее горла, как тут же получаю сильный удар в пах.

Я сгибаюсь пополам и шикаю с ненавистью в голосе:

— Сучка!

Марк, не осмысливая своих поступков, резко поднимается и подставляет резко свой локоть под ее подбородок, отчего она от неожиданности сипло вскрикивает.

— Я сейчас изнасилую тебя, веришь? — говорит он так громко, что слышно и мне, несмотря на жуткие басы, раздающиеся на площадке. — Прямо здесь тебя трахну. Веришь? — вновь спрашивает он.

Немного справившись с болью, я пытаюсь разогнуться и остановить этих придурков. Дейл уже залез той под сарафан рукой и опять закрыл ей рот, пока, как мне кажется, входит в нее пальцем. Идиоты! Господи… Почему на меня перестало действовать спиртное, а них — нет?! Почему протрезвел, бл**ь, только я?!

Я прошу Маркуса и Дейла остановиться, но они даже не отмахиваются от меня, просто не обращают внимания.

Понимаю, что не смогу увести их просто так: мне нужно что-то придумать. В моей голове путаются мысли, создаются мертвые петли из безумных, ни к чему не приводящих, раздумий и идей.

Но когда я, наконец, встаю на ноги и больше практически не ощущаю боли между ними, то ясно осознаю, что нужно делать.

В ту же секунду Маркус оголяет бедра девушки, а Дейл целует ее крепко в губы, пока она мычит ему в рот и силится оттолкнуть ребят.

Бесполезно. Все бесполезно. Все происходит очень быстро: девчонка отводит левую ногу назад, как только пальцы

Маркуса заменяют пальцы Дейла. Она кусает блондина за губу, и в этот же момент в ее обнаженное бедро входит торчащий из старого забора гвоздь. Черт! Черт.

Кровь тут же течет по ноге вниз, но парни даже не собираются останавливаться. Я не обладаю огромной мышечной массой, в отличие от Маркуса. Мне не тягаться с ним. Но я, полностью придя в себя, хватаю Дейла за воротник его футболки, ору ему прямо в лицо, тем самым привлекая внимание Марка.

— Посмотри на нее! — говорю я, указывая на нашу жертву, полностью зареванную и несчастную. — Она же просто свинкас пухлыми щечками! Жирный ребенок! — в моем голосе появляются истеричные нотки, которых мне никак не скрыть.

Дьявол подери, я даже не стараюсь. Поймав взгляд

Маркуса, чтобы спасти эту дуру, что осталась одна в такую ночь, я спрашиваю у него на полном серьезе:

— Ты просто пьян, придурок. Ты действительно хочешь трахать это отродье?! Давай вернемся в Лондон, и сможешь иметь любую нормальную телку, — давлю на друга я.

Он моргает, глядя то на нее, то на меня. Дейл уже рядом со мной, и когда он снова тянется к той, что ударила его, я притягиваю его к себе снова. Во второй раз, и теперь плотнее.

— Взгляни на нее, — я впускаю в свой голос гадливость и брезгливость. — Нам не нужна ни она, ни эта тупая страна с этой жуткой консервативностью! Давай взбунтуемся, но не так.

Потом я шепчу в ухо Дейлу, желая привести его чувство:

— Мы не такие, дебил. Ты что творишь?

Повернувшись к Маркусу, который уже не держит итальянку, я добавляю:

— Пойдем отсюда. Я не хочу смотреть на уродину, — затем киваю на окровавленную ногу (черт, девчонке нужен врач!), — которая ещё и истекает кровью.

Дейл, отшатываясь, пытается пошутить:

— Мы случайно не лишили девственности свинку?

Марк, отбегая и салютуя подростку, словно все нормально, хохочет вместе с блондином. Какой это ужас. Нам нужно скорее уйти и скрыться, потому что все вышло из-под нашего контроля. Я не думал, что все дойдет до такого.

Ребята продолжают кричать ей гадости, я принимаю их игру, делаю так же, чтобы не выделяться, но я не хочу этого. Не хочу. Среди нас троих из моего организма алкоголь уже выветрился. Вот в чем дело.

Дьявол. Она даже не могла пошевелиться. Я видел, как она закрыла руками лицо и рыдала. Я надеюсь, она уже предприняла попытку, чтобы вытащить гвоздь из бедра. Когда мы ловим такси, а парни не прекращают ржать, я спрашиваю у себя: стоит ли вызвать скорую? Но откуда мне знать, что девчонка уже не ушла куда-то? Откуда мне знать, что она осталась там? Скорее всего, и это наиболее логичный исход, — девушка, хромая, ушла домой, прежде вытащив железо из себя.

Проклятье. Какой же я урод. Это я все начал. Это я виноват.

Только я.

Добро со злом природой смешаны, как тьма ночей со светом дней, чем больше ангельского в женщине, тем гуще дьявольское в ней.

© И. Г.

Глава 1

Ева

Прежде чем зайти в дом, папа прошелся по моим волосам грубой, щедро усыпанной мозолями, ладонью. Он занес последнюю коробку в нашу новую квартиру в центральном районе Рима, которую нам удалось наконец-то приобрести спустя больше четырех лет усердных работ отца на севере Италии.

— Блондинка с нижнего этажа подмигнула мне, — хвастливо говорит мой полноватый папа среднего роста с редкими прядями на его округлой голове.

Я улыбаюсь, разбирая посуду, аккуратно выставляя ее на полки кухонного шкафа.

— Собираешься дать ей шанс?

Папа быстро взмахивает рукой.

— Она не в моем вкусе.

Но мне, разумеется, известно, что он без ума от блондинок.

Просто моя мать была такой же — белокурым ангелом с голубыми глазами, и он обожал ее. А она сбежала со своим любовником, когда мне было двенадцать. Прихватила все деньги, что вместе с отцом копила на дом — наш дом.

Собственный.

В итоге теперь папа делает вид, что его не привлекают белоснежная кожа, синий океан глаз и волосы цвета пшеничных полей. Я с этим мирюсь. Папа все ещё не отпустил прошлое. Мы пробыли в Триесте, где он сутками не появлялся дома, чтобы тщательно следить за строительным процессом гипермаркетов, заводов, фабрик, достаточно долгое время. Но из сердца Рим вырвать не смог, как и красивую ирландку — мою мать, — с которой когда-то познакомился здесь, в Вечном городе. Я не хотела возвращаться, но отец настоял, что я должна получить образование в том же университете, который окончил его брат. Сейчас дядя Джорджио проживает в Париже, имеет огромный особняк, прислугу и больше десяти автомобилей. Папа хочет для меня такой же жизни, не понимая, что переводчик во мне просто мечтает реализоваться.

Единственным моим желанием было — не уезжать из Триеста.

Но, закончив там успешно старшую школу, я, не без помощи дяди, сумела поступить в тот самый университет, дистанционная программа которого позволяла мне учиться онлайн и даже общаться с другими студентами на форуме официального сайта. Я познакомилась с отличными девушками и забавным ровесником, Диего. Была наслышана о студенческих вечеринках, пикниках, совместных уик-эндах. И, в конце концов, когда настало время возвращаться и покупать свое жилье, с отцом я уже не спорила. Ничего о том, что произошло пять лет назад на вечеринке у костра, я ему не рассказывала. Да и зачем моему чудесному, измученному жизнью папе лишние переживания? Я слишком его люблю, чтобы обрекать на стенания. У меня нет никого ближе, чем он.

Больше нет.

И я счастлива, что ему радостно от новости моего перевода на очное отделение. Второй курс я начну, как самая обычная девушка двадцати лет, которая довела себя до истощения пару лет назад и взялась недавно за голову: совмещение правильного питания и физических нагрузок — лучшее средство от уродов, которые больше не посмеют назвать меня некрасивой и толстой.

Я встряхнула головой, отбрасывая печальные мысли из моего прошлого. Да, я вернулась в Рим, но это не значит, что событие пятилетней давности сможет меня подкосить. Те придурки забыли уже обо мне, они учатся в своих престижных колледжах, ездят на шикарных машинах, трахают… красивых девушек… и даже не вспоминают про свой давний грех. Вот и отлично. Я не собираюсь думать об этом, не собираюсь портить себе жизнь. Все закончилось. Унижения и слезы остались позади. Просто моя сентиментальная натура никак не может отпустить то, что было. Итальянка во мне значительно превышает ирландскую часть, подаренную матерью.

— … И это он сказал при Орландо! — продолжает воодушевленно отец, а я, смутившись, понимаю, что не слышала ничего из того, что он говорил мне последние несколько минут.

Папа даже не заметил этого, продолжая оглядывать светлые стены нашей новой квартиры и прибивая к ним гвозди. Они понадобятся, когда мы соберемся развешивать многочисленные семейные фотографии. Когда весь мир влюбился в цифровое телевидение и многочисленные вариации смартфонов, мы с отцом продолжали фотографировать лучшие моменты из нашей жизни, не выставляя фото в «Инстаграмм». Мы украшали ими дом, каждый его уголок. В этом заключается особенность маленькой семьи Мадэри.

— Ты же помнишь Орландо? — улыбаясь и активно жестикулируя руками, говорит отец. — Он катал тебя на велосипеде в твой пятый день рождения.

Конечно, я не помнила этого мужчину, и даже не знаю, какую роль он играл в разговоре отца, но папе и не нужно, чтобы я отвечала: ему нравится разговаривать, и ему нужен слушатель.

— Так вот, — с энтузиазмом продолжает он, вертя в руке небольшой молоток. Между его большим и указательным пальцем появляется очередной гвоздь, и он, как и обычно, прищуривается, — Орландо сделал вид, что ему все равно… Ева, ну ты же знаешь, как хорошо у него это получается! — взрыв хохота обозначает, что сейчас мне пора улыбнуться. Знак того, что я в курсе всего, что он мне сообщает.

К сожалению, мои собственные рассуждения атакуют с новой силой и через несколько минут до меня доносятся лишь отголоски папиного монолога:

— Он делал все идеально, бросал мяч с поражающей точностью!..

— О, ты должна была попробовать ту праздничную лазанью…, а вот котлеты оказались ужасными, подгоревшими…

— Нет, Орландо, конечно, взял свое… Ну, ты же его знаешь…

Весь сумбур не складывался у меня в голове. Любому гостю показалось бы, что папа чересчур разговорчив, но я понимаю: это его способ забыться, чувствовать себя лучше. Ему нужно болтать, даже не вступая в диалог. Это его отдушина. Его любовь. Бесконечные разговоры, воспоминания о прекрасных днях его молодости. Очень надеюсь, что в новом районе папа сможет найти друзей. Так должно случиться с его-то общительностью. Люди у нас добрые, ласковые, любители потрепать языком. Мне доводилось в детстве летать в Дублин.

Поначалу мне показалось странным, что эмоции не выплескивались наружу тут же, не находили выхода при потребности. Итальянцы не держат в себе ни злость, ни радость. А мама была другой. Мама была настоящей холодной ирландкой. И однажды она не выдержала. Потом папа рассказывал, что ей никогда не хотелось жить здесь: в солнечном Риме. Она мечтала вернуться на Родину. Ее мечта исполнилась. Нас в своем будущем она не видела, как оказалось.

Через долгие пять часов мы закончили обставлять новое жилище, состоящее из трех спален, одной просторной гостиной и тесной кухни. К сожалению, в доме всего одна ванная, и мне придется с этим мириться. Папа сделал для меня очень много. Уверена, без его поддержки я не поступила бы в университет, а он без моей — не смог бы купить нам эти квадратные метры, необходимые для жизни. Я хотела проживать в центре, и отец исполнил мою прихоть. Одну из редких за долгие годы. Мы любим и уважаем друг друга. И если в какой-то момент, из-за какой-то мелочи я смею на него обижаться, то через время находит понимание: его забота заключается даже в том, что мне иногда не нравится. Рано повзрослев, я научилась понимать эти вещи. И если для этого нам нужно было переехать в Триест, ощутить на себе множество трудностей, то я благодарна и им, и переезду.

Папа открывает пластиковую дверь на балкон, придерживая ее рукой. Мы ещё не повесили шторы. Легкий сентябрьский ветер без проблем проникает внутрь, обдавая мою кожу холодком, от чего на ней проступают мурашки. Я люблю этот город. Мой город.

Вечный город.

— Посмотри, как здесь хорошо, — отмечает мужчина, пальцами дотрагиваясь до побритых висков.

Он склоняется за балконное ограждение и глядит вниз, на тротуар, что полон людьми. Прямо под нами расположился бар, и местные завсегдатаи, сидя за столиками на улице, ведут шумные беседы. Из заведения, которое закрывается лишь после двух ночи, доносится ненавязчивая итальянская музыка.

Придвигаюсь ближе к отцу, кладу ладонь на его сильные мужские плечи, вдыхаю побольше воздуха в грудь. Улыбка замирает на моих губах, когда, наконец, приходит осознание: я — жительница Рима.

* * *

У моего друга Диего, с которым я познакомилась в чате университета, как оказалось, очень белые зубы. У него самая белоснежная улыбка, которую я когда-либо видела. Первые десять минут я вообще не могла оторваться от поглядывания в его ротовую полость, но Диего даже не думал смущаться.

Парень так много разговаривает, что я не успеваю за ходом его мыслей. По нашим перепискам мне стоило догадаться, что я столкнусь с этим. Диего писал мне одно сообщение за другим, не щадя своих пальцев. Я могла только завидовать его рассказам о Риме. И о том, как изменился город за нашу с ним четырехлетнюю разлуку.

Диего обладатель не очень высокого роста, смуглой шоколадной кожи (такой гладкой на вид, что хочется потрогать), темно-карих глаз и, как уже стало понятно, сумасшедше красивой улыбки. Вдев один наушник в ухо, парень вертел второй в руках, болтая со мной, поднимаясь по Испанской лестнице[1]. Мне слышно, какую музыку он слушает. Я даже не удивлена, что испанец включил Imаginе Drаgоns. Мы не раз в чате обсуждали, как сильно любим эту группу. Помимо родной музыки, Диего является фанатом великих «Драконов», и я всем сердцем разделяю эту его любовь.

— … Он просто ненавидит мой испанский акцент! — заявляет с презрением парень, потягивая из трубочки свой имончелло[2]. Диего кивает на мой пластиковый стакан, и я тоже обхватываю соломинку губами, почувствовав освежающий вкус на языке.

У Диего не заладились отношения с деканом, о чем он мне жалуется, не упуская деталей. Он вскидывает голову, солнце нещадно жалит его красивое лицо. Сентябрь уже готовится к своему завершению, но в такое время Рим все ещё полнится туристами, а погоду можно сравнить с летней.

— Но я, — продолжает собеседник, оттягивая от груди голубую легкую рубашку, — ничего не могу с этим поделать. С самого моего поступления он придирается ко мне, чертов патриот! Я бы остался в Мадриде, ты знаешь, но не смог из-за своей девушки…

— Жаль, что вы расстались, — поддерживаю его я со всей искренностью.

Оставив ступени позади, мы присаживаемся на высокие каменные перила, и я даю себе обещание не смотреть вниз.

Диего, похоже, не очень расстроен разрывом отношений с Сесил — его бывшей. Он не может до конца выплеснуть ненависть к нашему декану, сеньору Адольфо Гвидиче.

Размахивает руками, привлекая к нам внимание жителей города и отдыхающих.

— Не знаю, как начнется второй курс, Ева, — Диего поворачивает ко мне свое лицо и зарывается свободной кистью в свои густые коротко стриженые волосы, — но первый высосал у меня все силы.

Я задумываюсь о британской общине, о которой мне рассказал мой приятель. С тех пор, как в Риме начала свою работу одна большая, влиятельная курьерская компания, община пополнилась. Мне остается надеяться, что в ней нет тех придурков, которые пять лет назад… В общем, даже думать об этом не хочется. Если сеньор Гвидиче настолько патриотичен, будет ли он таким же с богатыми отморозками из Англии? Или пойдет наперекор своим принципам? Диего говорил, что среди четверокурсников на финансовом потоке около двадцати британцев. Всего несколько девчонок, остальные — парни. Я не стала спрашивать подробностей, да и Диего не предоставит мне фоторобот каждого учащегося. Но, внешне спокойная, я боролась с целым ураганом внутри.

Молилась.

Надеялась.

Верила.

До последнего.

Вот и сейчас, отгоняя от себя грустные мысли, заставила вникнуть в проблему друга.

— Вряд ли я понравлюсь Адольфо, — допив напиток, верчу в руке пустой стакан.

— Почему это? — удивляется Диего и вскидывает брови.

— Моя мать — ирландка, и эта деталь указана в личном деле.

Он ее уже давно учел, уверена. Только и дожидается октября, чтобы начать издеваться ещё над одним студентом.

Диего мотает головой.

— Я не согласен с тобой. Если бы хоть кто-то из моих родителей был итальянцем, я мог бы считаться счастливчиком!

Он эмоционально поднимает руки вверх и резко опускает их. Улыбка сменяется хмурым выражением, стоит ему произнести имя декана. Диего принимается ругаться на испанском, а я не совсем понимаю, что именно он говорит, потому как наши языки хоть и похожи, но все равно значительно друг от друга отличаются. Мои губы непроизвольно растягиваются, когда испанские туристы, узнав «своего», машут Диего, оставаясь вдалеке. В ответ он посылает им короткий жест рукой.

— Расслабься, — я толкаю его плечом. — Все будет хорошо.

Друг качает головой.

— Нужно было валить домой, как и говорила мама, но я остался ради нее. Поступил ради нее. Все ради нее, — печально вспоминает Диего.

Я понимаю, что ему все-таки больно от мысли отсутствия рядом с ним Сесил, но он не позволяет другим узнать правду. Я до сих пор в неведении, что же с ними случилось.

Вновь возвращаясь к Адольфо, испанец срывает наушник с уха, вынимает плеер из кармана и прячет его вместе с аксессуаром зеленого цвета в рюкзак за спиной.

— И почему ему так ненавистен мой акцент? — возмущается парень слишком громко.

Я тоже его замечаю, но Диего хорошо говорит по-итальянски.

Пожав плечами, я вспоминаю старую народную пословицу:

— И дьявол был когда-то ангелом[3].

Пояснения к главе

[1] Испанские ступени — грандиозная барочная лестница в Риме. Состоит из 138 ступеней, которые ведут к Испанской площади.

[2] — Итальянский прохладительный напиток, очень популярный в теплое время года.

[3] — Итальянская народная пословица. В оригинале звучит так: «Anchе il diаvоlо fu primа аngеlо».

Глава 2

Ева

Я наслаждаюсь видом одного из многочисленных фонтанов Рима. В районе Монти[1] их так же много, как и в других, но центр города, что ни удивительно, переполнен, поэтому собравшиеся рядом со мной иностранцы бросают один за другим монеты в воду, не щадя денег. Чаще всего загадывают вернуться сюда снова. По традиции, это и является главным желанием, если монетка оказывается на дне фонтана, но туристы, скрестив пальцы, доверяют водным источникам, словно Богу. Откровения, мне не слышные, вылетают шепотом у собравшихся вокруг водомета людей.

Рим соседствует с Ватиканом, и слишком отрытые наряды не все себе позволяют. Кто-то считает это совершенно неуместным и неприличным. Не местных девушек всегда легко различить по слишком коротким юбкам или шортикам. А иногда декольте таких прелестниц заставляет итальянских мужчин «сворачивать шеи», лишь бы рассмотреть ещё хоть что-то, хоть что-нибудь, пока обладательница пышных форм не скроется за углом или в каком-то кафе с кондиционером, спасаясь от жары.

Вот и сейчас несколько, по виду, итальянских студентов мужского пола всматриваются в грудь блондинки, рассыпающейся в комплиментах, говоря с кем-то по телефону.

Ее английский совершенен, и акцент без труда дает сообразить, откуда наведалась красотка. Внутри снова все переворачивается от неприятных раздумий, которые на время покинули мою голову, но сейчас снова вернулись. Стоило мне вслушаться в разговорную речь миловидной англичанки, как перед глазами встал давнишний эпизод. Этому стоит меня освободить, однако мои собственные страхи цепляются за воспоминания, не желая отпускать ни одного мгновения того злосчастного вечера.

К счастью, мысли рассеивает подъехавший к остановке автобус. Триест не оборудован метро, и я привыкла ездить на наземном транспорте, но спустя несколько лет жизни в провинции ощущение столичных пробок так же неприятно, как и раньше. Поэтому в следующем месяце я обязательно подам заявление на получение проездного студенческого документа, позволяющего без проблем спускаться в подземку. Экономить — одна из важнейших задач, вставшая передо мной и отцом.

После покупки квартиры у нас ещё остались деньги, но их не много. Отец все ещё не нашел работу, а я подумываю начать подрабатывать. В Триесте у меня было больше свободного времени, я могла принимать несколько учеников в неделю, которые приносили мне мой личный доход. Сейчас же речь идет о бюджете семьи, который вскоре станет плачевным.

Встреча в кафе с подругами должна закончиться достаточно рано, потому что Селест и Пьетра вместе посещают танцевальную студию, и занятия начнутся в четыре вечера. Я могу отправиться на поиски работы вместе с Доминик, если она не воспротивится моему предложению. Мы вчетвером очень сблизились за прошлый год. Девушки начали первый курс по стандартной схеме. Я поначалу познакомилась только с Селест на сайте университета. А она представила меня своим подругам. Ночи в «скайпе», сообщения через социальные сети и мобильные приложения, щепетильные разговоры в частном чате на ресурсе колледжа — все это сделало нас очень близкими. Я не имела друзей раньше. Я была некрасивой, брошенной, бедной, не такой, как все. А когда через много лет появились люди, мной дорожащие, я буквально расцвела.

Стала чаще улыбаться. Меня стала радовать новая физическая форма, невкусные каши сами собой съедались, изнурительные нагрузки становились с каждым разом легче и интереснее.

Потому что появились они, девочки. И Диего. Теперь у меня был не только папа. Теперь у меня были те, кто ждал меня. Эти люди продолжили бы со мной общаться, даже если бы в Рим я так и не вернулась.

Автобус переполнен. Только благодаря тому, что асфальт на улицах щедро вымыли водой поливомоечные машины, пыль не залетает в открытые окна. Ветер играется с волосами присутствующих девушек. Парочки, держащиеся за руки, в свободных ладонях сжимают ультрамодные смартфоны, полностью поддавшись миру Интернета. Старшее поколение, не поддерживающее подобных увлечений, громко обсуждают свежие новости, перекрикивая друг друга. Здесь, в Италии, с тобой могут начать разговор абсолютно незнакомые люди, собеседник быстро переходит на «ты» и через считанные минуты, благодаря особой атмосфере, узнает, в каком из спальных районов находится твой дом. Здесь, в Италии, у человека нет кокона, в который так умело прячется население других стран Европы. Наша страна отличается общительностью и радостью от помощи другим. Я не представляю себя гражданкой другого государства. Не представляю себя среди людей, которым меня не понять. В этой среде я абсолютно «своя».

Встреча назначена в одной из лучших тратторий[2] Рима — «Al Fоntаnопе»[3].Я быстро шагаю по устланной кирпичами дороге римской площади Пьяцца-Навона. Сентябрьское солнце великодушно посылает свои лучи на ее, согревая землю. Ночью снова можно будет снять сандалии, чтобы без проблем и риска простудиться пройтись по все ещё теплому асфальту.

Подруги расположились за средним столиком справа. Они уже заказали лимонад и потягивают его из своих бокалов с эмблемой траттории. Только заметив меня внутри, девочки машут руками. Я быстро достигаю нужного места, с радостью отметив, что ресторан практически пуст — только одинокий старик поедает свой заказ за самым дальним столом, у бара.

Пьетра, кареглазая брюнетка с красивой золотистой кожей, кладет локти на клетчатую скатерть, полностью переведя внимание на меня. Я целую каждую по очереди, Селест тянется последней и крепко припадает к моей щеке, обнимая за плечи. В другой руке она держит телефон и не перестает с кем-то болтать. Я считаю Селест самой красивой не только в нашей компании. Девушка, наверное, является эталоном красоты в своем квартале. У Селест светлые волосы, достигающие худых лопаток, голубые глаза, слегка полные губы и белая кожа. Только услышав в первый раз в «скайпе» ее чистую итальянскую речь, я удостоверилась, что она — уроженка Рима. Мать Селест наверняка во время беременности общалась с ангелами, иначе как у нее родилась такая совершенная дочь, совсем не похожая на типичную итальянку, я ума не приложу.

Доминик чем-то похожа на Пьетру. У них одинаковый цвет волос и глаз. Только Доминик не такая смуглая. Этим я могу сравнить ее с собой. Подруга поправляет высоко завязанный хвост, рассыпая волны по плечам. Мы с Пьетрой всегда с завистью наблюдаем, как каскад длинных волос Доми достигает той до самой задницы.

— Теперь ты не уйдешь от подробностей, — вскинув многозначаще бровь, подруга подвигается ближе и закусывает нижнюю губу в предвкушении.

Я не успеваю ответить, что не понимаю, о чем она говорит, потому что полноватый официант в униформе ресторана с длинным передником уже спешит принять остальной заказ. Он приносит мне стакан, чтобы я тоже могла выпить лимонада. А Селест, договорив по телефону, наливает мне напиток почти до краев.

Небольшое меню украшает главное блюдо этого заведения — мясо на ребрышках с полентой[4]. Но так, как в нем присутствует алкоголь, хоть и в маленьких количествах, мы воздерживаемся от соблазна, продолжая пускать слюни на аппетитное фото свинины, и останавливаем все вместе выборна салате из курицы и шариками из сыра. Доминик просит добавить в него бальзамический уксус и несколько видов трав по вкусу повара.

Когда парень отходит от нашего столика, двигаясь в сторону кухни, я вновь обращаю удивленный взгляд на Пьетру.

Она все так же выжидающе смотрит на меня.

— Что случилось? — говорю, разведя руки в стороны, насколько это позволительно.

Доминик присоединяется к приятельнице, подвигаясь к той ближе.

— Что у тебя с Диего? Мы видели вас вчера на Испанской площади. Вы даже не заметили меня с Пьетрой, — Доми выразительно оглядывает мое лицо и улыбается только краешками губ.

Диего не так близок с ними, как стал со мной, но это не значит, что нас с этим парнем связывают какие-либо отношения, кроме исключительно дружеских. Я пожимаю плечами, давая понять, что скрывать мне нечего и совсем не волнуюсь.

— Мы просто друзья. Говорили о предстоящем учебном годе, вот и увлеклись, — отвечаю, осушив свой бокал наполовину.

Селест щурит глаза. Насколько я поняла, вчера она не была очевидцем нашей с Диего прогулки, но доверяет блондинка больше словам основательной части, и настроена к моим словам скептически. Это вторая моя реальная встреча с испанцем, и могу поклясться, что нас не связывают никакие романтические чувства.

— Ты ему нравишься, — выдает Пьетра, и я, к сожалению, успеваю поперхнуться лимонадом.

Селест радостно кивает, хотя она не видела меня вместе с парнем, а Доминик очаровательно вздыхает.

— Ничего подобного! — протестую я. — Диего мне даже не нравится. Он по-своему красив и мил, но точно не в моем вкусе. Мое заявление немного остужает их пыл, но Селест, обводя края своего стакана, неотрывно глядит мне в глаза. Ее лукавый взор не сулит ничего хорошего.

— Да-да, — специально томно нашептывает подруга мне в ухо.

— Я помню тот наш разговор в чате.

Брови Доминик взлетают вверх, Пьетра чуть ли не залезает на стол — ещё немного и она присядет на него.

— Что за разговор? — интересуется живо Доми.

Селест уже открывает рот, чтобы выдать все подробности наших откровений, но я заставляю ее молчать, ущипнув за ногу.

Блондинка вскрикивает, с неодобрением на меня уставившись.

— Да ладно, — разочарованно охает Пьетра, — что ты от нас скрываешь?

— Ей понравился Алистер Шеридан! — быстро выдает блондинка, пока я снова не попросила ее замолчать.

Я вся краснею, жалея, что призналась ей в своей заинтересованности ирландцем, появившимся на виртуальной доске лучших студентов университета. С тех пор ни одной ночи я не могла заснуть без глупых представлений нас с Алистером вместе. Он, и правда, очень хорош. Высок, широкоплеч, с копной коричневых волос и свинцовыми глазами. Я не влюблена в него, он обо мне даже не подозревает, но ощущение того, что внизу живота тянет, при взгляде на его фото, меня давно не покидает. С самой весны.

Пьетра округляет глаза, а Доминик тянется к моей руке.

— Малышка, — одними губами говорит она, словно сочувствует мне.

Этого не поняли бы ни в одной стране мира, кроме Италии.

Наши эмоции неподвластны чужакам. На самом деле, влюбленность здесь почитают, ею гордятся, а румянец на щеках от смущения при упоминании любимого имени считается прелестным.

И хоть я не спешу называть себя влюбленной, мне радостно от такой реакции подруг. Давно пора было признаться. Не хватало поддержки и возможности рассказать, как сильно хочешь ощутить вкус красивых чувственных губ.

— Жаль, что не итальянец, — подмигивает Пьетра, — я уже было собралась знакомить тебя со своим братом.

Вскинув голову, я едва ей качаю, готовая начать спор о национальной принадлежности, и что значения она не имеет, когда чувства накрывают с головой, но официант уже спешит принести нашу еду, а девчонки буквально отбирают у бедняги приборы, принимаясь пробовать блюда. Восторженные отзывы в виде сладких гастрономических стонов уже звучат в не очень большом, теперь уже абсолютно пустом зале. Совсем скоро сиеста заставит таверну наполниться голодными итальянцами, наслаждающимися долгожданным полуденным отдыхом. Для кого-то из нас после сиесты рабочий день не продолжается…

В открытую дверь входит высокий худой мужчина и женщина ему под стать. Наш официант обращается к ним свободно, шутит, и ещё перед тем, как эти двое скрылись в подсобном помещении, я догадалась, что они — дополнительная рабочая сила. Всего один человек не справится с обслуживанием людей в римский полдень.

Мы едим практически в полном молчании, наслаждаясь сытной трапезой, пока экран мобильного телефона Пьетры не загорается. Знакомый свист сообщает о новом смс-сообщении.

Девушка быстро проводит пальцем по сенсорному экрану, а через пару мгновений обращается к нам с новостью:

— О, Маркус хочет подъехать, забрать у меня флешку с фотографиями нашего совместного отдыха!

Я совсем забыла, что Пьетра вместе с двоюродным братом целый август провели в Ницце. Селест и Доми знакомы с

Маркусом, а я ещё нет. Вот с кем меня хотела свести его

непоседливая младшая сестра. Словно угадав мои мысли, Пьетра мне подмигивает:

— Тебе он понравится. Он всем нравится.

Селест цокает языком, соглашаясь, Доминик прячет глаза. Я усмехаюсь их поведению.

— Такое ощущение, что вы что-то скрываете.

Пьетра отвечает, как ни в чем не бывало:

— Просто они обе с ним переспали. Ты, кажется, в начале марта, да? — Кивает вилкой на Селест.

Я давлюсь сыром. Прочищая горло, запиваю салат лимонадом, который нам дружелюбно подлили.

— Апреля, — спокойно поправляет блондинка и передергивает плечами, даже не отрываясь от своей тарелки.

— Да, — говорит сама себе Пьетра, — значит Доми трахалась с Маркусом следующей…

Я шлепая подругу, сидящую напротив, по ладони.

— Эй! Я же ем!

Она убирает волосы со лба и таращит глаза.

— Ну и что? Я тоже.

Доми подхватывает слова приятельницы.

— А тебе, нежный цветочек, пора перестать хранить свою… — она теряется, являясь скромнее тех, кто сидит рядом с ней и прямо напротив нее.

Селест продолжает за длинноволосую диву:

— … девственность!

К счастью, тему приходится закрыть, потому что официант подходит к нашему столику, чтобы забрать пустые тарелки. Он интересуется, желаем ли мы что-то ещё и, получив отрицательный ответ, удаляется. Пьетра просит подождать с тем, чтобы просить счет, но мы все уже достаем деньги из своих кошельков, прикидывая, сколько каждой придется заплатить. С учетом довольно щедрых чаевых.

— С минуты на минуту должен подъехать, — отвечает Пьетра на вопрос Доминик, когда ждать Маркуса.

Мне самой интересно, что за красавец этот кузен моей подруги, что ему так просто отдались Селест и Доми? Просто из любопытства взглянуть на него хочется. Но страх испытать влечение напрочь отключен, потому что все мои мысли занял один единственный парень. Алистер перешел на четвертый курс, и если продолжит учиться в подобном темпе, может претендовать на высший бал, а в итоге — престижное будущее, благодаря своим знаниям. Папа слишком многое бы отдал за молодость, которую уже не вернуть. Упущенная возможность поступить в колледж канула в лету, но у него есть я, на которую он возлагает свои надежды. Я выросла с пониманием того, что для него хорошо, а что — плохо. Отличная учеба ассоциируется с лучшей жизнью, которую отец однозначно заслужил. Мне нужно стараться лучше, чтобы подарить ему ее.

— А вот и Марк! — радостно восклицает Пьетра, и две другие мои подруги тут же млеют.

Я не оборачиваюсь, ожидая, когда он подойдет сам. Да и в таверну один за другим входят новые гости. Персонал принимает каждого с особой любовью, словно работа, которой они занимаются, приносит им наивысшее наслаждение. Худые, высокие мужчина и женщина проворно рассаживают людей на места, а полноватый парниша, обслуживающий нас, имя которого я так и не удосужилась узнать, раздает меню. На все высокие столы, устеленные одинаковыми скатертями, ложатся три громоздкие коричневые папки. Счастливцы сиесты тут же принимаются открывать их, не отрываясь от увлекательных разговоров с собеседниками. Воздух наполняется запахами корицы, свежезаваренного чая, а из кухни, вновь пробуждая аппетит, доносится аромат пиццы и запеченной телятины. В баре становится нечем дышать от обилия присутствующих, беседы не стихают ни на мгновение. Наоборот, принимают все более интенсивные обороты: голоса повышаются, смех нисколько не вымученный — настоящий, искренний.

Меньше, чем через минуту у нашего столика оказывается молодой мужчина. Красивый. Слишком красивый. Зелено-карие яркие глаза прячутся за длинными темными ресницами.

Каштановые волосы аккуратно подстрижены и уложены на левую сторону, пряди короткие, но стилист хорошо постарался, удостоив голову кузена Пьетры модной прической. Я замечаю сережку в его правом ухе, рассматриваю светлые голубые джинсы, расстегнутую синюю рубашку, под ней красуется черная футболка. Я действительно с интересом разглядываю

Маркуса, потому что что-то в нем кажется мне до боли знакомым. Сначала я не понимаю, что происходит, и что это за неприятное ощущение поселилось у меня в груди. Тревога нарастает, но я стараюсь сдержать ее, а паника, рвущаяся наружу, превратившись в воображаемую писклявую мышь, удачно сжимается в моем воображаемом кулаке.

Но осознание приходит неожиданно. Как будто кто-то вылил на меня ведро холодной воды, как будто рядом взорвалась бомба. Пока Маркус, ничуть не признав во мне пятнадцатилетнего подростка, которого он когда-то обидел, салютует и растягивает губы в омерзительной улыбке, я гоню от себя наступающую тошноту. Пытаюсь разбавить ужас понимания голосами других посетителей, голосами своих подруг. Они хохочут, забавляясь с Маркусом, который не отнимает от меня глаз. Я отвожу взгляд, отмечая, как смутились, покраснев, Селест и Доминик. Они не знают, кто такой… этот Маркус. И что он когда-то сделал, как обидел…

Не знают. Пусть и был пьян! Это его не оправдывает.

Я просто не думала…, что однажды мы встретимся. Не думала. Не подозревала. Не в столице. Не вот так. А этот засранец приходится братом моей подруги. Явный итальянец.

Живет ли он в Риме? Я до сих пор помню его идеальное британское произношение английских слов и его обращения ко мне на моем родном. Я помню все. Словно и не было пяти лет, разделяющих тот день и этот. А другие сволочи с ним? Они тоже в Риме? Они вернулись?..

— Ева! — одергивает меня Селест, и я будто просыпаюсь ото сна.

Обернувшись на подругу, я промаргиваюсь. Мне нужно прийти в себя. Все осмыслить, но сейчас не стоит выдавать себя. Да и что я скажу?.. Этот козел даже не узнал ту прежнюю

Еву. И это не удивительно, конечно. Просто…

— Да? — делаю вид, что просто задумалась, что мой мир не разрушился за несколько минут.

— Все в порядке? — уточняет Пьетра.

Она отодвигается, уступая место Маркусу. Зачем? Я видела, как она уже передала ему флешку с фотографиями. Теперь он ещё и составит нам компанию?

— Конечно, — лгу я так убедительно, что пора заказывать для меня лично «Золотую пальмовую ветвь».

Селест вскидывает руку, она просит принести счет. И через минуту, что кажется мне целым часом, Пьетра уже зачитывает сумму, а мы с девочками пододвигаем в центр стола подготовленные заранее деньги. Но Маркус вдруг достает из заднего кармана джинсов кожаный бумажник. Он бросает взгляд в мою сторону, заметно ухмыльнувшись. Думает, я стану ещё одной рыбкой в его аквариуме? Действительно считает должным переспать со всеми подругами своей сестры? Он кладет нужное количество евро в папку с чеком и добавляет немаленькие чаевые официанту. На протесты сестры и девушек отвечает резко и быстро:

— Слушать ничего не хочу.

Его взгляд вновь останавливается на моем лице.

— Кстати, Ева-а-а, — мне не нравится, как парень растягивает имя, не прекращая глазеть, рассматривая одежду, прическу, макияж, как будто хочет запомнить, — прикольно звучит.

Он подмигивает мне, считая себя наверняка долбанным альфа-самцом и поднимается на ноги. Попрощавшись взмахом руки с девчонками, дает понять глазами, буквально впечатанными в меня, что только я одна удостаиваюсь прощальных слов.

— Еще увидимся! — говорит засранец многообещающе и спешит удалиться.

Ему вслед смотрят и Доминик, и Селест. Пьетра качает головой.

— Я же говорила, — принимая мое потрясенное молчание за желание привлечь внимание ее брата-придурка, с уверенностью произносит подруга, — Маркус всем нравится.

Девушки рассовывают купюры обратно по своим кошелькам. Селест вновь приходится толкнуть меня, чтобы я вышла из раздумий. Я с остервенением забираю деньги, понимая, что сэкономила больше четырех евро на обеде, а значит, завтра смогу отправиться на море, позволив себе недешевую получасовую поездку. Но что-то не дает мне забрать себе банкноты. Мы встаем из-за стола. Недолго подумав, я тороплюсь к официанту, погрязшему в суетной работе. Он с трудом уделяет мне время, но когда делает это, я сую деньги в его ладонь. А потом ухожу к подругам.

— Благородно, — замечает Доминик на выходе из траттории.

Мой жест совсем не связан с благородством. Никто из них не догадывается, что я просто не хочу оставлять себе ни одного евроцента. Если бы меня не накрыло ощущение безысходности и смятения, я не позволила бы Маркусу за нас заплатить. И считаю, что поступила правильно, все равно, отдав те деньги.

Следующие вопросы, которые даже не требуют ответов, я пропускаю мимо ушей. Одна улица остается позади другой.

Ноги просто несут меня, ровняясь с девочками. Мы прогуливаемся по городу, но я не участвую в беседе, несомненно, производя впечатление отрешенного человека. Не получаю удовольствия от долгожданного времяпровождения с однокурсницами. Больше нет. Не после того, что произошло.

Я только молюсь, что угроза Маркуса не подтвердится, и я больше никогда его не встречу. Я не хочу видеть ни его, ни тех других. А в особенности — зачинщика. Того самого урода, заставившего за одну ночь меня повзрослеть со стремительной скоростью.

* * *

Перед прощанием у остановки, к которой меня провели, я обратилась ко всем троим с просьбой прислать мне ссылки на свои аккаунты в «Фейсбуке». На самом деле, меня интересует только Пьетра. Недавно удалившись из всех социальных сетей, я уже жалею, что приняла такое решение. Черт. Мне просто нужно зайти на страницу тупого Маркуса, чем я и занимаюсь ночью, предварительно заново зарегистрировавшись. Я с таким упорством заставляла себя забыть имя, которое назвал мне тот высокий блондин. Со слезами и тихими истериками разглядывала каждый раз шрам на внешней стороне бедра. Я выбрасывала из своей глупой девчачьей башки ужасное происшествие месяцами, годами. Ходила в тайне к школьному психологу, откровенно ей признаваясь о своем отвращении при мыслях о пальцах тех сволочей… Во мне… Там… Когда-то…

Но долгое время казалось, что ничего не прекратилось. Они испортили мою подростковую жизнь. Почему я должна была им это прощать? Не простила. До конца не простила. Просто попыталась вычеркнуть. Но, встретив кузена Пьетры сегодня, все снова всплыло на поверхность.

На заглавном фото аккаунта — Марк взъерошивает свои темные густые волосы и радостно ухмыляется в камеру. Не знаю, кто являлся фотографом, но почему-то кажется, что брату подруги этот человек симпатичен. Когда-то, я помню, у него были более длинные пряди, которые Маркус завязывал на макушке. Эта деталь не ускользнула в ту ночь от моего внимания. Продолжая листать фотографии на его странице, я натыкаюсь и на те, старые, где его волосам могли бы позавидовать некоторые девушки. То, что важно для меня — это его новые фото с теми гандонами, если Марк продолжил с ними общаться. Но все сомнения об их тесной связи вмиг рассеиваются, стоит мне возвратиться глазами к альбому, который я сразу и не заметила. Он называется «Лучшие друзья, и все, что связано с этими козлами…». Кликнув на него, я ощущаю, как грохочет сердце в груди. Хочется закрыть ноутбук, но желание убедиться во всем сильнее. Даже Алистер с его глазами цвета тумана больше не доминирует в моей голове. Имя, когда я сама того не желаю, вылезает из недр памяти, крошится на кусочки у моих ног, растворяется в спальне вместе с приятным цветочным запахом ароматизированных свеч. Но вслух произносить ни одну букву этого гадства не хотелось!

На других кадрах запечатлен и другой блондин, яркие голубые глаза того подонка я запомнила навсегда. Твою мать…

Их фотографии сделаны в стенах международного университета Тор Вергата. В этом сомнений не было. Еще в начале дистанционного обучения я с помощью великого

Интернета изучала каждый угол места, в котором числюсь студенткой. Селест с Пьетрой часто устраивали мне экскурсии по аудиториям колледжа с помощью видеосвязи. Я не могу ошибаться. Эти трое и их остальные дружки перебрались в Рим. Они не должны были. Не хотели оставаться… Быть может, их вынудили обстоятельства, но разве это делает меня хотя бы чуть больше защищенной? Да ни черта! В уме я перечисляю всех святых, которых знаю, прошу поддержки у Всевышнего, но примерно представляю, как все сложится. Мне придется настойчиво избегать столкновения с группой неприятных лиц. Омерзительных людей, однажды посчитавших, что развлекаться таким способом, к которому обратились они, допустимо.

То, из-за чего я не хотела возвращаться в Рим, меня настигло.

Как я ни бегала от подобного положения вещей, это все равно отыскало и ударило с самой больной стороны. Маркус — кузен Пьетры. Господи, ну должна же быть какая-нибудь параллельная реальность, где проблемы кучей не валятся на голову? Глупая мысль посещает мой мозг, но я быстро отбрасываю ее. Папа не поймет моего стремления поменять колледж. Подруги и Диего — тоже. Неужели я останусь со своим отчаянием один на один? Этого мне жутко не хочется. Я готова пойти на переговоры со своим прошлым, ведь, благодаря мудрому и талантливому психологу мне удалось справиться с тревогами и брезгливостью. Только из-за того, что в моей жизни была она, я смогла преодолеть тот кошмар, смогла вновь почувствовать тягу к парням. Сделала акцент на Алистере Гэри Шеридане, выделив его среди толпы других мужчин. У меня получилось! Мне ни к чему напоминать про случай пятилетней давности лондонскому быдлу. Они не знают, кто я, а я обязана перестать нести в сердце их образы.

Все кончено. Не заглядывая на страницу к Лукасу, я закрываю все-таки ноут-бук. Им не удастся вновь испортить то, что построено. Но мне придется рьяно прятать глаза от ублюдков, если они заметят меня. Упрямо избегать с ними разговоров, оставаться наедине и вообще… встречаться взглядами.

Не может не получиться. Сейчас я уже не имею права на слабость.

Пояснения к главе

[1] — Один из центральных районов Рима.

[2] — Тип итальянского ресторана, отличающегося от классического (обычного) тем, что список блюд в нем относительно маленький и еда, в основном, «домашняя».

[3] — Таверна, работающая с 1963 года, находится в Старом городе.

[4] — Традиционное итальянское блюдо (мясо по — итальянски), сбрызгивается при готовке белым вином и винным уксусом, желательно большое добавление зелени и белого лука, полента — итальянское блюдо (каша) из кукурузной муки, аналог мамалыги.

Глава 3

Лукас

Пляж полон людьми. Красивые девушки кругом демонстрируют свои аппетитные загорелые задницы. Маркус то и дело облизывается, а Дейл, будто не замечает этого обилия голых женских тел, которых в дождливом Лондоне даже летом в таком количестве не найти. Он полностью погружен в свои мысли и со стороны выглядит отрешенным.

Его восточная принцесса наверняка отдала свое сердце другому, а мой друг никак не может свыкнуться с этим вполне вероятным фактом.

Словно прочитав мои мысли, Марк лениво толкает плечом

Дейла. Блондин раздраженно морщит носом, выдыхает, кажется, весь воздух из легких и отодвигается на шаг. Он продолжает рассматривать пляжный песок.

— Может, это наказание за все мои паршивые поступки? — спрятав худые кисти с длинными пальцами в карманы светлых рваных джинсов, изрекает задумчиво Дейл.

Его комментарий сопровождает хохотом Маркуса. Тот заводит ладони за голову и продолжает скалиться.

— Да, чувак… Влюбленность — худшее наказание. Я даже спорить не стану.

Хотя мы все понимаем, о чем говорит Дейл. Не любовь к индийской недоступной девушке он считает роком, а то, что она не принадлежит ему. Он заприметил ее летом — во время отдыха в Индии, который оказался вовсе не обычным. По словам друга, красавица-индианка из богатой семьи даже не дала ему шанса. Она живет в столице, придерживается хороших манер и ее воспитанию может позавидовать любая принцесса.

А ее родители слишком строги и традиционны, чтобы позволить своей дочери связь с англичанином. Похоже, моему другу остается лишь мечтать о восточной красотке.

— Если ты о том, что произошло в этом городе несколько лет назад…,- аккуратно начинаю я.

Дейл перебивает тут же:

— Я говорю обо всем, Лукас! И о том, с какой легкостью сам отшивал девушек! Одну за другой… Одну за другой!

Выслушав стенания нашего общего друга, Маркус запрокидывает голову назад и глухо рычит, при этом смеясь.

— Нам срочно нужно вернуть Дейла в его тело!.. — пошутив, Марк отвешивает блондину подзатыльник.

Но Дейл даже не рвется дать сдачи, как было раньше. Бросив унылое "совсем не смешно", парень стал оглядывать берег.

Мысленно, совершенно невольно, я возвратился в тот вечер, когда мы обидели римскую девочку, невероятно юную.

Конечно, в отличие от Дейла, в расплату за поступки я не верю, но ночь, когда я и парни перегнули палку, никогда не забывается надолго. На чуть-чуть — да, но потом вспоминается снова. И опять гнусно, плохо, неприятно. Я бы хотел попросить прощения у той девочки. Дейл, похоже, меня бы поддержал, а вот Маркус… Ему, как ни странно, плевать больше всех.

Почувствовав адреналин сентябрьским вечером, он больше не захотел быть добряком. Ему понравилось: обижать, унижать, быть грубым. Маркус помнит все. Каждую деталь произошедшего пять лет назад. Даже, несмотря на то, что был пьяным и обдолбанным. Я с уверенностью могу сказать, что Марк получил удовольствие от этого эпизода нашей жизни.

В любом случае, его совесть не мучает. Да и я солгу, если скажу, что страдаю бессонницей. Это было — и это прошло. А итальянка, с которой мы были отнюдь не вежливы… Уверен, она давно выбросила нас из памяти. В конце концов, ничего такого мы не сделали. Позабавились, напугали, но никто ее не насиловал, хоть угрозы, по — моему, звучали. Злосчастная ночь выпала на наш расшатанный подростковый мир, нам всего лишь хотелось отвлечься. Знаю, это оправдания и желание успокоить самого себя… Однако да! Все у нее зажило: и в душе, и на теле. Обыкновенный ржавый гвоздь, обыкновенные парни, наслаждающиеся жизнью. Ничего нового и шокирующего.

— Ты говорил, мы быстро их найдем, — обращается к Маркусу Дейл со скучающей интонацией.

Друг имеет в виду сестру Марка, Пьетру, которая тоже сегодня здесь, у Тирренского моря. Вместе со своими подружками. Я видел их, но ни одна из двоих не приглянулась.

Зато Маркус успел испробовать в сексе обеих. Он даже признался, что Селест — миловидная блондинка — более темпераментна. Хотя я ставил на Доминик. Ее обжигающий взгляд очень часто я находил прикованным к себе. И если она не делала бессловесных намеков, тогда я полный идиот!

Мы приехали на ближайший от Рима пляж. В Остии есть платные места отдыха с чистой водой и удобными лежаками, и я бы даже согласился на такой вариант вместо привычной Сабаудии[1], но меня буквально силой приволокли сюда, где тысячи людей бегут от зноя. Жара все никак не утихнет. Ни одного дождливого дня, ни единого облачка на чистом небе.

Чистейшая мука для того, кто знает осень холодной и безжалостной.

Берега, не требующие платы, пользуются немаленькой популярностью, но здесь почти нет туристов. Во время обеда — сиесты — особенно много отдыхающих, оставивших пыльные кабинеты. Найти сестру Марка и ее подруг оказалось довольно тяжелым занятием. Маркус предлагал Пьетре дождаться нас, чтобы всем вместе выехать на машине — никто никого в таком случае бы не потерял. Однако они сделали по-своему и прибыли в Остию намного раньше.

— Сестра говорит, что видит нас, — медленно, оставляя паузы между словами, говорит Марк, глядя в свой телефон.

Он отсылает сообщение и поднимает взгляд. Убирает солнцезащитные очки на затылок, осматриваясь. Я делаю то же самое. Даже Дейл оглядывает толпу, но тоже не замечает машущей руки или знакомых лиц. Маркус вздыхает, вновь снимая смартфон с блокировки. Быстро и раздраженно набрав пароль, он пишет Пьетре очередное сообщение. Куча восклицательных знаков способствуют тому, что вскоре недовольный выкрик Доминик, вставшей во весь рост, заставляет обернуться в ее сторону. Она одета в голубой, довольно откровенный, купальник. Он так выгодно смотрится на фоне ее загорелой кожи! Я, признаться, первое время не могу оторвать глаз от длинных ног. А потом сережка в пупке привлекла все внимание. Пирсинг Доминик сделала недавно, ведь раньше я его не замечал.

Девушка упирает руки в бока и глядит на меня, забавно вскинув брови. Ее взгляд, скорее всего, обозначает: «Если не хочешь меня, к чему этот щенячий голодный взор?». Тело меня, конечно, манит, но не она сама. Маркусу все равно, кого трахать, а мне — нет. Девушка должна меня зацепить. Доминик не смогла. Сколько бы ни пыталась.

Чуть оживившись, Дейл первым падает на свободный рядом с Селест лежак. Они, словно брат с сестрой — удивительно похожи, но не являются друг другу никем. Даже друзьями стать не смогли, вечно ругаясь и выясняя, кто лучше и круче. Но это в прошлом, потому что сейчас Дейлу все безразличны. Кроме одного человека.

— Мы устали искать вас по всей Остии, — досадливо, не повышая голоса, объявляет парень, устраиваясь и вытягивая ноги.

Селест несильно ударяет его по бедру, фыркая.

— Нечего было приезжать к середине сиесты! — на чистом английском выдает она, поправляя лиф радужного купальника.

Дейл косится на нее, Маркус снимает шорты и футболку, тоже не отрывая взгляда от блондинки, которая все не прекращает ворчать по поводу нашего опоздания. Хотя сама вместе со своими подружками не отличается особой пунктуальностью. Впрочем, как и все итальянцы. Это я за годы проживания в Риме усвоил. Никто из них не умеет вкладываться в рамки назначенного времени. Плошают даже преподаватели в университете! В Лондоне за такое отношение могли бы отстранить студента от занятий. Просто к примеру.

— Давайте не будем решать, кто виноват, потому что все равно облажались вы. — Марк подмигивает мне, доставая пляжное покрывало из рюкзака. Он разваливается на нем и громко вздыхает, выдавая тем самым свою усталость.

Доминик не остается в стороне от диалога, набирающего оборот.

— Или вы, — обводит она взглядом нас, а потом бросает его на

Пьетру, чтобы, видимо, закрепить сказанное.

И ее предложение несколько мгновений не перекрывается ничьим протестом. Но, раздевшись, и я вступаю в дискуссию.

— Да плевать, — вскинув глаза к небу, я прикладываю ладонь ко лбу, чтобы заслонить солнце, которое так беспощадно лучится. — Стоило послушаться и всем вместе выдвинуться в путь.

Селест чуть бесится и обводит берег рукой.

— Да?! Тогда все лучшие места были бы заняты! Мы еле эти ухватили.

Я пользуюсь моментом и занимаю место блондинки, когда та встает, чтобы подойти к своей разноцветной сумке. Пока

Селест достает бутылку воды, я уже успеваю расслабиться на ее лежаке.

— И зря, — чтобы утрата казалась ей неприятной, с довольным лицом складываю руки за головой, не забывая про счастливую улыбку. — Ужасно неудобные топчаны!

Пьетра щелкает пальцами мне по лбу, Доминик толкает в плечо, а Селест чуть не поперхнулась водой, расценивая мое хамское поведение, как оскорбительное. По-другому, черт возьми, и не скажешь, глядя в ее милые голубые глазки.

— Зачем тогда лежишь на моем?! — глухо рычит девушка и бьет меня по рукам, животу и щекам. Я, смеясь, только и успеваю укрываться от ее нападок.

Маркус заливается хохотом, глядя на попытки Селест сделать мне побольнее. И Доминик с Пьетрой не остаются в стороне от «проблемы» подруги. Они кричат, иногда на итальянском, и, откровенно говоря, некоторых слов я просто не знаю. Но мне так весело от происходящего, что не имеет значения, что именно говорят эти ненормальные, суть мне известна. Им не удастся втроем прогнать меня с лежака, сколько бы раз они не тянули меня за ноги и за руки. Я забавляюсь, следя за их выходками и громкими всплесками эмоций. Наконец, Дейл тоже отвечает девушкам, отчего они злятся на его слова еще больше. Я же лишь радуюсь, что и мой друг участвует в разговоре. На его губах даже вырисовывается слабое подобие улыбки.

Отвлекшись от их бесконечной болтовни и взглянув направо, я отмечаю, что крупная женщина, поедающая салат из синего прозрачного контейнера, внимательно наблюдает за развернувшейся прямо перед ней сценой. Хлопает глазами, без стеснения всматривается в наши лица, переводя любопытные глаза с одного на другого. Ее, похоже, увлекает весь этот балаган, а я, буду честен, уже устал от него. Мне становится так скучно, что я оглядываю тех, кто расположился с нами рядом, и таким образом цепляюсь взглядом за молодую девушку с длинными русыми, слегка волнистыми волосами.

Она читает книгу, прижав колени к животу, и сидит совсем близко к Доминик. Даже в какой-то недопустимой близости, именно это и заставляет меня заострить на ней внимание. Пока Пьетра не замечает этого. Она, наконец, прекращает попытки обидеть, подколоть и следит за моими глазами. Ее рот округляется, сестра Маркуса бьет себя по лбу, словно забыла что-то очень важное. Накрыв ладонь «соседки», она наклоняется, чтобы взглянуть той в лицо, а позже вновь поворачивается к нам с радостной широкой улыбкой. Рот Пьетры все еще открывается, она что-то говорит, а вместе с нею — Селест и Доминик. Последняя забирает резко у незнакомки чтиво, и я даже успеваю прочитать название на обложке.

Умберто Эко «Имя Розы».

Возмущенные слова, брошенные на итальянском, и длинные стройные руки, тянущиеся за романом, оттеняют вмиг девушку, и она становится главнее всего на какой-то промежуток времени. Я отчаянно пытаюсь взглянуть той в лицо, но она даже не поворачивает головы, что порядком раздражает.

— Ребята! — прочистив горло, Пьетра обращается ко мне и моим друзьям, наконец, практически силой подтолкнув русоволосую «затворницу» к топчанам.

Я судорожно сглатываю (эта реакция, клянусь, абсолютно мне необъяснима), когда разглядываю красивую и яркую внешность приятельницы девчонок. У нее бронзовая кожа.

Лицо идеально: чувственные губы, ровный нос, золотисто карие глаза, которые не концентрируются на чем-то одном.

Это выдает их обладательницу — заметно напряжена, как будто чего-то боится. Но что ее пугает? Компания парней?

Я могу долго перечислять все достоинства: точеная фигура, большая грудь, которую прикрывает верх белоснежного купальника, безупречные ноги… однако почему-то именно ее волосы так привлекли. Закрученные на концах, причем ясно видно, что это не сделано специально. Природные блестящие завитки, хороший объем и превосходный цвет, так гармонично смотрящийся с глазами девушки. Я, наверное, веду себя абсолютно некорректно, смущаю незнакомку, однако остановиться не в состоянии. Хочется продолжать смотреть.

Смотреть и запоминать.

Красивая. Очень красивая. Безусловно, итальянка, но что-то в ней есть такое, что намекает на корни иного рода.

— Это Ева! — все так же пафосно провозглашает Пьетра, положив ладонь на спину девушки. — Мы теперь тусуемся вместе, — объясняет кузина Марка, — а подружились ещё в прошлом году, когда Ева жила в Триесте.

Она сама ничего не говорит, продлевая молчание, изредка задирая лицо. Селест продолжает за подругу, рассказывая что-то про дистанционное обучение Евы и ее принадлежность к университету, в котором учимся мы. Сознание схватывает отдельные слова: «второкурсница», «вместе будем ходить на занятия», «она теперь с нами», «вернулась в Рим»… Я соображаю быстро, и от того, что узнал, почему-то становится радостно. Значит, есть поводы, чтобы видеться с ней еще, узнать ее лучше. Неоднозначная реакция Евы, — дело не только во внешности, — раззадорили во мне желания, возбудили интерес. Кажется, что подружка Пьетры стеснительна, но, отмечая поджатые губы, наружу просится вывод: неприязнь к тем, кто только что присоединился?

И моя догадка подтверждается ее репликой, брошенной тихо Селест:

— Вы не говорили, что мы будем не одни.

Блондинка, в отличие от Евы, не собирается изъясняться в пол голоса. Она рьяно взмахивает ладонью и с горячностью озвучивает:

— Да! Но это же Маркус! А его ты уже знаешь, — кивает Селест своим же словам. — Маркус и его друзья!

Уже знает?..

В то время как Дейл нерасторопно и неохотно машет Еве рукой, Марк тянется через свободное пространство между ним и русоволосой девушкой. Он протягивает ей ладонь для пожатия, и она, тяжело сглотнув, утыкается в нее взглядом, но не предпринимает никаких попыток ответить на жест. Это придает атмосфере некого накала, но Марк и не думает обижаться.

Усмехнувшись, он снова выравнивается на месте.

— Я же говорил, что мы еще увидимся, помнишь? — Парень смотрит на нее, как человек, живущий в пустыне — на воду. Ева упрямо сторонится прямых контактов, все чаще возвращая свое внимание отобранной книге. Я понимаю, что она хочет свалить, но этого я допускать не желаю. Все же, справившись с очарованием, решаю представиться.

— Лукас, — говорю как можно небрежнее, но натугу, сквозящую в голосе, не скрыть. — Лукас Блэнкеншип.

Быстро указав на блондина, сжимаю его плечо рукой, на что тот не откликается, и меня это уже не удивляет.

— А это Дейл.

Маркус встревает, я завидую его беззаботности и открытости.

— Не обращайте на него внимания, — поясняет друг. — Он просто влюблен.

Дейл бросает на Марка неприветливый взгляд.

— Заткнись!

Доминик не пытается сделать вид, что так же весела. Она, скорее всего, не ожидала такой холодности со стороны подруги, но я не знаю, в чем причина. Может, Ева не общительна, не признает новых неожиданных знакомств… На ум ничего толкового не приходит, но я слишком сильно зациклен на ней. Последние несколько минут я только и делаю, что выделяю девушку среди других собеседников.

Доминик все же принимает решение разрядить обстановку.

Она повязывает на талии светлое парео, которое колышется из-за легкого теплого ветра. Сделав шаг назад, заставляет всех собравшихся перевести глаза на нее.

— Здесь рядом есть бар, — большим пальцем указывает себе за спину, — и я собираюсь взять нам аранчату[2]. Дейл, ты можешь мне помочь?

Тот сначала некоторое время моргает, смотря на нее, а потом и впрямь срывается с места. Ева глядит им вслед. Долго.

Но, кажется, это только затем, чтобы не нужно было встречаться взглядом со мной. Или с Маркусом. Да что с ней такое?

— Может, расскажешь что-то о себе? — предлагает он. Я бы поддержал его идею, если бы не знал, когда мой друг загорается азартом. Если бы не различал его состояний. А сейчас тот самый момент — Марк заинтересован. И познакомился он с ней раньше меня. Это мне не нравится.

— Вообще-то, — не дождавшись прохладительного напитка, Ева спешит спрятать все свои вещи, в том числе и книгу, в плетенную летнюю сумку, — мне уже пора домой.

— Но мы хотели провести весь день вместе! — горячо негодует Пьетра.

Селест осторожно интересуется, наклонившись вперед:

— Ева, что с тобой? Что-то случилось?

Девушка на мгновение, всего на чертову долю секунды замирает, но этого достаточно, чтобы понять: мы определенно ей не нравимся.

Проклятие!

На самом деле, мне все равно. Да, плевать! Пускай валит.

Если считает себя лучше, достойнее и ненавидит чужаков, вроде нас, какого хрена в ней нисколько не развита толерантность? Меня ужасно бесит, что эти хреновы патриоты навязчиво влюблены в свою страну! И хоть большинство из них настроены к иностранцам дружелюбно, встречаются и такие, как Ева, которые безоговорочно считают Италию номером один. А мы для них — люди второго сорта. Сначала я не понял, почему она чуть ли не сочилась злобой, но теперь все стало на свои места.

Ева быстро надевает белые джинсы и голубую футболку.

Схватив сумку, она незамедлительно прощается с Селест и Доминик, даже не взглянув напоследок на нас с Маркусом.

Подружки пытаются ее остановить, крича ей вслед, просят передумать. Но та непреклонно шагает вперед. Словно, и правда, куда-то торопится.

Как же я рассержен из-за ее поведения! Уверен, именно это заставляет меня думать о ней ночью и следующим утром…

И даже вечером, во время барбекю в кругу семьи мне не удается выкинуть эту стерву из головы.

Пояснения к главе

[1] — Коммуна, расположенная в 95 км южнее Рима, в окружении красивейшего Национального Парка Чирчео. Она известна тем, что каждый год на отдых сюда приезжают мировые знаменитости из сферы шоу-бизнеса и кино. Здесь есть хорошие песчаные пляжи и особый микроклимат, созданный благодаря пресному озеру Паола, протянувшемуся вдоль береговой линии на 7 км.

[2]— Напиток на основе апельсинового сока, воды, сахара и углекислого газа. Это более натуральный аналог фанты, изобретенный в 1932 году. Компания Санпеллигрино (Sаnpеllеgrinо) производит аранчату в двух вариантах: обычный и горький. Благодаря высокому качеству воды и натуральному вкусу апельсина напиток обогнал по продажам своего американского собрата.

Глава 4

Ева

Забежав в квартиру, я бросаю на входную тумбу ключи.

Через коридор стараюсь тихо пройти в свою комнату. Прикрыв ладонью рот, чтобы сдержать рыдания, я выбираю тот путь — не через гостиную, — который поможет мне избежать встречи с отцом. Стоит мне запереться в спальне, как тут же я понимаю, что мой план провалился. Я отхожу к окну, спускаюсь вниз и откидываюсь на боковую часть широкой кровати. Слезы стекают по лицу, и я сильно зажмуриваю глаза. Накатившая внезапно боль сильнее прежней! Папа барабанит в дверь, он что-то говорит, но я не различаю слов. Не хочу. Не хочу никого слышать.

Я знала, что мы в любом случае однажды встретимся, но не думала, что так скоро! До начала учебы… Пьетра решила, что ее брат с друзьями будет отличным дополнением для этого жаркого дня. Она не сочла нужным предупредить меня, что эти уроды явятся… Никто из них не счел это разумным. Я знаю, что подруги не в курсе события из прошлого, но для меня сегодняшние полчаса были настоящей пыткой. Сначала я продолжила читать книгу, когда поняла, о чем речь, и кто идет к нам. Я делала вид, что мне интересно и увлекательно, хотя моя душа разрывалась на части в ту самую минуту. Разлеталась на осколки, который ветер унес в синее море, плескавшееся около нас. Но в действительности каждая клеточка моего тела была напряжена. Небольшой шрам на бедре, возможно, привел бы ничтожных м*даков к выводам. Если они, пьяницы, еще ничего, конечно, не забыли! Пытаясь прятать отметину, оставленную ими, мне приходилось ощущать себя, как на иголках. Однако эти расспросы, настойчивые взгляды, протянутая рука Маркуса — это уже было перебором… Я не выдержала. Я готова была разрыдаться прямо там и должна была уйти. Зачем? Зачем я потратила последние отложенные карманные деньги на неделю, чтобы добраться до Остии?! Мне нужно было остаться. Это было бы правильным решением.

Я закрываю ладонями лицо, разрешая себе выплакаться в них.

Разрешая себе хоть немного представить, что папа не ломится обеспокоенно в комнату. Но реальность наступает быстрее: он безуспешно снова и снова поворачивает ручку, требуя, чтобы я вышла к нему. Чтобы "деревянный барьер" исчез. Ощутив, как новая волна слез близко, я прикладываю ладони к ушным раковинам. Касаюсь запястьями скул и пальцами обхватываю затылок.

Из меня чуть было не вырвался рык. И я нисколько бы не изумилась этому.

Страшно… Плохо… Неприятно… Боже, как неприятно! Я справилась с этим, я это переборола, но когда Марк предложил мне пожать его руку… Ту самую, пальцы которой касались меня! Это он стягивал с меня нижнее бельё. Он! Чёртовы психи. Адские псы, не иначе. В ту ночь они были именно такими и сейчас, изменившись внешне, остались таким же ничтожеством. Разве можно их назвать людьми? Разве такое прощают?

"Девственница или нет?!", — всплывают в сознании слова, сказанные тогда.

Пошли вы! Пошли вы! ПОШЛИ ВЫ!

Плотно сомкнув губы, я не придаю значения тому, что из меня рвется всхлип. Он прорывается через нос, отчего приходится прокашляться. Полностью позабыв о родном человеке за дверью, я вскидываю высоко руку и жестко быстро приземляю ладонь на ковер. Характерно-громкий звук от прикосновения кожи к полу, покрытому плотным грубым материалом раздается в спальне. Он впивается в пальцы, создавая боль, причиняя ощущения колкости. Острые концы режут руку. Но так лучше. Намного лучше, чем чувствовать себя грязной и помнить. Каждую мелочь помнить.

"Девственница или нет?!"

— Да что случилось, Ева?! — словно сквозь сон сумела расслышать реплику отца.

Остальные я, и вправду, пропускала мимо ушей. Не нарочно блокировала, не пуская в сознание. Однако это его предложение, вылетевшее из, уставшего кричать, горла, игнорировать невозможно. Не смогу и не буду.

— Папа, дай мне минуту, — мой голос дрожит, когда я отвечаю.

И уже не боязно, что по судорожному дыханию он сможет узнать о моем состоянии. Моему папе и так все понятно. Но как теперь оправдываться? Какую ложь придумать в этот раз?

Целесообразнее было бы, как раньше, спрятаться в ванной, залезть под струи горячей воды и рыдать, не вызывая подозрений. Сегодня я пошла на поводу у эмоций. Больше такого не повторится.

Как и обещала, спустя почти шестьдесят долгих секунд, просчитанных мною в уме, я поднимаюсь с пола. Медленно выпрямляюсь, вытирая щеки, подтирая нижние веки. Мне не нужно смотреться в зеркало, чтобы увериться в потекшей туши.

Выгляжу я, наверное, весьма паршиво, но пошло все к черту!

Вдохнув и выдохнув, я делаю усилие над собой и поворачиваю замок под медной ручкой двери. Ее открыть не потребовалось.

Взволнованный и удрученный папа чуть ли не вырывает "деревянный барьер" вместе с петлями. За свою выходку уже хочется просить прощения на коленях, а слезы опять подступают к глазам. Все потому, что редкие волосы отца, похоже, поседели вконец. Я обязана была вести себя иначе, но эти бушующие волны внутри… Сумасшедший шторм! Я не могла его контролировать.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, папа сам придвигается ближе, внимательно всматривается в мое лицо, дышит с трудом, подбирает слова, еле волоча языком. Как будто пьян.

Но он всего-навсего жутко испуган. Я кладу свои ладони поверх его и заставляю себя улыбнуться. Выходит убого, но я, правда, старалась.

— Что…? Что же такого…? Что же такое случилось?.. — через время удается произнести отцу.

Он тяжело сглатывает, не отрывая от меня взгляда ни на мгновение, будто я могу исчезнуть.

Мотнув коротко головой, останавливаю себя. Нельзя вновь играть в молчанку. Истину я раскрыть не в состоянии, но просто забыть о его вопросе — совершено подло.

— Я… Так вышло, папа, — повернув голову, нежно целую ребро огрубевшей ладони зрелого и работящего человека. — Можно я не буду..?

— Нельзя! — резко прерывает меня он.

Взгляд его ожесточается. Остается только одно — рассказать о наиболее правдоподобном варианте и самом выигрышном.

Закрыв плотно веки, я выдыхаю:

— Все из-за мамы.

Услышав это, папа вскидывает голову, принимаясь шептать обращения к святым — неотъемлемая часть взрослых итальянцев.

Когда его глаза снова обращены ко мне, хватка сильных рук крепнет. Папа вдруг садится на край моей кровати и тянет меня за собой. Прижав по-отечески к груди за плечи, мужчина гладит мои волосы, разбросанные по спине.

— Девочка моя… Моя маленькая девочка… Я не хочу говорить о твоей матери плохо, но…

Отец запинается, и я дополняю за него:

— Но она того заслуживает!

С удивлением понимаю, что отодвинула британцев на задний план. Плохо это или хорошо, но сердце заболело от других воспоминаний. Более щадящих, но не менее разбивающих на части. Мама ничего не сказала. Просто однажды вернувшись со школы, я наткнулась на сокрушенного папу. Он был убит.

Повержен. Дело не в деньгах, которые мама украла для своего любовника. Дело в том, что она забрала у нас нечто более ценное — себя. И больше никогда не объявлялась. Ни единого письма, ни одной строчки. В социальных сетях ее не найти.

Сначала я пробовала такие варианты, а потом и вовсе перестала, наконец, осознав, что я ей не нужна. Слезы в итоге высохли, я больше по ней не тосковала до хрипа в горле.

Привычка жить без нее выработалась с годами, и все равно больно до сих пор. Но однозначно биться в истерике я бы не стала по причине ее отсутствия. Однако, к счастью, папа воспринял мою ложь за правду. Он продолжает обнимать меня, успокаивающе пропуская мои волосы через свои пальцы. Это напоминает мне о самых счастливых моментах, которые мы прожили вместе с ним, и я невольно улыбаюсь, впуская их в память. И правда, у меня есть повод радоваться. У меня есть он. Несмотря на то, что прошлое, возвратившись, душит со всех сторон, я обязана быть сильной. Ради отца. Ради того, что он сделал для меня.

Я поддаюсь его обволакивающему голосу, разрешая проникать в уставший, перегруженный мозг ласковым, добрым словам. Образы пятилетней давности постепенно рассеиваются. Сначала они очень яркие, но теперь превращаются в дым. К сожалению, даже глубокая ночь и слабый свет уличного фонаря позволили мне разглядеть лица провинившихся. Разглядеть и запомнить. Я ни на минуту не могла сомневаться, кто передо мной сегодня на пляже. Эти парни повзрослели, возмужали, подкачались, но их черты лица остались прежними. Вот, что осталось неизменным.

Едва заметно качнув головой, я вновь отгоняю от себя грустные непрошеные мысли. Выпрямляюсь, и папа убирает от меня руки, а я, взглянув на него, вдруг замечаю, что морщинок на лице стало больше. Они похожи на ветки деревьев: длинные, неровные, с совсем новыми, ещё не такими глубокими, по сторонам. Словно отростки старых неровностей его немолодой кожи. Пройдясь руками по его лицу, я про себя отмечаю, как люблю каждую морщину, каждое углубление возле глаз и вокруг рта. На несвежих скулах и в области лба.

Мой папа. Тот, кто любит меня. После того, как пережил предательство, особенно сильно чувствуется любовь. Любовь к тому, кто остался.

— Все хорошо, — говорю отцу полу-ложь, полуправду.

Он чуть наклоняется вперед, чтобы коснуться рыхлыми губами моего лба.

— Я больше не хочу, чтобы ты плакала. У меня сердце сжалось, когда я услышал твои всхлипы. Когда понял, что ты спряталась за дверью, чуть не сошел с ума. В голову пришло одно: тебя кто-то обидел… Больше не заставляй старика переживать.

И вновь я корю себя за несдержанность. Вроде научилась ведь контролировать свои эмоции за эти годы, но этот срыв был слишком неожиданным. В каком-то смысле отец прав: меня обидели. Не сегодня, но это произошло.

— D'аccоrdо, lа miа buоnа? (итал. Договорились, моя хорошая?)

Улыбнувшись, я кладу ладонь на его руку, которую он положил на мою щеку. Большим пальцем отец вытирает нижнее веко. Оно все еще мокрое от слез. Потом то же самое мужчина проделывает и с другой частью моего лица.

— D'аccоrdо, pаpà. (итал. Договорились, папа.)

* * *

Папа — специалист в приготовлении овощной фриттаты[1].

И зная, как я люблю это блюдо, он решил меня ею побаловать.

Я сижу за кухонным круглым столом, закинув ноги на соседний стул. Мне открывается прекрасный на вид на то, как отец пытается справиться с тортильницей. Меня забавляют его попытки не выругаться, как он душит в себе порыв чертыхнуться, если у него что-то не получается с новым прибором для выпечки. Время от времени он поворачивается, чтобы шутливо искоса взглянуть и неодобрительно цокнуть языком.

— Не хочешь помочь? — спрашивает папа, в очередной раз обернувшись.

Улыбка на его губах свидетельствует о том, что мое приподнятое настроение хорошо на него влияет.

— Ты сегодня повар, — пожав плечами, я продолжаю пить свой сок.

Мужчина барабанит пальцами по столешнице, собираясь с мыслями. Он достает из холодильника помидоры черри, принимаясь мыть тщательно их под водой. И я внимательно слежу за его работой, пока мне на телефон не приходит звуковое оповещение об ещё одном сообщении. За последние три часа их накопилось много: от Селест, от Пьетры и Доминик. Даже Диего звонил, его сообщение я прослушала, он спрашивал с беспокойством, почему я не отвечаю ему в WhаtsApp. Я не спешу отправлять месседж, поэтому просто неглижирую. На время. Я приду в себя и напишу всем. Черт!

Да, нужно ответить всем. Даже Пьетре. Я знаю, что сволочной кузен не должен стать препятствием нашей с ней дружбы, однако, как объяснить это моему сердцу, которое дрожит от представления Маркуса снова рядом со мной?.. Хотя какая разница, кого из них троих я встречу в следующий раз: ненависть у меня к ним одинаковая.

Через несколько минут под негромкий голос ведущего вечерних новостей я все-таки решаю взглянуть на экран. Всего разок. Посмотреть, от кого сообщение и выключить телефон к черту. По крайней мере, до утра. Отправившись в гостиную, хватаю мобильный с журнального стола. Верчу его в руках, обдумывая свое, кажется, поспешное решение. Но вдруг дисплей снова загорается, и я, уже не размышляя, быстро провожу по нему пальцем. На мгновение меня охватывает какое-то оцепенение. Я быстро соображаю, перечитывая текст снова и снова. Всего несколько слов — а они заставили меня замереть. Из кухни доносится голос папы, звуки прикосновения приборов о тарелки, звуки хлопающих дверей кухонного гарнитура. Но все для меня перестало иметь значения на пару мгновений. Однако показалось, что прошла целая вечность, пока я, все осознав, не приложила ладонь ко рту. Вот черт! Господи Боже! Быть не может!

Быть не может…

Радостно широко улыбнувшись, я быстрым шагом преодолела расстояние, разделяющее нас с отцом. Без слов, просто показываю эму экран своего смартфона, на котором все ещё высвечиваются слова последнего текстового сообщения.

Он сощуривает глаза из-за ослабевшего зрения, но через миг его рот округляется. Вскинув на меня взгляд, папа выдает счастливый вздох и, бросив ложку в тарелку, притягивает меня к себе для крепких объятий.

— Мне даже не верится, — признаюсь с придыханием, находясь в тисках отца. Я взмахиваю ладонями, которые до этого покоились на его спине. — Это же Бьянка Каролла, папа!

Он активно кивает головой, а когда отстраняется, я замечаю слезы в уголках его глаз.

— Ну что ты, — нежно шепчу, понимая, что теперь настала моя очередь успокаивать.

В этом случае речь идет не о душевных страданиях, а о внезапной сентиментальности. Я очень его люблю. И мне нравится, что он так реагирует на довольно простые вещи. На слабые успехи.

Улыбка раскрашивает его лицо, делая светлым, лучезарным.

— Я горжусь тобой, — тихо произносит он, приглаживая мои волосы.

И я горжусь. Горжусь, что получилось. Я не могу до конца поверить, что собеседование, которое я проходила на днях, оказалось для меня благополучным. Бьянка Каролла — популярная римская писательница, и недавно она обзавелась собственной кофейной, в которой всегда играет негромкая красивая музыка, а любой посетитель может прочитать романы, которыми заполнены полки в кафе. Это необычное место стало известным во всем городе не только благодаря авторитету Бьянки — тридцатисемилетней женщины, жизнь которой сложилась весьма и весьма удачно, — но и благодаря тому, что в кофейне можно найти романы на любой вкус разных авторов. И библиотека постоянно пополняется. Я обожаю произведения сеньориты Кароллы! Ходят слухи, что теперь только в своей кофейне она будет презентовать каждую новую книгу. Это значит… я буду свидетелем всего этого… И папа, зная о моей любви к творчеству Бьянки, наверняка, предчувствует, о чем я сейчас думаю. Счастлива. Невероятно счастлива!

Он снова обнимает меня, только на этот раз еще крепче и повторяет, без перерыва:

— Горжусь, горжусь, горжусь…

Помимо ощущения блаженства, я так же с восторгом представляю, что мои вечерние часы в кофейне смогут дать нам возможность с отцом не так сильно переживать о деньгах.

Пустота, которая окутывала меня ещё в середине дня, испарилась. Она растворилась в сумасшедшей радости от месседжа, перевернувшего все в моей душе. Меня приняли!

Взяли на работу.

Меня!

Пояснения к главе

[1] — итальянский омлет, который готовят с начинками из сыра, овощей, колбасы или мяса. Фриттату готовят на плите, в сковороде под крышкой или в духовке.

Глава 5

Ева

В книжном кафе именитого автора ненавязчиво играет одна из моих любимых песен. Лаура Паусини со своей композицией "Gеоbе" заставляет некоторых посетителей подпевать наизусть всеми выученные слова. Трек, родом из начала двухтысячных годов занял место в моем сердце еще, когда я была ребенком. Мама пела "Gеоbе" при готовке еды или же во время стирки, а я повторяла за ней даже те слова, значения которых не понимала. Песня стала причиной моей ностальгии, но я встряхиваю головой, чтобы полностью сконцентрироваться на работе. В кофейню заходит парочка, и девушка снимает с шеи вязаный шарф. Сегодня, как ни странно, осень заявила о своём приходе так, что никто и не усомнился, кто хозяин погоды. Вернее, хозяйка. Листья на деревьях, будто за одну ночь приобрели золотистые, рыжие и красные цвета. Никто просто до этого и не замечал, что леса

Италии уже начинают "раздеваться". Из-за яркого ослепительного солнца, которое завладело жителями и туристами Рима, сентябрь до сегодняшнего дня совершенно не ощущался. Море продолжало радовать теплыми пенистыми волнами, а дороги города, даже ночью, оставались согретыми абсолютно летней погодой.

Алессандра — девушка, работающая со мной в смене — спешит к столику, за который присели новые гости. У Лессы длинные каштановые волосы и безупречные черные глаза. Она радостно хлопает ресницами, общаясь с кем бы то ни было.

Принимает всегда большие заказы, обдавая своей особенной аурой. Очень светозарный человек. Это моя вторая смена в кофейне, практика должна закончиться через пять рабочих дней, но я уже хочу работать в «Каролла». Пока Бьянка отсутствует, полностью все ее обязанности взял на себя Билли, эмигрант из Шотландии. Рыжий молодой мужчина общается с нами с Лессой на равных и, несмотря на свою должность, голос он ни разу не повысил, оставаясь очень профессиональным. Его мягкий подход помогает быть быстрой и улыбаться искренне каждому гостю.

Мне нравится доброжелательность яркого и харизматичного шотландца. Он хорош собой: высокий, с развитой мускулатурой, которую не скрыть под белой накрахмаленной рубашкой. За эти два дня я влюбилась в его не очень пока хорошее произношение итальянского, а Билли, узнав, что я учусь на переводчика, и закончила старшую школу с лингвистическим уклоном, уговаривает меня взять его в ученики. Обещает быть послушным и усердным в учебе.

Понимаю, что все это шутки и забавы ради, однако как же я здесь счастлива! Как без ума от атмосферы этой кофейни, от запаха бесчисленных книг и ароматов различного кофе. Как хорошо видеть всех этих людей с самого утра и вплоть до позднего вечера, возвращаться домой и прокручивать в голове лучшие моменты прошедшего дня. Улыбаясь. Все время улыбаясь. Я и думать забыла о своей личной трагедии, но и подругам предпочла пока не отзваниваться. Диего, правда, ни в чем не виноват, сейчас просто у меня нет времени встречаться или болтать с ним по телефону. А если совсем откровенно, желания тоже нет. Я отгородилась от всего мира в "Каролле", которая однозначно впитала в себя идеальность и совершенство Вечного города.

Мы с Алессандрой смеёмся каждый раз, когда Билли с заметным коверканием языка говорит что-то вроде: "Вот почему я живу здесь!" или "Поэтому я переехал в Рим!". Так он отзывается об итальянцах — юных, молодых и старых, — которые всегда дружелюбны и радостны, они не забывают бросить "чао" у выхода и радушно поднять ладонь вверх. А если такое и случается, то обязательно возвращаются, чтобы попросить прощения и попрощаться. При этом пообещав, что вернуться снова. Скупые на эмоции британцы так себя не ведут, и Билли время от времени напоминает персоналу об этом.

Я в предвкушении: хочу вновь увидеть Бьянку, но сейчас она крайне занята тем, что дает интервью. Владельцы римских публицистических изданий мечтают лицезреть на обложке своих детищ красивое аристократическое лицо модной писательницы. Ее телефон не замолкает, и пока добрая и открытая Бьянка была здесь, я с восторгом наблюдала за ее успехом. Только, к сожалению, автор отсутствовал и вчера вечером, и сегодня ее ещё никто не видел. Многие посетители хотят познакомиться с сеньоритой Каролла лично, поэтому и приходят сюда. Уступая своим фанатским порывам, все же делают заказ, не в силах устоять перед вкусными ароматами выпечки, доносящимися из кухни. Разве откажешься от булочек с корицей и вишней, которые вот-вот достали из духовки. Я держу себя в руках, зная, что мой вес и внешний вид изменятся, если я позволю себе лишнего. Поэтому даже в таком счастливом месте, среди прекрасных коллег не смею забывать о самоконтроле.

За час до сиесты кофейня опустела. Мы с Алессандрой, прибрав зал, сели за столик у одного из больших — от пола до потолка — окон. На кухне для меня приготовили легкий салат с сыром, а Лесса, на зависть мне, заказала пару шоколадных маффинов и чашку латте. Она добавила в напиток смородиновый сироп, и запах стал мучительным — невыносимым. Я отвлекала себя видом, открывающимся перед нами. Площадь полна людьми, и в центре стоит огромный фонтан, а глиняные ангелочки на самом верху, кажется, улыбаются солнцу, которое наконец-то выглянуло из-за облаков. Надолго ли?

Наш администратор, закончив все дела, присоединяется, сев рядом с Лессой.

— Мне кажется, ты грустная, — замечает Билли, чем очень сильно меня удивляет.

Он обратился ко мне на английском, и Алессандра, оставив трапезу, навострила уши, наклонившись ближе. Ее знания английского языка не так хороши, как у меня или Билли, его носителя. Однако достаточны, что бы общаться с туристами, захаживающими к нам в кофейню.

— Не понимаю, о чем ты, — с искренним изумлением отвечаю на его языке.

Мне действительно не понять, почему он сделал такие выводы, ведь я чувствую себя как нельзя хорошо! Впервые за долгое время хочется по — настоящему радоваться.

— Неправда, — не дожидаясь следующих слов очаровательного менеджера, я слабо улыбаюсь и качаю головой. — Ты не прав.

— Неужели?

Лесса вмешивается в разговор, переходя на итальянский:

— Красотка, в чем дело? Тебя кто-то обидел? — обеспокоенно выдает шатенка.

Будто она вдруг заметила тоску в моих глазах, хотя ранее и намека не было в ее обращениях, что со мной что-то не в порядке.

— Обожаю твою эмоциональность, — хвалит Билли, стараясь избегать акцента, но у него не получается. А потом его сосредоточенный взгляд вновь возвращается к моему лицу. — Не хочешь рассказать, что произошло? Я такие вещи чувствую.

Весело хмыкнув, принимаюсь доедать свой салат, хотя аппетита как не бывало.

— Тебе стоит отправиться на кастинг шоу про экстрасенсов, — заявляю ему, сощуриваясь. И позже тычу вилкой в сторону рыжего. — Но что-то мне подсказывает, что ты провалишься…

— Ха-ха-ха! — язвительно произносит Билли, сдувая горячий пар со своей чашки с кофе.

Он помешивает чайной ложкой напиток, и я ощущаю в нем запах добавки лесного ореха. Превосходно!

Билли быстро переводит тему и уже через минуту мы говорим про Рим, про всего его достоинства и прелести.

— Подумать только! Изначально я сомневался, соглашаться ли на отдых в Риме, — вспоминает с ошеломленной улыбкой администратор. — Собирался требовать штраф от туристической фирмы, что обманула меня с путевками. А потом… Я так счастлив, что все сложилось таким образом! — С этими словами Билли, подобно итальянцам, взбрасывает руки вверх и чуть трясет ладонями.

Он живет здесь уже полтора года, но привычки римлян перенять успел.

Наша чрезвычайно увлекательная беседа затягивается, мы даже не замечаем, как быстро наступил полдень: время итальянской сиесты. "Каролла" не закрывается во время римского перерыва. Напротив — наплыв гостей в это время суток сумасшедший. И туристы, и жители города занимают все столики в светлом зале. Книги в красивых переплетах вновь забираются с полок, кафе пропитывается аппетитными ароматами, а стеклянные столы быстро заполняются всевозможными десертами, салатами и напитками, на пене которых талантливый бармен рисует художества. Через три часа мне хочется выть от боли, так как я ещё не привыкла работать в таком режиме, но я знаю, что ближе к вечеру не останется и намека на жалобы. Сейчас я совсем не прочь третьей официантки нам в подмогу, а спустя всего несколько часов я буду точно уверена, что это ни к чему. Решать не мне — хозяйке кофейни. Если ещё один официант окажется у нас в подмоге, это не будет плохо ни в коем случае. Но я буду очень надеяться, что персонал останется таким же сплоченным.

К пяти вечера в кафе заняты всего несколько столиков. За одним из них сидит шумная компания, но их разговоры так интересны, что я невольно заслушиваюсь, внимая каждое слово о современной литературе и ее роли в двадцать первом столетии. Алесса щелкает у меня перед носом пальцами, я промаргиваюсь, в то время как девушка полностью овладевает моим вниманием.

На самом деле, она собирается что-то сказать, но не успевает, потому что стеклянная дверь в заведение открывается. Неожиданные гости заставляют мое сердце биться чаще. Ноги сами по себе подкашиваются, и я вдруг ощущаю их усталость без всяких преувеличений. Пьетра в крохотном сарафане, несмотря на погоду, которая не позволяет сегодня таких нарядов, уверенно шагает к барной стойке, увидев за ней меня. Алессандра приглаживает свою блузку, нацепив на лицо милую дежурную улыбку, но мой мир в очередной раз треснул, как только эта чертова дверь отворилась. Даже сюда, в этот уголок счастья, в котором я спряталась, ступила нога мерзавца и урода. Я ненавижу его.

Его приятелей тоже. Наглую ухмылку Маркуса видеть не хочу, не в состоянии наблюдать, как его губы довольно растягиваются, при виде меня. Не знаю, что он надумал и, откровенно говоря, даже не хочу знать. Одно известно точно: он меня не признал. Для Маркуса, Лукаса и Дейла та девочка в парке — всего лишь развлечение, когда-то будоражащее кровь.

Не более.

— Добрый вечер! — радостно здоровается Лесса. — Приветствуем вас в кофейне «Каролла»! Вы можете присесть за любой из свободных столиков.

Ладонью Алессандра обводит зал, быстро заговаривая выученный текст. Но Пьетра, все ещё не сводя с меня глаз, указывает большим пальцем себе за спину.

— У вас на вывеске написано, что вы собираете еду на вынос…

Ей не удается договорить, так как профессиональная и немного безумная в своем рабочем совершенстве коллега перебивает мою подругу:

— Все так и есть! — Счастливо улыбается, как будто на вынос заказали ее.

Какой-нибудь горячий миллионер. От этой мысли я вскидываю кулак и откашливаюсь в него, пряча усмешку.

Неожиданно, что в компании Маркуса я могу позволить себе достаточно вольное поведение и не зацикливаюсь на ненависти к нему. Может, это и есть мой персональный прогресс?

— Тогда, — Пьетра, наконец, отводит от меня свой изучающий взгляд. В отличие от своего брата, она теперь смотрит только на Алессу, — десять круассанов с собой.

— Угу, — официантка вбивает заказ на планшете для работы.

— Начинка?

Пьетра задумывается, но Маркус, непрерывно глядя в моем направлении, подсказывает:

— Молочный шоколад.

— Да! — подруга потирает ладони. — Молочный шоколад!

Она оборачивается, чтобы хлопнуть кузена по груди.

— Отличный выбор.

Он, не обратив внимания на ее действие, обходит сестру и встает прямо передо мной, сложив локти на барной стойке из гладкого дерева, выкрашенного в белый цвет. Ненависть внутри полыхает огнем, сжигая сердце. Господи, я готова выцарапать ему глаза! Но Пьетра слегка остужает мой пыл, когда тоже подходит ближе и вновь направляет в мою сторону глаза. Красивые, карие, с длинными ровными ресницами, образцово выкрашенными дорогой тушью.

— Что происходит, Ева? — без приветствия требовательно начинает она.

Я чувствую, как Алессандра с любопытством поворачивается к нам.

— Ты не берешь трубку уже третий день, убежала с пляжа, перестала общаться со своими подругами! Даже Диего, которого я вчера встретила, жаловался, что ты на него забила.

Внезапно накатившая агрессия дает о себе знать.

— Я ни на кого не забивала! — чуть ли не рычу я, подаваясь вперед. Внезапно Маркус начинает манить меня пальцем. Какого хр*на этот м*дак делает?!

— Можешь наклониться еще немного, мисс Высокомерие, — томным голосом сообщает он.

Факт того, что я на работе, отрезвляет. Хорошо, что мне не пришло в голову ударить парня прямо здесь.

— С чего ты взял, что я высокомерна? — огрызаюсь.

Маркус лениво пожимает плечами.

— Этот вывод напрашивается сам собой. Мы для тебя недостаточно хороши, да?

Пьетра не дает мне ответить, однако, открыв рот, я уже подготовила для сволочи с зелеными глазами немаленький ненавистный текст.

— Ева, серьезно, что происходит? — вздохнув, подруга качает головой. — Мы с девочками очень переживаем.

Марк знающе кивает, от чего мне хочется открутить ему голову. Он зарывается пальцами в свои каштановые волосы — и я желаю вырвать их все, до единой короткой пряди.

— Извини, что не звонила, — все, что могу прохрипеть.

Пьетра досадливо сглатывает и поднимает брови вверх. Она удивлена моей реакцией, и мне, правда, стоит объясниться, пока есть время, невзирая на присутствие ее братца-урода.

— Слушай, извини, что не выходила на связь, я была занята.

Второй день стажировки здесь, — поджав губы, я взглядом обвожу помещение. — Ты же понимаешь?.. — Но по лицу подруги я догадываюсь, что мои оправдания весьма и весьма паршивы. — А тогда, в Остии… в общем, пожалуйста, дай мне объяснить позже! Очень прошу.

Мой монолог сопровождается горящими глазами Маркуса.

Как я ненавижу их. Мне было бы легче, если бы оказалось, что это совершенно некрасивый человек, но его привлекательная внешность, без сомнений, многих девчонок свела с ума.

Понимая, насколько он тщеславен и одержим собой, я злюсь ещё больше. Осознание того, что Маркус представляет рамки своего обаяния, и влияния на других девушек делает меня ещё более жесткой. Я не готова уступать и прощать не намерена.

Зачем? Почему я? Почему девушек, потерпевших подобное, общество склоняет отпустить злобу и гнев? А если не получается?

— Я встретила твоего отца, — поясняет вдруг Пьетра свое появление здесь. — Он и сказал о «Каролле». Он так горд тобой.

Я знаю. Я тоже горжусь своим папой.

— Дома тебе предстоит узнать хорошую новость, — ее губы сами собой растягиваются в приятную улыбку.

Кажется, она перестала обижаться, но даже если это и так, мне ещё предстоит попросить прощения у Доминик, Селест и Диего. Почему-то смысл сказанных Пьетрой слов дошел до меня не сразу, но я быстро исправляюсь, вновь напоминая себе предложение, брошенное между нами минуту назад.

«…Хорошая новость».

— Что случилось? — изнутри я наполняюсь светом и не могу это игнорировать.

Второй раз. Второй раз за день я смогла выстоять напористый взгляд Маркуса и погрузиться в собственные мысли. Я не думала, что смогу пренебрегать им, но у меня получилось.

Подруга отрицательно качает головой, отказываясь сообщать мне известие, но мне до того любопытно, что я забываю о своей стажировке и прошу у нее об этом громче допустимого. В конце концов, Пьетра, закатив глаза, улыбается и сдается.

— Ладно, — махнув рукой, девушка отбивается локтем от настойчивого кузена, что стал к той почти вплотную.

Как будто ему тоже интересно, что произошло.

— Твой отец получил сегодня работу в «Blаnkеnship аnd friеnds»!

Я сощуриваюсь, но мои губы все еще растянуты из-за предвкушения чего-то счастливого. Папа получил работу. Но почему я чувствую, что что-то идет не так? Лихорадочно начинаю вспоминать, где я слышала эту фамилию. Почему внутри все вновь загорается? Как будто мое тело прекрасно знает, в чем дело. Знает лучше меня.

А потом я вижу лицо Маркуса, ожидающего моей реакции.

Словно дьявол. Пьетра не перестает радоваться, сложив ладони вместе, а я, наконец, вспоминаю, откуда знаю фамилию

«Блэнкеншип».

Лукас. Лукас Блэнкеншип. Он тогда представился на пляже, и я запомнила.

Нет… быть того не может. Господи, нет. От ошарашивающей вести, без преувеличения, я перестаю чувствовать свои ноги.

Мне приходится положить ладонь на стойку и держаться за нее, что бы не упасть.

Как несправедливо! Почему это происходит со мной? За что?

Глава 6

Ева

К сожалению… Не так. К моему огромному сожалению, Пьетра с Маркусом решили остаться в кафе до самого закрытия. Они выбрали столик напротив барной стойки, и Марк все оставшиеся пять часов бросал на меня двусмысленные взгляды. Он полностью испортил все то, что я вокруг себя построила за пару дней. Мне было это необходимо, но Маркус просто вновь, словно окунул меня в холодную воду.

Я вовсе не против Пьетры, но сама ощущаю, как отдаляюсь и от нее, и от других девчонок. Просто… до этого часа мне даже не приходило в голову, что отныне общаться с ними стало сложнее. С Пьетрой — потому что она сестра Маркуса. А с Селест и Доминик — поскольку они с Марком спали. Я знаю, что не имею права отстраняться от людей, которым дорога, только из-за этого, но причина имеет очень весомый смысл для меня.

Кузен подруги сожрал все круассаны сам. Насколько успела проследить я, Пьетре достался лишь один, который Марк все же сумел откусить. Тонкое тесто, искусно закрученное спиралью и щедро посыпанное сверху корицей. Внутри великодушно заполненное шоколадом. Очень тяжело отказаться от таких. Как же хорошо, что мне никто не предлагал съесть эти аппетитные кусочки шедевра! Иначе мне бы не удалость устоять.

Чувствуя на себе взгляд зеленых хищных глаз, я не сознательно возвращаюсь к той ночи, в которой испытала сильнейшую душевную боль и унижение. Я стараюсь не вспоминать слова, которые он тогда бросал мне, но, черт возьми, как же сложно сделать это. И как назло, сегодня вечером нет почти ни одного гостя. Какой-то редкий турист забегает, что бы попросить кофе с собой и убегает, что бы успеть на последнюю пригородную электричку. Я тоскливо провожаю его взглядом, зная, что после мне придется столкнуться с действительностью: он все еще здесь. Ненавижу.

Мне же почти удалось справиться с болью… Может, стоит сказать, кто я? Может, так они испугаются и перестанут влезать в мою жизнь? Но мне настолько не хочется казаться жалкой. Даже в их глазах. И если Маркус будет в курсе всей правды, он в любом случае поделиться ею с сестрой. А Пьетра… в общем, в известность будут поставлены все. До единого моего знакомого.

Алесса, потерпев полный крах в выуживании из меня какой-либо информации, касающейся «загадочного парня за столиком рядом» и его причастности к моей жизни, вздыхает и отходит от меня, наконец. Она встает за небольшой музыкальный пульт, что прячется за высокими книжными стеллажами. Через минуту в зал врывается сладкий, медовый голос солиста испанской группы Dviciо. Их новый альбом, заслушанный мною до дыр, согревает душу. Первая песня в списке — «Idiоtа». Я подпеваю словам Андреса — лишь те, переводы которых знаю, но таких немного. В остальное время песни я лишь напеваю мелодию, стараясь ускользать при любой возможности на кухню, прятаться там и отвлекать себя треками испанцев — благо, на кухне прекрасно слышно каждое слово. Здесь, профессиональные кулинары, обмениваясь шутками, заканчивали смену. Уборщицы домывали последнюю посуду, протирали столы, вычищали до блеска духовочные шкафы. Униформа постепенно сменялась обычной одеждой.

Сидя на сером диване у дальней стены повара обсуждали день, который буквально через пару часов сменится глубокой ночью.

Делясь опытом, поражениями и победами немолодые кондитеры, пиццайоло[1], шеф-повар и другие работники широкой кухни, обсуждают и семейные дела, непроизвольно побуждая меня вслушиваться. Я здесь всего лишь стажер, и не знаю, останусь ли, возьмут ли меня на постоянной основе, но, несмотря на Маркуса, который наверняка все ещё остается внутри кофейни, я хочу работать здесь. Это волшебное место, и мне не объяснить, почему я настолько сильно в него влюбилась.

Слава Богу, Билли, втайне от Бьянки уснувший в подсобном помещении, просыпается и велит всем закругляться. Каждый из поваров считает своим долгом поблагодарить Господа за то, что можно уже заказывать такси и ехать домой. В «Каролле» нет четкого графика окончания работы.

Это может случиться и в десять вечера, и в полночь. Но не позже. По рассказам уборщиц позже двенадцати ночи тут никто не задерживался.

Обворожительный шотландец, зевая, лениво направляется в зал. Я слышу, как музыка отключается и Билли, хлопнув в ладони, просит всех оставшихся гостей покинуть заведение, не забывая добавить, что мы ждем всех завтра. А так же, как истинный любитель своего дела, он рассказывает о нескольких блюдах, которые будут подаваться на следующий день за завтраком и обедом. Я тоже вынуждена выйти из кухни, чтобы закрыть кассу и передать все чеки Билли. Мне даже не нужно поднимать глаз: Алессандра пихает меня локтем, дабы поставить в осведомленность о том, что Маркус и Пьетра поднимаются со своих мест. Через считанные секунды они уже стоят возле барной стойки, положив на нее локти.

— Похоже, это единственное место в Риме, где я могу выпить капучино после полудня[2],— смеется Маркус и зачем-то подмигивает мне.

Я тяжело сглатываю, уткнувшись в тетрадь для отчетов о принятых сегодня напитках. Мне все равно видно, как Марк достает бумажник из светлых молодежных брюк. Он аккуратно кладет на стойку двадцать пять евро, заставляя мои глаза расшириться. Рот Лессы округляется в непонимании, но потом мне приходит в голову, что Марк просто хочет что-то купить.

Предвещая мои мысли, Билли со спокойной интонацией объясняет:

— Я уже не смогу ничего пробить, — пожав плечами, поджимает губы парень, — система отключена.

Марк смеется.

— Нет, это чаевые. — И его массивная ладонь пододвигает деньги в моем направлении.

Этот его жест чуть ли не приводит меня к паническому состоянию. Я цепляюсь пальцами за небольшие ограждения под баром, что бы сдержаться. Тщательно отгоняя от себя раздумья о новой работе папы, пыталась просто закончить смену в «Каролле», но теперь купюра, которая лежит прямо передо мной, совсем сбивает с мысли, заставляя нервничать и представлять юную пятнадцатилетнюю девушку.

«Девственница или нет?!»

Отведя взгляд, силюсь не заплакать. Кусать губы и ни в коем случае себя не выдать. Ни за что. Пьетра обрывает затянувшуюся неловкую паузу:

— Ты, и правда, идиот, — хохочет кареглазая подруга, убирая деньги обратно в карман брата. — Я же говорила, здесь так не принято[3]! — Обратившись ко мне, Лессе и Билли, она спешит разъяснить ситуацию: — Все в порядке. Извините его, пожалуйста. Он всю жизнь прожил в Англии и до сих пор не привык к местным порядкам. — Ее улыбка искренна и приятна.

Я вспоминаю, что при нашей первой встрече в траттории, Маркус тоже расщедрился на чаевые, хотя делать этого не стоило. Почему-то тогда я даже не подумала об этом, слишком поглощенная тем, что рассматривала его, пытаясь вспомнить, откуда мне знакомо лицо кузена Пьетры.

— Все в порядке, — успокаивает Билли, взмахнув ладонью. — Первое время мне тоже было тяжело.

Подруга качает головой, весело посмеиваясь. Она характерно кладет одну руку на талию.

— Этот дурак, — свободной пятерней девушка проводит по густым волосам брата, — уже три года здесь живет! А все его мысли в другой стране…

Маркус фыркает, вновь поднимая на меня глаза, но я быстро опускаю свои вниз. Глядя на носки удобной обуви, ровно дышу, придавая равнодушие своему виду.

Билли, закончив все считать, намекает, что пора прощаться:

— Будем рады видеть вас опять, заходите за капучино, — его голос не лишен мягких и ласковых ноток.

Марк понимающе кивает и, легко стукнув рукой по стойке, отодвигается от нее, конечно, еще раз на меня посмотрев.

Раздражает! Я спешу убраться в раздевалку. Быстро сбрасываю с себя униформу, состоящую из коричневой юбки, белой легкой блузки и галстука-бабочки в тон юбке, повязанного на голой шее. Надев джинсы, футболку и джемпер, хватаю рюкзак и, теперь расслабившись, дышу глубже, продвигаясь к запасному выходу, где меня уже ждут Билли с Алессандрой. Остальные члены персонала садятся в такси, договариваясь, кому с кем по пути.

— Все в порядке? — говорит шотландец, когда я оглядываю темную парковку, освещенную всего лишь светом слабых уличных фонарей.

От проезжей части парковочные места отделяет только сетчатый забор. Взглянув на него во тьме ночи, я содрогаюсь.

Оплата стажера совсем не велика, и тех денег, что я получила сегодня, хватит, чтобы оплатить такси, но домой я тогда почти ничего не принесу. Мне нужно преимущество в глазах отца, я должна попытаться уговорить его отказаться от новой работы, на которую он поступил.

Я должна. Страшно представить, что моя жизнь станет настолько запутанной и переплетется с жизнью мерзавца Лукаса. Я не хочу, не хочу.

Боюсь.

— Да, — правдоподобно лгу я, заправляя пряди волос за уши.

— Сейчас подъедет машина, и мы можем попросить водителя сначала подвезти тебя, а потом нас. — Лессе и Билли повезло: оба проживают в одном квартале, а мне ехать от них в другую часть города.

Если водитель согласится на такой вариант, то и ей, и ему придется раскошелиться, а я этого не желаю.

— Нет, — говорю, настроенная поехать домой на метро.

Сегодня пятница, а значит, метрополитен закрывается на час позже, и я еще успею сесть в поезд. — Спасибо, ребята, но до закрытия подземки у меня есть время, так что я выберу этот способ.

Лесса непонимающе хлопает длинными ресницами, иногда переводя взгляд на Билли.

— Ты уверена? С тобой все будет хорошо?

Не похоже, что он волнуется за меня не по — настоящему. Это действительно подкупает. Я становлюсь на цыпочки, что бы потрепать Билли по плечу.

— Я напишу, как доберусь, — полуобернувшись, шлю воздушный поцелуй Алессандре и покидаю их, шагая через парковку к выходу на тротуар.

Я не сразу замечаю, что чья-то машина плетется позади.

Поддавшись размышлениям, где-то через полминуты до меня доходит, что дорога впереди освещается. Вздохнув и резко обернувшись, прикладываю ладонь ко лбу, намереваясь хоть что-то рассмотреть. Фары резко выключаются, и щелкает замок дверей джипа. Из темно-зеленой тачки выходит парень, глаза которого идеально сочетаются с цветом его автомобиля.

Сейчас я могу видеть, что на соседнем сидении никого нет. Где Пьетра?

Он узнал меня? Он знает, кто я? Маркус меня специально подкараулил? Я завернула за угол, и мне не видно, уехали ли уже Билли с Лессой, так как такси въезжает и выезжает через другую сторону кофейни. Дрожа, я интуитивно отступаю назад по мере приближения Марка. Мне становится заметна его хищная ухмылка.

— Не бойся, — звучит громко его голос в окружающей нас тишине.

Изредка за забором проезжают другие машины.

— Я люблю, когда женщины сами отдаются.

Ну, кончено! Я бы рассмеялась, если бы не было так страшно. От ужаса, охватившего меня, даже сказать ничего не в состоянии. Слезы не душат, дыхание не перекрывает. Что странно. Просто… жутко. Вот описание того, что я чувствую.

Жуть от присутствия Маркуса.

— Пьетра отошла поговорить по телефону с новым бойфрендом, — по-мальчишески, довольно мило, что для него не свойственно, улыбается парень. Он засовывает ладони в передние карманы бежевых брюк. — Не хочет, чтобы я слушал.

Когда я ничего не говорю, он подходит ещё ближе. И в этот раз мне даже не удается попятиться назад. Я не могу сделать и шагу, словно оцепенела.

— Я понял, — опустив голову, шатен издает странный звук.

Вскинув указательный палец вверх, он медленно кивает, как будто прикидывая в голове какой-то план. — Я все понял.

Значит, вот как ты думаешь: «Эти гребаные англичане атаковали мой любимый город, построили тут свою компанию, предоставили рабочие места для моего народа, на одно из которых решил претендовать собственный отец!» — Он манерно взмахивает руками, изображая инфантильность. — «Ненавижу, — специально искажая свой голос, говорит Марк, считая, что угадал, о чем я молчу. — Ненавижу! Ненавижу! Тупые англичане!»

Хотя он и не является британцем, но, насколько я понимаю, причисляет себя к ним. И это неудивительно: родной язык для человека тот, на котором он думает, родная земля — та, на которой он родился. Маркус никогда не станет истинным итальянцем, но я понять не могу, с чего он взял, что я националистка?! Неужели придурок впереди считает, что я не желаю общаться с ним и его друзьями, потому что они другой нации? Зачем тогда с таким упоением я изучала английский и французский языки? Для чего мечтаю путешествовать по миру.

Я люблю Италию, я люблю Рим, но я не узко мыслящий человек, сконцентрированный только на том, что его окружает.

И, честно говоря, мне безумно обидно, если Лукас, Маркус и… как его там… Дейл уверены в своей правильности. Нет, все не так. Хотя ведь должно быть безразлично, какие представления они имеют на мой счет.

Должно же быть!

Исходя из собственноличных соображений, я решаю вновь промолчать. Но стоит мне обернуться и сделать шаг, как

Маркус, буквально подлетев, хватает меня за локоть, заставляя обернуться и посмотреть на него.

— Вообще — то, мы с Пьетрой собирались тебя подвезти, — не скрывая недовольства, бросает Марк тихо.

Ему даже не удается понять, насколько сильно я сейчас боюсь. На время я даже застываю, ощутив его руку на своем теле. Это ужасно. Ужасно!

«Хочешь ее трахнуть?»

«Думаю, она еще девственница».

— Отпусти, — сипло требую я, запрещая себе заплакать.

Нельзя, нельзя, нельзя. Пожалуйста! Он не должен видеть меня уязвимой. Никто из них.

«Девственница или нет?!»

Сознание подкидывает очередную фразу, что Марк сказал мне пять лет назад:

«Я сейчас изнасилую тебя, веришь?»

Тогда я нечаянно, не подумав, вскинув глаза на парня, со всей враждой, хранящейся в душе, шиплю:

— Я тебя ненавижу.

На мгновение его рот приоткрывается и, кажется, Маркус забывает дышать. Он моргает, приходя в себя после моих слов. Удивлен, что я так отношусь к нему, хотя мы почти не знакомы. Тот факт, что он является кузеном моей подруги, видимо, обязан был стать мостом между ним и мной. По его мнению.

— Что? — чуть засмеявшись, изумленно выдает шатен.

Еще громче, ещё яростней звучит мой ответ:

— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

И вырвав руку, пока Марк находится в ступоре, отбегаю назад, поправляя лямки темного рюкзака на плечах. Почти дойдя до открытых ворот, ощущаю, как слезы стекают вниз по щекам.

«Прямо здесь тебя трахну. Веришь?»

Нет, нет, нет.

НЕТ!

Возвратившись, пользуясь тем, что Пьетры пока на горизонте не видно, и она меня остановить не сможет, замахиваюсь, сцепив пальцы в кулак. Им я ударяю Маркуса под левым глазом. Неожиданность заставляет парня хрипло вскрикнуть. Ладонью он хватается за больное место и растерянно на меня глядит. В его глазах плещется озадаченность. Вытерев наглядно слезы, я посылаю ему победную улыбку, а потом, наконец, убегаю вверх по улице.

Добираюсь до тротуара и, не останавливаясь, бегу. Совсем скоро я прибуду к станции, где смогу спуститься вниз, что бы доехать до своего квартала. А сейчас… мне стало легче. Один удар — и реально стало лучше.

Фантастика!

Лукас

Не знаю, как ей удалось добыть мой итальянский номер, но она продолжает донимать меня своими бессмысленными звонками. Я не собираюсь прощать, не хочу встречаться, и слышать ее голос сродни мучению. Почему бы просто не убраться из моей жизни?

Папа вдруг присоединяется ко мне. Я понимаю это, выйдя из задумчивого состояния, благодаря второму баскетбольному мячу, брошенному в высоко прикрепленное кольцо. Первый мяч все ещё у меня в руках.

— Где ты витаешь? — говорит мне мужчина немного выше меня с глазами, идентичными моим.

Его волосы строго зачесаны назад. Это значит, отец только что вернулся с работы. В свободное время его короткие пряди растрепаны и торчат в разные стороны, как у подростка.

Несмотря на суровую репутацию на фирме, это очень добрый и справедливый человек. Я никогда бы не пожелал другого папы себе или своего младшему брату.

— Влюбился? — спрашивает присоединившийся к игре бизнесмен.

Я встряхиваю головой, усмехнувшись.

— Ты, правда, в это веришь?

— Я не теряю надежды, — улыбается он, и в его лице, покрытом редкими морщинами, я узнаю свое.

Интересно видеть перед собой человека и иметь примерное представление, каким станешь лет через двадцать пять.

— Она опять звонила, — расстроено делюсь я, бросив мяч в баскетбольный щит с кольцом.

Как и предполагалось, я не попадаю внутрь, он просто ударяется о стойку и отскакивает на землю. Отец ловит мяч, пнув несильно ногой свой, который он достал из гаража.

— Мама? — зачем-то уточняет мужчина.

Я, черт возьми, завожусь с полуоборота.

— Она мне не мать!

— Лукас…

Я перебиваю его быстро и четко выговариваю каждое слово:

— Хватит решать за меня. Хватит ее оправдывать. Мне было всего четыре года, папа! Всего четыре! Исабэл стала мне мамой, так все и останется, — ровным тоном заканчиваю я и на миг прикрываю глаза.

Выровняв дыхание, я отхожу в сторону, что бы подхватить катящийся в никуда мяч. В этот раз он попадает в цель. А потом и следующий. И еще один. Отец принимает вызов, стараясь меня обыграть. Несколько долгих минут мы даже слова не роняем, но потом я осекаюсь, воздерживаюсь от очередного броска и поворачиваюсь к партнеру.

— Пожалуйста, сделай так, что бы она меня не нашла, чтобы никогда я ее не видел. Я знаю, ты можешь.

Его плечи в одно мгновение поникли, он не кивнул, не взглянул на меня, продолжая всматриваться в кольцо, расположенное значительно выше его головы. Я бы продолжил серьезный и неприятный разговор, но внезапно мой семилетний брат Киан выбегает из дома с криком и бросается ко мне. Я со смехом подхватываю маленького сорванца на руки, а папа приводит прическу Киана в беспорядок. Его темные волосы, постриженные в стиле «Шапочка» обретают хулиганский вид.

— Кто здесь мелкий разбойник? — брату удалось разрядить обстановку, и мы с отцом это чувствуем.

— Я! — радостно выкрикивает мальчик, обнимая папу за шею.

Он дергается, вырываясь из моих крепких объятий и, словно обезьяна повисает на плечах отца.

— К тебе, кстати, гости пришли! — вспоминает брат и указывает пальцем в сторону дома.

Я треплю его по щеке, уже догадываясь, кто решил меня навестить.

— А теперь повтори-ка то же самое на итальянском, — придирчиво подсказывает папа, несколько раз подбросив сына на руках.

Глядя по сторонам, Киан весело хохочет и, посмотрев на меня, ищет помощи. Я думаю, стать ли мне соучастником, но уже поздно, потому что одними губами произношу:

— Тi sопо аrrivаti gli оspiti[4].

Киан не успевает повторить, потому что папа разоблачает нас, и обоим достаются нехилые подзатыльники. По всей вероятности, за то, что я был недостаточно осторожным, брат большим пальцем удерживает средний, а после щелкает мне им по лбу.

— Ах, ты засранец! — шутливо злюсь я, протягивая к нему угрожающе руки.

Киан спешит увернуться и орет во все горло:

— Папа, защити!

А потом:

— Папа, ты слышал? Ты слышал?! Лукас сказал плохое слово!

Отец отпускает его, и я бегу за братом в дом. Тот от страха заводится криками, впопыхах особенно быстро поднимается по лестнице. Но мне настолько смешно, что я принимаю решение просто наблюдать за тем, как Киан прячется в своей комнате, даже не глядя себе за спину, что бы увериться, что я все ещё хочу его догнать.

Краем глаза я замечаю, что за кухонным островком уже уселись Дейл и Маркус. Они, как всегда, вошли со стороны кухни. Моя мама — красивая черноволосая итальянка небольшого роста — уже готовит обед для нас, а они делятся с нею о своих проблемах. Я прислоняюсь к длинному столбу в бежевом цвете и улыбаюсь, смотря на то, какими детьми становятся мои друзья, оказываясь в компании Исабэл. Она шутит с ними на равных, дает советы по поводу девушек, и Дейл — влюбленный идиот — это особенно ценит. Исабэл ждет того момента, когда ее любовные рекомендации понадобятся и мне, но я всячески отнекиваюсь, умалчивая о том, что одна противная девушка не собирается покидать мои мысли.

Это ненадолго. Еще несколько недель не встречаться с ее подругами, в компании которых может быть… Ева, и все будет в порядке. Я перестану хотеть целовать ее, бесить ее, касаться ее… Проклятие.

— Что это у тебя под глазом? — указав на свое нижнее веко, говорю Маркусу.

Он что-то бурчит на мое замечание и продолжает есть свой сэндвич. Исабэл и Дейл смеются.

— Ему девчонка по лицу двинула, — отвечает за Марка последний, от чего даже Исабэл не может сдержать хохотка.

С набитым ртом Марк возмущается:

— Давайте-давайте! Посмейтесь еще! — Но все, что он сказал, выходит неразборчиво и нелепо.

Друг толкает Дейла так, что тот готов был упасть со стула, но сумел удержаться, однако это не сделало его гогот менее истеричным. Зная, что блондин фотографии своей индианки хранит в смартфоне и каждый день их рассматривает, я считаю, что это хороший способ к «излечению» — просто безумно проводить время и смеяться над любой несообразностью.

— Ты бы знал, кто это сделал!.. — вытирая глаза, продолжает

Дейл.

Мне больше смешно от того, что Марк сидит весь красный и упрямо жует уже второй бутерброд. Он смотрит в одну точку и, кажется, вскоре закипит, подобно чайнику.

— И кто же? — я подсаживаюсь к ребятам, и передо мной тоже мама ставит тарелку с едой.

Я в благодарность целую ее в щеку. Исабэл младше моего отца на несколько лет. Лучше женщины я в мире не встречал.

Сначала у нас были конфликтные отношения, я был так зол на нее за идею построить филиал «Blаnkеnship аnd friеnds» в Риме, я враждовал с ней, ведь она зародила в мозгу отца этот план.

Но три года назад все изменилось. Киан стал подрастать и смог чудесным образом скрепить семейные узы между нами. Я называю Исабэл мамой, потому что другой у меня нет. И никогда не будет.

Ту женщину я таковой не считаю. — Догадайся! — изрекает визгливо Дейл, вернув меня к ним, отсоединив от забытья.

Я верчу головой, давая понять, что вряд ли получится.

— Русые волосы, карие глаза… Нет? Не понимаешь? — Дейл игриво выуживает из моих воспоминаний образ.

Я качаю отрицательно головой, сощуриваясь. О чем это он?

Хотя…

— Та странная дурочка! — экспансивно взмахнув руками, блондин чуть привстает.

Но я уже сообразил.

Ева? Маркуса ударила Ева? Мысль об этом почему-то заставляет меня улыбнуться? Я бы хотел это видеть.

— Чего это ты скалишься? — безрадостно выдает Марк.

Я веду плечами, мол, просто так. Но он мне не верит. И следующее, что он говорит, немного меня огорошивает:

— Она тебе нравится?

Я слегка поражен его вопросом, поэтому не сразу могу прийти к ответу, но друг времени не теряет. И, невзирая на присутствие моей матери, повторяет:

— Ева тебе нравится?

Маркус напряжен. Это значит, что он положил на девушку глаз. Единственное, что мне хочется сказать — это задать встречный вопрос:

— А тебе?

Дейл пытается засмеяться, но теперь у него это выходит слабо. Исабэл с пониманием покидает комнату и поднимается на второй этаж.

— Да Марк кончил, когда она его ударила! — забавляется блондин.

Маркус быстро закрывает ему рот, сжимая ладони в кулаки.

— Заткнись!

Дейла это не обижает: он строит ребячливую рожу и откидывается на стуле, внимательно следя за нами.

— Нет, — вскинув подбородок, друг слегка опускает ресницы. Он смотрит на меня из-под них, касаясь краев белоснежной тарелки пальцами разжатых только что рук. — Нет, конечно, не нравится.

Обманывает. Разумеется, обманывает. Я вторю ему и Дейлу, устраиваясь на стуле более удобно.

— Мне тоже, — вру я, глядя прямо на друга. — Вообще не нравится. Дура какая-то…

Маркус кивает, усмехнувшись:

— Точно…

Пояснения к главе

[1]— Это повар, который имеет официальное разрешение готовить пиццу. Профессия «пиццамейкер» в итальянском варианте.

[2] — Итальянцы не пьют капучино после обеда. Некоторые из них считают, что молоко в этом напитке плохо влияет на пищеварение. Если турист заказывает капучино после вышеуказанного времени в барах, кафе или ресторанах, на него могут странно посмотреть.

[3] — В Италии не принято давать «на чай», вместо этого в счет вписывается 2 или 3 евро (в зависимости от города и заведения), которые взимаются с гостя, как плата за обслуживание. Многие итальянские официанты могут посчитать лишние деньги в папке личным оскорблением.

[4] — К тебе пришли гости (итальянский).

Глава 7

Ева

После того, как мне удалось избавить себя от душевных мук хоть на один вечер, впервые за несколько дней я спала прекрасно — подобно младенцу. Мое ликование тем, что я смогла ударить кузена Пьетры, сыграло большую роль в отсутствии бессонницы это ночью. Я встретила отца только утром за завтраком, однако даже не сразу вспомнила, о чем хотела поговорить с ним накануне, и из-за чего чуть было не потеряла сознание. От новости о том, что мой папа теперь занимает должность в компании, по — видимому, принадлежащей отцу Лукаса, все внутри похолодело. Когда я оказалась на кухне, эта мысль подкралась в мое сознание не в один миг. Постепенно одни образы сменялись другими, и прошлый день воссоздался из кадров, словно маленький фильм.

Папа нарезает «моцареллу» толстыми кусками, как всегда.

К сыру в тарелке присоединяется помидор и огурец. Овощи порезаны тонко и занимают меньшую часть посуды. Я сажусь за стол, и яичница-глазунья тут же оказывается передо мной, а возле моей правой ладони опускается кружка дымящегося черного кофе. Попробовав его на вкус, что бы взбодриться, я удостоверяюсь, что сахара столько, сколько нужно. Отец заканчивает готовить завтрак и для себя, и пока что ни слова не сказав, сам присаживается на стул. Его глаза — радостные, веселые — напротив моих. Я уже знаю, по какой причине он так счастлив, и мне будет жаль отрезать ему крылья, но в этом есть необходимость. Папа не станет работать ни на кого, кто хоть как-то связан с этим подонком. Я не хочу его ни видеть, ни слышать о нем. Проблема вот в чем: как я объясню отцу, почему желаю, чтобы он не принимал предложение по работе, если не собираюсь рассказывать о поступке Лукаса и его друзей. Мне придется… придется видеться с ним в университете, придется встречаться с ним из-за того, что он тесно связан с моими подругами. Я буду вынуждена терпеть и

Маркуса, и Дейла. Я не уверена, готова ли я к этому. Но ужасно не хочу, что бы папа получал от них деньги. Блэнкеншип… Это фамилия как зараза! Вирус. Невероятно, как моя жизнь в одночасье снова изменилась!

— Я весь в своих раздумьях, — с набитым ртом делится отец, возле уха помахав ладонью, растопырив пальцы.

Он запивает чаем еду, тщательно все пережевывая. Его лицо буквально светится. Он так рад. Так рад!

— Папа…

— Подожди, милая, не перебивай… Дорогая, ты не представляешь. Я так ждал, когда настанет утро, что бы все тебе сказать, что даже забыл поздороваться.

Произнеся это, отец встает со своего места, обходит стол и дарит мне теплый поцелуй, прикоснувшись горячими от напитка губами к щеке.

— Папа, я знаю, что ты получил работу. Ты ездил на собеседование и ничего мне не сказал?

— На много собеседований, дочка. Очень много, — говорит он, отдаваясь целиком и полностью своему настроению. — Я все не хотел расстраивать тебя, поэтому молчал об отказах. Но вчера в курьерской фирме, которая открылась в Риме всего-то каких-то четыре года назад, одобрили мою кандидатуру. Ты можешь себе представить! Все от меня отворачивались, а они — нет.

Я кладу вилку на полную еды тарелку и сцепляю пальцы в замок, положив локти на стол. Возможно, так я дам ему понять, что настроена серьезно и вовсе не радушно.

— Ты знаешь, кто эту фирму основал? — Мой тон остается холодным.

Папа, словно ничего и не замечает. Он продолжает есть, глядя то вниз, то на меня. — Пока я ждал своей очереди, то прочитал информацию на буклетах. Их там несколько основателей, — пожав плечами, сообщает мужчина. — Они из Англии к нам приехали, дочка.

Несколько основателей… Может, родители друзей Лукаса тоже в деле, иначе как объяснить их переезд в Италию?

— Да, и ты хочешь на них работать?

Папа поднимает голову, смакуя медленно яичницу во рту. Он задумывается на мгновение, но через секунду вновь глядит в тарелку, цепляя на вилку сыр и овощи.

— Не вижу в этом проблемы. Неужели ты имеешь что-то против британцев, Ева?

Все это он говорит чуть-чуть неразборчиво, поглощенный своим завтраком. Отхлебнув горячего напитка, наконец, он устремляет взгляд карих глаз на меня.

— Мм? Я не замечал в тебе…

— Папа, я не националистка! — пресекаю его неверные догадки насчет меня на корню. — Нет, ты же знаешь, что нет. Просто…

— Просто — что? Тебе же нравится английский язык, а после окончания колледжа, сама говорила, что, возможно, поедешь работать в Лондон на некоторое время, чтобы набраться опыта.

Люди приезжают сюда из других стран, строят свои предприятия и предоставляют таким, как я, рабочие места, — интонация его голоса, как ни странно, суровая. Становится ясно — возражений с моей стороны он принимать не намерен. –

Я в этом ничего плохого не вижу.

Не отводя от меня глаз, он пьет свой чай, придерживая кружку обеими руками. Хватит ли мне сил принять его выбор?

— Это была хорошая вакансия.

Только теперь я понимаю, что даже не спросила отца о должности, которую он получил.

— И уже занята мною. Я им не откажу.

Мне нравится, какую уверенность в себе приобрел вдруг папа. В смысле, такое в нем наблюдается лишь тогда, когда он получает то, что хочет. Когда верит в свою профессию и в то, что она может быть полезной. Я, наверное, выглядела очень по-детски. Свою драму вплела в его жизнь, зная, как сильно отец не любит сидеть без дела. Это его шанс. Имею ли я права выступать против?

Никакого.

Еще пару минут осмыслив все в голове, я киваю ему, твердо убежденная, что смогу себя побороть. Отставить на потом слезы и горечь от пережитого. Плевать на собственную трагедию. Я же сама себя просила отпустить данный факт своей биографии. Так почему не получается? Мне нужно это. И вот появился отличный повод сделать реальностью свое желание — выбросить прошлое в мусорный ящик. Никто больше не сможет мне навредить, а Лукас и его компания даже не подозревают, что я и та девушка у забора — это один человек. Я буду жить так, словно ничего не было.

Ничего не было.

К счастью или к сожалению, папа быстро переводит наш напряженный разговор на другую тему. Он опять становится расслабленным, добрым. Самим собой. Говорит со мной о всякой ерунде, приключившейся в нашем районе на днях. Я заставляю себя смеяться, когда того требует момент. Заставляю себя съесть все до единой крошки, ведь папа готовил с любовью. Принуждаю себя даже на миг больше не задумываться о том, как мне было больно, и как я справлялась с этим одна, потому что все прошло. Когда я снова встречу одного из троих парней, мое сердце больше не будет биться так, словно выпрыгнет через горло. Возьму его под контроль.

Нужно усилить физические нагрузки, что бы мышечная боль затмила душевную, что бы она забрала у меня все страдания.

Я себе обещаю, что буду стойкой и храброй. Ведь они, без сомнения, разбавили в выпитом алкоголе испуганную пятнадцатилетнюю девчонку. Почему же спустя пять лет именно я обязана нести в себе последствия того случая?

Хватит. Это закалило меня, и я стану отныне гордиться за работу над собой, но не оплакивать грустного, натерпевшегося от гнусных англичан, подростка.

Все прошло.

* * *

Во вторник после достаточно долгой встречи с Диего мне, наконец, посчастливилось пообщаться с Бьянкой. Она нашла время в плотном графике, чтобы зайти в кофейню. Сняв ультрамодные солнцезащитные очки в толстой оправе, она встает у козырька, и ее охранник тянет дверь на себя, пропуская Бьянку Кароллу внутрь. Она взмахивает густыми черными волосами, над которыми, вероятно, работал лучший парикмахер Рима. Ее умопомрачительная улыбка не дает никому других вариантов, кроме как забыть о своих заботах и наслаждаться присутствием богини. Сейчас я как раз читаю одну из последних работ Бьянки — «Мальчишка на дороге».

Перелистывая страницы трогательного произведения, я все время благодарю Бога, что у меня есть возможность видеть вживую автора книги.

Гости кафе не упустили шанса сфотографироваться с писательницей, а те, кто имел с собой экземпляр ее книг, просил Бьянку подарить автограф на передних страницах романов. Она не отказала ни одному человеку, намеренно пропуская звонки. Телефон сеньориты Кароллы почти не стихал. Простая мелодия заканчивалась и начиналась снова.

Иногда приходили сообщения, но женщину это, казалось, не беспокоило. Я взяла на себя смелость тоже занять внимание Бьянки, пусть и всего на пять минут. Однако каким-то образом они переросли в десять, а потом и в двадцать пять.

Сначала писательница подписала роман «Мальчишка на дороге» и спросила меня, что я думаю об этой книге. Восхищенная ее интересом к моему мнению, я не смогла остановиться и рассказала ей о своих впечатлениях, которые производят на меня все ее произведения. Я призналась, что читала каждую ее книгу, даже самые ранние работы. И мне показалось, что она — взрослая, успешная, красивая — смутилась от моих слов. Она! Это было пределом моего упоения этим человеком. Я готова была расцеловать Бьянку, но только приличные манеры, привитые с детства, меня удержали.

— Ева, Билли сказал мне, что ты живешь с отцом, и пока сама обеспечиваешь семью, — неожиданно говорит Каролла, чем безумно удивляет.

Но я стараюсь следить за мимикой лица, чтобы не показать невоспитанной.

— При этом в следующем месяце начинаешь второй курс учебы в университете. Билли к тому времени поработает над графиком смен в кофейне, чтобы и ты, и другие официантки чувствовали себя комфортно в наступающем учебном году.

— Спасибо, сеньорита…

Она выставляет ладонь, и я замолкаю.

— Не спеши благодарить. — Вздохнув, Бьянка присаживается все-таки за стол, стоящий рядом.

Я сажусь напротив нее, сложив руки на столе.

— Это правда, что твой отец пока без работы?

Я качаю головой, довольная слабой улыбке примирения на своих губах.

— Нет, сеньорита, на прошлой неделе мой отец получил должность логиста. — Я смотрю на свои сцепленные пальцы, почему-то краснея. — Только теперь ему придется носить костюмы, и в этом он видит единственный минус новой работы.

Бьянка неподдельно смеется, кивая в такт каждому моему слову. Мне так нравится ее чистосердечность, я в буквальном смысле в плену огромной души этой женщины. Несмотря на свой статус, Бьянка не забыла, что значит — быть человеком. Она зачем-то принимается кусать костяшку большого пальца, как будто нервничает, а потом быстро выдает свое предложение:

— Послушай, Ева, я очень ценю таких представителей молодежи, как ты. Ты начитана, умна, очень мила и поддерживаешь отца, как бы тяжело ни было, поэтому я хочу помочь тебе.

О, Боги! Она и так помогла, взяв меня к себе в кофейню. О большем с ее стороны я и мечтать не могла. Сидеть с самой Кароллой за одним столом и разговаривать в свободной форме — во сне бы лучше не приснилось, клянусь.

— Помочь? — растерянно хлопаю глазами. — Но?..

Бьянка придвигается ближе, вновь сбрасывая очередной вызов. По всей видимости, это не очень важные для нее звонки, иначе она бы обязательно сняла трубку. От значимых звонков она не отмахивается, как от мухи.

— У меня есть очень хорошая знакомая семья. Очень добрые и великодушные люди, воспитанные, но довольно требовательные. Богатые, но вовсе не мелочные. Их младший сын — наполовину итальянец по матери — невероятно плохо знает итальянский язык, и в школе его дразнят. Отец с матерью всерьез взялись за поиск репетитора для Киана, — тут она делает паузу, в которой присутствует жирный намек, — но подходящая кандидатура все ещё не нашлась. И не потому, что мало профессионалов, просто все они то ли стары и занудны, то ли строги… и тоже немолоды.

Бьянка вновь смеется, а я следом за ней улыбаюсь описаниям учителей, характеристику которых она составила.

— Киану всего семь лет, и ему нужен преподаватель, готовый с ним пошутить, поиграться, привлечь внимание, быть собеседником, другом, но в то же время оставаться профессионалом.

Я затаиваю дыхание от мысли, что именно меня Бьянка таковой считает. Но откуда…?И пока я не соединила в голове размышления, словно пазлы, писательница дополняет сказанное:

— Билли сообщил, что ты чудесный будущий лингвист с огромным багажом знаний, — она проговаривает каждое слово неторопливо, будто сама пытается удостовериться в их правдивости.

Я смущенно опускаю глаза на свои руки.

— Билли преувеличивает.

— Я не думаю, что он врет, — Бьянка выпрямляется, сложив ладони вместе. — Я хочу поручиться за тебя, порекомендовать.

— Дальше следует ещё одна небольшая пауза, во время которой женщина облизывает губы, накрашенные неяркой помадой. -

Если у тебя есть свободные часы, почему бы не взять на себя такую роль и не заработать больше денег? Они же тебе понадобятся?

Ну, конечно! Однако вслух я сдержанно произношу:

— Естественно, сеньорита Каролла. Я вас очень благодарю.

Она прикрывает глаза, точно что-то представляет. И ее лицо окрашивает блаженная улыбка. Кажется, Бьянка считает себя должной помогать мне и, возможно, ей нравится, что это удается. Она действительно помогла! Деньги с репетиторства будут совсем не лишними, даже учитывая заработную плату отца.

— Ну, и замечательно, — теперь она широко раскрывает рот, обнажая ровные белоснежные зубы.

Я невольно заглядываюсь на то, как же хороша эта женщина.

Мечтаю выглядеть так в тридцать семь лет. Меня чуть не хватает удар, когда Бьянка подается вперед через стеклянный стол и кладет свою ладонь на мою, сжатую.

— Ты волнуешься, переживаешь, и я вспоминаю себя в твоем возрасте. Внутри кипит жизнь, но не имеешь понятия, как сделать так, чтобы это не прекращалось. Чтобы в какой-то момент все не перегорело. Чтобы обязательно остался хоть росточек в душе после того, что ещё придется пережить. Она меня, будто книгу читает. Вот черт. В ее карих глазах столько теплоты, что я растворяюсь и разрешаю мягкому голосу восстанавливать мое сердце. Бьянка видит меня насквозь, мне это не может не нравиться. Немного пугает, но и успокаивает в какой-то мере то, что есть человек, полностью тебя понимающий.

— Все просто, — отвечает мудрая писательница на мой ещё не заданный вопрос. — Прости тех, кто тебя обидел и люби тех, кто тебе дорог. Больше правил нет.

То ли Бьянка читает мои мысли, то ли я где-то проговорилась. Но второе исключено. Я могу считать ее своим личным ангелом? Я этого очень хочу, потому что ее напутствие такое элементарное и естественное!

— Спасибо, — легко улыбаюсь, благодарю ее я. — Вы правы.

Но на самом деле, мне хочется крепко обнять Бьянку. Так, как бы я обняла маму.

Глава 8

Лукас

Маркус протягивает мне листовку. Закончив упражнения на тренажере, я подтягиваюсь вверх и хватаю из его рук рекламный буклет. Глянцевая бумага после железа приятно ощущается в ладони. Марк тоже запыхался, сегодня он занимался на беговой дорожке, а Дейл, похоже, совсем забыл о спорте, увлекшись какой-то миловидной итальянкой. Я не мог не оценить, насколько упругой выглядит ее задница, но короткие волосы в стиле мальчишеской прически меня не привлекают.

— Что это? — хмурюсь я, вычитывая название очередной римской вечеринки. — Что за глупость?

Маркус, сняв яркую повязку со лба, садится рядом со мной, на соседний тренажер.

— Это не глупость, — вскидывает брови он. — Ты что, не понимаешь? Черно-белая вечеринка. Каждый раз в конце сентября студенты нашего универа утраивают попойку в честь начала учебного года. Из-за тебя я пропустил прошлые три раза, но теперь…

— Конечно, пропустил! Потому что тупые малолетки снова нажрутся дешевого алкоголя, и я не хочу смотреть, как они опустошают свои желудки, — категорично заявляю.

— … Но теперь я собираюсь туда пойти, — несмотря ни на что, продолжает спокойно Марк.

Он ведет ладонью в воздухе, подобно своему отцу. В нем просыпается эмоциональность и азарт. Этого друг скрыть не в состоянии. Мы почти неделю не разговаривали о Еве, и, кажется, пока мы не упоминаем ее в беседе, наши отношения не испортятся. Но они действительно стали хрупче. Не знаю, почему я так зациклился на этой идиотке. Ну, серьезно! Она презирает меня, моих друзей, скорее всего, только за то, кто мы и откуда. Да, и я когда-то был настроен скептически к итальянцам, но, переехав сюда, я изменил свое мнение. В смысле, конечно, я хочу вернуться в Англию, однако готов терпеть этих людей и их страну, если того требуют обстоятельства. И мне все же больше не семнадцать лет, я умею управлять своим недовольством и характером, теперь я просто понимаю, что должен быть терпимее и находить плюсы в народе, в кругу которого приходится жить.

И ведь Ева совсем уже не девочка. Почему она считает, что имеет право вести себя так грубо и невоспитанно? Черт. Я слишком много о ней думаю!

— Дейл согласен, — изрекает Маркус, возвращая меня в зал спортивного клуба в центре столицы.

Я моргаю несколько раз, пытаясь собраться с мыслями.

— Он тоже пойдет с тобой? — говорю без всякого энтузиазма.

Марк кладет руку мне на плечо.

— И ты пойдешь.

Когда я качаю головой, друг поднимает голову, его короткие пряди рассыпаются и кончики «смотрят» в разные стороны.

— Да брось! — морщится парень. — Там будет много крутых девчонок. Горячих итальянок, Лукас. Мы отожжём! Так ведь?

Я молчу, стараясь не показывать, насколько подавлен из-за дурацкой нелюбви Евы. Снова закрываться в своих размышлениях я не желаю, поэтому встряхиваю головой, представляя, как оттуда исчезают все мои пошлые представления обнаженной подруги кузины Маркуса.

Он повторяет свой последний вопрос и ладонью сжимает мое плечо:

— Так ведь, Лукас?

Лучше бы заткнуть ему рот. В стремлении попасть на каждую тусовку в городе он безумен. Зачем Марку это нужно? И я люблю вечеринки, но предпочитаю немало времени удалять работе в фирме отца, а так как папа владеет лишь частью компании, и остальные акции принадлежат родителям Дейла и Маркуса, им бы тоже не помешало хоть немного вникнуть в суть дела. Я, наверное, ответственен больше, чем требуется. Но мне необходимо изучить бизнес «от» и «до», иначе планам не осуществится. А они огромные — открытие собственной, пусть и небольшой, компании того стоит.

— Хорошо, — сдаюсь я, глубоко вздохнув.

И когда собираюсь подняться на ноги, Маркус останавливает меня, сжав плечо сильнее. Я бросаю на него взгляд, полный недоумения.

— В чем дело? — мой голос приобретает гневные нотки, хотя я сам не могу объяснить, почему разозлился.

Может, ярость на лице Марка сподвигла меня на это? Я чувствую, что его дыхание становится быстрее, а на губах проявляется лукавая улыбка. Дьяволы души друга, не скрываясь, отображаются в глазах. Мне не становится страшно — но ощущение чего-то странного и неправильного не покидает.

— Я не буду притворяться, Лукас, ладно? — начинает парень, подвинувшись, расставив широко ноги и положив локти на колени. Он сцепил пальцы обеих рук, при этом не отводя от меня пристального, будто изучающего взгляда. — Уже и так понятно, что ты ее хочешь…

Не дав Марку договорить, сбрасываю его руку и, нервно усмехнувшись, качаю головой. Я опускаю ее, надеясь, что смогу сдержать вздох. Не стоит выдавать себя. Мне совсем не льстит репутация увлеченного и влюбленного мальчишки.

Стать вторым Дейлом ни в коем случае не хочется. И даже если я признаюсь, что Ева просто заинтересовала, Маркус все равно не отстанет, убеждая меня и остальных в неравнодушии к этой девушке. Ему просто нравится быть одним единственным героем-любовником, свободным в компании занятых парней и перенимать на себя внимание других девчонок. С его внезапно проявившейся любовью к тусовкам, одержимость менять телочек идет рядом. Нет, и я люблю это, и я не привык быть всего лишь с одной девушкой, но Маркус бьет все рекорды. Он, наверное, впал в помешательство после ночи пятилетней давности в Риме. Я уже просто перестал обращать внимание на его выходки, однако сейчас слова друга задели меня. Не знаю, что же в ней такое есть… Чем? Чем она так особенна? Почему я зациклен на ней? Глядя на Дейла, постепенно остывающего к своей индианке, я думаю, что и у меня есть шанс.

— Что за бред, — вылетает из моего рта, когда я перебиваю Маркуса.

Я поднимаюсь — и Марк вторит мне. Он проходит за мной в раздевалку, и я буквально чувствую улыбку в каждом его слове.

Этот парень собирается сорвать у меня с губ признание, но у него ничего не выйдет.

— Ты зря теряешь время, — протягиваю, открывая шкафчик.

В него влетает моя грязная серая футболка, затем — спортивные брюки, нижнее белье и…

— Ты уверен? — Маркусу удается прервать даже процесс моих молчаливых раздумываний.

Я тщательно стараюсь закрыться от мыслей о Еве, а он снова напоминает, что начинает раздражать. Но если я покажу, как взбешен, он все поймет.

— Вали уже отсюда, — говорю, ухмыльнувшись в свободной манере, повязывая полотенце вокруг бедер.

Вдруг Маркус начинает раздеваться, открыв свой шкафчик.

Быстро лишившись одежды, он тоже берется за полотенце и прячет за ним свое голое тело. Я поворачиваюсь обратно, жалея, что развернулся на звук, поддавшись любопытству.

— Ладно… — голос Марка почти не слышен, хоть мы и стоим в соседних душевых кабинках.

Но я уже включил воду до упора и теперь наслаждаюсь горячими струями, намереваясь игнорировать навязчивого идиота. Он меня, и правда, уже достал. На самом деле, некоторые бормотания все еще доносятся в мою кабинку, но разобрать я их не могу, значит все в порядке.

Его голос врывается в невидимую отстроенную стену, которую я доработал, пока мылся. И, казалось, теперь ему до меня не добраться, однако слова друга в этот раз имеют веское значение.

— Я знаю, что ты меня ни хрена не слушал, так что я повторю только самое важное: Еве нравится Алистер. Алистер Шеридан. — Хоть и взываю к себе, прося не останавливаться, все равно ноги сами замирают на месте и в спине ощущается напряжение прожитого дня. Маркус за моей спиной, по всей вероятности, очень довольный своей работой, продолжает:

— Он будет на вечеринке. А знаешь, почему Ева пойдет туда?

Задав вопрос, не требующий моего ответа, Марк проходит вперед — я слышу, как он шлепает по мокрому полу. А потом показывается из пара, которым душевая переполнена. Я специально разворачиваюсь, чтобы наблюдать за его эпичным выходом. Жду. Жду, что же последует за его последней фразой, но Маркус намеренно меня мучает.

— Потому что там будет Алистер. Мне Пьетра сказала, — поясняет друг, а потом проходит вперед.

При возможности, он шлепает влажной ладонью по моей спине.

— Но тебе же плевать, да? Я правильно понял? Так что извини, что перегрузил твой мозг ненужной информацией.

Удовлетворенный своей ролью в моем изменившемся настроении, Марк ухмыляется и скрывается в раздевалке. Я пытаюсь поговорить с ним после, но мы поменялись местами: он избегает беседы со мной, ссылаясь на дела и… все, что угодно. Блаженная улыбка на губах друга свидетельствует о том, что своего он добился.

* * *

Отец Алистера Шеридана — один из лучших специалистов в таможенном деле в «Blаnkеnship аnd friеnds». Они с сыном переехали в Италию два года назад, и Алистеру — коренному ирландцу — пришлось с нуля изучать итальянский. Насколько мне известно, даже сейчас он в этом не особо преуспел, однако каким-то образом умудрился стать одним из лучших учеников университета. Компания снимает для семьи Шериданов пентхаус в том же районе Рима, где и находится наш дом — ЭУР. Бизнес-квартал полнится иностранцами, и я здесь чувствую себя немного лучше. Немного свободнее.

Ни моему отцу, ни отцам моих друзей не удалось найти хорошего сотрудника на должность, занимаемую Шериданом старшим, среди местных жителей. И тогда папе пришлось звонить своему старому университетскому приятелю, чтобы заманить того в столицу Италии. Так, как я постепенно вникаю в историю нашей фирмы, то уже знаю, что долго уговаривать мистера Гералда не пришлось. Оставшись без работы после закрытия одного из крупнейших холдингов Дублина, он был рад получить такое предложение. Пусть и для этого пришлось переезжать в другую страну. Алистер долгое время был против, по рассказам и слухам, которые просачиваются из кабинетов нашей компании. И мне было абсолютно плевать на этого ирландца. До тех пор, пока я не узнал, что Ева считает его интересным и привлекательным.

Я врубаю в машине песню «Blоw yоur mind» на всю громкость, чтобы не думать ни о ней, ни о мужчине ее грез.

Черт! На самом деле, у меня даже получалось время от времени вырывать Еву из своего сознания, перестраиваясь, как будто набирая скорость и выезжая на новую дорогу. А теперь… Зная, что я для нее пустое место, что она хочет другого мужчину, внутри возник какой-то собственнический инстинкт. Какое-то сумасшедшее желание овладеть, доказать. Прежде всего, Маркусу. Проклятье. Он, и правда, получил то, что хотел. Я ненавижу его за то, что у него выходит отлично манипулировать людьми. В том числе, и мною.

И что Ева думает об Алистере? Как она представляет этого парня? Как она представляет себя с ним? Под Алистером? Я сжимаю крепче руль. Мне понадобится терпение. Много терпения. Много выдержки и борьбы с самим собой. Самая сложная война — та, в которой враг и единомышленник — это один человек. Ты один. И что же мне делать? Как схватить за горло Еву, покорившую мой рассудок? Как заставить ее убраться из моей головы?

Прежде чем я сам понимаю, что ответов нет, замечаю на остановке, которую уже проехал, ту самую девушку. Та, что занимает мои мысли уже несколько дней. Та, что полностью меня захватила. Резко остановив автомобиль, даю заднюю и через несколько секунд тянусь к ручке пассажирской двери, чтобы открыть ее, тем самым приглашая внутрь салона Еву.

Она смотрит на меня вытаращенными глазами. В обтянутых синих джинсах, рваных в области коленей.

— Присаживайся, — бросаю, сцепив зубы. Словно я совсем не рад этой встрече. — Довезу.

Она нервно заводит волосы за уши и чуть ли не дрожит. Я бы мог подумать, что небезразличен ей, глядя на такую реакцию, если бы не знал правду. И она напоминает о себе с каждым стуком сердца. Хренов Алистер!

Хренов Маркус! Я бы мог забыть о Еве, я бы сумел, но уже не могу остановиться. Я желаю ее, чтобы убедить себя — я лучше Алистера. Она должна выбрать меня. Ради чего? Ради моего эго?

Именно так.

— Не нужно, — мямлит Ева, зачем-то расправляя концы белой блузки, запахивая сильнее джинсовую куртку.

Ее движения быстрые и странные. Становится ясно: она волнуется.

— Я дождусь автобуса, — говорит тихо, стараясь не смотреть мне в глаза.

Принимается теребить лямки своего коричневого рюкзака, натянув их на плечи. Мне стоит сказать: «Ладно, оставайся здесь и жди, сколько угодно свой автобус!», однако не получается. Я давлю, и не думаю, что прав. Может, я сейчас совершаю ошибку.

— Говорю же, садись в машину.

Вот дьявол! А как она восприняла мой зверский тон, не терпящий возражений? Ее карие глаза вспыхивают, и это, черт подери, меня реально заводит.

— Нет! — Четко, понятно. Без колебаний.

В момент, когда Ева отказала мне, ее тон не был лишен грубости и напора. Мне понравилось. Мне безумно понравилось. Видеть девушку в гневе — такую, как она — истинное наслаждение.

— Ты что, издеваешься? — выпаливаю я. — За кого ты меня принимаешь? Я не оставлю тебя торчать на остановке. Пьетра меня потом не простит.

Ева пожимает плечами, отворачивая голову.

— Я не собираюсь ничего рассказывать Пьетре.

Предугадывая мои следующие слова, она заявляет:

— Доминик и Селест тоже. Так что успокойся. Нажимай на газ и уезжай отсюда.

Никакой вежливости, никакой благодарности. Словно она насовсем лишилась итальянского радушия. Словно она тоже какая-нибудь туристка, ещё не проникшаяся менталитетом этой страны.

— Слушай, я знаю, что твой папаш… твой отец будет работать в нашей компании, — перейдя на итальянский, внимательно слежу за реакцией Евы. — давай ты засунешь свою гордость подальше и разрешишь мерзкому британцу подвезти тебя, куда нужно. Я стараюсь не повышать голос, но как же тяжело сдерживаться, кто бы знал!

— Мерзкому британцу? — Вдруг она улыбается.

Неожиданно и очень приятно. Я хочу протянуть каждый миг, чтобы насладиться улыбкой девушки напротив.

— Ну, ты же так обо мне думаешь… Извини, что, по-твоему, я козел и сволочь. Или что еще… впрочем, не важно! Я просто хочу сказать: по стечению обстоятельств мы учимся в одном колледже, твой папа работает на моего папу и у нас общие друзья. Ну, практически так.

Я взмахиваю ладонью и потом вновь обхватываю ею руль, понемногу теряя терпение. В ее взгляде что-то меняется, что-то, что невозможно не заметить. Будто она вспоминает нечто важное, углубляясь в себя. Вздохнув, не тяжело, а как будто настраиваясь, Ева спускается с тротуара и быстро юркает в салон машины.

Это выглядело так, словно она может передумать и не хочет давать себе шанса.

— Ладно, — я подавляю облегченный вздох и, повернув автомобиль влево, вливаюсь в бесчисленный поток движения на дороге.

Она молчит, не выронив ни слова. Даже «спасибо», наверное, я не услышу. Интересно, ей понравилось, что я говорил с ней на итальянском? И задается ли Ева вопросом, откуда я так хорошо знаю этот язык?

— Говори, куда ехать, — просто бросаю я ей, останавливаясь у светофора.

Девушка роняет «сейчас» и принимается выискивать что-то в своем рюкзаке. Прибавляю громкость, и песня Троя Сивана заполняет небольшое пространство. Приятный цветочный запах, исходящий от ее волос, слегка пьянит. Машины трогаются с места, и я вместе с ними, вновь растворяясь в приятном ритме столицы.

— Вот, — Ева, наконец, достает лист бумаги и протягивает его мне.

Я чуть ли не выпускаю из ладоней руль, когда понимаю, что написанный на бумаге адрес — мой.

Глава 9

Лукас

У меня внутри все напряглось, и я просто пытался понять, шутка ли это? Если сейчас я задам ей хоть один лишний вопрос, она попросит остановить машину. Могу ли я откровенно признаться Еве, что она зачем-то собирается ко мне домой. Но вот если серьезно, какого хрена ей нужно там?!

В голову лезут странные мысли и представления, в которых Ева хочет добиться разговора с моим отцом. Она, наверное, была не в восторге, когда узнала, что ее папаша теперь работник нашей компании. Мы же гребаные британцы… Мы ее не достойны. Ну, и все такое прочее.

Со странным чувством я нажимаю на газ, чтобы не отставать на дороге, но мой взгляд мечется. Я нервно оглядываю других водителей, когда мы вновь останавливаемся на перекрестке, дабы просто отвлечься. Она, похоже, даже не догадывается, куда едет. И молчит. От нее ни слова не дождешься. Быть может, разговаривай она со мной, я бы не был так напряжен и мы выяснили бы все во время непринужденной беседы. По крайней мере, я бы постарался сделать ее таковой.

Однако Ева даже не смотрит в мою сторону, ее глаза устремлены к боковому окну, и она разглядывает пролетающие за стеклом пейзажи.

Из головы почему-то не выходят слова Дейла о том, что Ева двинула Маркусу по челюсти. Я поверить не могу! До сих пор не могу. Будет ли правильным, если я сейчас спрошу ее о том случае. Губы девушки плотно сжаты. Заметно, что ей не нравится находиться со мной в тесном пространстве.

Ну, знаешь ли… Придется потерпеть. Я прибавляю громкость, коснувшись сенсорной панели на музыкальной автомобильной системе. Тяжело не подпевать словам новой песни Imаginе Drаgоns. Но я сдерживаюсь, не хочу сбиться с мысли. Мне нужно прийти к какому-то решению с самим собой. Стоит ли заговаривать с Евой? Какого хрена, блин, я, как мальчишка, с ней церемонюсь.

Разозлившись на себя, я резко выключаю систему, и Ева тут же поворачивает ко мне голову. Она слегка изумлена. Ее лицо выражает непонимание.

— Давай пообщаемся, что ли? — произношу я небрежно, а потом корю себя за свой тон.

Черт, Ева скривилась… Боже, она меня бесит!

— Мне не хочется.

— Такая недотрога?

Девушка отворачивается к окну, поправив свои волосы.

Эти шикарные волосы. Почему мне так хочется уткнуться в них носом? Почему так хочется почувствовать их аромат? Хотя и отсюда до меня доносится приятный цветочный запах, что кружит голову.

— Нет. Говорю же, просто не хочется! — Теперь ее голос наполнен неприязнью и нетерпимостью.

— Вообще-то, ты едешь в моей машине…, - изрекаю я, но не договариваю, прикусываю язык и думаю, когда будет удобный случай, чтобы я ударился лицом об руль.

Идиот!

— Я не просила меня подвозить! — Повернувшись ко мне снова, Ева отрезает громко и резко. — Это ты настоял! И можешь высадить меня прямо здесь.

Она пальцем указывает на обочину, и в ответ я просто усмехаюсь.

— Да, а завтра по новостям объявят о потерянной девушке. Еще одной.

Впрочем, для Рима подобные вещи — большая редкость. В Лондоне преступления случаются куда чаще. Зная об этом, я все равно не воздержался от колкости.

Облизнув губы, Ева Мадэри горько вздыхает.

— Когда мы уже доедем…, — жалобно она всхлипывает, обращаясь ни к кому-нибудь конкретно.

Я замолкаю, продолжая вести машину. Мне самому не терпится насладиться ее реакцией, когда мы окажемся на месте. Это происходит через семь минут. Да, черт возьми, я считал. Потому что сидеть с ней в салоне невозможно.

Напряжение слишком сильно. Мне хотелось и задушить ее, и поцеловать. Какого черта она на меня так влияет?!

Стоит мне только остановить автомобиль, как она тут же вылетает из него и с силой захлопывает дверь. Почти бежит по дорожке, ведущей к крыльцу. Взбирается на него быстро, как будто пытается скорее избавиться от меня. Ева звонит в звонок.

Я выбираюсь из машины и медленно иду к ней. Она даже ничего не подозревает. Так же ей неизвестно, что я почти позади нее. Никто не открывает, потому что никого дома нет: Исабэл с Кианом в супермаркете, отец — на работе, а я — здесь.

Уже на крыльце. И дышу ей в спину. Наконец, девушка понимает, что что-то не так. Учуяв неладное, Ева стремительно оборачивается и вздыхает с испугом. Потеряв дар речи, она обретает его только через несколько секунд.

— Ты что, ненормальный? — эмоционально орет итальянка на своем языке и взмахивает руками.

Одной она задевает меня, но я даже рад этому. Спорю, что ухмылка не сползает с моих губ, что, должно быть, ее сильно злит.

— Ты напугал меня! — Ярость, с которой она вспыхивает, заводит. — Как можно быть таким идиотом? Зачем ты вообще вошел в чужой двор?! — последнее предложение звучит уже на английском.

С еле подавляемым весельем я буднично спрашиваю:

— А ты?

Ее карие глаза расширяются, и не будь она воспитана, обсыпала бы матерными словами. Если, конечно, о таких знает.

— Меня пригласили сюда, — впустив и выпустив воздух из легких, Ева пытается усмирить свою дерзость и ненависть, направленную в мою сторону.

Я задумчиво качаю головой, не спуская с нее взгляда. А потом достаю из внутреннего кармана легкой куртки ключ и, немного обойдя девушку, вставляю его в замочную скважину.

— Меня приглашать не нужно.

Вольной походкой я прохожу внутрь и оставляю деревянную дверь широко открытой. Ева так и остается стоять на пороге. Рот приоткрыт, глаза распахнуты.

— Какого черта… — вырывается у нее.

И я чуть ли не смеюсь над этим, но вместо подобного просто откашливаюсь в кулак. Снимаю куртку, сбрасываю с шеи шарф.

Оставляю все это в прихожей и киваю ладонью Еве, чтобы она проходила. Но та не на шутку шокирована. Не знаю, кто ей назначил встречу здесь, но все это очень странно. Однако не буду врать, что не доволен. Счастлив! В смысле, круто в очередной раз подразнить ее, послушать итальянские проклятия, которыми она время от времени злоупотребляет.

— Больше всего на свете я сейчас хочу, чтобы ты сказал, что ты — вор.

Она произносит это, практически не дыша, полностью побледнев. Это побеспокоило бы меня, но последнее ее замечание безумно забавно.

— Конечно! — в ответ я хохочу. — Маркус и Дейл тоже! Мы — целая преступная организация. И сегодня ты можешь стать частью банды.

То, что я говорю, нелепо и безрассудно, но в карих глазах мелькает тень доверия моим словам, а через мгновение становится ясно, что правдоподобность этой ерунды Ева отсеяла.

— Совершенно не смешно. Я развожу руками и шагаю назад, глядя на девушку. Эти обтягивающие джинсы, длинные ноги… Стоп! Лукас, тормози.

— Слушай, проходи уже! Я живу в этом доме со своей семьей.

Я без понятия, зачем тебя сюда пригласили, но горничная у нас уже есть…

Я бросил это неаккуратно, едва отвернувшись, но краем уха уловил, как девушка ахнула, а потом увидел, что та уже сорвалась с места. Она уходит. Обиделась.

Мама, почему ты родила меня придурком?

— Стой-стой-стой-стой-стой! — проворно говорю я, добавив серьезности голосу.

Оказавшись возле Евы, я хватаю ее за локоть и прошу посмотреть на меня. Она вырывается, но сил у нее не хватает, чтобы сделать это. Мой захват внушительный.

— Извини меня, — выдыхаю, не забыв про сожалеющую интонацию. — Блин, прости! — Пальцами свободной ладони зарываюсь в короткие волосы. — Я дебил. Я не хотел.

Девушка не оставляет попыток отстраниться. Она гневается. Но мне реально жаль, что я сказал то, что сказал.

— Я все равно ухожу. Если бы знала, что ты здесь живешь, никогда бы не пришла. Понял?

— Да понял я. Понял! Думаешь, я дурак? Я же вижу, что ты ненавидишь меня! Только не понимаю, за что!

Наша и без того опасная беседа принимает густые оттенки.

Ее лицо заливается краской, и мое — я уверен — тоже.

— Как будто бы не за что! — кричит она, прибывая в бешенстве.

Золотисто-шоколадные глаза наполняются слезами, и от неожиданности я ослабляю захват, позволяя девушке отдалиться от себя. Она тут же пятится от меня, словно от чудовища.

— Ладно…, — обуздав желание выругаться, я втягиваю в себя воздух. — Я чего-то не знаю?

Отвечает мне Ева абсолютным шепотом, опустив голову. И ее слова, наверное, даже не служат ответом, а всего лишь являются возможностью выдохнуть боль:

— Ты чего-то не помнишь…

Не понял. Я только собираюсь разобраться в этой путанице, как на подъездную дорожку заезжает большой красный джип.

Ева поднимает взгляд: там — в коричневых омутах все ещё стоят слезы. Скорее всего, она даже не подозревает, что я услышал ее последнее высказывание. Да вашу же мать. И чего я не помню? Я точно никогда не обижал ее!

— Figliоlо! Figliоlо! Abbiаmо tаntо аttеsо gli оspiti? (итал. Сынок. Сынок! У нас долгожданные гости?)

Ева растеряна, она крепче сжимает лямки рюкзака. И я спешу успокоить ее.

— Это моя мама. С ней ты должна встретиться?

Облизнув нервно губы, девушка подается назад.

— Уже нет.

Я отчаянно вздыхаю, желая удержать Еву. Когда выбрасываю руку вперед, она отступает ещё быстрее. Но к ней подбегает Киан, а через мгновение — подходит мама. И они просто засыпают ее приветствиями и вопросами.

— Какая красивая девушка! — Исабэл передает мне бумажные пакеты с едой, а сама проводит ладонями по волосам гостьи. –

Я уже рада, что Бьянка посоветовала мне тебя. Ева, верно ведь?

Кто такая Бьянка?.. Бьянка Каролла?

Исабэл доброжелательно протягивает ладонь, и я точно знаю, что, как бы эта девушка ни ненавидела бы меня, она не станет выплескивать злобу на моих родных. Намерения у нее слишком чисты и прозрачны, чтобы их не разглядеть.

— Да, все правильно, — с натугой кивает Ева и отвечает на жест.

Мама обнимает ее за плечи и легким ненавязчивым шагом они отправляются к дому. Я все время жду, что Ева обернется ко мне, и взгляд девушки будет искать поддержку в моем лице, но этого не происходит. Я — самый большой идиот, если на это рассчитывал хоть одну секунду. Расположившись на кухне, мама принимается доставать из пакетов содержимое и рассовывать продукты в холодильник и по шкафчикам. Она что-то активно рассказывает девушке напротив, но потом вдруг резко останавливается, указывает на нее пальцем и, сощурившись, спрашивает:

— Так ты та самая Ева?

Исабэл оборачивается ко мне. Мои зрачки увеличиваются, без сомнения. Вот черт! Она же не собирается выдать меня?! Я сразу понял, что мама подразумевает под «той самой», ведь ей довелось слышать часть нашего разговора с Маркусом.

Ева обращает вопросительный взгляд на меня, и, не сводя глаз, спрашивает у моей матери:

— Что значит — та самая? Не понимаю.

Ее растерянная улыбка предназначена, увы, не мне, а Исабэл.

Та, похоже, поняла, что болтнула лишнего и теперь размышляет, как бы выйти из ситуации. Я готов запрокинуть голову назад и взреветь. Так сильно не хочу, чтобы Мадэри хоть о чем-то догадалась. Уж я-то не намерен раскрываться такой, как она. Эта девушка, сама того не желая, творит со мной сумасшедшие вещи, но ей вовсе необязательно об этом знать. Ее презрения вполне достаточно.

— Да просто…, — Исабэл оторопела, но быстро нашлась с ответом, однако это не значит, что он хорош. — Я слышала, как мой сын с друзьями обсуждали тебя! — выпаливает мама, а я плотно закрываю глаза и дышу через нос.

Проклятие!

Дьявол все побери!

Она делает все только хуже, когда взмахивает руками и выставляет ладони вперед. Оправдывающийся тон ужасен:

— Но только хорошее. Ты не подумай.

Она отворачивается и краснеет. Моет руки, а после нарезать тонкими ломтиками перец для будущих сэндвичей.

Ева недоверчиво усмехается. Она, наконец-то, обращает внимание на меня.

— Да? — звучит мягко голос девушки. — Мне даже интересно, что же такого хорошего Лукас мог обо мне говорить.

Ее настойчивый взгляд сбивает мое дыхание и вообще заставляет ненавидеть себя. Перестань быть мальчишкой. Киан вертится на кухне, показывая одну свою игрушку за другой нашей гостье. Та, конечно, хвалит каждую и даже гладит его по голове. Я сглатываю от такого незатейливого жеста. Мне нравится, что она прикоснулась к моему брату как-то породному. Внутри разливается непонятное тепло, и мне не удается прогнать это чувство, как бы я ни старался. Хотя, возможно, я делал это не очень хорошо.

Мама болтает без умолку. Я слушаю не все, пропуская половину, но из ее разговоров мне становится понятно, для чего здесь Ева. Она будет репетитором для Киана. Неужели ей никто не сказал, чьей семье принадлежит этот ребенок? Если бы сообщили это, она не оказалась бы на пороге нашего дома.

Только сейчас понимаю, что ощущал непередаваемую радость от осознания, что Ева приглашена в нашу семью. Пусть и в качестве учителя для брата. Все равно отныне мы будем видеться чаще. Это, быть может, неприятно для нее, но прекрасно для меня.

— Отлично, что мы сразу обсудили график, — поставив перед Евой чашку имбирного чая, вдается в рассуждения Исабэл. — Ты мне очень понравилась, я обязательно поблагодарю Бьянку за такой выбор. И деньгами мы тебя не обидим.

Девушка, улыбаясь, кивает головой.

— Что вы! — она дует на горячую жидкость, а после немного отпивает. — Я даже не думала об этом. И мне тоже безумно приятно знакомство с вами.

Мать тянется вежливо обнять Еву, но выходит так, что практически душит в объятиях. Как воспитанный человек, та не пытается ее оттолкнуть, но она явно смущена. А после достаточно долгой беседы поднимается с места, поблагодарив за ланч, и направляет к выходу. Исабэл идет следом, чтобы проводить ее, а Киан просит Еву не уходить. Я нагоняю их, дарю младшему братцу подзатыльник, а сам выхожу вперед, открывая перед девушкой дверь.

Мама понимающе улыбается.

— Дальше я сам, — говорю, и она вновь целует гостью в обе щеки.

Потом, когда дверь за нами закрывается, я слышу, как Исабэл просит Киана быть сдержаннее. Мы остаемся с Евой стоять на крыльце. Она надевает на спину рюкзак и уже спешит уйти, но я удерживаю ее за руку.

— Ты сказала, я чего-то не помню?..

Она испуганно смотрит на меня, и я прихожу к выводу, что попал в самую точку. Но девушка выдергивает локоть и шагает вниз по лестнице. Полуобернувшись, бросает мне:

— Тебе послышалось.

Но я не глухой. И не слабослышащий. Я не смогу успокоиться, пока не узнаю правду.

Глава 10

Ева

Осталось всего-то ничего до начала учебы, и на самом деле у меня внутри все переворачивается, когда я думаю, что это фактически мой первый год настоящей студенческой жизни.

Будет много плюсов и много минусов, но я уже решила, что буду справляться со всем. Буду стойкой. Так я смогла сесть в машину к засранцу Лукасу. Так я переборола себя, согласившись все-таки работать в их семье, быть репетитором младшего брата Лукаса — Киана. Я сумела. Просто заставила вспомнить обещание, которое дала за завтраком с папой накануне. И все получилось. Меня, как будто отпустило. Но самое важное — это результат. И он не разочаровал. Мне просто нужно меньше поддаваться эмоциям, смириться со своим положением и видеть те самые положительные моменты. Например, у меня теперь будет больше денег. И я смогу накопить себе на велосипед, новый компьютер, а так же купить нужные учебники и не стану брать средства из нашего отложенного с отцом бюджета. Накопления в будущем помогут сделать хороший ремонт в квартире и приобрести машину. Или хотя бы взять ее в кредит, однако понадобится первоначальный взнос. Или же забить на вышеперечисленные пункты и в следующем году позволить себе расслабиться в конце августа, отдаться зову фиесты. Я мечтаю о том, что придет время, и мы с папой отлично проведем время в отпуске. Где-нибудь в Париже. Я могла бы взять с собой подружек, Диего…

Я открываю ноутбук и, запустив браузер, набираю в поисковике имя отца Лукаса, но на аbаchо. it[1] очень мало информации. В основном, она сводится к цифрам, маленьким статьям, касающихся бизнеса мистера Блэнкеншипа. И еще нескольким фотографиям, на которых изображен он с, вероятнее всего, своими приятелями. Поэтому я захожу на аbcitаly.cоm. К счастью, со второй попытки все получается.

Здесь много стоящего и весьма интересного контента. В одной из ссылок, по которой я перехожу, значится, что Исабэл является родной матерью только Киану. То есть, Лукасу — она мачеха? Он обращался к ней так нежно, ласково. Для меня стало сначала удивлением, что на Исабэл он вовсе не похож, в отличие от младшего брата. Но теперь все сходится. Почему-то, вспоминая, как Лукас обнимал мачеху, дарил ей ненароком поцелуи в висок, подкалывал ее, шутя, дергал за волосы, проходя мимо, у меня на душе теплеет. Кажется, что человек, которого я стараюсь не ненавидеть так сильно, может быть хорошим. Не для меня, но для кого-то другого. В жизни, однако, всегда так. Его поведение в тот день, когда я попала в дом Блэнкеншипов, не было наигранным. Кажется, он вел себя так ненамеренно. Словно иначе не мог. Будь я на месте его матери или мачехи, я была бы счастлива такому ребенку.

Наконец, я натыкаюсь на несколько предложений о брате

Лукаса. Его зовут Киан Паоло Блэнкеншип. Семь лет, занимается в секции баскетбола, несколько раз в неделю посещает хоккей, но эти занятия проходят на любительском уровне. Больше журналист не счел обязательным расписывать жизнь маленького ребенка. Далее говорится о том, что мистер

Блэнкеншип вместе с двумя лучшими друзьями принял решение сформировать собственную курьерскую фирму больше двадцати двух лет назад. Сейчас известная компания насчитывает девять филиалов по всей Англии, главный офис в Лондоне и один филиал в центре Рима, в наиболее престижном его районе — ЭУР.

Ниже пару фотографий будущих наследников целой корпорации. Статные, в костюмах — на одном фото, а на другом — в простой обстановке, обнявшись на улице. Короли, предпочитающие жить с размахом. Предпочитающие брать то, что им нужно. То, что они хотят. Очередная такая мысль ведет к тому, что я громко и метко захлопываю крышку ноутбука. Не смея забывать о данном самой себе слове, я делаю глубокий вдох, а когда слышу звонок в дверь, — радуюсь. Мне теперь есть, чем занять свои мысли.

Диего переминается на пороге. Стоит мне отворить, он тут же вскидывает на меня взгляд темно-карих глазах. Его лучезарная улыбка украшает лицо, да и вообще — весь мой день.

Однозначно. В одной руке у друга конфеты, а в другой — букет ромашек.

— Знаешь, — начинает без приветствия он, заходя в квартиру, — я хотел купить тебе розы, но вовремя вспомнил, что в Испании это бы означало, что я хочу на тебе жениться. Так что я выбрал ромашки.

Его замечание выливается в мой заливистый смех. Конфеты вскоре оказываются на плоской длинной тарелке, цветы — в хрустальной прозрачной вазе. И я открываю холодильник, чтобы достать лимонад и угостить им своего гостя.

— Теперь я поняла, что вовсе не гожусь тебе в невесты, если вдруг мне никто не приглянется, — отвечаю я ему тем же веселым тоном.

Парень отпивает напиток из своего стакана, присев за стол.

Он подмигивает и указывает посудой из стекла в мою сторону.

— Если до тридцати пяти ты никого не разведешь на брак, можешь звонить мне. При условии, — Диего поднимает палец, — что я буду жив и не буду женат.

Второй раз за несколько минут ему удается зарядить меня добрыми эмоциями и хорошим настроением. И он при нашей последней встрече даже ни разу не показал, что обиделся, хотя именно по моей вине мы долгое время не общались.

— Договорились, — чокнувшись стаканами, мы продолжаем пить лимонад в молчании.

Я присаживаюсь напротив друга. По его лицу хорошо видно, что он хочет что-то спросить, но, возможно, не решается? Я собираюсь его подтолкнуть к этому, однако спустя мгновение парень уже достает что-то из кармана и протягивает мне. Я вижу, что это листок бумаги. Его брови чуть-чуть взлетают вверх, взгляд становится игривым — намек на то, что мне пора развернуть записку. Да и записка ли это? Я поддаюсь любопытству. Написанный почерком Диего номер слегка удивляет и, пожав плечами, я трясу головой, ощущая некую обескураженность.

Устроившись на сидении и широко разведя ноги, друг кладет руки на стол, упираясь лопатками в спинку стула.

— Прежде чем ты станешь спрашивать, что это за странные цифры, я отвечу — это номер телефона Алистера Шеридана.

У меня чуть челюсть не оказывается у самых ступней. Он же шутит, да? Как?.. Зачем?.. Как у него это получилось?

— Ты ненормальный, — выдыхаю я с улыбкой, — зарываясь пятернею в своих распущенных волосах.

Он взмахивает руками.

— Но почему, Ева? Ты ведь на черно-белую вечеринку идешь только из-за него…

Я перебиваю друга, выставляя немедленно ладонь перед нами.

— Ты не прав. Ты знаешь, что и ради Селест тоже. Ты сам помнишь, как она уговаривала меня!

Диего вздыхает, закатив глаза.

— Хорошо, — обреченно произносит он. — И подруги сыграли важную роль в твоем решении, но ничего плохого в том нет, что тебе нравится мужчина…

— Которому, возможно, не нравлюсь я, — дополняю за него.

Он поджимает губы и качает головой в недовольстве.

— Ты этого наверняка не знаешь. Если убедишься в этом и сможешь убедить меня, тогда я умываю руки. — Диего отводит ладони назад и выпрямляет спину.

Его карие глаза пронзительно заглядывают в самую душу. Я на самом краю. Готова сдаться в любой момент. Тем более что в руке заветные числа, с помощью которых можно услышать желанный голос.

— Но я не стану звонить первой, — отрезаю быстро, четко, давая понять своему другу, что в этом ему не поддамся. — Я могу просто позвонить и бросить трубку, но начинать разговор точно не буду.

Он кривится. Большим пальцем удерживает средний и щелкает им по столу, вскинув подбородок.

— Что за детские представления о парнях? Мы такого не любим. Если девчонка делает первый шаг — вот, что нам нравится! Алистер будет в восторге. Тем более… ты красива.

Что ему еще нужно?

Диего предугадывает и мой следующий вопрос:

— Нет, девушки у него нет.

Улыбка, которую я желаю спрятать, все равно вырывается наружу. Друг это замечает, кладет локти на стол и сам, не переставая слабо скалиться, подается вперед.

— Если хочешь Алистера, должна испытать удачу. А иначе завтра, быть может, он станет встречаться с другой итальянкой…

Эта мысль мне настолько не нравится, что я осушаю стакан лимонада залпом. Во рту внезапно пересохло. Даже думать не хочется о таком варианте событий. Просто я уже год схожу с ума, глядя на его фотографии. Инстаграм ирландца изредка пополняется новыми фото, на которых он все время улыбается.

Эти серые дурманящие глаза заставляют влюбляться в него сильнее.

— Я познакомлюсь с ним на вечеринке, ладно? — все-таки настаиваю на своем, из-за чего Диего вновь вздыхает с нескрываемой обреченностью.

— Уговаривать тебя? — он хмыкает. — Да больше никогда!

Засмеявшись, я поднимаюсь с места, чтобы достать из холодильника ещё лимонад и разлить нам его в стаканы, потому как у Диего он тоже почти опустел.

— Кстати, — вспомнив что-то, парень вскидывает руку, а взгляд становится заинтересованным, — ты мне так и не рассказала о работе репетитора.

— Смогла устроиться, но это ад.

Диего хмурится, качнув головой в непонимании.

— Что произошло?

Прежде чем вдаться в подробности, я очень глубоко вздыхаю, перемещаюсь мыслями в тот день, когда чуть не расплакалась в доме Блэнкеншипов, была умилена отношением

Лукаса к своей мачехе и, скорее всего, уже сумела понравиться Киану.

— Ты будешь немного в шоке, — преуменьшаю я будущий эффект от своей новости.

Диего практически потирает ладони — настолько он в предвкушении. И я больше не тяну — выкладываю все, как есть.

* * *

Селест предлагает надеть на вечеринку короткое черное платье и белые туфли на длинной шпильке, но длина наряда меня несколько смущает. Не уверена, что могу позволить себе такую вещь. Подруга присылает фото из магазина. Она щелкает каждый подходящий, на ее взгляд, тандем из обуви и костюма, а потом присылает мне. Я прошу ее выбирать вещи подешевле.

Я не смогу купить что-то очень дорогое. Получив расчет за неделю в кофейне, понимаю, что это немало, но если я все потрачу на одежду, не останется ничего больше, а необходимо еще закупиться продуктами и необходимыми предметами бытовой химии.

«Это недорого», — пишет смс Селест, заставляя еще раз посмотреть запечатленный кадр с черным платьем. Да, я вижу, что он чудесно гармонирует с этими туфлями, и для черно белой вечеринки все идеально подходит, но будь бы платье хоть немного длиннее… Хоть чуть-чуть…

«Можешь поискать что-то скромнее?»

Ответ от нее приходит незамедлительно, и он, если честно, рисует улыбку на моем лице:

«Нет!»

Я берусь печатать ответ, держась одной рукой за поручень в набитом людьми автобусе. Но Селест первая присылает следующее сообщение:

«Хватит вести себя, как ханжа, а то напишу девочкам в общий чат».

О, да! Это худшая угроза! Когда они вместе, их не одно бедствие не сломит, ничто не заставит заткнуться и никто не поменяет мнения, которого они придерживаются. Я тоже на стороне девочек, и мы — команда, но вместе мы совсем недавно, а до этого общались лишь в Интернете, поэтому пока у меня происходит некая перезагрузка, позволяющая привыкнуть к переменам.

«Я еду в дом семьи Блэнкеншип. Точнее, скоро уже выхожу на нужной остановке. Спишемся позже, хорошо?»

«До сих пор поверить не могу, что ты работаешь в доме лучшего друга Маркуса!»

Никто не может. Даже я. Девочки, услышав эту новость, были слегка ошарашены, а ещё больше их удивило, что с этой подработкой мне помогла сама Бьянка. Они не являются такими сумасшедшими фанатами ее творчества, как я, но тоже читали несколько романов Кароллы.

«Я тоже».

Неожиданно, но Лукас уже стоит на пороге дома с распахнутой входной дверью, когда я подхожу. Его мама позвонила, чтобы предложить личного водителя в качестве своего сына, но я вежливо отказалась. Поднимаясь по крылечной лестнице, я уже не ощущала озноб, как в прошлый раз. Мне просто было все равно.

— Добрый вечер, — приветствует Лукас, пропуская меня внутрь.

Он закрывает дверь за мной и провожает на второй этаж.

— Угу, — тихо и совершенно не учтиво откликаюсь я.

Странные звуки, казалось, буквально отскакивают от стен.

Я удивленно прислушиваюсь, только спустя время, осознав, что это женские стоны. Что за хрень?.. Надеюсь, это не отец и мать

Лукаса. Будто услышав мои мысли, он коротко оборачивается, продолжая взбираться вверх по лестнице.

— Родители не дома. Там, — он указывает на дверь слева, — Маркус. Прости.

Я морщусь от отвращения. Какого хр*на?! Неужели нет никаких норм поведения в чужом доме?! Даже если это обитель твоего лучшего друга, не значит, что можно все. Все, что угодно. А кузен Пьетры явно злоупотребляет гостеприимством.

— Здесь? — мы становимся у перил, когда ступени заканчиваются. — При Киане?

Лукас машет ладонью вниз.

— Паоло внизу, — назвав брата вторым именем, он вновь смотрит на дверь, за которой, без вариантов, происходит что-то бурное. — Вместе с Дейлом играет в баскетбол.

Стоны становятся громче. Я ощущаю, как краска заполняет каждый миллиметр моей кожи на лице. Смущенно отвожу взгляд, надеясь не вызвать этим насмешку Лукаса. Пускай мне и плевать на его мнение, я все равно не хочу натыкаться на издевательство в его холодных глазах.

Господи! Только сейчас до меня доходит, что в доме только я, эти трое придурков и девушка, которую я не видела. Ну, еще и Киан. Черт, вся компания, разделившая мою жизнь на «до» и «после» в сборе!

Лукас отходит от меня, чтобы постучать по темному дереву.

— Эй! — прислонившись к двери, требовательно восклицает он.

— Потише там. И, Маркус, заканчивай. Ответов не раздается, только ворчание подружки Марка, его рык и шлепки. Провалиться бы мне сейчас под землю!

Пожалуйста. Почему мне настолько неловко? Спрятав глаза под ресницами, я думаю, как бы быстрее свалить в спальню

Киана, а потом решаю не дожидаться следующих комментариев Лукаса. Я закрываюсь в комнате и громко выдыхаю. Диего однозначно посмеется над всем этим, когда я ему все расскажу. Но сейчас мне хочется закричать от вселенской несправедливости. Почему они ведут себя, как засранцы и считают, что это нормально? Я не верю, что

Маркус не знал о моем скором появлении. И если он все это делает специально, нисколько не удивлюсь.

Глухой стук вынуждает меня подпрыгнуть на кресле.

Вскоре доходит, что кто-то костяшками пальцев стучит в дверь. Поднявшись стремительно, я отворяю, ожидая увидеть рассыпающегося в извинениях Лукаса. Но нет. Как ни странно, это Марк. Как же я ненавижу эту наглую ухмылку на его губах.

Он голый по пояс, ремень на джинсах даже не застегнут. Одну ладонь парень упер в косяк, а другая опущена вдоль тела.

— Здравствуй, Ева, — хриплым, словно ото сна, голосом произносит Маркус.

В зеленых глазах вспыхивает огонь. Неожиданно его окликает Лукас. Я уже слышу его шаги по коридору — они могут сказать о разгневанном настрое Блэнкеншипа.

— Просто хотел поздороваться, — он машет свободной ладонью в воздухе, ещё немного искривив края губ. — Рад был тебя видеть.

Это он говорит, прежде чем Лукас не оттягивает его от проема. Голубые глаза блондина концентрируются на мне всего полминуты, а после он снова переключается на Маркуса и толкает лучшего друга вперед.

Пояснения к главе

[1] — Одна из самых известных поисковых систем Италии.

Глава 11

Ева

Я сосредотачиваюсь на маленьком мальчике около меня, который, не скрывая волнения, большими карими глазами оглядывает мою одежду и наблюдает за каждым сделанным мной движением. Попытавшись забыть, что произошло меньше пятнадцати минут назад, я открываю учебник по изучению итальянского для школьников и дошкольников. Касаюсь пальцами строк первого раздела, и тут же ругаю себя за то, что не профессиональна в данный момент. Возвращаюсь все время мыслями к недавно произошедшей сцене. Я обещала себе, что буду сильной и стойкой, но этого не происходит. Прямо сейчас этого не происходит.

Немедленно соберись, Ева.

— А мне обязательно учиться? Я не хочу сегодня, — жалуется

Киан и принимается вертеть пальцем глобус, уперев другой рукой подбородок.

— Когда-нибудь все равно придется, — мои ладони замирают над книгой.

Но я глубоко вздыхаю и открываю очередное издание: книга Джанни Родари[1] «Торт в небе». Я не просто так выбрала именно эту сказку данного автора. Мне кажется, в ней очень много смысла, и детям необходимо читать именно такие книги.

— И все же, — абсолютно по — взрослому начинает Киан, — я не хочу.

Я решаю повторить за ним:

— И все же нам это нужно.

Киан внезапно выпрямляется и отводит глаза от яркого глобуса. — Кому это нам?

Указываю пальцем сначала на него, потом — на себя.

— Тебе и мне.

Умный не по годам мальчишка хитро сощуривает глаза.

— Потому что тебе за это платят, — делает вывод он, — а я ничего не получаю.

Усмехнувшись, я ловлю себя на том, что все плохое вмиг улетучивается. Беседа с ребенком меня весьма увлекает.

— Ты получаешь знания, Киан.

Он задумывается, не прекращая оглядывать комнату. Словно на стенах записаны подсказки, видимые только ему одному.

— Зачем они мне? — вдруг спохватывается он.

Теперь задумываюсь я. Мне нужно ответить так, чтобы у него даже сомнений не осталось, ему необходимо выучить итальянский. В конце концов, в этом заключается моя работа.

Располагать к себе учеников, внедрять им любовь к предмету, не заставлять учить, а помогать им: раскрыть любовь к учебе.

— Твоя мама говорила, одноклассники тебя дразнят, — осторожно говорю я, понимая, что могу «нажать не на ту клавишу».

Киан опускает плечи и голову. Я начинаю себя корить за такой подход. Нужно было подумать больше и лучше. Тогда мне остается ещё кое-что, пока я в совершенности не избавилась от самооценки ребенка. Я этого совсем не хочу! Все получилось незапланированно. Он прекрасен. Этот ребенок замечателен и не заслуживает быть грустным и поникшим.

— Они так поступают, потому что завидуют, — продолжаю, замечая, как мальчик еще не поднимает голову, но его глаза в заинтересованности распахиваются. — Ведь ты владеешь очень важным языком: обще связывающим. Английский сближает разных людей из различных стран. И все твои одноклассники мечтают разговаривать на английском так же безупречно, как и ты, Киан, понимаешь?

Медленно брат Лукаса вновь выпрямляет спину, неуверенно всматривается в мое лицо, пытаясь понять, вру ли я или же говорю правду.

— Но представляешь, — чуть наклонившись, я понижаю голос до заговорщического шепота, — как они будут глотать слюни, если ты начнешь болтать на итальянском так же круто, как и все вокруг!

Я попала в точку. Зрачки Киана расширяются, рот немного округляется. Длинные ресницы трепещут, мальчишка без конца моргает. Я буквально вижу, как в его голове зарождается некий новый план.

— Да и к тому же, — вернувшись к прежней интонации, беру в руки книгу Родари, — это очень интересная сказка. Ты будешь читать ее взахлеб на любом языке мира, которым пользуешься, однако это не сравнится с языком оригинала.

Его карие глазки снова превращаются в маленькие щелочки.

— Настолько хорошая сказка?

Я взмахиваю рукой, делая ею пируэт в воздухе.

— Ты даже представить себе не можешь.

— А о чем? — Киан не в силах больше усидеть на месте.

Чуть ли не взбирается на стул, чтобы попрыгать на нем.

— О, нет-нет! Я ничего рассказывать не буду! Предлагаю сделать так: мы начнем с азов, будем просто учить слова, а когда ты будешь готов, начнем понемногу читать. Обещаю, к началу второго полугодия ты сможешь прочесть любую сказку на итальянском!

Киан хмыкает не как ребенок. Минимум — как подросток.

Он скрещивает руки на груди, поверх синей кофты с изображением человека-паука. Если мои доводы все ещё не помогли, то я берусь за последний — тот, который должен стать выигрышным. Обычно с маленькими детьми всегда срабатывает метод, связанный с их увлечениями.

— Твои успехи будут подкрепляться моими подарками. — И после этих слов я начинаю листать учебник, как будто уже обо всем с ним договорилась.

Однако мальчик настаивает:

— Какими? — Он вскакивает на ноги, становясь радостным и нетерпеливым.

Я кошусь на младшего Блэнкеншипа.

— Ты же любишь комиксы?

Следует счастливый вздох, а потом смиренное положение на стуле и полное внимание к изучающему предмету.

Не волшебство — магия!

* * *

После урока, который затянулся, Киан выбегает из своей спальни и на бегу выкрикивает те слова, которые выучил.

Прошло не сорок минут, как я планировала, а больше полутора часа, но все потому, что Киану было настолько, что удивительно, интересно. Я просто не смогла прервать наше общение. Мальчик втянулся, с увлечением задавал вопросы, и я с радостью отвечала на них. Даже не заметила, как быстро пролетело время. И теперь я, собрав свои вещи, закинув сумку на плечо, спускаюсь за ним по лестнице. Хотя Киан перепрыгивает через ступеньку. Его родители уже дома — значит, мне предстоит познакомиться с отцом семейства.

Исабэл, увидев меня, уже приготовила объятия. Она обнимает меня, когда я оказываюсь внизу, спрашивает, как все прошло и интересуется моими делами. Ее улыбка так добра и светла, длинные черные волосы идеально уложены, а карие глаза светятся счастьем. Сзади к ней подходит муж, который только что вышел из дальней комнаты: оттуда доносится шум — ясное дело, кто там тусит.

— Добрый вечер, Ева, — мягко поздоровавшись, он сдержанно улыбается и подает мне руку для пожатия, другой обняв за талию свою жену.

— Добрый вечер, сэр, — таким же тоном говорю я, отвечая на его дружелюбный жест.

— Сеньор, — неожиданно поправляет меня Исабэл, заливаясь смехом. — В этой стране он сеньор.

Когда мужчина смотрит на нее, его взгляд меняется: становится влюбленным и беззаботным. Но мне всегда казалось, что это невозможно, спустя годы брака.

— Иса специально привезла меня сюда, чтобы у нее была возможность слушать, как мне говорят «сеньор», — иронично замечает отец Лукаса, смеясь вместе с женою.

Она несильно пихает локтем его в бок, но он успевает увернуться.

— А на самом деле, зови меня просто Мэтью, — сообщает мне мужчина, и я нерешительно киваю. Потом он чуть хмурится и смотрит в направлении младшего сына. — Киан не принес тебе много хлопот? — Мэтью указывает на него большим пальцем.

Я отрицательно трясу головой, ощущая некую взволнованность.

— О, нет-нет! Что вы! Киан — прекрасный ребенок, он очень воспитан и умен! И схватывает все на лету!

В подтверждение моим словам, мальчик подбегает к родителям, закидывает голову назад и, схватившись, за их одежду, начинает рассказывать о том, что выучил сегодня.

Находится он в приподнятом настроении, искрится энтузиазмом. Следующему занятию однозначно быть.

Исабэл проходит к столу, достает из сумки кошелек, а из него — деньги. Она предлагает мне взять тридцать евро! Но я не могу, ведь это больше, чем мы договаривались.

— Кажется, вы перепутали, — указывая на купюры номиналом двадцать и десять евро, я натягиваюсь, словно струна. — Мы договаривались о шести евро за сорок минут, я провела с Кианом урок, длительностью в девяносто минут, но это чисто моя инициатива! И если даже разговор бы встал о доплате, то здесь все равно много.

Исабэл спокойно наблюдает за мной и моими аргументами.

Опускает глаза на банкноты, а потом вновь поднимает их на меня.

— Я знаю, Ева, но я так хочу. — Ее взгляд перемещается на человека, за моей спиной. — Мы так хотим. Правда же, дорогой?

Его ответ ждать не приходится. Он стремительно и громко произносит, вставая прямо передо мной.

— Конечно! Ева, ты должна взять эти деньги.

Почему-то от мысли, что они считают меня нуждающейся, бросает в холод. Я обнимаю себя руками, зажав край сумки подмышкой.

— Пожалуйста, нет, — тихо, но вежливо прошу я их. — Это нехорошо. Вам кто-то сказал, что я бедствую? — В мыслях я имею в виду их старшего сына.

Мэтью делает шаг назад, а потом снова вперед. Он выглядит слегка потрясенным, но тщательно старается скрыть свое удивление, как и Исабэл. Господи, надеюсь, я ничего не испортила! Они, по-видимому, очень хорошие люди. Но вдруг мачеха Лукаса вскидывает руку и кладет ее мне на плечо, слегка сжав его.

— О чем ты? — выдает она обеспокоенным тоном. — Ну, конечно же, нет. Это всего лишь душевный порыв сделать для тебя что-то приятное, ведь мы так долго искали репетитора!

Все, что она говорит, звучит так неподдельно и искренне. Я просто не имею права не верить ей, сомневаться в ней.

— Извините, — опустив голову, я ее встряхиваю и прячу прядь волос за ухом. — Это было так глупо с моей стороны, однако я возьму только двенадцать евро.

Исабэл замысловато сощуривает глаза, улыбается и сует мне в ладонь двадцатку. А потом зажимает мою кисть своими руками.

— Немного больше, — признается женщина, — но ты заслужила это, хорошо?

Мэтью изгибает ожидающе бровь. А я, сдавшись, киваю.

Приятную атмосферу портит знакомый голос позади.

— Я могу отвезти Еву домой, — говорит Лукас, и все мы «дружно» оборачиваемся. Он стоит, скрестив руки на груди, и опирается о дверной косяк дальней комнаты. — Уже поздно, — взглядом голубых глаз парень указывает на широкое окно.

Исабэл и Мэтью, конечно, считают идею своего сына отличной. Но не я.

Только не я.

* * *

Лукас надевает толстовку уже в машине. За рулем. Из-за чего я делаю ему замечание.

— Да ладно тебе, зануда, — хмыкает парень, — я ведь только со двора выезжаю!

— И что? — парирую я, повернувшись к нему, после того как застегнула ремень. — Это не дает тебе права быть безалаберным во время вождения.

— Ну, ты и кислятина! — смеется Лукас.

Я непонимающе смотрю на него. Он пристегивается и сам бросает на меня короткий взгляд.

— Кислятина? Что за бред?

Блэнкеншип смеется ещё громче.

— Знаешь, твой брат мне понравился куда больше.

— Знаешь, моему брату ты нравишься не так сильно, как мне…

Он тут же замолкает, а я резко поворачиваюсь, чтобы видеть его непроницаемый профиль и то, как желваки играют на скулах, как поджимаются пухлые губы. Как сконцентрирован и глубок взгляд, словно и не было никакой только что произнесенной фразы между нами. Фразы, которая определенно все усложнила.

— Что ты сказал? — едва шепчу.

Автомобиль выезжает на оживленную дорогу и, к счастью, ближайший светофор только через две улицы, а значит, неловкая остановка предстоит не так скоро.

Лукас взбрасывает ладони, после снова коснувшись ими руля.

— Ты же все слышала, Ева, не так ли? К чему этот вопрос?

Но на этот раз я цежу сквозь зубы:

— Что. Ты. Сказал.

Его кадык дергается, когда он вновь ненадолго обращает на меня внимание.

— Что тебя так разозлило?

Я выпускаю воздух из легких, чувствую, как внутри все мои внутренности завязываются в, черт все подери, тугой узел!

Убрав волосы от лица, я прикрываю его руками всего на несколько секунд, но этого хватает, чтобы вспомнить слово, данное самой себе, и успокоиться.

— Ты пошутил ведь, да?

Лукас усмехается, качнув головой.

— Нет. С чего бы?

— Какого черта, Лукас?! — выйдя из-под контроля, я бью ладонью по приборной панели.

Он тормозит у обочины и резко разворачивается ко мне лицом.

— Какого хрена с тобой происходит? — недовольно отзывается парень.

Я стягиваю ремень, даже не расстегивая его. Но Блэнкеншип ловит меня за локоть, стоит мне положить руку на ручку двери.

— Куда собралась? — звучит его надломленный голос. — Почему? — следует одно слово, но произнесенное так, как будто парню больно.

И невольно я смотрю на Лукаса.

— Почему ты меня так ненавидишь? Не ответив на этот вопрос, я лишь подтверждаю его догадку.

— Ты прав, я тебя ненавижу!

Его голубые глаза загораются. А в свете фар проезжающих навстречу машин кажутся блестящими и какими-то неестественными. Он ударяет ладонью по кнопке выше музыкальной системы, и все двери в машине блокируются.

Когда я была счастливее, чем сейчас?..

— Значит, ты все-таки проклятая националистка, Ева? — злопыхательски шепчет Лукас.

— Можешь считать и так.

Я тянусь к заветной кнопке, но парень задерживает и вторую мою руку.

— Не-е-ет, — растягивает он, — я не верю тебе. Все не так просто, нет. Ты сказала, что я чего-то не помню?.. Мы встречались раньше? Почему ты ненавидишь меня? — Лукас сжимает мои плечи, закричав, отчего на глаза мне наворачиваются слезы.

Охо! Посмотрите, какие толстенькие ляжки!..

Хочешь ее трахнуть?.. Думаю, она ещё девственница!..

— Ты — дерьмо, — говорю я ему на чистом английском, чувствуя, как влага оказывается на моих щеках.

Плачу. Я плачу. Из-за него. В очередной раз. Лицо Лукаса вытягивается. Хватка на моих плечах ощутимо слабеет.

— И твои друзья, — не скрывая ярости и гнева, произношу по слогам, — тоже дерьмо. Я хотела забыть, простить…, но я не смогла. Не смей говорить, — выставив указательный палец перед ним, применяю предупреждающую интонацию, однако мой голос заметно дрожит, — что я тебе нравлюсь.

Лукас в растерянности и, воспользовавшись этим, я снимаю блок дверей и, схватив сумку, выхожу из черного «Лексуса».

Он обязан оставить меня в покое. Истерика, которая началась, растет с каждым моим вздохом, сводит с ума.

Главное — скорее добраться до дома.

Пояснения к главе

[1]— Полное имя — Джованни Франческо Родари. Известный итальянский детский писатель, сказочник и журналист.

Глава 12

Лукас

С самого утра в семье, наверняка, было принято решение меня раздражать. Киан свел с ума вопросами о Еве. Он встал раньше обычного и увидел меня в коридоре. Я спускался вниз, собираясь на пробежку. Но брат не давал мне покоя, все спрашивая и спрашивая, когда Ева придет ещё раз, сможет ли она проводить с ним время чаще… Я был готов взорваться. Я был готов начать материться! И ощущал огонь внутри, когда отец, завтракающий с мамой на кухне, позвал меня. Не тот огонь, который согревает, делится теплотой. Но тот огонь, который разрушает, превращаясь в вулкан.

— Доброе утро, — здоровается Исабэл. Я не удосуживаюсь улыбнуться ей: мне просто не хочется. — Позавтракаешь с нами?

— Нет, спасибо.

Сухой отзыв с моей стороны ее явно не порадовал. Отец смотрит на меня с прищуром, о чем-то размышляя. Его руки, в которых он держит приборы, зависают над тарелкой перед ним.

— Что-то случилось, Лукас? — После он продолжает есть, оставаясь, как всегда, спокойным и уравновешенным.

Ты — дерьмо.

— Нет, все в порядке.

— Ты не в духе, — объясняет папа свое беспокойство, — потому и интересуюсь.

Я закусываю больно нижнюю губу и пожимаю плечами.

Стискиваю сильно зубы. Кулаки в карманах серой толстовки сжимаются. Ненавижу. Все ненавижу. Я не мог уснуть всю ночь, удалось это сделать только под утро. Я все думал о ее словах, пытаясь понять, что произошло. В смысле… у меня есть предположения…, но это нереально. Невозможно. Нет!

Невозможно.

От подобных размышлений я завожусь. Так же, как и прошедшей ночью, чувствую, как кадык дергается. Я с трудом проталкиваю воображаемый ком в горле. Нервничаю. Очень сильно нервничаю!..

Ты — дерьмо. И твои друзья — тоже дерьмо.

Это нереально. Пожалуйста, нет.

— Может…, — начинает отец, но я громко и раздражительно перебиваю его.

— Может, уже хватит?! — неожиданно, даже для самого себя, кричу я. — Дай мне уйти! Пожалуйста. Дай мне уйти!

Я быстро разворачиваюсь, без намерений выслушивать в свой адрес не лестные отклики. Про то, как я не сдержан и плох. Я и сам это знаю. Я — ДЕРЬМО! И ни мама, ни папа не заслуживают такого тона от меня, однако мне отчаянно нужен глоток свежего воздуха. Выскочив из дома и захлопнув за собой дверь, я становлюсь на крыльце и пару минут просто дышу.

Да, я нуждался в этом. Достав из кармана айпод, подсоединяю к нему наушники, включаю музыку, разрешая ей звучать оглушительно. Пронзительно. Разрешая ей забирать все раздумья из моей головы. Я не хочу слышать презренный голос

Евы в башке!

Не хочу.

Пошла она к черту.

Ты — дерьмо…

Песня группы Cоldplаy заменяет ее слова. Она мне не нравится.

Ева мне не нравится. Я врал и себе, и ей.

Не нравится…

* * *

Ева

Я вырываю из рук Селест мобильный телефон. Она хлопает ресницами. Рассерженная, но все ещё пытающаяся меня понять. Потом все же делает попытки забрать сотовый, однако я отдаляюсь, не позволяя подруге сделать этого.

— Ты же не серьезно, да? — Она хоть и зла, все равно выглядит растерянной.

Потому что прекрасно знает: никто не сможет заставить меня делать то, что я не хочу. Сейчас я не могу объяснить

Селест, почему так категорически настроена по отношению к вечеринке перед началом учебного года. Да что там… Я никогда, наверное, не смогу рассказать правду, и мне совершенно не хочется быть на том вечере. Нет, нет, и нет.

— Я серьезно, — склонив голову на бок, я складываю руки на груди. Мой голос еле слышен, и это, как ни странно, не мешает быть в нашей беседе доминирующей стороной. — Не нужно никому звонить. Ни Доминик, ни Пьетре. Они не смогут меня уговорить.

— Но что случилось?! — взрывается Селест, взмахнув руками. Она переходит на крик и принимается ходить по моей комнате, измеряя ее шагами. — Почему ты вдруг передумала? Я ведь смогла тебя убедить! Еще вчера все было нормально!

Еще вчера Лукас не признался в том, что я предпочла бы не слышать… Но я не могу об этом говорить ни с Селест, ни с кем-либо другим. Мне надоело все держать в себе, у меня просто выхода другого нет.

Подойдя к окну, я все так же крепко сжимаю в ладони телефон подруги. Прислоняюсь лбом к стеклу, наблюдая за размеренной дневной жизнью города. Магазины на другой части улицы закрываются на перерыв, тротуары заметно пустеют, через открытое окно рядом доносятся голоса, но в разы меньше и тише. Как будто город медленно засыпает.

Только на время. Через несколько часов он станет таким же оживленным и радостным, каким я смогла запомнить его с утра. Можно почувствовать, как старается повар из бара на первом этаже нашего дома. Несмотря на то, что мы расположились высоко, вкусные запахи преследуют. И время от времени мы с папой ужинаем в этом заведении. Садимся, чаще всего, на улице, если есть свободный столик. Внутри темно, немного шумно и громко, и все же это придает бару прекрасности. Без шуток.

Воспоминания и собственные наблюдения спасают.

Заставляют выпасть из суровой реальности хоть на пару минут.

Но этого достаточно, чтобы легкие заново заполнились воздухом, и стало легче дышать. Однако это не сыграло в пользу Селест. Когда я поворачиваюсь к ней, она, наверное, считает, что я соглашусь с ее просьбой. Все не так. Я сделала передышку, но ничего не забыла.

Не могу. Просто не могу.

— Почему ты такая упрямая? — говорит обреченно блондинка, зарываясь пальцами обеих рук в своих волосах, когда на ее немой вопрос я отрицательно качаю головой.

Мой ответ был красноречивее и понятнее любых слов.

— Я только прошу уважать мое мнение. И мое решение, Селест…

— Да ты хоть скажи, что случилось! — не выдержав, подруга уже кричит на меня.

Хорошо. Если я и скажу, кто от этого выиграет? Мм? Кто?

Как Пьетра будет обращаться к Маркусу? Как изменятся их отношения… Лукас, Дейл, Марк, Пьетра, Доминик, Селест…

Все они одна компания. Друзья. И я ненавижу одних, но дорожу другими. И те, кто мне важен, не должны страдать из-за тех, кого я презираю.

Я делаю глубокий вдох и присаживаюсь на кровать.

Давление Селест сильно, она действительно хочет, чтобы я была откровенна. И я почти готова, но знаю, что ни к чему правильному это не приведет, поэтому буду молчать и дальше.

— Не хочу. И все. Такого быть не может? Я лучше сосредоточусь на своей учебе, ладно? Мне совсем не нужно облажаться в первую неделю занятий. Потом я войду в ритм, но начальный этап очень важен.

Селест выпускает воздух из легких. Ее рот остается открытым, когда она глядит на меня с легким потрясением.

— Поверить не могу, что ты сначала пообещала мне пойти на черно-белую вечеринку, а теперь отрекаешься…

— Я не отрекаюсь! — перебиваю я в грубой форме, мне не свойственной. — Сказала же: передумала!

Подруга шлепает ладонями о свои ноги, покрытые светлыми джинсами.

— Хорошо, — безрадостно отзывается девушка. — Как знаешь.

Она надувает щеки и выдыхает, показывая, как сильно устала спорить со мной. Берется собирать свои вещи, складывает в сумку блокнот, ручку, расческу и платье, которое купила для меня по своему настоянию. Осекшись, снова достает его и кладет аккуратно на кровать, не взглянув в моем направлении.

После ее изящная рука тянется вперед, и девушка холодно смотрит на меня, раскрыв ладонь. Селест ожидает свой телефон. Когда я собираюсь ей его отдать, он звонит. В моей руке звонит. На дисплее высвечивается имя Пьетры, Селест тут же изгибает выразительно бровь.

— Пожалуйста, ничего ей не говори.

Селест становится в позу.

— Давай я буду решать, хорошо?

— Значит, я не отдам тебе мобильный. — Я настроена основательно, прячу смартфон за спиной.

Подруга округляет глаза, закатывает их и, в конце концов, кивком головы недовольно соглашается. Нерешительно все таки отдаю ей телефон, который не прекращает вибрировать в ладони. Селест забирает без промедлений свой сотовый и принимает вызов. Все она делает так живо и на одном духу, словно от этого зависит ее жизнь.

— Алло! — звучит вымотанный голос подруги, стоит ей отвернуться от меня, чтобы заговорить. — Угу, да, а у тебя все в порядке?… Конечно, буду вовремя… Ага, передавай ей привет… — Далее следует небольшая пауза, после чего Селест задает вопрос, а голос ее слышится мне каким-то обескураженным: — Как это?… Я очень удивлена. Думаю, и она будет, — произносит девушка, косясь взглядом на меня.

Я воинственно скрещиваю руки поверх груди и вскидываю брови. Удивление и интерес поселяются в моей голове, но, к счастью, Селест заканчивает разговор, вновь разворачивается, однако не перестает смотреть на экран своего смартфона, находясь в некотором оцепенении.

— Такого никогда не было… Декан бы не стал… Кто подал ему такую идею?.. — Селест, как будто разговаривает сама с собой.

На ее в меру пухлых губах расцветает счастливая улыбка. И я еще больше этому изумляюсь.

— Что происходит? — осторожно говорю.

Прошло немало времени, прежде чем блондинка подняла на меня взгляд своих голубых глаз. Не удается ничего в них прочитать, ведь я все ещё не осознала, чему она так радуется, не поняла, что произошло, что такого ей сказала Пьетра.

— Может, расскажешь? — не настаиваю, но ожидание затянулось.

Честное слово.

Селест кивает головой, то вскидывая на меня глаза, то опуская их.

— Точно! — словно приходит в себя. — Вот черт. — Касается тыльной стороной ладони своего лба. — Ты не поверишь, но…Пьетра сказала, что было принято решение награждать десятью баллами всех студентов, посетивших черно-белую вечеринку. Говорят, для сближения учащихся. Я точно всего не знаю…

Иронично засмеявшись, я закусываю нижнюю губу и поднимаюсь на ноги. Тем самым, заставляя подругу замолчать.

— Не могу поверить, Селест. Я сейчас тебе говорю, что не хочу, что не пойду, да? А ты что делаешь? — На этом веселый тон испаряется из следующих моих фраз. — Скажи, что ты делаешь? Врешь мне насчет системы начисления баллов за присутствие на какой-то дискотеке, ага? Это хорошо?

Селест потрясенно оглядывает меня с головы до ног, поджимает губы. Согласна, мне необходимо сбавить обороты, но не могу терпеть ложь. Она не знает причину, по которой я отказываюсь идти. Она представляет себе, что это какая-то глупость. Если бы она знала, если бы взглянула на ситуацию изнутри, возможно, вела бы себя по-другому. Но имею ли я право выражаться дерзостно?

В ответ на мои нападки подруга лишь утыкается опять в свой проклятый телефон. Несколько раз, проведя пальцами по экрану, открыв какие-то вкладки в браузере, она бросает смартфон на кресло, в котором я только что сидела.

Следующее, чем занимается Селест — это быстро выходит из моей комнаты. В непонимании я шагаю за ней, глядя, как девушка застегивает молнию на своей сумке из темной искусственной кожи. Прежде чем успевает открыть входную дверь в прихожей, я становлюсь перед нею.

— Я теперь оказалась виноватой? — все так же раздраженно говорю ей, и ещё больше бешусь на себя за то, что никак не могу изменить манеру разговора.

Прямо сейчас это однозначно необходимо.

— Ладно, — сдавшись, я прикрываю глаза. — Прости за грубость, о'кей?

Несмотря на мои попытки перегородить дорогу подруге, она все равно выходит из квартиры. Наклоняет голову и проходит под моей рукой. Останавливается в коридоре и указывает пальцем куда-то позади меня.

— Мне не веришь. — Пожимает плечами. — Пьетре не веришь, — снова тот же жест, но голос ее подрагивает, из-за чего мне хочется ударить себя очень сильно. — Пусть так. Но в мой сотовый загляни. Заберу его позже.

Она разворачивается на каблуках и спешит уйти прочь.

Вместо того, чтобы остановить ее, я возвращаюсь в спальню и беру в руки телефон подруги. Проведя пальцем по экрану, я могу видеть открытую ссылку. Яркий баннер в верхней части дисплея выглядит так же, как пригласительные билеты.

Название вечеринки, ее тематика и время начала прописаны на самом верху. Чуть ниже можно видеть свежие новости, а рядом с текстом стоит мигающий восклицательный знак красного цвета. Там говорится…, что все студенты, появившиеся завтра вечером по указанному адресу получат привилегии в виде дополнительных баллов к любому выбранному предмету.

Некоторое время я все ещё моргаю, пытаясь переварить информацию, пытаясь осознать, что обидела Селест просто так.

Ни за что. Она, наверное, уже уехала на своем мопеде. Я даже позвонить ей не могу. Тогда я хватаю свой смартфон и набираю номер Пьетры. Селест упомянула в разговоре с ней об общей встрече — значит, кузина Маркуса передаст ей мои слова.

Она берет трубку не сразу? больше, чем через пять гудков.

Я уже готова говорить, набираю воздуха в грудь, собираясь передать мои искренние сожаления, ведь Селест всерьез выглядела задетой. Но вдруг вместо милого и звонкого голоса Пьетры на том конце провода слышится низкий и надломленный голос ее двоюродного брата:

— Хей-хей, красотка! — на английском выдает он, хрипло засмеявшись. — Увидел, что ты звонишь, и не смог удержаться от ответа. Я не здороваюсь, но грубо заявляю:

— Передай трубку сестре!

Его комментарий к моему требованию — это цоканье языком.

А через несколько секунд следует:

— На самом деле, она куда-то собирается, поэтому сейчас принимает душ. Не хочешь заглянуть в гости?

Не дождавшись его следующей тупой реплики, я отключаюсь. Затем бросаю сотовый на кровать, присаживаюсь на нее с краю и зарываюсь пальцами в волосы. Дьявол. Что творится с моей жизнью?

Глава 13

Лукас

Маркус оглядывается на дверь ванной комнаты, а потом вновь заходит в спальню Пьетры, встречаясь при этом со мной взглядом.

— Тебе очень повезло, — вскинув многозначительно брови, друг машет телефоном кузины. — У крошки настроен GPS. Я уже определил местонахождение.

Он хватает со стола ручку, отрывает листок из блокнота сестры и записывает на нем адрес Евы. Когда выпрямляется, чтобы отдать мне лист, я подхожу к нему вплотную.

Достаточно близко, чтобы не казаться ему счастливым или веселым. Чтобы дать понять, как я настроен.

— Давай кое-что проясним, — начинаю, касаясь воротника его темной кофты. — Ты больше ее так не называешь.

Он внимательно наблюдает за мной, после усмехается. И только через приблизительно полминуты кивает головой, однако, без удовлетворенности. Кто бы сомневался…

— Без проблем. — Я забираю написанный на бумаге адрес, и Маркус разводит руками в стороны. — Только Ева еще не твоя девушка, помнишь, да? — Смешинки в его зеленых глазах только заводят меня. Я сдерживаю свой пыл, ощущая, что с каждой секундой получается все хуже. Этот нрав Марка в последние годы всегда создавал неприятности. — Где тут кнопочка?

Я хмурюсь, а он делает вид, что рассматривает мое тело и одежду в поисках чего-то.

— Та самая кнопочка, — объясняет лучший друг, — которая отвечает за властность, ревность и тому подобную хрень.

Пожалуйста, убавь все это. Пока не время представлять себя в качестве бойфренда красотки, ладно?

Натянуто улыбнувшись, я кладу ладонь на плечо друга и сильно его сжимаю. Подавшись вперед, шепчу у самого его уха:

— Кнопки нет, брат.

Он играет желваками, а я медленно отхожу назад и убираю руку.

— Ее нет.

Мы бы, наверное, еще поговорили и поспорили бы, но Пьетра выходит из душа. На ней розовый махровый халат, полотенце для волос на голове и… недовольное выражение лица. Марк сваливает с ее спальни, и то же самое тороплюсь сделать я.

— Извини, сестренка! — кричит друг Пьетре. — Вот, что бывает, когда наглые кузены остаются ночевать в твоем доме!

Девушка почти что рычит на него, обзывается и захлопывает дверь перед нашим носами. В последний раз Маркус беспокоит ее, прежде чем спуститься вниз. Он стучит в дверь, чтобы сказать, что Ева звонила ей. После чего мы оба отправляемся на первый этаж. Я накидываю на себя свою куртку, отмечая про себя, что погода постепенно улучшается.

Маркус, скрестив руки, опирается о стену плечом.

— Я собираюсь встретиться с Дейлом в «Exеdrа»[1], - сообщает парень.

Облизнув губы, я слегка опускаю уголки вниз, не ощущая себя заинтересованным.

— Очень хорошо.

— Ему хочется поговорить о той девчонке из Индии. Совсем себя извел.

Я проверяю сообщения на своем телефоне и потом веду одним плечом.

— Прекрасно.

Маркус реагирует сразу. Он понимающе усмехается.

— Нет. Вообще-то, в этом ничего прекрасного нет.

Я поднимаю на него глаза то, чего он и добивался.

— Мы теперь вроде как временно плохо общаемся? — спрашивает друг, его голос звучит абсолютно ровно. Я смотрю в сторону, потом вновь обращаю внимание на парня.

— Не знаю. Все было хорошо…

— … до появления Евы, не так ли? — взгляд Марка суровеет. — Слушай, всем уже понятно, что ты хочешь ее трахнуть. Расслабься, о'кей? Просто расслабься.

Дело не в том, что она мне понравилась. Не только в этом.

Очень важен наш с ней последний разговор, и о котором я никому не рассказывал. Мне нужно кое-что выяснить, ведь это не дает мне покоя. Клянусь, неведение может свести меня с ума!

— Поговорим об этом позже, — сглотнув, говорю я.

Желая избегать этой темы, я спешу выйти из дома, что принадлежит родителям Пьетры. Мой Lеxus стоит невдалеке.

Я, не медля, запрыгиваю на переднее сидение и завожу автомобиль. Меньше, чем через минуту двигатель ревет, машина начинает работу, направляясь в сторону квартала Монти.

* * *

Отстегнув ремень безопасности, собираюсь уже выходить из машины, но прямо у дома Евы замечаю ее саму вместе с

Селест. Хорошо, что я остановился немного дальше и мой автомобиль перекрывает ещё один. И все же отсюда мне все хорошо видно: девушки о чем-то говорят, Ева хмурится, потом складки на ее лбу разглаживаются, и она тянется обнять подругу. Селест улыбается, гладит Еву по волосам, и потом, выпрямившись, они снова общаются, жестикулируют руками.

Селест вертит в руках свой смартфон, изредка заглядываясь на его экран. Только спустя десять минут или около того они расстаются. Селест машет рукою, когда садится на свой мопед серебристого цвета с красочными рисунками по бокам.

Надевает шлем. А уезжая, оставляет после себя небольшие клубы пыли. Ева все еще следит взглядом за мопедом, пока тот вовсе не скрывается за горизонтом. И только после этого делает шаг назад, вставая на первую ступеньку крыльца ветхого дома, открывает парадную дверь. Я промаргиваюсь, понимая, что сейчас она зайдет внутрь, потому буквально вылетаю из машины и по дороге, пока не добравшись до девушки, окликаю ее.

— Ева! Ева, постой.

Она вздрагивает и поворачивается. Ладонь, словно сама по себе отпускает металлическую ручку. Итальянка обескуражена, замерла на месте, опустив руки по швам. Выглядящая сейчас, как кукла. Марионетка. Будто не в силах и не в состоянии пошевелиться. Я достигаю ее, поджимаю губы, спрятав сжатые кулаки в карманах кожаной куртки. Расстроил ее.

Я расстроил ее. Я этого не хотел, но ведь с самого начала подозревал, что именно таким исход и будет.

— Зачем ты здесь? — все, что удается произнести Еве.

Следующее, что она предпринимает — это все-таки встает на крыльцо, таким образом, становясь выше меня. Ладно, хорошо. Если ей так комфортнее, то ради Бога…

— Я пришел с тобой поговорить. Ты позволишь?

Позволит ведь? Мне это необходимо больше, чем она может себе представить. Но девушка не отвечает, и я принимаюсь рассматривать ее недлинный бежевый сарафан, украшенный изображениями гавайских цветов. Босоножки в тон платью смотрятся безупречно на длинных загорелых ногах.

Открытые плечи, покрытые редкими веснушками, хочется расцеловать. Без всяких преувеличений.

— Не знаю, почему, когда я что-то решаю в своей жизни, появляешься ты? Я начинаю думать, что в твоей голове установлен датчик, отвечающий за мои мысли.

Я коротко смеюсь, на мгновение, взглянув в сторону. — Поверь, мне бы этого очень хотелось…

Она вздыхает, сложив руки на груди. Только сейчас до меня доходит, что Ева совсем легко одета для осени. Несмотря на то, что на улице снова жарко, погода улучшилась, я все равно беспокоюсь, что она ничего не надела поверх сарафана.

— Ладно, — девушка снова вздыхает, — о чем ты хотел поговорить? Только быстро, — предупреждает Ева.

Я утвердительно киваю, указывая на кафе за углом. Бар ли это? Ресторан ли? Плевать. Я не смогу попросить пригласить меня домой, и Ева точно будет против этого. Поэтому было бы неплохо посидеть в заведении, что расположилось на первом этаже ее дома. Я поднимаю глаза вверх, почему-то желая угадать, на каком этаже находится их квартира с отцом.

Словно одержимый напоминаю себе, что это прописано в личном деле мистера Мадэри. Если удастся получить доступ к документам, я сумею узнать. А если попытаться не усложнять, можно выведать подобную информацию у подружек Евы. Здесь только один нюанс — нет гарантий, что они мне что-либо расскажут.

— Давай присядем там, — говорю, показывая большим пальцем левой руки в сторону.

Ева бросает на меня взгляд, полный строгости и жесткости.

— У тебя две минуты, Лукас.

Качнув головой, я стою на своем.

— Двух минут мне не хватит…

Ева тянется к двери, почти полностью отвернувшись от меня.

— Тогда увидимся на вечеринке.

Я раздражаюсь! Просто поразительно, насколько упряма эта девушка! Кладу сам свою ладонь на ее руку, но она отстраняется от меня — энергично, метко, резким движением.

Ее медово-карие глаза широко распахиваются, полные красивые губы приоткрываются. Я понимаю, что могу очень долго на них смотреть. Ни грамма помады, естественный розовый цвет, чувственный рот… Я просто нуждаюсь в том, чтобы узнать правду. Узнать, что Ева — не та девчонка у забора около костровой вечеринки. Это не может быть она. Если все так, как я и думаю, значит, все пропало. Значит, я просто не могу позволить себе думать о ней в таком контексте.

До конца ни в чем не уверен. Но все эти ее намеки, ненависть ко мне, к моим друзьям. Я был чертовски пьян, мне не вспомнить в точности, как выглядел тот перепуганный подросток, родом из прошлого. Не могу сопоставить внешние сходства. То, что проплывает в моей памяти, не походит на нынешнюю Еву, ни в коем случае. Факт того, что она изменилась за эти пять лет, разумеется, не исключается.

Переходный возраст, откровенно говоря, может сыграть злую шутку…

— Я о большем не попрошу, — спокойно, одергивая себя, говорю. Не разрешаю больше трогать ее. По крайней мере, пока все не решится. — Давай просто сядем и поговорим. Это не продлится долго.

В конечном счете, она сдается. Без единого слова девушка обходит здание, и я иду следом за ней. Она присаживается за столик на улице, хотя я бы предпочел — в помещении ради ее здоровья. Удобно разместившись, все же снимаю с себя куртку и вешаю на спинку своего стула. К нам подходит не официант, а как ни странно, сам хозяин заведения. Так он и представляется, прежде чем здоровается с нами.

— Добро пожаловать! — следует его приветливая фраза на итальянском.

И, кажется, он хочет понять, туристы ли мы, но заметно расслабляется, стоит Еве идеально без акцента ответить ему.

— Что будете пить, молодежь?

— Мне содовую, пожалуйста. Что ты желаешь? — обращаюсь я к девушке, внимательно рассматривающей меня.

Уж не знаю, хороший ли это знак…

— Ничего не хочу, — железно отрезает она. Я свожу брови на переносице и, отдав владельцу заведения меню, которое он мне предложил, заказываю Еве то же самое, что и мне.

— Не хочу, — говорит без эмоционально. — Не люблю содовую.

— Хорошо, тогда колу, будьте добры.

Хозяин разводит руками.

— Увы, у нас только пепси.

— Отлично, подойдет, — соглашаюсь я, мельком взглянув на Еву.

Та уже открыла рот, чтобы возразить мне. Вот зараза! Не может немного помолчать?

— Не люблю! Не люблю такое. — Наверное, она не в курсе, что со стороны выглядит, как маленький ребенок, что, несомненно, делает ее обаятельной и вызывает у меня улыбку, которую я прячу за пальцами вытянутой ладони.

Положив локоть на подлокотник стула, я сдавливаю кисть в кулак и упираюсь им в подбородок.

— Принесите, пожалуйста, девушке какое-нибудь антикапризное лекарство, — не выдержав, прошу я.

Ева цокает языком, а слегка полный мужчина с чуть длинноватыми волосами, в зеленой просторной рубахе и темных джинсах искренне смеется.

— Эх, парень-парень, поверь моему опыту: нет такого лекарства.

Он удаляется, дав поручения официанту, оставляя нас наедине. Из самого помещения доносится неторопливая итальянская музыка. Я прислушиваюсь к словам и не замечаю поначалу, что Ева ерзает на стуле. Буквально в течение минуты, пока мы все еще не начали разговор, нам приносят одну содовую — мне и, похоже, клубничный коктейль, Еве. Она переводит глаза в направление открытой двери бара, я делаю так же. Владелец, помешивая ложкой напиток в своей светлой чашке, подмигивает нам. Поступок мужчины вызывает у Евы улыбку. Мне очень сложно быть хорошим парнем — я не такой. Но ради нее держусь, сдерживая себя. Не показывая плохую сторону, не показывая взрывного характера и желания закричать, когда того вынуждает обстановка или человек. Я чертовски, чертовски хорошо держу себя в узде. Боюсь, однажды этому придет конец.

Просто с самой первой нашей встречи, когда Ева показала, насколько ей неприятно мое или лучше сказать, наше с парнями, присутствие рядом с ней, я не могу быть гадким. Я хотел сделать все, чтобы получить шанс хотя бы раз заговорить с ней. Хотя бы один раз. Будем считать, что у меня вышло.

— Ладно, — говорю я.

Ева тяжело сглатывает и повторяет за мной:

— Ладно.

Между нами нависает пауза, которую очень тяжело назвать короткой, после которой девушка вдруг выдает:

— Что ты хочешь узнать? Давай скорее с этим закончим.

Я облизываю нервно губы, чувствую, как сильно вспотел, невзирая на то, что сижу лишь в одной тонкой футболке.

— В тот день… в ту ночь… сентябрьскую ночь…, - я теряюсь, иногда замолкая, потом начиная снова говорить, но не находя слов.

Они исчезли, застряли в горле, потерялись где-то внутри меня. Без шуток, это самое паршивое чувство! Ева вскидывает руку, отодвигает напиток на середину круглого деревянного стола. Я сразу закрываю рот в ожидании.

— Да, — ее голос звучит тонко и нежно. Через миг он меняется, в нем появляются нотки ненависти и метала: — Это был ты, Лукас. Это был ты, твои друзья и я — ни в чем не виноватая девочка, оказавшаяся на вашем пути.

Пояснения к главе

[1] — знаменитый римский отель, на крыше которого находится один из самых популярных баров Европы.

Глава 14

Ева

Похоже, у него отнялся дар речи. По-другому мне не объяснить нервно дергающийся кадык Лукаса. Он то приоткрывает губы, то смыкает их плотно. То прячет глаза, то вскидывает ресницы. В ясных голубых глазах шок, неверие в мои слова, нежелание признавать очевидное. Он и сам знает правду. Точнее будет сказать, Лукас уже догадался обо всем до того, как задал роковой вопрос. А я всего лишь не стала ничего скрывать. В другой раз поступила бы иначе, наверное. Но мое вечно угнетенное состояние, невозможность вырваться из оков личного ненавистного страха — все это уже стало безумием.

— Нет, — трясет головой парень, оттягивая ткань футболки в районе горла. — Нет.

Его шепот слышится мне криком. Хочется встать, обойти стол и хлестнуть по лицу собеседника. Он ещё смеет отрицать… Но вместо всего, что представила, просто остаюсь холодной. Делаю вид, что мне, в общем-то, плевать.

Рассматриваю свои ногти, пальцы, оглядываю улицу, других посетителей бара-ресторана.

— Ты и сам знаешь, что я не лгу, — говорю ему я ровным голосом.

Он тяжело сглатывает, вглядываясь в мое лицо. Вмиг его глаза наполняются сожалением, которое мне к черту не нужно.

— Ева…, - произносит Лукас, вкладывая в этот слог скорбь и раскаяние.

Я продолжаю пить свой напиток, выказывая полное равнодушие, в то время как у меня в душе начался ураган.

Шторм, буря. Стихия, правящая внутри меня, сметает все на пути, сжимает в мощной ладони сердце. Острыми когтями пронзает его. Извинения Лукаса снова возвращают меня в прошедшую давно ночь. Было бы лучше, чтобы он прекратил разговаривать, чтобы он замолчал. Но, признаться честно, мне даже интересно, какую речь он произнесет.

— Я… даже не знаю, что сказать. Я… бы сейчас так не поступил.

Ну, конечно!

— Я был пьян, Ева. Нет, я не оправдываю себя, нет! — Он хватается за голову, ладонями проводит по волосам, пальцами впивается в виски. — О, Господи!.. — из его рта вырывается тяжелый вздох, когда парень отворачивает от меня лицо.

Мне удается заметить слезу, скатывающуюся по его щеке, прежде чем он ее вытирает. Еще некоторое время Лукас смотрит вдаль. Возобновляя монолог, он предпочитает не смотреть на меня.

— Ты можешь не верить мне, я этого не прошу, но в тот вечер… помню, я все начал… но потом, когда все стало совсем ужасно… я не думал, что до этого дойдет, клянусь!.. Вот тогда я протрезвел. Как будто не пил, как будто не курил травку! Я увидел, что ты страдаешь. Я не придумал ничего лучше, чем начать оскорблять тебя, унижать перед парнями, чтобы они почувствовали к тебе отвращение и отстали.

Он не видит, но теперь и я начинаю плакать. Постоянно стирая влагу с лица.

— Говорю тебе со всей ответственностью, никто бы из нас не сотворил такого, прибывая в трезвом состоянии…

Я резко прерываю его:

— Заткнись!

Лукас возвращает свой взгляд ко мне. Увидев, что и я проливаю слезы, он смотрит на меня с жалостью. Может, невольно, но делает это. И тогда я машу рукой в его сторону, зверею, наваливаюсь на стол, наклоняюсь к нему ближе. И мне плевать, как я выгляжу сейчас!

— Не смей, ясно?

— Ч-что…? — Не смей меня жалеть!

— Ева, я…

— Заткнись!

Зарывшись рукой в волосы, я пытаюсь отдышаться, откидываюсь на спинку стула, ловя на себе любопытные взгляды гостей бара. Не хватало еще, чтобы обо мне сплетничали в районе, в котором я живу. Чтобы не натворить глупостей — а на них я способна, когда нахожусь рядом с Лукасом, — я поднимаюсь из-за стола и бросаюсь к выходу из шатра, прилегающего к маленькому помещению ресторанчика.

Блэнкеншип, что не удивительно, идет за мной.

— Подожди, — звучит его голос мне в след. — Пожалуйста, подожди.

Но я и не думаю останавливаться. Потом он внезапно хватает меня за локоть, заставляя развернуться к нему. Я резко вырываю руку и толкаю Лукаса в грудь. Отстраняюсь от него, ведь если буду стоять совсем рядом, боюсь не сдержаться и влепить пощечину. Хотя он ее абсолютно заслужил.

— Что тебе еще нужно? — не сдержавшись, кричу на него. — Желаешь убедиться в правдивости моих слов?!

Тогда я поднимаю подол сарафана и демонстрирую свой шрам на правом бедре, повернувшись к Блэнкеншипу боком.

Длинные пушистые ресницы парня касаются нижних век, он отворачивается.

— Не нравится смотреть? — сквозь зубы цежу я. — Не нравится? — удар в зону локтя. — Не нравится?! — грубый, несдержанный удар в плечо.

Но этой скале мышц, этому накаченному идиоту даже не больно. Он не шевелится, продолжая прятать от меня взгляд.

— Так вот, — переведя дыхание, я держусь теперь от Лукаса в нескольких шагах, — передавай своим дружкам, чтобы они держались от меня подальше. И ты сам… ты тоже оставь меня в покое. Мне придется входить в твой дом, потому что у тебя прекрасный брат, а твои родители — люди, достойные подражания. Но не ты. И неважно, был ты пьян много лет назад или был трезв. Хороший человек, сколько бы ни выпил, не тронет беззащитного.

Я бросаю ему это в лицо и ухожу. Плевать, что он так и не поднял на меня глаз. Стыдно этому парню? Стыдно этому ублюдку? Пускай. Я ни капли не жалею, что высказала ему все.

Поднявшись на свой этаж, я лбом прислоняюсь к двери нашей квартиры. Первую минуту не могу попасть ключом в замочную скважину. И когда мне это, наконец, удается, захожу домой.

Включаю воду в душе, лишаюсь мигом всей одежды и захожу под горячие струи. Необходимо смыть грязь, которую я ощущаю буквально под кожей после разговора с богатым и самовлюбленным Блэнкеншипом.

* * *

— Нет, я не могу ошибаться, — Доминик продолжает настаивать. — Ты действительно расстроена.

Мы общаемся по скайпу. Подруга сидит в гостиной, и мне видно, что на заднем плане по телевизору идет итальянско-аргентинский сериал «Мятежная земля». Я концентрируюсь на судьбе аристократки Елены, но Доми не дает мне отойти надолго от темы.

— Просто сегодня состоялся неприятный разговор с одним человеком.

На экране хорошо видно, как Доминик вскидывает брови. В ее глазах появляется плохо скрываемая хитрость. Подруга с интересом пододвигается ближе, положив локти на рабочий стол. И не смогла задать встречный вопрос только потому, что ее телефон зазвенел. Девушка извиняется, отвечает на вызов, повернувшись к компьютеру спиной. Она вертится на стуле, смеется, смотрит на мгновение на экран и подмигивает мне. А потом отводит смартфон от уха, чтобы сказать мне:

— Это Селест. Они с Пьетрой хотят устроить групповой видеочат.

Сделав глубокий вдох, я зачем-то откатываюсь на стуле от стола. Понимаю, что не способна сейчас вести беседу со всеми девчонками вместе. Они в любом случае начнут расспрашивать о моем настроении. Может быть, они и не заметят, что я не в духе, но Доминик обязательно обратит на это внимание. Это в ее стиле. Я мысленно бросаюсь подушками в Доми, немного злясь на нее за то, что она очень сильно любит доставать лишними вопросами, когда для них совершенно не то время.

— Я-я…, - растягивая одно слово, лихорадочно размышляю, как бы отвертеться от чата.

И вдруг голос отца, только что пришедшего домой, спасает меня. Входная дверь хлопает, и затем он зовет меня по имени своим неизменно бодрым голосом.

— Папа пришел! — не сумев скрыть счастье, указываю пальцем на дверь.

— Ну, ты слышишь? — возмущается Доминик, говоря с Селест, и надувает губы. — Она вновь решила слиться.

— Это всего лишь второй раз. — Скорчив смешную рожицу, закрываю крышку ноутбука.

Папа, положив пакеты с продуктами, радостно разводит руки в стороны, ожидая, что я подойду, чтобы обнять его. И я ужасно, просто ужасно соскучилась! Поэтому буквально прыгаю в его объятия, вдыхая запах офисной бумаги, пыльных улиц и свежего одеколона, который все ещё не выветрился. А темный коричневый пиджак и вовсе пропитался им.

Папа гладит меня по спине. Но от его ласки, заботы мне не хочется заплакать. Может быть, и хорошо, что наш разговор с Лукасом сегодня состоялся. Да, он был тяжелым, но теперь я чувствую себя легче. Не хочу предаваться печали — лучше поужинать и посмотреть какое-нибудь ТВ-шоу.

— Как провела день? — спрашивает мужчина, крепко обнимающий меня.

Я улыбаюсь. Когда есть человек в моей жизни, интересующийся моим настроением, — все отлично.

— Все отлично, — озвучиваю свои мысли.

Отстраняюсь, чтобы поцеловать отца в лоб. Он треплет меня по плечу, широко улыбнувшись. Его прическа — волосы на голове довольно редки — изрядно истрепалась. Сняв с себя пиджак, папа принимается высвобождать бумажные пакеты от еды.

— Купил твое любимое мороженое. — Он показывает мне упаковку клубнично-шоколадного десерта, который я люблю больше остальных

Мы стоим по разные стороны кухонной стойки. Я наблюдаю за ним, видя, что отныне отец уверен в себе, счастлив, хорошо себя чувствует, даже решил бегать по утрам.

Однако последний пункт пока что не был реализован.

— Спасибо. Ты всегда стараешься меня порадовать.

Он замирает над одним из пакетов, нерешительно поднимает глаза. В следующую секунду продолжает заниматься купленными продуктами.

— Что такое?

Папа мычит, прежде чем нормально ответить:

— М-м… ну, как бы тебе сказать… На самом деле, я не хочу разрушать нашу идиллию, но, — он жестикулирует левой рукой, все время касаясь ею лба и избегая зрительного контакта со мной, — наверное, я пока точно не уверен…

— Папа! — я сержусь и тороплю отца, чтобы он, наконец, сказал то, что собирается.

— Ладно… — Насыщенный вздох. — Скорее всего, мне прибавят смен, поскольку не хватает сотрудников из-за сезона фиесты, милая. — Увидев мое недовольство и разочарование, папа обходит стойку и становится рядом со мной. — Это ненадолго, дочка. Не грусти. — Рукой ведет по моему предплечью, пытаясь взбодрить. — Ева? Я гляжу на него, когда он просит.

— У тебя совсем не будет выходных?

— До ноября месяца они будут нечастыми. Очень нечастыми, — не без грусти добавляет отец.

Я возмущаюсь тот час же:

— Но, папа, о чем думает твое руководство? Фиеста заканчивается в середине сентября!

Он со мной тих, не повышает голоса, даже когда я не права и веду себя по-детски. Я понимаю, прекрасно осознаю, что рабочий график не зависит от моего отца, но зачем-то продолжаю дискуссию.

— Милая, послушай, — терпеливо начинает мужчина, — я только устроился, хорошо? Я не хочу быть настойчивым и идти наперекор указаниям начальства. Тем более, — акцентирует на этих словах важность, — они хорошие люди, Ева.

— Кончено, — бурчу я.

Папа не обращает внимания на мой настрой, касательно

Блэнкеншипов. Но последний мой отклик касался исключительно Лукаса. не его отца. О мистере Мэтью у меня сложилось великолепное впечатление. Как и о его жене.

— Но обещаю, — папа вновь заговаривает, в этот раз — оптимистично, — в следующем августе мы посетим Испанию. Договорились?

Я ахаю, понимая, что он не забыл про мое желание.

— Испания во время фиесты, папа, так колоритна!

Карнавал, танцы, фейерверки…

Папа угукает, пальцем коснувшись моего подбородка. Он вызывает у меня улыбку и сам не может от нее сдержаться.

— Ну, что! — потерев ладони в предвкушении, восклицает мужчина и бежит к плите. — Кто хочет ужинать? Лично я невероятно голоден!

* * *

В прошлом году Пьетра писала мне, Селест и Доминик в общем чате, что ее родители и родители двоюродного брата-то есть, Маркуса — подарили ей на день рождения машину.

Первую в жизни подруги и единственную в нашей маленькой женской компании. Вместительный Fоrd Mоndео принял в себя четырех девушек, надеющихся, что будущий учебный год, который начнется вот-вот, будет крутым. Так же, как и предстоящая вечеринка.

Селест прибавляет звук и поет популярную песню вместе с ее исполнителем:

Я, я, я просто хочу смотреть на тебя, когда ты будешь раздеваться, Избавься от макияжа, детка, будь естественна, Я просто хочу смотреть на тебя, когда ты будешь раздеваться, Сними с себя одежду, я хочу посмотреть, как ты будешь раздеваться.

Никакого напряжения между нами. Даже я приказала себе расслабиться, но припев вместе с остальными девочками не заканчиваю. Они все втроем подпевают Зейну: Раздевайся, раздевайся, Детка, снимай с себя всё, Раздевайся, раздевайся, Детка, снимай с себя всё.

Они танцуют, радуются. И я не чувствую себя ущемленной, но лишь гадаю, чем закончится для меня этот вечер. Я увижусь с Алистером Шериданом? Я даже не знаю, что ещё должно случиться, чтобы я грохнулась в обморок от волнения, потому что бабочки в моем животе сошли с ума. И это вовсе не преувеличение.

Почувствовав, что мое состояние не совсем спокойное, Селест, сидящая рядом со мной, гладит мою ладонь.

— Не переживай, — негромко произносит блондинка. Она выглядит превосходно в этом брючном костюме, в цветном отношении который подходит сегодняшней черно-белой вечеринке. — Он обязательно тебя заметит. Не сможет не заметить.

Пожалуйста. Ну, пожалуйста, пусть. Сама я не смогу сделать первый шаг.

Пожалуйста.

Глава 15

Ева

Когда мы, припарковав «Форд», оказываемся внутри здания из красного кирпича, специально отведенного для мероприятия, я ощущаю, что музыкальные басы буквально становятся частью меня. Нереально громкий звук. Им заведует парень за пультом на стойке, которая прикреплена к потолку металлическими цепями. И это сразу бросается в глаза. Он сам получает удовольствие от композиции, которая играет. Люди вокруг и мои подруги тоже поют «Тоuch» группы Littlе Mix.

Ди-джей, орудующий наверху и заправляющий настроением сотен представителей римской молодежи, одет в белый пиджак, белую рубашку с блестками и черные джинсы. Мне хорошо видно, что в его ушах довольно большие тоннели, но они вовсе не вызывают во мне неприязни. Напротив, я думаю, ему очень даже идет.

— Пройдем дальше! — кричит Селест, потащив меня за собой.

Я смотрю назад, чтобы проконтролировать местонахождение Доминик и Пьетры. Они идут сзади. Другие, незнакомые мне девчонки тоже плетутся позади нас. Они оглядывают нас с Селест как-то по-особенному презренно. Мне становится неуютно из-за того, что одна из них долго смотрит на мою спину. Я знала, что откровенная прозрачная ткань на том месте — это очень провокационно. И теперь я жутко смущена. Селест сжимает мою ладонь, привлекая внимание.

— Что такое? — обеспокоенно спрашивает она.

Я решаю солгать:

— Просто смотрю, чтобы Доми и Пьетра не потерялись, — кричу подруге в ухо.

Она смеется, слегка откинув голову. Машет рукой в успокаивающем жесте и поднимает большой палец вверх, что означает, что все классно.

Ди-джей удивляет качественной обработкой известных песен. Ритмичные ремиксы заставляю тело двигаться в толпе, но глазами я ищу одного-единственного человека.

Где же ты, Алистер?

Мы уже почти подошли к бару, как я встречаю парня, которого надеялась здесь не встретить. Но особо не рассчитывала на это. Я пришла сюда ради баллов и он, наверное, тоже не упустил такую возможность. Как и другие, кто оказался здесь этой ночью. Ладно, буду честной: не только ради баллов.

Музыка затихает, свет выключается. Я смотрю по сторонам, ожидая уловить хоть какой-то силуэт. Включаются дисплеи смартфонов, слышатся встревоженные голоса парней и девушек. Все спрашивают, в чем дело? Что произошло? Потом неожиданно, спустя всего лишь полминуты, лазеры и светодиодные лампы охватывают все помещение, вызывая восторг у присутствующих. Наверное, именно о такой реакции помышлял тот, кто устроил это. Вместе с вращающимися прожекторами и музыка выполняет свое прямое предназначение «Wе shоuld bе tодеthеr» певицы Piа Miа взрывается водопадом танцев на площадке, для этого обустроенной. Я невольно снова бросаю взгляд на парня, на которого смотрела, прежде чем погас свет. Лукас Блэнкеншип в белых потертых джинсах и черной футболке с множеством светлых надписей на ней пьет что-то из граненого стакана.

Рядом с ним никого нет. И он, как назло, не спускает с меня глаз. Убрав упавшую вперед прядь волос за плечо, я отворачиваюсь.

— О, Боже, ты только взгляни на это! — На мне с восторгом повисает Пьетра, указывая наверх.

Я поднимаю глаза, чтобы увидеть то, что должна была уже минуту назад. Там, возле гениального ди-джея стоит молодой парень. Я не сразу его узнаю, но когда это происходит, мое сердце не может работать в нормальном ритме. Оно то замедляет, то ускоряет ход, заставляя меня дрожать всем телом.

— Алистер Шеридан! — охает Доминик, я чувствую на себе ее восхищенный взгляд.

— Посмотри, — подхватывает Селест. — Он, словно чертов король вечеринки.

Доминик кричит, танцую под зажигательную песню:

— Он напоминает мне Марселя Жерара из «Первородных»!

Селест в шутку пихает нашу подругу.

— Прекрати, они даже не похожи… Ты со своими вампирами влезешь куда угодно!

Доми раздраженно шикает и отправляется на танцевальную площадку. Я некоторое время слежу за ней, завидуя, как легко она знакомится с понравившимся ей парнем. И самое главное, они все из нашего колледжа. Это значит, что ты не потеряешь связь после этой ночи, если вы друг другу понравитесь. Если Алистер обратит на меня внимание сегодня, то я…

Селест прерывает мои, приводящие в волнение, мысли.

— Как я выгляжу? — Она сначала смотрит на меня, а потом улыбается высокому итальянцу за ее спиной.

Он явно хочет от нее больше, чем один танец. Селест поправляет прическу, а я уверяю подругу в том, что она совершенна. Через секунду ее уже нет рядом со мной. Мы с Пьетрой подходим к барной стойке. Я специально выбираю места подальше от Лукаса, но она пытается меня переубедить, что я не права. Мне удается найти хороший предлог: оттуда, где сидим мы, отлично видно пиротехническое шоу.

Каждая из нас, наверное, думает о своем. Пьетра ищет глазами своего брата, а я надеюсь привлечь внимание Алистера, ничего не делая. Сидя в углу, создавая иллюзию интереса к вечеринке. Все вокруг в черном и белом. Я опускаю взгляд на свои белые туфли, на подол короткого черного платья, которое для меня выбрала Селест. Мне все нравится. И то, как она уложила мне волосы. Вечер только начался. Но почему-то мне кажется совершенно абсурдным, что среди такого количества девушек Алистер посмотрит на ме…

— Как ты? — знакомый голос, который я не хочу слышать, звучит прямо над ухом.

Я бы сказала Лукасу проваливать, но из-за Пьетры не могу.

— О, Лукас! — радостно восклицает она и тянет его ближе.

Таким образом, он встает практически между нами обеими.

— Хорошо, что ты к нам присоединился. Я тоже хотела подсесть к тебе, но Ева сказала, что демонстрация фейерверков отсюда будет казаться ярче.

Блэнкеншип невесело поднимает уголки пухлым, четко очерченных губ.

— Да, она права…

Он впивается в меня взглядом, за что я готова убить его.

Пока Пьетра заказывает нам напитки, Лукас пользуется случаем и придвигается теснее, чтобы была возможность поговорить, чего я пыталась избегать. Свалился на мою голову!

— Чего тебе? — грозно бросаю я, когда он касается пальцами моего локтя.

Я резко отвожу руку в сторону, давая понять, что такой жест недопустим с его стороны. Лукас поднимает ладони вверх в извиняющейся манере.

— Прости, прости… Я лишь хотел сказать, что не смог забыть наш вчерашний разговор. Я не спал ночью…

Бесцеремонно берусь перебить парня:

— Какая жалость! Ты сейчас, что, просишь оплатить тебе снотворное?

Я думала, он начнет огрызаться в ответ, но Лукас лишь посмеивается в кулак и обращается ко мне теперь с улыбкой, которую старается скрыть, но у него очень-очень плохо выходит.

— Нет, — вновь прыскает со смеху. — Просто…  Просто такое ощущение, что наша «незатейливая», — я изображаю пальцами в воздухе кавычки, — беседа нанесла тебе моральный вред.

Он теперь открыто смеется, заливается хохотом, запрокинув голову назад. Обнажив ровные, красивые зубы, Лукас даже не глядит по сторонам. С ним постоянно здороваются люди, хлопая по спине, касаясь плеч, как будто он какой-то авторитет в большой компании. Однако парень даже бровью не ведет. Сконцентрирован полностью на мне. Это не то что бы смущает, я ведь понимаю: Блэнкенщипу нужно отмыть свою испачканную совесть. Увы, ни один порошок — даже самый хороший — с этим не справится.

Управляющий по музыкальной части ставит на полное звучание песню из нового альбома группы Тhе Script, который я прослушала накануне. Не посчитав нужным что-либо говорить Лукасу, я предупреждаю Пьетру, что отойду. Она согласительно кивает, и я протискиваюсь через потные разгоряченные тела участников вечеринки, чтобы найти черный ход. Хочу выйти на улицу, но парадный выход, как и обычно, атаковало слишком много людей, чтобы можно было расслабиться и подумать. Расслабиться… Черт, я еще даже ничего не выпила. Один парень из медленно танцующих ребят предлагает мне выпивку, но я не рискую ее брать, поэтому вежливо отказываюсь. И пусть он не настаивает, не думаю, что совершила ошибку, когда решила не пить. Не хочу быть усыпленной и отвезенной на помойку после группового изнасилования.

Меня передергивает только от этой ужасающей мысли…

Вокал Дэнни О'Донохью так же радует слух, когда я останавливаюсь у какой-то железной двери, которая, по-видимому, ведет во двор здания. По-моему, я не ошибаюсь, ведь две двери справа — это женский и мужской туалеты. Я дергаю ее на себя, и она сразу поддается. Но это не улица, а какая-то запасная комната на первом этаже. Два кожаных дивана — один расположен посередине, другой — у правой стены.

Прибитые слева полки, на которых куча книг и музыкальных дисков. Я восхищена растениями у дальней стены, таких никогда не видела. С яркими бутонами цветов, замысловатыми формами листьев. И настолько увлекаюсь разглядыванием этой каморки без единого окна, что на какое-то время даже забываю, что мне нужно не сюда. А самое главное, я даже не замечаю, что на кресле за диваном сидит сероглазый парень, так внимательно изучающий меня — с головы до ног.

Быть того не может! Это же Алистер Шеридан!

* * *

Лукас

Я ничего не рассказывал ни Маркусу, ни Дейлу об откровении Евы. Не знаю, можно ли так называть, но именно этого мне и хочется. Не озлобленного выброса воспоминаний, а… не знаю… имею ли я право просить ее — даже в мыслях — простить меня? Меня и моих друзей. Она считает нас дерьмом.

Я с ней полностью согласен. Я просто сам запутался. И от собственного запрета раскрывать рот, чтобы поведать о нашем с ней разговоре, сгораю. Внутри у меня настоящий пожар. Мне хочется его потушить, но средств, которые на это способны, нет.

— Куда она ушла? — как бы невзначай интересуюсь у сестры

Маркуса, глядя в толпу танцующих студентов.

Пьетра поправляет черный узорчатый топ и тоже оглядывает людей вокруг. Потом она смотрит мне в глаза и пожимает плечами.

— Захотела подышать воздухом.

— Почему ты не рядом с подругой? А если что-то случится? — сержусь, выхожу из себя, но сжимаю кулаки, приводя мысли в порядок.

Черт возьми, Лукас!

— Ты о чем? — воспринимая мои слова, как что-то забавное, коротко качает головой кузина моего лучшего друга.

Я отмахиваюсь, чтобы она не воспринимала серьезно мою обеспокоенность.

— Брось. Не бери в голову.

Наблюдаю за пиротехническим шоу, которое так «нравится» Еве. Нет, это нереально. Все так уныло. Лишь музыка спасает положение, несколько целующихся пар.

Несколько влюбленных, зажимающихся на площадке. И один парень, который снимает трусики со своей телки прямо на диванчиках, место которых в самом конце зала. Пьетра тоже это видит. Она зажимает рот рукой, поворачивает голову ко мне. Смущенно смеясь, она встречается с моей улыбкой, значащей, что я слишком часто натыкаюсь на такое. Через несколько песен Селест и Доминик возвращаются, они становятся рядом с подругой, и я уже спешу отойти, чтобы не мешать им, как вдруг слышу вопрос Селест:

— А где Ева? Она все ещё не вышла из той комнаты?

Я весь превращаюсь вслух. Мои ноги, будто прирастают к полу.

— Ты о чем? — обратно развернувшись, обращаюсь к блондинке.

Она указывает на железную бардовую дверь рядом с уборными.

— Ева зашла туда. Пока танцевала, увидела. Не знаю, что там, но похоже было на какой-то кабинет…

Она не договаривает, точнее, я не могу терять время на то, чтобы слушать ее дальше. Быстро пробиваясь через толпу, иду к заветной двери и тогда же достаю из кармана джинсов телефон, набираю номер Дейла. Первый гудок, второй, третий… автоответчик. Мать твою! Зато Маркус отвечает с первого раза.

— Где ты? — говорю резко, не теряя секунд на лишние слова. — Быстро подходи к конуре, которую арендовал на сегодня Алистер.

Маркус свистит.

— Наш ловелас собирается снова кого-то домогаться?..

— ЭТО ЕВА! — ору в динамик.

Отчасти взбешенный из-за того, что здесь так много людей.

Их не обойти, через них не протиснуться. Маркус молчит с мгновение, но потом я отчетливо слышу его почти звериный рев:

— КАКОГО ХРЕНА? О чем ты говоришь?

— Она сама к нему пришла. — Я зло толкаю какого-то обдолбанного придурка, который чуть ли не навалился на меня, словно на свою мамочку. — Она, похоже, не знала, куда идет. Но не удивлюсь, если Алистер уже запер дверь.

Друг тяжело дышит в трубку. Я тоже не могу найти себе места. Каждая клеточка моего тела пылает в огне. Все внутри взрывается. Алистер не раз домогался девчонок. Ему нравится спаивать их и делать с ними, что пожелает. Самое паршивое заключается в том, что насилия никакого нет. Все по обоюдному желанию. Вроде бы… Получается так. Эта информация тщательно скрывалась его «псами» и только недавно один из людей Шеридана заговорил. Только потому, что был предан им. Теперь он играет в нашей команде, периодически получая угрозы от ублюдка Алистера. Зато я слишком много знаю о проклятом ирландце, чтобы сидеть, сложа руки, пока он собирается лапать девушку, которая мне нравится. Даже не представляю, что сейчас творится в ее душе…

— Она не должна переживать это опять…, - не подумав, выдыхаю я громко в трубку.

Маркус сыплет вопросами. Я поставил его в неравное положение — ему ничего неизвестно. Дейлу тоже. Может, будет правильным открыться им?..

* * *

Ева

Зрачки мужчины, по которому я схожу с ума, расширены. И это немного напрягает. Но я наивно отгоняю прочь дурные мысли. Он здесь, вместе со мной. В одной комнате. С интересом смотрит на меня, пока я нервно сжимаю в руках клатч.

— Хей, — свободно говорит Алистер, вставая.

Я сглатываю от предвкушения чего-то невероятного.

Высокий и превосходный. Взгляд его серых глаз в приглушенном свете комнаты заставляет бабочек в моем животе оживиться.

— Хей, — отвечаю ему.

— Ух, ты говоришь по-английски? — с любопытством спрашивает шатен.

Я дарю ему счастливую широкую улыбку.

— Да, учусь на переводчика.

— У тебя даже акцента нет, — одобряюще отмечает он.

Я, наверное, вся свечусь от радости, как бы ни пыталась не показывать этого и быть более сдержанной. Не выходит.

Не получается.

— Спасибо.

Алистер подходит ближе, сует руки в карманы черных брюк.

— А вот с итальянским у меня беда…

Я пожимаю плечами.

— Ничего страшного. Ты, наверное, здесь не так давно?

Он не отвечает на мой вопрос. Отодвигает край ворота белоснежной рубашки, надвигается на меня. Я невольно отступаю назад.

— Не хочешь выпить? — как будто, просто интересуется Шеридан.

Я облегченно выдыхаю, когда парень обходит меня. Черт, у меня уже паранойя. Показалось, что он имеет нехорошие намерения… Это все страх. И он пройдет.

— Да, конечно, — соглашаюсь, вспоминая, что не брала с вечера ничего в рот.

Он говорит:

— Отлично.

А потом запирает дверь на щеколду.

Глава 16

Ева

Не знаю, зачем Алистеру поступать так. Оборачивается он ко мне без хитрой, ничего не замышляющей улыбки. В его дымчато-серых глазах нет зла и желания сотворить со мной что-то плохое. И нет, я не наивна по отношению к Шеридану.

Мне действительно страшно. Я стараюсь не выдавать дрожь в теле, но когда он приближается ко мне, сделать это очень сложно. Его запах… Так нравится его запах… Что-то вроде мяты с ментолом. От Алистера пахнет невероятной свежестью.

И когда он склоняется надо мной, я решаюсь вскинуть голову, чтобы смотреть на него снизу вверх. Гладкие скулы и подбородок с сочетанием аромата рома и экзотических пряностей дают понять, что лосьон после бритья у Шеридана самый лучший. Это просто восхитительно: как в одном человеке могут гармонировать между собой все качества, от которых я в восторге?.. Не говоря уже о внешности Алистера.

Здесь лучше молчать. Эти широкие плечи свели с ума не одну девушку, я уверена. Классическая одежда ему безумно идет. Он выглядит старше своих лет. Словно не один из тех, кто посетил вечеринку, но тот, кто ее организовал.

И все же, оставаясь трезвой и пытаясь не потерять последние мозги, я отхожу всего на полшага назад, чтобы обзавестись хоть сантиметром пространства, где я смогла бы вдохнуть воздух спокойно и ровно. Ко всему прочему, я не должна забывать о задвинутой щеколде.

— Для чего ты закрыл дверь? — закинув пряди волос за уши, я откашливаюсь, чтобы звучать основательно.

Алистер пожимает плечами, как мальчишка.

— Просто. Что в этом такого?

— Нет необходимости запираться. — Думаешь? — вздернув бровью, Шеридан приглаживает густые каштановые волосы на голове. — Если сейчас в комнату вломится куча пьяных придурков, как думаешь, тебе это понравится?

Но ответить на этот его каверзный вопрос я не успеваю, потому что вместе с басами только что взорвавшейся в зале песни мы слышим сильные стуки в дверь и голоса. Слов не разобрать. Единственное, что понятно — голоса однозначно мужские. Дикий рев, угрожающая интонация. Это все. Но

Алистер напрягается. Зачем-то потирает нижнюю губу, смотрит мне за спину, о чем-то беспорядочно размышляя.

Серые глаза бегают. Мне становится не по себе. А когда я намереваюсь пройти в сторону выхода, Шеридан грубо хватает меня за руку.

— Нет! — отрезает он, поймав мой взгляд.

Внезапно музыка становится тише. Настолько, чтобы я могла расслышать каждое слово. Теперь ясно, кто ломится в «логово»: это Лукас и Марк. Я бы послала их, даже не открывая двери, но их громко проговариваемые фразы насторожили:

«Ева, он пользуется девушками! Открой дверь!

«Он посмел тронуть тебя? Посмел?!»

«Не пей ничего из предложенного хреновым Алистером!»

Через несколько секунд до меня доходит, что ребята, скорее всего, специально попросили ди-джея уменьшить звук ради того, чтобы предупредить о парне рядом со мной. Льется ещё много гадости про него, которая пугает меня, но в которую верится с трудом. Хочется лишь одного: отличать правду от лжи в одно мгновение. Это было бы лучшим даром!

Вдруг Алистер переплетает пальцы наших ладоней и ведет меня в противоположную от двери сторону. Как раз, в эту секунду громкость треков восстанавливается, а вопли толпы теперь ещё более оглушительные.

— Что происходит? — спрашиваю, часто дыша, пока Алистер раскидывает мебель в комнате, словно расчищая себе дорогу. - Куда мы…?

Я затыкаюсь, увидев прямо за растениями с большими листьями дверь из темного дерева. Алистер двигает ещё один массивный керамический горшок с цветком и радостно указывает мне рукою на запасной выход. Он отворяет его, предлагая мне выйти. Хотя правильнее будет сказать иначе:

Шеридан тянет меня за собой, отодвигая колючие и толстые ветки дерева, видимо, выполняющее роль маскировки заднего доступа в «лачугу». Парень не теряет времени на ключи и замки. Мы вышли к парковке. Заразительные отзвуки из здания, оставшегося позади, будто зовут меня вернуться назад.

И тогда я вырываю ладонь, только сейчас отмечая, как от волнения она сильно вспотела.

— Ты чего? — всерьез удивляется Алистер. — Моя машина уже близко. Пойдем скорее.

— Я все-таки хочу прояснить кое-что…

Шеридан торопится меня перебить и вновь с явно обманной лаской подталкивает вперед, держа руку на талии. По нему хорошо заметно, что он сдерживается от того, чтобы ненароком не накричать на меня. Все это приходит ко мне не сразу: кусками, моментами — и лишь потому, что я не хочу признавать очевидного — разочарования. Мне так не хочется разочаровываться в Алистере. И другая сторона, менее умная, пытается заглушить в моей голове тревожный звоночек.

— Давай ты будешь задавать вопросы по дороге, малышка?

Он назвал меня «малышкой»? Господи! Я не знаю, как должна бросить его и сбежать, если больше года мечтала услышать от этого парня что-то подобное. Я мечтала! Алистер стал частью моих грез, и друзья настолько хорошо знают об этом, что буквально настояли на моем присутствии на вечеринке. Они понимают, как важны для меня его прикосновения, его просто обращение ко мне…

«Малышка»…Но есть ещё кое-что.

— Неужели ты сядешь за руль в таком состоянии?

Алистер поворачивает ко мне лицо, но лишь на миг. Мы не останавливаемся ни на одну долбанную секунду. Некоторые его слова ловит ветер, так что мне не удается услышать, о чем он мне говорит.

— Ты о чем? — Шеридан делает вид, что ничего не случилось, и это меня реально смущает. Делает вид, что все в порядке. Хотя даже далекий от наркотиков человек, вроде меня, понял бы, что Алистер обдолбан. Не знаю, может, он курил или нюхал… Суть в том, что он не в порядке. — Что не так в моем состоянии?

Парень откровенно смеется. Мы сворачиваем направо, оказываясь в бесконечных рядах дорогих и дешевых автомобилей. Старых и новых машин. Он продолжает меня вести, несмотря на то, что я изо всех пытаюсь снова вырвать ладонь. Но на этот раз настроена обстоятельно.

— Подожди-подожди, — шепчу я, ощутив легкую боль в кисти, и торможу наше непрерывное движение. — Алистер, ты мне нравишься, — выдыхаю я, глядя ему в прекрасные сумрачные глаза. — Правда, очень сильно. Но так не получится…

К счастью, мы, наконец, остановились. А Шеридан отпустил мою руку. Он разводит своими широко, непрерывно глядя на меня.

— Как так? Да блин, что тебя не устраивает? Ты поверила тем тварям?

Хорошо, что, в конце концов, мы разговариваем об инциденте в клубе. Слова Лукаса и Маркуса за закрытой дверью повлияли на меня, и я не скрываю этого. Отчасти я боюсь Алистера, но не могу полностью доверять тому, что сказал Лукас со своим дружком.

— Они меня просто ненавидят, ясно?! — орет Алистер, отодвигаясь на чуть-чуть. Потом сплевывает на асфальт. — Эту вечеринку наполовину финансирую я, а наполовину — Лукас. Он и его друзья бесятся из-за этого. Я здесь уже два года, и только этим летом получил разрешение от университета разделить участь Блэнкеншипа. Да, я написал заявление в деканат о том, что Лукас слишком много на себя берет, полностью занимаясь организацией черно-белых вечеринок перед началом каждого учебного года. Ясное дело, — Алистер тяжело вздыхает, смотрит в небо и упирает кулаки в бока, — что Лукас со своей сворой в универе с самого начала, с первого курса. Но если и у меня имеются деньги, я тоже могу внести свои правила, привезти своего ди-джея, а не того скучного недоумка, как в прошлом году! Я тоже могу и хочу участвовать в этом. Блэнкеншип не самый богатый тип, чтобы ты знала…, - это Шеридан говорит, указывая одной рукой на себя. Он разозлен. — Ему казалось, все будут плясать под его дудку, но потом я решил, что хочу быть со-основателем черно-белых вечеринок. Это вывело его из себя! — Теперь парень вытянул руку в сторону здания из красного кирпича. — Это потому вон там он наговорил тебе обо мне гадостей! Вместе с этим дерьмовым Маркусом…, — Алистер с презрением произносит имя кузена Пьетры.

И я согласна с ним. Я поджимаю губы, глубоко вздыхаю и намереваюсь подойти ближе, но Шеридан вдруг останавливает меня. Он выставляет вперед ладонь, не позволяя сделать еще один шаг.

— Погоди, ты хотела прояснений? Ты теперь понимаешь?

— Конечно…

— Нет, я серьезно! Эти уроды бесятся, что я привел сюда рабочих и изменил несколько помещение, приказал отстроить собственную комнату.

Мы убегали сегодня из его личного «кабинета» на вечеринке.

Черт. Это круто.

— Все нормально. Нормально…, — я все-таки имею возможность подойти ближе, положить невинно ладонь на плечо Алистера и взглянуть в глаза цвета металла. — Я с тобой согласна насчет них. Мы нехорошо общаемся. Просто сначала мне показалось, что они хотят защитить меня, а теперь я понимаю, что им просто не хочется, чтобы я проводила время с тобой. Из злости.

Алистер пожимает плечами и кивает, выражение его лица дает понять, что я подтвердила очевидные факты, которые раньше просто не хотела замечать. Но это замечательно, что он мне открылся, и теперь я знаю правду об его отношениях с

Лукасом. Откровенно говоря, я даже рада, что у меня появился сторонник против Блэнкеншипа.

— Да. Да! — громче повторяет Алистер. — Потому что ты подруга двоюродной сестры этого мерзавца Φерраро! Я забыл, как ее зовут…

— Пьетра, — подсказываю я.

Он облизывает губы, так же продолжая держать ладони в области бедер. Всматривается в ночь, медленно кивает.

— Да, именно. Пьетра.

После внезапно Алистер ловит меня за руку и притягивает к себе близко.

— Боже, — шепчет он мне в губы, прежде чем накрыть их своими, — ты такая красивая…

Этот поцелуй неожиданный. Сначала вызывает у меня шок, а потом — дрожь в коленях и волнение где-то внутри. Порхание в животе принимает обороты. Я отдаюсь своим чувствам, позволяя чувственным губам Алистера создавать настоящую бурю эмоций в моей душе. Позволяя раздвигать свои губы и ласкать верхнюю языком. Он все делает медленно. Я плотно закрываю глаза и льну к нему, желая, чтобы он обнял меня сильнее, прижал к себе теснее.

Я поначалу не понимаю, что происходит, но мы оба вздрагиваем от криков вдали, которые становятся все громче, а потом и вовсе звучат рядом с нами. Шеридан не отпускает меня из кольца своих рук, положив обе ладони мне на спину. Я и не собираюсь отодвигаться от него, когда целая банда, разгоряченных музыкой и спиртными напитками, парней надвигается в нашу сторону. Во главе с Лукасом, Маркусом и

Дейлом.

Ну, черт возьми, конечно!..

— Ева, подойди сюда! — За такой приказной тон Лукаса хочется убить.

Что себе придумал этот Блэнкеншип? Что он мой начальник?

Босс? Хозяин?

— Отпусти ее! — обращается он в следующем предложении к

Алистеру, но тот и не думает следовать его указаниям.

Шеридан усмехается мне в волосы.

— Лукас-Лукас… То, что мой отец работает на твоего папочку не дает тебе права считать, что главарь во всем Риме — ты!

Он выплевывает это, встречаясь с воистину разгневанным взглядом Блэнкеншипа. Его дружки далеко не ушли от «главаря». Маркус вскидывает два пальца вверх, будто подзывает к себе официантку.

— Сеньорита Мадэри, — начинает Марк, и его голос пропитан сарказмом, — могу я вас попросить подойти?

Алистер выходит вперед, пряча меня у себя за крепкой спиной.

— Слушай, ты, псина! — практически зарычав, говорит, он, видимо, брату Пьетры. — Закрой свою пасть и проваливай отсюда! В прошлый раз мне нужно было бить тебя усерднее.

Я вижу, как Маркус, будто «срывается с цепи». Он бросается вперед, сцепив зубы. Его лицо приобретает бардовый цвет, ладони сжимаются в кулаки, ровное дыхание превращается в частое и неконтролируемое. И только Дейл вместе с другими парнями сдерживают его. Однако даже их сил недостаточно, чтобы угомонить Маркуса. Они просят его успокоиться, но все бесполезно. Свирепым взглядом Марк оглядывает Алистера, словно сейчас растерзает того.

Несколько здоровых крепких мужчин не могут полностью сдержать Ферраро. Он все равно рвется и мечется в руках приятелей.

— Это ты перед Евой хочешь заделаться крутым, урод?

Синяков на твоем паршивом лице уже, к сожалению, не осталось, а то ей было бы понятно — кто, кого бил!

Алистер оставляет меня и в ярости бросается вперед. Я никак не успеваю его задержать. Маркус все-таки вырывается из хватки своих друзей и, встречаясь с Шериданом, замахивается сжатым кулаком, однако первым получает в живот от Алистера, отчего сгибается пополам, но ненадолго. Я вижу, как Марк с трудом дышит, сжав зубы, а когда Лукас, Дейл и остальные желают вступиться за него, он останавливает их одним слышным рыком. Движение сзади него прекращается.

Один на один.

Маркус и Алистер.

Марк сплевывает слюну, ему удается выпрямиться, после чего он заряжает кулаком в челюсть Шеридану. И приятели Φерраро не заставляют себя ждать: одобрительный возглас группы поддержки пропустить мимо ушей невозможно.

Алистер Шеридан падает на асфальт. Только спустя несколько секунд, кажущиеся вечностью, он отталкивается ладонями от земли и поднимается. Медленно, улыбаясь, точно дурак. Но поднимается. Он вытирает кровь с подбородка, смотря на меня, а потом быстро поворачивается к «стае» Блэнкеншипа.

— Эй, Маркус, это все потому, что ты тоже на нее запал?

И пока Алистер не машет ладонью в моем направлении, я даже не понимала, кого он имеет в виду. Я обнимаю себя руками-то ли от холода, то ли от смятения.

— Закрой свой бл**ский рот! — вмешивается Лукас.

Возможно, он сейчас хочет добавить Алистеру, но Дейл сдерживает друга. И я только сейчас замечаю, в ухе блондина маленькую серебряную серьгу.

— А то что? — смело и, в какой-то мере, глупо отзывается парень, больше десяти минут назад меня поцеловавший. — Да что вы, бл**ь, мне сделаете?! — смеясь, кричит он. Я же говорю правду, Маркус? Твой лучший друг в курсе, что ты хочешь трахнуть Еву? — И потом он вновь обращает свое окровавленное лицо ко мне. — К слову, — равнодушно начинает Алистер, — если вдруг тебе не было известно, Лукас мечтает тебя отыметь. Ааа…, - он с ернической интонацией продолжает: — Маркус тоже.

Шеридан, завидев слезы в моих глазах, не предпринимает ничего. Только это: собирается уйти прочь. Однако Лукас меняет ход событий ударом в ребра Алистера, от чего тот оказывается на земле. Снова.

Глава 17

Ева

Алистера увезли в больницу его друзья. Он так и не поднялся. Но один из людей Шеридана признал, что это не из-за удара, а из-за наркотиков в его крови. Зря я осталась. Из упрямства. Не желая никуда идти ни с Лукасом, ни с одним из членов его дурной компании. Лучше бы я пошла за ними.

Просто не хотела утверждаться в своих догадках: он принял наркоту. Алистер принял наркоту. Я не понимаю… он ведь спортсмен, участвует в ежегодных забегах, невероятно умный, талантливый студент. В смысле… почему?

Я, учитывая все остальное сегодняшнее г*вно, не хотела слышать, как Шеридан говорит обо мне с нескрываемым пренебрежением. Я не хотела слышать, какие последние слова он произнес, прежде чем Лукас заставил его отключиться. Мне не нужно было знать, что Маркус тоже ко мне неравнодушен!

Правда это или ложь, черт подери, все равно ужасно неприятно! И когда у Дейла все же получается уговорить меня вернуться на вечеринку, хотя бы на время, чтобы потом уехать оттуда с подругами, он просит приятелей идти вперед, как будто зная, что я не хочу ни видеть их, ни общаться с ними.

И вот Дейл собирается что-то сказать, но я затыкаю ему рот неожиданным для него вопросом:

— Скажи, пожалуйста, я ведь тебе не нравлюсь? В смысле, — почему-то слова вылетают из моей головы, а сама я себя чувствую ужасно тупо, — ты же не… не как… Господи, я очень надеюсь!

Блондин смеется, дергая сережку в своем ухе.

— Нет, если честно, я очень сильно влюблен, поэтому для меня любая другая девушка автоматически не привлекательна в качестве подружки или любовницы. Его ответ такой четкий, прямолинейный. Он ни на миг не сбился, невзирая на то, что выглядит самым милым из проклятой троицы. То есть, самым безобидным. Хотя я прекрасно помню, какие обиды Дейл может нанести, и какие шрамы на душе оставить. Я знаю, что Лукас не рассказал ничего ему. И Маркусу тоже. Просто, если бы Блэнкеншип это сделал, их отношение ко мне было бы иным. Они просто не в курсе. Может, все должно остаться так? Или мне лучше сказать Марку, чтобы он держался от меня подальше, поскольку я ненавижу его? И не просто так.

Дейл открывает передо мной двустворчатые пластиковые двери. Последняя выпущенная песня Джастина Бибера, которая стала популярной в два счета, звучит в каждом углу двухэтажного здания. Людей, будто прибавилось. Они танцуют везде, даже у своих столиков или у бара. Поют вместе с Джастином:

«Детка, тебе интересно, почему я тебе звонил? (звонил), Словно без всяких задних мыслей (мыслей), Нет, мы не хорошо расстались (не хорошо, не хорошо), Но ты знаешь, что у нас было что-то хорошо (хорошо)»

— Хочешь что-нибудь выпить? — дружелюбно интересуется

Дейл, говоря мне прямо в ухо, чтобы было слышно.

Я киваю с усталостью. А когда он спрашивает, что именно, я прошу его сделать выбор на свой вкус. Просто не могу поверить, что все так. Пять лет назад этот парень причинил мне очень большую боль, а сейчас я разрешаю ему купить себе выпивку. Сейчас я восхищаюсь тем, как он отзывается о своей любви, как в его голосе выражается неприкрытая гордость. За то, что он любит.

«Прости тех, кто тебя обидел и люби тех, кто тебе дорог.

Больше правил нет». Слова Бьянки постоянно крутятся в моих мыслях, я очень много думаю об этом. Она — большой авторитет для меня. Мне хочется послушать ее, сделать, как она посоветовала, но что-то останавливает. Пятнадцатилетняя девочка, живущая в моей душе, каждую ночь плачет. Чаще всего, я затыкаю ее плач книгами, разговорами по скайпу, ужином с папой, крепким сном после двух таблеток снотворного. Но, наверное, пора объяснить ей, что все прошло. Что вечно так продолжаться не может. Это съедает изнутри. Это делает хуже только мне. Мне одной. И той пятнадцатилетней девочке пришло время отправиться домой — в прошлое, где ей и место.

Дейл возвращается с напитком оранжевого цвета, внутри которого много льда и апельсиновых долек. Он подает мне бокал на длинной ножке и касается своим затылком моего, чтобы проговорить в ухо:

— Надеюсь, ты не против «Гарибальди»[1]?

Я слабо улыбаюсь ему.

— Нет, — мотаю головой.

Он, подобно мне, кладет локти на деревянные перила, отделяющие танцевальную зону от части, где можно стоя расслабиться, хотя и здесь можно наткнуться на движущихся под энергичную музыку студентов.

— Отлично. Селест в уборной. Она вскоре освободится, и я посажу вас всех на такси.

— Вообще-то, мы и сами можем это сделать.

Я сказала это без укора, в шутливой форме, и Дейл, легко толкнув меня плечом, допивает свой коктейль.

— Пожалуйста, дай мне почувствовать себя джентльменом.

Я цокаю языком и закатываю глаза, за что получаю ещё один толчок в бок. Мы смеемся в унисон. В какой-то момент я ощущаю, что это реальность, а в другой — мне думается, что все неправда. Что во мне что-то переменилось. Я не могу хохотать с Дейлом. Дейлом, который… Прочь из моей головы! Я не хочу больше вспоминать это.

— В таком случае, джентльмен из тебя так себе. — Покачиваю ладонью в воздухе и опускаю уголки губ вниз, ощущая прилив сил и добрых эмоций.

Дейл в шутку бунтует.

— Почему это? — не по-настоящему грозным тоном вопрошает блондин.

Я пытаюсь быстро что-то придумать, но проваливаюсь в этом задании. Дейл, понимая, что козырей против него у меня нет, хлопает однократно в ладоши.

— Тогда, мисс, прошу мне не перечить…

— Сеньорита! — притворно сердясь, поправляю его я.

Задорный смех Дейла вынуждает меня искренне и широко улыбнуться. Я бы попросила его рассказать о девушке, в которую влюблен — уж очень мне интересно, но не хочу лезть в душу. Откуда мне знать: вдруг Дейлу совсем не хочется об этом откровенничать? Надеюсь только, у него это взаимно. Мне казалось, я люблю Алистера, но я была влюблена, а его поведение доказало, что ко мне этот мужчина не испытывает никаких чувств. Все равно я хочу чувствовать на себе его руки.

Скоро это пройдет, но сейчас, прямо сегодня и в эти минуты, мне больно.

— Это взаимно? — задаю все-таки интересующий вопрос, который случайно вырвался сам.

— Мм? — Дейл хмурит брови, все никак не переставая улыбаться. — Ты о чем?

— О той, кого ты любишь. Это взаимно?

Ответом мне являются только мелодичные строчки свежей композиции. Я не смотрю на Дейла, но уже знаю, что он переменился в лице и совершенно не рад моему необдуманному вопросу.

Хорошо. Лучше молчать, пока мои подруги не соберутся здесь.

* * *

На возмущения Доминик, что мы слишком рано уезжаем, я предлагаю ей остаться. Но Пьетра вмешивается, признаваясь, что ее уже клонит в сон. Селест остается в стороне. Похоже, ей все равно, и она готова к тому, что выбор сделают за нее. Тот парень, который ей понравился, оказался не свободен, и она сильно расстроилась из-за этого. Наверное, стоя с закрытыми глазами на ночном осеннем ветру, она дает ему освежить свои мысли. В чем нуждаюсь и я.

Каким-то образом поп-дискотека превратилась в рокфестиваль. Когда двери открываются, кавер-версия известной композиции в звучании группы Our Lаst Night заставляет сердце громко и быстро отбивать ритм. Мы все смотрим на показавшихся во дворе Лукаса и Марка. Первый вытирает кровь с разбитой губы, второй же касается пальцем поврежденного места над бровью. У обоих на лицах ссадины и синяки — на скулах и под глазами. Лукас может похвастаться ещё и нехилым синяком в области подбородка. Эти два идиота подрались. Наверное, с теми, кому дорог Алистер.

Превосходно. Все в сборе. И неужели теперь мы все поедем по домам? Я имею в виду, все начиналось достаточно оптимистично. Будет неприятно, если из-за безумных драк этим вечером, мы лишимся баллов, которые нам пообещали за посещение сегодняшней вечеринки. Эти баллы мне вовсе не помешают. Иначе меня бы здесь не было. Не пришла бы даже ради Алистера.

Пьетра, как раз, подходит ближе. Треплет меня по плечу.

— Я все знаю, крошка, — приобняв, говорит с сожалением подруга. — Маркус сказал, Алистер повел себя, как засранец…

Я резко разворачиваю к Пьетре лицо.

— Маркус сказал?

Она поднимает голову, насторожившись.

— А в чем дело?

В настоящую минуту я ощущаю себя плотиной, которую прорвало. Дейл, услышав нашу короткую беседу, обхватывает ладонью мое предплечье, но я воинственно сбрасываю его руку и, оторвавшись, от парочки рядом со мной, шагаю влево. Туда, где Лукас, Марк и пару членов их неизменной шайки общаются. Один из них протягивает Маркусу носовой платок, но тот, поблагодарив, не успевает его принять, потому что я первая дотягиваюсь до белой ткани, сделав всего один рывок вперед. Пять пар глаз с неподдельным изумлением уставились на меня в ту же секунду. Лукас сглатывает, и легко можно понять, что он немного растерян. Зато Маркус уже заводится, крепко сжимая зубы, скривив губы. Ненавидит меня? Класс!

— Какого хрена ты творишь? — шипит он, уже думая наступать, но Лукас кладет массивную ладонь ему на плечо, и Маркус окидывает ее взглядом, прежде чем вновь посмотреть на меня.

— Значит, ты сказал Пьетре, что Алистер вел себя, как засранец, но забыл упомянуть, что ты не лучше?

Марк опускает голову, качает ею едва-едва и отнюдь невесело усмехается.

— Слушай, — все так же, не поднимая глаз, говорит он предупреждающим тоном, — будь осторожна со словами сейчас, потому что я на взводе…

Меня он бесит. Меня так бесит Маркус! С его недвусмысленными намеками, с его дурацким характером, чувством собственного превосходства, которое никаким образом не является действительностью! Но ещё больше я ненавижу то, что узнала сегодня от Алистера об этом человеке.

Еще больше я ненавижу Марка за то, что нравлюсь ему. Если это в реальности так и есть.

Поэтому я бросаюсь вперед и толкаю в плечо зеленоглазого напыщенного козла. Отодвигаю Лукаса, но он, напротив, встает между мной и лучшим другом. Внезапно нас окружают и мои подруги, и Дейл. Они все что-то говорят, но я не слышу. В ушах только звенит музыка, доносящаяся из помещения справа, а глаза исследуют объект отвращения.

— Отойди, Лукас, — глубоко дыша, говорю я — вовсе не прошу.

С мальчишеской улыбкой, присущей ловеласам, Маркус соглашается:

— Да, Лукас, отойди.

Что о себе думает Марк? Этот чертов нарцисс!

— Зачем вы, вообще, приперлись к парковке?! — требую объяснений у всех, кроме, разумеется, девочек.

Парни, стоящие сзади, машут руками, принимаясь негодовать. Клянусь, как проклятый акт восстания!

— Эй-эй-эй! — Лукас смотрит на своих людей через плечо и ему хватает одной восклицательной интонации, чтобы успокоить их. — Что за мятеж? Заткнулись все. — После он в упор глядит на меня. — Ты сумасшедшая, ты знаешь это? В курсе, кто твой Алистер?

Маркус вновь вклинивается туда, куда его не звали:

— Тот еще уб…

— Марк, помолчи! — командует Блэнкеншип. — Сволочь, твой Шеридан! И друзья у него такие же. Завистливые безумцы.

Знаешь, сколько девушек споил Алистер, чтобы потом развлечься с ними? Он и с тобой так же хотел поступить!

— Я вас не просила меня от него спасать, — упрямо заявляю, хотя сама понимаю, что нуждалась в этом, если все, что сказал Лукас — правда.

Маркус выходит из себя. Он одной рукой держится за голову, а потом ею активно жестикулирует.

— Нет, ты послушай, что она говорит! — орет парень, а его сестра пытается заставить его вести себя тише.

Селест и Доминик в шоке от услышанного. На одну половину я уже смирилась, что Алистер вполне мог оказаться плохим человеком. Но я не хочу, принципиально не хочу, слушать Лукаса или Марка.

— Наверное, ты хотела, чтобы он тебя… Блэнкеншип быстро прерывает Ферраро:

— Заткнись! — Лукас заставляет Маркуса взглянуть на себя. — Просто заткнись!

В ответ тот поднимает руки в подчинении и отходит от всех нас, толкая тех, кто пытается с ним заговорить. Я вижу, как Марк достает из кармана вельветовых черных брюк пачку Winstоn. Он закуривает сигарету, прислонившись плечом к холодной кирпичной стене, стоя ко всем нам спиной.

И хорошо. Я не хочу видеть его лица. Все продолжают что-то говорить. Потом вдруг ди-джей «меняет пластинку», и модная песня практически «зовет» всех в танцзал. Доминик тянет Селест за руку и просит остальных:

— Давайте останемся еще ненадолго, пожалуйста? Ну, пожалуйста!

Селест противится. Пьетра размеренным шагом отправляется к брату, а я c радостью принимаю ее просьбу.

— С удовольствием! — живо отвечаю, но Лукас не дает мне даже посмотреть в сторону места, где развлекаются остальные.

— Если ты хочешь, можешь продолжать веселиться, — говорит он Доминик, не глядя на нее — на меня. — А Ева едет домой. Мы ждем такси.

— Нет, — отрицаю я, обещая, что буду держать себя в руках.

— Да, — грубо и настойчиво произносит Блэнкеншип. — Да, Ева.

Такси, как по волшебству, подъезжает. Лукас не дает мне отойти от него, открывает заднюю дверь автомобиля и кивком головы приказывает сесть в салон.

Пояснения к главе

[1] — слабо алкогольный коктейль, названный в честь Джузеппе Гарибальди. Был изобретен в 60-х годах прошлого века. Он состоит из 3-х частей: горького ликера Кампари и 7 частей апельсинового сока. Употребляют коктейль, как аперитив.

Глава 18

Ева

Меня это все раздражает! Его забота, о которой я не просила. Его нахождение рядом со мной. И то, что он считает себя моим героем. Пускай Лукас этого не сказал, но в голубых глазах парня мерцает огонек победителя. Меня бесит, что он считает правильным силой усаживать меня в такси, привозить домой и контролировать, ожидая, когда я войду внутрь. Лукас приближается, становясь под козырек крыльца. Я спонтанно и несознательно отодвигаюсь назад и упираюсь спиной в кирпичную стену рядом с железной входной дверью в жилое здание.

— Знаешь, ты просто ведешь себя, как маленькая невоспитанная девочка! — возмущенным голосом отнюдь негромко изрекает Блэнкеншип.

Если это все, о чем он собирался меня оповестить… Фыркнув, я разворачиваюсь и, набрав код домофона, собираюсь открыть дверь, однако у Лукаса другие планы на этот счет. Он хватает меня за локоть, дергает к себе так, что я оказываюсь с ним лицом к лицу. И близко.

Слишком близко.

Вторая его рука повисла в воздухе, но спустя несколько мгновений, во время которых мы не отводили друг от друга взгляда, она оживает. Длинные пальцы Лукаса отводят прядь моих темно-русых волос назад, прячут за ухом. И, как будто, случайно Блэнкеншип касается большим пальцем мочки моего уха. Это длится меньше секунды, но и этого хватает, чтобы он услышал нечаянный громкий вздох, что вырывается из моего горла. Васильковые глаза парня вмиг становятся темно синими. Почти черными. Словно море в шторм. Я пытаюсь вырвать руку из его хватки, но все попытки, увы, тщетны. Я не хочу, чтобы он так смотрел на меня…

— Капризная, своенравная девчонка, — на выдохе с хрипотцой произносит Лукас.

Тяжело сглотнув, он прикрывает глаза.

— Что ты делаешь со мной? — звучат его следующие слова, вызывающие у меня трепет.

Когда он в очередной раз устремляет свой небесный, ярко голубой взгляд на меня, я решаю, что теперь пришла моя очередь опустить ресницы. Но Лукас пальцем подпирает мой подбородок, вынуждая поднять его, а это означает, что приходится открыть веки. Все изменилось. Между нами.

Теперь моя ненависть к нему понемногу принимает вид огненного шара, который только разрастается в размерах. Этот шар несет в себе все: мою враждебность к Лукасу, мое… влечение к нему, желание обижать его и желание не признавать, что сегодня он спас меня. Смешно… плохой парень защитил Еву Мадэри от другого плохого парня.

— Алистер…, - начинаю я кротко, желая сказать, что я иначе его себе представляла.

Но Лукас не дает мне договорить. Он больно пригвождает меня к стене.

— Замолчи, — слышу я шепот в ответ. — Я терпеть не могу это имя. Он же целовал тебя, — с горечью заявляет Блэнкеншип.

Меньше часа назад хотела убить парня напротив, а сейчас мне даже жаль его — с таким отчаянием он это прохрипел.

Неожиданно большой палец Лукаса касается моей нижней губы, он оттягивает ее. Я сначала наблюдаю за этим действием, а потом осмеливаюсь заглянуть в глаза парня.

Дьявол. Он все это время ждал данного моего действия, чтобы подловить. Наши взгляды пересекаются, и от того в моей грудной клетке не хватает воздуха. В легких столько не помещается. Кажется, это максимум, на что способен мой организм.

— Я хочу стереть его поцелуй с твоих губ, — твердо сообщает Лукас.

Он приближает свое лицо. Остается меньше миллиметра. Я отворачиваюсь. Блэнкеншип вовсе не теряется. Подставив свою шею, я просчиталась, поскольку он начинает вести по ней языком. От основания подбородка до ключевой впадины. Туда и обратно. И так, что перехватывает дыхание. И так, что веки сами собою закрываются, а глаза закатываются.

Позже Лукас требовательно разворачивает мое лицо к себе и впивается поцелуем мне в губы. Жадным. Повелительным.

Не давая возможности хоть один раз вдохнуть. Он не оставляет времени для прелюдий, сразу переходит к активным ходам. У меня быстро вздымается грудь. Я с замиранием сердца в ответ своим языком провожу по его губам и просовываю его внутрь.

Одобрительный громкий стон Лукаса разжигает страсть.

Гортанное рычание дает мне толчок. Я подаюсь вперед, сжимаю в кулаке его волосы. Его радостная усмешка перекатывается на моих губах. Не знаю, что будет дальше, как я смогу сама себе это истолковать, как я смогу сама перед собой потом объясниться, но сейчас я счастлива от непредвиденной близости с Блэнкеншипом.

Еще несколько раз с напором поцеловав меня, Лукас малость отстраняется. Он, кажется, делает это через силу. Но его верхние веки плотно прилегают к нижним. Ресницы подрагивают над ними. Я не сдерживаю себя и едва ощутимо касаюсь их одним пальцем. Лукас перехватывает мою руку, открывает ладонь и прижимается к ней щекой и только после слегка кусает внутреннюю часть.

— Я очень сильно ревновал тебя к Алистеру, — выдыхает до чрезвычайности безысходно парень. — И ревную к Маркусу. Я хочу, чтобы ты знала. Я хочу, чтобы ты была готова к этому: я буду ревновать, Ева. Просто потому, что я — это я.

Теперь Лукас распахивает лазурные глаза, уперев в меня внимательный взгляд. Он не спрашивает, хочу ли я какого-то контакта с ним. Он оповещает меня, что уже присвоил меня себе. Мой затуманенный мозг пока не решил, что думать на этот счет…

Последние дни, в особенности этот, были насыщены событиями. Поцелуев за этот день уже достаточно. Похоже, я даже переборщила. И это совсем не похоже на меня.

Неожиданные признания, осознание, что я не нужна тому парню, на фотографию которого чуть было не молилась последний год — все это слишком. И мне необходимо это переварить. Я боюсь, что ощущения, которые я испытываю с

Лукасом сейчас, — всего лишь необходимость быть в чьих-то объятиях, скрываясь от экспансивности судьбы. Ее насмешки и пафос нет больше сил терпеть. А Лукас… он говорит то, что я хотела бы услышать от Алистера. То есть, когда-то хотела, но не теперь. После того, как Шеридан посмотрел на меня сегодня в последний раз, я точно не смогу мечтать о нем. Оно и к лучшему. Зачем плакать о парне, которому ты не нужна? А я не нужна Алистеру. Он даже не знал меня. На что я рассчитывала?

— Ты не можешь так говорить. — Кулаками я упираюсь в жесткую мускулистую грудь Лукаса.

Футболка Блэнкеншипа с различными итальянскими словами, сложенными в хаотичные предложения, -

единственное, на что я могу смотреть. И я концентрируюсь на ней, забывая о тяжести прошедшего дня, который только что грузно свалился мне на плечи.

— Что? — встревожено произносит парень. Он выдыхает, и я чувствую, как буквально сверлит в моем лбу дыру.

Мы оба вздрагиваем, поскольку на одном из нижних этажей моего дома проснулся младенец. Ребенок истошно кричит, взывая к маме. Мама… Может, если бы она была со мной, я бы не запуталась настолько сильно. Может быть, если бы она была здесь, я бы не попала в такую кошмарную ситуацию.

Я все ещё пытаюсь оттолкнуть от себя Лукаса, но он

каменный. Не сдвигается в сторону ни на шаг, не отходит назад ни на сантиметр. Ненавижу его. Ненавижу. За то, что появился в моей жизни. Снова. За то, что он и его друзья ведут себя со мной совершенно иначе, за то, что они заметно изменились, за то, что кроме той чудовищной ночи, у меня больше нет причин их ненавидеть. Я так хочу, чтобы они вновь прокололись. Было бы легче, если бы они втроем опять причинили мне боль…

И вдруг меня осеняет! Я резко вскидываю голову, сужаю глаза и задаю вопрос, который появился в моем мозгу в это самое мгновение.

— Лукас, что было бы, если бы ты встретил меня спустя пять лет совершенно не изменившуюся? Что было бы, если бы ты сразу узнал меня? Ты бы стал унижать меня, как раньше? Твои друзья искали бы со мной встреч, чтобы закончить начатое и полностью подорвать мою самооценку?

Я жду ответа. Его глаза в растерянности бегают. Кажется, он не ожидал, что я скажу что-то в этом роде.

— Погоди, — Блэнкеншип усмехается, встряхивая головой. Это кажется ему забавным? — Мне ведь пришлось объясниться перед тобой, и я был честен. Говорю же: мы были пьяны и обкурены. Мы бы, какими бы тогда уродами ни были, не дошли до таких кардинальных мер, как…

— Как той ночью, — подсказываю я, мирно улыбаясь.

И если бы только он знал, сколько стоит мне эта легкая улыбка, кажущаяся абсолютно натуральной.

— Клянусь тебе, Ева! — Лукас почти срывает голос.

Он действительно хрипит, но его это, похоже, не волнует.

— Тогда я был вынужден начать оскорблять тебя теми ужасными словами. Извини меня. Я знаю, ты стоишь больше, чем просто моих просьб об извинении…

Чувствуя прилив бешенства и сил, я, наконец, застаю парня врасплох, и мне удается отбиться от его длинных рук. Я высвобождаюсь из его удушающих объятий.

— Вот именно! — прерываю я пламенную речь Лукаса, нисколько мне не интересную. — Я достойна больше, нежели твоих постоянных, ни к чему не приводящих, откровений.

Еще раз, набрав код, я дергаю на себя ручку двери. Сейчас Лукас не делает попыток мне помешать. Я оказываюсь внутри здания, но, не закрыв дверь, выглядываю из-за нее, чтобы напоследок бросить:

— Этот поцелуй был ошибкой. Больше никогда так не делай.

* * *

Лукас

Мама кладет на мою опустевшую тарелку еще один канолло с шоколадом[1]. Даже половина стакана гранатового сока едва помещается в моем желудке, а Исабэл хочет, чтобы я, наверное, доел все, что осталось на столе. И когда я ворчу по этому поводу, отец забирает у меня корнелло, принимаясь его жадно есть. Иса смеется над ним, несильно шлепая по раскрытой ладони.

— Что такого? — с набитым ртом искренне удивляется папа. – Лукас не хочет,  значит, наслаждаться плодом твоего кулинарного искусства буду я.

Я развожу руками, откидываясь на кухонном стуле.

— Просто я наелся. Правда. Спасибо, мама, — потянувшись через стол, я ласково треплю ее щеку и шлю ей воздушный поцелуй.

Карие глаза наполняются теплом и любовью. Папа обнимает Ису за плечи, притягивая к себе, вызывая этим ее тихий смех.

Он всегда делает вид, что ревнует маму, если я или Паоло проявляют к ней внимание.

— Ты, вообще, неисправим, тебе известно? — подкалывает его Исабэл.

Я не сдерживаюсь от хмыканья и подтверждаю слова матери. Папа, переключившись на меня, поправляет галстук на своей шее и со всей, присущей ему, строгостью поднимает высоко подбородок. Сощурившись, он не по-настоящему сурово замечает:

— А твой брат, между прочим, уже давно в школе.

Я отвечаю отцу с той же интонацией:

— А тебе пора бы тоже быть на работе.

Он вздергивает бровью.

— Не дерзи, Лукас.

Иса коверкает эту его фразу и шепотом повторяет, отвернувшись от него. Теперь отец смеется и щипает Исабэл за ногу. Мама от неожиданности подскакивает на стуле. Она, конечно, не станет сильно его ругать — если и захочет, не получится. Они принимаются вместе хохотать над ситуацией, и я бы смог наблюдать за их идиллией достаточно долго, но мне действительно нужно уходить. Когда папа замечает, что я поднимаюсь, он предлагает:

— Мой водитель может отвезти тебя…

Но я не даю ему договорить и отвечаю, усмехнувшись:

— Пускай дальше занимается тем, что возит Паоло в школу, а я привык передвигаться на своей машине.

Когда я выдвигаю пафосные речи, отец всегда нюхает лихорадочно воздух, подобно собаке, потом морщит носом и машет ладонью у лица, неприятно скривившись. И сейчас он делает точно так же, что дает нам с Исабэл еще одну причину, чтобы громко засмеяться.

— Посмотри на него, — цокнув языком, папа показывает на меня рукой. — Золотой мальчик… Кстати! — вспомнив, по всей вероятности, что-то важное, мужчина щелкает пальцами. — Ты знаешь, что у вас в этом учебном году появится новый педагог?

— Что-то такое слышал, — рассеяно лепечу, проверяя содержимое своей сумки.

— Орацио Анджели. Он будет читать у вас лекцию по микроэкономике. Я киваю головой, но мыслями нахожусь однозначно не тут, не на кухне с родителями.

— Орацио — мой старый приятель. Он настолько хорош, что в двух тысячи пятом году читал лекции в Ливерпуле, его приглашали в университет имени Джона Мурса.

На мгновение я замираю, перестаю копаться в сумке и обдумываю полученную информацию.

— Мы вместе учились в одном колледже, но на разных факультетах…

— Папа, зачем ты мне об этом говоришь? — выпрямившись, с рассеянностью вопрошаю я.

Отец тоже встает, надевает на широкие плечи темно-синий пиджак.

— Затем, что именно этот человек выступал на твоей стороне перед деканом после драки, которую ты устроил. Орацио, хочу, чтобы ты запомнил, смог защитить тебя и твоих друзей от…

— От чего? — вновь перебиваю его я. — Об отчислении и слова и не было. А драку я не устраивал.

— Ну, да, — хмыкает отец. Мама, потупив глаза, не вмешивается в наш напряженный разговор. — Синяки на твоем лице и на лице Маркуса — это последствия падения с лестницы, наверное.

Я завожусь. Открываю рот, чтобы закричать, но, сжав кулаки, заставляю себя не делать этого. В итоге мне удается уговорить себя произносить слова тихо, однако я все равно зол.

— Я защищал девушку от наркомана! И вообще, деканат универа чуть ли не сходил с ума от любви к Алистеру

Шеридану, а он оказался…

Папа заканчивает за меня:

— … тем, кто курит травку, Лукас. И ваши преподаватели во главе с директором уже решают этот вопрос.

— Значит, Алистера не отчислят?

Отец допивает кофе из своей кружки с изображением любимого футболиста.

— Насколько я знаю, он может ограничиться предупреждением и общественными работами, так как ранее не был уличен в подобном…

Я мотаю головой, сокрушенно засмеявшись.

— С ума сойти! А его папаша?

Мужчина напротив сует телефон во внутренний карман пиджака и склоняет голову набок, глядя на меня предупреждающе.

— Лукас, Гералд Шеридан не будет уволен со своей должности, с которой отлично справляется, из-за ошибки своего сына. И отцы твоих друзей со мной в этом согласны.

Я, не глядя на папу, застегиваю кожаную темно-коричневую сумку и берусь за ее короткие ручки, поднимая со стула.

— Знаешь, его сын обманывал девчонок на вечеринке, говоря, что для него лично построили комнату отдыха в купленном нами здании. Пьетра сказала, Еве он заявил то же самое. Но

Алистер просто арендовал ту комнату у нас до окончания мероприятия. Он говорил девушкам, какой крутой и спаивал их, а потом домогался…

Отец выставляет ладонь, не желая меня слушать дальше, потому что мы уже много раз открывали эту тему. И все время это заканчивается одинаково.

— Это не доказано. Эти девушки сами могли… ну, ты понимаешь… быть не против…

— Его приятель, перешедший на нашу сторону, сказал…

— Его приятель, — папа повышает голос, — мог так сказать специально, чтобы оклеветать Алистера! Разве ты сам не понимаешь, что это все могло делаться назло! Просто из-за испорченных отношений, к примеру!

Я сглатываю, глядя в упор на него. После опускаю уголки губ вниз, признавая, что отца ни в чем не убедить и не переспорить. Взмахиваю ладонями, оставляя последнее слово за ним. И вскоре папа добавляет, умерив пыл:

— Ева ведь не повелась на уговоры Алистера — а значит, оказалась умнее и поняла, что ему нужно от нее, на самом деле…

Исабэл решает вмешаться, заметив, что я держусь из последних сил, чтобы не сорваться с места и уйти прямо сейчас, прервав нашу тяжелую беседу.

— Твой отец имеет в виду, Лукас, что нельзя исключать легкомысленность девушек, вступавших в близость с

Алистером. А слухам и рассказам со стороны не всегда нужно придавать большое значение.

С силой сжав скулы, я могу лишь тихо усмехнуться.

Почему-то я уверен, что информация об Алистере — не россказни со стороны. Его бывший приятель говорил очень достоверно, чтобы ему можно было не поверить. Тем более, все больше узнавая Шеридана, понимаешь, что он способен на такие подлые вещи.

— Главное, что с Евой все хорошо. В отличие от папы, я считаю, что вы правильно поступили, помешав ей провести вечер с Алистером.

Папа играет желваками. Он стоит в полуобороте, не смотря на меня более. Застегивает запонки на манжетах своей накрахмаленной рубашки. Я люблю его, но бывают такие дни, как этот, когда мне хочется накричать на него, хлопнуть дверью и скрыться с его глаз. Надолго.

Я киваю, оглядывая невидяще кухню, возвращаясь мыслями к Еве Мадэри, которую не видел с ночи вечеринки больше недели назад. Она умело прячется от меня. Я стащил телефон

Пьетры, когда пришел вместе с Маркусом к ней в гости, чтобы разузнать номер Евы. И когда та поняла, подняв трубку, что звоню я, больше не отвечала на мои звонки. И на звонки, во всей видимости, с незнакомых номеров. Я не мог подловить ее на улице возле дома, хоть сидел часами в маленьком кафе напротив. Туда окна ее квартиры не выходят, но она, словно знала, когда я ожидаю у подъезда. Тот наш поцелуй не выходит у меня из головы.

Она не выходит у меня из головы. Сначала Ева заинтересовала меня, потому что я оказался ей не интересен. Но со временем я понял, что она нравится мне по многим причинам. Не только из-за красоты. Из-за доброты, любви к работе, отношения к отцу, к моим родителям и брату, желания совершенствоваться в учебе. В ней есть то, чего мне не найти во многих девушках. Чего я даже не искал, поскольку искал только секса, развлечений на одну ночь. Почти всегда так и было. И тот факт, что когда-то я причинил Еве страдания, сводит меня с ума, но ни в коем случае не отталкивает меня от нее. Я хочу ее прощения. Оно мне необходимо.

Я просто не собираюсь отступать. Ее поведение, ее желание спрятаться от меня лишь раззадоривает.

— Кстати говоря, — отец, вновь заговорив, гремит ключами от машины, — Ева ведь придет завтра на занятие с Кианом? Мы давали ей отпуск, чтобы она успела подготовиться к учебному году и закончила незавершенные дела, но с завтрашнего дня она должна восстановить уроки.

Я пожимаю плечами, будто в безразличии.

— Не знаю. В последний раз мы виделись на вечеринке. Если увижу ее сегодня в универе, напомню. — Мое сердце бьется быстрее быстрого от представления, что я смогу наслаждаться

Евой. Хоть и издалека.

Когда мы с отцом, попрощавшись с Исабэл, уже собираемся выходить из дома, она предлагает развеяться вечером:

— Как насчет того, чтобы съездить в «Кароллу», когда вы, мальчики, освободитесь? Как раз, и с Евой поговорим, и с Бьянкой встретимся. Мы давно не общались.

Я вновь делаю вид, что мне все равно, а папа оптимистично смотрит на идею мамы. Он снова целует ее, подмигивает ей по-ребячески, а после вместе со мною спускается с крыльца.

Каждый садится в свою машину. Мы не разговариваем. Мне не хочется. Надеюсь, отцу тоже.

Хотя нет… Он вдруг приспускает окно с пассажирской стороны и обращается ко мне. Я уже думаю обратно задвинуть стекло, но его голос мягок и гармоничен.

— Послушай, я думаю, что совместное времяпровождение нашей семье пойдет только на пользу. А ты как считаешь?

Я вскидываю голову, продолжая пальцами рисовать узоры на руле. Он поинтересовался моим мнением после конфликтной ситуации дома, и я немного удивлен.

— Да, возможно, — выдыхаю я натянуто. — Но ведь мы не знаем, работает ли сегодня Ева в «Каролле». Графика ее смен мне никто не показывал.

Папа ухмыляется, возясь с музыкальной системой в своем автомобиле. Даже странно, что этим утром он решил не пользоваться услугами водителя. В машине тихо включается песня Aегоsmith. Он надевает солнцезащитные очки, из-за чего я удивленно смотрю на него. Папа показывает на систему пальцем:

— Собираюсь прокатиться с ветерком до офиса.

Мне показалось, он даже не слушал меня. Я говорил об…

— Насчет вечера… Лукас, — отец рукою опирается на соседнее сидение, чтобы быть ближе и сделать свои слова, вероятно, более весомыми, — я воспитывал тебя мужиком. Если Ева не работает в «Каролле» сегодня или вообще…, просто сделай так, чтобы она поужинала с нами.

Я открываю рот, чтобы ответить, но папа быстро затыкает меня.

— Я тоже был молод, — говорит он безмятежно. — И тоже был влюблен.

А потом, улыбаясь, устраивается в своем кресле, застегивает ремень безопасности, прибавляет громкости и, заведя машину, нажимает на газ. Меньше, чем через минуту его Тоуоtа Cаmry скрывается за горизонтом.

Папа, ты, несомненно, вдохновил меня, но в моем случае все очень, очень непросто.

Пояснения к главе

[1] — разновидность популярной итальянской выпечки.

Глава 19

Ева

Когда я поступала дистанционно в университет «Тор Вергата», мне было предложено выбрать кафедру сразу. И я даже не стала думать над этим вопросом. Мой филологический факультет включает в себя кафедру иностранных языков. С ее заведующей, Марией Коста, мы общались еженедельно, присылая друг другу электронные письма на почтовые эмейл адреса. И наше общение было абсолютно формальным, Мария помогала мне во многом, так как я была далеко и, возможно, в некотором роде отставала от других студентов. Но только в конце августа, обсуждая с нею мое будущее очное обучение, оплату, список дополнительных курсов и подобные темы, я заметила, что Мария, будто бы прониклась ко мне некой симпатией. Дело не в смайлах, вдруг появившихся в конце длинных содержательных сообщений. Дело в ее манере разговаривать со мной — она изменилась. Стала менее холодной и более вежливой. Наши беседы могли вылиться в философские размышления, и мне это нравилось. Я боялась, что сегодня, в первый день в университете, я не понравлюсь Марие. Не знаю, почему я вбила себе это в голову. И хоть папа утром уверил меня, что я несу бред и искренне, впрочем, как и всегда, пожелал удачи, я все равно не могла перестать волноваться.

Именно поэтому ноги несли меня по, уже пустым тихим, коридорам очень медленно. Каждый шаг давался тяжело. Я читала надписи на дверях аудиторий. Ровными печатными буквами на белоснежных крупных, буквально пару часов назад приклеенных к дереву, листах были написаны названия факультетов, кафедр и номера групп. Я искала свою. Что-то знакомое. И все время это было не то. Я свернула направо. Ощутила, как мои балетки скрипят, касаясь только что вымытого пола. Не знаю, что мною правит, но страх, что все провалится, слишком силен. Не могу понять, что произошло, и почему я так сильно переживаю.

Кафедра германской и кельтской филологии. Филологический и философский факультет. Второй курс.

Зачем-то останавливаюсь у этой двери, сжимая в руках большую тетрадь и ручку. Прижимая длинный ремень сумки подмышкой. В этом помещении сейчас находятся Селест и Доминик. Они вместе выбрали одну специальность. А Пьетра двумя этажами выше: вместе с кузеном и его друзьями выбрала юридический факультет. Точнее, перед ней не стояла никакая дилемма. К счастью или к сожалению. Маркус полностью относит себя, по словам подруги, к британской диаспоре. И его родители в этом поддерживают, а отец и мать Пьетры идут на поводу предков Марка. В этом и вся правда.

Они просто отправили ее «под крылышко» к брату. И так она ближе к тем, кто общается на английском, а значит, сможет его усовершенствовать. Наверное, родители Пьетры невероятно счастливы, что сумели так много чего предупредить, однако они совершенно не учли того, что моя лучшая подруга мечтала изучать историю зарубежной литературы, а не финансовое право. У нее с Маркусом один факультет — только курсы разные. Но он с ней на одном этаже — и если что произойдет, всегда рядом. Вообще-то, исходя из слов Пьетры, как брат, он идеален.

Сейчас ее английский, и впрямь, стал лучше: на юридическом факультете создалась небольшая английская община. Многие выбрали этот университет не потому, что он один из лучших в Риме и второй по дате основания, а потому, что в самом крутом универе Рима — «Ла Сапиенца» — их не приняли. По разным причинам: для кого-то не нашлось места, кто-то не прошел по баллам и уровню знаний итальянского языка. По слухам, знаменитый Лукас Блэнкеншип вместе со своей вечной компанией когда-то учился в стенах университета «Ла Сапиенца», но ребята были исключены оттуда за серьезную драку, после чего их отцам пришлось немало договариваться, чтобы не иметь проблем с законом.

Лукас, Маркус и Дейл — как что-то целое и не разъединимое — были приняты в «Тор Вергата». Пьетра рассказывала, что поначалу никто не надеялся, что они продержатся здесь, но, как ни странно, все было достаточно гладко до недавнего шумного конфликта с Алистером Шериданом и его бандой.

— Сеньорита? — Из мыслей меня внезапно выдергивает взрослый женский голос.

Я моментально разворачиваюсь в направлении, откуда он послышался. На меня смотрит женщина лет пятидесяти.

Вероятно, она — одна из преподавательского состава. Очки в узкой оправе, кажется мне, делают ее моложе и добавляют строгому лицу мягкости. Держа несколько тонких книг в одной руке, она слегка грозной походкой надвигается на меня. Я же стою, словно пригвождённая к этому месту.

— Нужна ли вам помощь в поисках нужного кабинета? –

Поправив свою короткую стрижку со свежим, чего нельзя не заметить, мелированием, она не дожидается ответа и протягивает ладонь вперед. — Какой курс? Первый? Будьте добры, ваш студенческий билет.

Я мгновенно теряюсь, не зная, что ответить на это, хотя должна бы уже что-то сказать. Но получается только негромко лепетать, еле шевеля губами. Находясь в абсолютно некомфортной ситуации, я впадаю в панику, и столько раз уже ругала себя за это — все равно ничего не меняется.

— Прошу прощения, — начинаю нервно и едва слышно, — но я ещё не забирала свой студенческий из секретариата.

Эмоциональная итальянская, — без всяких сомнений, — преподавательница, взмахивает руками, громко опуская их по швам. Одна книга в мягкой обложке чуть не упала на пол, но собеседница, обладающая быстрой реакцией, зажала ее между своей широкой ладонью и упитанным, массивным бедром.

— Так чего вы ждете, сеньорита? — укоризненно вопрошает она.

Не входя со мной более в дискуссию, женщина в темно-зеленом брючном костюме разворачивается на месте и стремительно покидает данное крыло университета. Я слышу, как она продолжает ворчать, свернув за угол:

— Первый курс!.. Первый курс…

Еще какое-то время я смотрю ей вслед, пока сама не заставляю прийти в себя и начать, наконец, искать нужную аудиторию. Я нахожу ее в правом крыле — это самая последняя дверь, расположенная возле большого французского окна в коридоре. Как только вхожу внутрь, меня встречают несколько сотен пар глаз. Без всяких преувеличений! Мария Коста, стоящая у огромной доски во всю стену, прекратила говорить, тоже обратив свой взгляд на меня. А вместе с нею это сделала незнакомая мне женщина, что расположилась за столом педагога. Она отвернула свое лицо от многочисленных студентов и полностью сконцентрировалась на мне одной.

Большей неудачницей я себя давно не чувствовала.

Понятно, почему я так хотела учиться на одном факультете с лучшими подругами. И почему я так переживала, что буду совсем одна среди целой толпы незнакомцев. Словно, впрямь, только что поступившая. Хотя это ведь можно так назвать, если взять в счет тот факт, что весь первый курс я ни разу не переступала порог универа.

Не выдавая наших хороших теплых отношений — невольно или целенаправленно, я так и не поняла — Мария указывает на просторные ряды сплошных парт, которые полностью забиты.

Но несколько мест я все же высматриваю.

— Прошу вас, сеньорита Мадэри, — чинно обращается Мария ко мне, убирая назад длинные черные волосы. — Присаживайтесь. Я благодарю ее и киваю. Быстро по ступенькам поднимаюсь вверх и выбираю себе место в конце у окна, между миловидной веснушчатой девушкой и парнем с синими волосами. Он смотрит на меня, когда я сажусь рядом с ним, и я, при взгляде на него, запоминаю каждый пирсинг на его идеальном овальном лице. Линзы выдают слишком яркие глаза. Точнее, их цвет — что-то вроде серебристого. Черная помада на красивых губах и выбритые виски, как ни странно, придают ему некого обаяния. Не думаю, что смогла бы увлечься таким парнем, но он всерьез симпатичный.

Пока Мария вместе с коллегой просвещают собравшихся о серьезности обучения на втором курсе, девчонка слева решает, что сосредотачиваться на этом — плохая идея. Она сразу мешает мне слушать, протягивает миниатюрную ладонь, крутит пальцами кончики прямых коричневато-красных волос и улыбается не только губами, но и невероятно голубыми глазами. Кажется, что они прозрачные. Чистые, как вода в источнике.

— Кьяра Франко, — представляется она, пожав мне руку.

Ее красивая речь, лишенная всякого акцента, колоритная внешность и самоговорящее за себя имя, безусловно, дают понять, какой девушка национальности. Не знаю, сколько на курсе иностранцев, но на сайте написано, что их больше двадцати. Точное число вспомнить не получается.

— Ева Мадэри. Рада познакомиться с тобой.

Ее широкая улыбка отличается от моей — просто приветливой. А потом Кьяра сводит брови вместе, над чем-то размышляя, тычет концом ручки в мою сторону и спрашивает озадаченно:

— Ты перешла из другого универа?

— Нет, — закрыв на мгновение глаза, я усмехаюсь и мотаю головой, — я жила в Триесте и училась дистанционно, а сейчас, когда переехала в Рим, перешла на очную форму.

Кьяра придвигается ближе, лишая меня собственного пространства.

— О-о, это ведь в Триесте находится Площадь Единства Италии[1]?

— Да, все верно.

— Ты была там? — восхищенно говорит девушка, заводя пряди волос за уши.

Я веду пренебрежительно плечами, легко улыбаясь.

— Конечно. Я ведь жила там почти пять лет.

— Триест  не твой родной город? Ты просто сказала, что…

Я ее перебиваю, надеясь, что после этого моего ответа мы сможем спокойно послушать женщин у доски.

— Я родилась в Риме, но потом отцу предложили хорошую работу в Триесте, и мы переехали туда пять лет назад. Теперь же вернулись.

Еле сдерживаю себя от того, чтобы недовольно вздохнуть из-за любознательности Кьяры. Но и поменять свое место не считаю правильным. Не хочу ее обидеть. Просто я хотела полностью сконцентрироваться на материале. Первый день очень важен.

Вдруг Мария громко задает вопрос всей аудитории:

— Поднимите, пожалуйста, руки те, кто впервые здесь?

Ввысь возводится лишь пара десятков рук, и я в числе этих людей. Мария осматривает всех, останавливается взглядом на мне, дарит миролюбивую улыбку, которая придает уверенности и значительно умиротворяет.

— Зачем мы попросили это сделать? — вдается в объяснения женщина рядом с Коста. — Очень важно, чтобы вы не забыли получить студенческие билеты. С помощью них вы не только сможете пройти на территорию, кампуса, в, собственно, сам университет, но и во всех библиотеках Рима у вас будут дополнительные привилегии. Например, доступ в архив.

Среди студентов слышится одобрительный гул, и помощница Марии вскидывает ладони, чтобы усмирить подопечных. — Но только после третьего курса и в сопровождении работников конкретной библиотеки. К тому же, студенческий билет — это своего рода банковская карта, действующая в пределах кампуса. На первом этаже в специализированных автоматах вы можете положить на них деньги и в столовой приобретать себе обеды со скидкой.

И снова голоса, обсуждения, выкрики. Так ведут себя новички. Я стараюсь не выделяться, но эти несколько десятков человек шумнее, чем остальные… триста. Здесь людей действительно много. Не меньше трехсот.

— Мне бы хотелось, чтобы в этот раз подняли руки те, кто из «новобранцев» уже получил студенческие карты, — звучит ровный голос помощницы Марии.

Та же стоит в стороне, имея возможность наблюдать, как всего пять ее студентов вскидывают ладони. Она в легком возмущении качает головой и далее продолжает уже сама:

— После занятия прошу всех, у кого нет билета, зайти в секретариат и получить его.

Молчание сменяется хоровым согласием. Мария, кажется, остается этим довольна, берет со стола очередную папку с бумагами, но ей не удается ничего сказать, потому что входная дверь вдруг резко открывается. На пороге кабинета стоит моя подруга Пьетра. Она с особой флегматичностью приводит прическу в порядок, рассматривая студентов, но не замечая меня, потому что я сижу почти что в самом конце.

— Сеньорита Ферраро, — безрадостно отзывается Мария Коста, — хотите провести ознакомительное учение за меня?

Пьетра, что для нее вполне свойственно, морщит носом, отрицательно качает головой и указывает пальцем на присутствующих. Сейчас все внимание обращено на подругу, и даже Кьяра, открыв рот, пялится на нее.

— У нас презентация уже закончилась, — отвечает с завидной коммуникабельностью брюнетка, держась одной рукою за дверной косяк. — Мы собираемся в конгресс-центр. Декан сказал, что ждет там всех второкурсников.

Отсюда мне видно, как Мария досадно поджимает тонкие губы.

— Тогда почему сеньор Гвидиче сообщает мне это через вас?

Невесомо и без всякого обременения Пьетра пожимает плечами, закусив губу. Она выглядит так юно и обаятельно. Не знаю, как можно на нее сердиться.

— Не имею понятия, сеньора Коста. Он просто поведал это нашему курсу, и я решила оповестить вас и еще…, — тут наступает пауза, но она совершенно не долгая, — … прошу вас отпустить немного раньше Еву.

Мария оглядывает универсантов. Поднимает глаза на меня, и в это же время Пьетра уточняет:

— Еву Мадэри.

Кьяра между тем упоенно вздыхает.

— Офигеть! — вылетает у нее изо рта.

Она в ту же секунду оборачивается ко мне, широко раскрыв глаза.

— Ты знаешь Пьетру Ферраро? О, Бог ты мой…

Ее очарование ситуацией привлекает к нам других студентов и отвлекает меня от ответа Марии.

— Пьетра — моя подруга, — объясняю, стараясь быть тихой и не делать из этого событие года.

— Офигеть! — повторяет Кьяра. — Значит, ты… знаешь Маркуса? Вот черт! А Дейла знаешь?

Я отмахиваюсь от бесконечного потока ее вопросов и слежу за реакцией Марии. Кьяра не унимается, но сейчас для меня ее не существует. Я не хочу испортить отношения с заведующей, но и понимаю, что Пьетра не специально решила сорвать занятие. Просто мне совсем не нравится то, что мы с Марией можем вернуться к первоначальной стадии нашего общения — исключительно формальной.

— Будьте так добры, передайте декану, что мои ученики подойдут к конгресс-центру вместе со мною через полчаса, а пока прошу закрыть дверь с той стороны.

Она оставляет Пьетру ни с чем, заставляя ее, наверное, покраснеть. Мария продолжает свой рассказ о будущих лекциях и семинарах, пока подруга все так же стоит на том же месте, не спеша уходить. Но спустя минуту та все-таки сдается и, с силой захлопнув дверь, удаляется.

Почему-то я себя чувствую виноватой. Мало кто из собравшихся знает меня по имени, но те, кто слышал восторженные слова Кьяры, не сводят с меня глаз. Я мечтаю о скорейшем окончании выступления, чтобы избавиться от любопытных взглядов. И как только мое сердце вновь переходит в нормальный ритм работы, телефон в сумке вибрирует. Я осторожно достаю мобильный из сумки, надеясь, что никто этого не заметит. На экране смартфона отображается неизвестный номер и только начало сообщения:

«Привет, Ева. Не спрашивай, откуда у меня…»

Чтобы прочитать дальше, веду пальцем по смс, переходя в раздел сообщений. Полный текст вводит меня в ступор. Я в прямом смысле не ощущаю рук, держащих мобильник. Пальцы дрожат, а дыхание сбивается к черту.

«Привет, Ева. Не спрашивай, откуда у меня твой номер. Это Алистер. Помнишь меня? Как насчет того, чтобы увидеться сегодня после всех презентаций? Хочу попросить у тебя прощения».

Пояснения к главе

[1] — Одна из крупнейших и красивейших площадей мира, выходящих непосредственно на море, на площади находится семь зданий (по правой и по левой сторонам со стороны моря — по три здания и центральное здание на дальней от моря стороне).

Глава 20

Ева

В огромном конгресс-центре со стеклянной крышей, который расположен на территории кампуса, будут проходить празднования в честь начала учебного года. Там не поместятся сразу более тридцати тысячи студентов, поэтому мероприятия запланированы сначала для первых курсов с самого утра, затем уже днем — для вторых курсов, после обеда — для студентов третьего курса, ранний вечер отведен для четвертого курса, а для пятого — поздний. Здание, в которое мы с девочками целенаправленно идем, очень большое. Там поместятся тысячи человек, но не десятки тысяч разом, увы.

Я отделилась от своей «ассоциации будущих переводчиков», и вместе с Селест, Доминик и Пьетрой чувствую себя, как ни странно, намного лучше. Успев рассказать про любопытную во всех отношениях Кьяру, собираюсь перейти к разговору о неожиданном сообщении, которое получила, но что-то меня удерживает от этого.

Заметив достаточно длинную паузу, Доми поворачивает свое красивое лицо ко мне. Я думаю о том, что восхищаюсь ее красивой смуглой кожей, на вид такой нежной, что хочется прикоснуться.

— Почему замолчала? — говорит Доминик.

И все сразу обращают внимание на это. Они сыплют вопросами, делают предположения, становятся плотнее.

— Просто… дело в том, что…, — высунув из кармана темно синих джинсов смартфон, я машу им перед своим лицом и смотрю на каждую подругу по очереди, — … дело в том, что я получила…

— Ева!

Внезапный оклик заставляет нас всех дернуться, застыть на месте и посмотреть на того, кто помешал нам. Вдали Алистер уверенно стоит, немного расставив ноги. Он спрятал ладони в карманах серых брюк в стиле cаsuаl.

— Ева, пожалуйста, даже не реагируй на него, — предостерегает Селест.

И мне стоило бы ее послушаться, но Шеридан впереди так манит. И еще его предложение помириться никак не выходит у меня из головы. Почему я не могу помешать этому? Почему я не могу справиться сама с собой и уговорить себя быть слепой в отношения Алистера? Он достоин этого.

Парень дергает за рукава простой коричневой кофты, обнажив свои ладони, после берет мужскую сумку с земли, что лежала у его ног. Медленным ровным шагом Алистер подходит к нам.

— Селест права, — вздыхает Пьетра. — Не хочу, чтобы Маркус снова сердился. Пойдемте отсюда.

Да причем тут ее брат?! Я разворачиваюсь к подруге и, надеюсь, мое хмурое лицо прекрасно дает понять о моем внутреннем раздражении.

— Почему ты делаешь Маркуса центром планеты?

— Вовсе нет! — отрицает Пьетра. — Это не так, но…

— Алистер написал мне сообщение. Вот, что я хотела сказать, прежде чем он перебил меня.

Девочки ждут, что я скажу дальше, но краем глаза мы все следим за приближением Шеридана.

— Он хочет извиниться. Я собираюсь предоставить ему эту возможность.

Селест хватает меня за плечи, крепко держит, не давая вырваться.

— Послушай, это ошибка, поскольку этот тип снова запудрит тебе голову…

Я все же выскальзываю из ее рук и отхожу на полшага назад.

— Что вы знаете о том вечере? — Смотрю на заинтересованную и слегка перепуганную, что на нее не похоже, Пьетру. — То, что рассказал вам ее брат? — Думаю, указать большим пальцем на нее, было слишком, но я уже сделала это. — Никто не пудрил мне мозги. Алистер обидел меня, да. Но он не смог бы заставить меня сделать что бы то ни было. Никогда, — отчетливо произношу последнее слово для пущей убедительности. — И не думаю, что стал бы меня заставлять, но твой брат и его друзья уверены в обратном, а ты доверяешь им полностью…

Невозможно было не расслышать, как полно обвинительной интонацией мое очередное предложение.

Пьетра тяжело дышит. Наши подруги позади меня, кажется, затаили дыхание. Я не знаю, как продолжить. Да и нужно ли?..

Пьетра Ферраро раскраснелась, она свела брови вместе и сощурила глаза, как будто не верит, что перед ней стою именно я. Она то качает головой в недоумении, то прекращает.

— Ева…, - узнаваемый голос Алистера сейчас звучит бесстрастно и глухо.

Я, ещё раз посмотрев на Пьетру, разворачиваюсь к Алистеру.

Селест и Доминик отодвигаются, когда я прохожу мимо них.

Шеридан ещё с мгновение смотрит на моих подруг, но стоит нам остановиться у большого старого дуба, как он сразу переводит взгляд стальных глаз на меня. Он оставляет одну стопу на асфальте, а другой наступает на зеленый газон, который начинается прямо за дубом.

Парень принимается разводить руками, тяжело вздыхает, смотрит в небо, после — снова на меня. Складывается ощущение, что ему не хватает слов и, ко всему прочему, ему неприятно, что за нашими спинами остаются стоять девчонки, наверняка, приготовившиеся ловить каждое его слово.

— Извини меня, пожалуйста… я тебе тогда сказал, что… Лукас и Маркус…

Я быстро перебиваю его, выставив одну ладонь:

— Я поняла!

— Хорошо, — очередной вздох слетает с его розоватых губ. — В смысле… я имею в виду…

— Ты совсем не похож на того Алистера Шеридана, которого я себе представляла.

Одной фразой мне удается выбить весь воздух из его легких и лишить парня всех мыслей. Он не находится с ответом, только моргает, глядя на меня во все глаза. А они у него нереально красивые. Длинные темные ресницы вызывают желание прикоснуться к ним.

— Да, — почувствовав себя смелее, скрещиваю руки на груди и становлюсь ближе, — это правда. И ты, наверное, сам знаешь, что я была влюблена в тебя, но больше это не так.

Упс! Маленькая ложь, но необязательно кому-то знать об этом. То, как Алистер раскрыл в удивлении рот, говорит о том, что он понятия не имел о моих чувствах. Черт возьми! Ладно. Я не буду вести себя иначе, я не закроюсь, не растеряюсь, хочу быть твердой и авторитетной. Или хотя бы казаться.

— Дело не в том, что ты сказал или в том, что ты был обкурен.

Дело в том, что тебе, на самом деле, было плевать на меня. И, засыпая ночью, я благодарю всех святых, что никуда с тобой той ночью не поехала. — В моих словах слышны нотки иронии, ерничанья.

И думаю, Алистер это понимает, однако выражение его лица не намного изменилось. Наконец, он усмехается, опускает голову, выпускает воздух из легких. Отдышавшись, как будто не делал этого несколько минут, он возвращает взгляд своих серых глаз на меня.

— Ладно, я… ты же знаешь, я виноват. Я знаю, что я виноват… — Он прерывается, закрывает ладонями лицо и негромко выкрикивает, топнув ногой:

— Черт! Все не то! Не то!

Алистер, чего я точно не могла ожидать, хватает меня за плечи. Несильно, но я почему-то испытываю страх и пытаюсь стряхнуть его руки.

— Извини, — Шеридан убирает ладони и держит их у своего лица, сразу уяснив, что мне это неприятно. — Извини. Я просто не хочу, чтобы ты думала обо мне плохо. И очень жаль, что ты больше ничего не испытываешь ко мне, поскольку ты мне очень понравилась, Ева.

Его слова звучат так искренне! Про себя я скулю, как собака. Прислоняюсь спиной к толстому стволу высокого дерева и не отнимаю взгляда от нерешительного Алистера.

Вечно запинающегося. Это так странно для такого, как он. Но не хочется предполагать, что уверенным в себе парень становится только после алкоголя или наркотиков.

— Слушай. — Алистер улыбается, делая ямочку на подбородке ярко-выраженной. — Если у тебя есть желание, присоединяйся к вечеринке.

Он моментально выставляет руку, потому что я собираюсь отказаться от этой идеи, только услышав.

— Нет-нет, вечеринка у меня дома. Будет много людей. Мои друзья приезжают на неделю из Ирландии. Они берут студенческий отпуск, чтобы повидаться со мной, а я решил устроить для них что-то вроде сюрприза. Приходи и ты. Бери с собой подруг.

Его предложение выглядит сомнительным. Мысль, что он может играть какую-то игру, все еще не покидает голову. Даже если я соглашусь пойти, девочки будут категорически против, но я могу взять с собой Диего. Он, как-раз-таки, пропустил черно-белую вечеринку, потому что уезжал загород с семьей.

— Насчет вечеринки я не уверена и не считаю это хорошей идеей, но я прощаю тебя.

Алистер облегченно улыбается, показывает ровные зубы, воздевает руку кверху, касается ею головы, пальцами зарывается в каштановые волосы. И ненароком я любуюсь всем этим, каждым сделанным им движением. Если бы не подошедшая ко мне Селест, я бы выдала себя потекшей слюной.

— Нам пора, — настаивает блондина, заскрипев зубами. — Ты что, разве забыла, кто выступает для второкурсников?

Нет, конечно, не забыла про Джулио Беррути[1]. Взглянув на часы на телефоне, я понимаю, свою речь актер начнет совсем скоро, и у нас осталось мало времени для того, чтобы преодолеть расстояние до конгресс-центра, попасть внутрь и сесть на свои места.

— Кто выступает у вас? — любопытствует Алистер.

Пьетра и Доминик присоединяются к нам, и первая начинает дерзить:

— Это не твое дело, смазливый мальчик.

Я шикаю на нее, прошу перестать себя вести так, но она лишь хмурится и отворачивает от меня свое лицо. Хорошо, если ей так угодно…

— Ладно, я могу сказать, что вечером придет поздравить нас Даниэле Гароццо[2], — спокойно оповещает Шеридан, и даже у Пьетры округляются глаза.

— Такой информации на официальном сайте не было! — возмущенно восклицает она.

Алистер смеется.

— Если не веришь, можешь сама убедиться во время собрания всех четверокурсников, — предлагает парень, пожав плечами.

Таким он мне нравится больше. Когда Алистер общается с моими подругами, он другой: убежденный и не колеблющийся.

— Если, разумеется, тебя пропустят внутрь.

Селест, состроив гримасу, хватает меня за руку и тащит вперед. С важным видом она поворачивает к Доминик и Пьетре:

— Пойдем, девочки. Мы обязаны успеть.

Несмотря на людный двор кампуса, громкие разговоры вокруг нас, включенную музыку, я все равно могу расслышать торопливые шаги своих подруг. От этой мысли мне становится почему-то тепло на душе. Они со мной, они рядом. То есть, невзирая на то, что мы немного повздорили, недопоняли друг друга, они все равно здесь. Я все равно слышу шаги двух пар ног позади, и ещё одна капризная особа держит свою ладонь в моей ладони.

— Не станете же вы на меня злиться за…, — я начала это предложение на оптимистичной ноте, но быстро замолкаю, завидев, что у здания библиотеки греет свои тела тройка придурков, один из которых кузен Пьетры.

Сколько это будет продолжиться, знает один дьявол! Теперь, когда все остановились, я тащу Селест за руку, но она упирается. Перед нами встает Лукас, он взглядом указывает на парня, что остался стоять у дерева, когда мы уходили.

— Что тебе нужно, Блэнкеншип?

Между нами, словно не было поцелуя и того разговора. Я обращаюсь к нему с ядовитостью, и он отвечает мне не лучше.

Так же хлестко и жестко:

— Уже по фамилии меня называешь? — Ухмылка появляется на его губах.

Такая противная, что хочется стереть.

— Ладно, — когда я не отвечаю никак на его замечание, он решает заговорить сам. — Что от тебя хотел тот ирландский идиот, Мадэри?

Лукас специально делает акцент на последнем слове, чтобы я обязательно услышала. Боже, до чего же этот человек меня достал!

Я цокаю языком, не в силах сдержать победной улыбки.

— Смотри-ка! А совсем недавно ты меня называл националисткой…

Лукас вскидывает указательный палец вверх, зажав остальные в кулаке.

— Не-не-не. Я предполагал, — с ехидной улыбкой исправляет он меня.

Глядя на него сверху вниз, я отпускаю Селест и одну руку прикладываю к своему бедру. Хотелось бы быть выше, но все, что я могу — это вытянуть подбородок вверх, выпрямить спину и делать вид, что меня совсем не колышет присутствие Лукаса. Он, не без бойкости и самовлюбленности, пытливо меня разглядывает. Его глаза сканируют мои. Я не моргаю. И думается мне, что мы играем в какую-то игру, названия которой мне не разглашали, и о правилах никто не говорил.

Даже когда свора Лукаса, состоящая из двух человек, медленно приближается к нему, я все равно не отвожу глаз. Я стойко выдерживаю это испытание, если это то, что он задумал. И спустя несколько минут намеренно толкаю Лукаса плечом, чтобы пройти вперед, чтобы уйти прочь. Потому что он моргнул. Потому что он проиграл.

— Больше не появляйся на моем пути, — бросаю я ему, представляя, что он действительно оставит меня в покое.

Но нет. Блэнкеншип дал мне сделать всего пару шагов, наверное, для того, чтобы я хоть на мгновение почувствовала себя победительницей. После же передо мной встали его друзья, и Дейл, смотря на меня с сожалением, поджал губы.

— Мы не хотим тебе зла, — говорит блондин, и я коротко смеюсь, потому что это звучит уморительно.

Клянусь!

— Что. Тебе. Сказал. Алистер.

Лукас произнес это по слогам, прежде чем подхватить за локоть и вернуть в прежнее положение. Уже даже не удивляет, что он ведет себя со мной так, словно я марионетка. Даже первый учебный день удосужился испортить. У него дар. По другому сказать нельзя.

— У тебя просто талант портить мне настроение, — озвучиваю свои мысли и тычу пальцем в грудь Лукаса.

Он с места не сдвигается, никаких эмоций, черт возьми, не выдает.

— Что тебе сказал Алистер Шеридан, Ева? — вмешивается Маркус, злясь.

Пьетра с Лукасом вместе пытаются его обуздать. Они говорят ему, чтобы он замолчал и не лез в разговор. Тот закатывает глаза, поднимает голову к небу и принимается рассматривать его. Унялся, к счастью! Куда лучше, чем задавать мне вопросы.

— Пригласил меня на вечеринку, — отвечаю Лукасу, замечая, как и Маркус тоже напрягся. — Доволен? — бросаю едко и вновь собираюсь убраться, но и на этот раз Лукас удерживает меня от этого.

И теперь ему даже не нужна подмога. Он кладет руки мне на талию, сжимает ладони. Я буквально чувствую, как бьется его пульс в области запястий. Ему, вообще, не нужно было так приближаться и сбивать ко всем чертям мое дыхание. Мне это не нравится. Совсем не нравится…

— Уймись уже, — с придыханием произносит Лукас. Он ощущает то же самое, что и я. Нам обоим противна эта близость, от того и мы не слушаемся сами себя. Сердце скачет быстро-быстро, стремительно.

Ненавижу это состояние, когда кто-то на меня так влияет. Я просто помню ту ночь… В смысле, все из-за того, что Лукас, находящийся так близко ко мне, напоминает о том, что случилось тогда… И вот именно поэтому… Должно быть, именно поэтому… Господи, кого я обманываю! Но я не могу терпеть эту реакцию на него. Откуда она появилась? Почему мне хочется залепить ему пощечину и одновременно прижаться крепче, чтобы и дальше вдыхать этот приятный аромат кедра, миндаля и цитрусов. Туалетная вода Лукаса Блэнкеншипа напрочь лишает мозгов.

— Не смей, — шепчу я, но, по сути, лишь шевелю губами, поймав взгляд небесно-голубых глаз. Я медленно опускаю его руки, не позволяя более касаться меня. — Не смей.

Он понимает. Он улавливает слова, читает по губам. Сделав большой шаг назад, я заставляю себя опустить глаза, тронуть

Пьетру за плечо и кивнуть головой в направлении конгресс-центра.

— Все будет нормально, — уверяет Пьетра своего брата и его друзей, в то время как мы уже удаляемся. — Мы пойдем все вместе. И возьмем с собой Диего. Правда, девочки? Находясь в некоторой прострации, я все-таки улавливаю, как подруги оживленно соглашаются.

— Может, Алистер не такой уж и плохой, — допускает Доминик.

Голос Селест звучит следующим:

— Может быть. Но я доверяю нашим ребятам.

Я мысленно усмехаюсь. Нашим ребятам…

Этот их чуть ли не святой Лукас все ещё не рассказал своим друзьям, какие они все подонки. Значит, у меня хватило смелости признаться во всем ему, а он не может?

Пояснения к главе

[1] — Популярный итальянский актер и продюсер, выпускник римского университета «Тор Вергата».

[2] — Итальянский фехтовальщик-рапирист, олимпийский чемпион 2016 года в личном первенстве, двукратный чемпион мира в команде, чемпион Европы 2017, чемпион Италии 2015 года, выпускник римского университета «Тор Вергата».

Глава 21

Лукас

Не дослушав выступление знаменитого фехтовальщика, мы с ребятами выходим на улицу. Теплый вечерний ветер зарывается в волосы, атакует горло, стоит мне открыть рот. Мы проходим по тропинке в актовый зал, находящийся совсем рядом. Увы, уборными конгресс-центр не оснастили. Очередь в мужской туалет не маленькая, учитывая, сколько парней учится на четвертом курсе. Я оглядываю всех, пока Маркус и Дейл забавляются общей беседой и в шутку фехтуют импровизированными рапирами.

— Все, — выносит вердикт Марк, выпрямляясь, — я только что заколол тебя.

Дейл поднимает вверх средний палец.

— Х*ен тебе! — говорит он другу, вскинув гордо подбородок.

Я невольно слежу за его взглядом, наблюдая, как глаза Дейла перемещаются на кого-то позади Маркуса. Он все ещё не опустил палец, продолжая награждать факом Ферраро, но теперь находится в настоящей растерянности. Я уже давно не видел его таким. Кажется, он смог выбросить из головы ту индианку, но сейчас складывается впечатление, что Дейл увидел либо ее в мужской уборной, либо ее призрак.

Он вдруг опускает руку и несется вперед. Ни я, ни Марк не успеваем остановить его. Совершенно непонятно, что происходит. Мы быстро оборачиваемся, чтобы обнаружить лучшего друга с какими-то ребятами невдалеке. Их не меньше десяти, и мне безумно интересно, что у Дейла с ними общего, учитывая то, что я никогда раньше не видел его рядом с этими парнями. Мы с Маркусом подходим ближе, ожидая драки, выяснения отношений. Однако, к нашему удивлению, Дейл общается дружелюбно с одним из незнакомой мне компании. Хоть он и эмоционален, но я не вижу в нем желания кого-то ударить. Через некоторое время, когда мне удается услышать разговор, я понимаю, о чем речь и почему друг так повел себя.

— Послушай, — говорит темнокожий парень с восточными внешними данными, обращаясь к Дейлу. Он кладет одну руку тому на плечо. — Я говорю серьезно, тебе стоит оставить ее в покое.

Блондин мотает головой, явно не желая соглашаться с собеседником.

— Как ты оказался здесь, Массуд? — требовательно спрашивает Дейл. — И почему Майя не с тобой? Ты всегда был рядом с ней в Нью-Дели[1], я помню…

Собеседник сглатывает. Похоже, он собирается поделиться неутешительной для Дейла новостью. Мы с Маркусом всего лишь наблюдатели, и, не сговариваясь, решили не вмешиваться.

— Майя — моя кузина, а не жена, — не в резкой форме, но довольно отстраненно отвечает парень — и теперь мне становится ясно, что он индиец. — Мы оба перевелись в лондонский колледж в прошлом году, а в Рим я приехал по программе студенческого обмена.

Дейл молчит, пытаясь сложить два и два. Как и я. Майя — эта та его любимая индианка, по всей вероятности. Теперь остается понять, что такое боится рассказать Массуд. На его лбу даже выступил пот…

— Послушай, — повторяет парень, сжимая свою ладонь на плече блондина, — у нас с сестрой хорошие баллы, мы оба писали заявление на обмен. Но потом Майя узнала, что здесь, в Тор Вергата, учишься ты, Дейл…

Подошла очередь моего друга тяжело сглатывать. Он плотно закрывает веки и выдает полушепотом:

— И она отказалась, да? Сама отказалась?

Массуд опускает голову. Его молчание является согласием.

Потом он кивает на коротко стриженого парня с едва-едва раскосыми глазами. Кожа у него немного светлее, чем у Массуда.

— Со мной вместо Майи приехал Виджей.

Дейл кивает, но совершенно ясно для всех, что он ничего для себя не уяснил. В его голове все ещё эхом отдаются слова кузена любимой девушки.

— Она замуж выходит, — выдыхает Массуд, посмотрев в сторону, и нервно проводит языком по губам. — За лондонского бизнесмена. Он индиец. И именно по этой причине Майя перевелась из Нью-Дели. Тебе понятно? — Мои кулаки сами собой сжимаются, когда голос Муссада повышается, а интонация становится напряженной и подавляющей. — Дейл, тебе понятно? Майя помолвлена. Меня попросили переехать в Лондон только из-за нее, чтобы снова быть рядом. Потом состоялась помолвка, и я решил стать студентом по обмену, потому что находиться близ нее постоянно больше не было необходимостью.

Но потом до меня доходит, что эта специальная тактика Массуда, чтобы Дейл стал осознавать, насколько серьезно устроена жизнь Майи. Маркус тянется вперед, схватившись за предплечье друга, он пытается вернуть его на наше прежнее место у других дверей. Но Дейл упорно вырывается. В его голубых глазах уже читается гнев и он, приблизившись вплотную к Массуду, спрашивает надсадно:

— Она любит его? Любит… своего жениха? — Каждое слово дается ему с трудом, но парень не отнимает взгляда от стоящего напротив индийца.

Тот вновь вздыхает и закатывает глаза.

— Какая разница, если любое ее решение контролируется семьей?

Дейла такой ответ, видимо, совсем не устраивает, поэтому он резко вздыхает и дергается вперед, но Маркус успевает ухватить все-таки блондина за руки, находясь позади него. А Массуд вместе со вторым индийцем и другими ребятами отдаляются. Я поднимаю ладонь в честь молчаливого извинения и примирения, Массуд поступает так же. Маркус заталкивает Дейла в освободившуюся уборную комнату, состоящую из четырех кабин. Остановившись у зеркала, он заставляет посмотреть в свои глаза эмоционально настроенного блондина. Приложив обе руки к основанию шеи нашего лучшего друга, Марк начинает говорить тихо и медленно:

— Чего ты добьешься своими импульсами, брат? Скажи, что получится из этого? Скажи, будет ли что-то путное? Если да — я позволю, так и быть, позволю тебе сотворить глупость. Но тот парень, — он на секунду отнимает ладонь от Дейла и указывает большим пальцем себе за спину, — ни в чем не виноват. Он твою девчонку всегда охранял. Он не тот, кто ее трахает, хоть у них и возможны браки внутри семьи.

Маркус ловит мой взгляд. Он замечает, как я брезгливо морщусь, и пожимает плечами.

— Что? — вскидывает брови тот. — Между двоюродным братом и сестрой, например.

Но Марку не стоило об этом говорить, потому что Дейл вырывается и отходит в сторону.

— Замолчи! — ревет он, обозлившись на Марка.

Потом поворачивается к нам спиной, прикоснувшись ладонями к холодной стене у одной из дверей кабинки. Его тяжелое дыхание не может уйти от моего внимания. Я, прислонившись боком к широкой раковине, предпочел просто выждать, когда друг успокоится. Маркус тоже больше его не трогает. И взаимное молчание понемногу начинает на меня давить, но я держусь, не впадая в крайности. Даже не принимаюсь шагать по уборной, хотя, черт возьми, мне этого очень хочется!

— Я ее люблю, — немного успокоившись, но все ещё глядя в стену, произносит со сбившимся дыханием Дейл.

— Ты это переживешь, — утверждает Маркус, словно он сам хоть раз в жизни кого-то любил. Впрочем, как и я.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — с небольшой долей презрения бросает Дейл, чем заставляет Маркуса долго смотреть на него.

Наш общий итальянский друг выдает обстоятельно и непоколебимо:

— Я говорю лишь о том, что все проходит. Может быть, ты и будешь на протяжении всего своего существования пускать по ней слюни, как щенок, но сможешь это пережить. И, возможно, женишься. И, возможно, не на любимой женщине, но, по крайней мере, ты знаешь… ты должен знать, — поправляет себя Марк, — что это не конец света.

Он выходит из уборной, отпустив дверь, и она самостоятельно громко захлопывается. А Дейл, к счастью, разворачивается ко мне. Он поднимает гордо подбородок вверх, поправляет одежду. И я не знаю, что значит эта его напускная решительность: согласился ли он жить дальше без

Майи или пойдет до конца ради той, без которой не может?

* * *

Не знаю, было ли правильным с моей стороны соглашаться на предложение Маркуса посетить какой-нибудь бар, но я уже все равно отменил ужин с родителями, потому что не мог оставить Дейла одного. В смысле, даже если бы Марк остался рядом с ним, это не значит, что отсутствие еще одного друга Дейл бы не почувствовал. В такой момент мы ему нужны больше, чем обычно.

Марк ведет машину, а мы вдвоем расположились на задних сидениях. И блондин выпивает из фляги, которую ему отдал Маркус. Дейл предлагает и мне виски, но я отказываюсь. У меня в голове отбойным молотком стучит одна-единственная мысль. Я должен рассказать парням правду о Еве. Я обязан, но так до сих пор не сделал этого. А сейчас неподходящее время.

Прямо сейчас я не могу на это решиться.

— Приехали, — без энтузиазма сообщает Марк, останавливая свою красную тачку на больно знакомой парковке.

Я оборачиваюсь, посмотрев в окно, и узнаю невысокие здания, а между ними вдалеке можно высмотреть фонтан. В Риме их бесчисленное количество, но этот небольшой и стоит не посреди площади, а ближе к многоэтажным домам. И я вспоминаю, где видел все это и этот скромный фонтан. Пройти переулок и свернуть направо — панорамное окно и стеклянная дверь кофейни «Каролла». Я был здесь, но не попадал в смену Евы. Каждый раз я просчитывался и приходил, когда работали другие девушки.

— Зачем ты нас сюда привез? — говорю я Маркусу и встречаюсь с ним взглядом в салонном зеркале заднего вида.

— Что в этом такого? — В его зеленых глазах я замечаю неприкрытое напряжение, но он пытается его замаскировать и просто ведет плечами. — Посидим, выпьем глинтвейн. Между прочим, «Каролла» уже попала в топ лучших кофеен Рима по версии журнала «Dоnnа Mоdеrnа»[2].

Дейл хоть и выпил, но не в стельку пьян. Пока что.

Настроение у него заметно улучшилось, потому что он заливисто смеется над словами нашего общего друга.

— Ты читаешь женские журналы?

Марк выключает радио в машине, вынимает ключ из замка зажигания и бурчит себе что-то под нос, открывая дверь. А потом выдает громко:

— Это журнал Пьетры, был у нее в гостях и из интереса пролистал несколько страниц.

Дейл откидывает голову назад и, улыбаясь, выкрикивает громко:

— Ну, коне-е-е-е-е-ечно-о-о-о-о! — При этом он показывает на Марка пальцем через стекло. Пока Маркус не открывает заднюю дверь и не заставляет его выйти на улицу. Я выхожу следом. Дейл все ещё ровно ходит, но иногда его ноги подкашиваются, отчего он хватается то за меня, то за Марка, чтобы не упасть.

— Нам не стоит туда идти, — произношу я, выпуская пар изо рта от ощутимого октябрьского холода.

Марк засовывает руки в карманы своей осенней джинсовой куртки.

— Почему это? — Парень коротко качает головой и смотрит на меня с интересом. — Боишься встретиться с Евой? Похоже, сегодня она трудится в вечерней смене, — с полуулыбкой говорит он и проходит вперед, чтобы обнять за шею Дейла, продолжающего топить свою тоску во фляге с алкоголем.

— Думаешь, нас пустят внутрь с бухлом? — спрашивает блондин у Марка.

Я мысленно отстраняюсь, не желая слушать дальше их беседу. Все, о чем я хочу думать, — это Ева. И то, что мне безумно нужно увидеть ее. Я ведь даже забыл пригласить ее на ужин с родителями. Все из-за этого Алистера. Он засел у меня в голове и, похоже, не собирается уходить из нее. Серьезно.

Сколько можно становиться у меня на пути? Зачем ему, вообще, нужно строить из себя хорошего мальчика?

Внезапно громкая музыка и рев двигателя привлекают наше внимание. Инстинктивно мы втроем отступаем в стороны, а прямо в довольно широкий для Рима переулок заезжает синяя спортивная машина. Это возмущает туристов и местных жителей. Последние машут руками, а кто-то бьет по капоту авто, веля убираться. Кое-кто грозит вызвать дорожную полицию, если машина не окажется там, где ей и место — на парковке.

Но самой большей моей неожиданностью является

Алистер. Алистер Шеридан и его друзья, которые выходят из маленькой тачки. Один за другим они затыкают рты разбушевавшемуся народу. В данный момент мне очень хочется, чтобы миграционная служба депортировала этого подонка обратно в Ирландию, потому что он всерьез начинает меня раздражать.

Маркус бросает Дейла, выходит вперед меня и аккуратно, воспитанно просит на итальянском всех успокоиться, обещая местным, что разберется с ситуацией.

— Я, конечно, этот красивый язык знаю плохо, но кое-что понял, — с насмешкой в голосе изрекает Алистер, за что вполне может получить по своей морде. — С чем ты там разберешься? — Затем паршивец переключается на меня, заглядывая за спину Марка. — А, может, ты, малыш?

Меня передергивает от такого его обращения ко мне. Я отодвигаю немного Маркуса, становлюсь на место друга и бью Алистера кулаком в челюсть. Удар наношу снизу, так что он через мгновение падает на шикарный капот своей отполированной машины. Я глубоко и тяжело дышу, приближаясь к нему. «Собаки» Алистера не делают даже движения вперед, потому что он подал им пальцами знак не вмешиваться. Ладно, я могу уважать его за это, но совсем чуть-чуть. В остальном я презираю этого наглого ублюдка. Нависнув над ним, пока он лежит на своей тачке, я прячу ладони в карманы брюк.

— Не смей меня так называть. Только женщины, которые спали со мной, имеют на это право.

С синяком в нижней части лица он все равно пытается ерничать и не боится, сволочь, что я могу позволить себе больше, чем один удар.

— Лука-а-ас, — нарочно растягивает мое имя, — неужели ты, действительно, думаешь, что Ева тоже будет так называть тебя? Знаешь, у меня сложилось такое впечатление, что ей на тебя глубоко наплевать. — Он вздергивает игриво бровью. — Или я не прав?

Алистер вздрагивает, поскольку я высовываю из кармана одну руку. Трус, наверное, подумал, что я вновь собираюсь его бить, но я лишь кладу ладонь на капот рядом с его головой и наклоняюсь ниже. Очень низко. Чтобы козел хорошо меня слышал.

— Или нет.

Сказав это, я выпрямляюсь и отхожу на шаг. Мы ещё некоторое время смотрим друг другу в глаза, а потом черная железная дверь рядом расположенного здания открывается.

Пояснения к главе

[1]— столица Индии.

[2] — известный итальянский журнал для женщин о моде, путешествиях, вкусных рецептах, детях, красоте, здоровье, отношениях и другое.

Глава 22

Лукас

Оттуда выходит высокий рыжий парень, похожий на англичанина. Он с недовольством смотрит на машину Алистера и его на ней. Безрадостно осматривает всех нас, пропуская из помещения мужчин и женщин. До меня не сразу доходит, что это черный выход кафе «Каролла». Меньше чем через минуту в темноте улицы оказываются официантки. Две незнакомые мне девушки и Ева. Она моментально находит взглядом меня, а потом ее внимание перемещается на Алистера, распростершегося на капоте спортивного автомобиля. Наверное, ее милая головка быстро схватывает детали нашего с ним конфликта, и именно поэтому она, поправив ремень сумки на плече, буквально подлетает к нам.

Но ее негодование направлено, разумеется, на меня, словно я виноват во всех бедах.

— Что вы здесь делаете? — раздраженно спрашивает Ева, посмотрев сначала на меня, а потом обернувшись к Алистеру.

Он присел на капоте. Одной ладонью потирая подбородок, другую он вскинул в воздухе и затем вновь опустил на бедро.

— Я приехал за тобой, хотел отвезти тебя домой.

Только Ева сдерживает меня от того, чтобы я не врезал ему снова. Протянув к нему свою руку, я с возмущением гляжу на придурка.

— Серьезно? Приехал вместе со своей шайкой и хотел посадить ее к себе в машину вместе с ними? — Пальцем я указываю на каждого из его банды.

Тут Алистер выходит из себя. Он бы пошел на меня, но Ева перекрыла и ему дорогу, положив ладонь на его грудь. Меня это возмущает. Меня от этого тошнит!

— А ты чем лучше? — кричит он, не щадя голоса. — Разве ты приехал один?

— Я не собирался просить Еву сесть в мою машину!

Маркус вмешивается, откашлявшись в кулак:

— Мою машину.

Мы бросаем на него недовольные взгляды, и я чувствую, что все взвинчены, только насчет Алистера я не беспокоюсь.

— Давай, — говорю я, убираю руку Евы от него и толкая парня к спортивной тачке. — Давай. Садись в свое авто и проваливай отсюда.

Шеридан пытается скинуть мои ладони с себя, но я схватился за него крепко и так просто сдаваться не собираюсь.

Ему не нравится, что я приказываю ему, поэтому Алистер замахивается, чтобы наградить мое лицо своим кулаком, однако мне удается увернуться. В ответ я толкаю его сильнее.

Так, что он вновь целуется с капотом. Но в этот раз он не терпит подобного унижения. И я знаю, почему: не хочет казаться перед Евой слабаком. Поднявшись, со звериным рыком бросается на меня и поваливает на землю. Окружающие нас прохожие с криками отбегают назад. Снизу мне видно, как рыжий парень, что работает вместе с Евой, пытается разнять нас, снять с меня Алистера. Только все тщетно. Дейл и Маркус знают, что делают: они не позволяют ни друзьям Алистера, никому другому вмешиваться. Им приходится стоять в стороне и видеть, как я переворачиваю нас с Шериданом так, что оказываюсь сверху и наношу несколько мощных ударов ему под ребра и два по лицу. Вскоре у парня под левым глазом и на скуле расцветут синяки, но он и не думает защищаться. С чего бы?

Поначалу я не понимаю, что происходит, ведь он в сознании, но, заметив коварную ухмылку чертового ирландского сопляка, ко мне пришло озарение: этот мерзавец просто хочет, чтобы Ева его пожалела. Он хочет быть «хорошим» в нашей битве. Хочет быть тем, кого жалеют и помогают обработать раны.

— Защищайся! — рычу я на него и, схватив, за воротник куртки встряхиваю.

Его голова свободно касается земли, козел просто кашляет, отвернувшись от меня, и сплевывает кровь. Из его долбанной машины гремит композиция группы Pаnic! At thе Discо. Слова известной песни прямо в этот момент, когда Ева, как и планировал Алистер, пытается оттащить меня от него, проникают глубоко в мое сознание. Этот трек сейчас, как нельзя, кстати.

«Оставь притворство, Откажись от всех своих суждений Ради девушки, которую любишь, Девушки, которую ненавидишь. Настойчивые отмазы — Что? Это делает тебя богом В глазах девушки, которую любишь, Девушки, которую ненавидишь?»[1]

— Оставь его, Лукас. Оставь! — Как бы Маркус не просил Еву угомониться, она все равно готова выцарапать глаза и ему, и мне, но спасти своего дорогого Алистера. — Не трогай меня! — кричит она Марку.

Я смотрю, как она отшатывается от него, защищая себя невольно руками. Каждый раз, когда Ева так делает, я чувствую свою ответственность. Я должен с этим как-то жить. Когда узнал правду от нее, все стало намного хуже, но и быть в неведении, за что она так не любит меня, я не мог.

— Ты в порядке? — Мадэри тот час же бросается к Шеридану, когда я встаю и отдаляюсь от него.

Люди Алистера играют желваками, не по-доброму на меня смотря, но мне плевать. Я выхватываю у Дейла флягу и допиваю все из нее сам, не отрывая от «собак» Шеридана взгляд. Поочередно исследуя рожу каждого из троих. Сволочи!

— Я нормально-нормально…, — держась за живот, хрипит Алистер.

Мне тошно от всей этой картины.

Когда Ева касается его там, где лежит рука Шеридана, он вздрагивает.

— О, Боже… Похоже, у тебя сломаны ребра…

Ее осуждающий взгляд, конечно, прилетает ко мне. И я выдерживаю его, помахав ей ладонью и даже улыбнувшись.

Бесит, что она так печется о нем, но могу ли я заставить ее не делать этого, ведь я сам перед нею сильно виноват? Черт возьми. Пора уже, блин, рассказать все Маркусу и Дейлу!

Ева поднимается, разговаривает с девушками, что вместе с нею вышли из кофейни и с рыжим парнем. Они все немного шокированы, а «англичанин» набирает какой-то номер на сотовом. Я шагаю к ним и выхватываю из его рук телефон.

— Эй! — он и Ева возмущены моим действием и произносят это в унисон.

— Никакой полиции, — объясняю я.

К счастью, друзья Шеридана и он сам, который уже поднялся с земли, на моей стороне.

— Да-да, — наперебой говорят «собаки», — полицию в это втягивать нельзя.

Все другие очевидцы сбежали с переулка, когда началась драка, но я все же надеюсь, что никто не снял видео, как это все происходило. А, если совсем откровенно, я очень сомневаюсь, что какие-то малолетки не стали бы снимать из-за угла, увидев бы подобное. Просто забавы ради. Надеюсь только, наши лица плохо видны из-за полутьмы вокруг.

— Билли, ты можешь ехать домой, — обращается заботливо Ева к веснушчатому «англичанину». — И вы, девочки, тоже.

— Да, вам лучше уйти отсюда, — отзывается Билли, посмотрев на официанток. — А я останусь с Евой.

Он мило улыбается ей, и девушка отвечает ему тем же. Так нежно, как никогда не улыбнется мне.

Она запахивает сильнее полы пальто, закутывается в шарф на шее. На ее красивом лице отображается беспокойство. Мне жаль, что я вновь подкинул ей хлопот. Я не хотел. Но если бы Алистер не…

— Лукас, когда ты перестанешь вести себя, как ребенок? — не успел я уйти в свои мысли, как Ева возникла передо мной.

Время от времени девушка оглядывается на Алистера. Его люди помогают ему смыть кровь с лица и усаживают в машину на заднее сидение.

— Тебе нравится быть насильником? Ты, словно тот же подросток, как и тогда…, — ей не стоит договаривать, чтобы я понял, о чем она.

От таких слов я дурею. Схожу с ума. Просто не стоило этого говорить. Потому что, вскинув ладонь, я указательным пальцем жестикулирую у лица Евы Мадэри, ощущая, что слетаю с катушек. Снова.

— Какого хрена ты так говоришь? Я же сказал, что тогда было!

Я же сказал, что я уже другой!

Она смотрит на меня обреченно и равнодушно. Спокойно и умиротворенно пожав плечами, Ева разворачивается, чтобы уйти, но я не даю ей сделать этого. Нет.

Нет.

Я заставлю ее повернуться ко мне, схватив за локоть.

Теперь, наконец-то, на ее прекрасном личике выступили настоящие эмоции: злость, ненависть, желание прибить меня.

Да. Это лучше, чем ее безразличие, которым она выказывает, что я нахрен ей не нужен!

— Тебе не все равно, — шепчу я, как умалишенный маньяк, но Еве не страшно. Она прекрасно осведомлена в том, что я не причиню ей вреда, только зачем-то со мной играется. — Тебе не все равно. Признай это уже!

Билли и мои друзья скопились вокруг нас, пытаясь отобрать у меня Еву. Даже Алистер вышел из тачки. Пытаются усмирить меня, но теперь я не хочу успокаиваться. Во мне пылает огонь.

Я не хочу, чтобы он потухал.

— Что происходит? — В голосе Маркуса слышится озадаченность.

Он держит свою ладонь на моей. На той, которая удерживает Еву.

— Расскажи своему лучшему другу, что происходит, — процеживает сквозь зубы девушка.

Я опускаю ресницы, пряча глаза и от него, и от нее. Ото всех. Но не думаю отпускать Мадэри. Она вот так просто не сбежит. Понимаю, что не прав, но ничего не могу поделать. Я не могу бороться со своими желаниями этой ночью.

— Отпусти Еву, иначе мне придется вызывать полицию. — Позади меня мужской голос, который определенно точно принадлежит «англичанину» быстро отрезвляет.

Я помню, что когда отдал флягу обратно Дейлу, спрятал телефон Билли в карман своей куртки.

Лишь поворачиваю немного голову, глядя на рыжего осла краем глаза.

— Ты не станешь этого делать. Я забрал твой мобильный.

Билли напряженно отвечает:

— Попрошу кого-нибудь вызвать копов. За углом, на площади много людей.

Мы говорим с ним на чистом английском, что и вовсе отсеивает все мои сомнения, касательно национальности парня. Он то ли британец, то ли шотландец. Одно из двух.

— Тебе стоит быть со мной осторожным, — скалясь, предупреждаю его я.

Но Билли делает шаг вперед, посылая к чертям все мои слова, которые помогли бы спасти его милую морду, полную веснушек.

— Почему? Потому что ты богат?

Он слегка сбивает меня с толку этим вопросом, и Еве удается вырваться из моего захвата. Она толкает меня со всей силы руками в грудь, но я пячусь назад совсем немного. Почти стою на месте. Когда Алистер, держась за больные места, с трудом подбегает к ней, она не дает тому даже рта раскрыть.

Мы с друзьями наблюдаем, как Ева Мадэри уходит со своим коллегой Билли, сказав прежде Шеридану, что лучше бы им временно прекратить любое общение.

Что ж. Ничья.

* * *

Диего, что расположился во главе большого кухонного стола, поднимает тост. Девочки, последовав его примеру, поднимают бокалы, и я вместе с ними. Все сдерживают смех, широкие улыбки сложно спрятать. Все потому, что Диего заставил нас хохотать, рассказывая забавные истории, которые случились с ним три года назад в Барселоне. На самом деле, это один из лучших обедов, которые у меня были. Хорошо, что папа подсказал отличную идею, позвать всех моих друзей к нам домой. Жаль только, он сам не может к нам присоединиться: работа отнимает пока все его время, а выходные очень редкие.

Но ему так нравится посвящать всего себя этой компании, что я стараюсь лишний раз не возникать.

— Я по-прежнему не нравлюсь декану, — говорит Диего, после того как мы выпили за надежду на удачный учебный год, — но, похоже, Адольфо теперь переключил внимание на двух новых студентов из Австрии. В смысле, может быть, ненадолго, но я спасен. По крайней мере, мне не приходится выдерживать презренные взгляды Гвидиче каждый раз, когда я покидаю аудиторию, в которой находится он.

Селест поддерживает друга. Она отвечает ему и занимается тем, что подцепляет вилкой большую креветку.

— Не понимаю, почему Адольфо так враждебно настроен по отношению к некоторым учащимся. Вообще-то, это незаконно.

— Что можно сделать? Написать в министерство образования? — качает головой, смеясь, парень. Он оттягивает ворот полосатой кофты и выпивает половину стакана ананасового сока. — Что ты ему скажешь? «Декан нашего университета провожает недобрыми взглядами студентов»?

Это кажется забавным, поэтому Пьетра прыскает со смеху.

Я при виде нее, вспоминаю о Маркусе. И о Лукасе с Дейлом.

Сколько не уговариваю себя, не получается не ассоциировать ее с этими парнями. Несколько раз девушка уже ловила меня на том, что я пристально ее рассматриваю. У нас даже состоялась короткая беседа около уборной, когда я выходила оттуда, а Пьетра караулила у двери. Не было никакого конфликта, лишь странная реакция с моей стороны: попытаться отшутиться у меня не удалось, и я просто решила свалить. В смысле, намного проще просто сделать вид, что занята на кухне, чем обсуждать нечто серьезное и основательное с лучшей подругой.

— Да-а, — протягивает задумчиво Доминик, уплетая гриссини[2] с прошутто[3], — у нас нет каких-либо доказательств, чтобы обвинить Адольфо.

Диего взмахивает руками, прибывая в недовольстве.

— Я не собираюсь ни на кого доносить, но он несколько раз заваливал меня на экзаменах!

Доми говорит с набитым ртом и, выпучив глаза, тянет к Диего руку через стол, указывая ею на парня.

— Ты же сам ничего не учил из-за своей подружки, которая тебя бросила!

Диего мгновенно замолкает, плотно сомкнув губы. За широким круглым столом нависает неловкая долгая пауза. Я сижу, положив локти на стол, вжимаю шею в плечи. Мне неудобно, что сложилась такая ситуация. Не стоило Доминик заговаривать о бывшей нашего друга. Но теперь, когда дело сделано, осталось придумать, как снять напряжение, сковавшее всех нас.

Пояснения к главе

[1]— название песни «Girl thаt yоu lоvе».

[2] — Итальянские хлебные палочки.

[3] — Пармская ветчина, известная также как прошутто. В осенние и зимние сезоны итальянцы любят поедать этот продукт с гриссини, а летом жители солнечной страны не отказывают себе в удовольствии насладиться прошутто с арбузом на шпажках, а также этим видом ветчины с медом, что вместе дает удивительное сочетание сладкого и соленого

Глава 23

Ева

Доми, наконец, перестает жевать. Она окликает Диего сипло и тихо:

— Извини. Пожалуйста, извини…

Он отмахивается, уперев взгляд в окно. Кому как не мне знать, насколько сильно его терзают воспоминания о девушке, которая от него ушла. Он много рассказывал о ней, и я буквально пропиталась их общей историй любви. Увы, неудачной. Впрочем, в этом я с ним солидарна, потому как ничего с Алистером у меня не получилось.

— Может, посмотрим какой-нибудь фильм? — предлагает Селест, чтобы развеять поселившуюся между нами грусть.

Доминик, как та, которая чувствует себя провинившейся, предлагает Диего сделать выбор, но он передает ей эту возможность и сам уходит в гостиную. Он выходит на небольшой балкон с железными решетками. Кладет руки на перила, касаясь большими пальцами горшков с цветами, которыми он оказался окружен. Папа любит ухаживать за растениями. Вскоре белые гвоздики придется заносить в дом, а пока октябрьское, пусть и не очень теплое солнце, дарит им свое тепло. Вскоре они перестанут цвести, и нужно будет собрать с них семена. И только в следующем июле вновь будут радовать своей красотой.

Я оставлю девчонок и присоединяюсь к Диего. Он уже ласкает большими пальцами лепестки цветов. Взгляд смуглого и невысокого парня поднимается, стоит ему увидеть меня. В этот же момент брюнет прячет руки в карманах светлых джинсов и отдает все свое внимание красивому римскому району Монти, раскинувшемуся перед нами. — Мне здесь очень нравится, — произносит Диего.

Мы оба на одну секунду поворачиваем головы, услышав шум.

В гостиной что-то упало, девочки вскрикнули, но я разберусь с этим позже, а сейчас они пускай займутся устранением проблемы. Я больше нужна своему другу и хочу находиться рядом с ним.

— Если намекаешь, что хочешь переехать в эту квартиру, дай время, чтобы подготовить отца, — говорю я в шутку.

И радуюсь, когда слышу его смех. Искренний. И благодарный. Диего, видимо, признателен за то, что мне удается его отвлечь.

— Скажи, это ведь важно?

— Что именно? — спрашиваю я, посмотрев на него.

Вглядываюсь в его профиль — ровный нос с небольшой горбинкой, длинные ресницы, родинка на щеке.

— Любить и быть любимым. То есть, общество понемногу приходит к тому, что одиночество — тоже довольно неплохая вещь.

Раздумывая над тем, что только что сказал Диего, я вторю ему и смотрю вперед, позволяя ветру полностью царствовать в пространстве между нами. Позволяя ему властвовать, запутываться в моих волосах и остужать мысли. Я так сильно зла на Лукаса и его друзей, но это не должно касаться Пьетры.

Она замечательная, и я не имею права относиться к ней плохо.

— Не знаю, что тебе ответить на это, но я не представляю, как жила бы одна. Не представляю свою жизнь без вас, моих друзей.

Внезапно Диего притягивает меня за плечи к себе.

— Э-э-эй, сентиментальная моя! — говорит он, весело и негромко смеясь.

В то время уже голоса девчонок из гостиной становятся громче, а знакомая звуковая заставка говорит о том, что фильм они выбрали без нас. Кроме того, нам не удается с Диего предаться этому приятному дружескому моменту, потому что его полу объятия через просвечивающую шторку неправильно истолковываются. Дружное «о-о-о-о!» раздражает, поэтому мы отстраняемся друг от друга, принимаясь вновь любоваться прекрасным осенним днем.

— Ева, — зовет меня Пьетра, и я оборачиваюсь.

Девушка торопливо зашла на тесный балкон, из-за чего мне пришлось прислониться к решеткам. Я не сразу увидела в ее руке свой сотовый. Протянув его мне, Пьетра многозначительно повела бровью.

— Сообщения не перестают приходить. Кто-то тебе очень настойчиво пишет.

Она удаляется после этого, но не забывает ещё несколько раз оглянуться, чтобы одарить загадочной улыбкой.

Встретившись взглядом с Диего, я смущенно улыбаюсь, опустив веки. Он просит проверить смс-ки, уверенный, что Алистер достал мой номер.

— На самом деле, я не хочу, чтобы это был он, — отвечаю, чем очень удивляю его.

Брови Диего взлетают вверх, а его лицо немного вытягивается.

— Не понял. В чем дело?

— Я тебе многого не рассказывала и девочки тоже, потому что я попросила их, тебя не расстраивать.

— Тогда, может, пришло время сейчас обо всем поведать?

Я нерешительно киваю головой, молча соглашаясь с ним.

— Только сначала, — говорит Диего, — проверь все-таки сообщения.

Я так и делаю. Переворачиваю мобильный телефон экраном вверх. Разблокировка дисплея занимает меньше двух секунд, а потом мне приходится столкнуться с тем, что он показывает.

Двадцать два непрочитанных сообщения от Лукаса

Блэнкеншипа.

* * *

Диего все еще был слегка обижен на меня, когда пришел домой папа, и мы вдвоем провожали моих гостей. Это происходило дружно и интересно. Папа уговаривал всех остаться, чтобы выпить вместе чаю, поболтать, но все-таки было принято совместное решение расходиться. Мне не хотелось, откровенно говоря, никого отпускать, потому что совсем скоро наступит момент, когда собственные мысли и терзания вновь атакуют, и мне придется давать им отпор.

Улыбка была вымученной, хоть и я хорошо провела время.

Вовсе не хотелось обижать своего друга, стоило ему незамедлительно рассказать обо всем — тогда бы меня не мучила совесть. Я прошу его задержаться, когда девчонки вызывают лифт.

— Надеюсь, мы сможем все наладить? — спрашиваю с надеждой в голосе.

Представляю, как выгляжу перед ним в данный момент со взглядом голодной дворняги. Диего вскидывает руку и треплет ладонью мне плечо. Он смотрит мне за спину, во всей видимости, чтобы убедиться, что папа не рядом.

— Не переживай из-за этого. Я еще чуть-чуть буду злиться, но не обращай внимания. Скоро пройдет.

— Ты злишься на меня?

— На них. На них всех. — А потом парень добавляет, внимательно вглядываясь в мое лицо. — И на тебя тоже, поскольку ты чего-то не договариваешь. Что-то не так в твоем отношении к Лукасу и его двум друзьям… Черт, все время забываю их имена…

Я скрещиваю на груди руки и оборачиваюсь в надежде, что девочки не слышат нас. Те, к счастью, увлечены обсуждением чего-то крайне увлекательного, а лифт ещё не приехал, но это вот-вот случится, а значит, у меня есть повод в очередной разоставить важный разговор на потом.

Настала моя очередь пожать по-дружески плечо Диего. Он не улыбается. Смотрит на меня в ожидании, но я указываю большим пальцем назад: створки лифта только что открылись.

— Тебе нужно поспешить.

Можно меня поздравить: Диего точно обиделся, и в этот раз нет даже капли сомнения. Конечно, он с этим справится.

Он всегда ведет себя, как мужчина, однако я нехорошо поступаю с ним, скрывая правду. Думаю, он достоин знать все.

Наклонившись к нему, я шепчу в ухо:

— В следующий раз мы поговорим начистоту.

Он не кивает, но уходя, поворачивает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, как бы закрепив мое обещание.

В его глазах читалась уверенность, что мне больше не удастся скрывать от него истину.

После я подхожу к девочкам и прощаюсь с ними, поцеловав каждую в щеку. Они машут мне, не переставая на ходу придумывать шутки про нас с Диего. Прежде чем двери лифта закрылись, я сумела увидеть, как Диего щипает Селест, заставляя ее смеяться еще громче. Можно с абсолютной точностью заявить, что одиночество мне никак не подходит.

Я не смогу прожить без своих друзей больше нескольких дней.

Войдя обратно в квартиру, закрываю за собой дверь. Судя по звукам льющейся воды в ванной комнате, папа принимает душ. Я принимаюсь быстро подогревать ему ужин и убираюсь в гостиной. На полу валяется попкорн и несколько пустых пластиковых стаканов от колы. Мы начали смотреть второй по счету за вечер фильм, но так и не закончили. Телевизор продолжает воспроизведение экранизации книги Рика Янси «Пятая волна» на небольшой громкости. Я выключаю кино, выбирая центральный канал, по которому показывают новости.

А для папы очень важно быть в курсе всех вестей, он не пропускает ни утреннюю, ни вечернюю версию этой телепередачи.

Когда, наконец, все убрано, а ужин маняще пахнет, в голову лезут размышления, которых я старалась избегать, полностью сконцентрировавшись на том, чтобы сделать вечер отца наиболее для него удобным. Он, как раз, выходит из душа в своем темно-фиолетовом халате с изображением любимого итальянского футболиста на спине.

— Они у тебя замечательные, — говорит папа, улыбаясь, имея в виду моих друзей.

Я киваю ему, подхожу и обнимаю крепко.

— Очень по тебе скучала.

— Я по тебе тоже, — отец треплет меня легко по щеке. — Жаль, что никто не захотел остаться.

— Просто постеснялись. Ты ведь пришел с работы уставший.

Он соглашается со мной, рассказывает, как интересно сегодня было в компании, рассказывает о забавных произошедших случаях, а я в это время завариваю ему зеленый чай с медом. В заднем кармане джинсов вновь вибрирует телефон. Я бы и хотела игнорировать это, но отсутствие звука не меняет того факта, что я раздражена сообщениями Лукаса.

Вытаскиваю смартфон, просто чтобы узнать, это он пишет вновь или кто-то другой.

Да, это он… Но на этот раз сообщение пришло на мою недавно созданную страницу в Фейсбуке. Да что же ему нужно от меня?..

Ответь хоть что-то, Ева.

Так и быть. Я напишу ему, чтобы отвалил от меня:

Твое предложение сумасшедшее. И ты безумец, если думаешь, что я соглашусь на это.

— А ты как считаешь, дорогая? — вдруг голос отца врывается в мое сознание, и я вздрагиваю от понимания, что не слушала его уже несколько минут.

— Прости… — коснувшись ладонью лба, я легко морщу носом. — Пап, я отвлеклась.

Он тепло улыбается мне, расчесывая мокрые волосы щеткой.

Стоя в дверях своей спальни, долго меня рассматривает.

— Как же ты выросла, Ева. — Вздохнув, продолжает: — То есть, постоянные хлопоты, дела, работа — даже не замечаешь, как растут дети.

Оставив щетку на тумбе, он подходит к столу, садится за него, а когда я становлюсь позади и обнимаю отца за шею, он кладет свои теплые ладони на мои руки. Привычный цитрусовый запах шампуня приятно покалывает ноздри.

— Приятного аппетита, — говорю я папе, присаживаясь на соседний стул.

Я наливаю ему заваренный чай из стеклянного чайника, и отец отпивает немного, прежде чем вдохнуть ароматы еды, разложенной перед ним.

Чудесный вечер.

* * *

Я не позавтракала, потому что Пьетра обещала заехать за мной и отвезти поесть куда-нибудь перед занятиями. А булочная, расположенная неподалеку от нашего дома, уже начала работу, и запахи, исходящие от нее, совсем сводят с ума.

Я смотрю на наручные часы, подаренные отцом: Пьетра должна была приехать пятнадцать минут назад, но ее все нет.

Возможно, нужно было воспользоваться предложением папы и поехать с ним на такси. Он бы довез меня до университета, и только потом поехал на работу, но я решила дожидаться подругу. И как назло, ее телефон не отвечает. Мимо проходящие соседи здороваются со мной и интересуются, как жизнь. Расспрашивают про отца и мою учебу, и я даже не удивляюсь, что им так много о нас известно.

Сплетни в любом районе Рима и в любом городе Италии разлетаются быстрее, чем птицы перед холодами. Мы бы еще поговорили, я уверена, но на улицу внезапно со скоростью въезжает черный «Лексус», распугивая прохожих. И моих соседей, в том числе. Я знаю, разумеется, чья это машина.

Проблема в том, что когда водитель обратится ко мне, люди, живущие со мной в одном доме, пустят слух о нашем с Лукасом романе. Что за ужасное начало дня?! К счастью, они прощаются со мной, продолжая оборачиваться и негодовать на появившуюся буквально неоткуда тачку, пока не заходят в подъезд. И когда дверь за ними блокируется на замок, я вздыхаю с облегчением, готовая к новой схватке с Блэнкеншипом.

— Ты бы хоть ответила! — Парень выходит из машины и сыплет возмущениями тут же.

Он взмахивает руками, полный бунта и недовольства.

— Я, вообще-то, ответила, — щетинюсь я, вспоминая вчерашнее последнее смс-сообщение от Лукаса, на которое я решила не молчать.

Блэнкеншип хмыкает.

— Да, и назвала меня безумцем. Забавно.

— А мне совсем не кажется забавным, что ты уже который раз за неделю попадаешься на моем пути вне универа.

Он играет желваками и прячет свои широкие, мощные ладони в карманах короткой ветровки. Его стильные светло синие джинсы достаточно узкие, и нехотя я опускаю взгляд на длинные стройные ноги Лукаса, которые обтягивает ткань брюк. Он красив. Я никогда с этим не спорила.

— У тебя есть время, чтобы передумать. Для этого я сюда и приехал.

Глава 24

Ева

Хм… Я не собиралась менять своего решения.

— Прости, — сказав это, снова смотрю на циферблат часов, — я жду Пьетру. Может быть, в следующий раз я захочу сесть к тебе в машину и поехать навстречу с твоими друзьями… — Кривлю рот в задумчивости и закатываю кверху глаза. — Хотя знаешь, нет… Этого никогда не случится.

Лукас подходит ближе. Да, он чуть злится, но мне, на самом деле, плевать, поэтому пускай оставит меня в покое со своими двусмысленными предложениями. Я заставляю себя выстоять каждый его шаг вперед и не отхожу назад, даже когда мне этого очень хочется. Не хочу, чтобы ему думалось, что испугал меня. Ни за что.

— Послушай, я рассказал все Маркусу и Дейлу. Давай вместе обсудим это и…

Не даю Лукасу договорить и отвожу от него взгляд.

— Замолчи, пожалуйста. Неужели ты сам не понимаешь, что несешь бред? Я не хочу общаться ни с тобой, ни с твоими паршивыми друзьями. Развлекайся с ними сам. А то, что ты им, наконец, открылся, — говорю это и поворачиваюсь, чтобы идти по улице вниз, — это хорошо. Молодец!

Вскинув два больших пальца вверх, я смотрю на Лукаса в полуобороте, а потом и вовсе удаляюсь от него, не став больше ждать Пьетру. Я достаю из сумки телефон, вновь набрав ее номер, но в очередной раз включается автоответчик.

— Надеюсь, у тебя все хорошо? — говорю в трубку после звукового сигнала. — Я поеду на метро, не переживай за меня.

Встретимся в универе. Целую.

Я слышу шаги за спиной, чувствую, что это его шаги. А потом он хватает меня за рукав темно-бежевого пальто. Только сейчас, вновь на него взглянув, я замечаю под ветровкой черный свитшот с космическим принтом. Капюшон в цвет кофты переброшен через задний воротник куртки. Почему-то такие мелочи, как одежда на нем и маленькая мушка под левым глазом мною обдумываются. Почему это имеет для меня значение? В глубине души я не хочу, чтобы он переставал идти за мной, но не готова никуда с ним ехать. Хотя я знаю, я точно знаю, что Лукас больше не причинит мне вреда.

— И чего ты такая упрямая? — произносит Блэнкеншип по-итальянски.

И я ловлю себя на мысли, что мне безумно нравится, когда он разговаривает на этом языке. Со мной.

— Просто оставь меня в покое и живи своей жизнью, Лукас.

Он продолжает меня держать, только теперь обхватывает локоть ладонью, поскольку я собиралась отойти от него.

— А если я не могу? — тяжело сглотнув, говорит парень.

Он вгоняет меня в краску таким вопросом. Какое-то время мне удается смотреть по сторонам, но все равно потом я снова возвращаюсь глазами к Лукасу. Он выглядит обеспокоенным, дышит неровно, ожидая, что я ему скажу. Но я продолжаю упорно молчать, однако единственное, что мне хочется сделать в это мгновение — это сбежать отсюда. Ноги, будто приросли к земле, черт бы их побрал.

— Слушай, я не забыла о том, в чем ты мне признался тогда, в машине…

— Ты думала об этом? — На этот раз Блэнкеншип берется перебить меня.

Наконец, парень отпускает мой локоть, но я заставляю себя стоять на месте и ответить на его вопрос без заиканий. Без волнения в голосе. Это будет очень тяжело.

— Иногда я раздумываю над этим, — кажется, я говорю уверенно, — и мне это совсем не нравится. Ты знаешь, что ничего не будет. Никогда. И не стоит пытаться что-либо изменить. Ладно? Мы после моих слов долго ещё удерживаем взгляды друг на друге. Глаза у Лукаса, как всегда, поражают меня своей красотой: голубые и ясные, подобно римскому небу в жаркий летний день. Парень наклоняется ко мне медленно. Я понимаю, что он собирается сделать, но не предпринимаю попытку отстраниться. Потому что сама не хочу, и не могу больше противостоять своему желанию. Много ли на свете девушек, влюбляющихся в тех парней, которые обижали их?

Или продолжают обижать? Мой тиран из прошлого сначала легко, почти безмятежно касается своими пухлыми губами моих губ, а потом властно кладет ладонь на заднюю часть моей шеи, притягивая ближе, углубляя наш неожиданный поцелуй.

Поцелуй, который заставляет меня задышать чаще. Я ощущаю, как мои колени подкашиваются, когда Лукас обхватывает рукой мою талию, не оставляя между нами свободного пространства. И как ни странно, я отвечаю ему. Мне нравится каждое движение его губ, его объятия.

Я вздыхаю, тем самым приоткрывая рот. Язык Лукаса мгновенно оказывается внутри, лаская небо. Эти касания настолько нежные и страстные одновременно, что, кажется, в моих легких не хватает воздуха.

— Ладно, — шепчет парень ответ на мой последний вопрос.

Слово буквально скатывается с его языка. Я подаюсь вперед, ловлю губами, сплетая язык Блэнкеншипа со своим. Он создает нечто нереальное в моей голове, в моем теле. Именитые бабочки в животе зарождаются, одна за другой. Это невероятное чувство, из-за которого я просто не замечаю никого и ничего вокруг. Лукас по-доброму усмехается, когда я сама принимаюсь усиливать поцелуй. Он становится не на шутку настойчивым. Руки парня спускаются ниже, и он тверже прижимает меня к своему телу.

Кто-то бросает в нашу сторону вовсе не ласкательные и дружелюбные слова, и поэтому мы отстраняемся не намного.

Лукас гладит мне лицо ладонями, целуя то в скулы, то мягко в губы, то поднимаясь ко лбу. В любом из десятков его жестов ощущается забота и внимание.

Я сдалась. Я только что сдалась. Не знаю, как это назвать: плохой пример для других девушек ли, помешательство ли, власть Блэнкеншипа надо мной ли?.. Как угодно и что угодно можно про эту ситуацию сказать, но мне уже все равно. Все, о чем я могу думать — это о том, что снова хочу поцеловать мужчину передо мной.

* * *

В машине Лукас снял ветровку и кинул ее на задние сидения. Как бы случайно он касается моего плеча, а потом я ловлю его улыбку, которая открыто говорит, что он хотел его погладить.

— Может, снимешь пальто? — предлагает парень, мельком глядя на меня.

Он сконцентрирован на дороге, и у меня есть отличная возможность любоваться его профилем.

— Нет, все отлично. Я лишь озадачена тем, куда ты меня везешь.

Нервно облизнув губы, Лукас не поворачивает ко мне головы, но изрекает основательно и немного грубо:

— Ты доверяешь мне?

Честное слово, он бы мог задавать вопросы полегче… Я совершенно не уверена, что совершаемые нами поступки правильны, но не могу противостоять тому магнетизму между ним и мной, который отрицать, по крайней мере, странно и смешно.

— Пока не очень, — честно отвечаю.

Он склоняет голову на бок всего на секунду, выпячивает нижнюю губу. — Это плохо. Но, надеюсь, скоро это изменится.

Далее он включает автомобильный музыкальный проигрыватель, выбирает местную радиостанцию и делает звук громче. Я практически моментально узнаю голос одного из любимых исполнителей. Это Нек со своей новой песней.

— Я знаю, что он тебе нравится, — комментирует Лукас мои действия: я увеличиваю еще немного громкость, откидываю голову на подголовник и наслаждаюсь песней. — Знаешь, я много о тебе знаю. И мне все нравится.

Он говорит, а раны, созданные им самим когда-то давно, затягиваются. Медленно, очень медленно, но это происходит.

Пока он произносит это, внимательно следит за дорогой, а я — за ним.

— Позже мы даже обсудим то, в чем мы похожи, — обещает Лукас не без улыбки.

Мои губы сами собой растягиваются.

— Ты умеешь интриговать.

— Я в этом специалист. — Автомобиль останавливается на светофоре, и Лукас может перевести на меня свой сногсшибательный взгляд. — Кстати, я забыл о важной вещи: мы опоздаем в университет, ты пропустишь одно занятие.

Он даже не спрашивает меня, подходил ли мне это. Просто ставит в известность. И, конечно, я прихожу в бешенство.

— Не понимаю…, - сначала растерянно лепечу я, но потом до меня доходит каждое слово в предложении. — Господи, ну почему ты сразу не предупредил, Лукас?!

Выпрямляясь на сидении, я хватаюсь за ремень безопасности, лихорадочно разглядывая дорогу перед нами.

Мы уже довольно-таки далеко отъехали, и даже если

Блэнкеншип повернет машину прямо сейчас, все равно не успеем вовремя. В отчаянии я хватаюсь за голову. Мне совсем не нужны проблемы или плохие отзывы, потому что я собиралась перевестись на бесплатное обучение в следующем семестре, если повезет. Или к следующему учебному году. — Подожди, — успокаивает Лукас. Точнее, применяет тщетные попытки, поскольку у него не получается. — Попытайся выслушать меня…

Но я даже не смотрю на него, только и думаю о том, что мои планы могут разрушиться. Я хотела воспроизводить только лучшее впечатление, но… Может быть, я слишком сильно паникую, просто по-другому решать проблемы у меня не получается. А Лукас создал мне одну полчаса назад.

— Просто доверься мне, хорошо, Ева? — просит он, вызывая во мне лишь волну гнева.

— По-моему, мы уже обсудили о моем уровне доверия к тебе, — огрызаюсь я, а Блэнкеншип крепче сжимает руль руками.

Костяшки его пальцев белеют. Автомобиль едет быстрее, чем минуту назад, обгоняя другие тачки на дороге. Лукас свободно прислоняется спиной к спинке сидения и опускает стекло со своей стороны вниз. Он кладет левый локоть на окно и немного высовывает ладонь, словно ловит пальцами ветер. В салоне звучит давний трек Марко Менгони. Мне хочется вовсе вырубить музыку, но я боюсь и пошевелиться. Похоже, я сильно сожалею о том, что решила сесть в «Лексус»

Блэнкеншипа. Боже, о чем я только думала…

— Это хорошо, что ты злишься, — доносится до меня сквозь звучание песни и порывы ветра. — Так будет даже лучше.

Лукас спокоен, как никогда. Он пугает меня. Слезы подкатывают к глазам, их уже невозможно сдерживать. Когда в моей сумке звонит телефон, он слышит это тут же и отбирает у меня мои вещи, бросив их небрежно назад. Стихийно и безотчетно прижимаюсь к двери машины. Готова ли я выпрыгнуть отсюда, если потребуется? Насколько я труслива?

В голове проносится мысль, что я больше никогда не увижу отца. Закрыв ладонью рот, я больше не в силах сдерживать рыдания.

— Лукас, пожалуйста, — молю его, когда получается сделать вдох и не захлебнуться от собственных слез. Они продолжают катиться вниз. Их не остановить.

Автомобиль сворачивает с дороги. Меньше чем через минуту мы едем по старой каменистой дороге, окруженной гаражами, которым уже более десятка лет. Представляю, как ужасно выгляжу сейчас, и какой жалкой он меня считает, но мне плевать. Если не убьет — мне повезло. Лукас останавливает машину возле какого-то ветхого здания из белого кирпича. Он выключает радио, взглядом обратившись ко мне. Я глубоко и часто дышу, сильно и отрывисто, но стараюсь больше не плакать. Хотя бы не делать это громко.

— Эй? — Парень подается ко мне, и я, вскрикнув, незамедлительно прижимаюсь снова к двери. Только в этот раз крепче.

Он поворачивает мое лицо к себе, аккуратно взявшись пальцами за подбородок.

— Ты что… ты что… — удивленно бормочет он, широко раскрыв глаза. — Ни черта не понимаю… Я испугал тебя? Черт! — кричит, ударив ладонью руль. — Я испугал тебя!

Потом в одно мгновение парень оказывается в прежней позе и целует меня в лоб. Очень неожиданно. Это изумляет настолько, что я теряю дар речи, прекратив на миг дышать.

Когда коротко вдыхаю в следующую секунду, во все глаза глядя на похитителя, появляется крохотная надежда, что все не так, как я подумала.

— Ты ведь не собираешься ничего плохого делать со мной? — искренне, собрав всю волю и силу в кулак, вопрошаю я.

Лукас поначалу крепко сжимает веки, а потом называет меня полной дурой, но звучит из его уст это, как чертов комплимент. Он расстегивает ремень безопасности и велит сделать мне то же самое, выходит из машины, а после открывает дверь для меня и подает руку, точно джентльмен. В таких напрочь не соответствующих условиях. Я все ещё не понимаю, что происходит, но Блэнкеншип крепко держит меня за руку и проводит внутрь здания, которое оказывается многофункциональным спортивным залом. Через разбитое окно в одной из комнат видно баскетбольную и футбольную площадки на заднем дворе. Они, к сожалению, оставляют желать лучшего, однако мне даже неизвестно, заброшенное ли это место или его кто-то посещает… И все же, если мы здесь, это означает, что являемся этими «кто-то».

— Снимай пальто, шарф. Это тебе не понадобится, — адресует мне свой приказ мистер Лукас Блэнкеншип и сам избавляется от свитшота, а позже и от серой простой футболки под ним, оставаясь лишь в одних джинсах.

Я пытаюсь держать себя в руках и не пугаться заранее понапрасну, но он делает это — вгоняет меня в страх.

— Что происходит, Лукас? — спрашиваю я, а сама несознательно развязываю пояс в тон пальто.

Мы идем и идем, я еле за ним поспеваю, а потом вдруг останавливаемся в холодной комнате, впрочем, как и все другие здесь. Только посреди этой расположен огромный боксерский ринг. Лукас раздвигает в стороны синие резиновые канаты и взбирается на помост. Я в недоумении, но не могу не восхититься, как красиво перекатываются мышцы на его широкой спине.

— Ты меня не услышала? — властно отвечает вопросом на вопрос парень, стоящий на подиуме.

Послушно сбрасываю с себя пальто и шарф. Оставляю верхнюю одежду на стуле рядом с соревновательным рингом и остаюсь стоять, словно приклеенная к полу, ожидая будущих указаний.

— Хорошо, — облизнув губы, Блэнкеншип упирает руки в бока.

— Хорошо… А теперь поднимайся сюда, ко мне.

Я не сразу, но выполняю его веление, сначала избавившись от сапожек, в которых мне будет неудобно стоять на мягком настиле. Лукас не разрешает мне перетруждаться, помогает мне с канатами, и спустя несколько секунд мы напряженно дышим вблизи друг от друга.

— Можете выходить! — повернув голову, кричит парень, посмотрев на закрытые позади двери.

Я не могу оторвать взгляда от них же, но потом они отворяются, и из дальней комнаты, друг за другом, выходят дружки Блэнкеншипа. Так же по пояс голые. У Маркуса в руках боксерские перчатки, которые, он, поднявшись на помост, бросает мне. В беспомощности и озадаченности я шагаю назад, пока не упираюсь в угловой столб. Сжав красные перчатки в руках, я разглядываю каждого из парней: Лукаса, Дейла, Маркуса… Будь все проклято, что здесь происходит?..

Глава 25

Лукас

Один день тому назад…

Маркус пользуется тем, что его предки отсутствуют, и включает музыку очень громко. Отец Марка терпеть не может любимую группу своего сына. Когда-то, когда мы ещё жили в Лондоне, он выбросил все альбомы Limp Bizkit, хранящиеся в их доме. Не оставил ни одного, избавился от каждого диска.

Маркус восстановил потерю, но выброшенное было слишком дорого, потому что мой друг собирал это годами, следя за творчеством рок-исполнителей. В то время пятнадцатилетний подросток впервые заплакал при мне. Откровенно говоря, я и сам не могу простить подобную жестокость отцу Марка.

Песня «Dоwn Anоthеr Dаy» разрывает динамики в спальне Ферраро. Он подпевает солисту и пытается разобрать необходимые для учебы книги, которые сегодня приобрел в магазине. Пока я сижу на вертящемся стуле у окна, Дейл играет в дартс. Напряжен. Кажется, что полностью сконцентрирован на игре, но это не так. Хоть парень и попадает в цель, уверен, все, о чем он думает — это его любимая. А я не могу выбросить из головы мысли о девушке, которая мне нравится. И обязан поставить все точки над i.

Я поднимаюсь со своего места и, подойдя к Дейлу, отбираю у него дротик, который он в очередной раз собирался бросить в мишень. Я чувствую его растерянность моим внезапным появлением и подобными действиями, которые делают тихое, просто времяпровождение наедине с самими собой невозможным. Беру Дейла за запястье и сажаю его на край кровати, а потом отбрасываю на другой конец стола учебники Марка, которыми он так увлечен. Он мгновенно убавляет громкость, воззрившись на меня с нескрываемым удивлением.

— Ты выбрал не самое подходящее время, чтобы стать зубрилой, — комментирую поведение лучшего друга.

Он складывает руки на груди, ожидая дальнейших слов от меня, но я лишь вторю за ним. Разглядываю его лицо, потом лицо Дейла. У последнего нереально скучающая физиономия.

— В чем дело, Лукас? Захотелось поговорить?

Голос Дейла звучит монотонно, словно он совсем разочаровался в жизни.

— Прекрати хоть ненадолго мечтать о своей индианке и послушай меня, потому что я собираюсь сообщить серьезную вещь.

Он фыркает, сипло засмеявшись. Я бы врезал Дейлу, но не могу ударить друга. Марк, в отличие от него, продолжает мирно ждать того, когда перейду к сути дела, но это вовсе нелегко сделать. Похоже, Маркус заметил, как я нервничаю, поэтому, надеюсь, он не будет против запаха сигарет в своей комнате. Тех самых, которые я достаю из кармана. Одну я закуриваю, а в пачке остаются еще две. Зажигалка падает у меня из рук намеренно и ударяется о поверхность полированного длинного стола.

— Поверь, тебе тоже захочется после того, как я раскрою вам глаза.

— На самом деле, мне плевать на то, как ты пытаешься держать интригу, — говорит Дейл, ложась на кровать и раскрывая руки, будто крылья. — Со мной это точно не работает, ведь ты, наверное, заметил, что я не в духе.

Усмехнувшись, я открываю окно на полную. Выдыхаю дым на улицу. Не знаю, как начать этот тяжелый разговор. Как обычно происходят такие беседы? По-моему, нам всем очень нужна фляга Маркуса, полная виски.

— И правда, Лукас. Скажи прямо, в какое дерьмо ты влип. — Вздернув бровью, Марк опирается о край стола.

Он нетерпелив и пытается скорее закончить с тем, что я начал. А Дейлу и вовсе все равно. Я гадаю, уснул ли он сейчас в постели Марка или просто лежит, глядя в потолок.

— Та девочка…, — я откашливаюсь, почувствовав, как дым застревает в горле, мешая дышать нормально.

От меня не скрывается то, как напрягается Маркус, а Дейл начинает трясти коленом.

— Та девочка из нашего прошлого…. С которой мы плохо обошлись… Вы помните…, — опустив голову, произношу я слабо.

Невыносимо даже смотреть в глаза Марку — мне настолько стыдно за свой поступок. Нашу общую ошибку.

— Помним, — отзывается хладнокровно Дейл, давая понять, что бодр.

Мы все лишены хорошего настроения. У каждого своя причина: Дейл никак не прекратит грезить и страдать по Майе, Маркус вновь поссорился с папой, а я… я должен рассказать правду своим друзьям.

— Слушай, все это очень серьезно, поэтому…, — я передаю сигарету Маркусу, — … подержи. — Направившись в направлении Дейла, я хватаю того за ворот свитшота и заставляю сесть на краю кровати. — Ты можешь вести себя не как глупый, ни на что не способный подросток?

Он вспыхивает в ту же секунду. Вскочив на ноги, подлетает ко мне и становится вплотную. Его глаза опускаются на мои ступни, потому что от неожиданности я отступаю. Дейл хватает меня за свитер, сближая нас до невыносимости. Его дыхание щекочет мне ноздри, но я выдерживаю безумие, которым он переполнен. Выдерживаю всплеск эмоций друга, понимая, в каком незавидном положении сейчас он находится.

И что чувствует.

— Убери руки, — тихо приказываю, медленно разжимая пальцы Дейла и отодвигая парня от себя.

Все равно не намерен терпеть подобного отношения к себе. А когда он, отстранившись, хватает джинсовую куртку и собирается сбежать, я загораживаю собой дорогу к бегству.

— Сначала дослушай, а потом вали, — спокойно говорю ему я, и не сразу, но через несколько секунд куртка обратно падает на кровать, а Дейл, обойдя меня, по-хулигански садится на рабочий стол Маркуса. Получает за это красноречивый взгляд

Ферраро. Я продолжаю стоять на прежнем месте. Мои внутренности горят огнем. Непонятно, как мне удается сдерживать стольких демонов в душе. Непонятно, где я взял столько сил и терпения, хотя никогда не обладал такими качествами.

— Та девчонка, над которой мы издевались перед возвращением в Лондон, — это Ева. — В этот раз я был краток.

Я не стал тянуть и выдал все сразу. Теперь оставалось единственное — наблюдать за реакцией своих друзей. У Дейла и Маркуса вытянулись лица, взгляд одного и второго нельзя назвать просто удивленным, шокированным, потрясенным. Я этого ожидал. В этой комнате наиболее умиротворенным выгляжу я, и то, только потому, что уже давно смирился с тем, кем являюсь. Потому что моя совесть не затыкается уже несколько недель, и я ничего не могу поделать с этим.

Подонки. Выродки. Сволочи.

Сволочи…

Мозг может доставать из подсознания все новые и новые ругательные слова, которым мне хочется нас обозвать. Нас троих. Но этого в любом случае будет недостаточно. Не знаю, что нужно сделать, чтобы расплатиться с Евой Мадэри. Не умереть. Нет.

Смерть будет недостаточной жертвой.

Дейл, сощурив глаза, мотает головой. Он, похоже, не может поверить моим словам, а Маркус подтверждает это:

— Неправда, — слышится его надорванный, ослабленный голос.

— Ты говоришь неправду.

Взгляд Ферраро опустел. Он смотрит то ли себе под ноги, то ли прямо в преисподнюю. Мне неизвестно.

* * *

Наши дни…

Ева

— Что происходит? — озвучиваю я вопрос, который звенит у меня в голове колокольчиком.

Испуг, которым отравлено мое сознание, заставляет крепче прижать к груди перчатки, а если бы было возможно отойти ещё дальше от парней, я бы так и поступила, но, увы, я и так вжата в самый угол, а они находятся в паре метров от меня. Ни что не говорит о том, что ребята собираются нападать. Просто очень смущает это место, наше общее здесь присутствие и ринг.

— Вы же не… — Глубоко вздохнув, я начинаю трезво мыслить, и в моей голове, наконец, появляются идеи, зачем мы все тут. — Вы же не думаете, что я буду…

Лукас отзывается первым:

— Будешь, — приказывает он. — Я заслужил это. — После он кивает ладонями на своих приятелей. — И они тоже. Так что ты будешь.

В полном недоумении я отрицательно качаю головой, но это абсолютно автоматическое действие, мне не поддающееся.

На самом деле, я ещё до конца не могу осознать реальность происходящего момента. То есть, все правда? То есть, они предлагают побить себя, а я все ещё держу в руках перчатки.

Но спустя несколько долгих молчаливых минут, заполненных только моим тяжелым и взволнованным дыханием и их — размеренным, я понимаю, что должна сделать. Наконец, частички пазла складываются вместе, создавая целостную картину, которая совершенно логична и оправдана. Я заслужила этот день и этот бой.

Медленно натягивая бойцовские красные перчатки, я растягиваю удовольствие от будущего фееричного действия. Я смотрю в глаза всем троим по очереди, и даже всегда спокойный Дейл, с которым, похоже, мне удалось создать контакт, сейчас выглядит крайне встревоженным и возбужденным. Ощутив запал, ощутив радость от того, что они сами пришли и предложили причинить им боль, я даже забываю, зачем здесь. Это такое странное чувство — желать отомстить, но, уже не представляя в этом смысл жизни. Может быть, это значит, что стало легче? Может, это значит, что больше не больно? Не обидно. Не хочется рвать на себе волосы, мечтать отмыться от смрада и унижения.

Делая несколько шагов, что приближают меня к парням, я замечаю, что они по-прежнему стоят на своих мечтах, даже не думая двигаться, чтобы избежать моих возможных ударов.

Никто из них не пытается защититься. Я пытаюсь представить заново ту ночь, прокрутить ее в сознании, как делала это раньше. Как делала это пять лет подряд. Но, признаться честно, ужасные картинки не хотят складываться вместе. Это то ли помогает мне, то ли уничтожает меня. Я не могу понять, почему слова, произнесенные, к примеру, Маркусом в ту ночь, больше не ранят? Да, разумеется, быть может, отпустило, но воспоминания об их угрозах всегда отдавались дрожью в моем теле.

А теперь… ничего.

Ничего.

Но я все равно с азартом замахиваюсь, и первый, кто получает от меня по лицу, — это Лукас Блэнкеншип. Его голова метнулась в сторону. К счастью, на губах парня не наблюдается ухмылки, ведь мне не удалось уложить его. В ход идет левая рука, и я бью по другой скуле. Не знаю, притворяется ли он, или сила моего удара действительно нехилая, но Лукас падает на маты. Он валится на спину, однако придерживает вес на локтях, а через несколько секунд уже поднимается. Не даю ему сделать этого. Крепко давлю на живот ступней, заставляя его оставаться в прежнем положении. Сначала в лазурных глазах Лукаса блестит согласие и частичка поражения, и только потом он больше не делает попыток встать на ноги. Когда он сдается, я отвожу правую ногу назад, ощущая, как внутри меня пылает пожар. Чувствую, как мои пальцы соприкасаются с его богатенькой рожей, и во второй раз Блэнкеншипу приходится невольно и приглушенно застонать от боли, когда его лицо повернуто от меня. Взглядом он упирается в лодыжки Маркуса, стоящего невдалеке от него самого.

Прилив сил делает меня счастливой. С каждым нанесенной затрещиной, оплеухой, с каждым новым толчком, наполненным агрессией, с очередным ударом я становлюсь другой: более живой и уверенной в себе. Я возвращаю себе то, что они у меня отняли, и даже больше.

— Bаstаrdо[1]! — со всей мощи кричу, врезаясь твердой перчаткой в физиономию Марка.

В отличие от Лукаса, он не продержался, не смог выдержать первое нападение, и сразу повалился вниз.

— Fеcciа[2]! — интонация только возрастает, а с нею и желание покалечить всех троих.

Я поднимаю ногу и бью ее в ребра Маркуса, когда он все таки довольно быстро встает. Чего делать не должен был, оттого дыхание сбивается, злость окутывает все мысли.

— Sопо d'аccоrdо cоn оgni tuа pаrоlа[3], — отвечает он мне на прекрасном итальянском.

Я останавливаюсь, взглянув на него сверху вниз, потому что он снова на матах, как и его дружок.

— Этого мало, — говорю ему по-английски.

Он полностью расслабляется, разводит руки и ноги в стороны.

— Тогда делай со мной, что хочешь. Можешь побить, исцарапать, … сжечь?

И я бы сожгла, не будь уголовное наказание настолько реальным. Сожгла бы? Смогла бы? Решилась? Я опускаюсь на колени рядом с Маркусом Ферраро. Меньше пары секунд разглядываю его лицо, на котором уже проявляется большой синяк. А потом хватаю пальцами его мощную шею. Сдавливаю.

Сил у меня, по всей вероятности, не так много, поскольку он никак не подает виду, что задыхается, или что ему больно.

— Я помню все, что ты говорил, — шепчу пугающе и грозно, не притворяясь ни на йоту. — Каждое твое слово. А ты? Ты помнишь?

Молча, Марк только смотрит на меня, ничего не предпринимая. Не убирает мою ладонь, не кивает, не моргает.

Его взгляд, в котором есть что-то мне не понятное, убивает.

Я не придумал ничего лучше, чем начать оскорблять тебя, унижать перед парнями, чтобы они почувствовали к тебе отвращение и отстали., — вспоминаю я слова Лукаса, сказанные в баре на первом этаже моего дома.

Говорю тебе со всей ответственностью, никто бы из нас не сотворил бы такого, прибывая в трезвом состоянии…, - его оправдания, которые тогда мне совсем не хотелось слушать, сейчас одно за другим всплывают в памяти.

Пальцы сами собой разжимаются на горле Ферраро, и лишь теперь я могу видеть, что наделала. Вначале я слышу, как он ловит ртом воздух, старается незаметно сделать вдох, но я улавливаю, каким глубоким он был. А после покраснение в области шеи Маркуса моментально бросаются в глаза. Я сжимала его горловину намного мощнее, чем предполагала. И, скорее всего, когда задумалась, сделала ему больнее, чем хотела.

Вовсе неестественное ощущение: мне хочется попросить прощения за это, но я себя останавливаю, потому что Марк получил свое заслуженно. Краем глаза наблюдаю за Лукасом: он даже не поворачивается, сохранившись в том же положении, в котором я его оставила. Сама не понимаю, как так вышло, что я с трудом глотаю воздух, но я не чувствую себя дискомфортно. Словно все так, как и должно быть. Дейл помогает мне подняться с колен, хоть я и не просила его об этом. Он смотрит на меня внимательно с высоты своего роста.

Убедившись, что я в порядке, позволяет себе отойти буквально на полшага.

— Давай, — говорит парень, разводя руками.

Он дождался своей очереди и теперь желает получить порцию моего гнева. Это он снял с меня трусики в ту ночь. Я помню, как Дейл лапал меня за задницу. Мое тело содрогается от кадров, встающих прямо перед глазами, затмевающих настоящее время.

— Пойдем отсюда. Я не хочу смотреть на уродину, которая ещё и истекает кровью.

— Мы случайно не лишили девственности свинку?

Если бы Лукас тогда не вмешался, наверняка дело дошло бы… до проникновений, но, к счастью, ничего такого не случилось. К счастью… Я усмехаюсь про себя с грустью, опустив глаза. Под ресницами уже появляются слезы, которые я не собираюсь сдерживать. Пускай текут, смывая всю ту боль, что мне довелось пережить. Пускай текут, забирая с собой печаль, ведь в моей жизни ее слишком много. Я больше не хочу день изо дня съедать себя изнутри, вспоминая о той ночи. Я НЕ ХОЧУ!

Ярость дает о себе знать, захлестывает меня, поэтому даже Дейлу не удается сбежать от своей участи. Представляя снова, как он стягивал с меня нижнее белье, я стремительно приближаюсь и, согнув правую ногу в колене, заряжаю парню прямо между ног. Он в тот же миг, заорав от боли, сгибается пополам.

— Не стану скрывать, что мне безумно приятно слышать, как ты скулишь, — нагнувшись, тихо произношу я, постучав блондину по плечу.

Не знаю, откуда у меня столько храбрости и бесстрашия, но когда вдруг губы Лукаса растягиваются в легкую полуулыбку, я направляюсь к нему и, встав между его ног. Мне остается только с приятностью созерцать, как округляется неспешно его рот, стоит надавить чуть-чуть на его член через джинсы. Я давлю сильнее — в ответ слабое постанывание.

— Тебе смешно? — серьезно, без шуток спрашиваю я.

Марк, находящийся слева, сглатывает. Трое сильных, накаченных мужчин во власти одной итальянской девушки.

Это звучит, как начало потрясающей истории.

Маркус не осмеливается повторить ошибку Блэнкеншипа.

Мне не нужно слушать стенания и хныканья Ферраро, чтобы почувствовать удовлетворение. Я уже это получила через его реакцию. Страх в зелено-карих глазах сказал слишком много, чтобы предпринимать ещё что-нибудь в отношении его.

Лукас приподнимается на локтях, то глядя мне умоляюще в глаза, то опуская взгляд на мою ступню, плотно прилегающую к его пенису. Я вдавливаю стопу в ткань еще сильнее, и ответом на это действие является его тихий вскрик.

— Ева, пожалуйста, — звучит хриплый голос Блэнкеншипа.

— Что — пожалуйста? — издевательским тоном вопрошаю.

Мое настроение улучшается, и я не могу не радоваться этому. Еще несколько секунд я мучаю Лукаса, а потом все-таки убираю ногу, получая в награду его облегченный вздох.

— Мы закончили, — отворачиваясь от всех троих, констатирую я и перелезаю через канаты, спускаясь с ринга.

Быстро обувшись и надев верхнюю одежду, я иду к выходу из боксерского зала, ожидая, что Лукас все-таки вскоре справится со своим шоком и отвезет меня в университет.

Пояснения к главе

[1] — Ублюдок! (итальянский язык)

[2] — Подонок! (итальянский язык)

[3] — Я согласен с каждым твоим словом (итальянский язык).

Глава 26

Ева

«Лексус» Блэнкеншипа въезжает на университетскую парковку во время большого перерыва, когда большинство студентов нежатся под лучами теплого осеннего солнца.

Полдень сегодня выдался удачным, окна в машине Лукаса открыты, и песня, которую он поставил звучит на весь двор, привлекая к нам внимание. Следом за «Лексусом» едут две спортивные тачки — Дейла и Маркуса. Вероятно, именно громко ревущий трек Нэка «Hеy Diо» своими мощными басами и великолепным голосом исполнителя заставляет людей поворачивать голову в нашем направлении. Я сильнее вжимаюсь в сидение, ощущая некоторую неловкость. Словно не являюсь той девушкой, что надрала задницы троим англичанам меньше часа назад. Словно не чувствовала себя героиней фильма на ринге. Словно это была не я.

Лукас выходит из машины, и я замечаю это лишь в тот момент, когда он открывает пассажирскую дверь и подает мне руку. Прежде чем ответить на этот жест, я широко раскрытыми глазами оглядываю собравшихся студентов. Под деревом за круглым деревянным столом вижу своих девчонок, которые удивленно наблюдают за мной и за ним. Мне приходится положить свою ладонь в ладонь Блэнкеншипа. Вытащив меня из авто, он выключает музыку и обращает свое внимание на друзей, которые уже припарковали машины и теперь неспешно плетутся к нам. Мы все молчаливы. Никто и словом не обмолвился, пока мы шли к яблоне, цветущей посреди университетского сада. Стол, за которым сидят Доминик, Селест и Пьетра, полнится тетрадями, учебниками бутылками с не газированной водой.

— Где ты была? — без приветствия неотложно интересуется Селест.

А Доминик встает, чтобы поцеловать меня крепко в щеку.

Она треплет мое плечо, заглядывая в глаза. Я качаю головой и улыбаюсь ей нетвердо, убеждая, что все нормально, ничего при этом не сказав.

— Со мной, — отвечает на вопрос Селест Лукас, стоящий позади меня.

Я чуть не проваливаюсь сквозь землю от стыда! А следом за ним откликается Маркус:

— И со мной.

— И со мной, — окончательно добивает меня Дейл.

И моих подруг тоже, поскольку они уставились на меня в полнейшей обескураженности и ждут объяснений. Я поворачиваюсь к парням, и, уверена, по моему выражению лица прекрасно понятно, насколько я зла. Лукас подмигивает мне, вскинув гордо подбородок. К сожалению, угрозой оторвать ему яйца не удалось стереть ухмылку с этих пухлых губ… Он поворачивается и, кажется, собирается удалиться в сторону здания института, однако не перестает смотреть на меня, не отворачивает головы. Его друзья следуют за

Блэнкеншипом, когда он уходит, а я остаюсь одна среди трех голодных на сплетни и скандальные новости девушек.

Взглянув на них, я делаю интенсивный вдох. Выставляю ладони впереди, предупреждая шквал вопросов, что вот-вот на меня посыплются.

— Это не то, что вы думаете. История очень долгая и началась давно.

Пьетра хмыкает. Она смотрит на меня с обидой — я, к сожалению, отмечаю это довольно поздно.

— Ты пропустила лекцию по философии, про которую ты так много говорила на выходных. Я думала, она важна для тебя.

Все, что я могу — это открывать и закрывать рот, точно рыба.

Будто я лишилась голоса или что-то вроде того. Никогда не видела Пьетру такой: разозленной и разочарованной. Во мне? Она разочаровалась в своей подруге? Я однозначно не хочу терять ее.

— Послушай…, — начинаю я, но кузина Маркуса оперативно перебивает меня:

— А теперь мы все узнаем, что ты развлекалась с моим братом. И его дружками, — добавляет девушка.

— Я не развлекалась! — желая оправдать себя, отчаянно отрицаю.

Селест и Доминик не смеют вмешиваться. Их слишком, наверное, поразило то, что сказали парни, а в данный момент они, кажется, боятся реакции Пьетры. Похоже, не я одна впервые наблюдаю ненависть в карих глазах этой девушки.

— А как мне это называть? — повышает она на меня голос. — Тебе понравилось быть с моим братом? Понравилось стать его очередной…?

Я не даю ей договорить и вскидываю руку, заставляя ее замолчать, пока мы обе не натворили глупостей. Я плотно сжимаю веки, чувствуя, как под ними жжет от слез.

— У меня ничего не было ни с Маркусом, ни с Лукасом, ни с Дейлом, — с трудом отвечаю я на выпады красотки Ферраро. — Тебе ясно? — Открыв глаза, я могу смотреть на нее, не боясь, что заплачу, потому что смогла противостоять эмоциям, рвущимся наружу.

— И вообще, — обозлившись на Пьетру, сама говорю с девушкой грубо, сжимая больно в ладони ремешок сумки, — ты считаешь меня недостойной Маркуса? Нет, мне просто интересно. Ведь Доми и Селест спали с ним.

Селест, смутившись, прячет взгляд, прислоняясь к стволу большого дерева. Она усаживается на своем месте и старается не смотреть в нашу сторону, а Доминик распахивает глаза шире, по-настоящему впав в ошеломление.

— Это другое, — хладнокровно отвечает Пьетра. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, и потом она продолжает: — Мы выросли вместе. Мы из одного круга, а ты… не знаю, как сказать, чтобы тебя не обидеть…, - в ее голосе без труда можно расслышать безразличие и презрение. — Понимаешь, Ева, ты — просто девочка из бедной семьи. Из неполноценной семьи, в которой едва-едва хватает на обучение единственной дочери в дорогом универе. Или ты вспоминаешь лето, когда я в шутку хотела свести тебя с братом? Неужели, ты так и не поняла, что это были просто приколы? Господи! — Невесело усмехнувшись, она смотрит по сторонам. — Это же элементарно, Ева… До тебя дошло, что я сказала?

Я нахожусь в ужасном состоянии, поэтому стою в бездействии, пока она вплотную подступает ко мне. Я различаю ее красную помаду на красивых губах, дорогую тушь на длинных ресницах. Именно сейчас это стало таким существенным и заметным, как никогда раньше. Пьетра изъявляет свою антипатию у моего лица, не отводя взгляда золотисто-карих глаз.

— Оставь моего брата в покое. Можешь дурачить Лукаса, отвлекать Дейла от его несчастной, глупой любви, но не смей портить жизнь Маркусу.

Она спешит скорее убраться. Я слабо вижу из-за пелены перед глазами подруг впереди, что за ней не последовали. Я лишь понимаю, что в очередной раз осталась сломленной. В очередной раз я оскорблена, предана. А ещё и узнала много нового о том человеке, которому доверяла без оглядки.

— Ева, я так не считаю…, - желая поддержать меня, говорит мне Селест.

Я взмахиваю рукой, отстраненно глядя на нее. Мне лучше уйти. У меня есть много дел, касающихся учебы. Я должна уделить все внимание и время этому.

— Ева, ты должна знать, что мы любим тебя! — Доминик где-то недалеко.

Они с Селест, наверное, идут позади, поэтому я ускоряю шаг.

Все пустое. Все вокруг кончается. Даже дружбе наступает конец. А ведь Пьетра сама себя оболгала, посчитав, что у меня есть какая-то связь с Маркусом, но мне не забыть этот ее взгляд, в котором холода больше, чем в Антарктиде.

* * *

Я жду Диего достаточно долго, заканчивая уже третий бокал кавы[1]. Это заведение выбрал мой ещё не появившийся спутник. Здесь: у бара, за многочисленными столиками сидят практически одни испанцы. Напитки и музыка соответствующие. Красивая песня «Тu Nоmbrе» начинает играть сразу после очередной композиции начинающей группы Dviciо. Кто-то, кто управляет треками, прибавляет громкости, и я бесконечно благодарна этому человеку. Вытирая слезы с глаз, я обещаю себе, что больше не заплачу, но все равно сдаюсь. Диего для меня будет отдушиной сегодняшним вечером. Я так не хотела оставаться одна дома, а он позвонил, предложил встретиться, потому что я дала ему слово, рассказать всю правду, которую от него скрываю. И если все итак летит ко всем чертям, почему бы мне не поддержать глупую игру судьбы под названием «Прикончить Еву»?

— Еще, пожалуйста, — обращаюсь к бармену.

Он аккуратно передает мне новый бокал. Я смотрю на его бейдж. Светильники над его головой отсвечивают написанное имя, поэтому я не сразу различаю все буквы.

Видаль.

Интересно, откуда он сюда приехал: из Барселоны, Мадрида, Севильи? Я, похоже, подошла к той стадии, когда впору болтать с барменом о жизни и жаловаться на несправедливость. Так и поступила бы, если внезапно чьи-то руки не обняли бы меня сзади. Содрогнувшись, я поворачиваю голову, встречаясь взглядом с Диего. Он, как всегда, опрятно одет, причесан и великолепно пахнет. Высокий бармен за стойкой со странной стрижкой на голове в виде какого-то рисунка однозначно не так привлекателен, как мой друг.

Парень снимает замшевую куртку, оставаясь только в белоснежной полу расстегнутой рубашке.

— Один агуардиенте[2], пожалуйста, — говорит он бармену, вешая куртку на спинку высокого стула, и присаживается рядом.

Так, что наши колени соприкасаются.

— Ты все-таки пришел, — лениво выдаю я, подпирая голову рукой.

— Надеюсь, ты не напилась? — наклонившись ко мне, Диего всматривается в мое лицо, а я подпеваю словам играющей песни.

Он недовольно мотает головой, будто не может поверить, что я в таком состоянии. Просто, вероятно, не представляет, как я себя чувствую.

— Тебя слишком долго не было, — коротко засмеявшись, отвечаю, пытаясь сесть ровно, но у меня не очень-то получается. — Я выпила один бокал кавы. Потом ещё один… Потом еще… Знаешь, такая вкусная вещь!

Диего хвастливо фыркает.

— Не зря ведь считается самым лучшим вином в мире, — парень говорит свободно, легко.

Кажется, его ничего не напрягает, и я откровенно ему завидую. Он забирает у бармена снифтер[3], и приближает к губам его края, совсем чуть-чуть отпивая испанской водки. Она плещется в бокале, когда Диего крутит его в руке, глядя на свои пальцы.

— Обязательно тебе нужно было показывать свой патриотизм? — смеюсь я, в шутку задев плечо парня ладонью.

Он расставляет руки в стороны и, улыбаясь, смотрит на меня так, будто собирается сделать все, чтобы я смогла пережить наступающую ночь.

— Эй, ты в испанском баре, детка! — сказав это, он начинает хохотать, и то, что симпатичный бармен душевно усмехается, не укрывается от моего взора.

Хоть Видаль не участвует в разговоре, но мне приятно, что он подает маленькие, неприметные для других знаки. Может быть, мы с Диего даже ему нравимся, ведь не все гости этого заведения, уверена, по душе бармену.

— Ладно. — Мой спутник пододвигает стул, садится по направлению к бару, но голову склоняет набок, продолжая меня сканировать. — А теперь скажи, что произошло, Ева. Расскажи мне от и до. Все с самого начала и до самого конца.

Я вздыхаю, допивая остатки кавы, и Диего, вопреки моим возмущениям, запрещает Видалю наливать мне что-нибудь ещё из спиртного. Сокрушенно и в полной обреченности я откидываюсь назад, приготовившись раскрыть тайну, которая больше не тяготит мою душу, как ранее.

* * *

Единственное, что от меня сейчас требуется, пока мы с другом медленно шагаем по освещенным узким улицам центра, — молчать. Так сказал он. Иногда парень прибавляет шагу, поддавшись потоку эмоций, который ему не остановить после моего откровения. Я уже жалею, что согласилась быть с ним честной и обо всем поведать. Не стоило. Нужно иметь мозги, Ева, и не выпивать одинокими вечерами.

— Послушай, Диего… — Догнав его, я кладу руки на его плечи, стремясь успокоить парня.

Он снял с себя куртку, и теперь она безвольно свисает вниз, потираясь рукавами об асфальт, поскольку друг держит ее за край воротника. — Послушай же меня! — Я принуждаю его взглянуть меня, положив ладони на рельефные скулы. — Это все в прошлом, ты понимаешь? Это все больше не имеет значения, потому что они, — я отвожу руку назад и указываю пальцем куда-то себе за спину на безлюдной улочке, — признали свою вину. Пожалуйста, услышь меня, — жалобно молю я, понимая, что мои слова не произвели никакого эффекта.

Диего отодвигается, обходит мое поникшее тело и идет дальше, как ни в чем не бывало. Как будто я только что не разговаривала с ним. Но, обернувшись, закричав на всю улицу, я заставляю его остановиться. Оцепенеть. И хоть он не поворачивает ко мне головы, мне достаточно и того, что его спина напряжена, а значит, Диего весь превратился в слух.

— Прекрати, ясно? — не без толики истерии в голосе произношу я громко. — Я согласилась тебе сообщить обо всем открыто и без обмана, потому как была уверена, что ты поймешь. И я не ожидала такой реакции. Я совсем не ждала, что ты будешь переживать больше меня. Я отпустила это. Я только зла… зла сейчас на них из-за другого. Но я хочу прощать, Диего, ты слышишь? Я хотела попрощаться с этой ужасной ситуацией, потому что для меня важно быть счастливой. Неужели я не заслуживаю этого? Хоть ты… ну, хоть ты, Диего не делай сегодня больно.

Он, наконец, справляется с ситуацией, берет верх над самим собой и неторопливо оборачивается. Мы, находясь на расстоянии друг от друга, встречаемся взглядами. В его темно-карих глазах легко рассмотреть тоску и тревогу.

— Чего же ты от меня ждешь? — спрашивает со всей обреченностью Диего, разводя руки в стороны, пожимая плечами.

Замшевая куртка уже собрала всю пыль спального района.

— Ничего. Может, ты просто помолчишь со мной? И простишь со мной?

Диего грустно усмехается. Когда он делает попытку вновь направиться вперед, я нагоняю его и останавливаю. Я думала, что парень оттолкнет меня при поползновении обнять его, но, как ни странно, испанец сам крепко прижимает меня к себе, зарывается носом в волосы. Он не плачет, но я знаю, что плачет его душа. И тогда я убеждаюсь кое в чем: без человека, принимающего твою боль, как свою собственную, нам не узнать, что такое — настоящая дружба.

— Спасибо тебе, — шепчу я возле его уха.

В ответ Диего крепче сжимает меня в объятиях.

* * *

Уставшая и выдохшаяся морально, я открываю дверь в квартиру. Едва хватает сил, чтобы повернуть ключ в замочной скважине, а потом запереться, зайдя в дом, и бросить связку на тумбу у входа.

— Ева, дочка, я тебя уже заждался!

Прежде чем зайти в гостиную, стараюсь натянуть на лицо не ложную улыбку. Отец сразу заметит, что со мной что-то не так, если я не приложу усилий. Свет от телевизора падает на диван и на тучную фигуру папы. Сажусь подле него смотреть боевик.

— Привет, мой хороший. — Потянувшись, я целую отца в щеку и припадаю своей к его плечу.

Как же это замечательно, что дома тебя кто-то ждет.

— Я ведь написала тебе сообщение, что со мной все в порядке и что буду поздно, — произношу медленно, лениво, собирая катышки с темного платья.

— Разве я могу лечь спать, когда моя единственная дочь не дома? — отвечает он, гладя меня по голове, но глядя только в широкий экран. — Тем более, возвращаясь поздно с работы, понимаешь, что не хочется тратить все свободное время на сон.

Я решил посмотреть кино.

Отец улыбается, потираясь о мой лоб своей колючей щетиной. Пытаюсь его оттолкнуть, после понимая, что он специально так делает. Засмеявшись, папа заражает и меня хорошим настроением.

— Прекрати! — Я выставляю руку перед нами, держа дистанцию, чтобы он снова не вздумал колоться. Поймав мой пытливый и встревоженный взгляд, отец склоняет голову набок, поджимает губы, принимаясь изучать мое лицо, поставив фильм на паузу. — Папа, — наконец, решаюсь обратиться к нему, — когда у тебя уже будет нормальный график с нормальными выходными днями? Я по тебе скучаю, — заканчиваю на особо горькой и безрадостной ноте.

Мужчина с седыми прядями в волосах и глазами в точности как у меня пальцем приподнимает мой подбородок.

— Скоро мне найдут сменщика, маленькая, хорошо? Не надо расстраиваться. Знаешь, — папа с энтузиазмом принимается жестикулировать одной рукой, — чем больше у меня смен, тем больше я зарабатываю денег…

— И тем меньше времени проводишь со мной, — подытоживаю я.

Он сглатывает, вскинув голову вверх. Ясное дело, что дочка заставила его не только всерьез задуматься об этом, но и сокрушиться по этому поводу. Мне не хочется, чтобы отец грустил и зацикливался на моих словах, поэтому приблизившись, я обвиваю руками его шею и утыкаюсь лицом в грудь.

— Погоди, — со смешком он отстраняет меня от себя, — ты что пила, Ева?

На его вопрос я виновато закусываю губу, пожав невинно плечами. Но мы оба улыбаемся, и круто, что отец не видит в нескольких порциях алкоголя ничего плохого.

— Да ладно! — уже громче смеется он, вновь обхватывает меня руками.

Щетина опять касается моего лба — ну и пусть! Этой ночью, как и в другие, меня встречает холодная постель. Балконная дверь намеренно открыта, а легкие светлые занавески развеваются, поддаваясь силе ветра. Но он не жесток, не колюч, не такой, как прошлой осенью в Триесте. В этот раз он легок и нежен, будто понимает мое настроение, будто подстраивается под меня, хоть как-то желая помочь.

Игнорируя поступающие сообщения, закрываю глаза. Я уже давно не смотрела, кто мне пишет. Лишь только сама писала отцу и отвечала на его месседжи. Когда уже собираюсь отключить телефон к черту, взгляд цепляется за слова, в эту секунду высветившиеся на дисплее.

Лукас пишет через «Фейсбук»:

«Скажи, что ты не плачешь».

Нет, этому не бывать. Не снова. Но я беру в руки сотовый не для того, чтобы нажать на кнопку выключения, а чтобы все-таки прочитать все смс. Любопытство съедает меня.

Множество пропущенных звонков и не прослушанных голосовых сообщений от Доминик и Пьетры. Одни пропущенный от Диего, который я не услышала еще ранним вечером перед нашей встречей. А все остальное — от Лукаса. Я пролистываю голосовые, не принимая во внимание, что автоответчик заполнен, и захожу сразу в приложение. О том, что я заново зарегистрировалась на «Фейсбуке» после удаления аккаунта знает мало человек, но, конечно, Лукас оказался одним из первых, кто стал осведомленным по этому поводу. И он написал мне слишком много сообщений, чтобы я хотела их прочитать, но, собрав волю в кулак, я удобно устраиваюсь на кровати, подложив под спину подушку, а затем нажимаю на окошко с нашей с ним беседой.

/14:22/

«Умоляю, не обижайся. Надеюсь, ты в порядке? Это было шуткой, Ева. Сегодня утром мы просто пошутили».

/15:15/«Селест рассказала мне о вашем разговоре с Пьетрой.

Клянусь, я поговорю с ней, попытаюсь все объяснить. И она должна будет извиниться перед тобой».

/15:16/

«Я не хотел этого».

/15:16/

«И ребята тоже».

/16:40/

«Почему ты, черт возьми, не отвечаешь?! Ты… проклятье, как тяжело начинать подобные разговоры… Ты понравилась мне, очень сильно мне понравилась, потому что в тебе есть сумасшедшая энергия, которую сама, наверное, не замечаешь.

А эти твои глаза… Они сводят с ума, Мадэри, веришь? Зачем я это говорю? Сам не знаю. Только ответь. Я все исправлю».

/16:55/

«Скажи мне, где ты? Я был в «Каролле», я приходил к тебе домой, но тебя нигде нет».

/18:00/

«ТЫ МЕНЯ БЕСИШЬ! Можешь ответить хоть на одно сообщение, хоть на один звонок, мать твою?! Твой телефон полон моими смс, а тебе хоть бы что?»

/18:30/

«Ладно, извини, я погорячился. В конце концов, это я виноват. Хотел просто пошутить. Тупая шутка вышла, правда?»

/20:02/

«Я отчаялся. Напиши мне, где ты? Я объездил почти весь город».

/23:14/

«Скажи мне, что ты не плачешь».

/23:15/

Прикрепленная аудиозапись: Nеk «Pеr nоn mоrirе mаi[4]»

«Я знаю, ты любишь его творчество».

Это сообщение пришло последним несколько секунд назад.

Я включаю знакомую песню, отдаваясь ностальгии, вспоминая, как слушала ее в Триесте в наушниках, гуляя по вечернему городу, думая о маме, о жизни. О том, как складывается моя судьба. Красивая, грустная мелодия проникает в самую душу.

Лукас просит ответить, что я не плачу, но именно этим я сейчас и занимаюсь: вытираю мокрые дорожки от слез. А печальная, жизненная композиция только усиливает желание зареветь. Я подключаю к телефону наушники, чтобы не разбудить отца, и прибавляю громкости. Засмотревшись через балкон на огни в доме напротив, я и не замечаю, как мне приходит очередное оповещение. Вновь от Блэнкеншипа.

«Ты прочитала. Ты здесь. Я пойму, если больше не захочешь видеть меня, но я не уйду с дороги. Я тебя не отдам ни Алистеру, ни Маркусу».

Последнее имя встает комом в горле. Я еще долго смотрю на дисплей, перечитывая.

Маркус, Маркус, Маркус…

Как так получилось, что его сестра, будучи ещё вчера моей подругой, сейчас считает меня врагом? Как так получается, что когда не ждешь подвоха, когда кажется, что все налаживается, жизнь снова бьет тебя по голове?

Слова песни достигают своей точки — они вызывают еще больше слез, еще больше дают понять, как я нуждаюсь в тепле.

В его тепле. Ищи меня среди людей, тех, которые верят в это.

Я могу потерять, но это не закончится никогда.

Ищи меня, я для тебя останусь близким.

Умирает тот, кто никогда не рискует, тот, кто, для того, чтобы избежать проблем, думает только о себе.

Умирает медленно тот, кто боится чувств, и чтобы обойти их, не влюбляется никогда.

Я набираю единственный правильный, совершенно, короткий текст. Это все, что Лукас должен знать в эту минуту. И все, что он должен сделать.

/23:35/

«Приезжай. Немедля приезжай».

Лукас ничего не ответил, но через несколько минут его уже не было в сети, и мне остается гадать, испугался ли он или уже на пути к моему дому. Надеюсь, его слова не были пусто болтовней.

Пояснения к главе

[1] — Национальное испанское «игристое вино».

[2] — Испанская водка. Название этого напитка переводится как «горящая вода», что говорит о его большой крепости, достигающей 50 %.

[3] — Специальные бокалы для коньяка.

[4] — «Чтобы не умереть никогда» (название песни/итальянский язык).

Глава 27

Ева

В наушниках гремит моя любимая песня Маroon 5 «Nеvеr gоnnа lеаvе this bеd». Одна улица сменяет другую в одном из самых древних районов Вечного города. Я пробегаю мимо базилики[1] Санта-Мария Маджоре, перевожу дыхание около базилики Санта-Прасседе, а после вновь бегу. Даже когда ощущаю боль в ступнях, даже когда чувствую, что мне трудно дышать, даже когда понимаю, что кроссовки натерли пяточные кости. Вероятнее всего, придется лепить пластыри, и крови не избежать. Но я сама решила, что это хорошая идея — довести себя до изнеможения, вновь начать бегать, только я не рассчитала силы. Занятия в спортзале определенной нагрузки, плавание в бассейне не сравнятся с тем, что я, не жалея себя, практически без отдыха оббежала весь район. Склонившись у местного магазина, я пытаюсь привести дыхание в порядок. Ко мне подходят люди, интересуясь все ли со мной хорошо. И всем я отвечаю одно и то же: я в порядке. Мне нужно взять себя в руки и попробовать без происшествий добраться до дома. В любом случае, я не пожалела, что поступила так: по крайней мере, хоть ненадолго, хоть на сорок минут плохие мысли покинули меня. А теперь они наваливаются одна за другой, сводя с ума.

Мой телефон, покоящийся в кармане, вибрирует. Я выключаю музыку на айподе, попутно срывая наушники с ушей. Сердце делает сальто, и мы оба надеемся, что это сообщение от Лукаса, но… написала Лесса:

«У тебя сегодня вечерняя смена, малышка. Ты не забыла?»

Конечно же, нет. А ещё мне нужно перед сменой провести урок у Блэнкеншипов. Признаться честно, я соскучилась по Киану, но после того, как поняла, какой же Лукас трус, видеть его не хочется еще больше, чем раньше. Боже мой! Я ещё и жду от него вестей… Полная дура… Несмотря на жуткую боль, я, ощутив прилив ненависти и гнева, разбегаюсь снова. Теперь мне нужно выдержать до собственного дома. Надеюсь, я не подведу сама себя.

В квартирном холле отец спешно натягивает на себя пиджак, разговаривая с кем-то, прощаясь, прежде чем закрыть дверь. Он не ожидает увидеть меня, выходящей из лифта.

Удивленный моим внезапным появлением, он устало вздыхает, обремененный тяжелыми буднями.

— Твоя пробежка затянулась? — добродушно интересуется отец, поцеловав меня в лоб.

Я верчу в ладонях телефон, айпод и наушники, преисполняясь нервозностью, беспокойством. Мне вовсе не нравится находиться в подобном состоянии, но со мной это часто происходит в последнее время.

— С кем ты говорил? — отвечая вопросом на вопрос, обращаюсь к папе.

Он почесывает появившуюся щетину, виновато на меня глядя.

Створки лифта после моего выхода из кабины быстро закрылись, и он был вызван на другом этаже, поэтому сейчас отцу приходиться ждать его повторного приезда. Дольше обычного. Зато у нас есть время обсудить некоторые вопросы, мне небезразличные. Например, любопытно, почему папа прячет от меня глаза?

— Ты не станешь отвечать? — Наверное, уже выхожу из себя, потому что перестаю следить за интонацией. — Кто в нашей квартире? — указав на дверь рукой, я намереваюсь проверить свои предположения, но папа ловит меня за локоть.

Поворачиваюсь к нему на автомате, и сама не понимаю, почему начинаю злиться. Бесноватость и безумие из-за минувших эпизодов в моей жизни создают хаос в голове, окончательно запутывая.

— Селест сказала, что вы поссорились, — признается отец, поджимая губы, словно это он являлся инициатором ссоры. — Но я не мог отказать в гостеприимстве ей и Доминик. Я уверил их, что ты скоро придешь.

Значит, вот с кем он прощался… Они не вступились за меня вчера, хоть и не были теми, кто обидел.

— Нет, — былой огонь потух, и мне больше не хочется устраивать сцен, — я не ссорилась с ними. Просто теперь все иначе.

Лифт подъезжает, и папа, прежде чем зайти в кабину, обнимает меня со всей силы.

— Мы обязательно поговорим об этом, когда я приду с работы, хорошо? А сейчас тебе нужно поспешить, девочки заехали, чтобы забрать тебя в университет.

Я улыбаюсь ему, просто кивая без всяких словесных согласий, потому что уже твердо решила, что не поеду сегодня на занятия. И пускай это противоречит моей любви к учебе и желанию перевестись на бесплатное обучение, сегодня я не хочу видеть Пьетру. Я не хотела видеть и девочек, но, похоже, придется пережить выяснение отношений с ними двумя.

Селест встречает меня в прихожей. Она набирает сообщение на телефоне, но, завидев меня, тут же прекращает делать это, сконцентрировав все свое внимание на мне.

— Доброе утро, — приветливо здоровается в попытках улыбнуться.

Следом в прихожую выходит Доминик. Они обе, как всегда, разодеты так, словно собираются не в универ, а улетают на неделю моды в Париж. Шикарны, красивы, безупречны. Лишь сейчас я начинаю видеть, что мы действительно очень отличаемся.

— А Пьетра знает, что вы здесь? — холодно и достаточно цинично отвечаю на приветствие.

— Прекрати, Ева, — упершись бедром о дверной косяк, просит Доми, грустно посмотрев на меня.

Я снимаю спортивную куртку, кроссовки и иду в ванную.

Протягиваю там не менее получаса, а, когда выхожу, обернувшись в полотенце, с удивлением отмечаю, что подруги ждут меня в гостиной.

— Вы в курсе, который час? — говорю им, указывая на настенные часы. — Вас хватятся в «Тор Вергата».

— Как и тебя. — Селест пожимает плечами, буквально разваливаясь на диване. — Если ты снова хочешь опоздать или вовсе не прийти, то мы с тобой.

— Точно, — подхватывает Доми. Она, в отличие от Селест, не сидит, сложа руки, а хозяйничает на кухне, разделенной от гостиной небольшой перегородкой, длиною в полтора метра.

Заварив кофе, девушка приносит одну кружку мне. И, вздохнув, я вынуждена ее принять, хоть пить с утра любимый напиток и следить за тем, чтобы полотенце не упало вниз — не самое лучшее занятие.

— Слушай, — Селест садится ровно, приближаясь немного ко мне, касаясь ногами пола, — мы знаем Пьетру лучше всего. Мы знаем ее с самого детства, и я с уверенностью могу сказать, что она отличный человек, но слишком зацикленный на статусе.

Сел забирает у Доми кружку и отпивает немного горячего дымящегося кофе.

— Хорошо это или плохо — пускай решает сама, — говорит мне Доминик, присаживаясь в светлое кресло, купленное отцом в Триесте. — Но ее уже не изменить. Наверное, стоило сразу тебя предупредить… В их семье все очень строго с тем, что подумают о тебе окружающие. Первым делом для них самым важным является впечатление, которое они производят на остальных. В смысле, Пьетра воспитана соответствующе, — Доминик вскидывает свободную будто наша подруга поступила со мной нормально, и это является чем-то само собой разумеющимся.

— Ты сама себя слышишь? — выдержав паузу, обращаюсь к Доми, поставив кружку на журнальный стол между нами. — Пьетра могла отвести меня в сторону и высказать все возмущения, касающиеся моего поведения, наедине, но она предпочла унизить меня, исходя из своих ошибочных предположений.

Селест открывает рот, чтобы ответить мне, но я выставляю ладонь и задаюсь целью все-таки закончить начатое.

— Уж извините, что не принимаю ее поведение, как разумность и естественность. Получается, что наше общество всесторонне и бесповоротно разделилось, и бедным нельзя общаться с богатыми? Так, что ли? Мне вообще можно здороваться с вами или это не вяжется с вашим уставом?

Доминик сильно хмурится.

— Ты утрируешь, Ева.

— Ничего подобного. Ты просто не была на моем месте. Мне хотелось испариться вчера, хотелось раствориться в воздухе.

— Пьетра не хотела…

— Что она не хотела, Селест? — придерживая полотенце, наклоняюсь вперед, слыша свое тяжелое дыхание. Я смотрю прямо на подругу, не отрывая от нее взгляда. — Ни в чем не разобравшись, стала предъявлять обвинение, действуя лучше любого прокурора. Отныне, пожалуйста, выпишите мне на бумаге мои права. А я поставлю свою подпись.

Доминик перегораживает выход из гостиной, встав передо мной.

— Бессмысленно, — спокойно комментирую я.

Но Доми качает головой, по всей видимости, не собираясь уступать мне дорогу.

— Вы ещё помиритесь, Ева…

— Дело не в этом, — перебиваю ее я, — а в том, какой, оказывается, меня считают. Думаешь, приятно чувствовать себя ущербной? Единственной в компании, кому нужны подработки. И ко всему прочему, спешу объяснить, — встав в позу, я смотрю то на Доми, то на Сел, — ничего не было с

Маркусом. С Лукасом и Дейлом тоже. Я устала от секретов.

Хотите знать всю правду? Спросите у Диего, что произошло.

Думаю, он захочет поделиться с вами…

Я обрываю себя на полуслове, посмотрев в окно. Мне нужно было сделать что-нибудь, чтобы не продолжать. Я больше не хочу расплакаться, впасть в уныние. Не чувствуя себя жалкой, я стала намного сильнее, меня это безгранично радует, но пора остановиться — не хочу вести беседу о неимоверно серьезных вещах в таком виде.

— В чем дело? — Селест делает глубокий вдох и встает с софы.

— Диего знает что-то, что не знаем мы?

Я все-таки обхожу Доминик. Перед тем, как повернуть ручку двери своей комнаты, я поворачиваю к девочкам голову.

— Вернее будет сказать, узнал ночью. Кое-что запредельно изменилось прошлым днем.

Я прячусь в спальне, прокричав оттуда подругам:

— А теперь отправляйтесь на занятия. Пообщаемся позже.

Не жалею, что практически раскрыла все карты. В ближайшем будущем девочки и Диего сойдутся в одной непростой беседе. Я не хочу, чтобы обо мне ходили дурные слухи. И не должна скрывать подростковое происшествие, в этой истории стыдиться нужно не мне.

* * *

К счастью, девочки все-таки догадались оставить меня, поэтому, надев простые джинсы, растянутый свитер и кое-как завязав волосы, я выхожу в пустую гостиную. Глубоко в душе радуюсь этому. Никаких перекусов. Никаких новых раздумий, мне хватило старых. Я запираю дверь на ключ, быстро спускаюсь вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Расстегнутое пальто и болтающийся на шее шарф вовсе не смущает, мне просто не до таких мелочей. Пройдя немного, дохожу до самого центра и ловлю такси прямо у Колизея.

Машина останавливается не сразу, а когда это происходит, какая-то наглая девица юркает в салон быстрее меня и посылает мне виноватый взгляд, раньше чем авто отъезжает. Я стараюсь не раздражаться, но хотелось бы выдернуть этой стерве все волосы. Странно, как одна маленькая, незначительная вещь становится последней каплей, и ты просто взрываешься, начиная ненавидеть каждого человека во всем городе. В смысле, сейчас у меня не такой момент, но я близка. Чертовски близка.

Стоит, наверное, подойти к официальной стоянке, чтобы поймать такси, но до нее идти довольно долго, а если вызову по телефону, ждать не менее получаса. И хоть в Риме таксисты нечасто останавливаются по взмаху руки, у мамы всегда это получалось, она ловила удачу на лету.

Наконец, спустя минут пятнадцать, возле меня тормозит белая Тоуоtа Auris[2]. Я открываю пассажирскую дверь, в ту же секунду обратив внимание на счетчик, на нем горит: три евро. Я знаю, в какой район ехать, но не знаю, насколько мы будем в него углубляться.

— Ciао! — радостно улыбаясь, здоровается усатый водитель. — Siеditi, ti pоrtо dоvе vuоi![3]

— Мне нужно до Гарбателлы[4]. — Передумав садиться вперед, я открываю заднюю дверь. — Знаете ли вы про заброшенный спортивный комплекс, который находится в том районе? — Я, разумеется, разговариваю с ним также по-итальянски.

Большинство местных жителей или не знают английского совсем или знают его очень плохо. Мы общаемся на своем языке, но я невероятно довольна тем, что могу поддерживать беседы и с представителями других стран и национальностей.

Я запомнила, в какой квартал мы заехали тогда с Лукасом, но впервые была в зале, в который он меня привез.

— Cеrtо, signоrinа! Dоро vеnticinquе minuti siаmо sul pоstо[5].

О'кей. Я мысленно высчитываю, учитывая тариф, сколько мне нужно будет заплатить водителю. Увы, многие работники такси в Риме склонны обманывать. Особенно часто попадаются туристы, однако и с местными они не честны до конца.

Спустя какое-то время мы оказываемся в нужном районе, проезжаем мимо рынков со свежей едой, мимо огромного количества тратторий, которые здесь буквально на каждом шагу. Уж я-то знаю, что неприметные здания с простыми стенами в этом квартале скрывают за собой лучшие маленькие ресторанчики и красивые внутренние дворы, а стрит-арт тут развит, как нигде больше в Риме. Это чудесное место, и пока мы ехали по здешним улицам с Лукасом, я не успела из-за собственного страха насладиться колоритом Гарбателлы. А сейчас у меня появилась такая возможность. Я бы доехала сюда на общественном транспорте, но мне абсолютно неизвестно, где же находится заброшенный зал, а таксисту я готова за это заплатить, хоть и знаю, что карманных денег у меня не много.

Водитель плотного телосложения оборачивается ко мне, закинув правую руку на спинку соседнего сидения.

— Тгеntа еurо, signоrinа, — говорит он, показывая на счетчик.

Я, уже и не пытаюсь понять, все ли верно. Отдаю ему тридцать евро и, поблагодарив, выхожу из «Тойоты». Те же гаражи, что я видела в прошлый раз, та же сбитая ко всем чертям дорога, ужасный асфальт. И спортивный комплекс передо мной. Грязное здание из белого кирпича, давно покинутое людьми, за которым, как я прочла в Интернете, площадки для футбола, баскетбола, тенниса и прочего никогда не пустеют. Особенно, футбольное поле зачастую принимает непрофессиональных игроков со всего квартала. По сути, это комплекс, за который совершенно ничего не нужно платить.

Рай для детей, подростков и людей с низкооплачиваемой работой.

Внутри так же холодно, как и в тот день, когда я разбила самоуверенность троих британцев в пух и прах. Хотя Маркуса называть британцем не совсем правильно, хоть он родился и вырос в Англии, и сам, по словам его сестры, не чувствует себя полноценным итальянцем. Пьетра… Мне не верится, что все так сложилось. Это, должно быть, все неправда. И мое нахождение здесь тоже.

Я вновь взбираюсь на маты, прежде сняв сапожки и избавившись от джинсового рюкзака и верхней одежды. На подиуме, как ни странно, чувствую себя комфортно. Только это не тот, на котором я строила из себя крутую девчонку. Это — соседний боксерский ринг, только с помостом пониже и с грушей для битья, свисающей с потолка посреди самого ринга.

Оперевшись слегка бедрами о канат, я начинаю думать.

Думать, представлять, размышлять. Может, именно сейчас пришло время выпустить из узды все ненавистные мысли, чтобы появились силы бить эту грушу до посинения. Чтобы внутри кипел гнев, чтобы было, что выплеснуть и распрощаться с отрицательными настроениями. Если не навсегда, то на долгое время.

Но в самом-то деле мне даже не приходится стараться над этою задачей. Мой телефон оповещает о пришедшем сообщении, и я все-таки наклоняюсь, пробравшись между матами, чтобы достать из внешнего кармана своего рюкзака мобильный. Сообщение от Лукаса делает мое настроение ужасным. Все становится хуже, чем было. Мне тяжело сдерживать неистовство и остервенение. И это то, что сейчас нужно, чтобы начать махать кулаками.

«Я только сейчас получил свой телефон. Долго объяснять. Давай встретимся, ты узнаешь, что случилось. Я ехал к тебе.» Как бы мне ни хотелось ему верить, я понимаю, что это моя личная надежда на правдивость его слов. Я не обязана доверять ему, слепо быть уверенной в каждом слове, потому что именно с таких мелочей у женщин начинаются проблемы с самооценкой, а она у меня проходит курс реабилитации.

Сначала думаю не отвечать на месседж, никак не реагировать, и пара ударов по груше помогают отвлечься от навязчивого желания набрать смс. Но эти удары сменяются новыми, более интенсивными, сопровождаемыми гортанным криком, бешенством и озлобленностью. А потом, стоит мне остановиться всего на мгновение, я подбегаю к краю ринга, хватаю смартфон, лежащий там, и быстро, пока не успела передумать, пишу Лукасу:

«Оставь меня в покое. Мне плевать на тебя и на твои оправдания собственной трусости. Я больше не собираюсь ждать».

Пояснения к главе

[1] — Античный средневековый храм с колоннами.

[2] — Все городские такси в Риме белого цвета, обычно это автомобили уровня много гибридов Тоуоtа Auris.

[3] — Садитесь, я довезу, куда нужно! (итальянский язык)

[4] — Один из районов Рима.

[5] — Конечно, сеньорита. Через двадцать пять минут мы будем на месте.

Глава 28

Ева

Мои кулаки впечатываются в грубую ткань кожаного снаряда. Серия ударов быстрая, но в действительности щадящая, ведь я никогда занималась таким видом спорта. И все-таки женская сила отличается от мужской. Телефон уже, наверное, в пятый раз звонит и воспроизводится трек «Nеw Rulеs»[1]. Я закатываю на это глаза, зная, кто меня достает.

Игнорирую каждый раз звонки, мне стало абсолютно все равно на его старания что-то мне доказать, объяснить. Поздно. Все поздно.

Мелодия затихает, и я вздыхаю облегченно, больше не в силах ее слышать, но глупое желание удовлетворения не позволяет мне выключить телефон или хотя бы поставить на вибро-режим. Борьба происходит и внутри меня, я прекрасно осознаю, насколько все усложнилось в моей жизни, но пока я готова только быть сторонним наблюдателем, решая, что делать дальше.

— Мне нравится, когда девушка учится самообороне, — звучит знакомый, прокуренный и бодрый голос невдалеке.

Я резко разворачиваюсь, по большей части, от неожиданности, чем от ликования. Но крупицы последнего тоже были отмечены в уголках сердца. Что здесь делает Лукас?

Парень снимает ветровку, приближаясь к первому рингу, и не сводит с меня глаз.

— Какого черта тебе здесь нужно? — огрызаюсь, принимая оборонительную позу.

— Приятно, что ты пользуешься тем местом, которое открыл для тебя я.

— Надеюсь, ты его не приобрел, иначе мне придется купить у тебя абонемент. — У нас с тобой одинаковые права и привилегии в этом зале, так что не переживай.

Я хмыкаю, неутоленная и разгоряченная его скорым ответом, а он взбирается на ринг, на котором стою я. Мои руки опускаются по швам, когда я наблюдаю, как Лукас своевольно и нагло портит мне день и нарушает все правила, касающиеся личного пространства. Это становится особенно понятно, как только Блэнкеншип бесцеремонно подходит ко мне вплотную, глядя сверху вниз давяще, распаляя то ли злость, то ли возбуждение своим бесконечно долгим взглядом.

Но если бы Лукас не подошел так близко, я бы не заметила ссадин на его лице. Они не бросались в глаза в темной стороне комнаты, но здесь, под лучами, проникающими в окно слева от нас, я могу видеть, как на его скулах расцвели кровоподтеки.

Невольно, сама того не понимая, я вскидываю ладони и кладу их на обе его щеки, пальцами исследуя синяки.

— Я вчера выпил, когда понял, что не могу тебя найти, — пускается в объяснения Лукас, и хоть я сказала, что не хочу ничего подобного от него слышать, все равно не предпринимаю попыток заткнуть парня. — Я не должен был, но ужасно тянуло напиться. А потом, спустя несколько часов, почувствовал протрезвление, однако алкоголь из организма, разумеется, никуда не делся. И когда ты попросила приехать, я моментально сел в машину. По дороге полиция попросила меня остановиться, а я так хотел увидеть тебя, так хотел не разочаровать тебя, что просто накинул скорость, но итальянские копы оказались быстрее, чем подвыпивший за рулем британец. Идиот…, - выдыхает он, плотно закрыв глаза.

Я не убираю руки от его лица, и не знаю, почему он не вскидывает веки обратно: больно ли ему от моих прикосновений, или страдания ему приносят воспоминания о вчерашнем вечере?

— Меня арестовали, я провел за решеткой всю ночь, пока не приехал отец и не утряс все. К счастью, ему это удалось, но мне не вернули права, так что… черт, я хотел успеть, Ева, — с горечью добавляет Лукас, наконец, поднимая глаза на меня.

Он так красив. Так красив. Теперь все становится на свои места. Мне следовало дать ему рассказать о том, что произошло. Мы же с ним оба знаем, что между нами что-то происходит, вот только как-либо интерпретировать это не можем. По крайней мере, я не могу.

— Знаю. Теперь знаю, — тихо отзываюсь я.

Каким-то образом он совсем приблизился или я решила не оставлять между нами свободного пространства. Тесно, ни единого миллиметра посреди. Слабое, едва слышное дыхание медленно превращается в тяжелое и громкое. У меня — учащенное сердцебиение, у Лукаса — вырвавшийся свист из горла. Наши губы практически соприкоснулись, но вдруг он продолжает говорить, тем самым создавая прекрасный момент для поцелуя.

— Я подрался с другим задержанным в камере, а отец с матерью очень злы на меня. Я не знаю, когда мне вернут мои права, и когда я снова сяду за руль. Я приехал сюда на такси не в самом лучшем виде, но в твоих глазах, невзирая на все это, не вижу отторжения.

Я киваю головой, подтверждая его подозрения. Он наклоняется еще. И еще… Цепляет мою нижнюю губу зубами, отпускает через секунду, и в тот же миг дарит короткий, но грубый поцелуй, который заставляет меня стать влажной в два счета.

— Как ты узнал, что я здесь? — вспомнив о вопросе, который крутился у меня в мыслях с того момента, как увидела Лукаса в зале, говорю я.

Он немного выпрямляется. Очаровательная ухмылка украшает его побитое кем-то лицо.

— Когда отвечаешь на сообщения, лучше следи за тем, чтобы случайно не включить местоположение…, - многозначительно шепчет Блэнкеншип, хватая меня мощными ладонями за талию.

Я ахаю: Лукас приподнимает меня, и мне приходится ногами обвить его бедра. Хотя это делает наше положение только интересней. Мы целуемся: это произошло как-то очень быстро, без рефлексий и прочей ерунды. Это просто случилось, стоило мне почувствовать своим центром бугорок на джинсах парня. Он трется об меня, застонав в рот. С каждым новым мгновением, пролетающим со скоростью света, его губы и язык действуют интенсивнее и насыщеннее. Он прибавляет темп, усиливает напор, убирая одну руку от меня. Открыв на миг глаза, я вижу, что Лукас схватился ею за грушу, находящуюся за моей спиной. Он грубо вцепился в кожаную ткань, пытаясь сжать в кулаке хоть часть снаряда, но ему не удается. Как будто Блэнкеншип хочет причинить кому-то боль, но боится сделать неприятно именно мне.

— Не нужно быть осторожным, — успокаиваю его я, проговаривая в губы.

Оттого поцелуй превращается в еще более ярый и безумный. Мы заражены воздухом, которым дышим, и теперь сумасшествие протекает в наших венах, управляет нашим пульсом. Я не могу оторваться от Лукаса. Я и не хочу этого.

Это первая наша такая страстная связь, от которой соображать нормально не выходит. Это первый раз в моей жизни, когда я действительно хочу парня, хотя мне казалось, что такие мысли у меня будут возникать только с Алистером. И лишь про Алистера. Как же я ошибалась!.. Лукас, без всякого утрирования, испортил мою подростковую жизнь, но теперь именно он привнес краски в будни. Именно из-за него я страдала в последние месяцы. Этот человек также слишком сильно повлиял на меня, он создал вокруг абсолютный хаос, в какой-то определенный момент, развеяв его. В самый неподходящий день вернулся вновь, чтобы превратить осколки в целое стекло, чтобы воссоздать испорченную картину, чтобы склеить обрывки, заставить сердце по-прежнему работать. И я уже это чувствую: как живу. Живу вместе с ним. В этом поцелуе.

Мы больше не держимся на ногах. Мы падаем на маты.

Лукас разрешает мне быть сверху, ладонями сжимая мои ягодицы. Я выгибаю спину, когда он делает так. Это приятно, несмотря на то, что его выражения симпатии кажутся немного зверскими.

— Я не хочу, чтобы все случилось так, — перевернув меня на спину, признается Блэнкеншип, пригвоздив мои руки к спортивному покрытию ринга. Он держит крепко за запястья, не давая пошевелиться, а наше сбившееся ко всем чертям дыхание доказательство того, что мы оба не хотим останавливаться.

— Ты слышишь? — повторяет парень, вдыхая носом запах моих собранных в хвост волос. — Твой первый раз… — осекшись, он пытается исправиться. — Наш первый раз обязан быть другим.

Не здесь. Не так.

В этот раз уже я хочу оттолкнуть его, создав между нами хоть какое-то расстояние.

— Откуда ты знаешь, что я девственница? — С трудом вырвав руку из захвата Лукаса, я выставляю ее перед собой, уперев в грудь парня. — Я тебе об этом не рассказывала.

— Я вообще-то не так сказал…, — Блэнкеншип замолкает, видимо, выискивая в мозгу отмазку, что сумела бы ему помочь.

Он морщится, осознав, что облажался, а я сама выползаю из под него.

Лукас не старается меня удержать под собой, но по его напряженным скулам, стиснутым зубам заметно, что хочет это сделать. Оперевшись на ребра ладоней, я сажусь ровно, ожидая дальнейших слов от Блэнкеншипа.

— Я же говорил, что знаю о тебе очень много, — вдается в подробности он. — Твои подружки довольно болтливы, если их хорошо попросить.

Изогнув бровь, я смотрю на него с широко раскрытыми глазами, не очень понимая, почему девочки, вообще, от меня что-то скрывали, ведь они были в курсе, что Лукас мною заинтересован.

— Ну, если совсем честно, — продолжает парень, улегшись рядом со мной и полностью расслабившись, — у нас небольшая договоренность с Селест.

Сексуальный британец складывает пальцы в щепотку, а я продолжаю смотреть на него сверху вниз, склонив голову набок. Он, раскинув руки, чувствует, уверена, абсолютное удобство в новом положении.

— Небольшая договоренность? — уточняю с любопытством, едва сдерживая улыбку.

Она прорывается наружу, и Лукас замечает это, поэтому и щипает несильно за бок. Слегка подпрыгнув, бью его по раскрытой ладони.

— Да, именно так, — с невероятной простотой отвечает обладатель лазурных глаз. — Я убедил ее ничего тебе не выкладывать, а сам пользовался любезно предоставленной ею информацией. Я плохой человек? — спрашивает он, повернув ко мне лицо и чуть скривив его.

Кивнув, поджимаю губы.

— Очень плохой. Но Селест удивила меня больше.

— Она и намека не дала, верно?

— Ни единого, — соглашаюсь с ним.

Внезапно он подхватывает меня за задницу, получив в ответ мой испуганный и азартный вскрик, и сажает на себя, приложив свои губы к моим губам. Теперь он целует меня не так смело, я бы даже сказала, в касаниях присутствует не скрытая робость. Но столько нежности от этого мужчины я ещё не получала, и не смогу солгать, что не нравится.

— Ты все ещё не ответил за свои слова перед моими подругами. Вы все втроем создали мне проблему. Снова, — строго объявляю, отодвигаясь.

Лукас разочарованно стонет, щурит глаза и пытается вновь притянуть меня к себе, но я непреклонна.

— Я ведь сказал, что это была просто шутка. Давай не будем ссориться? — Он предлагает это с такой легкостью, словно я предъявляю ему претензии по поводу неудачной покупки.

Блэнкеншип все-таки вскидывает на меня свой взгляд, и, встретившись с моим — основательным и взыскательным, — несладко вздыхает. Его плечи поникают в тот же миг. Кажется, лишь таким образом можно повлиять на ребячливость, которая время от времени появляется у Лукаса, а он воспринимает ее, как что-то само собой разумеющееся.

— Серьезно, Ева, — изрекает парень. — Я не думал, что все обернется не очень хорошо для тебя… Никто из нас не предпо…

Я не даю ему договорить.

— Не очень хорошо? — переспрашиваю и вскакиваю на ноги.

Мне не составляет труда быстро спуститься с помоста, и даже канаты, которые в прошлый раз были проблемой, сегодня преодолеваются без особой тягости. Лукас спрыгивает вслед за мной. Он, по всей вероятности, не понимает, что происходит, разводит руками, все задает и задает нецелесообразные вопросы, просто не зная, не осознавая, что дружба для меня очень важна. Или только парни, состоящие в одной компании, считаются авторитетными, а отношения женщин друг с другом уже не имеют никакого значения?

— Ты вообще в курсе, что мне наговорила Пьетра? Она считает, что я переспала с Маркусом. Думает, у меня есть связь с ее братом.

Лукас хмурит брови, приходя в бешенство, играя желваками.

Злость буквально исходит от него, и даже, кажется, ее запах легко улавливается.

— Чего? Она в своем уме?! — кивнув на меня подбородком, строго вопрошает он, будто виновата во всем я.

— Понятия не имею, но я позволила своим друзьям узнать правду, — отвечаю, быстро одеваясь. Лукас ловит меня за руку, поворачивая к себе. Посмотрев на него, я предупреждаю следующие возможные выпады в свой адрес:

— И я полагаю, что не должна оправдываться за этот свой выбор.

В глазах Блэнкеншипа зажигается что-то другое — что-то, похожее на понимание и сожаление.

— Ни в коем случае, — качнув головой, бормочет он, не спуская с меня глаз. — Ева, я знаю, что не заплатил за свою ошибку сполна, и не знаю, настанет ли такой день, когда ты расквитаешься со мной, но давай попробуем…

Мое настроение валяется где-то под нашими ногами, так низко уже упало, и я не в духе обсуждать то, что происходит между нами, но все равно отвечаю Лукасу:

— Отношения жертвы и палача? — спрашиваю, смотря на него в упор.

Под моим проницательным взглядом он теряется.

— Без понятия, — честно говорит Блэнкеншип. — Может, и так.

Но я уже не смогу выбросить тебя из своей жизни, а ты не сможешь игнорировать мое присутствие, потому что мы оба хотим друг друга, ты и сама это чувствуешь.

Все это Лукас горячо шепчет, плотно притесняя меня к себе, не давая мне и шагу сделать в сторону. Наша сегодняшняя встреча похожа на шторм. То мы, как волны врезаемся о скалы с невозможной силой, испытывая желание сорвать всю одежду к чертям, то мы, подобно успокоившейся, лишь на время, воде, преображаемся в промозглый холод и северный ветер. А потом все начинается заново, превращая наши не начавшиеся отношения в замкнутый круг. Я даже не знаю, куда может привести подобное общение.

— Я никогда не забуду, как впервые пересекся с тобой глазами. Тогда, на пляже. Я никогда не забуду, что тогда почувствовал. Ты засела у меня вот здесь, — пальцем свободной руки Лукас стучит по своему виску, поглядывая на мои губы. Он неосознанно проводит языком по своим, и оглядывает помещение, о чем-то размышляя. Потом парень резко поднимает голову обратно вверх.

— Поехали со мной в Лондон? — предлагает вдруг

Блэнкеншип.

Я выпадаю в осадок от такой абсолютно непредвиденной и скоропостижной инициативы. Мой рот автоматически трансформируется в букву «о», и мозг ещё несколько секунд обрабатывает «запрос», прежде чем я могу хоть что-то ответить Лукасу.

— О чем ты… говоришь? — усмехнувшись безрадостно и шокировано, я качаю головой.

Он хватается за меня двумя руками, пробирается ими неспешно наверх и кладет красивые ладони с длинными пальцами на мои скулы. Из чего следует, что я гляжу только на него, не смея прервать зрительного контакта.

— Я улажу… Я улажу все дела с твоими подругами, я проконтролирую, чтобы Пьетра извинилась перед тобой. Мне плевать, что будут говорить о нас, если слухи распустятся в

«Тор Вергата». Я хочу, — пусть я и не имею права даже мечтать о таком, — чтобы ты тоже наплевала на окружающих, и отдалась мне. Стала моей, Ева. — Каждое его слово, каждая буква, без прибавлений и раздуваний, преисполнены горячностью, воодушевлением, пылкостью.

Этого никак нельзя не расслышать Я задыхаюсь от его прикосновений, от его отчаянных намерений. Мне, по сути, даже неизвестно, что происходит, как это назвать, и куда это приведет, и всего на некоторое время, выбросив весь негатив, я смотрю на нашу ситуацию по-другому: никогда никто не был со мной до такой степени увлеченным и вдохновленным.

— Поехали в Лондон на осенних каникулах? Мы, как раз, отпразднуем там День Благодарения. Я покажу тебя своим друзьям и родственникам. Я покажу им, какая ты! — дополняет темпераментно Лукас. Забыв о своих нескончаемых заморочках, я с задором интересуюсь у него:

— Какая?

— Замечательная…, - на выдохе произносит Блэнкеншип.

Он прислоняет меня к стене, следом крепко прижимается, вызывая во мне возбуждение, вызывая во мне настоящие эмоции. Его руки так и остаются на моих щеках, ощупывая бережно кожу лица, спуская к шее. Языком Лукас поначалу ласкает губы, что и является причиной трепета и нешуточной взволнованности. Но потом проникает внутрь, создавая пожар во рту, и тем самым влияя на мое тело непостижимым образом.

Я льну к нему ближе, сама желая придать ласкам экспрессии и яркости. Поцелуй Алистера не идет ни в какое сравнение с тем, что творит со мной Лукас. Если бы кто-то пару месяцев назад сказал, что я буду чувствовать к Блэнкеншипу… влюбленность… я бы врезала этому человеку. А теперь даже не знаю, что предпринимать, как вести себя, когда внутри бушует страсть.

Лукас сам прерывает поцелуй, и я закусываю нижнюю губу от досады. Он прислоняет свой лоб к моему, густо смыкает веки и принимается пришептывать, отчего я становлюсь ещё более мокрой:

— Я хочу тебя, — почти с болью отдается в его голосе. — Боже, как же я сильно хочу тебя…

Мне думается выкрикнуть: «Я тебя тоже!», но сдерживаюсь, соблюдая недолгую паузу.

— Хочешь узнать кое-что? — слегка изогнув губы в улыбке, говорит парень.

Я тянусь и целую его, он в ответ сладко отвечает мне.

— Хочу, — шепчу у уха Блэнкеншипа.

Он высказывается не тот час же, но когда я слышу следующие слова, мои колени подкашиваются сами собой, а надетое кое-как пальто спадает с плеч:

— Только из-за тебя я полюбил Италию. Этот город, в частности. Только благодаря тебе.

Непредвиденно Лукас хватает меня на руки. Он весело смеется, довольствуясь моей реакцией: смущение, тревога и легкое замешательство — все, держу пари, отразилось на моем лице. Парень сажает меня на стол, который разместился совсем рядом. Он совсем старый, а на его краю лежат тетради, блокноты, тоже не отличающиеся новизной и свежестью. Я улыбаюсь, пройдя этап обескураженности и успокоившись, завидев теплоту его холодных глаз. Как бы странно и эксцентрично это ни звучало.

— Эй, — он поднимает мой подбородок, когда я опускаю глаза в свободную область промеж наших тел. — Посмотри на меня.

Лукас достаточно ловко и без промедления укорачивает расстояние, и мне больше нечего лицезреть, поэтому я вскидываю на него взгляд — в котором определенно поселилось блаженство и восхищение. Британец натягивает пальто мне на плечи, вынимает из кармана мой мобильный, который чуть на свалился на пол, и кладет его на стол вблизи моей правой ноги.

Взор Лукаса красноречивее всех на свете слов. Но внезапно он принимается стягивать с меня джинсы.

— Ты что делаешь?! — растерянно, со страхом восклицаю.

Указательный палец Лукас прикладывает к губам, растянутым в коварную улыбку. И не знаю, что мне от нее ждать. В один миг все переменилось. Я все ещё та же трусиха, и на долю секунды даже подумалось, что Лукас хочет изнасиловать меня. Конечно, эта гнилая мысль быстро покинула голову.

Мистер Блэнкеншип, засучив рукава, словно собирается заняться ремонтом мотоцикла, доводит пояс темно-синих джинсов до колен, а затем в достаточной степени быстро сдергивает крохотные серые стринги в цветочек. Приподняв меня за бедра, он внимательно следит за моим выражением лица, и начинает водить по моим влажным складкам пальцем.

Через пару мгновений — уже двумя. Удивительно — но мне вовсе не страшно. Совершенно, напротив — я ощущаю приятную дрожь, тягучую елейную боль внизу живота и сладостное покалывание в области груди. Я хочу прикоснуться к соскам, но практически по талию укутана в одежду. Им.

Лукасом.

— Я собираюсь стереть границы, — заговорщическим шепотом сообщает британец.

Он сказал это по-итальянски, и этот английский акцент ни с чем не сопоставляем. От его слов становится еще лучше, когда пальцы касаются набухшего клитора. Я выгибаю спину, а после слышу его слабый вздох.

— Я бы предпочла, чтобы мы ликвидировали с тобой все границы прямо на ринге…

Он чуть сгибается, приставив свою левую ладонь к стене над моей головой. Мы затруднительно и напряженно дышим в унисон. Я, сколько бы раз сама не достигала оргазма, понимаю, что никто не сделает это со мной лучше, чем другой человек — желательно, мужчина. А в идеале — Лукас

Блэнкеншип. Он аккуратно входит внутрь, слегка расширяя меня, не применяя больше одного пальца. Пока что. Я чувствую слабую несущественную боль. Она не так значительна, как удовольствие, которое я получаю, просто переглядываясь с британцем. Дразня его глазами, опуская ресницы, взмахивая ими, приоткрывая губы и постанывая. Он сходит с ума, этого не отнять.

— Перестань, — сексуально усмехнувшись, он мотает головой, не косясь в мою сторону, — не смотри так.

— Как же? — продолжаю дразнить, и сейчас шире раздвигаю ноги.

Его умопомрачительные глаза цвета морской волны увеличиваются. Меня забавляет такое состояние Лукаса, и становится намного приятнее чувствовать, как он увеличивает темп своих ласк.

— Никакого ринга, — отвечает Блэнкеншип на мое предыдущее замечание. — Все будет иначе, ты лишишься девственности по другому, просто… я не мог сдержаться…, — признается британец, осматривая свою руку у меня между ног.

Я осторожно двигаюсь навстречу его пальцам, и это делает нас обоих голодными до животной страсти. Лукас в мгновение приближается и впивается горячим, бурным поцелуем мне в губы. Он кусает их, прорычав что-то нечленораздельное, не обрывая контакта с лоном, что так нуждается в его ласках.

— Гладко выбритая…, — похвально отмечает парень, пробираясь короткими влажными поцелуями к уху. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. И понятия не имеешь, как я сейчас счастлив.

Вновь прижав свой лоб к моему, он, дыша, как человек, пробежавший немалую дистанцию, едва слышно говорит со мной:

— Я бы продолжил, малышка, не сомневайся, но ты можешь простудиться.

И пусть мне совсем не нравится, что его рука больше не трогает мой центр и складки, я потрясена и приятно поражена заботой Лукаса. Медлительно, словно хочет запомнить каждый мой изгиб, он надевает обратно на меня нижнее белье и джинсы. Наша идиллия продолжалась бы долго, подкрепляясь изнеженными бархатными поцелуями, представляя собой застегивание всех пуговиц пальто, подвязывание шарфа на шее, притягивание к себе за затылок и умение наслаждаться этим отрезком времени. Однако очередное текстовое сообщение, пришедшее на мой смартфон, портит все. Мы оба опускаем глаза на мобильный под самым носом.

Экран загорелся, и, к сожалению, месседж высветился полностью, при этом отлично читается.

/От Алистера Шеридана/:

«Привет, bеllа! Надеюсь, ты не забыла о вечеринке? Будешь самым долгожданным гостем на ней. Высылаю адрес. И целую тебя, bеllа! Везде…»

О, нет. Нет, нет, нет.

«Везде…», черт бы его побрал!

Пояснения к главе

[1] — Трек британской исполнительницы Duа Lipа.

Глава 29

Ева

Едва поспевая за Лукасом, я набегу застегиваю пуговицы на своем пальто, пытаясь укутаться в шарф. Чертов шарф! Я распутываю его, чуть не ли не ломая ноги из-за незавидных дорог, но у меня не выходит удержать в руках темную шелковую ткань. Она кружится по воздуху, украденная ветром, однако Лукас, идущий впереди, сноровисто ловит шарф, одаривая меня взглядом, в котором плещутся ярость и негодование. Ну, что, что я могу сделать с тем сообщением? Я ведь сама не в восторге, что Алистер написал мне месседж.

— Постой! — в дюжинный раз кричу я Лукасу, пока он пробирается к дороге быстрым шагом, крепко зажав в ладони вещь, что принадлежит мне. — Постой же!

Но он неумолим. Несгибаем. Перейдя на другую сторону улицы, Блэнкеншип спускается вниз, ступая мимо домов не самого богатого района в Риме, мимо высоких многоэтажных зданий, рыбного рынка и нескольких тратторий, находящихся рядом друг с другом. Я бегу так, как если бы собиралась выиграть медаль, но ему, просто не прилагая никаких усилий, удается все время отдаляться от меня, все время держаться на расстоянии.

— Лукас, что за ребячество? — Эта фраза выходит у меня со стоном.

Я замечаю, что парень столкнулся с прохожей, и у меня появляется момент догнать его, пока он притормозил. Бросив девушке равнодушное «Scusаtе»[1], Блэнкешип стремится вновь зашагать прочь, но я хватаюсь за широкое мужское запястье, принуждая его остановиться.

— Чего ты хочешь? — засверкав ненавистью в глазах, отзывается Лукас. — Мы идем ловить такси. — Правда? — иронично выдаю я. — А мне показалось, что это ты собираешься уехать, а я остаюсь здесь.

— Я бы так не поступил, — холодно говорит он, играя желваками.

Лукас старается вовсе не смотреть на меня.

— В чем я виновата, скажи? — спрашиваю, когда он отдергивает руку.

— Действительно, — парень безрадостно смеется, потирая глаза. — В чем ты виновата? Целуешься со мной, а пишет тебе какой-то Шеридан. Проклятый ирландец…, - шипит сквозь зубы.

— Но я не знала, что он будет пытаться связаться со мной, потому что, да, у него есть мой номер телефона, но мы не общаемся.

Достав из кармана смартфон, я предлагаю его Блэнкеншипу.

— Возьми, — говорю я.

Он оглядывает улицу, серое небо, нависшее над нами, дома в стороне, но не опускает взор ко мне.

— Возьми, — настаиваю. — Можешь проверить и убедиться в том, что у тебя нет причин злиться.

Парень вскидывает ладонь, пальцами уже касаясь корпуса моего гаджета, но в последний момент передумывает. Ерошит светлые волосы на голове, морщит носом, закрывает глаза, приводя дыхание в порядок.

— Извини. Извини, это не ты должна оправдываться — это Алистер обязан ответить. Несильно подталкивая меня за спину вперед, Лукас теперь не спешит сбежать от меня. Мы идем вровень, и, наконец, мне не нужно прибавлять скорости, чтобы объясниться. Он забрасывает руку мне на плечи, аккуратно обнимая, создавая теплую атмосферу, невзирая на холодную осень вокруг.

— Я не хочу, чтобы ты снова дрался, — откинув голову назад, смотрю наверх, на его лицо, которое ничего не выражает прямо сейчас. Лукас умело игнорирует мою просьбу и когда возобновляет путь, я вынуждена следовать за ним, ведь он держит меня.

— Ты пойдешь на вечеринку, — изрекает парень, как факт, не поддающийся оспариванию, чем действительно огорошивает меня. — Но вместе со мной.

* * *

Напряжение в такси все равно было слишком явно. Лукас намеренно попросил врубить музыку на всю громкость. Он вроде бы поверил мне, но все ещё разгневан. Впрочем, я тоже не совсем в себе, ведь Алистер испортил потрясающий момент нашего с Лукасом сближения. Все, что случилось когда-то, мы оставили в прошлом и практически вошли в новую стадию отношений, но Шеридан… да, тот самый, который так сильно нравился мне когда-то. Как оказалось, несчастная влюбленность может испариться в считанные дни, стоит только появиться нужному мужчине на горизонте. Сомнения, конечно, постоянны: тот ли самый Лукас? Правильно ли я поступаю, что даю ему шанс? Но мне необходимо перестать думать о былых днях. Эти годы были мучительными. Рядом с Лукасом я забываюсь, и иногда от собственного выбора становится не по себе. Но я понимаю, что это неминуемо. Со временем обязательно пройдет. Моя жизнь, как ни странно, наполнилась большим смыслом, когда я почувствовала себя желанной этим парнем. Когда поняла, что не я одна хочу, а меня хотят в ответ.

Помню, когда ещё жила в Триесте и общалась с девочками в общем чате, рассказала им о своих страхах, касательно

Алистера Шеридана. Призналась о своем страхе, приехать в Рим и понять, что он не обращает на меня никакого внимания, даже не заговорит, а о каких-либо отношениях и мечтать непозволительно. И тогда именно Пьетра напомнила мне итальянскую пословицу: «Любить и не быть любимым — только время терять»[2]. Я впервые задумалась о самоуважении и о том, как же поступлю, если вдруг Алистер не захочет со мной даже знакомиться. Буду ли валяться в ногах у него, буду ли искать встречи и вздыхать, прижимая к сердцу его фотографию?

— Я ненавижу его, — произносит Лукас, переходя на свой родной язык, и сжимает пальцами обивку сидения авто. Да так, что костяшки белеют.

Он смотрит прямо перед собой, а водитель резко водит авто.

Я хватаюсь за подлокотник, немного пугаясь такой манеры вождения. Лукас к чертям сбил все мои мысли. Я беспокоюсь и о том, что сейчас таксист промчится на красный, так как уже пару раз нарушил правила. Но, к счастью, машина тормозит у пешеходного перехода. Вздохнув с облегчением, поворачиваю голову к парню рядом с собой, находясь в полной растерянности от ситуации и от его замечания.

— В чем дело? — Непонимающе гляжу на него и вскидываю ладонь, желая дотронуться волос Лукаса, однако парень предупреждает данный жест, перехватывает мою руку. Не дает прикоснуться к себе, чем ещё больше удивляет меня.

— Да ладно тебе, — безотрадно усмехаюсь, не спуская глаз с Блэнкеншипа. — Мы чуть было не занялись сексом час назад. Что произошло?

Лукас мрачно посмеивается, и кажется, что надо мной. Над моими словами.

— О настоящем сексе ты еще ничего не знаешь, Ева, так что…

— Так что-что? — воинственно изрекаю, пододвигаясь ближе.

Светофор загорается зеленым светом — машина трогается с места. Лукас, как и прежде, старается не смотреть в моем направлении. Все прекрасно.

— Я ненавижу его, понятно? — вдруг срывается он, принимаясь активно жестикулировать руками и бросать на меня взгляды, полные отчаяния и безысходности. В глазах доминирует исступление. — Из-за него, из-за проклятого смс-сообщения, присланного Шериданом, я не могу выкинуть из головы мысль, что ты никогда не забудешь.

— Не забуду что?

Глупый вопрос. Я задала его, не успев переварить информацию.

— Ты и сама знаешь, — спокойнее отзывается Лукас, когда водитель поворачивает руль налево.

Мы проезжаем аэропорт Леонардо Да Винчи, попадаем, разумеется в небольшую пробку. Я не слышала, по какому адресу Лукас попросил нашего таксиста ехать, но путь, который преодолеваем сейчас, достаточно далек от Монти.

Мне ведь еще нужно успеть привести себя в порядок перед тем, как отправляться на урок с Кианом Блэнкеншипом.

Приложив локоть к оконной раме, рукою касаюсь лба.

— Не понимаю, зачем мы вообще говорим об этом, — не подозревая ничего плохого, высказываюсь я.

Мне подумалось, что есть маленький шанс провести остаток дороги в молчании, но Лукас с силой бьет по свободной части сидения между нами, заставляя меня передернуться.

— Да что непонятного? — ревет он, чем действительно пугает.

— Ты всегда будешь помнить, какой я подонок. Ты никогда не сможешь принять меня. Ты так и будешь сравнивать и, в конце концов, выберешь того, кто лучше, кто не делал тебе больно.

Пробка понемногу рассасывается, «Тойота» медленно набирает скорость. Я пытаюсь понять, что говорить дальше.

Делаю глубокий вдох, перевожу взгляд на собеседника, который до ужаса ожесточен. Переживаю за водителя, что нередко смотрит в зеркало дальнего видения, и если Лукас начнет всерьез бушевать, тот может вызвать полицию.

— Пожалуйста, — произношу негромко, пальцами пройдясь по его непослушным русым волосам, чтобы успокоить. Мы оба знаем, что ему и так досталось прошлой ночью от копов. — Не нужно быть настолько уверенным в своих представлениях нашего будущего. Ты сейчас разрушаешь то, что я построила.

Понадобилось много сил, терпения, истязающих мыслей, бессонных ночей, чтобы понять — я должна отпустить тебя.

Того Лукаса из прошедших дней. Я принимаю того Лукаса, который встретился мне в настоящем.

На мгновение показалось, что его глаза слезятся, но он вдруг плотно их закрывает. И когда распахивает вновь, после нелегкого, мучительного вздоха, предпочитает взглянуть на меня. Я улыбаюсь, потому что хотела этого. Ждала этого.

Автомобиль в заторе опять тормозит. Я пользуюсь случаем, приближаюсь к Лукасу и губами касаюсь красивых, четко очерченных скул. Он задерживает дыхание, а потом я целую его, всю свою боль, все свое желание вложив в этот, вовсе не длинный, поцелуй, но достаточно горячий, чтобы мы, посмотрев друг на друга впоследствии, ощутили тяготение и эмоциональною привязанность между нами.

* * *

— Вообще-то ты обещал отвезти меня домой, — слабо протестую я, выходя из такси вслед за мистером «Я из Англии».

У Лукаса, наконец, веселый настрой. Я вижу это по ясно голубым глазам, в которых плещется мальчишеское озорство.

— Все правильно. — Он, улыбаясь краешком губ, машет ладонью в сторону входной двери. — Я лишь не уточнил, к кому именно мы поедем: к тебе или ко мне…

Засунув руки в карманы ветровки, Блэнкеншип ожидает меня у низкой крылечной лестницы. Он внимательно оглядывает мои ноги, поднимаясь все выше и выше, отчего я реально смущаюсь. Ощущаю, как щеки заливает краской. Мне нравится видеть, как шаловливый Лукас превращается в чувственного, соблазнительного. Он умеет заводить лишь одним распаляющим взглядом.

— Ты же знаешь, — сглотнув, я продолжаю, стараясь оставаться разумной, — у меня сегодня занятие с Кианом.

— Для этого я тебя сюда и привез. Он пока в школе.

Обернувшись, Лукас подмигивает и в мгновенье ока взбирается на крыльцо.

— Я хотела принять душ…, - говорю, вздернув бровью и подхожу вместе с ним к двери, которая наверняка из, цельных пород дерева.

— Примешь душ в моей личной ванной, — оповещает парень, переплетая нежно наши пальцы. — Наденешь мою толстовку…, — произносит он совсем тихо у моего уха.

Я слегка отталкиваю его, не в силах сдержать улыбку.

— Мне будет неудобно перед твоим младшим братом.

Прежде чем вставить ключ в замочную скважину, Лукас отмечает:

— Перестань. Он хочет, чтобы мы начали встречаться.

— Правда?

— Нет, — хмыкает Блэнкеншип. — На самом деле, этот мелкий засранец мечтает занять мое место.

Парень все-таки не успевает воспользоваться связкой.

Зажимает ее ладони, отведя ту в сторону, когда неожиданно дверь перед нами открывается. На пороге — лучезарная, улыбающаяся Исабэл.

— Ева! — она мгновенно распахивает объятия и притягивает меня к себе.

В действительности, после нашей депрессивной беседы с Лукасом, которая, похоже, окончилась на позитивной ноте, мне просто необходим такой жест.

Я рада, что Исабэл итальянка. Потому что, будь эта женщина британкой, к примеру, я бы не дождалась от нее эмоций и такого приветливого отношения. Она, словно город, на который никогда не опускается ночь. Не знаю, заметила ли Исабэл, что я обнимаю ее крепче положенного. Надеюсь, не станет думать обо мне ничего странного.

— Ты не поверишь, но я скучала по тебе, — признается Иса, отодвигаясь и блаженно вздыхая.

Она может не догадываться, но и я тоже. Очень.

Мачеха Лукаса кидает в пасынка сердитые взгляды. Я откашливаюсь в кулак, желая не вмешиваться в их семейные дела.

— Buоn ротегiggiо, mаmmа[3],- говорит ей Лукас упавшим голосом.

Он безрадостен, поджимает губы, смотря на Ису. Мне жаль его. Он не хотел напиваться и садиться за руль. Если подумать, часть моей вины тоже есть в этом.

— Ah! Cоте ufficiаlmеntе[4]! — негодует Исабэл, сощуривая большие карие глаза, обрамленные воистину длинными ресницами.

Это очень красивая женщина, не только добрая и радушная.

— Прошу тебя, Лукас, не называй меня матерью лишь потому, что знаешь, насколько твоя провинность недетская.

Он опускает голову вниз, снимая с себя ветровку, и вешает ее на плечики в гардеробе. Подходит к Исе, которая сложила руки на груди в ожидании ответа пасынка. Он становится позади нее и обхватывает руками за плечи, притискивая к груди.

— Я называю тебя мамой, — мило, так нежно изрекает Лукас, — потому что люблю тебя. Другой причины нет.

Я бы точно позволила себе растрогаться от сцены, развернувшейся передо мной, но воздерживаюсь. Мне нравится смотреть, как строгое выражение лица Исабэл уступает счастливой улыбке. Она, может быть, невольно, однако же, кладет свои маленькие ладошки на мощные запястья Лукаса и потирает их ласково, принимая от него всю ту любовь, которую он способен ей дать. А я знаю, что в его сердце много любви.

— Скажи мне, я ведь практически прощен? — интересуется Лукас, когда мы все втроем направляемся на кухню, а он кладет быстро в рот пару виноградинок, выкрав их из столовой. Его рот заполнен, он лепечет что-то дальше, смачно причмокивая, и совсем не походит на взрослого парня — скорее, на мальчика, переживающего переходный возраст. — Смотри! — Блэнкешип указывает на меня, говоря с Исой. — Я привез к нам домой Еву. Я сделал это, уговаривая и немного обманывая.

Мы оказываемся вблизи друг от друга, и я некрепко шлепая его по предплечью. Он наклоняется над моим ухом, чтобы прошептать:

— Лучше по заднице.

Покраснев, я отворачиваюсь, а он слабо хохочет над тем, что добился желаемого. Мое искреннее смущение доставляет Лукасу, по всей вероятности, удовольствие. К счастью, Исабэл отвлекает его внимание, и Блэнкеншип перестает сверлить меня взглядом.

— Твоему отцу не понравится, что ты пропускаешь занятия, — задумчиво говорит она, переключая трек на планшете.

Начинает проигрываться спокойная композиция Jеssiе Wаrе.

— О! — я заступаюсь за него, ни о чем не размышляя и не сомневаясь в своем поступке. — Это все по моей вине. Я поссорилась с подругой, а Лукас решил составить мне компанию в…, — замявшись несколько секунд, выдаю: — … спортзале! Да…, — потираю лоб пальцем, переглядываясь с объектом раскрывшейся темы. — В общем, если бы не он, мне было бы очень трудно пережить это утро.

— Ты поссорилась с Пьетрой из-за меня, — зачем-то добавляет лэнкеншип, и у меня свисает челюсть.

Я пытаюсь выгородить придурка, а он подкидывает больше задач. — Ты что, все время косячишь, да? — ухмыляется Исабэл, моя в раковине крупные помидоры.

Лукас закрывает рукой лицо, делая вид, что сам не в восторге от произошедшего, но, по большей части, ему наплевать. Я знаю, что ему не купят новую машину, пока он не получит свои права обратно, но Лукас может пользоваться тачками своих друзей, а следовательно, схлопотать новых проблем не составит большого труда.

— Лучше дай знать, что готовишь. — Британец барабанит пальцами по кухонной белоснежной стойке, пока Исабэл нарезает свежий хлеб.

Вкусный запах щекочет ноздри, вызывая аппетит. Лукас удивляет нас обеих, когда внезапно прижимается ко мне сзади, руками обвивая мою талию. Мачеха отвечает ему с некоторой задержкой и обескураженностью. Она опускает глаза на меня, но встречая такое же непонимание, снова взирает на пасынка.

Ее губы приподнимаются в аккуратной, несмелой улыбке, как будто Исабэл боится спугнуть бабочку, вдруг севшую на ее плечо.

— Брускетта[5] с базиликом и помидорами — на закуску, — неторопливо рассказывает женщина, кистью дотронувшись до своих собранных кверху волос. — А основным блюдом будет Казаречче[6] с рагу из говядины.

Ее голос все ещё звучит неуверенно, а я закашливаюсь, когда Лукас тесно переплетает пальцы между своими руками на моем животе. Как же. Это. Приятно. Мне так хорошо, что я не хочу, чтобы кто-либо нарушил эту идиллию, но не могу из уважения к Исабэл прильнуть к ее пасынку, откинуть голову назад и наслаждаться его касаниями, от которых мое тело дрожит даже через свитер.

Хотя я думаю, если бы не сняла пальто, все равно ощущения были бы идентичными.

— Ла-а-адно, — протягивает парень, создающий в моей душе отдельный райский уголок, — мы пойдем наверх. Ева хочет принять душ, я ей пообещал, что она может сделать это в моей ванной, пока Паоло в школе.

Я не вижу Лукаса, но Исабэл очевидно изумлена, но в ее смятении нет ничего плохого: только положительные эмоции отображаются на ее прекрасном лице.

— К-конечно, — заикнувшись, женщина кивает головой, наблюдая за тем, как Блэнкеншип тянет меня ввысь по лестнице.

Я в последний раз оборачиваюсь в ее направлении, и Иса показывает мне большой палец, отчего улыбка уже точно меня сегодня не покинет. Самый лучший жест за целый день.

Пояснения к главе

[1] — «Простите» (итальянский язык).

[2] — В оригинале: «Amаrе е nоn еssеге аmаtо è tеmpо pеrsо».

[3] — Добрый день, мама (итальянский язык).

[4] — Ха! Как официально! (итальянский язык)

[5] — Традиционное центрально-итальянское простонародное блюдо (имеющее аналоги и в других регионах), закуска перед основными приемами блюд для «поднятия аппетита».

[6] — Короткая сухая паста в форме перекрученных и сложенных в виде латинской буквы S трубочек из теста. Родиной этой пасты является остров Сицилия.

Глава 30

Ева

Я еще никогда не была в спальне красавца Блэнкеншипа.

Почему-то в голове заседает мысль, что я не единственная, кого он приглашал сюда. В смысле, разумеется, я не особенная, просто это неприятно — думать о других девушках в его постели. Он стремительно заводит меня внутрь, закрывает одностворчатую коричневую дверь, прислоняет меня к ней спиной и нависает сверху, тяжело дыша. Я смотрю на него снизу во все глаза, слегка приоткрыв губы. Представляю, как наивно выгляжу, но ничего не могу с этим поделать.

— Господи, — отчаянно пришептывает Лукас, схватившись с силой за мое бедро и сжав его.

Я прячу взгляд под ресницами, потому что мне страшно: он увидит сейчас, как сильно я хочу. Мне стыдно: он поймет, что я сгораю от страсти, что у меня есть потребности, усиливающиеся рядом с ним. Не знаю, как он отреагирует на это, учитывая объединившее нас однажды обстоятельство.

— Не хочу отпускать тебя, — сознается парень, носом касаясь моей щеки. — Обожаю этот аромат: ты сейчас пахнешь собой.

— Мне нужно смыть пот после тренировки, — отвечаю ему в тон, обуздывая свои аппетиты.

Чувствую, как замедляется сердечный ритм, ослабевает пульс, все становится не столь важным, кроме меня и Лукаса в углу этой спальни. Все прекращает иметь существенный смысл. Только я и он.

— Тебе не нужно, — улыбаясь мне в волосы, отрицательно отзывается на мои слова Блэнкеншип.

Когда я кокетливо смеюсь на его реплику и делаю попытку вырваться из кольца рук, Лукас просто-напросто удерживает меня хлеще. И пускай его поведение, манеры довольно резки, это заводит. То, как пригвождает мои запястья к двери, то, как коленом раздвигает мне ноги, впечатывая колено в дерево. То, как опускает взгляд, только чтобы любоваться моей грудью, открывающейся перед ним, когда сползает свитер. К счастью

Лукаса, он не подходит мне по размеру. Парень касается обнаженных плеч при любом удобном случае. Но в данный момент, когда мои руки возведены кверху, у него больше нет такой возможности. Других привилегий больше — а эта пока отсутствует.

Снизу доносятся приятная мелодия новой песни Найла Хорана. Она налажена и размерена, привлекает своей интересной подачей.

«Я просто хочу растянуть удовольствие. Мы можем заниматься любовью всю ночь, детка, (да) Ведь я так сильно хочу тебя, да, я так сильно хочу тебя, детка».

Мы оба слышим это: Исабэл прибавила громкости. Слова свежего трека, как нельзя кстати, но они мешают мне бороться в полную мощь. Я хочу сдаться и остаться, а я должна, скорее покинуть Лукаса, иначе мое занятие с его братом задержится.

— Вечером я работаю в кофейне, не забывай, пожалуйста, -

проговариваю парню практически в губы, в то время как он намеревается поцеловать меня.

Не надо. Не надо.

Нет.

— Я забыл, — томно произносит Лукас. — И мне необходим душ. Поэтому, — кивает на черно-белую дверь справа, — присоединяйся ко мне.

Я испускаю нервный смешок, когда парень, нависший надо мной, зубами оттягивает мою нижнюю губу. Он выпрямляется после, следя за тем, как меняется состояние, выражение лица, как у меня щеки заливает румянец. — Лучше воспользуюсь другой ванной комнатой, — отвечаю ему, и каждое чертово слово непроизвольно вылетает у меня изо рта абсолютным шепотом.

Не знаю, в какую игру он играет, но вполне может подумать, что я поддерживаю его в этом. Я не присоединилась, пусть и хочется. Просто знаю, что надо сделать в первую очередь.

— Тебе придется идти в конец коридора, — улыбается довольно

Блэнкеншип, возобновляя свой напор.

— Хорошо, — соглашаюсь слабо и протяжно.

Мне удается, наконец, выставить ладони впереди груди, чтобы применить попытку оттолкнуть наглого и самоуверенного англичанина. Стоит мне всего на чуть-чуть отодвинуться от двери, как Лукас обратно припечатывает меня к ней. В этот раз он применяет больше силы, это в незначительной степени внушает страх, но тот быстро отступает, поскольку я вспоминаю о своих неподдельных обещаниях в такси.

Он желает меня. Этот мужчина желает меня.

— Кто я? — спрашивает, заставая меня врасплох, и спонтанно подхватывает меня на руки.

Лукас сажает на широкую тумбу слева, спиной буквально приклеив к стене. В тишине спальни, благодаря остановившейся музыке, слышится хаотичное дыхание. Сбитая с толку, я могу только смотреть, как он располагает свои руки по обе стороны от моих бедер и, как медленно двигается его кадык. Блэнкеншип тоже дышит глубоко, часто, энергично — без какого-либо ритма.

— Кто я? — повторяет парень, и все я еще не понимаю, что он имеет в виду.

Непредвиденно срывает с меня джинсы, прежде сняв обувь.

Это окончательно запутывает меня, приводит в состояние полного замешательства. Я остаюсь перед ним в одних трусиках, но Лукас не выглядит удовлетворенным и хамоватым сейчас. Он чего-то ждет, что-то ищет в моих глазах.

— Не понимаю…, - лепечу, тряся легко головой.

Приближается и вопрошает то же самое.

— Скажи, — просит с некоторой одержимостью. Потом напористо: — Скажи! Кем ты считаешь меня? Кто я?

— Ты…, — начинаю, но Лукас спешит перебить меня:

— Назови меня тем, по кому ты сходишь с ума. Даже если это ложь.

Но это является правдой. Он первый, кто дает мне возможность испытывать подобные эмоции. Я только не хочу сдаваться так просто.

— Нет, — качнув головой, я облизываю губы, действуя на автомате.

Лукас прикладывается к ним, выдергивая за руки по одному из моей души всех бесов, оставляя совершенно обнаженной, когда при этом я практически одета. Он это умеет. Его поцелуй влажный, настоятельный и неуклонный. Сумасшедший, быстрый. Лукас действует резко, не думая ни о чем, по-видимому. Им правят чувства и похоть. Язык ласкает нежно, медлительно небо, а потом стремительно врывается дальше, заставляя меня откинуть голову назад и отдаться велению сердца. Блэнкеншип кусает губы, оставляет, без всякого сомнения, следы на моей талии, сжав ее пальцами через свитер. Уверена, после поцелуя я буду ощущать его очень долго, и видеть в зеркале результат этих самых минут. Потому что это что нереальное, фантастическое. Эти касания Лукаса не такие, как раньше. Они разжигают, создают давление внизу живота, становятся причиной запредельной влажности между ног.

Самое прекрасное — я сама подаюсь вперед и получаю максимум от этого поцелуя. Лукас оттягивает резинку трусиков, отодвигаясь тогда же. Я сдерживаю стон досады, ловя каждый его динамичный вздох. Не отрывая глаз от того, как вздымается грудная клетка парня напротив. Я кладу ладони на его мышцы, немного сгибая пальцы, чтобы чувствовать под ними всю ту мощь, что хранится в Лукасе. Он показал себя в образе зверя. Доминик и Селест часто хихикали, рассказывая, какой Маркус безудержный и дикий в сексе. Они просто не знают, что Лукас Блэнкеншип целует так, что почти доводит до оргазмов. И я думаю, это случилось, если бы он не решил зачем-то остановиться.

Я тянусь к сладким, полноватым губам, но он отдаляется, поэтому мне приходится выпрямиться и, собрав всю себя заново по частям, ожидать того, что Лукас предпримет в будущую минуту.

— Что происходит? — Рукой сгребаю волосы на затылке, с которых он сдернул резинку. Я взволнована, взбудоражена, опьянена. И немного взвинчена, поскольку все прекратилось.

Чуть не кончила. Я не хочу это прерывать.

— Кто я? — требовательно допытывается англичанин.

— Ты издеваешься, — ухмыляюсь судорожно и, положив обе руки ему на затылок, пытаюсь притянуть к себе для сладостного продолжения.

Но он вдруг хватает их, держа перед нашими лицами, и не отводит от меня взгляда ни на один проклятый миг.

— Лукас, — хныкаю слабо, прикусив нижнюю губу. — У меня чуть было… не случился… Ты ведь не серьезно? Ты мне нужен?

— Кто я?

Я опускаю глаза на его ширинку. У него стоит.

— Ты ведь тоже хочешь, — вскинув брови, отмечаю.

Мне страшно, если признаюсь в том, что заражена им до основания, он будет вести себя, как козел из-за этого. У каждой девушки есть такой страх, разве нет? И женские форумы пестрят подобными предупреждениями. А Лукас и так не самый примерный гражданин.

— Нет? — с нескрываемым раздражением говорит Лукас, превращаясь в стервятника. Благодаря такой его реакции, я тоже горячусь и, вырвав свои запястья из его захвата, спрыгиваю на пол, прежде отпихнув Блэнкеншипа. Я надеваю быстро джинсы, а Лукас кричит мне что-то о полотенцах в тумбе и расположении в ванной в доме, когда я выбегаю из его комнаты.

Понимаю, что это встряска для наших накаленных взаимоотношения и вскоре мы, наверное, помиримся, но мне не нравятся его глупые развлечения, касающиеся меня.

Пока я шагаю по длинному коридору, вкуснейший запах брускетты делает меня менее нервозной и издерганной. Исабэл определенно имеет способности в кулинарии.

* * *

Выключив воду, я ещё несколько секунд стою в душевой кабинке, уперев ладонь к стене, отделанной мозаикой. Я обдумываю нашу небольшую ссору с Лукасом, связанную с тем проклятым сообщением. Не могу выкинуть из головы его слова о поездке в Лондон, и понятия не имею, что ему ответить на это. Нашу связь нельзя назвать долгой, поэтому я больше склоняюсь к варианту «против», чем «за», но и желание испытать судьбу слишком велико. Возможно, будет лучше, если я буду избегать разговоров на эту тему, пока не приму окончательного решения.

На открытых полках в тумбе под большой белоснежной раковиной хранятся чистые скрученные полотенца, как и предупредил Лукас. Я беру серое, расположенное на самом верху, и заворачиваюсь в него. Распускаю волосы, не тронутые водой, чтобы заново завязать тугой хвост. И если бы не знакомый голос за дверью, уже бы вышла из ванной, но жесткий тон Маркуса Ферраро заставляет меня отдернуть руку от ручки двери. Притаившись, я понимаю, что подслушивать — не самое хорошее дело, но мне абсолютно точно не хочется попадаться этому парню на глаза. Даже несмотря на то, что мы, кажется, сможем теперь общаться лучше, чем раньше.

— Ты не понимаешь, Пьетра…, - похоже, по интонации, что Маркус едва сдерживается.

И мне не совсем ясно, почему он так часто проводит время в доме Лукаса. Надеюсь только, он не захватил с собой Дейла…

— Мне плевать, слышишь? Плевать на умозаключения наших родителей, на их абсолютную уверенность в том, что они знают, что мне нужно. Ты, может быть, считаешь правильным то, как они контролируют твою жизнь, но я — нет.

Оттуда доносится тяжелый звук: будто Марк сильно приложился ладонью о соседнюю дверь. Я вздрагиваю, машинально отойдя на шаг. Пьетра, наговорив недавно мне столько гадостей, даже не представляет, как тесно связаны наши жизни, и что ее кузен — один из тех, кто стал этому причиной больше пяти лет назад. Она, скорее всего, потом пожалеет о своих словах, но наши отношения вряд ли теперь уж будут прежними.

— Лукасу нужен общий бизнес наших отцов, Лукас видит себя предпринимателем в галстуках, пиджаках и с идеальной женой рядом. — Меня почему-то передергивает от последнего замечания Маркуса.

Вероятно, потому что не вижу себя его женщиной спустя хотя бы несколько лет? Потому что мы обречены? Реальна ли долгосрочная связь между такими, как мы с ним: несдержанным, эгоцентричным парнем и девушкой, знающей себе цену? Между простившей и не заслуживающим прощения? Между парнем, совершившим большую ошибку в прошлом, и девушкой, ставшей его жертвой?

— А я такой судьбы для себя не хочу. — Жаль, я не слышу, что отвечает Марку Пьетра, когда он замолкает, по всей видимости, слушая, что говорит ему сестра. — Я не знаю! — с напором говорит Ферраро. — Я пока ничего не знаю! И еще не нашел себя. Политология, юриспруденция, экономика — это все классно. Это, может, и понадобится мне еще, но я не в восторге от всего этого. Надеюсь, после окончания университета некоторые люди поймут, что им пора перестать контролировать меня.

Наступает достаточно долгая пауза, шаги Маркуса по коридору прекращаются. Пьетра, которая, по рассказам наших общих друзей, совершенно зациклена на положении в обществе и достойной будущей пассии, наверное, уговаривает кузена быть благоразумнее и дальновиднее.

— Нет, — почти шепотом произносит парень за дверью, — я уже все решил, сестренка. Я улечу из Рима. Ты знаешь, предки хотели остаться здесь, однако же… Я, блин, обещал только закончить универ в Италии. Все!

Могу ошибаться, но, похоже, что Маркус в тот же миг прислонил затылок к стене. Он, не подозревая об этом, стоит от меня в нескольких шагах. Мне бы выйти, но как теперь сделать это, не выдав своего любопытства. Не успев довести данную мысль до конца, отвлекаюсь на следующее предложение Ферраро:

— И послушай…, - молчание после сопровождается глубоким вздохом, — … оставь Еву в покое. Я не хочу, чтобы ты оскорбляла ее, обижала или что-то подобное. Та ситуация… Замолчи, пожалуйста. Дай мне сказать. — Он выдыхает, однократно, по звукам, ударившись головой о стену позади. –

Ничего не было. Ты все неправильно поняла. Лукас, Дейл, и я… всего лишь неудачно пошутили. Но если бы она хотела меня, я бы не стал ей отказывать. Пойми, твое оценивание людей по количеству денег в кармане — очень скверная и отвратительная вещь.

Далее ничего не происходит. Ничего не слышно. Я чувствую, что Маркус ещё там, и моя догадка подтверждается, когда его телефон звонит. Припев песни «Rаdiоаctivе» громко раздается на всем этаже. Но Марк отклоняет вызов, лишь после зашагав в обратном от ванной направлении. Выждав немного, я, наконец, расслабляюсь и поворачиваю шаровидную ручку. Ни о чем не подозревая, оказываюсь снаружи, надеясь, как можно скорее, пройти в спальню Лукаса и отведать его легендарный травяной чай, которым он так хвастался.

— Ева? — Испугавшись, я подскакиваю на месте и оборачиваюсь мгновенно в сторону, откуда произнесли мое имя.

Маркус стоит на верхней ступени, держится за деревянный шар на столбе лестницы. Его взгляд проницательный, лишь на пару секунд — исследующий, но, к счастью, Ферраро исправляется, чтобы окончательно меня не смутить.

— Я…, — растерявшись, сглатываю. Указываю большим пальцем себе за спину, — …я просто… принимала душ. У меня скоро занятие с Кианом, а моя одежда испачкалась. И Лукас предложил…

— Я понял, — с легкой улыбкой на губах прерывает Маркус мою речь, похожую больше на лепетание маленького ребенка.

— Мы, конечно, ещё ничего не утрясли между нами, и твою ненависть ко мне можно даже щупать пальцами, но, поверь, я не позволю никому говорить о тебе плохо.

Я вопросительно изгибаю бровь, в упор глядя на Марка, и придерживая полотенце руками. Обстановка не самая удобная, мне хочется быстрее скрыться в комнате, однако развернуться и уйти — это не совсем верно.

— Я знаю, что ты слышала мой телефонный разговор с Пьетрой, — объясняется Маркус, хлопнув ладонью по гладкой поверхности деревянного шара. — Теперь знаю.

Не успевает парень спуститься вниз, как в другом крыле длинного коридора появляется Лукас. Он сначала внимательно осматривает меня, а затем бросает хмурый взгляд на своего лучшего друга. С которым у меня никогда ничего не было, и быть не может. Никогда.

— Кажется, ты собирался играть в видеоигры в гостиной? — строго отмечает Блэнкеншип, уперев руки в бедра. — Дейл устал тебя ждать.

Его крепкий голос отдает хрипотцой. Я желаю провалиться куда-нибудь, поскольку Лукас всерьез раздражен, и я точно знаю, что это не может привести ни к чему хорошему. Маркус отвечает другу просто, только ощущается, что ему совершенно не нравится оправдываться:

— Я беседовал по телефону с сестрой.

Блэнкеншип кивает в задумчивости. Через мгновение он отходит в сторону, прожигая меня взглядом.

— Ева, — говорит Лукас монотонно, кивнув в направлении своей спальни.

В огонь, который рядом с этим парнем всегда раздирает мою гордость до костей, только что подлили бензин.

Глава 31

Лукас

Когда Ева переступает порог моей комнаты, там гремит трек «Numb» (Linkin Pаrk). Я закрываю дверь, когда тоже после нее вваливаюсь в свой персональный угол в огромном доме. Она разъярена, но и я не могу закрыть глаза на происходящее. Знаю, что Ева не даст Маркусу зеленый свет, осознаю, что все сомнения в моей голове, но ревность проросла корнями в мое эго, взрастила свое семя, так что теперь я просто не могу от нее избавиться. Отдается пульсацией в моей голове, напоминая о себе все время, достаточно Еве дать хоть один, хоть малейший повод.

Девушка на меня не смотрит. Напряженная спина выдает ее состояние. Я приготовил для нее свою одежду, та лежит на кровати, но моя гостья пока не собирается использовать ее. Ева будет дожидаться, пока выстираются и просохнут собственные вещи? Похоже, она не оставила даже нижнего белья, что я, разумеется, тоже предусмотрел. Отвернувшись от меня, она тяжело сопит себе под нос.

— Выйди, я хочу одеться, — бросает мне через плечо не самым дружелюбным голосом.

Ну уж нет. Я сажусь на кресло в углу и кладу ногу на ногу.

Скрещенные ладони покоятся на колене. Припоминая жадный и голодный взгляд Маркуса, я становлюсь чертовски хладнокровным. Собственно, и безразличным к ее просьбам либо же указаниям.

— Можешь делать это при мне, — спокойно отвечаю, устраиваясь удобно, откидывая на спинку.

Просто, чтобы чувствовать себя комфортно, пока Ева в одном полотенце, медленно развернувшись ко мне, испытывает неприязнь от моих последних слов. Ее волосы собраны на затылке, видимо, запасной резинкой, поскольку я отнял у нее одну полчаса назад, и сейчас она украшает мое запястье. Некоторые пряди выбились из хвоста, и обрамляют красивое лицо с идеальным овалом. Они колышутся, когда Ева зло выдыхает, раздувая ноздри. Стервозность однозначно подходит этой маленькой… Хм. Я не просто хочу поиметь ее.

Я ее хочу. А это означает больше, чем секс.

— Слушай, ты, может быть, и считаешь себя крутым, но прямо сейчас тебе стоит исчезнуть, — процеживает девушка, вперив в меня серьёзный взгляд медовых глаз.

— Я не собираюсь никуда исчезать, — забавляясь ее реакцией, произношу нахально. — Это моя комната.

— Как же ты невыносим, Лукас. — Ева вдруг хватает все вещи, что я подготовил для нее и, двинувшись в сторону моей ванной, скрывается внутри.

Несколько минут я дожидаюсь ее в той же позе, а потом принимаюсь мерить шагами спальню. Подхожу к широкой кровати, на которой неаккуратно лежит плед из моей юности с изображением «Человека-Паука», наверстываю круги вокруг рабочего стола овальной формы, не подвинутого к стене до сих пор лишь по моей прихоти. Присаживаюсь на крутящийся стул, который практически сливается со столом из-за идентичного цвета — черного. Почему она так долго? Что там можно делать больше десяти минут? И когда дверь, наконец-то, открывается, я бросаюсь задать ей все эти вопросы:

— Сколько тебе нужно времени, чтобы просто натянуть на себя одежду? — с упреком отмечаю, сложив руки на груди.

Понимаю, что веду себя, как полный м*дак. И знаю, что Ева не виновата ни в чем, как и в ситуации с говнюком Алистером, просто злость накрывает меня с головой, а вынырнуть обратно сложнее, чем позволить себе захлебнуться.

— Простите, мистер Блэнкеншип, что нарушила ваше жесткое расписание, — в ответ летит от нее, и она нисколько не скрывает своего раздражения и негодования. Скорее всего, может начаться реальная ссора. Тогда, когда наши отношения еще совсем не крепки, и я не уверен, что она полностью мне доверяет. Я не должен разрешать подорвать доверие к себе, но я не могу перестать говорить. Я не могу выкинуть взгляд Маркуса из головы. Я должен — но у меня ни черта не выходит.

— Перестань дерзить, — изрекаю не без злобы в голосе, что Ева, разумеется, сразу же замечает.

— Не думаешь, что я имею на это право?

— Нет, поскольку ты в моем доме.

Не проходит и десяти секунд, как Мадэри бросается к двери, и мне удается остановить ее, схватив за локоть.

Повернувшись нехотя, она показывает, насколько ненавидит меня в этот момент. Да я и сам противен себе. В моей толстовке и в моих шортах Ева прекрасна. Так мне хочется поцеловать ее в эту минуту, но если сделаю это, однозначно схлопочу нехилую пощечину.

— Отпусти! — пытается вырваться девушка. — Отпусти, мне нужно в прачечную: поторопить вашу домработницу. Хочу, как можно раньше выбраться из твоего дома, — особенно сильно она выделяет последние слова, изогнув артистично бровь.

Дьявол! Как же красива эта итальянка!

— Не рано ли ты собралась уходить? У тебя ведь ещё занятие с Паоло по плану, а он вот-вот вернется из школы.

Ева вновь безуспешно прилагает усилия, вытягивая свою руку из моего захвата. Она гневается и бесится, словно обезумевшая, потому что у нее ничего не получается. Я ловлю пальцами красивый подбородок и приближаю ее лицо к моему. Мадэри делает все возможное, чтобы избежать неизбежного. Сила этой девушки не может сравниться с моей, поэтому, когда она отворачивается, я вновь ловким движением ладони возвращаю в обратное положение ее голову.

Я впечатываюсь в ее губы жарким, животным поцелуем.

Нижнюю прикусываю так, что Ева вскрикивает. Чувствую себя тигром, львом. Хищником. Проклятым охотником. Сатаной.

Только не человеком, трепещущим от ласковой улыбки подружки напротив.

Ей это не нравится — моя грубость. И Ева не притворяется ни на йоту, однако, что делаю я? Прерываюсь? Принимаю свою ошибку и отрываюсь от нее? Черта с два. Я лишь углубляю поцелуй, вторую руку перемещая от локтя к тонкой талии, пробираюсь под мою серую толстовку на девушке, сжимаю кожу на животе. Оставляю царапины. Отметины. Присваиваю, завладеваю, принуждаю меня любить. Язык мой доходит буквально до ее глотки, и лишь после я снова почти нежно касаюсь им ее языка и неба. Она все также возражает, пробует выскользнуть, но я кладу руку ей на спину и тесно приближаю к себе. В тот же миг поворачиваю голову набок, превращая этот нереальный поцелуй ещё в более основательный и сумасшедший.

Практически отчаянный.

Практически убийственный.

После того, что Ева пережила из-за меня в прошлом, этот мой поступок заставит ее ненавидеть меня яростнее. Это безысходность. Это — выкопанная собственными руками могила для ещё не созданных отношений.

Или нет?

Но в следующее мгновение я вынужден отпустить ее, потому что дверь, около которой мы стоим, неожиданно открывается. Ева отскакивает от меня, словно обожглась. Она находится там, где только что вошедший Паоло ее не увидит.

Этот маленький засранец, не привыкший стучать, держится за круглую золотистую ручку и с ожиданием вглядывается в мое лицо. Я развожу руками, подняв брови:

— Что ты хочешь, Паоло?

Семилетний парнишка задумчиво склоняет голову набок.

— Ты сегодня не в духе, да?

— Что тебе нужно? — схватившись пальцами за переносицу, я прикрываю глаза и довольно резко разговариваю с братом.

— Почему ты такой нервный?

Да потому что я дерьмо, как и сказала когда-то Ева. Я — долбанный урод, и чувствую на себе ее уничтожающий взгляд.

Мне не хочется, чтобы она смотрела на меня так.

— Какого…, - со свистом набрав воздуха в легкие, собираюсь выругаться, но сдерживаю себя. — Киан, иди в свою комнату, пожалуйста, — сцепив зубы, выдаю.

Мальчик, не прерываясь, глядит на меня, а потом задает вопрос, за ответом на который он, вероятно, и пришел:

— Где Ева?

Я вскидываю глаза на итальянку, прячущуюся за дверью.

Она не предпринимает действий, чтобы просить меня не говорить о ее местоположении, но я и сам знаю, что это ее не обрадует.

— Она… она… скоро придет.

— Я очень по ней соскучился.

— Я знаю.

Снова смотрю на Еву — та поджала губы, опустив длинные темные ресницы. Видно, что ей больно, но слова Паоло греют душу. Он так чистосердечен и неподделен. Еще совсем ребенок, но умен не по годам.

— Я собираюсь пообедать. Ты присоединишься ко мне и маме? — спрашивает Паоло, смешивая английский язык с итальянским.

Мы с Евой в унисон усмехаемся этому, но девушка предпочитает игнорировать мои взгляды, брошенные в ее сторону.

— Да, немного позже.

— А Ева?

И хоть она не встречается глазами со мной, я отвечаю за нее.

— Она тоже.

Удовлетворившись ответами, брат отпускает ручку и отправляется вперед по коридору в свою спальню. Я ещё некоторое время слежу за его передвижениями, а потом закрываю дверь, оставаясь с великолепной Мадэри наедине.

Она не дает мне ничего сказать, хоть и открываю рот, чтобы в свое оправдание выронить хоть слово. Тут же поджимаю губы, крепко сцепив зубы. До боли. Ева поднимает ладонь вверх, качает головой, плотно сжав веки. Она не позволяет приближаться к ней и снова скрывается в ванной.

Какой же я болван.

* * *

Ева

Ужин, о котором позаботилась Исабэл, и правда, получился потрясающим. Вкусным — в плане еды, и живым — в плане общения. После моего полноценного урока с Кианом, мачеха Лукаса пригласила меня и своего младшего сына к столу.

Помимо того, что мистер Блэнкеншип старший вернулся домой, к трапезе присоединились друзья Лукаса. Признаться, я была слегка удивлена, когда увидела их, восседающих на стульях и распивающих напитки.

— Нам с Евой было очень весело! — радостно заявляет Киан, когда мать накладывает ему в тарелку Казаречче и рагу.

Мы перекусили брускетой в его комнате, когда изучали спряжения глаголов.

— Правда, Ева? — повернув ко мне голову, говорит брат Лукаса с широкой улыбкой.

Мне нравится детское коверкание некоторых слов, шепелявость — это все придает такого очарования его совсем юной персоне. Он так по-детски наивен и чист, что волей неволей возникает желание прижать этого мальчика к сердцу. Несмотря на то, что Киан и Лукас разного возраста, у младшего брата есть что-то от старшего: он так же барабанит по столу пальцами, когда задумывается о чем-то всерьез, так же ерошит волосы, если чувствует напряжение, у обоих есть привычка внимательно разглядывать человека, не ощущая, похоже, при этом никакой неловкости. Зато внешне они вовсе не схожи:

Лукас — голубоглазый блондин, а Киан — кареглазый брюнет.

Последний вырастет потрясающим красавцем. Он походит на свою маму, а она, как я уже не единожды про себя заметила, невероятной красоты женщина.

— Абсолютная правда, — отвечаю я, приподняв уголки губ, и так как паренек сидит рядом, треплю его по-дружески за плечо.

Меня неожиданно окликает Исабэл. Мы все ели в полном молчании, — что для этой дружной семьи, как мне показалось, непривычно, — пока Киан не заговорил со мной.

— Да? — вскинув голову, я концентрируюсь на ее будущих словах.

Прожевав кусок пищи, мачеха Лукаса с необычайно теплотой в глазах чуть кивает ладонью в моем направлении.

— Не подумай, что хочу обидеть тебя, дорогая, но, пожалуй, ты очень устала за последние дни, потому как выглядишь утомленной. — Она выставляет руку перед собой, принимаясь объясняться: — Еще раз прошу не сердиться на меня, ты прелестная девушка, просто мне подумалось, что…, - она пытается подобрать слово и жестикулирует, заламывая пальцы, время от времени — нервничает.

Я спешу успокоить ее, ведь Исе не нужно оправдываться. Я знаю, что все ее замечания идут от чистого сердца и только потому, что она беспокоиться.

— Все в порядке, — прекратив есть и, положив вилку на тарелку, спокойно говорю я, подарив ей добродушную улыбку.

— Не стоит. Вы правы, эта неделя была крайне тяжелой.

— Тяжелой на удары, — прыскает в кулак Маркус. Дейл улыбается этому, продолжая уплетать вкуснейшие блюда, а Лукас пихает друга локтем.

— На удары? — Исабэл с удивлением оглядывает нас, и на ее лице появляются признаки усмешки.

Ее пасынок торопиться объяснить:

— Марк, как обычно, пестрит идиотскими шутками.

— Эй, я могу и обидеться, — ухмыляясь, тот забавляется ситуацией.

В его зелено-карих глазах пляшут огоньки. Он явно хочет повеселиться. Но вот глава семьи настроен на обратное. Он угрюм с самого начала вечера, как я увидела его за столом.

Именно поэтому все, в основном, молчат — мистер Блэнкеншип не в настроении. Я догадываюсь из-за чего, и, откровенно говоря, чувствую свою вину за это. Лукас ехал ко мне, когда его лишили прав. По-моему, сын переживает временное отсутствие у него машины менее страдальчески, чем отец. А может, Лукас просто хорошо скрывается свои эмоции. От меня — в том числе.

И вновь каждый находящийся в столовой затихает. К сожалению, из-за прошедшего инцидента я не смогла почувствовать чудесную атмосферу дома в этот раз, но, уверена, вскоре у Лукаса с папой наладятся отношения. Однако после того как он поступил со мной в своей спальне несколько часов назад, я не знаю, как реагировать. Какой быть. С одной стороны поначалу все внутри меня бушевало, я находилась в гневе, мне хотелось бить Блэнкеншипа и не останавливаться, но обуздала себя. А с другой — мне понравилось. Мне понравилась его некая животность. И я поняла это немного позже, но трудно было признаться себе самой, ведь я никогда не была такой. Хотя и ни с кем другим у меня не было подобных чувств, как с Лукасом. Все так противоречиво, а он все равно нравится мне.

Когда щедрый и изобильный ужин позади, я прощаюсь, напомнив, что меня ждут в «Каролле». Исабэл предлагает меня проводить, а мистер Мэтью слабо улыбается и просит, если увижу Бьянку, передать ей от их семьи всего наилучшего. Я обещаю не забыть сделать это, а затем, отсалютовав Лукасу и его друзьям, принимаю объятия от маленького, восхитительного Киана. Лукас любит называть своего младшего брата вторым именем — итальянским — Паоло. И для меня загадка, почему.

Исабэл выходит со мной на крыльцо, но не успевает закрыть дверь за нами, как свою ладонь, прижав к косяку, выставляет Лукас. Его мачеха вздрагивает от такой внезапности. Блэнкеншип равняется со мной, и Иса, пожелав мне хорошей смены, удаляется. Мы шли к выходу, и она призналась, что с нетерпением ждет нашей новой встречи, отчего я почувствовала себя рядом с ней, как дома.

Такси уже подъехало ко двору, но Лукас и не думает отпускать меня: он опять притягивает меня к своему телу, и я опять поддаюсь. Парень глубоко дышит, ему не терпится дотянуться до моих губ, но не поступает так. Выжидает. Только чего? Склонив свой лоб к моему, Лукас с горечью выдыхает и зажмуривается.

— Не знаю, что ты себе надумала, просто знай: я тебя уже отпустить не смогу.

А потом он резко целует, властно действуя языком. Безо всяких прелюдий. Беспредельно и исступленно. Словно нуждается во мне, как ни в ком большем. Как и раньше, Лукас напорист, своего не теряет, не убирает руки от лица. Напротив — невольно, мне думается, впивается в него пальцами, подушками сдавливая точки, которых те касаются. Как и тогда, в его комнате, я ощущаю прилив возбуждения, но в этот раз сама останавливаю то, что не хочу. Я не могу заставлять водителя ждать, невзирая на то, что Исабэл оплатила его услуги через приложение.

Мы все ещё пожираем друг друга глазами, когда я говорю Лукасу:

— Парень, по которому я схожу с ума. Его, словно подменили в этот момент: Блэнкеншип мило улыбается, глядя, как я спускаюсь по крыльцу. Я иду спиной вперед, наблюдая за тем, как красиво поднялся уголок его рта, как англичанин робко и неуверенно спрятал руки в карманы джинсов. Он качает недоуменно головой, будто не понимает.

— Ч-что? — спрашивает нерешительно.

Я задорно смеюсь. Я счастлива.

— Ответ на твой вопрос, — выдаю и подмигиваю, сразу после юркнув в салон белого автомобиля.

Мне отсюда, за тонированным стеклом, видно, как Лукас вынимает одну руку, чтобы пройтись пятерней по волосам.

Самое потрясающее — это его усмешка, говорящая о многом.

Такая безгрешная. Он, как будто не может поверить в происходящее.

Глава 32

Ева

Селест назначила мне встречу в Эсквилино — район, в котором живет она. Невдалеке от библиотеки факультета истории искусств расположена популярная в Риме траттория.

Селест попросила меня подъехать туда, написав смс рано утром. Мы не увиделись с ней в «Тор Вергата». Я заметила Пьетру в толпе, которая, конечно, меня игнорирует отныне. Но рядом с ней не было ни Сел, ни Доми. Может быть, мы разминулись из-за того, что я много времени провела в разных частях кампуса, общаясь со всеми преподавателями, лекции которых пропустила вчера. Но зато у нас есть возможность встретиться и поговорить после занятий. В траттории мы встречаемся взглядами практически моментально. Доминик, сидящая рядом, тоже поднимает на меня глаза — у них обеих серьезные лица, и я начинаю подозревать, что что-то произошло. Но потом вспоминаю, что сама отправила их к

Диего. Они вряд ли этим пренебрегли. В голове вертится множество мыслей. Я прихожу то к одному выводу, то к другому, пока шагаю к столику в центре ресторана. Мы встречаемся вечером, прямиком после окончания сиесты, поэтому вокруг очень много людей. В оживленной траттории, кроме огромного количества голосов, громко звучит песня молодого итальянского дуэта Bеnji & Fеdе. Я столько успеваю отметить и обдумать, прежде чем достигаю конечной цели, что озабоченные лица подруг воспринимаются не так остро и без боязни. Стоит мне сесть за столик, к нам подходит зрелая женщина-официантка и, спрятав левую руку за спиной, молча наливает мне лимонад в только что принесенный ею стакан. У

Доминик и Селест напитки нетронуты. Вежливая официантка пододвигает ко мне меню и обещает подойти через несколько минут, но я даже не притрагиваюсь к нему, смотря на девочек.

Мы все молчим. Это довольно долго не кончается. Сел поджимает губы, оглядывая просторный зал, заполненный гостями, Доминик время от времени опускает ресницы и переплетает свои длинные пальцы. Не трудно догадаться, что с

Диего они все-таки разговаривали. Он не отвечает на мои звонки. Похоже, ему нужно переварить то, что я рассказала ему. Днем он ответил на мое сообщение, отчитавшись, что с ним все в порядке. Для меня, несомненно, это является самым главным, но я нуждаюсь в его поддержке. А сейчас происходит совсем другое: он не знает, как ко мне относиться, что говорить и боится задеть чувства. Я уже и жалею, что была откровенна. Это стало частью моей жизни — тот неприятный случай, и все же это прошло. Я похоронила тот день. Я хочу, чтобы они сделали то же самое.

Быть может, Доминик догадывается, что я разгадала причину «рандеву», поэтому она решает сначала сообщить о нашей общей подруге:

— Пьетра не в самом лучшем настроении, — замявшись, Доми открывает рот и вновь закрывает его.

Откидывается на спинку деревянного стула, внимательно изучает мое лицо, выискивая в нем ответы на свои не заданные вопросы. Что не удивительно, Селест поступает точно также.

Все в порядке, меня это вовсе не смущает.

— Диего был очень щедр на слова, — говорит блондинка с трудом. — Пьетра не смогла выдержать это первой.

— Не знаю, как теперь быть, — затем откликается Доминик.

А Селест продолжает:

— Она не захотела приходить, но ей больно, можешь быть уверена.

— Думаешь, я хочу этого? — нахмурив брови, спрашиваю, почему-то почувствовав себя оскорбленной.

Сел принимается активно качать головой в отрицании.

Протягивает ладонь и кладет на мою, сжимая в знак поддержки.

— Конечно, не хочешь. Я не… не это имела в виду. Тебе стоило нам довериться раньше. Почему ты не сделала этого?

Пожав плечами, я обращаю внимание на стильно отделанный потолок. Он исписан буквами итальянского алфавита, а в центре висит большая люстра, в ободке которой немало маленьких лампочек — благодаря им, зал отлично освещен.

— Не знаю, но мне не хотелось вас расстраивать, и я не хотела видеть жалость в ваших глазах, а именно ею вы меня сейчас и одариваете.

Сказала я это без укора и боли. Страданий не осталось, но мне теперь нужно привыкнуть, что при взгляде на меня, друзья будут думать о том, что пришлось мне пережить. Селест мгновенно выпрямляется.

— Нет, Ева, никакой жалости…

— Брось, — перебиваю ее я без всякого негодования. — Все в порядке. Ты не сможешь от нее отделаться, как бы ни хотела.

По крайней мере, в считанные дни. Я знаю, что вам понадобится время, чтобы принять это, но все хорошо. Теперь все хорошо.

Доминик вдруг ахает, и это выходит у нее, как потрясенный вздох.

— Надеюсь, ты шутишь? — в возбуждении кареглазая девушка говорит громко, чем привлекает к нам заинтересованные взгляды остальных посетителей траттории.

Тогда же возвращается наша официантка с кудрявыми длинными волосами цвета угля. Она спрашивает, выбрали ли мы, что хотим отведать. Я задаюсь вопросом, почему девушки не решили устроить встречу в баре: было бы лучше, потому что я не хочу есть. Полагаю, у моих подруг тоже нет аппетита.

— Еще лимонада, пожалуйста, — просит Селест.

Люди приходят сюда, по большей части, поесть, поэтому наш заказ обескураживает женщину, но, кивнув, она оставляет нас. Я слежу за ней взглядом, а потом перевожу его на Доми.

— Нет, не шучу. Это не нормально — хранить в душе ненависть и обиду. Я и так слишком долго позволяла ярости владеть собой.

— Но ты имела на это право! — Селест поддерживает Доминик.

Я смотрю на них, видя в них — себя, некоторое время назад.

В их глазах отражение меня, еще такой озлобленной и ожесточенной. Им необходимо понять меня. Я боюсь, что между нами возникнет конфликт, если с их стороны не будет осмысления того, что я пытаюсь им сказать.

— Мне больше не нужен этот гнев, я — говорю, подавшись вперед.

Доминик нервно теребит края красной кофты. Она в следующую минуту складывает руки на груди и прикусывает щеку изнутри. Конечно, для меня важно то, как они переживают, как не остаются вдалеке от моей проблемы, но мне больше не хочется к ней возвращаться. Нам приносят новый графин лимонада, но поблагодарить официантку берусь только я. Девочки буквально растерзывают меня холодными взглядами. Но в Доми постепенно зарождается очередная доза буйства. Она наклоняется вперед, говорит, не отводя глаз:

— Эти трое, которых мы считали своими друзьями, пытались изнасиловать тебя, а ты их оправдываешь? — громким шепотом упрекает девушка. — Пожалуйста, подумай своей головой, Ева!

Я хочу… не знаю, что мне хочется с ними сделать, но точно не простить.

Я тоже пододвигаюсь, таким образом, наши головы вблизи друг от друга.

— Представь, каково было мне, если ты в бешенстве. Все это случилось со мной, но я сумела простить. Да, я смогла. И горжусь этим.

Доминик хмурится, отстраняется, бьет несильной ладонью по столу, обращаясь к Селест:

— Ты тоже это слышишь? Она сумасшедшая! От их осуждения никуда не деться. Может, я поспешила с решением открыть правду. Черт. Зачем? ЗАЧЕМ? Пьетра наверняка поссорится с кузеном, если, конечно, ее тревожит событие, к которому он имеет непосредственное отношение.

Почему-то кажется, невзирая на нашу испорченную связь, ей на меня не плевать.

— Они были подростками, и были пьяны. Никто из них не стал бы вредить мне, будь в трезвом состоянии…, — осекаюсь при осознании, что повторяю слова Лукаса.

— Не выгораживай, Ева, — тихо просит Селест, но ее тон похож на предупреждающий.

Она с осторожностью подтягивается ближе, старается, будто загипнотизировать меня взглядом. Умение держаться и быть хладнокровной в некоторых ситуациях значительно отличает ее от Доминик и Пьетры. И от меня, что уж скрывать.

— Почему ты ничего не рассказывала?

— Да вот поэтому. — Я, передернув плечами, киваю на них рукой. — Ваша реакция…, задумавшись, изрекаю: — … абсолютно оправдана и нормальна. Но мы не можем прийти к согласию. Мне понадобилось больше пяти лет, чтобы простить.

Я просто надеюсь, у вас это тоже получится. Я не хотела напряженности в нашей компании, но ее не избежать, и когда я посылала вас к Диего, мне стоило это предвидеть. — Приложив ладонь ко лбу, серчаю на себя: — Я такая глупая…

Доминик соглашается со мной.

— Да, очень, но не по той причине, которую только что описала. Мы должны были знать.

— Когда мы общались в чате, я понятия не имела, что Маркус, Дейл и Лукас — ваши друзья, а в тот летний день, когда мы обедали в траттории, и я познакомилась с братом Пьетры… Я очень испугалась. Они меня не узнали, но Лукас стал догадываться о чем-то, потом у нас состоялся разговор. В общем, это долгая история.

Селест тяжело вздыхает. — Чья это была идея?

— Какая? — в непонимании я свожу брови вместе.

— Отправиться в заброшенный спортивный комплекс и дать тебе боксерские перчатки, — отвечает блондинка, отзываясь об этом насмешливо.

Я не собираюсь спорить с ней. Со стороны это может выглядеть как угодно, но чувство облегчения, появившееся у меня после, того стоило.

— Не знаю, — говорю честно, — но отвез меня туда Лукас.

Доминик с недовольством фыркает.

— Лукас, Лукас, Лукас… Было бы неплохо рассказать все его отцу. Посмотрим, как отреагирует семья Блэнкеншипов, узнав, кем является их сын?

Я однозначно не предусмотрела такого исхода. Не на шутку испугавшись слов Доминик, я взываю к ней, потому что не хочу проблем ни парню, который нравится мне, ни его друзьям.

— Не нужно, Доми. Не нужно портить жизнь никому из них троих.

— Но они ведь испортили ее тебе, — вмешивается Селест.

Тогда Пьетра согласительно кивает и вздергивает бровью.

Не могу быть убежденной на все сто процентов, что они превратят свои планы в реальность, но очень может быть.

Несколько долгих секунд я не спешу хоть как-то ответить на последнее замечание. За нашим столом наступает молчание, но все мы думаем об одном и том же, только по-разному воспринимаем. В ресторане продолжает звучать музыка той же итальянской группы, но только что включившаяся песня «Erеs míа» — на испанском языке.

— Почему ты так защищаешь их? — что-то, может, прочувствовав, вопрошает Селест, ухмыльнувшись горестно.

Проходит всего секунда — и выражение лица у нее меняется.

Сел становится несколько неспокойной и смятенной. — Тебе угрожали? — серьезно спрашивает и, вероятно, боится услышать ответ.

Теперь я откидываюсь на спинку стула, засмеявшись.

— О чем ты? Что за глупости?

— Тогда ничего не сходится, — выносит вердикт Доминик. — Ты слишком умиротворена.

— У меня получилось…

Девочки перебивают меня, говоря в унисон, что уже поняли о моем прощении и принятии случившегося, как данного, но для них все равно остается загадкой мое поведение. А меня начинает смущать их жажда мести, которая вовсе не уместна.

Прошло столько времени, и теперь они собираются ворошить прошлое? Как я смогу помешать им, если они действительно пожелают сотворить какую-нибудь глупость?

— Пожалуйста!.. — говорю чуть громче, чтобы заставить обеих подруг замолчать. Они, вздохнув, закрывают рты и оглядывают других остей, избегая зрительного контакта со мной.

Отлично.

— Вы мне очень дороги. Я вас прошу, давайте забудем об этом.

— Не думай, что наше общение останется прежним с теми тремя м*даками, которых ты великодушно извинила.

Закатив глаза, я выпускаю воздух из легких, отпиваю приличное количество лимонада из стакана и вновь сосредотачиваюсь на подругах. Наша беседа, к счастью, переходит из режима «остроэкспрессивный» в режим «маломощный». Разговаривать с ними стало легче, но от их упрямства никуда не деться.

— Я совершила ошибку, — заключаю я.

Когда мне пришла в голову идея сознаться во всем Диего и сделать причастными к этому своих подруг, со мной было что-то не так. Я была подавлена из-за мнения Пьетры обо мне, из-за ее конфликта со мной, и из-за того, что Лукас с друзьями плохо пошутили при моих подругах, заставив их думать обо мне не самые правильные вещи. Но, несмотря на мое дурное настроение и надвигающуюся тогда депрессию, стоит признать — я была не права. Что-то навсегда должно оставаться тайным.

— Конечно, ты совершила ее, — соглашается Доминик, скривившись. — Слишком добросердечная и глупая девочка. Это все ты.

Я не могу избавиться от чувства, что мне здесь больше не место. Они ненавидят теперь своих друзей, с которыми были сплоченными всю жизнь, но, кажется, будто передают свою ненависть им через меня. Взяв сумку с соседнего стула, я встаю из-за стола. Достаю из бумажника десять евро и, бросив на стол, двигаюсь к выходу. На сегодня достаточно. Девочки, оказалось, пошли за мной, и они настигли меня только на улице, когда я собралась идти к станции метро. Доминик перехватывает меня, разворачивая к себе. Мне неприятна ее грубость, но я не хочу накалять обстановку до предела, поэтому не делаю ей замечания.

— Ева, пойми, наконец, что мы хотим уберечь тебя! Хотим для тебя лучшего! Сегодня ты простила тех, кто тебя чуть не изнасиловал, а завтра ты простишь того, кто тебя в действительности изнасилует?! — Доми почти что кричит.

Я краснею, потому что на нас смотрят. Так неуютно мне не было с тех пор, как Пьетра оскорбила меня.

— Прекрати, — прошу ее я, но получается не громко.

— Доми, — подхватывает Селест мою просьбу и трогает нашу подругу за плечо.

Но та совсем вышла из себя. Поправив ремень черной сумки, она жестикулирует и указывает пальцем на меня посреди никогда не спящей улицы. Она сбрасывает ладонь блондинки, не отводя от меня взгляда.

— Может быть, я зря завожусь, по-твоему, но такие вещи не прощают. За такие вещи наказывают! Мы живем в мире, в котором твоя беззлобность воспринимается, как чистой воды слабость.

— Прекрати! — громче унимаю ее я. Она, к счастью, замолкает. Я облегченно вздыхаю и захватываю рукой волосы на затылке.

Что происходит с моей жизнью? Все не должно быть так.

— Доми, ты перегнула палку, — признается опасливо Селест, стоя позади нее.

Доминик дышит быстро и тяжело, глядя на людей, собравшихся вокруг нас. Эта сцена явно их позабавила.

Особенно — туристов.

Приблизившись к запыхавшейся брюнетке напротив, я произношу предложение за предложением тихо, чтобы кроме нас троих не разобрал слов:

— Последствия были ужасны: булимия, которую удалось вылечить, жуткие диеты, из-за которых выпадали волосы и пуще прежнего портилась кожа, истязания собственного тела в спортзале… Я могу долго говорить об этом. Папа думал, я начиталась молодежных журналов, на обложках которых — идеальные девушки, но дело было в другом. Я это пережила. Я стала нормально питаться, физические нагрузки перестали доводить до обмороков. Я смогла влиться в темп — очень хотелось стать красивой. — Посмотрев на дорогу, где изредка проезжают машины, на минуту отдалась размышлениям. — Вы спасли меня. Общение с вами на форуме, представление будущей жизни в любимом городе — это все мне очень помогло. Не порть, пожалуйста, то, что я построила с таким трудом. Я себя восстановила. Не разрушай.

В ее глазах появляются слезы, которые она сдержать не в силах. И стоит им покатиться вниз по щекам, я стираю пальцами каждую слезинку, смотря на свою подругу. Она замечательная. И правда, тревожится за меня, но излишне эмоциональна.

— Не предпринимайте ничего. Ради меня давайте отдадим прошлому то, что ему принадлежит.

Я опускаю руки вниз, глядя поочередно на Селест и Доминик. Они обе кивают, оставляя за мной окончательное решение. Доми, подойдя на полшага, заключает меня в крепкие объятия.

— Я поговорю с Пьетрой, — обещает она, прошептав мне в ухо.

И я улыбаюсь, ведь это, несомненно, большая удача — найти таких друзей.

Глава 33

Ева

Чтобы пройтись по освещенным вечерним улицам прекрасного Монти, я вышла из метро несколько раньше, чем необходимо. Как и обычно, здесь много фотографов, делающих кадры для модных изданий. Свободные художники расположись рядом с цветочными магазинами и кафешками, наружные столики которых пустеют из-за не самой теплой погоды. И не знаю, почему их все ещё не убрали с террас.

Красивые витиеватые дороги во дворах из камня — прекрасны. Чувствовать Вечный город, принять его в себя — лучшее лекарство от плохого настроения и всякого рода сомнений. Здесь не нужны наушники, чтобы наслаждаться музыкой — баров и тратторий очень много, оттуда льются красивые мелодии. В основном, это итальянские песни — старые и новые. И никто не скучает, никто не грустит. Здесь нельзя быть несчастным. У себя дома — да, в своей квартире, лежа под одеялом, не прекращая думать о заботах. Но стоит выйти на балкон или спуститься вниз, как сладкий воздух Рима проникает в легкие. Тогда кажется — любая проблема решаема.

В одной из палаток я заказываю ванильное джелато[1], наслаждаясь дальше прогулкой, и не замечаю, как заворачиваю во двор собственного дома. Удачно доев десерт, я вытираю руки салфеткой, медленно шагая к нужному подъезду, но вдруг движение слева отвлекает внимание. Я поворачиваю голову туда, где открывается дверь знакомой спортивной машины. Из салона вылезает Алистер. Он обводит меня ленивым взглядом, нахально улыбается, повиснув на автомобильной двери.

— Ты что здесь делаешь? — Опустив руку с ключом, я отступаю назад, пропуская соседей.

— И тебе привет, bеllа, — говорит, коротко засмеявшись, ирландец, тем самым, выставляя меня невежливой.

Я же без ума была от этого человека, а сейчас мне хочется, чтобы он ушел.

— Серьезно, Алистер. Говори, зачем пришел.

Он разводит руки в стороны, улыбка его делается ещё шире.

Склоняет голову набок и театрально изгибает одну бровь. Под светом фонаря — его серые глаза блестят. Мне не перестала нравиться его внешность, просто теперь я не считаю его самым лучшим парнем на планете. Однако его привлекательное лицо и тело трудно не заметить. А значит, девочек у него немало.

Для чего ему я?

— Ты не отвечаешь на мои сообщения, не отвечаешь на мои звонки. Избегаешь меня в университете. И воспользовавшись своими связями, я узнал, где ты живешь.

— И решил ждать в машине, пока я не покажусь около своего дома?

Он толкается вперед, вскинув в моем направлении указательный палец.

— Именно!

Затем Шеридан выпрямляется, прячет ладони в карманах модных бежевых брюк, но продолжает изучать меня своими стальными глазами. Мне это, в конечном счете, надоедает. Я делаю шаг вперед, чтобы дотянуться до домофона, но Алистер тороплив: он встает передо мной, блокируя путь.

— Ну, что тебе нужно? — устало вздыхаю я, коснувшись одной рукой края сумки.

— Легендарная вечеринка осталась без своего хозяина,-

загадочно шепчет он.

Его шепот ставит меня в неловкое положение. А слова удивляют.

— Что?

— Моя вечеринка, — парень указывает на себя, — сейчас контролируется друзьями, но хозяин ей тоже необходим.

Я фыркаю, рассмеявшись Алистеру лицо. — Легендарная… Ты чрезвычайно скромен!

— Ты просто никогда не была на приемах, которые устраиваю я.

Шеридан ничего не знает о том, что хвастовство — это некрасиво.

— Разве мама не говорила тебе, что девушкам нравятся благопристойные мужчины? Мы не любим самохвальства.

После этих слов я вновь делаю попытку зайти внутрь, но

Шеридан выкидывает руку вперед, пригвождая ладонь к стене у самой входной двери.

— Посредственность, — сморщив нос, комментирует он, — это скучно.

Я начинаю припоминать о том, когда у него должен был пройти «прием».

— Разве твоя вечеринка не планировалась завтра?

— А-а-а, — протягивает он, улыбаясь и заметно расслабляясь, — значит, ты все-таки читала мои месседжи?

Ничего на это не ответив, я делаю очередную попытку избавиться от Алистера, но этот черт вовсе не прост. Он обходит меня и встает перед дверью, в которую входят соседи с моего этажа. Они здороваются со мной, поглядывая на собеседника с подозрением.

— Здесь не любят таких, как ты, — проведя взглядом мужчину и женщину, скрывшихся в подъезде, цепляюсь за возможность напугать ирландца.

Он сводит брови у переносицы, желая, вероятно понять смысл моих слов. И эта его, как он считает, пленительная ухмылка не исчезает ни на миг. Как и следовало, меня она начинает раздражать. Как, впрочем, и он сам.

— Каких — таких? — встав в позу, интересуется Алистер.

— Шумных. Надоедливых. Вызывающих опасение. Будь осторожным — за тобой полиция в два счета приедет, если жители дома захотят этого.

Выражение физиономии Шеридана трансформируется. Я едва могу сдержать смех. Вместо этого откашливаюсь в кулак, и прячу за ним улыбку. Он тупит взглядом, что-то обдумывая, но потом нервная усмешка дает о себе знать.

— Вообще-то, я не должен попадаться на глаза полиции. Отец меня убьет.

Почувствовав себя лидером ситуации, я отодвигаю Алистера и, благо, подбираюсь к домофону.

— А за бурную «легендарную» вечеринку он тебя не убьет?

Но проигнорировав мой последний вопрос, ирландец просовывает руку, задерживая дверь, когда я уже оказалась внутри. Я удивленно рассматриваю его лицо, отмечая, то он озабочен и встревожен чем-то.

— Слушай, я обещал друзьям, что привезу тебя…

Не давая ему договорить, толкая парня в грудь.

— Ты — что?! Какого хр*на тебе нужно? Доказать, что крутой?

— Ева, все не так, как…

— Все так! — Сержусь — и слова мои звучать громче положенного. — Поспорил со своими друзьями, что сможешь затащить меня на убогий праздник? Мне не нужно это. Я все ещё помню, как ты обращался со мной в нашу первую встречу.

— Ева…

— Я в тебе ошибалась. Ты стоял тут передо мной, выглядел милым, хотел казаться интересным и остроумным, и я подумала всего на одну секунду: у нас ничего не выйдет, но вдруг мы сможем стать друзьями? А потом ты признаешься мне, что твой приезд сюда — результат пари, Алистер.

Ему нечего на это сказать. Великолепно. Я хочу, чтобы он молчал. Еще какое-то время стою вот так: одна нога в подъезде, другая — на крыльце, и больше не желая смотреть на Шеридана, ощущающего себя виноватым придурком, закрываю дверь, но перед этим я говорю ему:

— Ты проиграл спор.

Несусь к лифту и вызываю его. Смешанные чувства правят во мне. Царствуют. Управляют мною. И это очень плохо, поскольку они мешают мне здраво мыслить. Я убираю волосы с лица, когда створки кабины открываются. Внутри нее рассматриваю себя в зеркале, выдыхая. Все в порядке — это просто неприятный случай, которых в моей жизни еще будет много. Я не верю, что она так кардинально изменилась в короткие сроки. Нужно ли мне остаться наедине и взглянуть на нее со стороны?

Пожалуй.

Еще в квартирном холле чувствуется восхитительный запах. Я не перепутаю это ни с чем. Папа готовит сальтимбокку[2].

Знаю, что это он, потому что в знаменитом блюде только он из всех наших знакомых заменяет шалфей розмарином. И вот свежий и сильный аромат этой специи блуждает по коридору, возбуждая аппетит. Пахнет освежающе, травянисто-мятные нотки щекочут ноздри, заставляя вспомнить, что не ела ничего с самого обеда в «Каролле», где сегодня отработала дежурную смену.

Стоит запереться, войдя в квартиру, как слух улавливает мужские голоса. Один из них принадлежит отцу. Меня удивляет, что у нас гости. Я не могу понять, кому принадлежит второй голос, потому что гость мало разговаривает, зато отец болтает без перерыва, смеется, как мальчишка. И между тем, успевает рассказывать секрет «самой вкусной сальтимбокки в городе». Разумеется, папа не считает иначе — у него это блюдо получается лучше всех, а я не спорю, чтобы не лишиться своей порции. Да и он, откровенно сказать, не плошает в кулинарии.

Из кухни также доносится песня одного из излюбленных папиных музыкантов — Риккардо Фольи[3]. Пройдя немного, я вижу папу, темпераментно делящегося своими познаниями с собеседником, которого со своего места мне не видно.

— Нет, что ты, даже не думай, Трастевере[4],во-первых, очень шумное место. Во-вторых, — дорогое. У нас в Монти, конечно, тоже баров, клубов и ночной музыки хватает, но здесь, по крайней мере, довольно дешево. К тому же, самый центр. Может быть, лучше снять небольшую квартирку рядом с твоим университетом, но я бы, конечно, советую тебе помириться с отцом.

Погодите. Что?

Блаженная улыбка мгновенно стирается с моего лица, и я, не заботясь больше ни о чем, выхожу вперед. За стойкой на высоком стуле расположился Лукас. Рядом с диваном я тут же замечаю дорожную сумку, не принадлежащую ни мне, ни папе.

Потом мы снова встречаемся взглядами, и я качаю головой в полном замешательстве.

— Как хорошо, что ты уже вернулась, Ева! — радуется отец. — А у нас гость!

Да, я вижу, но что все это значит…

— Лукас, что произошло? — Я все так же перевожу взор от него к его чемодану, и обратно.

Он потирает синие джинсы ладонями, глядя на меня.

Ощущает неловкость от происходящего, но и я тоже. И я!

— Твой друг поссорился с отцом, и тот попросил своих друзей, чтобы их сыновья не предоставляли ему ночлег.

Вот черт! Мистер Мэтью оборвал Лукасу нитки к людям, которые ему, как братья.

— Я бы мог снять номер в каком-нибудь мотеле, просто…, - Парень обволакивает меня долгим нежным взглядом.

Конечно, понимаю, что он пытается сказать, оттягивая ворот клетчатой рубашки. Не хочу, чтобы Лукас нервничал. Я торопливо разуваюсь, снимаю верхнюю одежду и возвращаюсь на кухне, однако волшебная музыка и чудесные ароматы больше не опьяняют. Жаль — папа вот-вот заканчивает с готовкой.

— У тебя есть замечательный друг, Ева, — говорит он. — Я даже не думал, что ты общаешься с сыном моего босса, — мужчина несмело хихикает. Он в полуобороте обращается к Лукасу: — Я ничего дурного в виду не имел, сынок.

Блэнкеншип вскидывает ладони и брови одновременно, приговаривая, что все прекрасно, чтобы моему отцу не пришлось краснеть. Он здесь, в моем доме — даже не верится.

Все это выглядит совершенно не реалистично. Когда папа отворачивается от нас, чтобы добавить специи и оливковое масло в салат, я, присев рядом с Луксом, наклоняюсь и шепчу ему в ухо:

— Друг?

Он искренне улыбается, отчего я не могу не быть счастлива.

В смысле, не знаю, что у него произошло с мистером Мэтью, и хочу, чтобы скорее все у них наладилось, но прямо сейчас ему нужно расслабиться.

— Если бы я сказал твоему папе, что хочу тебя во всех смыслах, он бы убил меня вон тем ножом, — Лукас кивает направо, и я поворачиваю туда голову, глядя, как папа аккуратно разрезает острым лезвием горгондзолу[5].

Мы прыскаем со смеху, и папа легко улыбается, обратив на это внимание.

— Молодежь потешается над стариком? — иронично отмечает он, раскладывая на столе угощения.

Я треплю его по плечу, принимаясь ему помогать, но когда

Лукас собирается сделать то же самое, отец тут же его осаждает:

— Нет-нет, гости в нашем доме наслаждаются, — он начинает загибать пальцы один за другим, — вином, музыкой, едой, общением. Мы все сделаем сами, — завершает мужчина с напускной строгостью.

Я прохожу мимо Лукаса после дельной речи отца, показываю парню язык, а он так мило усмехается в ответ, глядя на меня из-под ресниц, что, если кто-то щелкнет пальцами у меня перед носом, и я очнусь — это не будет для меня шоком.

Лукас… ну, он не такой. Может, атмосфера нашей квартиры повлияла на него так. Может, он скромничает, потому что в гостях. Я не знаю, но хочу поцеловать его, потому что лазурные глаза манят к себе с необычайно силой. Наконец, мы усаживаемся за стол. Я так голодна, что сразу набрасываюсь на еду, наплевав на то, как пялится на меня

Лукас. Может, он думает — я дикарка? Да и все равно. Слишком сильно хочу есть.

— Дочка, если бы с нами сегодня ужинал не твой друг, а парень или жених, сбежал бы в эту же минуту?

С набитым ртом я интересуюсь без всякого притворства:

— Почему?

И папа, и Лукас находят это очень смешным. Они переглядываются и гогочут, пока я, пожав плечами, продолжаю есть. Через какое-то время задушевных бесед и невероятно вкусной пищи все уже не кажется настоящим. Я начинаю понимать: все — правда, и никуда не исчезнет.

Папа просит меня помыть посуду, а сам стелет Лукасу на диване. Включает по телевизору центральный канал, по которому передают сейчас повторение вечерних новостей, и медлительно, негромко обсуждает их с нашим гостем.

Разобравшись с порядком на кухне, я прохожу в свою спальню, бросив взгляд на Лукаса. Он поднимает на меня глаза, тяжело сглатывает, а я, тем временем, прячусь за дверью. В комнате быстро проверяю почту на своем ноутбуке, но и телефон полон сообщений. В основном, это оповещения из Фейсбука от «друзей». Кьяре Φранко — мы с ней учимся на одном потоке — повезло попасть на вечеринку к Алистеру. Я говорю так, потому что она только и мечтает о том, чтобы быть там, где много популярных студентов. А Шеридан, как ни крути, является одним из таких. Она то и дело выкладывает все новые и новые фото с места событий. Ей там определенно нравится, и ее неприлично широкая улыбка это выдает.

В дверь постучали. Я убираю мобильный, посмотрев на появляющееся лицо Лукаса в проеме. Он почти неслышно вторгается в мое личное пространство, закрывает за собой дверь так тихо, что ему позавидовал бы любой грабитель.

Стоит ему оказаться в моей спальне, как я срываюсь с места, и Лукас подхватывает меня на руки. Он неистово целует меня, приближая к стене спиной, тесно меня к ней прижимая. С неким блаженством зарывается пальцами в мои волосы, оттягивает пряди вниз. На губах у него играет слабая, но по настоящему счастливая улыбка, чего мне, наверное, не понять.

Лицо безмятежно. Лукас не выдает своим поведением беспокойства либо грусти. Я не могу понять, как к этому отношусь.

— Разве ты не переживаешь за ваши с отцом отношения? — зная, что могу испортить момент, спрашиваю я у него.

Как ни странно, Лукас не отстраняется и вновь легко касается моих губ.

— Это ему стоит переживать. Мой старик думает, что спорить с ним неправильно. Мы повздорили и…, — Лукас поднимает одну руку и взлохмачивает свои светлые волосы. — Я сказал, что уйду из дома, хоть Иса пыталась меня остановить. Но он дал понять, что если выйду за порог, не смогу рассчитывать на его поддержку. А потом этот… папа позвонил своим друзьям, и Маркусу с Дейлом запрещено было давать мне ночлег.

Я с сочувствием смотрю на него, глажу красивые, высокие скулы. Провожу пальцем по носу, касаюсь им полноватых губ, которые хочется целовать без остановки.

— Вы с ним еще помиритесь, — убеждаю я его, на самом деле, веря в это.

У Лукаса прекрасный папа. Со временем у них все наладится. Как и любой родитель, мистер Блэнкеншип беспокоится за своего сына. Инцидент с лишением прав расстроил обоих, но родители, наверное, всегда воспринимают такие случаи более остро, чем их дети.

— Извини, что я пришел прямиком к тебе. Мне показалось это единственным верным решением, — меняет тему Лукаса, обнимая меня крепче.

Я обвиваю его бедра сильнее, чуть ли не сливаясь с парнем.

Мне так нравится тепло его тела, терпкий и свежий запах его одеколона, ощущение мягких волос Лукаса под пальцами. Я чувствую себя желанной рядом с ним. Возможно, мне нужно рассказать ему об Алистере, который приезжал, чтобы забрать меня на свою «дискотеку», но я решаю это скрыть. Не хочется портить такой красивый эпизод в нашей жизни.

— Я очень рада, что ты пришел сюда. Только папа не очень обрадуется, если обнаружит тебя в моей спальне.

Лукас негромко смеется, запрокидывая голову вверх.

Припустив ресницы, парень смотрит на меня из-под них. Это нельзя назвать хищным взглядом, но однозначно и не трогательным.

Подарив мне ещё один будоражащий поцелуй, Лукас ставит меня на пол и выходит из комнаты, пообещав, что вернется, когда мой отец уснет. Эта ночь, надеюсь, будет особенной.

Пояснения к главе

[1] — Популярный итальянский замороженный десерт из свежего коровьего молока, сливок и сахара, с добавлением ягод, орехов, шоколада и свежих фруктов. Это мороженое кремообразное, нежное и плотное по текстуре, оно медленно тает из-за малого содержания в нём воздуха (около 25 %, в то время как в традиционном мороженом содержится чуть больше 52 % воздуха).

[2] — Блюдо римской кухни. Сальтимбокка представляет собой тонкий шницель из телятины с ломтиком прошутто и шалфеем. Также вместо телятины иногда используют свинину или куриное мясо. Мясо маринуется в вине или солёной воде в зависимости от региона и личных предпочтений.

[3] — Популярный итальянский певец, победитель основного конкурса фестиваля Сан-Ремо.

[4] — Район Рима — бойкое туристическое место.

[5] — Один из наиболее известных итальянских сыров, отличающийся характерным островатым вкусом. Родиной сыра является Ломбардия, главное производство сыра сосредоточено в окрестностях Милана, Новары, Комо, Павии.

Глава 34

Лукас

Я собирался позвонить Еве и предложить ей встречу, но потом папа вырвал у меня из рук телефон, обвиняя в безалаберности и не серьезности к собственной судьбе. Ни он, ни Исабэл не в курсе о моих чувствах к Еве, и после вечернего скандала мне не хочется вести задушевных бесед с отцом на сердечные темы. Может, у меня помутнился разум от своих чувств к Мадэри, но я не хочу концентрироваться только на учебе, отдавать ей все свое время. И хоть раньше был убежден, что желаю всецело отдать себя обучению, чтобы построить фундамент для будущего бизнеса, сейчас ощущаю себя счастливее, чем когда-либо. Просто потому, что, благодаря Еве, замечаю всю красоту этого города. Она мне нужна.

Каждая ее частичка души и тела необходима мне. Я знаю, что если позволю сомнениям взять верх, есть вероятность, что больше никогда не испытываю подобного… счастья? Как иначе назвать то, что я лежу на неудобном диване, смотрю в потолок, вспоминая улыбку девушки за стеной. Как назвать то, что я жду, когда ее отец уснет, чтобы пробраться к ней? И если она не позволит ничего лишнего, я согласен просто обнимать Еву всю ночь.

Всю оставшуюся ночь.

Проходит немало времени, прежде чем мужчина выключает у себя телевизор. Из-под нижней щели больше не проникает какой-либо свет. Я выжидаю еще около десяти минут, потом встаю с дивана очень осторожно, чтобы он не скрипел. Ева сидит на кровати, поигрывая со смартфоном в руках — она ждала меня больше часа. Я чертовски рад этому. Повернув замок и двинувшись в сторону кровати, становлюсь на нее коленями. Ева вытягивает шею и вторит мне, встав на колени. Я, положив одну руку на ее красивое лицо, я сначала принимаюсь ласкать пальцами нежную кожу щеки, вторую руку приложив к затылку. Когда мои губы притрагиваются к ее губам, машинально сгребаю в кулак длинные светлые волосы.

Она распыляет меня, практически сразу приглашая мой язык в свой рот. Я чувствую нереальное возбуждение, когда проникаю в него далеко внутрь, когда касаюсь им ее языка, когда становлюсь властным и несдержанным. По всей видимости, Мадэри тоже в восторге от этого, потому как только что непроизвольно застонала. Мы отрываемся друг от друга на мгновение, чтобы улыбнуться, а потом я вновь разжигаю в ней страсть. Краем глаза мне видно, как Ева тянется за своим телефоном. Я отвожу голову назад в изумлении, но потом из динамика зазвучала мелодия. Я понял, что она не хочет, чтобы нас услышал ее папа.

— Новая песня Hаlsеy, — комментирует девушка, коротко, но жарко меня поцеловав. Ева облокачивается о спинку кровати с горящими глазами и говорит: — «Римские каникулы».

Я слабо улыбаюсь, не сразу сообразив, о чем она.

— Что?

— Название песни, — объясняет итальянка.

Она напевает припев трека, снимая с меня рубашку, расстегивая пуговицу за пуговицей:

«Потому что мы пойдем за солнечным лучом, Или светом фар, Пока наши глаза не заболят ожогов.

Мы будем завязывать шнурки на тех же ботинках, В которых мы ходили

На край света.

И мы знаем, что наше упрямство не знает границ, И наши сердца не подчиняются нам, И время никогда не играет в нашу пользу, Но прямо сейчас, давай сбежим

И устроим себе Римские каникулы.

Римские каникулы, Римские каникулы».

Мы вместе избавляемся от ее одежды. Я осыпаю ласками ее ключицы, избавляясь от светло-голубого лифчика.

Приглушенный свет в комнате помогает мне различать все цвета, а также эмоции Евы. Она вновь стонет, когда я ловлю губами бугорки ее груди. Уделив внимание одному соску, я перехожу к другому. Моя восхитительная итальянка ладонями упирается мне в плечи, держа их у краев рубашки, которую мы еще не швырнули в угол, как, например, ее спальные шорты.

— Ты должна была ждать меня голой, — шучу я.

Она смеется, и затем делает наш очередной поцелуй диким, бешенным. Я не ожидал от нее такой активности: Ева поваливает меня на постель — я оказываюсь лежать головой в ногах кровати. Девушка садится верхом на меня. Ее действия сводят с ума: влажные поцелуи в область шеи, живота. Чуть позднее она языком ласкает место у самого пояса джинсов. Я шумно выдыхаю, прекращая смотреть на нее, и опускаю голову на одеяло. Покончив с металлической пряжкой, Ева отводит края ремня и расстегивает пуговицы, ведет молнию вниз. Я решаю взглянуть на нее в этот миг — и, о, черт, она ждала этого.

Отмечаю, что она хочет казаться хищной, сексуальной, но ей ничего не нужно делать, чтобы быть привлекательной. Более того — для меня. В ее глазах читается неуверенность, смущение, которые она старательно замаскировывает чувственностью.

Поднявшись, привлекаю ее к себе, акцентируя внимание на медовых глазах, спускаясь взглядом к губам через несколько секунд, анализируя выражение этого потрясающего овального лица.

— Не притворяйся, — вложив в данную просьбу все свое желание к ней, говорю я.

Она едва вздыхает, оглянувшись в сторону окна.

— Послушай, ты мне очень и очень нравишься. Просто безумно. Я не могу перестать о тебе думать, — шепчу, приложившись щекой к ее волосам и глядя вниз, ожидая, когда она поднимет на меня свои золотисто-карие глаза. — Но и не хочу этого. И мне не хочется, чтобы ты была кем-то, но не собой, понимаешь? Ты — это ты, и именно такой очаровала меня.

Ева вскидывает голову, и на ее губах расцветает улыбка.

Мысленно я себя хвалю.

— Твои слова похожи на речь героя британского сериала.

Я прыскаю со смеху, обнимая Еву за плечи.

— Ну, я же все-таки англичанин.

Она не берется что-либо отвечать. Мы сидим так в молчании, наслаждаясь только звуками музыки, что сочится из смартфона. Я глажу Еву по обнаженной спине, ощущая под своей рукой, как та изгибается. Мои пальцы, надеюсь, заставляют ее ощущать наслаждение, которого она достойна.

Даже мысль о том, что она ни с кем никогда не была, лишает рассудка. Это приятно — быть первым. Быть тем, кого она запомнит навсегда, даже если жизнь разделит наши пути. Но я не уверен, что Ева готова, именно потому я аккуратно приподнимаю ее лицо за подбородок.

— Если ты не хочешь делать этого сегодня и здесь, то…

Но девушка не дает мне договорить. Перебивает оригинально — поцелуем, перерастающим в настоящий пожар.

Необходимость быть тихими разжигает нас ещё сильнее.

Словно в костер подбросили дров, словно в него вылили целую бутылку джина. Наши языки сплетаются, создается жгучая атмосфера, наэлектризованная до предела. От каждого касания бросает в дрожь. Ева просовывает руку под резинку моих боксеров, касаясь головки члена указательным пальцем.

Пришел мой черед выдать бессознательный стон, следующий она ловит своим ртом, утопая в ласкательном горячем поцелуе.

Опускает ладонь ниже, обхватывая стояк основательно, и ведет ее то вверх, то вниз. Я громко дышу ей в волосы, отвлекаясь от аппетитных губ напротив.

— Хочу…, - запоздало отвечает Ева. — Очень хочу.

Больше не желая терять время на разговоры, я заставляю ее лечь на подушки и снимаю с нее трусики. На несколько минут я даже забыл, что все еще остался в рубашке, но, когда предпринимаю попытку ее снять, красотка Мадэри меня останавливает. Одна ее ладонь ложится на мой пресс, другая — держится за окраину прикроватной тумбы. Свет от ночника, который стоит на деревянном сооружении с выдвижными ящиками, падает прямо на девушку: на ее тело с упругой грудью и подтянутым животом. При виде всего этого я никак не могу поверить, что однажды обидел ее за то, что она не соответствовала совершенству в моем понимании. Заметив внезапно погрустневший взгляд, Ева отталкивается от постели и садится на ней, дабы принудить меня смотреть на нее, пока она изрекает, приложив пальцы к моим полураскрытым губам:

— Я забыла. — Ее голос сладок и бархатен. — И ты забудь.

Я целую их: большой, указательный средний, безымянный, мизинец — каждый по очередности. Ласкаю их, отдаю им всю нежность, хранящиеся во мне. Не знаю, что будет дальше, но пускай этот момент навечно сохранится в моей памяти. Ночь ещё не закончилась, но я уже тоскую по ней. Тоскую по тому, что утро вернет нас обоих в реальность, и нам придется столкнуться с ее суровостью и отсутствием безупречности.

Будет ли Ева смотреть на меня так, когда взойдет солнце? Или после того, как я украду ее невинность, она возненавидит меня? Это совсем не глупости: я знаю таких парней, которых отвергали девушки после первого секса. И мне страшно.

Девочка, которой я много лет назад сделал больно, так дорога мне в настоящем. Так нужна мне, что я действительно боюсь, что она уйдет. Но отодвинув свои страхи, я освобождаюсь от джинсов и нижнего белья. Ева с придыханием валится обратно. Она волнуется и нервничает — это очень трудно не заметить. Ее мысли сейчас не принадлежат ей, я знаю. Они в полном хаосе, потому что девушка цепляется за верх деревянной спинки кровати. Ее острые локти вскинуты, мышцы на предплечьях напряжены, костяшки пальцы белеют от того, с какой силой она держится за предмет над ее головой. Частота ее дыхания увеличивается, и мой пульс подскочил от великолепия, раскрывшегося передо мной. Я медленно раздвигаю ее ноги.

Широко. Чтобы видеть то, о чем я мечтал. Поймав взгляд итальянки, опускаюсь между ее ног, понимая: я долго не смогу ждать — мне необходимо в нее войти. Я начинаю с того, что веду носом по внутренней части ее стройных бедер. Чудесная кожа, потрясающе пахнущая. Целовать, целовать и целовать…

Не останавливаться ни на секунду, в противном случае это можно засчитать, как преступление.

Стоит прильнуть к розовому центру, чтобы услышать долгожданный приглушенный стон. Он предназначен только для моих ушей. Языком обвожу набухший клитор, желая только одного — довести Еву до пика наслаждения.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, — сглотнув, я целую ее живот, подняв на нее глаза.

Она смотрит снизу вверх, ее длинные ресницы подрагивают, рот раскрывается — так она изящна и красива. Я никогда не присматривался ни к одной девушке настолько пристально во время секса. Для меня это было просто хорошим времяпровождением. Приятным и ничего незначащим. Но в этот раз все по-другому. Я готов продолжать ее лелеять до бесконечности.

Ева кивает в ответ моим словам, облизывая, опухшие от поцелуев, губы. Я улыбаюсь от мысли, что виновником этого являюсь я. И только я.

Она принимает от меня все: грубые прикосновения, безмятежность моих стараний, настойчивость языка, проникающего глубже. Она принимает мои пальцы в ней, как тогда — возле боксерского ринга. Она меня хочет. Я понимаю это по тому, какой влажной Ева стала. Губами я притрагиваюсь к пульсирующему клитору, а потом — и кончиком языка.

Девушка стонет, выгибаясь:

— Лукас…

Я не могу насмотреться на то, как ее полная грудь возвышается и спадает во время частого, ритмичного дыхания.

Истинное наслаждение — любоваться Евой, когда она получается удовольствие, пальцами сжимая простыни и подушками, выдыхая мое имя.

Мое имя.

— Скажи еще, — прошу я.

И она повторяет, застонав снова. Тихо — лишь, чтобы услышал я — не кто-либо еще. Между нами, без сомнения, сейчас создается особая связь. Я полностью растворился в том, как Ева умело отдается происходящему. Она вручает меня себе, и я больше не могу отметить в ней неуверенности или сожаления.

Песня «Shаrk», что оказалась следующе в плей-листе, как никогда, подходит нам этой ночью. Я провожу параллели, слушая слова и поднимая длинные ноги Евы, чтобы не пропустить ни один миллиметр, чтобы обласкать каждый.

«Ты будешь моей любимой?

Ты будешь моей?

Я ощущаю, как чувство падает с неба, Ты будешь моей?»

Прикрыв ладонью гладкий лобок, я продолжаю услаждения.

Напор, с которым я действую, приближает девушку к оргазму.

И мы оба хотим этого, поэтому я действую беспрестанно, и я теряю голову, слыша, как учащается ее, и без того, скорое дыхание. Абсолютно хаотичное. Она силится, чтобы не застонать громко. Отсюда мне видно, как рукой держится за свои волосы, а пальцами другой впивается в подушку.

— Да-а, — протягивает она срывающимся голосом.

Я чуть ли не роняю телефон, прибавляя на нем громкость.

— Да-а-а, — немного громче звучит Ева, извиваясь.

Девушка, всхлипывает задрожав. Легкая судорога проходит по ее роскошному телу, прежде чем Ева окончательно расслабляется. Я привстаю только через минуту, оставшийся в рубашке, как она того и пожелала. Ее миндальные глаза широко распахнуты, на губах — блаженная улыбка, но моя итальянка выглядит слегка смутившейся. Не стоит, ведь я был близок к тому, чтобы кончить, когда она сделала это, благодаря мне. Я прикасаюсь пальцами к девушке, которыми входил в нее, и она облизывает их. Это выглядит идеально. Когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, Ева шепчет:

— Спасибо.

— Никто не отлизывал тебе раньше? — спрашиваю я с надеждой.

Она качает головой, прикусив нижнюю губу.

— Ты первый.

Я не могу сдержать усмешку, прежде чем припасть к ней со всей неистовостью. Я хочу быть с ней слегка грубее, но боюсь напугать, поэтому хватаю за глотку внутреннего зверя.

— Мне так нравится, что ты будешь трахать меня в рубашке, -

признается Ева, зарываясь в моих волосах ладонью.

Я сдавленно смеюсь и льну к ладони щекой, когда она отпускает ее.

— Скажи ещё что-нибудь, — произношу, еле усмиряя себя.

— Что?

— Что-нибудь не очень приличное.

Тогда девушка поднимается на одном локте, схватившись за основание члена и проведя по нему рукой — от яиц до головки.

Она касается губами уха, чтобы прошептать:- Хочу, чтобы ты был во мне… Весь. Такой большой.

Потом она ложится назад, разводя ноги шире, открывая меня лучший вид. Тяжело сглотнув, я отвожу от нее взгляд, глядя туда, где хочу быть прямо сейчас.

— Тебе будет больно, — констатирую факт, переводя глаза снова на Еву.

Она кажется спокойной, но это не так. Ей немного боязно.

— Я знаю.

— Я буду стараться, чтобы…

Ева просит меня заткнуться без слов — снова положив руку мне на живот. Я киваю, собираясь с мыслями, тянусь к джинсам, доставая из заднего кармана презерватив. Как девственник неумело разрываю упаковку, переживая, будто у меня может что-то не получиться. А вдруг… Пальцы подрагивают, когда я под пристальным взглядом Евы раскатываю латекс по всей длине пениса. Из нас двоих я волнуюсь больше, и это, наверное, ненормально. Но спустя несколько долгих мгновений я располагаюсь между ног Евы, не спуская глаз с нее — моей и невозможно ошеломляющей.

Моей.

Она прикусывает кожу на тыльной стороне ладони, когда я подготавливаюсь, найдя вход головкой члена. Мой стояк неторопливо продвигается вперед. Поначалу все проходит достаточно гладко, но потом до моего слуха доходит беззвучное мычание Евы. Я не останавливаюсь. С ее глаз падают слезы — я не останавливаюсь, зная, что не должен. Ее крик боли раздается сильнее — чуть-чуть — и я не прерываю проникновение. Следующий рывок — окончательный — получается у меня резким. Я решаюсь на него, сцепив зубы, но ей будет легче. Она поворачивает голову, уткнув его в подушку, когда я оказываюсь внутри. Какое-то время от нее не исходит ни звука, только быстро вздымающаяся грудь. В мысли закрадывается подозрение — Ева, быть может, ненавидит меня. Но я выдыхаю с облегчением, когда она, несмотря на меня, но все же хватается за мое бедро под подолом рубашки.

— Продолжай, Лукас, — сипло говорит она.

Ей, наверное, неприятны дальнейшие действия, но какой же это кайф для меня! Она узкая. Такая узкая, я со свистом вбираю в себя воздух, прежде чем совершить очередной толчок. Осторожно берусь за ее ноги, немного поднимая. Ева поворачивает ко мне свое заплаканное, но улыбающееся лицо.

Правда, улыбка не выражает особого счастья. Скорее, девушка нацепила ее, чтобы подбодрить меня. Я задумываюсь об этом ненадолго — до очередного проникновения.

Черт, как же хорошо!

Глава 35

Ева

Внизу живота у меня неприятно тянет, да и тело болит — не так, чтобы сильно, но это доставляет неудобства. Ноги и спина «ноют» о том, что им нужна разминка, и только глаза счастливо искрятся от того, что видят проснувшегося в эту минуту рядом Лукаса и его красную клетчатую рубашку, в которой я после секса пожелала заснуть. Блэнкеншип отдал мне ее не без удовольствия. Это был мой первый раз, и нам было хорошо, если опустить несколько секунд моих нестерпимых страданий и слез. Но все было не напрасно: наблюдать за тем, как открываются голубые глаза, как моргают темные пушистые ресницы — великолепно. Я и не думала, что Лукас так пленителен во время сна и в мгновение, когда только-только просыпается. А его ленивая улыбка и сладкие потягивания… Можно ли быть настолько чарующим?

— Buоngiоrnо! — довольно скалясь, здоровается британец, кладя одну руку мне на талию, второй он подпирает голову.

Я, вспомнив о времени, машинально кошусь на будильник за спиной Лукаса: еще 5 утра, а папа встает не раньше семи, но все равно вскоре мне нужно будет прогнать этого парня в гостиную. Я весело усмехаюсь, счастливая, что он желает мне доброго утра на моем любимом языке.

— Buоngiоrnо, — отвечаю я, а парень, вскинув руку, сплетает наши пальцы.

Он внимательно смотрит на них, слово изучает, словно ему важно то, как выглядят наши ладони вместе. Мне нравится соприкосновение наших кистей — в этом есть что-то такое непередаваемо интимное и только для двоих.

— Ты меня презираешь? — спрашивает Блэнкеншип, встречаясь в тот же миг с моим потрясенным взглядом.

Я присаживаюсь на кровати, поморщившись от боли, и прижимаю ноги к животу.

— Что? — Заведя пряди за ухо, нахожусь в небывалой растерянности. — С чего ты… Что за чушь, Лукас?

Британец вторит мне, прислоняясь спиной к светло деревянной спинке моей кровати.

— Мне показалось, — он пожимает плечами, старательно подбирая слова, — ты будешь ненавидеть меня за причиненную…

— Прекрати! — Я обрываю его тут же, когда понимаю, что он имеет в виду.

Моя строгость сменяется терпеливым выдохом, добродушной улыбкой и поползновениями обнять его за шею.

К счастью, Лукас не противится. Напротив, он и сам не прочь прижать меня к себе теснее, как и делал это прошедшей ночью.

— Это нормально. Мне не шестнадцать… Не так. Даже, когда мне было шестнадцать, я знала, что в первый раз не улечу на небо от удовольствия, но ты помог мне испытать оргазм до того… как все случилось. Я не вижу причин для самобичевания, Лукас. Это природа.

Он поднимает голову вверх, разглядывая потолок, с улыбкой опускает ее вниз, пряча волосы мне за ухом, которые все спадают и спадают вперед.

— Ты напомнила мне мою учительницу биологии, — со смехом изрекает он, и я, тоже засмеявшись, закрываю ему рот ладонью, чтобы отец ничего не услышал.

Папа — человек взрослый, все понимающий, и наверняка думает, что у меня давно уже был первый мужчина, но есть вещи, которые я не считаю тактичным обсуждать с родителем.

Мне бы не хотелось, чтобы он узнал, что я провела сегодняшнюю ночь не одна.

— Медицинская часть лишения невинности мне известна, — с дежурным смешком говорит он, поворачивая меня спиной и прижимая к своему соблазнительному торсу.

В верхней части его тела я вчера заметила несколько татуировок, но было не до того, чтобы рассматривать их. Вот и сейчас он не дал мне сделать этого, когда я уже собиралась.

Его рубашка на мне расстегнута не до конца, но он открывает меня для себя, расправляясь с остальными пуговицами. Касаясь моих сосков теплыми пальцами, Лукас продолжает:

— Не хотелось бы стать противным тебе из-за…

И в этот раз я спешу прервать глупости:

— В какой дурацкой книге ты это прочитал?

— Это реалии жизни. — Ему нельзя говорить серьезные, на его счет, вещи таким приятным шепотом.

Лукас целует меня в шею, поднимает волосы и не забывает про заднюю ее часть, затем переходит к ключице. Оттягивает соски, прокручивая их, заставляя мои глаза закатываться.

Чистое блаженство.

— Мне было очень хорошо с тобой, — переводит парень тему, что ещё лучше.

Он говорил странности. Я провела чудесную ночь, и если бы мне предложили ее повторить, я согласилась бы почти со стопроцентной вероятностью. Ну-у… хотелось бы, конечно, опустить ощущения, которые во второй раз испытывать не хочется.

Лукас прекращает трогать мои соски, возвращая руки к талии. Дыхание постепенно приходит в норму. Рассветное солнце сквозь плотные шторы пробивается в окна. Одинокий луч падает на одеяло, поднимаясь все и выше, останавливается на моем обнаженном бедре, и Лукас обводит это место пальцем. А затем, прежде чем лечь на край одеяло, слегка согретого солнцем, целует меня крепко и пылко. С жаром.

Не хочу думать, что ещё через каких-то полчаса мне придется отправить его на диван, поэтому я растянулась рядом с ним и приняла от него горячие объятия.

— Спасибо, — произносит Лукас. Я возвожу голову кверху. Он смотрит на меня, играясь с моими волосами.

— За что?

— Судьбе спасибо, Ева. За то, что встретил тебя.

* * *

Надеюсь, папа ни о чем не догадался, но утром — за завтраком — он был очень приветлив с нашим гостем. Они шутили, рассказывая самые забавные истории из своей жизни.

И я бы, уверена, смогла наслаждаться этим, если бы не сообщение от Пьетры. Она не попросила встретиться — лишь поставила перед фактом, что мы будем беседовать с ней сегодня у здания библиотеки на территории кампуса, поэтому всю дорогу до университета я была сама не своя. Я не хотела, чтобы Лукас думал, что это по его вине, поэтому целовала его с чувством и улыбалась на его ироничные замечания.

Добравшись на такси, мы вышли из него вместе и появились в университете вместе, ловя любопытные взгляды кругом. Он обнял меня за плечи, привлекая ближе. Он высоко поднял голову, что не могло меня не радовать, и я старалась подражать ему, не думая о Пьетре. Получалось у меня это, надо признаться, с трудом.

— Ты нормально себя чувствуешь? — обеспокоенно интересуется Лукас, оставляя меня у основного учебного помещения.

Сам же он собирался направиться в конгресс-центр, где должно состояться совещание с некоторыми новыми лекторами.

Я киваю головой, ободряюще ему улыбаюсь. Он, погладив меня по щеке, наклоняется чуть-чуть, чтобы поцеловать.

Предполагалось, что это будет нежный, простой поцелуй, нонет — каким-то образом все получилось влажно, волнительно и темпераментно. Повернув голову в другую сторону, мы углубляемся и увеличиваем скорость, а я цепляюсь за воротник его черной вельветовой куртке, в которой он выглядит, как британская телезвезда.

— Знаешь, что? — томно произносит Лукас, положив ладонь мне на затылок.

— Что?

На пару секунд мы обрываем безумный поцелуй.

— Ты охр*нительна, — по-хулигански улыбаясь, выдает

Блэнкеншип и вновь тянется к моим губам.

Но теперь все длится дольше. Плевать, что все вокруг пялятся.

Пьетра отнюдь немногословна. Мы сидим на недавно выкрашенной в зеленый цвет скамейке. Перерыв между занятиями и яркое римское солнце, не так часто в последнее время радующее своим появлением, заставило почти всех учащихся выйти на улицу. Шум и суета вокруг не отвлекают, моя собеседница, не проронившая пока ни слова, кажется, совсем ушла в свои мысли.

— Мы пришли помолчать? — подталкиваю ее к разговору.

Она мотает головой, словно хочет развеять какие-то видения или раздумья.

— Извини, — несмело отвечает девушка, черные волосы которой сегодня собраны в тугой хвост.

Она, откровенно говоря, выглядит очень официально, хотя раньше я за ней такого не замечала.

— Ты поменяла стиль? — спрашиваю ненавязчиво, кивнув на ее прикид.

Подруга — или уже нет? — пару мгновений изучает мое лицо, а потом, словно осекшись, протягивает:

— А-а-а… Это мама подобрала. Она считает, что в такой одежде я смотрюсь лучше.

Конечно. Ее матери виднее. Я не принимаюсь что-либо комментировать по этому поводу. Я только надеюсь, что между нами все не кончено, что наша дружба ещё подлежит восстановлению.

— Ты можешь меня простить? — спрашивает Пьетра, поймав мой озабоченный взгляд.

Девушка не менее встревожена.

— Я не…, — облизнув пересохшие губы, подсаживаюсь ближе.

— Я не держу на тебя обиду.

— Потому что ты не из таких, — подруга кивает головой. — Я была не права. Вчера вечером мы беседовали все вчетвером: я, Селест, Доминик и Диего. Мне подумалось тогда, что не хватает тебя, но именно о тебе мы и разговаривали.

Это не удивляет, конечно же. Интересно, к какому выводу они пришли?

— Сначала все были согласны устроить моему брату и его друзьям бойкот, потом Диего предложил со своими приятелями их избить. Чуть позже, — она глубоко вздыхает, — мы начали конфликтовать и не сходились во мнениях. Нас чуть было не выгнали из бара, потому что Диего в порыве гнева перевернул стулья, стоящие у соседнего стола.

Пьетра замолкает, вглядываясь вдаль. Я прослеживаю за ее взглядом. Живописность студенческого сада завораживает.

Осень вступила в свои права уже давно, но красных, желтых и оранжевых красок в этом уголке рая в избытке.

— Если быть краткой и не быть нудной, — грустно усмехается она, возобновляя монолог, — каждый из нас принял то, что ты должна сама решить, что делать со своей жизнью и своим горем, которое, может быть, осталось глубоко позади. Я буду рада, если это так.

Неожиданно прослезившись, я неоднократно киваю, выпятив нижнюю губу:

— Это так, — говорю дрогнувшим голосом.

Пьетра пододвигается и стискивает меня в непоколебимых и надежных объятиях. Мне необходимо было именно ее плечо, чтобы выплакаться. Это слезы благодарности — за то, что они смогли справиться с новостью, которую я им преподнесла. Я их не просто люблю. Я их уважаю. Они — это те, кто, я буду надеяться, пройдут жизненный путь вместе со мною.

— Но я уже все равно не смогу воспринимать своего брата прежним Маркусом, — сознается Пьетра, когда мы отстраняемся, откинувшись назад, почувствовав себя более вольными. — Дейла и Лукаса тоже, но Марк он все-таки… мой двоюродный брат.

Я понимаю ее, и мне перед ней стыдно. Может, стоило держать втайне украденное моим прошлым событие.

— Я чувствую себя виноватой, — говорю со вздохом и опускаю глаза, не в силах посмотреть на нее.

Пьетра кладет руку мне на плечо и сжимает его так, что мне практически больно.

— Не нужно так говорить. Не смей. Ты вообще ни в чем не виновата, поняла?

— Это все очень сложно, но я их простила. Прости и ты.

Пожалуйста.

— Ты права, — говорит подруга, выдав безрадостный смешок. — Это сложно.

И я хотела сказать ей про свои отношения с Лукасом, но я не смогла. Им — моим друзьям — нужно время, чтобы освободить себя от печали и гнева, терзающих их. Я сообщу о нас с ним позже.

— О чем ты задумалась? — говорит Пьетра, приподняв губы в улыбке — первой на сегодня. Она приставила локоть к деревянным доскам скамейки, голову уперев в ладонь. Я качаю отрицательно головой, зажав руки между коленей.

— Ни о чем.

* * *

Не знаю, что мне делать: быть ли благодарной своей вспыльчивости за то, что, наконец, освободилась от угнетающей меня тайны, или же проклинать свою необузданность за то, что, скорее всего, испортила многолетнюю дружбу. А может, у моих друзей и друзей Лукаса все ещё наладится. Будут ли между ними откровения или нет — мне неизвестно. Сдержат ли слова Диего и девочки — тоже. Но я не могу переживать по каждому поводу. Если проведу всю жизнь в волнениях, потеряю ее и буду глубоко сожалеть после.

Одно я понимаю точно: некоторые скелеты ни в коем случае не должны быть выявлены, и место им — в пыльных шкафах, которые никто никогда не откроет.

Я рассказала Лукасу, что поделилась о нашей самой первой с ним встрече с теми, кто мне дорог. Я не боялась, что он будет злиться, но долгое время не могла понять, верно ли поступлю, откровенничая с этим человеком на такой ранней стадии нашей связи. Мне казалось, что все-таки Лукас огорчится, однако он воспринял все спокойно, но обещал не делиться моим признанием ни с Маркусом, ни с Дейлом. Мы ещё немного сидим в кофейне на Пьяцца Венеция, дожидаясь вечера, чтобы спокойно пройтись по центральной улице Рима, в любое время года наполненной туристами. Но только вечером или рано утром можно там можно гулять, не сталкивая то и дело с другими людьми.

Мы держимся за руки, заглядываем друг другу в глаза, допивая уже вторую кружку наивкуснейшего в городе кофе. За стеклом кофейни неспешно прогуливается народ: молодежь и старики, влюбленные и одиночки, туристы и местные. Все невероятно разные, но объединенные самым красивым место на Земле — Вечным городом.

— В «Тор Вергата» было много свидетелей нашего поцелуя, — смущенно начинаю я, поставив пустую кружку на стол.

Лукас не спешит отпускать мою ладонь, переплетая пальцы наших рук.

— Ты поедешь со мной в Лондон? — вместо того, чтобы присоединиться к обсуждению важной детали сегодняшнего дня, допытывается Блэнкеншип.

— Я говорю, скоро мой телефон будет трясти по причине многочисленных звонков и сообщений от девочек и Диего.

На последнем имени Лукас недовольно морщит носом. Он бесцеремонно хватает мой смартфон и отключает его.

— Эй!

— Ты поедешь со мной в Лондон? — повторяет свой вопрос, не сводя с меня ярко-голубых глаз.

Я в недоумении гляжу на него, хочу забрать мобильный, но парень его мне не отдает.

— Все равно, сколько свалится мне на голову негодований и злости — я от тебя отказываться не собираюсь.

Вскинув бровь, раздумываю над словами, Лукаса, и хоть мне они, несомненно, приятны, волнует меня не это.

— Все намного серьезнее…

— Днем в универе я сказал Маркусу, чтобы перестал пускать на тебя слюни, — произносит Блэнкеншип медленно и глубокомысленно. — Вот, что серьезно.

Я закрываю рот, не зная, как ответить на это, и будет ли верным вообще что-то говорить. И тем более, поведать об Алистере, приходившем вчера, звавшим к себе. Не хочу разжигать еще один конфликт. Лукас, наверное, в курсе, что сегодня мы с ним не поедем к Шеридану — все веселье в его доме состоялось прошлым вечером.

— Пойми меня правильно, это круто — знать, что твоя девушка нравится другим. Но не лучшему другу.

Я окидываю взглядом проспект, раскинувшийся перед нами, стоит только перешагнуть порог кафе. Лукас вдруг встает. Он идет к кассе, чтобы расплатиться за напитки, а потом возвращается, подает мне руку, которую я не в силах не принять. Мы выходим наружу — теплая осенняя погода позволяет не застегивать верхнюю одежду. Шарф свободно висит у меня на шее, Лукас теребит его, потом манит меня к себе, закинув длинную руку мне на плечо. Он целует меня в лоб, когда мы переходим дорогу, чтобы пройти к улице Корсо, на которой я не была уже очень давно. Спустя несколько минут небыстрой ходьбы, перед нами предстает оживленная Виа дель Корсо, полная брендовых магазинов и торговых палаток. Эта всецело ровная дорога приведет нас через время к самой красивой площади Рима, но пока мы просто наслаждаемся друг другом. И мне намного приятнее делать это, зная, что телефон не зазвонит. Лукас предусмотрителен.

— Кто я? — вдруг задает он свой излюбленный вопрос.

— Мне кажется, мы это уже решили, — загадочно улыбнувшись, вскидываю на него глаза.

Он лишь едва улыбается, глядя на меня с высоты своего роста. Красивый, уверенный в себе Мой. Склонив голову набок, прищуривает лазурные омуты.

— Кто я?

— Парень из Лондона.

Я задорно смеюсь — за неправильный ответ Лукас щипает меня за живот.

— Кто я? — настойчивее произносит у самого уха.

— Парень, который живет в Риме.

Я отбегаю от него, ловя взоры других людей. Они оглядываются на нас. Лукас догоняет меня и привлекает к себе, крепко-накрепко ухватившись за мою талию.

— Кто я?

— Парень, который без ума от одной итальянки…

Он поджимает губы, и заметно, что не совсем доволен ответом, но я уже близко. — Взбалмошной итальянки, — приговаривает Блэнкеншип.

— Это я-то взбалмошная? — Бью его кулаком в грудь, и мы заливаемся смехом, остановившись в самом центре длинной улицы.

— Так кто же я? — задерживая дыхание, вопрошает Лукаса, убирая волосы с моего лица. — Кто я, Ева?

— Ты — мужчина, с которым я счастлива.

Улыбка расползается по его удовлетворенной физиономии.

Наглец склоняется ее мне, прижимается пухлыми, истерзанными ночью губами к моим. Это волнительное прикосновение, пропитанное азартом и страстностью, кружит голову. Мои руки на плечах Лукаса дрожат, потому что я с замиранием проживаю каждый стук сердца. Оно бьется, поддерживая ритм самого божественного и поразительного города, окружающего нас.

Меня и Лукаса.

ТhE EnD!

Content

Лаура Тонян
ГОВОРИ СО МНОЙ ПО-ИТАЛЬЯНСКИ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35