Чеви Стивенс

Никогда тебя не отпущу

© Chevy Stevens Holdings, Ltd, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

* * *

Посвящается Карле, которая никогда не сдается

Это художественное произведение. Все герои, организации и события, описанные в этом романе, либо являются плодом творческой фантазии автора, либо упоминаются условно.

Примечание автора

Города Лайонс-Лейк и Догвуд-Бэй вымышлены.

Все остальные места существуют в действительности.

Часть I

Глава 1. Линдси

Ноябрь 2005 г.

У меня совсем не оставалось времени. Он ждал меня на пляже и, наверное, считал каждую минуту. Я плеснула холодной воды на лицо, струйки потекли вниз по шее под рубашку. Затем я посмотрела в зеркало, пытаясь припомнить, как сложить свои губы, чтобы не выглядеть такой испуганной, потерла кожу вокруг глаз, чтобы расслабить мышцы, и размазала тушь. Сколько бы я ни втолковывала ему, что не флиртовала с тем парнем, с таким же успехом я могла бы кричать в океан.

Бетонный пол в туалете был усеян песком и обрывками бумаги, то и дело прилипавшими к шлепкам. Рядом со мной маленькая девочка возилась с краном. Я открыла его для нее и отошла в сторону, избегая пытливого взгляда ее матери, появившейся из кабинки.

Они вышли рука об руку, болтая о Санта-Клаусе, о том, сможет ли он отыскать их на курорте. До Рождества остался всего-то месяц. Я подумала о Софи и тут же почувствовала резкую боль в груди. Каждый день она добавляла что-то новое в свой список. Мой список ограничивался одним пунктом, всего лишь одним пунктом.

Предполагалось, что поездка станет заблаговременным рождественским подарком от Эндрю, но это было всего лишь оправдание. Он знал, что в прошлый раз зашел слишком далеко. Я придумывала причины, по которым мы не могли поехать в Мексику, но он все их отверг и заказал номер в курортном комплексе, где мы провели медовый месяц. На этот раз номер люкс оказался еще больше, с панорамным окном. Как будто белый песок и искрящаяся бирюзовая вода были в состоянии все искупить.

Когда мы отправились на пляж в то утро, я решила надеть цельнокроеный розовый купальник и прикрыться туникой с высоким вырезом и подолом почти до колен. Еще я надела соломенную шляпу и большие солнечные очки. Когда мы выходили из номера, он улыбнулся в знак одобрения и привлек меня к себе для поцелуя. Я напряглась, но мне не удалось уловить ни запаха алкоголя в его дыхании, ни этого вкуса на его губах. Я пыталась отстраниться от него, но он хотел сперва закончить поцелуй.

Часа два мы провели на пляже под соломенным зонтиком, пока Софи играла на песке. Мы сидели в шезлонгах, Эндрю держал меня за руку, его большой палец лениво рисовал круги на моей коже. Мимо нас прошла женщина, и я заметила, как она бросила восхищенный взгляд на Эндрю. Он был красив: в белых шортах, с рельефными мышцами пресса, бронзовым загаром после нескольких дней под солнцем, но ничто из этого больше не действовало на меня. Я старалась не обращать внимания, но представляла себе, как мы, должно быть, выглядим. Еще одна счастливая парочка с ребенком.

Я притворилась, что вздремнула, хотя из-под очков следила за Софи. Она строила песчаный зáмок с башнями и рвом, со множеством других деталей, а стены разрисовывала палочкой и аккуратно украшала ракушками. В январе ей исполнится семь лет, она уже не дитя – вытянулась, белокурые волосы потемнели до насыщенного медового цвета, как у ее отца.

Она подняла свое ведерко и подошла к нам.

– Мама, я хочу есть.

Мы махнули официанту, который все утро подносил Эндрю «Корону».

– Una cerveza, por favor[1], – сказал Эндрю, пока я потягивала «Маргариту» и старалась не обращать внимания на спазмы в желудке.

Мы заказали куриный салат для меня, гамбургер и картофель фри для них. Наш официант был видным брюнетом с черными глазами, белыми зубами, сверкающими в мимолетных улыбках, и лукавым выражением лица. Я остерегалась смотреть на него, но все же допустила ошибку. Когда я передавала ему пустой бокал, его пальцы на миг задержались на моих. Это произошло нечаянно. Он отвлекся на какой-то шум позади нас, но я знала, что это не поможет. Наши руки соприкоснулись.

Официант поставил передо мной свежую «Маргариту» и ушел. На Эндрю были очки, но все же я видела гнев на его лице, его сжатые губы, и мои мысли понеслись вскачь, пытаясь отыскать точку опоры. Я должна была отвлечь его.

Встав, я направилась к пляжу, к пальмам.

– Какие роскошные пейзажи!

– Ага, похоже, что ты оценила их.

– Это так расслабляет. – Я изобразила милую улыбку. Как будто я не понимала, к чему он клонит. Как будто мы прежде не проходили этот путь.

Софи сидела на краю моего шезлонга с полотенцем вокруг талии, она наблюдала за нами, в ее зеленых глазах отражалось волнение. Она наматывала прядь своих влажных волос на палец. С самого раннего детства она приобрела привычку таким образом накручивать волосы, когда чувствовала усталость либо нервничала.

– Детка, почему бы тебе не собрать еще ракушек? – сказала я. – Они так здорово смотрятся на башенках. Я помашу тебе, когда принесут обед.

Она встала, схватила надувного дельфина и побрела на пляж, хотя несколько раз оглянулась через плечо на меня. Я улыбалась.

– Ты думаешь, что я тупица, – сказал Эндрю, когда она отошла достаточно далеко, чтобы нас не слышать.

– Конечно же нет.

Он сосредоточился на своей книге, резко переворачивая каждую страницу. Мое дыхание стало быстрым и тяжелым. Я сделала глоток коктейля, но лайм больше не освежал, кислота сводила мне желудок. Я потерла грудь, однако это не ослабило напряжения.

Принесли нашу еду, и официант спросил, не хотим ли мы чего-нибудь еще, но Эндрю не разговаривал с ним, и я была вынуждена отвечать за нас двоих, пока он пристально смотрел на меня. Я могла чувствовать его ярость на расстоянии, как наяву, слышала его отрепетированные гневные тирады.

Софи возвращалась к нам. Я наклонилась поближе к Эндрю:

– Пожалуйста, перестань. Прошу тебя, не делай из мухи слона. Он случайно прикоснулся к моей руке.

– Я видел, как ты посмотрела на него, Линдси.

– Нет, ничего ты не видел. – Я должна была успокоить его, сказать ему, что он мой единственный, но от «Маргариты» я осмелела. От нее я поглупела. – Ты все выдумываешь, – заявила я.

Его лицо как будто рассыпалось и вновь собралось во что-то другое. Настоящий Эндрю. Человек, не видевший никого, кроме меня.

Софи подбежала к нам и присела рядом со мной на шезлонге. Ее кожа была холодной и мокрой по сравнению с моей. Она потянулась за картофелиной.

– Ты видела мои ракушки, мама?

– Да, милая. – Я взглянула на зáмок. – Все превосходно.

Эндрю лил кетчуп в свою тарелку, покрывая им всю картошку.

– Давай-ка ешь, дорогая.

– Мне только нужно помыть руки.

Я чувствовала, как Эндрю наблюдает за мной, пока шла в туалет. Я не поднимала головы и никуда не смотрела.

Я выбросила бумажное полотенце в мусор, надела очки. Мне нужно было возвращаться на пляж. Софи хотела еще поплавать, но я не желала, чтобы Эндрю разрешал ей купаться сразу после еды. Я подумала о выпитой им «Короне». Сколько же он выпил? Я даже не знала. Раньше я считала.

Их не было на шезлонгах. Тарелка с моим салатом все еще стояла на столике, латук завял на жаре. Мой стакан был пуст. Гамбургер и картошка Эндрю были съедены, от порции Софи осталась половина. Я огляделась. Их не было возле ее песчаного замка. Может, они вернулись в номер? Я подошла поближе к замку. Ее полотенце лежало на песке с другой стороны, рядом – ее лаймово-зеленые шлепки.

А ее дельфинчика не было.

Я сделала несколько шагов в воду, рукой прикрыла глаза. Волны поднимались и падали, передо мной колыхалась волнующаяся масса океана. Купальщики подпрыгивали в волнах. Я прищурилась, пытаясь сфокусироваться на их лицах. Где же она? Где Эндрю? Я развернулась и осмотрела людей на пляже, толпы отдыхающих, детей, бегающих и гоняющихся за волнами. Я снова устремила взгляд на воду в поисках маленькой головки Софи, ее красного купальника.

Потом я увидела надувного дельфинчика, колыхающегося на волнах, – на нем никого не было. Я бросилась в воду, ноги мои словно прошило током, стопы увязали в мягком песке. Добравшись до глубокого места, я как можно быстрее поплыла к игрушке, а затем схватилась за нее. Они должны быть где-то здесь. Софи никогда не выпускала дельфина из виду.

Я не замечала ее ярко-розовой дыхательной трубки, но в воде было много людей. Снова мне подумалось о том, сколько она съела и сколько Эндрю выпил. Он был сильным пловцом, но Софи только училась и быстро уставала. Я опустила голову под воду.

Заметив приближающиеся ноги – мужские ноги, – я вынырнула, глотая воздух. Пожилой мужчина в метре от меня вынул трубку изо рта.

– Вы в порядке? – крикнул он.

– Я не могу найти свою дочь!

Стали подплывать другие люди. «Во что она одета?» «Вы видели, как она ушла под воду?» «Уже позвали спасателя!»

Я шагала в воде, держась за дельфинчика.

– Я не видела, как она тонула. Ей всего лишь шесть лет. На ней красный купальник.

Промчался катер, подняв волну, соленая вода плескалась мне в лицо. Горизонт появлялся и исчезал.

Работник пансионата с гидроциклом передал по рации ее описание. Люди ныряли и выныривали с мокрыми волосами и затуманенными очками.

Никто так и не нашел ее. Я все ныряла и ныряла, но видела лишь бледные барахтающиеся ноги, взболтавшие песок и замутившие воду. Снова подскочив, я окинула взглядом волнолом. Могло ли их вынести в море?

Одна из лодок спасателей кружила за огражденной зоной для купания. Сотрудники в белых рубашках и шортах оглядывали горизонт в бинокли. Я ждала выкрика, чего-нибудь, но странно – пляж молчал. Люди стояли у берега.

Я не знаю, как долго пробыла в воде. Зубы стучали, я была не в себе, обескураженная всеми этими людьми, обращавшимися ко мне. Я объясняла, что дочь была с моим мужем, что он тоже пропал. Спасатель хотел, чтобы я вернулась на берег, он тянул меня за руку, пока я наконец не последовала за ним. Мы выплыли на берег, и я пошатнулась на песке, все еще не отпуская дельфинчика. Моя туника прилипла к коже вокруг талии. Ноги подкосились, и я упала на колени. Когда я всматривалась в воду, солнце светило так ярко, что слепило меня.

Рядом со мной стоял спасатель, он настаивал, чтобы я выпила воды из пластиковой бутылки, потом сказал что-то по рации – испанские фразы, которых я не понимала. Гидроциклы носились по воде.

Меня словно что-то укололо, заставило начать осматриваться. Это были они – они шли к нам. Софи в своем красном купальнике в белый горошек, который мы вместе выбрали. Эндрю переставлял свои длинные мускулистые ноги, шествуя до боли знакомыми размашистыми шагами. Они шли с напитками. У Софи был такой вид, как будто она недоумевала, к чему вся эта суета.

Я вскочила и бросилась к ним, едва не потеряв равновесие на мягком песке, но меня было не остановить. Я подняла Софи на руки, прижалась к ее шее и заплакала.

– Мама, в чем дело?

– Что происходит, Линдси?

Подбежал спасатель:

– Это ваша дочь, сеньора?

– Да-да! – Я опустила ее на песок, прижала руки к ее личику и принялась целовать ее щечки, губки, пахнущий лосьоном от загара носик, ее соленые, сухие как солома волосы.

Эндрю разговаривал со спасателем:

– Простите мою жену за то, что всполошила всех. У нее буйное воображение. – Он улыбнулся и повертел ладонью над головой.

Спасатель смущенно улыбнулся, опустил руку на мое плечо и посмотрел мне в лицо:

– Пейте больше воды, сеньора, sí?[2]

Он оставил нас. Толпа рассеялась, но я чувствовала их осуждение, слышала их перешептывания. Однако я не обращала на них внимания. Софи была со мной. Целая и невредимая, она стояла рядом.

– Я так испугалась, – сказала я ей. – Я увидела твоего дельфинчика в воде.

– Мы с папой играли, и он уплыл. Он сказал, что мы сможем достать его потом.

Эндрю смотрел вдаль поверх воды. Я пыталась прочитать выражение его лица, но на нем были очки. Он должен был разозлиться на то, что я подняла столько шума.

– Его просто унесло, – сказал он. – Думал, что мы больше никогда его не увидим. – Затем он схватил Софи за руку. – Пошли. Давай убираться с солнца.

Мы сидели под зонтиком. Меня все еще трясло, несмотря на то, что солнце светило прямо на нас и я закуталась в полотенца, – я заметила, как Эндрю бросил взгляд на мою мокрую тунику, плотно облегавшую грудь и бедра. Софи сидела рядом со мной, ее рука лежала в моей руке. Она все время поглаживала меня.

– Я в порядке, мама. Все хорошо. Мне так жаль, что ты испугалась.

Эндрю смотрел на меня. Я чувствовала его сверлящий взгляд. Хотела проигнорировать его, но знала, что он пытается вынудить меня посмотреть на него. Наконец я повернулась к нему. В его глазах была злость. И самодовольство.

– Стыдно, – сказал он.

– Почему ты не подождал меня?

– Ты слишком долго возилась. – Он пожал плечами.

– Ты это сделал нарочно. Ты хотел напугать меня.

– Не будь дурой, – произнес он и поднялся. – Ты сама виновата. – Он протянул руку Софи. – Пойдем, милая. Я помогу тебе построить еще один замок из песка.

Я наблюдала, как они уходили. Софи оглядывалась на меня, на ее личике читалась тревога. Я ободряюще улыбнулась ей. Подошел спасатель.

– Все хорошо, сеньора?

– Да-да, отлично.

Я не хотела, чтобы он задерживался возле меня. Вдруг я заметила что-то в его взгляде. Жалость? Или он думал, что я просто глупая блондинка с буйным воображением? Я вспомнила, как металась в воде, какое отчаяние испытывала. Как я дошла до такого? Как я превратилась в женщину, которая не может отлучиться в туалет без страха?

Эндрю набирал в ведерко песок. Они с Софи были одинаково полны решимости. Он почувствовал, что я наблюдаю за ними, легонько махнул рукой и по-дружески улыбнулся.

«Ты все выдумываешь». Так я сказала ему, и он заставил меня заплатить за это.

Но он не просто хотел меня напугать. Он хотел, чтобы я знала: он может забрать ее у меня. В мгновение ока. Однажды, возможно, я выйду в туалет, или отлучусь на минуту, или отправлюсь в магазин, и они исчезнут. Я больше никогда ее не увижу.

Мне придется уйти от него, когда мы вернемся домой. Не осталось больше времени на размышления. Чего бы это ни стоило, как бы рискованно это ни было, я должна забрать Софи у него.

Я медленно подняла руку и послала ему воздушный поцелуй.

Глава 2. Линдси

Декабрь 2016 г.

Я просыпаюсь, в доме тишина. Выбравшись из кровати, я чувствую холодный дощатый настил под ногами.

– Софи?

Она не отвечает. Иногда она довольно рано встает, чтобы поработать над проектом или пойти на прогулку. Она любит рассматривать узоры на снегу и на льду. Я волнуюсь, когда она уходит в лес одна, хотя она надевает туристические ботинки, берет с собой свисток и пытается держаться возле дома, когда чувствует прилив вдохновения.

Дрожа, я плотно укутываюсь во фланелевый халат и шаркая бреду на кухню. Софи зарядила для меня кофеварку и оставила на ней записку.

Извини, мамочка. Снег звал… Целую, обнимаю.

Моя малышка – художница. Я прикалываю записку к пробковой доске поверх других, которые я сохранила, потом проверяю, закрыла ли она дверь и сбросила ли сигнализацию. Она всегда забывает об этом, говорит, мол, ничего ценного у нас все равно нет и красть нечего. Я напоминаю ей, что дело не только в этом.

Включаю душ, такой горячий, что едва выдерживаю его. Помещение заполняется паром, мыльные пузыри кружатся в водовороте вокруг моих ног, их затягивает в сливное отверстие. Мои волосы снова длинные, влажные локоны спадают на грудь. Мысли роятся в голове, когда я обдумываю планы на следующую неделю: каким клиентам понадобится дополнительная помощь перед Рождеством; может, стоит выставить дополнительную вакансию для уборщика. Пожалуй, я смогу расшириться и взять еще одного человека, когда Софи поступит в университет. Мне нравится это чувство свершения. В самом начале были только я, старая колымага и ящик с чистящими средствами. Сейчас у меня четыре штатных работника, и ничто не тянет меня назад.

Одевшись, я снимаю телефон с зарядки и вижу, что пришло сообщение от Маркуса: «Ты все еще хочешь пропустить эту неделю? Дай знать». Маркус ведет курсы самозащиты в группе психологической поддержки жертв бытового насилия и иногда дает мне частные уроки.

Я отвечаю ему: «Ага, просто занята, но мы встретимся на собрании». Делаю вторую чашку кофе – первая для бодрости, вторая для удовольствия – и прислоняю телефон к вазе с фруктами на кухонном столе. Захожу в скайп и жду, пока Дженни не ответит на мой звонок.

Вот она появляется, ее белокурые волосы все еще растрепаны после сна, лицо бледное, без косметики, но тем не менее она блистает неземной красотой, как ангел, и выглядит намного моложе своих сорока пяти лет. Я всегда говорю ей, что если бы она не была моей подругой, мне пришлось бы убить ее.

– Боже, – говорит она, – что за утро!

– А?

– Девочки. – Она качает головой. – Ну, хватит об этом. Что делаешь сегодня?

– У меня одна работенка по уборке. А потом рождественский шопинг.

– Я думала, что в субботу у тебя выходной.

– Одна из новеньких уволилась – укатила со своим парнем.

Большинство девушек, которых я нанимаю, я нахожу в своей группе психологической поддержки. Это женщины, начинающие с нуля, со скудными пожитками в чемоданах, в мусорных пакетах или просто сваленными на заднее сиденье машины. К сожалению, они не всегда готовы двигаться дальше.

– Она говорит, что он изменился, но ты же знаешь…

– Ну да.

Мы обе замолкаем. Ей не нужно рассказывать, что она думает о своем бывшем муже, и она знает, что я думаю об Эндрю. Мы с Дженни тоже познакомились в группе.

– Как Софи? – спрашивает она.

Мы делимся идеями о рождественских подарках, говорим все, что взбредет в голову. Несколько лет подряд мы вместе делали покупки – Дженни действительно умеет устроить в рождественском хаосе торгового центра увлекательное приключение. С тех пор как она несколько месяцев назад переехала в Ванкувер, я по ней ужасно скучаю, но мы стараемся общаться как можно чаще.

– Я не уверена по поводу Грега, – говорю я. – Что можно знать о том, с кем встречаешься всего несколько месяцев?

– Как насчет ужина? Или одеколона? В «Гэп»[3] продаются симпатичные свитера.

– Не думаю, что они ему подойдут.

Я улыбаюсь, пытаясь представить себе Грега, с его яркими тату и выбритой головой, в консервативном свитере. Я видела его только в униформе UPS[4] или в рубашках и темных джинсах. Выглядит он довольно угрожающе, но когда начинаешь с ним общаться, то замечаешь его теплый взгляд и счастливый смех. Одеколон, наверное, неплохая идея. Потом я понимаю, что даже не знаю, каким одеколоном он пользуется.

– Я должна подумать об этом, – говорю я. – Я хотела пригласить его к нам, украсить елку вместе со мной и Софи, но это всегда была наша с ней традиция.

– Может, стоит ее спросить, что она думает по этому поводу.

– Отличная мысль. – Я бросаю взгляд на часы. – Мне пора бежать.

Начинается дождь, снег на обочине дороги превращается в кашу, которая прилипает к шинам моего авто. Зима в Догвуд-Бэй подразумевает, что вы никогда не знаете, чего ожидать: дождя, снега или всего сразу. Я опаздываю на полчаса, но тут нет ничего страшного. Миссис Карлсон, милая старушка, в день уборки всегда уходит к своей сестре. Я иду по садовой дорожке вокруг дома. Из-за дождя начинает таять снег на кустах и деревьях, он осыпается на землю с глухим звуком. Я визжу, когда такой ледяной душ чуть не обрушивается на меня.

Я открываю дверь – в доме холодно. Щелкаю термостатом, поднимаю температуру на несколько градусов, потом ставлю ботинки на коврик, надеваю шлепки и кладу свою корзинку на кухонную стойку. Пахнет чем-то горелым: похоже на тосты. В сушке для посуды стоят одна тарелка, чашка и нож. Маленькая искусственная елка виднеется в углу гостиной, на ней висят несколько ярких украшений. Под ней уже лежит множество подарков.

Я начинаю с кухни, до блеска мою стойку и раковину, протираю пол. Работая, напеваю под нос рождественскую песенку и думаю о том, как мы с Софи поставим свою елочку. Мы всегда берем живую и украшаем ее, просматривая «Эльфа» и попивая горячий шоколад.

Я перехожу в гостиную, протираю каждую поверхность очистителем с запахом лимона, складываю вязаное шерстяное одеяло, взбиваю подушки, убираю пылесосом кошачью шерсть со спинки дивана и под его подушками. Я еще не видела Гэтсби, но, наверное, он спит под кроватью. Потом пылесосом чищу ковер, чтобы все волокна выстроились в одном направлении, и возвращаюсь так, чтобы не оставить ни одного следа на нем. Хватаю свою корзину, иду дальше по коридору и вдруг замираю на полпути, услышав шум за спиной. Быстро поворачиваюсь, цепенея. Мелькает белая полоска. Гэтсби.

Я издаю звук поцелуя и зову его по имени, но он не бежит ко мне, как обычно делает.

Закончив в хозяйской спальне, прохожу в гостиную в другом конце дома. К миссис Карлсон редко приходят гости, но в комнате постоянно нужно протирать пыль из-за волнистого попугайчика Аттикуса. Эту комнату я люблю меньше всего – из-за аллергенов в перьях я страшно чихаю, и, пока я убираю, Аттикус все время вопит, но сегодня он на удивление молчалив.

Когда я распахиваю дверь, холодный ветер со свистом набрасывается на меня. Окно открыто. Я быстро закрываю его. Так вот почему в доме так холодно. Я оглядываюсь, потирая руки, чтобы согреть их, и замечаю Аттикуса, съежившегося в комочек на дне клетки. Он всегда сидел на своей ветке, крича на меня или звеня колокольчиком. Я хмурюсь, осторожно приближаюсь к нему.

– Аттикус?

Он не шевелится. Я делаю еще один шаг. Его глаза закрыты, крошечная грудка неподвижна. Снова смотрю на окно. Как долго оно было открыто? Миссис Карлсон будет в шоке.

Возвращаюсь на кухню, роюсь в своей сумочке на стойке в поисках телефона и опрокидываю ее. Из нее вылетает блеск для губ. Я не поднимаю его. Отвечает сестра миссис Карлсон, и мне приходится назваться. Наконец она передает телефон хозяйке попугая.

– Миссис Карлсон, мне так жаль, но Аттикус… – Я делаю паузу. Как это сказать? – Аттикус умер. Мне так жаль, – повторяю я.

– О нет! – Ее голос дрожит. – Что случилось?

– Думаю, он замерз.

– Окно! Я была уверена, что закрыла его: я всегда проветриваю по утрам, чтобы он мог попеть птичкам на улице.

Не знаю, зачем она в это время года распахивает окно настежь, но не собираюсь еще больше огорчать ее своими расспросами.

– Бедненький Аттикус… – говорит она. – Мне придется позаботиться о нем, когда я вернусь домой. – Ее голос начинает срываться, и мне даже кажется, что она чуть не плачет. – Может, мне похоронить его под кустами сирени? Они так красиво цветут летом. Как ты думаешь, это хорошее место?

– Это лучшее место. – Я не могу оставить ее наедине с горем. – Не хотите, чтобы я это сделала?

Она умолкает, и я слышу, как она сморкается.

– Мне неудобно просить тебя сделать это.

– Не беспокойтесь.

– Ох, это так любезно с твоей стороны. Было бы неплохо. – Она хватает воздух ртом, слышится звук икоты. – Я буду ужасно скучать по нему. В доме станет так тихо без его прекрасного пения.

– Он был таким милым.

Похоже, она потрясена. Я рада, что она сейчас со своей сестрой. На следующей неделе я принесу ей цветов и мы вместе выпьем чаю.

– Спасибо, дорогая. – Она снова сморкается. – Можешь помолиться за него?

– Конечно.

Я беру коробку для обуви и газету, сооружаю самодельный гробик для тела Аттикуса и оставляю его в гараже. Заканчиваю с уборкой, вычищаю пылесосом клетку Аттикуса и накрываю ее полотном. Потом забираю гробик с Аттикусом из гаража. Присев, чтобы поднять коробку, я улавливаю в воздухе запах чего-то мужского, чего-то древесного. Я быстро встаю и оглядываюсь по сторонам. В гараже чисто и опрятно, только старый «Бьюик» ее покойного мужа находится здесь. Наверное, в нем остался запах какого-то освежителя воздуха.

По дороге на кухню я все еще думаю о миссис Карлсон. Животные наполняли смыслом ее мир с тех пор, как три года назад умер ее муж. Я ставлю коробку для обуви на стойку, ищу ключи и вдруг замираю.

Они пропали. Моя сумочка лежит на стойке. Я опрокинула ее, и ключи выпали вслед за блеском для губ. Я оставила их на полу. Пристально смотрю на свою бежевую сумку из искусственной кожи, которую я нашла на распродаже в «Уолмарте»[5], и выглядит она так, как будто от «Шанель», во всяком случае, по словам моей дочери. Я заглядываю в нее. Ключи и блеск аккуратно лежат на кошельке.

Я делаю шаг назад. Не останавливаюсь даже для того, чтобы надеть ботинки и пальто. Я просто выбегаю из дома, мельком замечая, что дверь не заперта. Он вышел через эту дверь. Он где-то ждет.

Я мчусь к своей машине, запираю дверцы и набираю номер на телефоне. Роюсь в бардачке в поисках газового баллончика, снимаю его с предохранителя и кладу большой палец на распылитель. Ожидая полицию, я внимательно наблюдаю за домом, за тротуаром, пытаясь уловить малейшее движение.

Прошло уже три месяца с тех пор, как позвонил мой брат и сказал, что Эндрю выпустили из тюрьмы и кто-то видел его на острове Ванкувер. Я все еще помню, как звучал тогда голос Криса: в нем чувствовались волнение и тревога. Еще до его звонка я все знала. Этих новостей я ждала. Эндрю был на свободе, и он собирался отыскать меня.

Но шли дни. Недели, месяцы. Ничего не происходило, и я решила, что мы в безопасности.

Я перевожу взгляд с двери на каждое окно, на второй этаж, потом начинаю осматривать все сначала. Все время, пока я находилась в доме, убирала, пела и пылесосила, он тоже был там. Возможно, стоял так близко, что мог прикоснуться ко мне. Почему он не сделал свой ход? Потом я понимаю почему. Этого для него недостаточно. Он хочет заставить меня страдать.

Он собирается отплатить мне за каждый год, проведенный за решеткой.

Глава 3. Линдси

Декабрь 1997 г.

– Полундра! – закричал Эндрю, и я нагнулась, когда снежок попал мне в ботинок. – Есть!

Он повалил моего брата на землю. Я смеялась, пока они боролись на снегу, пытаясь затолкать друг другу снега за воротник. Отец выпрыгнул из-за грузовика и принялся бросать в них снежки. Так здорово было видеть его улыбающимся.

Жаль, что мама не смогла быть с нами. Может, мы привезем ее позже. Я пробиралась сквозь снег, волоча тяжелую коробку, и осторожно ступала по скользким ступенькам. В коридоре все еще пахло свежей краской уютного серовато-зеленого цвета. Эндрю дважды возвращал маляров из-за того, что они оставили следы капель, но сейчас все было идеально. Мы нагромоздили повсюду горы коробок. Бóльшую часть привезли из дома Эндрю, в других лежали свадебные подарки.

Я сунула коробку под стойку. Мне стоило бы пойти за другой, но я не могла удержаться, чтобы не заглянуть в столовую, пройтись пальцами по шелковой поверхности соснового стола, который мы выбрали на прошлой неделе. Я представила себе свою семью за ужином воскресным вечером: полные тарелки, все болтают и смеются. Мама отдыхала бы на диване, пока я убиралась бы. В последнее время она казалась такой усталой, и я была уверена, что ее рассеянный склероз прогрессировал, но она не хотела говорить об этом. Я бы отправляла их домой с едой, чтобы ей не приходилось готовить каждый день. Эндрю с отцом, развернув чертежи на столе, беседовали бы о доме, который они строили. Крис ловил бы каждое их слово, считая дни до окончания учебы, когда он тоже сможет работать на Эндрю.

Я подошла к фронтальному эркерному окну, где образовался лед в уголках стекла, похожий на красивую замороженную паутину. В доме было холодно – коммунальные услуги подключили только утром, – и мы то и дело прикладывались к фляге, которую принес с собой Эндрю.

– На вкус не очень-то похоже на горячий шоколад, – поддразнивала я.

Он смеялся.

– Приготовлено по моему специальному рецепту.

Я повернулась. Где же нам поставить елочку? Может, прямо перед окном? Мы купим такую, чтобы доставала до потолка, и украсим ее множеством гирлянд и игрушек, так что ветки будут прогибаться. Был сильный снегопад, необычный для Лайонс-Лейка, довольно ранний, и похоже было на то, что нас ждет снежное Рождество. Я не могла припомнить, когда в последний раз такое случалось.

Когда я вернулась на улицу, Эндрю тащил из грузовика шкаф для одежды, упершись ногами в землю, полный решимости, раскрасневшийся от напряжения. Он снял пальто, оставшись в белой трикотажной рубашке с засученными рукавами. Его рабочие грузовики все как один были безупречно белыми, так же, как и рубашки и кепки его бригады. На этом фоне особенно выделялся темно-зеленый с черным логотип компании.

Отец и Крис стояли за арендованным грузовиком. Эндрю хотел нанять грузчиков и не подумал, что было бы справедливо попросить об этом мою семью.

– Твой отец и так тяжело работает целую неделю.

Я объяснила ему, что мы такая семья: мы помогаем друг другу.

Я подошла к Эндрю:

– Так кто же победил в этой снежной битве?

– Конечно же я, – улыбнулся он. – Все в порядке?

– Я абсолютно и совершенно счастлива.

Он запрокинул голову и рассмеялся. Я почувствовала, как защемило в груди, точно так же, как тогда, в летний день, когда он зашел в хозяйственный магазин, где я работала, и спросил, можно ли поговорить с менеджером. Раньше я его не видела, а я знала всех, кто занимался строительством в нашем городке. Когда он ушел, я сразу же выяснила, что зовут его Эндрю Нэш и что он из Виктории, осваивает участок целины на дальнем краю озера.

В следующий раз, когда он пожаловал, я помогла ему найти все, что ему было нужно, рассказывая о Лайонс-Лейке, о наших летних развлечениях, о том, как жарко в последнее время. Я постоянно думала, что мне стоит заткнуться и позволить ему что-нибудь сказать, но не могла удержать свой болтливый язык. Я даже достала карту и показала ему лучшие места для купания вокруг озера. Как будто он сам не смог бы их найти. Ожидая, пока я зарегистрирую его заказ, он то и дело откидывал назад свою светлую челку. Волосы, кое-где выгоревшие, доходили ему до плеч.

– Вам нужно подстричься, – сказала я и залилась румянцем. Что за чушь я несу!

– Да, – смеясь, ответил он. – Я просто по уши занят.

Свет падал через боковое окно ему в глаза – зеленые, цвета талой воды.

– Ян Финнеган – это ваш отец? – спросил он.

Я передала ему квитанцию.

– Вы знаете его?

– Я слышал, что он ищет работу.

– Мой отец – потрясающий плотник, у него огромный опыт.

Я затаила дыхание. Мне не хотелось так много рассказывать, но я не могла не думать о том, как бы помочь папе, который сидел дома и беспрестанно названивал по телефону. У него раньше была отличная работа, но его уволили из-за того, что ему приходилось много времени уделять маме.

– Скажи ему, пусть заглянет на сайт.

После этого я видела Эндрю в те дни, когда носила обед отцу. Он редко делал перерывы, чтобы пообедать со своей бригадой, но почти всегда останавливался, чтобы поприветствовать меня и спросить, как у меня дела.

– Он никогда не сдается, – рассказывал нам отец за обедом с восхищением, которое даже и не пытался скрыть. – Мы приходим, а он уже там, трудится, пока мы с парнями пьем кофе с пончиками, и последний уходит домой.

Однажды я принесла ему бутерброд с жареной говядиной, и он ужасно удивился этому, уставившись на него, а я ждала, сгорая от стыда. Затем он широко улыбнулся и сказал, что обожает бутерброды с жареной говядиной. Мы посидели, поговорили, и он предложил взглянуть на землю, которую подумывал прикупить. Мы пешком обошли весь участок, пролезая под бревнами, перебираясь через них, сбегали с холмов, смеялись, когда чуть не упали, пили воду из одной бутылки, проклиная себя за то, что не взяли больше питья. С того дня мы виделись друг с другом при каждой возможности.

Мы не жили вместе, но меня это не беспокоило. Мы понимали друг друга, улавливали каждую мысль, любое настроение. Он знал, когда я голодна и устала или когда что-то расстроило меня. А я знала его и была уверена: выйти за него замуж – это лучшее из решений, которые я когда-либо принимала.

Проходя мимо, Эндрю остановился и поцеловал меня в щеку.

– Добро пожаловать домой, миссис Нэш.

Я распаковывала коробку в новом кабинете Эндрю, аккуратно раскладывая документы в ящике стола, когда услышала позади его шаги. Я повернулась и улыбнулась, но вздрогнула, увидев выражение его лица. Он казался едва ли не расстроенным, но потом черты его смягчились.

– Ты не должна этого делать, – сказал он.

– Да ладно.

Мне стало интересно, не вид ли этого стола так его взволновал. Это единственное, что осталось у него от отца. Мы нашли этот стол, когда делали уборку в его кладовке. Эндрю не был уверен, что его стоит тащить в этот дом, сказал, что стол слишком старый и исцарапанный, совсем не в его стиле, но я говорила ему, что дуб роскошный и что зимой мы могли бы заняться его полировкой.

Он подошел ко мне и взял документы из моих рук.

– У меня своя система. Если ты их положишь не на свои места, мне будет сложно отыскать их.

– Да, ясно. Конечно.

– Как вкусно пахнет ужин!

Я бы сказала, что он пытался сгладить свою резкость, но все еще испытывала огорчение. Нужно было его спросить, прежде чем этим заниматься. Но я так привыкла всем помогать в доме родителей… Не было никаких запретов, ведь маме поставили диагноз: рассеянный склероз. Я даже занималась финансами семьи.

– Я готовлю йоркширский пудинг.

– Хм, отлично, – сказал он, уткнувшись мне в шею.

– У тебя холодный нос!

– Я расчищал въезд. – Отец с Крисом ушли домой еще несколько часов назад, а мы остались разбираться с вещами. – Похоже, что ночью снова пойдет снег.

– Надеюсь, дороги расчистят. Джош попросил меня завтра выйти на работу.

Он поднял голову:

– Я думал, что ты на завтра взяла выходной и сможешь здесь все закончить.

Я вздохнула:

– Кто-то снова заболел.

В это время года кто-то обязательно отпрашивается с работы из-за болезни после бурного рождественского веселья.

– Я собирался поговорить с тобой об этом за ужином: я хочу предложить твоему отцу должность мастера. А это значит, что ему придется часто бывать в разъездах.

– О, ничего не выйдет, ведь мама…

Я расстроилась из-за отца. У них было много расходов, и я знала, что он полон энтузиазма по поводу одного из предложенных проектов.

– Если ты уйдешь из магазина и станешь работать со мной, то всегда будешь рядом с ней. Мне нужна помощь, чтобы готовить домá, показывать номера, подбирать оборудование и все прочее.

– Не знаю… Джош говорил, что меня, возможно, переведут в офис.

Мне не хотелось, чтобы люди думали, будто я избалованная богатенькая домохозяйка, всем обязанная своему мужу. Когда умерла мать Эндрю, он унаследовал доверительную собственность на дедушкино состояние, сколоченное на фондовой бирже, но он получал небольшие выплаты – он не был таким богатым, как, кажется, думали мои друзья. Кроме того, мне нравилось работать в магазине, встречаться с постоянными клиентами, помогать людям находить товар.

– Милая, Джош лишь болтает. Он никогда не станет тебя продвигать.

– Я там уже давно работаю.

Я устроилась в этот магазин, еще когда училась в школе, и перешла на полную ставку в прошлом году, после ее окончания. Я рассматривала варианты, чтобы пойти учиться в колледж или окончить какие-нибудь курсы, но не была уверена, что хочу этого. Меня восхищало то, каким целеустремленным был Эндрю в свои двадцать семь лет.

– Ага, ты милая девчонка, работающая за прилавком. Я знал о тебе все еще до того, как переступил порог твоего магазина. Мне жаль, Линдси, но я слышал, что они собираются перевести в офис Майка.

– Джош вроде бы говорил вполне искренне. – Меня бросило в жар, и я разозлилась, но главное, мне было больно.

– Я не пытаюсь тебя унизить. Просто говорю, как другие видят тебя – как красивую блондиночку. – Он потянул меня за хвостик волос. – Они не ценят тебя, как я, они не видят, какая ты умная и смекалистая.

Не исключено, что он был прав. Вероятно, в хозяйственном магазине для меня и не было никаких перспектив, но сколько часов в день я смогу проводить, подбирая краски?

– Может, я помогу тебе с бухгалтерией?

– Пожалуй, лучше я сам позабочусь о финансах. Но у тебя отличный вкус. Мне нравится, как ты преобразила этот дом.

– Я же почти ничего не сделала.

Он сам подобрал все эти цвета, утверждая, что они должны быть нейтральных, естественных оттенков, чтобы дом было легче продать через год, но я пыталась добавить что-то от себя, покупая постельные принадлежности, шторы и растения. Мы повесили нашу свадебную фотографию над камином.

– Благодаря тебе здесь чувствуешь себя как дома. Ты знаешь, как много это значит для меня.

Его руки скользнули мне под рубашку, к лопаткам, к затылку, он осторожно подтолкнул меня к столу. Одним быстрым движением он поднял меня, усадил на стол и раздвинул мне ноги. Я чуть не потеряла равновесие, но он удержал меня своими сильными руками за бедра и шаловливо взглянул мне в лицо.

– Подумай об этом, ладно?

Потом он привлек меня поближе и покрыл поцелуями шею и губы, а я обнимала его за плечи и ни о чем не думала.

Идея лучшего рождественского подарка пришла мне в голову в тот вечер, когда мы переехали. Мы отдыхали на диване, когда я поняла, что у нас на каминной полке много фотографий моей семьи и всего лишь одна – его матери. У него не было никаких снимков его отца – он потерял коробку с фото еще много лет назад при переезде, но я знала, как можно найти несколько таких изображений. Его отец служил в военно-морском флоте. Наверняка существует общество бывших военнослужащих. Мне нужно всего-то провести небольшое расследование.

Эндрю никогда особенно не рассказывал о своей семье, а я никогда не давила на него, хотя выражение его лица менялось, стоило ему упомянуть о маме. Иногда оно становилось грустным, иногда губы растягивались в доброй улыбке, если он делился счастливыми воспоминаниями. Она умерла, когда ему исполнилось двадцать лет, а потом он оказался предоставлен сам себе – к этому времени отец уже давно ушел из семьи. Он отправился в плавание, когда Эндрю было двенадцать, и так и не вернулся. «Он не мог выносить семейную жизнь после долгих месяцев странствий по морю, – говорил Эндрю. – Для него это было слишком». Его это не печалило, не сердило. А когда несколько лет назад отец умер, Эндрю оплатил его похороны.

Я нашла в интернете список кораблей, курсировавших на западном побережье в те годы, когда отец Эндрю служил во флоте. А потом осталось только прочесать архивы в поисках имен и фото членов экипажа. Через два дня я нашла снимок с изображением Эдварда Нэша – он с другими парнями стоял на носовой части корабля. Я развернула зернистое черно-белое фото на весь экран компьютера и принялась рассматривать Эдварда. Он был в форме, сухопарый и юный, но его черты казались пугающе знакомыми. Мне стало интересно: они похожи только внешне или еще чем-то? Жаль, что у них никогда не будет возможности снова связаться друг с другом. Я бы хотела познакомиться с ним. Наклонившись поближе, я представляла себе, как рассказываю ему об Эндрю: «Ваш сын такой замечательный. Все его любят. Он так много делает для общества: мастерит парковые скамейки, состоит в благотворительной бейсбольной команде, и он даже помог моему отцу построить пандус для мамы, так что ей теперь легче передвигаться. Вы им гордились бы».

Я отправила этот снимок по электронной почте в фотолабораторию и попросила, чтобы они обработали его, потом не спеша выбрала хорошенькую рамочку. Вот Эндрю удивится!

Наступило Рождество, мы с Эндрю решили открыть подарки. Утром мы ходили к моим родителям, на завтрак ели блины. Это был первый год, когда я не просыпалась каждое утро в доме со своей семьей, и я немного грустила, но и волновалась тоже – из-за того, что буду праздновать Рождество со своим мужем.

Позже мы собирались упаковывать подарки, купленные для родителей и брата. Когда мы расхаживали по торговому комплексу и заполняли тележку доверху, я пришла в крайнее возбуждение. Я встревожилась из-за того, как много денег мы потратили, но Эндрю сказал, что именно этого он и желал, ведь мои родственники так радушно приняли его. «Я просто хочу, чтобы они были счастливы».

– Может, этот? – Эндрю выбрал рамку, которую я аккуратно упаковала в блестящую голубую бумагу; серебристая ленточка извивалась серпантином, как сосулька.

– Конечно.

От волнения я задрожала и пожалела, что не выпила эгг-ног. Своими огромными руками он осторожно развернул бумагу. Он не спешил, подмигивал мне, оттягивая этот момент. Я уже была почти готова выхватить подарок из его рук и распаковать его.

Он снял последний слой бумаги, потом пристально посмотрел на него.

– Что это? – Его голос был пустым. Я пришла в замешательство. Переполнен ли он эмоциями?

– Фото твоего отца.

Я выбрала то, на котором он выглядел не так сурово, его взгляд был сосредоточен на чем-то, находящемся вдали.

– Я вижу. Где ты его взяла?

Он бросил на меня взгляд, и теперь я увидела это. Такое же выражение, как у его отца. Я не знала, что его лицо может так выглядеть. Я с трудом подбирала слова:

– Ты раньше назвал мне его имя, так что я отыскала сайт военно-морского флота. – Я потянулась к нему и прикоснулась к его руке. Его мышцы напряглись под моими пальцами. И я медленно убрала руку. – У нас так много фотографий моей семьи, и я подумала…

– Что неплохо бы испортить мне настроение? Мой отец ушел из дома. Мне не нужно видеть его лицо, чтобы вспоминать об этом. Поверить не могу, что ты на такое способна.

Мое смятение превратилось в боль, от которой мне стало жечь глаза.

– Мне хотелось сделать тебе что-то приятное. Я не знала, что ты злишься на него, – я же почти ничего не знаю о твоем детстве.

– Так вот зачем ты рылась в интернете? Чтобы найти всякую грязь обо мне?

– Конечно же нет. Я не понимаю, почему ты так вышел из себя.

– Хочешь знать больше о моем отце? Он был той еще сволочью, ага. Обошелся со мной как с дерьмом, он и с мамой обошелся как с дерьмом. Он вернулся через два дня после ее смерти, сказал, что хочет узнать меня получше, но ему нужны были только деньги из трастового фонда. Я его выгнал. – Он бросил рамку на пол, стекло разбилось. – Вот что ты сделала с нашим Рождеством.

Он ушел, и через минуту хлопнула дверь его кабинета.

Я села на диван, глядя на деревья затуманенным взором. Как я могла так сглупить? Конечно же, он не хотел вспоминать о своем отце. Если я очень люблю своего отца, то это совсем не означает, что все испытывают такие же чувства к своим родителям. Но я не переставала повторять про себя слова Эндрю, вспоминать, как он взглянул на меня. Мы никогда не ссорились раньше. Правда, один раз во время медового месяца он сорвался на меня и надолго ушел гулять один, а я осталась ждать в номере. Позже он сказал, что ему не понравилось, как со мной разговаривал туристический агент, и что это полностью моя вина. Я определенно была всего лишь приветлива с ним и не думала, что кто-то сможет это неправильно истолковать.

Возможно, Эндрю просто устал после нашего путешествия и переезда. Я выглянула в коридор и задумалась, стоит ли извиняться, но потом решила позволить ему побыть одному.

Я собрала стекло, смела мелкие осколки, спрятала рамку в чулан, потом включила телевизор. Это помогло отвлечься, но когда через час Эндрю так и не вышел, я тихонько постучала в его дверь. Он не ответил. Я положила руку на деревянную панель.

– Эндрю, мне правда жаль…

Тишина.

Была уже почти полночь. Мои веки слипались, пора было идти спать, но я оставалась в гостиной, упаковывала последние подарки для своей семьи. Наконец я услышала, как дверь кабинета Эндрю открылась, затем он устроился на диване позади меня. Я затаила дыхание.

– Прости, Линдси, – произнес он. – Я повел себя, как придурок.

Я повернулась к нему:

– Нет. Это ты извини меня. Я должна была понимать…

– Как ты могла знать? Ты права. Я тебе ничего не рассказывал о нем. Я никогда ни с кем не говорил об этом, ни с кем из своих друзей, даже с Мелиссой, а с ней мы прожили три года.

Я постаралась не вздрогнуть, услышав имя его бывшей подруги, которая изменяла ему, а потом украла половину его вещей.

– Я – не она, – сказала я. – Я люблю тебя.

– Знаю. – Он вздохнул. – Я недостоин тебя.

– Перестань. Конечно же достоин. Мне просто хотелось бы, чтобы ты больше делился со мной подробностями своей жизни. – Я села рядом с ним на диване. – Я просто хочу узнать тебя.

– Особенно и нечего рассказывать. – Он сглотнул. – Скажу коротко: мой отец довольно четко дал понять, что я был нежеланным ребенком. Пару раз он столкнул меня с лестницы, грубо обращался со мной, ловко управлялся с ремнем. В детстве я боялся его, когда он бывал дома в перерывах между плаваниями. Он всегда кричал на маму – и я видел синяки у нее на руках. Я радовался, когда он окончательно ушел, но через несколько лет у мамы обнаружилась первая опухоль. Я пытался, насколько мог, заботиться о ней, пока она не умерла, но я все еще был ребенком, понимаешь?

Мне хотелось рыдать, когда я думала о том, что ему пришлось пережить. Он так быстро повзрослел.

– У тебя сейчас есть моя семья.

Я наклонилась к нему и крепко обняла.

– Ты так много для меня значишь, – сказал он. – Как будто я плыл все эти годы по океану, а сейчас наконец нашел место, где можно сойти на берег. Я не хочу тебя потерять.

Он прижался своей теплой щекой к моей, крепко меня обнимая. Я расслабилась и почувствовала прилив утешения. Это был Эндрю, которого я знала и любила.

– Мне действительно жаль, что я разбил твой подарок, – сказал он. – Противно думать, что ты потратила столько времени, чтобы сделать его специально для меня, а я взял и все разрушил. Я не знаю, что на меня порой находит. Какая-то ярость одолевает, и я не могу мыслить здраво. Я не хочу быть с тобой таким. – Он казался смущенным, неуверенным в себе, пристыженным.

Я отклонилась от него, посмотрела ему в лицо:

– Ладно. У нас будет еще не одно Рождество. В следующем году свяжу тебе безобразный шарф или что-то в этом духе.

Он прижал ладони к моему лицу:

– Ты такая красивая… Как же мне повезло!

– Пожалуй, завтра, когда ты попадешь в мой семейный хаос, ты не будешь думать, как тебе повезло.

– Пошли спать. Хочу прижаться к тебе и показать, как я тебя люблю.

Его взгляд был таким, какой обычно пробуждал во мне желание, но теперь меня что-то сдерживало.

Я подняла красный бантик:

– Не сейчас! Мы должны закончить с подарками!

Я наблюдала за тем, как он аккуратно крепит бантик в центре большого свертка. Все еще выбитая из колеи, я отбросила надоевшие мне дурные чувства. Таким и бывает настоящий брак – ссоры, недоразумения, обсуждения, которые сближают еще больше.

И пусть мы не упаковывали подарки вместе, зато вместе довели дело до конца.

Глава 4. Линдси

Декабрь 2016 г.

Младшего сержанта зовут Д. Паркер. На вид ей хорошо за тридцать, золотисто-каштановые волосы собраны сзади в узел, у нее светло-голубые глаза и располагающая улыбка, которая, как я понимаю, должна меня успокоить, но я не перестаю дрожать и запинаться на каждом слове. Я крепко держу ее визитку и не отвожу от нее взгляда, как будто логотип КККП[6] и буквы аббревиатуры каким-то образом заставят меня почувствовать себя в безопасности. Не помню, что означает эта буква «Д», все как в тумане. Я была так рада, когда увидела ее машину позади своей. Она вошла в дом первой и убедилась, что там никто не затаился, но я уже знала, что Эндрю давно исчез. Он слишком умен, чтобы здесь засиживаться.

Мы стоим на кухне, и я пытаюсь объяснить, почему я уверена, что это был мой бывший муж.

– Он положил ключи поверх кошелька, потому что всегда злился, когда я их теряла.

– Что-нибудь пропало из кошелька?

– Не знаю. Он еще положил мой блеск обратно в сумочку. – Внимательно посмотрев на него, я понимаю, что больше никогда не воспользуюсь им, пока буду жива. – Он, должно быть, пробрался сюда через окно.

– Ладно, покажите, где именно.

Я веду ее в гостиную, указываю на окно, и она выглядывает из него. Я думаю о том, как сильно лил дождь в последний час, сколько снега растаяло возле дома.

– Вы не знаете, были ли у нее какие-нибудь драгоценности?

– Может, несколько украшений, но Эндрю не взял ничего. Он просто хотел, чтобы я знала, что он был в этом доме. Думаю, он прятался в шкафу, а затем ускользнул, когда я убирала в спальнях. Гэтсби еще испугался, вон там, в конце коридора.

– Гэтсби?

– Кот.

– Нам, наверное, и с ним стоит переговорить. – Я смотрю на нее, моргая, а она улыбается и пожимает плечами. – Полицейский юмор. – Она смотрит на оконную раму, наклоняется, как будто что-то ищет на наружном подоконнике. – Я сниму отпечатки, и мне понадобится номер телефона владелицы дома.

Я жду на диване, пока она работает наверху. Слышу ее приглушенный голос, когда она разговаривает по телефону, ее шаги. Очевидно, что она не хочет при мне общаться с миссис Карлсон, – она попросила меня оставаться внизу на случай, если возникнут вопросы.

Полицейская (теперь я вспомнила, что ее зовут Дана) спускается вниз с приспособлениями для снятия отпечатков пальцев. Она уже сняла мои, так что может сравнить их с отпечатками на сумочке, на двери шкафа, но ей так ничего и не удается найти. Она садится на другом конце дивана.

– Я нашла несколько отпечатков на подоконнике. Позже я их сопоставлю со снятыми.

Мне было ясно, что если она ничего не обнаружила в этой части дома, то ничего не найдет и на окне.

– Вы разговаривали с миссис Карлсон? Должно быть, она волнуется.

И напугана. Как же плохо, что из-за Эндрю погибла ее красивая птичка. Что она теперь будет думать обо мне?

– Она уже на пути домой и сообщит, если что-то пропало. – Женщина смотрит на часы. – Я встречусь с ней здесь через пару часов.

– Я могу идти?

– Еще несколько вопросов, если вы не возражаете. – Ее голос по-прежнему звучит неформально, хотя во взгляде чувствуется решительность. – Вы сказали, что ваш бывший муж недавно вышел из тюрьмы. За что он сидел?

– Вождение в нетрезвом виде со смертельным исходом. – Полицейская смотрит на меня, ее глаза сужаются, как будто она ждет, чтобы я скорее переходила к делу, но я едва могу говорить, воспоминания нахлынули на меня. – Он столкнулся с другим автомобилем, и женщина-водитель умерла. Кроме того, в его грузовике нашли ружье. Он сказал полицейским, что хотел убить меня.

Ему дали десять лет, по максимуму. Многие преступники отбывают только две трети срока, но его характер в конечном счете сыграл в мою пользу. Он отказался от участия в каких-либо программах, не проявлял ни малейшего раскаяния и постоянно дрался, так что ему все время отказывали в досрочном освобождении. Спустя семь лет его могли бы освободить в установленном порядке, но он снова избил человека в тюрьме, почти до смерти. Заявил, что это была самозащита, и ему не предъявили обвинений, но отбывать пришлось весь срок.

– Слышали ли вы о нем с тех пор, как его освободили?

– Нет, но вы не понимаете… Он играет с сознанием. Он хочет меня напугать.

Меня бросает в пот, а затем знобит. Я хочу забраться под теплое одеяло, согреться в горячей ванне.

– Я проверю его местопребывание.

– Я ничего не выдумываю. – Я слышу настороженный тон своего голоса и понимаю, что выгляжу враждебно настроенной, но выражение ее лица не меняется. – Он был здесь. Я знаю, он был.

– Понимаю, вы боитесь его, – говорит она. – Но, к сожалению, без очевидно совершенного преступления или доказательства, что он был в этом доме, я ничего не могу сделать.

На ее лице я вижу искренность и чувствую, что она действительно верит мне, но меня это не слишком-то утешает в этот момент.

– Тогда что я могу сделать? Как мне защититься?

– Вы могли бы подать заявление по статье 810 уголовного кодекса[7], но государственное обвинение захочет больше доказательств того, что он угрожает вашей безопасности. Если ваш бывший муж и правда переложил ключи, это ненормально, но это не обязательно угроза.

– Вы говорите об охранном ордере?

– Именно. Если вы хотите получить судебный приказ о защите членов семьи в случае семейных ссор, то он обычно передается в суд по семейным делам во время бракоразводного процесса. Запрет на приближение носит скорее превентивный характер. Ваш муж должен согласиться с условиями суда, но он может оспорить их. И тогда это станет уже вашей проблемой – доказать, почему запрет необходим.

– Так, значит, я должна ждать, пока он не совершит что-то по-настоящему плохое?

– Если вы в самом деле почувствуете, что он угрожает вам, позвоните мне, и я помогу в рамках этого дела. – Она что-то пишет на обороте другой визитки и передает ее мне. – И если вы еще что-нибудь вспомните об этом дне, пожалуйста, позвоните мне. Номер моего мобильного на обороте.

Она провожает меня до двери, и я понимаю, что коробка с телом Аттикуса все еще стоит на стойке.

– Я должна похоронить птичку.

– На улице сильно льет.

– Я обещала сделать это. – Я поднимаю коробку и крепко прижимаю ее к груди.

– Может, оставите его мне?

Ага. Чтобы ты выбросила его из окна машины где-нибудь на хайвэе?

– Спасибо, но я полагаю, что миссис Карлсон будет спокойнее, если она узнает, что именно я этим занялась.

Я хватаю свою сумочку и иду к двери, прежде чем она меня остановит.

Она наблюдает с заднего крыльца, как я шагаю к садовому сарайчику, а затем, уже с лопатой, к кустам сирени. Я вонзаю лопату в землю, ногой вдавливаю в твердый грунт. Холодный дождь хлещет мне в лицо, волосы мокнут, ледяные ручейки стекают по шее, но я не могу остановиться. Дыхание шумно вырывается из груди. «Давай, давай». Поднимаю на лопате ком земли и отбрасываю его в сторону. Рядом со мной раздается звук шагов.

– Вы уверены, что…

Гробик лежит рядом с ее ногами, и она аккуратно обходит его стороной. Она больше ничего не говорит, пока я копаю яму, ставлю в нее коробку и забрасываю ее землей.

Я выпрямляюсь, делаю несколько вдохов, не глядя на полицейскую. Закрываю глаза, склоняю голову и читаю молитву для Аттикуса. Потом молюсь за себя и Софи.

Глава 5. Линдси

Ноябрь 1998 г.

Она снова толкнулась. Я остановилась посреди магазина и провела руками по животу. Я нащупала ее ножку, ее крошечную попку, а может, плечики. Эндрю был в таком восторге, когда доктор сказал, что у нас девочка! Он купил ей розовую удочку. Я осторожно нажала на свой живот, улыбнулась, когда почувствовала очередной ее толчок и представила себе ее кувырки. Маленькая балерина, акробатка. Я не собиралась беременеть на пятом месяце нашей супружеской жизни, но когда Эндрю рассказал мне, как хочет иметь детишек, жить с молодежью, чтобы идти с ней в ногу, а потом наслаждаться отдыхом на пенсии, это стало приобретать смысл. Я могла сосредоточиться на своей карьере и позже.

Я вздохнула, перевела взгляд на стену. Минут двадцать я смотрела на образцы кухонных кранов и так и не вспомнила, какой хотел Эндрю, – матовый никель или нержавеющую сталь. Он сказал: «Возьми тот, о котором мы говорили».

Но в последнее время он так часто оставлял мне указания мимоходом, и, казалось, через минуту почти все вылетело у меня из головы, стоило ему уйти. Он был так терпелив ко мне. Дважды он уходил с работы домой, чтобы принести запасные ключи. Позже он нашел их в морозилке. Хоть убейте меня, я не могла вспомнить, почему их туда положила. Теперь каждое утро он клал их поверх моей сумочки.

Однажды он обеспокоенно посмотрел на меня и сказал:

– Может, тебе стоит обратиться к врачу? Похоже, эти гормоны сбивают тебя с толку.

Я ответила, что просто устала.

Он тоже устал. Этот новый проект отнимал так много времени, а он еще и пылинки с меня сдувал, всегда проверял, правильно ли я питаюсь и прогуливаюсь ли я. Меня поразило то, что он отправился со мной выбирать одежду для беременных, – большинство парней, по-моему, это не волнует. Моя подруга Саманта поддразнивала меня, что я начала одеваться, как сорокалетняя американская мамаша; ей нравилось хвастаться своими формами. Я в этом уже не нуждалась. Вкусы Эндрю были более взрослыми и зрелыми. Какому мужику захочется, чтобы все глазели на сиськи его жены?

Ценники я видела размытыми. Я поморгала несколько раз, широко раскрыла глаза и попыталась сосредоточиться, но веки оставались тяжелыми, и я не переставала зевать. Я подумала о нашей кровати, о тушеном цыпленке в мультиварке. Может, черт с ними, с этими смесителями?

Я побежала к своей машине, одной рукой придерживая пальто поверх живота и склонив голову, но ветер задувал капли дождя мне в лицо. Ноябрьское небо было темным и мрачным, желто-красные листья вращались, потоком падая вниз, нагромождаясь в кучи у обочины дороги. Ноги мои промокли, пальцы замерзли. Нужно было надеть ботинки, но я думала, что быстро управлюсь.

Рывком открыв дверь, я забралась в машину и прижалась к рулю. Повернула ключ, щелкнул стартер. Я предприняла еще несколько попыток, каждый раз все с большим отчаянием. Наконец я махнула рукой и принялась искать в сумочке мобильник, который, как я тут же поняла, оставила дома. Я съежилась в промокшем пальто и пыталась придумать, что же делать дальше. У нас не было дорожной службы, а мама не могла водить. Придется позвонить Эндрю из магазина. Но я всегда так нервничала из-за того, что ему приходилось отрываться от работы из-за меня…

Я зашагала обратно через лужи. Волосы совсем намокли, а я замерзла до костей.

– Вы не против, если я позвоню? – спросила я у одного из сотрудников. – Моя машина не заводится.

– Нужно подвезти? – спросил мужчина, стоявший за мной.

Я развернулась к нему и узнала его: Боб Ирвин, управляющий другой строительной компанией в городе. Слава тебе господи! Мне не придется беспокоить Эндрю. Я уже давно знала Боба, его дочь ходила в школу с моим братом. Он всегда был любезным.

– Конечно, – сказала я. – Это было бы просто здорово.

Я услышала, как подъехал грузовик Эндрю, когда выходила из горячего душа и сушила волосы, наслаждаясь теплом пара в ванной. Видимо, он решил вернуться домой раньше. Я натянула лосины и длинную толстовку, повесила полотенце и разгладила покрывала на нашей кровати, выровняла каждую складочку. Проходя через дом, я поспешно все осмотрела и забросила свои туфли в шкаф. Мне нравилось, когда все лежало на своих местах, хотя сейчас за всем этим уже было сложнее следить, ведь мой живот стал таким грузным; иногда казалось, что из-за него я опрокинусь навзничь. Теперь моим любимым отделом в магазине стал отдел бытовой химии. Эндрю вечно дразнил меня, говорил, что у меня зависимость, хотя в каком-то смысле это была правда. Если в магазине появлялись новый воск, полироль или щетка, я должна была их испробовать. Мне нравилось стоять в углу комнаты, проводить рукой по блестящим деревянным поверхностям, видеть идеально вычищенный ковер и сверкающие окна, ощущать свежесть лимона в воздухе. Сплошное удовольствие.

Эндрю заходил с парадного входа, сопровождаемый дождем. Я мельком заметила, как сильно качает деревья. Шторм усиливался.

– Привет, лапочка! – сказала я. – Будешь цыпленка или печенье? – Я положила их в духовку перед тем, как идти в душ, и этот нежный запах уже разливался по всему дому.

Я обняла его и поцеловала. Он отвернулся в последний момент. Его лицо было раскрасневшимся, обветренным, щеки под моими губами оказались холодными. Я шагнула назад и замерла.

– Где твоя машина? – спросил он.

– Она сломалась. Я хотела позвонить тебе. Боб Ирвин отвез меня домой.

– Надо было вызвать такси.

– Я не подумала об этом. Он предложил, и…

– Ты моя жена, носишь моего ребенка. Ты понимаешь, как это все выглядит?

Я не могла сообразить, в чем дело. Мне казалось, что он хорошо относится к Бобу Ирвину.

– Я была осторожна. Я не подвергала ребенка стрессу, ничего подобного.

– Боже, Линдси, ты вроде бы умная девушка, но иногда бываешь такой тупицей.

От изумления у меня отвисла челюсть, я ощутила резкий укол боли под ребрами, как будто ребенок ударил меня, но он не шевелился.

– Это, знаешь ли, гадко. – Мои щеки вспыхнули, когда я вспомнила все свои промахи за последнее время. Неужели именно так он думает обо мне?

Он протолкнулся мимо меня в коридоре, чуть не впечатав меня в стену, и я уловила запах виски. Но этого не может быть – он же целый день работал. В сомнениях я последовала за ним на кухню и увидела, как он взял из холодильника пиво. Он неуверенно держался на ногах.

– Ты пил?

Эндрю вообще-то любил заглядывать в паб со своей бригадой после тяжелого рабочего дня, – хотя в последнее время таких случалось много, – но он никогда не выпивал больше двух бокалов пива и всегда сначала звонил и интересовался, в порядке ли я.

Он повернулся, открыл банку.

– Я больше не хочу видеть, как ты выходишь из грузовика другого мужчины. Я заметил, как ты кокетливо улыбалась ему на прощание.

– Ты что, следил за мной? – Я не видела его грузовика ни у дома, ни на дороге. Может, он приезжал раньше, а потом снова уехал? Но зачем?

– Уж больно велик пробег твоей машины. Куда ты ездишь каждый день?

– Иногда просто катаюсь. Я умираю от скуки.

Эндрю и раньше расспрашивал меня, как я проводила время, ему нравилось слушать, чем я занималась, кого видела, но я думала, что ему просто интересно. Я и понятия не имела, что он проверяет пробег моей машины. Я хотела сказать, что так нельзя, но выражение его лица повергло меня в ужас, а также то, как он прислонился к стойке, как его руки вцепились в ее край.

– Ты вчера обедала с Самантой в пабе.

Он выглядел таким злым, таким осуждающим. Я очень расстроилась. Мне не нравилось, когда со мной так разговаривали: я чувствовала, что у меня неприятности, и даже не знала почему.

– Я же говорила, что мы обедали.

Я редко виделась с подругами. Большинство из них учились в колледже или уехали со своими парнями, а Эндрю, кажется, не был в восторге от тех, кто остался в городе. Когда Саманта позвонила, я прямо-таки подпрыгнула, радуясь возможности встретиться с подругой и поболтать.

– Ты упустила лишь то, что это был бар, Линдси. Ты собираешься стать матерью.

– Я не пила. Не понимаю, почему ты так зол.

– Жена Питера тоже имела обыкновение засиживаться в пабах. – Он не отводил от меня взгляда. – Ты помнишь, что произошло.

Питер был одним из его рабочих. Он мне не особенно нравился. Обычно я старалась избегать встречи с ним, когда приходила на участок. Он поймал свою жену на измене и развелся с ней, забрал детей и дом. Я и вообразить не могла, что Эндрю не доверяет мне.

– Я бы никогда тебя не предала, Эндрю.

– Лучше не надо. – Он сделал большой глоток пива, не сводя с меня глаз.

– Как это понимать?

– А так – ты не должна садиться в машины к другим мужикам.

Мое сердце громко стучало. Я уже видела Эндрю расстроенным, видела, как он приходил домой в дурном настроении, скрывался в своем кабинете и просиживал там часами или смотрел телевизор, но он никогда не был бессердечным или мстительным. У меня возникло такое чувство, словно незнакомец ввалился в наш дом.

– Может, мне лучше сегодня на ночь остаться у своих родителей?..

– Никуда ты не пойдешь. Дороги ужасны.

Ребенок ерзал и вертелся у меня внутри. Я представила себе, как, должно быть, громко для него стучит мое сердце. Стресс – это нехорошо. Мне нужно оставаться спокойной. Я обхватила руками свой живот.

– Тише, малышка. Тише.

Эндрю сосредоточил свой взгляд на моем животе.

– Вот это я и пытаюсь донести до тебя, Линдси. Ты должна быть более осторожной. Я не хочу, чтобы что-нибудь случилось с ребенком, понимаешь?

Нет. Он говорил совсем о другом. Я видела это по выражению его лица: предупреждение. Он угрожал мне не просто разводом, но чем-то более серьезным. Чем-то, чего я даже постичь не могла, но угроза ощущалась – сгущающаяся, темная и опасная.

– Понимаю.

Он допил пиво и потянулся к холодильнику за другой бутылкой.

– Значит, нам не о чем больше беспокоиться, да?

Он направился в гостиную, где развалился на диване, взяв в руки пульт. Я даже не поняла, закончили ли мы разговор, и мне страшно было пошевелиться. Медленно подойдя к двери, я с минуту подождала, но он смотрел в телевизор. Я видела, как он поднес бутылку к губам, как двигалось его горло, пока он глотал. Может, это все из-за выпивки? Некоторые парни становятся настоящими подонками, когда напьются. На трезвую голову Эндрю никогда не сказал бы всего этого.

На кухне клокотало варево. Еда! Мне нужно заставить его поесть. Мама всегда говорила отцу, чтобы не пил на пустой желудок.

Когда я вернулась в гостиную, Эндрю даже взгляда не поднял. Я поставила тарелку перед ним на журнальный столик. Он смотрел хоккей, фигурки игроков в красной форме отражались в его глазах. Я медленно присела на диван, едва дыша. Вдруг его рука потянулась ко мне, и я вздрогнула, но он просто положил ее на мой живот. Его ладонь была горячей.

– Мы должны установить в доме охранную систему, – сказал он. – В последнее время так часто взламывают жилища. Лучше это организовать так, чтобы я мог проверять камеры, будучи на работе.

Я посмотрела на него, подумала о камерах, целый день следящих за мной и всюду меня преследующих. Его рука сильнее прижалась к моему животу, и я содрогнулась от этого резкого давления.

– Ладно, – сказала я. – Если ты этого хочешь.

Глава 6. Линдси

Декабрь 2016 г.

Я захожу домой и вижу Софи, которая устроилась на полу в гостиной и рисует. В детстве она была одержима рисованием. Помню, как она стояла перед мольбертом, который сделал для нее Эндрю: щечки в краске, в руках крепко держит кисточку и наносит на холст размашистые фиолетовые линии.

– Смотри, мамочка! Это ты!

С тех пор как она пошла в школу, краски стали ее жизнью. Она может неделями работать над одной зарисовкой – то уныние, то блаженная нега отражаются на ее лице. Я нахожу ее каракули на листках, лежащих возле телефона, на нашей почте, на страницах газет и журналов. Я начала прятать их в коробку. Иногда я достаю их и рассматриваю эти линии, эти изгибы каждого взмаха пера. Я люблю сияние ее сознания, люблю ее фантазию. Мир, где феи превращаются в деревья, а рыбки в птичек, где ларцы становятся цветочками, крыльями, гномами и драконами.

Иногда меня беспокоит увиденное: череп с разбитым сердцем, горящая шина, рога дьявола, грустный клоун, реки слез. Когда я спрашиваю, что все это значит, она просто пожимает плечами.

– Я не задумываюсь над этим. Они сами выходят из-под моих пальцев.

В Софи все экспрессивное – речь, лицо, движения рук во время разговора. Она больше похожа на Эндрю, чем на меня, но манеры у нее свои собственные. Она носит туники, узорчатые леггинсы и шарфы, красит волосы в розовые, синие и бирюзовые оттенки. На этой неделе они фиолетовые, что подчеркивает ее большие зеленые глаза. У нее мои формы. Мы маленькие, но сильные. Бегаем быстро.

Когда я сказала, что Эндрю вышел из тюрьмы, она замолчала, а потом спросила:

– И что с того? Он же говорил своему адвокату, что оставит нас в покое, ведь так?

Его адвокат звонил моему после развода: «Эндрю желает Линдси всего хорошего и больше не будет ее беспокоить». Он также выслал чек на крупную сумму, в качестве поддержки Софи. Я не тратила эти средства, а положила их на сберегательный счет в банке.

– Нам отныне нужно быть чрезвычайно осторожными, – сказала я.

– Мы ему больше не нужны, – утверждала она.

– Ты важна для меня. Будь осторожна, хорошо? Скажи мне, если увидишь его.

– Я даже не знаю, как он сейчас выглядит. – Моя настойчивость вывела ее из себя, и я надеялась, что она права и моя тревога напрасна.

Теперь я знаю: Эндрю просто затаился.

Я беру подушку с дивана и ложусь рядом с ней:

– Как твоя прогулка?

– Все отлично. – Она смотрит на меня. – Как твоя работа? Спина снова болит?

– Я приняла ибупрофен.

– Тебе бы на йогу. Должно помочь.

Иногда она набирает для меня ванну или делает массаж ног с лавандовым маслом, ворча, что мне нужно сменить работу. Она не понимает, что я получаю удовольствие от уборки. Мой мозг парит, пока я чищу, мою, расставляю все по местам. Все успокаивается во мне, и я чувствую удовлетворение и блаженство, даже гордость, когда закрываю за собой дверь клиента. Это здорово, что у меня свой собственный бизнес, что я независима и могу обеспечить себя и свою дочь.

Я пыталась объяснить Софи, что уборка для меня то же самое, что для нее искусство, но она лишь отвечала:

– И что ты собираешься делать, когда состаришься? Ты должна подумать о пенсии, мама.

А я говорила ей, что она и есть мой план выхода на пенсию, на что она просто улыбалась и крепко меня обнимала. Может, кто-то и скажет, что наши жизни слишком переплетены, настолько смешались, что между ними стерлись границы, ну и черт с ними. Это мое дело.

– Я должна кое-что тебе сказать, – заявляю я.

Нам не раз приходилось говорить серьезно, чаще, чем положено ребенку, но я не знаю, с чего начать этот разговор.

Она косится на меня:

– Ты порвала с Грегом?

– Что? Нет.

Я замечаю, что она беспокоится по этому поводу, и понимаю, что в другой раз нужно будет поговорить еще и об этом. Он явно ей нравится, но у нас с Грегом свободные отношения. Надеюсь, она не слишком привязалась к нему.

– Сегодня кое-что произошло, – говорю я.

Теперь Софи вся внимание.

– Что?

– Мне пришлось вызвать полицию, потому что кто-то забрался в дом миссис Карлсон, но это не похоже на ограбление. – Я перевожу дыхание. – Я вполне уверена, что это твой отец.

Она выглядит шокированной. Перо выпадает из ее руки.

– Зачем он приехал сюда? – Наши глаза встречаются, и я вижу, как она начинает понимать. – Ты полагаешь, что он хотел расправиться с тобой?

– Я не знаю, чего он хотел. – «Да. Да, я знаю». – Ты ничего необычного не замечала сегодня? Какую-нибудь машину, проезжавшую мимо нашего дома или припаркованную рядом?

Она пожала плечами.

– Все как всегда. – Она пристально смотрит вниз, на свой рисунок, отмечая все чернильные кляксы, отпечатки пальцев.

«Как всегда». Какое простое выражение, которого больше не будет в нашей жизни! Я встаю и смотрю в окно, выходящее на улицу, останавливаю взгляд на тенях под кленом. Поворачиваюсь и на миг замираю, чтобы успокоиться, глядя на нашу уютную гостиную: продавленный диванчик мы купили с рук и накрыли пестрым пледом; журнальный столик смастерили из прибившейся к берегу коряги, которую притащили домой с пляжа; картины и предметы декора мы подыскиваем в букинистических магазинах, причем наш выбор основывается исключительно на том, сможет ли поделка вызвать у нас улыбку, – яркий букет из бумажных цветов или стайка взъерошенных сов, сидящих на заснеженной ветке.

После того как мы с Софи сбежали, мы целый год скрывались, прежде чем дело Эндрю дошло до суда. Мы жили в дешевых гостиницах по всей Британской Колумбии[8] на деньги, которые я занимала у Криса или добывала мелкими нелегальными заработками. Я не могла рисковать, чтобы он не нашел нас, пока находился под залогом. Мы даже несколько недель жили на границе Альберты[9]. Мне хотелось кричать всякий раз, когда Софи собирала свой маленький чемоданчик и спрашивала: «Мы снова переезжаем?»

Но еще тоскливей стало тогда, когда она перестала спрашивать и молча упаковывала свои вещи.

После того как Эндрю наконец вынесли приговор, паромом из Хорсшу-Бэй мы добрались до Догвуд-Бэй, сплоченной общины, обосновавшейся на холме с видом на океан. Я влюбилась в эти причудливые магазинчики и пабы в центре городка, откуда можно видеть темную синь океана и горы, раскинувшиеся на километрах побережья, чувствовать соленый привкус влаги в воздухе, а потом заказать краба, которого вытаскивают при тебе из воды, и смотреть, как садятся гидропланы, вздымая за собой пену.

Нам с Софи нужен был дом поближе к океану, причем недалеко от места жительства моей семьи. Единственный способ добраться до Догвуд-Бэй с материка – гидроплан или полуторачасовая паромная переправа. Мне казалось, что здесь мы будем счастливы. Что мы будем здесь в безопасности.

Я снова сажусь к Софи на пол. Она рисует, на лице ее спокойствие. Она, как и Эндрю, имеет привычку порой скрываться с глаз и часами не показываться. Отличие лишь в том, что она снова появляется, пританцовывая, с дружескими объятиями или расспросами, моргая, как будто выбралась из темной пещеры, и удивляясь, куда делось время.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.

– Папа… В ночь аварии. Ты правда думаешь, что он мог убить тебя, если бы нашел нас? – Она поворачивается, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Да, скорее всего, он бы попытался.

– Но почему же он сейчас хочет причинить тебе боль? Ты говорила, что он перестал пить. Он не трогал тебя, когда был трезв.

Мне казалось, что я правильно поступала, делясь с ней всеми подробностями жизни с Эндрю, но сейчас я глубоко об этом сожалею.

– Он не причинял мне физического вреда, когда был трезв, и да, это сложно понять, милая, но такое чувство, что пьянство было просто оправданием для него. Даже на трезвую голову он был ревнивым и жестоким, он угрожал расправиться со мной, если я когда-нибудь его оставлю. Я боялась его.

Я помню, как было сложно объяснить ей, что ее отец, будучи пьяным, попал в аварию, что погиб человек и что он сядет в тюрьму. Она все равно обращалась с просьбами навестить его, и не важно, сколько раз я повторяла, что тюрьма – это не самое безопасное место для девочки. Я ее очень хорошо ограждала от его пьянства, его ярости. Она знала его лишь как любящего отца и скучала по нему. В конце концов я сказала, что она может писать ему письма и рисовать что-нибудь для него, но он получит все это только после освобождения.

Когда она достаточно повзрослела, я больше рассказала ей о нашем браке, о том, каким ревнивым и властным был Эндрю, сколько шансов я ему дала, сколько он пил, каким был неистовым и как он чуть не убил меня. Вот почему побег оказался единственным выходом – ведь я была в ужасе. Она перестала спрашивать о нем. Однажды, когда я перебирала одежду в ее шкафу, я нашла коробку с ее письмами под задней стенкой. Меня едва не стошнило от облегчения, которое я испытала от этого.

– Прошло столько лет, – говорит она.

– Он все еще опасен.

– А что, если он изменился?

То, как она это произнесла, смущает меня. В ее голосе – надежда, может, даже некоторое сомнение, как будто она не уверена, что мои тревоги реальны.

Я задумываюсь. Она знает, где он сидел, и могла писать ему или даже посещать его. Мне никогда не приходило в голову, что она может сделать что-то настолько важное, не сказав мне. Но она же подросток, и весьма любопытный.

– Ты общалась с ним? Если да, то ничего страшного, можешь рассказать мне. Я не расстроюсь.

Вообще-то я разозлюсь, но если скажу ей об этом, она замкнется в молчании.

Она отрицательно качает головой.

– Мне просто жаль, что ты боишься его.

Значит, она его не боится. Мое сердце едва не рвется на части. Мне не нужно, чтобы она меня успокаивала, это моя работа – успокаивать ее. Но она не боится. Я замечаю это по ее лицу, а значит, она может допустить ошибку. Мне нужно, чтобы она была осторожной. Если Эндрю заметит трещину, он превратит ее в окно.

– Я не верю, что человек может изменить то, кем является по своей сути, – говорю я.

Не важно, сколько лет прошло, – он никогда не простит мне развода. Он зол, и, вероятно, у него сейчас множество проблем, он испытывает массу эмоций, выйдя на свободу. И это значит, что он неуравновешен.

Я представляю себе, как он передал то сообщение через своего адвоката, а потом, должно быть, сидел в своей камере, такой надменный и самодовольный, зная, что ему еще раз удалось меня провести.

– Понимаю, ты расстроена, – говорит она, вертя в руках перья. – Но знаешь, похоже на то, что, если бы он действительно был зол на тебя, он сделал бы что-нибудь еще. Не просто преследовал бы тебя, не в этом духе.

– Софи, посмотри на меня.

Она поднимает голову, наши взгляды встречаются.

– Твоему отцу нравилось меня запугивать. Дело не только в том, что он причинял мне боль. Его возбуждает мой страх. Он питается этим. Я надеюсь, что теперь он уберется к черту, что он добился своего, но мы должны смотреть в оба. Ты же скажешь мне, если где-либо увидишь его, да?

Она кивает:

– Ага.

Затем Софи поднимает свое перо и снова начинает рисовать. Я наблюдаю за ее пальцами. Они кажутся нерешительными, неуверенными, но я не знаю, не придумала ли я себе это. Штрихи становятся более четкими, выражение ее лица смягчается, а тело расслабляется. Я опускаюсь на подушку.

Все будет хорошо. Мы вместе пройдем через это, как проходили всегда.

Глава 7. Линдси

Сентябрь 2003 г.

– Папочка снова припарковал грузовик в почтовом ящике.

Софи стояла у окна, все еще в розовой ночной рубашке в стиле Барби, прижимаясь лицом и руками к стеклу.

Я встала рядом с ней. Деревянный столбик торчал из-под передней шины, дерево раскололось, наш веселый красный металлический почтовый ящик почти лежал на лужайке. Когда это произошло впервые, он сказал, что слишком резко взял поворот. Во второй раз это случилось из-за того, что я не там припарковалась, не оставив ему достаточно места.

– Ну же, малыш. Я включу тебе телевизор, хорошо?

– Когда папа встанет?

– Скоро.

Я взглянула на часы. Нельзя было позволять ему спать слишком долго – он любил проводить воскресные утренние часы с Софи, но мне так нравились тишина и спокойствие. Это была тяжелая неделя. Он потерял нескольких работников, возникли проблемы с лицензиями, да еще и цену по другому проекту ему перебили.

Софи вспрыгнула на диван, зарылась под одеяло.

– Мамочка, можно мне молока, пожалуйста?

Она выговаривала «маляко» – это всегда вызывало у меня улыбку. Эндрю полагал, что следует ее поправлять, когда она неправильно произносит слова, но наедине с ней я этого не делала: мне хотелось, чтобы она подольше побыла ребенком. На той неделе она стала ходить в садик, только на полдня, но я ужасно скучала по ней и все время смотрела на часы, ожидая, когда настанет время за ней идти.

Я принесла ей молока, поставила стакан на журнальный столик. Софи, кувыркаясь в диванных подушках, нашла мой серебряный браслет.

– Ох, нет, мамочка! Он сломан!

– Все хорошо, малышка. Он просто соскользнул с моей руки. – Я улыбалась и сохраняла бодрый тон. – Спасибо, что нашла.

Я взяла у нее браслет и спрятала его в карман халата. Синяк был не очень большой, должен сойти за несколько дней, но придется носить одежду с длинными рукавами. Мне следовало помнить: я должна была написать ему сообщение после обеда, чтобы он знал, что все в порядке. Но я просто забегалась – водила Софи на день рождения, а перед тем пекла пирожные…

Я налила кофе в кружку, которую Софи сделала для Эндрю на день отца, – темно-синюю, раскрашенную беспорядочными мазками, – и понесла ее в гостиную. Проходя мимо комнаты Софи, я мельком взглянула на старинную белую колыбель. Вспомнилось: когда Софи только родилась, Эндрю сидел и часами качал ее, менял ей памперсы без всякого гримасничания, смотрел на нее с умилением, когда она фыркала и ворчала. Он приходил с работы с молочными коктейлями или свежим хлебом из пекарни, густо намазывал его маслом и кормил меня с рук. Он был так счастлив в то время.

Я бесшумно вошла в нашу спальню, поставила кофе на тумбочку. Он не шелохнулся, и я направилась в ванную. Там я почистила зубы, едва повернув при этом кран, чтобы вода не шумела. Затем я поискала взглядом косметичку. Несколько раз, возвратившись из города, я обнаруживала, что косметичка лежит не на своем месте, содержимое ее оказывалось в полном беспорядке, и одежда в ящиках была сложена кое-как, как будто он что-то там искал. Когда я осторожно спросила его об этом, то он обвинил меня в паранойе. Теперь я внимательно следила за подобными вещами.

– Линдси?

Его голос напугал меня. Я бросила зубную щетку, забрызгав водой зеркало. Схватила салфетку и вытерлась ею.

– Да, – отозвалась я. – Кофе на тумбочке.

– Где Софи?

– Смотрит телевизор.

Я вышла, позволила ему увлечь меня на кровать. Его тело было теплым, грудные мышцы казались такими твердыми под моей щекой. Он прижался губами к моему лбу и скользнул пальцами вниз по моей руке, аккуратно водя ими вокруг запястья, нежно поглаживая кожу.

– Как твое запястье, нормально?

– Ага. Софи нашла браслет.

– Тебе не нужно было так резко вырываться. Я действительно мог тебя ранить.

В его голосе после сна еще слышалась хрипотца, но это был уже другой тон. Я хорошо знала его. Раскаяние.

– Понимаю. Я буду осторожнее.

Он не хотел хватать меня так сильно, когда я пыталась уйти, но от этого мне было не легче. Точно так же, как тогда, когда он опрокинул вазу ручной работы, которую бабушка подарила мне на свадьбу, или когда сбросил на пол керамическую сову, которую я еще с малолетства ставила на туалетном столике. Он все склеил, кусочек за кусочком, много часов орудуя лупой и пинцетом, но я видела каждую трещинку.

Звуки музыки доносились через открытую дверь. Какое-то время Софи будет смотреть мультфильм, захвативший ее внимание, но затем отправится искать нас.

– Я беспокоюсь о тебе, – сказала я. – В последнее время ты много пьешь.

– Я в порядке. Просто на меня много всего навалилось из-за этого островного проекта.

– Может, тебе немного сбавить обороты и не браться сразу за все?

– Как же я могу, когда на мне ты и твоя семья? У твоих родителей столько долгов, и я обещал твоему отцу, что у меня еще долго будет работа для него.

Я с удивлением посмотрела на него. Это он уговорил родителей купить новую машину и сделать ремонт дома.

– Я не знала, что дела обстоят так.

– Ну конечно. Я имею в виду, что с нами-то ничего не случится, если я закрою компанию. У меня останутся трастовые выплаты, но как же быть с твоим отцом и братом? Здесь не так уж много работы…

Меня немедленно охватила паника. Он никогда раньше не говорил о закрытии компании. Я думала, что ему стоит брать проекты помельче, уволить новичков. Моему отцу уже почти пятьдесят, и у него болит плечо. Никто ему больше не предоставит должность мастера.

– А если нанять кого-то себе в помощники? Тогда у тебя освободилось бы немного времени.

– Это все разрушит. Люди в нашей индустрии всегда думали, что я сын богатеньких родителей, которому все просто дается. Если я кого-нибудь найму в помощники, я только подтвержу их правоту.

Он выглядел расстроенным, а мне казалось, что я подвела его. Конечно, он не хотел рисковать своей репутацией.

Он потянул меня за волосы и наклонил мою голову к себе.

– Тебе не о чем беспокоиться, клянусь. – Он поймал мой взгляд, он был серьезен. – Я перестану пить, веришь?

– Ты всегда так говоришь, но…

– Я это сделаю, Линдси. На этот раз все сделаю.

Я положила голову ему на бок. Он промурлыкал несколько тактов мелодии, его глубокий голос вибрировал в груди. «Ты знаешь, наша любовь должна быть…» Я узнала песню группы «Чикаго». Она записана на нашем свадебном компакт-диске. Эндрю обладал удивительной способностью запоминать тексты песен, он мог процитировать строчку на каждый случай жизни. Он знал, какая песня звучала в ресторане на нашем первом свидании, под какие мелодии мы занимались любовью, что играло в его грузовике, когда он подобрал меня на дороге.

Он перестал петь. Я напряглась в ожидании. Что теперь не так?

– Тебе, должно быть, тяжело сейчас, когда Софи пошла в садик… – сказал он.

– В доме действительно стало уныло.

Мне хотелось сказать больше, но говорить было тяжело, все эмоции словно застряли в горле, и в первую очередь облегчение из-за возвращения лучшего друга – милого, любящего Эндрю. Это мой муж. Не тот парень, который хватал меня за руку так, словно хотел оторвать ее.

– Помнишь, я тебе рассказывал, что мы работали рядом с фермой на этой неделе? У хозяина есть бордер-колли со щенками. Нам следует взять одного.

Я выпрямилась и посмотрела на него:

– Ты серьезно?

Я уже многие годы хотела иметь собаку. У нас был спаниель, когда я была еще ребенком, его звали Ураган – он все крушил на своем пути, но после его смерти родители не пожелали заводить другого пса. И я играла со всеми соседскими собаками. Мы с Эндрю несколько раз говорили на эту тему, но он хотел, чтобы Софи подросла и мы окончательно обосновались в каком-нибудь доме, чтобы не переживать о том, что собака что-то испортит.

– Я хочу одного – чтобы ты была счастлива, Линдси. – Он погладил меня по лицу, в его глазах было столько нежности, что я чуть не заплакала. – Завтра съездим посмотреть на них.

Его звали Блейз, и он был премилый карапузик, с черной шерсткой, обвисшими ушками и белой звездочкой на лбу. Мы навещали его несколько раз в течение следующих двух недель – он был еще недостаточно взрослым, чтобы его можно было забрать домой. Мы с Софи обычно ходили к нему вместе, но иногда Эндрю встречал меня, пока Софи была в садике, и мы обедали в сарае со щенками. Я смеялась, наблюдая за тем, как он бросает Блейзу палочки, рассказывая о том, что они будут делать вместе.

– Мы будем ходить в походы, дружище. Тебе понравится. Бьюсь об заклад, ты станешь отличным партнером на рыбалке.

Вечерами я читала книги о щенках, изучала, чем лучше всего их кормить, как дрессировать бордер-колли. Эндрю купил кожаный ошейник и поводок, прицепил к ним серебряный жетончик с выгравированным на нем именем. Я была в восторге оттого, что Эндрю сдержал свое слово, – я ни разу не видела его выпившим.

В тот день, когда мы предполагали забрать Блейза, Эндрю не пришел домой в пять, как обещал. Я позвонила ему на мобильный. Он не отвечал. Мы подождали до шести. Потом до семи. Софи все больше расстраивалась, она сгорала от нетерпения.

– Почему мы не можем взять щенка, мама? Где папа?

Все-таки я посадила ее в машину, и мы вдвоем поехали за Блейзом. Когда мы вернулись домой, грузовик Эндрю стоял во дворе. Софи, крепко прижимая Блейза к груди, бросилась в дом.

– Папа! Папочка!

Я двинулась за ней, а затем начала складывать собачий корм и угощения в буфет. Я очень злилась на Эндрю и не думала, что смогу разговаривать с ним, не выдавая своей ярости.

Софи зашла на кухню.

– Он спит.

Ее голос звучал сконфуженно, разочарованно. Это моя вина. Мне следовало понимать, что он так поступит. Я все время говорила о щенке, не уделяя ему достаточно внимания. Почему же я не заметила, как все это накопилось?

– Все хорошо, малышка. Он, похоже, вздремнул. Почему бы тебе не показать Блейзу двор?

Она вышла, и я заглянула к Эндрю. Я сразу же почувствовала запах виски, как только шагнула в спальню, увидела пустой стакан на полу, выскользнувший из его руки.

Я убрала его, вытерла мокрое пятно с ковра и отправилась готовить ужин. Эндрю не выходил из спальни. Я поставила его порцию в холодильник.

Софи хотела спать с Блейзом в своей комнате, но я сказала ей, что это не лучшая мысль. Мы с Эндрю договорились, что вольер Блейза будет стоять в бельевой. Не так, как мне хотелось бы.

Выложив газетами лежбище для щенка за металлической решеткой, я посадила Блейза в вольер вместе с плюшевым мишкой, чтобы ему было уютней. Потом я легла в кровать к Эндрю и долго слушала, как на улице шумит дождь. Это была тоскливая ночь, осень уже не за горами. Я понимала, что буду скучать по длинным теплым денькам. Закрыв глаза, я пыталась уснуть, но слышала только жалобное поскуливание Блейза.

Я села, спустила ноги с кровати. Рука Эндрю обхватила меня за талию. Я ахнула от неожиданности, когда он потащил меня обратно.

– Оставь его. Пусть привыкает. – Он перевернулся и зевнул. – Можешь принести воды?

Воды! Он хотел воды? Ни объяснений, ни извинений, хотя бы за то, что явился домой пьяным. Я стиснула зубы. Сейчас было не лучшее время для выяснения отношений. Следовало подождать до завтра.

Я набрала в ванной стакан воды и принесла ему к кровати.

Он сделал глоток, его часы поблескивали в тусклом свете.

– Она теплая. Хочу льда.

Конечно, он хотел. Я прошмыгнула на кухню, пол обдавал холодом мои ноги. Блейз уже завывал, жалобно и тонко. Софи вот-вот проснется.

Я оставила стакан на стойке и прокралась в бельевую.

– Ш-ш-ш, – прошептала я. – Все хорошо.

Блейз завилял хвостом и заворчал, пытаясь вылезти из своего укрытия.

– Что ты делаешь? – Эндрю стоял в дверях. – Я же сказал, пусть побудет один.

– Я просто смотрю на него.

Блейз теперь лаял, карабкаясь по стенке вольера и звеня металлом.

– Гребаная собака! – Эндрю засунул руку в клетку и схватил его за шиворот.

Я вскочила, вцепилась в его руку, пытаясь отобрать у него Блейза, но Эндрю держал его высоко в воздухе.

– Что ты делаешь? – воскликнула я.

Он не ответил, просто повернулся и вышел из бельевой. Блейз выл, его ноги дергались в воздухе. Я шла за ним по коридору, шипя:

– Эндрю, прекрати!

Эндрю открыл дверь, выходящую на задний двор. Ветер и дождь ворвались в помещение, ночная рубашка обтянула мне ноги.

– Ты не может выбросить его на улицу!

Эндрю посмотрел на меня через плечо и швырнул щенка на землю. Блейз упал с глухим стуком, взвизгнул и перекатился на бок. Я протиснулась мимо Эндрю, потянулась к собаке. Мои пальцы уже лежали на его шерстке, но Эндрю обхватил меня за талию, оттащил назад и закрыл дверь.

Я толкнула Эндрю в грудь, ударила его, не задумываясь. Он отбросил меня к стене, схватил за плечи и сильно встряхнул. Я даже прикусила зубами щеки.

Он наклонился поближе, дыхнул мне в лицо перегаром:

– Если ты выйдешь, я лопатой разнесу ему череп. Ясно тебе?

Мы стояли в коридоре и смотрели друг на друга, пока я не кивнула. Он отпустил меня.

– Пошли, – сказал он. – Я устал.

Я последовала за ним в комнату. Дышала я с трудом, мне хотелось рыдать. Я едва переставляла ноги. Потом решила, что нужно подождать, пока он уснет, и после забрать щенка.

Дважды я пыталась выбраться из кровати, но он каждый раз слышал мои движения, прижимал меня ногой, а рукой, словно крепким ремнем, сдавил мне грудь. Час за часом я смотрела в потолок, слезы катились по лицу. Мне хотелось быть сильнее, чтобы отпихнуть его от себя, чтобы заступиться за собаку, но я очень боялась, что он исполнит свою угрозу. Я не могла забыть выражение его лица, словно он бросал мне вызов. Словно он хотел, чтобы я сделала неверный шаг и у него появился повод убить щенка.

Наконец наступило утро и он встал, чтобы идти на работу. Я притворилась, что сплю. Как только я услышала, что его грузовик отъехал от дома, я выбежала во двор и нашла щенка под передним настилом, мокрого и дрожащего. Я накормила его теплой едой, укутала полотенцем, прижала к груди, бормотала ему извинения и клялась, что ему больше никогда не причинят боли. Мне следовало позаботиться об этом. Когда Софи проснулась, я осторожно сказала ей, что щенок заболел и его нужно вернуть маме. Она была убита горем.

Я плакала, когда отвозила Блейза назад на ферму. Хозяевам я объяснила, что у дочери проявилась аллергия, о которой мы не знали. Трудно сказать, поверили ли они, но жена, похоже, посочувствовала мне и пообещала, что они найдут ему отличный дом. Я отдала им все, что принадлежало щенку, – пищу, блюдца, даже ошейник. Буквально все. Я не могла смотреть на эти вещи.

Когда Эндрю вернулся домой, я сказала ему, что осознала: у меня нет времени, чтобы заботиться о щенке, я должна сосредоточиться на Софи. Эндрю больше никогда не спрашивал о нем.

Я наблюдала, как мама дрожащими руками наливает кипяток в заварочный чайник, и думала о том, как долго она будет в состоянии выполнять хотя бы такие простые действия. Доктора говорили, что она еще не один год сможет управляться с хозяйством, но определенности в их высказываниях не было. Свет октябрьского солнца лился в окно, падал на ее белокурые волосы и бледную кожу, так что я могла видеть едва заметные вены на ее шее.

– Ма, давай я разолью.

– Прекрати. Я же не совсем никчемная.

Она улыбнулась, а я улыбнулась ей в ответ, но мои мысли были в беспорядке, а нервы на пределе. Я взглянула на часы: задерживаться мне не стоило. Эндрю мог прийти домой на обед. Я мысленно заглянула в холодильник, пытаясь решить, что можно быстро приготовить. Он уже не хотел, чтобы я носила ему обеды на работу. Говорил, что это небезопасно, что на меня может упасть балка, но это была ложь. Ему не нравилось, как на меня смотрят мужчины. Я понимала это по выражению его лица, чувствовала по тому, как он торопил меня к машине.

Через несколько дней после того, как я вернула Блейза, Эндрю сказал, что выставил дом на продажу через агента по недвижимости. Продать его удалось быстро. Уже через неделю мы переехали в новый дом, который был даже больше прежнего – третий за последние несколько лет. Мне хотелось, чтобы Софи провела все свое детство в одном доме точно так же, как я. В родительском доме мне все было так близко. Я окинула взглядом красивые желтые шторы на маминой кухне, сливочник в форме коровы и такую же сахарницу, солянки и перечницы в виде курочек. Мама любила все связанное с деревней, и уже многие годы мы покупали ей подобные забавные вещицы, какие только могли найти, на день рождения и на Рождество. Она дорожила каждой.

Мама налила мне чаю из чайника в виде поросенка, погладила мою руку и села напротив.

– Сделать что-нибудь, пока я тут? – спросила я. – Может, помочь постирать?

– Спасибо, родная, но отец занялся этим вчера вечером, не оставив мне никакого шанса. Вы с ним так похожи. – Она подула на чай.

Я подумала об отце, как он приходит после долгого рабочего дня и заботится о маме. Как бы мне хотелось облегчить им жизнь!

– Уже стоило бы помыть окна. Я приду на выходных.

– Перестань, – воспротивилась она. – С окнами все в порядке.

– Я люблю все чистить.

– Да, это правда. Когда ты была девчушкой, то воображала себя Золушкой и бегала по дому, смахивая пыль и все вытирая. – Она засмеялась.

– Если бы я могла сказать то же самое о Софи…

– Как там наша маленькая принцесса? Ей нравится новая комната?

– Она в восторге от нее. Мы выбрали несколько трафаретов с изображением сов, и она настояла на том, чтобы самой расписать ими комнату. Большинство получились перекошенными, но она говорит, что они просто летают вверх тормашками.

Маша потянулась и смахнула с моего лба челку – она так делала, когда я была еще ребенком.

– Никак не могу привыкнуть к твоей новой прическе. Ты выглядишь такой взрослой.

Эндрю все изводил меня насчет прически: мол, я выгляжу как старшеклассница или слишком сексапильно и парни могут неправильно понять. Когда я пришла домой, постригшись под мальчика, он спросил: «Зачем ты это сделала?»

– Не уверена, что Эндрю она нравится.

– Да ты хоть наголо побрейся, он все равно будет считать тебя самой красивой девчонкой на свете. Он обожает тебя.

– В последнее время это не ощущается. Он так занят.

Я приоткрыла дверь в надежде, что она попросит объяснений, увидит: между нами что-то не так.

– Он просто очень целеустремленный. Вчера подбросил отца домой и вернулся на работу. – Она покачала головой. – Работяга, муж как раз для тебя.

Я слышала уважение в ее голосе и чувствовала, как тону в нем. Она ничего не замечала. Правда уже готова была сорваться с моего языка. Я не могла больше держать это в себе, не могла выносить всю тяжесть переживаний и страхов, но я впадала в панику от одной только мысли о том, чтобы рассказать все маме. Я представила себе выражение лица Эндрю, когда он узнает, что я рассказала о нем неприглядную правду. Подумала о его ружье, лежащем в сейфе, хотя он и редко охотился. Подумала также о паспорте Софи, который он хранил в банковской ячейке: ключ от нее имелся только у него.

Мама пододвинула ко мне тарелку с печеньем.

– Я не голодна, спасибо.

– С тобой все в порядке?

«Мама, его пьянство уже вышло из-под контроля. Он становится буйным, когда пьян. Мне кажется, что скоро будет беда. Ты даже не знаешь, какой он. Я не могу вздохнуть, настолько он ревнив. Шпионит за мной, роется в моих вещах. Он хочет еще одного ребенка, но я принимаю противозачаточные, прячу их в коробке с тампонами. Я хочу уйти от него, но боюсь, что он заберет Софи. Что мне делать? Как мне выкарабкаться из этого? У меня нет ни кредитки, ни банковского счета. Все записано на его имя. Я в ловушке».

Я представила себе, как мама будет потрясена, сбита с толку, как она расстроится. Сколько вреда причинит ей моя тайна! Как она будет переживать за нас с Софи…

– Я поела перед тем, как прийти. – Я глотнула еще чаю. Мне так хотелось продлить этот момент. – Как плечо отца? Хоть немного полегчало?

Она покачала головой:

– Он пытался делать упражнения, которые посоветовал врач, но они не помогают. Операция – следующий шаг, но это рискованно. Слава богу, что Эндрю подкинул ему эту работенку.

– Отцу еще нравится работать на него?

Она склонила голову:

– Конечно. А что?

Я несколько раз сглотнула, пытаясь избавиться от комка, застрявшего в горле, от отчаяния, которое не отпускало меня в последнее время.

– Я просто иногда задумываюсь, не кажется ли ему странным то, что он работает на своего зятя. Если он захочет заняться чем-то другим, то я не буду против.

– Отец понимает это. – Она положила свою руку на мою, с беспокойством глядя мне в глаза. Это был мой шанс.

– Ты и папа так важны для меня, и…

У мамы округлились глаза.

– О! Я хочу показать тебе каталог, который дал нам Эндрю.

– Каталог?

– Он отправляет нас с отцом в круиз – подарок к юбилею, но он называет это премией, ты знаешь, из-за налогообложения. Он тебе не рассказал? Я надеюсь, это не было сюрпризом. Может, он и тебя возьмет в круиз! – Она встала, взволнованно рассказывая о том, куда они отправятся. – Ты должна помочь мне выбрать одежду в поездку. Знаешь же, мы никогда раньше не выезжали в настоящий отпуск.

Она снова села, взяв каталог, потом подтолкнула его мне, но я не могла заставить свои руки двигаться, могла только смотреть на глянцевую обложку с улыбающейся парочкой.

– Линдси?

– Извини. Я что-то задумалась. – Я поправила стул и подвинулась ближе.

Она все еще смотрела на меня:

– С тобой точно все в порядке?

– Все хорошо, просто немного устала. Нужно, наверное, пить витамин В.

– Отличная идея. Ребенок – это всегда изнуряет. – Она нашла нужную страницу в каталоге. – Что ты думаешь насчет этого?

Я села в машину и посмотрела на родительский дом, на лотки для цветов, на деревянные качели, где папа с мамой сидели вечерами, пока мы с братом бегали по двору, где я сворачивалась калачиком у мамы на руках, в то время как она легонько отталкивалась ногами от перил крыльца, пока я не засыпала, согретая теплом ее тела. Мама уже хотела спросить, почему я не уезжаю, но мне требовалось время, чтобы подумать, взять себя в руки перед тем, как отправляться домой. Ремень безопасности туго вжался в мою талию. Я попыталась его ослабить, но блокирующий механизм не позволял мне это сделать. Я тянула, дергала его, пока слезы не хлынули из глаз. Наконец я сдалась и с силой ударила кулаком в руль.

– Черт, черт, черт!

Послышались звуки – это чирикали птички на яблоне. Я приоткрыла окно, вдохнула свежий осенний воздух. Дни скоро станут холоднее, Эндрю начнет приходить домой раньше, и, может быть, работы у него немного поубавится. Может, ему больше не захочется так много пить и все пойдет на лад. Он любил Рождество. Я цеплялась за эту мысль, вспоминала, как он всегда вставал на рассвете, как маленький ребенок, и готовил нам вафли, как он не мог дождаться, когда Софи откроет свои подарки. В прошлом году он построил игрушечный домик, даже смастерил и расставил внутри крошечную мебель, а мне подарил кленовую шкатулку для украшений – все это он изготовил в мастерской моего отца. Он сказал мне, что время, проведенное с моим отцом, стало едва ли не лучшим в его жизни.

Я оглянулась на дом, подумала о том, что родители отдохнут в круизе, что о них там позаботятся. Сколько удовольствия они там получат! Они в этом нуждались. Они все сделали ради меня, многое принесли в жертву. Я должна остаться с Эндрю. Уйти – не вариант. Не сейчас.

Я включила передачу и двинулась домой. На обед я приготовила суп и бутерброды с говядиной. Он любил их.

Глава 8. Софи

Декабрь 2016 г.

19 мая 2016 г.

Эндрю Нэшу

Тюрьма Рокленда

Привет, я – Софи, а ты – мой отец, но, пожалуй, ты уже об этом догадался. Прямо сейчас ты наверняка думаешь, зачем я пишу тебе, так что перейду сразу к делу. Учитель английского дал нам домашнее задание: мы должны связаться с теми, кто оказал наибольшее влияние на нашу жизнь, и рассказать им, что они значат для нас или как они изменили нас. Мне кажется, что это должен быть кто-то, кем мы восхищаемся, кто для нас как герой, и я считаю, что ты был таким для меня, когда я была ребенком, хотя выбрала я тебя для этой работы потому, что ты изменил жизнь многих людей. Не только мою. И да, может, я получу высшую отметку за то, что у меня отец в тюрьме. Ладно, глупая шутка.

Так вот, сейчас я должна рассказать тебе, что я чувствую, когда думаю о тебе. Иногда мне грустно, но в основном я и правда злюсь на тебя, за твое пьянство, за поездку в ту ночь. Я все время думаю о той женщине. Она ехала домой, к своей семье, а сейчас она мертва. Когда тебя арестовали, нам приходилось постоянно переезжать с места на место, а маме – работать на двух работах. Я почти не видела ее, а тебя у меня вообще больше не было. Прошло уже много времени. Одиннадцать лет. Больше половины моей жизни. Ты все пропустил. Я даже не представляю, кто ты сейчас.

Я не знаю, что еще сказать.

Софи

Вот так все и началось. Мне выдали домашнее задание, и я не переставала думать о том, как мне хочется сказать отцу, что он разрушил наши судьбы. Я обсудила это с Делейни, единственной, кто знал о моем отце. И без того паршиво, потому что всем известно: моя мама занимается уборкой. Она убирает и в домах некоторых моих одноклассников. Представьте, насколько это необычно. Мама застилает их постели, чистит их унитазы. Я помогала ей летом, и это отвратительно. Я терпеть не могла, когда владельцы слонялись поблизости, пока мы работали, а потом возвращались к своей жизни, одаривая нас виноватыми улыбками, как будто они так заняты или настолько важные персоны, что даже убрать за собой не могут. Мне хочется, чтобы она сменила работу, пошла в офис или еще куда-нибудь, но она твердит, что предпочитает работать на себя.

Делейни считала, что это крутая идея – написать отцу, и согласилась быть моей отправной точкой. Я указала ее адрес как обратный, на случай, если он захочет ответить.

Через две недели я получила письмо.

29 мая 2016 г.

Дорогая Софи!

Лучший день в моей жизни с тех пор, как я попал в тюрьму, наступил, когда я получил твое письмо. Уж точно не меньше шести раз его перечитал. У тебя есть все основания ненавидеть меня, но я надеюсь, что ты сможешь найти в своем сердце силы дать мне еще один шанс. Я уже не тот человек. Ты права, я все пропустил. Поверить не могу, что тебе уже восемнадцать.

Твоя мама не хотела, чтобы ты навещала меня, пока я не образумлюсь, и она права, но ты должна знать: я не переставал думать о тебе. Мне понадобилось много времени, чтобы принять всю ответственность за свои поступки, и мне жаль, что я не был хорошим отцом для тебя. Я так долго был одержим злостью, что она меня просто ослепляла. Но здесь кое-что произошло, и я снова ранил человека. Он набросился на меня, и я защищался, но это не важно. Я понял, что если не приведу себя в порядок, то, возможно, больше никогда тебя не увижу.

Я хожу на собрания «Анонимных алкоголиков», в их программе двенадцать этапов, и я пытаюсь загладить свою вину перед всеми, кому причинил боль. Я правда сожалею из-за той боли, которую причинил всем, и я знаю, что подвел тебя. Только небесам ведомо, как мне не хотелось садиться за руль пьяным в ту ночь. Я не могу повернуть время вспять, но я действительно прилагаю максимум усилий, чтобы изменить в лучшую сторону остаток своей жизни.

Я хожу в группу поддержки. Там нас учат, как управлять своим гневом и как обсуждать наши эмоции, чтобы не накапливать их в себе. Я годами не мог совладать со своими дурными чувствами, а все из-за того, что произошло со мной в детстве. Полагаю, что никогда не смогу оправиться от того, что ушел отец и умерла мама. Именно поэтому я всегда боялся, что твоя мама тоже уйдет от меня. Но я все проиграл, я потерял вас обеих. Я не прошу извинений. Я просто надеюсь, что ты сможешь хоть немного меня понять.

Помнишь ту лодку, которую мы вместе построили? Да, я и здесь тебя подвел, мне и правда жаль. Я помню буквально каждый свой прокол и знаю, что понадобится целая жизнь, чтобы все наладить, но я готов попробовать. Иногда, когда я не могу уснуть ночью, – здесь очень шумно, – я разрабатываю конструкцию новой лодки и думаю, как после моего освобождения мы построим ее вместе и возьмем на озеро. Я так и не научил тебя ловить рыбу.

Может, это ничего и не значит, но когда ты родилась, я очень хотел рыбачить с тобой. Однако потом я слишком много пил, и это так никогда и не произошло. Я забыл о многом, но никогда не переставал любить тебя.

Должен идти работать. Я тружусь здесь в инструментальном цеху. Убиваю время вместе с другими парнями. Много читаю, хожу на некоторые занятия и с нетерпением жду освобождения. Знаю, ты, возможно, и не захочешь отвечать, но для меня много будет значить, если ты все-таки напишешь. Ты все еще любишь рисовать?

Твой папа

У меня пересохло в горле, лицо пылало к тому времени, как я закончила читать это письмо. Я чувствовала пустоту и головную боль. Это уж слишком. Я целую вечность не думала об этой лодке. Мы долго ее шкурили и красили, а потом она месяцами лежала под брезентом. Сейчас я вспомнила, что чувствовала, стоя рядом с ним, когда мы работали, когда я училась орудовать наждачной бумагой разной зернистости; у нас были грязные, огрубевшие руки, и чувствовался маслянистый запах краски. Я запихнула письмо под свой комод.

В ту ночь, когда мама уже была в постели, я ушла в свою комнату и занялась рисованием. Начала я с волшебного леса, деревьев, усеянных листьями и цветами, затем нарисовала в центре пруд с нашей лодкой, а в ней девочку с отцом: они сидели с удочками, вокруг них прыгали лягушки. Я сложила рисунок, засунула его в конверт и на следующее утро отдала конверт Делейни, чтобы она отправила его отцу. После этого мы стали переписываться еженедельно.

Сегодня он летит в Догвуд-Бэй, чтобы повидаться со мной. Наша первая встреча за одиннадцать лет. Я увижу отца. Из-за этого невероятного события я почти не спала последнюю ночь, и под глазами у меня появились темные круги, так что пришлось наложить побольше косметики и сильнее подвести карандашом глаза в стиле «смоки айс». Может, мой новый стиль отвлечет маму и она не заметит, что я как-то уж слишком взволнована для обычного школьного дня.

Я заталкиваю связку писем в рюкзак – я всегда таскаю их с собой. Мама никогда не обыскивала мою комнату и всегда, прежде чем там пылесосить, спрашивает моего разрешения, но я не хочу рисковать. На цыпочках прокрадываюсь к кухне, надеясь, что она еще спит. Вот незадача. Она уже сидит за столом и ест гренки. Я чувствую запах арахисового масла.

Она бросает на меня взгляд:

– Ты рановато встала. Что-нибудь поешь?

– Поем в школе, спасибо.

В каком-то безумном порыве я представляю себе, как она отреагировала бы, если бы я рассказала ей, что несколько раз общалась с отцом по телефону. В первый раз было как-то чудно. Я не знала, что сказать, но его голос был так близко, что на меня нахлынули воспоминания: как я сидела у него в грузовике, как точно так же слушала его голос по телефону, как гордилась его умом, когда рабочие консультировались с ним по малейшему поводу. Я даже почти ощущала запах кокосового освежителя, которым он всегда пользовался. Потом я вспомнила его металлические контейнеры для обеда и то, как он приносил мне маленькие пачки печенья «Орео» и как хранил в своем бардачке мелки. Мне хотелось спросить маму, помнит ли она все это. Почему мы никогда не говорим о таком? Почему мы говорим только о плохом?

«Ну, дорогая дочь, он угрожал убить меня, ты об этом помнишь?»

Я действительно помню. Помню прекрасно. А потому я спросила его об этом уже во время второго телефонного разговора. Вам, наверное, покажется, что нужно много мужества, чтобы написать отцу в тюрьму, спросить его о том времени, когда он угрожал убить маму. Что, если бы он пристрелил маму той ночью? Когда я думаю об этом, я начинаю дрожать и чувствую, что мне нужно присесть.

– Я хочу кое о чем у тебя спросить, – сказала я. – Это важно.

– Ты можешь спрашивать о чем угодно.

– Ты действительно собирался убить маму в ночь аварии? У тебя было оружие.

Отец надолго затих – так надолго, что я подумала, не положил ли он трубку, но потом он сказал:

– Она рассказала тебе о нем?

– В газетах писали.

Ма рассказала мне об этом, когда я была постарше, но я и так уже почти все знала из газет. Я читала их в интернете, все, что могла найти, любое упоминание его имени. Было такое чувство, как будто читаешь о ком-то другом, о чужой жизни, о чужом отце.

– Справедливый вопрос. Но я чувствую себя настоящей тварью только из-за того, что тебе пришлось его задать. Ты знаешь, ты была совсем ребенком. Тебе не стоило все это читать. Я никогда не причинил бы ей вреда. Я напился, был расстроен и плохо соображал. Ружье даже не было заряжено.

Я хотела спросить у мамы, правда ли это, но данную тему нельзя было поднимать. На нее это подействовало бы убийственно. Даже если бы я рассказала о том, как он интересуется моей учебой и тем, в какой колледж я хочу пойти, и о том, как мы обсуждали разные профессии и стоит ли мне попрактиковаться в студии изобразительных искусств – они все сейчас цифровые. И все это похоже на то, как я представляю себе общение своих друзей с их отцами. Мама вышла бы из себя и посадила меня под домашний арест на всю оставшуюся жизнь. Она не понимала. Она не знала, как он изменился.

Я достаю свой обед из холодильника и открываю рюкзак, но мои движения такие порывистые и неуклюжие, что принадлежности для рисования вываливаются из него вместе со связкой писем – и падают возле маминых ног.

– Что это? – спрашивает она и подвигается, чтобы наклониться.

Я быстро поднимаю их и прижимаю к себе так, чтобы она не могла увидеть обратный адрес.

– Да так, один проект.

Она явно в недоумении:

– С письмами?

– Сложно объяснить. – Боже! Я идиотка. Мое лицо пылает. – Мне пора. Я встречаюсь с Делейни.

– Ладно, скажи ей, чтобы быстро не гнала.

Мама всегда это говорит, и полагаю, что почти все мамы говорят нечто подобное, но для нее это означает совсем другое. У нее это – как суеверие, как постучать словами по дереву, и если она забудет сказать это, то случится что-то ужасное. А все из-за аварии с отцом.

Я не очень-то помню о его пьянстве. Я пыталась восстановить это в памяти, но мне тогда было всего лишь шесть лет. Иногда мне кажется, что прорезается в памяти пивной запах его дыхания, то, как волновалась мама, когда он приходил домой, как он спал на диване, но я не уверена, мои ли это воспоминания или обрывки маминых рассказов. Она пыталась оберегать меня от всего, когда я была ребенком, – говорит, что когда он был совсем уж пьян, то она укладывала меня спать либо заставляла смотреть телевизор. Она все еще вздрагивает, когда говорит о нем. Даже не знаю, осознает ли она это. Когда мы с ним снова начнем общаться и я удостоверюсь, что он изменился, я расскажу ей, что его уже не нужно бояться.

Она смотрит на свой мобильник, проверяя Фейсбук.

– Пока!

И я ухожу.

День тянется медленно, и мне кажется, что я лопну от нетерпения к тому времени, когда прозвучит школьный звонок. Последний час я каждую минуту поглядываю на часы, спрашивая себя, прилетел ли самолет вовремя, едет ли он уже в кафе. Делейни встречает меня у шкафчика и желает мне удачи.

– Обязательно все расскажи мне! – говорит она. – Как бы я хотела пойти с тобой…

– Это будет странно.

– Знаю. Отпишись мне позже.

В животе урчит, когда я выбегаю из школы, мчусь в центр города, где мы условились встретиться в «Дымчатых бобах». Я натянула капюшон на голову, шарф обмотала вокруг шеи. Мама обычно не выезжает в город, но меня все-таки разбирает тревога: а вдруг она закончит уборку рано и решит пробежаться за покупками к Рождеству?

Я останавливаюсь возле кафе, привязываю велосипед к фонарному столбу, делаю глубокий вдох и открываю дверь. Осматриваю людей, и каждый раз, когда останавливаю свой взгляд на мужчине в поисках чего-то знакомого, чувствую укол тревоги в груди, потом двигаюсь дальше. А вдруг я не найду его? Вдруг он так изменился, что я пройду мимо него? А если он решил не приезжать?

С первого раза я действительно не узнаю его. Отвожу взгляд, а потом возвращаюсь. Он сидит за маленьким столиком в углу, читая газету, и он так хмурится, как будто недоволен тем, что читает, или, может, ему уже нужны очки. Он держит газету в одной руке, а в другой у него большая чашка. Я вижу блеск золота. Обручальное кольцо?

На столе – тарелка с остатками пищи. Он уже поел, и я нервничаю из-за того, что опоздала. Он крупный мужчина, мышцы на руках так и бросаются в глаза, и столик из-за этого кажется еще меньше. Интересно, он качался в тюрьме? Волосы у него короткие, стриженные «ежиком» и уже седеют. У него борода. Я не помню, чтобы у него была борода, и впадаю в панику. А вдруг он всегда носил бороду, а я забыла об этом и еще о чем-нибудь? У меня такое ощущение, что я наблюдаю за ним уже минут пять. Люди толкаются. Мне стоило бы подойти к нему, но я не могу пошевелиться.

Он поднимает глаза. Наверняка он не узнает меня, взгляд скользит мимо без всякого выражения, потом он смотрит еще раз и улыбается, как-то криво, как будто смутившись; щеки наливаются румянцем.

Он встает, вытирает руки о джинсы. Он не такой высокий, как я полагала, но плечи, обтянутые коричневым вязаным свитером, очень широкие.

Я подхожу и встаю перед ним.

– Привет. – Мои руки цепляются за лямки рюкзака, как за парашют, с которым я могу выпрыгнуть в любое время, когда захочу.

– Твои волосы, – говорит он. – Не ожидал.

– Ах да, извини. Забыла предупредить тебя.

Я и не подумала, как он может отреагировать на мою дикую прическу: с одной стороны над ухом выбрито, а с другой – длинные волосы, да еще и фиолетовые.

– Мне нравится. – Он отстраняется, рассматривает меня. – Поверить не могу, как ты выросла. Понимаю, прошли годы, но…вау! Ты уже не ребенок.

Я не знаю, что сказать, настроение дурацкое. Нужно с чего-то начать.

– Я сперва тебя не узнала. Подумала, что мой отец – тот лысый парень у двери.

Он смеется:

– Я смотрел на каждого подростка, заходившего сюда. Уже подумывал, что сотрудники попросят меня уйти.

– Ага, стремновато.

– Моя вина, – говорит он и улыбается мне. – Эй, я выучил кое-какие выражения в тюрьме. Нам включали телевизор. Особого выбора не было! – Он садится.

Я оглядываюсь. Никого из знакомых не вижу, снимаю рюкзак и тоже сажусь, капюшон и шарф не трогаю.

– Я не заказывал тебе, – говорит он. – Не знал, что ты любишь.

– Я не голодна.

Мама через час приготовит обед. Мы часто едим в гостиной, смотрим телевизор и болтаем о прошедшем дне. Мне вдруг кажется, что мое тело как будто стянуло резиной. «Что ты натворила? – Я словно слышу мамин голос. – Как ты могла лгать мне?»

«Мне просто хочется узнать, какой он», – напоминаю я себе. Я имею право знать своего отца. И внезапно я испытываю приступ злости на маму. Если бы она разрешала мне навещать его в тюрьме, мне не пришлось бы все делать сейчас украдкой. Да, она пыталась защитить меня, когда я была ребенком, но сейчас я стала старше. Я сама могу судить о людях.

– Может, чай или кофе? – Он вертит в руках чашку, и я вспоминаю, как он делал мне горячий шоколад после того, как мы играли в снежки, потом вращал чашку так, что зефирки кружились в водовороте, и говорил, что это на удачу. Я совсем забыла об этом.

– Горячий шоколад, – говорю я. – Хочу горячего шоколада.

Мы пьем не спеша. На улице льет дождь, и люди то и дело забегают в кафе, их одежда блестит влагой, они встряхивают мокрыми волосами, издавая смешки, характерные для тех, кому удалось чего-то избежать. Я думаю о маме и о том, стало ли ей лучше. Жаль, что ей сегодня нужно работать. Я знаю: она все еще расстроена тем, что произошло у миссис Карлсон. Мне хотелось рассказать ей, что это не мог быть папа – он работал на выходных.

Еще я думаю о том, что взять ей в кафе, – может, суп и свежевыпеченную булочку или куриную сосиску в тесте со специями, но она ведь пристанет с расспросами, мне придется лгать, с кем я там была и чем занималась, и я могу где-то облажаться.

Он говорит о своей работе. Он работает бригадиром в строительной компании, то есть может вернуться в свое русло и снова заняться собственным делом. Похоже, он подбирает слова так, чтобы выглядеть жизнерадостным и позитивным, но мне кажется, что он не любит своего босса.

– Я рано закончил. Не хотел опоздать. – Он указывает на свой кофе. – Уже две чашки выпил. – Я изучаю его лицо. Выглядит честным, даже немного застенчивым. – Как мама?

– Не думаю, что нам следует говорить о ней.

Он никогда не спрашивал о ней ни по телефону, ни в письмах, и я была этому рада. Теперь мне стало не по себе. Я снова смотрю на его кольцо. Похоже, что он все еще носит обручальное. Мама ненавидела это.

Он замечает мой взгляд и прикасается к кольцу.

– Знаю, что все испортил, – говорит он, – но это не значит, что я перестал любить ее.

– Она счастлива.

Отец делает паузу, и я думаю о маме, задаюсь вопросом: а что, если бы я рассказала ему правду? Мне кажется, что ей хорошо с Грегом, – он действительно славный малый, с чувством юмора, всегда поддразнивает маму из-за того, что она выкладывает губки на раковине в соответствии с их цветом. Он всегда всем доволен. А кто бы не был, если бы почти круглый год ходил на работу в шортах? Но она почти ничего о нем не говорит. Может, потому, что и рассказывать особенно нечего. Он просто Грег.

– Я рад, что она счастлива, – произносит отец. – Она встречается с кем-нибудь?

– Отец… – Я замолкаю; это слово звучит как-то незнакомо и странно.

– Ты не обязана меня так называть, – говорит он. – Ты можешь звать меня Эндрю.

– Эндрю. – Это кажется еще более странным, но я не знаю, что сказать. Может, вообще никак его не называть?

– Наверное, у нее есть парень. Она слишком красива, чтобы оставаться в одиночестве.

Он улыбается, как будто в шутку задал этот вопрос, как будто это что-то неважное, но в кофейне становится слишком людно, голоса звучат слишком громко, а от шоколада меня уже тошнит.

– Нет, – отвечаю я. – Она ни с кем не встречается.

Я не хочу развивать эту тему. Я же сказала ему, что не хочу говорить о ней, но такое ощущение, что он даже не слышал меня.

– Жаль. Я так надеялся, что она найдет кого-то, кто осчастливит ее. – Он выглядит искренним, но я не понимаю выражения его лица. Я не знаю этого человека.

– Как твои дела в обществе «Анонимных алкоголиков»?

– Нормально. – Он кивает. – У меня есть поручитель.

– Ты будешь ходить на все собрания?

– Ты говоришь, как мой адвокат.

Он улыбается, но у меня снова появляется туман в голове, снова я нервничаю из-за того, что расстраиваю его. Это потому, что я сочувствую маме? Думаю, как сказать ему, что мне пора идти, но мне также хочется остаться. Посидеть в кафе со своим отцом. Словно я – обычный ребенок.

– Ты не обязан развлекать меня, – говорю я. – Просто я не знаю, о чем вести беседу.

– Я тоже, – кивает он. – Давай начнем сначала.

– Ладно.

– Я кое-что принес тебе.

Он наклоняется к своей сумке, стоящей у его ног, достает оттуда длинную прямоугольную коробку и протягивает ее мне через стол. Я узнаю эту упаковку. Цветные карандаши «Призмаколор Премьер». Я долго рассматривала их в художественном салоне, но купила себе более дешевые. Сто пятьдесят оттенков. Откуда он узнал, что я о них грезила?

– Спасибо. Круто.

Мне казалось, я должна сказать что-то еще, но я не могла подобрать слова, не могла объяснить, как ужасно мне хочется начать рисовать ими прямо сейчас, как водоворот всех этих цветов захватывает мой разум. Мне хочется разложить их всех на полу и прикоснуться к каждому.

– Альбом у тебя с собой?

– Ага.

– Я могу посмотреть, над чем ты работаешь?

Достаю альбом из рюкзака и передаю ему. Мое лицо горит, когда он начинает листать страницы и комментировать рисунки. Вот черт, как же мне нравится этот момент, нравится выражение гордости на его лице! Сколько же всего хочется показать ему! Сейчас я осознаю, что некоторые из них я рисовала именно для него, даже не подозревая об этом. «Ладно, – думаю я. – Мама поймет».

Глава 9. Линдси

Июнь 2004 г.

Он был дома. Его обувь лежала у входной двери, на полу остались грязные следы, комья земли разбросаны по всей прихожей. Розовые кроссовки Софи оказались под его ботинками. Я вытащила их. Он был пьян, даже больше обычного, едва смотрел на меня, когда ввалился в дом и упал на диван.

Я смотрела на него, наблюдая, как при храпе приоткрывается его рот. Одну руку он закинул за голову. Волосы снова стали длинными, они падали ему на глаза, точно так же, как в день нашего знакомства. Шла только первая неделя июня, а у него уже загорела шея, бицепсы, которые я так любила гладить, и те места, где задиралась рубашка. Другая его рука лежала на животе. Если бы я ее подняла, она шлепнулась бы обратно. Он чем-то испачкал рубашку, может, кетчупом или соусом от пиццы или спагетти. Я посмотрела на пятна. Придется воспользоваться пятновыводителем.

У мамы всегда хранились запасы моющих средств в ванной. Она щедро заливала ими рубашки отца, мои платья, когда я была маленькой грязнулей. Мама говорила, что одной только стирки вещей моего брата хватало, чтобы держать компании по производству моющих средств на плаву; они должны присылать ей бесплатно пробники своего товара. Они с отцом в январе ездили отдыхать, вернулись загорелые и счастливые. Месяцы неслись один за другим. Софи было уже почти пять с половиной. Она сама вставала по утрам, сама справлялась со своей кашей и смотрела мультики. Она увидит его таким.

Мне нужно зайти к ней в комнату сложить ее вещи и увезти прочь. Мы могли бы отправиться к моим родителям, я нашла бы работу. Что-то, хоть что-нибудь. Я испытывала очередной приступ злости, когда вспоминала свои курсы по дизайну интерьеров, которые я так любила. Эндрю продолжал работать допоздна, или не мог забирать Софи из школы, или обязывал меня занести что-нибудь к нему на работу. Какой смысл? Я бросила курсы.

Эндрю что-то бормотал и чмокал губами, лениво почесывал себе живот. Он часто просыпался среди ночи и снова погружался в сон, привлекая меня поближе к себе. Меня так обдавало жаром его тела, что я не могла дышать. Я потом долго не засыпала.

– Что с папочкой?

Я вздрогнула. Даже не слышала, как Софи пробралась в комнату. На ней была розовая пижама, волосы растрепаны. Она накручивала прядь волос на палец.

– Он просто устал.

Она подошла ближе, наклонилась к нему и принюхалась. Затем подняла взгляд на меня и прошептала:

– От него дурно пахнет.

На ее лице – сплошная невинность, но я могла заметить зачатки осознания, слабые отголоски осуждения. Когда она начала узнавать запах пива? Бросит ли она ему вызов насчет пьянства? Как он отреагирует?

Я подвинулась ближе, оттолкнула ее:

– Ну же, Софи. Иди спать.

Эндрю открыл глаза и резко махнул рукой, едва не зацепив Софи и задев меня так, что я потеряла равновесие. Я упала на журнальный столик, а потом скатилась и с него. Оглушенная, я лежала на полу, хватая воздух ртом. Софи тут же оказалась рядом со мной и крепко меня обняла.

– Мамочка!

– Все хорошо, малышка, – сказала я, когда наконец смогла заговорить, но каждое слово отражалось болью в ребрах, а ощущения в спине были такие, словно меня разорвали пополам. Я оглянулась через плечо.

Эндрю покачиваясь стоял на ногах.

– Что ты, черт побери, делаешь?

– Папа, прекрати! – заплакала Софи. – Ты толкнул маму!

Он уставился на нас, медленно моргая.

– Софи? – Эндрю протянул руку, а она прижалась ко мне. Он нахмурился и сделал несколько шагов вперед.

– Эндрю, – сказала я, – Эндрю, пожалуйста, ложись спать.

Он сосредоточил свой взгляд на мне, и я затаила дыхание. Наконец он развернулся и поплелся в спальню, придерживаясь за стены. Дверь спальни захлопнулась.

Я спала в комнате Софи, обнимала ее и гладила ей волосы всякий раз, когда она просыпалась. В ванной я посмотрела в зеркало, чтобы проверить свои ушибы, и вздрогнула, когда приложила холодную ткань к правой стороне спины. Длинная красная отметина завтра наверняка станет синяком.

Когда я забралась в кровать к Софи, то легла на живот, выпрямив спину и дыша таким образом, чтобы не стонать от боли. Она потянулась ко мне и нежно прикоснулась к лопатке, ее маленькая ручка опустилась вниз по моему позвоночнику.

– Мама, не ушиблась?

– Немножко.

– Это случайно, – сказала она. – Он не хотел. Он завтра будет сожалеть.

Меня душили слезы. Моя дочь уже извиняется за него. Вдруг я поняла: она научилась этому у меня. Научилась прощать его. А ей нет еще даже шести.

Утром я выскользнула из постели, пока она еще спала. Эндрю не было в нашей комнате. Я обнаружила его на кухне, он наливал себе кофе. Он поднял графин:

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

Я устроилась на одном из барных стульев, стоявших вокруг стола. Черные, покрытые кожей табуреты – он их выбирал, а я их терпеть не могла за то, что они были холодными на ощупь и слишком уж мужского типа.

– Нам нужно поговорить. – Я заерзала на сиденье, мне приходилось подтягивать ноги на этом табурете.

Он тяжело вздохнул:

– Извини за прошлую ночь. Я не ужинал, и выпивка сильно ударила мне в голову. Мы закончили работу, и захотелось отпраздновать с парнями. Ты знаешь, как это бывает. Они меня угощали.

Я подумала о пятнах от еды на его рубашке. Еще больше вранья.

– Ты толкнул меня. Я ударилась о журнальный столик.

Он выглядел потрясенным, голова его откинулась назад.

– Нет, я бы помнил это.

Конечно, он все отрицал, но я поразилась тому, как уверенно звучал его голос. Он был лучшим актером, чем я могла себе представить. Если бы я не знала, как хорошо он помнит все мои промахи касательно его правил, даже будучи пьяным, я могла бы поверить ему.

– Софи все видела. Она была в ужасе.

Он наморщил лоб, как будто пытался восстановить в памяти прошлую ночь. Выражение его лица стало пристыженным, он сел на стул.

– Ты сильно ударилась? – Я кивнула, и он вцепился руками в волосы, глаза его увлажнились, словно он вот-вот заплачет. – Я возьму выходной, хорошо? Мы поговорим об этом, а еще можем взять Софи в парк.

– Парк не исправит этого.

– Да, да. Я идиот. Как же я мог поступить так с тобой? – Он схватил меня за руку. – Я так сильно тебя люблю. Ты мое сердце, ты моя душа. Мне мерзко даже думать, что я так тебя напугал. Сможешь ли ты меня простить?

Он выглядел таким серьезным, таким расстроенным, что на какой-то миг я вдруг заколебалась.

– Я не знаю, – сказала я. – То, что ты сделал, – это просто издевательство.

Его глаза расширились.

– Эй, я тебе не какой-то там… Даже и не думай со мной так разговаривать, ладно? Я много пил, оступался, но я не нарочно.

– Да все равно, нарочно или нет, этому нет конца.

– Извини. Я скажу тебе «прости меня» миллион раз. Я посвящу вам остаток жизни. Мы не будем никуда съезжать из этого дома, пока Софи не отправится учиться в университет. Чего ты еще хочешь? Я сделаю это.

– Твое пьянство. Я не могу больше с этим мириться.

– Ты что говоришь, Линдси? – Теперь он казался нервным, я никогда не видела его таким испуганным. – Ты хочешь, чтобы я притормозил? Я перестану пить после работы, хорошо?

Я сделала глубокий вдох и высвободила свою руку. Может, следует подождать, когда пройдет его похмелье? Он еще не допил свой кофе. Нет, подходящий момент никогда не наступит. Я должна это сделать сейчас, пока он полон раскаяния, пока мне хватает на это смелости.

– Наш брак трещит по швам. Я несчастна. Ты все время пьешь, а Софи все видит и понимает. Ты ничего не позволяешь мне делать. Ты такой властный. Я задыхаюсь. – Я видела, как он вздрагивает, но слова продолжали слетать с моих губ. – Мы с Софи пока переедем к моим родителям. Если тебе нужна помощь, обратись к «Анонимным алкоголикам», и наверное…

– Ты не можешь уйти.

– Я уже решила.

Как только я произнесла это, на его лицо словно кто-то натянул маску. Все разгладилось – щеки, лоб; губы сжались, а глаза стали пустыми.

– Поговорим об этом вечером, ага? – Он бросил взгляд на часы. – Мне пора на работу.

Голос его стал спокойным. Как будто мы обсуждали, что приготовить на ужин. Я ожидала, что он взорвется. Задержав взгляд на его лице, я пришла в замешательство. Понял ли он то, что я ему сказала?

Он подошел к стойке, схватил контейнер для обедов и вышел, не поцеловав меня. Я стояла у окна и наблюдала, как отъезжает его грузовик.

Я говорила себе, что ему просто нужно все обдумать. У него будет сегодня время на это, и он поймет, что ему нужна профессиональная помощь. Он должен был осознать, что так будет лучше всем.

Я отвезла Софи в детский сад и долго смотрела, как она идет ко входу: ее рюкзак «Барби» был переполнен, она едва тащила его. По пути Софи молчала, на коленях ее лежала книга-раскраска. Слышала ли она наш утренний разговор с ее отцом? Я потерла ребра под грудью, и у меня перехватило дыхание от резкой боли, стоило мне представить, как сияло ее личико, когда я говорила, что отвезу ее к нему на работу, или что мы вместе пойдем в магазин; как она, пританцовывая, бежала к двери. Не важно, куда он брал ее с собой, она всегда приходила в восторг.

Сегодня вечером. Он сказал, что мы поговорим вечером. Я должна подготовиться, должна держать оборону. Теперь я не могла позволить себе дать слабину. Я подвинулась, вздрогнула от боли в спине. Мне нужно найти адвоката.

Мобильным для этого воспользоваться нельзя – Эндрю каждый месяц проверял счет и расспрашивал о незнакомых номерах, по которым я звонила. Я отыскала таксофон возле кофейни, полистала телефонную книгу и назначила встречу с адвокатом позже на этой неделе.

Пискнул мой мобильник. Сообщение от Эндрю: «Забыл обед. Можешь принести?»

Он хотел, чтобы я принесла ему обед? Неужели он решил, что, притворяясь, будто все нормально, он сделает это реальностью? Ему ведь и не нравилось, когда я приходила к нему на работу, и вообще, он мог пообедать где-нибудь или пойти домой. Сердце мое забилось, а в машине стало жарко и тесно. Я смотрела на телефон. Телефон снова пискнул.

«Линдси?»

Я не могла пошевелиться. Не могла ответить.

«Не делай этого».

Несколько минут царила тишина.

«Может, мне взять Софи на обед?»

Раньше он никогда не забирал ее из школы. Никогда не ходил с ней обедать. Он что-то задумал. Я схватила телефон трясущимися руками. Проклятье! «Буду через полчаса».

На участке кипела работа, шумела техника, повсюду расхаживали мужчины. Я искала среди рабочих знакомую фигуру Эндрю. Наконец я заметила его возле цементовоза. Дыхание снова перехватило, когда я приблизилась к нему. Не собирается ли он говорить со мной в офисе? Он стоял с каким-то работником, их белые каски сверкали на солнце.

Я подошла к нему.

– Эндрю?

Он взглянул на меня, сдвинул каску и вытер испарину с бровей.

– Привет, малышка. Минутку. Сейчас заливают фундамент бетоном. – Бочка цементовоза вращалась, и по желобу стекала серая жидкая масса. Он повернулся к собеседнику. – Каждый раз, когда льют бетон, я думаю о Джимми Хоффе[10].

Парень засмеялся:

– Ага! Он лежит где-то на подземной парковке.

– Да уж, заставляет задуматься, сколько погребено тел на рабочих участках. – Эндрю положил руку мне на плечи. – Вот как ты, детка, можешь избавиться от меня.

Я не могла двинуться с места, судорожно сжимая пакет с обедом для Эндрю. Другой мужчина улыбался, хотя выглядел смущенно. Он смотрел на меня. Мне отшутиться? Не обращать внимания?

– Не глупи, – сказала я. – Я не собираюсь пачкать руки.

Они оба рассмеялись, но я слышала напряженность в голосе Эндрю. Он был в ярости.

– Так это просто, – сказал Эндрю. – Просто толкнешь меня, а ребята зальют сверху бетоном, и никто ничего не узнает.

Он удерживал меня над самым краем желоба. Я вцепилась в него. Если бы он отпустил меня, я бы упала.

– Эндрю! – закричала я.

Он привлек меня к себе, крепко обнял и прижался ко мне щекой.

– Эй, расслабься. Я просто дурачусь.

Тот мужчина все еще смеялся. Он думал, что это продолжение шутки, что мы с Эндрю так развлекаемся. Эндрю прижался губами к моим губам, и я вынуждена была ответить на его поцелуй, наблюдая через его плечо, как мужчина отвернулся, покраснев.

Эндрю наконец отпустил меня и взял контейнер с обедом.

– Спасибо. – Он вынул бутерброд. – С говядиной. Мои любимые.

Отхватив большой кусок, он жевал его, снова сосредоточив все свое внимание на цементовозе. Мужчина теперь перешел на другую сторону и разговаривал с водителем машины. Я посмотрела на Эндрю. На лице его читалось холодное равнодушие.

– Увидимся дома, дорогая. – И он ушел.

Глава 10. Линдси

Декабрь 2016 г.

Когда я в понедельник вечером прихожу на встречу группы поддержки, несколько женщин уже молча сидят в креслах, глядя на свои ноги или руки, пока другие толпятся вокруг кофемашины, разговаривая о погоде. Я беру кофе и нахожу себе место.

Встреча начинается, как обычно. Мы рассказываем, как провели неделю, как справляемся. Эта комната так знакома мне: кирпичные стены церковного подвала, за окном – дождь; здесь витает кислый запах плесени и влажных волос. Я чувствую, как проходит дискомфорт в животе, и радуюсь тому, что заставила себя выйти из теплого дома.

Сегодня есть несколько новеньких, в их глазах все еще заметно недавнее потрясение, они сидят напряженные, в верхней одежде. Одна из новеньких – очевидно, крашеная брюнетка, ей где-то между двадцатью и тридцатью. Ловлю ее взгляд у двери: она как будто хочет убежать. Я улыбаюсь, чтобы ее успокоить, она заливается краской, но все же возвращается на свое место.

Мы с Дженни познакомились на первом собрании, когда я только переехала в Догвуд-Бэй. Я никогда раньше не посещала группы поддержки и не знала, что говорить. Я тогда села в углу, лицо у меня горело, в животе бурчало. Блондинка с кудрявыми волосами, влажными от дождя и пахнущими лавандовым шампунем, уселась рядом со мной и протянула мне чашку черного кофе.

– Кофе ужасен, но помогает, – сказала она, тепло улыбнувшись.

Испуганная, я пробормотала «спасибо» и взяла у нее чашку. Я не привыкла бывать в обществе без Эндрю или свободно разговаривать с теми, с кем хотелось, и в глубине души я не верила, что имею отношение к этой группе, но мне понравился озорной блеск в ее глазах, ее нелепые очки, пожалуй, шире лица, ее ярко-голубые резиновые сапоги.

Я сделала глоток и поморщилась:

– Я не смогу уснуть.

– Ой, не думаю, что кто-либо из нас хорошо спит. – Она посмотрела на свою чашку. – Чернее этого кофе только сердце моего бывшего мужа.

Меня удивил ее иронический тон. В ее голосе не было ни обиды, ни стыда. В нем звучал гнев. Я поняла тогда, что устала ходить с опущенной головой, устала чувствовать себя виноватой. Я тоже была в ярости.

– Крепче этого кофе только власть моего бывшего над моей жизнью, – сказала я. – Их обоих нужно спустить в унитаз.

Она бросила на меня удивленный взгляд, ее губы расплылись в улыбке.

– Этот кофе такой горький – он мог быть адвокатом на моем разводе.

Я разразилась смехом и чуть не пролила кофе, отчего расхохоталась и Дженни. Нам пришлось уйти с этого собрания, чтобы успокоиться.

Дженни раз в две недели делает закупки в «Хоул Фудс»[11], она знает о капусте кале больше, чем я когда-либо слышала о ней, она высылает мне по электронной почте новые рецепты коктейлей из семян конопли и шалфея, а также шлет мне каждый день вдохновляющие цитаты. Когда ей предложили работу в Ванкувере консультантом по охране здоровья, я пришла в восторг из-за того, что она последовала за своей мечтой, но она оставила огромную брешь в моей жизни. У меня давно не было подруги, которая полностью меня поддерживала бы. Мы вчера созванивались по скайпу, я рассказала ей, что случилось в доме моей клиентки, и она разозлилась даже больше, чем я.

– Десяти лет не хватило, – сказала она. – Надо было запереть его, а ключ выбросить к чертям. Если тебе понадобится выбраться из города, сразу же мне позвони.

Я пока не хотела уезжать из Догвуда – это означало бы признать победу Эндрю. Но если дело дойдет до схватки, приятно осознавать, что я могу рассчитывать на Дженни. Родители умерли – мама от рассеянного склероза несколько лет назад, а отца вскоре разбил инсульт. Они были потрясены тем, что не смогли понять, как на самом деле Эндрю обращался со мной в браке, и разочарованы тем, что я не открылась им, но затем они все поняли, когда я объяснила, какими угрозами он сыпал. Мама настаивала, чтобы я с этого момента рассказывала им всю правду, и умоляла не переживать за них. Тогда мой отец взял с меня обещание, что я не вернусь на остров, пока не закончится судебное разбирательство и Эндрю не попадет за решетку.

Мы с Крисом все еще близки, но он живет с подружкой, и к весне они ожидают ребенка. Когда я позвонила ему в субботу и рассказала о том, что произошло, он расстроился, предложил приехать и побыть со мной, но я велела ему оставаться с Мэдди. Ей он нужен больше.

Я рассказываю группе о недавнем событии, о том, что, по моему мнению, Эндрю преследует меня. Они относятся с пониманием, предлагают несколько дельных советов, как быть с полицией и с судами, но я вижу на их лицах страх и тревогу, а когда возвращаюсь на свое место, то чувствую еще большее смятение.

К концу собрания приезжает Маркус и разгружает снаряжение из своего внедорожника – маты, боксерские груши и перчатки. Он появлялся уже несколько раз за последний год, и мы все с нетерпением ждем его занятий. Из всех людей, которых я встречала, он наиболее невозмутимая личность. Когда я стою рядом с ним, то чувствую, словно вся вселенная может пылать, но пламя пройдет над ним.

Однажды в грозу я единственная пришла на его занятие. Он сказал:

– Похоже, за душой у тебя какая-то история, раз ты заставила себя выбраться в такое ненастье, чтобы научиться драться.

Мы сидели, разговаривали, и я рассказала ему об Эндрю. Только годы спустя я научилась делиться своим прошлым с другими женщинами в группе поддержки, но меня удивило, насколько легко мне было говорить с мужчиной. Он оказался таким проницательным, догадывался, как Эндрю манипулировал мной и подавлял меня, – и всегда попадал в цель. Маркус действительно понимал, что такое жестокое обращение и как сложно сбросить с себя эти оковы. Я почувствовала, что у него самого за плечами тревожное прошлое.

После этого мы стали изредка встречаться дополнительно. При хорошей погоде мы занимались под открытым небом. Мне он показался интересным, я удивилась, сколько удовольствия доставляют тренировки с ним, и какое-то время задумывалась, перерастут ли эти отношения во что-нибудь большее. Однажды, когда я проколола шину, он подвез меня домой и за разговором задержался в холле. Когда я позже отблагодарила его бутылкой вина, то подумала, что он, возможно, пригласит меня распить ее, но этого так никогда и не произошло, и наши отношения остались крепкими и дружескими. Обычно после занятий мы вместе пили кофе. Именно тогда я узнала, что он был психиатром. Должно быть, неплохим. Пожалуй, я рассказала ему о своей жизни с Эндрю больше, чем кому-либо другому. А он открылся мне насчет своей дочери.

Я видела фотографии Кэти у него дома. Она была красивой девушкой – прямой носик, широкая улыбка и темные крашеные волосы. Сразу же после окончания учебы Кэти влюбилась в мужчину, который был старше ее, и следующие несколько лет барахталась в скользких отношениях. Маркус полагал, что ее парень издевался над ней, но она все отрицала и порвала со своей семьей. Она позвонила Маркусу в ночь своей смерти, сказав, что хочет вернуться домой. По дороге к ней он услышал вой сирен. Ее парень пристрелил ее, а потом и себя. Ей было всего двадцать два года.

Когда через год его брак распался, он решил бросить психиатрию: «Я чувствовал себя мошенником. Если я не смог помочь своей дочери, как я смогу кому-либо помочь?» Маркус отдал все своей жене Кэтрин и провел несколько следующих лет в путешествиях. Я даже представить себе не могу, как он пережил потерю дочери, а потом и жены. Наверное, они очень любили друг друга когда-то – он говорил, что Кэти назвал в честь Кэтрин. Но, кажется, он смирился со своей болью.

Сегодня Маркус ходит по залу и работает с девушками, помогая им довести свои движения до совершенства, но я словно не в себе, я промахиваюсь и пропускаю несколько ударов.

– С тобой все хорошо? – спрашивает Маркус. Я киваю, и он поднимает лапу, в которую я отрабатываю несколько хуков. – Еще, – говорит он.

Я останавливаюсь, наши взгляды пересекаются. Меня всегда поражало, как быстро он чувствует мое настроение, хорошее оно или плохое. Только моя дочь умеет так меня читать.

Я наношу несколько жестких ударов в лапу, затем Маркус наконец одобрительно кивает и уходит к следующей женщине. После тренировки я помогаю Маркусу со снаряжением.

– Так ты собираешься мне рассказать, что у тебя на уме? – спрашивает он.

– Напряженные выходные.

В воскресенье я позвонила миссис Карлсон, и она заверила меня, что из дома ничего не пропало. Она все еще была взволнована и собиралась остаться у сестры на несколько недель. Я позвонила полицейской, и она сказала, что им удалось определить только мои отпечатки и миссис Карлсон. Эндрю еще не нашли, но, кажется, особенно и не ищут. Ведь, по ее мнению, Эндрю ничего и не совершил.

– Эндрю забрался в дом моей клиентки. Он был в нем, пока я там убирала. Он сделал то, что всегда делал, с моими ключами – оставил их на кошельке.

– Черт! – Маркус, толкавший коробку в угол, выпрямляется. – Ты вызывала полицию?

Идет снег, хлопья парят в луче света, падающем из открытых дверей, ложатся на его черные волосы и тают на коротко стриженной бороде. Он смахивает их небрежным жестом.

– Сразу же и вызвала, но они не нашли его отпечатков.

Он трясет головой:

– У меня было плохое предчувствие, когда ты начала пропускать тренировки. Парни вроде твоего бывшего так просто не сходят с пути. Я должен был что-то сказать.

– Это не твоя вина. Я просто потеряла бдительность.

– Тогда не делай этого снова. Каждую ночь включай сигнализацию.

Я киваю и говорю:

– Надеюсь, у тебя осталось время потренироваться на этой неделе?

У Маркуса дома есть зал с отличным снаряжением. Я начала лениться, когда мне показалось, что Эндрю не пытается меня отыскать. Это и была моя ошибка. На повторение я точно не рассчитывала.

– Конечно.

– Все возвращается, ты знаешь? Страх, гнев. Я и правда думала, что все закончилось, а он переехал сюда. Как я могла быть такой дурой?

– Ты далеко не дура, а злость – это хорошо. Мы используем ее.

Мне нравится блеск в его глазах, нравится его решимость. Я снова киваю и расправляю плечи. Он прав. Эндрю не заставит меня чувствовать себя беспомощной жертвой.

– До среды.

На следующий вечер пришел Грег, прихватив большую бутылку вина местного разлива. Он очень гордится, что ему удается находить вино с такими забавными названиями, как «Бархат красной обезьяны» или «Лиловая панда». Эти вина недорогие – Грег как водитель немного зарабатывает, – и мне нравится, что он никогда не пытается произвести на меня впечатление. Я разливаю вино в бокалы, а он разводит огонь в камине, потом располагается на диване. Вино неплохое, и я бы с удовольствием выпила, но я слишком истощена из-за того, что не спала последние несколько ночей. Выпивка непременно свалит меня с ног.

Я рассказываю Грегу о своих выходных, не придавая тем событиям особого значения, и меняю тему. Я говорю себе, что просто не хочу его беспокоить, хотя следует добавить, что я не желаю вновь испытывать беспомощность, напряжение и разочарование, которые возникают всякий раз, когда я произношу имя Эндрю. Да и от этого вечера я жду немного другого. Грег нужен мне не для утешения или сочувствия.

Мы обычно мало разговариваем. Наши отношения в основном существуют ради удовольствия, а встречи ничем не обременены: мы ужинаем и смотрим фильм у него или у меня дома, иногда выходим гулять. Он на несколько лет моложе меня, ему немногим больше тридцати, и похоже, что он ничего не воспринимает всерьез. Я все еще хохочу, когда вспоминаю, как он упал на моем крыльце, наступив на расшатанную ступеньку. Он ужасно смутился, когда я открыла дверь и увидела, как он скачет кругами, хватаясь за свои колени. В следующий раз он пришел с молотком.

Звонит мобильник.

– Брат, – говорю я.

Грег ставит фильм на паузу.

– Просто хочу убедиться, что у тебя все в порядке, – говорит Крис.

Его голос очень напоминает мне голос отца, хотя внешне он скорее похож на маму, а оптимистичный взгляд на жизнь, уверенность в том, что все будет хорошо, – это его личная черта. Когда я с Крисом, у меня такое ощущение, что родители все еще со мной, отчего мне становится уютно. Я не ожидала, что так рано их потеряю, и каждый день скучаю по ним. Крис стал отличным дядей для Софи, он ее защищает, всегда приходит на ее школьные концерты, футбольные матчи и на все праздничные ужины. Когда Софи повзрослела, она стала путешествовать по острову и проводить выходные с ним и его подружкой. Она ждет не дождется, когда у нее появится маленький двоюродный братик или сестричка, чтобы баловать его.

– Да-да. Давай поговорим завтра. У меня Грег.

Он замолчал, и я поняла, что он заинтригован: я рассказывала ему о Греге, но только о свиданиях, а не о том, что он ночует у меня.

– Ладно, позвони утром.

Я кладу телефон на журнальный столик и поворачиваюсь к Грегу. Он придвигается ко мне, наши взгляды встречаются.

– Ну, и когда же ты познакомишь меня со своим братом? – спрашивает он. – Мы встречаемся уже почти три месяца. Он, наверное, уже думает, что со мной не так.

Грег произносит это с нахальной улыбкой, на щеке и на подбородке появляются ямочки, хотя голос у него серьезный, даже смущенный. Для меня это сюрприз: я и не думала, что ему захочется встречаться с моим братом.

– Я уже давно не знакомила Криса со своими парнями.

Издав нервный смешок, я поднимаю миску. Грег приготовил попкорн, настояв, чтобы правильно добавить в него масло. Пока он перемешивает его вилкой и ложкой, я разглядываю татуировки на его руках – пестрый феникс и языки пламени, поднимающиеся высоко и исчезающие под рукавами, где, как я знаю, они переходят в покерную комбинацию и слова «КОРОЛЬ СЕРДЕЦ» на его груди.

Он улыбается.

– Значит, я твой парень?

– А ты хочешь им быть?

Мне сейчас не до этого разговора, ведь мысленно я все время возвращаюсь к Эндрю, спрашивая себя, где он находится, наблюдает ли за моим домом, хотя это либо происходит, либо нет, независимо от моих желаний.

– Не знаю. Последуют ли за этим какие-нибудь привилегии?

Его рука круговыми движениями пробирается выше по моим бедрам, и я напрягаюсь. У меня нет настроения, и я хочу предложить ему просто обняться, но потом осознаю, что именно этого и добивается Эндрю – он желает вторгнуться в мой разум и испортить мне жизнь. У нас с Грегом великолепный секс. Он единственный, с кем я спала после Эндрю, и поначалу мне было странно. У него не такое сильное тело, не такой ловкий язык, но он позволяет мне брать на себя инициативу, что для меня ново и очень возбуждает. Я поняла, что секс может быть просто замечательным. И я не позволю Эндрю отнять у меня это.

– Пойдем в спальню, и я покажу тебе.

Грег уходит в мою комнату, а я выключаю свет и пишу Софи сообщение: «Спокойной ночи» – она ночует у Делейни. Проверяю засов на входной двери и бросаю взгляд за окно на дорогу. Я всегда чувствовала, когда Эндрю возвращался домой, даже до того, как слышала звук мотора его грузовика: испытывала внутреннее волнение, когда он выезжал на последний поворот.

Закрыв глаза, я кладу руку на живот. Все спокойно, но я знаю: Эндрю что-то задумал. Ограничится ли он запугиванием? Или он собирается физически расправиться со мной? Я помню его угрозы убить меня, помню, каким сильным он становится, когда впадает в ярость, помню, что ничто в мире не может остановить его. Прикоснувшись к своей шее, я чувствую тепло кожи и пульс. Я жива, я все еще дышу.

Еще раз посмотрев в окно, я следую за Грегом в спальню.

Я просыпаюсь в семь утра от звука дождя. Один из водостоков, видимо, забился, и вода громким водопадом низвергается за окном. Нужно будет позвонить домовладельцу. Заставляю себя вылезти из постели и пойти на кухню, включаю свет. Грег уехал домой среди ночи, и в доме тихо. Он редко остается до утра. Я говорю, что это из-за Софи, но правда в том, что иногда меня охватывает паника, когда я просыпаюсь с ним в одной кровати, ощущая, как его нога всем весом давит на мою.

Мне жаль, что я не попросила его остаться. Я могла бы прижаться к его теплому боку, слушать рокот его глубокого голоса – он всегда звучит грубо по утрам, как сыплющийся гравий. Я провела бы пальцем по его шрамам: один после операции – аппендицит, другой поднимается по ноге – цепная пила, и еще один на ключице – он попал в аварию на мотоцикле, когда был еще подростком. Я не знала других мужчин с таким количеством шрамов.

Приготовив кофе, выпиваю одну чашку, пока занимаюсь обедом, остальное наливаю в термос. Мне понадобится энергия. Сегодня мне нужно убраться в двух домах, а потом будет тренировка у Маркуса. Первый клиент – один из самых странных. Джо за пятьдесят, у него травма головы, и он страдает кратковременной потерей памяти, а наняла меня его семья. Иногда он забывает, что я дома, и явно пугается, обнаружив меня в своей ванной. Пару раз испугалась и я, увидев, как он слоняется по гостиной в полосатых трусах, жуя куриную тушенку или спагетти. А однажды он танцевал под песенку «Отпусти и забудь» из диснеевского мультфильма «Холодное сердце», натянув скатерть вместо плаща. Он манил меня к себе, называя Анной. Я немного поколебалась, а потом, вооружившись шваброй вместо микрофона, пустилась в пляс.

Закончив с уборкой у Джо, который большую часть времени проводит за пересмотром сериала «Мэтлок», я еду на второй объект – большой двухэтажный дом с четырьмя очень суетливыми и неряшливыми детьми, им всем меньше двенадцати лет. Хотя сегодня все идет не так уж плохо, и я заканчиваю чуть раньше, а потому решаю заскочить в банк по дороге к Маркусу и снять немного наличных. Пока аппарат выплевывает деньги, у меня появляется странное чувство: нервы мои однозначно шалят. Я быстро оглядываюсь, но сзади никого нет.

Забрав свой чек, я кладу его вместе с деньгами в кошелек и поворачиваюсь.

Я вижу его на углу банка. Он тоже кладет деньги в кошелек, а кошелек – в задний карман. Он выглядит по-другому: короткие волосы, борода, но движения хорошо мне знакомы, как и форма головы и расправленные широкие плечи.

Бетонные стены банка словно несутся на меня, как будто между нами всего лишь дюймы расстояния. Я чувствую запах его кожи, мыла, вижу, как изгибаются уголки его губ. Улыбка Софи. Он вот-вот увидит меня, затем он назовет мое имя тем тоном, в котором одновременно будут звучать и любовь, и гнев, и брань, и разочарование.

Бежать.

Ноги. Я должна переставлять ноги. Какая-то внутренняя сила кружит меня так быстро, что из рук выпадают ключи. Они падают, как в замедленной съемке, ударяются о тротуар с металлическим лязгом, который эхом отдается по мостовой. Я наклоняюсь, хватаю ключи и выпрямляюсь.

– Линдси.

Он идет ко мне. Расстояние уменьшается.

– Прочь от меня.

Я стою прямо, сжимая в руке ключи, как меч. Понятно, что толку от них никакого. Это просто кусок металла.

Он останавливается, подняв ладони вверх:

– Я был в банке и не знал, что ты здесь.

– Зачем ты приехал?

Это не важно. Я знаю, зачем он здесь. Мне нужно убираться прочь, но ноги словно приросли к асфальту. Я оглядываюсь, надеясь увидеть людей, но земля словно разверзлась и всех их поглотила. На улице нет ни автомобилей, ни прохожих.

– Строительная компания, в которой я работаю, получила новый контракт в Догвуд-Бэй. Я подыскиваю жилье для аренды.

Нет. Он знал, что мы тут поселились. Он спланировал это.

– Я не хочу, чтобы ты жил здесь. – Я ненавижу свой дрожащий голос и свою слабость. Мне хочется, чтобы он звучал сильно и властно, но он такой, как у умоляющего ребенка.

– Я понимаю, но я еду туда, куда нужно по работе. Времена сейчас сложные.

Для него никогда не бывало сложных времен. Я рада, что теперь о них говорит именно он. Я чувствую злость.

– Ты не можешь видеться с Софи.

– Ей через месяц исполнится восемнадцать.

– Она не хочет иметь с тобой ничего общего.

И все же он прав. Ей почти восемнадцать. Я не могу этому препятствовать. Я ничего не могу с этим поделать.

– Она меня не знает.

– Я хочу, чтобы так и оставалось. Она хороший ребенок. Не порть ей жизнь.

– Я изменился, Линдси. Я уже не тот, за кого ты выходила замуж. Я посещал психолога в тюрьме, а сейчас хожу в общество «Анонимных алкоголиков» и уже одиннадцать лет и капли в рот не брал.

Мне бы хотелось вонзить ключи ему в глаз и колоть, колоть его, чтобы он не смог больше на меня смотреть.

– Я ни на минуту не поверю в то, что ты изменился.

– Давай не будем об этом говорить прямо на улице. Могу я угостить тебя кофе?

– Я никуда не собираюсь с тобой идти.

Я не должна удивляться тому, что он действительно думает, будто я с радостью выпью с ним чашечку-другую кофе. Его способность игнорировать реальность просто поразительна. Похоже, что в его воображении мы старые друзья. Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Линдси! – окликает он меня, но я продолжаю идти. И тут его голос снижается на октаву, но остается достаточно громким, чтобы я могла услышать: – Я знаю, что ты сделала. Я знаю, что ты подмешала мне той ночью.

Слова бьют мне в спину и едва не сбивают меня с ног. Я спотыкаюсь, тротуар расплывается в глазах. Мне кажется, что я падаю в обморок, и я зажмуриваю глаза, чтобы прогнать панику. «Нет, нет, продолжай идти».

Едва переставляя ноги, я оглядываюсь через плечо. Он все еще наблюдает за мной. Моя машина припаркована тут же, и значит, теперь он знает, что я езжу на голубой «мазде». Руки мои дрожат, когда я пытаюсь засунуть ключ в замок. Я смотрю на них, силюсь стиснуть пальцы, чтобы немедленно оказаться в машине. Злость помогает, делая меня сильнее. Я сажусь в нее и уезжаю как можно быстрее, прочь отсюда.

Я опаздываю на десять минут, но тем не менее Маркус открывает дверь с широкой улыбкой.

– Я уже начал недоумевать, куда ты пропала, – говорит он. – Подумал, что ты решила заскочить в «Дэйри Куин»[12].

Знаю, что это шутка, – он всегда меня дразнит с тех пор, когда я появилась с двумя порциями мороженого «Близзард» для каждого из нас, – но сегодня мне не удается выдавить из себя улыбку.

– Извини. Надеюсь, я не испортила твой график.

– Я сам припозднился.

Маркус никогда не опаздывает. Он сказал это, чтобы меня успокоить. Я двинулась за ним, а затем упала в одно из его кресел.

– Я видела Эндрю в городе. Он был у банка.

Мне тяжело выдавливать из себя слова, принять то, что произошло. Мой голос звучит так, будто я запыхалась, пробежавшись по лестнице.

– Он преследует тебя?

Маркус сел в кресло напротив меня, его темные брови нахмурились, и вид у него стал суровый.

– Он говорит, что переехал сюда по работе, но это вздор. Он пытался донести до меня, что изменился. – Я с горечью смеюсь. – Ни черта он не изменился.

Мне хочется рассказать все Маркусу – о тех таблетках, о которых говорил Эндрю, – но я должна хранить эту жуткую тайну.

– Господи, Линдси! – Маркус наклоняется вперед, сжимает мою коленку. – Мне и правда жаль.

Он впервые прикасается ко мне не на тренировке, его рука кажется очень крепкой, когда он утешает меня.

– Я звонила полицейской. Она говорит, что, по его словам, он работал в то утро, когда кто-то забрался в дом моей клиентки. Знаю, что он лжет, но у них нет достаточных оснований, чтобы проверить его снова или обвинить в преступлении. Они не собираются тратить свое время на него.

– Ты можешь получить охранный ордер?

– Потребуется нечто большее, чем одна встреча с ним, и он не делал ничего угрожающего. И даже с ордером я не смогу помешать ему переехать в этот город. Он свободный человек.

– Порой я действительно ненавижу эту систему. Она защищает всякий сброд.

Он смотрит в окно, сжав губы, и я задумываюсь, не нахлынули ли на него воспоминания о Кэти.

Он поворачивается ко мне:

– Если тебе понадобится выехать на некоторое время из города, у меня на острове есть домик у озера. Вы с Софи можете пожить там.

– У тебя есть дом у озера?

– Он уже давно принадлежит моей семье. Это тихое, спокойное место, где можно погрузиться в размышления о жизни.

Маркус, должно быть, проводил там время со своей женой и дочерью, и такое предложение мне льстит, но это последнее место, где я хотела бы оказаться, – отдаленное, у озера, на острове, где Эндрю знает каждый дюйм как свои пять пальцев. Не очень-то внушает спокойствие.

– Спасибо, но не важно, где мы остановимся. Единственное, что заставит меня почувствовать себя в безопасности, – его возвращение в тюрьму. – Я выдавила из себя улыбку. – Это только вопрос времени.

Он улыбается мне в ответ, но все еще выглядит обеспокоенным.

– Я серьезно…

– Знаю. Мне просто хочется, чтобы все было хорошо. Я подумаю об этом, ладно?

Он кивает.

– Если понадобится, дом в твоем распоряжении.

Тренировка длится, пока я не выдыхаюсь, руки и ноги ноют от усталости. Затем я поспешно принимаю душ, расположенный рядом с залом, и натягиваю свежую одежду. Поток эндорфинов, хлынувший в мою кровь во время тренировки, уже иссяк. Когда я только приехала в дом Маркуса, я была потрясена, я вся оцепенела, не готовая взглянуть правде в глаза. Но сейчас я чувствую все ее грани.

Эндрю переезжает в Догвуд-Бэй, и он хочет видеться с Софи.

В гостиной я останавливаюсь у окна с видом на океан, на вздымающиеся вдалеке зимние волны, на серые облака, тяжелые и раздувшиеся. Я наблюдаю за ними с минуту, пытаясь делать успокаивающие глубокие вдохи. Нельзя давать волю слезам. Я думаю о Софи. Что мне ей сказать? Снова начинаю паниковать. Все будет хорошо, буквально через минутку.

Я выравниваю книги на столе, просматриваю их названия. Маркус читает все, но, похоже, его больше влечет к мемуарам и биографиям. Я обращаю внимание на одну из них, посвященную скорби, листаю первые страницы и думаю о нем и его дочери. Потом аккуратно кладу книгу на место.

Маркус сейчас на кухне, готовит кофе. Он тоже после душа, волосы у него влажные и взъерошенные.

Он приподнимает кружку:

– Время кофе?

– Конечно. – Я беру кружку и сажусь. – Ну, и как продвигается твой труд?

Маркус работает над книгой о своих путешествиях вокруг света, о том, как разные культуры относятся к смерти и скорби. Он дал прочесть мне несколько глав. Они пленили меня, и я надеюсь, что он даст мне еще. Пока он рассказывает о своих последних исследованиях, я пытаюсь сосредоточиться на его речи, но продолжаю думать о последних словах Эндрю, сказанных возле банка. Он это так не оставит. Все эти годы он знал и ничего не предпринял по этому поводу. До сегодняшнего дня. По моей коже пробегает холодок, заставляя меня дрожать. На миг мне кажется, что он сидит рядом со мной, нашептывая мне в ухо: «Я предупреждал тебя, – говорит он. – Я предупреждал тебя».

Глава 11. Линдси

Октябрь 2005 г.

В то утро он ушел еще затемно, коснувшись губами моей щеки. Я притворилась, что сплю, хотя не спала почти всю ночь, слушая его дыхание и тиканье часов.

Я заставила себя встать, убрала на кухне, чтобы Софи не увидела разбитые тарелки в раковине, остатки мясного рагу, размазанные по полу. Он так разозлился из-за того, что я его не дождалась. Как будто мне хотелось сидеть с ним за столом и наблюдать, как он жрет, хуже неряшливого старикашки: голова склонена, еда падает с вилки раньше, чем он доносит ее до рта.

Последние две недели он рано уходил на работу и часто возвращался домой грязный, изможденный и неопрятный, когда Софи уже спала. Но после того, как однажды ночью его остановил полицейский и на сутки лишил прав, он начал жевать мятную резинку, словно она могла приглушить запах пива. Он сказал, что полицейский – чересчур ретивый засранец.

Убравшись в кухне, я приготовила обед для Софи, а затем двинулась по коридору к ней в комнату, громко напевая нашу «песенку для пробуждения»:

– Я люблю тебя! Ты любишь меня!

И она ответила слабеньким голоском:

– Вот такая мы счастливая семья!

Я открыла дверь, забралась к ней под теплое одеяло и щекотала ее до тех пор, пока она не вылезла из кровати, извиваясь и громко хохоча.

– Мамочка! Перестань!

Я повезла Софи в школу, и по дороге она все время подпевала радио. Наши глаза встретились.

– Сегодня будет отличный день, мамочка.

Она была в этом уверена. Она и вправду верила, что в мире все хорошо. Что папа и мама любят ее и она в безопасности. Это именно то, чего я хотела. Мне бы и самой хотелось чувствовать то же самое.

– Да, малышка.

Я припарковалась за одним из автобусов и подождала, пока она выберется из детского сиденья.

– Учись хорошо.

Я крепко ее обняла и провожала взглядом до тех пор, пока она не вошла в здание. Потом я отправилась домой, чтобы выплакаться в душе. Я прямо-таки заходилась в рыданиях и диких панических воплях. Прислонившись к мокрой плитке, я подождала, пока слезы иссякнут, сосредоточившись на своем дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я должна взять себя в руки. Сегодня слишком важный день, чтобы все испортить.

Я вытерлась, высморкалась, отправила салфетку в урну. Эндрю снова выбросил мой журнал «Пипл». Ванная – моя слабость, единственное место уединения. В тот день, когда я отвезла обед к нему на работу, вернувшись домой, я долго сидела в теплой ванне, пытаясь унять свою дрожь. Взять Софи и убежать? Будет ли он преследовать меня? Я подумала о бетоне, представила себе, как он обволакивает мое тело. Когда Эндрю пришел домой, я все еще сидела в ванне, и он напугал меня, толкнув дверь. Войдя, он сел на край ванны. Я прижала колени к груди, слишком ошеломленная, чтобы кричать. Вот и все. Он сейчас засунет мою голову под воду и будет ее там держать.

– Я думал о том, что ты сказала утром, – произнес он. – Ты никуда не уйдешь. Я не хочу причинять тебе вред, но, может быть, я не смогу себя остановить. Я тебя слишком люблю, чтобы позволить тебе уйти.

Я пыталась что-то ответить, думала о том, что должна сказать ему: «Ты не можешь вынудить меня оставаться с тобой. Любви больше нет». Его взгляд заставил меня замолчать.

– Просто дай мне немного времени, – сказал он. – Все наладится. – Он встал на колени рядом с ванной, погладил меня по затылку. – Не разбивай мне сердце.

Так что я осталась. Не ради него. Я осталась ради Софи, не переставая думать о яме в земле. Я не хотела, чтобы моя дочь росла без матери, всю жизнь уверенная в том, что я ее бросила. Мне нужно больше стараться. Стать по-настоящему хорошей женой. Я должна заставить себя это сделать.

Это произошло год назад. Ничто так и не изменилось к лучшему.

Я взглянула на часы, когда месила тесто для пирога, и ощутила тревожное волнение. До обеда еще три часа. Каким сегодня будет Эндрю – улыбающимся или молчаливым и унылым? Нужно закончить этот праздничный пирог ко дню его рождения и заехать за продуктами до того, как он вернется к обеду. Мысленно я пробежалась по списку. В доме было безукоризненно чисто, я повесила венок Хэллоуина на входную дверь и подготовила тыквы, чтобы Софи могла вырезать на них все, что пожелает, когда вернется из школы.

Обычно в день рождения Эндрю мы ужинали в ресторане, но в этом году он сказал: «Давай останемся дома. Не нужно этой суеты». Я не знала, что он подразумевал: действительно ли не хотел суматохи или, наоборот, желал, чтобы я занялась устройством праздника и у него появилась причина разозлиться на меня за то, что мы всего лишь поужинали дома.

Мои пальцы скользнули вниз по металлической ложке, и тесто шлепнулось на стол. Я поспешно все вытерла. Присев, я прижала руки к вискам, пытаясь унять головную боль, везде меня преследовавшую.

Я подумала о тех скромных денежных средствах, которые положила в банку и закопала в саду под кленом. Эти деньги я сэкономила на хозяйстве, добавляя к ним наличные, которые находила в его карманах. То было единственное место в саду, которое нельзя было увидеть через камеры, но, так или иначе, я всегда таскала с собой садовый инвентарь. Я не переставала думать о том, как можно заработать деньги. Убирать в соседских домах, работать сиделкой? Но я не могла сообразить, как мне не попасться при этом.

Я встала и посмотрела на оранжевое тесто, опустила в него палец для пробы. Четырехслойный тыквенный пирог с творожной глазурью, как готовила мама. Я напишу его имя на глазури и надену синее платье, которое он мне купил. Хотя всего этого будет недостаточно.

Мрачная хэллоуинская музыка в магазине заставила меня стиснуть зубы, да и скелеты в конце каждого ряда, с их светящимися глазами, выглядели зловещими, совсем не смешными. Я забросила продукты в тележку, проскочила через кассу. Выйдя из магазина, я обнаружила, что стелется густой туман, скрывая горы, пылающие золотым, красновато-коричневым и темно-фиолетовым. Влажный осенний воздух каплями ложился мне на лицо. Они были как слезы. Домой пришлось ехать медленно, сосредотачивая внимание на разделительной полосе.

Грузовик Эндрю уже был во дворе. Я так резко припарковалась, что ремень безопасности врезался мне в живот. Он приехал на полчаса раньше обычного.

Я вышла из машины, положила руку на капот грузовика. Холодный. Машина была девственно-белого цвета: ни следа рабочей грязи, ни пылинки, шины блестели, обода отливали серебром. Когда у него было дурное настроение, он всегда вылизывал свой грузовик.

Я подскочила к парадному крыльцу с продуктами в руках, толкнула дверь.

– Эндрю? – Никакого ответа.

Я зашла на кухню. Он сидел за столом, перед ним стояла миска. Кастрюля все еще была на плите, пустая консервная банка из-под томатного супа валялась рядом с раковиной. Он ненавидел консервированные супы.

– Извини, – сказала я. – Мне нужно было раньше приехать домой. В магазине сущий дурдом. Я могу сделать тебе бутерброд. В пекарне сказали, что хлеб свежий.

Я вынула буханку ароматного хлеба и несколько кусков индейки из пакета и быстро засунула остальные продукты в холодильник. Он молча сидел за моей спиной. Я решилась оглянуться. Он смотрел на меня, прищурившись.

– Слишком много мускатного ореха в пироге.

Я увидела другую тарелку на столе, пустую, с пятном белой глазури. Повернувшись, я взглянула на лоток, стоявший на стойке. Он отрезал себе кусок пирога.

Я заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Я испеку другой.

– Дерьмово выглядишь.

Я коснулась своих волос:

– Они мокрые…

Он откинулся на спинку стула, продолжая смотреть на меня.

– Я приведу себя в порядок.

Шагая по коридору, я пыталась не растерять мысли. Он отчего-то вне себя. Может, из-за того, что меня не было дома? Может, я что-то упустила? Я до блеска вымыла кухню.

Толкнув дверь в ванную, я тут же замерла. Косметика была разбросана повсюду, пудра, румяна – все смешалось на полу, белая плитка перепачкана разными цветами. Дверки шкафчика раскрыты. Бутылки шампуня, мыло, зубные ополаскиватели, лосьоны – все было выброшено. Одна из бутылок открылась. Бледно-голубая радужная пена для ванны просочилась в это месиво, источая приторный запах.

Я опустилась на колени и трясущимися руками схватила коробку с тампонами. «Нет, нет, нет».

Сзади раздался звук шагов. Они остановились у двери. Эндрю стукнул кулаком по дверной коробке. Я закрыла глаза, плотно сжала веки, перед тем как открыть их снова, и медленно повернулась.

Он держал блестящий, отливающий серебром пакетик с таблетками.

– А я-то думал, – начал он, – как же у Линдси так легко получилось забеременеть в первый раз, а сейчас никак? Врач говорит, что причина не во мне.

Я встала, уперлась спиной в столешницу, жесткий угол врезался в кожу.

– Я не готова заводить еще одного ребенка. Я пыталась тебе это сказать.

– Ты заставила меня думать, что дело во мне.

– Нет! Я не это имела в виду…

– Ты лживая сука.

Меня отшатнуло прочь от ненависти, отражавшейся на его лице.

– Ты заставил меня лгать. – Во мне самой разрасталась ярость. Негодование, которое я так долго держала в себе, вырвалось наружу. – Как я могу хотеть другого ребенка, если ты так со мной обращаешься?

– Как я с тобой обращаюсь, Линдси?

Его голос был холодным, и я знала, что зайду далеко и тревожные звоночки в моей голове отключатся, и это было здорово: я наконец-то нанесу ответный удар.

– Как с ничтожеством. Как со своей служанкой или ребенком, которому не дано права ничего решать. Как с той, которую ты не любишь.

– Похоже, что ты все-таки для себя кое-что решила, не так ли? Но все изменится.

Он двинулся на меня, и я вжалась в столешницу, но он протиснулся мимо.

Он встал над унитазом, вынул таблетки из пакетика и высыпал их в воду. Подойдя ближе, он остановился напротив и уперся руками в столешницу по обе стороны от меня.

– Ты, кажется, не понимаешь, как чертовски здорово, что у тебя есть я. Тебя больше никто не захочет, Линдси. Ты не такая уж смышленая и уже совсем не милая.

– Тогда отпусти меня, – сказала я. – Разведись со мной. Мы можем согласовать совместную опеку.

– Этому не бывать.

– Не тебе решать, – ответила я, удивившись, как уверенно звучит мой голос. – Суд решит.

– Ты думаешь, я буду сидеть и ждать этого? Если ты когда-нибудь уйдешь от меня, если ты даже попытаешься уйти от меня, у Софи останется только один родитель, ты меня понимаешь?

Я больше не могла говорить. Сердце билось в груди, мне казалось, что я упаду в обморок, но я заставила себя кивнуть. Он стоял в дюйме от меня, впиваясь в меня взглядом. Схватив меня за волосы, он больно дернул за них и прошептал мне в ухо:

– Я заберу Софи из школы, и мы поедем ужинать в город в честь дня моего рождения. Ты не приглашена.

Эндрю отпустил меня, и я прислонилась к умывальнику. Он прошел через дом, громко топая. Я побежала за ним через коридор. Он уже был снаружи, спускался по ступенькам. Я поискала ключи на стойке, порылась в кошельке, медленно повернулась, оглядывая комнату, проверила крючок у двери. Ключи пропали.

Полоска света скользнула по стене гостиной. Я встретила их у парадной двери. Эндрю зашел первым. Я посмотрела ему в лицо, заметила, что его щеки и нос раскраснелись. От холода? Или он пил? Боже, пожалуйста, скажи мне, что он не был пьян, когда вез Софи в грузовике! Софи шла за ним, волоча школьный рюкзак. Она вся съежилась в своем пальто, но глаза светились счастьем.

– Привет, мамочка!

– Малышка, я волновалась. – Я упала на колени перед ней, погладила ее по плечам. – Почему ты такая холодная?

Ее коса сбилась на сторону, и тонкие волоски свисали ей на лоб. Я пригладила их назад и снова посмотрела ей в лицо. Она не казалась расстроенной, но все же накручивала прядь волос на палец и смотрела на отца. Позже она стала ходить за ним по всему дому, когда он являлся пьяный, либо садилась рядом с ним на диване, пока я не прогоняла ее спать или не подкупала ее обещанием рассказать новую сказку на ночь.

– Я в порядке, мама.

– С ней все хорошо.

Эндрю сбросил ботинки, и они с глухим звуком стукнулись в стену позади меня. Я старалась не вздрагивать, осознавая, что дочь смотрит на меня очень пристально. До меня донесся звук удара, когда он входил в гостиную. Вряд ли он споткнулся.

– Где вы были? – спросила я у Софи, пытаясь говорить бодро.

– Оставь ее, – сказал Эндрю из гостиной. – Ей пора спать.

Софи закусила нижнюю губу маленькими беленькими зубками.

– Я замерзла.

Я расстегнула ее пальто.

– Наберем ванну?

Я бросила взгляд в гостиную. Эндрю уставился в телевизор и переключал каналы.

– Хватит с ней нянчиться, – сказал он.

Софи оцепенела и быстро взглянула на меня. Я обняла ее.

– Я положу еще одно одеяло в твою кроватку, – прошептала в ее маленькое замерзшее ушко. – А ты наденешь свою пушистую пижамку.

Я закутала ее в любимое одеяло с диснеевской принцессой, затем прижалась к ней, согревая теплом своего тела, растерла ей ручки и стопы, помассировала ей ножки.

– Вы хорошо провели время?

Она кивнула, ее мягкие волосы щекотали мне нос в темноте.

– Куда тебя водил папа?

– Мы поднялись на гору и смотрели на звезды. Папа купил мне новый бинокль. Звезды – они розовые. Ели пиццу. Папа все время ронял свой кусок. Он весь был в сыре! – Она захихикала, подкатилась ближе ко мне и коснулась моей руки. – Тебе лучше, мама?

– Что?

– Папа сказал, что ты заболела. – Она была сбита с толку.

Мышцы живота у меня сжались. Конечно же, он врал ей. Впрочем, я определенно больна. Больна и устала жить в страхе.

– Мне уже лучше, детка. Я рада, что ты повеселилась.

Она смачно зевнула, и ее голова склонилась к моему плечу.

– Я могу уже спать?

Я оставалась с ней, пока дыхание ее не стало ровным. Я знала, что он ждет меня в гостиной. Что он скажет? Что мне нужен ребенок? Или сделает что-нибудь ужасное? А что, если я откажу ему в сексе? Когда он пьян, секс его не интересует. Но когда трезв, его тянет к сексу, и я уже научилась мириться с этим, есть у меня настроение или нет. Я как бы отделялась от своего тела, пока это все не заканчивалось. Если я пыталась отговориться усталостью, он проявлял враждебность и обвинял меня во лжи. Легче было позволить этому случаться.

Войдя в гостиную, я увидела, что Эндрю отключился на диване, рядом на полу стояла пустая бутылка из-под виски. Значит, он пил сегодня вечером. Он всегда заканчивал свои возлияния дома несколькими бокалами виски. Я села в кресло напротив него, смотрела на то, как он спит, и представляла себе, как он, напившись пива, везет мою дочь по извилистой дороге в горы. Один пропущенный поворот, и я потеряла бы ее навсегда.

Я огляделась в гостиной, такой же, как и в остальных домах, где мы жили. Работа Софи сушилась перед камином. Она провела много времени, приклеивая листочки и сосновые шишки к ватману и посыпая все это золотым блеском. Ей не терпелось показать свой проект отцу.

Его кошелек лежал на журнальном столике. Он редко его так оставлял. Моя связка ключей оказалась рядом. Это западня? Я посмотрела ему в лицо, прислушалась к его тяжелому дыханию, затем наклонилась вперед и медленно подняла его кошелек. Открыла его и заглянула внутрь. Пять стодолларовых банкнот.

Он подвинулся, и я замерла, наблюдая за ним. Он повернулся лицом к спинке дивана. Я подождала, пока его дыхание замедлится. Пальцами коснувшись банкнот, я осторожно вытащила их из кошелька. Я не могла поверить, что делаю это. В какой-то миг я даже остановилась, а потом вспомнила о своих противозачаточных, спущенных в унитаз.

Подняв ключи, плотно сжав их в руке, чтобы не звенели, я на цыпочках вышла из гостиной. Нашла свой чемодан в шкафу, сложила в него одежду, туалетные принадлежности, методично двигаясь по спальне. Потом прошла в комнату Софи, открыла ее ящички и достала ее белье, пижаму, джинсы и свитера. Платья. Да, я должна помнить о ее платье принцессы.

– Что ты делаешь, мама?

Я повернулась, прижала палец к губам.

– У нас будет приключение, – прошептала я.

Она приподнялась:

– Папа едет?

– Нет. Ему завтра на работу, поэтому нам нужно вести себя очень тихо, хорошо?

Она кивнула, волосы упали ей на лицо, серебристо-голубые в лунном свете. Я взяла ее на руки, а она обхватила ногами мою талию и склонила голову к моей шее, как она делала, будучи совсем малышкой. Я почувствовала, как она обмякла и стала тяжелее. Она уснула. Я занесла ее в машину, обрадовавшись, что дверцы открыты, и усадила ее в кресло. Ее голова склонилась вперед. Я повернула ее личико в сторону. Потом укутала ее одеялом и забросила сумки на заднее сиденье.

Сев за руль, я повертела в руках связку ключей. Что-то было не так. Я не могла нащупать ключ от машины. Взглянув на дом, я занервничала, боясь включить свет в кабине. Я вытащила мобильник из сумочки неловкими пальцами. Наконец ощутив холод пластика, направила свет на связку. Ключ от почты, ключ от дома, но нет ключа от машины.

Рядом раздался шум, меня обдало порывом холодного воздуха, а затем его рука схватила меня и потащила из машины. Я боролась изо всех сил, вцепилась в руль, сжав его обеими руками, но он был слишком силен, и я упала на землю, а ноги еще оставались внутри автомобиля. Он выволок меня оттуда, сел мне на грудь. Я подавила свой вопль. Софи. Нельзя ее разбудить.

Я толкнула Эндрю в плечо, пытаясь выскользнуть из-под его тела. Свет от дверцы машины очерчивал его силуэт. Я не видела его лица. Все было черным.

Его руки сжимали мне горло. Я не могла дышать. Впиваясь ногтями в его руки и запястья, я коленями била его по спине. Все вдруг стало замедляться.

– Я тебя предупреждал, – прошипел он.

Что-то словно вспыхнуло в моих глазах, кровь хлынула мне в голову. Я попыталась расцарапать ему лицо, но он отклонился в сторону. Мои глаза закрывались, руки слабели.

– Мамочка?

Воздух, неожиданно свежий воздух. Голова сама собой повернулась набок, я ощутила холодную грязь и гравий под щекой. У меня не было сил, я могла только хватать воздух ртом. Горло казалось сломанным.

– Мама выпала из машины, – сказал Эндрю.

– Мамочка?

Голос Софи был нерешительным и взволнованным. Пристегнутая к своему креслу, она не видела меня на земле. Эндрю подвинулся и слез с меня, но рукой продолжал давить мне на живот, как бы предупреждая.

– Все хорошо, – выдохнула я.

Через минуту я перекатилась на бок, села, поджав колени. Эндрю вытащил Софи из машины и взял ее на руки. Она держала свое одеяло.

– Я думала, у нас будет приключение, – сказала Софи.

– Приключение, милая, закончилось, – ответил Эндрю.

Он зашагал к дому с Софи на руках. Она смотрела на меня через его плечо. Я могла разглядеть лишь очертания ее маленькой головки, покачивающейся в такт его шагов.

Глава 12. Софи

Декабрь 2016 г.

Я сижу в кафе, рисую в альбоме. Делейни уже стоит возле своего шкафчика, но я не спешу на следующее занятие. Пытаюсь разобраться с крыльями вороны – перья совсем не выходят, может, из-за того, что я думаю о папе. Мне страшно – я открыла дверь к чему-то, а теперь не знаю, как ее закрыть. Он так много расспрашивал о маме. А что, если именно из-за этого он со мной и хотел встретиться? А вдруг мама узнает, что я обманывала ее?

Джаред Макдауэлл садится возле меня. Я не отрываюсь от своей вороны. Чувствую, как он наблюдает за мной, словно ждет, что я подниму взгляд или что-то скажу, но я не собираюсь бросать свое занятие только потому, что возле меня присел один из самых популярных мальчиков в школе. Наверное, ему нужна помощь с домашней работой, или из-за моих фиолетовых волос он думает, что я торгую дурью. Хуже всего, что это единственные мои предположения, ни на чем не основанные. До этого мы никогда не разговаривали, хотя я иногда встречала его на совместных занятиях в прошлом полугодии. В его лице есть что-то интересное. У него длинный нос, большие для его лица губы, зато красивые глаза. Они так и сверкают, черного цвета, почти как у ворона. Хотя это не важно. Я никогда не стала бы с ним связываться. Не думаю, что он кретин, но мы никогда не тусили в одних компаниях, у нас нет ничего общего. У его семьи полно денег, огромный дом на берегу океана, и у него есть машина. Моя мама убирает у его родителей. Вот так обстоят дела.

Проходит несколько минут, я не заговариваю с ним, и он ближе наклоняется ко мне.

– Я слышал, с твоей мамой что-то жуткое приключилось на этих выходных, – говорит он.

Кто-то из детей за соседним столом оборачивается и таращится на нас. Я пристально смотрю на них, пока они не отводят взгляд.

Поднимаю на него глаза:

– Откуда ты узнал об этом?

– Она рассказала моей маме. Хотела удостовериться, что кто-то будет дома, когда пришла убирать. Полиция еще не знает, кто это был? Не думает ли она, что ее преследуют?

Я не знаю, что ответить. Мама не упоминала, что побаивается оставаться на работе в одиночестве или что предупреждала своих клиентов. Рассказывала ли она им об отце? Потеряет ли она работу?

– Тебе-то что?

Он хмурит брови:

– Что с тобой? Я просто хотел узнать, все ли у нее в порядке.

– У нее все отлично, – говорю я очень громко.

Это, должно быть, грабитель вломился в дом миссис Карлсон, а не мой отец, но мне так противно думать, что мама испугалась. Джаред обхватывает ладонями чашку кофе. У него гладкие ногти, которые выглядят ухоженными, а на большом пальце – серебряное кольцо с прикольным рисунком. Мне хочется получше его рассмотреть, но тут я начинаю думать о грубых руках отца, о том, что он носит свое обручальное кольцо. Мама рассказывала, что он однажды пытался ее задушить. Как он мог такое сделать? Я смотрю вниз, на свой рисунок.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Джаред.

– Мне нужно закончить это до начала урока.

Я немного подвигаюсь в сторону, заслоняя плечом свое лицо, и снова принимаюсь работать над крыльями, затирая их кончиком пальца.

Он с минуту молчит.

– Прости, что помешал тебе.

Джаред встает из-за стола, собирает свои учебники и выходит из кафетерия. Я продолжаю рисовать ворону, но лицо мое пылает. Взяв ручку, я покрываю ее линиями, пока она не исчезает. Проблема решена.

В воскресенье мы с Эндрю встречаемся на берегу реки. Я все еще привыкаю называть его Эндрю. Мне неловко звать его по имени, как учителя, ну или что-то типа того. Он показал мне, как забрасывать удочку, и я потеряла несколько блесен, но ему, похоже, все равно. Он приготовил сэндвичи. Хлеб мокрый, словно его утром из морозилки вытащили, и клейкий, с кусками говядины и чеддера. Я почти вегетарианка (ем яйца и рыбу), но он понятия об этом не имеет. Он украдкой посматривает на меня. Поперхнувшись, я запиваю еду газировкой «Доктор Пеппер», которую он купил из-за того, что, по его словам, в детстве я ее обожала. Это было мило. Я не сказала ему, что не пила ее, наверное, лет с тринадцати.

– Я пока только учусь готовить, – говорит он.

– Нормально получается.

– Не совсем, – смеется он, а я улыбаюсь. – Мясо сухое. Твоя мама великолепно готовила говядину.

Опять двадцать пять. Всегда он возвращается к ней. Я смотрю на бутерброд.

– Я не был уверен, что мы встретимся сегодня, – говорит он.

– Почему нет?

Я бросаю на него взгляд, притаптывая, чтобы согреться. Он развел костер на берегу, и мы сидим на бревне, покрытом одеялом, но мне все равно холодно.

– Мама разозлилась из-за того, что я переезжаю сюда. – Он глядит на меня. – Я не говорил ей, что мы встречались. Подумал, что лучше ей не знать.

Я замираю:

– Ты о чем?

– Разве она тебе не сказала, что мы в среду столкнулись возле банка? Я собирался сегодня рассказать тебе хорошую новость о своей работе, но подумал, что, может, она уже упоминала об этом.

– Ты переезжаешь сюда? То есть ты будешь здесь все время?

Я не понимаю своих чувств. Да, я хотела узнать его снова, но вдруг мы невзлюбим друг друга? Мама, наверное, очень расстроена. Я прокручиваю в голове последние два дня. Она казалась подавленной, но я подумала, что это из-за работы. Меня устраивало, что она была отчужденной. Как же мне сейчас паршиво!

– Это отличная вакансия, а к тому же я пропустил одиннадцать лет твоей жизни. И в этот год, перед твоим отъездом в университет, мне хочется быть поближе к тебе.

– Я не говорила маме, что встречалась с тобой. Она все еще тебя боится.

– Знаю. – Он выглядит грустным, уголки губ опущены. – Я надеюсь, когда она увидит, что я не пытаюсь разрушить ее жизнь, она перестанет меня бояться.

– Ты же дурно с ней обращался, – говорю я. – Ты причинил ей боль.

Как страшно произносить эти слова вслух! Но я чувствую в себе смелость и безрассудство. Наверное, мама гордилась бы мною.

– Я не мог справиться с пьянством, – говорит он. – Каждый раз, когда это происходило, я ненавидел себя и мне казалось, что это никогда не повторится, но когда я напивался, я превращался в кого-то другого. Словно мной овладевало что-то жуткое и я не мог остановиться.

– Ты думаешь о той женщине?

Я почти шепчу эти слова, чувствуя влажность, которой тянет от реки, а ветер продувает меня до костей. Кажется, я дрожу. Я искала информацию о ней в интернете, видела фото ее машины: весь передок всмятку. Ее звали Элизабет Сандерс, и ей было всего двадцать восемь лет. В статьях было фото с ее выпускного в медицинском колледже – на нем она выглядела счастливой и гордой. Я читала все комментарии. Во всех выражалась ненависть к моему отцу.

– Постоянно, – говорит он. – Я долго не мог смириться с этим, из-за отрицания, но общество «Анонимных алкоголиков» научило меня принимать и прощать. Однажды я сел и написал ей письмо.

– У нее была семья.

– Я знаю. Я им тоже написал письмо.

– Они ответили?

– Нет, но я их понимаю. Я сломал им жизнь. – Он смотрит на меня. – Да и твою поставил с ног на голову.

– Было действительно тяжко.

– Я очень скучал по тебе. Я не ценил то, что имел. А то, из-за чего я так злился… – Он трясет головой. – Я презираю себя за то, что держал в страхе тебя и маму.

– Я не помню, чтобы я боялась.

– А сейчас ты боишься меня?

– Я ведь тебя совсем не знаю.

– Понимаю.

Он кивает, поднимает свою удочку и идет к берегу. Я сижу на бревне, не зная, что делать. Наблюдаю за ним, как он закидывает блесну и медленно крутит катушку. Заставляю себя встать с бревна и иду к нему. Он поглядывает на меня.

– Так расскажи же мне, чего я не знаю. Твою лучшую подругу зовут Делейни. У тебя есть парень?

– Нет.

Я смеюсь, но первое, что возникает в моей голове, – это лицо Джареда, и мне интересно, почему я думаю о его прилизанных черных волосах или о том, как нарисовать его крючковатый нос.

– А что ты? – говорю я. – Встречаешься с кем-нибудь?

Как странно думать о своем отце, Эндрю, о том, как он ужинает с женщиной. Рассказывает ли он ей обо мне? Хочет ли она со мной познакомиться? Может, у нее есть дети, и они мне как бы братья и сестры. Потом я вспоминаю о том, что мама ничего не знает. И Рождество я с ними вряд ли отпраздную.

– У меня уже была любовь всей моей жизни.

– Ты имеешь в виду маму?

– Всегда.

Меня подташнивает, говядина дает о себе знать. Может, уже пора рассказать ему правду?

– У нее есть парень. Я не говорила тебе в прошлый раз – не хотела задеть твои чувства.

Он долго смотрит на реку. Я не могу понять, что у него на уме. Мне казалось, что ему лучше знать о Греге, чтобы он мог двигаться дальше, но лучше бы я ничего не говорила.

– Хорошо, – наконец откликается он. – Я хочу, чтобы она была счастлива.

– Ты злишься?

– Я разочарован, но я ее понимаю. Она долго со мной не разговаривала.

Меня охватывает ужасное чувство, что я всерьез ошиблась, что он все это затеял по другой причине.

– Ты не можешь крутиться возле нее. Она не хочет видеть тебя.

– Не беспокойся. Я не намерен наломать дров на этот раз. – Пока я придумываю, что еще сказать, он смотрит на часы. – Нам лучше поторопиться, а то я опоздаю на свой самолет.

Мы складываем вещи, и я провожаю его до грузовика, а затем он говорит, что я должна ему двадцать долларов за снасти. Я понимаю, что это шутка, – выдает его улыбка, – и смеюсь, хотя продолжаю думать о том, как он сказал «на этот раз». Как будто у него есть еще один шанс с ней. Боюсь, он ничего не услышал из того, что я рассказала о маме. Словно он не верил мне.

Глава 13. Линдси

Октябрь 2005 г.

Когда приехал брат на своем старом синем пикапе, я сгребала листья перед домом, собирая орехи, от которых пачкались пальцы.

– Мама сказала, что тебя не будет на воскресном обеде, – сказал он.

Я тщательно загримировала косметикой свои синяки, затем обмотала шарф вокруг шеи. Софи любопытствовала, почему я хожу по дому в шарфе. Сказала ей, что это мой новый стиль. Она тоже надела шарф, отправляясь в школу, его концы волочились за ней.

Эндрю наблюдал за мной, пока я готовила завтрак, но не проронил ни слова, просто выпил две чашки кофе одну за другой и проглотил пару таблеток парацетамола. Я повернулась и заметила, что его взгляд устремлен на мою шею, а потом Эндрю отвел его и темная тень пробежала по его лицу.

– Я себя плохо чувствую. – Голос от боли и усталости звучал резко.

Я почти всю ночь не спала, только смотрела в потолок и вспоминала, как руки Эндрю обхватили мое горло, как свистел воздух в моих легких, и если бы не проснулась Софи, он, несомненно, задушил бы меня. Она спасла мне жизнь. Раньше я могла себя убедить, что на самом деле он не причинит мне вреда, что он не зайдет так далеко, что-то внутри остановит его. Он любит меня. Сейчас я не могла себе лгать. Это будет продолжаться.

Возможно, в следующий раз он затолкает меня в шкаф или спустит с лестницы – он найдет, за что именно. Но сколько времени пройдет до тех пор, пока он изобьет меня? Или сломает мне кость? Полностью потеряет контроль над собой и снова станет душить меня?

Крис обошел свой пикап спереди, забрал у меня грабли и принялся грести ими по земле, собирая листья поверх моей кучи. Мне вспомнилось, как в детстве мы соревновались, кто сложит самую большую гору листьев. Ветер то и дело разносил все прочь, и нам приходилось начинать заново. Я вспомнила о Блейзе. Как бы мне хотелось, чтобы Софи выросла с собакой!

Я наклонилась, чтобы достать грецкий орех из земли. Не хотела, чтобы Крис видел меня плачущей. Сделав несколько вдохов, я бросила орех в тачку.

– Белки всюду прячут эти орехи, – сказала я. – Вороны роняют их на крышу, и я слышу, как они скатываются, и днем и ночью. Они забивают нам водослив. Эндрю в бешенстве от этого.

– Я звонил ему вчера вечером, чтобы поздравить с днем рождения и напроситься заглянуть к вам. Он сказал, что они с Софи в городе, а у тебя болит голова. Похоже, сильная была боль.

Я пару раз моргнула, стараясь сохранять спокойствие. Он понимал: что-то происходит. Я оглянулась через плечо.

– Синусная головная боль. Выпила пару таблеток и пошла спать. Эндрю позаботился обо мне.

– Хорошо. – Он смотрел мне в глаза, не давая мне отвести взгляд. – Я забеспокоился, все ли у вас в порядке.

– Конечно. – Мне хотелось рыдать в шарф, хотелось показать ему синяки и молить его о помощи, но я выдавила из себя улыбку. – Все великолепно.

– Когда он рядом, ты другая. То ли напряженная, то ли подавленная.

Я встала, отряхнула руки.

– Наверное, я просто устала. У нас все хорошо, правда.

– Ты же знаешь, ты можешь мне рассказать, что происходит, ага? Я ничего не передам Эндрю.

– Нечего рассказывать. – Я пожала плечами. – Я счастлива.

– Хватит нести вздор, Линдси. Ты больше не улыбаешься, не так, как раньше. И ты не общаешься со своими подругами, никуда не ходишь. Ты же к многому стремилась. Что с твоей учебой? Похоже, что ты все забросила и Эндрю стал твоей жизнью.

– У меня теперь ребенок. Жизнь меняется.

– Да ладно! Это отговорки. У твоих подруг тоже дети, и они бегают повсюду. Спрашивают о тебе. Саманта сказала, что ты ей больше не звонишь.

Он не собирался верить в то, что все у нас идеально. Я посмотрела на дорогу, потом на него.

– У нас сложный период, но мы все наладим. Он нужен Софи, – сказала я. – Он ее так любит, к тому же очень добр к ней.

– Ты не можешь оставаться с ним только ради Софи.

– Есть и другие причины. Ты не понимаешь.

– Другие причины? Какие, например?

Я выхватила у него грабли, с силой ударила ими о землю и опустила голову.

– Мне и правда нужно с этим закончить.

– Ты беспокоишься о папе? Он может получить пенсию по инвалидности из-за своего плеча. А заявку он не подавал только потому, что Эндрю сказал, мол, он ему очень нужен.

Я повернулась к нему.

– Я не могу уйти, ясно? Я замужем. Взяла на себя обязательства. – Я не понимала, что держусь за свое горло, пока не заметила взгляд Криса: его глаза сузились. Я опустила руку. – Тебе нужно возвращаться на работу. Эндрю будет интересоваться, куда ты пропал.

– Почему ты так боишься его?

Я молча затрясла головой. Слезы подступали к глазам. Мне хотелось сказать ему, что я не напугана, что у меня все хорошо, что мне не нужна его помощь, но я боялась разрыдаться, начав говорить.

– Он бьет тебя? Да?

Я бросила грабли и двинулась в сторону дома. Я не могла этого сделать. Я не могла посмотреть ему в глаза и сказать, что мой муж душил меня. Он схватил меня за руку.

– Линдси, остановись. Поговори со мной.

Ком встал в горле, мешая мне дышать. Я не хотела плакать. Если бы я начала, то не смогла бы остановиться. Я прикрыла лицо. Он схватил меня за плечи, посмотрел мне в глаза.

– Ты должна мне все рассказать. Ты должна защитить Софи.

– Разве ты не понимаешь? – Я почти вопила, боль и горечь отчаянно пытались вырваться наружу. – Это как раз то, что я пытаюсь сделать! Он заберет ее. У него все деньги – у него всё.

– Я помогу тебе найти адвоката. Хорошего адвоката.

Я горько рассмеялась.

– Ты так ничего и не понял. Он чуть не убил меня прошлой ночью. – Я схватила шарф, стащила его с шеи и показала синяки.

Секунда – и он весь затрясся от ярости. Лицо его покраснело, кулаки сжались, а сухожилия на шее выступили, как у быка перед атакой.

– Гребаный засранец. Я выбью из него дурь.

Теперь я схватила его за руку:

– Ты не можешь ему рассказать то, что знаешь. Он снова сделает мне больно.

– Господи, Линдси! – Крис провел рукой по своим волосам, белокурым, таким же, как мои. Он вдруг стал старше – он стал мужчиной. Не моим маленьким братцем. – Надо рассказать отцу.

– Нельзя. Я боюсь, он что-нибудь сделает с родителями, если они попытаются помочь.

– Ладно. – Крис теперь выглядел спокойнее. Все еще был расстроен, но уже не так, как будто собирался наброситься на Эндрю прямо на работе, и я почувствовала облегчение. Он взглянул на свою машину, потом на меня. – Должен же быть какой-то выход…

– Я в ловушке, Крис. Он постоянно наблюдает за мной – повсюду камеры. Он отслеживает все, что я делаю, каждый божий день. Это единственное недоступное камерам место двора. Он не наблюдает за мной, только когда спит.

Его глаза встретились с моими.

– Как он спит? Он отключается?

– Иногда, но у него неспокойный сон.

Эндрю просыпался, стоило мне сдвинуться на дюйм или перевернуться на другой бок. Теперь я боялась убегать из дому – к тому же с Софи сложно было сохранить тишину.

– У меня есть идея.

Несколько минут мы с братом стояли под деревьями, ветер сдувал с них листья, орехи стукались о землю, мои руки коченели, но я ничего этого не слышала, не чувствовала.

Я испытывала надежду. Впервые за столько лет.

Эндрю подарил мне открытку после ужина, подвинул ее ко мне через стол, когда Софи ушла в гостиную смотреть мультики. Я увидела большое красное сердце на титульной стороне, под ним – яркие серебристые рельефные слова: «Моей любимой жене». Я не хотела ее даже открывать, но он в упор уставился на меня.

Я прочитала сентиментальные строки и постаралась не вздрогнуть. Внутри лежало письмо от туристического агента. Он купил три билета в Канкун, отправление в середине ноября. Через две недели.

Он подписал открытку: «С любовью навсегда, Эндрю».

– Мне стоит взять небольшой отпуск, – сказал он. – Нужно уделить больше внимания тебе и Софи. – Он потянулся к моей руке через стол, взял ее в свои. – Что скажешь?

Нам с Крисом понадобится как минимум месяц, чтобы привести план в действие. Было бы довольно сложно притворяться, что ничего не происходит, если бы мы остались дома. И тем более я не смогу прикидываться весь отпуск. Он наверняка захочет заниматься со мной сексом каждый день. Что же мне делать?

– У Софи школа.

– Она может прогулять недельку.

– Не знаю. Столько всего нужно приготовить к Рождеству…

– До Рождества еще почти два месяца. Подумай, как это понравится Софи. Океан, бассейн… Она будет в полном восторге.

Я посмотрела на него. Он снова манипулировал мной при помощи Софи, вертя в руках нож.

Он наклонился ближе:

– Линдси, мне действительно жаль, что так случилось, ладно? Пожалуйста, позволь мне загладить перед тобой свою вину. Мы будем целую неделю расслабляться. Ты будешь ходить в спа, на массаж, в косметический салон. Помнишь, как тебе понравились коктейли из текилы в наш медовый месяц? Отправимся в ночной круиз и посмотрим на ритмичные танцы на пляже. Я даже потанцую с тобой. Все, чего твоя душа пожелает, все твое.

Он улыбнулся с надеждой, в голосе чувствовались поддразнивающие нотки, хотя в глазах виднелся страх. Он знал, что терял меня. Но его страх не придавал мне чувства безопасности. Это меня даже больше пугало. Он сделает все возможное, чтобы удержать меня.

– Звучит мило.

Когда он отпустил меня, чтобы потянуться за пивом, я положила руку на колено и впилась ногтями в ладонь, пока не прошло желание кричать. Все будет хорошо. Может, даже лучше, если он будет думать, что я с нетерпением жду отпуска с ним. Он будет чувствовать себя более уверенно и, может быть, не так пристально следить за мной. Скоро. Скоро я буду свободна.

Глава 14. Линдси

Декабрь 2016 г.

Какой же это длинный день! По средам у меня два дома, оба не маленькие, и я с нетерпением жду выходных. Может, мы с Софи пойдем в кино или покатаемся на лыжах по пересеченной местности. Она не любит лыжи, предпочитает сидеть в домике у камина и рисовать, но у меня обычно получается вытащить ее на склон на пару часиков. Было бы также неплохо встретиться с Грегом. Он был занят на последних выходных, возился со своим грузовиком – трансмиссию разнесло прямо посреди рождественской гонки. Он шутил насчет того, чтобы занять у меня денег.

– Не найдется ли у вас пары тысяч долларов, а? – Но когда я спросила, серьезно ли он об этом говорит, он ответил: – Нет, я разберусь.

Когда я рассказала ему, что виделась с Эндрю в городе, он разволновался, а потом принялся успокаивать меня, что было приятно:

– Постарайся не терзаться этим, но в следующий раз вызывай полицию.

Он предложил заехать в гости на следующий вечер после того, как починят его грузовик, но его голос был таким усталым, что я попросила его этого не делать. Я подумала, что ему не помешало бы отдохнуть. Позже, обойдя молчаливый дом, я пожалела, что не ответила «да».

Когда я приехала утром к Маркусу на тренировку, он взглянул на меня и сказал:

– Что, все так плохо, да? Я бы обнял тебя, но ты, похоже, вот-вот разрыдаешься.

Я кивнула, плотно сжав губы.

– Мне нужно стать сильнее.

– Да ладно, ты молодец, но я тебе покажу, что значит драться, хорошо?

– А чем мы занимались все эти месяцы?

– Детский лепет. А сейчас я хочу сделать из тебя смертельное оружие.

Он улыбнулся, и я действительно оценила его юмор и чуть не обняла его, но он, вероятно, был прав. Я бы заплакала. Шагнув назад, я принялась пританцовывать вокруг него, боксируя в пустоту, нанося ей апперкоты и джебы.

Он с минуту наблюдал за мной:

– Ладно, давай я покажу, как нанести удар парню.

Я бросаю кошелек на кухонный стол, достаю воду из холодильника и на несколько секунд прислоняюсь к двери, обдумывая, что выбрать на ужин. Кесадилья?[13] Замороженная пицца? Может, доесть остатки колбасы и тушеной картошки с гренками – сегодня я сожгла достаточно калорий. Софи написала, что пойдет к Делейни на ужин и дома будет около восьми. Ставлю картошку в духовку и поднимаюсь наверх, чтобы сделать несколько рождественских покупок через интернет.

В моей спальне холодно, и я натягиваю свитер и любимые пуховые носки, пока загружается компьютер. Сажусь за свой стол и проверяю почту, но ничего нет, странно – всегда приходит хоть пара писем, пусть даже и спам. И я понимаю, что некоторые письма все-таки новые – одно от потенциального клиента, интересующего калькуляцией услуг, но сообщение уже открыто, тема письма не выделена жирным. Я пристально смотрю в экран. Неужели Софи приходила домой на обед? Зачем ей понадобился мой компьютер?

Просматриваю список дальше, проверяю время и дату. За минувшую ночь много всего пришло – рекламные флаеры, купоны с сайтов-купонаторов, скидки на зимнюю одежду, рождественские распродажи. Запрос насчет уборки пришел в шесть утра, как раз перед тем, как я проснулась. Я проверяю время двух других писем. Они пришли, пока я была на работе, но тоже отмечены как прочитанные.

Одно – от Дженни, по поводу рождественских подарков, о том, что она купила своим дочерям. Другое от Грега. Жму на него, прокручиваю вниз. Он извиняется за выходные, не может дождаться нашей встречи, полагает, что мне стоит провести ближайшую ночь у него дома.

«Я приготовлю тебе завтрак и принесу его в постель».

Не могу оторваться от экрана, от мерцающего курсора, от этих проклятых слов. Я застываю у стола, но внутри все кипит. Страх разливается в груди, пробивает путь в сердце – гигантское неуклюжее животное. Эндрю побывал в моем доме? Он прочитал это письмо?

Это невозможно. У нас есть сигнализация. Но потом я вспомнила, что Софи возвращалась домой, – она что-то забыла. Может быть, она не включила сигнализацию?

Я оглядываю стол и просматриваю все записи в календаре: даты, время, встречи. Потом замечаю почту рядом с клавиатурой, счета, которые я принесла сегодня утром и бросила на стол в беспорядке. Каждый конверт теперь был аккуратно надрезан, а счета бережно сложены один поверх другого. Края стопки идеально выровнены.

Я быстро встаю, отталкиваю стул и отступаю назад.

Схватив пилочку для ногтей из стаканчика для карандашей, поворачиваюсь и осматриваю комнату. Кровать. Этим утром я ее разгладила, заправила все уголки, но сейчас на краю виднеется углубление, как будто кто-то там сидел. Смотрю на шкаф, на тень под кроватью. Он может быть где угодно. Ощупав стол позади себя, нахожу свой мобильный телефон.

– Девять-один-один, что у вас случилось?

– Мне кажется, в моем доме кто-то есть.

Я жду полицию, оставаясь на связи с оператором, и спускаюсь вниз по ступенькам, отслеживая малейшее движение. На кухне я беру нож для разделки мяса и ключи от машины и направляюсь к парадной двери, держа нож прямо перед собой. Мои чувства обострены, воздух кажется тяжелым, я ощущаю, как он горит в моих легких. Наконец я оказываюсь на улице, втягиваю в себя холодный вечерний воздух. На мне ни обуви, ни куртки. Обхватив себя руками, бегу к автомобилю и забираюсь в него. Заперев дверцы, включаю обогреватель и жду сирены полиции.

Один из полицейских обыскивает дом, пока другие берут у меня показания. Нет никаких признаков взлома, и, похоже, ничего не пропало. Они не снимают отпечатки пальцев с клавиатуры, по-видимому, им для этого нужна гладкая поверхность. Да это и не имеет никакого значения. Он все равно был в перчатках. Вспоминаю его любимые перчатки, которые я однажды подарила ему на день рождения.

Я чувствую сомнение в их вежливых будничных голосах, когда они делают записи. Сколько раз их вызывали нервные бывшие жены?

После того как они уходят, я осматриваюсь вокруг дома, ловя каждый звук: жужжание холодильника и газовой печи. В воздухе чувствуется запах чего-то горелого, и я понимаю, что картошка все еще в духовке. Вынимаю ее. Она превратилась в сухую коричневую массу, но мне не до еды.

Я пишу Софи сообщение, что собираюсь рано лечь спать, и предлагаю ей остаться у Делейни. Она сразу же отвечает: «Конечно». Я обхожу весь дом, все проверяю, открываю ящики, пытаясь смотреть на все через призму его взгляда. Он бы не вынес, увидев мое белье, его бы взбесила мысль, что я ношу его для другого мужчины. Осматривая ванную, представляю себе, как он проверяет все лекарства, косметику, противозачаточные.

На краю ванны лежит раскрытая книга, рядом с ней – свечи и бутылка ароматизированных солей, которая раньше стояла под столешницей, а теперь как бы приглашала меня принять долгую расслабляющую ванну. Мои журналы со светской хроникой выброшены в мусорную корзину.

Эндрю терпеть не мог, когда я читала подобные журналы в ванной.

Должно быть, он провел массу времени в моем доме. Даже в холодильнике, похоже, было все переставлено, сливки оказались за молоком. Я уверена, что утром они стояли на полочке в двери. Я свожу себя с ума, думая обо всем, чего он касался. Он ел что-нибудь? Готовил себе перекусить? Потом я понимаю, что посудомоечная машина пуста и он сложил дрова в камин.

Я звоню сержанту Паркер и спрашиваю, можем ли мы утром встретиться в полицейском участке, чтобы обсудить варианты. Она соглашается и предлагает переночевать где-нибудь в другом месте, если мне кажется, что Эндрю может вернуться, но я уже пыталась дозвониться Грегу, когда копы были здесь, – его не оказалось дома. Потом я вспомнила, что у него сегодня вечером игра в покер. Мобильный он тоже не брал.

– Я проверю, установлена ли сигнализация, – говорю я.

– Хорошо, я попрошу, чтобы патрульные машины в этом районе несколько раз за ночь проехали мимо вас.

– Спасибо. Я ценю это. Встретимся утром.

Я отключаю мобильник и сажусь на край кровати. Ощущение присутствия Эндрю сокрушает меня. Я чувствую злость, его непримиримую ярость. Я нарушила столько правил. Мои руки дрожат, и я засовываю их под ноги.

«Убирайся из моей головы. Прочь. Прочь».

Мантра придает мне сил, напоминает мне, что теперь другое время, а я – другая женщина. Он больше не владеет мной. Он победит только в том случае, если я позволю ему напугать меня. Я заставляю себя рассмеяться, выдавливаю звуки из глубины живота, суровые и торжествующие. «Это лучшее, что ты можешь сделать?»

Смех замирает в моем горле.

Я хватаю постель, надуваю наш старый матрас, волоку его в бельевую, расположенную рядом с черным ходом. Пол бетонный, окно однокамерное. Я забираюсь под одеяло, не снимая свитера, спортивных штанов и носков, в руках сжимаю нож, телефон кладу под подушку. Потом смотрю в потолок и жду утра.

Я еду в участок, на дорогах лед. Веду машину осторожно, руки крепко держатся за руль, нога легко касается тормоза. Следя за дорогой, я поглядываю в зеркало заднего вида. Воздух холодный и сырой. Тот самый холод западного побережья, который пробирает до костей. Единственное спасение – горячая ванна и еще более горячее питье, но никакая из привычных уловок не помогут мне сегодня. Я чувствую вкус страха во рту, и мне хочется поскрести язык, чтобы избавиться от него. «Он был в моем доме, в моем проклятом доме. Он, наверное, следил за мной все это время. Он знает о Греге».

Надо бы переехать, но как? Мы так счастливы здесь. Мне пришлось много работать, чтобы выстроить свой бизнес, и Софи любит своих друзей, свою школу. Должен быть другой выход.

Сержант напомнила мне, чтобы я называла ее по фамилии – Паркер.

– Так проще, – говорит она и предлагает мне чашку кофе, которую я с благодарностью принимаю.

Ее руки в веснушках, и мне почему-то уютно от этого. Пока она готовит документы, я изучаю ее. Паркер выглядит спортивной и здоровой. Она напоминает мне кое-кого, с кем я могла бы ходить в школу. Девчонку из маленького городка, играющую в бейсбол, которая попала в неприятности на выходных со своими друзьями и легко выпуталась из них. Интересно, почему она захотела стать копом? По примеру отца? Может, брата? У нее, наверное, есть муж и два рыжеволосых ребенка. Бьюсь об заклад, что они хотят быть такими, как она, когда вырастут.

– Итак, расскажите о ваших отношениях с бывшим мужем.

– Он был очень ревнивым – у него по всему дому были расставлены камеры, я должна была постоянно отчитываться. Он все держал под контролем – мой гардероб, все наши финансы, и он был невыносим, когда напивался. Но все думали, что он расчудесный, включая моих собственных родителей.

В горле стоит ком, слезы жгут глаза. Я должна остановиться и перевести дух. Мне хотелось бы, чтобы она не смотрела на меня так доброжелательно.

– Все хорошо, – говорит она. – Я знаю, как это тяжело. Не торопитесь.

Она делает заметки, пока я рассказываю о ревнивом и неистовом характере Эндрю.

– Когда я сказала ему, что хочу расторгнуть брак, он пригрозил похоронить меня в яме на своей работе. Он сказал, что не сможет справиться с собой и убьет меня, – он слишком любил меня, чтобы отпустить. Я уверена, что он побывал у меня дома.

Я рассказываю ей о книге на ванне и о журналах.

– Мог кто-нибудь его видеть, когда он входил? Может, сосед?

– Не думаю. Дом окружен деревьями.

Мне нравился этот милый старый фермерский дом, яблоневый сад по обе его стороны, лес, растянувшийся на много миль.

– Он писал вам письма с угрозами? – спрашивает Паркер. – Оставлял голосовые сообщения, электронные письма?

Я качаю головой:

– Единственный раз, когда я общалась с ним, – это возле банка в среду.

– Вы говорили, что он приходил в ярость, когда напивался?

– Сначала он только толкал меня или выкручивал руки. Он любил ломать мои вещи. Но потом он… Однажды ночью он едва не задушил меня. Я чуть не умерла. Если бы дочь не проснулась, думаю, что я была бы мертва.

Я прикасаюсь к своей шее, потираю ее, как будто это может стереть воспоминания.

– Вы не выдвинули обвинения?

– Я была слишком напугана.

– А что дочь? Она видела, как он бил вас?

– Нет. Он был отличным отцом. Я делала все возможное, чтобы она не видела наших драк, но однажды она присутствовала в комнате, когда он толкнул меня на журнальный столик. У меня были жуткие синяки. – Я наклоняюсь вперед. – Он снова и снова ясно давал понять, что со мной произойдет, если я уйду от него. Он считал, что владеет мной. Никто другой не мог смотреть на меня. Если я кому-нибудь улыбалась, он приходил в ярость. Я встречаюсь сейчас кое с кем, и это наверняка сведет его с ума.

Она смотрит в свои бумаги, лицо у нее задумчивое. Потом наши глаза встречаются.

– Я отправлю этот доклад обвинителю и буду просить об охранном ордере. Если они согласятся, что есть угроза, Эндрю вызовут предстать перед судом.

– Сколько времени это займет?

– Сначала мы должны найти его, чтобы вручить повестку, потом все зависит от того, будет ли он оспаривать это или нет. Все может усложниться.

Эндрю с радостью встретился бы со мной в суде. Я должна быть готова к такой борьбе. Даже если это и не поможет, он поймет, что я не собираюсь отворачиваться от этой проблемы.

– Что даст этот ордер?

– Он не сможет напрямую или косвенно контактировать с вами, приближаться к вашей усадьбе ближе чем на пятьсот метров, и его обяжут сдать оружие. Мы не сумеем оградить вашу дочь от общения с ним, если она захочет с ним увидеться, но ему нельзя будет пытаться связываться с вами через нее или приходить к вам домой.

– Она не хочет с ним встречаться.

Мне нужно будет рассказать обо всем Софи, когда она придет домой из школы. Не хочу ее пугать, не хочу, чтобы она даже думала о нем, но она должна это знать.

– Охранный ордер даст нам больше возможностей, но мы должны поймать его, когда он нарушит предписания, только тогда мы сможем его арестовать.

Я снова киваю, пытаясь выглядеть спокойной, но в душе у меня царит хаос – в основном ужас. Я наблюдала, как некоторые женщины из нашей группы проходили через этот процесс. Бывший муж одной из них поджег ее дом в тот день, когда они вышли из суда. Конечно, его наутро арестовали, но она была раздавлена, она потеряла все, что имела, включая двух кошек, погибших в огне.

– Он будет в ярости.

– Если вдруг вам покажется, что вы в прямой опасности, звоните 911.

Я киваю, но мне хочется спросить, как скоро эта служба отреагирует. Через пять минут? Десять? Сколько Эндрю понадобится времени, чтобы убить меня? Я наблюдаю, как Паркер подписывает документы.

Все кончено. Все пришло в движение, и я не смогу теперь это остановить.

Глава 15. Линдси

Декабрь 2005 г.

Его дыхание наконец выровнялось, но его рука все еще лежала на мне. Я наблюдала, как менялись красные светящиеся цифры часов на тумбочке. Комната была погружена в кромешную тьму, только полоска лунного света лилась сквозь щель между шторами. Если бы я отдернула ее, я смогла бы увидеть, как снег падает с неба. Он, наверное, уже давно идет и создает умиротворенную картину – деревья под белым покровом выглядят как сутулые старики, воздух застыл, словно выжидает, что кто-то расскажет тайну. Это все должно означать катание на санях, зимние прогулки, но я думаю только о дорогах.

До Рождества оставалось всего несколько дней. Эндрю и Софи украсили елку, а я приготовила горячий шоколад с попкорном и принесла им; мои губы растянулись в хорошо отрепетированной улыбке. «Это последний. Последний раз, когда мне придется заниматься этим с ним».

Мы сложили подарки под елкой. Подарки от его коллег, соседей, украшенные ленточками и бантами серебряного, красного и голубого цветов, отражающими мерцающие огоньки. Софи играла ярлычками, читала имена вслух, трясла коробки и угадывала, что внутри.

Мы их уже не развернем.

Я переместилась к краю кровати и затаила дыхание, когда его рука сползла с меня. На мгновение она скользнула по моей груди, и я задрожала, но потом она упала на матрас. Я неподвижно стояла у кровати несколько минут, готовая к оправданиям, – я собралась в ванную, чтобы выпить воды; хочу проверить Софи, – но он и не шелохнулся. Сделав неглубокий вдох, я сфокусировала зрение на темной тени его лица, на впадинах его глаз. Я чувствовала запах виски в его дыхании и на его коже. Он пил неразбавленный виски, даже не побеспокоился о том, чтобы положить себе льда.

Когда он напивался до такой степени, что не мог сдвинуться с дивана, он просил меня налить ему виски. Этого момента я и ждала.

– Конечно, – сказала я. – Только схожу сначала в туалет.

Я стояла в туалете, казалось, не один час, с бутылочкой таблеток в руке, хотя на самом деле это, вероятно, длилось всего-то пару минут. Я читала этикетку с именем Криса на ней. Ему не составило труда получить рецепт на снотворное у доктора.

Это был как раз его план, напомнила я себе. Эндрю будет спать. Я осторожно вынула ватку из бутылочки, вытряхнула три маленькие голубые таблетки себе на ладонь и пристально посмотрела на них. Насколько же Эндрю пьян? Не прикончат ли его три штуки? Если я дам недостаточно, он может проснуться. Он потом убьет меня. Мне уже пора было возвращаться на кухню, но я все еще колебалась.

Я услышала шум в другой комнате, мягкий глухой стук. Спустив воду в унитазе, одну таблетку я бросила обратно в бутылочку и сунула ее в карман халата. Двух должно хватить.

Проскочив по коридору на кухню, я заглянула в гостиную. Эндрю лежал на диване, что-то бормотал о «чертовом пульте». Я налила ему виски. Рука зависла над ободком стакана, потом отпустила таблетки. Они упали на дно, и я помешивала напиток, пока от них не осталось и следа. Сделала глоток для пробы. Кроме виски, ничего не ощущалось.

Вернувшись в гостиную, я вручила Эндрю напиток, сама же села и стала ждать. Через двадцать минут он стал наклоняться к краю дивана, его глаза закрывались. Я предложила ему пойти спать и помогла преодолеть коридор. Все.

Неслышным шагом я метнулась в бельевую, где встала на табурет и потянулась к потолочной панели. Достала сумки одну за другой, осторожно, чтобы не упустить их. В течение последней недели я сложила туда все самое необходимое. Так, чтобы он ничего не заметил. Софи расстроится из-за того, что нам придется оставить ее игрушки, но мы возьмем ее любимую куклу и плюшевого слоника – она как раз спала с ними. Я как-нибудь искуплю перед ней свою вину.

Я поставила сумки у черного хода, выглянула через боковое окно – посмотрела, подъехал ли Крис, ждала его сигнальных огней. Будет три вспышки света – так он сказал. Но царила темнота.

Я оглянулась через плечо, прислушалась, не звучат ли тяжелые шаги Эндрю, однако в доме было тихо. Дороги, должно быть, были опасны – снег всегда чистили сначала на главных улицах, – и я молилась, чтобы Крис нигде не застрял, не забуксовал. У нас не будет второго шанса. Жаль, что я не могла взять нашу машину, но она была записана на имя Эндрю, и он сообщил бы об угоне.

Мои пальцы прижимались к стенам коридора, когда я двинулась в комнату Софи. Она спала на боку, положив руку под щеку, другую запустив в волосы. И кукла, и слоник лежали на подушке возле ее головы. Я положила их в ее сумку. Ее лицо было теплым и пахло яблоком, когда я наклонилась поближе к ней, чтобы прошептать ей на ухо:

– Софи, вставай.

Она перевернулась. Я видела только белки ее глаз; ее длинные ресницы медленно хлопали, потом она села. Ее рука коснулась моего лица, и она тихо сказала:

– Мамочка?

– Ты должна быть тихоней, – проговорила я. – Мы отправляемся в путешествие, только ты и я. Папа спит на диване, и нам нельзя разбудить его.

– Папа говорил, что я не могу с тобой путешествовать. Он будет злиться.

Да-да, конечно же будет.

– Я не хочу ехать. – Ее шепот становился громче.

Я наклонилась ближе, чтобы сказать ей:

– Софи, послушай. Мы собираемся в особое место, предназначенное только для деток, где ты сможешь заняться раскрасками, выбрать себе новые мелки и маркеры и разрисовать всю стену, но ты должна быть тихой, как мышка, или мы не сможем туда отправиться. Это в Ванкувере – мы остановимся в гостинице, а утром сядем на паром. Ты помнишь паром?

– Мы сядем спереди? Мы увидим китов?

– Мы даже сможем выйти на верхнюю палубу.

– Ладно, – прошептала она, сбрасывая свои покрывала.

– Останемся в пижамах. Разве это не весело? Как девичник.

Я ложилась спать в шерстяных штанах, а ее одела в теплую пижаму. Я дернула ее за руку. Она двинулась вперед.

Мы были у черного хода. Если он проснется сейчас, то никакие оправдания меня не спасут. Он все поймет. Я положила палец Софи на губы, сняла наши куртки с крючка и приоткрыла дверь, чуть не задохнувшись от порыва чистого морозного воздуха. Холод покусывал мою кожу. Дверь тихо шаркнула о деревянный пол. Я повернулась, чтобы посмотреть в коридор, потом подтолкнула Софи за плечи к выходу и закутала ее в куртку. Наши ботинки стояли под деревянной лавкой на веранде, они были жесткими и холодными, когда мы их обували. Я схватила наши сумки, три закинула за спину, а сумку Софи повесила ей через плечо.

Мы сошли с крыльца, высоко поднимая ноги на каждом шагу, – снега насыпало уже почти на фут. Мне пришлось несколько раз помочь Софи, и сама я была неуклюжей с этими тяжелыми сумками, которые клонили меня в сторону. Адреналин и напряжение согревали меня изнутри, как печь. Софи продолжала поглядывать на дом, на ее лице читалось беспокойство.

– Папа не расстроится из-за тебя, – прошептала я. – Обещаю.

Я пристально смотрела вперед в поисках сигнальных огней меж деревьев. Потом наконец увидела три коротких вспышки. У нас получилось.

В грузовике было тепло, печка обдала нас волной горячего воздуха. Софи сидела посредине. Она положила ладони на вентиляционные каналы, а я растирала ей спинку.

– Ты в порядке, детка?

Она кивала, но я слышала, как стучат ее зубы.

– Я привез горячий шоколад, он в термосе под сиденьем, – сказал брат.

Лицо у него было мрачное, пока он разворачивал грузовик на узкой дороге. Я затаила дыхание, когда шины скользнули в сторону кювета и заднюю часть занесло, но потом грузовик рванулся вперед.

– Извини, я опоздал, – сказал он. – Едва выехал со двора. Все хорошо?

– Ага, думаю, да. – Я повернулась и посмотрела в заднее окно. В доме все еще было темно. Софи оглянулась вслед за мной. – Выпей шоколада, – сказала я, вытаскивая термос.

– Я не хочу пить.

Я обхватила ее за плечи, привлекла поближе к себе.

– Постарайся немного поспать. Я разбужу тебя, когда мы доберемся до гостиницы.

Это был единственный выход. Если Эндрю поедет искать меня, он в первую очередь проверит дома родителей и Криса. У меня больше не было подруг, а в нашем районе не существовало приютов для женщин. А даже если бы они и были, Эндрю нашел бы, как до меня добраться. Софи склонила голову мне на плечо, ее носик был холодным, и я вспомнила, как в возрасте двух лет она заставляла меня каждый вечер ложиться рядом с ней, требовала, чтобы я опускала свою голову ей на грудь, а сама гладила меня по волосам и пела: «Сияй, сияй, маленькая звездочка». Через несколько минут я услышала, как ее дыхание стало более глубоким, почувствовала, как она прислонилась ко мне всем весом своего тела. Я кивнула Крису, давая ему понять, что теперь можно поговорить.

– Я заранее тебя зарегистрировал, – сказал он. – Убедился, чтобы тебе дали один из дальних номеров.

– Сможет ли он пробраться сквозь снег?

Крис организовал эту поездку для нас еще месяц назад, вместе со своим другом Джексоном. Мне хотелось сбежать от Эндрю сразу же, как только мы вернулись из Мексики, но Крису понадобилось время, чтобы хотя бы два раза получить зарплату и продать свой мотоцикл, – мне удалось собрать всего лишь триста долларов; совсем ничего. Затем по побережью пронеслась зимняя буря. Мы уже чуть было не отказались от нашего плана, подумывали, не предпринять ли попытку после Рождества, но Эндрю снова запил, полируя виски пивом. Он приходил домой каждый вечер, жалуясь на работу, и я знала, что скоро он разразится приступом ярости.

– Никаких проблем. Ты отправишься первым паромом. – Он вручил мне конверт. – Здесь четыре тысячи. Могу подкинуть еще после зарплаты.

Как же мне хотелось, чтобы нам удалось уехать с острова той ночью! Но пришлось остановиться в отеле по соседству с паромным причалом, чтобы сесть на судно, отплывающее в 6: 20 утра: Эндрю, как я надеялась, еще будет спать. Я взяла конверт и положила его в одну из сумок.

– Я верну тебе все в ближайшее время. Буду работать уборщицей или нянькой. Я что-нибудь придумаю.

– Не переживай.

– С тобой все будет в порядке? Если он поймет, что ты помогал мне…

– Он ничего не узнает. Я буду в таком же шоке, как и он, когда Эндрю расскажет мне, что ты сбежала. – Он посмотрел на меня. – Слушай, все нормально. Я справлюсь с ним. Просто уезжай с острова и как можно дальше. Начни все сначала и не оглядывайся назад. – Я увидела блеск в его глазах: как же он старался не заплакать! – Я не скажу ему ни слова.

Я знала, что он помнит, как я застала его, когда он тушил пожар в мастерской. Он украл сигареты отца и пытался пускать кольца дыма, пока не уронил сигарету в кучу опилок. Я схватила ведро с водой и помогла потушить огонь, потом перевязала ему обожженную руку. «Не волнуйся, – прошептала я. – Я не скажу ему ни слова».

Но сейчас все было иначе. Более реально и опасно, чем двое детей, скрывающих небольшой пожар. Вдруг в голове пронеслась картина: тот клочок ваты из бутылочки из-под таблеток на стойке в ванной. Я не могла вспомнить, бросила ли я его в мусорное ведро. Должна была. Бутылочка с именем Криса на этикетке все еще лежала у меня в кармане. Мне нужно было выбросить ее в мусорный бак где-нибудь подальше. «Это единственный способ», – прошептала я. Крис без колебаний предложил помощь. С самого детства я заботилась о нем, защищала его, но сейчас ситуация изменилась.

«Ты моя сестра, – сказал он. – Мы заодно».

Я уже несколько часов не спала, выглядывая из-за штор. Оказалось, я была права и Джексон застрял в снегу. Мы пропустили первый паром, пока он расчищал свой выезд, и теперь ждали следующий, на 8: 30. Эндрю, наверное, искал меня по всему Лайонс-Лейку, заезжал к родителям, потом к Крису. Я снова выглянула, высматривая Джексона. Мне не хотелось, чтобы персонал гостиницы или кто-то еще на ресепшене видел нас. Нам придется быстро бежать к грузовику. Софи уже проснулась, она с угрюмым видом жевала злаковый батончик и смотрела мультики.

– Скоро приедет Джексон, – сказала я.

Софи не отвечала. Она почти не говорила все утро, но я видела, как она поглядывает на телефон, и с ужасом думала, что она может позвонить своему отцу. Поймав мой взгляд, она сказала:

– Я думала о бабушке и дедушке. Я не попрощалась с ними.

– Мы позвоним им, когда доберемся до Ванкувера, хорошо?

– Мы можем позвонить папе?

– Он будет работать целый день.

Мой новый мобильник зазвонил, и мы обе уставились на него.

– Это папа! – сказала она.

– Это дядя Крис, – возразила я и взяла телефон с облегчением, но и в то же время с тревогой, когда увидела его номер.

– Что-то случилось. – Голос Криса был возбужденным и высоким. Я никогда его не слышала таким. Мне пришлось присесть на край кровати. Софи наблюдала за мной, на ее лице читалась решимость.

– Доброе утро, Крис. – Я сохраняла в голосе спокойствие, надеясь, что Крис поймет: я не могу свободно говорить при Софи. – Джексон уже едет?

– Эндрю попал в аварию. Я только утром об этом услышал. Его не было на работе.

Я украдкой бросила взгляд на Софи. Она смотрела мультфильмы, болтала ногами, руками подпирая подбородок. Я подошла к окну и заговорила тише:

– С ним все в порядке?

– Он в больнице – разбил свой грузовик, но с ним все в порядке.

Было что-то еще. Крис казался шокированным.

– Когда это случилось?

– Прошлой ночью, думаю, через пару часов после того, как вы с Софи уехали.

– Не понимаю, как он мог сесть за руль.

Две таблетки. Этого должно было хватить, но, похоже, он каким-то образом проснулся и понял, что мы уехали.

– Я не знаю как. – Он сделал паузу. – Случилась беда, Линдси. Он мчался на красный, налетел на припаркованный автомобиль, перевернул грузовик и врезался еще в кого-то.

– Кто-нибудь пострадал?

– Женщина… Грузовик упал прямо на ее машину и раздавил ее, сидевшую внутри. Она мертва.

– О нет, нет.

Мне захотелось присесть. Я попыталась вернуться к кровати, но комната словно наклонилась и поплыла. Я схватилась за прикроватный столик, сбив светильник на пол и вдребезги разбив лампочку. Софи наступит на осколки. Я поспешно принялась собирать их и порезала палец. Пока я смотрела на рану, в голове вспыхивали образы искореженного металла и крови на снегу. Женщина. Он убил женщину.

Софи схватила меня за руку.

– Мама, мамочка! – говорила она, но я не могла ответить. Я могла только рыдать. На другом конце линии мой брат тоже плакал.

Я подмешала снотворное мужу и убежала с его дочерью, зная, что он будет преследовать меня. А теперь кто-то умер. Я никогда не буду свободна.

Часть II

Глава 16. Линдси

Декабрь 2016 г.

Софи пальцем ловит непослушную ниточку плавленого сыра и втягивает ее в рот, смеясь, когда другая падает ей на подбородок. Я улыбаюсь, радуясь таким минутам. Когда она была ребенком, Эндрю никогда не разрешал нам есть в гостиной, не разрешал заказывать еду на дом.

Я взяла вегетарианскую пиццу в нашем любимом месте на наш традиционный вечер четверга, когда мы вместе смотрим шоу «Холостячка». Мы говорим о парнях, о шмотках. Она целый день пробыла у Делейни, а я убирала в доме, пытаясь выскоблить следы прикосновений Эндрю, его застоявшийся дух, и повторяла про себя двадцать разных способов начать этот разговор.

Софи смотрит на меня с хитрой улыбкой:

– Я видела картошку в мусорном ведре. Ты пыталась сжечь дом?

– Тем хуже для тебя, у меня нет страховки.

Она смеется и кусает пиццу, откидывается на диване, подтягивает одну из подушек под плечо. Наши ноги лежат на журнальном столике. Это очередной непростительный грех для Эндрю, и я чуть не сбрасываю их, услышав его голос в голове: «Только мужики так сидят, Линдси». Я заставляю себя оставаться спокойной.

– Нам нужно кое о чем поговорить. – Я поднимаю пульт и выключаю звук. Не могу больше ждать, чувствую, как слова рвутся наружу.

– Что происходит? – Ее глаза расширяются, а рот забит пиццей. – У меня какие-то неприятности?

– А что, должны быть?

– Конечно же нет. Я ангел.

– Ага. Ну, твой ореол немного лишился блеска.

Софи – чудесный ребенок, хотя порой она, как обычный подросток, тайком выпивает, поздно приходит домой.

Она поправляет свой воображаемый ореол, но вдруг замирает и бросает на меня взгляд.

– Подожди-ка. Ты, случайно, не беременна?

– Нет, нет. – Я затягиваю с объяснениями. Мне нужно поговорить с ней начистоту, чтобы она не пришла к неверным выводам. – Твой отец был вчера в нашем доме.

Она резко подается вперед, как будто кто-то ее ударил.

– Ты о чем?

– Когда я пришла домой, я заметила, что некоторые письма на моем компьютере были открыты. – Я сомневаюсь, стоит ли ей все выкладывать. Мне не хочется ее сильно запугивать.

– Значит, ты не знаешь, что это точно был он. Это мог быть какой-нибудь компьютерный глюк.

Она выглядит расслабленной, и я понимаю, что сделала ошибку, утаив это от нее.

– Прости, Софи, но это определенно был он. Он открыл все мои счета и положил книгу и свечи рядом с ванной. Хотя никаких следов взлома не было.

Я вижу в ее глазах понимание.

– Я забыла включить сигнализацию!

Я киваю:

– Ничего. Я понимаю, что это произошло случайно, но ты должна быть более осторожной. Этим утром я разговаривала с полицией и запросила охранный ордер. Эндрю, вероятно, будет протестовать против этого, но если ордер одобрят, он не сможет приближаться ко мне, иначе его отправят в тюрьму.

Она пристально смотрит на меня, на щеках ее пылают два красных пятна.

– И чего он хочет, как ты думаешь?

– Конечно, я не уверена, но он читал письмо Грега… Там было кое-что личное.

Я позвонила Дженни со своего мобильника, пока ждала пиццу, и рассказала ей, что Эндрю был в моем доме. Она снова пригласила меня в Ванкувер, но я все еще не могла заставить себя бросить все. Не теперь, когда Софи вот-вот окончит школу, а мой бизнес вышел на тот уровень, когда мне не приходится каждый месяц влезать в долги. В это время года хватает дополнительных заказов. Мне нужны эти деньги на жизнь.

Софи смотрит в телевизор, его свечение отбрасывает голубые блики на ее лицо. Она несколько раз сглатывает, и я понимаю, что она пытается не заплакать.

– Я видела его возле банка несколько дней назад, – говорю я. – Я была начеку, но он, должно быть, проследил за мной до дома, и именно так он узнал, где мы живем.

Я снова подумала о том, что он сказал. «Я знаю, что ты подмешала мне». Несколько недель после аварии я ждала, чтобы узнать, делали ли в полиции анализ его крови. Поскольку ничего не произошло, я решила, что мне ничего не грозит. Расскажет ли он об этом сейчас? Будут ли у меня проблемы? Я напомнила себе, что это случилось более десяти лет назад и он ничего не сможет доказать.

Она оборачивается и смотрит на меня.

– Ты не говорила мне, что видела его!

– Не хотела тебя пугать.

– Тебе следовало мне рассказать, – произносит она с нотками отчаяния в голосе. И она как будто занимает оборонительную позицию, что не имеет никакого смысла. Я явно что-то упускаю.

– Софи, что происходит?

Она смотрит на меня, ее глаза умоляют меня понять, что она не может произнести эти слова, но тщетно. А потом меня осеняет:

– Ты с ним общалась! Ты общалась с ним и ничего мне не сказала.

Теперь она плачет, она вся в слезах, а голос ее срывается, когда она пытается выдавить из себя:

– Я не говорила ему, где мы живем. Я никогда не говорила ему этого!

– Господи, Софи! – Я поднимаюсь и начинаю расхаживать по комнате. – Как ты могла?

– Он мой отец. Я имею право с ним общаться!

– Ты же знаешь… Ты же знаешь, через что нам пришлось пройти из-за него.

– Он изменился.

– Он был в нашем доме. Он все тот же – ловко манипулирующий ублюдок, а теперь он использует тебя, чтобы подобраться ко мне. Что ты ему наговорила? Ты должна была что-то сказать ему, благодаря чему он догадался, где именно мы живем в Догвуд-Бэй. Ты ему рассказывала обо мне и Греге?

– Он только обмолвился, что скучает по тебе, а я сказала, что ему нужно двигаться дальше.

Она говорит так быстро, что я едва понимаю ее, но из того, что улавливаю, мне ясно: я попала в западню. Хуже некуда. Это не просто катастрофа первого уровня. Это уже запустило ядерную реакцию: слишком поздно, чтобы предотвратить взрыв.

– Твой отец не двигается дальше, Софи, и он чертовски уверен, что и мне не позволит двигаться дальше. – Я сознаю, что перешла на крик, вижу это по ошеломленному лицу Софи, но не могу поверить, что она предала меня. – Я же говорила тебе, что твой отец безумно ревнив.

– Но это было так давно…

Я изумленно смотрю на нее, пытаясь напомнить себе, что она – всего лишь подросток и слишком молода, чтобы постичь одержимость и понять: годы не имеют никакого значения. Я рассказала ей обо всем, что он натворил, и воображала, будто этого будет достаточно для предостережения. Я никогда не думала, что страх в ее голове будет иметь временные рамки. Может, мне стоило рассказать ей о снотворных таблетках, может, тогда она прочувствовала бы, какова была его ярость, но уже слишком поздно. Я сажусь.

– Как это случилось? Как он вышел на тебя?

– Я писала ему. Он ответил мне, прислал письмо на адрес Делейни.

– Ну конечно же. Это тот проект, о котором ты говорила. Ты лгала мне. – Я начинаю смеяться. Это истерический горький смех, который я, похоже, не могу остановить. – Конечно.

– Он говорил, что больше не пьет и что ему действительно жаль.

– Дело не только в пьянстве, Софи. Дело в его голове. Ему нужно было лечиться, хотя вряд ли бы это помогло.

– Он посещал психолога в тюрьме.

– Твой отец не в состоянии справляться со своими эмоциями, и это делает его опасным. Он на свободе всего несколько месяцев, и смотри, что произошло. Ты не должна видеться с ним.

Она отворачивается, залившись краской.

– О нет! Только не говори, что ты встречалась с ним.

– Только дважды. Я думала, все будет хорошо. Потом расскажу тебе, что он по-настоящему изменился и тебе не о чем беспокоиться. Он был милым. Мы ходили на рыбалку…

Я снова ощущаю его руки на своей шее, они душат меня. Мысли о том, как они сидят вместе на берегу… Я не хочу, чтобы у Эндрю появились такие незабываемые моменты, проведенные со своей дочерью. Он не заслуживает их. Он не достоин их.

– Тебе нельзя с ним видеться. До тех пор, пока живешь со мной.

– Ты угрожаешь мне?

– Он убьет меня, разве ты не понимаешь? – Я останавливаюсь, смотрю ей в глаза, убеждаюсь, что мои слова доходят до нее. – Только в гробу, только под землю – единственный способ, каким твой отец позволит мне уйти от него. – Я беру ее за руку. – Знаю, он твой папа. Знаю, какие чувства переполняют тебя, когда ты видишь, что у всех твоих друзей есть отцы, а у тебя нет. Знаю, как ты хочешь, чтобы все было по-другому, как сильно ты хочешь верить ему. Я то же самое чувствовала все те годы. Я давала ему столько шансов, Софи! Столько шансов… Но он не мог измениться. Он просто не мог.

– Он другой, мам. Я не могу объяснить это. А вдруг это не он был в нашем доме?

Я могу видеть по выражению ее лица, как ей нужно, чтобы это было правдой, и я ненавижу себя за то, что приходится разбивать ей сердце.

– Он сделал свой ход в игре. Все, что происходит, – только игра для него. Все, абсолютно. Он использует тебя. Я знаю, как больно слышать это, и, может, ты чувствовала, как будто ты совсем к этому не готова, но ты не виновата. Ты удивительная. Я люблю тебя всем своим естеством, но для твоего отца мы с тобой – его собственность.

Она замолкает на долгое время, ее взгляд сосредоточен на пицце. Она больше не плачет, только изредка шмыгает носом. Я продолжаю говорить, пытаюсь объяснить ей то, что так долго усваивала сама благодаря книгам практических советов и посещению группы поддержки. Пусть до меня это целиком еще не дошло, но я уже знаю, как далеко любовь может завести, знаю, как я могла так сбиться с пути и потеряться. Знаю, почему он может быть таким милым, прекрасным, очаровательным, а через минуту – таким злобным и жестоким.

– Мне нехорошо, – наконец говорит она.

– Мне тоже.

– Я больше никогда не буду есть пиццу.

– Что-то мне подсказывает, что это не так. – Я привлекаю ее поближе к себе. – Мне и правда жаль, малышка.

Она вздыхает:

– Нам придется переехать?

– Пока нет. Мы будем бдительны и посмотрим, как станут развиваться события, хорошо?

– Ладно. – Она обнимает меня, и я держу ее близко к себе, истосковавшись по ее объятиям, вспоминаю, как носила ее на руках. Она легкая, как птичка. – Я просто хотела иметь отца, – говорит она.

– Знаю, малыш. Знаю.

Мне кажется, что я достучалась до нее, но мне неспокойно из-за того, насколько легко ему удалось снова вмешаться в нашу жизнь. Я думала, что у меня все под контролем, надеялась, что если я окружу Софи любовью, то она не будет скучать по отцу. Но она скучала. А он не сдастся. Не сейчас. Достаточно ли у нее сил противостоять ему? Сильнее ли она, чем я? Господи! Надеюсь, что да.

После обеда в пятницу звонит Паркер с новостью, что судья направил повестку о явке в суд в понедельник утром.

– Теперь мы должны выследить его, чтобы вручить повестку. Мы не уверены, что он в Виктории или в Догвуд-Бэй. Он выпал из поля зрения.

– Это меня не утешает. – У Эндрю есть план. Я чувствую это. Даже если я сегодня упакую чемоданы, я не сомневаюсь, что он отыщет нас. – Он может ждать меня в моей спальне с ружьем.

– Есть убежища, и…

– Нет убежища от Эндрю.

Она с минуту молчит.

– Я понимаю ваши страхи, ясно? Я действительно понимаю. И я хочу помочь вам. Это шаг в правильном направлении. Мы доберемся до него.

– Надеюсь, вы правы.

Когда в субботу мы забираем елку из торгового центра, я припарковываюсь там, где много людей, и держу ключи между пальцами, шагая ко входу. Дома мы украшаем нашу елочку, потом я убираю иголки, каждую минуту выключая пылесос и прислушиваясь. Грег приходит после работы, ставит дверной засов и предлагает нам некоторое время пожить у него, но я не думаю, что Софи это понравится. Я благодарна за помощь, но чувствую себя рассеянной и отстраняюсь от него, дразня его тем, что от него несет запахом грузовика.

– Раньше тебя это не волновало, – говорит он с заинтересованным взглядом, и мне становится смешно, затем я тянусь к нему за поцелуем, чтобы он не переживал, но он все же прав.

Я раньше говорила ему, что он – как взрослый сексуальный бойскаут в своей униформе, и мне нравится, когда он чинит все в моем доме, но сейчас он напоминает мне Эндрю. Грег все выходные провел у нас, пытаясь сделать наш дом более безопасным, – какая ирония! Я не перестаю интересоваться, когда же Эндрю переедет в город. Он уже может быть здесь. Я могу столкнуться с ним в магазине, на автозаправке, где угодно.

Грег уходит после ужина, а мы с Софи упаковываем подарки и складываем их под елкой, а потом смотрим фильм «Эльф» и едим попкорн, но я понимаю, что она ради меня, через силу, улыбается и смеется. Она ничего не рисовала в этот день, только переключала каналы телевизора или играла на телефоне.

– Нам нужно развлечься, – говорю я.

– Мы едем в Мексику? – спрашивает она. – Через пять минут буду готова.

Я чувствую этот укол, но понимаю: она не хотела меня обидеть. Она не знает, что случилось в Мексике, как ее отец напугал меня. Вот уже много лет я твержу себе, что должна снова свозить Софи в Канкун – только мы вдвоем. Это было бы здорово. Потом, когда я наконец собрала достаточно денег, я поняла, что слишком боюсь воспоминаний. И это он тоже забрал у меня.

– Ха! Но это идея…

Вечерами по воскресеньям Грег обычно смотрит хоккей, поэтому я приглашаю Маркуса. В мужской компании я чувствую себя безопаснее, но этого я ему не скажу. Я говорю ему:

– Ты никогда не берешь денег за то, что я занимаюсь в твоем зале. Пожалуйста, позволь мне сделать для тебя что-то приятное.

Он приезжает с упаковкой мексиканского пива и пикантным черным шоколадом на десерт. Я жарю кукурузу, черные бобы и цыпленка барбекю на кесадилью, пока Маркус готовит салат и гуакамоле[14]. И мы чудесно сработались. Мы касаемся плечами, когда движемся по кухне, передаем друг другу продукты из холодильника.

Пока мы едим, Маркус развлекает нас, рассказывая, как путешествовал по Европе и Африке, как его однажды чуть не забыли на сафари. Софи заливается смехом, когда он повествует о том, как ел термитов и другие местные деликатесы. Она морщит нос, когда он описывает, как они хрустели на зубах и как их крошечные лапки застревали между ними. Я рада, что он пришел. Это то, что нам нужно.

После ужина Софи поднимается наверх – делать уроки. Мы с Маркусом пьем кофе без кофеина, закусывая шоколадом. Я рассказываю ему о том, что Эндрю был в нашем доме и что полиция отправила ему повестку, но я не знаю, отыскали ли они его.

– Почему ты не позвонила? – спрашивает он.

– Не хотела втягивать тебя в свою драму.

– Обещай, что позвонишь в следующий раз, – строго говорит он.

– Это может быть тяжело, если мне придется убегать всю жизнь. – Я улыбаюсь.

– Не смешно.

Я вздыхаю:

– Знаю. Я просто пытаюсь справиться со всем этим.

– У тебя есть пистолет?

– Нет. Я записалась на курсы безопасного владения оружием, а потом мне нужно будет подать заявление на получение лицензии на огнестрел. Быть может, мне ее и не выдадут, когда узнают об Эндрю.

Канадские законы об оружии весьма строги, особенно если речь идет о домашнем насилии, и я это понимаю. Мне никогда не нравилось оружие, хотя у отца оно имелось, и когда Софи была маленькой, мне невыносимо было осознавать, что у Эндрю есть ружье, но сейчас мне хотелось бы, чтобы в каждой комнате лежало по револьверу.

– Может, мне попробовать раздобыть пистолет, пусть даже на черном рынке, – говорю я.

– Ого! Это рискованно.

– Что рискованно, так это сидеть и ждать, пока он сделает свой шаг.

– Я выясню насчет этого, ладно? Познакомился тут кое с кем на курсах самообороны.

– Правда? Ты сделаешь это для меня?

– Лучше я помогу тебе, а не то ты случайно купишь пистолет у полицейского.

– Так мне обычно и везет. – Я бросаю взгляд в окно в поисках тени. – Надеюсь, его скоро найдут.

Глава 17. Софи

Он трижды звонил, но я не отвечала, не прослушивала его голосовые сообщения. В животе странное чувство, как при голоде и гриппе, вместе взятых. Я потираю живот в районе желудка, но оно не проходит. Мы должны были встретиться сегодня, но я написала ему о своем недуге и сказала, что у меня много домашних заданий, а это была неправда, поскольку началась последняя неделя перед зимними каникулами и все полностью расслабились, кроме Делейни – она провалила тест и должна сделать дополнительный проект.

Я сижу на улице после окончания уроков и жду ее. Поглядываю на дорогу. У меня такое чувство, что Эндрю будет искать меня. Наверное, у мамы тоже было такое чувство. Какая же я тупица – позволила ему вернуться в нашу жизнь! Я не перестаю думать об этом все выходные, о том, как он был в нашем доме. Этим утром я проснулась с ужасной головной болью. Еще этого дерьма не хватало в придачу к первому уроку химии по понедельникам. Теперь мне нужно избегать отца-преследователя. Звякнул телефон. Сообщение от Делейни: «Задержусь. Нужно закончить этот дурацкий проект!»

Я пишу в ответ: «Ладно, я на автобус». Иду по улице к остановке, жалея, что я без велосипеда. Начинается снегопад, снег тает на дороге, ноги сразу промокают. Я укутываю шею и лицо шарфом, втягиваю голову в плечи. Чувствую, как рядом со мной медленно катится автомобиль, оглядываюсь, замечаю белое пятно. Я слишком напугана, чтобы пристально рассматривать его, но совершенно уверена, что это грузовик Эндрю. Я ускоряю шаг. Черт! Черт! Черт! Нужно было оставаться в школе. Нащупываю телефон в кармане. Кому звонить? Что сказать?

– Эй! – окликает он меня. – Мне нужно поговорить с тобой.

Я качаю головой. Я не буду смотреть на него. Он останавливается передо мной, перегородив тротуар. Я вижу его через открытое пассажирское окно. Задняя часть грузовика стоит на дороге. Машины объезжают его, одна сигналит, и водитель показывает неприличный жест в окно.

– Нельзя останавливаться на обочине, – говорю я. Он собирается меня схватить и заставить ехать с ним? Я отступаю назад.

– Почему бы тебе не сесть в машину? Ты промокнешь.

– Мне нужно домой.

– Почему ты избегаешь меня?

Он наклоняется через переднее сиденье так, чтобы видеть меня через окно. Еще больше автомобилей проезжает мимо, но никто не останавливается. Никто не спрашивает, не интересуется, как я. Меня могут прямо сейчас похитить, и никого это не волнует.

– Мне нужно идти, – повторяю я. – Я пропущу автобус.

– Скажи мне, что не так.

– Ты заходил в наш дом! – перекрикиваю я шум машин. Меня саму ошеломляет собственный гнев. – Я просила тебя держаться подальше от нее.

Его лицо становится пустым, а потом его выражение медленно меняется, как будто он что-то понимает.

– Так вот, значит, почему копы ищут меня.

– Ты должен был сегодня появиться в суде. Мама получила охранный ордер.

– Я и близко не был у вашего дома.

Откуда он может знать, был ли он рядом с нашим домом или нет? Только если ему известно, где мы живем.

– Ты рылся в маминых вещах. Ты читал ее почту.

Он ничего не говорит, но больше не выглядит удивленным. Как будто он усвоил все это, а теперь просто обдумывает. Транспорт проносится мимо. Интересно, кто-нибудь узнал меня? Мне хочется развернуться и уйти прочь, но также мне любопытно услышать, что он скажет.

– Софи, я всю неделю был в Виктории – упаковывал вещи. Я не стал бы так пугать ни тебя, ни твою маму. В чем, черт побери, дело? Я пытаюсь все начать с нуля.

– Я знаю, что ты был у нас дома.

– Давай обсудим все это за кофе. Я расскажу тебе, чем я занимался на выходных – день за днем, час за часом. А ты скажешь мне, почему так уверена, что это был я, хорошо?

Он кажется искренним, как будто и вправду не понимает, о чем я говорю. Я смотрю на дорогу, на разметке которой начинает собираться снег. Мне нужно бежать, чтобы успеть на автобус, и если я пропущу его, то следующий придет только через полчаса. Может, и неплохо будет послушать, что он скажет. Если это он вторгся в наш дом, я постараюсь застращать его арестом, и он будет держаться подальше от мамы.

– Попробуй только повезти меня куда-нибудь не туда, я позвоню копам – у меня в кармане телефон.

Он поднимает руки вверх:

– Ладно.

Я бросаю последний взгляд на дорогу и сажусь в машину.

В грузовике мы молчим. Он включает обогрев, а я осматриваюсь и замечаю большую пачку жевательной резинки в пепельнице. В голове вспыхивает воспоминание о том, как он пил пиво на работе, а по дороге домой забрасывал жвачку в рот. Он замечает мой взгляд.

– Хочешь?

– Это ведь не поможет, ты же знаешь. Копы все равно поймут.

Он смотрит на меня, и мне кажется, что он сейчас сорвется, но голос его звучит спокойно:

– Я не пью, Софи. Больше ни капли. Сначала тянуло, но больше я не думаю об этом. Я выпивал, чтобы справляться со своими эмоциями. Не хочу, чтобы ты волновалась.

– Да мне все равно.

Я оборачиваюсь и смотрю в окно, вижу свое отражение, свои мокрые волосы. Думаю о маме, о том, как она на меня рассердится. Я должна услышать его объяснения. Она не считает, что я могу видеть его насквозь, но если он солжет, я пойму.

В «Дымчатых бобах» полно народу и шумно, пахнет сырой одеждой и кофе, а еще свежими гренками, из-за чего в желудке урчит. Я заказываю сырную лепешку и кофе и вытаскиваю кошелек, но он настаивает, что сам заплатит. Так странно чувствовать его рядом с собой; его руки касаются моих. Обычная ситуация: папа оплачивает мой обед, но в то же время на меня нахлынули воспоминания о том, как долго мама была сломлена. Мы редко где-то обедали вместе, если не считать хот-догов в фуд-кортах торговых центров.

Мы садимся, я отламываю кусочек лепешки, кладу в рот. И потому что голодна, и потому что хочу отложить разговор.

– Как лепешка? Ничего?

Я киваю. Он вертит свою кружку в руках и наклоняется вперед. Глядя мне в лицо, он ждет, когда я заговорю.

– Зачем ты пробрался в наш дом? – спрашиваю я.

– Если бы я сделал что-то подобное, меня сразу же упрятали бы в тюрьму. – Он еще больше наклоняется вперед, почти нависая над столом. – Я провел там десять лет, Софи. Знаю, ты не можешь себе представить, каково оно, но это ад, понимаешь? Ты видишь тюрьмы только по телевизору и в фильмах. В шоу наподобие «Тюрьмы», ну, или вроде того. Это загородные клубы по сравнению с тем, откуда я приехал.

Его объяснение имеет смысл. Зачем ему рисковать свободой? Но кто еще стал бы вламываться в наш дом и ничего не брать?

– Ты был по-настоящему зол на маму – из-за развода.

– Я долгое время был в бешенстве, но я понимаю, почему она не хотела больше оставаться со мной. А злился я в основном на себя. Я все испортил, я рассказывал тебе об этом. Но я не для того вышел из тюрьмы, чтобы снова все разрушить. Ты уверена, что кто-то и правда вламывался к вам в дом?

– Ты о чем?

– Послушай, я знаю, что твоя мама сердится на меня, и у нее есть на то причина. Но, возможно, она также хочет убедиться, что ты на меня сердишься тоже.

– Она не стала бы лгать. К тому же кто-то распечатал все ее счета. И книга лежала возле ванны со свечами. Мама всерьез испугалась.

Нахмурив брови, он откидывается назад, склонив голову набок, как будто о чем-то задумавшись. Теперь он выглядит непреклонным и суровым.

– Похоже, кто-то играет с ней. Мне это не нравится, особенно если ты там живешь. Она должна поставить сигнализацию.

– У нас есть сигнализация. Я забыла ее включить.

Может, это был не он. Зачем он говорит, что нам нужно установить сигнализацию? Я даже не знаю, что и думать. А вдруг это один из ее ненормальных клиентов? Или та девушка, работавшая на нее? Она ушла, поскольку мама упрекала ее в том, что она снова связалась со своим парнем-лузером и прогуливала работу.

– Твоя мать думает, что я хочу обидеть ее?

Мы смотрим друг другу в глаза, и я чувствую, как лепешка застревает в горле; мне сводит живот, я хочу выбежать на улицу и убраться подальше от него. Как я могу смотреть на него и говорить то, что я думаю? Хотя он не кажется злым, скорее всего, он не удивлен. Я не отвечаю.

– В точку. – Он делает вдох, рукой проводит по своим влажным волосам. У него под глазами темные мешки, и мне кажется, что он очень устал. – Мама когда-нибудь рассказывала тебе о моей семье?

– Немножко.

– Ладно. У меня то, что называют комплексом покинутого. – Он улыбается, и мне кажется, что я понимаю, почему мама полюбила его. – Твоя мама была самым удивительным человеком в моей жизни. Она так прекрасна – я не мог поверить, что она стала моей.

Моя мама очень красивая. Она блондинка, как королева эльфов во «Властелине колец», у нее большие голубые глаза, а ресницы такие черные, что ей даже не нужна тушь. Она могла бы встречаться с парнями, если бы захотела, но прошло много времени, прежде чем она отправилась на свидание с Грегом. Мне нравится, когда они вместе, – они часто смеются, и она выглядит расслабленной. Я могу сказать, что он действительно влюблен в нее, но мне кажется, что мама боится этого.

– Тебе нужно было лучше к ней относиться, – говорю я.

– Знаю. У меня все было наоборот. Я боялся, что она бросит меня, а из-за этого превратился в ревнивого кретина и оттолкнул ее.

– Почему бы тебе не познакомится с кем-нибудь еще? Сейчас люди часто знакомятся по интернету.

– Может, когда-нибудь, но сейчас я просто хочу снова тебя узнать.

– Ты должен пойти в суд и дать согласие оставить маму в покое.

– Я улажу это сейчас же, хорошо? Как только мы закончим, я поговорю с копами.

– Ты не будешь протестовать? Это значит, что нам больше нельзя будет говорить о ней.

– Послушай, я понимаю, что, наверное, для нас с мамой уже слишком поздно, но мне не хочется, чтобы было поздно для нас с тобой. Ты – моя семья, все, что у меня осталось. Если ты не хочешь меня видеть, ничего страшного. Я просто надеюсь, что ты однажды передумаешь, но я не собираюсь добровольно сдаваться.

От его слов мне становится грустно и страшно, но также я ощущаю нечто похожее на счастье. Он пытается заставить меня посмотреть на него – я чувствую его взгляд, – но я смотрю на свой кофе, изучая пенку. Это неправильно – испытывать грусть из-за него, как будто я предаю маму, но это правда. Я – все, что у него осталось.

– Ты должен держаться от мамы подальше, – говорю я. – Если что-то случится, то между нами все будет кончено.

Он протягивает руку через стол:

– Ладно.

Когда я пожимаю ему руку, то чувствую, как кто-то наблюдает за нами. В дальнем углу я замечаю Джареда с женщиной постарше, брюнеткой, похожей на него. Его мать. Я видела ее в городе, она ездит на серебристом «лексусе», всегда в солнцезащитных очках. Он улыбается мне и машет. Я отвожу взгляд.

На следующий день в школе Джаред подходит ко мне у шкафчика.

– Ты все еще злишься, что я спрашивал насчет твоей мамы? – говорит он. – Извини, если я сказал глупость. – Он улыбается. – Всякое бывает.

– У меня просто было дурное настроение. Прости.

Он прислоняется к одному из шкафчиков, руки засовывает в карманы; он сутулится, как будто ему холодно, но потом я думаю, что это, наверное, из-за его высокого роста: он пытается не возвышаться надо мной. На нем черные джинсы, вокруг шеи – бордовый в клетку шарф, на нем серая футболка с изображением Джимми Хендрикса. Часть лица Джимми стерлась. Мне интересно, винтажная ли это футболка. Не исключено, что он заплатил за нее сотню долларов или около того.

– У тебя был напряженный разговор с отцом в кофейне, – говорит он.

Боже! Как долго он наблюдал за нами?

– Это был мой дядя. У него сложный период в жизни.

Он замолкает на минуту, и я напрягаюсь, переживаю, что он будет продолжать расспрашивать, но он просто говорит:

– Ты едешь куда-нибудь на рождественские каникулы?

Я смеюсь. В его мире все друзья, вероятно, отправляются кататься на лыжах в свои загородные дома или проводят каникулы где-то в теплых краях.

– Мы решили в этом году отдохнуть дома, никуда не выезжать. – Я подражаю тону избалованной богатенькой девчонки. – На горнолыжных спусках теперь полно нищебродов, понимаешь?

Он смотрит на меня сначала сконфуженно, потом, поняв, что я смеюсь над ним, улыбается.

– Мы с друзьями собираемся у меня на выходных. Тебе стоит прийти.

– Не думаю.

– Почему нет?

– Мы не общаемся с такими, как ты.

– Мне нравится, что ты другая. Ты художница, ведь так?

– Ага.

– Я видел твои рисунки в альбоме. Они действительно хороши.

– Спасибо.

Я не знаю, что еще сказать. Чувствую, как кровь приливает к щекам, и хочу как-то сострить, но ничего не могу придумать. Почему он такой милый?

– Можешь взять с собой Делейни, – говорит он.

Делейни влюблена в одного из друзей Джареда, и она обожает вечеринки. Она будет в ярости, если я откажусь от приглашения.

– Может быть, – говорю я.

Он расплывается в улыбке, и я чувствую, как что-то сжимается в груди, как будто кто-то обнимает меня сзади.

– Тогда до пятницы.

Он наклоняется поближе, в его дыхании ощущается сильный запах мяты. Должно быть, он жевал резинку. На мгновение я задумываюсь, не для меня ли он освежал свое дыхание, и эта мысль приводит меня в смятение. Ни о чем другом я не могу сейчас размышлять.

– Не беспокойся, – говорит он. – Я никому не скажу, что ты встречалась с отцом. Я знаю, что он только откинулся.

Я смотрю на него, и весь гам в коридоре смолкает. Я чувствую только глухие удары в своей груди. Откуда он знает? Неужели Делейни разболтала? Мне так больно, что я не могу дышать.

Лицо его меняется, улыбка тает, словно он понимает, что натворил.

– Извини. Я сразу определил, что вы родственники, и я видел его фото в интернете, поэтому легко догадался, кто он такой.

– Значит, ты собираешься растрезвонить об этом всем?

Я очень зла и расстроена, но также и смущена. Как ему удалось найти фото моего отца? Много лет назад о нем много писали, но ничего не говорилось о том, что он выходит на свободу. Может, были статьи в газетах Виктории?

– Я узнал об этом несколько месяцев назад, но я никому ничего не рассказывал.

– Зачем ты искал меня?

– Ты мне нравишься. Мне хочется больше узнать о тебе.

Он пожимает плечами и улыбается. Я видела все его улыбки. Как он улыбается друзьям, учителям. Но такой я никогда не видела. Улыбка его застенчивая, но полная надежды и ужасно милая, даже растерянная. Но это не может быть правдой.

– Я не хочу, чтобы кто-то узнал о нем.

– Не беспокойся. Ты можешь мне доверять. – Звенит звонок, и он смотрит вглубь коридора. – Я лучше возьму свои книги. До пятницы, хорошо? – Он уходит.

Глава 18. Линдси

В приюте шумно, царит настоящая какофония лая и визга. Я иду по бетонному коридору, смотрю на собак в будках. Мне неуютно от мольбы и отчаяния в их глазах, вида металлических ограждений, запаха мочи. Мне хочется их всех забрать домой, но я могу позволить себе только одну. Я уже много лет думала о том, чтобы завести собаку, но беспокоилась из-за расходов на ветеринара и корм. Теперь я понимаю – я просто боялась, а вдруг что-то пойдет не так, вдруг Эндрю каким-то образом заберет ее у меня, даже будучи за решеткой. Я останавливаюсь напротив конуры с немецкой овчаркой – у нее большая голова, огромные лапы и широкая улыбка. Шерсть темно-рыжая, и посреди спины она растет в обратном направлении, как у родезийского риджбека[15]. Карие глаза пса окружены черным кольцом, морда и обвисшие кончики ушей тоже черные. Я издаю звук поцелуя, и он поднимает голову, лапами упирается в изгородь.

Один из сотрудников рассказывает мне о собаке в конуре рядом с ним: Бадди, дружелюбный черный лабрадор, виляет всем телом и скулит.

– А как этого зовут? – спрашиваю я.

– Ангус.

Его кличка заставляет меня улыбнуться – она идеально ему подходит. Его предыдущие владельцы, должно быть, имели шотландские корни или хорошее чувство юмора.

– Я живу со своей дочерью, и мы подыскиваем домашнего питомца, такую собаку, которая отпугнет незнакомцев. Он защитник?

– Ангус – сама любовь и, скорее всего, залижет до смерти грабителя, но он громко лает.

Ангус, как будто услышав приглашение, поднимается, снова упирается в сетку и трижды лает. Глубокий громкий лай эхом отражается от бетона. Он почти моего роста, а весом потянет на сотню фунтов.

– Почему хозяева отдали его?

– Развелись. Муж переехал в Штаты, а жене пришлось устроиться на новую работу, так что у нее не осталось времени на него. Он отличный домашний пес. Любит женщин.

Я прикасаюсь ладонью к его лапе, и он облизывает ее.

– Я могу выйти с ним погулять?

Мы ходим по близлежащим тропам, он едва не выдергивает мою руку из сустава, но я чувствую себя в безопасности просто из-за того, что рядом со мной огромное животное. Его бок трется о мое бедро. Я пытаюсь отговорить себя от этого поступка, думая о расходах на корм, о том, как сильно он, наверное, линяет. Иногда он оборачивается и поглядывает на меня, его рот открывается в улыбке, вываливается язык. Мы видим вдали мужчину, бегущего по лесу. Ангус останавливается, весь настороженный, с задранным хвостом. Он бросает взгляд на меня.

– Все в порядке, Ангус, – говорю я. – Хороший мальчик.

Он расслабляется, и мы продолжаем гулять. Впервые за несколько дней я тоже чувствую себя расслабленной. Мы возвращаемся в приют, я оформляю заявление, подтверждаю, что у меня есть разрешение от домовладельца и огражденный двор. Я думала, что это займет несколько дней, пока мне дадут ответ, но из приюта мне позвонили тем же вечером. Я сообщаю Софи радостную весть.

– Правда? И какая же это собака?

У нее блестят глаза, и у меня становится легче на душе. Я сделала бы все, что угодно, лишь бы она улыбалась.

– Даже не знаю. Какая-то помесь. Может, смесь лабрадора или ротвейлера с овчаркой. – Я показываю его фото на телефоне. – Можем забрать его утром.

– Боже, мам! Он чудовище.

– Знаю. Теперь у меня есть и Красавица, и Чудовище.

Она смеется, потом ее улыбка тает.

– Ты не для защиты его взяла? У тебя сейчас есть охранный ордер. Ты все еще боишься?

Я удивилась тому, как легко Эндрю согласился на условия ордера. Я никогда не думала, что он добровольно поставит подпись под обещанием держаться от меня подальше. Мне хотелось радоваться этому, но меня это беспокоит еще больше.

– Отчасти и для защиты, и мне понадобится компания, когда ты уедешь учиться.

– Меня заменит огромный волосатый монстр!

– Он, пожалуй, почище тебя.

Она легонько шлепает меня по руке.

– Ну, ему лучше не спать в моей постели.

– Гарантий никаких. – Я улыбаюсь. – Он, наверное, будет жить в моей комнате. Будет меня убаюкивать.

Она листает фотографии Ангуса на моем телефоне, потом замирает с задумчивым видом.

– Ты все еще думаешь, что это мой отец забрался в дом?

В моей голове внезапно раздается тревожный звон и пронзительный вой сирены. Почему она сомневается? И когда она начала называть Эндрю «мой отец»? Может, она всегда его так называла, может, это вообще ничего не значит, но звучит это как-то собственнически.

– Это определенно был он.

– Но ты иногда тоже забываешь о чем-то. Например, куда положила свои ключи, а однажды отдала коробку с книгами, а потом думала, что они у меня.

Ключи. Я смотрю ей в лицо. Помнит ли она, что об этом мне всегда твердил Эндрю? Нет. Она не хотела меня обидеть, но это меня пугает – ее отчаянная попытка все выяснить. Она все еще не принимает факты.

– Это был он, – говорю я. – Я знаю его почерк.

Наши взгляды встречаются.

– Разве ты ничего хорошего не помнишь о нем?

У меня перехватывает дыхание. Я наклоняюсь, чтобы забрать телефон, и перелистываю фото с Ангусом, пытаясь придумать, что ответить.

– Да, – говорю я. – Но от этого не исчезнут все те ужасные вещи, которые он совершил, вся та боль, которую мне пришлось вынести из-за него, – и другое.

– Скоро годовщина аварии.

– Знаю.

– Ты когда-нибудь думала о той ночи?

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы мы не убежали, он не сел бы за руль. Это как эффект бабочки. Ты изменяешь одно, а меняется все. Что бы ты сделала по-другому?

Я так ясно вижу бутылочку с таблетками, пластик янтарного цвета, чувствую маленькие синие кружочки в своей руке. Они должны были казаться тяжелее. Они должны были ощущаться, как тяжесть всего мира.

– Это бессмысленный вопрос. – Я встаю. – Я действительно устала. Пойду приму ванну.

Я знаю, что она наблюдает за мной, когда я ухожу, и, наверное, пребывает в смятении из-за того, что я так резко закончила разговор, но слезы подступили так близко, что я не могла ей все рассказать.

Эффект бабочки.

Глава 19. Софи

В четверг Делейни подбросила меня к дому Эндрю в южной части города. Он готовит ужин. Эндрю предложил заехать за мной в школу, но я беспокоилась, что учитель или какой-нибудь мамин знакомый увидит нас вместе. К тому же у меня уж слишком странные ощущения. Мне противно врать маме (она думает, что мы у Делейни, празднуем начало зимних каникул), но я должна дать ему шанс. Может, ей удастся забыть, что он сделал, ведь он никогда не обижал меня, и чем больше я думаю об этом, тем яснее становится: она ошибается, он не проникал в наш дом. Отец не рассказывал мне обо всем, что делал на той неделе, но он не должен был… Я всем своим нутром чувствую правду. Буквально на генетическом уровне. Но если я скажу маме, что это был не Эндрю, она поймет, что я снова с ним общалась. Она настолько уверена, что это он, что никого другого даже не подозревает. Мне нужно быть очень осторожной и включать сигнализацию.

Я подтягиваю рюкзак выше на плечи, шагая по въездной дорожке. Сейчас на улице ниже нуля, и верхний слой вчерашнего снега хрустит под ногами. Дом построен со вкусом, он намного больше нашего, хотя теснится между соседскими домами, как будто те его сплющивают. Передний дворик украшен снеговиком и несколькими пластиковыми северными оленями с подсветкой. Они выглядят какими-то потерянными, словно не принадлежат этому месту и не уверены, где им нужно стоять.

Рождество через несколько дней. Во вторник я бродила по торговому центру, совершая последние покупки для мамы, для дяди Криса, его подруги и Делейни. Я задумалась о том, каково это – делать подарки своему отцу. Что я должна ему выбрать? Я всегда знала, что дарить маме. Я знаю, какой кофе она покупает, какие книги любит, какой цвет ей больше всего идет (голубой и бледно-лиловый), ее любимую пенку для ванны и лосьоны (все от «Лаш Косметикс»), что она любит смотреть – сериалы вроде «Чужестранки» или «Аббатства Даунтон». Но Эндрю – сплошная тайна.

Прошлым вечером у моих ног похрапывал Ангус, а я под трафарет разрисовывала оберточную бумагу и думала, как сложилось бы будущее, если бы отец остался жить поблизости. Я рассмеялась, представив, как мама приглашает его на рождественский ужин, – словно это когда-нибудь могло случиться.

Ангус проснулся и громко зевнул. Пальцами ноги я погладила его по животу. Так здорово, что в доме есть собака, пусть он уже погрыз несколько моих ручек, просится выйти на улицу каждые десять минут, лает на все подряд и пытается стащить еду со стола. С ним так уютно, и он всегда выглядит счастливым, толкает голову под мою руку и плюхается мне на ноги. Ночью он по очереди спал то со мной, то с мамой, словно не был уверен в том, кому принадлежит или где должен находиться, но это была его первая ночь. Думаю, он разберется, что к чему.

Эндрю открывает на мой стук с улыбкой, даже слишком радостный:

– Заходи!

Я следую за ним, снимаю ботинки у двери, ставлю их рядом с его рабочей обувью. Их вид на мгновение сбивает меня с толку. Я вспоминаю, как его ботинки всегда стояли у двери, покрытые пылью, грязью, снегом или льдом, в зависимости от времени года. Я забыла о том, как мне нравилось надевать их и бродить по дому, а он смеялся при этом.

Я сижу за кухонным столом, откуда вижу часть гостиной. Его голос по телефону казался по-настоящему взволнованным из-за того, что ему повезло найти это место за такой короткий срок и что он смог переехать сюда к середине месяца. Все происходит так быстро, что когда я начинаю об этом думать, у меня кружится голова. Потом я вспоминаю, как они с мамой поженились – через полгода знакомства. Неужели он такой, мой папа? Он быстро принимает решения? Я даже не знаю, хорошо это или плохо.

Кухня огромная, с современной техникой и гранитными столешницами, но ему, похоже, тут уютно, как будто у него всегда была такая кухня.

– Хочешь что-нибудь выпить? – говорит он и тянется к холодильнику.

– Разве что воды, спасибо.

Он ставит стакан передо мной и возвращается к печке. Я делаю глоток воды, замечаю геометрический рисунок мороза на стекле. Представляю себе отца в универмаге, как он загружает тележку всем, что попадается на глаза. Он накрыл стол скатертью, но по ножкам стола можно угадать, что он из дерева темно-кофейного цвета, должно быть, дорогой. В гостиной у него шоколадного цвета кожаный диван и журнальный столик из кедра. Еще нет никаких предметов искусства. Нет фотографий в рамках или других вещей, благодаря которым здание становится домом, хотя он уже поставил большие растения в углу, похожие на фиговые деревья. На одном из них висит елочная гирлянда.

– Ты любишь растения? – спрашиваю я.

Он отворачивается от печи, помешивая густое чили в кастрюле. В воздухе витают пряные и сладкие ароматы.

– Хозяйка дала их мне. Думаю, ей показалось, что мой декор уж слишком депрессивный.

Он ухмыляется. После душа он побрился, его волосы еще немного влажные, а сзади торчат несколько волосков. На нем чистые джинсы, рубашка заправлена за пояс. Могу сказать, что в доме он тоже убрался, – кремовый плед на диване идеально разглажен, на столе все красиво расставлено, тканевая салфетка лежит рядом с подставкой под столовые приборы, нож, вилка и ложка ровно выложены на ней. В центре стола он поставил несколько тарелок с сыром чеддер, нарезанным зеленым луком, гуакамоле и большую миску с кукурузными чипсами. Это наводит меня на мысль, что у нас будет мексиканский ужин, как тот, который приготовил нам Маркус, и от этого меня захлестывает чувство вины.

Я встаю из-за стола и иду в гостиную, касаюсь пальцем листьев растений. Ни пылинки. Почва влажная. У него плоский телевизор и хромированная стереосистема, они выглядят изящно и дорого, светятся синими огоньками. Маме понадобились годы, чтобы мы могли купить себе телевизор с плоским экраном, а нашу стереосистему мы нашли в «Уолмарте» – уцененку с вмятинами и царапинами. Несколько книжек лежат на журнальном столике. Я поднимаю одну из них, пролистываю несколько страниц. Это триллер Тома Кленси[16].

– Я много читал в тюрьме, – говорит он из кухни.

Я возвращаюсь и сажусь за стол, угощаюсь чипсами, которые громко хрустят у меня во рту.

Он бросает взгляд через плечо, улыбается.

– Они действительно вкусные. Новый сорт – чеснок и черные бобы. В наше время все они были одинаковые.

– Не странно ли это? – спрашиваю я. – Ходить в магазины и видеть новое?

Он кивает, вытаскивая пакет сметаны из холодильника, ставит его в центре стола.

– Ага, но я это словно переживаю заново, что иногда забавляет. – Он раскладывает чили по тарелкам и несет их к столу. – Все вегетарианское.

Я поднимаю на него глаза:

– Откуда ты узнал, что я вегетарианка?

– Когда мы пили кофе, у тебя на футболке было написано «Я НЕ ЕМ СВОИХ ДРУЗЕЙ». Я подумал: либо тебе нравится эта футболка, либо ты вегетарианка.

– А! Извини.

Он пожимает плечами:

– Нечего извиняться. Хорошо иметь убеждения. Держу пари, что тебе было противно есть тот бутерброд с жареным мясом, который я приготовил для тебя. – Он смеется и садится напротив меня.

– Он был не так уж плох.

– Ну, надеюсь, это тебе понравится больше. Налетай.

Я набираю полный рот.

– Ням-ням. Как здорово.

На этот раз я не лгу. Чили вкусное, ароматное и не очень острое, да еще и с большими кусками овощей.

– Рад, что тебе нравится, – говорит он. – Я соскучился по овощам, пока сидел за решеткой. Еда там – просто дерьмо. Я бы свиней так не кормил.

Несколько минут мы едим в тишине, потом он спрашивает:

– Ждешь Рождества? Когда ты была ребенком, ты ждала его с нетерпением.

– Круто, что будет неделя каникул. – Я не хочу говорить ни о маме, ни о традициях, которые сложились у нас после того, как он ушел. – Что делаешь на Рождество?

– Собираюсь в Викторию, буду со своим спонсором. Первое Рождество на свободе может оказаться сложным. Когда окажусь там, то схожу на несколько собраний «Анонимных алкоголиков». Собирался достать елку, но не было времени.

– Да ладно. Эти растения тоже нарядные.

Мы продолжаем есть, одновременно дуем на ложки, чтобы охладить чили. Я вглядываюсь ему в лицо.

– Ты похож на своего отца или мать? – спрашиваю я.

– Скорее на отца. – Он берет пригоршню чипсов и грызет их над своей тарелкой. – Попробуй.

Он явно хочет сменить тему, поэтому мы говорим о телешоу, которые он смотрит, о его успехах в кулинарии.

После ужина мы убираем на кухне. Я мою посуду, он вытирает. Воспоминания уносят меня во времена детства, но я не могу вспомнить, чтобы он убирал в доме, – уборку он всегда оставлял маме.

– Классно, что ты со мной, – говорит он. – Ночи длинные. Я привык создавать шум вокруг себя. Сейчас сплю только с включенным телевизором.

– Может, тебе завести собаку?

– Я подумаю. Было бы неплохо иметь компанию.

– Мы взяли пса из приюта, – говорю я, передавая ему следующую тарелку. – Его зовут Ангус.

– Да? Что за порода?

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Он просто большой и лохматый.

– Отлично. Твоя мама всегда любила собак.

Мне хочется рассказать о нем больше, хочется рассказать, что Ангус – настоящий мамин защитник и хвостиком ходит за ней по двору, что он спит с ней, но он поймет, зачем я рассказываю ему об этом, и мне не хочется выводить его из себя.

– Что-нибудь случилось? – спрашивает он и тянется за тарелкой.

– Что ты имеешь в виду?

Он поднимает следующее блюдце.

– Как будто кто-то собирается вломиться в ваш дом. Поэтому вы взяли собаку, верно? Каков ее парень? – Его вопросы сыплются так быстро, что у меня нет времени их обдумать.

– Все хорошо. Грег милый – он помог врезать дверь для пса.

Он перестает вытирать тарелку.

– Собачья дверь? На кой черт она ей?

Я вздрагиваю, оцепенев от его тона, как будто мама – самая тупая женщина на планете, в таком духе.

– Уж пришлось, потому что она работает допоздна, и мы подумали, что теперь-то все будет в порядке, ведь никто не проберется через дверь. И даже если это случится, Ангус откусит им головы. Он действительно огромный.

Его плечи опускаются, но это больше похоже на то, что он заставляет их опуститься, напоминая себе, что нужно расслабиться.

– Извини, – говорит он. – Я на мгновение вышел из себя, как заботливый папаша.

– Ага. Есть чуть-чуть.

– Похоже, что мама заботится о собаке. Я рад, что у нее есть помощник. – Он вытирает еще несколько блюдец. – Ты доверяешь этому Грегу?

– Он совершенно безобиден. Сделает для нее все, что угодно. Завтра, например, будет бегать по магазинам за покупками для ее рождественской вечеринки. – Он смотрит на меня, и я понимаю, что ляпнула лишнее. Мама убьет меня. – У нее будет много гостей. Много.

– Ей это полезно.

У него такой голос, словно он действительно успокоился. Наверное, я не поняла истинную причину этих расспросов. Он хотел убедиться, что с нами все в порядке. Мы домываем последние блюдца в молчании.

Затем он говорит:

– Знаю, что ты не можешь долго задерживаться, но я хочу кое-что подарить тебе. Посиди секундочку на диване, я сейчас кое-что принесу, хорошо? – Он идет в спальню и выходит из нее с яркой коробкой. – Я не очень-то умею оформлять подарки.

Мои щеки начинают гореть, когда снимаю серебристую бумагу. Чувствую, что он наблюдает за мной с другого конца дивана. Я волнуюсь, мне не хочется это выдавать, но я не могу скрыть выражение своего лица. Когда снимаю последний лист бумаги, то с удивлением обнаруживаю под ним красивую деревянную шкатулку и поглаживаю ее пальцем. Она размером примерно десять на десять дюймов, пахнет свежим кедром и поблескивает глянцевой золотистой краской.

– Ты ее сам сделал? – Голос у меня вязкий и хриплый.

– Один из парней, с которым я работаю, одолжил мне инструмент и пустил в свою мастерскую. Я уже и забыл, сколько удовольствия я получал от работы руками. Я подумал, что, может, тебе захочется где-то хранить свои принадлежности для рисования.

– Она такая красивая, – говорю я. – Наверное, ты потратил много времени на нее.

Денег ему хватает. Он мог бы купить что угодно, но решил сделать для меня нечто особенное.

– У меня много свободного времени.

– Большущее тебе спасибо. Мне нравится. – Я смотрю на него и вижу, что он в восторге от моей реакции. – А я тебе ничего не принесла.

– Нет. – Он трясет головой. – Ты не должна. В следующем году, да?

– Я не знаю. Ты все еще должен мне за последние десять лет. Я имею в виду, что шкатулка – это здорово, но ты должен продолжать дарить мне подарки, если ты действительно хочешь мне понравиться. – Уже во второй раз я говорю с таким сарказмом и тут же съеживаюсь. Подумает ли он, что я груба? Или ожидаю подачек?

– Ничего себе, – говорит он. – Я только что вручил давно потерянной дочери подарок от души, и тут оказывается, что она, пожалуй, предпочла бы айпад. – Он улыбается, давая понять, что шутит. – Когда это ты стала таким разрушителем незабываемых моментов?

– А когда ты стал шутником?

– Побочный эффект трезвости. – Он пожимает плечами. – Когда вся твоя жизнь катится к чертям, ты должен научиться смеяться или в конце концов повесишься на простыне в своей камере.

Он поднимает кусок оберточной бумаги, упавший на пол, заглаживает один край снова и снова.

– Ты хотел умереть? – тихо спрашиваю я.

Он кивает.

– Я не знал, как я проживу там десять лет, и я долго ненавидел себя за то, что сделал тебе и твоей матери. Что я с ней сделал…

В какой-то миг мне кажется, что он все еще говорит о маме, потом я понимаю, что он подразумевает ту женщину, которую он убил. Он даже не может назвать ее имя.

– Ты имеешь в виду Элизабет.

Он смотрит на меня.

– Да. Элизабет Сандерс. – Он встряхивает головой, вертит в руках бумагу. – Но я не уйду без боя. Я должен доказать, что могу измениться.

– Мне кажется, что ты уже изменился.

Наши глаза встречаются, он улыбается.

– Да?

Сейчас мне стыдно, как будто я слишком многое признала, лицо горит. Мне хочется что-то сказать, чтобы разрушить этот момент, напомнить ему, что я все еще злюсь на него и что он все еще не прощен, но, похоже, я не могу вернуть эти чувства. Мне пора уходить. Я смотрю на телефон.

– Через несколько минут за мной заедет Делейни. Я должна встретить ее у въезда.

– Вы собираетесь на выходных как-то развлечься?

– У нас завтра вечеринка.

Так странно быть честной с ним. Мама думает, что мы с Делейни пойдем на рождественский фильм, который нам очень хотелось посмотреть. Она была не против того, что я пропущу ее праздник, но уж точно разозлится, узнав, что я променяла ее вечеринку на другую.

Он поднимает брови:

– Вечеринка? С алкоголем?

– Не знаю, может быть. Но Делейни не пьет за рулем.

И тут я понимаю, что сказала. Как можно быть такой тупой?

Он улыбается своей фирменной улыбкой и говорит:

– Если нужно будет вас подвезти или вдруг погода испортится – звони. Для моего грузовика снег не беда.

– Ладно. Спасибо. – Я встаю, он тоже поднимается, и мы направляемся к двери.

– Спасибо, что пришла, – говорит он, когда я обуваюсь.

– Спасибо за ужин.

Он подходит ближе, и я уверена, что он хочет обнять меня, но я не чувствую, что готова к этому, быстро открываю дверь и выхожу.

– Софи, – говорит он, – могу я спросить кое о чем?

Я поворачиваюсь.

– Да? – Я жду, беспокоясь, что он станет спрашивать о маме.

– Я хочу купить тебе машину.

– Ты серьезно?

– Ты скоро уедешь учиться, и тебе не придется ездить в университет на велосипеде в плохую погоду или умолять друзей подвезти тебя.

Мне не нравится, как он об этом говорит, но машина – это здорово. Потом я думаю о маме, о ее старенькой обшарпанной «мазде».

– Не знаю… Меня и велосипед устраивает.

– Я понимаю, что это слишком, но после всего, что я натворил, мне хочется хоть что-то сделать для твоего будущего.

– Могу я подумать над этим?

Мне хочется, чтобы поскорее подъехала Делейни и я села в машину. Снова идет снег, его хлопья ложатся мне на ресницы. Я моргаю, стряхивая их.

Он кивает, затем смотрит в небо, наблюдает, как падают снежинки. Потом он снова поворачивается ко мне.

– Спокойной ночи, малыш.

Он машет мне и закрывает дверь.

Делейни так волнуется перед походом к Джареду, что трижды переодевается, пока я жду, сидя на ее кровати, уткнувшись в свой телефон и пытаясь не нервничать. Наконец она останавливается на облегающих джинсах и голубом свитере, который и вправду идет к ее каштановым волосам и светлой коже. На мне мои любимые узорчатые леггинсы – те, что с рыбками, – фиолетовый полосатый свитер и зеленый шарф. Обычно я не злоупотребляю косметикой, но сегодня наложила на веки лиловые тени, а на губы – нейтральный розовый блеск, который подходит к моим волосам.

– Ты выглядишь чудесно, – говорит Делейни. – Переживаешь из-за того, что встретишься с Джаредом?

Я рассказала ей о нашем разговоре с Джаредом, о том, как он признался, что я нравлюсь ему.

– Едва ли. Я иду только ради тебя.

Она смеется:

– Конечно.

Я чувствую, как краснею, но мне не хочется вступать в дискуссию. Я все равно не могу объяснить свои чувства. С одной стороны, я волнуюсь, но с другой все еще подозреваю неладное, задаюсь вопросом, что вообще происходит и почему он вдруг стал таким милым.

Мы подъезжаем к дому Джареда, Делейни паркует автомобиль, но мы остаемся сидеть в машине и смотрим на дом.

– Срань господня, – говорю я. – Какой огромный.

Я еще никогда не бывала в таких домах, и мне действительно любопытно, как там внутри, но в то же время хочется предложить Делейни свалить отсюда: это не для нас. Даже Делейни, обычно довольно-таки храбрая, не пытается выбраться из машины. Мы обе смотрим на гараж на три авто, балочную террасу из кедра, круговой проезд. Я замечаю только две машины и узнаю одну из них, видела ее в школе. Это машина друга Джареда – Брендона.

– Как дом мечты Барби, – говорит Делейни, и мы начинаем смеяться.

– Давай сделаем это, – говорю я.

Джаред открывает входную дверь с улыбкой на лице и приглашает нас войти. Он, похоже, счастлив меня видеть и касается моей руки, когда представляет своим друзьям. Те сидят на большом кожаном раздвижном диване в гостиной и смотрят кино на гигантском экране телевизора. Только три парня и две девушки. Я знаю, что одна из девушек встречается с Брендоном. Делейни устраивается на диване рядом с Мэтью – он ей нравится – и сразу же начинает с ним болтать.

– Я думала, у тебя вечеринка, – говорю я.

Джаред стоит так близко, что я чувствую запах его тела и шампуня, свежего, как океан. Я бросаю взгляд на его одежду: черные обтягивающие джинсы с лейблом «от кутюр», и я уверена, что его свитер с треугольным вырезом – из чистой шерсти.

– Это небольшая вечеринка, – говорит он, ухмыляясь. – Только для избранных. Ну же, давай я тебе все покажу.

Он ведет меня по дому, и я теряю счет комнатам. Джаред выглядит непринужденным, почти скучающим, показывая мне все это, как будто дом для него ничего не значит. А тот прямо-таки прекрасен: много дерева, большие окна, необыкновенная кожаная мебель, хотя она и не кажется теплой и приветливой. Нет никакой индивидуальности. Он несколько раз бросает на меня взгляд, наверняка проверяя, произвело ли все это на меня впечатление. Он, наверное, привык к девичьим воплям восторга, когда устраивает им тур по дому.

Мы остановились на кухне.

– Я приготовлю тебе выпивку, – говорит он.

Он двигается, как бармен, – бросает кубики льда в стакан, наливает ром, добавляет колу. Кольцо на его большом пальце стучит о стенку стакана. Его волосы ровно зачесаны назад, как будто он смазал их гелем или чем-то подобным, но спереди падают ему на глаза, и он неустанно отбрасывает их или закладывает за ухо.

– Твой дом нереально большой, – говорю я. – Где же твоя комната?

– Вау! Так быстро.

Мое лицо вспыхивает.

– Я не это имела в виду.

– Да знаю. – Он смеется. – Тебе же не понравился мой дом?

Я размышляю, как же ответить. Можно соврать и сказать что-то остроумное, но у меня такое чувство, что ему самому не хочется, чтобы этот дом мне нравился, и это как-то странно.

– Он милый. Хотя кажется каким-то одиноким.

Наши глаза встречаются, когда он передает мне стакан.

– Ага. Бывает.

Я делаю глоток ром-колы. Слишком крепкий напиток, но я пытаюсь не морщиться.

– Хочешь посмотреть кино? Или еще побродим здесь? – говорит он.

– Разве ты сам не хочешь посмотреть фильм?

– Я могу посмотреть его в любое время. Лучше поболтать с тобой.

Я заглядываю в гостиную. Делейни смеется, похоже, что ей здесь весело. Некоторые гости поставили свои стаканы на деревянный журнальный столик без подставок, чипсы рассыпались прямо на ковер. Я думаю о своей маме: ведь ей придется все это убирать.

– Родители в курсе, что у тебя друзья?

– Да, с ними нет никаких проблем. Отец работает в офисе сегодня вечером, а мама уехала на выходные.

– Твои друзья такие свиньи.

– Я все уберу. – Он с любопытством смотрит на меня. – То, что у нас есть горничная, не означает, что я неряха.

– Мама предпочитает, чтобы ее называли «клининг-менеджер».

– Извини. Не подумал.

Он выглядит смущенным, мне тоже не по себе из-за своих колкостей.

– Ладно. Думаю, что это деликатный вопрос.

– По-моему, это действительно круто, что у твоей мамы собственный бизнес.

– Она много работает.

– Она отличный работник. И очень нравится моей маме.

Он настолько пренебрежительно оценивает мою маму, что я хочу послать его куда подальше, но, похоже, он считает это комплиментом. Мне не хочется думать о том, как мама натирает здесь полы или моет ванну. Интересно, знают ли его родители, что он пригласил меня? Каково это – иметь счастливую семью? С мамой, уезжающей на выходные с друзьями. Моя мама никогда так не делает.

– Однажды она нашла мою заначку марихуаны под кроватью и оставила ее на подушке. Мне нужно было найти более укромное место.

Он смеется, сверкая белыми зубами. Один кривой, и я думаю, почему он не поставил брекеты. Надеюсь, он никогда их не поставит. Мне нравится, что он не идеален.

Он смотрит на меня:

– Ты не любишь травку?

– Все нормально.

Я всего несколько раз курила с Делейни – это была трава ее старшего брата. Мы тогда здорово протащились, но нам хватает развлечений и без нее. Меня больше удивляет разговор о моей маме.

– Тебе повезло, что мама не рассказала твоим родителям.

Джаред пожимает плечами:

– Могу сказать, что она классная.

Мне все еще кажется странным этот разговор. Они общались? Он наклоняется, снимает рыжий волос с моей рубашки и держит его на свету.

– У тебя есть парень, о котором я не знаю?

– Да, его зовут Ангус. Весит сто двадцать фунтов, храпит и много ест.

– Вы взяли собаку. Обалдеть!

– Мама захотела его завести для защиты.

– От твоего отца?

Я бросаю на него взгляд:

– Что ты знаешь о моем отце?

– Ничего, правда ничего. Но твоя мама рассказывала моей о группе поддержки, которую она посещает.

Ненавижу свою маму за то, что она откровенничает о нашей жизни. Ей не стоит повсюду рассказывать о личном. Я не понимаю, почему меня так беспокоит то, что он знает, каким жестоким был мой отец, но от этого мне становится стыдно. Как будто, раз мой папа ужасен, я тоже могу оказаться ужасной. Отец Джареда, наверное, обожает его мать и покупает ей цветы в честь первой пятницы на неделе, в таком духе.

– Может, ей стоит брать собаку с собой, когда она ездит убирать? Она по четвергам работает в большом доме в конце Уэйксайда. Там очень длинная подъездная дорога, он стоит в самой глуши.

– Откуда ты знаешь?

– Моя мама однажды хотела перенести дни ее работы.

Это на самом деле не объясняет, откуда он знает насчет подъездной дороги, пусть тот дом недалеко отсюда, но, возможно, он знаком с владельцами.

Я снова заглядываю в гостиную.

– Нужно посмотреть, как там Делейни.

– Погоди. Я хочу сначала кое-что тебе показать.

Он обходит стойку и хватает меня за свободную руку, потом ведет меня по коридору. Я иду за ним, наслаждаясь тем, что наши пальцы переплетены; его рука все еще прохладная после того, как он держал в ней стакан. Он останавливается перед дверью.

– Это моя комната.

Он толкает дверь.

Мы заходим в нее, и я осматриваюсь, разглядываю тут все. Чувствую, что он не сводит с меня глаз.

– Мило, – говорю я, и это так, хотя все словно попало сюда из какого-то журнала или из фильма «Пятьдесят оттенков серого»: черный цвет и хромированная отделка, как будто это не настоящая спальня.

– Мама нанимала декоратора, – говорит он.

Его рука касается моей и сжимает ее. Я поворачиваюсь к нему, смотрю ему в глаза и вижу, что ему тоже не нравится его комната.

– Ты это мне хотел показать?

– Нет, другое.

Он ведет меня к металлическому столу в углу, отпускает мою руку, чтобы включить свой компьютер, потом кивает мне, чтобы я садилась на стул, пока он принесет табурет. Мы так близко, что я прикасаюсь к нему всем телом, чувствую тепло его рук, его ноги. Я краем глаза разглядываю его. Он, должно быть, побрился сегодня вечером, кожа у него гладкая, ресницы – черные-пречерные, даже чернее его волос. Мне нравится его полная верхняя губа. Он открывает папку на компьютере, щелкает на изображении, и фото заполняет экран. Это снимок нашей школы, но с такого ракурса я никогда ее раньше не видела. Ее снимали словно бы снизу вверх, под интересным углом, захватив часть стены и окна.

– Так здорово! – говорю я.

Он перелистывает школьные фото, я вижу деревья перед спортзалом, некоторые городские районы, кофейни, старушку в парке, и все это завораживает, как будто я мельком заглянула в другой мир. Я вижу мир его глазами, понимаю, что он чувствует.

Он прокручивает фото в другой папке со словами: «Эти уже старые», – как будто не хочет показывать их мне, но я замечаю снимок женщины со светлыми волосами, собранными наверх, как делает моя мама, когда работает.

– Постой, верни, – говорю я.

Он проматывает обратно.

– Вот это?

– Ага. Это моя мама?

Я рассматриваю ее внимательнее. Она стоит у большого окна с серебристыми шторами, вроде бы в его гостиной. Она отвернулась, так что я не могу видеть ее лица.

– Я и забыл о ней, – говорит он. – Она тогда работала у нас.

– Зачем ты ее сфотографировал?

Я смотрю на него в замешательстве.

– Не знаю. Попалась на пути. – Он указывает в уголок экрана. – Пытался снять оленя на лужайке. – Теперь я замечаю на заднем плане оленя. – Посмотри на эти.

Он перелистывает множество снимков людей на пляже, в центре города, и рассказывает, как придумывает каждому свою историю.

– Я решил, что этот парень – руководитель в «Гугл», и он взял отпуск, чтобы разработать новый сайт, который продаст за миллиард долларов, а еще он тайно работает на правительство. Эта женщина – библиотекарша, но она хочет стать актрисой и пишет эротическую поэзию в свободное время.

Я смеюсь:

– Это безумие.

– Зато гораздо интереснее, чем правда. Люди в основном довольно скучные.

– Ты так думаешь?

Он смотрит мне в глаза:

– Не все.

Он отводит взгляд и показывает еще несколько фото, но я не обращаю на них внимания. Мне кажется, что он сейчас отвесил мне комплимент, хотя я не совсем поняла, что он имел в виду. Я слышу его дыхание совсем рядом, а потом он щелкает на следующем фото. Это я. Потрясенная, я пытаюсь понять, когда он сделал этот снимок. На фотографии я смеюсь – голова откинута назад, губы приоткрыты, волосы падают мне на глаза, так что их почти не видно. Фото черно-белое, но волосы он раскрасил в фиолетовый цвет.

– У тебя чудесная улыбка, – тихо произносит он.

Мои щеки горят, и я понимаю, что покраснела. Я поднимаю свой стакан и допиваю остатки ром-колы двумя большими глотками.

Я поворачиваюсь к нему:

– Когда ты это сделал?

– Недавно. Ты стояла на улице с Делейни. Ты злишься?

– А должна?

– Тебе это может показаться странным.

Он опускает взгляд, и я чувствую, как он смотрит на мои губы. Мне хочется их вытереть: может, помада осталась на зубах или что-то в этом роде.

– Хватит смотреть, – говорю я.

– Я пытаюсь придумать, как тебя поцеловать.

– Почему бы тебе просто не спросить?

– Я могу тебя поцеловать?

Я киваю, хотя и не уверена в этом, думая о том, какое это безумие, и свежо ли мое дыхание, и вдруг я плохо целуюсь, – и вдруг он не умеет целоваться, – но потом его губы прикасаются к моим, они нежные, теплые, а на вкус – как ароматный ром. Поцелуй становится более глубоким, мы впиваемся друг в друга, по моему телу растекается тепло и тяжесть, я словно засыпаю – в хорошем смысле. В гостиной кто-то громче включил музыку, я всем телом ощущаю свое сердцебиение и понимаю, что немного перебрала. Сколько же рома он влил в мой коктейль? Впрочем, мне все равно. Я обнимаю его за плечи, и он привлекает меня ближе, так что я чуть ли не скольжу со стула к нему на колени. Его рука оказывается на моем бедре, под моей рубашкой, она медленно движется кругами, тянется к моей груди, большой палец касается ее. Я пытаюсь отстраниться, но его рука уже на моем соске, потирает бюстгальтер, и это приятно, но я также чувствую и укол страха. Слишком много, слишком быстро.

– Подожди, – говорю я, но он уже целует мою шею, учащенно дышит мне в ухо, а рука продолжает водить кругами вокруг соска, и я ощущаю волнение в желудке. – Эй, остановись!

На этот раз он запрокидывает голову, смотрит на меня. Его глаза – совсем темные, зрачки расширены.

– Что не так?

– Хватит.

Его рука опускается к моей талии.

– Извини. Я не слышал тебя из-за музыки.

– Мне кажется, я слишком много выпила. Мне нехорошо.

– О черт, неужели? Я принесу тебе воды.

Он хватает меня за руку и заставляет встать со стула. Я иду за ним по коридору, продолжая держаться за него. Делейни на кухне, она болтает и смеется с его другом. Она подмигивает мне, а я пытаюсь улыбнуться в ответ. Джаред передает мне стакан воды, и я жадно ее выпиваю, но все равно ощущаю какую-то пульсацию в голове, и мне кажется, что все смотрят на меня.

– Мне нужно в туалет, – говорю я Джареду.

Он взволнованно смотрит на меня и ведет меня в хозяйскую спальню.

– Лучше сюда. Позвать Делейни?

– Нет, спасибо. Встретимся на кухне.

Я закрываю дверь. Плеснув холодной воды на лицо, на затылок, заглядываю в зеркало. Губы красные и опухшие, щеки розовые. Я прижимаю руку к животу, пытаясь почувствовать то, что он чувствовал: теплую кожу, грудь, нижние ребра. Слышу свое сердцебиение. Подняв руку, кладу ее на грудь, думая о его ладонях, потом наклоняюсь вперед и прижимаюсь лбом к холодному стеклу зеркала. Я в восторге, мой мозг парит в мечтах, как будто я нахожусь в центре картины и могу воспринимать все идеальные сочетания красок.

Разве такие возникают ощущения, когда любишь? Неужели я влюбилась в Джареда? Я продолжаю смотреть себе в глаза, ожидая ответа.

Глава 20. Линдси

– Ты можешь взять это? – Я передаю последние два подноса с закуской Грегу. – Пирожные – на журнальный столик, спанакопиту[17] – на приставной.

– Понял.

Он выходит из кухни, аккуратно удерживая подносы в своих огромных руках. Я дважды проверяю, выставлено ли все необходимое, выключена ли духовка, снимаю фартук и вешаю его на крючок. Смотрю в зеркало на задней двери, приглаживаю волосы.

Может, за два дня до Рождества не самое лучшее время, чтобы устраивать корпоратив, но мои работники не улетают отдыхать в тропики и не выезжают за город на праздники. Для некоторых, как я подозреваю, это самая праздничная часть сезона. И все они заслужили немного удовольствия. Видит Бог, и я тоже.

Глубокий голос Маркуса раздается из гостиной, за ним следует женский смех. Грег что-то говорит о салфетках, а потом обращается ко всем:

– Налетай.

Он ведет себя как хозяин, и это меня сразу же раздражает. Я делаю вдох и отбрасываю все свое недовольство. Он просто хочет мне помочь.

Я смотрю на телефон, желая, чтобы он молчал. Когда после обеда прозвучал первый звонок, я предположила, что это кто-то из моих гостей. Помимо своих работниц, я пригласила нескольких женщин из своей группы, и некоторые их номера не были внесены в телефонную книжку. Но в ответ я услышала тишину. Телефон звонил на протяжении всего дня и перестал только тогда, когда пришел Грег. Он обошел всю усадьбу и заверил меня, что никто не засел в кустах, но я не могла выбросить из головы тревожные мысли.

Хотя бы Софи не пришлось выслушивать все это. Она на весь день ушла к Делейни, вечером они собрались в кино, а потом в пиццерию. Ее не будет допоздна.

Я захожу в гостиную, Маркус и Грег стоят возле стола. Это их первая встреча, и я рада видеть, что они, похоже, ведут дружескую беседу. Грег надеялся познакомиться с моим братом, но я сказала ему, что Крис решил остаться дома, на семейный ужин. По правде говоря, это я настояла, чтобы Крис остался дома. Он почти каждый день названивал мне, чтобы узнать, как мои дела, и мне не хотелось, чтобы он расхаживал по моему дому, рассматривал окна и заставлял всех, в том числе и свою подругу, нервничать. Он неохотно согласился.

Я приветствую гостей, беру под руку Грега. Он сегодня великолепен – в джинсах и светло-коричневом свитере, из-за которого глаза его стали тепло-шоколадного цвета. Он отпустил эспаньолку, и мне нравится темная щетина на его щеках. Маркус тоже выглядит отлично, хотя одет более формально – он в рубашке и пиджаке.

– О чем беседуете?

– Маркус рассказывал мне о своей книге, – говорит Грег. – Ты не находишь, что исследования о смерти и горе угнетают?

Маркус словно замер, не зная, как ответить. Мне хочется пнуть Грега. Что за вопрос? Он же слышал от меня, как Маркус потерял дочь.

– Книга не об угнетении, – говорю я, – а о торжестве человеческого духа. Каким несгибаемым он может быть, даже встретившись лицом к лицу с ужасной трагедией. – Я улыбаюсь Маркусу. – Она гениальна.

– Ты уже прочла ее? – Теперь Грег выглядит застигнутым врасплох.

– Всего несколько глав, но достаточно для того, чтобы понять: она потрясающая. Когда ее опубликуют, все ток-шоу станут приглашать тебя, Маркус. Ты будешь гастролировать годами.

– Вряд ли. – Он смеется. – Разве что позовут на пару радиостанций, если повезет.

– Это было бы здорово. Я позвоню и буду задавать всевозможные вопросы.

– Я уже это слышу, – говорит Маркус. – Доктор Коупленд, вы обкурились, когда писали это? Доктор Коупленд, вы можете дать автограф моему котику? Он ваш самый большой поклонник.

– Перестань. – Я смеюсь. – Это будет бестселлер.

– Ну, когда я закончу, ты станешь моим первым читателем и дашь мне отзыв. – Он смотрит на Грега. – Линдси – прекрасный редактор. Она не осторожничает.

– Да, такая она, моя девочка.

Моя девочка? Я действительно его подруга, но по тому, как он это произнес, становится ясно: он хотел дать Маркусу понять, что мы вместе. Мое лицо горит, я высвобождаю руку, беру несколько крекеров и смотрю на стол, как будто думаю, чем бы еще закусить.

– Так, значит, ты водитель в службе доставки, верно? – спрашивает Маркус. – Наверное, много работы в это время года.

– Да, много посылок.

Они замолкают. Маркус вытирает губы салфеткой и говорит:

– Я отлучусь на минутку.

Он подходит к дамочкам из группы, садится на диван рядом с одной из них.

Грег смотрит на меня.

– Пирожные классные.

Ладно, значит, Маркус с Грегом не станут приятелями. Ничего страшного, хотя хотелось бы, чтобы Грег приложил больше усилий. Пока что он всячески избегает Маркуса и не снимает руки с моей талии, нашептывая мне что-нибудь на ухо, когда Маркус встает, чтобы взять очередную тарелку с закусками или подойти ко мне. Всплывают неприятные воспоминания о наших с Эндрю вечеринках, на которых он играл в ту же игру, показывая всем, что я принадлежу ему. Я несколько раз замечаю, как Маркус наблюдает за нами; у него довольно странное выражение лица – слегка изумленное и пытливое. Последние полчаса я разговаривала с Рейчел, одной из своих сотрудниц, и игнорировала обоих мужчин.

Грег сидит на стуле, смотрит хоккей на телефоне. Маркус направляется на кухню с пустым стаканом. Я предположила, что он хочет еще выпить, но когда через несколько минут он так и не вернулся, я извиняюсь перед Рейчел, прерываю разговор и иду проверить, как у него дела. Он играет с Ангусом, тот рычит и радостно набрасывается на свою игрушку, тряся ее и мотая головой.

– Смотрю, у тебя появился новый друг, – говорю я.

– Он веселый.

– Он – огромная заноза в заднице, но я без ума от него.

Не могу поверить, что Ангус живет с нами всего несколько дней: такое ощущение, что мы всегда были вместе. Мне нравится, как ночью он спит возле моей кровати, настораживая уши на незнакомый шум или поднимая голову и лая, если ему кажется, что следует что-нибудь проверить. Мне нравится, как весело он встречает меня каждый день, как он большими добрыми карими глазами выпрашивает у меня что-нибудь вкусненькое. Даже его огромные лапы, вечно в снегу и грязи, заставляют меня улыбаться.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

– Ага, просто думаю о Кэти. Это было ее любимое время года. Она всем дарила свои поделки, хотя они у нее получались ужасные. – Он смеется. – У меня есть коробка, забитая украшениями с растрепанными ленточками и облетевшими блестками. Однажды она попыталась отлить рождественские свечи, но кончилось тем, что весь пол оказался закапан красным и зеленым воском. Мы несколько часов его отскребали.

– Похоже, она была очень жизнерадостной.

Он кивает, но улыбка его угасает, и он выглядит усталым.

– Думаю, мне пора, – говорит он. – Попрощаешься за меня?

– Конечно.

Я провожаю его к выходу и машу ему рукой, стоя у двери, и мне нехорошо оттого, что ему придется возвращаться в пустой дом. Потом я вспоминаю Эндрю, о том, что Софи считает его одиноким, и оглядываюсь на темный лес. Наблюдает ли он за нами? Я плотно закрываю за собой дверь. Иду по коридору в ванную, открываю дверь и вижу Грега – он стоит у раковины.

– Извини, – говорю я. – Не знала, что ты здесь.

Потом я осознаю, что его рука лежит на аптечке, как будто он только что ее закрыл.

Он робко улыбается.

– Переел. – Он трет себе грудь. – Изжога.

– Таблетки от изжоги на кухне.

Он ждет меня в гостиной и разговаривает с Рейчел, пока я набираю воду в стакан и беру таблетки. Мы усаживаемся на диване перед камином. Теперь, когда не приходится наблюдать за напряженностью, висящей между Маркусом и Грегом, и бояться, что вот-вот зазвонит телефон, я наслаждаюсь вечеринкой. Грег тоже расслаблен, и меня ничто уже не раздражает. «Это же естественно – немного ревновать», – думаю я. Гости начинают расходиться, а через час уже все разъезжаются по домам. Грег помогает мне убраться на кухне. Затем он целует меня у стойки, его руки опускаются мне на талию.

– Хочешь, я останусь?

– Мне хотелось бы, но Делейни сегодня ночует у нас, и будет как-то неловко…

– Знаешь, вы с Софи можете поехать со мной в Ванкувер. Познакомились бы с моей родней.

Грег едет в гости к своей семье на Рождество, и до Нового года его не будет дома. Мы решили не обмениваться подарками, а вместо этого отправиться кататься на лыжах, когда он вернется.

– Наверное, в следующем году.

– А будет следующий год?

Я прячу лицо в его свитер, не зная ответа. Теплое и уютное чувство, возникшее благодаря вину, исчезло и оставило меня с ощущением, будто я в ловушке.

– Все так сложно сейчас, – отвечаю я. – Не будем забегать далеко вперед.

– Ты имеешь в виду, что Эндрю…

– Я не знаю, что будет. Может, нам придется переехать.

Я не видела Эндрю с тех пор, как он согласился с условиями охранного ордера, но эти звонки привели меня в смятение. Как будто он знал, что у меня сегодня состоится вечеринка, и хотел испортить мне праздник.

– Интересно, готовишься ли ты к бегству. – Я чувствую, как он вздыхает, его грудь поднимается под моей щекой. – Обещай, что не уедешь из города, не дав мне знать об этом, хорошо?

Я испытываю сомнения. Могу ли я дать такое обещание? Вдруг мне придется уезжать в спешке? Я не хочу вдаваться в подробности и устраивать дискуссии. Лучше согласиться и уверить его, что все так и будет.

– Ладно. – Я запрокидываю голову и смотрю на него. – Увидимся, когда ты вернешься?

– Я приготовлю ужин.

– Звучит великолепно.

Он наклоняется ближе, шепчет мне на ухо:

– Но мне хочется проснуться рядом с тобой. Не прячась, без дурацких оправданий.

Он словно поддразнивает меня, хотя я понимаю, что он вполне серьезен, и мне нехорошо оттого, что я заставляла его испытывать подобные чувства последние несколько месяцев, держа его на расстоянии вытянутой руки. Я думаю о Маркусе, о том, как он один возвращается домой. Я не хочу для себя такого. Я хочу отношений – настоящих отношений.

– Я принесу зубную щетку.

Завтра торговый центр превратится в хаос благодаря тем, кто делает покупки в последнюю минуту перед Рождеством, но мне все же нужно взять еще пару вещей для Софи. Вчера вечером она написала, что останется у Делейни из-за плохих дорог. Я рада, что она сделала правильный выбор. Я рано встаю, убираю снег и лед с лобового стекла, пока прогревается машина. Мой скребок натыкается на что-то на лобовом стекле. Рукой я смахиваю остатки снега. Упакованная коробочка привязана к дворнику. Должно быть, Грег оставил мне сюрприз. Я улыбаюсь, снимаю перчатки, осторожно развязываю красную ленточку и открываю коробку. Это CD-диск. Переворачиваю его, смотрю на этикетку на обратной стороне и ахаю, когда узнаю эти песни. Все они звучали на нашей свадьбе. Вот под эту мы кружились в нашем первом танце: «Острова в океане», Долли Партон и Кенни Роджерс.

Я поворачиваюсь, смотрю на деревья, на дорогу.

– Где же ты, ублюдок?! – Собственный голос режет мне уши. Ангус лает в доме. – Где же ты, черт возьми?

Я стою неподвижно, полная решимости встретиться с ним, но не замечаю никакого движения. В лесу тихо. Ангус залаял бы, если бы прошлой ночью подъехала машина. Эндрю, наверное, припарковался на главной дороге и подкрался так тихонько, что мы не слышали его шагов. Я поискала следы, но за ночь выпало много снега. Сажусь в машину, зубами стягиваю перчатки и звоню Паркер.

– Это Линдси. Эндрю был возле моего дома. Он оставил мне диск на машине!

Облачка пара образуются от моего дыхания, все тело дрожит. Я включаю обогреватель. Оглядываюсь, ожидая, что Эндрю вот-вот бросится к машине и разобьет кулаком стекло.

– Он вам угрожал?

– Я не видела его, но на диске записаны все песни с нашей свадьбы.

– Вы узнаете его почерк?

– Названия напечатаны. Наверное, сделал этикетку на компьютере.

– Хорошо, положите диск в пластиковый пакет и занесите в участок.

Я закрываю глаза, делаю вдох.

– Ненавижу… Как я все это ненавижу!

– Знаю. – Голос у нее добрый, размеренный, спокойный. Мне кажется, что она легко справляется с потрясениями. – Я пройдусь вокруг вашего дома и удостоверюсь, что все в порядке.

– Спасибо. – Лед тает по контуру окна. Я вижу лес, свой дом. – Я говорила, что охранный ордер не поможет. Он никогда не оставит меня в покое.

– Если мы найдем отпечатки на коробке, мы его арестуем.

– Он же не тупой. Он точно знает, насколько далеко может зайти.

– У меня остался номер его мобильника. Я позвоню ему и ясно дам понять, что он должен оставить вас в покое. – У нее уверенный голос, даже чувствуется какая-то злость, отчего мне становится легче. – Ему нужно напомнить, что с ним будет, если он нарушит условия ордера.

– Он не боится. В этом-то и проблема. Он думает, что неуязвим.

– Ну, он ходит по очень тонкой грани – и скоро об этом узнает.

– Вас саму это не выводит из себя? Вся система управляется мужчинами. Почему же мы должны следовать закону, когда люди вроде Эндрю делают все, что хотят?

– Поверьте, я тысячу раз жалела, что не могу все взять в свои руки. Я знаю, что вы переживаете. – Она делает паузу, и мне интересно, не собирается ли она рассказать что-то личное, но потом она продолжает: – Мне просто нужно верить, что я могу изменить ход событий.

Я вздыхаю. Это не ее вина. Она пытается помочь.

– Я устала говорить об этом, – шепчу я.

– Что это значит? – Я слышу беспокойство в ее голосе и понимаю, как это прозвучало.

– Это значит, что мне пора работать. Спасибо, что выслушали меня. – Я заканчиваю разговор.

На ужин пришли брат и Мэдди, мы с аппетитом поглощаем индейку со всеми гарнирами и разделываемся с тыквенным пирогом. Потом играем в настольные игры и в карты, пока Софи с Мэдди не отправились на боковую, сетуя на то, что объелись индейкой. Мы с Крисом остаемся поговорить у камина, в точности как в детстве. Я рассказываю ему о диске.

– Все выходит из-под контроля. – Он хватает свою бутылку с пивом, словно собирается ее куда-то бросить. – Нужно было всадить ему пулю в голову, когда ты впервые рассказала о том, что он распускает руки.

– Господи! Не говори так.

Крис смотрит на свою бутылку.

– Извини.

Но что-то в его интонации подсказывает мне, что он не сожалеет о сказанном. Я знаю своего брата, знаю, что иногда преданность ослепляет его.

– Эй, ты не станешь делать глупости, ладно? У тебя будет ребенок. – Я пожимаю ему руку. – Ты должен быть рядом с ней.

Он смотрит мне в глаза:

– Знаю. Я ничего и не собираюсь делать.

– Обещаешь? – Я шевелю мизинцем.

– Обещаю. – Он цепляется своим пальцем за мой.

Утром мы с Софи готовим завтрак – вафли со взбитыми сливками и клубникой, – потом открываем подарки. Софи побаловала меня средствами для ванны, красивым кремовым пледом, голубой вязаной шапочкой и шарфом. Еще она сделала смешной набросок: Ангус тащит меня по улице. Когда она открывает мои подарки – художественные принадлежности, карта пополнения аккаунта «Айтьюнс» и кожаная папка с выгравированным на ней ее именем, – она принимается визжать и душить меня в своих объятиях.

– Ты лучшая!

Крису с Мэдди понравилось одеяло, которое мы с Софи смастерили для их ребенка, и симпатичные игрушки, которые мы не могли не купить. Они расщедрились и подарили нам латте-машину, которой мы сразу же начали пользоваться. Слишком скоро им придется уезжать и садиться на паром. Я не хочу признаваться в этом Крису, тем более перед Софи, но с ним я чувствовала себя в безопасности. Я обнимаю его у машины, и он говорит:

– Как только я тебе понадоблюсь, я приеду следующим же паромом.

Когда они уезжают, я надеваю шапочку и шарф, которые мне подарила Софи, и мы выводим Ангуса на зимнюю прогулку, потом проводим остаток дня за просмотром фильмов, поедая остатки рождественского ужина. Однако Софи кажется рассеянной, погруженной в молчание, она постоянно заглядывает в свой телефон. Когда я спрашиваю, кому она пишет, то она отвечает, что Делейни, но она не смотрит мне в глаза и прячет телефон в карман. Я не рассказала ей о подарке ее отца, оставленном на машине. Рано или поздно я все равно расскажу, но мне не хочется портить ей Рождество. Я продолжаю размышлять, когда же Эндрю умудрился оставить диск. Я спала тогда? Ходила по дому в халате? Целовалась с Грегом? Сколько времени он был здесь?

На второй день Рождества Софи встает рано, чтобы вместе с Делейни отправиться за покупками, а я остаюсь в постели. Я расстроилась, когда она рассказала мне о своих планах вчера вечером: мы всегда вдвоем катались на лыжах в этот день, – но я оставила свои мысли при себе. Я просыпаюсь, когда слышу, как закрывается входная дверь и отъезжает машина Делейни. Продолжая валяться в кровати, я смотрю в потолок, пока не начинает скулить Ангус – он просится во двор. Пью утренний кофе, просматриваю купоны в газете и решаю проверить, действительно ли Софи отправилась в торговый центр. Она не любила делать покупки и в лучшее время, а сегодня везде будет столпотворение. Неужели она снова встречается с Эндрю?

Я одеваюсь и направляюсь в торговый центр, чтобы осмотреться там, убеждая себя, что ничего страшного не случится. Если я встречу Софи – великолепно. Если нет, тогда просто придется поверить ей на слово.

Два часа я бродила по центру, проверила все любимые магазины Софи, но нигде ее не обнаружила. Наконец я замечаю знакомую голову с фиолетовыми волосами на другом конце фуд-корта.

Я нахожусь на расстоянии нескольких футов от нее, когда вдруг понимаю, что рядом с ней стоит мальчик, их головы совсем близко, его рука скользит по ее спине. У меня по коже словно мороз прошел. Мальчик поднимает голову и смотрит в мою сторону. Джаред Макдауэлл. Когда они начали проводить время вместе?

Взгляд Джареда встречается с моим, и он подталкивает Софи, что-то говорит ей. Она поворачивается и замечает меня. И тут же заливается румянцем и на несколько шагов отступает от Джареда.

Я подхожу ближе:

– Как покупки?

– Почему ты здесь?

Ее резкий тон уязвляет меня. Она никогда не разговаривала так грубо, но я не хочу начинать ссору в присутствии Джареда.

– Шопинг, – напоминаю я. – В «Гэпе» есть отличные предложения.

– Привет, Линдси, – говорит Джаред.

Он всегда зовет меня по имени, когда я убираю у них в доме, хотя перед дочерью это звучит как-то странно. Она бросает на него взгляд, словно ошеломленная его фамильярностью.

– Как Рождество? – спрашиваю я.

– Великолепно. А у тебя?

– Прекрасно, спасибо. – Мы стоим в неловкой тишине. – Где Делейни? – спрашиваю я.

– Она выбирает обувь, – отвечает Софи. – Мы должны встретиться с ней здесь.

Я понимаю, что дочь хочет от меня избавиться, и чувствую очередной укол боли.

– Ну, веселитесь. Увидимся дома.

Я поворачиваюсь, потом чувствую, как она касается моей руки. Оглядываюсь через плечо.

– Я приготовлю сегодня ужин, хорошо? – говорит она.

– Звучит здорово.

Я знаю, что таким образом она приносит извинения, вижу противоречивые эмоции на ее лице, понимаю, что она не знает, почему смущена и как с этим справиться. Я изображаю жизнерадостную улыбку.

– Рада была повидаться, Джаред.

– Я тоже, Линдси, – говорит он.

Я ухожу, и вдруг мне начинает казаться, что он намеренно называл меня по имени, как будто специально пытался поставить меня в неловкое положение, но я даже не знаю, почему это так.

Когда Софи приходит вечером домой, я сижу в спальне, подбиваю бухгалтерию на своем компьютере, а Ангус лежит, развалившись на кровати. Я слышу ее шаги: вот она заходит в комнату, скрипят пружины матраса, и Ангус стучит хвостом по одеялу.

– Ладно. Я готова, – говорит она.

Я оборачиваюсь:

– Готова к чему?

Она устроилась на кровати рядом с Ангусом, а он перевернулся на спину, счастливый оттого, что Софи почесывает ему живот.

– К допросу с пытками.

– Почему я должна пытать тебя?

– Потому что я была с Джаредом и не рассказала тебе, что тусуюсь с ним.

– Тусуешься или встречаешься?

Она пожимает плечами и прячет лицо в шее Ангуса. Он скулит и бьет ее лапой, чтобы она продолжала чесать ему живот.

– Я не знаю, что между нами происходит. Он говорит, что я ему нравлюсь.

– А он тебе нравится?

– Да, наверное. Он не такой, как я думала.

– Почему ты мне о нем не говорила?

– Это произошло совсем недавно, и я не знала, как ты все это воспримешь. Ну, из-за того, что ты работаешь у них.

У нее непроницаемое выражение лица, но я знаю, она хочет моего одобрения. Я помню, как важно было для меня, чтобы родители полюбили Эндрю.

Я аккуратно подбираю слова:

– Он вроде бы милый юноша, но я не знаю его как следует.

Он всегда вежлив и дружелюбен, когда я убираю у них дома, но что-то настораживает меня в нем… Его нетерпение. Я не знаю, одинок ли он – такое чувство, что родители его постоянно в разъездах, – однако, хотя большинство подростков не хотят общаться с уборщицами, он часто заходит в комнату и расспрашивает меня о том о сем, болтает со мной о погоде и прочем.

– Наверное, уборка в их доме занимает много времени, – говорит Софи.

– Ты уже и там побывала?

Я чувствую очередной нервный спазм в животе. Софи встречалась с несколькими мальчиками, и у нас был разговор о сексе, но я никогда не волновалась насчет этого, ведь мне казалось, что ей никто по-настоящему не нравился. Я знала, что однажды я столкнусь с этим, но надеялась, что это произойдет, когда она будет учиться в университете.

– Мы с Делейни были там с друзьями. Ты знала, что он фотограф?

Я пытаюсь вспомнить события последних нескольких недель, гадая, когда же она была у него дома. У нее появилось слишком много секретов.

– Вот как? Что он фотографирует?

– Да так: пейзажи, океаны, горы.

Она снова краснеет, и я понимаю: есть что-то еще, хотя я не могу давить на нее, чтобы она не замкнулась в себе. Как по мне, Джаред не из тех детей, которые интересуются видами безмятежного океана. Его спальня с черными шторами, хромированным столом и тумбочками всегда напоминала мне городскую квартиру холостяка. Я не знаю ни одного подростка, который коллекционировал бы черно-белую абстрактную живопись.

Софи серьезно смотрит на меня:

– Зачем ты отправилась в торговый центр?

– У меня было ощущение, что ты что-то скрываешь, и я беспокоилась о тебе.

Она снова отворачивается, чтобы почесать Ангуса, пряча лицо.

– Ну, теперь ты знаешь.

В голосе ее нет ни досады, ни попытки защититься, ничего из ожидаемого мной, и это наводит меня на мысль, что она еще что-то скрывает.

– Я не хотела тебе рассказывать об этом на Рождество, – говорю я, – но тем утром, после моей вечеринки, я нашла упакованную коробку на лобовом стекле. Твой отец оставил мне диск.

Она поворачивается и привстает на кровати.

– Откуда ты знаешь, что это от него?

– Там записаны все песни, которые он выбирал на нашу свадьбу. Я отнесла диск в полицейский участок.

Паркер ничего не заметила, когда осматривалась вокруг дома, – ни признаков, что кто-то входил внутрь, ни следов на снегу, – ничего, кроме «огромного мохнатого животного, бесновавшегося за окном и явно намеренного меня разорвать». Я рассказала об Ангусе, и она подтвердила, что собака – это отличная идея.

Глаза Софи расширились, губы раскрылись. Она на миг прижимает руку к сердцу, словно оно забилось сильнее, потом замечает мой взгляд и быстро опускает ее, но уже слишком поздно.

– Ты снова с ним виделась, – говорю я.

– Нет. – Она поворачивается к Ангусу и гладит его по спине. Он подтягивается ближе, его лапа лежит возле ее ноги.

– Пожалуйста, только не лги мне.

– Ты сказала, что вышвырнешь меня вон.

– Я так сказала, потому что испугалась, когда он вторгся в наш дом. Я пыталась защитить тебя. Не собиралась я тебя выгонять, но мне нужно знать, если ты общалась с ним.

– Он не вторгался в наш дом. Он был в Виктории, упаковывал свои вещи.

– Понятно, что он тебе в этом не признается.

– Но он же согласился на условия охранного ордера. Зачем ему рисковать, ведь он снова загремит в тюрьму?

– Такие, как он, не думают о последствиях. Они действуют в данный момент. Я ни разу не вызывала полицию за все годы нашего брака, так что он, наверное, думает, что я не пойду до конца.

Я вижу, что правда начинает до нее доходить, а затем следует разочарование. Ее плечи резко опустились.

– Мама, я правда думала, что он изменился. Он говорил, что будет держаться от тебя подальше.

– Он не может справиться с самим собой. И так или иначе будет пытаться найти способ добраться до меня.

Она выглядит унылой, глаза ее полны слез.

– Он смастерил для меня красивую деревянную шкатулку.

Я вздрагиваю, вспомнив деревянную шкатулку для драгоценностей, которую он сделал мне на Рождество. А теперь он играет в ту же игру с дочерью. Но я не могу сказать ей этого, я не могу снова причинить ей боль.

– Наверняка это превосходная шкатулка.

– Я больше не буду с ним встречаться. – Ее голос срывается.

Как же мне гадко, что ей приходится делать этот выбор!

– Мы сможем поговорить об этом, когда ты станешь старше, – говорю я тихо. – Когда его не будет здесь.

– Он врал мне, – говорит она и встает. – Больше никаких шансов.

– Если он снова к тебе подойдет – будь осторожна с разговорами. Он не…

– Мам, я справлюсь.

Ее телефон пискнул в кармане, и она посмотрела на экран.

– Это Джаред. – Она смотрит на меня. – Я пойду к себе, хорошо?

Она выходит, опустив плечи, обхватив себя руками. Ангус спрыгивает с кровати, бросает на меня укоризненный взгляд и бежит за ней. Она не позволила мне закончить свои наставления. Страх подбирается к моему горлу – густой, мерзкий. Единственное, что Эндрю ненавидит больше, чем потерю контроля, – это противостояние. Когда Софи была еще ребенком, она боготворила его настолько, что он говорил мне: «Она заставляет меня чувствовать, словно я могу сделать что угодно, как будто я супергерой». Я не знаю, что он предпримет, когда поймет, что потерял ее навсегда.

Глава 21. Софи

Я сижу у себя на кровати с мобильником в руках, опираясь на изголовье, закутавшись в одеяло. Пора вставать, принимать душ, готовить завтрак, но от мыслей о еде меня едва не выворачивает. Я засунула ноги под Ангуса, развалившегося с краю, и грею свои холодные пальцы на его животе. Он ворчит и отодвигается, но не уходит. Снова смотрю на сообщение от Эндрю: «Как Рождество? Не хочешь зайти в гости на этой неделе?»

Он написал мне на Рождество, пожелав мне веселого праздника, и я ответила ему, но это было до того, как я узнала о его подарке маме. Я надеялась, что у меня будет больше времени обдумать, что сказать ему, но вчера он прислал это сообщение. Я так и не ответила. Я не знаю, как мне дать ему знать, что я не хочу больше с ним видеться.

Я прокручиваю другие сообщения и снова вижу одно от Джареда. Мы непрерывно переписываемся после его вечеринки. Когда я встретилась с ним в торговом центре на второй день Рождества, он взял меня за руку и поцеловал, словно он мой парень, а я его девушка. Сперва это меня смутило, но потом я поняла, что это мне нравится. Большинство мальчиков заставляют тебя сомневаться и морочат тебе голову, но он не такой.

«Чем занимаешься?» – пишу я.

«Редактирую фото. А ты?»

«Должна ответить папе. Он будет в ярости».

«Просто позвони ему».

А что, если он и правда придет в ярость? Почти все утро я провела, жалея, что не могу проигнорировать Эндрю, и притворяясь, словно никогда не было последних нескольких месяцев. Я могла бы вернуться к своей обычной жизни, когда у меня не было отца, – пусть ничего хорошего в этом я не находила, – но все шло своим чередом. У меня была мама. И в то время мне не приходилось волноваться, что из-за какого-то моего неправильного слова мама может пострадать от рук отца.

«Просто поговори с ним, – пишет Джаред. – Может, у него веская причина».

Эта мысль пугает меня больше всего. Что, если он снова заставит меня верить ему? Нет. Он не сможет объяснить, как диск очутился на ее машине. Словно они школьники! Если я отвечу ему сообщением или попытаюсь проигнорировать его, то он, наверное, позвонит мне и будет еще хуже.

«Ладно, я сделаю это».

«Удачи!»

Прозвучало много гудков, и я уже собиралась нажать на отбой, когда он наконец взял трубку.

– Да? – Он говорит громко, и я слышу на заднем фоне шум – пилы, машины, перфораторы. Наверное, он на работе. Я забыла, что уже вторник.

– Это Софи.

– Привет, детка. Секундочку, я сяду в свою машину. – Слышу приглушенный хруст: похоже, что он идет по щебню, потом металлический звук захлопывающейся двери. – Так лучше, – говорит он. – Как дела? Ты в порядке?

Забота в его голосе сбивает меня с толку, и я уже готова поджать хвост, но потом мне приходит в голову, что если я действительно была важна для него, он не испортил бы все.

– Зачем ты оставил маме подарок?

Сначала в трубке царит тишина, потом раздается тяжелый вздох.

– Я надеялся, что он затеряется в снегу.

Признания я от него не ожидала и теперь не знаю, что сказать.

– Я велела тебе держаться от нее подальше, но ты пропустил это мимо ушей. Я больше не хочу тебя видеть.

– Эй, притормози и послушай меня минутку. – Голос его полон решимости, он берет меня в плен и удерживает на месте. – Ты приехала ко мне в гости, и я задумался о том, как все могло обернуться, если бы мы с твоей мамой остались вместе. Потом я нашел тот диск, и он напомнил мне, как тогда было хорошо. Наверное, я подумал, что если отдать его ей…

Он нашел диск? Может ли это быть правдой? А вдруг этот диск действительно остался у него еще с тех лет? Ну, это, пожалуй, выглядит менее странно, чем если бы он записывал новый.

– Ты подумал, что она захочет вернуться?

– Это тупо, да? Я сожалел уже на следующий день, но было слишком поздно.

– Если бы я рассказала в полиции, что ты признал своим этот подарок, тебя арестовали бы.

– Ты должна поступать так, как считаешь правильным. Я просто хотел быть честным с тобой.

Я ненавижу все это, ненавижу этот невозможный выбор. Я не хочу, чтобы он снова попал в тюрьму. Я не хочу быть той, кто упечет его за решетку. Мне нужно подумать.

– Как ты узнал, где мы живем? – спрашиваю я.

– Я следил за тобой, когда ты возвращалась из школы.

Я молчу, смутное чувство ужаса нависает надо мной. Мама все это время была права, а я пренебрегала ее словами. Я привела его прямо к ней.

– Я понимаю, как это выглядит, – говорит Эндрю, – но я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Хотел посмотреть, где ты живешь, и я знал, что сама ты не покажешь, где именно.

Я не хочу, чтобы он говорил то, что прозвучало бы естественно в устах любого отца. Все это превратилось в какой-то клубок проблем.

– Мы же договорились…

– Черт, – ругается он. – Босс зовет. Заходи на выходных, хорошо? Поговорим.

– Нет. Мама права. Ты не можешь с собой справиться.

– Так она тебе сказала? – Его тон больше не кажется извиняющимся. Он стал грубым и злым, как у незнакомца, хотя я должна была его знать.

– Это касается только тебя и меня, – говорю я. – Это мое решение.

– Я работаю до конца недели, но в субботу я весь день дома – канун Нового года. Я никуда не буду выходить. Приходи в любое время. Я все объясню.

Его тон снова изменился. Теперь он друг, желающий побеседовать со мной за столом, с чашкой кофе в руке.

– Ты не можешь этого объяснить!

– Я так долго любил ее, Софи. Ты молода и, возможно, не понимаешь, но моя любовь к твоей маме – настоящая. Она наполняет душу и тело, не позволяет дышать, не думая о ней. Я не знаю пока, как мне жить дальше, но я знаю, что должен, понимаешь? Я знаю, что должен отпустить ее. – Его голос хрипит, срывается, словно он плачет.

– Папа…

– Просто приезжай, – говорит он. – Я все сделаю правильно.

Он отключается. Я кладу телефон на кровать, прячусь под одеяло и прижимаю ладони к глазам.

Глава 22. Линдси

Я смотрю в окно Маркуса, поднимаясь по крыльцу. Гирлянды уже не горят, и я не могу увидеть елку через окно. Интересно, он из тех, кто снимает украшения уже до Нового года, или это связано с болезненными воспоминаниями? Сочельник он провел с родителями на острове, на следующий день отправился работать волонтером в кризисный центр. «Я должен быть занят», – сказал он.

Нажав на звонок, я осматриваю улицу. На дороге тихо, машин не слышно, но я все еще боюсь, что Эндрю меня преследует.

– Привет, – здоровается Маркус, открыв дверь. – Я объелся за эти праздники и сегодня собираюсь хорошенько потягать железо. А ты готова к этому? – Он хитро улыбается мне.

– Хм… Что-то не очень меня это прельщает. Ну что ж… – Я делаю вид, что собираюсь уйти, а он хватает меня за руку и смеется.

– А ну-ка тащи свою задницу сюда.

Мы идем через гостиную, направляемся в зал, и я не замечаю ничего, что указывало бы на то, что несколько дней назад было Рождество, – ни дождика, ни ленточки, ни кусочка оберточной бумаги. У нас интенсивная тренировка, то и дело позванивает силовой тренажер Маркуса и жужжит подо мной беговая дорожка. Я увеличиваю нагрузку и бегу до тех пор, пока икры не начинают дрожать, а легкие разрываться. Он бросает на меня сосредоточенный взгляд, когда я принимаюсь за гантели.

Потом мы усаживаемся пить кофе. Он купил новый сорт на пробу – темной обжарки со вкусом карамели. Мне приятно представлять, как он выбирал его в магазине.

– Как здорово передохнуть, – говорит он. – Я весь день писал.

– И как успехи?

– Спроси завтра, когда я все удалю.

Я смеюсь.

– Как прошло твое Рождество? – спрашиваю я, сразу же неловко себя почувствовав из-за этого вопроса. Я даже представить себе не могу, каким может быть хорошее Рождество после того, как ты потерял ребенка.

– Плодотворно, – отвечает он, разливая кофе. Он явно не хочет говорить об этом. – А твое?

– Интересно. Оказалось, что у Софи есть парень. Он сын моих клиентов.

– Это беспокоит тебя?

– Даже не знаю, что я к нему чувствую. Он меня немного беспокоит.

– Материнские инстинкты?

– А может, и паранойя. – Я улыбаюсь. – Я уверена, что он вполне нормальный парень, просто еще не привыкла к тому, что Софи встречается с ним и постоянно переписывается. Все происходит так быстро…

– Юношеская любовь, – говорит он. – Она обычно похожа на одержимость. – Он смотрит на меня. – Не волнуйся. Это нормально для подростков. Просто дай ей свободу. Я слишком старался предостеречь Кэти, а в итоге оттолкнул ее.

– Она спрашивала, можно ли ей пойти к нему на новогоднюю вечеринку. Я связалась с его родителями, и они заверили, что будут следить за порядком, так что я согласилась, но мне кажется, что она прыгает выше головы.

Обычно Софи ходила со мной на новогоднюю вечеринку моей группы. Я могу понять ее желание побыть со своим парнем, но для меня это выглядит так, как будто она отдалилась еще на шаг.

– Почему?

– Джаред из богатой семьи. Их стиль жизни очень отличается от нашего.

– Ты боишься, что она не впишется в его мир?

– Более того, этот мир может понравиться ей, и это изменит ее. И я беспокоюсь, что у него больше жизненного опыта, чем у нее. Он очень взрослый.

Я знаю, что несправедливо сравнивать его с Эндрю, но я не могу перестать думать о том, как была заворожена им, а потом и вовсе ослепла.

– У Софи, кажется, есть голова на плечах.

– Знаю, но она руководствуется сердцем. – Я верчу в руках кружку. – Она снова встречалась со своим отцом, и он оставил мне подарок на лобовом стекле – диск с песнями о любви. Она сказала, что не будет больше с ним видеться, но я не знаю, что произойдет, когда она отгородится от него.

Он выглядит встревоженным:

– Ты сообщила полиции?

– Да, сразу же, но я не могу доказать, что диск – именно от Эндрю, а значит, они не могут арестовать его. Так глупо. Кто еще мог его подарить?

Паркер, похоже, была разочарована, когда сказала мне, что никаких отпечатков на коробке диска не обнаружили, но сострадание не изменит фактов.

– Мое предложение все еще в силе – вы с Софи можете остановиться в моем домике у озера, или, если вам не хочется уезжать из города, у меня есть свободные комнаты.

– Я и правда очень ценю твое предложение, но в воскресенье возвращается Грег.

– Ага. И ты с нетерпением ждешь встречи с ним?

– Конечно.

Я озадачена вопросом. Если честно, я последние несколько дней вообще не думала о Греге, но я не хочу этого признавать.

– Что-то ты не в восторге.

Я пожимаю плечами, помешиваю кофе.

– Я просто сбита с толку.

– Ладно. – Однако он, похоже, не верит мне.

– Что?

– Ничего. Но видишь ли, у меня такое чувство, что он серьезно к тебе относится, а ты вот-вот готова с ним расстаться.

– Не совсем. Мне очень нравится Грег.

Я волнуюсь, лицо горит. Не знала, что Маркус изучает мои отношения, то, как они выглядят со стороны. Может, это правда и чувства Грега созрели быстрее моих и стали крепче, но это не так уж плохо. Я наверстаю упущенное. Факт тот, что мы с ним хорошо проводим время.

– Мне не приходится из-за него беспокоиться, – говорю я. – С ним легко.

– Ладно. – Он тянется за своим кофе.

– Опять это слово.

– Извини, – говорит он с улыбкой. – Я не должен был поднимать эту тему.

– Поздно спохватился. Теперь уже можешь идти до конца. – Я шучу, как будто все это забава: просто два хороших друга ведут задушевную беседу. – Тебе не нравится Грег?

– Дело не в том, что он мне не нравится.

– Но ты не сказал, в чем дело.

– Мне просто кажется, что он не для тебя.

– И кто же для меня?

Наши глаза встречаются. Моя грудная клетка сжимается, выдавливая воздух из легких.

Он опускает взгляд на свою кружку.

– Думаешь, я в этом разбираюсь? Уже много лет прошло с тех пор, как я с кем-то встречался, – говорит он. – Мне следовало держать свой рот на замке. Если ты счастлива, то и я счастлив.

– Ну, это хорошо, ведь я счастлива. – Тем не менее я чувствую тяжесть и разочарование, и это странно. Что я хотела, чтобы он сказал?

– Прости, если я переступил черту.

– Нет. Ты просто был честен. Я ценю ваши советы, доктор. – Я смеюсь и бросаю взгляд на часы. Он смотрит на меня, пытаясь заглянуть мне в глаза, но я не могу допустить этого. – Мне пора идти, – говорю я. – Ангус ждет.

– С тобой точно все в порядке?

Я выдавливаю из себя улыбку:

– Все хорошо. Правда. Сейчас столько всего происходит… – Я беру свою сумочку и куртку и направляюсь к двери. – Спасибо за кофе.

Я чувствую, как он смотрит на меня, когда я бреду по снегу к машине, но не оглядываюсь.

Глава 23. Софи

Я медленно просыпаюсь, чувствую, что мои ноги прижаты к кровати, и в панике их высвобождаю. Что-то шевелится, и я слышу, как Ангус спрыгивает с кровати и разваливается на полу. Я переворачиваюсь и смотрю в потолок, моргаю и зеваю. Сегодня вечеринка у Джареда. А еще отец думает, что я сегодня приду к нему домой. Почему я не сказала, что я не пойду?

«Потому, что он не дал мне возможности это сказать».

В конце концов я решила, что не буду говорить маме о том, как он признался, что оставил диск. Копы сами должны разобраться с этим. Я не собираюсь сдавать им собственного отца. Все это так странно и сложно. Может, сегодняшняя вечеринка поможет мне выпустить пар. А может, вечеринка и есть основная проблема. Мы с Джаредом «вместе» всего несколько дней. Неужели придется всем об этом сообщить? Неужели он хочет, чтобы мы постоянно тусили с его друзьями? У меня нет ничего общего с теми девчонками. Они – красивые и счастливые, каждая живет в симпатичном домике с обоими родителями, и им ни о чем не приходится беспокоиться.

Я подумываю, не дать ли отбой, не сказать ли ему, что я заболела, но потом вспоминаю, что произошло в его комнате, и по всему телу разливается тепло. От этого мои мысли устремляются к желтой охре или насыщенному желтому кадмию. К чему-то яркому, красивому, золотому.

Мне хочется целоваться с ним, но я боюсь, что он пожелает заняться сексом, и вряд ли я к этому готова. Не то чтобы я хотела оставаться девственницей до конца своих дней, но Делейни говорила, что это и правда больно в первый раз. Ничего увлекательного, похоже, в этом нет. На тумбочке вибрирует телефон. Джаред.

«Не хочешь прийти пораньше и помочь?»

Мне становится легче, когда я думаю о том, чтобы прийти к нему до начала вечеринки. Тогда мне не придется являться туда в одиночестве – Делейни сегодня катается на лыжах со своей семьей.

«Когда?»

«Заберу тебя около 12».

Это значит, что мы проведем вместе почти весь день. Я волнуюсь, мне немного страшно. А что, если мы в конце концов поймем, что мы не любим друг друга так уж сильно? Я размышляю, мой большой палец завис над экраном телефона. Потом я вижу, как он снова что-то набирает.

«Эй, не заставляй парня ждать!»

Я смеюсь и отвечаю: «Ладно, до скорой встречи».

Два часа спустя Джаред сидит у меня на диване и рассматривает нашу пеструю гостиную с несочетающейся мебелью и картинами. Странно видеть его здесь – как будто актер перепутал съемочные площадки и еще не понял, что ему здесь не место. Мы с мамой – как коробка мелков «Крайола»[18], а он – угольный карандаш, которым кладут все бархатные тени и интересные слои.

– Тут уютно, – говорит он.

– Спасибо. Для тебя, наверное, тут слишком тесно.

– Нет. Здесь по-настоящему чувствуешь себя как дома.

– Наверное. – Ангус тыкается головой в ноги Джареда и бросает ему на колени свой мокрый мячик. – Извини, – говорю я и пытаюсь оттащить Ангуса от него; с тем же успехом я могла бы попытаться передвинуть мешок с кирпичами.

– Не парься. Мне нравятся собаки.

Может, ему и все равно, но, насколько я могу судить, трое – это уже толпа. Я приношу кость из кухни, и Ангус мгновенно теряет всякий интерес к Джареду.

Звонит мой мобильник. Смотрю на экран – это Эндрю. Бросаю телефон на журнальный столик, как будто он может смотреть через него и видеть, как я его игнорирую.

– Кто это? – спрашивает Джаред.

– Отец. Он хочет, чтобы я зашла к нему, но я не собираюсь этого делать.

– Ты же вроде сказала ему, что не желаешь больше его видеть.

– Я-то сказала, но не думаю, что отец понимает слово «нет».

Джаред берет меня за руку:

– Извини, если я тебя напугал тогда.

– Все в порядке, – говорю я, чувствуя, как лицо начинает гореть. Я надеялась, что он не будет поднимать эту тему.

– Я сделал что-то не так?

– Нет. В этом-то и проблема. Мне понравилось это.

– Ох! – с довольным видом восклицает он.

Потом он подвигается ко мне на диване и наклоняется ближе. Ангус втискивает свою голову между нами и скулит, чтобы привлечь внимание.

– Я выведу его на улицу.

Ангус не хочет выходить, и я выманиваю его собачьим кормом. Когда я возвращаюсь, мой телефон снова звонит. Джаред передает его мне.

– Это твой отец. Он что-то прислал.

У меня странное чувство оттого, что он смотрел на экран моего телефона. Читал ли он сообщение? Может, он просто взглянул на него из любопытства. Я, наверное, поступила бы так же.

Я засовываю телефон в карман, даже не взглянув на сообщение, и сажусь на диван. Мне не хочется думать об отце, о том, как он сидит дома и ждет моего звонка; более того, я злюсь на него. Почему он не может дать мне немного времени?

– Пусть он оставит меня в покое.

– Ты уверена, что не хочешь с ним увидеться? Он, похоже, расстроен. Могу подвезти.

Я качаю головой:

– Он обещал не приближаться к маме, а потом пришел сюда и оставил ей подарок на лобовом стекле машины!

– Как романтично!

– Это бред.

– Извини. Но, кажется, я вполне понимаю, как можно так сильно кого-то любить.

– А что, если человек не отвечает взаимностью?

– Тогда его определенно нужно оставить в покое. Но я так легко не сдамся.

Я знаю, что он всего лишь пытается польстить мне, но почему до него не доходит, что мой отец поступает неправильно?

Он снова берет меня за руку, большим пальцем водит кругами по моей ладони.

– Я действительно рад, что ты сегодня придешь ко мне. Будет здорово. Без выпивки и наркоты не обойдется, но если ты не хочешь, тебе не обязательно все это употреблять, ясно?

– Твоя мама сказала моей, что это безалкогольная вечеринка.

Он смеется:

– Она всем родителям говорит это, но они оставят нас одних внизу, и мы будем делать, что захотим.

– Надо же!

Он пожимает плечами:

– Моим родителям все равно, чем я занимаюсь, пока я не выставляю их в дурном свете перед их друзьями. Мой отец угощает меня пивом с тринадцати лет.

– Серьезно?

– Ага. У него куча наркотиков, выдаваемых по рецепту, и он знает, что я иногда их принимаю, но он никогда не придает этому значения. Он просто не хочет, чтобы я рассказывал маме обо всех его похождениях.

Срань господня. Так, значит, его семья не такая уж идеальная, как я полагала. Думаю, я не единственная, у кого отец проштрафился. Наверное, у меня должны были возникнуть скверные чувства насчет Джареда, но мне почему-то стало легче.

– Разве тебя это не волнует? – спрашиваю я.

Я в шоке оттого, что Джаред глотает колеса, но вряд ли у него это серьезно. Он не выглядит как наркозависимый.

– Не совсем. Мне не нравилось, что он крутил с моей няней. Я застал их, когда они занимались этим. После этого он купил мне первый фотоаппарат.

Я ошеломлена этим признанием:

– Просто ужас.

– Я никому из друзей не рассказывал. – Он пристально смотрит на меня. – Но я доверяю тебе.

– Я никому ничего не расскажу, – обещаю я.

Он наклоняется ко мне и нежно целует в губы. Я откидываюсь на спинку дивана, и мы какое-то время целуемся. На этот раз он не спешит, более осторожен, не лезет мне под рубашку. Потом поднимает голову и улыбается мне.

– Ты готова поехать ко мне домой? – Он смотрит на часы. – Наверное, мама уже заждалась.

– Конечно. Мне только нужно предупредить свою маму.

Я быстро пишу сообщение и почти сразу получаю ответ: «Не забудь про стирку!» Ох, и правда.

– Я должна положить одежду в сушилку.

– Можно мне в туалет?

Я успеваю закончить со стиркой, а Джареда все нет в гостиной. Я жду его на диване, а заслышав его шаги в коридоре, говорю:

– Мне нужно прихватить с собой одежду, чтобы потом переодеться.

– Ладно. Я разогрею машину.

Я иду в спальню по коридору и замечаю, что мама оставила дверь в свою комнату открытой. Она вообще-то старается ее закрывать, чтобы Ангус не забирался на ее кровать. Я захлопываю дверь.

Собрав вещи, я собираю свою косметику в ванной. Я понятия не имею, как будут одеты другие девчонки, поэтому беру много вещей, чтобы было из чего выбрать: свою любимую черную тунику, которую я всегда ношу с фиолетовыми леггинсами, и еще пару юбок. Перед тем как выйти из дома, я включаю сигнализацию и запираю дверь.

Машина Джареда заведена, но его в ней нет. Я в замешательстве жду его возле пассажирской двери. Наконец он появляется из-за дома.

– Извини, – говорит он с глуповатой улыбкой. – Захотелось отлить.

– Снова?

– Нервы. – Сейчас он выглядит действительно сконфуженным.

– Тебе-то из-за чего нервничать?

– Из-за тебя, – говорит он. – Хочу, чтобы ты славно повеселилась сегодня.

Еще ни один мой ровесник не беспокоился так о том, что я думаю. От этого у меня захватывает дух, мне это приятно, и я чувствую себя увереннее. Я улыбаюсь.

– Тогда, полагаю, тебе следует быть очень милым со мной.

– Я намереваюсь именно так себя и вести.

Он с важным видом открывает пассажирскую дверцу, и я сажусь внутрь, не обращая внимания на свой телефон, – он снова звонит в кармане. Я не позволю отцу испортить мне этот вечер.

Глава 24. Линдси

Я медленно толкаю тележку по овощному отделу продуктового магазина, руки и плечи болят после уборки в двух домах. В обоих накануне проходили вечеринки, и хозяева готовы были заплатить больше. Лучше бы я сразу пошла домой, но утром закончились молоко и кофе. Я опустошила кофейник, пытаясь проснуться после неспокойной ночи. Зачем Маркус спрашивал о Греге? Это выглядело так, словно он пытался выяснить, не собираемся ли мы расстаться, но какое ему дело? Разве только он сам испытывает ко мне какие-то чувства. От этой мысли я останавливаюсь посреди ряда, глядя на приправы для салатов. Хочу ли я, чтобы у него были чувства ко мне?

Я думаю, не позвонить ли Дженни, но в глубине души боюсь услышать то, что она должна сказать. Она, наверное, заявит, что меня занесло не в ту степь, или подбодрит меня, и я не уверена, что готова к этому. Я знаю, что ей нравится Грег, – она полагает, что он славный парень, который не воспринимает ни себя, ни жизнь слишком серьезно, – но Маркус ей тоже нравится. Как-то она мне сказала после собрания, что какой-нибудь счастливице повезет с ним. Я ответила, что буду рада за него, и она внимательно посмотрела на меня.

На самом деле я не хочу сегодня идти на новогоднюю вечеринку в церковь, будучи в смятении после разговора с Маркусом. Я жалею, что не согласилась принести аперитив. Вообще-то я рассчитывала сделать соус из артишоков, но, проходя мимо витрины с разными пастами и соусами, бросаю несколько штук в тележку, а к ним еще чипсы и лоток овощей. Черт с ним. Уложу все в красивое блюдо, и никто не почувствует разницы.

В руках у меня несколько пакетов, я захожу в дом, кладу их на стойку. Ангус обычно встречает меня у двери. Может, он спит на кровати Софи?

– Ангус? – зову я. – Я дома!

Тишина. Иду по коридору. Он так и не выбегает мне навстречу. Неужели Софи оставила его на улице? Щупальца страха стали извиваться вокруг лодыжек, затягивая меня в дом. Наконец я нахожу его, распростертого на диване в гостиной, его лапы свисают с краю, а голова лежит на подушке.

– Вот ты где!

Он не открывает глаза, не поднимает голову. Я бросаюсь к нему, наступая на что-то мокрое. Рвота. Замечаю еще одну кучу рвоты на ковре. Кладу руку ему на грудную клетку и чувствую облегчение, когда она поднимается. Я прижимаю пальцы к его коже под мышкой, вспоминая, как проверяют пульс у собаки. Похоже, учащенный, хотя я не уверена, какой пульс считается нормальным у собак.

– Ангус?

Я легонько встряхиваю его. Он не приходит в себя, и я хватаю мобильник, ищу телефон неотложной помощи ветеринарной клиники и описываю его симптомы.

– Повсюду его рвота. – Я присматриваюсь к одной из куч. – Куски мяса. – Присев, я замечаю крошечные белые кусочки. – Мне кажется, он съел какие-то таблетки.

– Лучше привезите его сейчас же – и ветеринару потребуется взглянуть на таблетки.

– Он большой. Я не знаю, как я затащу его в машину.

– Сделайте носилки из одеяла или попросите соседей о помощи.

– Я попробую с одеялом.

Бегу на кухню, хватаю целлофановый пакет и набираю в него несколько ложек рвоты. Быстро проверяю дом. Куда же он забрался? Все шкафы заперты. Кто-то накормил его таблетками. Не кто-то. Эндрю.

Мне потребовалось напрячь все свои силы, чтобы передвинуть Ангуса на самодельные носилки, вытащить его во двор и спустить по ступенькам. Я чуть не сломала себе спину в попытках поднять его в машину. Бросаюсь к соседскому дому через лес. Мне жарко, с меня течет пот, и я сама не своя. Я представляю себе, как каждую секунду яд растекается по телу Ангуса, добирается до печени, почек и мозга. Я не могу позволить ему умереть.

Мой сосед – учитель на пенсии, зовут его Том. Он увлекается рыбалкой, и, к счастью, я вижу его на улице, он устанавливает даунриггер[19] на лодку. Когда он поднимает голову, я перекрикиваю шум его инструментов:

– Мне нужна помощь!

Он идет со мной, и мы грузим Ангуса в машину.

Я мчусь по заснеженной дороге слишком быстро, и мы добираемся до клиники через десять минут. Доктор Ланжелье осматривает Ангуса, аккуратно открывая ему рот, проверяя десны, поднимая веки. После того как мы взяли Ангуса из приюта, его обследовал другой врач. Мне казалось, что та женщина была слишком молода, слишком не уверена в себе, но меня успокаивают белоснежные волосы этого врача, его спокойствие и звучный голос. Мой пульс нормализируется, дыхание успокаивается. Все хорошо. Ангус в надежных руках. Я смотрю вниз на его милую мордашку. «Только справься с этим, малыш, и я буду брать тебя на все прогулки, будешь купаться, кататься на машине до конца своей собачьей жизни».

– Вы не знаете, где он мог найти яд? – спрашивает ветеринар.

– Я видела кусочки таблеток в его рвоте. – Я вручаю ему пакетик, и он исследует содержимое. – Мы с дочерью не употребляем рецептурные лекарства, и у нас нет таких таблеток. Во рвоте также были остатки сосисок или колбасы. Думаю, что кто-то подбросил их во двор.

– Когда, по-вашему, это случилось?

– Не знаю. Дочь была дома где-то до часу дня.

– Она не заметила ничего странного в его поведении?

– У меня еще не было возможности поговорить с ней, но она мне сказала бы.

– По всей вероятности, он проглотил что-то пару часов назад – это и ускорило его кровообращение. Давайте положим этого парня на спину, поставим ему капельницу и проведем несколько анализов. Дадим ему активированный уголь, чтобы вывести заразу. – Он поднимает пакет. – Посмотрим, сможем ли мы выяснить, что ему подбросили.

– С ним все будет в порядке?

– Надеюсь, вы нашли его вовремя, но мы должны понаблюдать, как функционируют его почки и печень, чтобы убедиться, что они не повреждены. Поставим капельницу с физраствором, чтобы очистить его организм, и пролечим симптомы, если таковые появятся. Я хочу сделать общий анализ крови с лейкоцитарной формулой, чтобы увидеть, повлияло ли это на лейкоциты и эритроциты, и проверить время свертываемости крови.

Я смотрю на Ангуса, глажу мягкую шерсть вокруг его шеи.

– Я не хочу его оставлять.

– Мы хорошо позаботимся о нем. В клинике ночью обязательно кто-то дежурит.

Я борюсь с подступающими слезами.

– Он такой хороший пес. Он не заслуживает этого.

Врач сочувственно мне улыбается:

– Идите домой и попытайтесь немного отдохнуть. Мы позвоним вам сразу же, как только узнаем, что ему дали, а потом вы сможете сообщить об этом в полицию.

– Спасибо. – Я наклоняюсь и шепчу Ангусу на ухо: – Я скоро вернусь и заберу тебя.

Приехав домой, я звоню Паркер и рассказываю ей о случившемся.

– Я знаю, что это Эндрю. Он в ярости – Софи с ним больше не видится.

– Я отслежу его телефон и увижу, находился ли он сегодня рядом с вашим домом. Вы сохранили образцы рвоты? Кусочки мяса?

Паркер, похоже, в ярости, как и я, у нее сдавленный голос, но она более сосредоточена. Я чувствую, что уже не так крепко сжимаю телефон в руке. Она верит мне.

– Его стошнило в доме, но я еще не смотрела во дворе.

– Я приеду и все проверю.

Я обхожу вокруг дома, пока жду Паркер, и проверяю, не выворачивало ли Ангуса еще где-нибудь. Войдя в свою комнату, поспешно осматриваю ее. Сдвинута ли книга на тумбочке? Постель немного примята, но, возможно, такой она осталась еще с утра.

Я подхожу к своему столу. Ничего подозрительного не замечаю, но от волнения у меня бурчит в животе. Я пытаюсь размышлять логически. Когда я пришла домой, сигнализация была включена, а двери заперты. После того как Грег врезал собачью дверь для Ангуса, мы изменили установки сигнализации, учитывая то, что в доме есть животное. Сигнализация теперь срабатывала, только если в дом заходил кто-то выше Ангуса ростом. «Это невозможно. Я просто себя запугиваю».

Приезжает Паркер; она не находит остатков еды во дворе, и я этому нисколько не удивляюсь. Ангус наверняка проглотил все, что Эндрю бросил через забор.

– Я выясню, что нам скажут телефонные записи, – говорит она. – Мы узнаем, если он находился в этом районе.

– Вы не сможете его арестовать?

– Мы все же должны доказать, что именно он сделал это, а это окажется намного сложнее, если мы не обнаружим его отпечатков или других доказательств. Давайте посмотрим, что из этого получится. Я буду держать вас в курсе.

После того как она уходит, я хватаю свои принадлежности для уборки и берусь за работу. Мне плохо оттого, что Ангус страдал тут в одиночестве, вне себя от страха, – и я ненавижу Эндрю больше, чем когда-либо в жизни. Заканчиваю с уборкой, иду в душ, чтобы смыть запах клиники и прилипшую ко мне вонь собачьей рвоты. Я долго стою под струей теплой воды.

Софи сказала, что звонила отцу на этой неделе, но она не знала, как он воспринял новость о том, что она больше не будет с ним видеться. Интересно, что еще прозвучало в их разговоре. Подозреваю, что она не весь его передала мне, чтобы я не волновалась. Я бы сделала то же самое.

Я вытираюсь в своей спальне и слышу телефонный звонок. Маркус. В панике я забыла написать ему, что не приду на вечеринку. Я поднимаю трубку на третьем звонке.

– Извини! Я должна была позвонить, – говорю я.

– Все в порядке? Ты не появилась сегодня вечером.

– Когда я пришла домой, то обнаружила Ангуса очень больным и мне пришлось везти его в клинику.

– Как он? Что случилось?

– Думаю, Эндрю подбросил во двор нашпигованное таблетками мясо.

– Господи… Каков мерзавец! С Ангусом все будет хорошо?

– Пришлось оставить его на ночь в клинике, чтобы там проверили, не поражены ли его печень и почки. Ему было так плохо, Маркус, его рвало, и он не мог двигаться. Жутко видеть его таким.

– Я приеду к тебе.

– Уже поздно. Ты не обязан…

Но я с облегчением принимаю его предложение. Мне не хочется быть одной.

– Уже бегу. Все равно вечеринка без тебя не та.

Он приезжает через пятнадцать минут с бутылкой вина и одноразовой тарелкой с закуской. Он ставит их на стойку, потом привлекает меня в свои объятия. Мы обнимаемся впервые, и сначала получается как-то неуклюже: мой нос упирается ему в челюсть. Но потом мы словно слились воедино на прекрасный миг, перед тем как отпрянуть друг от друга. Мне холодно, я чувствую себя опустошенной. Его тело такое крепкое и настоящее…

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Не совсем.

Я возвращаюсь в гостиную, съеживаюсь на диване. Он берет бокалы на кухне, разливает вино, ставит их и тарелку с закуской передо мной.

– Вот. Я украл это для тебя.

Он падает на диван рядом со мной.

– Спасибо. – Я беру маленькое сырное пирожное с краю. – Я так переживаю за Ангуса. Мне не нужно было вовлекать его в свою запутанную жизнь. Ему было бы лучше в приюте.

– Ты же не знала, что такое случится. Уже говорила с Софи?

– Еще нет. Поговорю, когда она придет домой. Родители Джареда устроили так, чтобы их развезли по домам. Она обещала приехать к часу.

Проверяю телефон: уже почти девять.

– Ты звонила в полицию?

– Они отследят телефон Эндрю и увидят, был ли он возле нашего дома. А ветеринар попытается выяснить, что за таблетки ему дали.

– Как долго пробудет Ангус в больнице?

– Утром узнаю. Понятия не имею, как я разберусь с этим. Оплата их услуг при чрезвычайных обстоятельствах выйдет гораздо дороже из-за праздников и…

– Не бери в голову. Я позабочусь об этом.

– Я не занимаю деньги у друзей.

– Ну, один раз отступишь от правил. – Он берет меня за руку, чтобы пресечь мои возражения. – Денег мне хватает, а тратить их не на кого. Позволь мне тебе помочь, пожалуйста.

– Я рассчитаюсь с тобой сразу же, как только смогу.

– Даже не думаю об этом, но я волнуюсь за тебя. Эндрю совсем с цепи сорвался.

– Знаю. Наверное, он наказывает меня за то, что Софи его отвергла. Когда я расскажу ей, что случилось с Ангусом, она очень расстроится.

– Да, но она сильная девочка, и у нее есть отличная группа поддержки.

Я откидываю голову на спинку дивана, задумываясь над его словами. Надеюсь, он прав. Я улыбаюсь ему.

– Спасибо, что пришел. Мне легче.

– Не о чем тут говорить. – Он наклоняется ко мне и сжимает мою руку. – Я лишь хочу быть хорошим другом. Мне все еще не по себе оттого, что я сказал тебе на днях. У меня не было никакого права вмешиваться в твои отношения.

Я изучаю его лицо в поисках скрытого подтекста в его словах. Понимает ли он, что все еще держит меня за руку? От него веет теплом. Мы так близко. Я могла бы поцеловать его… Что за безумная мысль! У меня не должно быть таких. Мне нельзя даже сидеть с ним на этом диване.

– Все в порядке, – говорю я. – Друзья для того и существуют, чтобы говорить правду.

Я смотрю ему в глаза.

– Да, но я зашел слишком далеко. Все делаю не вовремя.

Он отпускает мою руку, отпивает вина, а я задумываюсь, не набирается ли он мужества, чтобы сказать еще что-нибудь. Что значит «вовремя»? Он еще секунду колеблется, но потом, словно что-то решив, встряхивает головой и поднимает пульт.

– Посмотрим опускание шара[20] в Нью-Йорке?

– Хорошая идея.

Я сосредотачиваюсь на веселье, царящем на экране телевизора, слушаю шум толпы, оживленные голоса ведущих. Если и существовало окно в его мысли, пусть совсем небольшое, он уже закрыл его.

Софи возвращается около часу ночи. Она улыбается, щеки раскраснелись от холода, и она напевает себе что-то под нос. Софи никогда не поет. Она что, выпила? Родители Джареда сказали, что на вечеринке не будет алкоголя, хотя я не удивлюсь, если окажется, что кто-то из ребят тайком принес выпивку. Я наблюдаю, как она снимает куртку, обувь. Она не спотыкается и не качается. Заметив Маркуса и меня, сидящих в гостиной, она заходит и опускается в кресло.

– С Новым годом, – говорю я. – Как вечеринка?

– Неплохо. – Она зевает, рука тянется к пряди волос, фиолетовый оттенок которой отбрасывает блики по гостиной. – А как ваши дела? – Я не успеваю ответить, как она оглядывается в замешательстве. – Где Ангус?

– Мне пришлось отвезти его в клинику. – Это никак не смягчишь. Я должна была это выложить. – Когда я пришла с работы домой, я нашла его в доме, и он был очень плох. Думаю, что Эндрю бросил ему через забор мясо с какими-то таблетками, но с ним все будет хорошо.

Она ошеломлена, рука ее все еще держится за прядь волос.

– Ты уверена, что это был он?

– Он единственный, кто так зол на меня. Я сделала ему больно, а теперь он мне мстит.

Ее глаза блестят, и я знаю, что она готова разрыдаться.

– Думаю, это моя вина, мама. Он хотел, чтобы я пришла к нему сегодня, но я проигнорировала все его звонки. Вот почему он сделал это, наверное.

– Это не твоя вина, – говорит Маркус добродушным тоном. – Ты тут ни при чем.

– Он знает, где мы живем, потому что однажды проследил за мной от школы. Не нужно было ему писать…

Хотя я подозревала, что Эндрю следит за нами, но все равно эти слова, произнесенные вслух, пугают меня. Мне гадко от одной мысли, что он преследует ее.

– Ты просто хотела общаться со своим отцом, – говорит Маркус. – Единственное преступление здесь – это то, что он упустил шанс узнать получше своего удивительного ребенка.

Их глаза встречаются, и он улыбается ей.

– Во всяком случае я так думаю, учитывая то, что мне рассказала твоя мама. И насколько я знаю, ты порой бываешь еще той занозой в заднице.

Она выдавливает из себя улыбку, но потом содрогается и смотрит на меня.

– Он сознался, что оставил для тебя диск, но я испугалась, что если я расскажу тебе об этом, то его арестуют, и он будет потом ненавидеть меня. Ты злишься?

– О, милая! Нет. Но мне жаль, что он поставил тебя в такое положение. Это действительно несправедливо.

Она вздыхает, наклоняется и поднимает с пола одну из игрушек Ангуса, сжимает ее несколько раз, и та пищит.

– Бедный Ангус…

– Сходишь со мной завтра навестить его?

– Да. – Вибрирует ее телефон, и она бросает взгляд на экран. – Это Джаред, проверяет, как я добралась. Я пойду в свою комнату и позвоню ему?

– Конечно, малыш. Поговорим утром.

– Спокойной ночи. – Она встает с кресла и смотрит на Маркуса. – Спасибо за твои слова. – Он кивает.

Когда она уходит, я говорю:

– Останешься в гостевой комнате? Сегодня ночью на дорогах полно идиотов.

Он смотрит на свой бокал.

– Это было бы разумно. Если ты не возражаешь.

– Нисколько. Мне, наверное, самой уже пора ложиться.

Я испытываю смущение, не зная, как с этим справиться. Мы с ним часто сидели за одним столом или просто рядом, но в темноте, на диване – это как-то более интимно.

Я поднимаюсь:

– Пойду проверю двери.

– Помочь? – Он выключает телевизор.

– Нет, я сама. Ты помнишь, где здесь гостевая спальня?

– Уверен, что сумею отыскать ее. – Он тоже встает.

– Ладно. – Мы стоим в двух шагах друг от друга. Я думаю о том, чтобы обнять его, но не знаю, к чему это приведет. Потом я вспоминаю о Греге. – Ну, спокойной ночи.

Я поворачиваюсь и ухожу. К тому моменту, когда я проверила все двери и окна, Маркус уже скрылся в гостевой комнате.

Звонок моего мобильника будит меня следующим утром. Звонит Грег, чтобы поздравить меня с Новым годом.

– Извини, что не позвонил ночью, – говорит он. – На даче не ловил сигнал.

– Ничего. Хотя у меня была ужасная ночь. – Я рассказываю об Ангусе. – Надеюсь, ему уже лучше.

Я смотрю на часы, вспоминая, когда же открывается клиника.

– Вы с Софи должны переехать ко мне, я буду защищать вас, – решительно заявляет Грег. – Я приеду с первым же паромом. Можем встретиться в моем доме где-то после полудня.

– Ты уверен, что этого хочешь?

– Ты же знаешь, что я готов.

Остальное он оставляет без внимания. Только я сомневаюсь, и мы оба знаем это. Я думаю о Маркусе, который спит в гостевой. Приятно общаться с Грегом, это напоминает, как мне с ним легко и уютно. Я не волнуюсь о том, что я скажу или как скажу это. Может, это и станет хорошим испытанием для нас как для пары.

– Ладно, – говорю я. – Мы соберем вещи.

Я выложу все Софи, когда она проснется. Она, может, и не будет в восторге от перспективы жить у Грега, но по крайней мере мы останемся в Догвуд-Бэй.

Я быстро принимаю душ, одеваю леггинсы и свитер. Когда я захожу на кухню, Маркус уже сидит за столом с чашкой кофе. Его одежда измялась, волосы взъерошены, на скулах лежат тени, но от этого он еще более привлекателен. Меня одолевают сомнения насчет того, стоит ли переезжать к Грегу. Но уже слишком поздно.

– Доброе утро, – говорит Маркус. – Надеюсь, ты не против, что я приготовил кофе.

– Конечно же нет. – Я наливаю и себе чашечку. – Останешься позавтракать?

– Мне пойти в больницу с тобой?

– Мы и сами справимся. Не хочу занимать все твое время.

Мы так вежливы друг с другом, это даже странно. Ведь можно подумать, что эта ночь сблизила нас как друзей. Но вместо этого мы ходим на цыпочках друг возле друга, словно мы совершенно незнакомые люди.

– Никаких проблем, – говорит он.

– Если Ангуса отпустят домой, то, наверное, мы сразу же отправимся к Грегу.

Маркус отрывает взгляд от своей кружки:

– Он вернулся?

– В дороге. Мы переедем к нему на несколько дней.

– Вот как. – Он смотрит на меня, а потом встряхивает головой, как будто очнувшись, и продолжает: – Хорошо. Мне будет спокойней, если я буду знать, что вы в безопасности.

– Да? – Слово вылетает раньше, чем я успеваю сообразить.

Мы смотрим друг на друга, у него неопределенное выражение лица, как будто он сомневается в том, о чем я спрашиваю. Я не отпускаю его взгляд. Его губы приоткрылись. Он собирается что-то сказать. Но тут раздается звук шагов. Он смотрит поверх моего плеча. Софи входит на кухню. Я отступаю назад, словно она застукала нас за поцелуем. Она странно на меня смотрит, потом зевает.

– Уже пора ехать за Ангусом? – спрашивает она.

– Я сейчас позвоню в клинику.

Маркус встает:

– Мне лучше уйти.

– Я провожу тебя. – У двери я говорю ему: – Спасибо, что пришел.

– Никаких проблем. – Он выходит, потом снова поворачивается ко мне: – Скажи Грегу, что если с тобой что-нибудь случится, ему придется отвечать передо мной.

Маркус улыбается, но во взгляде его чувствуется напряженность. Он просто волнуется за меня или это что-то другое? Мне неловко, я теряю равновесие, словно крыльцо наклоняется под моими ногами.

– Скажу.

Я смотрю вслед его отъезжающей машине, а потом закрываю дверь.

Глава 25. Софи

Январь 2017 г.

– Из твоей комнаты открывается прекрасный вид, – говорит Грег. – Сама убедишься.

Я киваю и пытаюсь казаться довольной, но мне не нравятся эти слова: «твоя комната», как будто я собираюсь задержаться тут надолго. Он водит меня по дому, и мама тоже принимает участие в этой экскурсии, но я знаю, что она бывала здесь много раз. Я стараюсь не думать об этом. В общем, я счастлива, что у нее есть парень, но мысли о том, что она занимается сексом, кажутся мне странными. Мы впервые проведем ночь в одном доме, все трое. Я очень надеюсь, что гостевая спальня расположена далеко от его комнаты, или же мне на всякий случай придется лечь спать в наушниках.

Его дом находится в старом микрорайоне, в нем два этажа, бледно-голубая ванна, оранжевая столешница на кухне и желтовато-коричневые холодильник и плита, как будто из фильма семидесятых годов. Пахнет лимонной полиролью, средством для мытья стекол «Виндекс», а на ковре остались полосы после пылесоса. Он, должно быть, убирался перед нашим приездом. Над камином висит картина – серфер с доской наблюдает за волнами, а на каминной полке стоят несколько семейных фотографий. Я прохожу мимо, бросив взгляд на их лица. Они выглядят счастливыми.

Я буду спать наверху, в конце коридора. Комната большая, с двуспальной кроватью и окном, выходящим во двор. Жаль, что Ангуса нет с нами, – ему бы понравилось кувыркаться тут в снегу, – но он застрял в больнице еще на одну ночь. Постель выглядит новой, пододеяльник и наволочки насыщенного фиолетового цвета и пахнут свежестью стирального порошка. Интересно, не купил ли он все это сегодня? И уже успел постирать. Еще на комоде стоит маленький телевизор.

– Я поставил его перед тем, как вы пришли, – говорит он. – Подумал, вдруг ты захочешь уединиться.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Он стоит в дверях, мама рядом с ним, и я знаю, что ей хочется сказать мне что-нибудь приятное, но я впервые понимаю, как они не подходят друг другу. Мама стильная, цветущая, как одна из тех дамочек, которые в сорок лет идут на переквалификацию и становятся докторами или кем-то вроде того. Грег – один из тех парней, которые никогда не взрослеют. От этих мыслей мне сразу же становится дурно.

– Спасибо, что разрешил нам пожить здесь.

– Никаких проблем. Я хочу, чтобы вы чувствовали себя как дома. Если вы, девочки, задержитесь подольше, можете перекрасить эту комнату в любой цвет, какой только пожелаете.

– Мы собираемся жить здесь?

Мама ничего подобного не говорила. Когда мы ездили к Ангусу, она только сказала, что мы поживем у Грега, пока полиция не выяснит, находился ли отец вчера по соседству. Ветеринар определил, что Ангуса накачали золпидемом[21]. Мама чуть в обморок не упала, когда услышала это.

Грег, покраснев, смотрит на маму. Она тоже разрумянилась.

– Мы же не знаем, что будет дальше, – говорит она. – Давай не будем спешить.

Я бросаю на нее взгляд, означающий: «Как ты можешь так поступать со мной?» Она улыбается на все тридцать два зуба и говорит:

– Так нам заказывать пиццу на ужин? Грег говорит, что поблизости есть очень хороший ресторан.

– Я не голодна.

После того как мы навестили Ангуса, мы с мамой сходили в кафе к Тиму Хортонсу, а затем отправились домой, чтобы собрать вещи. Мой бутерброд все еще камнем лежит в животе.

– Мы закажем две разных, – говорит Грег. – Можешь решить позже.

Я сажусь на кровать.

– Ладно. Раз уж я здесь, можно я посмотрю тут телик? – Я печально округляю глаза. – Очень уж я расстроилась из-за Ангуса.

Мама прищуривается и смотрит на меня, давая понять, что раскусила мою игру, но я также знаю, что она ничего не скажет при Греге. Я действительно расстроилась из-за Ангуса, из-за того, что мой отец сделал с ним, но больше всего мне хочется побыть одной, чтобы позвонить Джареду.

– Конечно, – говорит она. – Выходи, когда будешь готова.

Они уходят, я закрываю за ними дверь, устраиваюсь на кровати и включаю телевизор. Я не собираюсь ничего смотреть, просто хочется, чтобы что-то создавало фоновый шум. Переключаю на музыкальный канал и слышу одну из тех песен, которая звучала на вечеринке у Джареда. Я улыбаюсь этим воспоминаниям. Вечеринка удалась на славу, и Джаред оказался прав – у него и в самом деле хорошие друзья. Даже те девчонки – одна из них сказала, что ей нравятся мои волосы. Джаред также оказался прав насчет своих родителей – они оставили нас одних. Я только один раз видела их в дверях, а потом мы тусили внизу. Кое-кто принес выпивку, а Джаред забил пару косяков. Я не собиралась курить, но потом он вдул дым мне в рот, и это было так сексуально и весело, что в конце концов я закайфовала.

Мы прокрались наверх в его комнату и какое-то время целовались. Мы даже сняли свои рубашки, и это было так потрясающе – чувствовать его тело. Я почти готова была пойти до конца, прямо здесь, но когда он начал снимать с меня трусы, я запаниковала и сказала «нет». Он перевернулся и долго смотрел в потолок, его грудь вздымалась.

– Я думал, тебе это нравится.

– Да, нравится, но не все.

Он посмотрел на меня:

– Ты девственница?

Мои щеки вспыхнули.

– Пошел ты. – И я стала подниматься с кровати.

Он схватил меня за руку:

– Нет, извини. Останься. Я не знал. Я не буду спешить, хорошо? – Я села рядом с ним, а он подкатился поближе ко мне. – Я бы хотел, чтобы ты осталась здесь навсегда.

– Я тебе наскучу.

– Нет, – твердо сказал он. – Ты никогда мне не наскучишь.

Когда я вернулась домой, мы всю ночь переписывались, сегодня тоже перекинулись несколькими сообщениями. Он знает, что я у Грега. Мой телефон вибрирует. «Как дела?»

«Хорошо».

«Есть новости от твоего отца?»

«Нет. Он такой придурок. Не могу поверить, что он пытался убить Ангуса!»

«Хочешь, пообедаем вместе?»

«Грег с мамой закажут пиццу».

«И все-таки?»

«Я спрошу».

Через двадцать минут Джаред забирает меня. Я думала, мама будет настаивать, чтобы я осталась с ними, но, похоже, она неважно себя чувствует из-за случившегося. Она только попросила, чтобы я вернулась к десяти. Джаред подходит к дверям, мама провожает нас.

– Будьте осторожны на дорогах.

– Ясное дело, Линдси.

Мама улыбается, но ее улыбка не кажется искренней, и она закрывает дверь. Иногда у меня возникает чувство, что Джаред ей не нравится, но я не понимаю почему. Да и то, что он так смело называет ее по имени, явно не говорит в его пользу. Мы садимся в его машину.

– Почему ты зовешь мою маму Линдси?

Он, похоже, удивлен.

– Я не знаю ее фамилии. Я помню, что ты Нэш, но она же в разводе. Дома я всегда звал ее Линдси, вот я и подумал, что тут нет никаких проблем.

– Мне кажется, что ей это не нравится.

– Как скажешь. – Он пожимает плечами. – Я перестану звать ее по имени.

Он смотрит в окно, и я не вижу, смущен он или нет, но, пожалуй, не стоит на этом зацикливаться. Есть дела и поважнее.

Мы какое-то время катаемся по городу, потом останавливаемся возле моего дома, чтобы я могла забрать забытые мной вещи. Мы решили отправиться в «Дымчатые бобы»: у них бесплатный вайфай и вкусная еда, и многие ребята из нашей школы там тусуются. Мы сидим за столом, смотрим в свои телефоны, потягивая кофе, как вдруг я чувствую, что кто-то стоит за мной. Я поднимаю взгляд. Это Эндрю.

Ахнув, я бросаю телефон на стол. Прежде чем я успеваю что-либо сказать или хотя бы пошевелиться, он подтягивает стул и садится между нами.

– Что происходит, Софи?

У него злые глаза, его голос едва не срывается на крик, как будто он с трудом себя сдерживает. Мне хочется убежать прочь, но мне не выбраться из-за стола. Я чувствую себя маленьким ребенком, которого застигли за чем-то ужасным.

– Я не хочу с тобой говорить.

Я бросаю взгляд на Джареда. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты сказала, что придешь. Я сидел и ждал.

– Я никогда не говорила, что приду. Ты просто сам решил, что я согласилась.

Он вздрагивает, трясет головой:

– Ладно, может, ты и права. Но почему же ты игнорируешь мои звонки?

– Я тебе сказала, что не хочу тебя больше видеть. Ты нарушил наш уговор.

– Значит, сейчас мы даже поговорить не можем?

– Я знаю, что ты сделал, – говорю я. – Я знаю, что ты подбросил «колеса» Ангусу.

Эндрю выглядит ошеломленным, совершенно ошарашенным – он в явном замешательстве. Несколько секунд он лишь моргает, как будто пытаясь понять, что я сказала.

– Какого еще Ангуса?

– Думаю, вам стоит убраться отсюда, – говорит Джаред. – Она не хочет с вами общаться.

Мой отец выставляет ладонь, заставляя его замолчать.

– Кто такой, черт побери, этот Ангус?

– Наша собака! Я о нем упоминала.

Он смеется, и смех этот злой.

– Ты думаешь, что я подкинул этой проклятой собаке наркоту?

– Это был ты. Он съел таблетки. Ветеринар сказал, что это золпидем. Ты положил их в мясо и подбросил через забор. Ангус до сих пор в клинике. Он чуть не умер!

– Зачем мне это делать, Софи? – У него расстроенный голос, почти умоляющий, но в то же время злой. Я хочу прекратить этот разговор, хочу встать и уйти, но я слишком далеко зашла.

– Да потому, что ты злишься на маму из-за того, что ей не понравился твой дурацкий подарок.

– Ага, и, конечно, убийство собаки заставило бы ее захотеть вернуться ко мне.

– Ты больной извращенец, – говорю я со слезами на глазах. – Ты ничуть не изменился.

Он откидывается назад, закрывает глаза, как будто впитывая эту фразу, потом трясет головой и наклоняется к столу:

– Я не кормил наркотиками твою собаку. Но если кто-то сделал это, то у тебя, девочка, серьезные проблемы.

– Ты моя проблема, – говорю я. – Да как ты вообще узнал, что я здесь? – Он не отвечает, и я продолжаю: – Ты снова за мной следишь.

Должно быть, он сидел в машине возле нашего дома, выжидал. Мне не нужно было там останавливаться.

– Я твой отец. Я беспокоюсь о тебе.

Я встаю:

– Просто оставь меня в покое!

Джаред тоже встает с другой стороны стола. Эндрю хватает меня за руку:

– Послушай, Софи. Кто-то пакостит вам с мамой. Может, тебе стоит пожить несколько дней у меня? Я смогу защитить тебя.

Я смеюсь:

– Ты никогда не защищал меня.

– Именно я первые семь лет твоей жизни защищал тебя, и я заботился о том, чтобы тебе никто не навредил. Это я научил тебя плавать, кататься на велосипеде – всему!

– Ты сделал мне больно, – говорю я, и мой голос срывается. Я замечаю, что люди наблюдают за нами, но мне плевать. – Неужели ты не понимаешь? Ты тот, кто причинил мне боль, – а сейчас ты преследуешь меня!

– Софи, идем, – говорит Джаред. Он стоит за мной. – Идем.

Я смотрю на руку отца, которая держит меня, и он медленно разжимает пальцы, рука ложится на колено. Теперь он выглядит грустным. Тем не менее я не чувствую себя виноватой. Мама была права. Это все игра.

– Держись от меня подальше, – говорю я, и мы с Джаредом уходим.

Когда мы садимся в машину, я вижу, что Эндрю все еще смотрит на нас из окна кофейни. Я поворачиваюсь к Джареду:

– Мне нужно к Грегу, и побыстрее. Я не хочу, чтобы он видел, куда мы едем.

Глава 26. Линдси

Я тонкой струей выдавливаю мыло в раковину, пока не поднимается пена, складываю туда тарелки, салатницы и ножи, соскребаю плавленый сыр и кетчуп. Смотрю в окно, в темный двор Грега, потом задергиваю жалюзи. Грег позади меня убирает со стола остатки пиццы. Я бывала в его доме много раз, но сегодня мне как-то неуютно, не могу понять почему. Может, это из-за того, что он твердит мне: «Будь как дома» или из-за выражения лица Софи, когда Грег намекал, что мы можем остаться здесь насовсем. Я бросаю на него взгляд – он запихивает коробку из-под пиццы в мусорное ведро.

– Ты в порядке? – спрашивает он, ловя мой взгляд.

– Да, просто думаю о Софи. – Я улыбаюсь ему. – Спасибо тебе за все.

– Рад помочь. – Он выпрямляется. – Итак, чем хочешь сейчас заняться? Посмотреть телевизор?

Я понимаю, что ему тоже неловко. Наши «свидания» обычно очень быстро заканчивались в постели. Никто из нас не знает, каково это – просто быть рядом друг с другом. Мы никогда не проводили вместе выходные или вечера, занимаясь своими делами под одной крышей.

– Конечно, телевизор – это здорово.

Со временем все придет, убеждаю я себя. Хотя у меня все еще возникает желание убежать. Я не готова к этому. Я не готова играть с ним в семью.

Грег находит боевик на каком-то канале, и я говорю, что фильм отличный, но на самом деле мне безразлично, что смотреть, я согласилась бы на что угодно. Я рассеянно думаю о Софи и Джареде. Может, мне стоило попросить ее остаться дома, но я хотела снова увидеть ее улыбку.

Свет фар скользит по подъездной дороге, затем по стене. Я встаю, чтобы выглянуть в окно, и узнаю машину Джареда.

– Софи дома, – говорю я.

Мое облегчение оказывается кратковременным – я вижу силуэты, готовые к поцелую. И отхожу от окна.

Я слышу, как Софи внизу тихо закрывает входную дверь, расстегивает куртку, сбрасывает обувь, слышу ее легкую поступь, когда она поднимается наверх. Она прислоняется к двери в гостиную, наматывая прядь волос на палец.

– Что вы смотрите?

– «Железный человек», – говорю я. – Присоединишься?

– Спасибо, но я устала.

Она машет нам рукой и исчезает в коридоре.

Я пытаюсь сосредоточиться на фильме, но не могу уследить за сюжетом.

– Я тоже устала. Наверное, пойду спать.

– Да? Хочешь, чтобы я…

– Нет, нет, оставайся, смотри фильм.

Я готовлюсь ко сну, умываюсь, наношу на лицо крем, чищу зубы. Закончив, я какое-то мгновение сомневаюсь, стоит ли ставить свою зубную щетку рядом со щеткой Грега. В конце концов запихиваю ее в свою сумку.

Я иду по коридору к комнате Софи, тихо стучу в дверь, но она не отвечает. Мне хочется зайти к ней и поговорить, но затем я решаю оставить ее в покое.

Через час Грег тоже собирается ложиться, а я все еще не сплю, смотрю в потолок. Слышу шорох его одежды, как он бродит по спальне, как бежит вода в ванной, работает его электрическая зубная щетка. Мне стоило бы наслаждаться этими домашними звуками, может, даже уютом дома, но я скучаю по своей постели, скучаю по тяжести Ангуса на своих ногах. Грег ныряет в кровать рядом со мной, и его рука падает мне на живот. Я медленно переворачиваюсь на бок, подальше от него. Его рука скользит по моему бедру, он привлекает меня к себе и целует в спину и шею.

– Только не сейчас, когда Софи дома, – шепчу я.

– Она не услышит нас из своей комнаты.

– Не в этом дело.

Он вздыхает, перекатываясь на спину:

– Дело не в Софи.

Я тоже ложусь на спину:

– Что ты имеешь в виду?

Он приподнимается на локте и поворачивается ко мне лицом:

– У нас ничего не выйдет, не так ли?

– Просто как-то странно, когда Софи в доме. Я уверена, что через несколько дней…

– Я не о том говорю.

Я молчу, смотрю на его лицо, затененное сумерками.

– Не знаю, – наконец отвечаю я.

– Нет, ты знаешь, – говорит он. – Мне хватает ума понять, когда женщина влюблена в меня, а когда этого нет.

– Ты мне очень нравишься, но…

– Все в порядке, Линдси. Не первый день на свете живу. Ты не должна пускаться в объяснения.

Он, похоже, не злится, в его голосе чувствуется смирение.

– Ты действительно этого хочешь? – спрашиваю я. – Ты готов стать отчимом девчонки-подростка? Она всегда будет частью нашей жизни. Она будет приезжать на выходные, на каникулы.

– Мне нравится Софи.

– Знаю.

– Но я также надеялся, что со временем мы сможем создать собственную семью.

– Мне уже почти сорок лет.

– Многие женщины рожают детей в сорок лет.

– У меня дочь, которой через несколько недель исполнится восемнадцать. Не думаю, что смогу начать все сначала. – Почему я не сказала ему этого, когда мы только стали встречаться? Наверное, потому, что знала, чем все это кончится. – Нам нужно было раньше об этом поговорить. Прости.

– Я не хотел спрашивать, ведь тогда я услышал бы то, что мне не понравилось бы. Наверное, я надеялся, что со временем…

По крайней мере, я здесь не единственная, кто избегает реальности.

Мы погрузились в тишину. Я чувствую, что должна еще что-то сказать, но все слова утешения или попытки объяснений прозвучали бы как нравоучения.

– Я утром позвоню Дженни, – говорю я. – Мы можем пожить у нее.

– А что с братом?

– Эндрю туда поедет в первую очередь. Он не знает, где живет Дженни.

– Ты хочешь, чтобы я спал на диване?

– Конечно же нет. Это твоя кровать… – Я осекаюсь. – Может, мне лечь на диван?

– Оставайся здесь, – говорит он. – Устроимся поудобнее.

– Мне действительно жаль.

– Мне тоже. – Он подкатывается поближе. – Ну хоть обняться-то можно, а? Здесь становится холодно…

Я смеюсь:

– Конечно.

Я просыпаюсь, Грег уже принял душ и сидит на кухне. Он пьет кофе, настроен дружелюбно, хотя, возможно, чересчур любезен: дважды предлагает мне сливки и сахар, спрашивает, не хочу ли я есть. Я проверяю почту в телефоне. Когда я поднимаю взгляд, оказывается, что он смотрит на меня.

– Жду ответа от Дженни, – говорю я.

– Если ты не сможешь с ней связаться, я уверен, мы что-нибудь придумаем на несколько дней.

– Спасибо. Я и правда ценю это.

– Эй, если Линдси и Грег не будут вместе по гроб жизни, это еще не означает, что они не могут остаться друзьями.

Но в его глазах не блестит улыбка, и он продолжает попивать свой кофе, как будто у него пересохло во рту, или он пытается таким образом занять свои руки. Я однозначно покину его дом, даже если нам с Софи придется остановиться в отеле. У него звонит мобильник, и он напрягается, когда видит номер.

– Мне лучше ответить.

– Проблемы?

Он мотает головой:

– Так, рабочая суета.

Он сразу же берет трубку и спускается вниз, словно не хочет, чтобы я слышала разговор.

Софи все еще у себя в комнате, и я решаю, что пора ее разбудить, пока Грег занят, чтобы я могла сказать ей наедине о том, что наши планы изменились. Я стучу в ее дверь.

– Софи, дорогая, могу я поговорить с тобой?

– Ага.

Она все еще в кровати, у нее на ногах лежит альбом, словно она работает над рисунком.

– Все хорошо? Почему ты не готовишься к школе?

– Я хочу это закончить.

Я смотрю на рисунок: листья, заштрихованные темным, и паутинные крылья бабочки, взлетающей восходящей спиралью куда-то за пределы видимости. Я вспоминаю, что неделю назад она говорила об эффекте бабочки, и кофе начинает жечь мой желудок.

– Итак, наши планы изменились, – говорю я. – Мы отправимся к Дженни на несколько дней. После уроков возьмем Ангуса и сядем на паром до Ванкувера.

Она перестает рисовать и смотрит на меня:

– И почему же мы уезжаем от Грега?

– Мы поговорили этой ночью и поняли, что у нас ничего не получится.

– Вы расстались? Но почему?

– Мы просто очень разные люди. Нам нужно было это раньше выяснить, но я думаю, что мы оба надеялись… Прости, милая, что я втягиваю тебя во все это.

Теперь она выглядит раздосадованной.

– Ага. Ты снова заставляешь меня уйти.

Я не знаю, что она подразумевает, – то, как мы кочевали в детстве, или то, что произошло вчера, но в любом случае она права. Я много лет никого не приводила домой, пока не появился Грег. После всех скитаний, когда мы скрывались от Эндрю, я не хотела подвергать ее еще большим потрясениям. А сейчас, похоже, я непрерывно сотрясаю ее мир. Каждый день новый катаклизм.

– Знаю, – говорю я. – Прости. Позже поговорим, хорошо? Я помогу тебе собраться.

– У меня на этой неделе занятия. Я не могу уехать к Дженни.

– Это продлится до тех пор, пока полиция не допросит твоего отца, и я надеюсь, что его арестуют. Уверена, твои учителя все поймут и мы сможем получать задания по электронной почте.

– А если в полиции не смогут доказать, что это был он? Нам придется остаться в Ванкувере?

Она расстраивается еще больше, лицо ее краснеет, и она наматывает прядь волос на палец.

– Не знаю. Если твой отец найдет нас у Дженни, мы будем вынуждены двинуться дальше.

Она откладывает рисунок в сторону, бросает на него ручку, словно признает поражение.

– Вчера вечером он заходил в кофейню, когда мы с Джаредом там были. Он присел к нам за стол.

Мои глаза расширяются, и мне не сразу удается это скрыть. Вот почему она вчера тотчас помчалась в свою комнату. Я взволнована тем, что она ничего мне не рассказала, но не хочу ее бранить. Не сейчас.

– Что он сказал?

– Он был зол из-за того, что я его игнорирую. Он следил за мной, ма. – Софи выглядит очень напуганной. – Я не знаю, как вынудить его оставить меня в покое.

– Вот почему мы должны уехать из Догвуда.

– А как же быть с Джаредом?

– Будешь звонить ему, общаться по скайпу. Вероятно, он сможет приезжать в гости на выходные, хотя точно я не знаю, дорогая. А вдруг твой отец через него нас выследит?

– Он продолжал настаивать, что не причинял вреда Ангусу, – его речь звучала очень убедительно. Такое чувство, словно он сам себе поверил. – Она наклоняется ко мне. – Я не хочу его больше видеть.

– Не увидишь. Я позабочусь об этом. – Я поднимаюсь с кровати. – Почему бы тебе не принять душ? Я отвезу тебя в школу. Поговорю с вашим директором, и мы все уладим.

– Могу я хотя бы сказать Делейни и Джареду, куда мы едем?

– Скажи им, что нам нужно уехать, но не упоминай о Ванкувере.

– Как ты думаешь, мы вернемся ко дню моего рождения?

– Надеюсь, малыш.

– Все это не укладывается в голове.

– Знаю, но все будет хорошо. Обещаю.

Я наливаю себе еще одну чашку кофе и слушаю, как вода бежит в душе. Интересно, что творится в голове у моей дочери? Я не могу даже представить себе, как она переживает все это: страх перед отцом, неуверенность в будущем. Я обещала ей, что все будет в порядке, но не знаю, как сдержать это обещание. Мне просто нужно увезти ее отсюда.

Грега нигде не видно. Я заглядываю в спальню, но там его тоже нет. Спускаюсь вниз и ощущаю, как по ногам скользит холодный сквозняк. Входная дверь открыта.

– Грег?

Я чуть не споткнулась об него – он сидит на ступеньках, приложив руку к голове, его пальцы красные от крови.

– Грег! Что случилось? С тобой все в порядке?

Он, вздрагивая, поднимает на меня взгляд.

– Я разгребал снег на подъездной дорожке, наклонился, понимаешь? А потом услышал, как быстро подъехала машина. Я пытался сойти с дороги, но она зацепила меня за плечо – наверное, боковым зеркалом. – Он убирает руку, смотрит на кровь. – Я ударился головой о камень, когда упал.

– Зайдем в дом, дашь мне посмотреть.

Я помогаю ему встать на ноги, и мы медленно поднимаемся по ступенькам. Усаживаю его за стол, достаю лед из морозилки, заворачиваю его в полотенце. Осторожно прикладываю лед к его ране, он вздрагивает.

– Наверное, придется наложить швы, – говорю я. – Ты видел, что это за машина?

– По звуку – грузовик. Когда я посмотрел в ту сторону, он уже скрылся за углом.

Софи, уже одетая для школы, но еще с мокрыми волосами, заходит на кухню. Она резко останавливается, когда замечает нас.

– Что происходит?

– Грузовик зацепил Грега, когда он расчищал снег на подъездной дороге, а потом скрылся.

– Ты думаешь, это Эндрю? – спрашивает она, а я ей киваю.

– Это могло произойти случайно, – говорит Грег. – Сложно было меня разглядеть сквозь деревья. Зря я не надел жилет со светоотражателями.

Я бросаю на него взгляд.

– Тебе стоит поговорить с полицией, и мы отвезем тебя в больницу.

– Мне просто нужен анальгетик.

Он поднимается и направляется в ванную, но выглядит он неважно, лицо побледнело. Я иду за ним, Софи семенит рядом.

– Тебе определенно нужно наложить швы, – твержу я. – Я отвезу тебя в больницу.

Он смотрит в зеркало, осторожно касаясь раны.

– Я поеду на своем грузовике.

– Это безумие. Нельзя вести автомобиль в таком состоянии.

– Пусть она отвезет тебя, – говорит Софи. – По крайней мере, наша машина будет залита кровью, а не твой грузовик.

– Она в чем-то права, – отвечает Грег.

Он улыбается, но отводит глаза, и я думаю, не вчерашний ли разговор тому виной. Я ничего не могу с этим поделать, но я вытащу Софи из этого дома, увезу ее подальше от Догвуда до того, как Эндрю сделает следующий шаг.

Глава 27. Линдси

По дороге в больницу я звоню Паркер, она сразу же подъезжает к нам. Она беседует с Грегом, а мы с Софи идем в кофейню, где она нас и находит. Я жду, пока она помешивает сахар. Она облизывает ложку с довольной улыбкой и откладывает ее в сторону. Замечает удивление на моем лице.

– Старая привычка, – говорит она. – Мама никогда не позволяла мне есть сладости, поэтому я постоянно облизывала ее ложку, когда она не смотрела.

Я вежливо улыбаюсь. Слишком уж я встревожена, чтобы умиляться историям из ее детства. Она выпрямляется, готовая приступить к делу.

– Потребуется еще один день, чтобы получить записи телефонных звонков Эндрю. Тем временем я попрошу его явиться для дачи показаний. Он, наверное, не захочет много рассказывать, но, возможно, проколется на чем-то другом, и мы узнаем, позволит ли он нам осмотреть его машину без ордера, – чтобы получить его, понадобится больше времени. Если он припаркует ее где-нибудь на улице или в общественном месте, мы заглянем в нее и без его разрешения.

– Мы собираемся остановиться у моей подруги в Ванкувере, – говорю я.

Дженни перезвонила, когда мы ждали врача, она настаивала, чтобы мы переехали к ней. «Я уже застилаю постели».

– Полагаю, это хорошая идея, – говорит Паркер. – Я буду держать вас в курсе расследования.

– Он может пожаловать ко мне домой, чтобы попытаться выяснить, куда я запропастилась.

– Я буду время от времени наведываться туда.

– Извините. – Софи поднимается и идет за очередной чашкой кофе.

Я наклоняюсь поближе к Паркер.

– Пожалуйста, скажите мне, что вы арестуете Эндрю.

– Если у нас будет достаточно доказательств, подтверждающих его виновность, то да.

– А кто еще на это способен?

– Нам просто нужно окончательно убедиться в этом.

По ее глазам я вижу, что она что-то скрывает, и я начинаю беспокоиться, что же такого ей рассказал Грег. Я перевожу взгляд на Софи. Она смотрит в окно, пока ждет свой кофе, накручивая прядь волос на палец.

По дороге домой Грег молчит; когда мы высаживаем его возле дома, он тоже почти ничего не говорит. Врач сказал, что с ним все будет в порядке, хотя ему наложили несколько швов и диагностировали ушиб плеча. Он сможет взять больничный на несколько дней. У него есть анальгетики, но я все же чувствую себя самой худшей любовницей – бывшей любовницей – в мире, когда говорю ему, что после обеда мы отплываем на пароме.

– Ты не против? – спрашиваю я. – Позвать кого-нибудь к тебе?

– Я просто посмотрю телевизор, – отвечает он. – Со мной все будет в порядке, но вам, девочки, нужно добраться до Ванкувера. – Он хватает меня за руку. – Берегите себя, хорошо? Если что, звони.

– Спасибо.

Я улыбаюсь, сдерживая слезы. И почему он, черт возьми, такой милый?

Мы прощаемся и едем в школу Софи. Я общаюсь с ее директором, беру планы ее уроков, которые Софи с удовольствием где-нибудь забыла бы. Потом мы забираем Ангуса из лечебницы. Хотя Маркус предложил оплатить счет ветеринарной клиники, я все же полностью рассчитываюсь кредиткой и вздрагиваю, взглянув на баланс. Ангус так разволновался, увидев нас, что чуть не вынес Софи из лечебницы, после чего запрыгнул на заднее сиденье.

Паркер встречает нас у дома – она предложила проводить нас. Она ждет, пока мы соберем свои пожитки и закроем дом. Когда я выключаю свет и закрываю дверь, я останавливаюсь на крыльце, заглядывая в окно. Новогодняя елка так и стоит там, одинокая в темноте. Наша жизнь снова забуксовала, как и одиннадцать лет назад.

Позади стоят Паркер и Софи. Софи переминается с ноги на ногу, затем приближается ко мне и осторожно касается моей руки:

– Пойдем, мама.

Терминал освещен, а очертания парома – он размером почти с круизный лайнер – мерцают в воде. Свет фар машин скачет вверх-вниз, когда их погружают на паром, а металлический съезд издает глухие звуки «вууум», когда они по нему проезжают. Я наблюдаю, как рабочие в своих светоотражающих жилетах корректируют движение, они машут руками с четко поставленной танцевальной хореографией. Нас тоже скоро погрузят.

Когда я была ребенком, мы нечасто бывали в Ванкувере – поездка на четверых обходилась очень дорого, – хотя мы с Эндрю несколько раз брали с собой Софи: на концерт, в музей науки, на экскурсию в аквариум. Софи нравились все названия судов: «Королева Кокиутлама», «Королева Ковичан», «Королева Оук-Бэй». Для нее это было изумительное путешествие. Ей нравилось кататься на эскалаторе, гулять по палубам, выглядывать касаток и горбатых китов, есть в кафетерии гамбургеры, рыбу, чипсы и куриные палочки с картошкой фри и густым соусом.

Я редко перекусывала на пароме. В животе было неспокойно из-за ряби на воде, хотя, пожалуй, больше из-за суматохи в жизни: мой страх перед Эндрю был так же безграничен, как океан за окном.

Я смотрю в боковые зеркала и через заднее окно в поисках белого пикапа. Мы ждем в машине уже час в надежде попасть на пятичасовой рейс и только пару раз выходили, чтобы выгулять Ангуса.

Софи переживает, что Эндрю снова будет пытаться связаться с ней:

– Ма, он так разозлился, когда я пошла против него.

Но пока что от него не было ни текстовых, ни голосовых сообщений. Я наблюдаю, как она играет на своем телефоне, и мне приходит в голову мысль, что ее телефон всегда с ней, куда бы она ни пошла.

– Отец никогда не оставался один с твоим телефоном?

Она косо смотрит на меня.

– Нет. А что?

– Я подумала, не мог ли он настроить его так, чтобы отслеживать нас.

Она смотрит на телефон, словно он превратился в клубок змей.

– Ты имеешь в виду какое-то приложение?

– Да, но он должен был его установить, правда?

Она успокаивается, когда обдумывает все это.

– Телефон всегда лежал в моем кармане, когда он был рядом со мной. – Она смотрит на меня. – А мог он что-нибудь поставить в машину?

– Боже! Не знаю. Наверное, нужно это проверить. – Мы выходим из машины и заглядываем под нее. – Ищем что-то маленькое и квадратное, – говорю я. – Вроде тех коробочек, куда люди прячут ключи.

Мы подсвечиваем днище машины телефонами и ощупываем его руками, пачкаясь в засохшей дорожной соли и замерзая из-за ледяной корки снега. Люди в машинах позади нас, наверное, недоумевают, какого черта мы делаем, но мне все равно. Я просто счастлива, что мы ничего не находим. Мы снова садимся в машину, Ангус скулит и неистово лижет мне шею, словно мы не виделись пять дней, а не пять минут. Затем он протискивает голову между нами, кладет ее на консоль, как на подушку, и закрывает глаза. Телефон Софи пищит – приходит несколько сообщений, одно за другим. Она пальцами выстукивает ответ.

– Ты говорила Джареду, что мы едем в Ванкувер?

Она трясет головой:

– Сказала лишь, что мы уезжаем на неделю, но никому не говорила, куда именно. Он тоже переживает за нас.

Для меня странно, что этот мальчишка беспокоится о безопасности моей дочери, не говоря уже о моей.

– Кажется, у вас завязывается что-то серьезное.

Ее пальцы замирают, и она поворачивается, приподняв брови, бросая на меня удивленный взгляд.

– Ма, правда? Мы собираемся поговорить по душам?

– Мы только этим и занимаемся.

– Мы убегаем от моего отца-психа.

– Ты можешь шутить сколько хочешь, но я знаю, что ты расстроена.

Она кладет телефон на колени.

– Почему он не может вести себя нормально? Знаешь, он не обязан быть идеальным. Я просто хотела иметь обычного отца.

– Мне очень жаль, что не вышло так, как ты надеялась. Мне тоже этого хотелось. Потому я и оставалась с ним так долго.

Она вздыхает и откидывается на спинку сиденья.

– Ты, должно быть, думаешь, что я тупица, раз купилась на его ложь.

– Нисколько. – Я прикасаюсь к ее руке, чтобы она повернулась ко мне. – Я знаю, каким он умеет быть очаровательным. Я как-никак вышла за него замуж, ты же помнишь?

– Ага, и о чем ты только думала? – Она смотрит на меня.

– Я думала, что у нас будет замечательная дочка, – улыбаюсь я.

Она выглядывает в окно и вертит в руках чехол от телефона.

– Чем мы займемся завтра? Я не хочу сидеть на месте и весь день бояться.

– Как насчет художественных галерей?

– Можно, а потом поедем в торговый центр.

– Конечно. Все, что хочешь.

Вспыхивают габаритные огни машины, стоящей в начале ряда. Наконец мы въезжаем на паром. Мы ждем на автомобильной палубе, пока паром отчаливает от терминала, потом лавируем между машинами и подходим к борту судна, выглядываем из большого окна. Соленый ветер играет нашими волосами, мы наблюдаем, как огни гавани уменьшаются позади нас, а потом исчезают.

Мы прибываем к Дженни, измученные поездкой. Крис позвонил, когда нас разгружали с парома, – перед этим я оставила ему сообщение, но он работал допоздна. Его подружка сказала, что он трудится сверхурочно, пытается накопить сколько-нибудь денег до рождения ребенка. Когда я рассказала ему, что Грега ранили, мне пришлось отвести телефон подальше от уха, так громко он бранился. Чуть позже он успокоился и сказал:

– Приезжайте к нам.

– Это было бы слишком для Мэдди. Тебе нужно сосредоточиться на своей семье.

– Ты – моя семья, тупица.

– В Ванкувере мне будет хорошо. Обещаю.

– Постарайся уж.

Слова его звучали зловеще, но я понимала, что угроза не направлена на меня. Я рада, что в жизни Криса есть Мэдди и ребенок, а то мне пришлось бы беспокоиться еще и о том, что он устроит себе очную ставку с Эндрю. На паромной переправе я обзвонила почти всех своих клиентов и объяснила, что из-за непредвиденных обстоятельств пришлось изменить расписание и Рейчел возьмет на себя мою работу.

Я не знаю, как обстоят наши с Маркусом дела после неловкого прощания утром, поэтому пишу ему: «Вынуждены выехать из города. Позвоню позже и объясню».

Он отвечает: «Все в порядке?»

«Не совсем, но у нас пока все хорошо. Скоро расскажу».

Софи ложится спать с телефоном, а мы с Дженни болтаем дальше, пьем вино, и Ангус составляет нам компанию. Мы в удобной одежде – леггинсы и свободный свитер на мне, лосины и футболка с изображением индийского приветствия на ней. Она преподавала йогу, у нее сильные руки, ее движения почти балетные. Я наслаждаюсь общением со своей подругой, если не считать причины визита. Мы уже выпили по паре бокалов вина, и я чувствую, как к лицу приливает тепло. Дженни тоже раскраснелась, глаза блестят, она говорит все громче. От серьезного разговора мы переходим к пошлым шуткам и черному юмору о наших любовных делах. Она зависает на «Тиндере»[22], показывает мне, как правильно вводить текст, а я помогаю ей выбрать несколько новых фото для ее профиля. После полуночи она призывает меня отправиться отдохнуть.

– Весь этот бардак никуда до завтра не денется, а тебе нужно поспать, – говорит она. – Я приготовлю завтрак. Ты уже выглядишь как мешок костей.

– Ха-ха. Большое спасибо.

Она подмигивает мне:

– Я бы переспала с тобой.

Я смеюсь:

– Тяжелые времена, да?

Выражение ее лица становится серьезным.

– Мне жаль, что он снова вовлек тебя во все это.

Я наклоняюсь к ней и заключаю ее в объятия.

– Спасибо.

Еще только шесть утра, но я уже ворочаюсь, кручусь с боку на бок и в конце концов решаю приготовить себе кофе. Наполняю чашку, замираю на миг, потом добавляю в нее две столовые ложки сахара. Мне нужна встряска. Глаза, кажется, отекли, и я уверена, что выгляжу как ведьма. Софи пока спит, хотя Дженни, похоже, скоро выскочит из своей комнаты и предложит мне энергетический коктейль из шпината или оладушки с льняными семенами, а может, что-то другое, что гарантированно зарядит меня энергией. Я просматриваю ленту новостей в Фейсбуке, бездумно читая сплетни о знаменитостях.

Всплывает сообщение от Маркуса: «Позвони, когда сможешь. Волнуюсь за тебя!»

«Ты уже встал?»

«Да!»

Наливаю еще одну чашку кофе и набираю его номер. Он сразу же отвечает.

– Ты в порядке?

– Ага, извини, не позвонила вчера, – говорю я. – Устала.

– Что случилось?

– Машина зацепила Грега, когда он разгребал снег на дороге. Он не видел, кто это сделал, но мне кажется, что это был Эндрю.

– Вот дерьмо. Его сильно задело?

– Небольшое сотрясение, и наложили пару швов, но с ним все будет хорошо.

Надеюсь, что так и есть. Я написала ему вчера вечером, сообщив, что мы благополучно прибыли в Ванкувер, и поинтересовалась, как он себя чувствует. Он так и не ответил.

– Ты где?

– В Ванкувере. Мы остановимся у Дженни, пока Эндрю не арестуют за то, что он подбросил таблетки Ангусу. Они также проверят записи его звонков, не был ли он возле дома Грега.

– Его еще не задержали? – Похоже, он в шоке, так же, как и я.

– Сначала его должны допросить и осмотреть его грузовик. – Я смотрю на часы. – Скоро буду звонить Дане. Она полицейская – занималась нашим делом.

– Как Софи справляется со всем этим?

– Она раздражена и, похоже, борется с глубоким чувством вины, но это я ее подвела. Ей было достаточно тяжело оттого, что я притащила ее к Грегу, потом мы с ним порвали, ну а теперь мы в Ванкувере – далеко от ее лучшей подруги и ее парня. Бедный ребенок через многое прошел. Что же мне делать?

– Постой. Давай-ка назад. Что случилось между вами с Грегом?

– Мы поняли, что у нас нет будущего, поэтому нет никакого смысла поддерживать эти отношения.

Я жду, когда он скажет, что он предугадывал это, но он молчит. Секунды тянутся, и мне приходится бороться с желанием заполнить пустоту болтовней.

– Серьезные перемены, – наконец говорит он. – Ты в порядке?

– Да.

Я окидываю взглядом аккуратную кухню Дженни, чувствую острую тоску по дому, по своей привычной жизни. Я бы поднялась и отправилась тренироваться к Маркусу домой, потом мы посидели бы за чашкой кофе. Жаль, что я не увижусь сегодня с ним. Я начала заниматься, чтобы стать уверенной, чтобы поднять уровень эндорфина, чтобы вести с ним задушевные разговоры о жизни или просто смеяться.

– Сегодня я не смогу потренироваться с тобой, – говорю я. – Ты будешь скучать по мне?

Я пытаюсь дружелюбно подшучивать над ним, чтобы скрыть напряжение и горькую реальность своего положения, хотя, наверное, мне и правда интересно. Будет ли он скучать по мне?

– Определенно чего-то не хватает. Время бежит гораздо быстрее, когда я истязаю тебя. – У него тоже дружелюбный голос, поддразнивающий меня. И больше ничего.

– Тогда я начну отжиматься и заставлю Дженни кричать на меня.

Он смеется. Я прижимаю телефон к уху, заинтригованная этим звуком. Он кажется другим, более легкомысленным. Я не понимаю, что изменилось.

И снова думаю об Эндрю. Он, наверное, знает, что я хожу к Маркусу. Может, даже наблюдал за нами через окно, когда мы разговаривали и пили кофе. Я испытываю очередной приступ гнева и ненависти из-за того, что он снова вторгся в мою жизнь.

– Береги себя, – говорю я. – Вероятно, он ищет меня.

– Надеюсь, он появится здесь. Мне бы хотелось перекинуться с ним парой слов.

– Пожалуйста, не делай глупостей. Если увидишь его, просто позвони в полицию, хорошо?

На секунду повисает тишина.

– Ладно. Позвони, как только узнаешь, что происходит. Если тебе понадобится что-то из дома, я привезу тебе на пароме.

– Спасибо, Маркус.

– Будь осторожна, пожалуйста.

– Я всегда осторожна.

Теперь мы оба молчим. Я представляю себе, как он стоит у себя на кухне или сидит на краю кровати и смотрит через окно на океан. Мне интересно, во что он одет. В черный халат, который я видела у него на двери ванной? Или он в одних трусах?

– Мне пора идти, – говорю я. – Приятно было услышать твой голос.

Мой собственный голос звучит более мягко и открыто, чем мне того хотелось. Я отключаю телефон до того, как он успевает ответить.

Затем я звоню Паркер, и она говорит мне, что вчера вечером беседовала с Эндрю.

– Он был очень любезен и, конечно же, утверждал, что ничего подобного не делал, – говорит она. – Я до сих пор настаиваю на аресте, и это произойдет сегодня, но я должна предупредить вас: если государственное обвинение решит, что у нас недостаточно доказательств, его отпустят в течение суток.

– А что насчет его телефонных звонков?

– По ним не видно, что он был возле дома Грега тем утром, но Эндрю сам признался, что следовал за Софи домой от кофейни прошлым вечером. Однако это не является нарушением, ведь адрес Грега не указан в охранном ордере, там значится только ваш.

– Зачем он ехал за Софи? Он, должно быть, искал меня.

– По его словам, он не знал, что вы там тоже были. Он думает, что кто-то преследует вас с Софи, и он хотел убедиться, что никто за ней не шел.

– Большей нелепости я еще не слышала. Вы же ему не верите, правда?

– Речь о том, что мы можем доказать, а на данный момент у нас нет доказательств, что это он сбил Грега. На его машине никаких следов – ни вмятин, ни даже царапин. Может, кто-то другой хотел отомстить Грегу. Он упоминал, что у него возникли проблемы в последнее время, но я не могу посвящать вас в это.

– Проблемы? Он никогда…

Я вспоминаю, как ему позвонили в то утро, когда на него напали. И как он шутил, что ему неплохо бы занять денег. Может, у него и правда есть какие-то трудности, о которых я не знаю. Я расстроилась из-за того, что он мне не доверился, но опять же, в последнее время я была не готова его выслушивать.

– Не важно, – говорю я. – Я знаю, это Эндрю.

– Моя интуиция тоже говорит, что это Эндрю, но суд не волнуют инстинкты.

– Мне придется прятаться всю жизнь.

Я слышу, как она набирает воздух в легкие, а потом выпускает его сквозь зубы.

– Я буду следить за ним. Обещаю, Линдси.

– Спасибо. Я ценю это. – Я заглядываю в коридор. Слышу, как Софи возится в своей спальне; скоро она выйдет оттуда. – Мне нужно идти.

Несколько секунд Паркер молчит, потом говорит:

– Будьте осторожны.

– Буду.

Я заканчиваю разговор и пристально смотрю на свой кофе. В нем утонула мушка-дрозофила и плавает теперь по кругу. Я пытаюсь подцепить ее кончиком пальца, но она ускользает.

Глава 28. Софи

Размытые очертания лица Джареда появляются на экране моего ноутбука, изображение никак не фокусируется. На секунду его улыбка застывает, а голос отстает, как в иностранном фильме. Вот яснее очерчиваются стены его спальни, а потом и он сам. Он наклоняется ближе, его черные глаза оказываются в нескольких сантиметрах от экрана. Такое чувство, что можно протянуть руку и прикоснуться к его полной нижней губе, и я ужасно хочу прижаться своими губами к его губам, как я целовала мальчиков на постерах к молодежным фильмам, будучи еще ребенком. Я смотрю на свое миниатюрное изображение в нижнем углу и пытаюсь повернуться так, чтобы мои волосы выглядели великолепно, чтобы виднелась часть плеча и ложбинка между грудями.

– Ты где? – спрашивает он.

– В гостевой спальне. Здесь уютно.

Комната светлая, с зеленовато-голубыми стенами, на кровати – белоснежное покрывало с темным рисунком, изображающим дерево и сине-зеленый лоскут неба над ним. Утром я словно проснулась в прохладной синеве летнего моря, и это очень успокаивало. Потом я услышала, как мама разговаривает на кухне, и сразу вспомнила, что мы снова в бегах.

– Почему ты так тихо говоришь? – спрашивает он.

– Не хочу, чтобы мама услышала.

Да, это была безобидная ложь, когда я сказала ей, что Джаред не знает, куда мы едем. Точного адреса он и правда не знает. Я просто не видела причины что-то еще скрывать от него. Вряд ли он расскажет отцу.

Он наклоняется еще ближе:

– Школа без тебя – это полный отстой.

– Мне тоже жаль, что я не там. Мы с мамой проехались по городу, посетили художественные галереи.

Дорожное движение Ванкувера маме совсем не нравилось, улыбка легко могла слететь с ее губ, хотя она словно приклеила ее, – как будто я не знала, что она расстроена. Она настояла, чтобы мы зашли в «Старбакс» ради удовольствия, хотя она обычно жалуется, как там все дорого, так что я поняла: предстоит еще один «разговор». Я заказала мятный чай. Мой желудок ни с чем другим бы и не справился.

– Что с твоим отцом?

– Его сегодня арестовали.

В устах мамы это звучит так, словно теперь он оставит нас в покое, но видно, что она сама не верит в это. Она выпила свой кофе почти мгновенно, пока говорила, ее пальцы разрывали пустой пакетик из-под сахара на миллион конфетти, ее ободряющая улыбка не исчезала, но я видела такое слишком часто, чтобы утешаться этим.

– Так когда вы вернетесь домой?

– Не знаю. Думаю, она боится, что отцу все сойдет с рук, и она, наверное, хочет, чтобы мы остались здесь жить. У Дженни есть свободные спальни, а у мамы все равно нет своего дома.

– А как же ее бизнес?

Я вижу в его глазах беспокойство, он вплотную прислоняется к экрану. Мне нравится, что он так расстроен и не пытается это скрыть. Если бы он вел себя так, словно ему все безразлично, то это было бы невыносимо. Если такое вообще возможно.

– Я слышала, как она болтала с Дженни на кухне. Дженни говорила маме, что найдет ей много новых клиентов здесь, в городе, а ставка будет даже выше.

– Я не хочу, чтобы ты переезжала.

Его слова вселяют в меня робкую надежду, похожую на восхитительное дыхание счастья и тепла.

– Я тоже не хочу переезжать, но мы ведь в сентябре вместе поступим в университет.

Нас обоих приняли в университет Британской Колумбии в Ванкувере. У нас разные программы обучения, но жить мы будем в одном кампусе.

– Ну да, где-то через девять месяцев.

Он говорит это так, словно придется ждать даже дольше. Невыносимо долго.

– Я не знаю, что делать, – говорю я. – Я не хочу здесь жить.

– Ты можешь перебраться к Делейни?

– Я говорила об этом маме, но она паникует.

Я пыталась подкинуть ей эту идею. «Знаешь, у родителей Делейни есть еще одна комната…» Но я сразу же заткнулась, когда увидела выражение ее лица.

– Она боится, что он причинит тебе вред?

Джаред упирается локтями в кровать, отчего проступают мышцы на его руках. Я вспоминаю, как ощущала его крепкое тело в объятиях, когда мы целовались, насколько он сильнее, чем я думала.

– Я не этого боюсь. Я думаю, что он может навредить маме. Ты знаешь, что он ехал за нами той ночью?

– Ты это серьезно? Куда я только не заезжал…

Он сворачивал на разные дороги, то кварталом выше, то ниже, а я смотрела в боковое зеркало заднего вида, выглядывая фары грузовика Эндрю.

– Знаю.

– Может, мне стоит поехать к нему и посмотреть, чем он занимается?

– О боже! Нет! Не делай этого.

– Ладно, но ты только слово скажи, и я велю ему отвалить.

Мне нравится его настрой, хотя он выглядел испуганным, когда отец подсел к нам в кафе. Я бросаю взгляд на дверь. Слышу грохот кастрюль и сковородок, чувствую запах еды, чего-то с чесноком и луком.

– Мне пора идти. Ужин почти готов.

– Позже позвонишь? Посмотрим вместе телик.

Я укладываюсь на кровать так, словно я лежу рядом с ним.

– Я очень скучаю по тебе.

Он тоже ложится на бок.

– Обожаю смотреть на тебя вот так, – говорит он. – Как бы мне хотелось прикоснуться к тебе… – Он поднимает руку и прикасается к экрану.

– Я думала об этом, – говорю я. Расстояние делает меня храброй, и я могу сказать, что именно я чувствую. – Как бы там ни было, если бы я не сказала «нет»…

– Я рад, что ты сказала «нет». Тогда было неподходящее время. Я хочу, чтобы тебе было хорошо и ты доверяла мне. Чтобы ты знала: это по-настоящему.

Я едва не задохнулась:

– Это по-настоящему?

– Для меня – да. Надеюсь, ты скоро возвратишься в Догвуд. У меня на этих выходных будет вечеринка, и я поверить не могу, что ты не приедешь.

Я переворачиваюсь на живот:

– Вечеринка? Что за вечеринка?

– Родители сказали, что я могу пригласить несколько человек, только знакомых.

– Класс!

– Было бы еще лучше, если бы ты оказалась здесь.

Звякает его телефон, и он поднимает его, читает сообщение с улыбкой на лице, затем быстро набирает ответ. Я удивлена. Обычно он не проверяет свой телефон, когда мы разговариваем, – и никому так быстро не отвечает, кроме меня.

– Кто это?

Он отсылает ответ, потом снова смотрит на меня.

– Да так… Тейлор.

Тейлор. Милая блондиночка, с которой он встречался в прошлом году. Он с ней порвал из-за того, что считал ее слишком кокетливой. Она пользовалась успехом – спортивная, всегда в модной одежде и правда симпатичная. Я помню: когда они встречались, они выглядели идеальной парой.

– Ты все еще с ней общаешься?

– Время от времени. – Он пожимает плечами. – Она поссорилась с родителями и хотела узнать, не мог бы я пойти с ней в кафе.

– Что ты ответил?

– Сказал, что занят.

Не похоже, чтобы он упоминал меня. Знает ли она, что я его девушка? Вся моя радость потихоньку испаряется.

– Она придет к тебе на вечеринку?

– Не знаю. Может быть. – Он странно смотрит на меня. – А в чем проблема?

– Ни в чем. У меня просто нет времени на игры. – Глаза разъедают слезы, лицо горит, и я знаю, что выгляжу расстроенной. – Наверное, тебе стоит сходить в кафе с Тейлор. Ты явно до сих пор ей нравишься, а в моей жизни столько всего происходит. Я даже не могу приехать к тебе на вечеринку.

Весь разговор выходит из-под контроля, и я не в состоянии остановить поток своих мыслей.

– Подожди, притормози. Я не буду приглашать ее, если ты не хочешь.

– Это не так.

Однако это так и есть, и сейчас он, наверное, думает, что я безумно ревнива. Но какая разница? Моя жизнь и так запуталась, а теперь он злится, на его лице такое выражение, которого я никогда прежде не видела. Он выглядит старше.

– Это из-за твоего отца, да? – спрашивает он. – Ты застряла в Ванкувере и думаешь, что я брошу тебя, потому что не захочу ввязываться во все это?

Я молчу. Он попал прямо в яблочко, и мне совсем не нравится, как это звучит.

– Мне не важно, где ты живешь, – говорит он. – Ты – единственная, кого я хочу, и я могу пройти через что угодно с тобой, слышишь? Хотя мне хотелось бы, чтобы твой отец наконец отстал от вас.

Во мне все успокаивается, тихое блаженство растекается по моему телу, как иногда во время зимней пурги ветер вдруг замирает. Он все понимает.

– Он слишком много на себя берет, понимаешь? Он сошел с ума.

– Ага. Кто-то должен ему показать, что такое настоящее сумасшествие.

Я нахмурилась:

– И что это значит?

– В зависимости от того, что ты считаешь сумасшествием.

Он улыбается, но эта улыбка отличается от тех, что я видела до этого. Мне она не нравится. Я слышу шаги в коридоре.

– Мама идет, пора заканчивать. Позже свяжемся.

Завершив звонок, я смотрю на экран, сердце бьется в груди. Что будет, если он поговорит с моим отцом? Что будет, если они поссорятся?

Мои пальцы парят над клавиатурой. Мама приближается. Она останавливается за дверью.

– Ужин готов, Софи.

– Ага. Я как раз заканчиваю домашнюю работу.

Шаги ее затихают в коридоре. Иконка Джареда все еще показывает, что он в сети. Я должна перезвонить ему и убедиться, что он будет держаться подальше от моего отца. Звонит мой телефон, я смотрю на его экран. Номер не узнаю. Эндрю?

Я прижимаю телефон к животу, приглушая на мгновение звук, думаю. Не знаю, что делать. Выключить его? Позвать маму? Ответить ему?

Так ничего и не придумав, отвечаю на звонок.

– Кто это?

– Эндрю. Нам нужно поговорить.

– Я просила тебя оставить меня в покое.

Кровь словно закипает в моем теле, мне кажется, что я в туннеле, темном, глухом и гулком.

– Софи, дело серьезное. Я в тюрьме.

– Ну да, из-за Грега.

– Я не имею к этому никакого отношения.

– Ты продолжаешь настаивать, что твоей вины ни в чем нет, но я все еще не верю тебе…

– Заткнись на минуту. Я пытаюсь помочь тебе.

Я настолько ошеломлена его словами, что все слова застревают у меня в горле.

– С кем общалась твоя мама? Она ни с кем не ссорилась? – спрашивает он. – Кто-то пытается добраться до нее и повесить все это на меня. Когда ты выслушаешь меня?

Я смотрю на стены безмятежного голубого цвета, в ушах звенит. Как он говорит со мной! Это так знакомо. Я слышала этот голос. Я слышала, как он разговаривал так с моей мамой.

– Когда ты перестанешь врать? – говорю я. – Мама права. Единственный человек, который волнует тебя, – это ты сам, а теперь вся моя жизнь летит к черту. Из-за тебя. Хочу, чтобы ты исчез.

– Я никому не позволю обидеть тебя, Софи.

Его манера говорить пугает меня больше, чем когда-либо. Такое чувство, что я стою посреди дороги и огромный грузовик мчится прямо на меня. Он зол, но в его голосе чувствуется что-то еще, чего я не понимаю. Как будто он дает какое-то странное обещание, и мне страшно от того, что это значит.

Я открывают рот, но горло сжимается, так что я с трудом могу вымолвить хоть слово.

– Мне нужно идти.

Я нажимаю на отбой, сильно вдавливая палец в клавиатуру, и с силой бросаю телефон на кровать; он отскакивает от нее и со стуком падает на пол.

– С тобой все в порядке? – доносится голос мамы из коридора.

– Ага, просто уронила телефон.

– Ужин стынет.

– Буду через секунду.

Я открываю альбом и буквально выдираю из него каждый рисунок, связанный с Эндрю. Потом пробираюсь на задний двор Дженни с рисунками в руках, засовываю их под металлическую решетку костровой ямы. Поджигаю спичкой уголок одного из листов. Пламя прыгает и ползет по изображениям, пожирая все на своем пути, превращая бумагу в черный пепел. Я смотрю на это, пока огонь не уничтожает все до последней странички, пока не рассыпается пепел.

Исчез рисунок, где мы рыбачим на реке. Исчез его новый дом с видом на океан. Исчезло изображение его рабочей обуви с тающим на ней снегом. Исчез набросок наших рук. Исчезло все.

Глава 29. Линдси

– Не хочешь кофе? – спрашивает Дженни. Мы гуляем по парку возле пляжа, куда каждый вечер после ужина берем с собой Ангуса.

– Лучше не надо. От кофеина я только приду в еще большее раздражение.

Уже четыре дня прошло с тех пор, как мы уехали из Догвуда. Часа два назад звонила Паркер, чтобы сообщить: Эндрю выпустили под залог. Если полиция не найдет доказательств, что он травмировал Грега, то с него снимут обвинения. В ближайшее время мне нужно принять какие-то решения, на случай, если нам с Софи придется переезжать, но я еще сомневаюсь, когда беру телефон, чтобы позвонить домохозяину. Это самый важный год в жизни Софи. Она должна провести его со своими друзьями, беспокоясь лишь из-за платья для выпускного вечера, а не из-за того, что ее жизнь раскромсана на куски.

Дженни окидывает меня взглядом.

– О чем думаешь?

– Не знаю, когда закончится этот кошмар. Даже после того, как Софи съедет, Эндрю все равно сможет добраться до меня через нее. Что мне делать? Мы живем, как беженцы.

– К сожалению, у меня нет ответов.

Она смотрит на меня с сочувствием. Ветер дует с океана, она останавливается, чтобы убрать назад свои волосы, сосредоточенно прищуриваясь при этом. Мы одного роста и сталкиваемся плечами, когда двигаемся дальше по тропе.

– У меня такое чувство, словно я крыса в лабиринте, суетливо ищущая выхода. Даже с тобой здесь, в Ванкувере, я не в безопасности. Ему не составит труда нанять частного сыщика.

– Ну и что ты хочешь предпринять?

– Не знаю. Я и правда не знаю. Может, нам вернуться назад и перестать убегать?

– Он не оставит тебя в покое.

Заметив, что Ангус бежит за чайкой в воду, я свистом подзываю его к себе. Он поворачивается с косой ухмылкой, уже весь мокрый, потом отскакивает дальше по тропе перед нами. Сегодня штормит, волны с ревом бьются о берег. Камни скользкие и покрыты водорослями, и одинокий орел кружит над нами, паря то вверх, то вниз.

– Я все время думаю о том, как мне хотелось, чтобы Эндрю погиб той ночью в аварии, – говорю я. – Мне противно чувствовать такое по отношению к отцу моей дочери.

– Ты человек. Я пытаюсь позабыть бывшего мужа, но когда он морочит голову нашим детям, я тоже хочу, чтобы он умер.

Оба ребенка Дженни уже в университете, достаточно взрослые, чтобы понимать психологические игры отца, но у него еще остался способ втягивать их в паутину лжи. Он заставляет их злиться на мать из-за какого-то воображаемого неуважения, а потом напрочь забывает о них, когда заканчивает плести свои козни.

– Я, бывало, фантазировала, как покупаю ружье, – говорит Дженни. – Однажды я подошла к этому вплотную.

– Да?

Я ошеломлена: не могу себе представить свою изящную подружку в оружейном магазине, как она стучит по прилавку и требует какую-нибудь пушку. Хотя, если подумать, вполне можно вообразить ее на стрельбище: с суровым взглядом, сосредоточенным на мишени, она расстреливает в нее всю обойму.

– Знаю. Может, я и кажусь добродушной, но поверь мне, тот человек заставил меня думать об убийстве много ночей подряд. Иногда это казалось единственным выходом.

– Софи рассказывала мне об эффекте бабочки, как одно маленькое решение меняет все. Она спрашивала меня, сожалею ли я.

– И? – Она косится на меня.

Я задумываюсь, могу ли открыться Дженни, рассказать ей о том, что я положила Эндрю таблетки в виски, чтобы убежать с Софи. Я знаю, она поняла бы меня и даже, наверное, одобрила, но я слишком долго хранила эту тайну и свою вину.

– Это не важно, – отвечаю я. – Мы не можем вернуться в прошлое.

– И то правда. Мы можем только двигаться вперед. А не сбежать ли тебе в Штаты? У Эндрю есть судимость, его не пустят туда.

– А как быть с Софи? Я не могу оставить ее здесь.

– Ты думаешь, Эндрю причинит ей вред?

Я размышляю над этим.

– Когда она была моложе, я боялась, что он исчезнет вместе с ней или пьяным попадет с ней в аварию, но я никогда не предполагала, что он преднамеренно причинит ей боль. А сейчас я не знаю. Если он поймет, что в состоянии управлять ею, я не знаю, на что он пойдет, понимаешь?

– Понимаю. Это ужасно. Это как бомба замедленного действия, лежащая рядом с нашими детьми, с которой мы ничего не можем поделать.

Дженни расстроена, лицо у нее красное от ветра и злости. Она поднимает камень и бросает его в воду изо всех сил. Затем бросает другой.

Я наблюдаю за ней и понимаю, что она делает: пытается найти простой путь, чтобы снять стресс, облегчить чувство загнанности. Я тоже поднимаю камень и бросаю его в воду. Ангус прыгает за ним. Мы с Дженни стоим на месте, засунув руки в карманы.

– Завтра я поеду в Догвуд, чтобы выплатить зарплату девочкам. Я попрошу Эндрю встретиться со мной, а Паркер подождать снаружи. Затем я его спровоцирую. Если он нападет на меня, они арестуют его.

Я совсем забыла о выплатах своим сотрудникам, пока Рейчел не позвонила пару часов назад и не попросила рассчитаться с ней.

Дженни поворачивается ко мне:

– Ты в своем уме? Он может убить тебя.

– Нет, если Паркер доберется до него первой.

– Это слишком рискованная затея, Линдси. Она никогда не пойдет на это.

– Ты права. Глупая идея. Я просто в отчаянии.

Мы гуляем дальше, обе погруженные в свои мысли, ноги скользят по неверной пляжной тропе. Ошейник Ангуса звенит, когда он бежит вперед, а потом возвращается к нам.

Дженни снова останавливается, на этот раз так внезапно, что мне кажется: она вот-вот упадет. Я протягиваю руку, чтобы поймать ее, но она застывает совершенно неподвижно и смотрит мне прямо в глаза.

– Не надо туда ехать. У меня плохое предчувствие.

– Девочкам нужны деньги, а вся бухгалтерия у меня дома на компьютере. Я попрошу Маркуса встретить меня возле дома.

– Ладно, но мне все равно это не нравится.

Я подхожу ближе и обнимаю ее. Она крепко прижимается ко мне, ее холодная щека касается моей. Я чувствую запах ее лавандового лосьона. Она сама его делает, добавляет шалфей и авокадо. Я говорю ей, что не стоит наносить еду на лицо. Она всегда смеется в ответ.

– Пожалуйста, не дай себя убить, – говорит она, когда мы размыкаем объятия. – Я не хочу воспитывать еще одну дочь. От моих детей и так проблем достаточно. – На губах у нее играет улыбка, но в глазах виден страх.

– Не дам.

Я пытаюсь придать своему голосу уверенности, но моя голова полна воспоминаний о руках Эндрю, сжимающих мое горло, о его лице, искаженном гримасой, напоминающей улыбку.

Софи в своей спальне, общается по скайпу с Делейни, помогает ей с домашним заданием. Она не упоминала Джареда, но телефон постоянно звякает, принимая сообщения, а вчера сразу после ужина она помчалась в свою комнату, чтобы поговорить с ним по скайпу.

– Входи, – кричит она, когда я тихонько стучусь в ее дверь.

Она сидит на подоконнике, смотрит вдаль. Я сажусь у ее ног и слежу за ее взглядом. Там, далеко, океан играет с лунным светом. Небо чистое, усыпанное звездами. Я вспоминаю, как Эндрю, бывало, показывал Софи созвездия, и у меня перехватывает дыхание.

– Что делаешь? – спрашиваю я.

У нее на коленях лежит альбом, но страница пуста. На кровати разбросаны тетради и папки. Ноутбук раскрыт, но экран темный.

– Просто думаю.

Она выпрямляет ноги, так что они вытягиваются рядом с моими. Когда она была маленькой, мы часто устраивались вот так на диване, положив головы на подушки и переплетя ноги. Мы читали книги или смотрели фильмы, счастливые просто оттого, что мы вместе.

– Я скучаю по дому, – говорит она.

– Я хочу кое о чем поговорить с тобой.

Она прищуривается:

– Терпеть не могу, когда ты начинаешь разговор таким образом.

– Нет, нет, ничего не случилось. Мне просто нужно съездить на день домой. Я должна рассчитаться с девочками.

Она вдруг расцветает в улыбке:

– Ты едешь в Догвуд? Я тоже хочу!

– Ты должна оставаться здесь.

– Ни за что! Я хочу увидеть Джареда и Делейни, а еще взять одежду из дома. – Она трогает свой свитер пурпурного цвета. – Мне надоело носить одни и те же вещи.

– Составь для меня список. Я думаю, что это небезопасно.

Она наклоняется ближе:

– Ма, если ты не возьмешь меня с собой, я сяду на автобус и поеду одна.

У нее решительный вид, и у меня в голове сразу же всплывает воспоминание из ее детства. Однажды я застала ее за тем, что она паковала вещи, – хотела встретиться с Эмили Карр, своей любимой канадской художницей. Увы, мне пришлось ей рассказать, что художница умерла много лет назад. Софи тогда настояла на том, чтобы посетить ее могилу на острове Ванкувер и возложить цветы, потому что «даже мертвым нравится красота».

Она тянется ко мне и берет меня за руку:

– Ма, я боюсь за тебя. Я хочу быть с тобой.

Я задумываюсь, представляя, как она расхаживает по дому Дженни, одинокая, переживая за меня.

– Ладно. Но мы едем только на один день, ясно?

Она хватает свой ноутбук:

– Я расскажу Джареду.

Ее скайп издает сигнал. Он скоро выйдет на связь. Я поднимаюсь с кровати.

– Мы отправимся утренним паромом.

– Конечно. – Она улыбается, взволнованная предстоящей поездкой. Я останавливаюсь у двери, вижу, как она вся сияет, когда Джаред отвечает на звонок.

– Привет, детка, – говорит он. – Ты получила мое сообщение? Ты не ответила.

– Извини, говорила с мамой.

Она смотрит на меня, явно желая, чтобы я ушла. Я закрываю дверь, пытаясь игнорировать свои тревожные чувства. Мне не нравится то, как он спросил о своем сообщении: это напомнило о моей жизни с Эндрю. «Тут все иначе, – твержу я себе. – Софи – не я, а Джаред – не Эндрю».

Мы садимся на первый паром, обе не выспавшиеся, крепко сжимая стаканчики с кофе в руках. От текстовых сообщений телефон Софи вибрирует каждые пять минут, я притворяюсь, что читаю книгу, а сама вспоминаю, как просто все было в ее детстве, когда она рассказывала мне все свои тайны, когда я была ее самой близкой подругой. Сейчас она загадка для меня, и эти отношения с Джаредом – неизведанная территория.

Мы подъезжаем, Маркус ждет нас на парадном крыльце, шины нашего автомобиля с хрустом сминают снег. Кто-то расчистил подъездную дорожку, белые сугробы выстроились в линии по обе ее стороны; расчищено даже крыльцо. Маркус машет мне и направляется к машине, открывает мою дверцу.

Я выхожу.

– Спасибо, что убрал снег.

– Я приехал немного раньше.

– Похоже, что очень рано.

Он пожимает плечами:

– Люблю потрудиться.

Софи тоже выбирается из машины, засовывает руки глубоко в карманы.

– Привет, Маркус.

– Привет, Софи.

Он поспешно ее обнимает, и я вижу, как она расслабляется, вынимает руки из карманов. Как здорово, что он здесь.

Ангус выпрыгивает из машины и бежит поприветствовать Маркуса, а потом начинает летать по всему двору, зарываясь носом в снег и подпрыгивая, как сумасшедший. Софи смеется.

Пока она отвлекается на Ангуса, я оглядываю двор, отыскивая следы, но всю ночь шел снег, и земля покрыта его свежим слоем.

Мы поднимаемся на крыльцо, и Маркус говорит:

– Я проверял ваш кран на улице, убедился, что он перекрыт. На этой неделе было холодно.

Я поставила котел на низкую температуру, но меня все же обдает ледяным сквозняком, когда мы заходим внутрь, а еще каким-то запахом гнили. Маркус смотрит на меня.

– Ты чувствуешь это? – говорит он.

– Наверное, я оставила мусор под раковиной.

Я открываю панель сигнализации. Ангус запрыгивает в прихожую, находит свой мячик, закатившийся в угол, и возится возле наших ног, неистово визжа. Софи проскальзывает мимо меня, направляясь в дом.

Красная лампочка сигнализации не мерцает. Я замираю с пальцами, зависшими над клавиатурой.

– Что-то здесь не то. Сигнализация выключена.

Ангус гонится за Софи, его когти цокают по полу. Через секунду я слышу его лай. Я оборачиваюсь. Я никогда не слышала, чтобы он так лаял – так низко и истошно, что я начинаю дрожать. А потом кричит Софи.

Я бросаю сумку и ключи и мчусь на ее голос, Маркус бежит за мной. Мы заворачиваем за угол коридора и видим Софи, которая, прислонившись к стене, продолжает кричать, глотая слова, – я ничего не понимаю. Ее искаженное паникой лицо кажется белым в тусклом свете коридора. Ангус визжит и кружится вокруг чего-то на полу. Запах становится сильнее. Он просто ужасен.

Я поворачиваю выключатель рядом с собой, и в помещении вспыхивает свет. Это Эндрю.

Глава 30. Линдси

Я узнаю эту комнату в полицейском участке. Столы, раскрашенные под дерево, светло-зеленые бетонные стены, больничные цвета. В стенах такого цвета никогда не происходит ничего хорошего. Здесь я сидела с Паркер и заполняла документы на охранный ордер. Такое чувство, что это было очень давно.

Софи с Маркусом сидят в другой комнате, дают показания. Как же мне больно оттого, что Софи приходится проходить через это без меня! Я умоляла, настаивала, чтобы полицейские разрешили мне остаться с ней, но они заявляли, что должны поговорить с нами по отдельности. В моей голове все еще звучит ее крик в тот момент, когда она нашла Эндрю, я все еще вижу тот ее ужасный, мучительный взгляд. Она не упала на колени, не прикоснулась к нему. Лишь застыла в коридоре и смотрела на него, прижав руки к губам. Я обняла ее, прижала к себе. Как бы я хотела, чтобы она не видела его таким…

Застывшая кровь вокруг его головы пропитала дубовую древесину и высохла, став почти черной. Одна его рука словно тянулась к чему-то, она была такой белой, как маски на Хэллоуин. Его правая нога была как-то странно подвернута – сломана? Я хотела подойти и выровнять ее, но лишь закрыла глаза и крепче прижала к себе Софи.

Маркус набрал 911, и через минуту приехала полиция. Мы ждали снаружи, дрожа от холода, ни слова не говоря. Маркус то протягивал ко мне руку, чтобы прикоснуться, то теребил плечо Софи. Ангус сидел рядом с ней, тихо поскуливая.

По дороге в участок Софи смотрела в окно пустым взглядом, дрожа всем телом. Она была в шоке, забралась в свой кокон, надеюсь, хоть как-то спрятавшись в нем от этого ужаса. Я помню, как все казалось чужим, когда умерли мои родители, чужим и нереальным, пока все не встало на свои места. Я должна отвезти ее домой, должна быть рядом с ней, когда она сорвется.

– Вы в порядке? – спрашивает Паркер.

Сегодня на ней голубая блузка, длинная черная юбка в обтяжку и обувь на высоких каблуках, но она не выглядит менее официально.

– Да. Думаю, что да. Здесь холодно.

Я потираю руки. Когда я отвезу Софи домой и устрою ее в постели, я приму горячую ванну или выпью рома, а может, сделаю и то, и другое, но потом до меня доходит, что у нас больше нет дома. Нет никакой возможности снова провести даже одну ночь под той крышей. И мы, наверное, еще долго не сможем вернуться в наш дом, чтобы забрать вещи, пока полиция не закончит расследование. От этих мыслей у меня сводит живот. Куда нам идти?

– Вы в шоке.

Она уже предлагала мне то ли кофе, то ли чай, от которого я отказалась, – не уверена, что желудок справится с ним.

– Я не знаю, что он там делал.

Я трясу головой, пытаясь переварить все, что произошло. Полагаю, что она права. Я шокирована. Как он мог умереть? В сознании внезапно вспыхивает картина: Эндрю в свои двадцать семь лет стоит над моим кассовым аппаратом, его улыбка и белокурые волосы освещают мой мир.

– Я не могу поверить в то, что он упал с лестницы. Интересно, сколько он там пролежал…

Новая ужасная мысль проносится в голове. А что, если он не сразу умер?

– Вы собирались наведываться в этот район, – говорю я. – Вы что-нибудь видели?

– Не получалось – я работала в две смены всю неделю.

Она отводит взгляд в угол комнаты, и я думаю: наверное, здесь установлена видеокамера или что-то в этом роде. Она упоминала, что наш разговор могут записывать.

– Вы сказали, что сигнализация была отключена, когда вы вошли в дом. Кто еще знал код?

Я пытаюсь сосредоточиться на вопросе, но ее жесткий голос звучит издалека. Я удивляюсь скорбной боли в груди, желанию положить голову на стол и плакать. «Какое мне дело до него? Меня не должно это волновать. Он причинял мне боль. Но когда-то я его любила. Боже, я так его любила».

– Линдси? С вами все в порядке?

– Извините. Что вы сказали?

– Код?

– Ах да. Только я, Софи, а также мой брат.

– А что насчет… – она заглядывает в свои записи, – Грега?

– Я никогда не передавала ему этот код.

– Он видел когда-нибудь, как вы ставили дом на сигнализацию?

Я вспоминаю, как он много раз стоял рядом со мной в прихожей, ожидая, когда я выключу сигнализацию, после того как мы приходили домой, а потом понимаю, зачем она об этом спрашивает.

– Вы думаете, что Грег это сделал с Эндрю? Чушь.

Грег, может, и похож на бандита, но жестокость – это не про него. Он из тех парней, которые разнимают дерущихся. Такие, как он, не затевают драк.

– Криминалистам еще нужно побывать на месте преступления, будет вскрытие, но сейчас мы рассматриваем его гибель как смерть при подозрительных обстоятельствах. Когда вы в последний раз разговаривали с Грегом?

«Криминалисты. Вскрытие. Подозрительные обстоятельства». Мне хочется записать эти слова и смотреть на них, ведь они не могут быть правдой. Она наблюдает за мной. Что она ищет на моем лице?

Я думаю о Софи, сидящей в другой комнате с каким-то полицейским, которого она никогда не знала, как он задает ей все эти невыносимые вопросы. Она плачет? Она зовет меня? Я должна поскорее разделаться с допросом и вытащить ее из этого проклятого места, пока я не озверела.

– Мы с Грегом расстались.

– Как ваш брат относился к Эндрю?

Вопрос задан в прошедшем времени. Это снова меня выбивает из колеи – осознание того, что Эндрю уже нет. Почти двадцать лет он присутствовал в моей жизни. Хороший или плохой, он всегда был в ней. В моих мыслях, в моих воспоминаниях. В моей дочери.

– Они не общались.

– Ему, наверное, тяжело было видеть, как Эндрю обращался с вами и Софи.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я чувствую укол тревоги.

– Думаю, как и любому другому брату. У него есть девушка, она беременна. Они очень счастливы.

Я бессвязно выкладываю все это, о чем она даже не спрашивала, но, похоже, я не могу остановиться. Я надеюсь, что Крис не проболтался никому из своих друзей о том, как он хотел избавиться от Эндрю много лет назад. Это было бы скверно. И он так разозлился, когда я рассказала ему, что Грега сбила машина. Моя тревога все усиливается.

– Как вы думаете, что произошло с Эндрю?

– Он забрался в мой дом, чтобы выяснить, куда я уехала. Наверное, снова просматривал мою электронную почту. Потом он обо что-то споткнулся. На верху лестницы валялись кости и игрушки Ангуса. Он складывает их возле моей спальни, как подарки.

Сейчас я чувствую себя более уверенно: конечно, именно так все и было. Она увидит правду в этом объяснении и перестанет задавать глупые вопросы.

– Код сигнализации – это дата моего развода. Он мог догадаться. – Я останавливаюсь, задумавшись. – Он работал на строительстве. Может, он знал, как отключить ее.

– Софи когда-нибудь встречалась с ним дома? Могла ли она сообщить ему код?

– Боже, нет!

Я думаю о Джареде и задаюсь вопросом, не давала ли Софи ему этот код. Или он мог увидеть, как она набирала цифры. Я чуть было не упомянула об этом, но решила промолчать. Это маловероятно.

– И ваша подруга может подтвердить, что вы были в Ванкувере всю неделю?

– Вы думаете, что я имею к этому какое-то отношение?

Я настроена скептически, хотя чувствую, как меня захлестывает чувство вины, когда я вспоминаю наш разговор с Дженни.

Она спокойно смотрит на меня:

– Вы были очень обозлены на него.

– Да, конечно же, но я его не убивала.

– Софи все время находилась с вами?

– Поверить не могу, что вы задаете мне такие вопросы.

Паника острыми зубами вгрызается мне в шею. Софи одна с полицейским. Нужен ли ей адвокат?

– Знаю, что это вас расстраивает, но спрашивать – моя работа. – Она наклоняется вперед. – Мы просто должны исключить вас из числа подозреваемых, понимаете? Это поможет нам разобраться, на чем мы должны сосредоточиться.

Возможно, она права, но я все еще возмущена, пусть она выглядит сочувствующей. Может, это такая уловка, чтобы заставить меня думать, будто она на моей стороне, чтобы усыпить мою бдительность. А другой коп, не извращает ли он слова Софи? Что, если она рассказала ему, как гневалась на своего отца?

– Несколько раз часа на два Софи оставалась одна в доме Дженни, и это все. У нее не было никакой возможности выехать на остров. Мы вернулись только этим утром из-за того, что мне нужно заплатить своим работникам, и они все еще ждут. – Я откидываюсь на спинку стула, измученная и подавленная, готовая разрыдаться. – Я должна была час назад встретиться с одной из своих девочек.

– Как только полицейские закончат работу и заберут тело, вы сможете вернуться за своими вещами. Кто-то будет сопровождать вас, потому что это место преступления.

– Я хочу видеть Софи. Если вы продержите ее здесь еще какое-то время, я буду жаловаться.

Я понятия не имею, на что буду жаловаться, но угрозы поднимают мне настроение. Я смотрю ей в лицо и впервые замечаю, что она выглядит очень усталой: бледная, под глазами мешки. Она говорила, что работала целую неделю в две смены, но все же пришла сегодня. Ее позвали только ради допроса потому, что мы уже общались раньше? Может, подумали, что я ей доверяю. Но это не так.

– Я узнаю, закончили ли они. – Паркер поднимается, затем останавливается, рука ее лежит на спинке стула. – Мне жаль, что все так обернулось. Я действительно надеялась, что он оставит вас в покое.

Я смотрю на нее, вздрогнув от ее слов. Чувствую, что начинаю злиться.

– Вы надеялись, что он оставит меня в покое? Вы же знали, что это никогда не случится. Помнится, вы собирались приглядывать за ним. Вы должны были проверить мой дом. И тогда, вероятно, он был бы еще жив.

Мы пристально смотрим друг на друга. Она заливается краской, и я понимаю, что сейчас произнесла. Я возложила вину на нее, даже не зная почему. Я только знаю, что не хотела, чтобы Эндрю умер, и это, пожалуй, самая ужасная мысль. Вспоминаю ту ночь, когда случилась авария, таблетки в своей руке, а потом звонок брата. Эти размышления приносят мне головокружительное облегчение. Я радовалась тому, что Эндрю остался жив. Я никогда никому не признавалась в этом. Даже себе.

Черты ее лица меняются, они становятся жестче, и я вижу ее «полицейскую» сторону.

– Что бы ни случилось с Эндрю, – говорит она, – он сам на себя это навлек. Просто помните об этом.

Дверь закрывается за ней, и я остаюсь, осматриваю пустую комнату, думаю о том, что она сказала. Знаю, она права, но я никогда не слышала, чтобы она так выражалась. Как будто я задела что-то личное. Я все еще не понимаю, почему она так и не проехала мимо моего дома, – она делала это почти каждый день. В чем же сейчас проблема? Возможно, она не видела, что он спрятался в доме.

«Он сам на себя это навлек».

– Почему они еще не закрыли дело? – спрашиваю я Маркуса. – Уже почти неделя прошла. У меня такое чувство, словно они что-то знают, но мне не говорят.

Мы сидим за угловым столиком в «Дымчатых бобах», потратив целый день на поиски жилья для нас с Софи.

В кафе много людей, они собираются за столиками или сидят на кожаных стульях, просматривая веб-странички на своих ноутбуках и планшетах, при разговорах наклоняются близко друг к другу. Обычно мне нравится запах жареного кофе и свежей выпечки, но сегодня он слишком сладкий и приторный для меня.

– Я проезжала мимо, и там все еще висит желтая лента.

– На это нужно время, – говорит он. – Они должны дождаться результатов вскрытия и изучить каждую деталь, и патологоанатом составит окончательное заключение, но это просто протокол.

– Я хочу двигаться дальше.

В основном я хочу перестать просыпаться среди ночи, думая об Эндрю. Я все еще хочу быть сердитой – разъяренной – на него, но вместо этого меня преследуют воспоминания о наших первых встречах, какими сладостными они были. Потом я вспоминаю, какую нежность он проявлял к Софи, когда она была ребенком, и меня снова начинает одолевать злость, особенно когда я вижу, как она слоняется по дому, источая печаль, словно запах духов. Как он мог так поступить? Он снова разбил ей сердце, и я не знаю, как собрать эти осколки вместе.

Маркус тянется ко мне и берет меня за руку.

– Знаю, что это выводит из равновесия, но скоро все закончится. Обещаю. Все раны залечатся.

Его теплая рука лежит поверх моей, его пальцы прижимаются к зоне пульса. Интересно, он чувствует эти толчки? Потом я успокаиваюсь от его прикосновения.

– Спасибо, что разрешил нам остановиться у тебя.

– Какие могут быть проблемы? И не спеши подписывать арендные договора. Ты можешь оставаться у меня, сколько понадобится. Всему свое время.

– Разве это не правда?

Наши взгляды встречаются. Мы сидим здесь, держимся за руки, но я не знаю, что все это значит. Я не знаю, чего я хочу. Это просто меня успокаивает.

Он еще раз пожимает мне руку и тянется за своей чашкой кофе, делает глоток.

– Каково, по-твоему, состояние Софи? Она выглядит очень спокойной.

– Знаю. – Почему-то кажется, что все еще хуже, раз он заметил. – Единственный человек, с которым она хочет общаться, – это Джаред. Они непрерывно переписываются. Утром он ждал возле школы, когда я ее подвезла. Он взял у нее рюкзак и закинул себе на плечо, затем обнял ее за талию и привлек ближе к себе. – Я должна радоваться, что в ее жизни есть тот, кто может поддержать ее, и он, кажется, хорошо к ней относится, но что-то в том, как он обнимал ее сегодня утром… было покровительственным.

– И это плохо?

– Может, «покровительственный» не совсем подходящее слово. Это даже больше напоминало собственнический жест, понимаешь?

– Хм. Понимаю, наверное, почему это тебя так нервирует.

Я берусь за свою чашку, когда мне наконец удается собраться с мыслями.

– Может, я впадаю в паранойю из-за пережитого и мне мерещится, что она влипла в такие же отношения, какие были у меня с Эндрю. Или же я беспокоюсь, как она справляется со смертью Эндрю, и всерьез на этом зацикливаюсь.

– Хороший диагноз, – говорит он. – Это нормально – прислушиваться к своему чутью насчет Джареда. Может, оно что-то пытается тебе сказать.

Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд.

– Он смотрел, как отъезжает моя машина. Он не смотрел на школу, на других детей, даже на Софи. Он смотрел на меня.

Маркус хмурится:

– Мне не нравится все это.

– Он называет меня по имени, и у него есть та аура… Я не могу это описать. Аура самоуверенности, граничащей с высокомерием.

– Ты говорила, что его родители богаты, правильно? Они много работают?

– Отец определенно да. Джаред всегда предоставлен самому себе.

– Наверное, большую часть его жизни с ним обращаются как со взрослым.

– Может быть. Мне просто не нравится, как он держится с Софи. Она больше не проводит много времени с Делейни. Все дело в Джареде.

– Мне кажется, что это нормально для девчонки-подростка. Кэти встречалась с несколькими мальчиками в старших классах, и она была помешана на них.

– А было ли по-другому, когда она познакомилась… с ним?

Маркус никогда не называл имя убийцы дочери. Он не произнесет его вслух.

Он смотрит на свой кофе, выражение его лица отражает его чувства, как зеркало.

– Мне хотелось бы сказать, что я заметил что-то, но мы мало общались, когда она переехала и начала учиться в университете. Я был занят своими тренировками, а она учебой. Я по-настоящему так и не понял, что произошло между нами.

– Я не хочу, чтобы Софи потеряла себя. Ей легко сейчас держаться за Джареда из-за того, что случилось с ее отцом.

– Почему бы тебе не поговорить с ней?

Я обдумываю его слова несколько секунд.

– Если это будет выглядеть, будто я настроена против Джареда, то она наверняка отдалится от меня. Она должна чувствовать, что я на ее стороне, особенно сейчас.

– Но она тоже должна понимать, что тебе не все равно.

Я думаю над тем, что он сказал, стучу ногтями по ободку своей чашки.

– Я знаю, что отношения у них становятся все более серьезными. Наверное, мне нужно поговорить с ней и выяснить, до какой степени.

Таким образом я сумею узнать, как она справляется со всем. Я даже предложила найти для нее психотерапевта – и, если бы она захотела, мы могли бы ходить к нему вместе, – но она напрочь отказалась от этой затеи, сделав круглые глаза и едко заметив: «Ты не можешь себе этого позволить».

– Отличная идея. Ты же не хочешь сожалеть о том, что спрятала все страхи в себе.

Наши глаза встречаются.

– А ты сожалеешь?

– Даже представить себе нельзя, как сильно. – Он оглядывает помещение, жестикулирующих людей, улыбающихся детей. – Но такова жизнь, – говорит он. – Этот миг, здесь и сейчас. Иногда все, что тебе остается, – это только дышать. – Он смотрит мне в глаза, слегка подталкивая чашку ко мне. – Допивай. Становится холодно.

Софи ест салат, листая свой Фейсбук. Она замечает мой взгляд и откладывает телефон в сторону.

– Извини.

Маркус в своем кабинете, работает над книгой. Он часто уединяется после ужина, хотя я подозреваю, что он просто хочет дать нам с Софи больше свободы. Я два дня обдумывала, как поговорить с Софи насчет Джареда, но оказалось, что у меня не так много возможностей. Она приходит домой из школы и сразу же надолго отправляется в свою комнату. Появляется за ужином, затем снова исчезает. Поздно ночью я слышу, как она болтает по телефону. Она знает, что расследование смерти ее отца еще продолжается, но я не говорила ей, что его случай рассматривается как смерть при подозрительных обстоятельствах и что я, вероятно, их первый подозреваемый. Это последнее, о чем она должна волноваться.

Прошло уже несколько недель после того, как она в последний раз выходила утром на прогулку, и я не замечаю ни ее альбомов, ни рисунков с тех пор, как мы вернулись из Ванкувера. Как будто свет погас в моей прекрасной, полной жизни дочери.

Она хмурится:

– Что ты уставилась на меня?

– Мы давно уже не разговаривали. Хочу поинтересоваться, как ты. Пожалуйста, скажи мне, как тебе помочь. Мне так жаль, что тебе приходится со всем этим иметь дело.

– Ма, я в порядке.

– Я слышу, как ты по ночам висишь на телефоне.

– Ты подслушиваешь? Это грубо.

Я удивляюсь ее интонации, озлобленности на ее лице.

– Это грубо. Я не слышу, о чем ты говоришь, просто ты не спишь допоздна. Подозреваю, что ты разговариваешь с Джаредом?

– Ага.

Софи кажется настороженной, подозрительной. Она понимает, что этими вопросами я ее к чему-то подвожу. С таким же успехом я могу сразу перейти к делу.

– Насколько между вами все серьезно? Я имею в виду, должны ли мы поговорить с тобой о контрацептивах?

Потом я понимаю, что она, наверное, уже пользуется ими.

Она со звоном бросает вилку на свою тарелку.

– Что тебе нужно?

– Я просто хочу, чтобы ты знала: ты можешь поговорить со мной о чем угодно.

– У нас не было секса, но спасибо.

– А, понимаю.

– Рано расслабляешься.

– Я просто волнуюсь из-за того, как быстро развиваются ваши отношения. В таких случаях легко перегнуть палку. Ты забросила свои увлечения, позабыла своих друзей. Такие вещи трудно заметить, пока не становится слишком поздно, а ведь они – весь твой мир.

– Ма, я не тупая. Я знаю, что, по-твоему, Джаред похож на Эндрю, но он не такой, ясно? Он совсем другой. Он никогда меня не обидит.

Ее голос чуть срывается, то ли из-за того, что она произносит имя Эндрю, то ли из-за того, что ее отец причинил мне боль.

– Вначале я тоже не думала, что твой отец будет издеваться надо мной. – Я наклоняюсь к ней. – Мы говорим об этом в нашей группе поддержки. Парни, которые быстро повзрослели, часто становятся одержимыми…

– То, что ты допустила ошибку, не означает, что ее сделаю и я.

– Софи… – Я смотрю на нее. – Прекрати. Я говорю все это лишь потому, что забочусь о тебе. Отвергай все, что хочешь, но это моя работа – заботиться о тебе.

Она пристально смотрит на меня. Губы ее сжаты в тонкую линию. В этот момент она так похожа на Эндрю, что я запинаюсь, но потом продолжаю:

– Я только предлагаю тебе немного сбавить скорость в ваших отношениях. Это последний год школы. Проводи время с друзьями, веселись.

Она поднимается:

– Я могу идти? Я не голодна.

– Конечно.

Я подвигаю к себе ее тарелку и набираю в ложку салат, хотя я уже тоже не голодна. Я все испортила, окончательно и бесповоротно. Слышу звон и понимаю, что она оставила свой телефон на столе. С минуту смотрю на него, потом подвигаю его к себе и читаю сообщение.

«Не могу перестать думать о тебе. Твое тело, твои губы…»

Меня бросает в жар. Я отталкиваю телефон как раз тогда, когда Софи возвращается на кухню и забирает его. Она бросает взгляд на меня, а я смотрю в тарелку.

Глава 31. Софи

Мне следует быть счастливой. В мой день рождения мама повела меня в пиццерию, подарила мне красивое серебряное ожерелье с медальончиком в виде снежинки и не пробуждала во мне неловких чувств из-за того, что я хотела провести остаток вечера в компании друзей, хотя продолжала думать об отце.

Патологоанатом установил, что смерть произошла в результате несчастного случая. Он умер от перелома шеи. Мама говорит, что это произошло очень быстро. Но я так и представляю его падающим, как он пытался уцепиться хоть за что-нибудь. По вопросам копов я догадалась, что они подозревали, будто его кто-то толкнул, но, полагаю, что в конце концов они ничего необычного не нашли.

Я не знаю, что со мной происходит в последнее время. Когда я пытаюсь рисовать, я не могу увлечься этим, и я провалила тест по химии на этой неделе. Все словно вылетело из головы. Моей маме звонил адвокат, занимавшийся делами отца, и я получу его деньги, когда мне исполнится двадцать пять лет, их хватит на мое обучение. Отец и маме оставил деньги, но она отказалась их взять и попросила, чтобы наследство передали мне. Я даже не знаю, нужны ли мне деньги. Я не говорила об этом ни Джареду, ни Делейни. Сейчас я могу поступить в любое учебное заведение, в какое только пожелаю.

Я велела ему исчезнуть. И это меня более всего тяготит.

Джаред передает мне еще один стакан. Я не знаю, сколько я уже выпила. Мы также курили травку паровозиком. Комната плывет, вертится, грохочет ритм музыки, и сейчас мне кажется, будто ничто не имеет значения. Я должна взять эти деньги. Я куплю машину, дом и буду развлекаться с друзьями. Почему бы не повеселиться?

Я хихикаю, хотя не могу вспомнить, кто пошутил. Делейни целуется с Мэтью на другом диване. Джаред держит меня за руку.

– Ну, давай, пошли, – говорит он.

Я иду за ним в его спальню, смеясь от того, как я натыкаюсь то на его спину, то на стены.

Падаю на кровать и чувствую, как прогибается матрас, когда он ложится рядом со мной. Мне становится нехорошо. Я сажусь, чтобы немного продышаться. Он смахивает волосы с моего лица, гладит меня по щекам. Я поворачиваюсь к нему лицом, и его губы впиваются в мои. Я чувствую вкус рома и еще чего-то горького. Оказывается, я держу бутылку в руках. Я пью прямо из нее, а он смеется. Я чувствую силу, храбрость и тоже смеюсь. Я могу быть такой девушкой. Я могу быть дикой, безрассудной девчонкой.

Одежда сброшена, но я толком и не помню, как это произошло. Я совсем голая и, наверное, должна испытывать стыд, но я его совсем не чувствую. Я храбрая! Я лечу. Я без сознания. Он перекатывается на меня, и его рука тянется за чем-то в ящик тумбочки. Ага. Презерватив. Я смеюсь: как все это забавно! Похоже, я собираюсь лишиться девственности. В свой день рождения!

Прошло два дня после похорон отца. Теперь мне совсем не хочется смеяться. Мне тревожно, я вся горю и не могу избавиться от мыслей об отце. Зачем он приходил в наш дом?

Джаред лежит на мне, покусывая мою шею, его руки – на моих бедрах. Он думает, что мы займемся сексом. Я не говорила, что не хочу этого. Но я и не говорила, что хочу.

Я не знаю, чего хочу. Пытаюсь что-то сказать, но мой рот закрыт его губами, и мне тяжело дышать. Я не могу пошевелить конечностями, я вся ватная, и единственное, чего я желаю, – это закрыть глаза, спать, слушать музыку и ни о чем не думать. Он останавливается и шепчет:

– Ты действительно этого хочешь?

Пусть он замолчит. Пусть звучит музыка. Я толкаю его вниз. Потом он раздвигает мне ноги, я испытываю боль, жжение, я визжу, пытаясь спрятаться от боли, но не могу шелохнуться. А он, пыхтя, нашептывает мне в уши, что любит меня, и слезы текут из моих глаз.

Когда все заканчивается, мы продолжаем лежать в темноте. Его кожа липкая на ощупь, он устроился возле меня, целует мне плечи, шею, гладит меня по волосам.

– Ты в порядке? – шепчет он.

Я киваю, потому что не могу говорить. Все кончено. У нас только что был секс. Наверное, я хотела этого, но я не помню. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Мне просто нужно выспаться. Тело такое тяжелое. Я отпускаю себя и погружаюсь в темноту. Я исчезаю.

Открываю глаза, перекатываюсь на бок, и комната начинает кружиться. Мне кажется, что меня тошнит, и я прижимаю ладонь ко рту, сдерживая желчь. Джаред спит рядом со мной, укрытый простыней до пояса. У него белая костлявая грудь. Во сне его рот приоткрыт, и он уже не кажется мне красивым. Я осматриваю комнату. Полупустая бутылка рома стоит на комоде. Моя одежда лежит у кровати. Обертка от презерватива – на ночном столике. Я отворачиваюсь.

Делейни. Она на машине. Сейчас она, наверное, в гостиной. Нам нужно убраться отсюда. Я вытягиваюсь на кровати, чтобы подтащить к себе одежду, нахожу в кармане телефон.

Пять пропущенных звонков от мамы. Время – половина четвертого.

Я одеваюсь, замирая всякий раз, когда комната начинает вращаться перед глазами, нахожу ванную, врезаюсь в темноте в двери. Нужно держаться за поверхность, чтобы остаться на плаву. Включаю воду. Губы у меня распухли, в промежности саднит. Я вздрагиваю, прижимая прохладную ткань к коже.

На цыпочках выхожу из комнаты, иду дальше по коридору в гостиную. Стены несутся на меня, капельки пота проступают над верхней губой. Я опираюсь о стену, закрываю глаза и с минуту жду. В гостиной пусто. Только стаканы остались на столе.

Я оглядываюсь в замешательстве. Может, она в одной из комнат с Мэтью? Не знаю. Не знаю, как я доберусь домой. Сажусь на диван. Не разбудить ли Джареда?

Фрагментами возвращаются картины этой ночи, но я многого не могу вспомнить. Я боюсь того, что могла сказать, сделать.

Я вижу, как его лицо нависает над моим, вспоминаю его влажные губы и чувствую, как мышцы живота сокращаются. Потом я вспоминаю, как он что-то говорил. Напрягаю память, пытаясь сфокусироваться на этом моменте.

«Я бы все сделал для тебя». Именно это он и сказал. Что это может значить? Не знаю.

На улице холодно. Я оделась с учетом того, что буду ехать в теплой машине, а не идти пешком, хотя чистый воздух мне нравится. Мне хочется кататься по снегу, как в детстве, и лепить снеговиков, но потом я вспоминаю, что этим мы занимались с отцом, и слезы наворачиваются на глаза. Подъездная аллея скользкая, лед хрустит подо мной, а идти далеко. Машины Делейни здесь нет. Она уехала без меня, и я думаю: может, мы поссорились, может, она пыталась вытащить меня раньше? Может быть, я даже кричала на нее, но у меня все перепуталось в голове. Мне противно от этого мысленного беспорядка.

Я плотнее закутываюсь в куртку, сжимая телефон в руке. Когда доберусь до дороги, вызову такси. Так я и поступлю. Но затем я роюсь в сумочке и понимаю, что у меня нет денег. Снова возвращаются осколки памяти. Мы с Делейни остановились у заправки по дороге к Джареду. Нужен был бензин, и я дала ей денег.

Я бросаю взгляд назад, на дом Джареда, все еще чувствуя запах его спальни, впитавшийся в мою одежду: выпивка, его пот, секс. Я отворачиваюсь, испытывая рвотные позывы.

Пальцем скольжу по экрану телефона. Все эти пропущенные звонки… Мама очень расстроится. Столько разочарования! Листаю телефон дальше, ищу номера, звоню Маркусу.

Мы ехали несколько минут, но он так ничего и не сказал. Он даже ни о чем не спросил, когда я позвонила, только ответил, что заберет меня как можно скорее и что мне нужно подождать в доме, в тепле, но я уселась на крыльце. В его машине жарко, поток горячего воздуха дует мне в лицо, и это тепло вызывает тошноту. Я все еще дрожу, обхватив себя руками. Он дважды останавливался, чтобы я могла проблеваться, а на заправке купил мне энергетик и достал пару таблеток парацетамола из бардачка.

– Мама злится? – спрашиваю я.

– Она волнуется.

– Она будет в ярости.

– Может, она и будет выглядеть расстроенной, но обрадуется, что с тобой все в порядке.

– Не может же она со мной все время нянчиться. Я скоро уеду.

– Она все равно останется твоей мамой. Мы всегда волнуемся за людей, которых любим.

– Ты привык быть психиатром.

– Да. – Он смотрит на меня.

– Как я должна себя чувствовать, когда у меня отец умер?

– Тебя, наверное, раздирают разные эмоции. Иногда все и сразу.

– Я сделала глупость.

– Хочешь поговорить об этом?

Нет, я не могу говорить с ним о сексе. Ни за что в жизни.

– Я очень сильно напилась.

– Со всеми такое случается. Тебе плохо?

Он говорит так, как будто все знает, похожий на врача в больнице. В голове у меня по-прежнему беспорядок. Мне хочется говорить с ним и дальше, спросить о его дочери. Я смотрю в окно, на глаза снова надвигается пелена, и веки смыкаются.

Машина останавливается. Слышу, как открылась и закрылась его дверца. Вот и моя открылась, холодный воздух пощипывает мою кожу. Я неохотно открываю глаза. Маркус тянется к моей руке, помогает мне выйти. Мама ждет у входной двери. Я беру себя в руки, но она лишь шагает ко мне и крепко обнимает. Она плачет. Я кладу голову ей на плечо. Я дома.

Чувствуется запах кофе. Я поворачиваюсь, прикрывая нос и рот рукой. Ангус тычется мне в лицо, мордой толкается мне в ухо, лезет под руку, скулит и ворчит на меня.

– Прекрати!

Я отпихиваю его, но он снова набрасывается на меня, всем своим весом давит мне на живот. Я прищуриваюсь. Мама сидит возле моей кровати. Она выглядит забавно. Солнечный свет льется через окно – она открыла жалюзи.

Я со стоном натягиваю подушку на голову.

– Еще рано…

Никогда в жизни я не испытывала такой головной боли. Словно вскрыли мой череп и кто-то колет мой мозг ножом, стучит по нему молотком и всеми возможными инструментами. Эта картина заставляет меня вспомнить об отце, и я снова чувствую тоску и тошноту. Я буду спать весь день. Останусь в постели до завтра.

– Уже почти полдень. Джаред все утро тебе названивает.

Образы вчерашнего вечера обрушиваются на меня, заставляя испытывать стыд и отвращение к себе. Я столько лет этого ждала? Ничего романтичного, ничего милого, никакого удовольствия. Я оказалась очередной туповатой девчонкой, спьяну потерявшей девственность со своим одноклассником.

«Такова реальность», – сказал он.

Я смаргиваю слезы, подступающие к глазам, и тихо шмыгаю носом, чтобы мама не заметила, что я плачу. Она убирает с моего лица подушку, касается моей щеки и ложится рядом.

– Не хочешь объяснить мне, почему ты отправилась домой одна посреди ночи? Ты пыталась превратиться в снежную королеву?

Я трясу головой:

– Это сложно.

– Ты все можешь мне рассказать.

Да, конечно. Как будто я могу ей это рассказать. Я не прекращаю думать о том, чем мы занимались. Он знал, что я была пьяна, но ведь и он тоже. Значит, это моя вина? Я залезла к нему в постель. Я сняла одежду, не правда ли?

– Делейни звонила. Она волновалась за тебя.

Как бы я хотела уйти домой с ней, исправить все события этой ночи! А может, и всего года.

– Я просто напилась и поступила как идиотка. В точности как мой отец.

Она переворачивает меня на спину, смотрит мне в лицо.

– Нет, Софи. Это не так. Ты не могла…

– Его больше нет, – говорю я. – Он был, а теперь его нет.

– Знаю.

Она в печали, и не из-за того, что отец умер. Она расстроена из-за меня, и от этого мне становится еще хуже, я словно разрываюсь на части.

– Ма, иногда я чувствую облегчение, потому что нам больше не нужно жить в страхе. Но это так ужасно произносить вслух. Порой я начинаю по-настоящему злиться на него. У меня так никогда и не будет отца. Я думаю о своем выпускном, своей свадьбе, о всяких подобных вещах.

– Знаю, это тяжело. Какое-то время будет больно, но потом станет легче. В разные периоды своей жизни ты, возможно, будешь скучать по нему, но ты встретишь еще много прекрасных людей, которые будут рядом с тобой во время таких событий. И у тебя всегда буду я.

– Думаю, мне нужно вернуть все его деньги. Они никогда не сделают меня счастливой.

– Тебе не стоит сейчас принимать решения.

Я вздыхаю, кладу ей голову на плечо.

– Прости, что не позвонила. Я дура.

– Я очень испугалась, но понимала, что ты в тот момент была вся на эмоциях. – Я чувствую, что она сомневается, замечаю осторожность в ее голосе. – Я не в восторге от того, что ты напилась вчера, особенно если ты была в дурном настроении. Алкоголь снимает запреты, он заставляет людей поступать безрассудно, но от этого проблемы не исчезают.

– Знаю. Я вела себя как слабоумная.

– Каждый допускает ошибки. Но быть взрослым означает уметь учиться на этих ошибках, приносить извинения за свои действия, если мы кого-то задели, и жить дальше. Сегодня новый день.

Я снова думаю о Джареде. Но сейчас я не испытываю стыда, мне просто плохо. Как бы я себя чувствовала, если бы он бросил меня? Я должна написать ему.

– Мне нужно позвонить Джареду.

Она выглядит взволнованной, словно не ожидала это услышать. Наверное, она хотела, чтобы я сказала, что Джаред был ошибкой. Надеялась, что я собираюсь порвать с ним. Я чувствую, как нарастает злость, и готовлюсь к очередной лекции, но она лишь приподнимается на кровати.

– Я принесла тебе кофе. Пей побольше воды. Это поможет. – Она передает мне телефон. – Спускайся, когда будешь готова.

Она уходит, и я несколько минут держу телефон в руке. Я не знаю, что сказать. Как мне встретиться с Джаредом в школе в понедельник? Теперь он все время будет хотеть заниматься сексом? Читаю его утреннее сообщение. «Ты рассердилась? Что не так? Позвони!» Я набираю его, затаив дыхание, пока идут гудки. Он кажется спокойным.

– Как ты? – спрашивает он. – Я весь как на иголках.

Я откидываюсь на подушку, делаю глоток кофе, но зря – от него прямо-таки сводит желудок.

– Это была ошибка.

– Ты уверена?

– Наверное. Не знаю.

Он с минуту молчит.

– Ты сожалеешь?

Я не знаю, как ответить. Интересно, отец всегда так пробуждался с похмелья? Испытывал ли он когда-нибудь стыд? Возможно, я сделала бы другой выбор, если бы он не был мертв. Возможно, события прошлой ночи и не случились бы. Затем я снова чувствую злость.

– Я просто сбита с толку. Все как-то странно.

– Наверное, нам стоило подождать. – Он, похоже, взволнован.

Я задумываюсь. Изменилось ли что-то? А вдруг не стоило этого делать вообще, ни вчера, ни в другое время?

– Не думаю, что у кого-то в первый раз бывает все восхитительно.

У Делейни все прошло ужасно. Ей даже не нравился тот мальчик, с которым это случилось, и она с тех пор не разговаривает с ним.

– Встретимся? – спрашивает он. – Я заеду за фо[23], а потом к тебе.

Я думаю.

– Пожалуйста, Софи!

То, как он это говорит, пробуждает во мне странное и приятное чувство, словно что-то во мне стремится к нему, смягчается. Он так отчаянно пытается все исправить. Наверное, если он придет с обедом, это поможет ему наладить отношения с мамой.

– Ладно, – говорю я. – Моей маме очень нравятся жареные китайские пельмени.

– Отлично. Я и их возьму.

Я быстро принимаю душ, выпиваю несколько глотков пепто-бисмола[24]. Чувствую себя недочеловеком, когда захожу на кухню, где мама сидит за столом, читая газету. Маркус устроился с другой стороны с ноутбуком.

– Приедет Джаред. Он принесет обед.

Мама поднимает взгляд.

– Вот как. – Она делает паузу. – Как мило с его стороны.

Но я вижу, как плотно сжимаются ее губы, как она стучит пальцем по ободку своей чашки.

Похоже, я все еще пьяна, потому что просто не могу на этот раз все отбросить, не могу сказать себе, что ее мнение не имеет значения.

– Почему ты так его не любишь? – спрашиваю я. – Ты нравишься ему.

– Я никогда не говорила, что не люблю его.

Ее щеки розовеют, и я чувствую, что мои тоже горят. Маркус не шевелится, наблюдает за нами.

– Почему бы просто не дать ему шанс?

Она откладывает газету и смотрит на Маркуса:

– Ты не мог бы нас оставить на минутку?

– Никаких проблем. Я буду в кабинете.

Он берет свой ноутбук и уходит по коридору.

Теперь мама смотрит на меня. Я вижу, как разные чувства отображаются на ее лице, словно она сомневается, что хочет именно это сказать.

– Короче говоря: ты уверена, что хочешь встречаться с кем-то сейчас? Ты через многое прошла. Вспомни, что случилось прошлой ночью. А теперь он уже едет сюда?

– Видишь? Вот об этом я как раз и говорю. Если бы он тебе нравился, ты бы не возражала.

– Это неправда.

– Почему же?

Мы не отрываем друг от друга взгляда, и она вздыхает:

– Пожалуй, я проявляю чрезмерную осторожность, когда дело касается Джареда. – Она встает и обходит стойку, обнимает меня. – Я постараюсь приложить больше усилий, чтобы получше узнать его, хорошо?

Я кладу голову на ее плечо:

– Хорошо, а то меня будет тошнить от тебя.

Она смеется, ее дыхание колышет мои волосы.

– Прости, малыш. Ты ни с чем подобным не должна сталкиваться.

Сейчас ее голос звучит серьезнее, и я понимаю, что она больше не заговорит о Джареде. Я закрываю глаза, несколько раз моргаю.

– Все наладится, да?

– Просто подожди несколько месяцев, – говорит она. – К весенним каникулам все уже будет по-другому.

Часть III

Глава 32. Линдси

Март 2017 г.

Я стою перед панорамным окном и смотрю на озеро. Сейчас темно, но я вижу внизу пирс и причал, освещенные огнями дома. Поднялся ветер, возвещая о том, что предстоит ночная буря. Вздымается волна и белыми гребнями бьется о берег, раскачивая пирс.

Нам не видны соседские дома, хотя Маркус и упоминал о нескольких домиках вокруг озера. Вдалеке в воде отражаются огни – единственные признаки жизни. Я улыбаюсь запаху, доносящемуся сзади. Маркус разводит огонь, трещат щепки, охваченные пламенем.

– В доме скоро будет тепло, – говорит он.

Я оглядываюсь через плечо, и мне становится тепло только от этой уютной картины. Маркус сидит у камина и ворошит кочергой дрова, на его лицо ложатся янтарные отблески. Наши влажные куртки висят у камина, обувь ровным рядом стоит напротив.

Нам пришлось припарковаться у дороги, потом подняться по узкой тропе к его домику, построенному на крутом склоне, и все это время хлестал дождь. Ангус не отрывал свой нос от земли, вдыхая новые запахи, громко пыхтя, едва не сшибая с ног Софи. Он лежит на одеяле перед камином, засунув нос себе под хвост, а Софи от нечего делать гладит его шею.

Я не могу понять, что с ней происходит. Она почти ни слова не сказала с того момента, как Маркус забрал нас из нашего дома в Догвуд-Бэй. Мы съехали от Маркуса в конце января и перебрались в арендованное жилье. Я до сих пор помню, какой потерянной чувствовала себя в первые выходные, блуждая по новому дому. Было холодно и одиноко, и я скучала по Маркусу. На следующей неделе я пригласила его на ужин, пока Софи где-то развлекалась с друзьями. Мы сели на диван и распили бутылочку вина, с каждым бокалом придвигаясь друг к другу все ближе. Его нога прикасалась к моей, его грудь находилась так близко ко мне, его рука каждый раз задевала мою, когда он тянулся за своим бокалом, – все это сводило меня с ума. Я не могла не смотреть на его губы, на то, как он улыбается, смеется. Несколько раз я замечала, что он наблюдает за мной с нежностью в глазах, и его рука задержалась на моей ноге, когда он заканчивал свой рассказ. Он, должно быть, чувствовал это взаимное влечение.

Наконец я набралась храбрости и сказала:

– Ты когда-нибудь поцелуешь меня?

Он выглядел удивленным:

– Ты хочешь этого?

– А ты?

Ладно, это была не лучшая моя стратегия, но я немного перебрала и давно не упражнялась в этом. Я никогда раньше не занимала активную позицию. Но в любом случае у меня получилось. Он улыбнулся, наклонился и поцеловал меня. Его губы были теплыми, со вкусом сладкого красного вина и шоколадного торта.

Мы какое-то время целовались на диване, потом я взяла его за руку и повела в спальню. Мне казалось, что меня накачали эндорфином, ноги были ватные, сердце громко билось. Он ушел до того, как явилась домой Софи, пробормотав: «Позвоню».

Я проснулась, мечтая о запахе его тела, его прикосновениях, о вкусе его губ, глубоком смехе, от которого дрожала его грудь, о сильных мышцах плеч под моими руками. Я все еще чувствовала запах его одеколона на своих простынях и плотнее закуталась в них. Потом я в панике подумала, что с его стороны это мог быть единичный порыв. А вдруг он сожалеет? Я перекатилась на бок и посмотрела на телефон. Увидела там сообщение: «Доброе утро, Спящая Красавица. Прошлая ночь была удивительной, но давай повторим ее должным образом. Хочу пригласить тебя на ужин. Сегодня не будет слишком рано?»

Мы встречаемся вот уже два месяца. В этот период мы то переписываемся, то общаемся наедине, а в те ночи, которые мы не проводим вместе, он всегда звонит перед сном. Я не знаю, куда мы идем, – мы не обсуждали наше будущее, еще слишком рано, мы решили просто жить. Каждые выходные у нас приключение – новая пешая тропа, скалолазание, езда на велосипедах по горам, шопинг в местных магазинах, совместная кулинария, а порой и суточный киномарафон.

Однажды вечером мы сидели на диване у меня дома, переплетя ноги. Мы разговаривали о весенних каникулах, и я предложила:

– Нам троим нужно выбраться куда-нибудь.

С любым другим я бы не спешила, хотя Софи, похоже, не возражала, когда я оставалась у Маркуса или когда он приходил к нам домой, – наверное, потому, что мы уже жили с ним несколько недель.

– А? Есть идеи?

Я смотрела ему в лицо, пока обдумывала свою мысль. Его волосы немного отросли и теперь спадали ему на лоб. Я смахнула их и пригладила большим пальцем, радуясь, что могу это делать сейчас. Все еще изумляюсь тому, что знала этого чудесного мужчину больше года и представить себе не могла, что наша дружба может вылиться во что-то другое.

– Может, лыжи? Гора еще открыта.

Он сделал секундную паузу и сказал:

– А как насчет моего домика у озера? Я только позвоню смотрителю и удостоверюсь, что он готов. Он несколько месяцев не сдавался.

– Ты уверен? Это не будет тяжело для тебя?

– Озеро в эту пору года такое красивое. Я хотел бы тебе его показать. Что скажешь? Попробуем? – Он наклонился ближе ко мне и прошептал: – Ты нужна мне там.

Я прижалась к нему:

– Звучит мило.

Я все еще волнуюсь из-за того, каково это будет для Маркуса, с его семейными воспоминаниями. Но вместе мы сможем создать новые. Я представляла себе утренние прогулки, уютный камин, настольные игры, воображала, как мы вместе готовим еду. Когда я рассказала обо всем Софи, она спросила, можно ли ей взять с собой Джареда. Обговорив основные правила – раздельные спальни, никаких уловок, – я согласилась, но в пятницу она объявила, что Джаред уезжает куда-то с друзьями. Софи сказала, что это не имеет значения: «Ма, все хорошо».

Но все-таки мне кажется, что она больше расстроена, чем показывает.

Я направляюсь к дивану, стоящему рядом с ней, и набрасываю на плечи шерстяной платок.

– Почему бы тебе не посмотреть, какие здесь фильмы?

Маркус отводит взгляд от огня:

– Не стесняйся.

Софи открывает тумбу под телевизором с плоским экраном, но движения ее вялые, плечи опущены. Она вынимает несколько DVD-дисков и кладет их обратно. Вместо них она находит и вставляет в проигрыватель музыкальные диски, потом ложится на пол, закинув руки за голову, с закрытыми глазами.

Звучит нежная романтичная музыка. Я думаю о бывшей жене Маркуса Кэтрин, об их совместной истории в этой хижине, обо всех этих воспоминаниях, которые, наверное, касаются и их дочери. Слушали ли они этот диск? Над камином висит картина с изображением пары на лодке – видны только их спины. Интересно, может, это Маркус и Кэтрин? Я отбрасываю эту мысль. Он тогда снял бы картину со стены. Домик удобный и уютный, и тут определенно ощущается присутствие женщины: большой диван, мягкое кресло, пуфик с цветастым узором, антикварный столовый гарнитур цвета махогон, разделяющий гостиную и кухню. Ничто здесь не соответствует вкусам Маркуса – они более современны.

На первом этаже находится маленькая ванная – в коридоре, ведущем к главной спальне со своим санузлом, к бельевой и гостевой спальне в задней части дома. На втором этаже есть еще две спальни. Маркус показал, которая из них принадлежала Кэти, – дверь ее была заперта. Софи выбрала другую комнату на втором этаже – ей нравятся лесные пейзажи.

Ранее я заметила фотографию Кэти в рамке на комоде в хозяйской спальне. Это был снимок, где она сидела на пляже, наверное, здесь же, на озере. Положив подбородок на колени, она смотрела на воду. Я хотела спросить, когда было сделано это фото, но решила с этим подождать. Уверена, что говорить о ней еще тяжело для него.

По всей гостиной разбросаны безделушки, как маленькие сокровища счастья, – причудливые совы и прочие лесные создания; на стене висит весло. Я прикасаюсь к серебряной шкатулке для ювелирных украшений, стоящей на столике, провожу пальцами по краям. Она очень изысканная и, похоже, старинная, в форме ракушки. Я поднимаю ее и осторожно открываю. В центре крышки – крошечная серебряная жемчужина, впаянная в дно. Металл под пальцами прохладный. Любопытно, выгравировано ли что-нибудь на ней? Но, кроме царапины, я ничего не вижу.

Он, должно быть, оставил эти вещи, чтобы обстановка выглядела более домашней, когда сдавал дом внаем. Или, может, кто-то украсил его. Расспрашивать я не собираюсь. Я почти не думала о Кэтрин со дня нашего первого свидания. Он редко рассказывает о ней, хотя я знаю, что он звонит ей иногда, чтобы узнать, как у нее дела, особенно по праздникам. Я раньше никогда не ревновала, но что-то в этом доме наводит меня на мысли, будто я во что-то вторгаюсь.

Мерцает лампа. Я поднимаю взгляд на потолок, задерживаю дыхание и жду, что выключится свет, но он пока горит. Наверное, скоро пропадет электричество.

– У тебя есть свечи?

Маркус снова отрывает взгляд от камина.

– Отличная идея. Посмотри в ящике у телефона.

Я роюсь в ящике, где полно всякой всячины – ручки, карты, шпагаты, клей, батарейки, – и нахожу несколько белых свечей. Устанавливаю их в фарфоровом канделябре на кухонном столе, затем зажигаю их. Пламя колышется и танцует.

Растопленный воск издает сильный запах ванили и напоминает мне о первом ужине в доме Грега. Он тогда сжег еду и побрызгал везде ванильным спреем, пытаясь перебить чад. Я улыбнулась и задумалась о том, как он поживает. До меня доносились слухи, что его зять влез в долги, а Грег помог ему снова встать на ноги. Может, поэтому он был таким растерянным в последние дни наших отношений. Он никогда не отвечал на мои сообщения. Я уверена, он знает, что я сейчас встречаюсь с Маркусом. Жаль, что я не сумела ему все объяснить, но что я могла ему сказать?

Прошло всего несколько месяцев, но у меня такое ощущение, словно целая вечность миновала с тех пор, как моя жизнь перевернулась вверх дном и мне приходилось почти каждый день пересекаться с полицией. Я однажды встретила Паркер в «Дымчатых бобах». Когда она вошла, я как раз брала для нас с Маркусом кофе. Я удивилась, увидев ее в белой ветровке и черных спортивных штанах, с волосами, заплетенными в косу.

Мы поболтали, пока нам готовили кофе, я рассказала ей о Маркусе и хижине у озера. Я чувствовала, что слишком много говорю, но мне почему-то очень хотелось объяснить ей, что у меня все хорошо. Когда я спросила ее, есть ли у нее планы на весенние каникулы, она ответила: «Работа» – и заказала два латте. Я смотрела, как она выходит из кофейни, садится в машину с блондинкой за рулем. Интересно, эта женщина – тоже коп? Потом она смахнула прядь волос с лица Паркер. Жест был нежным и любящим. Паркер бросила взгляд в сторону кофейни, и я отвернулась, чувствуя неловкость от того, что глазела на них. Наверное, Паркер не просто так скрывала свою личную жизнь.

После ужина мы с Софи моем посуду, и электричество все-таки отключают. Она визжит и хватает меня за руку, потом смеется над своей чрезмерной реакцией, хотя чувствуется, что она выдавливает из себя этот смех.

– Ты в порядке, милая?

– Конечно. – Она поворачивается и спрашивает Маркуса: – У тебя есть карты?

Мы играем в покер при свечах, потом Софи говорит, что устала, целует меня в щеку и уходит. На секунду я задерживаю ее возле себя и затем отпускаю.

Мы с Маркусом выпиваем еще по бокалу вина у камина. Наконец направляемся в спальню, он обнимает меня, а за окном шумит ветер. У него глубокое дыхание, его теплая грудь поднимается и опускается под моей щекой. Я дышу с ним в такт и еще немного борюсь со сном, наслаждаясь восхитительным ощущением полудремы. Мои веки плотно смыкаются, а рука скользит вниз по его телу, пока не касается его руки. Наши пальцы сплетаются. Он утыкается носом в мою шею и плотнее прижимает меня к себе.

Пусть буря бушует сколько хочет, а моя борьба закончена.

Глава 33. Софи

Я слышу, как они разговаривают внизу, но не могу разобрать ни слова, только приглушенный глубокий голос Маркуса и нежный смех мамы. Знаю, что иногда они говорят обо мне. Странно думать о том, как Маркус подвергает меня психоанализу, поэтому я стараюсь не особенно рассказывать маме о своих чувствах. Особенно о кошмарах, в которых я нахожу тело Эндрю, а он иногда открывает глаза и улыбается. Порой я испытываю облегчение, пока не проснусь и не вспомню, что он на самом деле мертв. Мне не нужен психиатр, чтобы понять, о чем эти сны.

Пусть мама думает, что со мной все в порядке, так проще.

В моей комнате темно, фонарь отбрасывает странные тени на стену. Я сказала маме, что собираюсь ложиться, ведь я хотела послушать музыку на телефоне и порисовать. Но когда я перелистываю свой альбом, то вижу один из набросков пляжа и вспоминаю, как мы с Джаредом сидели на столе для пикника. Он смахнул с него еловые иголки, и они взлетели в воздух. Мы сидели там какое-то время, я засунула руку в его теплый карман. Затем он фотографировал чаек, кружащих в потоке ветра, белые пенистые волны и собак, гоняющихся за палками. Его камера неустанно работала, пока я рисовала, но я так и не закончила этот набросок. Было гораздо интереснее наблюдать за ним.

Я поднимаю телефон и проверяю, не написал ли он мне что-нибудь, хотя здесь даже нет связи. Он говорил, что не собирается писать мне, а я твержу себе, что мне плевать.

Я все еще не понимаю, как разразилась ссора. Ну, полагаю, я ее начала, но не знаю почему. Это случилось всего два дня назад, Джаред возился со своим компьютером – пытался отыскать песню, чтобы поставить ее мне, пока я лежала в его постели. Мы уже около часа находились у него дома, а он даже не заметил, что я почти ничего не говорю. Возможно, всегда так и было. Может, он постоянно рассказывал мне о своих друзьях или фотографиях, а я его слушала. Я уже и не помню. Все эти месяцы словно размыты, дни бегут один за другим. После смерти Эндрю я не могла уснуть, и Джаред давал мне снотворное своего отца, которое осталось у него после операции на колене. Он говорил, что эти таблетки не стоит принимать каждую ночь, поэтому я разделила их на половинки, чтобы хватило надолго. Они помогали, но я постоянно испытывала похмелье. На этой неделе я перестала их принимать, и вот я снова не могу уснуть.

После дня рождения Джареда почти все выходные мы проводили вместе, и поначалу это было здорово. С ним я не думала ни о своем отце, ни о его смерти, а секс был сродни наркотическому кайфу, но в последние пару недель это уже не помогало.

Весь день шел проливной дождь, мне было тревожно и скучно. Мы всегда торчали в спальне Джареда, смотрели кино либо занимались сексом. Пораньше сбежав из школы, мы шли к нему домой, чтобы провести больше времени до того, как появлялись его родители. С сексом все вроде бы наладилось. Я чувствовала себя иначе. Более взрослой.

– Делейни мне больше не звонит, – вдруг сказала я.

– Это потому, что у тебя есть парень, а она все еще одна.

Может, он и прав. Она тусуется с другими девчонками в школе, и я рада, что у нее есть новые друзья, но я скучаю по походам в кино и кофейню, по совместной покраске волос, по нашим развлечениям. И я задумалась: нет ли тут моей вины? Не я ли первая перестала звонить ей?

На следующий день я увидела ее на парковке в школе и попыталась заговорить с ней, но она спешила встретиться со своими друзьями. Они шли в бассейн. Мы с ней любили плавать. Мы подолгу оставались в сауне, пока кожа словно не начинала таять.

Не только Делейни отдалилась. У меня не осталось времени на рисование. В последние выходные я собиралась остаться дома, но Джаред хотел, чтобы я помогла ему отредактировать фото, которые он сделал в гавани. Сначала мне нравилось помогать ему в фотосессиях, но потом надоело проводить столько времени на улице в паршивую погоду только ради того, чтобы он сделал идеальный снимок.

Он отвернулся от компьютера:

– В чем дело?

– Ни в чем. Я просто устала.

Он забрался ко мне на кровать.

– Я смотрел квартиры, которые мы могли бы снять, когда поступим в университет. Если мы сейчас подберем что-нибудь классное, то сможем подписать договор аренды еще до того, как кто-нибудь другой займет это жилье.

Я в замешательстве посмотрела на него:

– Ты имел в виду квартиру для себя?

– Для нас с тобой. У нас будет милая квартирка. Возможно, в центре города.

– Я же тебе говорила, что мы с Делейни собирались вместе снимать квартиру.

В последнее время мы с ней не обсуждали это, но именно так мы и планировали изначально. Оставалось надеяться, что это не изменилось, ведь я продолжала считать, что так будет лучше для Джареда и меня, когда мы отправимся учиться в университет. Этим летом он будет путешествовать вместе со своей семьей, и когда начнутся занятия, у нас почти не останется времени на общение. Потом я задумалась, почему я хочу меньше времени быть с ним, и добавила этот вопрос в список тем, о которых я не хочу думать.

– Ага, но это было раньше, – сказал он. – Я решил, что ты хочешь теперь жить со мной.

– Нам только исполнилось восемнадцать.

– И что?

– Разве тебе не хочется пожить со своими друзьями?

– Они тупицы. Я хочу жить с тобой.

– Почему? Ты думаешь, что я буду убирать за тобой? Ты хоть умеешь готовить? Или ты хочешь, чтобы я и убирала, и готовила, и ходила за покупками?

– Эй! С чего ты взяла? Я всему научусь.

Конечно. Ему придется учиться всему, чем я занималась годами. Ему все просто досталось.

– Я не готова так далеко загадывать на будущее. Сначала нужно окончить школу.

– Поговорим об этом летом. Я сделаю предоплату.

Он выглядел невозмутимым, словно был уверен, что я изменю мнение в его пользу.

Я приподнялась, скрестив ноги и глядя ему в лицо.

– Я не знаю, хочу ли я с тобой жить. Моя мама познакомилась с отцом, когда ей было всего девятнадцать лет, и она многого лишилась.

– Я не такой, как твой отец. – Теперь он выглядел раздраженным, но это не заставило меня отступить, это заставило меня копнуть глубже.

– Ты ведешь себя как он.

– Ты несешь чушь. – Он раскраснелся.

– Каждый раз, когда я хочу остаться дома, ты так расстраиваешься, что мне становится не по себе.

– Ты шутишь? Это ты всегда в депрессии, и я пытаюсь тебя занять.

Меня словно что-то кольнуло, теперь мне хотелось встать и уйти домой, закрыться в своей спальне в наушниках и слушать музыку. Я пробыла бы там несколько дней. А может, и недель. Я больше никогда оттуда не выйду.

– Иногда мне хочется побыть одной. Я нуждаюсь в пространстве.

Мы уставились друг на друга. Я чувствовала, как правда окончательно оформляется во мне: неудержимое желание быть одной, чтобы не обсуждать свои чувства, не интересоваться, о чем он думает, не пытаться сделать его счастливым и не быть Джаредом и Софи. Я снова хочу быть просто Софи.

Он приподнялся:

– Тебе нужно пространство?

Джаред побледнел, брови выделялись на его лице черными линиями. Его губы и вовсе казались белыми, словно я нанесла ему удар ножом и он истек кровью.

– Не навсегда, мне просто нужно сделать маленький перерыв.

Я не могла поверить, что сказала это, но слова вылетели изо рта, и мне оставалось только наблюдать, как они подобно пулям устремляются ему в лицо. Его глаза расширились, челюсть отвисла.

– Серьезно? – прерывающимся голосом спросил он.

– В последнее время я пришла к выводу, что, скорее всего, я действительно не имею никакого отношения к смерти своего отца. И я вовлеклась в отношения с тобой из-за того, что хотела сбежать от всего.

– Я пытался вывести тебя на этот разговор.

– В том-то и проблема. Я не хочу об этом говорить. Я просто хочу разобраться со всем этим в своей голове, поэтому, наверное, нам не стоит встречаться на весенних каникулах.

– Не понимаю. Вчера ты рассказывала мне, как нам будет здорово…

– Я прошу лишь о неделе одиночества. В чем проблема?

– Ты создаешь проблему.

Я спрыгнула с кровати, схватила рюкзак и куртку.

– Я иду домой.

Он дернул меня за руку.

– Прекрати, – сказал он. – Нам нужно поговорить.

– Здесь не о чем говорить. Я уже сказала тебе, что мне нужен перерыв, но теперь мне кажется, что он нужен навсегда.

Я напоминала потерявший управление поезд, пробивающий себе путь через горы.

Он крепко схватил меня за руку, казалось, находясь на грани.

– Я не позволю тебе сделать это.

– Ты не позволишь? – Я вырвала свою руку, его ногти царапнули мою кожу.

– Только не принимай сейчас никаких решений.

Его голос был хриплым, а глаза стали совсем черными и блестели, как чернильные озерца. Я могла бы окунуть в них свою ручку и нарисовать его разбитое сердце на весь лист в своем альбоме, а потом разорвать его или снова собрать в одно целое.

– Пожалуйста, – сказал он, – я дам тебе пространство, только не своди все на нет.

Я засомневалась. Неужели это произошло? Мы действительно расстаемся?

– Не знаю. Мне пора идти.

Промчавшись через дом, я выскочила во двор, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Он несся за мной до крыльца в одних носках, хотя шел дождь.

– Подожди. Я отвезу тебя домой. Не глупи. Ты промокнешь.

Я взглянула на него – стоит в футболке, с поднятыми до ушей плечами, а вокруг льет дождь. Вспомнилось, как отец подъехал ко мне на своей машине. «Садись».

– Я позвоню Делейни, – попыталась я перекричать ливень.

А потом побежала. Ноги окунались в холодные лужи, вода брызгала мне на лодыжки. Я бежала, бежала, бежала…

В тот вечер он забросал меня сообщениями, мой телефон светился в темноте. «Почему мы не можем поговорить? Зачем ты так поступаешь? Что я сделал не так?»

Я ни на одно не ответила, но не могла объяснить паническое чувство, заставившее меня в конце концов выключить телефон. Утром я увидела вдалеке его машину, когда шла на остановку, но не помахала ему, и он уехал. Несколько раз я замечала его на переменках, и он всегда был со своими друзьями, хотя и пристально смотрел на меня. После школы он ждал у моего шкафчика.

– Ты не можешь так просто игнорировать меня, – сказал Джаред.

Я забросила книги в рюкзак.

– Я же тебе сказала: мне нужно побыть одной.

– Что-то изменилось, и я хочу знать, что именно. Ты еще с кем-то встречаешься? Да?

– Нет, – прошипела я. – Ты и правда хочешь об этом поговорить прямо сейчас? – Другие школьники, проходившие мимо, бросали на нас любопытные взгляды.

– Давай поедем ко мне и поговорим. Я хочу все уладить.

– Нечего улаживать. – Я думала о том, как объяснить ему свои чувства. – Ты ничего неправильного не сделал. Просто во мне что-то отключилось, понял? Я не знаю, почему это произошло, но я не могу вернуться к прежнему. Чем больше ты давишь на меня, тем сильнее мне хочется от тебя отстраниться.

– Давай заедем ко мне, хоть ненадолго.

– Мне нужно собираться.

– Ты не можешь так уйти!

– Послушай, я не поеду к тебе. И что ты будешь делать? Похитишь меня?

Я хлопнула дверцей шкафчика и ушла. Когда я оглянулась, его уже не было.

Делейни подвезла меня домой. Я рассказала ей, что поссорилась с Джаредом и что мы расстались.

– Зачем ты это сделала? – спросила она. – Я думала, что вы влюблены друг в друга.

– Не знаю. – Я плакала, вся в печали и в смятении. – Я не могу объяснить это. Всего было слишком много, я не могла дышать. Я просто не могла дышать.

Она сочувственно посмотрела на меня:

– Мне очень жаль. Хочешь, выпьем кофе?

– Давай.

Я смотрела в окно, наблюдала за деревьями, проносящимися мимо нас. Руки дрожали, я вся замерзла. Пришлось засунуть ладони под ноги, чтобы они не двигались. Кофе как раз пришелся бы кстати. Мы поговорим, и Делейни поможет мне понять, почему я только что изменила свою жизнь.

Через час Делейни высадила меня у дома. Я смотрела, как она разгоняется и выезжает на дорогу. Шуршали шины на мокром асфальте, потом воцарилась тишина. Я немного сожалела, что не осталась с ней, что мы не продолжили наш разговор, хотя это все равно не помогло бы. Она засыпала меня вопросами о моих чувствах (теми, что задавал ей психиатр, когда разводились ее родители), но я могла ответить лишь: «Я не знаю, что произошло», – отчего становилось еще хуже.

Ангус прыгнул на меня, как только я открыла входную дверь, и чуть не сбил меня с ног, пока я пыталась снять обувь.

– Прекрати! – сказала я, отталкивая его, когда он лизал мне ухо.

Он хотел гулять, но я могла думать только о том, как бы доползти до кровати. Выгуляю его позже, если будут силы. Мне хотелось от всего отгородиться.

Я остановилась у двери в мою комнату. На кровати лежала коробка. Я медленно приблизилась к ней. В ней лежало то, что я оставила у Джареда дома. Один из моих шарфов, пара книг, пара сережек – и мое фото, сделанное им. Я посмотрела на окно и заметила на подоконнике следы. Джаред несколько раз пробирался ко мне таким путем, чтобы провести со мной ночь, и, наверное, я с тех пор и не закрыла окно.

Я села на кровать рядом с Ангусом и написала сообщение Джареду. Пальцы стучали по экрану с такой силой, что Ангус приподнял голову и уставился на меня.

«Ты проник в мой дом?»

«Я вернул твои вещи».

«Это так по-детски».

«Да, а ты такая взрослая».

«Я лишь хочу все обдумать. Ты душишь меня».

«Тебе всегда нравилось быть со мной!»

«Да, но потом я как будто перестала существовать».

Несколько минут он не отвечал. Я смотрела на телефон и ждала, когда всплывет сообщение. Наконец я увидела, что он печатает:

«Ты просто испугалась. Мы действительно были счастливы, и от этого ты запаниковала. Ты решила, что я собираюсь бросить тебя, как твой отец, поэтому ты и оттолкнула меня, но это уже не имеет никакого значения. С меня хватит».

Он больше ничего не написал. Я даже проснулась среди ночи, чтобы проверить телефон, и первым делом схватилась за него утром, но ничего не пришло. Когда мы были на пароме, Делейни написала, что Джаред якобы собрался со своими друзьями в поход на весенних каникулах. То есть он будет всего лишь в часе езды от нас.

Я вынимаю из кармана телефон и снова читаю сообщение Джареда. Последние три слова вертятся в голове, как динамитные шашки, и каждый раз, прикоснувшись к чему-нибудь, они взрываются.

Бах! Бах! Бах!

Этого я хотела, ведь так? Так почему же все во мне словно взорвалось и разлетелось во всех направлениях? Почему я не могу перестать думать о том, насколько я опустошена?

Слышу скрежет возле окна. Подняв взгляд, я жду, что звук снова повторится. Когда Джаред по ночам прокрадывался ко мне в спальню, он тихонько стучал по стеклу, чтобы привлечь мое внимание. Я затаила дыхание, пока не поняла, что это лишь ветки. Конечно же, это не Джаред. Даже если он и вспомнил, где находится этот домик, и приехал на озеро, чтобы найти меня, он все равно не знает, какая из комнат моя.

Я сворачиваюсь под теплым одеялом и прижимаю ноги к груди. Простыни холодные. Я думаю о том, как отец расхаживал по нашему прежнему дому. Сидел ли он на маминой кровати? Интересно, заходил ли он в мою комнату? Все думают, что он случайно упал, но иногда меня терзают мысли, что он сделал это нарочно. Он хотел, чтобы мы нашли его там.

Я встаю с кровати, роюсь в своей косметичке, где спрятала снотворные таблетки, которые дал мне Джаред. Беру одну, запиваю ее горький вкус пригоршней воды из-под крана. Смотрю в зеркало. Мама сказала, что к весенним каникулам все изменится. Она ошибалась.

Глава 34. Линдси

Вот уже час мы с Маркусом гуляем по лесу. Дождь прекратился, хотя деревья еще мокрые, и холодные капли падают мне на голову и стекают по затылку. Мы пробираемся по тропе, мокрые ветви кустарника хлещут меня. Мы никого не встречаем: ни оленя, ни кролика – лес скован тишиной. Я осторожно ступаю, но все равно несколько раз поскальзываюсь, и мне приходится либо держаться за Маркуса, либо хвататься за ветви, чтобы сохранить равновесие. Мы уже несколько миль взбираемся вверх. Маркус хочет показать мне вид со смотровой площадки.

– Поверь, это стоит того. Ты увидишь океан во всей красе.

Хорошо бы, чтобы все оказалось сногсшибательным. У меня болят ноги, мне жарко от такой нагрузки, пришлось снять куртку и обмотать ее вокруг талии. Ангус бежит впереди, язык у него вывалился изо рта, а в его шерсти застряли веточки и листья. И он по уши в грязи.

Этим утром восстановили электричество, и Маркус охотно приготовил яичницу, мясо и блины, пока я принимала душ. Когда я вошла на кухню, он уже выставил на стол кувшин апельсинового сока, тарелки, столовые приборы и пачку салфеток.

– А где Софи? – спросила я.

– Еще спит.

– Я разбужу ее.

– Не нужно. Этот дом предназначен для отдыха.

Я села за стол, подтащила поближе тарелку и вдохнула аромат свинины.

– М-м, вкусно. – Я взяла хрустящий кусочек, который был приготовлен точно так, как я люблю. – Не думаешь, что она слишком много спит?

Он сел напротив меня и посыпал яичницу перцем.

– Подростки всегда много спят.

– Я беспокоюсь, что она в депрессии.

– Хочешь, я поговорю с ней?

– Может быть. Не знаю. А вдруг это настроит ее против тебя?

Похоже, что они неплохо ладят, по крайней мере Софи всегда вежлива и дружелюбна с ним и говорит, что она счастлива за меня, но из-за свиданий с Джаредом она так сильно отдалилась, что сложно быть в чем-то уверенной.

– Как насчет того, чтобы дать ей немного времени? Всего два месяца прошло с тех пор, как умер Эндрю, и горе может возвращаться еще много лет. Поверь мне, я знаю, что это такое. Иногда только во сне ты можешь найти умиротворение, только там ты не чувствуешь боли. В этом нет ничего страшного.

Я потянулась к нему и взяла его за руку:

– Спасибо тебе, ты всегда говоришь правильные слова.

– О, я часто ошибаюсь, но в этом я довольно-таки уверен. Софи прекрасно справится. А сейчас ешь свой завтрак, и я поведу тебя на прогулку.

Мы наконец добрались до вершины, и я опускаюсь на камень, даже не беспокоясь о том, что джинсы намокнут. Вытираю лоб и выдыхаю:

– Надо же! Вот это круча.

Маркус стоит передо мной почти на самом краю утеса и осматривает окрестности, широко раскинув руки.

– Это просто невероятно, – говорит он. – Природа во всей своей красе.

Вид потрясающий на много миль вокруг; спящие горы омывают молочные облака. Я вижу озера, а далеко-далеко – длинную темно-синюю полосу океана. Он поворачивается и манит меня к себе.

– Иди сюда, взгляни.

– Мне и отсюда прекрасно видно.

Он смеется:

– Поднимайся, лентяйка. Ты должна прочувствовать этот бриз своим лицом.

Я становлюсь рядом с ним, кладу щеку ему на плечо, наслаждаясь запахом дождя и леса, исходящим от него.

– Ты прав. Этот бриз прелестен.

Я замечаю радующий глаз папоротник на краю обрыва, наклоняюсь, чтобы рассмотреть его, и чувствую, как моя обувь скользит по скале. Маркус хватает меня за руку и тащит назад.

– Осторожно. Вниз долго лететь. – Он держит меня за плечо, плотно прижимает к себе. – Не хочу потерять тебя.

– Ты просто не хочешь спускаться за мной вниз.

Я смеюсь, хотя сердце бешено стучит в груди от пережитого мимолетного страха. Бросаю взгляд через край обрыва на темные деревья и острые камни далеко внизу.

– Это правда. – Он прижимается носом к моему виску.

Мне уютно в его теплых объятиях, и я вспоминаю, как много лет назад Эндрю как бы в шутку толкал меня в яму на стройплощадке.

Несколько минут мы стоим в тишине, наслаждаясь пейзажем. Его теплая рука сжимает мою. Я с удовольствием думаю о том, как мы проведем остаток дня. Будем бездельничать перед камином, читать книжки, время от времени прерываясь, чтобы поделиться чем-то забавным, потом вместе приготовим ужин, выпьем вина, посмотрим кино. Эти мысли такие уютные, теплые, идеальные.

– Как бы хотелось остаться здесь навсегда! – говорю я.

– Может, и получится.

Я смотрю на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Как только Софи отправится в университет, мы можем переехать на озеро. Найдешь здесь работу или снова пойдешь учиться, как захочешь.

Это предложение и радует меня, и удивляет. Я даже не представляла себе, что он уже думает о нашем будущем.

– А чем же ты будешь заниматься, пока я буду работать? – поддразниваю его я. – Целый день ловить рыбу?

– Напишу книгу, а потом, конечно же, продам ее за миллион баксов.

– Как приятно это слышать. – Я поднимаю голову. – Так у тебя все со мной серьезно, доктор? Я думала, что я просто мимолетное увлечение.

Он смеется:

– Я бы не взял тебя сюда, если бы не был серьезно настроен насчет тебя, но ты только что въехала в новое жилье. Тебе нужно время. Я не хотел отпугивать тебя этой самой серьезностью и жалобами на то, как я скучаю без тебя и Софи.

Я улыбаюсь ему, чувствуя прилив любви. Конечно, он четко понимал, в чем я нуждалась тогда – и что должна услышать сейчас. Это Маркус.

Он касается ладонями моих щек, его большой палец ласкает мое лицо.

– И? Тебя нужно убеждать дальше?

На миг мне кажется, что он собирается признаться мне в любви. Мы еще не говорили друг другу таких слов, но я уже много раз была близка к этому. Потом Ангус носом толкает Маркуса в бедро, и он, смеясь, смотрит вниз и похлопывает пса по голове. Я бросаю на Ангуса свирепый взгляд: «Большое тебе спасибо, приятель».

Я наблюдаю за Маркусом, за его непринужденными естественными движениями, его ослепительной улыбкой. Смогу ли я переехать на озеро и выбросить из головы свой дом, бизнес – вообще все? Неужели я хочу начать все сначала? Я осматриваю горы, вдыхаю этот сладкий воздух. Маркус прав. Это особенное место.

– Да, – говорю я. – Давай так и сделаем.

– Правда?

– Я уже влюблена в тебя. Я – за, руками и ногами.

Он разглядывает меня в потрясающей тишине, я заливаюсь краской и уже хочу забрать свои слова обратно. О чем я только думала? Я безмолвно смотрю на него. Секунды улетают в прошлое; такое чувство, что мы стоим здесь вечность. Он так ничего и не ответил. Он просто смотрит на меня.

– Ладно, нам пора выдвигаться обратно, – говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Линдси, иди сюда. – Он хватает меня за руку, привлекает к себе. – Я тоже тебя люблю, но я должен признаться, что поначалу это до чертиков меня пугало. Я долго пытался бороться с этим.

Я прислоняюсь к его груди:

– Ты пытался бороться с этим? Правда? Расскажи мне больше.

– Ты не остановишься, пока не разберешься во всем до конца, да?

Я трусь холодным носом о его ключицу:

– Я пытками вытяну все из тебя.

Он смеется:

– Ладно. Время исповедаться. Когда я пришел на первое собрание группы и увидел тебя, сидящую под флуоресцентными лампами, увидел, как сияли твои волосы, словно волосы шведской богини, я подумал: «Блеск! Она так прекрасна, что мне лучше держаться от нее подальше. Она разобьет мне сердце». Не важно, насколько ты была доброй, ласковой и веселой, я не желал рисковать, чтобы снова не травмировать себя, но проиграл эту битву. – Он улыбается. – Так пойдет? Думаешь, ты справишься со мной?

Я хитро ухмыляюсь:

– Я рискну, чем черт не шутит.

Он прижимается губами к моим губам. Дождь хлещет как из ведра, капли стекают по нашим лицам, но мы не останавливаемся. Я готова целовать его всю жизнь.

Глава 35. Софи

У мамы волосы прилипли к голове, а мокрые ресницы торчат, как шипы, но она смеется, когда снимает обувь, и говорит:

– Не верь Маркусу, если он предложит немного прогуляться. У меня такое ощущение, словно мы взбирались на Эверест.

Маркус тоже заливается смехом, помогая маме снять мокрую куртку. Она изображает собаку, тряся волосами, а он отпрыгивает назад.

– Эй! Прекрати, иначе я оставлю тебя на улице вместе с Ангусом!

Я рада, что хоть кто-то прекрасно провел время. А я все утро перебирала сохраненные на телефоне сообщения, думая о Джареде.

– Софи, можешь принести полотенца? – просит мама.

– Под раковиной завалялась пара старых полотенец для Ангуса, – говорит Маркус.

Я нахожу полотенца в ванной и приношу им. Они оба сидят у камина, так близко, что их плечи соприкасаются. Я вытираю Ангуса, и он заходит в дом.

Мама с Маркусом держатся за руки. Джаред всегда держит меня за руку, когда мы катаемся на машине. Иногда он дыханием согревал мои замерзшие пальцы. Я прикасаюсь к телефону в кармане, мне хочется вынуть его и снова почитать сообщения, но мама удивится этому. Я вижу, как она глядит на Маркуса. На ее лице застыла какая-то глуповатая улыбка.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Вы как-то странно себя ведете.

– Ничего. Я просто счастлива, что мы все здесь собрались. Мне нравится это место.

– Да, тут мило. Было бы здорово приезжать сюда каждое лето.

Мама бросает очередной взгляд на Маркуса, и он сжимает ее руку. Затем она смотрит на меня.

– Мы только что говорили о том, что, возможно, переедем на озеро в следующем году.

– Вот как.

Я смотрю на них, они – на меня, и, клянусь, даже Ангус уставился на меня, как будто ждет, что я скажу что-то глубокомысленное. Я вижу крошечные морщинки вокруг глаз мамы. Интересно, когда они у нее появились? Может, это произошло за последние месяцы? Но кажется, словно каждая морщинка взывает: «Смотри, как я счастлива! Пожалуйста, порадуйся за меня!»

Я не знаю почему, но я вдруг начинаю думать об отце: когда он говорил о маме, он выглядел по-другому. Он не был взволнован, но испытывал нечто более глубокое, как будто нуждался в ней, чтобы дышать. Мои глаза застилает пелена, и я поспешно растягиваю губы в улыбке.

– Круто, – говорю я. – В любом случае я только несколько месяцев в году буду жить дома. А потом буду приезжать только на выходные. – Я улыбаюсь Маркусу. – Не разрешай ей убирать в моей комнате.

Я скоро перееду отсюда. Наверное, мне не придется часто видеться с мамой, но не хочется сейчас говорить ей об этом. Я должна быть счастлива за нее. Может, они даже поженятся.

Я смотрю на ее руку и пытаюсь представить, какое кольцо ей купит Маркус. Наверное, большое. Мне нравилось ее простенькое колечко, которое она носила, когда была замужем за отцом. Мы обнимались, и я крутила его вокруг пальца, играя с ним, а иногда она надевала его мне на палец и делала вид, что мы женаты. Она спрятала его и сказала, что однажды оно достанется мне. Когда это «однажды»? Я думаю о том, как папа покупал это кольцо для нее, а ей ведь было всего девятнадцать. Как она поняла, что хочет за него замуж? Почему она не знала, что произойдет потом? Я думаю о Джареде. Все кончено. Кончено. Кончено.

– Пока мы ничего менять не будем, – говорит Маркус. – Мы хотим для тебя спокойствия. Понятно, что для тебя это был сложный год.

«Сложный год». Вот как он его описывает? У него доброе выражение лица, и он, похоже, встревожен, словно хочет убедиться, что со мной все хорошо. Если они поженятся, он станет моим отчимом. Он будет присутствовать на каждом рождественском ужине, на каждом празднике. Он придет на мой выпускной.

Не мой отец. У меня никогда не будет отца.

И мне так хочется поговорить с Джаредом, что я чувствую горький привкус своего желания во рту. Я хочу выплюнуть его, но слишком поздно, я его уже проглотила.

Они ждут, пока я что-нибудь скажу.

– Важная новость. Может, произнесем тост?

Я поднимаюсь и направляюсь на кухню. Возвращаюсь, держа в руках по бутылке.

– Давайте выпьем вина.

– Притормози, – говорит мама.

– Мне почти девятнадцать. Ну же! Позвольте мне отпраздновать с вами.

– Тебе недавно исполнилось восемнадцать.

Она колеблется, но я вижу, что она хочет позволить мне выпить с ними, хочет сделать то, что убедит ее, будто я спокойно воспринимаю происходящее.

– Ну, если только в этот раз. – Она тянется за бокалами к шкафу.

Они отправились спать. Я сижу у себя в комнате, смотрю в окно. Ангус со мной. Он с ними уже почти не спит. Наверное, понимает, что третий лишний.

Сквозь стены доносится мурлыкание их голосов, а может, оно проникает через вентиляционные каналы. Интересно, о чем они говорят? Может, они строят планы, говорят о том, как сильно любят друг друга. Думает ли еще мама о моем отце?

Маркус очень располагает к себе. Он мило ведет себя с мамой. Не пьет, не обижает ее, не доводит ее до слез. Так зачем же мне злиться на него? Я глубоко погружаюсь в свои мысли, пытаюсь прогнать это чувство, но оно сразу же возвращается в потайные области моего мозга и скрывается от меня.

И я наконец понимаю. Существовала маленькая трусливая часть моей души, которая надеялась, что папа и мама вернутся друг к другу снова. Все это время я рассказывала отцу, что ему нужно отпустить ее и принять то, что ей нужно двигаться вперед, хотя именно мне следовало оставить прошлое позади.

Я делаю глоток вина. Когда мама и Маркус отправились спать, я прошмыгнула на кухню и забрала остатки. Она не вспомнит, ведь вино разливала я.

Приятное ощущение тепла и хмельной сонливости окутывает меня, но совсем не поднимает настроения. Я беру телефон, открываю папку с сообщениями, а затем снова и снова читаю послания Джареда.

Через час я просыпаюсь; голова Ангуса лежит на подушке рядом со мной. Он шумно зевает и обдает меня ароматом псины. Я переворачиваюсь и жду, пока пройдет головокружение. На часах три ночи. Пустая бутылка стоит на тумбочке.

Поднимаю телефон и кошусь на экран. Смутно припоминаю, что я с кем-то переписывалась, но этого не может быть: здесь нет сети. Потом я вижу, что написала Джареду.

«Ладно. Может, я и напугана. Ведь я тебя так люблю. Ты мог меня покинуть, как и мой отец, и тогда я умерла бы дважды. Думала, что будет легче. Но это не так. Скучаю».

Вот дерьмо. Слава богу, сообщение не отправилось. Я смотрю на голубое окошко. Мне нужно лишь выбраться туда, где есть сеть, и оно улетит с моего телефона прямо к нему. Но я не хочу этого. Я была пьяна, когда писала эти слова, они ничего не значат. У меня есть цели. Я собиралась побыть в одиночестве, чтобы сосредоточиться на учебе, потом переехать в город и познакомиться с новыми людьми.

Мои пальцы зависают над телефоном, потом я открываю папку с фото. Я с Джаредом; селфи на пляже, у него в кровати, мы гримасничаем, целуемся. Я всматриваюсь в его лицо, в его черные глаза. Думаю о том, как ему всегда удавалось понять, если я из-за чего-то расстраивалась; как он все время находил новые интересные места, чтобы показать мне; как он вытаскивал меня прогуляться, когда мне ничего не хотелось делать.

Он был прав. Он просто пытался помочь мне. Это не его вина, что я перестала рисовать. Он, бывало, даже говорил мне, чтобы я брала с собой альбом. Я перестала общаться с Делейни, но только потому, что нам просто не о чем стало говорить, к тому же заниматься сексом с Джаредом куда приятнее. В этом не было его вины. Я сама сделала свой выбор.

Я смотрю на Ангуса.

– Я совсем облажалась, не правда ли?

Он подползает поближе, нюхает и лижет мое лицо, и мне приходится его оттолкнуть. По крайней мере, он все еще любит меня. Я прокрадываюсь в гостиную, открываю холодильник и ищу бутылки с водой, которые привезла мама. Доставая бутылку, опрокидываю другую, и она катится по полу. Ангус шумно прыгает за ней, и я шикаю на него. Но уже слишком поздно, я слышу шаги позади, а потом и голос Маркуса:

– Мне показалось, что ты встала. С тобой все в порядке?

– Ага, просто не могу уснуть.

Я открываю воду и жадно, не останавливаясь, выпиваю полбутылки. У меня такое чувство, словно я только что проснулась с полным ртом песка.

– Похмелье, да?

Он прислоняется к столешнице, на нем белый халат, как будто он в спа. Волосы у него взъерошены. Даже не собираюсь думать о том, как это произошло.

– Я просто раньше не пила вина. – Как будто я часто пила что-то другое.

– Знаешь, если тебя что-то беспокоит, ты можешь рассказать мне об этом. И это останется между нами.

И снова у него на лице выражение понимающего психотерапевта. Кажется, он хочет сесть рядом со мной с блокнотом и рассказать мне обо всех моих потаенных страхах. Меня удивляет то, что он собирается что-то утаивать от мамы. Может, он просто так говорит, чтобы я доверяла ему.

– Все хорошо.

– Ты уверена? Должно быть, тяжело наблюдать за тем, как мама вовлекается в новые отношения. Особенно когда твой отец недавно умер. Это естественно в твоей ситуации – испытывать гнев.

Господи! Я думала, что психиатры должны проявлять деликатность. Я чувствую, как комната снова начинает вращаться перед глазами. Делаю вдох. Это все из-за вина. Я пытаюсь закрутить крышку на бутылке.

– Это не так. Дело в Джареде.

Он вскидывает голову:

– Интересно, почему он в последнюю минуту отказался ехать?

– Я порвала с ним, но мне кажется, что я сделала ошибку.

– Разве не поздно все исправить?

– Не знаю. Он тоже здесь, на озере, но я не уверена, что он хочет видеть меня.

– Ну, может, разлука пойдет вам на пользу. Мы тут всего на неделю. Поговоришь с ним, когда мы вернемся в город. Как говорят, от разлуки любовь становится горячее.

– Ага, может быть. И в самом деле, что такое неделя?

– Точно.

Он, похоже, оживился, как будто думает, что заработал очко за родительский подход, что все идет отлично и он сможет рассказать маме, как мы на кухне склеили мое разбитое сердце.

Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я возвращаюсь с бутылкой воды и Ангусом в кровать. Хорошо, что Маркус больше не психиатр и не так уж хорошо разбирается в подростках.

Я ни за что не буду ждать целую неделю.

Глава 36. Линдси

Я резко просыпаюсь, как будто кто-то меня встряхнул. Прищурив глаза в полутемной комнате, замечаю незнакомые очертания предметов. Ах да! Мы же в озерном домике. Рядом со мной раздается тихое дыхание Маркуса. Если верить часам, проецирующим изображение на потолок, уже восемь утра. Что мне снилось? Я погружаюсь в воспоминания. Покрытые снегом дороги, спешка. Это та ночь, когда я убегала от Эндрю? Уже прошло много времени с тех пор, как мне снилось подобное. Должно быть, всему виной тревога, затаившаяся глубоко в подсознании и пробужденная поездкой с Маркусом. Как это глупо. На этот раз я все делаю правильно.

Мои глаза смыкаются, я представляю себе, как мы вместе живем у озера, выстраиваем нашу жизнь, и любовь от этого крепнет. Мы заново оформим интерьер дома, познакомимся с соседями и общиной. Может, я стану посещать какие-нибудь вечерние курсы в городе. Я буду хлопотать по дому, а он – писать за своим столом напротив окна. В перерывах мы будем беседовать. Я вижу, как Маркус улыбается, как его рука тянется ко мне. А потом раздается стук в дверь. Это Паркер.

«Линдси, мы знаем о таблетках».

И я вижу, как выражение его лица меняется, на нем проявляется вся гамма чувств от замешательства до ужаса и наконец до ярости.

«Что ты наделала? Зачем ты лгала мне?» И я понимаю, что все кончено. Все кончено.

Я открываю глаза. Почему у меня такие мысли? Маркус не осудил бы меня за то, что я сделала той ночью. Но теперь я не могу перестать думать о том, как я смотрела на эти таблетки, падающие в стакан виски, как я размешивала их, пока они полностью не растворились.

Я бросаю взгляд на Маркуса, на затененные очертания его плеч. Должна ли я рассказать ему? Как я объясню, что подмешала Эндрю снотворное? Изменит ли это его чувства ко мне? Дженни, наверное, посоветовала бы придержать мою тайну при себе. Нет никаких причин, по которым следовало ему в этом признаваться.

Я оставляю Маркуса и иду в гостиную. Огонь погас, в комнате посвежело. Я набрасываю на себя плед, как накидку, ищу в буфете кофе, завариваю его в турке, глядя в окно на озеро. Я ничего не могу с собой поделать, но меня гложут мысли о том, стояла ли так же бывшая жена Маркуса. Подхожу к холодильнику, чтобы взять молока, и вдруг вижу записку от Софи, приклеенную магнитом.

«Уехала в город. Взяла машину Маркуса. Извини, не хотела будить тебя. Скоро вернусь. Целую, обнимаю».

О чем она только думает? Дороги в ужасном состоянии, и она не привыкла ездить на больших внедорожниках. Я представляю себе, как она влетает в выбоину и ее несет по гравию. Тянусь к телефону, чтобы позвонить ей и сказать, чтобы она возвращалась, но потом вспоминаю, что здесь нет сети. Я проверяю стационарный телефон. Тишина. Как же может быть по-другому? Наверное, поэтому она и поехала в город. Ей захотелось позвонить Джареду или Делейни.

Я слышу за собой шаги и оборачиваюсь. Маркус одет в джинсы и футболку, у него взъерошены волосы, лицо потемнело от двухдневной щетины. Он дарит мне сонную улыбку.

– Прости, – говорю я. – Не хотела тебя будить.

Он обнимает меня за талию.

– Ты стоишь того, чтобы вылезти из постели. – Он видит записку у меня в руке. – Что это?

– Софи взяла твою машину и поехала в город.

Он делает шаг назад, поднимает брови.

– Ночью я застал ее на кухне – она пила воду. Мы поговорили о Джареде. Они расстались. Я предложил ей переждать, а потом поговорить с ним, но она, похоже, решила взять дело в свои руки. Я совсем забыл об импульсивности подростков.

Я вздрогнула, услышав это: Софи и Джаред расстались. Почему же она ничего мне не сказала? Очевидно, поэтому она слонялась, как неприкаянная. Я рада, что она доверилась Маркусу, но мне больно от того, что она утаила это от меня.

– Поверить не могу, что она сбежала. Я поговорю с ней, когда она вернется.

– Наверное, она ненадолго. – Он выглядывает в окно. – Я не удивлюсь, если дороги все завалены деревьями.

– Надеюсь, она нигде не застрянет.

– Если даже и так, то вернется пешком. Здесь недалеко.

Я киваю и говорю себе, что он прав.

– Наверное, я должна привыкать к этому чувству. Когда она поедет учиться, у нее будет собственная жизнь.

– И у тебя тоже. – Он целует меня в губы, но я не могу расслабиться. Он поднимает голову, смотрит на меня. – В чем дело? Я почистил зубы. – Он улыбается.

– Мне нужно выпить кофе. Я еще в полудреме. – Я аккуратно выскальзываю из его объятий и наливаю две чашки кофе. – Пошли в гостиную.

Он садится на диван, и я устраиваюсь рядом с ним. За окном виднеется озеро, оно спокойное, поверхность гладкая, как зеркало. Деревья не колышутся. Если я хочу рассказать ему о той ночи, когда произошла авария, то сейчас самый подходящий момент, но я не чувствую в себе решимости. Я смотрю на него: у него добрые глаза и ободряющая улыбка. Он прекрасный человек, напоминаю я себе. Я могу ему доверять.

– Я проснулась, думая о том, что я сделала в прошлом, – говорю я. – Об ошибке, которую я допустила, когда была замужем. Это произошло много лет назад, но время от времени это все еще меня беспокоит.

– А ты уверена, что должна рассказывать об этом мне?

– Думаю, я просто измучилась из-за того, что это может многое изменить.

– Линдси, что бы это ни было, вряд ли это нечто совсем ужасное. – Он берет меня за свободную руку. – Ничего не изменится. Обещаю.

Я смотрю на свой кофе. Я зашла слишком далеко и уже не могу отступить, перевести все в шутку. Делаю глубокий вдох.

– В ту ночь, когда я бежала от Эндрю, я кое-что подсыпала ему в виски, чтобы он уснул. Знаешь, я так боялась, что он проснется…

Я уже рассказывала Маркусу, как Эндрю душил меня в первый раз, когда я пыталась от него уйти, и я рада, что мне не нужно сейчас вдаваться в такие подробности. Это довольно-таки тяжело.

– Что-то вроде снотворного?

Я киваю.

– Брат достал его для меня, а я была слишком напугана, чтобы самой получить на них рецепт. Эндрю начал отслеживать все мои финансы, особенно после того, как обнаружил, что я тайно принимаю противозачаточные. Об этом я тебе тоже не рассказывала…

Я смотрю на него, жду, как он отреагирует на это новое откровение, но на его лице я вижу только понимание.

– Я не удивлен, – говорит он. – Конечно же, ты не хотела забеременеть, когда в твоем браке царило насилие. – Он пожимает мою руку.

Я расслабляюсь. Оказывается, я не понимала, насколько эти тайны съедали меня. Наконец-то поделившись ими с Маркусом, я испытываю облегчение.

– Я собиралась дать ему несколько снотворных таблеток, но он ужасно напился в тот вечер, и я переживала, что если дам ему слишком много, то он отдаст богу душу. Вот я и положила в его стакан всего две.

– В этом есть смысл. Тебе нужно было выбраться из того дома.

– Но он, должно быть, проснулся. Наверное, его стошнило от такого коктейля. Я не знаю, что случилось. Позже я поняла, что оставила вату от бутылочки в ванной. Все эти годы я сомневалась в этом, но когда Эндрю подошел ко мне возле банка, он кое-что сказал и я поняла: он действительно знал, что я подмешала ему пилюли. Вот почему он был так зол той ночью.

– Ты себя винишь в той аварии?

– Логически я понимаю, что это был его выбор – сесть за руль, но Эндрю даже в самом пьяном состоянии отлично водил машину. Обычно он был более осторожен. Иногда я даже не могу описать насколько. Думаю, что таблетки подействовали на его координацию. После аварии я читала, что некоторые люди даже ходят во сне, когда пьют и принимают снотворное.

Маркус смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

– Можешь хоть что-то сказать?

– Извини. Ждал, пока ты закончишь. Похоже, что ты истязаешь себя все эти годы, да, я понимаю. Поверь, я действительно понимаю, но ты должна простить себя.

– Даже несмотря на то, что я виновна в смерти той девушки?

– Элизабет, – говорит он.

Я делаю паузу, услышав от него ее имя.

Он улавливает мой взгляд:

– Ты однажды упоминала о ней.

Я киваю:

– Да. Элизабет. Я просто не могу не думать о том, что если бы я не дала ему те таблетки, он бы справился с управлением своей машиной. Или если бы я дала ему больше таблеток…

– Тогда, наверное, ты сидела бы в тюрьме, а Софи осталась бы без матери. Линдси, ты можешь выдумать тысячи различных сценариев, но ты не в ответе за его выбор. Вероятность лунатизма довольно редка. Он знал, что делал.

Я опираюсь на спинку дивана.

– Я повторяла себе это миллион раз, но не думаю, что верила сама себе, вплоть до сегодняшнего дня. Я так боялась, что ты сочтешь меня чудовищем.

– Даже и близко такого не было в мыслях. Все мы способны на то, о чем и в самом страшном сне подумать не могли. – Он снова пожимает мне руку, тянется за своим кофе и делает глоток.

Я улыбаюсь ему:

– А ты совершал когда-нибудь такие скверные поступки?

Он улыбается мне в ответ:

– Ну, судя по всему, я встречаюсь с монстром.

Я легонько толкаю его в плечо:

– Как нехорошо!

Он подмигивает и делает вид, что ему больно, потирая плечо:

– Вот видите? Она опасная женщина.

Я смеюсь, наклоняюсь и целую ему руку:

– Ты прав, я очень опасна.

Забрав кружку из его руки, я ставлю ее на стол, скольжу по его предплечью к больному месту и начинаю медленно водить по нему большим пальцем. Он бросает на меня взгляд.

– Как насчет того, чтобы воспользоваться тем, что мы остались одни? – спрашиваю я.

Он колеблется:

– Я хотел выйти на озеро.

– Это не займет много времени.

Я поднимаюсь и сажусь на него верхом, целую его, пока он не начинает отвечать. Мы перебираемся в спальню, сбрасываем одежду на пол и падаем на кровать. Мы занимаемся любовью, наши руки переплетены над его головой, наши сердца стучат в одном ритме. Я не вижу его глаз, он уткнулся в мою шею, но я чувствую, что он на грани оргазма, пока наши тела раскачиваются. Каждый раз, когда я замедляюсь, его руки сжимают мои, призывая не сбавлять темп.

Глава 37. Софи

В доме тихо, я на цыпочках спускаюсь по лестнице. Иду очень медленно, на каждом шаге задерживаю дыхание. Не хочу на этот раз разбудить Маркуса. Ангус идет за мной, его когти стучат по полу, и я останавливаюсь, чтобы снять его звенящий ошейник. Я прикладываю палец к губам.

– Ш-ш-ш!

Он смотрит на меня так, словно все понимает. Я выпускаю Ангуса сделать свои дела и поспешно набрасываю записку, размышляя о том, где ее оставить. Наконец прикрепляю ее к холодильнику. Кофе я выпью в городе. Когда Ангус возвращается, я заманиваю его косточкой, нафаршированной арахисовым маслом, на одеяло, затем крадучись выхожу из дома, пока он не понял, что мы не пойдем гулять.

Я испытываю угрызения совести из-за того, что без спроса беру «чероки» Маркуса, и немного нервничаю. Джип совершенно новый, на нем ни единой царапины. Я еду медленно, руки крепко сжимают руль. Я буду очень осторожна, не стану парковаться возле других автомобилей, а после поездки вымою машину. Надеюсь только на то, что они с мамой будут настолько счастливы из-за своей будущей женитьбы, что мне сойдет с рук эта выходка. Каждый ребенок заслуживает снисхождения, ведь так? Хотя, возможно, лишь в том случае, если у него настоящие родители. Настоящий отец. Я думаю об Эндрю. Он разрешил бы мне взять его грузовик. Он даже собирался купить мне машину.

Нет. Я больше не буду об этом вспоминать. Эндрю больше нет, и с этим ничего не поделаешь, а Джаред все еще жив, и на этот раз я его не отпущу.

Дорога вся в ухабах и глубоких лужах. Я нажимаю на все кнопки, пока, как мне кажется, не перевожу джип на полный привод. Что тут со скоростью? Можно ли полный привод использовать на трассе? Не знаю, не знаю. О чем я только думала? Мне совсем не хочется убить его трансмиссию. Некоторые ветки, лежащие на дороге, такие большие, что царапают днище. Надеюсь, я не сорву глушитель.

Я подъезжаю к перекрестку, замедляюсь и пытаюсь понять, куда нужно повернуть. Нет никаких указательных знаков, для меня все здесь ново. По пути сюда я сидела сзади, играла с телефоном. Я помню только, как Маркус что-то говорил о лесовозных дорогах в этом районе.

Я поворачиваю направо, но через двадцать минут, когда трасса так и не появляется, а дорога становится все более ухабистой и узкой, понимаю, что ошиблась. Нахожу небольшой расчищенный участок в лесу, где можно развернуться, и еду обратно. На этот раз, когда добираюсь до перекрестка, я поворачиваю в другую сторону.

Через пять минут я замечаю знак. Я уже почти возле съезда на трассу. Дорога скоро должна стать лучше – какое счастье! Пока что мне не встречалось никаких хижин, а лес становится реже. Свет пробивается сквозь деревья.

Я смотрю на телефон, лежащий на пассажирском сиденье, не появилась ли связь. Потянувшись так, что ремень сдавливает ребра, я поднимаю телефон. Ввожу пароль, бегло смотрю на дорогу, руль удерживаю одной рукой.

Есть. Сеть появилась! Интересно, придут ли сообщения. Я смотрю вниз, открываю приложение большим пальцем и слышу характерный звук, когда мое сообщение отправляется Джареду. Дерьмо! Я хочу снова посмотреть и убедиться, что это не глюк.

Я поднимаю взгляд – и меня пронизывает паника, когда я вижу дерево, лежащее поперек дороги. Жму на тормоза, ремень безопасности снова врезается мне в живот и грудь. Джип начинает заносить, и я пытаюсь вывернуть руль, но перед машины тянет к краю дороги. Джип влетает в кювет, ракетой несется вперед и врезается в дерево.

Столько треска! Словно мир разваливается на части. Слышен скрежет металла, стекло разбивается вдребезги. Какая-то ветка застряла в лобовом окне и царапает меня по лицу. С громким хлопком сработала подушка безопасности со стороны водителя, а затем и со стороны пассажира. Вокруг меня одна только белая ткань подушек.

Машина останавливается. Все замирает, только шипит двигатель. Я боюсь пошевелиться, но затем осторожно двигаю стопами. Все, похоже, работает, но меня ужасно трясет. Двигатель издает странный звук, какой-то протяжной свист на фоне шипения.

Я протягиваю руку и поворачиваю ключ зажигания. Двигатель перестает дрожать. Потеребив ремень безопасности, я нажимаю кнопку, но замок не раскрывается. Мне приходится его дергать и тянуть, чтобы освободиться.

Ищу мобильник, но из-за подушек, заполнивших передние сиденья, я ничего не вижу. Его нет и на консоли. Я убираю подушку безопасности со стороны водительского сиденья и наконец замечаю ярко-розовый чехол своего телефона.

Я наклоняюсь и подтаскиваю его ближе. Прямоугольный пластик кажется целым на ощупь, что уже утешает меня. «Пожалуйста, пожалуйста, хоть бы работала сеть».

Три полоски. Должно быть достаточно, но кому звонить? Я терзаюсь сомнениями, глядя на фото заставки экрана – на нем мы с Делейни корчим забавные рожицы. Это Джаред нас снял. Я не знаю, работает ли уже телефон в озерном домике, но это и не важно – у меня все равно нет его номера.

Позвонить в 911? Я думаю о сообщении, которое отправилось с моего телефона. Могут ли копы проверить это? Они увидят, что я пользовалась телефоном, когда вела машину. Мне предъявят обвинение. Я не хочу лишиться водительских прав. Телефон вибрирует в руках, и я так сильно пугаюсь, что едва не выпускаю его из рук. Это сообщение от Джареда.

«Мы можем поговорить? Я скучаю по тебе».

«Я попала в аварию. Мне нужна помощь!»

«Какого черта? Позвони мне!»

Он сразу же отвечает.

– Ты в порядке? Не поранилась?

– Голова немного болит… и шея. Мама будет в ярости.

– Что случилось?

– Я взяла «чероки» Маркуса. Какая же я тупица – я заглядывала в свой телефон, когда вела машину. Меня снесло с дороги, и я врезалась в дерево. Мне нужно звонить копам? Я боюсь, что влипну в неприятности.

– Оставайся на месте. Я приеду и заберу тебя.

Я жду, съежившись в джипе, обхватив руками ноги, дрожа и уставившись в телефон. Меня беспокоит, что Джаред может заблудиться или что какой-то водитель будет проезжать мимо, увидит джип в кювете и вызовет копов. Проходит сорок пять мучительных минут, и наконец я слышу, как хлопает дверца машины, а потом звучит его голос:

– Софи?

Я толкаю дверь, вылезаю наружу. Ноги онемели, их сводит судорога.

– Я здесь!

Пробравшись сквозь ветки, я съезжаю в канаву, стараясь удержаться на ногах.

Звук шагов по гравию – похоже, что он бежит. И вот он оказывается передо мной, весь бледный, и протягивает ко мне руку, чтобы помочь выбраться из рва. Я хватаюсь за него.

– Извини, – говорю я. – Прости меня за все. Я такая сука. Я просто…

– Успокойся. – Он привлекает меня к себе, выбирает из моих волос стекло, потом ладонями обхватывает щеки. – Больше не пугай меня так, никогда.

– Не думала, что попаду в аварию.

– Я не это имел в виду.

Он подходит еще ближе, прижимается губами к моим. Какой же он теплый, нежный! Мы лихорадочно целуемся, а когда прекращаем, все равно не отпускаем друг друга.

– Дерево так и лежит на дороге, – говорит он. – Далеко отсюда ваш домик?

– Даже сказать не могу. Я заблудилась.

– Ты можешь идти?

Я киваю. Он засовывает мою руку к себе в карман, и мы возвращаемся назад на холм. Мне все равно, даже если придется два часа идти пешком. Мне все равно, если мама с Маркусом будут кричать на меня. У меня есть Джаред.

Глава 38. Линдси

Уже почти десять, а Софи так и не вернулась. Маркус ловит рыбу на озере – он хочет приготовить на ужин форель. Я планировала почитать и выпить кофе, а сейчас наблюдаю за Маркусом из окна, за его ярко-красным спасательным жилетом, за движениями его руки, когда он забрасывает леску. После моего признания его поведение ни на йоту не изменилось, если не считать того, что он поспешил выбраться на озеро, чтобы не пропустить клев, но я все еще чувствую себя разоблаченной и уязвимой.

Я возвращаюсь к своей книжке, она так и лежит открытой на диване там, где я сидела. Я поднимаю ее, снова откладываю. Прислушиваюсь к звукам, пытаясь уловить среди них шум мотора, шаги по лестнице, представляя, как Софи ворвется в двери с раскрасневшимися щеками и извинениями, – но кругом царит тишина. Если она вскоре не придет домой, нам придется одолжить соседскую машину.

Я встаю и разыскиваю под раковиной на кухне чистящие средства, отмываю все поверхности, включая пол, двери шкафа и холодильник. Почему ее так долго нет? Если что-то случилось, люди поймут, где нас найти? Я направляюсь в хозяйскую спальню. Прикасаюсь к поверхности комода, случайно задеваю фото Кэти, и оно падает на пол, стекло разбивается вдребезги. Я поспешно приседаю, чтобы оценить, насколько все плохо.

Древесина раскололась, а куски стекла рассыпались на полу, как лед. Меня охватывает ужас, и я надеюсь, что для Маркуса рамка не имеет никакой эмоциональной ценности. Слава богу, фото, кажется, не пострадало. Когда я убираю сзади картон и вынимаю фото, то понимаю, что это фотобумага – вижу торговую марку. Маркус, должно быть, распечатал его со своего компьютера.

Я переворачиваю фото и смотрю на лицо Кэти. Она такая красивая. Все на этом снимке идеально: волосы, раздуваемые ветром, ее макияж, одеяло, разглаженное на песке, который светлее, чем песок на том пляже, который я вижу в окно. И растения на фото не похожи на те, что есть у нас, на западном побережье. Наверное, они были где-то в отпуске, чем и объясняется бокал вина в ее руке. Хотя Маркус говорил, что его дочь никогда не пила. Может, это просто вода, но теперь я вглядываюсь пристальнее, и что-то в этой фотографии кажется мне неестественным. Она выглядит постановочной. Они, наверное, наняли фотографа. Если подумать, большинство снимков Кэти, которые я видела в доме Маркуса, похожи на профессиональные. Не было никаких забавных, нелепых, но искренних снимков – и ни одной фотографии, где они были бы вместе. Наверное, он их убрал.

Сметаю осколки стекла и выбрасываю их в мусорную корзину, чтобы Ангус не оцарапал лапы, спускаюсь вниз, намереваясь убрать в комнате Софи. Останавливаюсь у двери комнаты Кэти. Когда в последний раз здесь кто-то убирал? Маркус не говорил, что в ее комнату вход воспрещен. Дочь человека, которого я люблю… Я хочу хоть как-то ее узнать. Уверена, что он не будет против. Толкаю дверь, но она заперта. Наверное, он не желал, чтобы квартиранты пользовались ее комнатой. Внизу я нахожу ключи на вешалке и пробую открыть ими дверь. Один подходит.

Я захожу, вдыхаю спертый воздух. Эта комната совсем не похожа на спальню молодой девушки. Интересно, когда она была здесь в последний раз? Здесь явно сделали ремонт. Комната больше похожа на главную спальню – на стене висит картина с изображением восходящего солнца на заснеженном озере, под ней – кованая кровать с роскошным серебристым покрывалом из искусственного меха. Это помещение гораздо больше, чем спальня внизу.

Я подхожу к окну, чтобы впустить немного свежего воздуха. Окно туго открывается, его, похоже, давно уже не распахивали, и я с трудом сдвигаю створки с места. Повернувшись, я замечаю деревянный гардероб у боковой стены комнаты. Я открываю его. В нем висит женская одежда. Перебираю блузки, шерстяные свитера, пару черных брюк. Девушка в возрасте двадцати лет не будет носить такую одежду. Должно быть, это вещи Кэтрин. Я замечаю белое шелковое кимоно и съеживаюсь от мысли, что она надевала его для Маркуса. Я закрываю дверцу.

Делаю шаг назад и снова осматриваюсь, останавливая свое внимание на каждой мелочи. На тумбочках со светильниками, стоящих по обе стороны кровати, нет никаких фото. Может, это была спальня Маркуса и его жены? В этом нет никакого смысла. Он говорил мне, что купил новый матрац и постельное белье для комнаты внизу, чтобы я не чувствовала никакого дискомфорта.

Справа вижу другую дверь. Я открываю ее – там ванная комната. Я медленно захожу внутрь. Определенно, я сую нос не в свои дела, но не могу заставить себя уйти. Выдвигаю один из ящичков. Косметика, всякая всячина, оставшаяся после нее. Не в силах остановиться, я вытаскиваю еще несколько ящичков, перебираю вещи. Ватные палочки, ватные шарики, флакон высохших духов, дорожные бутылочки шампуня и брусочек ароматного мыла в рождественской обертке. Я разворачиваю ее и читаю: «С любовью от Маркуса».

Почему он не привел в порядок эту комнату? Не понимаю. Он все еще влюблен в Кэтрин? Я хватаюсь за столешницу, испытывая слабость. Нужно поговорить с ним. Я должна выяснить, что все это значит. Мельком вижу свое отражение в зеркале: я вся побледнела. Пора убираться отсюда.

Я прохожу теперь с левой стороны кровати и замечаю яркую красно-желтую обложку книги, лежащей на тумбочке. Читаю заголовок: «Руководство и управление средним медицинским персоналом в Канаде».

Опустившись на колени, я поднимаю книгу, перелистываю несколько страниц. Маркус говорил, что его бывшая жена работала бухгалтером, а Кэти собиралась на бухгалтера учиться. Может, Кэтрин хотела сменить карьеру? Книга открывается на титульной странице, и я вижу слова, аккуратно написанные голубыми чернилами: «Эта книга принадлежит Элизабет Кэтрин Сандерс».

Глава 39. Линдси

Нет, это неправда. Она не может быть той женщиной, которую сбил Эндрю. Невероятно. Я разворачиваюсь и подхожу к маленькой книжной полочке под окном. Вынимаю книги одну за другой, сначала медленно, потом все быстрее. Детективы, романы о любви. Столько любовных романов… Все они подписаны. Я снова и снова читаю ее имя.

«Элизабет Кэтрин Сандерс. Элизабет Кэтрин Сандерс. Элизабет Кэтрин Сандерс».

Я заталкиваю книги обратно на полку, снова их выравниваю, закрываю дверь и бегу вниз. Перед тем как сделать еще что-то, я выглядываю в окно. Вижу лодку Маркуса недалеко от береговой линии, он стоит спиной к дому. Все еще ловит рыбу.

В нашей комнате я роюсь в его чемодане, в карманах его куртки, заглядываю под кровать, в ящики тумбочки. Я не знаю, что ищу, но что-то меня подгоняет: «Ищи, просто продолжай искать». Руки двигаются быстро, поднимают, ощупывают вещи. Под ногами холодные половицы. Огонь в камине догорает, но мне жарко, я вспотела. Ангус ходит за мной, подталкивает меня носом, виляет хвостом. Он думает, что это игра.

Резким движением открываю аптечку, перебираю бутылочки с ополаскивателями, одноразовые бритвы, средства против изжоги, парацетамол, ибупрофен, средства от простуды. Нет никаких рецептурных лекарств.

Его набор для бритья лежит сбоку на столешнице. Просматриваю его гигиенические средства, его электробритву. Поднимаю мыльницу, в ней что-то дребезжит. Долго вожусь с крышкой: руки у меня тяжелые, словно замерзшие. Наконец снимаю ее.

Смотрю на горсть белых таблеток. Я их видела раньше. Золпидем. Такими же накормили Ангуса. Смотрю вниз, рядом с собой, туда, где сидит Ангус. Он бьет по полу хвостом.

Я вспоминаю, как Маркус отвозил меня домой, когда спустили мои шины, как он стоял рядом, пока я отключала сигнализацию. Я во всем винила Эндрю: за то, что сбил Грега, за то, что вторгся в мой дом. Это был Маркус? Он сказал, что его бывшую жену звали Кэтрин. Не было у него никакой дочери. Не было никакой Кэти.

Элизабет была его женой.

Ответ – как гром среди ясного неба, четкий и ясный, и я осознаю, что уже это поняла. Как только увидела книгу, сразу же и поняла. Вот почему я искала таблетки. Я опускаюсь на колени с мыльницей в руках. Нет. Это ошибка. Я делаю поспешные выводы. Эндрю умер в моем доме.

В заключении было сказано, что это несчастный случай, но у Паркер остались вопросы, так много вопросов ко мне насчет Грега и Криса. Она говорила, что многие ненавидели Эндрю, но, возможно, одного человека она упустила. Самого важного из них. Я вспоминаю, что я знаю об Элизабет Сандерс. В газетах упоминалось о ее муже, но ничего конкретного. Семья настаивала на приватности.

Каждая новая мысль поражает все сильнее. Маркус работал в моей группе на общественных началах, он стал моим другом. Он просто ждал, пока Эндрю выйдет из тюрьмы? Наверное, он знал, что однажды Эндрю придет за мной. А теперь он знает, что я подсыпала Эндрю таблетки той ночью. Я сама рассказала ему обо всем, а потом мы занимались любовью.

Что это за игра? Что ему нужно от меня?

Как только вернется Софи, мы сразу уедем, но что мне сказать Маркусу? Должна ли я его уличить? Нет. Необходимо сначала добраться до безопасного места. Мне придется придумать какое-то срочное дело, из-за которого нужно возвращаться в город. Потом я позвоню в полицию.

Я встаю, ноги мои дрожат, и я осторожно кладу таблетки обратно. Смотрю на его бритву. Надо бы обзавестись оружием на случай, если он попытается напасть на меня. Может, взять нож?

Я с опаской выхожу из спальни, заглядываю в гостиную. Пусто, огонь едва тлеет в камине. Снова смотрю в окно, стараясь держаться в тени, и хватаюсь за занавеску, когда вижу, что его лодка привязана к пирсу. Я прижимаюсь к окну, смотрю на пляж, на тропу.

Его больше нет на озере.

Глава 40. Линдси

Маркус стоит у входной двери, расшнуровывает ботинки. Меня изумляет сходство с Эндрю: то, как он сначала распускает шнурки сверху на каждом ботинке, начиная с правого, потом выпрямляется и, левым носком давя на пятку правого, снимает обувь, упираясь рукой в стену. Я раньше не осознавала, что они одинаково двигаются. Маркус поднимает на меня взгляд и улыбается.

– Мне стало одиноко там.

Я улыбаюсь, но губы неподатливы, словно не мои. Он почует неладное, если я не найду способ доказать ему, что все в порядке. Я уже делала это раньше. Я занималась этим годами.

– Поймал что-нибудь?

– Сегодня не повезло.

– Хочешь кофе?

– Было бы здорово.

Я достаю кружку из шкафа, а он подходит сзади и обнимает меня за талию. Я чувствую холод его рук на животе, в том месте, где задралась рубашка. Когда его губы скользят по моему затылку, я едва могу дышать. Стараюсь сосредоточиться на кофейнике.

– Боже, ты весь ледяной, – говорю я. – Почему бы тебе не принять ванну?

– Может быть. – Он отходит, берет кофе. – А где Софи?

– Она еще не вернулась. Наверное, мне стоит взять Ангуса на прогулку и посмотреть, есть ли кто-нибудь из соседей дома. Может, кто-то одолжит нам машину.

– Это долгий путь вокруг озера. Давай еще немного подождем, хорошо? Снова надвигается шторм. Будут падать ветви с деревьев. Я не хочу, чтобы ты поранилась.

– Ладно.

Я прячу лицо за чашкой кофе. «Кто ты? Что ты натворил?» Его красивое лицо кажется таким знакомым. Всего несколько часов назад я целовалась с ним, а теперь он стал чужаком. Как же хочется, чтобы Софи поскорее вернулась, чтобы мы убрались отсюда! Но в то же время мне хочется, чтобы она оставалась там, где она в безопасности. Если Маркус что-то заподозрит, я не знаю, что он предпримет.

Он осматривается:

– Здесь пахнет моющими средствами?

– Я убралась немного и случайно разбила стекло на фото в твоей спальне, – на снимке Кэти.

Я наблюдаю за ним, жду, как он отреагирует, и крепко сжимаю свою чашку. Если мне придется бежать, я вылью горячий кофе ему в лицо.

– Все в порядке, – говорит он спокойно. – Я вставлю его в другую рамку. Фото цело?

Ему, наверное, интересно, заметила ли я что-нибудь. Мне тоже нужно сохранять спокойствие, но я никогда в своей жизни не испытывала такого ужаса. Даже с Эндрю.

– Я не вынимала его, боялась поцарапать.

– Ладно, не волнуйся, – говорит он. – Случайности случаются.

Но мы встретились не случайно. Точно так же, как не случайно мы оказались здесь и сейчас в этом домике у озера. Он был настолько убедителен, так ловко соткал свои чары. «Ты нужна мне», – говорил он.

– Почему бы тебе не принять ванну со мной? – спрашивает он.

Мы раньше делали так, когда я оставалась у него. Он зажигал свечи, лил шампанское на меня, ласково и дразняще прикасался ко мне губами, заставляя меня извиваться, стонать, молить о прикосновениях. Я влюбилась в человека, который ненавидит меня.

Я смотрю на входную дверь.

– Я не знаю… Софи…

– Она взрослая девочка. Не думаю, что это ее травмирует. Она знает о птичках и пчелках. – Он улыбается. – Ты можешь помочь мне согреться.

– Я просто не в настроении, чтобы принимать ванну.

– Ладно.

Он смотрит на меня с недоумением. Мой голос был слишком резким и натянутым.

– Я приду и посижу с тобой, только взбодрюсь кофе.

Звук льющейся воды разносится по коридору. Я думаю о ванной, расположенной наверху. Сидела ли Элизабет с ним? Пользуется ли он время от времени той ванной, думая о ней? Интересно, сдавал ли он когда-нибудь внаем этот дом или это очередная ложь? Я наливаю себе кофе.

Я захожу к нему, он уже лежит в полупустой ванне, пузырьки покрывают его тело до крепкого пресса. Он упирается ногами в слив, пальцами ноги прикручивает кран.

– Уверена, что не хочешь присоединиться ко мне?

Я трясу головой и сажусь на край ванны. Он поднимает мокрую ладонь, проводит ею по моей руке, и на ней появляются бусинки воды. Я хочу вытереть их. Может быть, уйти сейчас, когда он в ванной? Я успела бы пройти пару миль в сторону дороги до того, как он понял бы, в чем дело, но он в хорошей форме – я видела его на беговой дорожке. Если он погонится за мной, я не смогу пересечься с Софи.

– Я тут подумала, не приготовить ли на вечер что-нибудь другое, – говорю я. – Когда Софи вернется, ты не будешь возражать, если я сбегаю в продуктовый магазин кое-что прикупить?

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

– Нет, не стоит.

Я не могу смотреть ему в глаза, поэтому опускаю взгляд на свой кофе, вытирая несуществующее пятно на ручке большим пальцем.

Я слышу шум, открывается входная дверь, возбужденно лает Ангус. Не глядя на пса, выбегаю прочь из ванной – и замираю, увидев Джареда с Софи на кухне. Джаред стоит на коленях и гладит Ангуса. Он смотрит на меня, по-дружески улыбаясь. Я не могу оторвать от него взгляд. Такое чувство, что я врезалась в стену и все мысли разлетелись в разные стороны. Джаред не может находиться здесь. Теперь и он в опасности. Я должна вытащить их отсюда. В ванной слышен шум: Маркус сливает воду. У меня всего несколько секунд. Его ключи! У Софи должны быть его ключи.

Я встречаю взгляд Софи, пытаюсь сообразить, как дать ей понять, что мы должны бежать, не вызвав ни тревоги, ни паники.

– Софи, нам нужно выбраться в город. Мы…

– Мама, я разбила «чероки».

– Что ты сделала?

Наконец до меня доходит, почему она такая бледная, почему волосы у нее грязные, почему она обнимает себя, словно замерзла. Я не заметила этого сразу – была слишком напугана. Подхожу к ней ближе.

– Ты не ранена? – Я осматриваю ее лицо, замечаю красную отметину у виска. Прикасаюсь к этому пятну.

– Я в порядке, – говорит она. – Но джипу конец. – Ее голос дрожит, видимо, она пытается не сорваться перед Джаредом. – На дороге лежало дерево, и я пыталась остановиться, но джип стало заносить, и я вылетела в кювет. – Маркус, одетый в халат, подходит ко мне и становится рядом, и она смотрит на него умоляюще. – Мне очень жаль.

Он спокоен, на его лице не дрогнул ни один мускул, он смотрит на нее чуть ли не благожелательно. Если бы это произошло вчера, я была бы благодарна ему за неизменное участие, за то, как он всегда замирает на мгновение или два перед тем, как отреагировать, – настолько он сосредоточен. Он так умеет владеть собой. Никогда не теряет контроль, в отличие от Эндрю. Сейчас я вижу что-то другое. Я вижу ярость. Раньше я никогда не замечала, какими холодными и пустыми могут быть его глаза. Я не видела, что это было на самом деле: глубоко засевшие ярость и гнев.

– Я рад, что ты в порядке, Софи, – говорит он. – Достану тебе льда. – Он направляется к холодильнику, а по пути говорит: – Ты вызвала полицию?

Робко закрадывается надежда: полиция. Если они приедут, чтобы составить протокол происшествия, то я могу попытаться дать им сигнал, что нам нужна помощь. Я смотрю на Софи. «Скажи “да”. Пожалуйста, скажи, что ты им позвонила».

– Нет. – Она заливается краской. – Это только моя вина. Я смотрела в телефон…

Она наблюдает за мной. Ожидает, что я буду злиться, что буду отчитывать ее, рассказывать, что нельзя отвлекаться за рулем, но сейчас словно крыша рухнула мне на голову, и я все еще пытаюсь выбраться из-под руин. Маркус слушает. Я должна что-то сказать.

– Софи! – Наконец я беру себя в руки. – О чем ты только думала? Ты могла серьезно пострадать.

– Прости меня, ма.

Она выглядит такой пристыженной, и я хочу ее крепко обнять и успокоить, но я все никак не могу собраться с мыслями.

– Позже об этом поговорим.

– Мы вызовем эвакуатор, когда отремонтируют телефонную линию, – говорит Маркус. – И мне придется связаться со страховой компанией и составить протокол, но мы не обязаны сообщать об этом в полицию. – Голос у него по-прежнему ровный и спокойный. Он уверен в себе. А почему бы и нет? Он уже не один месяц играет в эту игру.

– Софи, тебе нужно добраться до больницы, чтобы тебя осмотрели, – говорю я. – Ты могла повредить ткани или порвать связки.

Маркус отвлечется на заботы о «чероки», а я тем временем отправлю Джареда и Софи отсюда и, как только появится сеть, позвоню Паркер.

– Дороги перекрыты, ма. Джареду пришлось припарковаться на той стороне – мы пришли сюда пешком.

Я держусь за край столешницы, чувствуя, как мир покачнулся. Все возвращается. Та ночь, когда мы бежали от Эндрю. Метель. Мы с Софи с трудом плетемся сквозь снег.

Маркус отворачивается от холодильника, странно на меня смотрит.

– Ладно, тогда пойдем пешком, – бодрым и оптимистичным тоном говорю я.

Такое ощущение, словно я сама себя дергаю за ниточки, как марионетку, заставляю двигаться свои губы.

Софи смотрит на меня, как на сумасшедшую.

– Там холодина и очень ветрено. Я не хочу возвращаться.

Я смотрю в окно. Деревья шумно колышутся, ветер свистит в дымоходе. Темнота и страх сжимаются вокруг меня все сильнее.

– Где лежало это дерево? – Маркус дает Софи пакет со льдом, завернутый в полотенце.

– Рядом с поворотом, – говорит Джаред. – Мы шли где-то минут сорок.

– Вам, наверное, стоит отдохнуть, как раз и переждем бурю, – говорит Маркус Софи. – Если до завтра не перестанет болеть, то утром кто-то из нас пойдет к машине.

Утро. Мы должны провести здесь ночь.

– А что твои родители? – спрашиваю я у Джареда.

Наверное, они будут волноваться. Позвонят в полицию, кто-то увидит его машину у дороги и наведет справки.

– Они знают, что я с Софи. Я отправил им сообщение, что проведу ночь с ней.

Это был наш последний шанс. Мне хочется схватить его за плечи и трясти: «Ты понимаешь, что ты натворил?» Но не ему я хочу причинить боль. Это все Маркус. А сейчас мы попали в его ловушку.

Джаред с Софи сидят на диване, Софи держит лед у своей головы. Маркус ушел одеваться. Я наблюдаю за тем, как Джаред берет свободную руку Софи и сжимает ее в своих ладонях. Он тоже в опасности. Я беспокоилась из-за того, что он встречается с моей дочерью, а сейчас мне хочется крикнуть ему, чтобы убегал с ней прочь. Я должна предупредить их, но я слышу, как открываются и закрываются ящики шкафа. Маркус слишком близко. Если он войдет и увидит их потрясенные лица, он поймет, что дело нечисто. Я надеюсь лишь, что он до сих пор не догадался. Перед тем как уйти в спальню, он выглядел расслабленным, даже счастливым. Он воскликнул:

– Похоже, у нас будет вечер настольных игр!

Я смотрю на часы. Еще нет и двенадцати. Как мы переживем остаток дня? Я пыталась придумать план, как улизнуть от Маркуса, когда он пойдет спать, но три человека и собака произведут слишком много шума, особенно собака. Мы должны убедиться, что Маркус не проснется. Почему бы не повторить?..

Софи с Джаредом разговаривают. Джаред рассказывает, как он испугался, когда она позвонила. Софи склоняет голову ему на плечо. Что-то между ними произошло, но это от меня далеко и смутно. Все мои мысли заняты тем, как достать таблетки.

Появляется Маркус в теплом свитере и джинсах, заходит на кухню и берет из шкафа бутылку ликера «Бейлис».

– Ирландский сливочный ликер. Добавить тебе в кофе, Линдси?

– Это было бы прелестно. – Я встаю. – Только схожу надену свитер.

– Холодно?

– Немножко.

– Я разведу огонь.

– Здорово.

Мы такие воспитанные, такие вежливые. Сейчас мы оба отчаянно лжем. Я поспешно шагаю по коридору. У меня всего-то несколько секунд в распоряжении. Иду я не за свитером, а направляюсь прямо в ванную и закрываю дверь. Набор для бритья Маркуса так и лежит на столешнице. Я вожусь с молнией. Она жесткая, где-то заела и не открывается. Я дергаю сильнее, и крем для бритья падает на пол.

– Линдси? Я принес тебе кофе.

Он в спальне, подходит ближе. Стоит за дверью. Он услышит мою возню. Я не могу сейчас открыть этот набор.

Я смотрю в зеркало широко раскрытыми глазами, зажимаю рот рукой, стараюсь удержаться от крика, который, я чувствую, вот-вот вырвется.

– Минуточку! – Я перевожу дыхание, плескаю холодной водой себе на лицо и открываю дверь.

Он сидит на краю кровати.

– Как самочувствие? – спрашивает он. – Ты какая-то бледная.

– Просто голодная. Я приготовлю куриный бульон.

– Помочь?

– Развлеки детей – так ты действительно мне поможешь. – Я смеюсь. – Посмотрите фильм или поиграйте в карты. – Я тараторю, перебирая в голове разные мысли.

Я должна держать его подальше от кухни. Может, написать записку Софи или спрятать нож? А в ванную я вернусь позже.

Он подает мне чашку:

– Вот.

Я беру теплый напиток, крепко обхватываю чашку ладонями:

– Спасибо.

– Это поможет. Знаю, что ты расстроилась из-за аварии Софи, но она справляется.

Его губы изогнуты в улыбке. Я раньше любила эту улыбку. Она заставляла меня раскрывать ему и сердце, и душу. Побуждала меня ему все рассказывать.

Я благодарно улыбаюсь ему в ответ, делаю глоток кофе и мычу от наслаждения:

– М-м-м…

Я не ощущаю никакого странного привкуса, и вряд ли он что-то туда подсыпал, пока дети сидят в гостиной, но при случае, когда он не будет смотреть на меня, обязательно вылью кофе.

– Я, пожалуй, займусь бульоном. – Я направляюсь к двери.

– Линдси, ты что-то забыла.

Я поворачиваюсь, страх душит меня. Вот и все.

Он протягивает мне шерстяной джемпер. Я подхожу ближе, а он встает, набрасывает его мне на плечи и ласкает меня губами. Я отступаю на шаг, он удерживает мои бедра и шепчет мне на ухо:

– Утро было великолепное. Может, позже?..

Я горю от злости и стыда, вспоминая, как оседлала его, как чувствовала себя могущественной. Все это время он, должно быть, смеялся надо мной, но теперь смеюсь я – низким хриплым голоском:

– Может. Если будешь паинькой.

Я выхожу, подмигиваю ему через плечо, потом отворачиваюсь, чтобы он не мог увидеть отвращение на моем лице. Я убью его. Убью за то, что он сделал.

Я на кухне, помешиваю бульон, одним глазом поглядываю в гостиную. Они играют в карты, им, кажется, весело. Маркус шутит с детьми, его белые зубы сверкают каждый раз, когда он выигрывает. Софи тоже в бодром настроении, очевидно, она счастлива, что Джаред с нами. Она предложила мне свою помощь, но я отказалась. Слишком уж она чувствительна – сразу заметит мой страх.

Я собираюсь передать ей записку, но сейчас это делать рискованно. Велика вероятность того, что Маркус перехватит ее. Лучше подождать, пока он не пойдет в туалет, а потом я расскажу им о своем плане. Предложу им посмотреть боевик. Звуки фильма перекроют наши голоса.

Я бросаю взгляд на Ангуса, он лежит у моих ног и выпрашивает шкварки. Я глажу его по голове. Постараюсь держать его при себе, но он может привлечь внимание Маркуса, когда Софи и Джаред будут убегать. Я должна найти способ, как подсыпать Маркусу таблеток, не повторив ошибки, которую я допустила с Эндрю. Я дам Маркусу несколько штук.

Открываю ящик со столовыми приборами, чтобы достать ложки, и замечаю фруктовый ножичек в ножнах. Им особого вреда не причинишь, но что-то покрупнее будет легче заметить на мне. Я делаю вид, что роняю ложку, потом наклоняюсь и засовываю нож в носок под джинсы.

Я выпрямляюсь:

– Обед готов!

Мы уже несколько часов играем в карты. Я допускаю ошибки, неправильно раздаю, путаюсь в фишках. Натянуто смеюсь, лицо горит от тепла камина и нервов. Софи странно поглядывает на меня, почти с раздражением. Надеюсь, она думает, что я просто под градусом. Маркус нежен со мной, его рука лежит у меня ниже спины. Он не заметил, что я заменила свой кофе обычным. После обеда именно я готовила нам напитки, поджидая возможности вернуться в ванную. Наконец Маркус решил сделать попкорн.

– Как ты вовремя, – говорю я. – Мне нужно сходить в комнату для девочек.

На этот раз мне удается открыть его набор для бритья и вытащить несколько таблеток, которые я бросаю себе в карман. Стараюсь поставить набор на то же самое место. Я выхожу, воздух пахнет маслом и попкорном. Маркус ставит блюда на стол, и дети набрасываются на него.

Я иду на кухню.

– Маркус, принести еще выпить?

– Я знаю, что ты задумала, Линдси. Хочешь меня напоить, – говорит он.

Я в ужасе смотрю на него, но потом понимаю, что он шутит, когда он произносит:

– Придется перейти на воду, пока твоя дочь не разорила меня.

Софи тем временем пытается украсть стопку его покерных фишек, а он, смеясь, перехватывает ее руку.

– Черт! Ты нас раскусил, – говорю я с дребезжащим смешком.

Я совсем разбита, тревога зашкаливает. Теперь мне нужно дождаться ужина, когда он обычно пьет вино.

Но за ужином, для которого он поджарил лосося с овощами, – для меня все это словно пепел на вкус, – он сам наполняет свой бокал. У меня нет никакого шанса. Таблетки оттягивают карман, как тяжелые камни. Он уже давно не ходил в туалет. Раньше я поддразнивала его, что у него железный мочевой пузырь.

Он помогает мне убраться. Каждый раз, когда он прикасается ко мне, когда его плечи сталкиваются с моими, когда он тянется за тарелкой, когда его пальцы задевают мою руку в воде, я чувствую, как мой футляр трещит по швам. Я не смогу долго скрывать свои страхи. Когда он прижимается ко мне, чтобы поцеловать, я с трудом сдерживаю рыдания. Я же его любила. Я же по-настоящему влюбилась в него, но боль и предательство так ранят меня, что я не могу дышать. Оторвавшись от его губ, я кладу голову ему на грудь, а он крепко меня обнимает.

Я вспоминаю о том, как он ловил на озере рыбу. Вернулся он вполне довольным жизнью. Есть ли шанс, что он простил меня? Может, он искренне произносил все эти утешительные слова, а возможно, во время рыбалки он планировал свою месть. Он пристрелит нас во сне? Хочет ли он нас просто убить?

«Пожалуйста, пусть это буду только я. Если я не смогу остановить его, пусть он возьмет только меня».

Мы возвращаемся в гостиную. Дети заняли диван, благодаря чему я получаю возможность держаться чуть дальше от Маркуса, – мы рассаживаемся в разных креслах. Он скоро должен пойти в туалет.

Джаред смотрит на камин.

– Маркус, может, нам понадобятся еще дрова?

Маркус поворачивается и оценивает взглядом охапку дров.

– Пожалуй, на ночь стоит загрузиться.

Я задерживаю дыхание и так сжимаю руки, что ногти врезаются в ладони. Поленница находится за домом. Если Маркус пойдет туда один, у меня появится время поговорить с детьми.

– Я могу заняться этим. – Лицо Джареда сияет надеждой и желанием. Он хочет нас впечатлить. Софи с гордостью смотрит на него. Мне хочется крикнуть ему, чтобы сидел на месте.

Маркус поднимается:

– Поможешь порубить хворост.

– Несите побольше: ночка будет холодной, – говорю я.

Маркус подмигивает мне, и я понимаю, на что он намекает. «Я не дам тебе замерзнуть». Мои ногти глубже врезаются в ладони.

Пока они одеваются и обуваются, я перебираю диски с фильмами, словно решаю, что вечером посмотреть. Их названия плывут у меня перед глазами. Наконец я слышу, как закрывается дверь. Я отсчитываю несколько ударов сердца, чтобы они зашли за дом, потом быстро подвигаюсь к Софи и беру ее за руки. Она вздрагивает, чуть ли не вырывается, но я удерживаю ее на месте.

– Дорогая, послушай меня. Маркус не тот, за кого себя выдает. Он был мужем Элизабет Сандерс. Я зашла в комнату наверху, а там повсюду ее вещи. Книги, одежда и…

– Ма, это бред! – Она снова пытается вырваться и смотрит на меня так, словно я пьяная или сошла с ума.

– Это правда. – Я повышаю голос до твердого шепота. – Я видела ее имя на книгах, и я нашла таблетки – точно такие же, как те, которые чуть не погубили Ангуса. Думаю, он хочет убить нас. Вы с Джаредом должны ночью тайком выбраться отсюда и позвать на помощь.

Она ошеломлена, ее зеленые глаза пристально смотрят на меня. Удивление сменяется ужасом.

– Он услышал вчера ночью, как я спускалась по лестнице. Он поймает меня.

– У меня есть план. У нас все получится, просто выслушай. После фильма скажи, что устала и хочешь спать. Свяжи простыни вместе и выберись через окно. Потом ты должна вызволить Джареда через его окно. – Я делаю паузу, смотрю на дверь. – Как только появится связь, набирай полицию.

Я не успеваю договорить, как она уже трясет головой:

– Я не хочу тебя оставлять.

– Ты должна. Мне нужно будет его отвлечь.

Я снова бросаю взгляд на дверь. Слышу звуки топора во дворе, но это может быть Джаред. Решаю не делиться с ней своими догадками о том, что Маркус убил Эндрю. Если она уж слишком расстроится, то не сможет ясно мыслить. Она и так уже в шоке: вся побледнела, ноздри раздуваются, руки сжаты в кулаки.

– Ты должна постараться вести себя, как обычно, хорошо? – говорю я. – Он не сможет тебя ни в чем заподозрить.

Она кивает, хотя выглядит окаменевшей.

– А что, если он нас раскусит?

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, с шумом открывается дверь, и мое сердце едва не выпрыгивает из груди. Я сажусь на пятки. Заходят Маркус и Джаред, каждый с охапкой дров. Софи торопливо поднимает журнал. Я пытаюсь подбодрить ее улыбкой, но она не смотрит на меня. Чувствую, как в ее голове проносятся мысли, вижу, как трепещут ее ресницы.

Я присаживаюсь рядом с ней, провожу пальцами по ее руке и пожимаю ее. «Все будет хорошо. Мы справимся». Она сжимает мою руку в ответ. Маркус и Джаред складывают дрова у камина, ворча на ветер и дождь, и перебрасываются шутками по поводу того, как нам повезло остаться в доме у очага. Я смеюсь и прошу их поторопиться. Софи тоже улыбается, хотя я понимаю, каких усилий ей это стоит. Чувствуется, как она напряжена. Я должна ее как-то успокоить, пока Джаред или Маркус не почувствовали в ней перемену. Когда они отправляются за следующей партией дров, мы с Софи обговариваем и прорабатываем наш план. Ее голос звучит тверже и более уверенно.

Наконец Маркус и Джаред возвращаются с последней охапкой дров и складывают их у камина, раздеваются, снимают обувь. Маркус идет в ванную и выходит с парой полотенец для себя и Джареда. Они сушат волосы, вытирают лица и вешают полотенца у огня.

– Если электроэнергию не отключат, то нам здорово повезет, – говорит Маркус.

Софи бросает косой взгляд на меня. Я знаю, что она думает о нашем замысле.

Маркус устраивается в кресле, а Джаред усаживается у камина. Он возится с металлической решеткой, пытаясь закрыть ее. Маркус говорит ему:

– Она сломана. – Потом он снова смотрит на меня. – Ты выбрала фильм? Надеюсь, динамичный.

– Конечно. – Я показываю на коробку, которую отложила в сторону на полу. – «На гребне волны».

– Отличный выбор.

Когда он загружает диск в проигрыватель, я смотрю ему в затылок, крепко сжимая руку дочери.

Глава 41. Софи

Бегут титры фильма. Я чувствую тепло маминого тела, настоящее, успокаивающее. Я не хочу уходить без нее, но чувствую ее напряжение, вижу его во взгляде, когда она улыбается мне одними губами. Наверное, эта улыбка должна как-то меня подбадривать. У меня внутри все кипит, и я чувствую, как сжимается мое горло при каждой попытке заговорить. Джаред растянулся на полу рядом с Ангусом. Я должна вытащить их отсюда, чтобы они ушли со мной. Смотрю на маму: она уставилась в телевизор, словно полностью поглощена списком актеров и дублеров. Она прижимается ко мне бедром. «Сделай это. Сделай это сейчас».

Я зеваю и потягиваюсь:

– Я устала.

Джаред перекатывается на спину, смотрит вверх:

– Ты спать?

– Ага. Зайдешь ко мне на минутку? Хочу показать тебе новый рисунок.

Надеюсь, что голос мой звучит естественно, но как по мне, то он довольно-таки фальшивый. Как у самой худшей в мире актрисы.

– Двери оставьте открытыми, – говорит мама. – А то я поднимусь к вам.

Я знаю: она говорит это только потому, что хочет, чтобы для Маркуса все выглядело обыденным, но меня это все равно бесит.

– Боже, мама! Мы просто поболтаем. – Я возвожу глаза к потолку.

– Сделай одолжение, пожалуйста.

– Вот и хорошо.

Я поднимаюсь и направляюсь к лестнице, возле кухонной стойки оглядываюсь на Джареда – ему нужна целая вечность, чтобы встать на ноги. Я стараюсь не смотреть на Маркуса, но мне интересно, наблюдает ли он за нами. Эти последние два часа пребывания в гостиной рядом с ним я вынесла с трудом. Мне все время хотелось таращиться на него, словно его лицо как-то изменилось после того, как я узнала правду. Я не запомнила ни одного кадра из фильма. Моя голова была забита воспоминаниями о разговорах с Маркусом, о том, каким он всегда был замечательным. Я много раз оставалась с ним наедине и никогда даже заподозрить не могла, что дело нечисто. У меня перед глазами теперь стоит газетное фото Элизабет Сандерс, ее изувеченной аварией машины, брезента, расстеленного на земле, чтобы фотографы не смогли снять кровь.

Джаред наконец выходит. Я слышу звон колокольчика на ошейнике Ангуса, когда тот идет по пятам, потом его жалобный скулеж. Он хочет выйти на улицу. Я поворачиваюсь. Джаред открывает двери. Ангус выскакивает из дома.

Джаред смотрит на маму:

– Извините. Он побежал к озеру.

– Ничего. Я впущу его потом.

Голос ее спокоен, но я знаю, что она, должно быть, расстроилась. Мы не хотели, чтобы Ангус оставался на улице, – он может поднять лай, если услышит, что кто-то спускается из окна, но сейчас мы не можем ничего с этим поделать. Я уже стою на верхних ступеньках лестницы, Джаред идет за мной. Оглядываюсь на маму и Маркуса. Он поднимается, как будто собирается сесть на диван рядом с ней. У меня прямо-таки сердце екнуло.

– Дети, отдыхайте, – говорит, улыбаясь, Маркус. – Завтра сходим на озеро.

– Круто.

Все, что он рассказал нам, – ложь. Все. И это тоже очередная ложь. А может, и нет. Может, он собирается перевернуть лодку или сотворить что-то еще более ужасное.

– Спокойной ночи, милая, – говорит мама. – Увидимся утром.

Мы несколько секунд не отводим глаз друг от друга, а потом мне приходится отвернуться.

Крыша скользкая. Вода переливается из водосточных желобов и стекает вниз по гонту, заваленному гнилыми старыми листьями и мхом. Ветер хлещет дождем мне в лицо. Я осторожно перебираю босыми ногами и сползаю к краю. Запрокидываю голову, но ничего не вижу. Свет выключен. Простыня уходит вверх, в темноту от моей руки.

Как только я доберусь до земли, я спрячусь в кустах и подожду Джареда. Надеюсь, он скоро вылезет в окно. Я сомневалась, поверит ли он тому, что я шептала ему наверху, но он быстро все понял. Мы стянули простыни с кровати, связали их вместе с пододеяльником и прикрепили их к ножке кровати. Джаред ждал, пока я оказалась на крыше, потом спустился, чтобы отвлечь Маркуса в гостиной, на случай, если я подниму шум.

Я на самом краю крыши, углы ее царапают мне живот и грудь, и вот я повисаю в воздухе. Ветер подхватывает меня. Я кручусь на простыне, врезаюсь в стену дома. Отталкиваясь ногами, я опускаюсь ниже, перебираю руками. Наконец стопы касаются земли.

Я отбегаю на несколько метров от дома и прячусь в кустах. Волосы намокли, вода стекает по шее. Я не смогла забрать свою куртку снизу, поэтому надела несколько рубашек под толстовку, но они все уже влажные. «Промокла до нитки», – любила говорить мама. Я надеваю тапочки – засунула их в карман толстовки, когда решила, что босиком будет легче передвигаться по крыше, хотя пальцы точно замерзнут. Мои кроссовки стоят у входной двери. У Джареда нет никакой запасной одежды с собой – я дала ему пару своих носков и свитер.

Я понятия не имею, что происходит в доме, слышу лишь рев ветра и треск деревьев в лесу. Мне хочется заглянуть через окно на кухню и убедиться, что с мамой все в порядке, но если Маркус увидит меня, все пойдет коту под хвост.

Что-то легонько толкает меня в спину, я с визгом поворачиваюсь, – вскинув руки, готовая нанести удар. Это Ангус, мокрый, хоть выжимай, он прыгает возле меня и скулит.

– Ш-ш-ш! – Хватаю его за ошейник, чтобы он не двигался. – Успокойся, мой мальчик!

С задней стороны дома доносится тихий глухой звук. Шаги. Ангус напрягается, начинает рычать. Я зажимаю ему пасть, потом всматриваюсь в тень.

– Софи? – Это голос Джареда.

– Сюда!

Мы бежим по дорожке, усыпанной гравием, грязь забрызгивает нам ноги. Мои тапочки промокли. Ветер дует нам в лицо, заваливая ветвями и листьями дорогу. Мы уворачиваемся от них и отпрыгиваем, еле дыша. Я спотыкаюсь, ноги у меня уже ватные. Джаред придерживает меня рукой на уровне талии, подталкивая вперед.

– Ты справишься!

Я продолжаю бежать. У него наверняка уже болят ноги, от носков как-никак мало пользы, но он не жалуется. Ангус скачет рядом с нами, его ошейник звенит, а сам он громко пыхтит. Я пыталась заставить его остаться дома, чтобы он защищал маму, но он все равно побежал за нами. Надеюсь, Маркус не пойдет его искать и не заметит простыни, свисающие из окна.

Мы поворачиваем, и наконец я вижу темную тень дерева, перекрывающего дорогу. Оно выглядит как павший великан, ветви тянутся до небес, будто молят о помощи. Машина Джареда за тем деревом. Почти получилось. Мы переходим на трусцу, хватая воздух ртом, проверяем телефоны. Мои пальцы мокрые и замерзшие, они скользят, когда я ввожу пароль. Загорается экран.

– У меня ловит сеть!

Я быстро набираю 911. Все еще задыхаясь, я взахлеб объясняю копам, что мама оказалась в ловушке с человеком, который хочет убить ее.

– Вы должны приехать как можно скорее!

Оператор задает вопросы, на которые я не могу ответить, желает знать детали и факты, но я хочу, чтобы они просто взяли и приехали сюда. А если Маркус поймет, что нас нет?

– Я не знаю адреса! – кричу я в трубку. – Это тот дом, у которого зеленый почтовый ящик, но дорога перекрыта деревом. Его повалило бурей.

Они не скоро сюда доберутся. Я думаю о маме, которая сейчас совсем одна с Маркусом. Оператор что-то говорит о полицейских – что они в пути. Я отключаюсь и смотрю на Джареда.

– Мы не можем ее оставить. Надо вернуться.

– Пошли. – Мы разворачиваемся и со всех ног несемся по центру дороги.

«Держись, мама. Пожалуйста, только продержись. Мы идем».

Глава 42. Линдси

– Похоже, остались только мы с тобой, – говорит Маркус.

Он подкидывает дров в камин, так что огонь начинает гудеть. На его лицо падают отблески оранжевого пламени. Ему, должно быть, очень жарко, но он не шелохнется. Он – просто дьявол.

Я должна отвести его в спальню, чтобы у детей была возможность сбежать. Если Софи не сможет спуститься с крыши, ей придется пробираться через гостиную. Мне нужно его отвлечь.

– Почему бы нам не посмотреть телевизор в спальне?

– Конечно, – говорит он. – Я только закрою двери.

– Я сама. Все равно надо позвать Ангуса.

Маркус идет в спальню, а я открываю входную дверь и свистом зову Ангуса, но он не появляется. Если он начнет лаять на детей, мне придется сразу же завести его в дом, чтобы у Маркуса не возникло никаких подозрений. Я закрываю дверь.

Маркус любит держать стакан воды на тумбочке у кровати. Это мой последний шанс подсыпать ему снотворного, но нужно как-то перебить привкус таблеток. Может, добавить лимон? На кухне я отрезаю дольку лимона и выдавливаю сок в воду, потом всматриваюсь и слушаю. Он все еще в спальне. Я бросаю все таблетки в воду и быстро размешиваю, делаю глоточек. На вкус – кислый лимон. Я вспоминаю ту ночь, когда подсыпала снотворного Эндрю, тот жгучий привкус виски во рту.

Я иду в спальню со стаканом в руке. В ванной льется вода, слышно, как он чистит зубы. Ставлю стакан на тумбочку, подхожу к своей стороне кровати, быстро достаю нож из носка и засовываю его под подушку.

Я задумываюсь, что бы надеть. Потом переодеваюсь в футболку и пижамные штаны, которые носила вчера. Включаю телевизор. Маркус выходит из ванной в трусах, виден рельеф его мышц на руках и груди. Я вспоминаю, как он одержим тренировками. Мне казалось, что так он справляется со своим горем. Наверное, так и было, только тосковал он по жене, а не по дочери. Интересно, где он был все эти годы после ее смерти? Он же не мог все это время разыскивать меня.

– Не возражаешь, если я посмотрю новости? – говорю я. – Хотела бы послушать прогноз погоды.

– Конечно. – Он оглядывается. – А где Ангус?

– Наверное, гоняется за дичью. Позову его немного позже.

Он ложится на другую сторону кровати, подползает ко мне и кладет голову мне на плечо, я чувствую его холодные губы на своей обнаженной коже. У меня такое ощущение, словно по мне ползает паук. Мы вместе смотрим новости, но они для меня лишь калейдоскоп мерцающих картинок. Я не в состоянии воспринимать информацию. Прислушиваясь к каждому звуку, я жду, когда же он выпьет свою воду, но он даже не тянется за ней.

– Я принесла тебе воды. Подумала, что после вина…

– Спасибо, дорогая, – говорит и продолжает смотреть телевизор. Как будто ему действительно интересно, что происходит в мире. Как будто это обычная ночь. Наконец он поворачивается, делает глоток воды и морщится.

– Я добавила лимон, – говорю я.

– После зубной пасты – вообще гадость. – Он ставит стакан обратно.

Я лежу, уставившись в телевизор, отчаяние сменяется паникой, и так по замкнутому циклу. Сколько он выпил? Один глоток? От этого он даже не вздремнет. Я пытаюсь прикинуть, сколько времени прошло с тех пор, как Софи и Джаред отправились спать. Пятнадцать или двадцать минут? Этого явно недостаточно.

Проходит еще десять минут. Я стараюсь не слишком часто поглядывать на часы, потом делаю вид, что вожусь с будильником. Маркус сползает вниз, кладет голову на подушку. Я продолжаю поглядывать на его лицо: закрываются ли его глаза? Но, похоже, его увлекли новости – и не заметно ни тени усталости. Я больше не могу ждать. Нужно посмотреть, убежали ли дети. Я смогу потихоньку выйти, пока он сосредоточен на новостях.

– Пойду позову Ангуса.

– Ладно.

Он не оглядывается. Я выхожу и закрываю за собой дверь. Останавливаюсь, прислушиваюсь. До меня доносится лишь звук телевизора.

Крадучись ступаю по коридору, двигаясь в заднюю часть дома. Открываю дверь Джареда, вглядываюсь в темноту комнаты. Окно вроде бы закрыто. Смотрю на постель, жду, пока глаза привыкнут. На кровати какие-то очертания. Что случилось? Я должна вытащить его отсюда.

Я быстро вхожу, касаюсь плеча Джареда и чувствую что-то мягкое. Нажимаю сильнее и едва не падаю. Это подушка. Я закрываю дверь и иду дальше по коридору, задерживаю дыхание, проходя мимо двери спальни, потом направляюсь по лестнице в комнату Софи. Я чувствую свежесть дождя, содрогаюсь от холодного воздуха. Кровать стоит возле открытого окна, к ней привязана простыня. У них получилось.

Я уже на полпути назад, как вдруг плечом задеваю картину на стене, и она издает громкий скрип. Останавливаюсь, молча жду. Он услышал? Ветер шумит за окнами, от его порывов дом дрожит и скрипит. Я снова двигаюсь вперед, мягко переставляя стопы.

– Все в порядке?

Отпрянув от испуга, я замечаю Маркуса в тени, внизу лестницы. Сколько времени он тут стоит?

– Мне что-то послышалось, но это просто ветер, – шепчу я. – С детьми все в порядке.

Я иду дальше, останавливаюсь перед ним.

– Одно из окон могло разбиться во время шторма, – говорит он. – Я чувствую сквозняк.

Мне не нравится, как он смотрит вверх, нахмурив брови, словно собирается пойти проверить.

– Да вроде бы все нормально. Софи укрылась несколькими одеялами.

– Ты нашла Ангуса?

Он теперь смотрит на меня. Надеюсь, это значит, что он забудет об окне, но я в этом не уверена. У него возникнут подозрения, если я не захочу искать Ангуса. И у меня вдруг появляется идея. Вот как я смогу убежать.

– Еще нет. Пойду посмотрю в округе. Должно быть, он спрятался от бури.

Я иду в спальню, молясь, чтобы Маркус пошел за мной. Я должна заставить его убраться с лестницы.

– Ветер сильный. Я пойду с тобой.

Я сжимаю зубы. Хорошо, что он не видит моего лица. Он это сказал лишь из вежливости. Я все еще могу выкарабкаться из этой ситуации.

– Да ничего, я справлюсь. Один из нас мог бы остаться сухим.

– Я не позволю тебе выйти одной.

Мы в спальне. Я больше не могу возражать, иначе он догадается. Я достаю свитер из ящика, натягиваю его поверх футболки, надеваю джинсы. Чуть задерживаюсь в поисках носков. Что, если Ангус ждет у входной двери? Нам придется вернуться в дом. Может, я смогу оторваться, убежать в лес, где-нибудь спрятаться? Воспользуюсь тем, что он ничего не ожидает.

Маркус берет свой серебристый фонарик с тумбочки.

– Готова?

Ветер едва не вырывает дверь из рук, когда я ее открываю, стаскивает с меня куртку. Я натягиваю капюшон на голову, смотрю по сторонам. Ангуса не вижу. Он раньше так никогда не исчезал. Наверное, он с Софи и Джаредом. Маркус идет за мной. Нужно, чтобы он прошел вперед.

– Ангус! – Я кричу против ветра.

Маркус громко свистит, пытается перекричать бурю. Я застываю, считаю удары сердца. Ангус, держись подальше. Держись подальше. Каждая секунда сменяется следующей. Я слышу шелест дождевика Маркуса, когда он двигается, дождь бьет меня по плечам.

– Давай проверим дровяной сарай, – говорю я.

Маркус кивает, его лицо затенено бейсболкой. Он машет мне, чтобы я шла первой, и светит фонариком. Бетонные ступеньки скользкие от дождя и листьев. Я смотрю в лес, словно ищу Ангуса. Куда лучше всего будет ринуться? Рельеф холмистый, усыпан крутыми скалами.

– Мне нужно завязать шнурки на ботинках.

Я наклоняюсь, вожусь со шнурками на своих хайкерах, прикидывая, как быстро я смогу в них бежать. Маркус стоит за мной на узкой лестнице, светит мне на ноги. Я надеялась, что он пойдет дальше, но он все еще изображает джентльмена. Мой взгляд скользит по земле, я ищу камень, ветку, то, что я могла бы быстро схватить, но ничего нет, только потоки дождевой воды.

Я начинаю выпрямляться. Что-то бьет меня по затылку, и я падаю вперед, на руки и ноги. Боль отдается через голову в позвоночник. Я пытаюсь подняться, но руки подкашиваются, ступеньки летят на меня, и мое лицо встречается с бетоном. Клацают зубы, когда я врезаюсь в них челюстью. Чувствую привкус крови.

Вижу рядом сапоги Маркуса. Их черные носки лоснятся от дождя.

– Линдси? – Его голос звучит далеко, словно я под водой. – Слышишь меня?

Мир рушится, меня поглощает темнота. Мне нужно оставаться в сознании, я должна защищаться. Я пытаюсь ползти, дотянуться до ступеньки внизу. Скольжу на животе, заваливаюсь на бок и падаю в грязь, потоки дождя заливают мне ноги. Я смотрю вверх на Маркуса.

Он поднимает руку, свет движется к моей голове.

Глава 43. Линдси

Я зажмуриваюсь, когда прихожу в сознание. Потолок размывается перед глазами. Долго моргаю, пока не удается сфокусировать взгляд. Пытаюсь поднять руку, чтобы ощупать свое лицо, но что-то держит мои запястья. Скотч. Возле рта кожа тоже стянута. Ноги не двигаются: лодыжки связаны вместе. Я вся мокрая, мне холодно. Как же холодно! На мне только футболка и джинсы; нет ни обуви, ни куртки.

Я смотрю в сторону, искаженный мир вращается передо мной. Желудочный сок подкатывает к горлу, чувствуется привкус горькой кислоты. Я не вижу Маркуса, но слышу, как он движется. Медленно поднимаю голову.

Вижу его в другом конце комнаты, он согнулся над комодом. Он переоделся в камуфляжную куртку. Раньше я не видела ее. Маркус сейчас похож на охотника.

Меня бросает в дрожь, мышцы сжимаются, когда я дергаюсь и вращаю запястьями. Все бесполезно. Нож под подушкой. Я поднимаю руки. Слишком поздно: он поворачивается ко мне.

– Очнулась.

Он идет к кровати, а я отталкиваюсь связанными ногами от матраса, поднимаюсь с помощью пресса, прижимаюсь спиной к изголовью. Из-за кляпа мне тяжело дышать, и я быстро втягиваю воздух носом. Я его ударю. Подниму ноги и ударю его в живот. Буду бить руками, как булавой. Воткну пальцы ему в глаза.

Он останавливается у кровати, забрасывает футболки в спортивную сумку. У него не было сумки, когда мы приехали, – у него был чемодан. Сумка защитного цвета, похожа на туристическую. Сейчас он стоит у стенного шкафа, снимает рубашки с плечиков, аккуратно укладывает их в сумку.

Что он задумал? Он не выглядит злым, даже не выглядит расстроенным, движется ловко и сосредоточенно. Никакой суеты.

Он не убил меня. Мог бы, но еще не сделал этого. Это должно что-то значить. Он возьмет меня с собой? Как пленницу? Я прислушиваюсь, не звучат ли сирены, но за окном лишь шумит ветер.

Теперь он в ванной. Я тянусь за ножом, шарю пальцами под подушкой. Куда он подевался? Маркус выходит из ванной. Я кладу руки перед собой. Он подходит к кровати со своим набором для бритья, расстегивает его, вынимает емкость с таблетками и выбивает их оттуда пальцем. Считает. Смотрит на стакан воды, затем мне в глаза.

– Собиралась усыпить меня, как Эндрю.

Я мычу под лентой, протягиваю руки в знак мольбы, затем показываю на свой рот, умоляю его глазами: «Сними скотч! Дай мне сказать, пожалуйста! Я смогу объяснить!»

Он бросает набор в сумку.

– Мы оба знаем: если я сниму ленту, ты начнешь визжать.

Маркус все еще думает, что дети в доме. Он не проверил спальни, вот почему он так неторопливо двигается. Думает, что у него еще есть время. Что он будет делать, если услышит сирены?

Он засовывает руку в карман, что-то звенит, когда он ее вынимает. Ключи. Он садится на корточки напротив сундука. Я могу видеть только верх его бейсболки, но слышу щелчок предохранителя, и голова моя идет кругом. Он встает, у него в руках пистолет.

Я сильнее прижимаюсь к изголовью, держу руки перед собой. Трясу головой, издаю животные звуки, пытаясь отдышаться.

Не глядя на меня, он кладет пистолет в карман, потом снова наклоняется и еще что-то вытаскивает из сундука. Это фотоальбом с белой атласной обложкой.

– Элизабет любила этот дом. – Он медленно листает альбом. – Мы ездили сюда почти каждые выходные. – Он прикасается к одному из фото чуть ли не с трепетом, его рука скользит по поверхности. – Я слышал, что женщины начинают сиять во время беременности, и я всегда думал, что это миф, но когда мы узнали, что она наконец забеременела, она словно вспыхнула сотнями свечей.

Элизабет была беременна? Нет, как это могло случиться? Об этом не писали в газетах, ничего подобного не всплыло на суде. Полиция не знала?

– Я не говорил, что она была на третьем месяце. Возможно, его тогда посадили бы на более длительный срок. – Он отправляет альбом обратно в сундук, закрывает крышку и кладет сверху руку. – Ее прах находится здесь, вместе с ее свадебным платьем, с пинетками, которые она купила для ребенка, – розовыми. Она была уверена, что это будет девочка. – Он смотрит на меня. – Меня известили, когда освободился Эндрю. Я не собирался пристрелить его сразу, как только он вышел из тюрьмы, – слишком легкая смерть. Он должен был прочувствовать, чтобы все стало на свои места: свобода, семья, – а потом я собирался все это отнять.

Маркус пристально смотрит мне в лицо, радуясь при виде моих слез. Он наслаждается, раскрывая свой продуманный план, восхищается своей гениальностью.

– Ты мне все рассказала. Ты рассказала мне о своем браке, и я это использовал. Ты даже позволила мне подсмотреть пароль сигнализации. Письма Софи мне рассказали еще больше. Ты знаешь, она хранила их у себя под комодом.

Он обыскал каждый дюйм моего дома. Маркус знал все о моей дочери, о нашем доме, обо всех ящиках и углах. И это я впустила его.

– Я наблюдал за ним в Виктории, как он жил день за днем, как веселился с парнями со своей работы, как наслаждался своей жизнью. – Он выплевывает последние слова. – Потом я увидел, как он покупает билет на самолет. Он собрался в Догвуд-Бэй. Так и настал мой час. Ты думала, что он преследует тебя, в конце концов даже Софи поверила в это. Полиция обвинила бы его и в вашей смерти.

Меня уже не беспокоит то, что я связана: эта правда стягивает меня сильнее, чем скотч. Все это время, все эти месяцы и дни он планировал убить меня и Софи. Я откидываюсь назад, придя в себя от этого удара, от этой информации. Меня снова трясет, меня охватывает безудержная паника.

– К тому времени ты мне уже доверяла. Я собирался подстроить все так, будто он выследил тебя в Ванкувере и убил, но потом он застал меня в твоем доме.

Все становится ясно. Я вижу, как они с Эндрю стоят вверху на лестнице. Вижу, как они дерутся. Понимаю, как Эндрю любил Софи. Как он любил меня.

– Я все еще был охренеть как зол. – Впервые я слышу от него бранное слово, и эта грубость усиливает мой ужас. – В чем смысл его смерти? У меня ничего не осталось. Я каждую секунду каждого дня думал об Элизабет. Потом тебе пришлось куда-то переезжать, и это показалось мне неким знаком. Почему бы мне не принять его семью? Он разрушил мою. Я уже почти поверил, что смогу жить заново. Но потом ты рассказала мне об этих таблетках… – Он смотрит мне в глаза. В этом взгляде было все: отчаяние, ярость. Лишь никогда не было меня.

Я сгибаюсь, перекатываюсь на колени, прижимаю руки к сердцу, умоляя его. Я рыдаю, пытаюсь стонать и мычать: «Прости. Прости. Прости».

Он оглядывается, делает глубокий вдох, словно с удовольствием вдыхает запах стен, запах воздуха.

– Я буду скучать по этому дому, но время пришло. Пора со всем этим покончить. Вот единственный ответ. – Плавным движением он вскидывает сумку себе на плечо и снова смотрит мне в глаза. – Я сейчас подожгу этот дом. Это произойдет быстро – вы задохнетесь от дыма.

Я соскальзываю с края кровати, падаю на колени. Он уже выходит из комнаты широким шагом. Неуклюже ползу за ним на коленях и локтях. Я должна выбраться за дверь, заклинить ее своим телом. Но он движется слишком быстро, я не успеваю за ним.

Дверь открывается. Я бросаю взгляд в темную гостиную, на стол, на кресла. Он не оглядывается и закрывает дверь. Я в нескольких шагах за ним, продолжаю ползти. Раздается скрежет – он что-то подтащил к двери. Книжный шкаф.

Он запер меня в спальне.

Глава 44. Софи

Я не слышу сирен, пока мы мчимся по дороге. Я потеряла одну тапку, но ни на секунду не замедлилась. Нас слишком долго не было. Ангус вдруг останавливается, настораживает уши, потом ныряет в темноту рядом с дорогой.

– Ангус!

Я поворачиваюсь, вглядываюсь в деревья. Нужно ли его подождать? Джаред хватает меня за руку, и я снова пускаюсь бежать. «С ним все будет в порядке, – говорю я себе. – Он нас догонит». Я все еще надеюсь, что зазвенит колокольчик его ошейника, но слышу только звук ливня, свист ветра и наше тяжелое дыхание.

– Что будем делать? – говорю я, задыхаясь.

– В дровяном сарае есть топор. – Джаред жмурится, в лицо ему хлещет дождь, волосы прилипли к голове, руку он прижимает к боку. – Нападем на него.

Мы собираемся на кого-то напасть с топором? Не просто на кого-то. На Маркуса.

Я смотрю вдоль дороги. Уже видны какие-то дома у озера, но я еще не могу понять, насколько близко мы к ним подобрались. Все деревья выглядят одинаково, дорога вьется и, кажется, не имеет конца.

Я улавливаю знакомый запах, который становится сильнее.

– Ты чувствуешь дым?

– Может, из дымохода. Мы уже близко.

Вот еще один изгиб дороги, и мы видим домик у озера. Густой дым стелется, как туман. Он валит из дымохода, из окон, тянется по крыше.

– Ма! – Я бросаюсь к дому, несусь со всех ног. Джаред что-то кричит мне вслед, но я не могу разобрать его слов. Все, что я вижу, – это дым.

Глава 45. Линдси

Я слышу, как Маркус бродит по гостиной, до меня доносится звук его быстрых шагов. Он не собирается возвращаться и проверять, что со мной. Я уже чувствую запах дыма. Мне нужно выбираться отсюда. Я разворачиваюсь, подгибаю ноги, затем перекатываюсь на бедро и силой корпуса заставляю себя выпрямиться. Прыгаю обратно к кровати с вытянутыми руками, чтобы сохранить равновесие. На этот раз, добравшись до подушки, я нахожу нож – он был у изголовья.

Останавливаюсь, прислушиваюсь. Слышу удаляющиеся шаги. Хлопает наружная дверь. Тишина. Сидя на полу, пальцами аккуратно достаю нож из ножен, затем зажимаю его коленями и разрезаю скотч. Руки свободны, с лодыжками я справляюсь еще быстрее. Прошла только минута, но дыма становится все больше. Он висит в воздухе, просачивается под дверь.

Я сдираю скотч со рта, срывая кусочек кожи, на глаза наворачиваются слезы. Вдыхаю смрадный воздух. Единственный выход – через окно. Оно не открывается. Что-то с замком. Я бью светильником по стеклу. Он отскакивает, вылетает из рук и разбивается вдребезги у моих ног. Я хватаю одну из наволочек, обматываю ею руку и наношу удар, но недостаточно сильно. Может, что-то есть в ванной? Перекладина для занавески в душе, крышка унитаза.

До меня доносится шум. Кто-то кричит, громко и неистово. Два голоса: Софи и Джаред. Они приближаются, несутся со всех ног, зовут меня. Они в доме.

– Я здесь!

Я подбегаю к двери, стучу в нее кулаками.

– Отойди! – кричит Джаред.

Что-то врезается в дверь, доска раскалывается. Я вижу обух топора. Снова раздаются звуки ударов, и дверь распахивается.

– Ма! Бежим!

Софи берет меня за руку и вытаскивает из комнаты. Мы мчимся к входной двери, но гостиная вся в дыму. Занавески в огне, они плавятся сверху.

– Стойте! – Джаред сзади хватает нас за плечи. – К задней двери.

Мы бежим за ним по коридору, прижимаясь друг к другу. Я зарываюсь пальцами в толстовку Софи, чувствую мокрую холодную ткань. Мы прикрываем лица руками, заходимся в кашле. У меня слезятся глаза. Я жмурюсь от дыма, следуя за их силуэтами: Джаред впереди, за ним Софи. Я крепче цепляюсь за ее толстовку. Джаред открывает заднюю дверь. За ней – темнота и дождь.

Раздается резкий треск. Я теряю равновесие, меня отбрасывает в сторону, и я с силой врезаюсь в стену. В дыму вижу Маркуса. Он нацеливает на меня пистолет.

Снова треск, теперь громче и ближе.

Что-то впивается в стену рядом с моей головой. Я уклоняюсь, падаю на колени. Софи стоит с другой стороны дверного проема, вся бледная, тянется ко мне, дождь льет на нее, тяжелые пряди фиолетовых волос прилипли к щекам. Она уже стоит на улице, четкий силуэт в проеме двери.

Идеальная мишень.

Джаред – позади нее, он тянет ее за руку, что-то кричит, но я не могу расслышать, что именно, выстрел все еще звенит у меня в голове. Его рот открыт, на лице – паника и ужас. Я вытягиваюсь вперед, хватаюсь за дверь снизу и закрываю ее. Еще один выстрел. Пуля попадает в закрытую дверь.

На четвереньках я заползаю в бельевую. На полке стоит коробка с моющими средствами. Я смахиваю ее на пол, беру лимонную полироль и аэрозольный очиститель. Распахивается дверь. Маркус бьет меня сзади, я распластываюсь на полу.

Переворачиваюсь и изо всех сил бью пяткой ему между ног. Он сгибается пополам и врезается в стиральную машину. Пистолет падает на пол и вращается там, он за раковиной для стирки, его невозможно достать. Уже почти ничего не соображая, я брызгаю аэрозолем, покрываю им его тело и голову. Он кричит, хватается за лицо.

Я проскальзываю мимо него, бегу к входной двери. Гостиная охвачена пламенем. Жар так силен, что чуть не отбрасывает меня назад. Я падаю на пол, скольжу, как змея, на руках и коленях.

Маркус хватает меня за футболку, тащит обратно в бельевую. Я цепляюсь за ножку стола, все еще держа в руке аэрозоль. Он пытается вырвать бутылку, выгибает мои пальцы назад. Дверь открыта, я чувствую порыв свежего воздуха. За мной ревет пламя, жадно пожирающее кислород.

Он такой сильный, что я не могу больше держаться за ножку стола, пальцы слабеют. Но вдруг большая тень пролетает мимо меня. Ангус прыгает, рычит и лает. Маркус отпускает меня, что-то кричит.

Я переворачиваюсь на спину, вожусь с насадкой на бутылке. Ангус зубами хватает Маркуса за ногу, рычит и кусает его. Диван рядом с ними охвачен огнем.

Я встаю на ноги, рукой прикрываю рот и набрасываюсь на них.

«Целься, не думай. Задержи дыхание».

Я давлю изо всех сил, поток аэрозоля устремляется Маркусу в лицо, на его тело. Этот поток воспламеняется прямо в воздухе. Маркус падает на диван, и огонь пожирает его, аэрозоль только усиливает эффект. Горят его волосы, горит плоть. Он корчится, машет руками. Я слышу его крик.

Бросив бутылку, я спотыкаюсь и падаю на колени. Жар обжигает мне кожу и сушит легкие. Я не могу дышать. Повсюду дым и пламя. Ангус лает и тащит меня за шиворот. Я хватаюсь за дверь, но ничего не вижу. Чувствую чьи-то руки.

– Ма! Ма!

Кто-то поднимает меня, волочет прочь, тормошит, чтобы я не теряла сознание, и воздух кажется мне сладким, как и льющийся дождь. Я с жадностью дышу, мое горло горит. Струйки пепла текут по моему лицу, перемешиваясь со слезами. Я больше не слышу криков.

Глава 46. Линдси

Август 2017 г.

Я тащу коробки наверх, каблуки стучат по доскам, пока я лавирую в лабиринте сложенных в центре гостиной картонных ящиков. Теплые лучи позднего августовского солнца пробиваются сквозь панорамные окна, заливая все вокруг позолотой. Мебель разношерстная, в основном из секонд-хенда, хотя вполне сочетается в своеобразном эклектическом стиле и подходит для квартиры-лофта, расположенной на переоборудованном верхнем этаже старого универмага.

Когда Софи, Делейни и я несколько месяцев назад впервые приехали осматривать эту квартиру, мы стояли у окон, любуясь видом на город, указывая на знакомые здания и достопримечательности. Я наблюдала за выражением лица Софи, искала проблески радости, волнения, хоть чего-нибудь, но не могла сказать, что она чувствует. Потом Софи с Делейни бродили по спальням, открывали шкафы и буфеты. Наконец Софи остановилась в гостиной и пристально посмотрела на то, как солнечный свет заливает всю стену. Повернувшись, она взглянула на меня.

– Я хочу здесь жить.

Она не улыбнулась. Но я была рада и этому.

Софи уже повесила несколько картин на стену и поставила большой холст с абстрактными цветами на каминную полку. Она превращала эту квартиру в свой дом. Здесь она впервые будет жить без меня. Я вдруг чувствую боль, но поспешно прогоняю ее прочь. Это ее время. У меня никогда не было своей квартиры, ведь я никогда не училась в университете. Иногда у меня возникает такое ощущение, словно я никогда не была молодой. Я рада, что Софи идет другой дорогой.

Я ставлю коробку на столешницу в кухне.

– Как дела?

Софи отрывается от холодильника с губкой в руке и корчит отвратительную гримасу:

– Мне кажется, что кто-то проводил здесь научный эксперимент.

На ней бандана, волосы она перекрасила в светлый медовый цвет, почти в свой естественный оттенок. Так она даже больше похожа на Эндрю, но подобные мысли уже не причиняют мне боль, не возвращают меня к прежним страхам. Это просто Софи. Не Эндрю, никто другой, только моя чудесная дочь.

– Ты уверена, что тебе не нужна помощь?

– Спасибо, ма, но ты уже сделала достаточно.

Она замечает коробку и заглядывает в нее. Я положила туда органический хлеб, смесь сухофруктов, несколько видов вегетарианского супа, консервированную приправу для спагетти и разные виды макарон. Она смотрит на меня.

– Ты же знаешь, что я могу купить еду, верно?

– Я хотела снабдить тебя самым необходимым.

– Необходимым? Да у нас и шкафов не хватит под все это. Ты вчера их почти все заполнила.

Я робко улыбаюсь:

– Что я могу сказать? Я мать. Не хочу, чтобы ты питалась одной картошкой фри. В любом случае Джаред, вероятнее всего, съест большую часть моих подношений.

– И то правда. – Она смотрит на часы. – Он вечером придет.

– Он уже обосновался на новом месте?

– Ага. Причем неплохо.

Джаред нашел дом в центре города и снимает его с друзьями. Хотя я больше не переживала из-за того, что Джаред чем-то похож на Эндрю, я все равно волновалась, как бы они с Софи не стали жить вместе. Я хотела, чтобы у Софи была свобода, чтобы она могла насладиться своим первым годом обучения. Мне стало легче, когда она сказала, что они будут жить порознь.

Софи начинает вытаскивать продукты из коробки. Я хочу помочь, но усаживаюсь за наш старый кухонный стол, который я отдала ей, когда переезжала из временного жилья в небольшой, но яркий домик на две спальни возле океана. Мы с Ангусом каждое утро гуляем по пляжу. В начале, когда я еще страдала из-за предательства и лжи Маркуса, я гуляла там часами.

Паркер держала нас в курсе расследования и рассказала то, что знала. Маркус и Элизабет были женаты пять лет. Он действительно работал психиатром, они встретились в больнице, где она трудилась на добровольных началах. Они так хотели детей, что заложили свой дом, чтобы раздобыть денег на лечение бесплодия. Элизабет даже не успела рассказать своим родителям или сестре, что наконец забеременела. Я долго горевала по этому поводу, представляя себе, как она была взволнована и счастлива.

После смерти Элизабет Маркус перестал общаться со своей семьей и друзьями. Когда его уволили из больницы за кражу обезболивающих, он продал все, что у него было, кроме домика у озера, снял деньги со страхового счета и принялся путешествовать по всему миру, переезжая из страны в страну, пока не превратил свою ярость в план мести.

Полиция считает, что он с самого начала намеревался убить нас в доме у озера, – он дважды приглашал меня туда переехать, внушал, что там мы будем в безопасности. Они нашли мотоцикл под домом и некоторые другие улики: вот почему он, наверное, вышел со мной и ударил меня фонариком, не дожидаясь, пока мы все уснем. Он не мог позволить, чтобы я раскрыла план его побега.

Когда обыскали его дом, нашли паспорта, тысячи долларов наличными и подробные записи в его ноутбуке обо мне, Софи и Эндрю. Он много месяцев наблюдал за мной перед тем, как пойти работать волонтером в мою группу поддержки. Это все еще ужасает меня, когда я думаю о том, как впустила его в нашу жизнь. Я ведь была уверена, что люблю его. Паркер пыталась утешить меня и объяснила, что Маркус был очень умным человеком, но я все еще терзаюсь этой неотвязной злостью и страдаю от посттравматического стресса. В любой момент в течение всех этих месяцев он мог оборвать наши жизни.

Я не говорила полиции, что спровоцировало его нападение той ночью. Иногда я задавалась вопросом, что бы случилось, если бы я не рассказала Маркусу о тех таблетках. Мы могли бы долго жить вместе, а я и не знала бы, что он убийца. Но потом я поняла, что он потерял бы контроль над собой по какой-то другой причине, если бы я не сумела заполнить его пустоту, сгладить его страдания.

Я ходила к психиатру, Софи тоже посетила со мной несколько сеансов. Не одну неделю после этого пожара она спала в моей кровати, во сне тянулась к моей руке. Я делала то же самое.

Я наблюдаю сейчас за ней, как она приводит в порядок вещи в шкафах. Она, похоже, устала, но ее лицо расслаблено, кожа вокруг глаз и рта не напряжена. Так мучительно было видеть, как она постоянно сталкивалась с проблемами все эти месяцы. Ее отца убил человек, с которым встречалась ее мать, а затем Софи пришлось иметь дело с СМИ и пристальным вниманием общественности. Нас не одну неделю преследовали, нашу жизнь выставили напоказ, и каждый мог ее осудить и прокомментировать.

У нее все еще случаются приступы нелюдимого настроения, но, похоже, она немного повеселела. Она обрела новое восприятие искусства, обрела зрелость, которой не было раньше. Надеюсь, что смена окружения, учеба, друзья вытащат ее из темноты.

– Я нашла машину, – говорит Софи, оглядываясь на меня через плечо. – Один из друзей Грега продает свою «Акуру». Ей десять лет, но пробег небольшой. Грег сказал, что осмотрит ее и научит меня, как следить за маслом и давлением в шинах, и всему прочему. Круто, да?

– Грег? – Я изумляюсь, услышав его имя. Несколько раз я вспоминала о нем этим летом, видела его грузовик в городе. Он теперь не ездит по моему маршруту.

– Я столкнулась с ним в очереди в «Дымчатых бобах». Он спрашивал, как ты поживаешь. Может, тебе стоит позвонить ему? Полагаю, что он все еще один.

– А не побеспокоиться ли тебе о своей учебе, а я как-нибудь сама позабочусь о своей жизни, хорошо? – поддразниваю я ее.

Много месяцев подряд я была уверена, что никогда больше не буду ни с кем встречаться. Но позже, с помощью психиатра, я почувствовала надежду, что однажды я снова смогу кому-то поверить.

Прямо сейчас я сосредоточена на планировании грядущего отпуска с Дженни – мы собираемся в Палм-Спрингс на медитационный тренинг, – а также о превращении гостевой спальни в убежище для любой девушки из моей группы, которой понадобится место, где можно остановиться на период восстановления. Оно станет их надежным укрытием.

– Меня волнует, что у тебя нет личной жизни! – говорит Софи.

Я смеюсь:

– У меня есть Ангус, помнишь? И он ждет меня дома, так что я буду собираться.

Она кивает и провожает меня к двери. Мы обнимаемся, и, когда я отстраняюсь, она заглядывает мне в глаза.

– С тобой все будет в порядке? – Я понимаю, что она подразумевает: «У тебя все будет хорошо без меня? Ничего, что я расправляю крылья и улетаю? Ты всегда будешь любить меня?»

– У меня все будет отлично, дорогая. Это новое начало для нас обоих. Я даже немного взволнована. Эй, может, я тоже пойду учиться.

– Ого! – Она протягивает мне руку. – Этот кампус не очень-то велик для нас двоих.

Я смеюсь:

– Не волнуйся. Я подумываю о каком-то местном колледже. Феминология или дизайн. Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Будущее всегда нам открыто.

– Это круто, ма. – Она пожимает мне руку. Ощущение ее мягких пальцев в моей руке кое о чем мне напоминает.

– Чуть не забыла. Я принесла тебе это, – говорю я, достаю из сумочки маленькую бархатную коробочку и передаю ее Софи. – Это мои кольца – с помолвки и обручальное. Подумала, что тебе они понадобятся.

– Правда? – В ее голосе звучит благоговение, когда она открывает коробочку. – Я не верила, что ты их сберегла.

– А как же иначе. – Я протягиваю руку и прикасаюсь к колечку с помолвки. Я их почистила, и они сияют на фоне черного бархата. – Я была так счастлива, когда Эндрю подарил мне его.

Она смотрит на меня:

– Ты все еще ненавидишь его?

– Нет. – Я улыбаюсь ей. – Никакой больше ненависти к нему. – Я прикасаюсь к ее лицу, убираю прядь волос за ухо, точно так, как я делала, когда она была малышкой. – Как я могу? Он подарил мне тебя.

– Это правда. Я просто супер. – Она дразнит меня, но ее глаза заблестели, словно она сдерживает слезы.

– И мама у тебя супер, и отец. Он так тебя любил.

Она становится грустной.

– Он не лгал, ма. Он пытался защитить нас.

– Знаю, милая. Я все думаю, что случилось бы, если бы я дала ему возможность все объяснить. И он был бы счастлив знать, что все это закончилось. Эндрю никогда не подводил тебя. Для него было важно, чтобы ты знала, как сильно он тебя любил, – и это хорошо, что ты любила его. Когда-то и я его по-настоящему любила. Твой отец не был подлым человеком. Он просто был сломлен.

Она закрывает коробочку и с улыбкой прижимает ее к сердцу. Я привлекаю ее к себе и касаюсь щекой ее щеки, вдыхая ее свежий запах. Столько лет я вспоминала ту ночь, когда я склонилась над ее кроваткой, а потом похитила ее у отца. Вспоминаю, как она спрашивала меня, поступила бы я сейчас по-другому, и у меня наконец есть ответ. Нет. Я должна была пойти на такой риск. Я должна была бежать. Если бы я потеряла Софи, я бы потеряла все. Сейчас я уже спокойно думаю об Эндрю. Он жаждал прощения, так же как и я. Но я нашла его. Оно было со мной с самого начала.

Глава 47. Софи

Декабрь 2017 г.

Мамочка!

Ты, наверное, задаешься вопросом, почему я пишу тебе на бумаге, а не по электронной почте, или, возможно, ты думаешь: «Почему бы ей не взять телефон? Она так редко звонит домой!» Неправда! Я все время звоню, но тебя никогда нет. Серьезно, ма. Хоть иногда оставайся дома. Ты больше веселишься, чем я. Разве ты не знаешь, что должна целыми днями забивать морозилку здоровой пищей? Я шучу. Я рада, что ты счастлива.

Пришло время для настоящих дел. Когда я в прошлом году отправила письмо отцу, я не лгала ему. Это и правда был школьный проект. Нужно было написать кому-то, кто оказал наибольшее влияние на нас. Но мне стоило написать тебе. Ты так много сделала для меня, подняла меня на ноги. Я всегда знала, что ты любишь меня больше всего на свете, несмотря ни на что. Может, потому иногда я и вела себя как поросенок. Ладно, ладно. Чаще, чем иногда. Я просто знала, что ты никогда меня не оставишь.

Когда что-то случалось, плохое или хорошее, ты была первой, кому я собиралась все рассказать. Я хочу, чтобы ты гордилась мной, гордилась моим выбором, гордилась, что я твоя дочь. Ведь я горжусь тем, что ты – моя мама. Ты храбрее всех, кого я знаю, и из-за этого я порой делаю глупости, ведь мне до тебя расти и расти. Но я буду очень стараться.

Главное, я хочу, чтобы ты знала: у меня все хорошо. Правда! Я знаю, что иногда говорила лишнее, иногда недоговаривала, но сейчас все иначе. Словно подул свежий ветерок и все стало лучше, легче, как-то так. Даже еда стала вкуснее.

Я знаю, что иногда ты себя чувствуешь скверно, испытываешь вину и так далее, словно ты испортила мне жизнь, как-то мне навредила, но это не так. Я думаю, что все мои лучшие, самые сильные стороны я унаследовала от тебя. Может, внешне я и похожа на отца, но внутри я такая, как ты.

Спасибо тебе, мама. Спасибо тебе миллион раз за любовь, за то, что позволяешь мне любить отца, за то, что говоришь, как сильно ты его когда-то любила. Это помогает мне – знать, что, когда я появилась у тебя, ты была по-настоящему счастлива. Мне совсем не хочется быть ошибкой! Ха! Спасибо, что подгоняешь меня, вдохновляешь и позволяешь изучать этот мир. Спасибо, что ты так круто относишься к Джареду. Но – и это моя БОЛЬШУЩАЯ тайна – не отпускай меня пока, хорошо? Ты все еще нужна мне. Как вода.

Люблю, всегда-всегда,

Софи

Слова благодарности

Как обычно, я благодарна многим людям, но мне бы хотелось начать с двух замечательных подруг, которые поддерживали меня на протяжении всего того времени, пока я работала над этой книгой, – с Карлы Бакли и Робин Спано. Вы веселили меня в хорошие дни и понимали меня в дни плохие, и я действительно не смогла бы закончить книгу без вас.

Я благодарна Джен Эндрелин, моему редактору в St. Martin’s Press, которая с каждой книгой учит меня новому в писательстве и в жизни. А также замечательным людям – Салли Ричардсон, Лизе Сенз, Нэнси Трюпюк, Ким Ладлэм, Бранту Джейнвэю, Элизабет Каталано, Кэти Басиль, Кристоферу Каму, Кэйтлин Дарефф и всем торговым агентам Бродвея и Пятой авеню. Еще раз спасибо Дейву Коулу и Эрвину Серрано. В Канаде я приношу свои благодарности Джейми Бродхерсту, Флер Мэтьюсон и прекрасному коллективу издательства Raincoast.

Я благодарна Мел Бергер, моему агенту в течение вот уже более восьми лет и первому человеку в издательском мире, поверившему мне. Я даже представить себе не могу, чтобы я работала с кем-то другим. Я также благодарна Дэвиду Хиндсу, Саймону Тревину, Анне ДеРуа, Эрин Конрой, Трейси Фишер, Лауре Боннер, Рафаэлле ДеАнджелис, Аннемари Блуменхаген, Кови Кролиусу и всей команде в William Morris Endeavor Entertainment в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

Спасибо констеблю Дж. Моффату, Вирджинии Реймер, доктору Кену Ланжелье, Ренни Браун, Шэннон Робертс, Берту Кингу, Дагу Торри, Джоан Кэмпбелл и Би Джею Брауну за их профессиональные советы. Би Джей, я надеюсь, что мы однажды встретимся, чтобы я могла поблагодарить тебя лично.

Я благодарна моему мужу Коннелу и дочери Пайпер. Надеюсь, они никогда не станут писать обо мне книгу. Спасибо вам за то, что наполнили мою жизнь любовью и смехом. Вы – мое лучшее приключение.

Сноски

1

Пиво, пожалуйста (исп.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Да (исп.).

3

«Гэп» – американская компания, крупнейший ритейлер одежды в США.

4

United Parcel Service, или UPS – Объединенная служба доставки посылок, американская компания, специализирующаяся на экспресс-доставке и логистике.

5

«Уолмарт» – американская компания, управляющая крупнейшей в мире сетью оптовой и розничной торговли.

6

КККП – Королевская канадская конная полиция, федеральная полиция Канады и одновременно провинциальная полиция большинства канадских регионов.

7

В статье говорится о постановлении уголовного суда, которое запрещает одному лицу беспокоить другое или угрожать ему. Такое обязательство может длиться до двенадцати месяцев. Лицо, квалифицируемое как правонарушитель, может быть подвержено аресту за приближение или попытку общения с другим лицом.

8

Британская Колумбия – провинция на западе Канады.

9

Альберта – одна из десяти провинций Канады.

10

Джеймс Риддли «Джимми» Хоффа (1913 – ок. 1975; точная дата смерти неизвестна; официально признан умершим 30 июля 1982 года) – американский профсоюзный лидер, неожиданно исчезнувший при загадочных обстоятельствах. Существует версия, что тело Хоффы было брошено в бетон при заливке фундамента стадиона в Нью-Джерси.

11

«Хоул Фудс» – американская сеть супермаркетов в городах Канады, США и Великобритании, специализирующихся на розничной торговле продуктами здорового питания.

12

«Дэйри Куин» – сеть закусочных быстрого питания, включающая более 5,7 тыс. заведений в США, Канаде и других странах. Специализируется как на продаже гамбургеров, так и на десертах.

13

Кесадилья (кесадийя) – блюдо мексиканской кухни, состоящее из пшеничной или кукурузной тортильи, наполненной сыром.

14

Гуакамоле – холодная закуска из мякоти авокадо. Имеет консистенцию густого соуса (пасты). Блюдо мексиканской кухни, имеет ацтекские корни.

15

Порода охотничьих собак, выведенная в Южной Африке.

16

Томас Лео Кленси-младший (1947–2013) – американский писатель, работал в жанре технотриллера и описывал альтернативную историю. Кленси также написал сценарии к ряду компьютерных игр.

17

Спанакопита – греческий пирог со шпинатом и сыром фета.

18

«Крайола» – бренд художественных изделий, принадлежащий компании Crayola LLC. Основная продукция – восковые мелки. Также выпускаются карандаши, маркеры, «волшебные фломастеры», акварельные краски, раскраски и другие изделия для творчества.

19

Даунриггер – устройство для заглубления любой приманки. Представляет собой механизм, напоминающий лебедку с выносной стрелой, которая крепится к транцу (или борту) лодки.

20

Опускание шара (англ. Balldrop) – новогодняя церемония в Нью-Йорке.

21

Золпидем – снотворное лекарственное средство из группы имидазопиридинов, используется в составе многих современных снотворных препаратов.

22

«Тиндер» – популярное приложение для мобильных платформ Android и Apple iOS, предназначенное для романтических знакомств в соответствии с заданными параметрами и с учетом геолокации.

23

Фо – блюдо вьетнамской кухни, суп с лапшой, в который при сервировке добавляют говядину или курятину, а иногда кусочки жареной рыбы или рыбные шарики.

24

Пепто-бисмол – товарный знак патентованного средства от расстройства и несварения желудка.

Content

Чеви Стивенс
Никогда тебя не отпущу

Примечание автора

Часть I

Глава 1. Линдси

Глава 2. Линдси

Глава 3. Линдси

Глава 4. Линдси

Глава 5. Линдси

Глава 6. Линдси

Глава 7. Линдси

Глава 8. Софи

Глава 9. Линдси

Глава 10. Линдси

Глава 11. Линдси

Глава 12. Софи

Глава 13. Линдси

Глава 14. Линдси

Глава 15. Линдси

Часть II

Глава 16. Линдси

Глава 17. Софи

Глава 18. Линдси

Глава 19. Софи

Глава 20. Линдси

Глава 21. Софи

Глава 22. Линдси

Глава 23. Софи

Глава 24. Линдси

Глава 25. Софи

Глава 26. Линдси

Глава 27. Линдси

Глава 28. Софи

Глава 29. Линдси

Глава 30. Линдси

Глава 31. Софи

Часть III

Глава 32. Линдси

Глава 33. Софи

Глава 34. Линдси

Глава 35. Софи

Глава 36. Линдси

Глава 37. Софи

Глава 38. Линдси

Глава 39. Линдси

Глава 40. Линдси

Глава 41. Софи

Глава 42. Линдси

Глава 43. Линдси

Глава 44. Софи

Глава 45. Линдси

Глава 46. Линдси

Глава 47. Софи

Слова благодарности

Сноски