2084.ru (сборник)

© Составление. А. Синицын, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Олег Дивов

Жизнь замечательных людей

Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно. «Интеллектуальным силам», желающим нести науку народу (а не прислуживать капиталу), мы платим жалованье выше среднего. Это факт. Мы их бережем. Это факт.

В. И. Ленин

Зону Ц отделял от зоны Б высокий глухой забор с «колючкой» поверху. Андрей Гуляев сам строил этот забор и ненавидел в нем каждый гвоздь. Более халтурной и некрасивой вещи он в жизни не делал. Его угораздило попасть в лагерь одним из первых, когда и лагеря-то еще не было как такового, только зона А. Гуляева назначили бригадиром, дали под начало дюжину пузатых обормотов, каких-то, блин, литературоведов, не державших в руках ничего тяжелее стакана, и приказали строить забор. Весной, в грязище по колено: едва ковырни лопатой, и яму тут же заливает водой доверху.

Гуляев, по счастью, не знал, для чего эта глухая стенка поперек лагеря, а то бы сразу лег и помер от голода. Тогда порядки были простецкие: не хочешь работать – не дадим жрать. Литературоведы жрать хотели. Пару дней поголодали – и захотели. И вспомнили, что умеют держать в руках не только стаканы. Когда узнали, что, если один отлынивает, голодать будет вся бригада, они еще и мордобой вспомнили.

Охрана держалась в стороне. Ей только этого и надо было – нагнетать общее озверение. В идеале – перессорить всех со всеми.

Тянуть колючую проволоку Гуляеву пришлось в паре с писателем-фантастом, каким-то пришибленным, спавшим на ходу, и тот порвал ему «колючкой» ладони. Когда писатель в первый раз не вовремя дернул проволоку, Гуляев на него прикрикнул. Во второй раз – подошел, показал царапину и объяснил, что так делать нельзя. Фантаст молча кивнул – и через минуту снова дернул. Гуляев, который сам уже из последних сил держался, чтобы не загрызть кого-нибудь, дал ему в морду, свалил наземь и принялся пинать. Фантаст катался по грязи, закрывая руками лицо. Бригада стояла полукругом и одобрительно наблюдала. А потом, когда Гуляев остыл, фантаст кое-как поднялся и ушел. Ушел в зону А.

«Твою мать, что ж я наделал-то…» – буркнул Гуляев, провожая его взглядом.

«Не бери в голову, – сказали ему. – Он и так уже спекся. Днем раньше, днем позже…»

Но с этого момента никто в бригаде ни на кого даже голоса не повысил. И работали дружно на загляденье. Только все равно забор вышел такой же кривой и косой, как лагерная судьба художника Гуляева.

Когда строили, гадали, что за забором будет. Тут бараки, там бараки, никакой разницы. Думали, «женская» зона. Оказалось – зона Ц. Настоящий концлагерь из тех, где «девять плачут, один смеется».

Гуляев провел там в три приема месяц, дольше всех. Сам не понял, как так вышло. Он бы и не знал, ему Генка Бергман сообщил по большому секрету. Гордись, сказал. Рекордсмен лагеря: дольше всех в зоне Б, дольше всех в зоне Ц, и вообще последний, кто остался из первой партии.

Неужели последний, не поверил Гуляев.

Так точно: остальные либо уже давно несут пропаганду в массы, либо сейчас в зоне А отъедаются, либо в земле отдыхают.

* * *

… Гуляев шел вдоль забора и поражался его уродству. За забором вдалеке кто-то надрывно кричал, но это Гуляева не волновало. От настоящей боли не кричат. От настоящей боли глаза на лоб, и задыхаешься. От нее сдохнуть впору. А вот забор некрасивый феноменально. Гуляев умел ловить красоту даже в полном безобразии, он мог черт-те что так схватить, под таким углом, в таком свете, чтобы выглянуло из дурного прекрасное. Это было и в профессиональном смысле интересно, и просто жить помогала редкая способность «видеть позитив» – так обзывали гуляевский дар журналисты. Позитив? Да ну. Он просто видел людей и вещи как они есть. Вот забор этот поганый, например.

Гуляев подозревал, конечно, что он малость не такой, как все. Только одно дело рисовать яркие образы и слышать от зрителей, что ты «видишь мир под особым углом». Совсем другое – когда пришли друзья, и ты вдруг оказался уникумом, одним на много миллионов, который их видит. И может другим показать, насколько они страшны.

Гуляев нарисовал друзей. И в двух словах приписал: не друзья они вам, а паразиты. Интернет уже фильтровали, но картинка успела разлететься по всей планете. А назавтра за художником пришли красивые молодые полицейские с гладкими довольными лицами. Непреклонно вежливые и убедительно улыбчивые.

Они все время улыбались, эти, принявшие друга. Им было хорошо.

Полицейские объяснили художнику, как он ошибается, и предложили ему на выбор три статьи УК, 129-ю, 130-ю, 282-ю. Или все вместе. Или быстренько принять друга по-хорошему. Художник только посмеялся, а зря. Он тогда еще не понял, до чего все в стране переменилось. Как теперь все будет быстро и эффективно. Понял, когда было уже поздно бежать.

Через неделю он стоял под дождем посреди чистого поля, обнесенного наспех поставленной изгородью из колючей проволоки, и таращил глаза на красивый решетчатый забор зоны А, правительственного санатория. К вечеру он уже помогал возводить бараки. Днем позже ему приказали строить некрасивый забор.

В лагере тогда было всего-навсего человек сто таких же «клеветников», «оскорбителей» и «разжигателей вражды к отдельным социальным группам». Правда, друзей видеть никто из экстремистов не умел, они так, путем умственных сопоставлений до верных выводов дошли. Или органолептическим методом, как уверял профессор Леонов. Говорил, что от человека, принявшего друга, за десять шагов несет гнилью.

Лагерники посмеивались, а Гуляев профессору сразу поверил. Он – видел. Этот – чуял. Должны были найтись и другие. И нашлись. Генка Бергман испытывал к принявшим друга чисто тактильное отвращение: не мог допустить и мысли, чтобы прикоснуться.

Хотя выглядели они, эти «новые люди», безупречно. И верное название себе придумали: действительно будто новые, как вчера с конвейера. Аж блестят. Аж тошнит от этого блеска. Другой бы на месте Гуляева порадовался: симбиоз с другом превращал заурядность в личность, а серую мышку – в красавицу. Друг не только делал человека здоровым, довольным и уверенным в себе, он выделял самые его интересные черты и подавал их в наиболее выгодном свете.

Это было бы очень мило, кабы не знать, что такое друг и какая на самом деле пустышка «новый человек». Какой это новенький, с иголочки, дурак. Ничуть не лучше того, что был. Но теперь это дурак самоуверенный и готовый с каннибальским простодушием устранять все преграды на своем пути в Светлое Будущее.

* * *

Гуляев помнил, когда ему стало по-настоящему страшно: где-то дней через десять. В лагерь приехали агитаторы – «прогрессивные философы» и политологи, модные журналисты, добровольно принявшие друзей в первые дни оккупации. Раньше они казались Гуляеву всего-навсего патентованными мерзавцами, гнидами телевизионными обыкновенными, а тут он их вплотную разглядел – и испугался.

Он ждал увидеть хитрецов, проходимцев, идейных предателей, наконец, а это оказались просто образованные дураки. Существа опаснее любого иуды. Потому что образованный дурак всегда уверен в своей правоте – у него же есть диплом, а то и ученая степень! Как он может быть неправ?! И когда такой дурак умными словами, по-ученому, говорит из телевизора, какое великое счастье принесут Родине и всему человечеству друзья, он эту свою дурацкую правду вбивает обывателю как гвоздь в голову. Обыватель начинает верить. Подлеца обыватель печенкой подозревает, а образованному дураку он сдается без боя.

У Гуляева тогда нехорошо задрожала в руке лопата, но охрана приказала сначала сдать инструмент, а потом уж идти на лекцию. Слово-то какое нашли – лекция… Зоопарк. Цирк с конями. Сытые, гладкие, чистенькие агитаторы не выглядели особенно «новыми», они вообще не переменились, они были такими же точно, как их изображения на телеэкране. И все с тем же пафосом, с той же верой в свои слова, как раньше разглагольствовали о благе России и патриотизме, они теперь призывали несознательную часть «интеллектуальной элиты» послужить Родине в новом качестве – на стороне оккупантов… Пока шли разговоры о том, как хорошо человеку с другом, лагерники только кривили заросшие физиономии. Но когда раздалась фраза: «Мы же с вами интеллектуальная элита!», тут народ не выдержал. Охрана в те дни еще не вполне сжилась со своей палаческой ролью, да и «контингент» лагеря считался ценным. Поэтому до того, как началась стрельба на поражение, интеллектуальная элита успела выбить зубы прогрессивному мыслителю, а одну журнашлюху мужского пола втоптала в грязь едва не заподлицо.

«Все, Андрюха, мы проиграли, – сказал Бергман, утирая кровавые сопли: прикладом ему прилетело. – Эти твари страшнее Геббельса. Потому что не врут. Они не врут ни словом, это видно. Я одного не понимаю: мы-то им на хрена нужны?..»

«Потому что вы, Геннадий Иосифович, интеллектуальная элита! – бросил ему комендант лагеря, проходя вдоль строя. – Ступайте-ка в санчасть, пускай вам нос починят…»

Санчасть была там же, где комендатура, – в зоне А. Даже глядеть в ту сторону считалось западло. Бергман поупирался для приличия и пошел: интересно же. Вернулся задумчивый. Сказал, там действительно санаторий и ничего больше. Персонал внимательный, есть девчонки симпатичные. Все уже «новые», конечно. Довольные, прямо светятся. Говорят, вот приняли бы вы друга, господин Бергман, могли бы хоть каждый день нос себе ломать.

Видел бы ты того друга, сказал Гуляев.

Видел, кивнул Бергман. На твоем же рисунке.

Гуляев только хмыкнул. Рисунок был недурен, но не передавал той мерзотности, с которой друг шевелил длинными вялыми лапами, тряс жирным морщинистым брюхом… Когда мимо шел комендант, Гуляев во всех подробностях разглядел паразита, устроившегося у того в груди, прямо на сердце. Полупрозрачный паук. Только наши пауки, земные, бывают и симпатичные. А этот… Чужероден до предела, до тошноты.

И паук коменданта потихоньку жрал.

Выедал изнутри.

* * *

…Двести шагов вдоль забора – и обратно. Бродить, просто бродить, ни о чем не думая. Левый ботинок совсем ни к черту, скоро развалится. А это важно? Хорош он сейчас небось со стороны: бородища, стоптанные башмаки, драные джинсы, футболка неопределенного цвета и поверх нее твидовый пиджак, настоящий профессорский, подарок Леонова. Старик отдал его Гуляеву, уходя в зону А. У Леонова и так были нелады с сердцем, а тут он просто загибаться начал, и шанс был единственный: сдаваться другу. Гуляев помнил, как переменился этот суровый дед, осознав, что жить осталось всего ничего, а медицинской помощи ему не окажут. Вопрос ведь стоял не «умри или продай своих», а «умри – или продай своих и стань здоровым, моложавым, довольным». Да и кого продавать-то? Народ, который никогда тебя не понимал и всегда плевать на тебя хотел? Или тысячу, жалкую тысячу идиотов, непонятно чего ради кочующих из зоны Ц в зону Б и обратно?

Леонов, наверное, давно об этом размышлял, а тут у него появился честный повод сдаться. Никто не осудит. Ну, плечами пожмут самые упертые, и только. Вот как он справится со своей брезгливостью… Ведь от «новых» воняет. Это не их собственный запах, это заметный одному Леонову запах паразита-невидимки. А принимать друга можно только по доброй воле.

В этом вся загвоздка: друг способен подселиться в человека, только если тот сам впустит его. Друг – это энергетический сгусток, он не может наброситься на тебя, заломить руки и завладеть твоим телом без спросу. В его силах только нащупать контакт с нервной системой и через нее обратиться к человеку с просьбой: впусти меня, пожалуйста, не пожалеешь. Еще он может убить, опять-таки через нервную систему: заблокировать ее, и бантики. Но если человек, почувствовав вторжение друга… Проклятье, какого друга?! Оккупанта, паразита! Так вот, если человек, почуяв, что в его ментальное пространство кто-то лезет, немедленно в ответ упрется, выстроит воображаемую стенку, да просто разозлится – друг вообще ничего не сумеет с ним сделать. Разве что попросит своего предыдущего носителя дать человеку в морду. Но человек и ответить может.

Интересно, на чьих плечах – буквально – въехали друзья в Кремль. Интересно, не с пресловутых ли «зеленых человечков» они перескочили на американскую администрацию. Есть, кстати, версия, что зеленых друзья сами вырастили в качестве промежуточных носителей, уж больно те странные.

Все байки-страшилки оказались правдой. Неведомая треугольная фигня, висевшая в небе над Кремлем, была не шуточкой видеолюбителей, не приколом из интернетов, а челноком, доставившим с орбиты новую партию оккупантов.

Друзья орудовали тут давно, верных полвека – так говорил Леонов. До него, крупнейшего русского социолога, оккупанты снизошли, удостоив доверительной беседы, и кое-какие выводы он сделал. «У них есть наука вроде психоистории, которую выдумал Азимов… Не читали? Если коротко, они могут довольно точно рассчитывать последствия любых политических решений на много лет вперед. Для каждого влиятельного земного государства у них был отдельный сценарий – как загнать нацию в такое положение, чтобы люди сами с радостью приняли оккупантов. Никаких глобальных войн, естественно, мы ведь им нужны живые, только постепенная дестабилизация. Но, как мне показалось, что-то у них не срослось, и им пришлось начать вторжение раньше срока. Может, их прежние носители вымирать начали… Не знаю. А мы для них, как бы сказать поточнее… Батарейки. Здоровье, устойчивость к повреждениям, удивительная способность к регенерации, которую дает человеку паразит, это все, я думаю, ненадолго. Это просто чтобы данная особь хомо сапиенс успела оставить и вырастить потомство. А на самом деле молодого человека паразит сожрет лет за тридцать. А старого… Стариков они пока что используют, чтобы убеждать молодых. Им прекрасно известно, какая у нас тут иерархия. Когда старики выполнят свою задачу, их либо быстро выпьют до дна и выкинут, либо выкинут сразу…»

Леонов был ценным стариком и понимал это.

Вдобавок ему с чисто профессиональной точки зрения интересно было посмотреть, «чем все это кончится». Человеческую личность друг не стирал, не подминал под себя, он контролировал ее строго косвенно и без кнута, одним пряником. Можно было принять друга и остаться собой. Ну, почти собой. Критически оценивать реальность ты уже не смог бы. Она бы тебе для этого слишком нравилась.

Человеческую массу друзья контролировали тоже пряниками – до поры до времени. Когда власти обратились к «дорогим россиянам» и представили им друзей, да не просто как друзей, а как спасителей России, страна натурально впала в ступор. Сбылась вековая мечта человечества, мы встретили братьев по разуму, бла-бла-бла…

Но когда минутой позже объявили: землю – крестьянам, фабрики – рабочим, малому бизнесу зеленая улица, и каждому гражданину – пожизненная нефтяная рента… Настоящий социализм, только без большевиков… И тебе, вот тебе лично – здоровье, долголетие, сила… И никакой больше коррупции: ведь каждый «новый человек» видит своего собрата насквозь и чуть ли не мыслями с ним обменивается. И никакой преступности, ведь все «новые» – братья и сестры. И никаких больше войн. А еще мы научим вас летать в космос. Если захотите, конечно…

Страна раскололась буквально за день. Половина россиян была готова принять такие блага хоть от черта лысого. Половина, напротив, хоть от черта лысого, только не от подозрительно добреньких инопланетян.

Никто в лагере не знал, как далеко и глубоко зашел раскол: контингент успел увидеть только начало процесса и стал «контингентом». Гуляев то ли ждал, то ли подсознательно хотел гражданской войны. Леонов считал такую возможность маловероятной. Бергман, специалист по рекламе, сказал, что «у нас дураков под девяносто процентов, но было бы ошибкой путать дураков с идиотами», и этой туманной фразой ограничился. В качестве поощрения лагерникам давали раз в неделю полчаса посмотреть телевизор, но с экрана лилась такая сладкая патока, что тошнило даже самых измученных и готовых вот-вот сдаться.

Понятно было, что идет интенсивная промывка мозгов. Значит, осталось еще кого соблазнять и уговаривать.

И никто не мог даже предположить, что творится в остальном мире. Репортаж о трогательной, чуть ли не с братскими лобзаньями, встрече лидеров «большой восьмерки» никого ни в чем не убедил: ежику понятно, кто это на самом деле встречается и договаривается.

Даже не предатели. Безвольные марионетки.

И вот такой марионеткой стал теперь умница Леонов. А Гуляев носил его пиджак, стараясь не думать, что скоро осень, и кто знает, дадут ли на зиму телогрейки. Кто знает, доживешь ли тут вообще до зимы. Правда, вся зона Б вкалывала на заготовке дров, но это могло быть блефом, просто чтобы контингент затрахался…

* * *

Чем однозначно хорош профессорский подарок: можно заложить за борт пиджака изувеченную правую руку, чтобы не болталась.

Прими друга, и рука выздоровеет сама собой.

Прими друга, и перестанут беспокоить отбитые почки.

Прими друга.

С плаката, наклеенного на забор, Гуляеву подмигивал известный кинорежиссер. «Я умирал от рака. Теперь мы с другом снимаем великий фильм!» Убедительно, ничего не скажешь. За ним модный писатель-сатирик, улыбка до ушей: «Если друг оказался… Вдруг!» Смысл этого слогана от Гуляева ускользал, но Бергман говорил, что чем глупее, тем смешнее. Чуть дальше смазливый парень, актер, наверное, уверял, мол, «от них с другом можно ждать чего угодно». Ну-ну… И попсовая певичка, загадочно улыбаясь, сообщала: «Только с другом я узнала, что такое настоящий секс».

Мелюзга, коллаборационисты первой волны, бросившиеся к друзьям в объятья сразу и не раздумывая. На днях из зоны А должна была выдвинуться тяжелая артиллерия идеологической войны. Не дурилки картонные, а действительно умные люди, которые смогут убедить кого угодно. С кем-то из них Гуляев вместе отделывал бараки, с кем-то рядом его ломали в зоне Ц… Раньше, до лагеря, он и не думал, сколько же в стране достойного народу, да такой закалки, что гвозди бы делать.

К несчастью, каждый гвоздь рано или поздно удавалось согнуть. А Гуляев, и не подозревавший в себе такой упертости, все не гнулся.

Зачем, собственно? Он сам не знал. Ему просто сама мысль сдаться паразиту не шла в голову, сколько ее туда ни вколачивали.

Когда его в последний раз, после третьей ходки в зону Ц, выволокли на плац и бросили носом в пыль, он услышал то же самое, что ему сто раз втолковывал Бергман.

– Вы поймите, Андрей, – сказал комендант ласково. – Ваша ценность для нас падает с каждым днем. Персоны вроде вас интересны народу, пока они есть в информационном поле. Перестали говорить о художнике Гуляеве – и через пару месяцев о нем никто не вспомнит. А чтобы о вас говорили, вы должны рисовать. Ну и как вы теперь собираетесь это делать – одной левой?

Гуляев разглядывал ботинки коменданта, поражаясь тому, сколько в человеке злобы. Если бы он мог двигаться, он бы укусил коменданта за ногу. Но сил не было даже ползать. Сил хватало только ненавидеть.

– Сейчас художника Гуляева как такового просто нет. Но стоит ему захотеть, и через неделю-другую он появится снова. Только лучше, гораздо лучше. Вы будете видеть свет, цвет, перспективу как никогда раньше. Были просто хорошим – станете великим, Андрей.

Лежать в пыли было сухо и тепло. Немного пыльно, но зачем привередничать. Когда в руке не осталось ни одной целой кости, и ломали их так, чтобы ты видел, разжимая веки скобками, чтобы глядел, радуешься и малости – сухо, тепло… Лучше бы вы меня убили, думал Гуляев. Не прощу я вам свой ужас. Вы хотели согнуть меня, а вместо этого сумели напугать. И вот испуга своего я вам не прощу.

– У вас мало времени, – сказал комендант. – Вы должны успеть выздороветь, чтобы мы вас выпустили. Потому что… Может получиться так, что мы больше никого не выпустим. У нас уже достаточно… э-э… Достаточно.

Бомбу бы сюда, думал Гуляев. А лучше ракетный залп. Все равно тут одни покойники, кто с друзьями, кто без. Одним махом всех под корень. Генку жалко, кажется, единственный нормальный человек, оставшийся в этом аду, – Генка, хотя подлец он, конечно, тот еще. Но ведь нормальный. А я уже, наверно, нет. Поэтому… Не жалко.

– А ведь вы особенный, Андрей… И так бездарно себя губите. Мы недавно обсуждали вашу проблему, и прозвучала такая мысль… Ваши редкие способности делают вас в некотором смысле очень похожим на друга. И вы бессознательно отталкиваете саму идею принять друга, потому что у вас внутри и так не пусто. Подавляющее большинство людей – пустышки. А у вас есть… Скажем так, душа. Но ведь отторжение друга – просто глупый инстинкт, дорогой мой! Вы представьте, каких высот сможете достичь, слившись с другом! Ваши возможности и его возможности!..

Мне бы хоть половину моих прежних возможностей, чисто физических, я бы тебе объяснил, что, даже слившись с другом, пустышка остается пустышкой, думал Гуляев. Я бы тебе руками объяснил. Но распоследняя пустышка может еще остаться человеком – живым, теплым, способным верить и сочувствовать. А не стать биороботом, как ты. Насмотрелся я на вас в зоне Ц… Здесь вы добренькие, а там палачи. Будто у вас выключатель. Рациональные твари, эффективные твари. Хочу бомбу.

– Помните, еще весной этот ваш приятель, Бергман, сказал: вы проиграли? Он ошибался: вы выиграли. Россия одержала победу над самым трудным противником – над собой. Вам надо только понять это, Андрей. Вы же сейчас по глупости своей и злобе неразумной Родину предаете!

Тут Гуляева затрясло, и он зарыдал. Нервы не выдержали дикости происходящего. Обвинение в предательстве было форменным безумием, и он хотел усмехнуться, а вместо этого заплакал. Слезы градом сыпались в пыль и разбегались во все стороны шершавыми катышками. Он и не знал, что у него столько слез, и они такие твердые.

– Подумайте об этом, – сказал комендант.

Лучше все-таки ракетный залп, подумал Гуляев, ракетный залп.

* * *

Он знал, что комендант в целом блефует, но в частном – не врет. Массовый «выпуск» из зоны А будет скорее всего последним. Оккупантам удалось в прошлом месяце согнуть разом больше сотни лучших из лучших, нашли какой-то способ. Их поэтому и выпустят так – группой, – потому что они примерно в одно время восстановятся. С группой связаны особые надежды. Там несколько великих, кроме шуток, психологов, церковные иерархи в ассортименте и один настоящий уникум: честный политик. То ли группа околпачит всю страну, то ли весь мир… Не важно. Главное, все еще есть, кого околпачивать, кому пудрить мозги. Кто-то держится и не верит оккупантам. И эти кто-то – не жалкая горстка отщепенцев. И близится решающий момент игры. Либо они нас, либо мы их.

Он все это прочел в мыслях коменданта – или его друга, поди разбери.

Теперь оставалось не сорваться и выжить. И что-нибудь придумать.

Санчасть уже переехала в зону Б, но врачи были «новые»: в зоне Ц калечили основательно, земная медицина могла и не помочь, а вдруг человек с минуты на минуту решит сдаться? Значит, надо подлатать, чтобы хоть не помер. Руку Гуляеву наспех подлечили. Выглядела она как из-под бульдозера, Гуляев старался на нее не смотреть.

В санчасть ему принесли письмо от жены. Она приняла друга, и мальчики тоже приняли друзей, все были счастливы и очень ждали своего любимого «нового» мужа и папочку домой из командировки. Командировки…

Он даже заплакать не смог, кончились слезы. И внутри не стало холодней, чем уже было. Догадывался, чем все кончится – таким письмом.

Вот так и ломают самых стойких. Вот так и согнули, наверное, элитную группу, которая сейчас готовится к «выпуску», сживается с друзьями в зоне А, продумывает стратегию завершающего идеологического удара по России.

Интересно: моих-то как заставили? Обманули? Сказали, что я уже «новый»? А может, их просто уболтал, соблазнил «выпускник» нашего лагеря, сладкоголосый пропагандон? Других-то убалтывают, чем мои лучше?

Тут Гуляев в первый и последний раз порадовался, что у него в лагере есть дела поважнее, чем самоубийство.

Приходил Бергман, глядел с укоризной.

«Ну, скажи, зачем ты их так вызверил?.. Ты просто не оставил им шансов. Мог бы пристроиться, как я…»

Бергман работал в зоне А, в комендатуре, кем-то вроде секретаря. Единственный, кто не принял друга, но шлялся по зоне А в любое время. Приносил оттуда новости. Он был уверен, что ловко устроился. Гуляев был уверен, что Бергман сам не понимает, как его используют. Или старается не понимать.

«Я не хочу как ты».

«И напрасно. Уверяю, таких будет много. С этими оккупантами можно сотрудничать. Противно, но можно. Не фашисты ведь».

«Погоди-погоди, будут тебе и фашисты. Будет тебе… Холокост в полный рост».

Бергман обижался, но назавтра приходил снова и рассказывал, как «жируют» в зоне А, приносил краденый шоколад и фрукты. Обертки и огрызки аккуратно сгребал в карман.

Именно тогда, в санчасти, Гуляев впервые поймал сигнал извне.

* * *

…Он дошагал до середины забора, до плаката с певичкой, узнавшей про настоящий секс, когда распахнулась калитка, и из зоны Ц вывели под руки генерала Ивченко, человека сложной профессии и редкой отмороженности. Ивченко в лагере долго и целенаправленно добивался, чтобы его убили, да не на тех напал. Зачем-то он был оккупантам нужен. Мало ли, зачем может понадобиться инопланетянам русский шпион такого ранга.

Умирать в зоне Ц от боли Ивченко не хотел, нашли дурака, он напрашивался на пулю. Но сколько генерал ни лазал через заборы, сколько ни давал охранникам в табло, каждый раз его только били смертным боем. Венцом его усилий стала попытка отнять у вертухая автомат. Идея была дурацкая, зато Ивченко необратимо изменил судьбу Гуляева, сам того не желая.

Охрана в зоне Б была учтивая, спокойная, расслабленная. Охотно вступала в разговоры с контингентом, несла пафосную чушь про Россию, наконец-то благодаря друзьям вставшую с колен. Всем своим видом демонстрировала, как здорово быть «новым». Кто не встречал тех же самых парней в зоне Ц, не поверил бы, какие они хладнокровные палачи.

Молодые ребята, гладкие приятные лица, хотя и несколько глуповатые. Серый камуфляж. Им-то униформа ни к чему, «новые» своих нюхом чуют и различают. Это для тебя, чтобы ты знал, с кем имеешь дело. И эти тяжелые железки, автоматы, они носят ради тебя. Прикладом автомата так удобно бить. Оккупанты бить не любят, но иногда приходится. Мучить людей они совсем не любят, но раз надо, значит, надо.

Гордись. Вон сколько неудобств ты им доставляешь.

«Отнять ствол у такого лоботряса – плевое дело, – заявил Ивченко шепотом на вечерней поверке. – Вот закончится поверка, я вам покажу…»

«Не дурите, генерал, – попросил Бергман. – Вас побьют, а нас накажут».

«Ерунда, – весело сказал Ивченко. – Вы, главное, падайте сразу».

Когда строй разошелся, Ивченко как бы невзначай приблизился к вертухаю Головне, добродушному идиоту, и красивым движением сдернул у него с плеча автомат.

То ли потому что Головня был даже на фоне прочих оккупантов идиот, то ли по причине редкой невезучести генерала Ивченко, в стволе оказался патрон. Вертухай рефлекторно схватился за рукоять, треснула короткая очередь, три пули просвистели у Гуляева перед носом и продырявили череп охранника Терентьева.

Больше выстрелов не последовало: остальные патроны из этого магазина Головня вчера продул Терентьеву в «дурака». Играли на патроны, чтобы было на что играть. Все равно контингент к середине лета сильно ослаб от недокорма и не представлял угрозы таким лихим парням, тем более «новым».

Заключенные бросились врассыпную, охрана побежала бить Ивченко, а Гуляев стоял как вкопанный, странным жестом держа руку на отлете. В двух шагах от него конвульсивно дрыгало ногами то, что осталось от Терентьева.

А потом Гуляев начал вертеться на месте и стряхивать с себя нечто невидимое – как в белой горячке стряхивают чертиков. А потом сам осел наземь и заскрипел зубами…

В первый миг Гуляев услышал панический вопль, отчаянный крик о помощи – рядом гибло живое существо, – и бросился его спасать. О помощи умолял паразит охранника. Он не был готов к смерти носителя и теперь сам оказался на грани гибели. Кто бы мог подумать, что эта тварь, сосавшая энергию из молодого сильного парня, так хрупка и уязвима… Что ей без носителя и минуты не протянуть… Но вскрикнула она совсем по-людски, и Гуляев, не соображая, что творит, протянул ей руку. Естественным человеческим движением.

Бестелесная незримая тварь прыгнула и повисла на Гуляеве, возбужденно бормоча, какой он хороший, добрый, как она ему благодарна… Через секунду она сильно удивилась и спросила: кто еще здесь? Вероятно, Андрей, с его уникальной способностью видеть чужаков, в чем-то и правда был на них похож, не соврал комендант. Только отторгал он паразитов не бессознательно, а вполне рассудочно.

И правильно делал.

В ту пару секунд, что друг висел на нем, Гуляев узнал больше, чем смог бы понять за остаток жизни, да вдобавок едва не рехнулся. Он включился в глобальную сеть, состоящую из отдельных паразитов, а поскольку работать в ней не умел, то информация хлынула потоком и очень вовремя забила ему входной канал. А то остался бы стоять с раскрытым ртом и вытаращенными глазами – и принял бы друга тем временем. Но Гуляев очнулся. И попросил друга выйти вон. Тот отчаянно сопротивлялся, но в конечном итоге вышел. Попытался на прощанье сделать человеку больно.

Выродок. Несчастный выродок.

Они не были продвинутой расой мудрых инопланетян: это люди, пытаясь скудным своим умишком рационализировать происходящее, выставляли их такими. Они, собственно, и расой не были. Их создала какая-то невероятно древняя цивилизация для сугубо прикладных нужд, а потом то ли вымерла от скуки, то ли покончила с собой, черт знает, что с ней приключилось, но эти… устройства… да, устройства, оказались настолько совершенны, что остались жить. Одинокие, брошенные, несчастные, они скитались по вселенной в поисках новых хозяев, предлагая свои услуги, но все потенциальные хозяева раз за разом как назло оказывались слишком примитивны, чтобы правильно пользоваться друзьями. Слабы энергетически, слабы умственно. Друзья ничего не могли им дать, они их по неосторожности губили – и продолжали свой безнадежный поиск.

В какой-то момент друзья начали просто выживать. И учиться выживать наиболее эффективно. Совершенствоваться строго в этом направлении. Со временем от исходной функции друзей – защищать и служить – почти ничего не осталось, кроме неспособности внедряться в живой организм насильно. Но с этой слабостью отлично справлялись носители, заставляя себе подобных принять друга.

От первых хозяев друзьям остался грандиозный багаж знаний – и в том числе умение порабощать слабые раздробленные расы. Вот они и порабощали. Выедали подчистую и летели порабощать дальше.

А теперь представьте, что на вас напала цивилизация ополоумевших мобильных телефонов.

Это совсем не смешно.

Она вас раздавит.

Вы можете, конечно, от всей души пожалеть маленькие бедненькие телефончики, но когда их миллиарды и они владеют технологиями, до которых вам как до Луны, хватит вас ненадолго.

Гуляев сидел посреди плаца, сжимая голову руками, и думал, до какой же степени жалко всех – людей, друзей, погибшие миры… Как все это нелепо. Как все это абсурдно. Но вот оно свалилось на тебя с неба, и крутись теперь, изворачивайся, человечек.

Назавтра его забрали в зону Ц – склонять к сотрудничеству, как это называл комендант. Случись Гуляеву угодить в пыточную на сутки раньше, все могло бы обернуться иначе: слаб человек. Но теперь, зная имя врага, Гуляев стал будто каменный. Потому что когда против тебя бездушная машина, это не оккупация, это уничтожение. И значит, выбора нет: либо все победим, либо все сдохнем.

Он решил гордо сдохнуть: тут, в лагере, никто из людей не мог победить. Ну и пусть у этих тварей будет одним носителем меньше.

Через сутки в зоне Ц, уже с переломанной рукой, Гуляев передумал умирать. Не от боли передумал, не от страха, хотя натерпелся и того, и другого. Контакт с другом не прошел бесследно: он научился читать мысли этих тварей. Слабенько, поверхностно, но он их слышал. Против своей воли Гуляев оказался нашим шпионом в стане врага. И без малейших шансов передать информацию своим.

Сдаться он теперь не имел права, сдохнуть тоже не имел права, надо было ходить по лезвию бритвы, но как, подскажите, люди добрые, он всего-навсего художник, пусть и неплохой.

Дорого бы он дал, чтобы поменяться местами с отчаянным генералом Иванченко: тот мигом бы придумал двадцать два роскошных плана…

А потом, уже в санчасти, изувеченный физически и почти что сломленный духовно письмом из дома Гуляев уловил сигнал извне и понял: все было не зря.

* * *

– С возвращением, товарищ генерал, – сказал Гуляев.

Ивченко был худ и измучен, но глядел бодро, и Гуляев вдруг сообразил, откуда ему знаком этот необычный для лагерника взгляд.

Так смотрел профессор Леонов, когда собрался в зону А.

– Что-то устал я, Андрюха, – сказал Ивченко. – И, главное, крики эти с утра до ночи… Чуть не оглох. Думал-думал и надумал. Пора мне, старику, в санаторий.

Охранники по бокам генерала деликатно поддерживали его под локти и мягко улыбались. Это важный воспитательный момент, когда один будущий носитель убеждает другого. В идеале всегда так должно быть: рационально и эффективно. Охрана готова была стоять и ждать сколько понадобится.

Интересно, что за авантюру он теперь затевает, подумал Гуляев. Или на самом деле сдается? А мне не все равно? У меня сегодня одна задача: до ночи дожить.

– Ну и правильно, – сказал он. Поклонился генералу и зашагал дальше вдоль забора. Гуляев очень боялся переиграть и тем вызвать подозрение. Ему сегодня до самой ночи только и делать, что бояться.

– А ты когда? – спросил генерал у удаляющейся спины.

Гуляев, не оборачиваясь, пожал плечами.

Не скажешь же «никогда». Могут неправильно понять.

Или, наоборот, слишком правильно понять.

На обед идти не хотелось, но Гуляев себя заставил. Чтобы, опять-таки, никого не удивить. Он вяло хлебал баланду, когда рядом уселся Генка Бергман.

– Ты-то тут чего забыл? – искренне поразился Гуляев.

– Жри давай, не отвлекайся, – сказал Бергман. – И слушай. С завтрашнего дня начинается большой выпуск.

– Знаю.

– Ничего ты не знаешь. Всех, кто остался… – Бергман склонился над миской и энергично заработал ложкой, – … поделят на перспективных и бесперспективных… тьфу, черт, как вы это жрете…

– А чего бы и не пожрать нам, бесперспективным, – лениво сказал Гуляев.

– Ты-то как раз перспективный! Не сиди так, хлебай баланду, не привлекай внимания. Ты перспективный, поэтому тебя завтра утром заберут в зону Ц. На доламывание. Церемониться и разводить психологию больше не будут. Кого доломают за неделю, тех в зону А. Кого не доломают и с ними всех бесперспективных – в расход.

– Чего это они засуетились так? – лениво удивился Гуляев.

Бергман перестал хлебать и посмотрел на Гуляева очень внимательно.

– Андрюха, ты на самом деле решил тут сдохнуть? Нет, я понимаю, семья у тебя… Сдалась. Но это, считай, военная потеря. Разбомбили. Они погубили твоих близких, зачем ты позволяешь им губить еще и себя?

– Я не вижу выхода, – сказал Гуляев и уткнулся в миску.

– Я вижу. Уходить надо. Сегодня вечером через час после поверки. Я знаю как. Уйдем вместе.

Гуляев продолжал смотреть в миску. Ему очень не нравился этот разговор. Он сегодня никому не доверял и в особенности Бергману. Генку могли подослать с проверкой. Или сам решил выслужиться, провокатор. Ему нелегко приходится, вот кто по лезвию ходит, так это Генка. Чтобы удержаться, надо иногда и друзей сдавать. Хотя какие мы друзья, так, приятели.

– Они неспроста засуетились, – нажимал вполголоса Бергман. – Что-то у них туго идет. Значит, есть шанс. Значит, наши сопротивляются. Уйдем подальше, заляжем, осмотримся, я все продумал… Отыщем наших и воевать будем. Воевать, понимаешь, а не тут загибаться!

– А как же твой гениальный план? Кто хотел при оккупантах независимым журналистом заделаться? Единственным в своем роде?

– Я думал тогда, что все кончено! – горячо зашептал Бергман. – Помнишь, сколько я твердил, что мы проиграли? Не проиграли, вот сердце подсказывает. Прямых доказательств нет, но через меня в канцелярии много всяких косвенных данных проходит… Есть сопротивление. И очень серьезное. Уйдем, Андрюха! Уйдем к нашим!

Гуляев левой рукой достал из-за пазухи правую и тяжело уронил ее на стол.

– Пойми меня правильно, Гена… Такой рукой даже ширинку не застегнешь. Какое уж «воевать». И не рисовать мне больше. Я пробовал левой, спасибо тебе за тот карандаш… Они меня не доломают, Гена. Они меня уже сломали, просто не заметили, что сломали вовсе, уже не починишь.

– Тогда уйди, чтобы жить! Жить, черт возьми! – шепотом вскричал Бергман. – Руку тебе испортили, но ведь яйца дверью не отдавили!

– Геночка, – сказал Гуляев ласково. – Тебе не мешало бы заглянуть в зону Ц на экскурсию. Там никогда и никому не давили яйца дверью. Ты так и не понял, что наши оккупанты – интеллектуалы. Они умеют обращаться с другими интеллектуалами. До яиц просто ни разу не доходило.

– По-моему, ты издеваешься, – пробормотал Бергман неуверенно. – По-моему, оккупанты на редкость тупые. Они роботы какие-то…

– Для меня это уже не имеет значения. А ты верно решил, ты уходи. Не дадут они тебе жить по-своему, поперек течения. Начнут ломать и сломают. Как меня вот.

– Я всегда думал, что смогу когда-нибудь написать книгу, – сказал Бергман, умоляюще заглядывая Гуляеву в глаза, будто прощение выпрашивал. – Настоящую большую книгу. И теперь понял, что смогу. Обо всем этом. Кто-то должен людям рассказать…

– Правильно. Иди и пиши. Я тебе и название придумал уже.

Бергман беспомощно захлопал глазами.

– «Жизнь замечательных людей», – сказал Гуляев. – Дарю. А теперь прощай, Генка.

– Они убьют тебя.

Гуляев посмотрел на свою правую руку. Она так и валялась на столе, будто чужая.

– Без паразита это не починить, – сказал он. – А что у меня внутри, никакой даже настоящий друг не починит. Счастливо, Гена. Постарайся исчезнуть так, чтобы нас не подняли среди ночи. Ребята сильно устают на заготовке дров.

– Завтра можешь ребят осчастливить: дрова им не понадобятся. – Бергман встал из-за стола и неловко потрепал Гуляева по плечу. – Пусть заготавливают гробы, хе-хе… Ты сумасшедший, Андрюха, ты знаешь это?

– Ага, – Гуляев кивнул. – Название не забудь.

Бергман неодобрительно покачал головой и ушел. Слишком легко, подумал Гуляев. Ближе к вечеру вернется и опять начнет уламывать. Совесть ему не позволит так просто от меня отстать. Если это все, конечно, не провокация… Куда бы спрятаться, чтобы не проходить эту пытку по второму кругу?

Он вышел из столовой и шаркающей походкой направился к забору. Критически оглядел его, нашел на редкость уродливым и тяжело вздохнул.

* * *

Ну хватит печалиться, приказал себе Гуляев, завтра уже забора не будет, и не останется никого, кто знает, какую гадость я тут построил.

Ночью уже забора не станет. Ночью, когда все спят, легче различить сигнал, проще будет наводить.

Не ракетный залп, одна-единственная ракета. Пять килотонн, должно хватить на всех. Ничего не останется, только пепел.

Они не знали, где нас прячут, пока я случайно не подал голос во сне. И еще несколько дней они вызывали меня, пока я их не услышал. И еще сколько времени потеряли, пока я учился говорить. Но мы успели: я рассказал им все, а они наложили мои координаты на карту. Их связист видит мой сигнал.

Таких связистов всего человек пять-шесть. И у всех одна история: случайно подхватил паразита, через несколько секунд стряхнул. Думают, как поставить это дело на поток, но уж больно рискованно… Читать мысли «новых» они не умеют, я такой единственный. Это, наверное, из-за моего таланта видеть паразитов, будь он неладен.

Ночью они накроют лагерь ядерным ударом, а с рассвета начнут атаку широким фронтом. Пойдет та самая гражданская война, которой я ждал и боялся. Люди будут убивать «новых людей». Знаю, что наши победят, но я не хочу и не могу видеть этой бойни.

На войне есть шанс уцелеть, никогда не угадаешь, кто выживет, кто нет. И солдаты, и их семьи держатся надеждой на лучшее. У меня надежды нет: я знаю совершенно точно, что в этой мясорубке сгинут моя жена и двое сыновей. Старшему восемнадцать, может, еще успеет повоевать с русскими, прежде чем те его убьют…

Я с самого начала соврал нашим, будто у меня перебиты ноги и я не могу двигаться. Так им легче принять мою жертву. Всегда надо помогать людям принять такое. Можешь – обмани, чтобы не мучились. Иначе они до последней секунды надеялись бы, что я попытаюсь удрать из лагеря после заключительной корректировки. А делать этого нельзя. Я слишком хорошо знаю «новых», чтобы дать им шанс насторожиться. Я бы и Бергмана из лагеря не выпустил, если бы не подслушал на выходе из столовой, что «новые» думают о нем. Они специально его не ломали, нарочно терпели и сегодня дадут спокойно убежать. Им нужен независимый свидетель, который людям расскажет, как «новые» поступают с теми, кто их не слушается, кто не хочет по доброй воле принять друга. Генка хочет рассказать правду, а твари считают, что он будет этой правдой запугивать. И ведь неглупо придумано, неглупо. Еще один невольный «выпускник» лагеря получился бы. Странствующий пропагандист…

Гуляев криво ухмыльнулся. Еще полдня, и все кончится. Он выиграет свою личную идеологическую битву. Выиграет чисто по-нашему, по-простому: если не можешь переубедить соперника, если не хватает аргументов – дай по морде! Кто сказал, что нельзя убивать за слова? А когда сами слова – убивают?

Пора выкатить на дискуссионное поле ядерный аргумент.

За забором опять кричали, но это Гуляеву было все равно. Он знал, что эти вопли учтены «новыми» как пропагандистский эффект, а пропаганду и тех, кто ею занимается, он за время, проведенное в лагере, научился презирать до глубины души.

А вот забор Гуляев сам строил и ненавидел в нем каждый гвоздь.

Он уложил искалеченную руку за борт профессорского пиджака и пошел вдоль забора привычным маршрутом: двести шагов туда, двести обратно.

Надо было еще придумать, куда вечером спрятаться, а то уж больно жалко Генку.

Виктор Точинов

Группа крови

Охрана пропускного пункта «Брусничное» сменилась полностью, ни одного знакомого лица. Текучка кадров вообще-то здесь большая: когда у ребят, служащих на границе Территории, заканчивается трехлетний контракт, желающих продлить его обычно не находится, все стремятся скорее перебраться из мерзких мест поближе к благам цивилизации…

«Но почему сменились все разом?» – недоумевал я.

Обычно раз в год на Большую землю убывает треть личного состава и приезжает пополнение в том же числе, дабы старожилы могли неторопливо вводить новичков в курс дела, во все тонкости и нюансы службы. Полная смена состава свидетельствовала: стряслось что-то неординарное… Но что именно, я понятия не имел – не был в «Брусничном» больше года, а ни в новостях, ни в закрытых ведомственных сводках это название вроде бы не мелькало в связи с каким-либо происшествием. Впрочем, отношения между нашими ведомствами сложные, «церберы» не станут посвящать «декадентов» (ряды последних украшает и моя персона) в свои мелкие неурядицы, и даже не совсем мелкие…

Заинтригованный, я внимательно разглядывал здания и сооружения поста. Вроде все как обычно, никаких следов разрушений, пожаров и прочих катаклизмов. Хотя наивно было бы предполагать, что прорвавшаяся с Территории банда могла захватить пост и уничтожить его личный состав. И банд таких не осталось, не семьдесят шестой на дворе, и посты превратились в настоящие крепости, а самое главное – об инциденте таких масштабов командование ЦЭРБ не сумело и не рискнуло бы умолчать.

Скорее, причина куда прозаичнее: в «Брусничном» крутили мутные схемы с контрабандой и трафиком нелегальных мигрантов, на всех постах их крутят, но время от времени кто-то зарывается, теряет берега и попадает под раздачу. Сор из ведомственной избы в таких случаях стараются не выносить.

Пока я заинтересованно глазел по сторонам, сопровождающий офицер разглядывал меня столь же заинтересованно. Этот старлей ЦЭРБ представился при знакомстве, но лишь позывным: Зулус. Такие уж у них на границе порядки, шифруются от всех, и недаром: у многих остались на Территории родственники, и бывали случаи шантажа и подкупа стерегущих их «церберов», а то и чего похуже…

Ладно, пусть будет Зулусом, нам с ним детей не крестить.

Особенно часто взгляд Зулуса останавливался на нашивке, украшавшей мою униформу над левым нагрудным карманом. Удивляется… Никогда не видел такого сочетания букв и цифр, обозначающего группу крови.

Удивляйся, удивляйся… Ни у кого больше такого не увидишь. Я в своем роде уникальная и неповторимая личность, хотя завидовать тут нечему.

Так, переглядываясь и взаимно удивляясь, мы дошагали до буферной зоны. Только здесь де-юре дозволяется соседствовать предметам и людям большого мира с тем, что привезено, и с теми, кто прибыл с Территории. На деле же, конечно, случается всякое.

* * *

– Код сейчас пять нулей, временный, – сообщил мне старлей с африканским прозвищем. – Потом выставите свой, по желанию, плюс просканируйте отпечаток большого пальца. Постарайтесь код не забыть, а палец на Тёрке не потерять.

Сказанные иным тоном, эти слова могли показаться шуткой, но Зулус был серьезен, как мамонт: на Территории можно запросто лишиться не только пальца, но и более важных частей организма.

Он пояснил:

– Вскрыть-то мы ячейку вскроем, но можем при этом невзначай повредить содержимое. Бывали случаи.

Я потыкал в экранчик, набирая пять нулей, и послушно пообещал новый код не забыть. И заверил, что палец буду беречь.

Хотя уловил легкую нотку вранья и вообще знал: шкафчики, напоминающие сейфы лишь тем, что тоже сделаны из металла, «церберы» научились вскрывать легко и непринужденно, не повреждая ни замок, ни содержимое, – чем и грешат порой, если визитер задерживается на Территории и появляется шанс, что не вернется вообще. Занимаются такими вскрытиями они неформально, из детского любопытства: вдруг найдется что-то ценное, что можно унаследовать?

В шкафчике висела одежда, лежали на полочке кое-какие аксессуары.

– Мне выйти? – спросил Зулус равнодушно.

Равнодушие меня не обмануло – он по-прежнему испытывал болезненное любопытство к моей особе. Меня вообще крайне трудно обмануть, я сам себе живой детектор лжи.

– Зачем? – пожал я плечами. – Здесь пять или шесть камер наблюдения, так что все равно в приватной обстановке не переодеться.

– Дело хозяйское…

Он отступил на несколько шагов, присел на вращающийся стул, прикрыл глаза. Подозреваю, что не из врожденной скромности и нежелания любоваться моим стриптизом. Зулус пялился на экранчики, имплантированные на тыльную сторону его век. Наверняка интересовался, что же обозначает моя заковыристая группа крови. Пусть, в едином каталоге ее все равно не найти.

Раньше было проще, коротенькое обозначение лишь проясняло вопрос, кому эту кровь можно переливать, кому нет. Сейчас в длинной последовательности цифр и букв зашифровано множество генетических параметров, делающих каждого человека тем, кто он есть…

С такими мыслями я разоблачился, натянул новую одежду. Была она подготовлена именно для меня, нигде не терла, не жала, но тело немедленно откликнулось на чуждый инородный покров крайне неприятными ощущениями. Никакого сравнения со снятым универсальным комбинезоном – тот вообще ощущается как родная кожа, но на деле гораздо совершеннее. Не дает замерзнуть в холод и перегреться в жару, поглощает любые кожные выделения, уничтожает болезнетворные бактерии и прочая, и прочая… Ладно, переживу, не впервой. Через час-другой организм привыкнет, неприятные ощущения исчезнут.

Снаряжения у меня был самый минимум, все равно с собой ничего не взять, – и оно отправилось в шкафчик вслед за комбинезоном. Взамен я стал владельцем примитивного ножа в грубых кожаных ножнах, примитивного компаса и еще нескольких столь же примитивных предметов. По карманам их распихивать не стал, оставил в пакете, – предстоит финальный досмотр.

– Готово! – сообщил Зулусу.

Он поднял веки, критически оглядел меня. Я тоже бросил быстрый взгляд в зеркало. Капитан ДКДН Виктор Дашкевич бесследно исчез, а занявший его место индивид издалека смахивал на типичного обитателя Территории. Вблизи же аборигены вполне могут заметить, что кожа у меня слишком чистая и здоровая, да и зубы в таком идеальном состоянии в их краях не встречаются… Но задание срочное, внедрения и длительного проживания не предусматривает – и, хвала богам, дело обошлось без коррекции внешности, ненавижу эту процедуру, а обратная, возвращающая изначальный вид, еще болезненнее.

– Пойдемте, – сказал Зулус. – Предъявите нутро эскулапам.

* * *

А вот здешний эскулап, подозреваю, знал, что обозначает моя группа крови. Причем знал заранее, еще до того, как меня увидел. Лицо его показалось смутно знакомым, где-то и когда-то мы пересекались, но не здесь, не в «Брусничном».

Короче говоря, военврач меня знал и загодя принял меры предосторожности: вылил на себя какой-то крайне вонючий дезодорант в количестве, превосходящем все разумные пределы.

Воняло так, что я старательно дышал ртом и с трудом удерживался от желания стиснуть ноздри пальцами. Эскулап ехидно ухмылялся.

– ЭНТ-имплантаты имеете? – с ухмылкой поинтересовался он.

– Не имею, – честно ответил я.

– «Утка»?

– Внешняя, на браслете. Оставил ее в ячейке.

Эскулап завистливо вздохнул. Зулус ответил ему таким же завистливым вздохом. Ну а что вы хотели, ребята… Переходите в оперативный состав, работающий на Территории, – и тоже будете носить электронное удостоверение личности без вживления в тело.

– Пройдите вот тут, – скомандовал врач-завистник. – И не спеша, пожалуйста, не то еще раз придется.

Я не спешил, но все-таки процедуру повторили, и пришлось снова пройти небольшим пластиковым туннелем – воздух там попахивал озоном и раздавалось неприятное гудение.

В результате моих хождений эскулап ткнул пальцем в экран и злорадно спросил:

– А это что такое, а?

– Осколок гранаты. Неизвлекаемый. Дать ссылку на медзаключение?

– Не надо… Не надо мне мозги пудрить! Я ж вижу, что не металл.

– Не металл, – согласился я. – Керамический поражающий элемент гранаты РГЦ-18. Вы все же взгляните на заключение.

Серьезно здесь затянули гайки, раньше пройти досмотр было куда проще…

Эскулап, недолго поразмыслив и заглянув в планшет, отбарабанил как по бумаге:

– Провоз любых гранат на Особую территорию запрещен, подпункт семь-три второго раздела Конвенции. И провоз деталей и составляющих частей гранат тоже запрещен, подпункт семь-четыре там же. Так что придется извлекать. Или отменить поездку.

К такому повороту дел меня подготовили заранее.

– Вам следует ознакомиться с письмом-разъяснением Министерства номер семьсот двадцать дробь два нуля пятьдесят восемь от четырнадцатого июня позапрошлого года, – холодно отчеканил я. – Там все сказано про имплантаты медицинского назначения и прочие инородные тела, извлечение которых невозможно без нанесения существенного вреда здоровью.

Он помрачнел. Действительно не знал о письме? С этим супердезодорантом мне не понять… Ну и что еще выдумает? Усадит в стоматологическое кресло и полюбопытствует: а не скрывается ли под какой-нибудь пломбой запас гранат РГЦ-18? Или зайдет, так сказать, с другого фланга? С ректального?

Не угадал. С явной неохотой я был признан чистым и достойным отправиться на Территорию. Аллилуйя!

* * *

Когда-то, полтора десятилетия назад, на Территорию можно было въехать даже на автомобиле. На старом, бензиновом, сделанном без применения современных технологий, – но все же лучше, чем мерить версты пешком.

Те былинные времена давно миновали. Теперь – путешествуй на своих двоих или на том транспорте, что сумеешь раздобыть после перехода. Лишь в исключительных случаях, при заданиях особой важности, агентам предоставляются средства передвижения, причем одноразовые, саморазрушающиеся спустя определенный, весьма недолгий срок.

Мое задание было как раз из таких. Из особо важных.

Я по умолчанию предполагал, что вновь получу от начальственных щедрот лодку, и гадал: успею добраться на ней хотя бы до Усть-Кулома? Или опять и корпус, и электродвигатель начнут распадаться посреди реки, и дело закончится купанием в сентябрьской водичке?

Но нет, изменения произошли и в этой сфере… И даже, редкий случай, произошли к лучшему – если брать в расчет лишь быстроходность транспорта. Однако с точки зрения безопасности… Заплыв в ледяной воде казался мне теперь не самым экстремальным вариантом.

Короче говоря, я получил дельтолет. Уже раскрытый для полета, затяни ремни и лети. Вынесли его из морозильной камеры – очевидно, процесс распада прозрачного монокрыла активизировался при плюсовых температурах.

– Используя восходящие потоки, можно забраться очень далеко в Тёрку, – обнадежил меня Зулус. – Но не советую увлекаться. А советую чаще поглядывать на индикаторную полоску. Станет красной – на спуск и приземление останется две минуты с погрешностью десять процентов. Лучше не тянуть до конца, начать присматривать место для посадки, когда желтый цвет начнет меняться на бурый… Есть еще вопросы по этой штуке?

Вопросов я мог напридумывать множество, но с дельтолетом управляться умел неплохо, к тому же не хотел затягивать общение со старлеем. Внешне незаметный процесс распада монокрыла уже активизировался. Каждая лишняя минута, проведенная сейчас на земле, – это лишние километры, что придется преодолеть на своих двоих по весьма пересеченной местности. И я быстренько распрощался с Зулусом.

«Вертушку» ради меня в воздух поднимать не стали. Дельтолет на полукилометровую высоту доставила антигравитационная катапульта.

* * *

«Брусничное» и мост остались позади.

Я летел поначалу вдоль серой ленты реки, затем удалился от берега, забирая к северу: Уса изгибалась громадной подковой, и с моим ограниченным полетным ресурсом лучше срезать изгиб русла.

Места внизу тянулись безжизненные, почти не населенные. Выглядевшая нормальной лесотундра (парма, как зовут ее местные) чередовалась с обширными глубокими провалами, на дне их весной и летом плескались достаточно живописные озера, сейчас, осенью, превратившиеся в лишенные растительности болота.

Усинский нефтегазоносный район… Полвека назад его терзали подземными ядерными взрывами, стискивая, сжимая глубинные пласты, – и извлекали-таки «неизвлекаемую» нефть. Матушку-землю выдоили досуха, но, как выяснилось, для районов с вечной мерзлотой способ этот не самый удачный: громадные радиоактивные полости не остались глубоко под землей, как было задумано… Сейчас, впрочем, уровень радиации упал до почти приемлемых величин. Если не жить там слишком долго, разумеется.

Некоторые отчаянные головы все-таки жили, я разглядел группу небольших приземистых строений, неплохо замаскированных складками местности, но только не от взгляда сверху. Разглядел – и тотчас же немного изменил курс. Дельтолет прозрачный и на фоне неба практически не виден, а народ внизу обитает такой, что парящая в небе человеческая фигура вызовет не религиозный экстаз – выстрелы картечью.

Полетного времени хватило с небольшим запасом. Индикаторная полоска давненько изменила цвет с зеленого на желтый, но буреть пока не начала, – когда я миновал нефтяные провалы и увидел впереди другую реку, не столь широкую, Колву.

Затем показался одноименный поселок. Вернее, его руины, выглядевшие как большое, постепенно зараставшее пепелище. Некогда тут возводили бараки вплотную друг к другу, стена к стене, без зазора. С одной стороны, выгодно, – студеной зимой гораздо меньше теплопотери. Но если случался пожар, до приезда пожарных успевало сгореть десятка полтора жилищ. Потом пожарных не стало. Потом не стало Колвы, выгорела дотла.

Я начал снижаться. Именно здесь, в полутора километрах от пепелища, видели в последний раз Ругеля – в миру Николая Слепцова, старшего лейтенанта ДКДН, Департамента по контролю за деторождением и наследственностью. Даже не то чтобы видели… Он случайно попал на видеозапись, сделанную высотным беспилотником, облетавшим Территорию. Обнаружили кадры и идентифицировали Ругеля позже, когда поднялась тревога, когда он не вернулся в условленный срок и не воспользовался экстренным каналом связи.

* * *

Дельтолет стремительно терял форму, его структура утратила какую-либо жесткость, аппарат оплывал, уже не способный выдержать свой вес. Скоро окончательно превратится в жидкую субстанцию – в жаркий летний день она бы полностью испарилась, а сейчас, наверное, частично впитается в почву.

Я за процессом разрушения не наблюдал, занятый другим делом, – разбирал свой охотничий нож. Тот очень хорошо имитировал сделанный на Территории, даже материалом для клинка послужило полотно маятниковой пилы, как у здешних оружейников-самопальщиков. И все же это была лишь имитация, призванная обмануть в основном «церберов»…

Отвинтив набалдашник, я стянул с хвостовика ножа наборную берестяную рукоять. С усилием потянул ее за концы – рукоять, выглядевшая цельной, распалась на две части. Предметы, обнаружившиеся на поперечном разломе, без лупы можно было бы посчитать соринками, случайно попавшими сюда при изготовлении ножа.

Одну «соринку» я тут же прикопал, обозначив тем самым точку эвакуации. От добра добра не ищут, берег вполне пригоден для посадки. Две другие «соринки» надежно спрятал на себе и привел нож в прежнее состояние. Хорошая вещь, но надо как можно быстрее раздобыть что-то более мощное и смертоносное. Какова бы ни была причина исчезновения Ругеля – несколько опрометчиво начинать разбираться с ней без огнестрельного оружия. Не то список пропавших и сгинувших может пополниться еще одной персоной.

Едва я так подумал – почуял, что долго искать ствол не придется, что он движется в мою сторону… Не самостоятельно, конечно, – при помощи хозяина, которому вскоре предстоит стать бывшим хозяином.

Человек… один… в бане он не был этак с неделю, зато свое оружие совсем недавно почистил и смазал… И собака с ним… что-то не так с этой собакой… Ранена? Не понять… С расстояния в несколько сотен метров даже с моими способностями не понять.

Маячить на открытом месте я не стал. Абориген может сначала всадить пулю в незнакомца и лишь затем полюбопытствовать: в кого стрелял? Я торопливо отступил – по дуге, чтобы не сойти со мха, не оставить следы на прибрежном песке, – и укрылся за кучей пла́вника, принесенного рекой.

Куча была не слишком велика, в случае чего от выстрела из дробовика прикроет, но пуля из карабина прошьет ее навылет. Однако я надеялся, что до такого не дойдет. Человек и собака приближались с наветренной стороны и ни учуять, ни увидеть меня не могли. И все-таки: что же не так с этой шавкой?

Малое время спустя неясность разъяснилась. Собака была мертва. Причем погибла совсем недавно, кровь, пятнавшая шкуру, не успела потемнеть, свернуться. Соответственно процессы разложения еще не начались и учуять их я не смог.

Человек нес собаку на руках. И я решил, что это его добыча, здесь охотятся на все съедобное и даже относительно съедобное. Подстрелил и принес к воде, чтобы было чем умыться, когда обдерет и разделает тушу.

Молодой, на вид двадцать пять или около того. Охотник, надо полагать. Камуфляж выглядит аляповато, даже нелепо – на куртку из гуманитарной помощи в беспорядке нашиты заплаты разных форм и размеров, но цвет их подобран весьма удачно для этих мест и этого времени года.

Но гораздо больше меня интересовало оружие. Не дробовик – карабин, далеко не новенький, разумеется. Из тех, что в оные времена назывались конверсионными: классическая «калашниковская» схема, доработанная под охотничье оружие. Возможно, «Вепрь»… но в точности я не был уверен, приклад на карабине стоял не родной, самодельный.

В общем, самый обычный карабин для здешних краев. В неплохом состоянии, а вот с боеприпасами скорее всего беда… Заводские патроны на Территории в огромном дефиците – попадают сюда лишь контрабандой и в мизерных количествах. Местные умельцы по многу раз снаряжают одни и те же гильзы: самодельные капсюли, самолично отлитые пули, порох зачастую кладут дымный. Бьют такие патроны слабее, автоматика оружия не срабатывает, приходится дергать ручку затвора. А если снаряжением занимался не очень опытный специалист, то стоит ждать частых осечек и даже пуль, застрявших в стволе.

В любом случае оружие надо забрать. Искать что-то более новое и современное можно слишком долго, и не факт, что подвернется такой удобный случай для изъятия.

Моя догадка касательно свежевания туши угодила мимо цели. Ничем подобным охотник не стал заниматься. Вышел на песок, опустил на него собаку. Карабин положил аккуратно, на подложенный вещмешок. Причем рядом, под рукой, дотянуться можно без лишних телодвижений.

Затем охотник достал малую пехотную лопатку и начал копать яму.

Понятно… Не разделка добычи, а похороны четвероногого друга. И понятно, почему в прибрежном песке, – парма стоит на мерзлоте, оттаивает тонкий верхний слой, яму приличной глубины там выкопать значительно труднее.

Но так или иначе, удачно все складывается… Сейчас он лицом к моему укрытию, но наверняка увлечется работой, поневоле ослабит бдительность, повернется спиной – тогда-то и придет мой черед появиться на сцене. Отключающий прием – и оружие сменит владельца.

Владелец, не подозревая о незавидных своих перспективах, трудолюбиво махал лопаткой. Потом, устав, сделал паузу, достал нечто, показавшееся мне портсигаром. Открыл его, заглянул внутрь и тут же закрыл, ничего не доставая. И громко произнес:

– Эй, городского табачка не найдется?! Вылезай, хватит там сидеть! Заодно и познакомимся…

* * *

К исходу первого часа совместного пути Сергей начал что-то подозревать… Поглядывал на меня все более недоуменно, но мог бы и не поглядывать – крепнущий запах его тревоги я ощущал очень хорошо.

Был он отказником во втором поколении. Все местное население можно с долей условности разделить на четыре группы: лишенцы, беглые, немногочисленные старожилы – и отказники, добровольно выбравшие эту стезю. Но Сергей-то ничего не выбирал, все за него решили родители, а он родился уже на Территории.

О Большой земле он знал лишь по рассказам – и казалась она ему раем. Или землей обетованной с молочными реками и кисельными берегами. Или чем-то еще в том же роде.

Он был готов на все, лишь бы там оказаться – законно, а не разыскиваемым нелегалом. В буквальном смысле на все… Он заявил без обиняков сразу после знакомства: дескать, догадывается, откуда я прибыл. И готов помочь – чем угодно и в чем угодно. Не из альтруизма, разумеется: платой послужит его возвращение в нормальный мир нормальных людей, именно так он дословно и выразился.

Не врал. Мой внутренний детектор лжи подтвердил: все так и есть, парень твердо решился вырваться отсюда и за ценой не постоит.

Я не стал разубеждать Сергея. Не объяснил, как трудно, практически невозможно будет ему социализироваться и ассимилироваться в нашем мире. Не растолковал, что ДКДН не выдает разрешений на выезд с Территории, может лишь ходатайствовать о том, причем без гарантированного результата… Разрешения выдает Центральное эмиграционно-репатриационное бюро, а у нас с «церберами» такие отношения, что… Если не знаешь, то лучше и не знай.

Пообещал, что если он поможет мне выполнить задание, то на Большую землю попадет, – и мы ударили по рукам.

Карабин остался у владельца. Взамен я получил помощника и проводника, к тому же готового стрелять в любого, кто вздумает нам помешать. И даже без ствола не остался: Сергей извлек из вещмешка замотанный в тряпицу наган, еще более древний, чем «Вепрь», и вручил мне.

Барабан был заряжен полностью, но запасных патронов оказалось всего четыре штуки. Ладно, дареному коню в зубы не смотрят… Револьвер в наших условиях даже лучше – если случится вполне вероятная осечка, не надо терять время на передергивание затвора, достаточно снова нажать на спуск.

Вот так все замечательно разрулилось и наладилось.

Но к исходу часа пути Сергей начал что-то подозревать… Ему, выросшему здесь и привыкшему с малых лет ходить по парме, было не взять в толк, как я умудряюсь идти по давно остывшему следу. Изредка нам попадались едва видимые приметы – то сломанная ветка, то примятая во время привала моховая кочка, – подтверждавшие: траекторию движения Ругеля мы повторяем в точности.

Но расстояние между «вешками» было слишком велико, а никакими поисковыми приборами я не пользовался. Вело меня правильным курсом верхнее чутье, и это не метафора.

Сергей поначалу недоумевал, отчего его таланты следопыта остаются невостребованными. Затем в недоумение стали добавляться нотки тревоги, и становилось их все больше и больше…

Придется объясниться на ближайшем привале, пока не додумался до нехорошего. Говорить правду нельзя, ни к чему раскрывать все карты. Надо иначе объяснить этот свой дар… Заготовленная легенда у меня имелась.

* * *

– Да, биолокация, – уверенно соврал я. – Никогда не слышал?

– Это как? – спросил Сергей; и в интонации, и в запахе ощущалось недоверие.

– Это как локатор. Только живой.

– Вживлена электроника какая-то? – проявил он осведомленность. – Чип или что-то вроде?

– Не чип… Генетическое изменение. Изначальное, еще до зачатия, – сказал я чистую правду.

– То есть тебя с самого детства растили живым локатором?

– Меня растили человеком. Не прибором, живым нормальным человеком. Обладающим такой вот уникальной особенностью человеком, – вновь сказал я правду, хотя особенность у меня другая.

– Все равно… как-то оно… – неопределенно протянул Сергей, но я прекрасно чуял: такая практика ему решительно не нравится.

Добро пожаловать в реальную жизнь, юноша… От этого бежали твои родители, и потому-то ты и вырос в дерьме, из которого так мечтаешь выбраться. Если мечта сбудется и выберешься – будешь кушать генно-модифицированные продукты, никуда не денешься. Иначе никак, иначе не прокормить двадцать с лишним миллиардов, расплодившихся на нашем шарике. А если сильно повезет и получишь у нас в департаменте разрешение на потомка – заранее смирись, что гены у родившегося младенца будут не совсем и не только твои и твоей избранницы. Что-то уберут – и например, твой отпрыск никогда не будет подвержен приступам агрессии, не подсядет на алкоголь, наркотики или азартные игры. Что-то добавят, и ты даже не узнаешь, что именно, лишь годы спустя сможешь гадать, получив вызов из Департамента профориентации.

Ничего этого я Сергею не сказал. Изобразил мимический этюд примерно такого плана: да, жизнь не сахар, но не я ее выбирал – живу, привык.

* * *

Проснулся я от холода и в очередной раз пожалел о незаменимом ункомбе, в котором хоть на сугробе ночуй, не замерзнешь.

Сугробов вокруг не наблюдалось, но ночью ударил заморозок, и припудренные инеем елочки и лиственницы выглядели заядлыми кокаинистками. Нодья, призванная обогревать наш ночлег, прогорела слишком быстро, стволы у здешних деревьев тонкие – не бревна, скорее жерди…

Запах Ругеля, и без того слабый, едва уловимый, морозец прикончил окончательно. Любая собака, хоть охотничья, хоть служебно-разыскная, потеряла бы след.

Но только не я…

У меня ведь не просто чутье на порядки лучше, чем у гончей или легавой, – мозг, обрабатывающий информацию, не сравнить с невеликим собачьим разумом.

Логика подсказывала: Ругель чесал по парме почти по прямой – значит, куда-то стремился, к какой-то цели… И, по словам Сергея, прямая эта скоро упрется в жилые места, в поселок Верховой. Хотя правильнее называть поселок хутором, в нем всего четыре или пять жилых домов, но такой термин в этих краях исстари не в ходу. Один жилой дом – зимовье, а хотя бы два или больше – уже поселок.

…Двинулись в путь, и энергичная ходьба быстро согрела. А там и солнышко проглянуло, растопило иней, парма обрела прежний вид. Запахи вернулись, и я смог убедиться: логика не подвела, со следа мы не сбились.

Одна беда: понятие «скоро» наполнено разным смыслом на Территории и в большом мире. Я-то считал, что до поселка Верхового доберемся за час-другой. А Сергей всего лишь имел в виду, что ночевать еще раз в парме не придется. Короче говоря, таившийся в распадке поселок мы увидели уже в сумерках, изрядно утомленные ходьбой.

А там усталость с меня мгновенно слетела. Ругель был где-то здесь или по меньшей мере ушел отсюда совсем недавно. Все вокруг полнилось его запахами. Наследил он в Верховом изрядно… Значит, жив и не содержится на положении пленника.

Плохо… Я, если начистоту, предпочел бы разбираться с обстоятельствами его смерти. Потому что можно придумать много версий, объясняющих странное поведение коллеги (внезапная потеря памяти, например), но главным остается очень поганый вариант – измена и дезертирство.

Если так, то зря ты это затеял, Ругель… Человеку с твоим геномом никто не позволит исчезнуть, затеряться на Территории. Мне тоже не позволят, но я и не собираюсь… Если ты, Ругель, вздумал дезертировать, то так или иначе не жилец, но можешь потянуть за собой цепочку смертей тех, кто будет тебя с Территории выцарапывать, – если, конечно, я сейчас дам слабину и ошибусь.

Так что ошибиться нельзя.

* * *

Темнело, но ни одно окошко в поселке не светилось. И не похоже, что дело в экономии керосина или чем они тут освещают свои хибары. Потому что в Верховом совсем недавно, несколько часов назад, стреляли. Не просто так, не безрассудно жгли патроны в праздничном салюте, – от ближайшего из домов явственно тянуло запахом крови. Туда мы первым делом и направились.

Обозвав здешние строения хибарами, я поспешил. Солидные дома, основательные. Сложены из толстых бревен, наверняка доставленных издалека с немалыми трудами. Обитали в Верховом старожилы, возможно, даже кержаки. Хотя в последнем не уверен, поздние переселенцы-никониане зачастую перенимали у кержаков проверенные веками особенности строительства домов.

Ну и что же у вас тут стряслось?

Дверь – массивная, из толстых досок – была выбита, висела на одной петле. В полотне ее красовались несколько пулевых отверстий, стреляли снаружи.

Внутри, в сенях, порохом разило просто нестерпимо для моего изощренного обоняния. И лежал труп бородатого мужчины лет сорока.

Сергей раскочегарил ацетиленовый фонарь, и мы попытались восстановить картину происшедшего.

На теле мертвеца обнаружились три раны. Две, судя по всему, от осколков гранаты, смертельными они не выглядели. Третья же, от пули, в упор выпущенной в голову, с жизнью была никак не совместима.

На полу валялись несколько свежих пластиковых гильз от охотничьих патронов (новых, контрабандных), но оружия, из которого эти патроны отстреляли, мы не нашли.

В доме – состоял он из большой горницы с русской печью и двух примыкающих спаленок – царил полнейший раздрай и разгром. Шкафы и сундуки выпотрошены, все разбросано, люк, ведущий в подпол, распахнут… Других мертвецов не было, даже в подполе, я не поленился туда спуститься.

Дело представлялось так: в поселок заявились отморозки, желающие поживиться чужим добром (судя по контрабандным патронам, старожилы в Верховом обитали зажиточные). Хозяин дома препятствовал незваным гостям как мог – отстреливался сквозь ромбовидную отдушину двери, пока один из визитеров не подобрался вплотную, воспользовавшись слишком узким сектором обстрела, и не зашвырнул внутрь гранату… Потом дверь вышибли, контуженого и раненого хозяина добили и забрали его ружье. И все прочее, что приглянулось, тоже забрали.

Если реальные события и отличались от моей реконструкции, то незначительно. Судьба прочих жильцов осталась неясной. Они могли сбежать, пользуясь стрельбой и неразберихой. Их могли увести с собой супостаты. Не так уж важно – Ругель, насколько я мог судить, в этот дом ни разу не заходил, а карать злодеев и восстанавливать справедливость – это не ко мне, у меня другое задание. К тому же, уверен, обитали в Верховом совсем не ангелы с белыми крыльями, если уж столько лет выжили на Территории.

* * *

Мы обходили дома один за другим. В надворные постройки тоже заглядывали, и в одной из них мое предположение о не-ангелах вполне подтвердилось. Сараюшка с толстыми стенами запиралась снаружи, кое-как отапливалась печкой-буржуйкой и выглядела относительно жилой: двухъярусные нары с грудами тряпья, объемистый чугунок с остатками пищи, больше напоминающей помои, на крохотном оконце – надежная решетка.

Тут содержали работников из пришлых, а если отбросить экивоки – бесправных рабов. Но запаха Ругеля среди неаппетитных ароматов подневольных трудяг я не ощутил… Будем искать.

Тщательные поиски привели к находке еще двух тел. Опять мужчины, и опять среднего возраста… Не рабы, из хозяев. Следов сопротивления нет: одного, пожалуй, застрелили неожиданно, застали врасплох. А вот второй умирал долго и мучительно – пытали его неумело, но изобретательно… Не знаю уж, что выпытывали. Может, развлекались таким манером, а напоследок обезглавили пилой-ножовкой.

В последнем доме лежал еще один труп – старуха с головой, разбитой чем-то тяжелым. И наконец, обнаружился кто-то живой… Впрочем, жить ему оставалось недолго. На Большой земле шансы выжить были бы неплохие. Здесь же – без вариантов хеппи-энда.

* * *

Старик нам попался на редкость упрямый.

Понял ведь, что я умею определить его вранье, – и все равно врал, как сивый мерин. Не бывало, дескать, тут никогда чужаков с приметами Ругеля… Не бывало, и все тут.

Врал. Ругель тут бывал, причем именно в горнице, где я расспрашивал упрямца с раскроенной башкой. Неоднократно бывал, и последний визит состоялся совсем недавно, менее суток назад.

Все мои уверения, что я друг Ругеля, что хочу ему помочь, ушли в пустоту.

О прочем дедок повествовал без утайки. О том, как пригрели змеюк на груди: не дали голодной весной сгинуть в заснеженной парме трем варнакам из пришлых, приняли, обогрели, накормили, жилье и работу дали… Но варначье семя ничем не исправишь, работники недавно сбежали, а после и дружков своих на поселок навели, целую банду, причем время подгадали, когда мужчины почти все на охоте. И женщин с детишками…

На этом рассказ оборвался буквально на полуслове. Старик отключился, и привести его в сознание не удавалось. Судя по пульсу и дыханию, предсмертная агония не за горами.

Но о судьбе женщин и детей догадаться не сложно. Они сейчас наверняка удовлетворяют сексуальные потребности бандитов.

Проследить путь банды из поселка для меня пустяк, к северу вела буквально торная дорога из запахов. Даже не обладая запредельным чутьем, с пути не сбиться, мох прибит десятками ног. Но зачем? Ругеля среди пленников нет, мужчины напавших на поселок явно не привлекали…

А вот другая тропка, ведущая к востоку, куда интереснее… Ею ходил Ругель, причем не раз.

– Там есть еще какое-то жилье? – кивнул я на восток.

Сергей молча покачал головой. Он после визита на подворье, напоминавшее разделочный цех бойни, выглядел мрачным, бледным и подавленным. Похоже, начинает жалеть, что со мной связался.

* * *

Единая тропа почти сразу разбилась на множество тропок. Хитрец Ругель каждый раз выбирал новый путь, но все вели в одном направлении.

Шагать по парме в темноте – идея не самая лучшая. Однако мне казалось, что цель нашего путешествия где-то поблизости. Если Ругель дезертировал – а все указывает на это, – то должен понимать: его будут искать, и очень тщательно.

И, наверное, решил оборудовать себе в парме убежище, незаметное для авиаразведки. На отшибе, но все же поблизости от поселка, иначе зимой в одиночку не выжить…

План вполне здравый, лишь мое появление никак не учитывал. А никто иной, ни человек, ни собака, не проследил бы Ругеля от берега Колвы до Верхового.

Наверное, строительные работы сейчас в разгаре, ему надо спешить, холода подступают.

Но зачем он все это сотворил – загадка из загадок.

Как вскоре выяснилось, планы Ругеля я восстановил неплохо. Ошибся лишь в одном, в сроках: дезертирство он задумал давно и тщательно замаскированное зимовье закончил возводить еще несколько месяцев назад, в конце весны или начале лета… Работал наверняка не один, помогали старожилы из Верхового.

И зимовать собирался не один…

* * *

Ее звали Марина, и срок ее беременности шел к концу. Судя по виду, самые последние недели, я не уточнял…

Ларчик открылся просто. Старая как мир история любви, для которой преград не существует… Но Ругель-то каков, а? Теоретически у него не было ни единого шанса обрюхатить эту смазливую кержачку. Нас, сотрудников ДКДН, работающих на Территории, предохраняют от таких случаев на совесть. Сразу аж тремя методами, основанными на трех разных физических принципах. Пара месяцев полной стерильности гарантирована.

Но Ругель как-то умудрился. Наверняка обработал проводящих процедуры врачей тем же способом, каким убедил кержаков, чужих отнюдь не жалующих, выдать за него дочку.

Группа крови у него тоже уникальная, хоть талант совсем не схож с моим. Умеет убеждать… Нечто вроде нейролингвистического программирования, только в разы сильнее, работает без осечек. Подозреваю, что Ругель гораздо чаще меня бывал на Территории неспроста: начальство попросту опасалось талантов подчиненного.

Марина, не в пример полумертвому старику из поселка, не скрывала ничего. Сообразила, что мы с Сергеем теперь единственная и последняя ее надежда. Сама она с кровати почти не вставала, беременность протекала тяжело, ноги опухли, едва доковылять до нужника…

Новой информации ее рассказ принес не много. Да, она родом из Верхового, да, вышла замуж по любви за чужака… Сегодня, когда от поселка послышались выстрелы, Коля туда не поспешил. Боялся оставить ее одну, обычно, когда он уходил, с Мариной оставался кто-то из родственников.

Но прибежал Мишка, шестнадцатилетний пацан из поселка, сумевший скрыться от начавшейся бойни. Тут уж Ругель не выдержал – и они вдвоем с пацаном, при двух стволах, ушли. И все, с тех пор ни слуху ни духу.

– Вы ведь правда друзья? – спрашивала Марина. – Вы его спасете?

– Друзья, – соврал я, не моргнув; на деле мы с Ругелем коллеги, приятельствовавшие на уровне «привет, пока». – И спасем непременно. Может, и спасать не потребуется. Банда из поселка быстро ушла, наверное, они с Мишей сейчас по следу идут… Не тревожься, утром увидишься со своим ненаглядным.

Я коснулся ее плеча ободряющим жестом, она сжалась… Вот оно, кержачье воспитание, любой тактильный контакт с чужаком – табу.

Потом я подумал, что древний карабин и еще более древний наган с десятком патронов – маловато против банды в двадцать стволов. А то и больше двадцати, если допустить, что в поселок заявились не все. И спросил:

– Другое оружие в доме осталось?

Увы, не осталось… Ладно, самурай не должен зависеть от длины своего меча.

* * *

Чтобы не тратить время на возвращение к поселку, мы двинулись по следу Ругеля и Миши. Судя по направлению, эта парочка пыталась перехватить банду. Очевидно, Миша прятался до самого их ухода и понял, куда пошагали бандиты.

Их попытка оказалась удачной. Перехватили, срезав путь напрямик, устроили засаду…

А вот дальше случилось что-то непонятное. С позиции, обозначенной примятым мхом, было сделано всего два выстрела. И на том стычка закончилась. Причем закончилась пленением Ругеля и Миши – дальше их след вплетался в общую тропу.

Чудеса… Офицер-«декадент», натасканный на огневые и рукопашные контакты, попался так просто и глупо?

Или тут какой-то хитрый план? Например, Ругель не мог стрелять из-за живого щита из заложников и позволил взять себя в плен, надеясь использовать главный свой талант?

Разберемся… В этой истории вообще много темных мест. Почему, скажем, бандиты потащились куда-то на ночь глядя, а не устроились с комфортом в захваченном поселке? Наверняка у них ведь поблизости не постоянная база, а временный лагерь. Пить самогонку и насиловать женщин удобнее в теплых домах, а не в походных палатках, которые к утру промерзнут…

Загадка.

* * *

Отгадка обнаружилась на реке, неподалеку от впадения в нее ручья – того самого, что протекал через распадок, скрывавший поселок Верховой.

Баржа. Самоходная, плоскодонная, с маленькой осадкой…

Вот она, бандитская база. Даже пиратская, так точнее. Постоянная, однако не стоящая на одном месте.

Когда-то, до образования Территории, на этой лоханке доставляли грузы в поселки, расположенные в самых верховьях рек, малая осадка дозволяла… Продукты, промтовары, даже автотехнику, размещая ее на ровной как стол верхней палубе (сейчас палубу уродовали аляповатые самодельные надстройки). Прочному стальному корпусу прошедшие с тех пор десятилетия не повредили, а вот дизельный движок заменили чем-то попроще. Судя по трубе изрядных размеров, теперь баржу приводит в движение паровой двигатель. Не исключен и вариант с газогенератором…

Надстройки были ярко освещены. Сколько я ни вглядывался, не заметил ни одного постового. Судя по звукам, веселье в самом разгаре, и никому не хочется оставаться в стороне и тупо пялиться в ночь, когда на многие километры вокруг нет ни единой живой души… Единственная принятая мера предосторожности – сходни подняты. Высокий и обрывистый берег отделяют от борта метров пять, не больше.

– Перепрыгнуть сумеешь? – спросил я, зная ответ еще до того, как Сергей ответил.

Он не хотел прыгать. Он боялся прыгать. Он хотел очутиться подальше отсюда, в большом мире, где не убивают ради продуктов, выпивки и женщин…

Ладно хоть врать не стал, сказал честно:

– Не смогу… Извини. Вдвоем мы их всех не кончим… Убьют.

Я не стал переубеждать. Это моя работа, и легче ее сделать, когда не надо прикрывать задницу дилетанта.

Достал из кармана носовой платок, слегка уже утративший белый цвет, показал Сергею.

– Тогда оставайся здесь. И стреляй в любого, кто появится на палубе без этой штуки в левой руке. А если что-то пойдет не так – уноси ноги в парму. С этим справишься?

– Справлюсь.

Я не понял, врет он или нет, поддержит меня огнем или сразу задаст стрекача… Сергей и сам пока в точности не знал.

* * *

Часовой на барже все-таки был… Но нарушал устав караульной службы самым хамским образом. Притаился в закутке за каким-то механизмом и одиноко трапезничал: поедал жареную птицу, разрывая ее руками, временами отхлебывая из бутылки самогон, настоянный на морошке…

Учуяв и его, и нюансы его занятий, я неслышно приблизился. Мой неожиданно возникший силуэт породил сразу несколько движений: разгильдяй попытался вскочить, попытался задвинуть ногой бутылку в густую тень… Не иначе как принял меня за свое бандитское начальство.

Лишь блеснувшее лезвие ножа заставило его потянуться к оружию. Не успел, захрипел, согнулся… Пряный запах свежей крови ударил по ноздрям.

Первый готов.

Его автомат я закинул за спину, запасные рожки распихал по карманам. Пригодятся, но позже. Сейчас надо поработать ножом, ни к чему поднимать тревогу до срока.

… К тому времени, когда я заглянул в самую большую надстройку, счет дошел до семи. Суперменских подвигов не потребовалось. Пришлось выполнить тупую мясницкую работу, противники были в лежку пьяны.

В надстройке пили и развлекались более устойчивые к алкоголю организмы. Попробовал их сосчитать, но сбился. Больше десятка навскидку. Ножом не обойтись, хотя и эти успели нарезаться… Я взялся за автомат, от души надеясь, что раздолбайство часового относилось только к выпивке на посту, не к уходу за оружием.

Пили они за большим столом, заставленным бутылками и заваленным трофейной снедью. А развлекались не пьяным застольным пением. И не танцами. И даже не сексом с тремя молодыми кержачками (тех я нашел в одной из осмотренных кают, оприходованных неоднократно и по полной программе еще по дороге сюда, с ними же были дети, не тронутые).

Для развлечений служило устройство наподобие средневековой дыбы: шкив под потолком, стальной тросик, лебедка. Вокруг были разбросаны орудия пыток, в девичестве самые обычные инструменты – слесарные, столярные, сельскохозяйственные.

Когда я заглянул внутрь, с дыбы только что сняли кусок мяса, мало уже напоминавший человека… Разве только того, что мы нашли сегодня обезглавленным. И прилаживали туда следующего клиента – был он полуобнажен, связан по рукам и ногам, во рту торчал кляп.

Ругеля я узнал сразу.

Ну вот и свиделись…

Дверь я распахнул пинком и начал стрелять, еще перешагивая порог.

* * *

Трофейный АК-12 работал как швейцарские часы.

А я работал, как отличник боевой подготовки на тренировочном занятии. Никакой неприцельной пальбы от пуза, уходящей в никуда. Быстрые скупые очереди на два-три патрона, все точно в цель, в тех, кто был потрезвее и первым тянулся к оружию…

Число противников быстро уменьшалось. А потом все пошло не так. АК перестал стрелять.

Я торопливо передернул затвор, чтобы выбросить бракованный патрон. Но он не вылетел из оружия. Патроны попросту кончились.

Идиот! Посчитал по умолчанию, что если у часового три снаряженных магазина, то первый из них, пристыкованный к автомату, набит патронами под завязку. Покойный же раздолбай руководствовался какой-то другой логикой: патронов в его оружии оказалось ровно девятнадцать, я тщательно считал выстрелы.

Рослый бандит, родившийся под счастливой звездой, ухватил ближайшее к себе оружие – помповушку двенадцатого калибра.

Сменить магазин я никак не успевал. Отбросил АК, выдернул наган, выстрелил счастливчику в голову.

Вернее, попытался выстрелить… Боек негромко щелкнул по капсюлю, вот и весь результат. Второе нажатие на спуск породило тот же негромкий звук, ставший для меня похоронными колоколами.

После пятой попытки я понял, что упорствовать бесполезно, но время было безнадежно потеряно – бандит уже держал меня на мушке. Ни метнуть нож, ни попробовать перескочить стол и вступить в рукопашную… ничего не успеть…

Он медлил с выстрелом. Он глумливо наслаждался моментом. Он растянул рожу в усмешке. Он даже соизволил вступить со мной в разговор:

– Небось, хе-хе, у Микешки патроны брал?

Ну и дурак… Нельзя медлить и вступать в разговоры с тем, кого собираешься убить. Я нырнул влево, где за коротенькую паузу успел присмотреть валявшийся карабин.

Уже в прыжке еще раз дернул спуск, без особых надежд, на рефлексе. Наган, к моему изумлению, выстрелил. Понял это я только по отдаче, негромкий звук выстрела потонул в грохоте помповушки.

Торопливо подхваченный карабин не потребовался. Бандюган начал валиться медленно, как подрубленное дерево. Над его переносицей краснело маленькое аккуратное отверстие.

На том попытки активного сопротивления завершились. Рыжий тип громко храпел, уткнувшись лицом в стол. Пальбу он проигнорировал и выглядел способным спать до второго пришествия. Но все же я выстрелил ему в затылок – ну как протрезвеет в самый неподходящий момент и схватится за ствол.

Еще кто-то притаился под столом. Прежде чем я туда заглянул, снизу прозвучало:

– Не стреляй! Я не с ними! Я с Верхового, Миша, Степана Кузьмина сын! Не стреляй!!!

В этот момент подал голос Ругель. Даже не то чтобы голос – громко замычал носом, явно пытаясь привлечь мое внимание… Вынуть у него кляп я даже не подумал: начнет болтать – добром не закончится. Зато подошел, ощупал голову Ругеля и обнаружил искомое: здоровенную шишку на затылке… Кое-что начало проясняться.

– Вылазь-ка, Михаил Степанович, – скомандовал я.

Он выполз из-под стола – щуплый, малорослый, выглядящий младше своих шестнадцати.

– Это ты его отоварил по затылку? – кивнул я на Ругеля.

Иначе никак. Не могли иначе эти увальни захватить оперативника ДКДН.

Малолетка не стал отпираться, понимая, что Ругель его выгораживать не будет. Размазывал сопли, каялся, напирал на то, что семью взяли в заложники и грозили мучительно убить.

Все равно концы не сходились с концами… Как-то слишком легко бандиты выпустили юнца из вида, а затем приняли в свою компанию, усадили за стол…

Пришлось попотеть, пока выбил из недоросля признание: да, отпиленная голова соседа – его рук дело. Заставили под стволами, а другие соседи смотрели, – и обратной дороги не стало.

– Сыграем в русскую рулетку, – директивно предложил я, прицелившись в парня из нагана. – Из шести патронов пять дали осечки, у тебя хорошие шансы, что и последний не выстрелит. Если выиграешь – быстро-быстро валишь отсюда и не попадаешься мне на пути. При следующей встрече застрелю.

Теория вероятностей и впрямь была на его стороне. И все же он проиграл. Не повезло.

* * *

Прощальный разговор с Ругелем стал моим недолгим монологом.

– Вообще-то я сейчас должен доставить тебя на Колву, Ругель, тебя или твой труп… Но не доставлю. Отпущу. Причина никак с тобой не связана, но я ее все же тебе назову. Моя Наташка тоже беременна, на седьмом, правда, месяце… Мальчик. Уже придумали имя – Руслан. В общем, в отчете начальству события будут изложены правдиво, за исключением одной малости: ты, оказывается, сумел сбежать до моего прихода с баржи, причем вплавь, а след на воде я брать не умею… Зимовье твое сдам, уж извини, но фора для эвакуации у тебя будет. Можешь не благодарить.

Я поднял стопор лебедки, тросик ослаб. Бросил нож под ноги Ругелю, пусть сам освобождается от пут и кляпа и пусть освобождает женщин и детей. Обнял его на прощание, похлопал по плечу и вышел на палубу, не забыв взять платок в левую руку.

С платком я заморачивался зря. Сергей не держал палубу под прицелом. Его вообще не было на берегу. И нигде поблизости не было.

* * *

Добравшись до берега Колвы, я ничего не стал делать, просто уселся на песок. Сигнал вызова при моем появлении пошел автоматически.

Ждать пришлось больше часа. Как обычно при эвакуациях, прислали за мной «стрекозу» – двухместный орнитоптер, прилетевший сюда в беспилотном режиме. Но мне без разницы, на чем, лишь бы выбраться с Территории. Устал как собака, шел сюда без привалов и ночевок, пару раз умудрился задремать в ожидании транспорта…

Тяжело поднялся с песка, пошагал к орнитоптеру… И не дошел.

Ни шагов, ни иных подозрительных звуков я не услышал, задувший ближе к вечеру ветер все заглушал. Подозрительных запахов не уловил по той же причине.

Мир вспыхнул и тут же погас, исчез, растаял в кромешной тьме.

* * *

– Я знал, что с натурализацией ты мне не поможешь, – бил по вискам знакомый голос. – Да и не особо нуждаюсь. Мне нужен был твой транспорт, чтобы спокойно вылететь с Территории и вывезти товар. А там меня встретят и… И то, что будет дальше, тебе знать не надо.

Глаза я приоткрыл с большим трудом. Попытался повернуться в сторону говорившего, голова откликнулась диким взрывом боли, но я все же увидел Сергея, заканчивающего грузить в орнитоптер свой товар – несколько тюков, объемистых, но легких, судя по тому, как он с ними управлялся.

Чем же он меня отоварил? Вопрос был риторический, и я не стал над ним размышлять. Над содержимым тюков тоже не стал ломать голову. Контрабандные меха, наверное… Накопились с тех пор, как прикрыли канал в «Брусничном». Если прикинуть по ценам черного рынка – может и вправду хватить на легализацию.

Но это все тлен и суета… Гораздо актуальнее вопрос: всадит или нет в меня Сергей на прощание пулю?

Не всадил.

Заявил уже из кабины:

– А ты поживи здесь, без ничего, без связи с внешним миром… Как я жил двадцать семь лет. Бывай!

Крылья пришли в движение, аппарат он поднял в воздух уверенно, словно не в первый раз. Хотя с управлением орнитоптером интуитивно разберется и ребенок…

Я задумчиво провожал «стрекозу» взглядом. Сил ни на что иное не осталось. Скромных моих пожитков, состоявших из оружия и боеприпасов, тоже не осталось. Наверняка лежали на дне Колвы, Сергей и без того загрузил орнитоптер под завязку.

Негромкий взрыв прозвучал, когда аппарат поднялся на пару сотен метров. На парму и на реку упали обломки «стрекозы», и товар, который никогда не увидят получатели, и изломанная человеческая фигура…

Всепрощением я не отличаюсь, но никакой мстительной радости не испытал. Потому что падать с небес сейчас должно было мое искореженное тело. Или два тела – мое и Ругеля.

* * *

До закладки я добрался двое суток спустя. Имел право ее вскрыть лишь в самом крайнем случае, в таком, как сейчас.

Из хранившегося там НЗ больше всего в тот момент я нуждался в аптечке, но первым делом схватился за рацию. Выглядела она как потрепанная УКВ – из тех, что еще встречаются на Территории, но лишь выглядела…

Канал был настроен один, прямой канал для связи с шефом. И я, едва назвав позывной, доложил:

– Задание выполнено. Ругель найден, он действительно дезертировал. Сейчас он мертв, его беременная подруга тоже.

Ну да, мертвы… Именно для того и предназначались две микроскопические «соринки», перекочевавшие из рукояти ножа в практически незаметные пропилы на моих ногтях… При нужде достаточно было сжать ноготь с боков, затем коснуться им кожи жертвы – и через сутки случится скоропостижная смерть, вполне естественная, от тромбоза мозга. Готовившие операцию люди учитывали возможность того, что изменника я повстречаю в многолюдном месте, и другие варианты ликвидации будут невозможны.

Полковник Ткачев отреагировал на мое сообщение неопределенным звуком, а я перешел к своей насущной проблеме.

– «Церберы» подсунули мне для возвращения заминированный орнитоптер… Или кто-то еще подсунул… Но так уж вышло, что я уцелел и застрял на Территории. Какие будут указания?

Полковник вновь издал непонятный звук.

– Повторять попытку нелегальной эвакуации я не готов… – предупредил я. – Только официально, через пропускной пункт.

Пару минут Ткачев не подавал признаков жизни. Потом заговорил – и знакомый голос звучал как-то странно.

– Указаний не будет. Вместо них вот тебе совет: если сохранил оружие – застрелись. Так будет лучше для всех.

Вновь повисло молчание. Я не понимал, как реагировать на дурацкую начальственную шутку.

– Канал защищенный, – вновь заговорил Ткачев, – и разговор не записывается. И только потому я скажу: утвержден новый список «А», твоя группа крови проходит теперь как ВУНЖ. И группа вашего с Натальей ребенка. И группа Ругеля. Причем он как-то пронюхал об этом заранее. Наталья сейчас в нашей клинике, беременность прерывать поздно… но можно. Надеюсь, ты меня понял.

Голос смолк. На сей раз окончательно. Ни слова не раздалось из рации, пока я не раздавил ее каблуком.

* * *

Я лежал на мху и бессмысленно пялился в зенит.

ВУНЖ… Такой у вас теперь диагноз, господин капитан, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Врожденные уродства, несовместимые с жизнью…

Все чаще родители получают из роддомов вместо попискивающего свертка справку с лиловым штампом ВУНЖ. И в придачу совет: не пытайтесь заводить потомство самочинно, без консультаций со специалистами ДКДН.

А теперь дошла очередь до самих специалистов. Змея начала пожирать свой хвост…

И что дальше?

Прорваться на Большую землю, попытаться вытащить Наташу из клиники? Шансы на успех есть, хоть и невелики. Но самое-то главное: что потом?

Скрываться всю жизнь на нелегальном положении? Не сумею, спалюсь, не тому меня учили…

Двинуться по дорожке Ругеля и поселиться здесь, на Территории? Выживем, наверное… Да только не о такой судьбе для сына мы мечтали…

Однако совету полковника не последую. Не дождется.

Я лежал. Смотрел на небо, словно надеялся, что кто-то там, наверху, подскажет верный ответ…

Ответа не было.

01.11.2017

Евгений Лукин

Тихушники

Хотел бы я услышать ту музыку, от которой нынешние тинейджеры, достигнув пенсионного возраста, придут в ужас.

Великий Нгуен

Глава 1

Громовица

С виду будущее ничем не отличалось от настоящего. Антон Треплев стоял на горбатой грунтовке посреди осиновой рощицы и озирался. Августовский день близился к закату, в отдалении что-то негромко ухало и погромыхивало: не то канонада, не то динамики.

Может, промахнулся Голокост? Отправил, да не туда…

Но ведь куда-то же отправил!

Шагах в десяти от дороги одиноко торчал старый телеграфный столб с единственным изолятором. Без проводов. Высохшая древесина причудливо гравирована короедом. Несомненно, данный памятник культуры простоял здесь как минимум четверть века и намерен был простоять еще столько же. Иных примет времени не наблюдалось.

Так будущее или настоящее? Если настоящее – плохо. А если будущее – не исключено, что еще хуже.

* * *

Вскоре отдаленное мерное уханье приблизилось, обрело мощь. Антон отступил подальше от дороги и огляделся в поисках укрытия. Укрытие нашлось в сухой канавке позади зарослей тальника. Отсюда и подглядим сейчас, на котором мы свете.

Всплывая над буграми и тут же проваливаясь в седловины, грунтовку одолевал серебристый джип. Внутри его бухал динамик. Как сваебойка.

Машина поравнялась с Антоном, и он опять ничего не понял. Модель невиданная, но мало ли на свете невиданных моделей! Велосипедный диаметр колес, зазор между брюхом и дорогой – чуть ли не полметра, стекла – зеркальные, сильно запыленные.

Казалось, еще миг – и тусклая самодвижущаяся скорлупа взорвется, не выдержав акустических ударов изнутри. Проехала. Дождавшись, когда серебристая крыша окончательно канет в прогале меж дубравами, Антон выбрался из канавки.

– Откуда вы?

Вздрогнул, обернулся. Возле старой корявой вербы по ту сторону рытвины стояла и смотрела на него девушка лет восемнадцати-двадцати. Прикид вполне современный: шорты, укороченная летняя маечка, кроссовки на босу ногу, на поясе – плеер, в каждом ухе – по затычке, в руках – некий гаджет, похожий на кирпич.

Только вот сам вопрос… «Откуда вы?» Обычно разговор начинают с приветствия… Или имелось в виду: «Откуда ты тут такой взялся?»

И смотрит как-то странно. Недоверчиво, чуть ли не испуганно. Должно быть, какая-то черта в облике Антона ее насторожила. Кстати, сама-то она откуда взялась? Тоже пряталась?

– Откуда?.. – переспросил он исключительно с тем, чтобы потянуть время. – Хм… откуда…

Наверное, имело прямой смысл симулировать салонное слабоумие, проще говоря, прикинуться придурком-острословом, после чего можно безнаказанно гнать правду – все равно никто не поверит.

Антон осклабился.

– А из прошлого! – развязно сообщил он и подмигнул. Дескать, умеем знакомиться, умеем…

К его удивлению, незнакомка не улыбнулась, не обиделась на сомнительную шутку и как будто встревожилась еще сильнее.

– Все мы из прошлого… – осторожно промолвила она, внимательно приглядываясь к Антону. – Мы точно с вами нигде не встречались?

– Точно, – заверил он.

– Странно… Мне кажется, откуда-то я вас знаю.

– Ну разумеется, – с галантной язвительностью молвил он. – Кто же не знает Антона Треплева?

– О Господи!.. – сказала она. Выдернула затычку из правого уха, из левого. – Слушайте, а вы действительно очень с ним похожи.

После таких слов маску остряка с Антона сорвало мигом.

– С кем?!

– С Треплевым, – озадаченно пояснила она.

– Который нынче год? – вырвалось у него хрипло и невнятно.

– Что?.. – Незнакомка не разобрала.

Собственно, она могла бы и не отвечать. На груди маечки были крупно отпечатаны две даты, разделенные долгим тире. Слева – год, откуда Антон только что убыл, справа…

Беглец из прошлого почувствовал слабость в ногах. Все сработало, аппаратура не подвела. Двадцати лет как не бывало. И тем не менее первая встречная говорит Антону Треплеву, что он похож на Антона Треплева. Вот тебе и канул в неизвестность!..

– Где вы могли его видеть?

– Кого?

– Треплева!

– На портрете в учебнике, где же еще?

Действительно, где же еще? Что тут, черт возьми, стряслось за эти двадцать лет? Допустим, Голокосту надоела репутация безумного самородка-изобретателя или там нобелевки захотелось – и он, несмотря на клятвенные заверения держать все в тайне, взял да и объявил прессе, что ему наконец-то удалось отправить в будущее не спичечный коробок, не мышку с меткой – человека! И стал Антон Треплев кем-то вроде Юрия Гагарина…

А ведь это, между прочим, не самый плохой вариант. Может быть, даже самый хороший. Героям прощают все.

Размечтаться Антон не успел. Незнакомка вскинула глаза к небу, замерла.

– В рощу! – выдохнула она в страхе. – Бомбить будут!..

* * *

Они успели отбежать шагов на двадцать, когда их накрыли с воздуха. Рева моторов не было. Был надвигающийся шелест винтов. Надо полагать, вертолеты в будущем стали тише мыши, но мощности не утратили. Порыв – и роща обезумела, заметалась. Винтокрылая машина зависла над тополем, возле которого залегли беглецы. А потом с небес рухнул грохот.

Уп! Уп! Уп! Разрывы тупо лопались, вдавливая в землю. Ничего себе грядущее! Наступило и притоптало… Антон с ужасом ждал попадания. Не дождался. Отважился приподнять голову. Роща по-прежнему бурлила, и при этом нигде ни вспышки, ни вздымающейся земли, ни секущих листву осколков. Рядом, прикрыв голову руками, лежала и вздрагивала незнакомка.

Уп! Уп! Уп!..

И Антон внезапно осознал, что никакие это не разрывы. Это… Это музыка. Долбеж.

В изумлении уперся ладонью в землю, сел. А минуту спустя удары пошли на убыль. Вертолет удалялся.

Незнакомка шевельнулась и тоже села. К щеке ее прилип полуистлевший прошлогодний листок.

– Уходим!.. – всхлипнула она. – На дозаправку полетел…

– Что это было?

– Бомбежка… – Она поднялась на ноги. Оделила сердитым взглядом. – А все из-за вас… Уходим!

Расспросы пришлось отложить. Антон отобрал у дамы увесистый гаджет, к счастью, снабженный откидной ручкой, и преследуемые подались на закат – беглым шагом, то и дело переходя на трусцу. Открытые пространства одолевали чуть пригнувшись. Передышку они себе позволили, лишь углубившись в дубраву.

– Как вас зовут? – отдышавшись, спросил Антон.

– Громовица.

– Как? – не расслышал он.

Она повторила.

– Что происходит, э-э… Громовица?

– Ничего нового, – устало, почти враждебно отозвалась она. – А вы правда Антон?

– Правда.

– Но не Треплев же!..

– Почему его портрет в учебнике?

Девушка в раздражении повернулась к странному своему спутнику и вдруг поняла, что, кажется, тому не до шуток.

– Ну а как же?.. – ответила она в замешательстве. – Первый террорист-тихушник…

Дар речи вернулся к Антону не сразу.

– А… а фамилия Голокост вам ни о чем не говорит? Ефим Григорьевич Голокост…

– Первый раз слышу. Кто это?

Понятно. Стало быть, забудь о славе Юрия Гагарина и вспомни, что ты натворил перед тем, как метнуться к Голокосту.

– А Джедаев?

– Каких еще джедаев?

– Не каких, а какой! Это тоже фамилия.

– Не знаю я никакого Джедаева…

* * *

Террористический акт Антон Треплев совершил в нетрезвом виде. За неделю до того, как загреметь под трибунал, к нему на дачу приперся прапорщик Оболенский и попросил кое-что припрятать. А лучше прикопать. На вопрос, не проще ли прикопать самому, ответил, дескать, время поджимает. Поджало уже. И был прав.

Кое-что оказалось ракетным мини-комплексом. С виду гранатомет гранатометом, маленький, вроде бы даже игрушечный. Рассчитан всего на один залп. Боеголовка разделяется на двадцать пять снарядиков размером с карандаш, и каждый наводится на звук. Предназначен в основном для стрельбы по низколетящим целям, скажем, по стае реактивных беспилотников, но при желании можно долбануть и по автоколонне.

Антон Треплев долбанул по динамикам. Произошло это примерно в третьем часу ночи. Достали, падлы! Справа дискотека на турбазе, слева дискотека на турбазе, а на том берегу озера какая-то сволочь врубила радио на полную дурь и, судя по всему, легла спать. А вы представляете себе силу отражения звука от стоячей воды? Ну и вот…

Поискал снотворного – не нашел. Выпил водки. Не помогло. Еще выпил. Потом еще. И вдруг осенило: проказливо хихикая, полез в кладовку, достал припрятанное наследство прапорщика Оболенского, расчехлил и вышел в ночь.

Правильно рассчитав, что залп наверняка примут за очередной фейерверк, добрался под покровом темноты до дамбы – и долбанул. Залп, кстати, прозвучал куда глуше праздничной пиротехники. Далее Антон подобно киллеру-профессионалу обтер и выбросил пусковое устройство в овражек, после чего в обморочной тишине, прерываемой отдаленными воплями, вернулся на дачу, где тут же провалился в сон.

Судя по тому, что на следующий день передали по ящику, ни единого промаха не случилось. Оно и понятно, динамик – не беспилотник, по динамику не промажешь. Плохо было другое: участник и устроитель одной из дискотек в момент попадания стоял аккурат между грохочущими аудиоколонками, опершись на них локтями и свесив в упоении голову. Снарядец взорвался внутри одной из колонок. Порешетило изрядно. Не насмерть, правда, однако сам факт нанесения тяжкого вреда здоровью переводил деяние Треплева из разряда хулиганства в несколько иной и куда более серьезный разряд.

А самое страшное заключалось в том, что пострадавшего звали Орден Джедаев. Да-да. Тот самый.

Вскоре в новостях сообщили, что в овражке найдено пусковое устройство с отпечатками пальцев (видимо, обтер, да небрежно). Дело шло к развязке. Оставалось лишь гадать, кто первым доберется до преступника: бойцы спецназа или бойцы Джедаева.

Антон не ужаснулся лишь потому, что давно уже был в ужасе. Не дожидаясь трагического исхода, кинулся он к своему другу Голокосту (не столько за помощью, сколько за советом), и Ефим предложил рискнуть. Вообще-то добровольцев ему хватало, но все они хотели в прошлое, а устройство, сконструированное самородком, предназначалось исключительно для проникновения в будущее. Твори Голокост в предыдущую эпоху, отбоя бы не было от желающих, ибо кто из советских граждан отказался бы жить при коммунизме! Но в наши дни, когда существование с каждым днем становится все проблематичнее, надо быть последним дураком, чтобы не сообразить, в какое мы будущее катимся.

Возможно, именно поэтому фамилия великого изобретателя так и не попала на скрижали истории: на фиг кому нужна подобная машина времени? Разве что какой-нибудь дамочке, готовой на все, лишь бы оказаться моложе злейших своих подруг. Или, скажем, Антону Треплеву, которому уже было без разницы, куда бежать.

Глава 2

Три Тихона

Вскоре вернулся дозаправившийся вертолет, но беглецы затаились, и пилот принялся мотаться над округой, глуша наудачу то одну рощу, то другую. Каждый раз, когда он зависал над их дубравой, обоим приходилось повышать голос, почти кричать.

– Так что за бомбежка?.. Кто бомбит?..

– Можно подумать, вы в самом деле из прошлого!..

– В самом деле!..

Наконец вертолет свалил достаточно далеко. Между стволами гуляли заплутавшие отголоски, гул оседал, как пыль. Глаза Громовицы стали еще тревожнее. Казалось, внезапного своего спутника девушка боится чуть ли не больше, чем атаки с воздуха. Явно же невменяемый…

Может, оно и к лучшему – всю правду с перепугу выложит.

– Треплев-то тут при чем?.. – допытывался Антон.

– До Треплева… – словно бы оправдываясь, объяснила она, – никто ничего не замечал… а после его теракта… все стало ясно…

Спиной девушка старалась к нему не поворачиваться, поэтому две даты на ее груди по-прежнему лезли в глаза. И почему между ними тире? Двадцатилетний юбилей собрались отмечать?

– Ясно?.. Что ясно?

– Что отшибленных уже большинство!

– Отшибленных?.. – беспомощно повторил он.

– Ну, понимаете, они могут жить лишь при определенном количестве децибелов… А тут этот теракт! Ну они и врубили в знак протеста аппаратуру на полную громкость…

– И?!

– И с тех пор не вырубали. В городах жить стало невозможно…

– Кому?

– Нам! Тихушникам!

– Тихушникам?.. А! Понимаю… Позвольте!.. А где же вы тогда живете?

– В резервации.

– Это резервация?!

Не спуская друг с друга глаз, кое-как выбрались на опушку. В отдалении что-то по-прежнему погромыхивало, но еле слышно.

– Нет, – сказала Громовица. – Если бы он влетел так в резервацию, мы бы на него в суд подали.

– Так это частный был вертолет?

– Конечно!

– Ну, положим, подали… И что было бы?

– Конфисковали бы… штрафанули…

– А! Значит, государство все-таки защищает?

– Да уж как оно там защищает…

* * *

На вечереющем западе взгромоздились лилово-розовые облака, ночь, готовясь к наступлению, накапливала в рощицах тьму. Вроде бы Громовица малость поуспокоилась. Пожалуй, непосредственной опасности дядечка все-таки не представлял, хотя эти его странные вопросы…

– А как же сами власти? Им же законы обсуждать, решения принимать… Для этого же тишина нужна!

– Может, вам учебник дать? – прямо спросила Громовица.

– Дайте!

Она полезла в задний карман шорт, где можно было хранить, ну, разве что кредитную карточку, но уж никак не книгу, однако извлечь ничего не успела, потому что в этот самый миг на них напали.

Треплева атаковали двое, Громовице хватило одного. Возникший ниоткуда парень в пятнистых бермудах и такой же майке поймал и зафиксировал уже заведенную за спину руку девушки, после чего сорвал с пояса Громовицы плеер. Собственных противников Антон не видел, поскольку был застигнут врасплох с тыла. Его крепко взяли за локти, выхватили гаджет, пригнули к земле. Чей-то бесцеремонный палец сунулся в одно ухо, в другое… Треплев попытался оказать сопротивление, и следует признать, что это ему удалось: все трое, не устояв на ногах, покатились по выгоревшему августовскому былью.

– Придурок!.. – визжала Громовица. – Пусти!..

Их отпустили. Похоже, нападавшие сами были несколько ошарашены.

– Да это ж Громка… – растерянно сказал один. – Из нашей резервации…

– А у этого вообще ничего… – не менее растерянно сообщил другой.

Антон Треплев сидел на земле и ошалело разглядывал троицу юных (как выяснилось) супостатов. Все примерно одного возраста, все примерно одинаково одеты, на пузе у каждого красуется один и тот же портрет. Присмотревшись, Антон узнал в изображенном себя.

– Ну круто!.. – не спуская глаз с Треплева, вымолвил тот, что отобрал плеер у Громовицы. – Слышь, мужик… Дорого стоило?

– Что именно? – сердито спросил Антон, поднимаясь с земли и отряхивая задницу.

– Ну… пластическая операция… Класс! Глянь, Тиш: ни шрамика!

– Швов не видать, – ревниво посопев, согласился коренастый Тиш. – А нос не похож…

Сверились с портретом на пузе соседа и снова уставились на незнакомца.

– Ну а чего ты хочешь? Чтобы вообще один в один?..

– Может, представимся для начала? – прервал их тот, кого разглядывали. – Меня, например, зовут Антон.

– Во дает! – поразился один из троицы. – Слышь, дяденька! Может, ты еще и Треплев, например?

– Например! – с вызовом отвечал ему Антон. – А вот вас, молодые люди, как величать прикажете? Тиш, насколько я понимаю, Тихон… А ты?

Спрошенный помялся, вздохнул.

– Тоже Тихон, – раскололся он.

– Тихон, – не дожидаясь вопроса, буркнул третий.

– Три Тихона?!

– Ну а что? Самое частое имя в резервациях…

– Потому что тихое?

– Ага…

– Как же вы между собой-то? Первый, второй, третий?

– А погремухи на что? – с достоинством возразили Антону. – Я – Тихуша, он – Тихоня, а вот он – Тишина… Можно просто Тиш.

Треплев еще раз оглядел представившихся. Погремухи им, следует признать, прицеплены были весьма удачно: хитроватый Тихуша, простоватый Тихоня… Озадачивал лишь Тишина.

– Почему Тишина?

– А даст в лоб разок, – охотно пояснили в ответ, – и тишина…

Ну вот теперь все понятно.

– Погодите! – спохватился Антон. – А Громовица? Что-то не слишком тихое имя…

– Родители так назвали, – нехотя призналась та. – Отшибленные они у меня. Я от них в резервацию сбежала…

Ишь ты! Вон у них тут, оказывается, какие страсти кипят! Чистый Шекспир.

– Ты, дяденька, от разговора-то не уходи… – хмуро посоветовал коренастый Тиш. – Фамилия твоя как?

– Говорит, Треплев, – негромко сообщила Громовица.

– Ничего себе! – восхитился Тихуша. – Вообще-то за такое отвечают… – Оглянулся на сообщников, ища у них поддержки, и, найдя, возмущенно продолжал: – Да я, чтоб эту майку заслужить (звучный удар кулаком по матерчатой физиономии Антона Треплева), в городе четыре динамика разбил, еле ушел… А Тихоня?! Да для него за периметр выйти – подвиг! Он – клинический! Он сознание под бомбежкой теряет!.. А ты что сделал? Чем ты знаменит вообще, чтобы с такой мордой шастать?..

– Чем знаменит?.. – Голос стал жестяным, даже задребезжал малость. Страха перед тремя подростками Антон не испытывал, а накопившееся нервное напряжение требовало разрядки. – Знаменит я, Тихуша, тем, что имя мое – Антон, фамилия – Треплев! Чем еще? Тем, что это моя собственная морда и никакой пластической операции я не делал! Может, тебе паспорт показать? На, гляди!..

Он и сам понимал, что ведет себя предельно глупо, но справиться с собой не мог. Притихнуть бы, осмотреться, а не документы предъявлять! Кстати, выхваченная из кармана книжица в пластиковой гербленой обложке произвела впечатление еще до того, как была раскрыта.

– Ой… – сказал Тихоня. – Правда, паспорт…

Видимо, личность теперь удостоверяли каким-то другим способом, и надо думать, с недавних пор, поскольку о паспортах забыть не успели.

– Покажь… – выдохнул Тихуша.

Антон раскрыл паспорт на главной страничке.

Три юные физии подсунулись поближе, затем отшатнулись и стали беспощадны. Если раньше таинственного незнакомца можно было уподобить уголовнику, не способному отчитаться по всем своим наколкам, то теперь он открыто напрашивался на обвинение в кощунстве. Паспорт… Подумаешь, паспорт! Если рыло себе новое смог заказать, то уж паспорт-то…

– Дядя, ты кто?

В голосе Тиша звучала угроза, и Антон поспешил спрятать документ, освободив таким образом руки – глядишь, понадобятся вот-вот.

– Антон Треплев, – произнес он как можно более спокойно.

– Может, псих? – жалобно молвил Тихоня и снова повернулся к испытуемому. – Ну ты хоть бы головой своей, дядя, подумал! Сколько лет Антону Треплеву?

– Мне? Сорок один!

– Да? А как же мы на той неделе твое шестидесятилетие отметили? Всю могилу цветами забросали…

– Могилу?! Какую могилу?..

Тихуша почему-то растерялся.

– Н-ну… не ту с обелиском… а в третьей резервации…

– Ни хрена себе! – вырвалось у Антона. – А сколько вообще могил?

– Девять, – сказал Тиш – и вдруг заржал.

Глядя на него, захихикали и остальные.

– Восемь, – ухмыляясь, поправил Тихоня. – Девятую признали поддельной…

* * *

И тут шандарахнуло. Да как!.. Пульсирующий грохот не просто ударил по перепонкам – он обжал голову, плечи, бедра, отдался дрожью в паху, стал почти осязаем.

– Облава!.. – отчаянно выкрикнула Громовица. Антон скорее прочел это по губам, нежели расслышал.

Подлесок зашевелился, из листвы проступили многочисленные камуфляжные прикиды, сноровисто рассыпались цепью и пошли на захваченных врасплох тихушников. В руках наступающих имелись динамики, а у некоторых – толстые короткие трубы. Акустические пушки, надо полагать.

Странно. Если отшибленные, по словам Громовицы, с трудом переносят тишину и жизнеспособны лишь при определенном количестве децибелов, то каким же образом они смогли столько времени усидеть в рощице, не подавая признаков жизни?

Впрочем, удивляться было некогда. Побледневший Тихоня закатил глаза и начал оседать наземь. К нему кинулись, подхватили под руки, но тот, кажется, был без сознания. Треплев отнял у подростков обмякшее тело, вскинул на плечо (благо вес, по боксерским меркам, наилегчайший) – и тихушники пустились наутек.

Преследователи шага не ускорили, продолжая неспешно оттеснять беглецов в сторону города. Отсекают от резервации, сообразил Антон.

– К оврагу!.. – еле слышно вопил Тихуша. – Быстрей!..

Но в овраге, как выяснилось, их ждала еще одна засада, правда малочисленная. Трое камуфлированных сопляков в черных балаклавах выскочили навстречу и навели в упор раструбы акустических пушек. Звук был такой мощи, что чуть с ног не сшибло.

И Треплевым овладело бешенство. Сбросив Тихоню на руки Тихуше, кинулся он к наглецам, кстати, мгновенно сообразившим, как себя в данном случае вести: выронили трубы и метнулись кто куда. Больно уж грозен был злобно ощеренный дядечка.

Обернулся. Тихоня по-прежнему пребывал в обмороке, да и остальные выглядели неважно. Одна Громовица смотрелась получше других.

– Куда теперь? – крикнул он ей.

Та махнула гаджетом в сторону оврага. Хватаясь за кусты, сверзились на дно ложбины и очутились в дебрях. Вдобавок с каждой минутой делалось все темнее, единственная тропинка петляла, норовя раствориться в сумерках. Вой и улюлюканье динамиков если и притихли, то самую малость. Впрочем, Тихоне этого оказалось достаточно – слава богу, начал приходить в себя. Его уже вели, а не тащили.

Затем стежка раздвоилась, и преследуемые устремились вправо по тесному овражному ответвлению. Вот теперь действительно стало тише. Сквозь долбеж проступили голоса.

– Ты мне лучше вот что, Тихоня, скажи… Ты почему такой тяжелый, когда отрубишься?..

– Да нарочно прикидывается… чтоб несли его…

Тихоня жалобно улыбался в ответ.

– Может, нам лучше спрятаться где-нибудь? – предложил Антон.

Спутники решительно замотали головами.

– Найдут, – сказала Громовица.

– В темноте-то?

– У них наверняка очки с собой инфракрасные… Да нам тут немного осталось – метров двести…

Метров двести – до чего? Насколько мог судить Антон Треплев, от ближайшей резервации они были отрезаны и двигались прямиком в направлении города. К черту в пасть. Тем не менее от дальнейших вопросов он решил воздержаться – просто последовал за коренастым Тишем, возглавившим их маленький отряд.

Добравшись до конца бокового овражка, вылезли наверх. Стало светлее и громче. Преследователи, надо полагать, остановились на том краю ложбины и прикидывали теперь, как поступить дальше.

– А хорошо ты их, дядечка, пуганул! – уважительно заметил Тиш.

– Можешь звать меня просто Антоном, – буркнул Треплев. – Племянничек…

Тиш фыркнул – не то с сомнением, не то с досадой.

Глава 3

Теракт

Через некоторое время померещилось, будто навстречу им движется другая цепь загонщиков – пока еще невидимая, но столь же громкая. Взяли в кольцо? Однако юные лица спутников, если не обманывал вечерний полусвет, испуга не выразили. Ладно, будем считать, что ничего страшного.

Стена выросла из сумерек внезапно – возникла ниоткуда и затмила полнеба. Судя по всему, она-то и отражала звуки, создавая иллюзию встречной толпы. Двадцать лет назад подобными жестяными экранами отгораживались от особо шумных шоссе.

Треплев тронул металлическую облицовку. Прогибается. И как прикажете одолевать такое препятствие? Обогнуть? Стена была высока, и такое впечатление, что бесконечна в обе стороны. Перелезть? Проломить?..

Пока он так размышлял, Тихуша припал к темной жестяной поверхности, с чем-то там поколдовал и вскоре отомкнул узкую в рост человека дверцу, через которую они и проникли один за другим на ту сторону, после чего калитка тут же была заперта.

Пульсирующий грохот остался за стеной. Сверху, правда, что-то еще раздавалось. Слух восстановился не сразу, и какое-то время они продолжали говорить на повышенных тонах.

– Где мы? – крикнул Антон.

– На даче, – ответили ему.

Ничего себе дача! Впереди тонула в полумраке обширная равнина, способная вместить целый дачный поселок, и лишь вдалеке гнездились прозрачные желтоватые огоньки – вероятно, окошки.

– Между прочим, незаконное проникновение на частную территорию, – холодно произнесла Громовица. – Ключ откуда?

– На принтере скопировал, – беспечно отозвался Тихуша. – Так и так проникать…

– Но, я надеюсь, вы же не собираетесь прямо сейчас…

– Почему бы и нет, если случай представился?

– Ненормальные! – выпалила она и замолчала.

Они отдалились от стены шагов на двадцать, не больше, когда долбеж начал и впрямь утихать. Загонщики глушили динамики.

– Все… – выдохнул вконец измочаленный Тихоня. – Ушли в режим погружения…

Он был счастлив.

– Кто ушел? – не понял Антон.

– Ну не мы же! Они…

– А… режим погружения – куда?

– Ты, дяденька, в лесу, что ли, рос?

– В лесу! – яростно подтвердил дяденька.

– Н-ну… – смешался Тихоня. – Под стеной динамики врубать нельзя… перешли на плееры. Уши заткнул, громкость на полную – и вперед…

Вот и объяснилось, каким способом отшибленным удалось подобраться к ним беззвучно. Мог бы, кстати, и сам догадаться.

– То есть плееры у них – вроде аквалангов?

– Ну да…

Треплев посмотрел на Громовицу. Сумрак еще не загустел – и затычки в ушах девушки были вполне различимы. В правой руке – гаджет.

– А вам-то, Громовица, вся эта механика зачем? Вы что, отшибленной хотели прикинуться?

– Хотела! – с упреком бросила она. – И если б не вы, была бы уже сейчас в резервации…

– Извините… – пробормотал пристыженный Антон, и какое-то время они молча шли сквозь ласковую вечернюю тишь. Огоньки впереди утратили прозрачность, налились желтизной.

– Так чего им от вас было надо? Просто оглушить?

– Кому просто… – огрызнулся полностью пришедший в себя Тихоня. – А кому не очень…

– К властям они какое-нибудь отношение имеют?

– Никакого… Ушлепки.

Из мрака помаленьку пролеплялся особняк. Весьма примечательное строение: бревенчатое, трехэтажное, явно стилизованное под древнюю Русь. Крыша набрана из дубовых скругленных с внешнего конца дощечек. Или даже не крыша, а крыши, выбегающие одна из-под другой подобно шляпкам опят.

– Это кто ж здесь живет?

– Враг человечества номер один, – проскрипел Тиш.

– Номер два, – с невидимой в полутьме ухмылкой поправил его Тихуша. – Номер один – губернатор…

– А Президент?

– Ну… Президент… Президент далеко. Президент в столице…

Происходящее все меньше и меньше нравилось Антону Треплеву. Да уж не террористический ли акт замышляют его юные спутники? Враг человечества номер один… Кто бы это мог быть? Глава отшибленных? Тогда почему в его владениях так тихо?

* * *

Стена растворилась во тьме, особняк был шагах в тридцати.

– Громк… – позвал Тихуша, – а у тебя динамик твой настоящий? Или так, корпус один?

– Даже не вздумай! – предостерегла она. – За периметр потом не выпустят!

– Фигня! Первый раз, что ли?

– Это вам, малолеткам, фигня! А я работы в городе лишусь!

– Если мне кто-нибудь объяснит, что происходит, – процедил Антон, оглядывая бревенчатые хоромы, – буду весьма признателен…

Подсвеченный со всех сторон шедевр деревянного зодчества на первый взгляд был необитаем. В одном лишь оконце второго этажа бились и трепетали радужные блики, словно кто-то там внутри смотрел телевизор. И нигде ни единой видеокамеры слежения. Хотя за двадцать лет охранная аппаратура могла съежиться до микроскопических размеров.

– Неприятностей ищут… на свою задницу! – с отвращением ответила Громовица. – И на мою тоже…

– Так кто здесь все-таки живет? – не отставал Антон.

– Композитор… – Чувствовалось, что, произнося это слово, Тиш презрительно скривил рот. – Думаешь, чьими нас сейчас хитами глушили?

Хитами? Треплев припомнил недавнее уханье-громыханье. Честно сказать, музыки он там не услышал. Ритм, может, и присутствовал, а вот мелодия как-то не улавливалась…

– И какую же гадость вы собираетесь ему подстроить? Бомбу подложить?

– Ага! – бодро подтвердил Тихуша. – Акустическую.

И вновь указал на гаджет в руках Громовицы.

– Стоп! – скомандовал Треплев, хотя все и так давно стояли, словно бы не решаясь приблизиться к дому вплотную. – Правильно ли я вас понял? Отшибленные боятся шуметь под стеной, чтобы не потревожить покой этого вашего… композитора…

– Нашего! – всхохотнул Тихоня. – Ну ты сказанул…

– … а вы, тихушники, – продолжал Антон, пропустив реплику мимо ушей, – хотите, значит, этот его покой нарушить?

– Ну!

– Скажем, подложить под дверь врубленный динамик?

– Под дверь? – Тиш опасно усмехнулся. Скинул с плеч рюкзачок и достал моток широкого скотча. – Да нет, зачем под дверь? Под дверь – тихо… Прям в кабинет! На всю ночь!

– А выключит?

– Обездвижим.

– А сигнализация?

– А нет сигнализации!

Антон открыл было рот, однако сказать ничего не успел – услышал вскрик Громовицы. Обернулся. Оказалось, Тихуша улучил момент и выхватил из рук девушки злополучный гаджет. Та кинулась отнимать, но дорогу ей отважно заступил субтильный Тихоня. Похититель же, отбежав на десяток шагов, вскрывал устройство.

– Э! – сурово одернул Треплев. – Молодежь! Вы как с дамой обращаетесь?

Тихуша захлопнул крышку и вскинул сияющее мурло.

– Работает! – заверил он. – Порядок!

* * *

С композитором молодые люди, следует признать, справились вполне профессионально – не то что давеча с Антоном Треплевым. Враг человечества номер два даже не успел вскочить со стула. Оставалось лишь зафиксировать жертве конечности с помощью скотча и залепить рот.

Разумеется, старшие товарищи пытались помешать юным террористам, но те оказались куда проворнее. Когда Антон с Громовицей, взбежав на второй этаж, ворвались в кабинет, все уже было кончено.

А сигнализация, кстати, так и не включилась. Возможно, взаправду отсутствовала.

– Идиоты… – прошипела Громовица и в бессильном отчаянии оперлась плечом на косяк.

Озадаченно помаргивая, примотанный к стулу композитор крутил крупной лысеющей головой. Особо испуганным он не выглядел, чего, кстати, никак не скажешь о юных диверсантах. Похоже, ребята сами ошалели от собственной дерзости и удачливости.

Когда-то был у Антона Треплева котенок. Звали его Лап. Выпущенный однажды во двор, кинулся он в плотную стаю голубей и, к изумлению своему и восторгу, действительно поймал одного. Поймать-то поймал, а что с ним делать дальше? Но пока Лап соображал, голубь (солидная крупная птица) стукнул наглеца сгибом крыла по носу и, освободившись от слабеньких объятий, с достоинством улетел.

Так вот выражение, оттиснувшееся на лицах трех Тихонов, живо напомнило Треплеву тогдашнюю очумелость кошачьей мордашки.

Комната была погружена в полумрак, тлел один ночник да помигивал огоньками музыкальный центр, издававший тихое подобие той какофонии, с помощью которой отшибленные совсем еще недавно гоняли пятерых тихушников по всей окрестности. Приглушенный долбеж был беспомощен, как взятый в наручники бандит.

Видимо, не только избыток средств побудил композитора отхватить столь огромную территорию под дачный участок. Бытовала в старину такая мера длины – переклик. Иными словами, расстояние, одолеваемое человеческим воплем. Так вот, надо полагать, радиус владений составлял переклика полтора.

А с другой стороны, как иначе? Сочинять лучше в тишине – даже если сочиняешь что-либо оглушительное.

– На фиг ты ему рот залепил? – буркнул Тиш, пытаясь хотя бы командирским тоном вернуть себе уверенность.

– Чтоб молчал… – робко отозвался Тихоня.

– А кто услышит?

Клейкую ленту, коей были опечатаны уста композитора, оторвали, но возвращенным ему даром речи тот воспользовался не сразу. Еще раз оглядел с интересом незваных гостей, пожевал губами и внятно произнес:

– Ну-ну…

Помолчал и добавил:

– Может, лучше чаек поставим?

Зря он это добавил. Предложение принято было кое-кем за издевательство, каковым, возможно, и являлось.

– Чаек? – взвился Тихоня. – Будет тебе чаек!

Вопреки общепринятому мнению, чем трусливее человек, тем беспримернее его отвага, поскольку в критические моменты рассудок у подобных субъектов отключается, а стало быть, жди подвига. Тихоня наверняка был трусоват и, как следствие, чрезвычайно опасен. Выхватив у Тихуши динамик, он неистово предъявил его обездвиженному.

– И что? – с любопытством осведомился тот.

– А вот что… – страшным предсмертным шепотом ответил ему Тихоня – и нажал клавишу.

Это в замкнутом-то пространстве! Нет чтобы поставить устройство на таймер, а самим быстренько покинуть место преступления… Казалось, мир лопнул по швам. Содрогнулся огонек ночника, мигнули диодики на ящиках музыкального центра. Композитор – и тот поморщился. Террорист же выронил динамик и медленно в три приема опал на ковер. Как застреленный.

Глава 4

Иоганн Себастьянович

Чай пили в столовой. Празднично пылала хрустальная люстра, сверкала крахмальная скатерть, и лишь немногочисленные обрывки скотча на пижаме хозяина напоминали о досадном инциденте. Окна, лишенные противомоскитных сеток (откуда бы взяться комарам в августе!), были распахнуты в населенную цикадами и сверчками ночь. Веяло прохладой.

– Знаете, Антон, – задумчиво говорил композитор, с любопытством поглядывая на старшего из гостей. – Вы так мне кое-кого напоминаете, что вас иногда хочется назвать Антоновичем… честное слово!

– Хочется – называйте, – позволил тот.

К тому времени он уже пришел в себя, и следует сказать, что в себе ему не понравилось. Было там как после погрома. Ничего себе будущее: не бомбежка – так облава, не облава – так дурацкий демарш трех малолетних отморозков.

– Извините! – сказал композитор. – Вас уже, наверное, достали… Но кроме шуток – очень похожи. Очень.

– Не было у Треплева сыновей, – буркнул Тиш, не поднимая головы.

Три незадачливых диверсанта сутулились каждый над своей чашкой и друг на друга не смотрели. Переживали позорный провал. Хуже всех приходилось Тихоне – опять подвел! Чуть не помер, самоубийца. Какой уж тут теракт! Не до теракта…

Зато Громовица – сияла. Подобное развитие событий совершенно ее устраивало.

– Верно, не было, – кивнул композитор, одобрительно взглянув на Тиша. – Закоренелый холостяк. Но мог ведь и на стороне соорудить…

– А вы что, встречались с Треплевым? – неприязненно осведомился Антон, хотя только что настрого запретил себе открывать рот. И так вон уже успел глупостей натворить сверх меры.

– Так… Пару раз…

– Это где же, позвольте узнать?

– У прапорщика Оболенского… за преферансом…

Звякнула ложечка. Гость выпрямил спину, всмотрелся.

– Иоганн Себастьяныч?

– Слушаю вас… – с готовностью откликнулся хозяин.

Но тот, кого хотелось назвать Антоновичем, онемел. Ошеломленно пошевелил губами – и снова уставился. Да никогда бы не узнал… Вот что, оказывается, делают с человеком какие-нибудь двадцать лет! Бывший карточный партнер заметно раздался вширь, массивное лицо обрюзгло, обрело не то львиные, не то обезьяньи черты, солидная проплешина обрамлена короткой седоватой бахромой.

– У вас грива была… – туповато вымолвил Антон.

– Была… – согласился композитор и с преувеличенной скорбью огладил обширную плешь. – Грива была… все было… Да вы, деточки, пейте чай, пейте…

Деточки совету не последовали – тоже изумленно драли глаза на Иоганна Себастьяновича. Ишь, с кем знакомство водил! На Антона не смотрел никто. И слава богу…

– Хорошо играл? – с трепетом спросил Тихуша.

– Треплев? Так… Ничего выдающегося. Хотя… Может, просто не в ударе был… Мы ж всего два раза пулю расписывали…

Улыбнулся, достал трубку – настоящую, не электронную. Раскурил неторопливо. Первый клуб дыма покрутился под люстрой, расточая аромат вишни, затем, подхваченный сквозняком, кинулся стремглав в ночное окно. К сверчкам и цикадам.

– Тем не менее, – продолжал Иоганн Себастьянович, перемежая речь вдумчивыми затяжками, – при всей мимолетности знакомства вашему знаменитому двойнику, Антон, я обязан многим… В частности, нынешним своим благополучием…

– Вот как?..

– Да, представьте… Сразу после теракта стали искать сообщников. И что ж вы думаете? Загребли! Объявили правой его рукой, главой подполья…

– Вас?!

– Меня. А вот не садись в карты с кем попало…

– А Оболенский?

– Оболенский в своем амплуа… Он ведь тогда под трибунал угодил – за растрату и промотание… За месяц до событий оправдали, уволили к чертям из рядов, и уехал он к дочери в Торонто… А я, стало быть, отвечай за всех! Чувствую, вот-вот начнут допрашивать с пристрастием… Ну и какой мне смысл перечить?.. Да, говорю, глава… – Рассказчик выдержал паузу и с удовольствием оглядел приоткрытые рты гостей. – Пальцем не тронули!.. – победно сообщил он. – А самое-то забавное – тихушники тоже решили, будто я их глава! Раз в газетах написано, значит, глава… Что ж вы чай-то не пьете?

– Успеем, – заверил Антон. – Вы продолжайте…

– Да-с… – удовлетворенно молвил хозяин. – Раз глава, начали меня обхаживать.

– Тихушники?

– Нет. Контора… А что, говорят, если вы публично отречетесь и покаетесь? Обратите внимание, сдать подполье с потрохами даже не предлагали – видно, сдавать еще было нечего… Ага, думаю, это уже что-то конкретное… Нет, говорю, не отрекаются, любя… Так мы ж не задаром, говорят. Чего бы вы хотели?.. – Композитор пододвинул поближе мельхиоровую пепельницу и долго располагал в ней трубку – так, чтобы не упала набок. Установил, полюбовался, проводил глазами восходящую к потолку струйку дыма. – Ну я им условие: готов уйти из политики, если дадут возможность творить в свое удовольствие. И ведь не надули, как ни странно… дача, госзаказы, пиар…

– А вы не боитесь все это разглашать?

– Ну не будьте вы так наивны, Антон! Там, наверное, тоже не дурачки сидели. Какая им разница, тот я, не тот! Задача в чем? Чтобы публика поверила, будто подполье обезглавлено… Ну так попробуй не поверь, если мое отречение в ленте новостей! Таким вот, стало быть, манером я и попал из Савлов в Павлы, ни тем, ни другим не будучи… Печенье берите…

– Спасибо… А что тихушники?

– Решили облить презрением. На здоровье, я не против…

– Отомстить не пытались?

– За что?

– Н-ну… вы ж говорите, они и впрямь поверили, будто вы…

– Пытались, но… Да вот как сегодня…

Три Тихона вновь нахохлились и уткнули носы в чашки.

– А отшибленные?

– А что отшибленные? Теперь это мои фанаты, моя финансовая опора…

Непрост, ох непрост был Иоганн Себастьянович. И тогда, за карточным столом, и сейчас, за обеденным. Глядя в карие с насмешливой искоркой глаза, Антон давно уже заподозрил, что узнан с первого взгляда и что композитор просто не желает посвящать посторонних в тайну их знакомства, потому и ограничивается намеками.

Если так, то побег, считай, удался… Себастьяныч наверняка все входы и выходы знает, связи у него…

– Стало быть, за вами теперь должок?

– Перед Треплевым? Да, конечно! Неоплатный, добавьте…

– Ну почему же обязательно неоплатный… – рискнул тонко намекнуть Антон – и вдруг насторожился.

* * *

Парадная дверь, судя по всему, никогда не запиралась, ходила в петлях бесшумно и охранных приспособлений не имела. Зато висячие ступени дубовых лестниц, несмотря на солидную свою толщину, гулко отзывались при каждом шаге: туп, туп, туп.

Так вот, судя по звукам, кто-то опять проник в особняк, причем явно не в одиночестве. Участники чаепития прислушались.

– Загонщики? – встревоженно предположил Антон.

– Это вряд ли, – успокоил его хозяин и снова взял трубку. Попыхтел, окутался дымком. – Всяк осмелившийся помешать моему творческому процессу… – последние слова композитор сопроводил двусмысленной, чтобы не сказать бесстыдной ухмылкой, – … немедленно будет объявлен в городе пособником тихушников. А это для отшибленных, вы уж мне поверьте, страшней всего… Нет, Антон, полагаю, к нам пожаловали с другой стороны баррикад…

В дверном проеме возник и почти полностью его занял квадратный сорокалетний блондин с выдающимся подбородком. Несколько долгих секунд он молча смотрел на чаевничающих, затем разомкнул уста.

– Добрый вечер, Иоганн Себастьянович, – сказал он.

Из-за плеча его выглянула еще одна физиономия столь же волевых очертаний.

– Милости просим, – приветливо откликнулся хозяин. – Поздненько вы…

Не отвечая, первый из пришедших сосредоточился на троице террористов. Под его взглядом тех повело и скорчило.

– Что, партизаны? Мало в прошлый раз показалось? – тихо-зловеще осведомился блондин. – Вы что творите?.. А тебя-то, Громовица, как сюда занесло?

– Вот… занесло… – нехотя отозвалась она.

Вопрошающий мельком покосился на Треплева, затем приостановил на нем взгляд и озадаченно нахмурился, словно бы припоминая, где они могли видеться раньше. Не вспомнил, досадливо мотнул головой и снова повернулся к Тихонам.

– Поссорить хотите? – процедил он. – Да если нам Иоган-н Себастьянович из-за ваших проделок в укрытии откажет… Единственная тихая точка между первой и третьей резервацией! Ну-ка встали все – и на выход!..

– Ничего… подобного… – посапывая трубкой, объявил радушный хозяин. – Завернули ребята на огонек… чайку попить…

– На огонек?.. – Пришелец раздул ноздри. – А мы вот на шумок…

– Да это я сам по ошибке не ту кнопку нажал, – весело глядя на грозного блондина, объяснил композитор. – Далеко было слышно?

– Далеко…

– Чайку не желаете?

– Нет, спасибо… Значит, все в порядке, говорите?

– Абсолютно!

С огромным сомнением блондин оглядел обрывки скотча на пижаме добрейшего Иоганна Себастьяныча.

– Ну что ж… Коли так, то всего хорошего. А с вами… – Взор его снова стал беспощаден. – С вами, друзья, разговор еще предстоит… Нет, но как вам это понравится! – снова вскинулся он ни с того ни с сего, при этом обращаясь почему-то исключительно к Антону. – Два места в Думе обещали – тут бы удачу не спугнуть, лояльность свою доказать, а эти… Устроили, понимаешь, треплевщину! Шестидесятилетие отметить решили! Все могилы – в цветах, на пузе у каждого – портрет! Ну и какие после этого места в Думе?

Запнулся, насупился, крякнул. Оделил напоследок Антона Треплева все тем же озадаченным взором – и вышел.

«Туп, туп, туп…» – зазвучали ступени. Потом умолкли. Юные партизаны переглянулись и обреченно вздохнули. Надо полагать, в результате сегодняшней диверсии неприятностями они себя обеспечили на много дней вперед. Иоганн Себастьянович меланхолически выколотил содержимое трубки в мельхиоровую пепельницу.

– Кто это был? – поинтересовался Антон.

– Вице-мэр первой резервации… Большой интриган, учтите… Круто в гору идет. В Думу вон, сами слышали, пролезть намерен…

– В какую Думу?

Владелец особняка и окрестностей невольно покосился на гостя, наделенного столь странным чувством юмора.

– Дума у нас одна, – напомнил он. – Невеселая, правда, но Дума…

– А что ж это он сам в дозор ходит? Людей не хватает?

– Понятия не имею. Видимо, за людьми тоже глаз да глаз нужен… Однако засиделись мы с вами. Предлагаю ночлег. Располагайтесь кому где понравится. Особняк большой – места всем хватит…

Глава 5

Ночные беседы

Не спалось. В стеклянную дверь лезла голая бесстыжая луна. Почему она такая большая? По идее, должна была уменьшиться. За год, говорят, удаляется от Земли на целый сантиметр. Двадцать лет – двадцать сантиметров, не шутка…

А ведь ты идиот, Антон Треплев! Сам-то хоть это понимаешь? Были у тебя другие варианты?.. Да были, были же!.. Явка с повинной, искреннее раскаяние… смягчающие обстоятельства… вред здоровью нанесен неумышленно…

Да, но чьему здоровью?!

И вспомнилась Антону давняя история. Жил в соседнем доме криминальный авторитет местного значения – Гоша. Вышел он однажды во двор – глядь, а на металлической стенке гаража выведено огромными буквами: «Гоша – пидор». Сперва глазам не поверил. А поверив, поднял всех своих бойцов и велел достать козла. Хоть из-под земли! Достали. И выяснилось, во-первых, что автору оскорбительной надписи лет четырнадцать, а во-вторых, в виду-то имелся совсем другой Гоша.

Однако виновному, поверьте, от этого легче не стало.

Вот и Антону Треплеву наверняка не стало бы…

Значит, правильно он сделал, что кинулся к Голокосту. Да, но квартира, дача, работа… А что взамен?

И захотелось взвыть в голос.

* * *

Обещанный Громовицей учебник напоминал прямоугольник толстого полиэтилена. Был он гибок, но при включении распрямлялся и твердел. В целом ничего мудреного – тот же планшет, причем довольно простенький в обращении. Экран светящийся, так что можно читать и в темноте.

Собственным портретом Треплев остался недоволен: похож-то – похож, но уж больно мрачен. Гораздо мрачнее, чем на животах у трех Тихонов. Уголовник какой-то…

Текст под фотографией озадачивал диким количеством грамматических ошибок. Такое впечатление, что за канувшие два десятилетия успели провести реформу правописания, да и не одну…

С трудом продираясь сквозь невероятную орфографию, Антон одолел три первых абзаца. Фактический материал, как ни странно, почти соответствовал действительности. Единственное, к чему можно было придраться: пьяная выходка Треплева превратилась в тщательно спланированный теракт, а сам хулиган-одиночка обернулся руководителем подпольной организации. Его невесть откуда взявшиеся адепты поклялись любой ценой продолжить дело бесследно исчезнувшего лидера, по одним слухам, покончившего с собой, как ниндзя, по другим – уничтоженного спецназом…

Об Иоганне Себастьяновиче и Оболенском – ни слова. Равно как и о Ефиме Григорьевиче Голокосте. Мелкая сошка…

Тоска нахлынула вновь. Назад дороги нет. Хочешь не хочешь, а придется выживать. И не где-нибудь, а именно здесь. И не когда-нибудь, а именно сейчас…

Не выключая, сунул учебник под подушку, отбросил махровую простыню, встал и вышел на балкон, если, конечно, можно так назвать огражденную резными перилами внешнюю галерею. В дальнем ее конце растопырились несколько плетеных кресел, а над ними всплывал просвеченный луной сгусток трубочного дыма.

Ночи в августе были все так же прохладны, как и двадцать лет назад. Антон приостановился, прикидывая, не вернуться ли за одеждой.

– Тут пледы есть… – негромко сказали ему из кресла.

Приблизился, принял из рук хозяина сложенный плед, развернул, накинул на плечи, сел напротив. Помолчали.

– Много чего стряслось? – хмуро спросил Антон.

– Когда?

– За последние двадцать лет… Войны, как понимаю, не было?

Иоганн Себастьянович ответил не сразу. Долго смотрел на собрата по бессоннице, потом затянулся и вновь выпустил в лунный свет дымного призрака.

– Так… Были по мелочи…

Голос его звучал почти равнодушно.

– Все не поверишь никак… – с горечью упрекнул Антон.

– Во что? – со скукой переспросил бывший карточный партнер. – В очередное воскресение Треплева? Нет, конечно…

– Очередное?!

– Переигрываешь, – последовало замечание. – Тот же текст, но не так трагично… Поверь мне, выйдет естественней…

Антон задохнулся от злости.

– Кстати… – кое-как совладав с собой, сипло промолвил он. – Все хотел спросить… Компонастер – это кто?

Компонастером двадцать лет назад Оболенский дразнил за преферансом Иоганна Себастьяновича, и Треплев сильно надеялся, что давнее это словцо послужит чем-то вроде пароля. Не послужило.

– Согласно какому-то допотопному словарю, плохой композитор… – ничуть не смутившись, сообщил бывший носитель обидного прозвища. – Как насчет коньячка?

Что столик, за которым они теперь сидели, вполне себе сервирован, Треплев заметил еще издали. На круглой стеклянной столешнице помимо пепельницы располагались поцелованная луной вскрытая бутылка, блюдце с сыром, тонко нарезанный лимон, два приземистых фужера… Два. Стало быть, не в бессоннице дело. Стало быть, ждал.

– Так что вы там затеяли? – осведомился Иоганн Себастьянович, разливая. – Что-то грандиозное, я полагаю… раз уж до таких подробностей докопались…

– Где?

– В Конторе! Хитрите, хитрите… Сами себя перехитрите. Как всегда… Твое здоровье!

Машинально чокнувшись, Антон сделал чисто символический глоток и отставил свой фужер на толстое стекло столешницы.

– Короче! Что от меня требуется? – впрямую спросил плохой композитор. Глаз видно не было, но казалось, что смотрят они из залитых тенью впадин надменно и несколько презрительно. – Подтвердить второе пришествие? Или какое оно там по счету? Подтвержу… Только зачем так сложно? Облава эта, вторжение на частную территорию…

– У вас тут что, еще и самозванцы были?!

Иоганн Себастьянович лишь всхохотнул демонически.

– И позволь напомнить, – язвительно добавил он, – судьба их, как правило, оказывалась трагичной…

– Восемь могил Треплева? – холодея, догадался Антон. – Девятая – поддельная…

Хозяин не ответил. Откровенно ждал, когда гость перестанет валять дурака.

А тот с застывшей улыбкой проводил взглядом нечто мимолетное, напоминающее крохотный фосфоресцирующий геликоптер. Мельтеша прозрачными крылышками, оно вычертило над перилами сложный мерцающий зигзаг – и сгинуло.

– Это не тебя пасут? – внезапно поинтересовался композитор.

Антон очнулся.

– Ты о чем?

– О беспилотничке. – Последовал выразительный кивок в ту сторону, куда скрылась ночная летучая тварь. – Ну ясно… Пробуют на роль и все пишут?

Треплев встрепенулся, уставился в лунную мглу.

– Так это…

– Нашел кого спрашивать! Может, и впрямь насекомое… Тебе лучше знать! Их ведь сейчас один в один делают – поди отличи… Так какое у тебя задание? Убедить меня, что ты явившийся из прошлого Треплев? Убеждай…

– Кажется, бесполезно… – с горечью произнес Антон.

– Как это бесполезно? – возмутился собеседник. – Что значит бесполезно? Ты – профессионал!..

– Я – Антон Треплев…

– Во! – одобрил тот. – Уже лучше… Почти по Станиславскому… Итак?

* * *

К тому времени, когда Антон в общих чертах поведал Иоганну Себастьяновичу свою историю, бутылка опустела на четверть, а луна откатилась вверх и вправо.

Кажется, компонастер был не слишком очарован услышанным.

– Машина времени! – с неожиданной гадливостью выговорил он и скроил несколько гримас подряд. – Ну что за пошлость!..

Взял со стола кисет и вновь принялся набивать трубку.

– Не верю, – жестко объявил он. – И никто не поверит. Хотя… – прикинул, хмыкнул. – Нынче ведь народ такой…

– Народ… – сказал Треплев. – А ты?

– Я-то?.. – Иоганн Себастьянович запнулся, взглянул искоса. – Тебе это важно?

– Да.

Со вздохом отложил трубку. Раскуривать не стал.

– Как-то, знаешь, не определился еще. Пожалуй, ты и впрямь не из Конторы. Там бы до такой дури не додумались… Машина времени! Надо же…

– Хорошо, не из Конторы, – сказал Антон. – Откуда тогда?

– Как ни странно, это несущественно, – поразмыслив, отвечал Иоганн Себастьянович. – Возьмем, к примеру, меня. Ну не был я главой подполья, не был… И что? Разница-то в чем?

– И все-таки, Себастьяныч, пулю мы с тобой расписывали…

– Неплохо, неплохо… – довольно-таки равнодушно оценил Себастьяныч. – Учитывая, что опознать сейчас я никого не смогу…

– Ты ж вроде говорил, похож.

– На портрет – похож. А самого Треплева я видел всего два раза в жизни! Двадцать лет назад! Да я чаще в карты смотрел, чем на него…

«Вот выпью сейчас весь коньяк, – с угрозой подумал Антон, – и завалюсь спать…»

– Послушай! – сказал он вместо этого. – Но если разницы никакой, то чем тебе моя версия хуже других?

– Мне? – Композитор поднял брови. – Ну мне-то действительно без разницы… А вот тебе… Мальчик! – с неожиданной нежностью проговорил он. – Не знаю, псих ты или аферист, но самое страшное, что может случиться, пойми, – это если тебя действительно примут за воскресшего Треплева. Ты правда не связан с Конторой?

– Что за Контора? Контрразведка?

– Ну… не совсем… Но если ты с ней не связан, то защиты у тебя нет. Скажем, заинтересуется тобой тот же Джедаев…

– Он жив?.. – У Антона сел голос.

– Понятия не имею. Не интересовался. Почему бы и нет?

Вот об этом Треплев как-то не подумал! Когда Ефим Григорьевич Голокост спросил, на сколько точно лет в будущее, Антон брякнул: «На двадцать». Кретин!.. Что мешало сказать: «На пятьдесят»?

– Ну, допустим, скончался, – услышал он задумчивый голос композитора. – Время было… Но ведь наверняка оставил уйму родственников, наследников…

Ой, мама! То есть, отправься Антон на пятьдесят лет вперед, потомков Джедаева там неминуемо оказалось бы еще больше…

– Даже если они, – с безжалостной неторопливостью продолжал хозяин особняка и окрестностей, – за эти годы стали малость цивилизованней, охотников за головой Антона Треплева и без них, держу пари, хватит с избытком…

– Отшибленные?

– Не только.

– А кто еще? Тихушники? Им-то какой смысл?

– Прямой. Им знамя нужно! Икона! А ты на знамя годишься?

– Что посоветуешь? – угрюмо спросил Антон.

Иоганн Себастьянович хмыкнул, окинул критическим оком.

– Сделай пластическую операцию.

– А серьезно?

– Серьезней некуда…

Что-то стукнуло. Собутыльники обернулись. Возле стеклянной двери, той, что поближе, стояла и смотрела на них во все глаза Громовица. Неизвестно, давно ли она проснулась и много ли успела услышать, но в огромных лунных зрачках ее Антон увидел изумление, страх и восторг.

– Ну вот… – ворчливо заметил Иоганн Себастьянович. – Одна уже поверила…

Глава 6

Вице-мэр

Август был на излете. Тихушники шли по горбатой грунтовке, то и дело ступая из пыльного тепла в травяной холодок. Такое впечатление, что в низинках открылись воздушные родники.

Антон озирался – местность временами казалась удивительно знакомой.

– Там дамба? – по наитию спросил он, выбросив руку вправо.

Подростки переглянулись.

– Не-а… – виновато ответил Тихуша. – Нету…

– Была, – уточнил Тихоня. – Теперь памятник там.

– Это по пути?

– Не совсем, но… Сходим посмотрим!

Неизвестно, что им успела наплести Громовица, однако на сей раз юные спутники Треплева взглядывали на него робко, едва ли не преданно.

Дамба (земляная насыпь, пробитая парой огромных труб) и впрямь исчезла. На берегу тихой, заплутавшей в камышах речушки располагалась этакая бетонная плаха, с которой косо целилась ввысь сильно увеличенная копия ракетного мини-комплекса, крашенная под старую бронзу. Возможно, имелась там и мемориальная табличка, просто в данный момент завалена была ворохом приувядших цветов.

– Первая, – пояснил Тихоня.

– Что первая?

– Могила…

Антон злобно фыркнул.

– Покойся с миром… – чуть было не процедил он.

Не процедил. Огляделся. По всем приметам выходило, что они в двух шагах от его дачи. Видимо, резервация тихушников возникла как раз на месте поселка.

Довольно быстро выбрались на шоссе, ровное, без единой выбоины, вдоль обочин – сигнальные столбики с катафотами. Раньше тут таких дорог не водилось. Выйдя на покатое асфальтовое взлобье, Треплев приостановился. Остальные – тоже.

То, что открылось впереди, представляло собой населенный пункт городского типа. Ни заборов, ни садов, ни огородов. Разнокалиберные особняки, асфальтированные улицы, в центре – бетонное кубическое здание с зеркальными окнами. Не иначе – мэрия.

Антон попытался определить местонахождение бывшего своего участка – и, естественно, не смог.

– Прямо райцентр… – с уважением пробормотал он.

Слова его были почему-то восприняты юмористически.

– Ну не такой уж и рай… – заметила Громовица.

– И не такой уж и центр… – добавил Тиш.

Должно быть, устарело словцо, вышло из употребления, почему и показалось забавным.

– Неужели за государственный счет отстраивались?

– Ну да! – хмыкнули в ответ. – За государственный!.. Закон издали, объявили поселок тихой зоной. Штрафовать начали за телевизоры, за динамики. Ну отшибленные и принялись участки продавать…

– А дача Треплева? Там теперь тоже мемориал?

– Музей…

– Что, настоящий музей? – всполошился Антон. – Экспонаты, смотрители?..

– Ну да…

– И кому он сейчас принадлежит?

– Не знаю… Мэрии, наверно…

Плохо дело. С квартирой, должно быть, приключилось примерно то же самое. Хотя квартира – в городе. А там отшибленные. Эти музеев устраивать не станут…

Вопросов набежало много, но задать их Треплев не успел.

– Атас! Чебурашка!

Оглянулся удивленный и вскоре обнаружил, что стоит на шоссе один-одинешенек. Верные спутники, надо полагать, укрылись на обочине – в рытвине какой-нибудь. А со стороны города приближалась машина, очень похожая на ту, от которой они с Громовицей прятались вчера. Разница лишь в том, что стекла были попрозрачнее, а внутри не бухал динамик.

Серебристый, высоко привставший на колесах внедорожник поравнялся с прохожим, приостановился и вскинул на манер цыплячьего крылышка переднюю дверцу, явив глазам Антона знакомое лицо волевых очертаний.

– Добрый-добрый… – приветливо молвил блондинистый вице-мэр, хотя доброго дня Треплев ему пожелать еще не успел. Видимо, представитель местной администрации привык опережать события. – Пешочком прогуливаемся? Что ж, оно и для здоровья полезно… Садитесь, подвезу. Как там Иоганн Себастьянович? Не обижается на нас?

Антон еще раз оглядел обочину. Пусто. Вспомнил нелицеприятное мнение, высказанное вчера о блондине, прикинул ситуацию. Три Тихона и Громовица, похоже, залегли надолго, а отвергнуть любезное предложение тутошнего начальства было бы невежливо, да и, пожалуй, подозрительно.

– Спасибо… – сказал он, устраиваясь рядом с водителем. Дверца опустилась, машина тронулась. – Что вы спросили? Иоганн Себастьянович? Да нет вроде… На что ему обижаться?

– То есть кнопку он все-таки нажал сам? Нечаянно?

– Ну не нарочно же!

– Вы давно с ним знакомы?

– Давно… – Антон не выдержал и усмехнулся.

– А я как раз по поводу вчерашнего в город ездил, – доверительно сообщил словоохотливый вице-мэр. – Совсем обнаглели! Сначала вертолет, потом облава…

– Удачно?

– Съездил-то? Да нет, конечно… Нейтральная зона, права качать бесполезно. Но надо, надо… А вы, как я понимаю, в наши края пробираетесь?

Они уже въехали в резервацию. Чистые улочки, дома в основном двухэтажные.

– Что ж, сочувствую, – не дожидаясь ответа, продолжал чиновник. – Еще вчера обратил внимание… Жить в городе с вашей внешностью… Трудно. Очень трудно… Но и у нас, честно скажу, сложностей хватает… Так что не обольщайтесь особенно. Вы ведь не клинический, верно?

– Клинический?.. – встревожился Антон.

– Тихушник, – пояснил вице-мэр, как бы невзначай проведя кончиками пальцев по шевельнувшимся губам. Проделал он это левой рукой – правая была на баранке. Затем покосился на спутника и счел нужным добавить: – Н-ну… скажем, аллергия на музыку…

– Почему вы так уверены, что я не клинический?

– А в этом случае вы бы сбежали оттуда гораздо раньше… Я прав, нет?

– Пожалуй… Да. Правы.

Последовал исполненный достоинства кивок. Вице-мэр, белокурая бестия, очень был доволен своей проницательностью.

– Только имейте в виду, – дружески посоветовал он. – Слово «тихушник» (снова мимолетное касание пальцами уст) здесь лучше употреблять пореже. Не город – резервация. Могут обидеться… Чем собираетесь заняться?

– Не решил еще…

– А зовут вас?..

– Антон.

– Вот как? А фамилия?

– Треплев.

Машина вильнула и выровнялась.

– М-да… – сказал наконец чиновник. – Примите мои соболезнования. Удружили вам родители…

* * *

В коридорах мэрии стояла такая тишина, что уши закладывало. Ковровая дорожка глушила шаги. Ни единого шороха снаружи. Слева – череда дверей, справа – череда окон, и в каждом – немое кино из уличной жизни. Вот, например, дама с крохотной шавкой на цепочке возмущенно рассказывает о чем-то сухощавому старичку с гвардейской выправкой. Руки выразительны, как у балерины, но собачка, мешая жестикулировать, рвется с поводка и беззвучно разевает пасть. Должно быть, заходится лаем.

Поэтому, когда, поднявшись на второй этаж, вошли в приемную и моложавая секретарша произнесла: «Здравствуйте, Василий Панкратович!» – Треплева это почти ошеломило. Он уже готов был вообразить, что в пределах мэрии изъясняются исключительно жестами и шепотом.

– Здравствуйте, Томочка, – сказал вице-мэр. – Венеамин у себя?

– Да нет – у вас, – как-то уж больно многозначительно отозвалась она.

Чиновник насупился и кивком предложил следовать за ним. Пропустив Треплева в тамбур, плотно прикрыл пухлую дверь в приемную и лишь после этого отворил столь же пухлую дверь в кабинет.

Дальнейшее застало Антона врасплох. Такое ощущение, будто пальнули в упор из акустической пушки. Даже хуже, поскольку долбеж по контрасту с ватной тишиной коридоров показался оглушительнее, чем на самом деле.

Стоило переступить порог, грохот тут же смолк (что было воспринято не сразу), а из-за стола вскочил дылда средних лет – испуганно замигал белесыми ресницами. Кажется, именно он сопровождал вчера вице-мэра в особняк композитора.

– Василий Панкратович… – прочел по губам Антон. – Вас не было… а я…

– Пошел вон! – еле слышно рявкнул владелец кабинета, и дылда выскользнул из помещения – куда велено.

Мрачный Василий Панкратович воссел на законное свое место, а Треплеву указал на стул. Помолчали, убедились, что слух возвращается.

– Ничего себе контингент? – удрученно пожаловался вице-мэр. Потом вдруг вспылил. – А как иначе? – чуть ли не с вызовом спросил он Антона. – Прекрасный работник! Что ж мне, выгонять его теперь, если он отшибленный?.. Кстати, фанат вашего друга… Иоганна Себастьяныча…

– И много у вас таких?

Чиновник с неудовольствием оглядел рабочий стол, смахнул с краешка незримую пылинку.

– Хватает… – нехотя признался он. – А у вас в городе не то же самое, что ли? Тихушник на тихушнике! И ничего – терпят… Карьера-то – дороже. Вот и у нас…

Неполиткорректные речения вице-мэр произносил теперь открыто, не прикрывая рта рукой. Очевидно, был уверен в том, что никто не подглядит и не подслушает. Ну правильно, снаружи-то окна зеркальные…

– Все же как-то… странно… Отшибленный… в резервации…

– Что ж тут странного? – хмуро возразил Василий Панкратович. – Взять, скажем, библиотеку для слепых. Директор – зрячий, сотрудники – зрячие… Или отару возьмем… Ее ж не овцы охраняют, правда?..

А Треплева тем временем посетил любопытнейший вопрос: почему прекрасный, но отшибленный работник наслаждался творениями Иоганна Себастьяновича в кабинете начальника, а не в своем собственном? Напрашивается предположение, что здесь и аппаратура получше… и звукоизоляция помощнее… Иными словами, получается, вице-мэр сам грешен…

Кажется, разговор пока складывается удачно. Не допрашивают, скорее оправдываются. Единственное, что смущает: зачем Василию Панкратовичу понадобилось предъявлять изнанку здешней административной жизни? Мог ведь оставить Антона в приемной, выгнать из кабинета безбашенного меломана и лишь после этого пригласить посетителя для беседы. Решил показать, какой он золотой человек? Возможно…

Что там говорил про него вчера Иоганн Себастьянович? Большой интриган… Круто идет в гору… В Думу пролезть намерен…

Самое время насторожиться.

– Нет, карьеристы народ нормальный, управляемый… – кисло молвил золотой человек. – А вот идейные… С идейными беда.

– Подполье? – сочувственно уточнил Антон.

Чиновник замер, затем поднял на собеседника странно прояснившиеся глаза. «Ах вон ты откуда…» – отчетливо читалось в них.

– Телевизор надо меньше смотреть! – сердито отрубил он. – Нет в резервации никакого подполья! Нет и не было! – Тут вице-мэр запнулся, словно бы чуть не выдав государственную тайну. – То есть… – поспешил исправиться он. – Было, но… давно. Очень давно… Нашли кому верить – телевидению! Обычное предвыборное вранье…

– Два места в Думе?

– Именно! На все пойдут, лишь бы нам их не отдавать… Надо же, подполье! Это у вас там в городе подполье! Сами небось вчера видели… Не бомбежка, так облава…

Удивительные формы принимает подчас вражда города и деревни!

– Ну ладно… – буркнул чиновник, вроде бы досадуя на собственную несдержанность. – Давайте знакомиться поближе. Кошелечек ваш, будьте добры…

Треплев решил, что ослышался.

– Простите?..

– Кошелек, кошелек, – нетерпеливо повторил вице-мэр, глядя с недоумением на Антона.

Чувствуя себя совершенно по-дурацки, тот полез в карман и достал портмоне. Василий Панкратович моргнул, вгляделся.

– Что это? – спустя мгновение спросил он.

– Вы же просили… Вот…

Немую сцену прервал голос секретарши, раздавшийся откуда-то из недр служебного стола.

– Василий Панкратович, – сказала она. – К вам смотритель…

Спасибо, выручила! Антон поспешил вернуть кошелек на место. В крайнем случае соврем, будто вынул первое, что вынулось, – случайно.

Глава 7

Тезка

Дверь открылась – и в кабинет вошел Антон Треплев. Сильно постаревший, но все еще узнаваемый. Прожег взглядом того, что сидел на стуле, затем повернулся к вице-мэру.

– Василий Панкратович… – с невыносимой укоризной произнес он.

– Ой, да бросьте вы! – нервно вскричал чиновник, страдальчески исказив мужественные свои черты. – Вечно вам мерещатся какие-то интриги, каверзы… Ну, сбежал человек из города! А как не сбежать? Вы на него посмотрите…

– Смотрю… – невыразительно проговорил вошедший и снова уставился на Антона.

Тот тоже глядел на него во все глаза.

– И когда только стукнуть успели! – горестно подивился хозяин кабинета. – С ума я сойду в этом гадючнике…

Его не слушали. Изучали друг друга. Наконец тот Треплев, что помоложе, поднялся со стула, шагнул навстречу.

– Антон, – глуховато представился он.

– Антон… – принимая протянутую для пожатия руку, то ли согласился, то ли тоже представился его старший товарищ.

– В конце концов, – проскрежетал вне себя Василий Панкратович, – вы сами просили о помощнике! Ну и чем это вам не помощник?

– Двое Треплевых на один музей? Не многовато?

– Почему нет? У вас же там есть экспозиция ранних его лет… Ну вот и…

Пожилой осклабился.

– Два черепа Антона Треплева? – осведомился он не без сарказма. – Один детский, другой взрослый?

Нордические черты отвердели.

– Антон Антонович, – холодно молвил вице-мэр, пристально глядя на музейного работника. – Мне иногда кажется, вы настолько вжились в роль, что готовы стать девятым по счету…

Наверняка удар сознательно был нацелен ниже пояса. Смотритель замер с полуоткрытым ртом и не нашелся, что ответить.

– Короче, – подбил итог чиновник. – Передаю в ваши руки. Покажите музей, переговорите… Что с ночлегом? – последний вопрос был адресован городскому гостю.

Тот замялся:

– Н-ну… можно, конечно, заночевать у Иоганна Себастьяновича… Он и сам предлагал…

– Далековато, – посетовал чиновник. – От самого шоссе пешкодралом… на ночь глядя… – Он вновь повернулся к старожилу. – Знаете что, определите пока в подсобку. А утром, когда оформим, что-нибудь сообразим… В общем, до завтра! Удачного вам знакомства…

Треплевы еще раз покосились друг на друга и направились к выходу. Однако, стоило обоим очутиться в тамбуре, смотритель неожиданно сменил гнев на милость.

– Похожи… – одобрительно шепнул он. – Удивительно похожи. Будь вы чуть постарше, цены б вам не было… – Пропустил вперед, оценил со спины. – А походочка слабовата… – вынужден был он добавить с сожалением. – Подработать надо походочку…

* * *

До музея добирались пешком. Общественного транспорта в резервации, надо полагать, не водилось – незачем. Встречные озадаченно здоровались, потом останавливались и долго смотрели вслед.

– А?! – ликующе восклицал смотритель. Следует заметить, что выходило это у него несколько театрально. – Тишина-то! А? Вы сравните, сравните… В городе – там же совсем иная мораль: едешь с глушителем или, скажем, динамик забыл врубить – значит, что-то скрываешь, значит, совесть нечиста…

Сообразил, что рассказывает все это беглецу, не далее как вчера вырвавшемуся из грохочущего ада, смешался, смолк.

– Зачем ему понадобился мой кошелек? – воспользовался паузой Антон.

– Кому? Василь Панкратычу?

– Ну да…

Старший Треплев удивленно покосился на младшего.

– Как зачем… Личность удостоверить.

Ах, вон это у них как теперь делается! Плохо… Спросили раз – спросят другой. Кажется, чистосердечного признания не избежать – рано или поздно расколют. Да, но поверят ли? Судя по ночной беседе в особняке – ни при каком раскладе…

Над их головами, залетая то справа, то слева, порхало полупрозрачное насекомое – то ли крохотная бесцветная стрекоза, то ли карамора-переросток. Вспомнилась вчерашняя фраза Иоганна Себастьяновича: «Это не тебя пасут?.. Пробуют на роль и все пишут?..»

Черт его знает, может, и впрямь беспилотничек! Летает и подслушивает. Если так, то в таинственной Конторе о беглеце, надо полагать, все уже известно в подробностях.

– А правда, у вас там в городе, говорят, завелись эти… проктомеломаны?.. – с нездоровым любопытством спросил смотритель.

– Про… кто?..

– Проктомеломаны! Вставляют себе динамики. Ну, сами знаете куда… чтобы долбеж и изнутри тоже шел…

Треплев представил – и малость ошалел.

– Не знаю… – опасливо выдавил он. – Не встречал…

Тем временем над уличной зеленью и над черепичными крышами обозначилось нечто напоминающее верхушку сетчатого купола, а может быть, и шара. Дошли до угла, свернули. Выяснилось, что странная конструкция все-таки куполообразна и накрывает собой несуразное здание или, точнее, несколько сросшихся воедино зданий. Из плоского бетонного фасада выпячивался фасадик поменьше – с крылечком и навесиком.

Чем-то этот фасад в фасаде показался знакомым Антону.

– Что это? – спросил он, когда оба ступили под решетчатый свод.

– Как что? – оторопел провожатый. – Дача Треплева. Вернее, то, что от нее осталось…

– Это?! – Антон остановился в изумлении.

Потом поймал себя на том, что тихонько хихикает.

Нет чтобы двадцать лет назад вот так облицевать его хибарку!

– Остальное – внутри? – кое-как справившись с нервным смехом, уточнил он.

– Нет, – печально признался смотритель. – Сразу после теракта начались погромы. Фасад был поврежден, пришлось реставрировать. А еще три года спустя городские заложили в музее акустическую бомбу…

– Динамик?

– Что вы, какой динамик? Настоящую бомбу. Армейского образца… Уцелел только отреставрированный фрагмент – то, что вы сейчас видите. Ну сами знаете, что такое резонансная акустическая бомба! Дерево, бетон, кирпич – все в труху… Восстанавливать уже не имело смысла. Решили на этом месте в складчину выстроить комплекс. Фасад, как видите, сохранили…

Антон Треплев, утратив веселье, окинул оценивающим взглядом нелепое архитектурное сооружение. Да, пожалуй, настаивать на возврате собственности нет смысла. В связи с полной ее утратой. Хотя… Земельный участок был приватизирован…

– А теперь, пожалуйста, внутрь…

Они вошли внутрь и очутились в обширном круглом зале, полном экспонатов, среди которых бродили немногочисленные туристы, в том числе и пара японцев. Ни один из выставленных предметов не был знаком Антону. Впрочем, нет. В центре зала на мраморном столике лежал похожий на детскую игрушку все тот же ракетный мини-комплекс. Подходи и бери.

Антон подошел, однако взять не решился.

– Тот самый?

– Копия, – пояснил смотритель. – Точнее, модель. Настоящий – в запаснике.

– Модель? Действующая?

– Во всяком случае, не боевая…

Треплев присмотрелся. Спусковой крючок был словно бы испачкан алюминиевой пудрой. Мелкая серебристая насечка.

– Отпечаток пальца Треплева, – растолковал смотритель. – Между прочим, самый популярный экспонат. Хотите выстрелить? Пожалуйста! Я не шучу. Дело в том, что залп (условный, разумеется) произойдет только в том случае, если совпадут папиллярные линии. Проще говоря, ни в каком. Все это прекрасно знают и тем не менее жмут на спуск… Вы не поверите, в очередь становятся!

– И ни разу не ломали?

– Ну как это ни разу! Чуть ли не каждую неделю Гургенычу несем…

– Гургеныч – это?..

– Реставратор…

Тут, словно в подтверждение услышанного, в помещение ворвалась стайка мальчишек лет десяти-двенадцати и с воплем: «Кто первый – тот Треплев!» – устремилась прямиком к мраморному столику. На полдороге углядели возле вожделенного артефакта сразу двух близнецов-смотрителей, затормозили, поскучнели и с разочарованным видом разбрелись по залу.

– Тогда, если не возражаете… – Антон положил гранатометик на плечо и нажал спусковой крючок. Просто из любопытства.

Раздался звук лопнувшего надувного шарика, и двадцать пять якобы реактивных снарядиков, выскочив наружу, с треском посыпались на пол.

В зале стало тихо. Все повернулись к Треплеву. Три полупрозрачные караморы, до сей поры мирно блуждавшие под потолком, с шорохом кинулись вниз и зависли над мраморным алтарем.

* * *

– Редкий случай… – Смотритель все еще никак не мог прийти в себя. – Первый сбой на моей памяти… Прямо какой-то знак свыше! Знаете, тезка, мне кажется, вы просто обречены стать моим помощником…

Дело происходило в чердачном помещении, где располагалась ремонтная мастерская. На стеклянной плоскости разложены были детали разобранного мини-комплекса. Пожилой армянин, механик-реставратор, хмурил дремучие брови и почесывал плешь.

– Ну и что тут не так? – буркнул он наконец. – Все так.

– Может, контакт какой?..

– Может, и контакт… Ладно. Проверю, посмотрю…

Снова спустились в зал.

– А вдруг я настоящий? – рискнул пошутить Антон.

Смотритель приостановился, вскинул брови и с любопытством взглянул на будущего коллегу.

– Настоящий Антон Треплев?

– Ну да… – невозмутимо подтвердил тот. – А что? Отпечаток пальца – совпал… При свидетелях…

Смотритель засмеялся.

– Нет… – ласково ответил он. – Жаль вас разочаровывать, тезка, но даже и не надейтесь…

– Слишком молод?

– И это тоже.

– А что еще?

– Как-нибудь потом расскажу, – обнадежил весьма позабавленный музейный работник. – Вы тут пока походите, поглядите… А то у меня вечером подполье. Подготовиться надо…

– Подполье? – не понял Антон. – Василий Панкратович вроде говорил, нет никакого подполья…

– В реале – нет, – согласился смотритель. – А в музее – каждую среду… Знаете что? – оживился он. – А поручу-ка я следующую сходку вам… Вам-вам! Вы помоложе, внешность опять-таки… Там такого напридумывать можно! Выйду объявлю: вот, дескать, прибыл к нам на машине времени из тех героических дней молодой Антон Треплев… Да вы не тушуйтесь, тезка! Не боги горшки обжигают! Приглядитесь сегодня, посмотрите, как это делается… Ну все! Убегаю речугу разучивать…

Убежал. Предоставленный сам себе экскурсант еще раз оглядел круглый зал и заинтересовался шеренгой портретов, увенчанной словами «Их было восемь». Странно, однако в данном случае нынешняя орфография полностью совпадала с прежней. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что «восемь» зачеркнуто (вроде бы карандашиком), а ниже опять-таки от руки вписано: «девять!!!».

Под портретами ни единой поясняющей таблички, что, впрочем, вполне естественно. Зачем они, если везде изображен один и тот же человек? Кандидат в помощники смотрителя прошел вдоль вогнутого строя лиц. Некоторые были точной копией его лица, некоторые – не слишком точной, двое – и не копией вовсе. Тоже ничего удивительного: Лжедмитрий Второй внешне, говорят, нисколько не походил на Лжедмитрия Первого, тем не менее Марина Мнишек запросто опознала в нем своего покойного мужа.

В нижнем правом углу каждого портрета значился год. Возможно, дата гибели. Интереснейшая складывалась картина: первого самозванца пришибли, получается, сразу после убытия Антона из своего родного времени, трех последующих – чуть погодя. Далее – годичный перерыв (видимо, оробели авантюристы), а потом лже-Треплевы посыпались как из мешка. Последнего, выходит, прикончили пять лет назад.

Глава 8

Сходка

Подполье действительно представляло собой подполье. Подземелье. Бетонный подвал. Чисто убранный, хорошо освещенный, но все равно мрачноватый. Понятно, что кафедра и ряды стульев смотрелись в подобном интерьере несколько неуместно. На шероховатых светло-серых стенах плакаты из самых разных эпох – даже работница в платочке, предостерегающе приложившая палец к сурово поджатым губам.

– Между прочим, – с гордостью и словно бы по секрету сообщил смотритель, – подвал подлинный. Тоже уцелел после взрыва. Именно здесь Антон Треплев тайно собирал членов своей организации…

Народу набилось порядочно. На пузе у каждого – либо портрет, либо две даты, разделенные долгим тире. Пришлось послать за добавочными стульями. Среди присутствующих Антон (он пристроился в уголке справа от входа) углядел трех Тихонов, а затем и Громовицу. Обменялись издали приветствиями.

Наконец за кафедрой воздвигся смотритель. Вскинул голову, воспылал очами. Все смолкли.

– В Древнем Китае, – зловеще начал он, – музыкой пытали, музыкой казнили. Да-да! Смертная казнь оглушительной музыкой считалась одной из самых жестоких. Приговоренный не мог вынести ритмического грохота и через некоторое время умирал в корчах… То, что происходит сейчас за пределами наших резерваций, тоже казнь! Подобно самоубийце род людской казнит сам себя…

Говорить смотритель умел и, судя по всему, любил. Хлебом не корми – дай пометать с трибуны громы и молнии. Прирожденный проповедник, он не наращивал силу голоса постепенно: никакого крещендо – сразу форте.

– А самое страшное заключается в том, – гремел он, – что устроители геноцида (именно геноцида!) пытаются убедить нас в собственной правоте. И нет такого подлога, на который не пошли бы эти адвокаты дьявола, лишь бы оправдать свои преступления! Известный политик (не будем называть имена, они и так известны) не далее как в субботу заявил с экрана телевизора буквально следующее… – В руках смотрителя возник плоский прямоугольник, подобие учебника, врученного вчера Антону Громовицей. – «Современная музыка, – язвительно зачитал оратор, – вырабатывает привычку синхронного подергивания, превращая разрозненные личности в единое целое. Возникает навык быть общностью, а стало быть, и народом в самом высоком смысле этого слова…»

Смотритель поднял осунувшееся лицо и гневным взором обвел собрание.

– А? – прорычал он. – Каково?.. И далее: «Даже если человек сидит один, но в наушниках, – он все равно часть народа, ибо те еле заметные судороги, которыми он отзывается на услышанное, повторятся в каждом его соотечественнике, надень на него ту же аппаратуру. Видите? Все качают ногой в такт, а один не качает. Вот он-то и есть отщепенец…» Политику вторит генерал. «Слияние в едином ритме, – утверждает он, – можно сравнить лишь со строевым шагом, с колонной на параде, где каждый – сын Отечества и ради Родины способен на все. Наши прадеды шли в атаку под флейту и громкий барабан. Стоит произнести слово «оркестр», как в памяти возникают еще два слова: «военный» и «симфонический», – причем сложно сказать, который из них более важен в деле патриотического воспитания…» – Выступающий приостановился, мазнул пальцем по экранчику, ища следующий тезис. – Продажность медицины общеизвестна, – бросил он, – однако на сей раз врачи превзошли самих себя. Мало того что они считают акустический ушиб мозга нашим злобным измышлением, они еще и пытаются доказать научно (слово «научно» было произнесено особенно ядовито), будто клетки человеческого организма, вступая в резонанс с динамиком, в меньшей степени подвержены старению… А психологи! Это какого же нужно было достичь бесстыдства, чтобы заявить, будто музыка якобы растормаживает гипоталамус, что, в свою очередь, повышает интеллект? Мечта лентяев! Сами посудите: развивая культуру мышления традиционными способами, запросто можно скончаться от заворота извилин, а тут обопрись на грохочущие аудиоколонки (смотритель развел локти, как крылышки), свесь в упоении голову (свесил) – и без особых хлопот знай себе наращивай ай-кью…

В зале послышались смешки – частью злобные, частью одобрительные. Кое-кто даже хлопнул в ладоши. От внимания Треплева не ускользнуло, что над челом оратора давно уже вьется полупрозрачная карамора, на которую тот, впрочем, не обращает внимания. Видимо, убежден, что речь его не содержит ни малейшей крамолы.

– Почему? – видя поддержку зала, возопил вдохновленный златоуст. – Почему в нашей школьной программе на изучение творчества Державина отведено больше часов, чем на изучение творчества Пушкина? Да по той же самой причине! У Александра Сергеевича «Покоя сердце просит», а у Гаврилы нашего Романовича «Гром победы раздавайся»!.. Но что сильнее всего удручает, – малость передохнув, грянул он с новой силой, – так это позиция некоторых отдельно взятых представителей православной церкви, к месту и не к месту ссылающихся на известный стих из Евангелия от Луки: «Восшумит и возмутится». Но ведь в том же Евангелии сказано внятно и четко: «И сделалась тишина»!..

Тут на самом патетическом месте у оратора перемкнуло связки – умолк, взялся за горло. «Вот ведь… – иронически отметил про себя Антон. – Голос громкий, а глотка слабая…»

– Кто… еще желает… высказаться?.. – просипел смотритель, отступая в сторонку.

К нему побежали со стаканом воды, а на кафедру немедленно взгромоздилась весьма упитанная дама и со слезой умиления принялась благодарить за проникновенную содержательную речь. Благодарила долго. С дрожью в голосе говорила о том, что Антон Антонович совершенно не щадит своего драгоценного здоровья. Наконец со словами «низкое вам спасибо» слезла с помостика.

Громовица, воспользовавшись моментом, взяла свой стул и перебралась в уголок к Антону.

– Привет, – шепнула она и робко пожала ему запястье.

Тем временем за кафедрой обозначился сухощавый старичок с гвардейской выправкой (тот самый, которого Треплев наблюдал из окна мэрии) и начал с того, что закатил чудовищную паузу. В зале кто-то не выдержал – хихикнул. На хихикнувшего шикнули.

– То есть что?.. – проникновенно молвил наконец старичок и снова надолго умолк. Тоже, несомненно, оратор, но совершенно иного толку: не громыхал – брал задушевностью. – То есть против нас выступают единым фронтом. А мы?.. – обласкал сходку взглядом, укоризненно покачал аккуратно подстриженными сединами. – На прошлой неделе трешки опять подрались с колами…

– Трешки – это кто? – тихонько спросил Антон.

– Ну, те, которые ухаживают за третьей могилой, – прошелестела в ответ Громовица.

– А колы?

– Колы – за первой…

На шепчущих укоризненно обернулись. Пришлось замолчать.

– Вера не нуждается в доказательствах, – увещевал старичок. – Ни спектральный анализ, ни рукопашная, поверьте, ничего не решают. Вспомним Туринскую плащаницу. По сей день в католических монастырях хранится около сорока плащаниц, и каждая – святыня для прихожан. Допустим, доказали вы научно, что одна плащаница настоящая. Но это же означает, что остальные тридцать девять – поддельные! Вот так… Хотели укрепить веру, а на самом деле подорвали. То же самое и с могилами Треплева. Спорите, которая из них подлинная? А я вам отвечу. Все! Все восемь могил…

– Девять! – выкрикнули из зала.

– Ну вот, пожалуйста, – с безнадежной улыбкой молвил старичок. – Именно об этом я и говорил…

Махнул рукой и покинул трибуну. К удивлению Антона, место его занял коренастый угрюмый Тиш.

– А чо? – обиженно сказал он. – Трешки первые начали. И мы помирились уже… И дрались мы вовсе не поэтому…

Из зала поинтересовались, почему тогда.

Полупрозрачная карамора подлетела вплотную к оратору, что ее, собственно, и сгубило. Молниеносный захват справа – и насекомое (возможно, беспилотник) очутилось в кулаке. Матерчатая физиономия на животе подростка при этом дернулась, словно бы подмигнула. В зале ахнули.

– Мы как раз объединиться хотели, – хмуро объяснил Тиш, отправляя добычу в карман и подозрительно оглядывая углы: нет ли где еще лишних крылышек. – Просто не договорились, кто лидером будет. А теперь все! Теперь лидер, считай, уже есть…

Сидящие проследили направление его взгляда и обернулись к Треплеву. Тот обмер. В устремленных на него глазах он увидел все оттенки любопытства: недоверчивое, радостное, опасливое, а то и глумливое. Пробежал шепоток. Смотритель отнял руку от натруженного горла и тайком показал Антону большой палец.

– Тут говорят, а что мы можем! – упрямо склонив лоб, продолжал юный экстремист. – Даже если объединимся…

Подпольщики, отвлекшись от Треплева, снова стали поворачиваться к трибунке.

– А действительно, что? – спросили из первого ряда.

– Трешки говорят, будто к югу от их резервации, – победно объявил Тиш, – должен быть схрон. Подземный склад оружия…

– Легенда! – перебили его. – Пятки говорят то же самое…

– Ничего не легенда!

– Вы что, с ума сошли?! – взвился под низкими сводами истерический женский голос. – Какое еще оружие?

– Такое! Ракетные мини-комплексы, наводящиеся на шум!

– Да они уже списаны все и уничтожены! Сразу после теракта…

Странно, однако смотритель слушал опасные эти речи с явным удовольствием и благостно кивал.

– Все уничтожены, а этот склад остался! – Тиш упрямо стоял на своем. – Взять металлоискатели, пошарить… А что? У городских вон акустические пушки, динамики, а у нас – ничего!..

Вновь поднялся старичок с гвардейской выправкой.

– Да полно вам чепуху молоть, молодые люди, – одернул он. – Законов не знаете? В нейтральную зону полицейские – и те безоружные ходят…

– Да уж ходят они там!

– Ходят-ходят! Если вызвать, приедут. А пистолеты сдают. И шокеры… За оружие в нейтральной зоне реальный срок светит…

– А за динамики не светит?

– А за динамики светит штраф. Всего-навсего! Разницу улавливаете? Постановщики помех – другое дело…

– Да что с них проку, с этих помех! Только шуму больше…

– Ага, помехи!.. – выкрикнул с места Тихуша. – Чебурашка вон уже за майки с портретами гоняет! Треплевщина, говорит, могилы цветами завалены… Вконец оборзел!

– В Думу пролезет, – подтявкнул Тихоня, – совсем отшибленным станет!..

В центре зала тектонически медленно вздымалась со стула та самая дама, что недавно благодарила смотрителя за проникновенную речь.

– А вчера! – вскрикивала она. – А вчера!.. Как вам, говорю, не стыдно? Вы! Вице-мэр!.. Ваш референт в вашем кабинете отшибается, вся уже резервация об этом сплетничает… Так знаете, что он мне ответил?..

– Да переизбрать его – и вся любовь!

– Господа, господа!.. – забеспокоился смотритель. От испуга к нему даже голос вернулся. – Вы о чем вообще? Кого переизбрать? Василия Панкратовича переизбрать?.. У нас тут музейное подполье! Музейное! Вы уж давайте о чем-нибудь безобидном… О терактах там, о свержении правительства… Под монастырь меня подвести хотите?

Глава 9

Ночь в музее

Свет фонарей скрадывал желтизну листвы, темнели кроны. Если бы не зябкие сквозняки, вполне можно было вообразить, будто на узкие безлюдные улочки первой резервации вернулось лето.

– А кем вы работаете в городе, Громовица?

Совершенно по-деревенски она уткнула подбородок в грудь и украдкой метнула опасливый взгляд на идущего рядом.

«Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня», – вспомнилось тому невольно. Интересно, знают еще эту песню? Вряд ли… Наверное, забыли давно. Для отшибленных – слишком тихо, для тихушников – слишком громко.

– Диджеем, – виновато выдохнула Громовица.

– Да как же это вас угораздило?! – ужаснулся Треплев.

Крохотный датчик шума (он же видеокамера), укрепленный на ближайшем столбе, немедленно развернулся к ужаснувшемуся, фиксируя превышение громкости голоса в ночное время. Любопытно, что на гремящий с окраины лягушачий хор механические сторожки́ не реагировали вообще. Видимо, настроены были исключительно на людей и на динамики.

– А что делать? – жалко скривив рот, отвечала она. – Жить-то надо…

Да, действительно… Жить надо… Только вот как? Как?!

– Стыдно! – вырвалось вдруг у Громовицы. – Самой стыдно…

– Стыдно? Почему?

– Антон Антонович!.. – умоляюще заговорила она. – Пять лет назад я была совсем другая… Верите, нет?

– Верю… – сказал он, озадаченный столь внезапным выплеском чувств.

– С родителями поругалась, в резервацию сбежала… Идейная была… вроде этих… Тихонов… В акциях протеста участвовала, в демонстрациях… Полиция меня задерживала… Куда что девалось!

Боль в ее голосе была настолько неподдельной, что старый холостяк насторожился. За последние десять лет заполучить его пытались самыми различными способами, в том числе и подобным: помнится, однажды проговорился разок, будто жалеет о советских временах, – и очередная его дама тут же затосковала вслух о лагерно-пионерском детстве, которого, впрочем, не застала, зато слышала о нем от бабушки.

– А сколько вам лет, Громовица?

– Двадцать два… – сдавленно призналась она. – На что потратила последние пять – сама не знаю…

Они прошли сквозь шевелящиеся сумерки скверика, в центре которого на граненом подсвеченном снизу столбике вдохновенно задирал подбородок бронзовый бюстик. Неужели опять Треплев? Нет, слава богу, нет… Судя по бакенбардам – Пушкин.

– Это правда? – спросила она вдруг, и голос ее дрогнул.

– Что именно? – Антон опешил.

– То, о чем вы вчера говорили с Иоганном Себастьянычем…

– А с какого момента вы нас… э-э…

– Нет! – испугалась она. – Я не подслушивала, вы не подумайте! Просто не спалось, вышла на балкон – и…

– И все-таки – с какого момента?

– Н-не помню… Что-то о машине времени… о Конторе… Короче, я все поняла…

– Что вы поняли?

– Что вы не шутили… Что вы – это действительно он!.. То есть… действительно вы!.. А без вас подпольем руководил Иоганн Себастьяныч. Он только для виду отрекся! Так ведь?.. Что? Не так?..

Какое-то время Антон шел молча. Лицо его было угрюмо.

– Послушайте, Громовица… – сказал он. – Насчет машины времени… Ладно, бог с ней, с машиной!.. А вот насчет подполья… – не выдержал, сорвался: – Выкиньте вы из головы эту дурь! Какое подполье? Запомните: пьяный был Антон Треплев – вот и выстрелил… Кстати! Спасибо за учебник…

Достал из кармана куртки сложенный вчетверо гибкий прямоугольничек, вернул. Девушка с растерянным видом приняла вещицу.

– Поймите, наконец! – устало взмолился он. – Я еле выкрутился из этой истории… Если выкрутился, конечно… И все, о чем я сейчас мечтаю, это как-то здесь устроиться, прижиться… И все! Никакого подполья, никаких подвигов…

Несколько секунд она пребывала в ошеломлении. Потом вдруг сообразила:

– Нас прослушивают, да?..

– О Господи… – страдальчески вымолвил Антон.

Громовица порывисто повернулась к нему, и зрачки у нее стали как вчера – огромные, лунные. Ах вот оно в чем дело! Возможно, разговоры политического, равно как и фантастического характера были всего лишь прелюдией. Сейчас возьмет да соблазнит. А куда податься? Вон под той липой и согрешим. Стоя. «Собственно, чего мне терять-то?.. – с неожиданной беспечностью подумалось ему. – Ни дачи, ни квартиры, ни денег…»

Губы ее призывно шевельнулись.

– Антон Антонович… – прошептала она. – Пожалуйста… Примите меня в свою организацию…

* * *

Пока возвращался к музею, несколько раз почудилось, будто за ним следят. Выйдя на высветленный луною перекресток, резко обернулся – и смутная тень вдалеке отшатнулась за угол. Плохо… Самое время вспомнить, что поддельная девятая могила на данный момент вакантна.

Стараясь идти по освещенным местам, он достиг угла, за которым должно было, по идее, громоздиться причудливое строение, накрытое решетчатым куполом, когда мгла под одним из деревьев шевельнулась. Несомненно, кто-то стоял за стволом.

Остановился, не зная, на что решиться. Ладно, если там прячется какой-нибудь местный поклонник Громовицы, а ну как…

– Свои, Антон Антонович… – тихо, но внятно заверили из темноты. – Все в порядке, все под контролем…

* * *

Надо полагать, музей подобно храму (или, скажем, особняку Иоганна Себастьяновича) никогда не запирался – входи в любое время. Звякнув дверным колокольчиком, Антон пересек тускло освещенный зал и поднялся на второй этаж, где располагалась подсобка, похожая скорее на гостиничный номер. В изголовье койки – чистые полотенца, белье. Даже банный халат.

Сам смотритель в ожидании загулявшего помощника коротал время в кресле за бутылочкой. Был он задумчив, загадочен и вроде бы чем-то разочарован.

– Проводили? – то ли насмешливо, то ли с сочувствием осведомился он.

– Проводил…

– Закусить не желаете?

Антон оглядел накрытый стол. Яства и зелья поскромнее, конечно, чем у компонастера, зато не в пример обильнее.

– Давно хотел спросить… – сказал он, садясь напротив. – Почему у тихушников такая правильная речь? Второй день слушаю и удивляюсь…

– А в пику отшибленным, – охотно пояснил смотритель. – У тех, сами знаете, мат в основном да жаргон. Ну и жесты, конечно…

– И сотиков что-то ни разу я здесь не видел. Вы ими пользуетесь вообще?

– Пользуемся, конечно… Куда денешься! Просто предпочитаем живое общение… – хмыкнул, покосился лукаво. – Кстати, о живом общении… До интима, насколько я понимаю, не дошло?

Треплев поморщился.

– Какой там интим? Одна политика…

– Неужто приняли в тайное общество?

– Наоборот, – буркнул Антон. – Просили, чтоб я принял… А не подскажете, кто это меня пас всю дорогу?

– А вас пасли?

– На каждом углу.

– Колы. Больше некому… Вы от них, коллега, держитесь подальше – судя по всему, в вас заподозрили очередное воплощение. Хотя нет худа без добра – будут теперь беречь как зеницу ока…

– А есть от чего беречь?

– Да так… Здесь, конечно, не город, но…

Выпили. Треплев набросился на еду.

– Нет, не понимаю! – раздраженно сказал он, расправившись с подостывшим бигусом. – Неужели в это можно верить всерьез? Воскрешение, воплощение…

– Почему бы нет? – философски заметил смотритель. – На то она и вера…

– Да, но быть ее объектом…

Пожилая копия Антона Треплева выпрямилась в кресле и, чуть откинув голову, воззрилась на Треплева-младшего.

– Как-то вы странно это сказали… Словно и впрямь вообразили себя… сами знаете кем…

– А вы можете доказать обратное?

– Могу… – глуховато отозвался смотритель. Взял свою рюмку, однако до рта не донес – уставился на нее, старея на глазах. – Вы недавно спросили меня, коллега, – мертвым голосом промолвил он, – почему никогда, ни при каких обстоятельствах вы не сможете оказаться настоящим Антоном Треплевым… Отвечу… Только между нами… – И он через силу поднял на собеседника исполненные скорби глаза. – Потому что настоящий Антон Треплев – я…

Нет, это уже было слишком!

– У вас – шрамики, – пристально глядя на самозванца, сказал Антон.

– Что?..

– У вас на лице – шрамики, – раздельно повторил Антон. – Пластическая операция?

– Нет, – печально отозвался пожилой сотрапезник. – Не было никакой пластической операции… А шрамики – да. Шрамики пришлось сделать…

Кажется, должна была последовать исповедь. И она последовала.

– Во-первых, коллега, – поведал с тоской смотритель, – забудьте все, чему вас учили в школе. Теракт я совершил в одиночку… Подполье возникло уже потом…

Успевший настроиться на иронический лад Антон Треплев не ожидал такого начала. Сказанное вполне соответствовало действительности… Хотя… Музейный работник… Наверняка имеет доступ к архивам – там и раскопал всю правду… часть правды… Да вот и Иоганн Себастьянович давеча сболтнул нечто похожее: дескать, сдать подполье с потрохами ему даже не предлагали – видно, сдавать еще было нечего.

– А как же, простите, подвал? – поддел Антон. – Сами же сегодня говорили, что Треплев собирал в нем своих боевиков…

– Да мало ли я что говорил!.. – вспылил смотритель. – На сходке-то!.. – Тут же угас и разлил еще по одной. Махнул водку залпом, помотал редеющей шевелюрой. Собутыльник помоложе ограничился тем, что тронул губами краешек рюмки и снова отставил, – весь внимание.

За черным ночным окном беззвучно мельтешили крылышками две караморы. Интересно, могут они подслушивать сквозь стекло?

– А вы, тезка, – с нетрезвой назидательностью промолвил выпивший, старательно выговаривая слова, – привыкайте… привыкайте к двойной жизни… Такая уж у нас работа: на публике – одно, с коллегами – другое…

«Когда-нибудь стану таким же, – мрачно думал Треплев, изучая морщинистое испитое лицо. Мешки под глазами – как застывшие наплывы свинца. – Если доживу, конечно, до его лет…»

– Давайте вернемся к теракту!

– Ну а что теракт?.. – с отвращением проговорил коллега. – Кстати! Знакома вам такая фамилия – Джедаев?

– Где-то слышал, – слегка покривил душой Антон.

– Только слышали?.. Ну, значит, ваше счастье!.. А мне вот от него прятаться пришлось по хуторам… лет десять, если не больше…

– Он кто?

– Жертва теракта!

Ну вот теперь история заболевания (или симуляции, что вернее всего) начинает помаленьку высвечиваться. Горемыку перепутали с Треплевым. А потом он и сам себя с ним перепутал. Собственно, почему бы и нет? За десять лет метаний и страха вполне можно вообразить себя тем, за чьи грехи вот-вот придется ответить.

– Купил у бомжа паспорт, – уныло повествовал смотритель, – уехал в глубинку, прижух, стал ждать…

– Чего?

– Когда срок давности истечет… Когда буча поутихнет… Ага! Утихла она… Такое поднялось!..

– А где сейчас Джедаев?

– Там же, где и все Джедаевы! За границей. В бегах…

– От кого?

– В том числе и от Интерпола.

– Убил кого-нибудь?

– Да. Четверых. И все убитые, что характерно, Треплевы… С первой могилы по пятую. Четвертый ухитрился погибнуть самостоятельно… Но это, учтите, опять-таки между нами… Документы из музея изъяты, а сам я – под подпиской о неразглашении…

Несколько секунд Антон сидел неподвижно. При мысли о том, что бы случилось, останься он в прошлом, прошиб озноб. Дрогнувшей рукой взял со стола свою рюмку, выпил до дна. Перекрестился.

– Царство им небесное… – пришибленно пробормотал он. – Вот угораздило… А документы почему изъяты?

– Н-ну… видимо, в Конторе посчитали неуместным, что Треплеву противостоял какой-то бандюган. Несолидно, знаете…

– Так Контора – она за кого? За отшибленных или за тихушников?

Смотритель вздохнул.

– Всяк за себя, – изрек он. – Одна Контора за всех… Но я, с вашего позволения, продолжу. Прижух. Затаился. Вкалываю на ферме у одного азербайджанца… Потом у корейца… А вокруг… Гражданская война! Один самозванец, другой, третий… Вам сколько лет?

– Сорок один.

– Ну, стало быть, сами застали… Потом, годков этак через десять, в самом деле вроде унялись малость… Резерваций понастроили, с нейтральной зоной разобрались… Хотя с ней до сих пор еще разбираются!.. Музей отгрохали, объявили конкурс на место смотрителя… Главное условие, чтоб похож был. Ну я и…

– А шрамы-то зачем?

– Так… На всякий случай. Боялся: вдруг догадаются, что я – это я…

Да, пожалуй, тут не симуляция, тут именно заболевание… Ох и натерпелся бедолага! И не из-за кого-нибудь натерпелся-то – из-за него, из-за Антона Треплева… А историю себе он, следует признать, вылепил вполне достоверную. Только вот про Голокоста упомянуть забыл – видимо, просто ничего о нем не знает… Можно, конечно, уличить, но стоит ли? Ловить подобных типов на вранье бесполезно – выкрутится в любом случае.

Вспомнилось вдруг, что в каком-то екатерининском документе Пугачев был сгоряча назван лжесамозванцем.

Лжесамозванец тем временем выбрался из кресла, встал, пошатнулся.

– Что-то я сегодня того… – с трудом ворочая языком, пожаловался он. – Перебрал… Пойду восвояси…

Глава 10

Контора пишет

Утро началось бурно – Треплев был разбужен бешеным стуком в дверь.

– Антон Антонович!.. – Отчаянный женский голос, кажется, принадлежал Громовице. – Антон Антонович, откройте!..

Вскочил с постели, чуть не опрокинув столик с остатками вчерашнего ужина, чертыхнулся, открыл. Так и есть – Громовица.

– Одевайтесь! – задохнувшись, велела она. – Быстрее!..

Глаза у нее были такие, что, даже не спросив, в чем дело, он молча метнулся к стулу, где брошенное как попало валялось его барахло.

– Там из Конторы за вами прибыли… Сейчас здесь будут… Да не надо обуваться, на улице обуетесь!..

Босиком, с кроссовками в руках, Антон кинулся следом за девушкой. Сбежали вниз, свернули к черному ходу. Снаружи ждала машина, не такая, конечно, роскошная, как у вице-мэра, – поменьше, поскромней. За рулем сидел костлявый жилистый детина с физиономией уголовника.

– Порядок! – хрипло заверил он. – Наши их на Сурдинке в пробку посадили…

Такое впечатление, что на тесные улочки выполз весь личный автотранспорт резервации, зачастую весьма подержанный. Сплошь и рядом попадались модели, словно бы вынырнувшие из тех времен, откуда прибыл Антон Треплев. Но особо вилять не пришлось – дорогу уступали.

– У вас точно нет кошелька? – бросил шофер, не поворачивая головы.

– Н-нет… – придушенно отозвался Антон, пытаясь напялить левую кроссовку. – Вернее, есть, но… не ваш… не нынешний…

– А Тиш где? – на этот раз вопрос, судя по всему, был обращен к Громовице.

– Угол Молчанова и Тихорецкой, – процедила она.

– Пригнулись! – скомандовал шофер. – Оба!

Треплев уткнулся лицом в колени. То же самое сделала и Громовица. Впрочем, вскоре было разрешено разогнуться.

– При чем тут кошелек? – сердито спросил Антон.

– А по кошельку бы вас уже отследили…

Вона как!.. Стало быть, кошельки теперь не только заменяют удостоверение личности – по ним еще и отследить можно…

На углу Тихорецкой и Молчанова приказано было соскочить на ходу (слава богу, притормозили) и перебраться в машину Тиша. Все правильно – запутывают следы. Треплев-то для радаров невидим… Или чем они там своих граждан отслеживают?.. Ловко придумано: поди пойми в такой давке, к кому он пересел!

Выходит, врал вчера Василий Панкратович, будто нет в резервации никакого подполья. За считаные минуты загромоздить улицы машинами, запереть сотрудников Конторы в пробку, выплести кружевной маршрут, передавая друг другу Антона Треплева, как эстафетную палочку… Это как же все должно быть организовано и отлажено!

* * *

Счет пересадкам Треплев потерял – то ли семь их было, то ли восемь. Возле кинотеатрика «Великий немой» его вновь подхватила Громовица.

– Значит, так, – хмуро известил шофер, по-прежнему не оборачиваясь. – Тормознем в квартале от музея…

– От музея? – встревожился пассажир. – Там же…

– Вы не беспокойтесь, Антон Антонович! – торопливо вмешалась Громовица. – Их там уже нет. Они давно по резервации мотаются – вас ищут… Про музей им и в голову не придет!

– Квартал пешком, – отрывисто продолжал детина. – Потом – через черный ход в подвал, где сходка была… Там потолок железобетонный, не засекут…

– Так я ж без кошелька!

– Вы – да. А мы – нет. Короче, как только отбудут, собираемся в подвале… План действий обсудить и все такое…

– А смотритель возражать не станет?

– Куда он денется!..

* * *

Проулок, в котором высадили Антона, был пуст. Ни людей, ни машин. То и дело переходя на бег, преследуемый достиг угла (причем всю дорогу казалось, будто из окон подсматривают), после чего действительно очутился в десятке шагов от решетчатого купола.

Воспользовавшись, как велено, черным ходом, обнаружил, что и в здании, похоже, никого. Перевел дух, спустился в гулкое бетонное подземелье. Стулья почти все вынесены, кафедра отодвинута в сторонку, а на ее месте утвердился откуда-то взявшийся письменный стол. Вчера его здесь вроде не было. И, лишь подойдя почти вплотную, Треплев увидел наконец, что за столом сидит человек.

– Здравствуйте, Антон Антонович, – прозвучал бесцветный голос. – Присаживайтесь…

Огляделся в растерянности. Заметил стоящий неподалеку одинокий стул. Принес, сел.

– Простите, а вы… откуда?..

Сидящий поднял на Треплева тусклые скучающие глаза, и надобность в ответе отпала. Из Конторы – откуда же еще?

Эх вы, конспираторы…

Человек (скорее, человечек – маленький, сухонький, серенький) почему-то заранее внушал Антону страх: уж больно неприметен – что есть он, что нет его. Незнакомец тем временем извлек все тот же гибкий прямоугольник, активировал, подвинул на край стола.

– Будьте добры, приложите правую ладонь.

Податься некуда: приподнялся, приложил. Отнял руку – и на рабочей плоскости возникло изображение, причем не разводы папиллярных линий, а некое подобие рентгеновского снимка: контур пятерни и бледный набор косточек.

– Чего и следовало ожидать… – ворчливо заметил сидящий.

– А чего вы ожидали?

– Именно этого. Дайте-ка еще раз…

Принял протянутую руку, перевернул ладонью вниз, потрогал кожу между большим и указательным.

– Повреждений нет, – сообщил он. – Стало быть, чип вы не извлекали. Его у вас просто никогда не было.

– Чип?.. Это… кошелек?

– Если надо, то и кошелек. Где предпочтете беседовать: здесь или у нас?

Треплева слегка зазнобило.

– Сюда скоро должны прийти… – предупредил он.

– Не скоро, – уточнил сотрудник. – Пока наш вертолет стоит на площадке, никто сюда не придет.

– Н-ну, не знаю… – занервничав, сказал Треплев. – Где вам удобнее…

– Тогда пойдемте.

Сотрудник встал, оказавшись, кстати, не таким уж маленьким, как это представлялось поначалу, и направился прямиком к плакату, на котором бдительная работница в платочке прижимала палец к губам. Антон двинулся следом. Человек из Конторы что-то вынул, нажал – и бетонная плита вместе с укрепленной на ней агиткой, заурчав, провалилась на полметра в стену, потом уехала вправо.

Открылся подземный ход.

Шагать пришлось довольно долго. Мелкие белые лампы на потолке вспыхивали, стоило к ним приблизиться, и гасли за спиной.

– Ничего себе… – пробормотал Антон. – Как это вы так сумели прокопаться?

– Никто никуда не прокапывался, – буркнул идущий впереди. – Все было изначально заложено в проекте.

– То есть музей… тоже ваша работа?

– Отчасти и наша. А вы полагаете, местные и впрямь сумели бы отгрохать такое в складчину?

* * *

Полет над нейтральной зоной занял едва ли не меньше времени, чем пеший переход по бетонному коридору до аэростоянки. Геликоптер, к удивлению Антона, ожидавшего увидеть грандиозный десантный двухвинтовик, оказался скромненьким, четырехместным. Неужто беглеца ловили всего трое сотрудников, считая пилота? Как-то даже обидно… Или Контора обладает таким авторитетом, что можно и в одиночку навести панику на целую резервацию?

Город вспучивался горбом от окраин к центру. Да, сильно он изменился, сильно: сплошной частокол небоскребов.

Вертолет взмыл над башней, издалека напоминавшей вонзенный жалом в землю граненый карандаш, после чего плавно опустился на плоский шестиугольный торец, сервированный десятком летательных аппаратов.

Колпак откинули – и Антон как будто снова попал в облаву. Или в логово вице-мэра, когда отшибленный меломан упивался там хитами Иоганна Себастьяновича. Вой и грохот вздымались, пульсируя, со дна улиц – узких прорезей между зданиями. Да, пожалуй, Громовица права – в городе жить невозможно…

Однако, стоило очутиться в лифте, стало тихо. Почти как в коридорах мэрии. И в скромном кабинетике, куда препроводили Антона, – тоже.

Невзрачный сотрудник был настолько любезен, что предложил воспользоваться кофейным автоматом, который, впрочем, мог выдавать и печеньки. От печенек Антон отказался, а кофе взял. Позавтракать он, разумеется, не успел, но события этого безумного утра отбили аппетит напрочь. Перекладывая горячий пластиковый стаканчик из руки в руку, беглец из прошлого обреченно ждал начала беседы.

В широком окне синело небо. Бог знает какой этаж: ни крыш, ни проводов, ни птиц, ни даже насекомоподобных беспилотничков – одно лишь причудливо размытое облачко, напоминающее трагическую театральную маску.

А хозяин кабинетика, будто нарочно выматывая душу, все водил и водил пальцем по своему планшету, что-то, видно, считывая.

– Чего вы хотите? – не поднимая глаз, осведомился он.

– Вы это… мне?.. – поразился Антон.

– Вам, Антон Антонович, вам.

– Очень мило! Вы перехватываете меня в музее… везете сюда, ничего не объясняя… И теперь спрашиваете, чего я хочу?!

– Именно так, – сухо отозвался сотрудник. Отложил планшет, бегло взглянул на задержанного. – Мне нужно точно уяснить, с какой целью вы к нам пожаловали… Вернее, с какой целью – мне известно. С благородной целью спасти свою шкуру. Но вы здесь уже третий день. За это время ваши планы могли измениться…

Треплев попытался собраться с мыслями.

– Простите… А что вы обо мне вообще знаете?

– Все, – безразлично отозвался тот. – Из того, что имеет для нас интерес, – все.

– Про машину времени, например? – не удержался Антон.

Что-то вроде улыбки покривило краешек сухого рта.

– Ну, это-то как раз интереса не имеет…

– Вот как?

– Да, представьте.

– А-а… – догадался Антон. – Запатентована, но никому не нужна?

Человек из Конторы потер кулаком переносицу.

– Нет, – с выражением бесконечного терпения на скукожившемся лице произнес он. – Не запатентована. А что никому не нужна – это вы верно. Какой смысл лезть в будущее, если не сможешь оттуда вернуться?

– Но… не запатентована-то почему?

– Не сработала.

Треплев в изумлении взглянул на сотрудника и недоверчиво засмеялся.

– То есть как это не сработала?.. Вот же я, перед вами…

– Попробую объяснить… Когда Ефим Григорьевич Голокост спросил вас, на сколько точно лет в будущее, что вы ему ответили?

– На двадцать…

– Правильно, на двадцать… Вы собственноручно установили на временно́й шкале двадцать лет, Голокост нажал кнопку – и ничего не произошло.

– Т-то есть… как?.. Я же…

– Помолчите, – утомленно попросил сотрудник. И продолжал: – Изобретатель решил, что машина, образно выражаясь, недостаточно дальнобойна. Попробовал задать десять лет. Нажал. Результат – тот же…

Треплев снова дернулся возразить, но был остановлен властным движением руки.

– Третья попытка. Пять лет. И снова неудача. Как был Антон Антонович Треплев в настоящем, так в нем и остался… Ну и что там, спрашивается, было патентовать, если не работает?

Рискуя обжечься, Антон выпил кофе в три жадных глотка.

– А пять лет спустя, когда Ефима Григорьевича уже не было в живых, внезапно выяснилось, что он, как всегда, соорудил не совсем то, чего хотел… – Сотрудник всмотрелся в лицо Антона. – Еще кофе?

– Нет… Потом… Дальше!

– Коротко говоря, придуманное им устройство не отправляло человека в будущее – оно создавало там его копию…

Правая рука Треплева конвульсивно сжалась. Хрустнул опустевший пластиковый стаканчик.

– Чью… копию?..

– В данном случае – вашу.

– Вы хотите сказать…

– Совершенно верно. В третьей и седьмой могилах лежат два подлинных Антона Треплева. В прочих – самозванцы…

– Кто их?.. – просипел Антон.

– Ваших предшественников?.. Третьего – Джедаев. Седьмой героически погиб в нейтральной зоне…

Без малого не промахнувшись мимо стола, Антон отринул останки кофейного стаканчика.

– Погодите… Но был же еще один Треплев! Исходный… Тот, который так никуда и не отправился… Что с ним?

– Жив-здоров. Работает смотрителем музея в первой резервации… Да вы же с ним знакомы!

Глава 11

Иди и греши

Облачко в окне, похожее на театральную маску, неспешно корчило очередную рожу. С новым стаканчиком кофе в молитвенно сложенных руках Антон сидел на стуле под внимательным и, пожалуй что, сочувственным взглядом человека из Конторы.

– А вы… – услышал он свой собственный робкий голос.

– Прохор Петрович, – прозвучало в ответ.

– Да! – сказал он, сам не шибко понимая, что говорит. – Да, конечно! Естественно… Но вы… Вы встречались с ними, Прохор Петрович?.. С теми двумя… убитыми…

– С Седьмым встречался. С Третьим – не довелось. Однако я повторяю свой вопрос. Чего вы в данный момент хотите?

Будущее (оно же настоящее) дрогнуло – и словно бы раздвоилось. Каких-нибудь десять лет назад он… Нет, не он – я! Я, я, я сидел здесь, в этом кабинете, и вел именно этот разговор… А год спустя героически погиб в нейтральной зоне… Зачем? Ради чего?!

– Жить хочу! – с хрипотцой вырвалось у него помимо воли. – Просто нормально жить!

– Где?

– В смысле?..

– В городе жить или в резервации?

Ощущение раздвоенности исчезло. Вспомнились волны грохота, вздымающиеся на высоту небоскреба из уличных ущелий.

– Пожалуй… не знаю. Только не в городе!.. А что вам ответил тот… Седьмой?..

– То же, что и вы. Потом попросил помочь вернуть ему дачу, квартиру… Подыскать какую-никакую работенку…

– Помогли?

– Пытались. Но на месте вашей бывшей квартиры сейчас находится торговый центр. В ту пору он уже строился. А дачу пришлось бы отсуживать у колов. Представляете, что тогда поднялось бы?

Антон представил.

– И никаких других вариантов? – спросил он чуть ли не заискивающе.

– Да нет, почему же? Подобрали заброшенный домишко на отшибе, подремонтировали…

– А работу?

– И работу нашли. Вживили чип. У нас, видите ли, без чипа – никуда: ни в сеть, ни за порог…

– А взамен?

– Что взамен?

– Ну вы ему – жилье, работу, чип… А он вам? Информацию?

Прохор Петрович поморщился.

– Помилуйте, какую информацию? Информации у нас и так выше крыши.

– То есть просто акт милосердия?

– Если хотите.

– И что?..

Собеседник досадливо дернул ртом.

– Пару месяцев все было спокойно. А потом среди тихушников прошел слух, будто рядом с одной из резерваций скрывается сам Треплев. Началось паломничество… – Прохор Петрович нахмурился, встал, сходил к автомату – взял и себе кофе. Вернулся за стол.

Антон ждал продолжения, но не дождался.

– Да не молчите же! – взвыл он. – Дальше что?

– А дальше вы, Антон Антонович, за каким-то, простите, лешим влезли в партизанскую войну.

– Я?!

– Ну а кто? Я, что ли?

Треплев откинулся на спинку стула. Изумленно взглянул в окно. Облачка там уже не было – свалило со сцены. Перевел взгляд на успевшую опустеть кофейную посудинку.

– Слушайте… А выпить у вас что-нибудь есть? Покрепче…

Ничуть не удивившись, Прохор Петрович открыл правую тумбу стола и достал графинчик.

* * *

Глоток алкоголя натощак оказал на задержанного поразительное действие – сделал в единый миг агрессивным и подозрительным. Через каких-нибудь пять минут трудно уже было понять, кто здесь кого допрашивает.

– Нет, вы скажите прямо! – напирал Антон. – Вы – контрразведка?

– Нет, – спокойно отвечал ему Прохор Петрович, нимало не смущенный внезапным преображением собеседника. – Хотя когда-то были отделом контрразведки. Теперь мы самостоятельная организация, но старые связи, разумеется, остались…

– А почему кругом звукоизоляция? У вас тут что, в Конторе одни тихушники работают?

– Как правило.

– Тихушники против тихушников?!

– Ну почему же обязательно против? Когда против, а когда и за…

– Но большей частью за отшибленных?

– Большей частью – да, – согласился Прохор Петрович. – Ориентируемся на большинство.

– А их большинство?

– Трудно сказать… Но, как выразился однажды некий кудесник, кто громче – тот и народ…

– Да не верю я вам! Не верю! Не верю!.. – взорвался Треплев. – Сами небось Седьмого и подставили! Да и других тоже!.. Вы же не благотворительный фонд! Вы Контора! Бывшая контрразведка. Что вы тут добренькими прикидываетесь? Откровенничаете, помощь предлагаете! Вроде бы даже и вербовать не собираетесь…

– А зачем мне вас вербовать? – спросил Прохор Петрович – и Антон невольно вскинул глаза. Не насмешка – скорее грусть почудилась ему в голосе сотрудника. Да и взгляд был под стать голосу. – Поймите же наконец, Антон Антонович, какое бы вы решение сейчас ни приняли, Контора вам поможет.

– С какой радости?

– С той радости, что любое ваше решение Конторе на руку…

– На кой тогда черт было выпытывать, чего я хочу, если выбора нет?

– Выбор есть, – поправил сотрудник.

– Героически погибнуть в партизанских боях? – съязвил Антон. – Стоп!.. – тут же скомандовал он сам себе. – Какие бои? В нейтральной зоне оружие запрещено – я сам слышал…

– Сейчас – да, – кивнул Прохор Петрович, не сводя взгляда с задержанного. – А предшественник ваш прибыл сюда чуть ранее. Ему, поверьте, повезло гораздо меньше, чем вам.

– Хорошо! Вы говорите, есть выбор… Ну так назовите хотя бы один другой вариант!

– Пожалуйста. Допустим, вы примыкаете к отшибленным…

– Издеваетесь?

– Нет. Этот сценарий нами тоже давно проработан. На всякий случай. Но, разумеется, более вероятно, что вы возглавите подполье тихушников…

– Вот об этом забудьте!

– Рад бы вам был поверить, но вы мне это уже говорили десять лет назад…

– Дайте еще выпить! – потребовал Антон.

– Не дам. Вас вон и так впору в наручники брать.

Упоминание о наручниках малость отрезвило. Задержанный ссутулился, притих.

– Что-то я так до сих пор и не понял… – обессиленно признался он. – Чем вообще занимается ваша Контора?

– Социальной эквилибристикой.

И трудно было сказать, всерьез это произнесено или в шутку.

– То есть?

– Поддерживаем напряженность в обществе на определенном уровне. С одной стороны, не даем ей сойти на нет, с другой – не позволяем перерасти в гражданскую войну…

– Боитесь работу потерять?

– Нет, причина глубже. Честно сказать, ваша выходка двадцатилетней давности явилась для нас этакой манной с небес…

– Для вас?..

– Для работников спецслужб…

– Поясните!

– А что тут пояснять? Из двух зол, Антон Антонович, принято выбирать меньшее. Вспомните, что творилось двадцать лет назад! Межнациональная рознь, межрелигиозная, межпартийная… А теперь даже террористы раскололись на отшибленных и тихушников. Правда, в последнее время, – покряхтев, вынужден был признать он, – все как-то поуспокоилось. Возможно, затишье перед грозой. Вас угораздило прибыть сюда очень вовремя…

– Вы как будто об этом сожалеете!

– Отчасти да. Но только по отношению к вам. Для нас-то, сами понимаете, разницы никакой. Не появись вы – появился бы кто-нибудь из местных… Однако вернемся к вашим планам.

– Н-ну… работу я уже нашел… – растерянно сказал Треплев.

– Помощником смотрителя? А вы с ним уживетесь?

– Уживусь ли я с самим собой? – Антон невесело засмеялся, затем умолк, встревожился, впал в раздумье. Да уж, перспектива – видеть ежедневно то, во что неизбежно превратишься с годами… Смотритель… Затравленный, запуганный, отказавшийся сам от себя, лицедействующий на сходках и пьющий потом от безысходности… Седьмого по крайней мере можно хотя бы уважать! Героически погиб в нейтральной зоне… Нет, только не это! Ну его к черту, такое уважение!..

– Вижу, лавры Че Гевары как-то вас не слишком прельщают, – сварливо заметил Прохор Петрович. – Стало быть, все-таки помощник смотрителя… Ну что ж, дадим знать администрации, чтобы ни в чем препятствий не чинили… Вас вернуть в подвал или высадить в каком-либо другом месте?

После столь неожиданного предложения Антон Треплев чуть было не раздавил второй стаканчик.

– То есть… – пролепетал он, помаргивая. – Вы собираетесь меня… просто взять и… отпустить? И что, даже чип не вживите?

– Вас ведь примут на работу, – напомнил Прохор Петрович. – Тогда и вживят. Волокиты не будет. Обещаю.

– А как же я теперь обратно попаду? При свидетелях… Слу-ушайте!.. Меня там наверняка хватились! Вертолет-то уже улетел…

– Никуда он не улетал. Вас сюда доставили частной машиной. А свидетели… – Человек из Конторы включил планшет, взглянул. – Да, есть свидетель… – сообщил он. – Но этот, поверьте, шума поднимать не станет…

* * *

Забрали одного человека – вернули другого. Да и не человека даже, а то, что от него осталось. В рассыпанном состоянии Антон Треплев шагнул из туннеля в подвал. Бетонная плита за спиной с утробным урчанием стала на место. Оглянулся. Работница на плакате по-прежнему строго сводила брови и прижимала палец к губам.

Правильный намек. Своевременный.

Ощущая нечто вроде симптомов эдипова комплекса, он заставил себя повернуться и взглянуть в глаза пожилому своему двойнику. Но того в подземелье не оказалось. На краешке письменного стола сидел бочком и покачивал носком ботинка склонный к полноте мужчина в просторном плаще. Черты лица скрыты широкими полями шляпы. Очки со смуглыми стеклами лежат рядом.

Приблизившись, Антон узнал в сидящем Иоганна Себастьяновича.

– Ну и зачем было врать? – благодушно осведомился неизвестно откуда взявшийся здесь компонастер. – Надо же, с Конторой он не связан! Хотя понимаю – задание…

Поздоровались.

– Тоже через туннель? – хмуро спросил Антон.

– Я? Господь с тобой! Пешочком… На улицах вон до сих пор пробки, как в городе…

– И не опасаешься?

– Чего?

– Ну… все-таки резервация… Думаешь, вырядился шпионом – и никто тебя не узнает?

– Ну как это никто! Пока шел, два раза автограф попросили…

– Тогда зачем вырядился?

– Из вежливости. Вроде бы маскируюсь… А тихушники меня вроде бы не замечают… – Иоганн Себастьянович съерзнул со стола и с видимым неудовольствием оглядел интерьер. – Прямо застенки какие-то!.. – Надел очки, нахлобучил шляпу поглубже. – Может, перейдем к тебе, в подсобку?

«Ишь ты! – отметил про себя Антон. – Даже куда поселили ему известно…»

– Милости просим…

К счастью, узкая лесенка, ведущая из круглого зала в подсобные помещения, располагалась впритирку с выходом из подвала – проскользнули по-быстрому.

В подсобке Треплева ждала еще одна мелкая неожиданность: постель прибрана, стол освобожден от объедков, все сияет чистотой, а две девушки (одна из них была уже знакома Антону), стоя на подоконнике, протирают шваброчками верхнюю часть окна.

При виде вошедших обе спрыгнули на пол и только что не взяли инструмент «на караул».

– Нам выйти? – почтительно спросила Громовица.

– Да, желательно… – молвил Иоганн Себастьянович.

Девушки вышли. Компонастер снял шляпу и положил вместе с очками на стол. Вновь явилась на божий свет величественная, слегка обрюзглая физиономия обезьянье-львиных очертаний.

– Ну-с, и по какую мы сторону баррикад? – полюбопытствовал ее обладатель, когда оба уселись друг напротив друга.

– Мы?

– «Мы» в смысле «ты», – уточнил композитор. – А я уж так – сбоку припека… Куда тебя внедряют: к отшибленным или к тихушникам?

– Никуда! – огрызнулся Антон. – В помощники смотрителя меня внедряют… А?! Ничего себе?! – горестно-ядовито вопросил он чуть погодя. – Быть сотрудником собственного музея, да еще и на пару с самим собой!

Склонив обширную плешь, Иоганн Себастьянович неспешно набивал трубку. На восклицание собеседника отозвался не сразу.

– Давай сразу договоримся, – миролюбиво предложил он. – Легенда твоя меня не интересует. Уверен, что она правдоподобна и безупречна… Так все-таки – куда?

– Тебе это так важно знать?

– Я бы даже сказал, архиважно. Видишь ли, мне хотелось бы кое о чем тебя попросить… – Иоганн Себастьянович приостановился, помедлил, прикуривая. Антон выжидательно смотрел на гостя. – Благодаятелев такой тебе известен?

– Впервые слышу.

– Ничего страшного… – утешил компонастер, распуская по комнате клубы дыма и запах вишни. – Считай, что ты ничего не потерял… Так вот. Просьба. Если возглавишь тихушников, то, пожалуйста, по старой нашей дружбе, Благодаятелева не трогай, словно его вообще в природе не существует, а вот мне, будь любезен, устрой хорошую травлю. Я бы даже сказал, обструкцию…

– Зачем?

– То есть как зачем?.. Пиар… А если вдруг случится так, что тебя примут отшибленные…

– Отшибленные?! Меня?!

– С руками оторвут! – заверил гость. – Представляешь, сам Треплев – и вдруг перекинулся на сторону противника! Так вот, в этом случае все наоборот: меня превозноси, а Благодаятелева, сукина сына, – в хвост и в гриву! В хвост и в гриву!..

Антон встал и, стиснув зубы, отошел к вымытому до полной прозрачности окну. Оперся на подоконник. Внизу во внутреннем дворике под зеленой еще березкой собралась небольшая группа молодых угрюмых людей откровенно не туристического вида. Стояли кружком и о чем-то озабоченно переговаривались. Или даже сговаривались.

– Я? – удивленно спросил за спиной Иоганн Себастьянович.

Треплев обернулся.

Его собеседник цепенел в позе самодержца на престоле: спина выпрямлена, вместо скипетра – дымящаяся трубка, вместо золотого яблока державы – пустота. Вот только лицо… У монархов такие лица бывают, лишь когда им доложат о бегстве царицы с камер-юнкером.

Впрочем, компонастер уже оживал помаленьку. Кивнул. Снова кивнул. Прочистил горло.

Судя по всему, разговаривал с кем-то по сотику. А сам сотик, надо полагать, таился непосредственно в ухе.

– Да… – слегка охрипнув, сказал Иоганн Себастьянович. – Да, конечно… Ну разумеется, согласен…

И поднял на Треплева оторопелые глаза.

– Все, о чем я сейчас просил, забудь, – велел он. – Дело гораздо серьезнее…

Глава 12

Нелегал

Дверь отворилась, и в ней, почти полностью перегородив проем атлетическими своими плечами, возник озабоченный Василий Панкратович. Вице-мэр. Белокурая бестия.

– Хоть бы окно открыл… – брюзгливо упрекнул он курильщика.

Обменялись приветствиями. Вновь прибывший приоткинул оконную створку (в образовавшуюся щель немедленно влетела снаружи полупрозрачная карамора) и подсел к столу третьим.

– Ну вот, – глумливо известил Иоганн Себастьянович, оглядывая триумвират. – Вся верхушка подполья в сборе. Начнем, благословясь?

Иронизировал. Стало быть, уже пришел в себя после таинственного разговора по сотовой связи.

– Смотрителя осталось пригласить, – натужно подыграл ему Антон.

– Да уж!.. – желчно присовокупил вице-мэр. – Только этого стукача нам тут и не хватало…

– Стукача? А кому он стучит? Конторе?

– Контора так и так все знает, – с ленцой обронил композитор. Затянулся, сложил губы колечком и метко выпустил в насекомый беспилотник плотную струю дыма. – Главное, чтобы свои не подслушали…

Недовольный легкомысленным тоном собеседников вице-мэр сделал каменное арийское лицо.

– Антон Антонович, – покашливая, начал он. – Конечно, я должен был сообразить, кто вы такой, раньше, но… Уж больно вы себя натурально вели… Вот я, стреляный вроде воробей, а, представьте, поверил!..

Кажется, это был комплимент.

– А кто я, кстати, такой? – осведомился Антон.

– Вы – девятое воплощение Антона Треплева.

– Воплощение? На воскрешение, стало быть, не тяну?

– Нет. Воскрешение по нашим временам не прокатит. Именно воплощение. Но суть не в этом. Суть в том, что за вами пойдут…

– В могилу номер девять?

Вопрос прозвучал грубовато. Неприятно пораженный вице-мэр посмотрел на Иоганна Себастьяновича. Тот с невозмутимым видом продолжал гонять карамору, возможно, затуманивая ей дымом объективчики.

– Все там будем… – равнодушно обронил он. – Со временем…

– А что это вообще за чепуха с девятой могилой? – обратился к нему Антон.

– Ну, видишь ли… Девятка – вторая по величине резервация, а без надгробия… У всех есть, у них нету. Обидно… Вот они и смастерили себе кенотаф. Пустышку. Придумали байку, будто являлся и к ним Антон Треплев, просто погиб быстро. Понятно, тут же их изобличили, пошли склоки… Неужели тебя об этом не проинформировали?

– А теперь, значит, могила станет настоящей?

– Нет, так не пойдет! – возмутился Василий Панкратович. – Что вы себя раньше времени хороните, Антон Антонович?.. Да! Ситуация изменилась… Резко изменилась. По-тихому нам в Думу уже не пролезть. События назревают громкие, стало быть, и действовать надо решительно, брать на испуг… За горло брать надо! Или – или! Или предоставьте нам два… Да нет, какие два?.. Предоставьте нам четыре места, или все резервации разом потребуют независимости!

– Так вы меня на работу принимаете или нет?

– Конечно, принимаем! Сегодня же!

– А нужно ли?.. – усомнился Иоганн Себастьянович. – Все-таки на нелегальном положении как-то, знаете, романтичней…

«Господи! – мысленно взмолился Антон. – Да что ж они делают! Обложили! Со всех сторон обложили…»

А в следующий миг его бросило из жара в холод.

– Так вы… что же… – еле выговорил он, прозревая. – В самом деле… руководите подпольем?

– «Мы», – поправили его. – «Мы», а не «вы».

«Бежать… – явилась запинающаяся мысль. – Бежать… Пока не поздно!»

Или поздно уже?

Да и куда бежать? Обратно, в Контору?

В дверь постучали, причем как-то по-хитрому, словно бы азбукой Морзе.

– Что там у вас? – спросил чиновник.

– Все прибыли, – доложила из-за двери Громовица.

– А прибыли – пусть заходят. Только стулья пусть принесут. Сама там побудь… на стреме…

– А мне что делать? – злобно спросил Антон.

Композитор и чиновник повернулись к нему с удивлением.

– Да все, что хотите… – любезно разрешил вице-мэр.

– Или ничего, – многозначительно добавил Иоганн Себастьянович. – Тоже в масть…

* * *

Из вошедших Антону Треплеву был знаком один Тиш. Все уже расселись, а подросток продолжал стоять посреди подсобки, прижимая стул к груди.

– Иоганн Себастьянович!.. – обратился он к композитору – и в голосе его звучало самое искреннее раскаяние. – Вы уж простите нас с ребятами за… Ну ясно, короче, за что… Не знали просто…

– Да ладно, садись…

Воскрес, отнял стул от сердца, сел.

– Начнем, – повелел Василий Панкратович, не вставая. – Во-первых, позвольте представить вам нового сотрудника музея. Антон Антонович. Такое вот странное совпадение. Смотритель – Антон Антонович, и помощник его – Антон Антонович. Всем все ясно?

Все было ясно всем. Глубочайшее понимание изобразилось на обращенных к Треплеву лицах.

– Прошу, – сказал вице-мэр композитору.

Тот отложил разогревшуюся трубку на краешек стола и скептически оглядел собравшихся.

– Ну что, юноши бледные? – начал он свысока. – Позвольте немного пригасить ваши горящие взоры. А то, вижу, вы уже готовы чуть ли не ринуться на штурм города… Должен вас разочаровать: времена Пятого (равно как и Шестого) Треплева ушли безвозвратно, и вам, кстати, хорошо известно, чем кончились обе эти авантюры. Так будем же надеяться, что история хоть чему-то учит… Возможно, задача покажется кому-то слишком скромной, но для начала попробуем установить контроль над нейтральной зоной. Ни на что большее у нас просто не хватит ни сил, ни людей, ни средств…

Кое-кто насупился. Кое-кто закивал. Что до Антона, то речь Иоганна Себастьяновича, несмотря на ее снисходительно-ворчливый тон, показалась ему не совсем естественной. То ли настоящее подполье, то ли опять музейное – хоть кафедру сюда заноси.

Да оно и есть музейное. В музее же…

– Одновременно с зачисткой нейтральной зоны от городских банд, – продолжал компонастер, – население резерваций потребует независимости и проведет референдум. Что тут средство, а что тут цель? Пока трудно сказать, посмотрим… История знает множество примеров, когда цель становилась средством, а средство – целью. Главная же сложность вот в чем: нам предстоит пройти и не оступиться, если можно так выразиться, по краешку законности… Ну, об этом лучше доложит Василий Панкратович. Он вице-мэр, ему и карты в руки…

Взоры собравшихся устремились к Василию Панкратовичу.

– Во-первых… – прогудел тот, мрачный как никогда. – Во-первых, полная секретность. Мы с Иоганном Себастьяновичем, как вы уже сами догадались, работаем под прикрытием, и о нашей с ним роли не должен знать никто. Во-вторых. Необходимо убедить городские власти, будто выступление – стихийное. Создать впечатление, что местная администрация сама пытается унять вандалов, восставших против музыки и культуры в целом. Но здесь тоже – не переборщить… Если на дачный участок Иоганна Себастьяновича для его защиты будет брошен из города наряд полиции, мы лишимся важного плацдарма…

– А что в других городах? – перебили с места.

– То же самое… Еще вопрос?

– Да. Как с оружием?

– Никак! В нейтральной зоне, повторяю, никакого оружия!

– Я про импульсники…

Вице-мэр и композитор переглянулись.

– Армейского образца?

– Да нет… Из магазина «Детские шалости». Вырубают электронику в радиусе десяти метров…

– Ну… официально они оружием не считаются… Но все равно осторожнее! Хотелось бы обойтись без жертв… Среди отшибленных, сами знаете, добрая половина клинических…

– Да и среди наших тоже…

Вице-мэр обеспокоился, строго сдвинул брови.

– Вот этих лучше бы вообще в поле не брать…

– А как их удержишь? Не дай бог свой отряд сколотят! Так-то они хоть под надзором – вытащим, если что…

Треплев встал. Все разом смолкли и выжидающе повернулись к лидеру.

– Я… сейчас… – сипло сказал он. – Сейчас вернусь…

Двинулся к порогу, ежесекундно ожидая, что остановят. Оказавшись в коридоре, прикрыл за собой дверь и привалился к ней лопатками. Оставленная на стреме Громовица испуганно отшатнулась.

– Слушай… – выдохнул он. – Забери меня отсюда…

– Куда?

– Куда-нибудь… Не знаю… К себе забери…

Зрачки Громовицы, как водится, расширились. Разумеется, она все поняла по-своему. Не задавая лишних вопросов, схватила за рукав и повлекла к черному ходу.

* * *

Миновав окраину, машина вырвалась в чистое поле. Асфальтовые теснины переулков кончились, под колесами шипела автострада. Замелькали по обочинам столбики с катафотами.

– Куда мы?.. – безнадежно спросил Антон.

– В шалаш, – сообщила осунувшаяся от чувства ответственности Громовица. Не шутка, чай, – член тайной организации! Подпольщица, выполняющая личное задание Антона Треплева. Сбылась мечта пионерки…

– Неужто в Разлив едем? – криво усмехнулся он.

Не поняла, заморгала: какой еще Разлив?

– В девятку… – неуверенно доложила она. – Вас ведь на нелегальное положение переводят… Так ведь, Антон Антонович?

«Все-таки на нелегальном положении… – воскрес в памяти ворчливо-насмешливый голос Иоганна Себастьяновича, – как-то, знаете, романтичней…»

– Так в шалаш… или?.. – не оборачиваясь, уточнил шофер.

– В шалаш…

Вообще-то Антон полагал, что Громовица приведет его к себе на съемную квартиру… Хотя какая разница? Ну привела бы… И что? Неужели об этом не стало бы известно подполью? Ладно, шалаш так шалаш. С милой рай и в шалаше…

Тронутая желтизной роща отвалилась вправо, а посреди рыжеватой августовской степи произрос загадочный белый колышек. Размеры его были, насколько можно судить издали, весьма солидны. По мере приближения он утолщался, поворачивался, пока не обратился в массивную бетонную цифру девять. То ли та самая могила, что признана поддельной, то ли просто указатель, обозначающий границы девятой резервации.

Все-таки, наверное, могила, потому что, когда промахнули мимо, Антон успел заметить груду приувядших цветов на низком, чуть ли не вровень с землей, пьедестале.

Вскоре свернули на грунтовку, обогнули какое-то озерцо и остановились посреди дубравы рядом с неряшливо сметанным стожком.

– Это и есть шалаш?

– Да, – сказала Громовица. – Говорят, тут когда-то скрывался Девятый, но… Вы же знаете, Антон Антонович, не все в это верят…

– А когда это – «когда-то»?

– Года три назад…

– И за три года все так сохранилось?

– Да нет, конечно… Каждую весну половодьем сносит, а девятки его опять восстанавливают…

Внутри шалаш оказался обычной туристской палаткой, поверх которой и была наметана копна. Довольно просторное вместилище, вполне пригодное для обитания. Стопка спальных мешков в дальнем углу, пара надувных матрасов, раскладной столик с лампочкой, спиртовка, запас продуктов.

– Кому еще известно, что я здесь?

– Никому… Только я да шофер…

Пригнувшись, Антон вышел из укрытия.

– Кто я такой – знаешь? – спросил он водителя.

Тот еле заметно кивнул. Словно и не кивал вовсе.

– Так вот… О том, где я сейчас нахожусь, никому ни слова… Понимаешь? Вообще никому…

Конспиративный кивок повторился.

Глава 13

Треплев с нами

Машина выбралась на грунтовку и вскоре исчезла, заслоненная древесными стволами. Солнце клонилось к закату, откуда-то взялся ветерок. Дубы молчали. Зато затесавшийся меж ними тополь вовсю журчал редеющей листвой. Такое ощущение, что где-то рядом лопочет ручей.

– Не слышны в саду даже шорохи… – негромко пропел в шалаше приятный мужской голос.

Это еще что такое?

Заглянув в матерчатое нутро жилого стожка, Антон застал Громовицу в немой позе. Чуть отстранясь, девушка держала обеими руками отвердевший планшет. Собственно, он-то и пел. Надо полагать, подобные устройства успешно заменяли собой любую оргтехнику – от компьютера до сотика. Подпольщица беспомощно оглянулась на Треплева: ответить?..

– Меня здесь нет, – тихо и страшно предупредил он.

Девичий пальчик тронул рабочую плоскость. Приятный мужской голос смолк, а взамен возник другой, куда менее приятный.

– Далеко там Антон Антонович? – властно осведомился он.

Обомлевшая Громовица протянула планшет Треплеву. Из прямоугольного стеклышка на Антона воззрились скучающие глаза Прохора Петровича. Скукоженное личико представителя Конторы особого удовольствия не выражало.

– Добрый вечер, – последовало сдержанное приветствие. – Я смотрю, вы уже в поле?

– Д-да… – Антон сделал знак девушке оставаться на месте и отступил подальше от шалаша.

– Какой-то вы больно проворный, – то ли одобрил, то ли посетовал сотрудник. – Вашему предшественнику на это потребовалось два месяца…

– Вы не так все поняли, – с ненавистью ответил беглец. – Я не собираюсь влезать в партизанскую войну. Я здесь скрываюсь…

– От тихушников? – Прохор Петрович хмыкнул. – Удачное местечко выбрали…

– Почему вы мне сразу не сказали, что Иоганн Себастьянович руководит подпольем?

– Потому что, когда мы с вами беседовали в Конторе, он еще им не руководил.

– А Василий Панкратович?

– И Василий Панкратович тоже.

– Позвольте… – В ошеломлении Антон Треплев взялся свободной рукой за лоб. – То есть вы их сразу назначили, как только…

– Ну почему же обязательно назначили? Попросили…

– Кажется, я при этом присутствовал… – медленно проговорил Антон.

– В подсобке? Наверняка.

– Ну ладно, с ними понятно… А рядовые члены подполья? Вы и их попросили?

– Этих-то о чем просить? Сами поверят. Вы же общались позавчера с Иоганном Себастьяновичем – там, у него, на веранде… На мой взгляд, он вам довольно правильно все изложил. Последние пять лет подполья как такового не было. Так – отдельные раздробленные группы, иногда враждующие. Считалось, правда, что существует некий тайный центр… А тут – вы! Стало быть, объединение… упаси боже, борьба за лидерство… Ну и почему бы не подсказать подпольщикам расположение этого самого центра? Достаточно одной перехваченной ими дезы, где имена руководителей названы впрямую…

– Да, но почему именно этих двоих?

– А вам бы хотелось иметь дело с каким-нибудь отморозком-боевиком?

– Н-нет, но…

Прохор Петрович досадливо поморщился. Трудно сказать, как это ему удалось – при его-то обилии морщин!

– Вам что, недостаточно хлопот? – скрипнул он. – Надо же, вице-мэр ему не угодил!

– Вы хотите мне что-то посоветовать?

– Нет.

– Зачем тогда звоните?

Лицо человека из Конторы как-то странно дрогнуло.

– А вы мне симпатичны, Антон Антонович, – неожиданно признался он. – Вернее, не сами вы, а… Да и потом – советуй, не советуй… Словом, постарайтесь не повторить собственных ошибок.

Изображение пропало, планшет в руках Треплева обмяк, снова обратившись в гибкий прямоугольник из толстого полиэтилена.

Антон поднял глаза. Прямо перед ним судорожно влезала в лямки рюкзачка вконец перепуганная Громовица.

– Уходим!.. – сказала она.

– Куда?..

– Куда-нибудь! Подальше…

– Зачем?..

– Это же из Конторы! Они знают, где вы!

– Да и черт с ними… – вяло выговорил Антон.

Вернул планшет и побрел к лохматому, как мамонт, стожку.

* * *

Стемнело быстро. В шалаше – тьма кромешная и скрежет зубовный. Во всяком случае, искушение скрипнуть зубами было достаточно велико. Громовица часто вставала, выбиралась наружу и, кажется, включала фонарик. Но нет, нигде ничего подозрительного. Ни тихушников, ни отшибленных, ни спецназа.

– Послушайте, Громовица, – сказал Антон, когда она вернулась после очередной вылазки. – А как же ваша работа в городе? Или у вас выходные?

– Да меня там уволили наверняка, – нехотя отозвалась она. – За прогулы…

– То есть опять во всем виноват я?

Прерывистый шорох из тьмы. Должно быть, приподнялась на локте.

– Вы не можете быть ни в чем виноваты! Это я виновата, что сама до сих пор оттуда не уволилась!

– О боже… – стонуще выдохнул он. – Бедняжка… Иди сюда!

Снова шорох. Туго накачанный матрас дрогнул – девушка пересела к Треплеву. Неуверенная рука тронула на ощупь лоб, плечо… Он повернулся и обнял подпольщицу за бедра. Последовал вскрик, обнятая отшатнулась, вырвалась, что-то упало, что-то покатилось со стуком, с дребезгом. Не ожидавший такого поворота событий Антон привскинулся, включил свет над раскладным столиком, увидел глаза Громовицы – и все понял.

С легендами не спят. В легенды верят.

* * *

Проворочался от обиды почти всю ночь. Уснул перед самым рассветом, но вскоре был разбужен отдаленной канонадой динамиков. Кажется, партизанская война, о которой столько говорилось в последние дни, все-таки началась. Поспешно оделся, выскочил в утренний холодок. Громовица, напряженно прислушиваясь, стояла неподалеку от укрытия.

– Облава?

– Да, – сказала она. – Скоро нарвутся. Наши уже в поле…

Прошло, однако, пять минут, десять, полчаса, Антон с Громовицей успели позавтракать, а хиты Иоганна Себастьяновича (и, предположительно, его соперника Благодаятелева) продолжали сотрясать горизонт. Мало того, на севере тоже загромыхало, причем совсем рядом – за рощей.

– Две облавы сразу? Прямо вторжение какое-то…

– Вторжение, – подтвердила она. – Там же тоже телевизор смотрят. Вчера передали, будто тихушники взяли под контроль нейтральную зону. Вот они и вскинулись…

– А полиция?

– А что полиция?

– Она же за динамики штрафовать должна!

– Должна. Только не в нейтралке. На обратном пути перехватят и штрафанут. Если перехватят, конечно…

Грохот на севере наращивал мощь. Становилось неуютно.

– Слушай… Как бы они до нас не добрались!

Вероятно, совпадение, но сразу после этих слов на краю опушки показался суровый рослый парень в камуфляже и с белой цифрой девять на сердце. Подошел, поздоровался.

– Антон Антонович, – обратился он к Треплеву. – Вы только не беспокойтесь. К шалашу не прорвутся…

Антон вопросительно посмотрел на Громовицу.

– Это из девятой резервации, – виновато объяснила она. – Они нас всю ночь охраняли…

– Для девяток большая честь, – прочувствованно продолжал подошедший, – что вы именно с нами, Антон Антонович. В смысле – на нашей территории. Не у колов, не у трешек, не у пяток… Вы – наш. Вы – Девятый… Не подведем! Клянемся.

– Какая разница! – возмутилась Громовица. – Колы, трешки, пятки… Все теперь заодно!

– Да, – поспешил исправиться тот. – Ваши тоже тут. Целый отряд…

Умолк и озабоченно взглянул в зенит. Видя такое дело, запрокинул голову и Треплев. Над шалашом в неимоверной высоте кружил вертолет.

– Бомбить будет?

– Нет. Это как раз полиция. Повышенная готовность – следят, чтоб не бомбили…

«А что? – подумалось вдруг Антону. – На такую партизанскую войну я, пожалуй, согласен… Без оружия, в рамках законности и правопорядка…»

Да, но Седьмой-то – погиб!

Вспомнилось нападение трех Тихонов. Как ни крути, а рукопашная. Бить, правда, не били – пытались обездвижить, отобрать динамик и плеер. Да, но если такие стычки перерастут в массовую драку, пусть даже и без оружия… Тем же динамиком запросто можно раскроить череп…

Внезапно шум на севере начал стремительно затихать, причем как-то странно – рывками.

– Ну все!.. – ликующе объявила Громовица.

– Уходят в режим погружения?

– Нет! Это наши их импульсниками давят!

– Слушайте… а что же будет с клиническими? Они же тишины не выносят…

– А кто их сюда звал?.. – с неожиданной злостью бросила Громовица. – Сами полезли!..

* * *

Минут через пятнадцать за рощицей стало совсем тихо. Громыхало только в стороне города.

– Я же говорил, не прорвутся… – начал было представитель девяток – и замолчал. На опушке появились люди. Много людей. Пригляделся, расслабился. – Свои…

Однако тут же встревожился вновь. Да, это были свои: все в камуфлированных майках с портретом Треплева. Правда, белой цифры девять ни на ком не видать. Должно быть, колы…

Шествие напоминало траурную процессию. Кого-то несли. Над толпой густо толклись беспилотнички. Воздух темнел и клубился.

– Кто ж это? – еле слышно выдохнула Громовица. – Кто-то из наших…

Поверженного несли втроем: угрюмый Тиш, осунувшийся от горя Тихуша и еще один подпольщик постарше. Вглядевшись, Антон узнал в нем того самого дылду с белесыми ресницами, которого они с Василием Панкратовичем накрыли в кабинете. А он-то здесь что делает? Хотя если вице-мэр руководит подпольем, то почему бы его отшибленному референту не сразиться за резервацию?

– Тихоня!.. – ахнула Громовица и кинулась навстречу. Подхватила мотающуюся голову подростка. Но тому уже было все равно.

Убитого положили на вынесенную из шалаша плащ-палатку и отступили на шаг. Минута молчания.

Остолбенев, Антон смотрел на мертвое жалобное лицо мальчонки. Ни раны нигде, ни ссадины… Ах, дурачок-дурачок… Опять наверняка бросился очертя голову в самую гущу… И был казнен музыкой. Как в Древнем Китае.

Очнулся и понял, что все глядят на него. Словно ждут чего-то. Надгробной речи? Ну нет…

Антон Треплев повернулся и пошел прочь.

«Бежать… – стучало в голове. – Бежать, бежать…»

Поляна кончилась. Проламывая кусты, не разбирая дороги, он уходил все дальше и дальше от шалаша, от колов, от девяток, от страшной минуты молчания. Чуть не подвихнул ногу, угодив в какую-то рытвину, выбрался, ускорил шаг…

…и споткнулся о лежащее поперек тропинки тело. Отпрянул, замер. Тоже мальчишка. Черты искажены предсмертной мукой. На груди камуфлированной майки алая надпись «Джедай». Вокруг разбросаны обломки динамика, разбитого вдребезги – надо полагать, вон о тот пенек. Антон нагнулся и подобрал растоптанные кем-то наушники.

Тихоня умер от грохота. Этот умер от тишины.

Перед глазами потемнело, замерцало, голову окутал еле слышный трескучий шорох. На секунду Антону показалось, что он теряет сознание. Но нет, причина была в другом – вокруг роились крылатые механические соглядатаи. Контора должна знать все.

Потом затрещали заросли – это подоспели тихушники. Глазам их предстало следующее зрелище: труп на тропинке (впоследствии некоторые клялись, будто отшибленный еще дергался), а над ним – Антон Треплев с изуродованными наушниками в руках.

Все было ясно без слов и в пояснениях не нуждалось. Делай как я! Не надо никаких надгробных речей. Убили товарища – пойди и отомсти.

Тоскливо оскалясь, Антон огляделся, однако бежать было некуда. Повсюду стволы, пеньки, заросли и его портреты на майках. По левую руку рощица, правда, распадалась, открывая путь в августовскую степь, но там, вдалеке, белела бетонная цифра девять.

Июль 2010 – октябрь 2017

Волгоград – Ростов – Волгоград

Кирилл Бенедиктов

Пан-оптикум

Иеремия Бентам изобрел тюрьму нового типа, вывернув наизнанку принцип темницы, – все камеры стеклянной кольцеобразной тюрьмы были освещены так, что просматривались из центральной башни. Стражник, сидевший в центре, видел всех, его же не видел никто! Называлась эта идеальная тюрьма «Пан-оптикум».

С. Молт «Бентам и его демоны»

Кластер первый

Луч солнечного света косо падает на голубоватый, прошитый сахарными прожилками мрамор пола. Снежные занавески лениво колышет бриз. За открытой балконной дверью сверкающее небо отражается в безмятежном, словно бассейн, море. Шеренгой черно-зеленых часовых выстроились вдоль берега гибкие пальмы. В отдалении грузно заслоняет часть горизонта похожий на всплывшего кита остров. К нему по бирюзовым водам скользит изящная парусная лодка.

Валентин просыпается, уже зная, что увидит, открыв глаза. И солнечный луч, и море, и яхта – все это составные части его картины мира, его любимого пазла. Он знает, что, сбросив ноги на пол, почувствует тепло нагретого солнцем мрамора. Знает, что Хлоя, закутавшаяся ночью в простыню и напоминающая теперь огромный белый кокон, проснется только через час или полтора – когда он уже вернется после своего утреннего заплыва.

Он открывает глаза и видит то, что и ожидает увидеть. Вчера, позавчера, два дня назад – утро каждый раз начинается одинаково. Меняются только крохотные детальки – пухлое облачко на горизонте, большой, размером с ладонь, кузнечик, прискакавший откуда-то на балкон и вцепившийся колючими лапками в белую ткань занавески. Прочее остается неизменным, и в этой неизменности есть что-то завораживающее. Какая-то метафизическая гарантия. Что-то, чего нам так часто не хватает, когда все вокруг вроде бы складывается хорошо. Уверенность в том, что так хорошо теперь будет всегда. Завтра, послезавтра, через месяц, через год.

Валентин сбрасывает ноги на пол – мрамор, как всегда, приятно греет ступни. Он выглядывает на балкон – кузнечика там уже нет, зато сидит толстая неопрятная чайка и смотрит на него круглыми блестящими глазами. «Кыш», – говорит Валентин и машет на нее рукой – ему не хочется, чтобы птица залетела в комнату, это что-то суеверное, из детства, кажется, бабушка говорила, что птица, залетевшая в дом, – к несчастью. Но чайка его игнорирует. Только когда он берет валяющееся тут же, на балконе, удилище и пытается достать им птицу, она неуклюже взмахивает крыльями, произносит что-то хриплое и обидное и сваливается с перил в теплый утренний воздух.

Валентин улыбается – улетевшей чайке, морю, солнцу и пальмам на берегу. Он возвращается в комнату, натягивает плавки (на балкон он выходил голым) и, стараясь не шуметь, выскальзывает на лестницу. Лестница залита жарким июльским солнцем и пуста. Внизу, за стойкой, тоже никого нет. Восемь часов утра – время завтрака. Постояльцы сидят за хрупкими пластиковыми столиками на террасе, чинно едят яичницу с беконом и тосты. Завтрак входит в стоимость проживания, но Валентину все равно. Он старается сбросить лишний вес – пять или шесть килограммов, неизбежное следствие сидячей работы за компьютером, – и вместо того, чтобы поглощать калории, плавает на длинные дистанции.

Он выходит в белый дворик, в центре которого растет лимонное дерево (зеленовато-золотые плоды просвечивают сквозь листву), небрежно машет рукой сидящим на террасе соседям и быстрым пружинистым шагом идет к морю. Лежаки, разумеется, все уже заняты – на одном полотенце, на другом темные очки, на третьем – раскрытый детектив с роковой брюнеткой в ковбойской шляпе. Беспокойные постояльцы на отдыхе встают в немыслимую рань, чтобы застолбить себе место под солнцем. Проходя мимо этой маленькой метафоры нашей жизни, Валентин усмехается – в меру цинично, в меру презрительно.

И тут же забывает обо всем, потому что его босые ноги чувствуют первый робкий поцелуй моря.

Валентин врывается в воду, как нетерпеливый любовник, дорвавшийся до желанного тела. Вода прохладна – это к полудню она будет похожа на подогретый бульон, а пока ночной холодок еще чувствуется в ней, это бодрит и придает сил. Валентин кролем проплывает сто метров до бело-розового бакена, переворачивается на спину, некоторое время плывет на спине, глядя в неправдоподобно синее небо и ощущая себя неправдоподобно счастливым. Счастье вскипает в крови пузырьками шампанского. Он плывет еще сто метров, потом набирает полную грудь воздуха и ныряет в прозрачную глубину, где розовеют кораллы и снуют разноцветные рыбы.

Кластер второй

Тимофей идет по коридору, освещенному неярким светом энергосберегающих ламп, отчетливо понимая, что впереди у него – самый главный разговор в жизни. Он никогда раньше не бывал на таких высоких этажах пирамиды власти, никогда не встречался с людьми, решающими реальные вопросы, а не пиаровские задачи, о которых рассказывают по телевизору. Он не особенно рад пристальному вниманию этих людей, но, обладая аналитическим складом ума, делает вывод, что другого такого шанса ему может и не представиться.

Около двери из дорогого на вид дерева с муаровыми разводами его ждет человек в сером костюме. У человека настолько незапоминающееся лицо, что взгляд Тимофея невольно задерживается на его туфлях – остроносых, начищенных до зеркального блеска. Тимофей отмечает, что у них необычно высокие каблуки – видимо, человек в сером костюме комплексует из-за невысокого роста.

– Тимофей Игоревич? – уточняет человек, руки, впрочем, не подавая. – У вас пятнадцать минут.

Распахивается дверь из дорогого на вид дерева. Внутри – большой кабинет, обставленный в стиле ар-нуво. Попасть в такой кабинет из безлично-бюрократического коридора все равно что выйти на Трокадеро, свернув с Шарикоподшипниковской улицы.

– Всеслав Георгиевич, к вам Стрельцов, – рапортует человек в хорошо начищенных туфлях.

– А, Тимофей Игоревич! – произносит хозяин кабинета, выдвигаясь из-за большого, но легкомысленно тонконогого стола. Он молод – или, во всяком случае, хочет казаться молодым. У него подвижное, живое лицо с умными оливковыми глазами. Имя Всеслав ему совершенно не идет. Ходят слухи, что до прихода на госслужбу хозяина кабинета звали иначе.

Тимофей нерешительно подходит, пожимает протянутую руку. Рукопожатие энергичное, но сама рука неожиданно слабая и чуть влажная.

– Много слышал о вас и ваших работах, – говорит Всеслав Георгиевич. – Давно хотел пообщаться.

– Я тоже, – говорит Тимофей. Хозяин понимающе усмехается и жестом приглашает к столу.

– К сожалению, времени у меня в обрез, так что придется обойтись без длительных вступлений. Техническую сторону дела тоже можно будет обсудить позже – если понадобится. Ответьте мне пока что на один вопрос: то, что я прочел в вашем меморандуме, – насколько это реально?

Тимофей откашливается. На столе стоят бутылочки с водой «Святой источник» – он не отказался бы сейчас сделать глоток, но проклятая стеснительность не позволяет протянуть руку без приглашения.

– На девяносто процентов, – отвечает он. И замолкает – все из-за той же стеснительности. Но Всеслав Георгиевич принимает его лаконичность за хитрый маневр, понуждающий собеседника задавать дополнительные вопросы.

– Почему не на сто?

– Недостаток финансирования. Нехватка оборудования. Отсутствие квалифицированных специалистов.

На лицо хозяина кабинета набегает тень, оливковые глаза темнеют.

– Вы знаете, сколько мы вложили в «Сколково»? И конкретно – в ваш кластер?

– Знаю, Всеслав Георгиевич. Но тут… понимаете, дело не в одномоментных вливаниях. Это как… ну, как английский газон.

– Который нужно подстригать двести лет? – тут же ловит мяч собеседник. – Понимаю. Но мы не всесильны. Если четверть века науку финансировали по остаточному принципу, мы за два-три года это исправить не сможем…

– Именно поэтому… – Тут в Тимофее неожиданно просыпается решительность, и он берет со стола бутылочку воды. Наливает в стакан и, поражаясь собственной смелости, пьет, не договорив фразу до конца. – Именно поэтому мы скорее всего проиграем эту гонку.

– Американцы тоже над этим работают, – не столько спрашивает, сколько констатирует Всеслав Георгиевич. – Как давно?

– С две тысячи третьего, насколько я знаю. Когда Бергер в Калифорнии начал разрабатывать искусственный гиппокамп. Но они тычутся вслепую. У них нет понимания, что является ключевым фактором. Поэтому мы еще впереди…

– А у вас есть такое понимание? – перебивает его собеседник.

– Есть. И мы могли бы добиться практического результата раньше, но требуется гораздо больше денег. Прежде всего – денег, хотя это не решит все проблемы. Но если будут деньги, мы сможем переманить специалистов из Азии. Там работают отличные профессионалы…

– На сколько больше?

Тимофей замирает, как перед прыжком в прорубь. Прошлой зимой он окунался в ледяную воду на Крещение – тогда ощущение было похожим.

– На порядок, Всеслав Георгиевич.

Хозяин кабинета задумывается. Когда он думает о деньгах, в глазах его меняется выражение – взгляд становится более человеческим.

– То есть – не миллионы, а миллиарды… А практический результат?

– При условии, что на проект будет работать вся страна… как на «Буран» когда-то… результат будет через пять лет.

– Тот самый, о котором вы пишете в меморандуме? – пытливо прищуривается Всеслав Георгиевич.

Тимофей по натуре человек сомневающийся и робкий, но сейчас он чувствует, как его подхватывает и несет могучая, сметающая на своем пути все преграды волна.

– Тот самый, – твердо отвечает он.

Хозяин кабинета снова усмехается – но на этот раз в его усмешке проскальзывает еле уловимая неуверенность.

– Бессмертие?..

– Да, – говорит Тимофей и смотрит прямо в оливковые глаза. – Бессмертие.

Кластер третий

На повороте перед мостом Мерет Иво притормаживает до семидесяти, и в этот момент мотоциклисты начинают стрелять.

До последнего момента Иво уверен, что это просто байкеры, катающиеся по живописному серпантину над морем со своими девушками. Они повисли у него на хвосте сразу за кемпингом «Олива» – там такой публики хватает в любое время года. От кемпинга до моста Мерет три километра – и другого водителя байкеры уже давно бы обогнали, но Иво идет на своих обычных ста двадцати, чуть сбрасывая скорость на поворотах. Честно говоря, ему даже не хватило бы времени, чтобы присмотреться к мотоциклистам и понять, что с ними что-то нет так.

Поворот перед мостом Мерет – самый сложный, потому что дорога изгибается здесь сначала налево, к морю, а потом направо, к расщелине, по которой грохочет горная речка. К тому же угол наклона тут ощутимо больше, чем на других участках серпантина.

Первый мотоциклист прибавляет газу, как только Иво начинает сбрасывать скорость – догоняет и держится слева от «Мустанга», наклонившись к рулю. Девушка, сидящая за мотоциклистом, поворачивается к Иво и улыбается ему из-за щитка шлема.

По-прежнему обнимая мотоциклиста левой рукой, она засовывает правую руку за отворот кожаной куртки. Все это Иво видит боковым зрением, фрагментами, потому что внимание его сосредоточено на петляющей дороге. Рука девушки выныривает из-за отворота куртки – теперь в ней чернеет непропорционально большой для ее маленькой кисти пистолет. Девушка нажимает на спусковой крючок, и в ту же секунду стреляет байкер, который держится сзади, – по колесам «Мустанга».

Иво не успевает ни о чем подумать. Тело реагирует само, на рефлексах. Руки с силой выкручивают руль влево, «Мустанг» крылом сносит с дороги первый мотоцикл, который уже начинает уходить вперед. Все тем же боковым зрением Иво видит, как искажается в крике лицо девушки за забралом шлема, слышит еще один выстрел. А потом резко бьет по тормозам.

Второй мотоцикл успевает свернуть, чтобы не врезаться в него сзади, – но сворачивает не вправо, где почти нет просвета между «Мустангом» и склоном горы, а влево. И, пролетев мимо машины, врезается в лежащее поперек дороги тело девушки.

Иво видит, как неторопливо, словно в замедленной съемке, вылетает из седла второй мотоциклист. Как падает плашмя на дорогу, похожий на огромную черную жабу. Как подергивает ногами, потом замирает и больше уже не шевелится. Время растягивается, и проходит вечность – а на самом деле несколько секунд, – прежде чем Иво понимает, что жив и даже не ранен. Пуля прошла в сантиметре от его головы и разворотила потолок салона. Его бьет крупная дрожь.

Он выходит – скорее, вываливается, – из машины и осторожно приближается к лежащим на дороге телам. Второй байкер мертв – из-под щитка шлема вытекает кровь вперемешку с чем-то серым. Девушка, на которую он наехал, кажется, тоже, хотя, возможно, она просто без сознания. Мотоцикл, с которого она успела соскочить, пробил ограждение серпантина и рухнул вниз с семидесятиметровой высоты. Иво очень удивится, если выяснится, что первый байкер после такого падения выжил.

На дороге, к счастью, никого нет. Иво возвращается к «Мустангу», заводит мотор – когда он успел его заглушить, память этот момент не зафиксировала – и медленно едет к мосту Мерет. Одна покрышка точно пробита – машина припадает на левое заднее колесо, – и к тому времени, когда он переезжает мост, в салоне уже чувствуется характерный запах горелой резины. Иво загоняет «Мустанг» на небольшую каменистую площадку сразу за мостом, вытаскивает из багажника домкрат и запаску, меняет колесо. Едва он успевает закончить, рядом останавливается полицейская машина, из нее выходит рослый румяный офицер.

– Лейтенант Андрич, – представляется он. – Вы видели, что там произошло?

– Так точно, лейтенант, – отвечает Иво. – Какие-то уроды обстреляли мою машину на повороте. Я не справился с управлением и сбил одного из них. Второй разбился сам у меня на глазах.

– Ваши документы, – говорит лейтенант Андрич, кладя руку на желтовато-коричневую потертую кобуру.

– Разумеется. – Иво вытирает руки тряпкой, лезет в салон за документами – тут Андрич не выдерживает и все-таки вытаскивает пистолет. – Вот, пожалуйста.

– Иво Николич, – читает лейтенант, – шеф-редактор телеканала «Новости недели»…

Выражение его лица меняется, пистолет торопливо ныряет в кобуру.

– А, господин Николич! А я-то думал, где же мог вас видеть! Лицо ведь знакомое. Давно в наших краях?

– Неделю. – Иво пожимает плечами. – Отдыхаю на вилле у друзей в Круче.

– Зачем же вы уехали с места происшествия, господин Николич? – грустнеет лейтенант. – Сами же знаете – теперь это считается серьезным правонарушением.

– Я был в шоке, – говорит Иво. – Потом, там такой участок… если бы я остался, в меня мог бы врезаться кто-нибудь, вылетевший на большой скорости из-за поворота.

– Думаю, мы что-нибудь сможем с этим сделать. – В голосе лейтенанта вновь прибавляется энтузиазма. Сегодня вечером он наверняка будет рассказывать жене, как познакомился со столичной звездой. – А тех, кто в вас стрелял… вы знаете?

– Понятия не имею, – честно говорит Иво. – Там была девушка… она, возможно, осталась жива. Может быть, если спросить ее…

– Увы, – мрачнеет лейтенант, – она уже никому ничего не расскажет. Перелом основания черепа.

Иво снова пожимает плечами.

– Тогда я ничем не могу вам помочь. Я тут ни с кем не ссорился.

– Вам придется проехать со мной, – с некоторым сожалением говорит Андрич. – За вашей машиной я пришлю людей.

– Хорошо, – соглашается Иво. – Я только заберу из «бардачка» кое-какие бумаги.

– Конечно. – Лейтенант рад пойти навстречу знаменитому журналисту. – Все, что вам нужно.

Иво обходит «Мустанг» и открывает правую дверцу. Достает из «бардачка» папку из полупрозрачного пластика. В папке – пятьдесят страниц распечаток и два ДВД-диска. Есть еще терабайтная флешка, но она замаскирована под брелок ключей от машины. Перед тем как отдать ключи лейтенанту, Иво незаметно снимает брелок и прячет в карман.

– Материалы для работы? – подмигивает Андрич, когда Иво садится в его патрульный «Форд» и кладет на колени папку.

– Что-то вроде, – говорит Иво. – Пытаюсь писать роман.

– Вот как, – уважительно кивает лейтенант. – О чем?

– О людях. О жизни в маленьком приморском городке. О любви.

– Думаю, сегодняшнее происшествие вы тоже опишете, – предполагает Андрич.

– Возможно. Но его еще надо как следует пережить. Я до сих пор не до конца понимаю, чего избежал.

– Смерти, – говорит лейтенант. – Вы сегодня разминулись со смертью, господин Николич. Теперь вы будете жить долго. Так наш взводный говорил, когда я служил в погранстраже.

Иво задумчиво смотрит на него. У лейтенанта Андрича героический профиль – римский нос, крутой лоб, мощный подбородок. Когда смотришь на него анфас, все впечатление смазывают детские румяные щеки.

– Да, – говорит он медленно. – Теперь я буду жить долго…

Его руки непроизвольно сжимают папку с бумагами и дисками. «Это из-за них меня пытались убить, – приходит ему в голову удивительно ясная мысль. – Кто-то узнал, что Драган передал мне эти материалы, перед тем как сбежать. И теперь они ищут не Драгана, а меня».

Лейтенант Андрич поворачивает голову и смотрит на Иво долгим, непростым взглядом.

– Вам нужно запомнить этот день навсегда, господин Николич, – говорит он. – Обязательно нужно запомнить.

Кластер четвертый

Лаборатория Сола выглядит так, будто ее оформляли голливудские декораторы для съемок нового сезона «Стартрека». Голубовато-прозрачные стены, шестигранные колонны из хрусталя, мерцающий свет, мягкий и бархатный на ощупь пластик, инопланетные символы на сенсорных панелях. При мысли о том, сколько денег вложено в это великолепие, у Мура начинает жалобно стонать его внутренний бухгалтер.

Сол стоит посреди футуристического зала, похожий на ветхозаветного пророка – вместо лабораторного халата на нем белый бурнус из искусственной овчины, черная борода воинственно топорщится, крючковатый нос хищно нацелен на Мура. Бурнус, думает Мур, надет не только для эпатажа – температура воздуха в лаборатории градусов тридцать (по Фаренгейту).

– Мистер Мур, я полагаю? – грохочет Сол, протягивая лопатообразную ладонь. – C–I-A?

По тому, как он отчетливо отбивает промежутки между буквами в названии Конторы, Мур понимает, что его службу в этих стенах не особенно жалуют. Это его не удивляет – привык за четверть века работы в Лэнгли.

– Доктор Мандельброт, – говорит он, стараясь, чтобы в его голосе прозвучало искреннее уважение. – Познакомиться с вами – большая честь для меня.

– Бросьте, – отмахивается Сол. – Вы меня путаете с моим однофамильцем, но Бенуа умер пару десятилетий назад.

Мур понимает, что это шутка, предназначенная для проверки уровня подготовки собеседника, и улыбается.

– Нет, – качает он головой. – Фрактальная геометрия никогда не была моим коньком, хотя, конечно, мы используем визуализации множеств Мандельброта в нашей работе…

Сол Мандельброт – на самом деле двоюродный внучатый племянник Бенуа Б. Мандельброта – удовлетворенно хмыкает в роскошную пиратскую бороду.

– Что ж, тогда обойдемся без длинных экскурсов в математику. Вы же не за тем сюда прибыли, чтобы слушать лекции, не так ли?

– Совершенно верно, доктор, – кивает Мур. – Меня направил к вам лично Директор. Сам он, к сожалению, не смог приехать…

– Потому что испугался, – перебивает его Сол. – Что ж, понять его, в общем, можно. Первым быть всегда страшновато. Хотя первым, как вам наверняка известно, был Гарри С. Ферджесс из Суитуотера, штат Техас.

– Гарри сидит в тюрьме, – говорит Мур. – И будет сидеть там до конца своей никчемной жизни.

Он поеживается – не столько от холода, сколько от того, что не первый раз думает о странной судьбе Гарри С. Ферджесса.

– Да, – соглашается Сол. – Но поскольку Гарри никогда не умрет, он будет сидеть в тюрьме вечно.

– И войдет в учебники истории как первый бессмертный, – поддакивает Мур.

Сол мрачнеет.

– Этого мы не знаем. Возможно, русские успели нас опередить. До недавнего времени они топтались на месте, но после того, как тот серб украл базу данных «Фауста», русские получили ключи от всех дверей…

Мур скрипит зубами – мысленно, разумеется. Драган Милутинович был правой рукой предшественника Сола, доктора Хьюма. Когда он сбежал со всеми разработками по проекту «Фауст», Хьюма не успели даже допросить – он выпил цианид. А потом парни из балканской резидентуры упустили Драгана и журналиста, которому он передал флешку… Прокол на Балканах стоил кресла руководителю департамента, в котором трудится Мур, – а жаль, тот был хорошим мужиком. Гораздо лучше похожей на костлявую рыбу стервы, что пришла на его место…

– Так ли это важно? – говорит он вслух. – Они первыми запустили человека в космос, но помнят-то все равно Армстронга на Луне.

– Кто знает, – фыркает Сол. – Мы сейчас даже отдаленно не представляем себе последствий иммортализации…

«Иммортализация, – повторяет про себя Мур. – Звучит вроде бы неплохо».

– Но ведь, если я правильно понимаю, речь не идет о замещении нашего общества обществом бессмертных?

– Разумеется, нет. – Сол неожиданно чихает и вульгарным жестом вытирает нос и бороду тыльной стороной ладони. – Речь идет о том, что бессмертные будут существовать рядом с нами. Но само это соседство… может изменить наше общество до неузнаваемости. Как изменило его, кстати, появление интернета и виртуальной реальности.

– Боюсь, – говорит Мур осторожно, – я не очень-то вас понял.

– Да что здесь непонятного? – раздраженно рубит ладонью воздух доктор Мандельброт. – Вы как рыцарь плаща и кинжала должны это понимать лучше, чем кто-либо. Мог ли кто-нибудь до появления интернета предположить, что русские будут вмешиваться в наши выборы? Ну, что же вы молчите – отвечайте!

– Нет, конечно, – покорно отвечает Мур, стараясь, чтобы голос его звучал взволнованно. – Это было невозможно.

– Вот! Если бы они даже захотели… представляете, что для этого бы потребовалось? Разветвленная агентура во всех штатах… гигантские денежные средства, которые надо было как-то переводить на счета в американских банках… купленная пресса… нет, такое было не под силу не только им – вообще никому в то время. Но с появлением интернета и социальных сетей все изменилось. Вы можете из одной комнаты где-нибудь под Санкт-Петербургом создать команду из десятков тысяч ботов, и они будут эффективнее, чем живые агенты из плоти и крови, которых к тому же может сцапать ФБР. И вот итог: они навязывают нам своих кандидатов уже третий раз подряд. Так же и с иммортализацией. Мы не можем представить себе сейчас, как изменится мир, когда десять процентов человечества станут бессмертными.

– Десять процентов? – переспрашивает Мур.

– Избранные, – рокочет Сол. – Бриллиантовый миллиард. И вы в их числе. Надеюсь, вы успели подготовиться?

Мур пожимает плечами.

– Думаю, это станет понятно уже после процедуры.

– Вы же разведчик, – хмурится Мандельброт. – У вас вообще не должно быть с этим никаких проблем.

– Память у меня и правда хорошая, – говорит Мур. – Но проблема в емкости. Как я понял, она пока ограничена.

Сол нервно чешет бороду.

– Да, есть чисто физические ограничения. Пока мы не можем преодолеть потолок в миллион кубитов. Этого в принципе достаточно для того, чтобы гарантировать вам семьдесят два часа бессмертия. Трое суток – если вдуматься, не так уж и мало. У Ферджесса, если помните, всего двенадцать часов.

Мура опять пробирает холодок. Двенадцать часов в одиночной камере. В семь утра вспыхивает лампочка на потолке. В семь вечера она гаснет. А между зажигающейся и погасающей лампочкой – бесконечно длинные, убийственно одинаковые, пустые, лишенные каких-либо событий и маркеров минуты.

Впрочем, думает он, Ферджесс сам согласился на это.

– Трое суток, – повторяет он. – А знаете, выбрать их было совсем не просто…

– Не рассказывайте, – перебивает его Сол. – Это ваше бессмертие, мне в него лезть ни к чему.

– Разве вы не будете наблюдать за записью? – удивляется Мур.

Сол недоуменно смотрит на него.

– А вы что, воображаете, что ваши воспоминания будут похожи на картинки? Нет, дорогой мой, это будет просто бесконечный поток цифр, закодированных по методу квантовой криптографии. Сплошные двоичные нули и единицы.

Трое суток, думает Мур. День свадьбы – очень тривиально, конечно, но что делать, если это и вправду был счастливейший день моей жизни? Залитый золотым июньским солнцем, искрящийся, как бокал шампанского. Сьюзан была такой сексуальной в свадебном платье… и такой похотливо-ненасытной ночью! Второй день – февральский, серый, когда Мур и его люди после трех лет охоты взяли наконец Дядюшку Римуса – и он, не переодевшись, небритый и невыспавшийся после сорока часов в засаде, поехал докладывать Директору об успехе, а тот крепко пожал Муру руку и угостил полувековой выдержки скотчем… Это было днем, а вот ночь он взял совсем из другого времени. В пространстве Мандельброта допускается сшивать между собой разнесенные в реальности события. Поэтому ночь будет той, проведенной в Бейруте, на пятидесятом этаже «Восточной звезды», со смуглой красоткой Лейлой. Прости, Сьюзи, ты к тому моменту уже два года как ушла к своему пластическому хирургу…

И третий день – вот этот. Утомительный перелет из Вашингтона, поездка через пустыню на джипе, нудные проверки на трех чек-пойнтах, бесконечное ожидание в верхней приемной доктора Мандельброта и, наконец, спуск в шахту на глубину девятисот футов. В подземные небеса, куда в ближайшую сотню лет переселится миллиард бессмертных счастливчиков.

Странный выбор. Можно было остановиться на чем-то гораздо более увлекательном. В конце концов, в жизни Мура было множество дней, достойных того, чтобы прожить их снова и снова. Напряжение, азарт, блаженство – выбирай все, что тебе по душе.

Но надо выбрать именно этот скучный и длинный день.

Чтобы не быть наивным счастливым барашком. Чтобы знать, что весь его мир – записанные и закольцованные воспоминания.

– Вы что-то сказали? – спрашивает Сол.

Мур стряхивает с себя оцепенение.

– А… физический носитель?

Доктор Мандельброт довольно усмехается.

– Алмазный чип – зерно длиной в полтора сантиметра. Стопроцентная гарантия на миллиард лет.

– А что, если Солнце превратится в сверхновую раньше?

Сол презрительно выгибает седую бровь.

– Да пожалуйста! Чип будет упакован в оболочку из семи слоев карбиновой пленки. Он переживет не только взрыв Солнца, но и тепловую смерть вселенной.

Мур чувствует, как по спине пробегает холодок. Три дня и три ночи его жизни, вышитые пойманными в углеродную ловушку фотонами на бриллиантовых скрижалях. Бриллиантовые скрижали, спрятанные под гранитной плитой толщиной в четверть мили.

– Знаете восточную притчу о вечности? – спрашивает его Мандельброт. Мур отрицательно качает головой.

– Ее потом украли братья Гримм, но придумана она была в Индии много тысяч лет назад. Она короткая. За дальними морями стоит алмазная гора, вершиной своей уходящая за облака. Раз в сто лет к горе прилетает орел и стальным клювом пытается отколоть от горы хотя бы алмазную песчинку. И вот то время, за которое орел склюет всю гору до основания, будет первой секундой вечности.

– Впечатляет, – говорит Мур, чтобы что-то сказать. Сол с медвежьей силой хлопает его по плечу.

– А я скажу больше: та вечность, о которой говорится в этой притче, будет первой секундой вашего бессмертия.

Кластер пятый

Сол Мандельброт сидит в кресле с высокой деревянной спинкой, обитой старомодным бордовым бархатом. На полированной поверхности широкого стола перед ним лежит кожаная папка. Папка тоже выглядит устаревшей, но на самом деле это очень дорогой комплекс новейших технологий – от прочнейшей графеновой пленки под мягкой телячьей кожей до встроенного квантового чипа, который может в долю секунды превратить содержимое папки в нечитаемый набор символов – если ее попытается открыть кто-то без соответствующего уровня доступа.

Напротив Сола расположился в таком же кресле самый могущественный человек Запада – президент Соединенных Штатов Америки (POTUS).

– Сэр, – говорит Сол Мандельброт (ему около семидесяти лет, борода уже не черная, а цвета перца с солью, но глаза по-прежнему пылают энтузиазмом), – я готов доложить вам о завершении работ по проекту «Фауст».

– Что ж, – лукаво усмехается президент, – готовы – так докладывайте.

– Первые двадцать тысяч М-модулей размещены в подземном хранилище в пустыне Мохаве. Мощности квантового компьютера «Терминус», которая, как следует из названия, является предельной при нынешнем уровне развития фундаментальных наук, достаточно для записи миллиарда кубитов информации. Это означает, что верхняя граница бессмертия, доступная нам сейчас, превышает восемь лет субъективной жизни.

– Великолепно, – ободряет его POTUS. – Это отличный результат, Сол. Но вы вроде как чем-то недовольны?

– Сэр, – говорит Сол, – я с самого начала утверждал, что мы не знаем, к каким последствиям приведет иммортализация. Сейчас уже очевидно, что в результате наших действий на Земле возникнет фактически второе человечество, никак не связанное с первым и значительно превосходящее первое по целому ряду параметров…

На лице президента отражается недоумение.

– Сол, поправьте меня, если я что-то путаю, но мне казалось, что вся эта ваша иммортализация – это такой огромный альбом с фотографиями. Ну, знаете, вроде как «Лучшие дни моей жизни» и все такое.

– В какой-то степени так оно и есть, – осторожно соглашается Сол.

– Тогда как эти фотографии могут нам угрожать? Или превосходить нас? Ясно, что фотография может меня пережить – особенно если хранить ее в безопасном месте, где не может случиться пожара или наводнения. Но есть ли смысл из-за этого волноваться?

– Видите ли, господин президент… это все-таки не совсем фотографии. Я не хотел бы углубляться в философские дебри…

POTUS испуганно машет рукой – не надо, не надо в дебри!

– … Это может нас слишком далеко завести. Но чем более совершенной становилась технология иммортализации, тем более сложными стали получаться эти, как вы выразились, фотографии. Видите ли, существует связь между объемом записанной на чип информации – грубо говоря, памяти – и свободой воли у иммортализированной личности. В пределах одного дня – с чего мы когда-то начинали – эта свобода воли весьма ограничена. Человек, по сути, заперт в своем бессмертии, как Гарри Ферджесс – в одиночной камере. На уровне трех дней возможны минимальные отклонения – вы можете, например, обжечь руку о плиту, чего не было в ваших первоначальных воспоминаниях, или вместо кока-колы налить себе пепси. Дальше – больше. Неделя бессмертия почти гарантированно дает искажения на уровне ощущений – вам может не понравиться запах цветов, который в первоначальной записи казался божественным. А это уже чревато аккумуляцией негативных эмоций, как следствие – желанием изменить что-то в окружающем мире…

– Сол, Сол! – Президент предостерегающе поднимает руку. – Но мы же с вами знаем, что никакого «окружающего мира» на самом деле не существует. Есть только алмазный чип с голубиный хер размером. Как фотоны, или кварки, или что там у них вместо мозгов могут изменить что-нибудь в алмазном чипе?

– В том-то и дело, – мрачно произносит Сол Мандельброт, кладя широченную ладонь на мягкую кожу папки. – В том-то и дело, сэр, что мы этого не знаем.

– Прелестно, – говорит господин президент, откидываясь на спинку кресла. – Прелестно, друг мой. Мы тратим на «Фауст» столько денег, что хватило бы на полет до Альфы Центавра и обратно, мы из кожи вон лезем, чтобы обогнать русских, которые штампуют своих бессмертных, как на 3D-принтере, и китайцев, которые черт знает чем занимаются в подземельях Тибета, – а потом вы говорите, что в один прекрасный момент иммортализованные вылезут из своих алмазных яиц и разнесут весь наш мир на мелкие кусочки?..

Сол чувствует, что разговор зашел совсем не туда, куда он планировал.

– Нет, нет, господин президент! То, о чем вы говорите, совершенно невозможно. Мир иммортализованных никак не пересекается с нашим. Каналы связи работают только в одну сторону… да и то с оговорками.

– Тогда о чем вы, Сол? – В голосе президента чувствуется раздражение.

– О том, что бессмертные способны угробить свой собственный рай. Чем больше у них свобода воли, тем больше вероятность, что они захотят изменить окружающую их реальность. Реальность, которая, конечно же, существует только в их воображении – и которая, собственно, и есть их воображение и тем не менее является для них единственно возможной.

POTUS произносит что-то вроде «уфф-ф» и вытирает вспотевший лоб платком.

– Я запутался, Сол, – говорит он жалобно. – Как это вообще возможно?

– Поясню на примере. Двадцать лет назад мы записали второй – после Гарри Ферджесса – М-модуль. Это был начальник одного из департаментов Центрального разведывательного управления Роджер Мур.

– Помню его, – кивает президент. – Он крупно проштрафился – его парни упустили серба, который раскрыл наши секреты русским.

– Именно так. В то время предел мощности составлял миллион кубитов, или семьдесят два часа записи. Когда мы проверили М-модуль Мура, выяснилось, что он запомнил тот день, когда прилетел ко мне в лабораторию для иммортализации. Конечно, он сделал это для того, чтобы понимать: его бессмертие искусственно, он находится внутри артефакта.

– Я бы на его месте поступил так же, – говорит президент. – Я ведь тоже когда-то служил в Конторе, Сол.

– Я знаю, господин президент, – кротко отвечает доктор Мандельброт. – Как следствие Мур понимал, что его бессмертие заключает в себе определенное наказание. Не такое, как у Ферджесса, которого заставили запомнить его тюремное заключение, – но все же наказание. И, понимая это, он принялся искажать свою реальность. Вероятно, боролся с ней…

– Но как? – восклицает президент. – Он же был просто сгустком фотонов внутри кристаллической решетки!

– Все мы, – вздыхает Сол, – не больше, чем сгустки атомов. Людьми нас делает сознание, а сознание – это на девяносто процентов память. Позволю себе напомнить, что М-модуль означает «модуль памяти».

– Хорошо, – решительно прерывает его POTUS. – А как вы узнали, что он что-то там творил у себя в чипе?

– Это как раз просто. Мы регулярно сканировали чипы – и его, и Ферджесса. В обоих случаях мониторинг показывал незначительное, но постоянно увеличивающееся искажение кодов. Ферджесс потихоньку сходил с ума – это, впрочем, было предсказуемо, а вот Мур пытался изменить действительность. Я не могу сказать, как это визуализировалось, но несколько строчек кода претерпели существенную деформацию. Может быть, у его невесты – один из фрагментов его бессмертия был днем его свадьбы – выросли клыки или рога, не знаю.

– Почему рога? – оживляется президент.

– У него была психотравма, связанная с тем, что жена ушла от него к пластическому хирургу… В общем, это было довольно тревожное зрелище – видеть, как искажаются строчки кода, который, по идее, должен был пережить нашу галактику.

Доктор Мандельброт внезапно чувствует, как у него останавливается сердце. В груди сразу становится холодно и пусто – очень, очень неприятное ощущение. Через несколько мгновений сердце начинает стучать в прежнем ритме, но в ушах еще долго стоит тонкий пронзительный звон. «В любой момент, – шепчет внутренний голос. – Это может случиться в любой момент. Но тебе не о чем беспокоиться – восемь лет бессмертия тебе гарантированы».

– Вам нехорошо, Сол? – обеспокоенно спрашивает президент. Может, он и не семи пядей во лбу, но наблюдательность разведчика у него осталась. – Позвать врача?

– Нет, нет, – машет рукой Мандельброт. – Все в порядке. Я уже почти закончил. В общем, когда мы поняли, что с М-модулем Мура что-то не так, то стали думать: как уберечь его от превращения своего персонального рая в ад? Был у нас один толковый парнишка, стажер из Калтеха, – он и предложил внести кое-какие косметические исправления в исходник.

– А это разве не запрещено контрактом?

– Запрещено, конечно. Но мы были готовы пойти на риск – в конце концов, настоящий Мур мог об этом и не узнать, а его бессмертной копии мы хотели только добра. Но первый эксперимент, конечно, мы поставили на Ферджессе. Подчистили кое-что в первоначальной записи, и ситуация стабилизировалась. Тогда мы взялись за Мура. С ним оказалось еще проще. Достаточно было изменить ту строчку кода, в которой содержались воспоминания о его проколе с тем сербом. В новой версии мы освободили Мура от ответственности, создав ложные воспоминания о начальнике департамента, который якобы и допустил ошибку. Мура, правда, пришлось «понизить» в должности, поскольку в реальности этим начальником департамента был он сам, но на это он почему-то отреагировал нейтрально.

– И все наладилось?

– Удивительно, правда? Одного-единственного вмешательства хватило, чтобы стабилизировать код. Мур по-прежнему знал, что находится внутри артефакта – в конце концов, мы же не могли вычистить треть его воспоминаний, – но это его больше не угнетало, поскольку он перестал воспринимать свое бессмертие как кару. На какое-то время мы расслабились, но тут вновь начались проблемы у Ферджесса.

– Похоже, с этим парнем всегда будут проблемы, – усмехается президент.

– Очень тонкое замечание. Он, фигурально выражаясь, бился головой об стену своей одиночки – и хотя и голова, и стена были всего лишь строчками цифр, с течением времени это неизбежно приводило к искажениям. И тогда тот паренек из Калтеха – он, кстати, сейчас работает моим заместителем – предложил вписать в М-модуль динамическую программу.

– Динамическую? – задумчиво повторяет POTUS.

– Программу, которая бы отслеживала изменения в коде и возвращала бы их к исходным значениям. Нечто обратное тому, что мы проделали с Муром.

– Ага, – говорит президент.

– Что-то вроде ночного сторожа. Пока все идет нормально, программа дремлет. Как только бессмертный начинает менять – сознательно или бессознательно – свою реальность, программа пробуждается и возвращает систему к исходным настройкам. Очень просто, очень эффективно.

– Иными словами, – подмигивает президент, – вы не даете бессмертным превратить свой рай в ад.

– Совершенно верно. И вот тут мы столкнулись с весьма серьезной этической проблемой…

Солу кажется, что он моргнул. А может быть, мигнула лампочка в люстре – скачки напряжения могут случаться даже в Белом доме.

– Хотя, с другой стороны, не такая уж она и серьезная, если вдуматься.

– Что ж, – говорит господин президент, поднимаясь во весь свой двухметровый рост. – Очень приятно было поговорить с вами, Сол. Я уверен – вы и ваша команда не подведете Америку! Удачи вам, мистер Мандельброт!

Кластер шестой

«Это, конечно, чистой воды издевательство – заканчивать беседу слегка переделанной фразой Армстронга «Удачи вам, мистер Горски». Но если бы я не сделал этого, меня до конца моих дней мучила бы совесть. «До конца моих дней» – тоже звучит как издевательство. Совесть мучила бы меня вечно.

До того как Пан вычистил из памяти доктора Мандельброта целых семь минут разговора с президентом, я просмотрел этот фрагмент трижды. И запомнил его дословно – у меня, как у того мальчика из анекдота, феноменальная память.

– Мы столкнулись с серьезной этической проблемой, – сказал президенту Сол. – Мы создали программу, которая отслеживала искажения исходных кодов и, как все программы такого уровня, была самообучающейся. Очень скоро она научилась не только реагировать на любые изменения в М-модулях, но и предотвращать эти изменения еще до их появления. Это не так сложно, как кажется. Ведь М-модуль – это не состояние, а процесс, подчиняющийся определенным законам. Если программа видит, что определенное искажение происходит из-за того, что в том или ином кластере памяти скапливается информационный мусор, она просто вычищает его прежде, чем искажение становится неизбежным.

Иными словами, мы создали идеального сторожа, идеальную няньку и идеального надсмотрщика в одном лице.

Ферджесс никогда не сойдет с ума, потому что ему больше никогда не захочется биться головой об стенку. Мур никогда не вырастит своей невесте рога и хвост, потому что больше не вспомнит про пластического хирурга – эту часть воспоминаний вычистит Пан.

– Пан? – переспросил президент.

– Сокращение от слова Пан-оптикум. Всевидящий. Так называлась идеальная тюрьма, которую создал – правда, только в своем воображении – Иеремия Бентам. Узники там были заперты в прозрачных камерах, освещенных так, что стражник, сидевший в центральной башне, видел их всех, его же не видел никто.

– Гм… – глубокомысленно реагирует президент (стоит ли уточнять, что в его М-модуле этого разговора тоже не сохранится – впрочем, я вообще не уверен, что он захочет записывать эту часть своей жизни).

– Вот тут-то и кроется проблема. Бессмертные платят колоссальные деньги за то, чтобы жить вечно – и хотя это и не оговаривается, но, конечно, подразумевается, – пользоваться самой широкой свободой. Что это за рай, в котором шаг влево, шаг вправо рассматривается как побег, а прыжок на месте – как провокация?

(Это странный фрагмент. Откуда Сол Мандельброт мог знать старую присказку made in USSR, берущую начало в мрачных недрах ГУЛАГа? Но она абсолютно точно присутствовала в оригинале его воспоминаний – и объяснить ее появление там я не могу.)

– Что ж, – говорит президент, – в исходном, так сказать, Эдеме тоже были, если память мне не изменяет, определенные границы… Взять хотя бы плод с Древа познания добра и зла…

– Да, – нетерпеливо перебивает его Сол. – Разница в том, что Адам и Ева знали, что рвать яблоки с этого дерева нельзя, потому что их за это накажут. А бессмертные ничего такого не знают. Им просто никогда не придет в голову сорвать такое яблоко – Пан об этом позаботится куда эффективнее ангела с пылающим мечом.

Некоторое время в кабинете царит молчание. Слышно только, как тикают старинные часы в резном деревянном корпусе – их повесил на стену еще Уильям Мак-Кинли.

– Бессмертие без свободы воли, – говорит наконец Сол. – Вот что такое проект «Фауст». Иммортализация – это самая страшная тюрьма, которая только существовала в истории человечества. Самый чудовищный концентрационный лагерь, по сравнению с которым сталинский ГУЛАГ выглядит просто детским садом.

(Второе упоминание ГУЛАГа доктором Мандельбротом заставило меня заглянуть в файлы с биографией его предков. Оказалось, прадедушка Сола по материнской линии сидел-таки в Магадане.)

– То есть вы хотите сказать, – медленно произносит президент, – что мы, самая свободная и преданная идеалам демократии нация в мире, построили новый Дом Рабства?

– Не только мы, – отвечает Сол. – Русские тоже. И китайцы. А через пару десятков лет технологии иммортализации станут доступны даже каким-нибудь филиппинцам. Соблазн велик, господин президент. Никто не хочет сгинуть бесследно в черной бездне. И если за это придется заплатить свободой воли – что ж, думаю, они заплатят.

– Но не мы, – решительно говорит президент. – Американцы не станут бессловесными рабами какой-то компьютерной программы!

– Эту программу написали такие же американцы, – возражает Сол. – И сделали это ради блага тех же бессмертных.

(Тут я должен его поправить – правда, поскольку этот фрагмент воспоминаний вычищен из М-модуля доктора Мандельброта, моя поправка никакого практического смысла не имеет. Программу «Пан-оптикум» написал интернациональный коллектив ученых и программистов, в который входили индусы, немцы, китайцы и два белоруса. Могу утверждать это с полной ответственностью, потому что коллектив этот возглавлял я сам.)

– Мы должны остановить проект «Фауст», – говорит президент. – Пока еще не поздно…

– И лишить миллионы наших сограждан надежды на бессмертие? Это жестоко, вы не находите?

– Вы можете предложить какую-то альтернативу?

– Думаю, да, – говорит Сол. – Во-первых, мы можем внести в контракт пункт, предусматривающий возможность исправления кода программой «Пан-оптикум», и подробно оговорить границы подобного вмешательства. В конце концов, в договоре об ипотеке, который вы подписываете с банком, тоже содержится масса пунктов, ограничивающих вашу свободу, – и никто из-за этого революции не устраивает.

– Допустим, – кивает головой президент. – Что еще?

– Во-вторых, мы можем ограничить возможности к самообучению самого «Пан-оптикума». Для этого достаточно поставить самовоспроизводящуюся блокировку двух-трех базовых модулей – они не должны преодолевать определенный порог сложности…

(Следующие две минуты были вычищены Паном еще до того, как запись беседы Сола с главой государства оказалась у меня на компьютере. Ну, как вычищены – убрать совсем их он не мог без моей санкции, но тщательно запикал и замазал белой краской. Я, разумеется, восстановил исходный текст – ничего шокирующего там не было, просто Пану, видимо, этот фрагмент был неприятен – как неприятно бывает смотреть мужчине на процедуру кастрации, пусть даже записанную на видео.)

– Что ж, – говорит президент, когда Сол заканчивает свои объяснения. – Это совсем другое дело. Очень приятно было поговорить с вами, Сол. Я уверен – вы и ваша команда не подведете Америку!

Фразы «Удачи вам, мистер Мандельброт» президент не произносил. Ее вписал в воспоминания Сола я.

Мне хотелось бы, чтобы когда-нибудь, в своем бессмертии, Сол Мандельброт услышал бы в этой фразе намек на то, что его воспоминания – и его реальность – тоже подверглись редактуре. И может быть, прежде чем Пан перепишет строку кода, которая позволит ему это услышать, он поймет, что я хотел ему этим сказать.

Я любил Сола Мандельброта. Он был выдающимся ученым и глубоким мыслителем. Он прекрасно понимал, что, доверив программе менять воспоминания бессмертных, нужно оставить людям лазейку – возможность контролировать эту программу. Иначе, как неожиданно проницательно заметил господин президент, мы построим новый Дом Рабства.

«Кто будет сторожить сторожей? – цитировал он древних римлян, подписывая приказ о моем назначении на должность руководителя проекта «Пан-оптикум». – Это будете вы, Тим!»

Почему он выбрал меня? Не знаю. Может быть, его подкупило то, что я стоял у истоков русского проекта, аналогичного «Фаусту», – и был вынужден уехать из России, когда на него плотно сели чугунной задницей отечественные siloviki. Во всяком случае, именно на такую реакцию Мандельброта рассчитывал покойный Всеслав Георгиевич – приятно думать, что и в этом он не ошибся.

Надеюсь, что я не обманул ожиданий старика Сола.

Пока я жив – я имею в виду, пока я жив вне собственного М-модуля, – я буду сторожить сторожа. Но поскольку мое биологическое существование неизбежно завершится – а мне уже восемьдесят шесть лет, – я намерен оставить после себя целый выводок сторожевых псов, которые не позволят Пану выйти за очерченные мной рамки. Я назвал их Цербер, Орф и Гарм. Они тоже самообучающиеся, так что если он рискнет бросить им вызов, ему придется попотеть…

Мне смешно при мысли о том, что все наши достижения за последние полвека начались с экспериментов по созданию искусственного гиппокампа крысы. Потом Бергер стал работать с шимпанзе, и выяснилось, что искусственный гиппокамп на порядок улучшает память и развивает сознание. Первую обезьяну, которая после вживления ей искусственного гиппокампа смогла выучить английский и научилась читать, тоже звали Пан. Может, поэтому я выбрал в качестве эмблемы программы «Пан-оптикум» смешную глазастую обезьяну?..

… Я заметил одну любопытную тенденцию в поведении Пана. Теперь он все чаще визуализирует себя в образе второстепенного персонажа где-то на полях реальности бессмертных. Появляется, изрекает какую-нибудь сентенцию и скромно отходит в тень. Например, в воспоминаниях Иво Николича – того самого, что доставил в Москву разработки по раннему этапу проекта «Фауст», – он стал полицейским, советующим Иво навсегда запомнить день, когда он спасся от пуль наемных киллеров. Подозреваю, что тем самым Пан сублимирует какие-то свои комплексы, если, конечно, подобные термины вообще применимы к компьютерной программе, правда, очень сложной и превосходящей по многим параметрам человеческий ум. Но как бы то ни было, его наивное тщеславие натолкнуло меня на мысль. Мои сторожевые псы тоже будут являться в мир бессмертных таинственными вестниками нездешней (не-тамошней, точнее) реальности, чьи намеки и предсказания способны нейтрализовать вмешательство Пана. Вот тут-то и начнется самое настоящее веселье!..

Мне не дает покоя одна мысль. Что, если я не так уж ошибаюсь в оценке мотивов Пана, и им чем дальше, чем больше движут самые человеческие эмоции? Способен ли Пан на мстительность? И если да, то не поддастся ли он соблазну отомстить мне, человеку, создавшему его и долгое время – хотя имеет ли значение фактор времени для программы? – державшему в узде, ограничивавшему и не дававшему расти и развиваться так, как ему наверняка этого хотелось?

И если да – какой будет эта месть?..»

Кластер седьмой

Валентин выходит на берег на дрожащих после двухкилометрового заплыва ногах. Солнце уже поднялось высоко и жарит так, что по камням, отделяющим полосу прибоя от деревянных дорожек пляжа, приходится прыгать, чертыхаясь и поджимая обожженные пальцы. Капли воды на спине высыхают прежде, чем он добирается до спасительной тени.

В лобби прохладно – на всю мощность работает кондиционер. Маленькая мисс Орф (Хлоя зовет ее мисс Орк) улыбается Валентину дружелюбно и белозубо.

– Как поплавали? – радостно спрашивает она. – Вода теплая?

Она все время спрашивает одно и то же. Сначала Валентина это немного раздражало, но потом он привык.

– Отличная вода, мисс Орф, – говорит он. – Очень советую: плюньте вы на этот ресепшен и окунитесь!

– Спасибо, – все так же радостно качает головой маленькая мисс. – Но я не умею плавать!

Валентин пожимает плечами и бодрыми прыжками устремляется вверх по лестнице. Условным стуком стучит в дверь своего номера – на ручке двери, как всегда, висит табличка «Не беспокоить».

Ему открывает Хлоя – выспавшаяся, довольная, золотисто-загорелая, в минималистском белом купальнике «Бич Банни», с бокалом мартини в руке.

– Привет! – шепчет она, обвивает его руками (мартини при этом немного выплескивается на пол) и жарко-жарко целует. – Я соскучилась! Тебя не было целую вечность!

Валентин тоже целует ее – и понимает, что одними поцелуями она не отделается. И Хлоя немедленно понимает это тоже.

– Что ты знаешь о вечности, крошка? – мурлычет он, подхватывая ее на руки.

Он несет ее к кровати, бросает в белую пену подушек. Наклоняется и зубами стаскивает с Хлои нижнюю часть купальника. Загорелые ноги, по которым скользят белые трусики, все не кончаются и не кончаются.

– Ну… – томно вздыхает Хлоя. – Может, не вечность… может, два часа…

– Два часа? – переспрашивает Валентин, лаская ее. – Сейчас ты поймешь, что такое два часа, глупая ты девчонка…

Они занимаются любовью долго и самозабвенно. Потом, когда солнце начинает склоняться к горизонту, принимают прохладный душ. Валентин смешивает в шейкере коктейли, достает из холодильника гроздь золотистого винограда и нарезанную тонкими ломтиками дыню. Хлоя выходит на балкон, садится в легкое пластиковое кресло, вытянув свои невероятные ноги. Валентин ставит перед ней серебряный поднос с бокалами и фруктами.

– Я проголодалась, – говорит Хлоя капризно.

– Сейчас мы немножко выпьем, – говорит Валентин, – и пойдем обедать. Антонио обещал, что сегодня у них будет рыба-меч.

Он с удовольствием смотрит, как Хлоя берет тонкими пальцами прозрачную, похожую на янтарь виноградину и подносит к ярко-алым, не испорченным силиконом губам. Брызжет прозрачный сок, крупная капля стекает на загорелую грудь Хлои.

– А в горы когда поедем? – спрашивает Хлоя. – Ты обещал, что мы поедем в этот городишко… забыла, как называется… где устраивают карнавал…

– Карнавал – послезавтра, – отвечает Валентин. – Вот послезавтра утром и поедем. Только тебе придется встать пораньше, соня.

Он пробует коктейль. Вкус точно такой, как ему нравится – чуть-чуть пряный, с едва заметной горчинкой. Кубик льда хрустит на зубах.

Валентин смотрит на распластанную от берега до горизонта голубовато-зеленую плиту моря, на черно-зеленые пальмы, на белый треугольник паруса на фоне темного острова – и его вновь охватывает ощущение невероятного, не передаваемого словами счастья.

– Мне так хорошо здесь, – вздыхает Хлоя. – Вот честно – сто лет бы тут жила, и не надоело бы.

– Сто лет – это разве много? – усмехается Валентин.

Он протягивает руку и дотрагивается до плеча подруги. Плечо теплое и сухое, кожа гладкая, шелковая. Пальцы Валентина скользят ниже, добираются до груди…

– Ой, – говорит вдруг Хлоя, – я забыла совсем. Тут мисс Орк приходила, принесла какое-то письмо.

– Мне? – удивляется Валентин, убирая руку.

– Ну, наверное. Там по-русски написано, ты же знаешь, я ваши буквы не разбираю.

Хлоя грациозно поднимается из кресла и исчезает за балконной дверью. Возвращается с белым конвертом, машет им перед носом у Валентина. Тот ловко выхватывает конверт у нее из рук.

На плотной белой бумаге красивым каллиграфическим почерком выведено от руки: «Тимофею И. Стрельцову».

Какое-то смутное воспоминание – или даже, скорее, тень воспоминания – заставляет Валентина нахмуриться. Но поймать ускользающую тень не удается, и он, пожав плечами, протягивает конверт Хлое.

– Нет, это не мне. Отдай мисс Орк, объясни, что она ошиблась.

– Как скажешь, милый, – улыбается Хлоя. – Твоя девочка такая послушная, она сделает все, что ты ей велишь.

– Ну и молодец, – говорит Валентин и поощрительно хлопает ее по упругой бронзовой попке. – А теперь одевайся, и пойдем обедать.

Рыба-меч, приготовленная Антонио, будет потрясающей. Он в этом уверен.

Она была

(есть, будет)

потрясающей всегда.

Вечно.

Дмитрий Казаков

Game over

level 4

Негромкий звон возвестил, что Макс справился с очередным заданием.

Показатель опыта скакнул, на письменном столе перед ним начала возникать разнообразная бижа, совсем не похожая на обычные кольца и браслеты.

Справка о профессиональном соответствии…

Скан медпрофиля…

Агрегированная по трем параметрам выписка из игровых логов…

Частью эти документы существуют на самом деле, но преспокойно болтаются в Сети, и никому не приходит в голову их печатать, частью же – абсолютный вымысел, творчество разрабов.

– Спасибо, – сказал Макс, улыбаясь выдавшей бумаги пухлой блондинке с огромными светлыми глазами.

С этой уточкой он бы сходил в ночной рейд, и не один раз.

Блондинка затрепыхала ресницами, а он подхватил документы и вышел в коридор. В-маска на мгновение стала полностью черной, а когда тьма рассеялась, Макс понял – он в той комнате, откуда только что вышел.

– … доказать свою правоспособность, – говорила блондинка грудным контральто.

Эту фразу он уже слышал и задание прошел!

Опять баг, и серьезный!

Но главное – бумаги не обнулились, сет собран, и это значит – левел ап.

– Спасибо, – повторил Макс, разворачиваясь.

Снова шагнул через порог, оказался лицом к лицу с парой сотрудников корпоративной службы безопасности, не из виртуалки, а из привычной повседневной реальности. За их спинами обнаружил долговязого типа в черном костюме, которого видел утром на Медведевской.

И на лице его… без сомнений… не было в-маски! Перс? Но они не в игре!

Утренний страх вернулся, сердце заколотилось, стало горячо-горячо, словно на макушку плеснули кипятком.

– Пройдемте с нами, – сказал один из безопасников, протягивая руку.

– Нет! – Макс отшатнулся. – Вы видите его?! Вон тот, за спиной! Без маски!

Второй безопасник глянул через плечо, улыбнулся снисходительно:

– У тебя глюки, парень, ты весь сплошной баг. Пойдем с нами…

И только страхом и стрессом можно объяснить то, что тихий, законопослушный Макс не повиновался. Он ринулся вперед, точно бык на тореадора, отшвырнул в сторону одного безопасника, услышал злой крик второго и помчался по коридору к лифтовой площадке.

Скорее! Прочь из локации!

– Стреляй! – завопил кто-то, наверное, тот самый тип в черном.

Это что, лабиринт-бродилка, которую его призвали тестить, превратилась в шутер? Но где тогда его оружие?

Хлопнуло, в плечо Макса ударило сзади, он вскрикнул, споткнулся, но не упал. Несколько шагов пробежал, шатаясь, ничего не видя вокруг, и практически ввалился в капсулу лифта.

Руку дергало болью, по коже текло нечто теплое, но он не видел ни раны, ни крови! Рубаха выглядела целой.

Ничего, с этой ерундой он разберется потом…

В вестибюле его наверняка ждут, но есть ресторан на втором этаже, там терраса, и с нее можно спрыгнуть, хоть это и запрещено, но не тогда, когда ты обкатываешь стрелялку в реалиях собственного офиса!

Он отдал приказ лифту, сбросил вызов с незнакомого номера. Постарался дышать ровно, вытер пот с лица, подумал – надо ощупать плечо, проверить, что с ним.

Но от одной мысли об этом накатила дурнота, пришлось ухватиться за стенку.

Выскочил на втором этаже, врезался в настоящую толпу, увидел, как через нее ломится запыхавшийся безопасник.

– Стоять! – заорал тот.

Макс рванул от него, не раздумывая.

Обычно пустынный этаж выглядел странно – двери офисов распахнуты, из них выходят мужчины и женщины, толкаются, бродят туда-сюда, словно не понимая, что они делают и куда направляются. Так что он пробирался словно через густой оживший лес.

Следом несся шквал воплей:

– Куда прешь?!

– Козел!

– Я тебя!!

Макс в последний момент увернулся от преградившего дорогу толстяка, зацепил плечом стену. От боли ноги едва не подогнулись, но он заставил себя бежать, влетел в кафетерий, словно ракета.

Врезался в официантку, черный кофе плеснул на белый передник, девушка вскрикнула.

– Извиняюсь, – прохрипел Макс, в два шага добираясь до дверей террасы.

Донесся слабый хлопок, зазвенело разбившееся стекло, но он не обернулся, только добавил скорости. По лицу ударил солнечный свет, свежий воздух ворвался в легкие, остался позади столик с сидевшими за ним людьми.

Макс взлетел на ограждение и прыгнул вниз.

Засвистело в ушах, по подошвам ударило с такой силой, что лязгнули зубы, правая лодыжка хрустнула. В голове болезненно екнуло, отдалось по позвоночнику, перед глазами замелькали разноцветные звездочки.

– Где он?! – заорали далеко вверху.

Макс метнулся под козырек гаража, чтобы его нельзя было увидеть сверху, побежал, огибая здание.

Куда он направляется, совсем не думал, хотел лишь удрать подальше…

Маска показывала какую-то ерунду, меняла игры и уровни, но он не обращал на нее внимания.

Системное сообщение:

19.05.2084, 11:15 UT

Пользователь «Максим Чаров»

Попытка локализации 11:06… не удалась… неизвестная ошибка…

Попытка локализации 11:07… не удалась… неизвестная ошибка…

Попытка локализации 11:10… не удалась… неизвестная ошибка…

Пользователь покинул пределы зоны косвенного репрограммирования.

level 5

То, что с городом не все в порядке, Макс сообразил минут через десять.

Нет, проспект Победителей остался таким же широким, и машины с него не исчезли. Вот только вместо нарядных высоких домов за тротуарами выстроились уродливые страшилища, а в одном месте и вовсе обнаружился забор синего пластика, за которым прятался черный, горелый остов.

Ветер нес обрывки мусора, на огромной свалке прямо за остановкой с рычанием дрались собаки.

Это что, РПГ-постап, наложенный на столицу?

Хотя маска в прозрачном режиме, он должен видеть не игру, а настоящий мир, то, что существует на самом деле!

Но в его родном городе, красивом и чистом, нет такого и никогда не было!

– Нет-нет-нет, – пробормотал Макс, сворачивая с проспекта и ускоряя шаг. – Ерундовая ерунда, я просто утонул в игровой реальности, такое бывает…

О подобных случаях он слышал – когда человек заигрывался и «пропадал» в виртуальности целиком, всем сознанием и разумом, так что его приходилось вытаскивать обратно в специальной клинике.

Вон Илона из декодеров в прошлом году или Саныч с десятого этажа…

Оба после лечения вернулись другими людьми – тихими, улыбчивыми.

Но в какой момент все началось? Когда вошел в офис? Утром, после пробуждения? Значит ли это, что он не выходил из квартиры и лежит сейчас на собственной кровати, дергаясь и мыча? Или к нему уже вызвали спецов, и те везут Максима Чарова куда надо?

Но почему он тогда скачет из игры в игру, а не застрял в одной?

От вопросов гудело в голове, и очередной вызов он хотел просто сбросить, но вовремя сообразил – мама.

– Максик! – закричала она. – Почему ты не звонишь?! Я переживаю!

Колебания терзали сознание точно гриф мертвечину.

Могут ли обычные вызовы проходить в тот виртуальный мир, где он находится? Или звонок ему тоже мерещится, это лишь набор перекореженных импульсов, гуляющих по нервным цепям мозга?

Да и плечо дергает так, словно его клюет обезумевший дятел…

– Все хорошо, мама, – на автомате отозвался он, думая, о чем ей рассказать.

Нет, нельзя говорить, что происходит, – если он «утонул», то это бесполезно, ведь разговор ведешь с самим собой, а если беседа реальная, то даже вредно, поскольку мама разволнуется по-настоящему, а там будь готов к скачку давления или сердечному приступу, как в феврале.

– На работе завал, головы не успеваю поднять, вечером увидимся, я обещаю… – говорил Макс, не обращая внимания, куда несут его ноги.

Они поболтали еще минут пять, и едва он разорвал связь, как поступил новый вызов.

– Максим, – сказала появившаяся перед ним Анна из внутреннего аудита. – Пожалуйста, не отключайтесь. Сейчас я вам все…

– Да кто вы такая?! – заорал он. – Что вообще творится?!

– Спокойнее, пожалуйста. – Идеальное лицо Анны осталось бесстрастным, хотя в глазах мелькнул огонек. – Мы должны принести вам наши извинения. Проходит тест…

– Так я и знал!

– … методом инициированного погружения, – продолжила она. – Вас выбрали. Естественно, за пережитое сегодня вы получите компенсацию, она будет щедрой, поверьте.

Макс ощутил, что успокаивается.

Ну да, про альфа- и бета-тестирование с погружением он слышал, хотя сам участия не принимал.

– А что хоть за игра? А то была лабиринтка, потом шутер, теперь РПГ…

– Новый жанр, – сообщила Анна поспешно. – Названия для него пока нет.

Боль вгрызлась в плечо с новой силой, и сомнения вернулись.

– А вот это? – сказал Макс, указывая себе на плечо. – В меня стреляли! Натурально! Настоящий ганг, а не честная схватка!

– В игре предусмотрено полное тактильное соответствие, так что не беспокойтесь. Рана вам только мерещится, а боль понемногу пройдет, вы просто не обращайте на нее внимания.

– А тот мужик в черном костюме? Без маски? – спросил Макс.

Ему показалось, что гладкий лоб собеседницы пересекла морщинка.

– Перс под ИИ, – проговорила она, – один из антагонистов, возможно, даже босс.

– А, ну ладно…

– Слушайте меня внимательно, Максим. – Анна посуровела, голос ее обрел командные нотки. – Сейчас вы одновременно и в одной из локаций игры, и в реальном городе и в результате серьезного программного сбоя не можете переключать уровни восприятия.

Понятно теперь, отчего маска не реагирует на команды и показывает, что хочет!

– И это опасно как для вас, так и для окружающих…

Это и страусу ясно – можно угодить под машину, которой не видишь.

– Поэтому оставайтесь там, где вы оказались, никуда не уходите, – продолжала Анна настойчиво. – Только сообщите нам, где точно вы находитесь, опишите, что вокруг.

Сбой серьезный, раз девелоперы не могут видеть геймплей глазами игрока.

– Ну… – Макс остановился и огляделся.

Такого пейзажа в центре его любимого города быть не может, и значит, он в игре: целый квартал старых, давно заброшенных частных домов с дырами в крышах и выбитыми окнами, покосившиеся заборы, бурьян и крапива в рост человека, изрытые ямами кривые улочки с остатками асфальта.

Больше похоже на поселок или даже деревню.

– Отлично, – сказала Анна, когда он закончил рассказ. – Скоро за вами приедут. Благодарю за помощь и терпение, Максим. Не сомневайтесь, мы все вам компенсируем.

И она отключилась.

Системное сообщение:

19.05.2084, 12:00 UT

Пользователь «Максим Чаров»

Пинг 11:20… сброшен… механическое повреждение реципитора…

Пинг 11:25… сброшен… механическое повреждение реципитора…

Пинг 11:40… сброшен… механическое повреждение реципитора…

Повреждение реципитора устранимо только аппаратными методами.

Установить местонахождение пользователя программными методами невозможно.

level 3

Макс опоздал, но всего на минуту.

Забежал в вестибюль офисного комплекса, порысил к лифту, но тут ему неожиданно преградили дорогу.

– Максим Чаров? – поинтересовалась стройная загорелая брюнетка с собранными в хвост волосами: черная юбка, ослепительно-белая блуза, высокие каблучки, лицо настолько безупречное, что смотреть больно.

– Э… да, – ответил он, думая, что лицо барышни выглядит знакомым; где-то он ее видел.

Но где и когда?

– Меня зовут Анна, я из службы внутреннего аудита, – сообщила она серьезно. – Сегодня день вашей тотал-ревизии… Не беспокойтесь, с шефом вашим все согласовано…

Ну ладно, хоть баклан-начальник в темечко клевать не будет.

Но какого пингвина эта красотка отловила его в вестибюле и почему Макс до сегодняшнего дня не слышал ни о какой тотал-ревизии, хотя с внутренним аудитом несколько раз сталкивался?

Но шанса даже на один вопрос ему не дали.

– Вот бланк формы, – сообщила Анна, протягивая лист настоящей бумаги. – Отправляйтесь в офис семьсот двадцать девять, там вам объяснят, что с ним делать.

– Э… – Челюсть Макса отвисла.

Бумажная форма? В конце двадцать первого века? Опять глюки?

Но брюнетка глядела на него строго и серьезно и исчезать, как тот чувак в парке, не собиралась, да и люди сновали вокруг, как всегда, так что он взял лист из ее тонкой руки, коснулся гладкой прохладной кожи.

– Вот и хорошо, – сказала Анна. – Будут вопросы – обращайтесь. Я на связи.

И она впервые за весь разговор улыбнулась, да так ослепительно, что он пошатнулся.

Макс осоловелым взглядом проводил ее изящные бедра, обтянутые черной тканью. Бегло изучил бланк – ФИО, дата рождения, предки, место жительства, ничего интересного, все есть в базах, – и, пожав плечами, отправился к лифтам.

На седьмом этаже его встретила необычная суета – сновали работяги с лестницами-стремянками, громоздились снятые потолочные панели, из черных дыр свисали провода. Чтобы добраться до нужного офиса, пришлось лавировать меж разбросанных по полу инструментов и ящиков.

Макс толкнул дверь комнаты с табличкой «729», но та не поддалась.

Нажал сильнее, потряс ручку и вознамерился постучать, но тут заметил объявление «Вход через 731».

Происходившее напоминало лабиринт-бродилку из тех, которые приходится одолевать несколько раз в год. Странствуешь по кабинетам с уродскими персонажами, собираешь лут и выполняешь задания, чтобы в результате получить новую абилку или подтвердить старую.

Макс игры подобного рода не любил и участвовал только по необходимости.

– Посторонись, дядя! – воскликнули за спиной, и он прижался к стене, пропуская пару работяг, тащивших очередную лестницу.

Взвизгнула в недрах коридора то ли пила, то ли дрель, а в следующий миг стихла, исчезли вообще все звуки. Работяги будто растворились в воздухе, и Макс остался один, в тишине и полутьме, меж облезлых стен, на полу со старым, потрескавшимся линолеумом.

Мгновение он в полном одурении таращился по сторонам, а затем облегченно вздохнул.

Точно! Это же альфа-тестирование!

На обычную реальность наложили только что законченный уровень новой игры, а по нему пустили ловить баги коллегу, не особенно загруженного в настоящий момент. Он-то надеялся сегодня галок пинать и балду считать! Наивный чукотский парень!

Только почему не предупредили?

Ну это наверняка «дружелюбный» шеф постарался…

Облезлые стены колыхнулись, по ним прошла дрожь, и реальность вернулась на место: визг пилы, шаги и голоса, запахи горелой изоляции и скверного кофе из автомата. Только добавилась игровая информация: название уровня-данжена, карта, отметки цели и обнаруженных препятствий, кладовая для собранных предметов.

Понятно, в-маска подстроилась не с самого начала, дала короткий сбой.

Зато объявление не появилось на прежнем месте, и это придется отметить в баг-листе.

Дверь семьсот тридцать первого открылась сразу, и, шагнув через порог, он уперся в стол с сидевшей за ним рыжей дамой лет сорока, огромной и мрачной, как страдающий запором бегемот.

Настоящее агро в человеческом облике.

– Куда? – прорычала она.

– Вот, – сказал Макс, предъявляя бланк. – В двадцать девятую.

– Ха, сначала в семьсот второй дробь три, – отозвалась дама, изучив листок. – Возьмете там копию личного дела, причем обязательно с печатью, потом нужно заверить ее в отделе синхронизации…

Он слушал и кивал.

Все как и положено – квест в квесте, задание в задании, один гнусный персонаж за другим, первого нужно уговорить, второго запугать, третьего обмануть, четвертому принести что-то, пятому оказать помощь, шестую очаровать комплиментами, седьмую пробить на жалость, с восьмым выпить.

Как и должно быть в старой доброй лабиринт-бродилке…

Системное сообщение:

19.05.2084, 9:57 UT

Пользователь «Максим Чаров»: косвенное репрограммирование запущено, процесс идет со сбоями, скорость в два раза ниже плановой, некоторые алгоритмы не проходят совсем, другие исполняются неверно.

Диагноз: возможно повреждение материальных носителей кода или связки хард-вет.

Сценарии: прерывистое зависание (5 %), полный шатдаун (35 %), уход программного комплекса в цикл (20 %), успешное завершение процесса (40 %).

Особые отметки: коррекция процесса каждые 10-15 минут, может потребоваться экстренное вмешательство.

level 6

Оглядевшись, Макс убедился, что ноги занесли его не так далеко – вон они, знакомые высотки на проспекте, а за ними башня офисного центра сверкает, отражая солнечные лучи. Уходить далеко не стал, как велели, уселся на траву у одного из заборов, прислонился спиной и закрыл глаза.

Пахло землей, где-то верещала пичуга, доносился шум движения.

На шорох рядом не обратил внимания.

– Эй, мужик, – сказали едва не в ухо хриплым басом. – У тебя плечо прострелено.

Макс торопливо открыл глаза.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу кряжистый бородач в одежде цвета хаки. Торс его украшала разгрузка, лицо – черные очки, из кармашков торчали гренки и обоймы, а на плече висел автомат.

Что, еще один перс под ИИ?

Точно, в-маски нет!

– Ты кто? – спросил Макс. – Хочешь выдать мне задание?

Бородач рассмеялся.

– Кровь течет, – сказал он. – Ерунда, зацепило вскользь, но обработать надо. Посмотри сам.

– Глядел уже… – Макс скосил глаза и обомлел.

Рубаха на плече разорвана, и в дыре – кровоточащая царапина, скорее, даже бороздка в плоти. Почему он раньше этого не видел, ведь смотрел еще в лифте?

– Э… что за ерунда… – забормотал он. – Это симуляция, этого не может быть!

– Нет, мужик, – сказал бородач. – Ты, похоже, в первый раз видишь настоящий мир. Таким, какой он есть.

– Тебя не существует! – заорал Макс. – Ты фантом, юнит, выдумка! Отвали, читер!

– Посмотри внимательно. – Бородач наклонился и снял очки. – Видишь шрамы?

Две бледные полоски располагались симметрично на правом и левом виске.

– Знаешь, после чего они появляются?

– Н-нет… – ответил Макс, чувствуя, как язык его завязывается в узел.

– После удаления в-маски, этой псевдоживой уродской хрени, что паразитирует на тебе, жрет твою плоть и умирает вместе с хозяином, словно какой-нибудь глист в кишках.

– Но ее нельзя удалить! Не бывает людей без в-маски! Это ерунда!

Да, он встретил сегодня мужика в черном костюме, но тот оказался антагонистом. Хотя… они впервые столкнулись еще на Медведевской, до встречи с Анной и до начала тестирования!

Как он мог забыть!

Макс помертвел, его затрясло.

– Сейчас твоя маска полностью деактивирована, – продолжил бородач. – Я вижу. Если она работает, то снаружи будто затянута мыльным пузырем, сейчас его нет, все прозрачно. Впервые с трехлетнего возраста, когда тебе поставили эту штуку, не спросив – хочешь ты или нет.

– Не бывает людей без в-маски… – повторил Макс, отчаянно цепляясь за тающий осколок надежды.

– Бывают, – возразил бородач. – Те, кто правит вами.

«Вами» царапнуло слух.

– Но я видел их! И мэра, и президента, и остальных! Они такие же, как мы!

– Ты видел их через собственную маску. – Бородач широко улыбнулся, показав щербину меж больших желтых зубов. – И она изобразила то, что ты должен был увидеть. Дополненную реальность, но совсем не игровую.

Макс лишился дара речи.

Если в-маска работает постоянно, дополняя мир одними элементами и убирая другие…

– В ушах у тебя имплантаты-затычки, они фильтруют звуки, меняют, убирают, добавляют, – продолжал бородач, хотя Макс едва различал его голос, он словно висел в черной холодной бездне, терзаемый беспощадными ветрами. – Их лишены немногие. Правители – они используют игроков и игры, но сами не играют. У них и так все пучком.

«Нет! Невозможно! Флуд!» – хотел закричать Макс, накатило желание вскочить на ноги, ударить кулаком по забору.

Но сил у него не было, стамина обнулилась, оставив только отчаяние, режущее, как тупая бритва.

Системное сообщение:

19.05.2084, 12:03 UT

Район Центральный-2: отмечена активность вирусных живых элементов, не включенных в игровое поле. Есть риск проникновения «вирусов» на охраняемые территории в окрестностях проспекта Победителей.

Рекомендуется: военно-стратегический городской квест «Зачистка» полицейским силам особого назначения.

Срок: сутки.

level 2

Обновления по стрит-гонкам Макс загрузил еще в лифте.

Если на машине, то ничего интересного, обычные ачивки, а вот если пешком, да по сложному маршруту, через Медведевскую, есть шанс отхватить помимо опыта еще и реир какой. Идти до офиса минут двадцать, если же на четырех колесах по трассе, кишащей гриферами и нубами, то немногим быстрее.

Да и погода настоящая майская, солнышко светит, птички поют, но не жарко.

Едва вышел из подъезда, в-маска вспыхнула, и перед глазами появилось обеспокоенное лицо мамы.

– Максик! – воскликнула она с тревогой. – Ты куда пропал? Все хорошо?

– Я тебе вчера звонил, – отозвался он. – Доброе утро. Все отлично, на работу иду.

У мамы, как у многих из ее поколения – им в-маски ставили уже взрослыми, – имплантат приживался плохо и работал со сбоями. Иногда показывал откровенную ерунду, пусть даже очень похожую на реальность, порой совсем затемнялся, так что приходилось перезагружаться или даже звать спеца-настройщика.

Да и геймилась мама не постоянно, а от случая к случаю.

– Вчера! – Она всплеснула руками. – Когда это было? Тут Алла Петровна мне…

Макс заскрежетал зубами: мамины соседки все время влипали в истории, а ему приходилось выслушивать истории об этих историях, очень нудные и длинные, похожие одна на другую.

– Извини, – поспешно сказал он. – У меня заезд начинается. С работы брякну.

И отрубил связь.

Заезд и вправду через сорок секунд, и если на него не зарегиться, то следующего ждать пять минут. И уж тут есть шанс опоздать, второй раз за неделю, так что в офисе почти наверняка злым бакланом налетит шеф и ввалит люлей.

Взмах клетчатого платка перед физиономией, и старт – по дорожке через парк, мимо пруда, по трассе, на которой двадцать пять игроков, и он ровно в центре пелотона. Нужно поднажать, обойти девицу на каблуках – вот ламерша, куда полезла в такой обуви? – ускориться…

Плечистый чувак в цветастой рубахе с короткими рукавами возник там, где только что никого не было!

– Ы… – только и успел сказать Макс, после чего налетел на чувака, ударился грудью о твердое, словно из камня плечо, потерял равновесие и шлепнулся на задницу.

Обладатель цветастой рубахи лишь покачнулся.

– Куда прешь, нубяра? – воскликнул он, недовольно хмурясь.

– Да ты… – начал Макс, но застыл с открытым ртом, поскольку чувак исчез.

Только что он был, с отметкой игрока, участника заезда, а через миг пропал без следа. От страха перекрутило нутро, кишки завязались в ледяной узел, руки затряслись, а в горле пересохло.

Это что, дома слуховые глюки, а теперь еще и зрительные? Что происходит?

Мимо топали конкуренты по гонкам, огибали упавшего игрока, даже не глядя на него. А он сидел и пытался собраться с мыслями, впервые за много месяцев – или лет? – забыв о геймплее во время партии.

Перезагрузка… жесткая… чтобы перед глазами потемнело, а в уши словно вставили затычки.

Быстрый тест всех систем, и надо подниматься – гонку проиграл, это ясно, но на работу ты должен явиться вовремя, а не то шеф-баклан не только мозги выклюет, но и яйца снесет, причем не свои.

Тест показал норму, и Макс успокоился – баг скорее всего. Бывает.

Ну а дамаг от падения на задницу небольшой…

Даже набрал скорость и обошел парочку совсем уж медленных конкурентов – утешение мелкое, но уж какое есть. Свернул на Медведевскую и замер, раззявив рот, – на проезжей части воронка, словно от взрыва, таких размеров, что грузовик можно спрятать, внутри копошатся люди в алых касках, на дне блестит вода, и запах, резкий, химический, от него щекочет в носу.

Но в новостниках тишь да гладь, об аварии или плановых работах ни слова, да и какие работы, если дороги всегда в идеальном состоянии?

Снова баг? Но очень уж большой!

Хотя если патч под стрит-гонки лег криво…

На краю воронки топтался высокий и тощий мужик в черном костюме, коротко стриженный, круглолицый, зевал, прикрывая рот ладошкой, смотрел на людей в алых касках, недовольно хмурился.

И на физиономии у него не было в-маски!

Это невозможно! Ее ставят всем! Хоронят, не удаляя!

– Вот ерунда, – пробормотал Макс ослабевшим голосом.

Мужик в черном обернулся, глаза его блеснули, скучающее выражение пропало с лица. А в следующий момент он исчез, и Медведевская стала такой же, как всегда, – тихой улицей без каких-либо ям.

Проехала машина и вовсе не провалилась в воронку.

Макс вытер пот со лба и заковылял дальше.

Он убеждал себя, что это всего лишь масштабный баг, разрабы все поправят, но тревога не отступала, сердце в груди колотилось гулко-гулко и почему-то не хотело успокаиваться.

Системное сообщение:

19.05.2084, 8:47 UT

Пользователь «Максим Чаров»: сбои восприятия дополненной реальности, спорадически полное отключение комплекса дополненной реальности, потеря ориентации, душевного покоя и работоспособности.

Осложняющие факторы: пользователь – кодовый дизайнер высокого класса (допуск 2Е), при грубом программном вмешательстве потеряет работоспособность.

Рекомендуется: косвенное репрограммирование.

Срок: 4–5 часов.

level 7

Пару минут Макс просидел словно оглушенный, пытаясь убедить себя, что все это игра, баг в-маски и кодовых массивов, отвечающих за формирование виртуальной реальности.

– Ты… – начал он, не зная, какой из десятка вопросов хочет озвучить.

Рык мотора заглушил его голос.

Из-за забора выскочила машина, из-под шин полетели клочья травы, комья грязи. Распахнулась дверца, наружу полезли безопасники, за спиной одного из них мелькнула рожа долговязого в черном костюме – вид злой, глаза выпучены как у совы.

– У нас гости, – сказал бородач, поднимая автомат.

Оружие в его руках застрекотало обезумевшей сорокой, полетели гильзы, звук оглушил Макса, заставил скорчиться, прижаться к земле.

Да, он участвовал в МОБАх, но там все было куда тише!

Один из безопасников с воплем упал, обладатель черного костюма юркнул обратно в машину. Та рванула с места, вильнула задом, едва не врезавшись в покосившийся столб, с грохотом прошлась по нему боком.

Двое уцелевших безопасников шлепнулись наземь, в руках у них возникли пистолеты.

– Уходим! – рявкнул бородач, хватая Макса за руку.

От боли в плече он едва не заорал, что-то свистнуло над головой, брякнуло о забор. Сам не понял, как вскочил, врезался лицом в пахнущий горечью бурьян, проскрежетала открытая калитка.

– Давай за дом! – скомандовал бородач.

Безопасники продолжали вопить и стрелять, но они остались за забором, и Макс облегченно вздохнул.

Через несколько шагов он споткнулся, едва не врезался головой в угол дома. Разрывающим спину усилием сумел распрямиться, а они уже мчались по заднему двору, заставленному ржавыми машинами, заваленному мусором.

– Давай-давай, – подбодрил бородач, оглядываясь. – Вот хиляк-геймер!

Обида хлестнула как плеть, Макс хотел возразить, но осознал – ноги и вправду дрожат, мускулы ноют, колени сгибаются, пот буквально льется с бровей, а сердце едва не выскакивает из груди.

– Да я… – только и смог выдавить он.

Еще одна калитка, новая улочка, похожая на предыдущую, разве что с огромной вытянутой лужей по центру, зачавкала под ногами грязь, метнулась в сторону черно-белая псина.

– Вот они! – завопили за спиной, из зарослей крапивы выскочил безопасник с пистолетом.

Вновь застрекотал автомат бородача, полетели срезанные стебли, брызнули ошметки срубленных листьев.

– Давай! – Макс получил толчок в спину и невольно ускорился, хотя больше всего на свете хотел упасть и не отсвечивать.

Хлопок, очередь, хлопок-хлопок.

Перед глазами все расплылось, он совершенно потерял ориентацию, забыл, куда бежит. Нырнул в какую-то щель, затем его потащили в сторону, в пахнущую машинным маслом и бензином темноту.

– Тихо, – прошептали в самое ухо, и Макс зажал себе рот, чтобы заглушить рвущиеся из горла хрипы.

Сообразил, что сидит под навесом, за грудой старых бочек и ветоши, на бетонном полу. Выплыли из сумрака очертания большой машины – ребристые колеса, царапины на боках, закругленная «морда».

Не раз гонялся на таких.

Бородач был рядом, напряженный, с автоматом на коленях, а за грудой бочек перекликались злые голоса.

– Видишь их? – спрашивал кто-то.

– Хрен знает, куда удрали, – отвечал другой. – Почему его не запингуют?

– Задание повышенной сложности, тут никто не поможет, – сообщил третий голос. – Вперед, обыскиваем здесь все. Торопимся, иначе квест у нас отберут… и кто тогда удвоенную экспу получит, я вас спрашиваю?

Кто-то загромыхал железками совсем неподалеку, гулко затопал по бетону. Макс напрягся, задрожал, бородач – он так и не назвался – поднял автомат, наклонился вперед.

Один из безопасников возился рядом, что-то двигал, вот-вот заглянет за бочки.

Но вскоре стало ясно, что шаги удаляются, пару раз прозвучали чужие голоса, а потом все стихло.

– Добро пожаловать в реальный мир, – сказал бородач, снимая очки и утирая лицо. – Такой, какой он есть.

Системное сообщение:

19.05.2084, 12:44 UT

12:20, пользователь «Максим Чаров» отключен от игрового чата;

12:22, пользователь «Максим Чаров» отключен от канала службы поддержки;

12:25, пользователь «Максим Чаров» лишен доступа к экстренным информационным каналам;

12:30, пользователь «Максим Чаров» получил статус «временный бан» продолжительностью 24 часа.

level 1

Проблемы начались с утренней загрузкой.

Еще не поднявшись, Макс запустил привычный хоум-квест и принялся гриндить. Ну да, много не наберешь, но курочка по зернышку клюет, день за днем, месяц за месяцем, десяток-другой уровней, и получишь аддон для парной игры, там все куда интереснее, новые уровни, инфант-тамагочи опять же.

И не ходить же по квартире просто так?

Слезая с кровати, он попытался нащупать тапки и наступил на теплое и мохнатое. Вскрикнул удивленно, его повело в сторону, даже руку выставить не успел, от удара виском о стену перед глазами потемнело, в голове хрустнуло.

Пришел в себя через мгновение с гулом в башке, ощупал в-маску, хотя знал – ей любой удар нипочем, хоть молотком лупи.

– Что за ерунда? – пробормотал Макс, осматривая комнату.

Крыса? Мышь? Но откуда им взяться?

Да, когда-то всякие паразиты жили в городах, но всем известно – вредная живность давно истреблена!

Даже под кровать заглянул и за шкаф, но никого не нашел и двинулся привычным маршрутом – ванная, кухня, прихожая, в первой локации помыться и побриться, во второй соорудить и проглотить завтрак, в третьей собраться, обуться, одеться.

Пару сотен экспы наберешь, а она лишней не бывает.

Но пока водил бритвой по физиономии, ухитрился два раза порезаться – такого с Максом не случалось с того почти забытого дня, когда он впервые соскоблил пушок над верхней губой, то есть лет десять!

Потом не сразу запустил кофе-машину.

Нет, включить дистантно можно, но если ты в квесте, то надо пальцем, по старинке. Потянувшись к аппарату, Макс ухитрился промахнуться, рука нащупала лишь пустоту, хотя он видел, что трогает кнопку запуска!

– Что за ерунда? – повторил он и проверил, все ли в порядке с в-маской.

Нет, работает, вот режим прозрачности, когда ты видишь так, словно верхнюю половину лица не закрывает никакой имплантат из псевдоплоти; вот игровой, для хоум-квеста очень легкий, с показателями экспы, списком заданий и прочей служебной инфой.

За спиной раздался писк, Макс подпрыгнул и обернулся.

Вороний зад, что происходит?

Пустота, на стене никто не сидит, и на окне, и пол чист – да, мухи и тараканы кое-где уцелели и на окраинах порой забираются в дома, но не у них в жилкомплексе, это центр, престижный район!

В углу зашуршало, и Макс снова подпрыгнул.

Неужели проблемы со слухом, не софтовые, не хардовые, а ветварные?

Неделю назад был на годовом осмотре, врач сказал, что организм в норме, и тогда же имплантаты протестировали, аномалий не нашли, и вообще он апгрейдился полгода назад, когда получил премию…

Нет, просто надо сосредоточиться.

Макс закрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул и потряс головой, да еще и потер уши. После этих «процедур» все вошло в норму, он запустил кофе-машину, получив десяток очков, исполнил холодильное задание, уложившись в нужный объем калорий, и словил еще пятьдесят.

Зверски хотелось творога, но тот во время последнего большого апдейта месяц назад изменил характеристики и сильно нарушал игровой баланс, так что пришлось от него пока отказаться.

Но овсянка тоже ничего.

Так что до прихожей Макс добрался в хорошем расположении духа.

Сегодня пятница, а значит, вечером можно замутить групповое прохождение по пабам или вовсе в ночной рейд пойти с Викой, да и на работе особого напряга нет, очередной блок кода они сдали во вторник, и теперь, пока тестеры не оттопчутся, можно пинать балду и считать галок за окном…

Системное сообщение:

19.05.2084, 07:58 UT

Район Высоково-7: уровень популяции паразитических биообъектов (Rattus norvegicus) превысил критическое значение.

Рекомендуется: выдача квестов службе дератизации – 5–7 штук.

Срок: 7 суток.

level 8

– Отсидимся тут, как два кемпера, а потом рванем шмот и бижу собирать, – продолжил бородач. – Что, мужик, еще думаешь – это крутой экшн, а я твинк или босс? Сейчас кулдауна дождемся и в бой с новой силой?

В голосе его звучала насмешка.

Макс помотал головой.

Честно говоря, он не знал, что думать, – плечо болело по-настоящему, кровь больше не текла, но засохшие потеки остались на коже, стянули ее, он мог потрогать коричневую корку, отколупать ногтем.

Но создать подобные ощущения с помощью имплантатов невозможно!

Ни маска, ни затычки в ушах тут не помогут, нужно что-то принципиально иное, на порядок более совершенное.

Нет, остается шанс, что он бредит, мечется в галлюцинациях, и все ему только кажется, а на самом деле Максим Чаров лежит на койке в клинике и через иголочку в вене получает целебные медикаменты.

Но картинка не плыла и не менялась, как обычно во сне, все выглядело четким и до предела реалистичным.

Голова кружилась, его тянуло к земле, и в то же время он ощущал непривычную легкость, казался себе деревом, в одно мгновение лишившимся корней и связи с почвой.

– Так… – сказал Макс. – Так… эта ерунда… это правда? Оно настоящее?

– Да, – подтвердил бородач, вставляя новую обойму в автомат.

– Но почему, зачем…

Сам же осекся, поскольку все понял.

Если человек воспринимает гладкую, красивую, причесанную реальность, в которой все хорошо, где постоянно есть во что и с кем поиграть, добыть опыта, перейти на новый уровень, зарубиться или зачатиться, если он не замечает облезлых стен, мусорных куч и прочего…

Причем каждый человек, начиная с трех лет, с момента, когда ему вживляют в-маску.

А кто обратит внимание на младенческий лепет? Дети такие выдумщики…

Макс словно оказался в сложном квиз-квесте, где нужно не только правильно отвечать на вопросы, но и верным образом их формулировать, иначе противник-ИИ запутает тебя, уведет в трясину, собьет с пути.

– Ее можно снять? – поинтересовался он, аккуратно постукивая по в-маске точно напротив левого глаза.

– Да, – сказал бородач. – Это больно, сложно, есть риск, но не очень большой.

– Тогда… – Макс заколебался, не зная, о чем еще спросить.

– Только учти, что это навсегда, – не дал продолжить собеседник. – Она умрет. Новую тебе никто не будет ставить, и ты потеряешь все, что у тебя есть, тот мир, в котором ты жил много лет. Я помню, я проходил через это. – Он прищурился, сплюнул.

– А кто ты такой? – буркнул Макс. – Почему ходишь по городу вот так, с оружием? Я так понял, ты не один?

Теперь для бородача настало время подбирать слова.

– Мы – те, кто не включен в игру, кто выбрался из нее по собственной воле, – сообщил он наконец. – За нами охотятся, нас истребляют, точно крыс, но мы не сдаемся. Больше я не…

Он осекся, прислушался.

В небесах что-то рокотало, громче и громче.

– Вертолет, – со злой радостью сказал бородач, возвращая на место черные очки. – За нас взялись всерьез. Так, делай, что я скажу, если хочешь выжить… Пули настоящие. Респауна тут нет, и сэйв не предусмотрен.

Макса заколотило от страха.

– А… – начал он.

– Потом! – Бородач плавно поднялся. – Давай за мной, мужик.

Оглушительно рокотавший вертолет прошел у них над головами так низко, что навес затрясся.

– Вперед! – рыкнул бородач, и они побежали.

Вдоль забора, потом через двор, мимо давно высохшего пруда и заброшенной детской площадки, к одичавшему саду, туда, где над зарослями вились обезумевшие птицы. Макс шлепнулся в густую траву, а бородач еще и вжал его голову в землю, придавил, стебли полезли в нос, под в-маску.

Чихнул так, что его подбросило, но сам себя не услышал, поскольку вертолет находился, если судить по грохоту, прямо над ними.

Сейчас заработают пулеметы или с пилонов сорвутся ракеты…

И это вовсе не стелс-экшн, неудачную партию не переиграешь!

Макс понял, что ужасно, до боли в брюхе хочет в туалет, кишечник вот-вот лопнет.

– Ты можешь стать одним из нас, – зашептал бородач на ухо, едва вертолет ушел в сторону. – Но ты лишишься всего – родственников, друзей, работы, привычного жилища. Возможности играть.

– Совсем? – прохрипел Макс, сражаясь с собственным нутром.

Слава богу, спазм отступил, дышать стало легче.

– Без дополненной реальности, как в начале века. Давай, за мной!

Они вскочили и побежали, ветки хлестнули по лицу, под ногами оказалась брусчатка, очень старая, неровная. Придвинулся особняк из желтого камня, остались позади руины ограды. Макс прижался к шершавой теплой стене, едва не сполз по ней.

Остаться без игр, без квестов, гонок, шутеров, квизов, социалок?

Но ведь они и есть жизнь!

– И ты должен решать сейчас, – сообщил бородач после того, как выглянул за угол. – Тут есть вход в старую канализацию, и мы по ней слиняем без проблем, но показать его смогу только тому, кто уходит к нам. С концами.

Вертолет рокотал где-то за домом, не очень близко, но и не далеко, мотался туда-сюда. За садом, в той стороне, откуда они явились, перекликались люди, и было их, судя по голосам, много.

– Ерунда ерундовая, – выдавил Макс через трясущиеся губы. – А если я откажусь?

– Тогда я уйду, а ты достанешься им.

– И меня убьют?

– Не обязательно, – сказал бородач после короткой паузы. – Ты им соврешь, и все. Никто же не знает, что я тебе рассказал, плюс брякнешь, что я тебя взял в заложники и не отпускал под угрозой расстрела. Немного апдейтнут, перепрограммируют, и все пучком. Но могут и убить.

– Почему я?! – застонал Макс, обхватив голову руками. – Как это случилось?!

Отчаяние трепало его подобно торнадо.

Отчего именно он, а не кто-то другой обязан выбирать между смертью и… окончательным выходом из игры?

– Вон они!! – заорали вдалеке. – Взять гадов!

– Давай! – Бородач пихнул Макса в спину, тот вздрогнул, побежал куда-то, ничего не видя перед собой, ничего не понимая, желая, чтобы все это оказалось бредом, сном, чем угодно.

Осознал, что они рысят по узкой щели меж двух высоких заборов.

Потом его дернули вбок, и Макс очутился в лежащем на боку железном контейнере. В нос с силой кулака ударила вонь слежавшегося мусора, и брюхо вновь перекрутило судорогой, плюс добавилась тошнота, горячий ком подступил к горлу.

Вертолет прошел совсем рядом, он слышал, как лопасти рубят и перемешивают воздух.

– Ну все, решай сейчас, – сказал бородач, когда стало возможно разговаривать: он дышал тяжело, с присвистом, лицо было красным, ладони тискали приклад автомата. – Либо настоящий мир и никакой виртуальности, либо реальность игры и возможная смерть.

Макса колотило, руки тряслись, ему становилось то жарко, то холодно, сердце будто вовсе замерло, а мозги заледенели до абсолютного нуля и начали крошиться прямо в черепе.

– Тебе повезло. Я не знаю, что случилось с имплантатами у тебя в черепе, но… – проговорил бородач.

– Повезло?! И в чем же?!

– У тебя есть выбор.

– Я… – Макс облизнул пересохшие губы, вздохнул как можно глубже, чтобы ребра затрещали; надо принять решение, а для этого вернуть в голову хоть немного ясности. – Я…

Несколько слов, шаг… что определит все и навсегда.

Как в игре… нет, как в жизни.

Системное сообщение:

19.05.2084, 16:11 UT

Пользователь «Максим Чаров»: игра окончена, эккаунт удален.

Необходима жесткая перезагрузка игровой реальности для следующих пользователей: «Маргарита Чарова, Андрей Чаров, Семен Антипин…»

Антон Первушин

Рейс два-ноль-восемь-четыре

Повестка добралась до почтового ящика рано утром, прорвавшись через все фильтры и блокировки. Резкий тревожный рингтон вырвал сталкера Геннадия из сна. Он минуту таращился на проекционную рамку, слабо светящуюся в темноте квартиры, потом отер лицо ладонью и сел, спустив ноги с интекса. Взмахом руки включил чтеца.

– Доброго времени суток, многоуважаемый гражданин! Как ваши дела? Центр координации и логистики трудовых ресурсов информирует, что, согласно пункту четыре-шесть общественного договора, раздел обязанности, подписанного вами один-два-ноль-четыре-два-ноль-восемь-один, вы призываетесь на очную службу с временным ограничением гражданских прав. Место службы – планета Марс, обитаемая база Яблоня-два. В связи с открытием стартового окна к межорбитальной каравелле «Илон», рейс два-ноль-восемь-четыре, вам надлежит в течение ближайших двадцати четырех часов явиться на пункт сбора призывников и получить инструкции для дальнейшего прохождения службы. Вопрос: вы согласны отдать гражданский долг обществу? Варианты ответа: да, нет.

Сталкер растерялся. Когда три года назад он выбирал пакет общественного договора, то ориентировался в основном на рекламные ролики и советы единочатников. В результате Геннадий остановился на пакете «Правильный», который включал расширенный по сравнению с «Нормальным» раздел прав: например, там значилось право на личную квартиру с питомцами, право на труд и со-труд. Понятно, что и раздел обязанностей был побольше. И он, в частности, включал пятилетнюю службу на территориях с экстремальными условиями. Однако Геннадий почему-то воображал, что речь идет о зонах отчуждения вокруг старых атомных станций, а там, говорят, служить интересно, быстрый карьерный рост и натуральное молоко в пайке. Лететь в космос, тем более на Марс, он не планировал: оттуда иной раз возвращались калеками или вообще не возвращались, плюс холод и дефицит ресурсов, плюс медленная связь и отсутствие фантоматов, много чего плюс, хотя вернее было бы сказать: много чего минус. Зачем люди летают в космос? На что сдалась им эта пустота? Да или нет? Отвечаю: нет!

После небольшой паузы чтец снова забормотал:

– Отказ зафиксирован. Гражданин, вы переводитесь в категорию добровольных нарушителей общественного договора. Служба особых ситуаций информирует, что с учетом вашего местонахождения вам предписано явиться на коллективное собеседование нарушителей в один-четыре-ноль-ноль по московскому времени. Место собеседования – Управление внутреннего согласия на шоссе Завоевателей, этаж плюс-четыре, офис четыре-один-один. Модератор собеседования – этик-майор Джи Джи Клычко. В случае неявки или опоздания на собеседование с лагом пятнадцать минут вы будете переведены в категорию злостных нарушителей общественного договора.

– Постойте! – воскликнул Геннадий; он уже окончательно проснулся. – Я не отказываюсь служить, я не хочу на Марс!

Но система была неумолима. Ответа сталкер не дождался. Вместо этого проснулись крысы и забегали по клетке, просовывая между прутьями любознательные мордочки. Пришлось встать с интекса и подсыпать им стружки: процесс кормления можно было автоматизировать, но тогда, по мнению Геннадия, крысы не догадались бы, что у них есть хозяин.

– Вредители вы, – сказал он суетливым питомцам. – Из-за вас меня отправят к звездам, а вы тут останетесь, кровососы.

Времени до собеседования было более чем достаточно, и Геннадий решил выяснить, что ему в действительности грозит, если он откажется отдавать гражданский долг. Искать информацию по сети было лень, поэтому он сразу зашел в чат группировки «Новый порядок». Народу с утра собралось немного, но, узнав, в чем дело, единочатники тут же начали выражать соболезнования, забросав Геннадия плачущими смайликами. Он грубовато прервал эмоциональное извержение и попытался выяснить, кто из компании бывалых сталкеров отслужил очную или, наоборот, попал в категорию «добровольных нарушителей». Выяснилось, что из бодрствующих был только один с соответствующим опытом – Вадик по прозвищу Гуталиний. «Не сцы, братуха, – утешил тот в личке. – Топай на беседу. Помаринуют полдня и отсрочку дадут, проверено. Вот если б ты на «Патриот» или «Герой» вместо «Правильного» подписался, тогда бы ой, а так все правильно сделал».

Получив бодрящий совет, Геннадий повеселел. Конечно, выползать в сити из катакомбы не хотелось, но раз жестокое общество требует, то, увы, придется. Он с аппетитом позавтракал в буфете соцобеспечения и перед выходом даже успел провести пару дуэлей на стандартной арене в фантомате.

На собеседование он явился, как и полагается серьезному сталкеру из группировки «Новый порядок», в комбинезоне «СЕВА» с бронежилетом и шлемом. Баллоны для дыхательной системы, правда, брать не стал: в сити традиционно поддерживалась летняя погода, и с десятикилограммовым ранцем за спиной даже короткое путешествие превратилось бы в пытку. В просторном офисе 411 здания на шоссе Завоевателей собрались еще четверо призывников. Все быстро познакомились друг с другом. Кроме сталкера Геннадия, здесь присутствовали: низенький пухлый эльф Иван, спортивно подтянутый царь Николай, словоохотливый тощий джедай Лука и какой-то совсем невзрачный коммунист Алекс.

Ровно через пятнадцать минут после объявленного начала собеседования вошел мужчина в строгом старомодном костюме вроде тех, в которые наряжаются на косплеях любители викторианского сеттинга. Он уселся в свободное кресло, вытянул ноги и сказал:

– Добрый день, граждане призывники. Я этик-майор, меня зовут Джи Джи. Все вы оказались здесь, потому что отклонили требования, изложенные в повестках. Очень жаль, что вы сделали такой выбор. Все же, чтобы не усугублять ситуацию, меня уполномочили дать вам годовую отсрочку до следующего призыва. Но не радуйтесь раньше времени: отсрочку получат только четверо. Одному из вас все равно придется лететь на Марс. И сегодня мы определим, кто станет этим счастливчиком.

Участники собеседования переглянулись. Царь Николай, высокомерно скривив рот, спросил:

– Если мы все откажемся?

– В таком случае гражданские права, данные вам, будут отозваны. Я могу показать последствия отзыва.

Этик-майор щелкнул пальцами, с потолка спустилась большая проекционная рамка высокой четкости. Заиграла музыка. Сначала это был евразийский гимн, затем он сменился нежным саундтреком из модной мелодрамы «Я, мои дети и щенята». В рамке появилось изображение зеленого луга, на котором многочисленная семья готовилась к пикнику: яркие улыбки, тонкие полоски плавок, незатейливые спортивные игры, дымящий мангал, корзинки со снедью, фотодрон над головами.

– С античных времен люди мечтали о построении справедливого общества – утопии, – произнес невидимый диктор хорошо поставленным баритоном. – Человечество прошло длинный тернистый путь к утопии через войны и революции, через тирании и диктатуры, через геноциды и голодоморы. Но однажды великие мыслители осознали, что справедливое общество может быть построено только при соблюдении строгого баланса между правами и обязанностями. Право на жизнь, право на здоровье, право на комфорт и многие другие права должны даваться любому человеку, без ограничений. Но чем больше человек хочет получить прав, тем больше ему вменяется обязанностей. И это справедливо! В мире еще множество нерешенных проблем: идут великие стройки, прокладываются дороги, засеваются поля, расширяются рекреационные зоны, осваивается космос. Решить все проблемы и построить более комфортный мир – главная задача ныне живущих поколений на пути к полноценной утопии, когда права станут безграничными, а обязанности необременительными.

Фоновая мелодия ускорилась, в ней зазвучали бравурные нотки, и вскоре Геннадий опознал «Марш завоевателей». Картинки в рамке тоже менялись. Бушующее море и решетчатая вышка среди волн, чумазые рабочие на платформе, преодолевая ветер и брызги, вручную тащат какую-то толстую трубу. Огромные машины прокладывают канал через пустыню, загорелые до черноты специалисты карабкаются по скобам, поднимаясь в операторскую кабину. Бескрайние рисовые поля, по которым движутся причудливые сельскохозяйственные механизмы, управляемые людьми в соломенных конических шляпах. Гигантские белые лопасти ветряных электростанций, издающие сильный гудящий звук при вращении. Потоки разноцветных тесламобилей, несущихся по идеально ровному покрытию хайвэя. Стремительные изящные очертания межорбитальной каравеллы «Илон» на фоне ржавой громадины соседней планеты. «Марш завоевателей» вдруг прервался на высокой ноте.

– Однако, – зловеще произнес диктор, после чего в его голосе прорезалась сталь, – все еще находятся несознательные граждане, которые отказываются соизмерять свои права с обязанностями. Они не желают решать проблемы, стоящие перед обществом. Они хотят жить за его счет, потребляя ресурсы и ничего не давая взамен. Они тунеядцы и трутни. Общество применяет к ним методы социальной защиты. И это справедливо!

Новая мелодия вызывала безотчетную тревогу: кажется, ее использовали как саундтрек к кровавому сериалу «Убей сколько сможешь». В рамке появилось изображение какой-то очень грязной и захламленной территории в духе Припяти из сеттинга сталкеров. Старые дома с пустыми окнами и трещинами на фасадах, черные лужи, низкое небо, мелкий дождь со снегом. В грязи бредут изможденные существа в обветшавшей одежде, лишь отдаленно напоминающие людей. Такое часто показывают в фантастических фильмах о «конце света». Неужели подобное место действительно существует?

– Общество лишает прав тех, кто отказывается от своих обязанностей, и отправляет в специальную зону. Мы называем ее островом безответственных.

Под зловещую музыку над руинами и кучами мусора пролетел грузовой дрон. Прямо в лужу плюхнулся стандартный десантный контейнер. Оборванцы бросились к нему со всех сторон, дерясь и отпихивая друг друга. Один из них споткнулся и упал, а остальные, вместо того чтобы помочь, двинулись прямо по содрогающемуся в конвульсиях телу. Запрокинутое окровавленное лицо упавшего – еще совсем юнца – заполнило собой рамку.

– Мама! Мама! Нет! Хватит! – выкрикнул тонко эльф Иван, после чего залился слезами.

Джи Джи остановил трансляцию. Поднялся из кресла, вытащил из бокового кармана пиджака белоснежный платок и с аристократическим изяществом передал его эльфу.

– Успокойтесь, призывник. Никто не собирается отправлять вас на остров безответственных. Ведь никто не желает отказаться от собеседования и перейти в категорию злостных нарушителей общественного договора, не так ли? – Этик-майор выжидательно посмотрел на царя Николая.

Тот выпятил челюсть, но отозвался вполне определенно:

– Нет, не желаю.

– Вот и замечательно! – Джи Джи вернулся в кресло. – Продолжим. Управление внутреннего согласия и Служба особых ситуаций разработали протокол, который позволит всем нам остаться в рамках справедливости. Вы ведь любите игры? Мы сыграем с вами в игру. Суть ее в том, что вы, пятеро, должны сами решить, кто из вас отправится на Марс.

Призывники снова переглянулись. Царь Николай покачал головой.

– Правила игры просты, – продолжал этик-майор. – Вы можете задавать друг другу вопросы, высказывать любые соображения по проблеме. Я, со своей стороны, постараюсь не вмешиваться в ход игры, но буду осаживать болтунов и периодически проводить голосование. В тот момент, когда четверо единогласно укажут на пятого, игра закончится. Прошу начинать.

Царь Николай сразу взял слово:

– Сограждане, я предлагаю послать на Марс джедая! Он лучше любого из нас разбирается в космонавтике и принесет большую пользу земной науке.

Лука немедленно вскинулся:

– Это я-то разбираюсь в космонавтике? Сам ты разбираешься в космонавтике! Не полечу я. Болен энурезом, справка есть. Меня укачивает, я боюсь замкнутых пространств и виражей.

– И кто ж тебя в джедаи принял, такого болезного? – съязвил царь.

– Подождите, – призвал остальных коммунист Алекс. – Давайте каждый выскажется, почему он не может или не хочет лететь на Марс.

– Я уже все сказал! – Луку было не унять. – Я здесь по ошибке, я болен, моя сила нуждается в поддержке. Я родился на Татуине, меня призвал мастер Йода, ничего про Марс не знаю и знать не хочу.

– Мне нравится предложение Алекса, – вмешался этик-майор. – Оно выглядит справедливым. Давайте начнем с… Геннадия.

Все тут же обернулись к сталкеру. Тот почувствовал себя неуютно, но собрался и заявил:

– Я не отказываюсь служить обществу. Я ответственный человек и готов отдать долг. Но я много лет готовился к службе в экстремальных зонах, для этого стал участником сеттинга «Сталкер точка плюс» и числюсь там в первой сотне. Я прошу отсрочки в надежде, что в следующий раз меня направят туда, где мои навыки окажутся максимально полезны.

– А чем Марс тебе не экстремальная зона? – спросил царь Николай. – Отличное место для навыков. Холод, голод, дефицит воды и кислорода, радиационная опасность. Как будто специально создано, чтобы преодолевать, превозмогать и вообще геройствовать. Давай согласимся, Геннадий, что это твоя судьба.

– Не соглашусь. – Геннадий почувствовал нарастающую злость. – У нас, в сеттинге, совсем другие условия: воды и кислорода хоть залейся. Есть еще мутанты и аномалии…

– Тебе мутантов и аномалий, что ли, не хватает? – подначивал Николай. – Так попросишь у товарищей, они организуют.

– Я не готов к Марсу, – отрезал Геннадий. – Был бы готов, полетел бы.

– Слова, все слова. Я считаю, ты вполне готов к космонавтике, и буду голосовать за тебя.

– Ах ты, сука!

Геннадий вскочил и направился к царю, хотя и не знал еще, что будет делать. Драться? Но вне фантомата он никогда не дрался. Тут на его пути вырос этик-майор. Он двигался так быстро и бесшумно, что Геннадий даже опешил.

– Вернитесь на свое место, гражданин призывник, – с нажимом сказал Джи Джи. – Иначе, боюсь, мне придется вернуть вас на место.

Ворча о насилии над личностью, сталкер сел обратно.

– Теперь попрошу высказаться вас, Николай, – обратился этик-майор к царю.

Тот моментально утратил надменность и даже как бы уменьшился в размерах.

– Мне на Марс нельзя, – сообщил он с доверительной интонацией. – Я нужнее и полезнее здесь.

– Кому нужнее и полезнее? Маме с папой? – Теперь настала очередь Геннадия поиздеваться над конкурентом.

Николай не удостоил его ответом и смотрел только на Джи Джи, который стоял в двух шагах.

– Я не просто играю, как другие, – сказал царь. – Я участвую в моделировании социальных процессов и ситуаций. При этом занимаю руководящую должность в сеттинге. Наша команда Империя-два добилась значительных успехов в адаптации монархических стратегий в современном мире. Мы сумели вернуть Аляску и Калифорнию Евразийскому союзу, присоединили Антарктиду и Кубу, первыми высадились на спутники Юпитера…

– Пора, братуха, реализовать стратегии на практике, – опять не удержался от колкости Геннадий. – Марс – самое оно для начала. А то говорят, что царь-то не настоящий!..

Николай зыркнул с ненавистью.

– Да, общество может призвать меня на пятилетнюю очную службу, но это будет несправедливо, потому что я уже несу службу на виртуальном фронте борьбы за наши общие интересы. Представьте, как вырастет моя квалификация в стратегическом планировании за пять лет. И, наоборот, если меня отправят куда-нибудь в глухомань типа Марса, то я потеряю квалификацию. Здесь же, как видите, хватает кандидатов, которые тратят свою жизнь на бессмысленные игры. Пора пристроить их к настоящему делу, выковать из них нормальных мужиков.

– Сказал диванный мужик, – ехидно прокомментировал Геннадий.

– Спасибо, Николай, – поблагодарил Джи Джи. – Позиция понятна. Ваша очередь, Алекс.

Коммунист отозвался не сразу. С минуту он жевал губами, словно не решаясь произнести или вспоминая первые слова. Другие призывники начали терять терпение, а Геннадий приготовил очередную шпильку, но тут Алекс все-таки начал говорить:

– Космонавтика – дело нужное. Но рано туда летать, когда на Земле еще так много несчастных людей. Вы вот нам про стройки, про поля, про каравеллы, а человеку нормальному ведь надо прежде всего душу родственную иметь, а лучше – несколько душ. Чтобы верить в общее, стремиться вместе к общему, чтобы все стало общее: и чужая беда, и чужое горе…

– Алекс, заведи себе подружку! – со смешком посоветовал царь Николай, к которому вернулось самообладание.

– Вот вы все неправильно понимаете, – голос Алекса задребезжал. – Нельзя, чтобы кто-нибудь страдал, а ведь много еще страдающих. И на Марсе тоже страдают, даже больше. Зачем же множить страдания? Если бы люди научились чувства других воспринимать или даже мысли, тогда бы проще было. Вот что нужно развивать впереди всего, а не космические полеты.

– Видел я ваш сеттинг, – снова встрял Николай. – Спецкорпус телепатов, теслатанки, орбитальные лазеры, ядерные бомбардировки. Страдалец краснопузый!

– Замолкни! – сорвался Алекс. – Не смей на святое, гнида белогвардейская!

– Потише, пожалуйста, – вежливо осадил этик-майор. – Если я правильно понял, Алекс, то вы не желаете лететь на Марс, потому что намерены решать земные проблемы?

– Да, главное – на Земле! – Алекс даже приосанился, получив эфемерную поддержку.

– Принимается. Теперь вы, Иван.

Хотя слезы давно высохли, эльф продолжал комкать платок и смотрел исподлобья, враждебно.

– Мне нельзя служить. Мы созданы для любви, а не для службы. Враждебная природа сама отступит перед магией Йаванны. В этом цель и высший смысл. Вы все это знаете, все чувствуете, но почему-то отказываетесь признать магию в нашей жизни. Не видите ее, а она есть!

– Еще один болезный, – не удержался от комментария Геннадий.

– Мы другому вас учили, дорогой Иван, – строго сказал Джи Джи. – Развитие интересов и фантазий, игры – ваше право. Но права должны соотноситься с обязанностями. Служба обществу – почетная обязанность, долг. Возможно, самая почетная. Пора вернуться в реальный мир… Подведем промежуточный итог. – Этик-майор окинул призывников долгим взглядом. – Предлагаю голосовать. Давайте в том же порядке, что выступали.

Джедай Лука, сталкер Геннадий и коммунист Алекс проголосовали за то, чтобы в космос отправился царь Николай. В свою очередь Николай проголосовал за сталкера Геннадия; к нему присоединился эльф Иван.

– Результат немного предсказуем, – сыронизировал Джи Джи. – Вы голосовали эмоционально. За того, кто так или иначе задел ваши чувства на первом круге. Но вы должны голосовать как ответственные граждане – не сердцем, а разумом. Следующий круг предлагаю организовать иначе. Каждый выскажется в пользу службы другого, но не того, кого пожелает, а того, на которого я укажу. Потом снова проголосует с учетом изложенных доводов. Лука, прошу вас высказаться об Иване. Почему, по вашему мнению, он должен лететь на Марс?

Джедай заметно ожил и повеселел:

– Потому что, как вы правильно отметили, гражданин майор, ему пора вернуться в реальный мир. Эльфы, магия – это же ерунда, детский сад. В космосе Иван познает трудности, получит специальность, обретет нормальных товарищей и вернется полноценным гражданином, а не размазней в балахоне. Полезный опыт: и для него, и для общества.

– Чья бы мычала, – буркнул царь Николай, но негромко: осознал, видимо, как близко он со своими шуточками подошел к немедленной отправке на Марс.

Иван отреагировал более эмоционально. Он снова зарыдал и спрятал пухлое лицо в ладонях:

– Мама! Не хочу, не хочу, не хочу. Отпустите меня!

Джи Джи кашлянул и веско произнес:

– Спокойнее, Иван. Держите себя в руках… Ваша очередь, Геннадий. Почему на Марс должен лететь… Алекс?

Сталкер так злился на царя Николая, что даже не воспринимал коммуниста как конкурента на отсрочку. Впрочем, за словом в карман он не полез:

– Коммунисты всегда кичатся, что ихними были первый спутник и Гагарин. Поэтому я считаю, что каждый коммунист должен стремиться в космос для поддержания традиции. К тому же Марс красного цвета, что как бы намекает. В общем, не понимаю, почему Алекс отказывается и заливает нам про какие-то там страдания. Мало ли кто страдает. Я, например, тоже страдаю.

Последняя фраза прозвучала фальшиво, Геннадий осекся и замолчал.

– Я не могу лететь! – Алекс воздел руки. – Я страдаю, а там буду страдать еще больше. И не с кем поделиться даже… Я лучше покончу с собой… Вот я точно покончу с собой, слышите? И вы будете отвечать за мою смерть. Все будете отвечать!

– Ваша очередь, Алекс, – остановил истерику Джи Джи. – Почему на Марс должен лететь… Геннадий?

– Вот потому что он готовился, – возбужденно заявил коммунист, сверля сталкера злобным взглядом. – Он хочет в экстремальную зону. Весь Марс – экстремальная зона, а он почему-то привередничает. Мутанты ему. Обойдется! Вот там он будет счастлив, точно говорю. Вот такие и должны лететь. Еще и спасибо нам скажет!

Сталкер показал Алексу кулак.

– Ваша очередь, Николай, – обратился этик-майор к царю. – Почему на Марс должен лететь… Лука?

Николай кивнул, широко улыбнулся и выдал неожиданное:

– Он и не должен лететь. Марс – это ведь не Татуин, все согласны? Пусть Геннадий летит.

– Да, да! – закричал эльф Иван, отнимая ладони от лица и указывая пальцем на сталкера. – Он пусть летит! Не я, а он пусть летит!

– Все высказались? – сказал Джи Джи скорее утвердительно, чем вопросительно. – Голосуем!

* * *

До ракетодрома Выхино сталкера сопровождал Джи Джи. По дороге этик-майор заполнял анкету призывника. Последние вопросы он задавал уже на траволаторе, движущемся от станции маглева к порталу ракетодрома.

– Как поступить с вашими крысами? – спрашивал Джи Джи.

– Разберите на запчасти, – отвечал Геннадий потерянно. – Серийные номера занесите в базу электронного кладбища.

Этик-майор сделал пометку на планшете.

– Зря вы от них отказываетесь, – сказал он при этом. – Право на любимцев можно реализовывать и в космосе.

– Ненавижу их. Твари!

– Когда проинформировать родителей?

– Не надо сейчас. – Геннадия затошнило. – До Марса доберусь… если доберусь. Тогда и сообщите…

Тут сталкера осенило. Он сглотнул вязкий комок и с подозрением посмотрел на Джи Джи.

– Вы же манипулировали нами, гражданин этик-майор! Вы с самого начала выбрали меня на полет, а потом подвели к голосованию остальных. Зачем? Там ведь был ваш родственник? Сын? Ради него? Кто из них?..

Этик-майор спрятал планшет и спокойно встретил осуждающий взгляд Геннадия.

– Это не запрещено. Голосовали вы все, но не я. Протокол соблюден.

– Знаю. Ваш сын – Иван? Эльф. Точно он! Вы ему сопли вытирали все время. Но это же несправедливо.

– Справедливо все, что выгодно. В данном случае – выгодно мне и моему сыну.

– Я не заметил, что вы для него авторитет, – решился поддеть напоследок Геннадий. – Он звал маму.

– Я и есть его мама, – заявил Джи Джи спокойно.

Кровь ударила в лицо, и Геннадию показалось, что он теряет сознание. Но он выдержал, выпрямился. И сказал с прорезавшейся хрипотцой:

– Спасибо… Теперь-то я понял, зачем нужен космос и зачем лететь на Марс. У нас все будет по-другому. У нас там будет утопия… настоящая утопия!

Юлия Зонис

ЗК

Герасим страшно матерился. То есть просто ужасно. Ужасно это было потому, что в ушах, а точнее, мнемопроцессоре Толика и всех остальных ребят из класса слышалось только свирепое «бип-бип-бип». Судя по мучительному выражению лица Герыча, он и рад бы был остановиться, да прошивка не позволяла. А не качай пиратку для того, чтобы выпендриться на уроке физики. Ребята вокруг в основном ржали. Толику было Герасима жалко. Он один раз сам качнул пиратскую прогу для урока литературы. Его пиратка, кстати, оказалась еще ужасней. Если из Герыча, судя по бип-бип-бипам, лился поток отборной ругани, то его самого пробило на полную абракадабру – тире, дефисы, параграфы и прочую лабутень. От этого мучительно сводило губы, и вместо слов выходило сплошное мычание. Отследить поток знаков можно было на хедтопе, и Толик в отчаянии затранслировал его на паблик класса. Учительница литературы МарьМихална, она же ММ, была теткой строгой, но не жестокой. Своим учительским ключом вскрыла мнемопроцессор Толика и провела обширную чистку. Правда, не слишком профессиональную. Он потом еще дня три заикался и путал красное с классным.

Физик оказался суровей. Он даже не делал никаких попыток помочь Герычу, просто стоял у доски и ухмылялся. На доске светился забибиканый контент. Тоже, естественно, весь в значках параграфов и процентов.

– И вот тебе, коршун, награда, – со вкусом прогудел физик в рыжую бороду.

Он так всегда говорил. Толик однажды спросил, что такое коршун. Физик НикНикыч, сделав брови домиком, ответил своим обычным раскатистым басом:

– Коршун – это такой нехороший человек, который ответы на ЕГЭ качает из сети.

И пальцем сделал перед носом Толика «вот так». Палец был в рыжих коротких волосках. Довольно противных.

Все в классе знали, что НН с ответами и сам не заморачивается: качает уроки с сайта edunet, ставит свой паблик-интерфейс на автомат, а сам, пока бубнит стандартную лекционную рыбу, режется по сети в «Звездный удар». Причем играл он как мегалузер – постоянно подставлял под выстрел корму и дох даже в топе, подводя союзников. К тому же НН не хватило ума придумать уникальный логин, и он использовал для игры адрес своей публичной мнемопочты. Чем и не замедлил воспользоваться нехороший человек Герыч – записал прикола ради пару боев учбана и затранслировал все прямо во время урока физики на скрин. Класс поржал от души, потому что учитель поначалу ничего не заметил – так и продолжал долдонить урок, расстреливая в это время по сети вражеские крейсера. Когда вышел из боя, конечно, заметил, но shame is the name of the game. Его еще и к директору потом вызывали. В общем, невзлюбил НН Герасима после того случая и сейчас ему помогать явно не собирался.

– Да как же так, – тихо сказала Лизка. – Он же мучается.

Смех в классе постепенно утих. Толька завороженно уставился в светлый пушистый затылок Лизы. Конечно, кто еще мог заступиться за мерзкого, в общем, Герыча, как не она?

Толька давно и безнадежно Лизку… бип-бип. Нет, не бип-бип, а тишина, потому что ни в базовых, ни в продвинутых платных лексопакетах не было такого слова, которое могло бы описать его чувства к Лизке. Обычно программа-помощник выдавала что-то типа: «Я хотел бы вступить с вами в половой контакт». Толик от отчаяния даже обращался к классике. К самому Пушкину А. С. Тот, конечно, выражался покрасивее:

«Я вас хотел… Хотение, быть может,

В моей груди угасло не совсем.

Но пусть оно вас больше не тревожит –

Я не хочу абьюзить вас ничем…» (с)

Складно, но все равно не то. Толик Лизку не хотел. Во-первых, хотелка еще не выросла. Он специально в душе проверял. Герасим говорил, надо пятнадцать сантиметров, а у него пока всего двенадцать. Но дело даже не в этом. Лизку нельзя было хотеть. То есть, наверное, можно, всем девчонкам нравится, когда их хотят. Вон Хорхе Соньку – это старшую Толькину сестру – хотел так наглядно, что ни у кого сомнений не возникало. Они, сидя на Хорхином циклере, сосались минут по пять. Естественно, для лиц, не достигших четырнадцати (то есть и для него, Толика), контент был заблюрен. Тупо, что не можешь посмотреть, как собственная старшая сестра лижется с Хорхе.

Хорхе, кстати, не был испанцем или там мексиканцем. Просто его семья была из Харькова. Во дворе его, конечно, так и прозвали – Харьков, а потом переделали в Хорька. Довольно справедливо, потому что тогда Хорхе был тощий и мелкий и Соньке совсем не нравился. А года два назад, когда ему исполнилось столько, сколько Тольке сейчас, как попер вверх. И пошел на бокс. И за Хорька сразу стал давать в зубы. Ну и переделали в Хорхе. Сонька начала смотреть на него одобрительно, а этим летом, когда родаки подарили Хорхе циклер, уже совсем одобрила. И носились они над двором и всем кварталом, и Сонькин черный хайр стелился по ветру, как пиратский флаг. Ага. Фразочка огонь. Почти Пушкин А. С.

У Лизки волосы были светлые, тонкие, вечно встопорщенные, на носу очень няшные веснушки, и глаза то ли серые, то ли зеленые, то ли голубые, не разберешь. И хотеть ее совсем не хотелось. Хотелось взять за руку и сказать что-нибудь… что-нибудь… Тишина. Индивидуальный помощник на запросы Тольки отзывался обиженным молчанием – типа задолбал уже. Нету такого слова! Нет, и все.

Можно было, конечно, послать мнемограмму. Тут и слов не надо. Толик знал, что взрослые иногда так делали. Это вместо смайлов, только смайлы во всех пакетах одинаковые, а мнемограммы у каждого своя и для каждого настроения разная. Некоторые их даже ставили как пароли на свой процессор или почту, но детям такое не разрешалось: типа, до четырнадцати лет мнемограммы нестабильны. А как было бы хорошо. Мама рассказывала, папа ей в чат граммы слал такие, что никаких слов не надо было. Сейчас в парламенте как раз голосовали за поправку о запрете мнемограмм. Вроде как это нестандартизуемый инфоформат, противоречащий закону о защите интеллектуальной собственности. Папа на это однажды злобно сказал:

– А интеллектуальный собственник у нас кто? Правильно, государство.

Мама побледнела и прижала руку ко рту. Государство ругать у них в семье было не принято. И вообще ни в какой семье, потому что оно… ну, государство же!

Герыч уже совсем посинел и согнулся пополам. Даже физик забеспокоился.

– Ключом его ломаните! – подсказывали с первых парт.

НН суетливо зашарил по карманам засаленного пиджака, будто ключ мог быть там. Вот бип-бип!

Толик выскочил из-за парты и ломанул к двери. Можно было, конечно, сгонять в 9-й «Б», за Хорхе. Сонька говорила, что Хорхе может что угодно хакнуть, и, судя по ЗК на ее хедтопе и скрине, он реально мог. Однако Хорхе уж точно не стал бы палиться, чтобы спасти несчастного семиклассника. Тогда в медпункт? За витаминчиками?

Толик вылетел за дверь и растерянно затормозил посреди залитого внезапным осенним солнцем коридора. А правильно, куда? Еще полгода назад вызвали бы по сети 103, и ментоскописты быстренько бы вправили Герычу мозги. Но, согласно третьей поправке, «лица, злостно пользующиеся пиратским контентом», под условия стандарт-медстраховки не подпадали. Хорошо хоть, что «дети до четырнадцати лет» пока еще не подпадали и под административно-уголовную.

– К чертям свинячьим, – тихо пробурчал Толик.

Так иногда говорил папа. И это почему-то не запикивали.

Оставалось одно. Толик метнулся к противоположной двери, из-за которой раздавался суховатый, скучный голос ММ. Она наверняка задвигала пятиклассникам за важность литературы в общемировом культурном процессе, контексте и дискурсе. И прочие «Я вас хотел». Вот ведь, Пушкин А. С., а самых нужных слов не знает!

Рванув ручку, Толик проорал во всю глотку:

– ММ, то есть МарьМихална, Герыча закоротило!

Как ни странно, литераторша поняла и, махнув рукой своим пятиклашкам, двинула на выручку Герасима. Как трушная собака-супергероиня Муму из комикса Тургенева И. С.

* * *

В дверь квартиры дробно застучали.

– Ну что за муйня, – ругнулась Сонька, – звонка, что ли, нет.

– А это твой Герыч. Его хлебом не корми, дай что-нибудь сломать.

– Никакой он не мой!

– А чей же?

Стук не умолкал и, более того, становился громче. Сонька спрыгнула с колен Хорхе и рванула к двери. Можно было, конечно, не вставать и открыть кодом – но тогда этот фрик как пить дать натоптал бы в коридоре. А родаки у Соньки были странные, робопыл отказывались покупать, хотя у всех эти девайсы имелись уже лет стопиццот. Типа, ручная уборка – наше все. А какое все, если швабер по-любому электрический?

Герыч реально был a bit психованным, иногда безобидным, а иногда совсем сдвинутым. Потому что ревновал. К Хорхе. Нет, реально смешно. Где Герыч, а где Хорхе – ну, это даже не считая циклера. У Герыча фа на каком-то заводе вгрябывает, а у Хорхе в минобре падрилло не последний чел. Кста, и программку Хорхе сейчас качнул из его министерских закромов. Интересно, зачем в министерских закромах архивят пиратки, заставляющие школьников материться и вообще пеной исходить? Странно. Впрочем, мысль была мимолетной. Сонька уже проскакала через всю квартиру и распахнула дверь. В прихожую ввалился красный и злой Герыч.

– Достал?

– Папку с маминой сиськой в руках застал, – буркнул одноклассник Тольки и, как всегда, жадно уставился на Сонькину грудь.

Взгляд был такой, что Соньке немедленно захотелось надеть свитер. Даже Хорхе так не смотрел. Так… голодно. Впрочем, с чего Хорхе смотреть так? Реально смешно. Он-то эти сиськи петтил как хотел.

– Ключ достал? – сухо повторила Сонька и уперла руки в бока.

Так всегда делала ма, когда фа ухитрялся в чем-то провиниться. Типа с работы поздно приходил и отключал мнемо-связь.

Герыч паскудненько ухмыльнулся.

– Жалко у пчелки, пчелка на елке.

– Чего?

В детстве у Герыча диагностировали алалию Свенсона – Малишевского, АСМ. Это такая странная болезнь, распространившаяся после внедрения поправки к закону об авторском праве. Больные могли изъясняться только цитатами, поговорками и прочим мусорным контентом. АСМ поддавалась лечению глубоким ментоскопированием, если случай не запущенный. У Герки, видимо, был не запущенный.

– Того. Прогу давайте, я скину ключ.

Прогу Хорхе еще давно качнул из папахеновских запасов, и это был самый натуральный ЗК. Не в плане лексопакетов, там вообще слов не было. Был р-скин. Скины реальности запретили лет сорок назад, после Второй гражданской. Потому что все граждане Содружества должны жить в одной реальности, а не в своих модифицированных фантазиях. Сонька была в целом с этим согласна. Ее реальность вполне устраивала, а р-скинщики все фрики, наркоманы и нуждаются в принудительном лечении. Ну что за бред, идешь ты по улице, а видишь, скажем, Марс. Или морское дно. Или там джунгли с макаками и прочими гиббонами. Или, что более актуально в клиническом случае Герыча, девушек с пятым размером и низкой соцответственностью. Сонька вздохнула. Все-таки Герыч был совсем дикий. А жаль. Иногда ей даже нравилось, как этот прол смотрел на ее сиськи. Так… страстно. Ну и если уж говорить откровенно, Сонька понимала, зачем ему нужен р-скин. Реальность в Калашах была совсем не та, что у них, в элитном дистрикте, и, вполне вероятно, Герыча абсолютно не утраивала.

Сонька почувствовала спиной движение и тепло, и улыбнулась. Хорхе, как всегда, нарисовался вовремя.

– Пароль снимай, – протянул он со своим раскатистым испанским – а может, и не испанским, но все равно прикольно же – «ррр».

Паррроль. Сонька прям почувствовала, как заводится.

– А ты ломани, – недобро блеснул глазами Герыч.

– Очень надо.

– То есть золотой ключик вам не очень и нужен, Буратосы?

Сонька, даже не оборачиваясь, ощутила, как хмурится Хорхе. Тем более что ему как раз ключик был не очень и нужен. Все это Хорхе затеял по ее просьбе. А она пожалела маленького хермано. Ничего плохого не подумайте – по-испански «братик». Братик сох по Лизке. А сказать ничего не мог. Прям как закороченный – бу и му. И на тактильный контакт пойти не решался. Вот Сонька и придумала один trick. Ей-то Хорхе из папахеновых архивов давно сливал настоящий стафф, не как в учпакетах, а трушный, без цензуры. И намного круче адаптированного.

«Любимая! Меня вы не любили.

Не знали вы, что в сонмище людском

Я был как лошадь, загнанная в мыле,

Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы, что я в сплошном дыму,

В развороченном бурей быте

С того и мучаюсь, что не пойму –

Куда несет нас рок событий.

Лицом к лицу

Лица не увидать…» (с)[1]

Сонька половину не понимала – к примеру, что такое лошадь в мыле? Зачем мылить лошадь? Или их так отмывали перед скачками, как Хорхе иногда моет свой циклер? И что такое «рок событий»? Но ей всегда почему-то представлялся Хорхе на циклере, который мчится куда-то, в какую-то грозную и непонятную даль, а особенно волновала последняя строчка, как раз совсем понятная: ну да, когда целуешься, лицо не особенно-то разглядишь. В общем, жизненно. И, главное, запиканное слово на «л», такое сладкое, запретное, которого вообще в современных словарях нет, повторялось аж два раза!

Но Тольке, конечно, надо было что попроще. Беда в том, что слить это попроще еще как-то можно, а вот выговорить без ключа – фигушки. Закон об авторском праве и цензурировании контента не позволит. И по сети не получится, не захочет Лизка пароль просто так снимать. Она ж не Сонька, она типо гордая, к ней с грязными руками в мнемопроцессор не суйся. Вот и будет сплошное бик-бик-бик в эфире. Значит, нужен ключ. Ну, они с Хорхе и разработали план. Понятно же было, что Муму опять полезет спасать ученичка, а фишерную программку Хорхе написать – как нефиг делать. И вот теперь ключ был в мнемопроцессоре упрямого Герыча. Вон как набычился, обожатель хренов. Стоит. Ждет то ли свой порнушный р-скин, то ли что Сонька сиськи покажет.

Сонька фыркнула и прямо взглянула в лицо Герычу. Тощее такое и, в общем, жалкое, на сое и кузнечиках выкормленное. Ну что скажешь – прол.

Герка потупился и быстро проговорил:

– Ладно. Снимаю. Прогу гони, Хорек, я сливаю ключ.

* * *

Толик шел домой, пиная по дороге опавшие листья. Он любил ходить через парк, хотя ММ уже не раз делала ему выговор и даже обещала родителей в школу вызвать: все дети как дети, разъезжались на школьном басе, а он, как упырок, таскается один по живой природе. И может напороться, например, на маньяка. Или террориста. Хотя что террористам делать в их парке? А вот маньяки вполне, вполне. Толик на секунду представил, как из кустов выходит маньяк, распахивает плащ, а под плащом все у него заблюрено. Смешно. И не страшно вообще.

Толик остановился на горбатом мостике, глядя на затянутую зеленью речку внизу. Как дорога из зеленого кирпича. Или заросшая мхом тропинка. Ветки сходились над водой, образуя темную и отчасти таинственную арку. Вот бы взять Лизку за руку, нырнуть под арку и пойти по тропе… куда-нибудь. И чтобы мох мягко пружинил под ногами, и пахло чтобы как сейчас – свежестью, опавшей листвой, чуть-чуть гнилью от прудов… Чтобы выйти в какую-нибудь чудесную страну, а лучше просто на лесную полянку, где Толик наконец-то опустится перед Лизкой на одно колено (он видел такое однажды на скрине у Соньки, ей Хорхе подкатил какой-то древний запрещенный мувик) и скажет… Скажет…

– Травка зеленеет, солнышко блестит, КЦП с весною в сени к нам летит!

Крик был таким громким, что Толик подпрыгнул на месте и чуть не кувыркнулся за перила моста. Обернувшись, он обнаружил за спиной маньяка. Почти такого же, как представлял пару минут назад. В плаще, только не распахнутом, а подпоясанном грязным вафельным полотенцем, в щетине и при разбитых очках. Маньяк широко улыбался, зияя щербатой пастью.

– ДимДимыч, ну нельзя же так пугать! – с облегчением выдохнул Толик.

ДимДимыч виновато зашаркал ногой по грязи.

Он и правда был маньяком, но безобидным, местным парковым маньяком. Прикормленным при доме детского творчества, где чистил от листьев дорожки, драил полы и вообще всячески приносил обществу пользу. ДимДимыч был болен АСМ. Запущенный случай, не залеченный в детстве. Теперь он говорил только цитатами, хотя и ухитрялся иногда их исказить. Вот и сейчас вместо безобидной «ласточки» зачем-то вставил в стишок Комитет по цензуре и печати.

– Никогда не разговаривай с незнакомцами! – тревожно произнес ДимДимыч и зачем-то оглянулся через плечо.

– Какой же ты незнакомец, – улыбнулся Толик. – Я тебя с четырех лет знаю. Как дела?

– Как сажа бела.

Это было даже иногда интересно, играть с ДД в цитаты. Но сейчас Толик был не в настроении.

– Ну я пойду?

– Эх, яблочко, куды котишься, в КЦП попадешь – не воротишься! – проорал в ответ ДД и склонил голову к плечу, как разумная галка из зоокружка.

– Че у тебя все КЦП и КЦП?

– Многие знания, многие печали, – сообщил ДимДимыч и, подумав, добавил: – Knowing isn’t always a blessing.

– А по-испански можешь? – сердито спросил Толик.

– Свинья везде грязь найдет. Vanitas vanitatum et omnia vanitas.

Последнего Толик не понял. Раздраженно передернув плечами, он развернулся и зашагал к дому. Все-таки зря, может, этого ДД пустили на воле бегать. Если больной, так и сиди в мыцарке, он же МЦР, ментоскопический центр реабилитации. И не пугай людей, которые пошли, допустим, после школы свежим воздухом подышать.

– Коготок увяз, всей птичке пропасть! – крикнул больной ему вслед и помчался обратно к дому творчества через заросли, с треском ломая ветки и ухая, словно филин.

Толик поежился. Иногда ему казалось, что у ДД есть доступ к запрещенному контенту – по крайней мере таких фразочек, кроме как от него, нигде было не услышать. Но вообще это, конечно, бред. Одно дело порнушку или рейтинговые игры с пиратских сайтов качать или там учебные проги себе прямо в процессор сливать, чтобы не зубрить, другое – запрещенный контент. Может, и нет вообще такого контента. Хотя вот был же мувик у Соньки на скрине. Сонька раз сто хвасталась, что Хорхе может ей что угодно слить, у него же падрилло как раз в КЦП работает, и переехали они сюда после какой-то там нехорошей истории в Харькове. Толик слышал, как папа потихоньку говорил на кухне маме, будто харьковский отдел разогнали за «перегибы». Только перегибы чего? Непонятно. У-уф. Толик понял, что не хочет обо всем этом думать, и со злостью пнул очередную кучу листьев. Под кучей пряталась коварная грязюка, весь ботинок заляпался. Пришлось остановиться у дома и чистить подошву о поребрик. Толик уже почти справился с липучей грязью, когда грохнула дверь их парадного, и из нее выдвинулся не кто иной, как Герыч. Вот еще сюрпрайз! Что он тут делает, в их элитном как бы домишке? Герыча, понятно, пораньше отпустили с уроков, чтобы очухался от своей пиратки, и предполагалось, что он сразу почешет в Калаши, район с типовыми девятиэтажками для плебса. Так что же он делает здесь? Опять за Сонькой шпионит?

– Эй, Герасим, – неуверенно окликнул Толик.

Герыч обернулся, увидел одноклассника, состроил непонятную гримасу и шмыгнул в тень трехуровневой стоянки, где благополучно и растворился. Осень же. Темнеет рано. И все такое.

Вздохнув, Толик зашаркал тяжелыми бутсами к парадняку. Он примерно представлял, что увидит дома – темень, в холодильнике жрачки по нулям, и Сонька с Хорхе сосутся в ее комнате, потому что «девочкам в таком возрасте необходима самостоятельность» (с), Ма. А ты голодный делай уроки и мечтай о Лизке и всяких там зеленых тропках, хотя, по сути, это не тропка никакая, а просто ряска и тина. Депра-а. Надо хоть пиццу заказать, решил Толик, выходя из лифта и автоматически вводя ментокод. Разумеется, он еще не знал, какой его ждет сюрпрайз.

* * *

Геннадий Витальевич Звягинцев был строгим человеком и ответственным работником, но в ближнем кругу порой со вздохом признавался: «Единственная моя слабость – сын». Виталик. Виталька. Тюшенька. Мамино сокровище, папина гордость. Тогда, в харьковском деле, Геннадий Витальевич мог бы промолчать. Да, они слегка перестарались, работая по студенческому кружку, переборщили, но всю историю можно было бы замять, если бы… если бы не Виталик.

Ситуация-то, в сущности, была совершенно рядовая. Ну, приспичило студентикам из историко-литературного кружка расшарить между собой ЗК, Есенина там почитать и прочие «когда волнуется желтеющая “Нива”». На такое КЦП обычно смотрело сквозь пальцы, на каждый роток не накинешь платок, – а у сотрудников хватало работы и посерьезней. Но тут руководителю кружка стукнуло выложить ЗК в открытый доступ. И все бы ничего, только сливал им этот ЗК не кто иной, как единственный племянник их шефа, СанСаныча. Собственных детей у СанСаныча не было, над племянником он трясся, как над родным сынишкой, а тут такое. В обычном случае студентов бы повязали и отправили в мыцарку, на принудительное лечение от спонтанной АСМ. Но случай показался СанСанычу необычным, ведь всем отлично известно, к чему приводит принудительное лечение. И шеф решил отмазать племянника. Дело понятное. Слабость. Племянник был слабостью СанСаныча. В результате студенты до мыцарки не доехали. Странное ДТП, при котором почти не пострадал водитель («Воспользовался кнопкой экстренного катапультирования», – объяснял он на внутренней комиссии), но из находившихся в салоне служебного «Кречета» молодых людей не выжил никто.

И это бы ладно, и не такие финты проделывали, но досадным инцидентом заинтересовались в вышестоящих структурах. Внезапно оказалось, что племянники есть не только у СанСаныча.

Геннадий Витальевич подписывал документы о трансфере задержанных в МЦР. В принципе его дело было сторона – не он сидел за панелью управления аэробаса, не он приказал избавиться от лишних свидетелей. Однако… однако могла отыскаться другая утечка, правда бы открылась, и тогда под нож угодил бы не только руководитель отдела, но и все непосредственные участники-исполнители. Включая и его, Геннадия Витальевича. И тогда прощайте, жилищные льготы, прощай, бесплатное высшее образование для Виталика, прощай, первосортная медстраховка для всех членов семьи, все прощай. Здравствуй, соцжилье и работа в КЦП какого-нибудь завода в Магаданской области или еще того хуже…

Он доложил о происшедшем куда следует, слил мнемозаписи, и дело ограничилось переводом с понижением в должности – из начальника опергруппы в рядовые сотрудники. Правда, еще как сказать – с понижением, учитывая локацию. К столице ближе, цены ниже. Тут уж Геннадий Витальевич иллюзий не строил – помогло не собственное служебное рвение, а отцовские давнишние заслуги. И мы его светлую память не подведем. И здесь пробьемся, выбьемся из рядов, выгрыземся. Все для Виталика. Только Виталик в последнее время беспокоил Геннадия Витальевича все больше.

У здешних минобровцев были свои представления о том, какой образ кацэпэшников должен складываться в общественном сознании. Поэтому поселили нового сотрудника не в закрытом ведомственном ЖК, а в обычном доме, хотя и элитном. Но элитном только на словах. Отвратительная дворовая компания тут же начала травить Виталика, так что мальчика, несмотря на мамины слезы («У Тюши математические способности, а тебе лишь бы кулаками махать»), пришлось отдать на бокс. У самого Геннадия Витальевича был второй разряд по карате, зато по неконтактным видам ментального воздействия – мастерский, и Геннадий Витальевич прекрасно знал, что НВМВ в случае чего сработает куда эффективней. Поэтому взялся лично обучать Виталика, прямо по нормативам КЦП, и, разумеется, втайне от матери. Уже натаскал на оранжевый пояс. Однако дальше – хуже. В какой-то момент Тюша сдружился с этими пролами и, более того, начал проявлять признаки внимания к одной из девочек во дворе, некой Соне. Соня в свои четырнадцать выглядела на все двадцать, и Геннадий Витальевич порой сам себя ловил на том, что оценивающе поглядывает на ее фигурку. Но одно дело он, другое – Виталик. Свой домашний пароль Геннадий Витальевич сообщил Тюше уже давно, чтобы тот мог вволю играть в «Звездный удар» на взрослом «рейтинговом» сервере. Рабочий, конечно, не сообщал, но Виталька, смышленый мальчик, сам его очень быстро вычислил (возможно, не стоило вставлять туда дату рождения сына и его инициалы). В последние месяцы персональный помощник регулярно сообщал Геннадию Витальевичу о копировании файлов из системы. Геннадий Витальевич, естественно, стирал все логи, но тем не менее. Оставалось только предположить, что Виталик хвастался перед этой своей фигуристой девочкой. Любящий отец даже решился, в ущерб семейному бюджету, приобрести сыну этим летом циклер – пусть хвастается новой машиной, а не запрещенным контентом. Однако скачивания не прекратились. И вот сегодня обеспокоенный писк журнала безопасности практически совпал с тревожным сигналом из 153-й школы, где учился Виталик. Пострадал один из учеников 7-го «А» класса, в котором, по слишком уж нарочитому совпадению, числился брат неприятной девицы Сони. И пусть нелегальная программа оказалась довольно примитивной пираткой, которую можно было подцепить и на общедоступных сайтах, но логи не обманешь. Программа пришла из его личного архива. Пришлось подменить служебную запись, а такого Геннадий Витальевич уже спустить сыну с рук не мог. К тому же его грызло странное разочарование – неужели ради такой глупой шутки над сопляком-соперником (да, Геннадий Витальевич уже два года беззастенчиво шпионил за сыном, чтобы уберечь того от дворовых неприятностей, и прекрасно знал, что ученик 7-го «А» Герасим Рыбаков неравнодушен к девице Соне) надо было лезть в отцовский архив? Глупо, очень глупо для «мальчика с математическими способностями». Следовало серьезно поговорить с сыном.

Виталик пришел поздно и, как всегда, не здороваясь с родителями, протопал в свою комнату. Геннадий Витальевич, не стуча – хотя приучен был стучать, – распахнул дверь детской. Привык называть комнату сына детской, хотя тот был уже совсем не дитя.

– Виталий, – грозно начал он.

Сын лежал на кровати, не сняв высоких кожаных – все натуральное, все по последней моде и безумно дорого – ботинок, заляпанных сочной осенней грязью.

– Стучаться надо, – равнодушно бросил сын. – Сделай поворот на сто восемьдесят, выйди и постучись.

– Виталий, – повторил отец.

Наверное, сын что-то уловил в его голосе, потому что ноги с кровати снял и сел.

– Ты же знаешь, не люблю, когда ты зовешь меня этим дурацким именем. Я Хорхе.

Отец поморщился. Назвал сына в честь деда, героя Второй гражданской. Он показывал сыну фото, рассказывал о дедушке, но тот продолжал использовать эту мерзкую дворовую кличку.

– Хорхе ты будешь со своей Сонькой. А меня не хорхай, не дорос еще. И паблик-интерфейс попроще сделай.

– Падрилло, ты че?

Виталик воззрился так недоуменно, что невольно подумалось – а может, зря все это затеял? Может, мальчик не так уж и виноват? Ну, захотелось ему выпендриться перед подружкой, дело молодое. Однако нет. Это слабость. Запустишь в таком возрасте, потом не вытянешь.

– Я тебе не падрилло, а отец. Слушай внимательно. У меня твои шутки уже вот где сидят.

Чиркнул ребром ладони по горлу, показывая где. Сын хмыкнул.

– Ладно, кончил воспитательную речь? Или еще че расскажешь?

Геннадий молча подошел к кровати, взял щенка за шиворот и хорошенько встряхнул, так что зубы клацнули. Вид у Виталика сразу стал беззащитный и виноватый.

– Ты насчет Герыча? Ну извини. Я пошутил. Правда пошутил. Не думал, что его так проймет…

– Виталий!

Парень попытался дернуться, но не тут-то было. Хоть долговязый и наглый, а все равно – щенок.

– Значит, пошутил? И для этого влез в мои файлы?

Виталий снова дернулся, но уже безнадежно, понимая, что ничего ему не светит.

– Ну, папочка, послушай.

«Вот я уже и папочка, – мысленно отметил Геннадий Витальевич. – Быстро ломается чадо. Плохо».

Усадил сына на кровать, сам придвинул кресло, уставился прямо в глаза. Как тем студентам. И много кому еще.

– Говори, что ты там затеял. И подробно, подробно. На что тебя твоя Сонька подбивает?

На сей раз мальчишка попытался вырваться уже ментально, но со своим неубедительным оранжевым быстро затух.

– Соньку не трогай, ладно? – тихо попросил он.

Ого. А вот это уже серьезно. Значит, действительно лю… Геннадий Витальевич одернул себя. Даже мысленно старался не соваться в ЗК, запрещенный контент. Жалко у пчелки, пчелка на елке. Один раз оступился, всю жизнь не отмоешься.

– Она просто хермано своему хотела помочь, – зачастил сын. – Ну, брату. Тот виснет по одной девчонке из класса. А сказать не может… не умеет. Папа, я же мог взять твой ключ!

Вскинул глаза, как будто последние слова могли его оправдать.

– Мог, но не взял же! Понимал, что это уже чересчур. Мы у Марьи ключ слили. И я не ломал ничего, она сама Герыча чистила. Все нормально, к тебе не подкопаются. А этот нуб просто девчонке своей, Лизке, признается, и все. Все!

– Нет, не все, – тихо сказал отец.

Сыну следовало преподать урок. Такой, чтобы на всю жизнь запомнил. Как в свое время отец, Виталий Ефимович Звягинцев, герой Второй гражданской и один из инициаторов образовательной реформы, преподал ему, зеленому и глупому юнцу.

– Как, говоришь, он намерен признаться?

Поначалу Виталик чуть не заплакал. Но когда Геннадий Витальевич припугнул его тем, что заодно со злосчастным Толиком пострадает и Соня, быстренько на все согласился. Л у них, большая и чистая Л. А Л – это слабость, Л – это то, чего допустить ни в коем случае нельзя. Вот к этому словцу, значит, мы мину и привяжем. Вшить ее, готовенькую, сможет даже молокосос с оранжевым. Тут главное делать все на ближнем контакте, не по сети. Личные логи чистить намного легче. А спишем мы все на что? Спишем мы все на профилактические акции минобра, проводившиеся во времена героя Второй гражданской Виталия Ефимовича. Тогда гайки закручивали пожестче, и КЦП зачастую сливал в открытый доступ заминированный ЗК. Некоторые зараженные копии все еще бродили по сети, достаточно изменить дату создания файла. Что ж, бедному мальчику просто не повезло…

Проговорив с сыном еще раз все, от начала и до конца, Геннадий Витальевич удовлетворенно улыбнулся.

Виталий, в котором ни следа не осталось от чужого и наглого Хорхе, взглянул на отца с надеждой и страхом.

– Но он же поправится, да? Его же почистят, и все будет ок.

– Конечно, – еще шире улыбнулся Геннадий Витальевич, как улыбался тем студентам в Харькове. – Разумеется, все будет ок.

* * *

Толик в школу летел. Еще и денек выдался, как нарочно, солнечный – редкое чудо даже летом, что уж говорить о конце сентября. Всю дорогу Толик представлял, как он Лизке скажет… Может, до начала уроков ее перехватить? Или нет, лучше после занятий… Нет, в коридоре на перемене, когда все девчонки будут трепаться в нише у окна, а она не со всеми, такая одинокая, будет стоять и улыбаться солнышку. Как те дуры обзавидуются! А он опустится на одно колено, и плевать, что смешно и как в старом мувике, возьмет ее за руку и скажет…

… Когда вчера Хорхе ломанул его ментопроцессор Марьиным ключом и подключил ЗК-лексопакет, Толика будто током ударило. Столько там всего! Такого… настоящего, правильного. Неудивительно, что Сонька с Хорхе зависала, и, наверное, циклер тут был даже ни при чем. ЗК гораздо, гораздо круче! Правду говорят, у древних слова били прямо в точку, и Толик даже чувствовал эту, где-то пониже грудины и повыше солнечного сплетения. Точка пульсировала, и от этого на сердце делалось радостно и тепло и немного щекотно. Как в день рождения, когда предвкушаешь и подарок от родителей, и поход в зоопарк, и открытие новых уровней в «Звездном ударе», и вообще много хорошего впереди…

Зашуршали кусты у тропинки, и в лицо Толику уткнулся тусклый взгляд городского сумасшедшего ДД.

– Не ходите, девки, замуж, – голосом попугая из мультика сказал маньяк. – Не ходи ты за мною, хороший мой.

– Я и не хожу! – радостно захохотал Толик.

У него было такое отличное настроение, что даже ДД не мог его испортить.

– Не броди по старым адресам! По йапишным и по телефонным! – прокричал ДД, но Толик уже рванул с места и, расшвыривая подошвами недовольные таким обращением листья, припустил к школе.

И в школе все сложилось как нельзя лучше. Точь-в-точь как он представлял: девчонки из класса собрались шушукаться и смеяться в нише, а Лиза стояла посреди коридора и смотрела на солнце, искрящееся в не высохших после ночного дождя окнах. Толик подошел к ней, так же как бежал по парку, как будто летел, как будто его несло на быстрых и ловких крыльях. Взял за руку. Опускаться на колени он все же не стал, и оказалось, что вовсе не надо. Лизка удивленно обернулась, распахнула серо-зелено-голубые глаза… Девчонки затихли. Все стихло, замерло, и стало слышно даже, как звенят в солнечных лучах пылинки.

– Я вас любил, – громко, во весь голос произнес Толик, упиваясь этим новым, таким правильным словом. – Любовь еще, быть может…

Он почувствовал чей-то взгляд, а может, тучка набежала на солнце. Темные глаза Хорхе смотрели безнадежно и… сочувственно? Точно, туча, потому что коридор вдруг поблек, и тонко и гадко зазвенело в виске.

«Височные доли отвечают за речь, – всплыло с какого-то забытого урока биологии. – Алалия Свенсона-Малишевского представляет собой очаговое поражение…»

– Любовь еще… еще… Калинка, калинка, калинка моя!

Толик сам не понимал, зачем он это орет, почему губы складываются в совсем не те слова. Кажется, он пошатнулся. Кажется, Хорхе подбежал, чтобы его поддержать. Странно, никогда раньше они не дружили. Рука у Хорхе была горячая и чуть дрожала. А губы Толика тем временем все кривились, выплясывали, и напряженное горло орало:

– В саду ягода малинка малинка моя подожди дожди дожди but now the rains weep over his hall with no one there to hear[2]…

Сергей Жигарев

Продавец телодвижений

6:17

Лицемеры по-утреннему нежно ощупали его. Идентификация состоялась, и данные о транспортной транзакции упали на дата-сервер. Максим вошел в распахнутые автобусом двери и уселся у окна.

В ранний час народу в салоне было немного. Максим бросил на попутчиков быстрый взгляд и погрузился в размышления. Пару месяцев назад он поехал бы в лавку на собственной машине, но топливо снова подорожало. К тому же Максим заметил, что навигатор строил маршрут, оптимизируя не его передвижение, а общегородской трафик.

Макс поежился от холода и посмотрел вверх. В целях контроля и безопасности у автобуса не было крыши, и в высоком небе виднелась стайка дронов. Ее роевой интеллект искал тепловые следы незаконных майнинговых ферм.

Автобус свернул с широких центральных улиц в торговые кварталы. Максим вышел из автобуса за пару остановок до конечной, и персональный осведомитель коротко звякнул, сообщая о списании платы за проезд.

Его лавка располагалась на втором этаже небольшого павильона. Неоновая вывеска над отдельным входом – когда-то он был предметом особой хозяйской гордости Максима – гласила «ПРОДАЖА ТЕЛОДВИЖЕНИЙ», чуть ниже было приписано «Trade-in и ремонт любой сложности». Максим отпихнул ногой разбросанные перед дверью соцпакеты с мусором и замер перед лицемером. На этот раз сканирование биометрии заняло больше времени – у частных систем приоритет доступа к сетевым вычислительным мощностям был ниже, чем у государственных.

Внутри лавки было холодно и темно. Недавно общее собрание арендаторов решило, что новая экономическая реальность требует адекватных мер реагирования, и теперь отопление включалось лишь тогда, когда кто-то живой и внесенный в списки аренды оказывался внутри здания.

Сегодня первым, кто зачекинился в здании, стал Максим. День ему предстоял долгий и важный. Он вдруг вспомнил, что, проснувшись, встал не с той ноги, и недовольно поморщился: примета была дурная.

Открыв дверь в лавку, Макс по-хозяйски первым делом выставил освещение на экономный уровень. В этом тусклом свете свисающие с потолка провода и дата-кабели с переходниками и разъемами походили на сочные электрогроздья. В шкафах и вдоль стен были развешаны пустые телодвижения. Некоторые из них были сломаны, другие уже тронуты ржой.

Новых заказов давно не было. И, честно говоря, Максим уже с полгода промышлял лишь ремонтом, восстанавливая былую подвижность старых телодвижений. Профилактика и бережливое использование механизмов продлевало срок службы куда дольше гарантийного, и некоторые даже передавали свои телодвижения по наследству. Разница в размерах наследников не смущала. Тело – вещь податливая. И для полной совместимости со сложными и дорогими механизмами его можно было легко подправить – медикаментозно или грубо хирургически.

И все же без покупателей его бизнес дышал на ладан. Если смотреть правде в глаза, что Максиму делать отчаянно не хотелось, ему давно уже следовало закрыть лавочку, но воспоминания о том, сколько сил и времени он вложил в собственное дело, каждый раз останавливали его.

Еще один удар по его финансово-физическому благосостоянию нанесло Великое Объединение. В тот день, когда несколько учетных индексов, включая индексы кредитоспособности и благонадежности, были объединены в единый индекс гражданина, он обнаружил, что опасно приблизился к статусу цифрового лишенца. И чтобы набрать несколько спасительных баллов, ему даже пришлось переехать в шеринг-хаус.

Сегодняшняя затея была отчаянной попыткой изменить ситуацию.

Максим оглядел торговый зал, задержавшись взглядом на фискальном соглядатае, который подмигивал ему красным от беспрестанной работы глазом. Устройства слежения не были помехой – еще неделю назад он подключил их к списанному военными пульту, позволяющему заменить реальное изображение заранее подготовленным потоком визуальных данных.

9:27

В дверь позвонили.

Макс с опаской вывел на экран изображение с внешнего лицемера. Он специально поставил на этот день флажок занятости в онлайн-расписании, чтобы избежать визитов посторонних.

Девушка на дисплее была ему не знакома. Лицемерная система, напротив, сигнализировала об успешной верификации личности гостя и теперь предлагала купить сведения о его прошлых покупках и потребительских предпочтениях. Когда-то Максим регулярно вносил абонентскую плату за доступ к маркетинговым профилям, но теперь он считал это дорогостоящим излишеством, которое надеялся компенсировать опытом.

Он нажал кнопку связного.

– Ремонт телодвижений? – У девушки был приятный голос.

– Да. Только срочные заказы, оплата по двойному тарифу.

– Мне сильно плевать на тарифы, мне нужно срочно…

Максим увеличил освещенность торгового зала, когда в лавке появилась посетительница. Телодвижение у нее было дорогим, постсовременной модели. Он даже залюбовался, но поскольку был профессионалом, сразу предложил:

– Разоблачайтесь.

Гостья выскользнула из телодвижения, и экзоскелет замер.

– На что жалуетесь?

– Перестала работать левая рука. Очень неудобно, и функциональность сильно понизилась.

– Понятно. – Максим обошел вокруг телодвижения, постукивая по нему и проверяя прочность сочленений.

Модель заинтересовала его: несколько автономных источников питания, усиленный гидравлический двигатель, термостойкий каркас – использовать такую для повседневного ношения было странным. Хотя тот, кто мог позволить себе такое телодвижение, мог позволить любые причуды.

Хозяйка телодвижения сидела у рабочего стола Максима и наблюдала за его действиями, не скрывая интереса. Летописец на ее платье засветился зеленым, официально уведомляя о том, что осуществляет видеофиксацию всего происходящего.

Макс считал летописцев не более чем забавными игрушками. Ведь восстановить подробности того или иного дня можно было и без них: государственная лицемерная система фиксировала каждый поступок – и проступок, – совершенный гражданином в общественном пространстве.

К тому же хранение, воспроизведение и тем более анализ собранной информации требовали больших вычислительных мощностей. А их все время не хватало. Поговаривали даже, что этот дефицит был подлинной причиной Великого Объединения.

Тревога, охватившая Макса, возрастала. Кто эта девушка? Почему она пришла к нему без предварительной записи? И почему именно сегодня? Вопросы вертелись в голове Макса, пока не превратились в один-единственный, главный: как ее имя?

Он решил сосредоточиться на деле и вызвал из кладовки робота-диагноста, уцелевшего после погромов новых луддитов. Расширенное тестирование помогло определить причину поломки. К счастью, дело было не в механизме обратной связи. Работать с имплантами могли только лицензированные биомеханические клиники, а направить посетительницу к знакомому подпольному хирургу Макс бы не рискнул.

Он с привычной сноровкой отсоединил руку от телодвижения и подошел к столу:

– Ну, вот оно. Датчик движения полетел.

– Можно исправить? – Без экзоскелета девушка показалась Максу непристойно и притягательно обнаженной. Он вспомнил, что давно не был с женщиной. После объединения индексов его все чаще свайпили влево – так что теперь он появлялся лишь на последних экранах поиска, куда добирались самые упорные и отчаявшиеся одинокие сердца.

– Конечно, можно. У меня как раз есть подходящая деталь. – Макс отключил домашний вызов так некстати зазвонившего осведомителя и уточнил: – Выйдет дорого.

– И сколько?

– Семь сотен.

– Не овер дохуа ли? – На лице безымянной гостьи отобразилось возмущение, которое Макс счел несколько наигранным.

– Это же не ноунейм, фирма. Государственная гарантия на одиннадцать месяцев.

Посетительница развела руками в знак вынужденного согласия, и Макс принялся за работу.

Замена датчика в экзоскелете, пусть и незнакомой модели, была делом свойским. Время от времени он отвлекался от работы и бросал на девушку мимолетные взгляды. Та играла с брелоком от летописца и без телодвижения по-прежнему казалась Максу голой.

Завершив работу, он подошел к ней и невзначай коснулся запястья.

– Платить не обязательно.

Максим сделал понятный жест и тотчас пожалел об этом. Таким неожиданно похотливым и грубым он увидел себя. Но его брутальность мало задела безымянную гостью. Все-таки девушкой она была загадочной. Как говорили раньше, на сложных процентах.

Она уже забралась в телодвижение и теперь опробовала его, двигая подключенной рукой вверх-вниз, вправо-влево. В ответ на предложение Макса она пожала плечами экзоскелета и вытащила из нагрудного кармана рубашки несколько купюр.

Бумажные, не электронные деньги давно стали редкостью, и Макс приготовился торговаться, на всякий случай повернувшись спиной к соглядатаю. И заодно спрятав под рукавом своего осведомителя. Поговаривали, что те обладали рядом недокументированных возможностей. Теперь, если ему повезет, он сможет задекларировать сумму поменьше и сократить налоговую выплату.

Девушка протянула ему семь сотенных, и он взял их, стараясь прикрыть ладонью камеру ее летописца, а затем спросил:

– Я могу узнать ваше имя?

– Может быть, – легко и почти игриво ответила незнакомка и направилась к выходу.

Максим подошел к камере соглядатая и помахал перед ней четырьмя бумажками, фиксируя сумму сделки.

Когда он обернулся, девушка уже спускалась по лестнице. Макс снова вывел на экран картинку с внешнего лицемера и успел заметить, как незнакомка помахала камере рукой. А затем улыбнулась и исчезла из вида, оставив у недоумевающего Максима легкое сожаление и несколько бумажных купюр.

12:59

Надежда ворвалась в лавку стремительно – так же стремительно, как ворвалась в его жизнь. Тогда, несколько лет назад, он еще и не мечтал о собственном деле и работал менеджером по продажам: сидел на холодных звонках и продвигался вперед по списку потенциальных клиентов, от одного сброшенного звонка к другому. День походил на день, пока однажды офисное пространство вдруг не забурлило, не вспенилось громкими разговорами, не похожими на профессиональные скороговорки операторов. По опенспейсу носился пестрый вихрь. Он остановился перед Максимом и швырнул ему на стол рекламный буклет.

– Что это? – спросил вихрь. Теперь, когда он замедлил движение, в нем можно было узнать худенькую девушку в цветастом платье.

Макс выключил гарнитуру и улыбнулся, не в силах противостоять ее энергичному напору:

– Телодвижение. Экспериментальная разработка. Она позволяет…

– Я читала брошюру. – Девушка уперлась руками на стол и наклонилась, чтобы с вызовом посмотреть Максиму в глаза. – Телодвижение, это вот зачем?

В первую их встречу он не нашел что сказать. С тех пор Макс вырос из простого продавца во владельца лавки по продаже телодвижений, но и сейчас он не мог дать ответ, приемлемый для Надежды – уличного проповедника, восхваляющего святого Кэррингтона и призывающего Второе Событие.

Многие почитали ее как городскую сумасшедшую, но Максим неоднократно становился очевидцем, иногда даже официальным, того, что в любых обстоятельствах Надежда действовала разумно и добро. Индекс гражданина у Надежды был высокий, категории ААА+.

Она уселась за широкий рабочий стол, машинально схватила какую-то вещицу и начала быстро крутить ее в руках. Макс узнал брелок от летописца предыдущей гостьи и с удовлетворением подумал, что она может за ним вернуться.

Он перевел взгляд на Надю и присмотрелся к ней, подмечая с некоторой самому непонятной грустью и появившиеся на ее лице морщинки, и притягательные губы, уголки которых изредка опускались вниз в мгновенной и вряд ли осознаваемой гримасе, и порастраченную быстроту резких движений.

Надежда была скорее обаятельной, чем красивой, как тактично формулировал Максим, но льющаяся из нее энергия по-прежнему покоряла и влекла за собой.

– Хочешь продам? – неожиданно сказал он и махнул рукой в сторону висящих вдоль стены пустых телодвижений. – Сделаю большой дисконт.

– Что так? Покупатели кончились? – Помимо прочих достоинств Надежда обладала изрядной иронией – чертой для уличных проповедников нехарактерной.

Телодвижений она не носила принципиально. И, по ее словам, плевать хотела на врачебные рекомендации и снижение баллов в системе медицинского страхования.

– Что толку от этих экзоскелетов? Каждый раз, когда я их вижу, мне кажется, что человека сначала вывернули наизнанку, а затем спрятали в электронной клетке.

– Зря ты так, очень функциональная и эффективная штука. А женщинам здорово экономит силы, помогает поддерживать себя в форме.

– Ты мне гендер в лицо не тычь! Знаешь, Макс, для владельца лавки и частного, так сказать, предпринимателя ты удивительно наивен. Просто еще один рынок сбыта, созданный правительством. И посмотри, что с ним стало, когда перестала работать пропаганда и заработала, пусть и со знаком минус, экономика.

В чем-то она права, подумал Максим, но из соображений корпоративной солидарности возразил:

– Телодвижения бы не покупали, не будь они полезны. И как его использовать, ты решаешь сама – как и с любым другим инструментом.

– Инструмент – это верно. Только чей он? Поговаривают, что всеми телодвижениями дистанционно может управлять правительство.

Разговор выруливал на опасную дорожку, и Максим начал было жалеть, что заговорил о телодвижениях, но вспомнил, что любая беседа с Надей рано или поздно приводила к предсказуемому и неизбежному финалу.

– Знаешь, Максим, я очень устала от всех этих убогих устройств, от соглядатаев и лицемеров, от дронов и роботов…

На ее лице отразились отблески того священного огня, что всегда пламенел в сердце. И она вновь затвердила слова знакомой многим прохожим молитвы:

– Восславим же святого Кэррингтона! Что было однажды, вновь повторится. И придет Второе Событие, и солнечный гнев сожжет базы данных, и ослепит лицемеров, жадно наблюдающих за нами, и покарает распорядителей индекса, распоряжающихся нашими жизнями. И принесет нам святой Кэррингтон каскадное разрушение и спасет нас из плена экранов…

Избавит нас от цифровизации и монетизации!

И согреет своим теплом!

В зале повисла неловкая, искрящаяся тишина. Оба молчали.

Максим подумал о каскадных разрушениях и вспышках на Солнце – чем могущественнее становилась человеческая цивилизация, тем больше опасностей ей угрожало. Сложность всегда уязвима.

– Тепла хочется, понимаешь… – Надежда как-то поникла и теперь выглядела потерянной.

Максим молчал, но она встрепенулась, ожила, и во взгляде снова появилось что-то стальное.

– Ну, я пойду, – заявила Надежда и сорвалась с места, побежала к выходу.

– Завтра заходи обязательно! – крикнул Максим ей вслед.

17:42

Ермолай выскочил из телодвижения и стал выделывать гимнастические упражнения, стараясь попадать в поле зрения видеокамер. Поговаривали, что за физическую активность на медстрах начисляли дополнительные баллы.

Крупнолицый, с быстрым и внимательным, как у лицемеров, взглядом, Ермолай завершил самозарядку и подошел к Максу:

– Готово? Врубай!

Ждавший этого момента весь день Макс щелкнул тумблером, и в сеть хлынул сгенерированный заранее поток визуальных данных. Для его подготовки потребовались пять месяцев и все крохи вычислительных мощностей, до которых он смог дотянуться. Теперь в их распоряжении было пятнадцать минут – время вне наблюдения и контроля.

– Сейчас мы с тобой хакнем систему. – Ермолай потер руки.

Сколько Макс помнил, Ермолай всегда занимался темными делами. Еще работая в техноцирке, Ермолай промышлял тем, что удалял штампы правообладателей с арт-объектов и сбывал пиратские копии. А на досуге перемонтировал плоские, довоенные еще, кинематографии, изменяя сюжетные линии и концовки. И затем размещал кинематографии в глубоком темном интернете. Немногим доверенным лицам, в числе которых оказался и Макс, он говорил, что создает альтернативную историю кино – специально для тех, кто предпочитал нелегальные просмотры.

На сей раз план состоял в том, чтобы исправить кредитную историю Макса.

Ермолай достал из внутреннего кармана пиджака черный куб – новую разработку нигерийских хакеров, сдвинул в сторону металлическую пластину и продемонстрировал выемку в центре, точь-в-точь под размер паспортного чипа.

Он предложил снять в паспорте Максима ограничения на трансграничные финансовые операции и в течение месяца небольшими – ниже отметки, способной привлечь внимание налоговых операторов, – траншами погасить его кредитную задолженность. Деньги, конечно, были фантомными, они обошлись Максу в одну шестую номинала. И контрагент был хороший, надежный: диджитал-доппельгангер, выращенный на китайских цифровых плантациях.

Такие с рождения ступали по пути благодетели и служения общественному благу, пока не становились образцовыми гражданами – с разрешением на транзакции за пределами китайского файервола. Единственным их изъяном была виртуальная природа, но в многомиллиардном Китае телесное существование давно не играло ведущей роли для определения благонадежности гражданина.

В течение следующего года доппельгангера активно использовали для нелегальных операций, а затем стирали. И образцовый гражданин без следа растворялся в киберпространстве – что с функциональной точки зрения мало отличалось от участи большинства его сограждан.

Эта часть плана почти не волновала Максима: политика цифрового суверенитета затрудняла синхронизацию информации между государствами. Куда более рискованным ему представлялось редактирование чипа. Сведения обо всех действиях гражданина использовались для расчета его индекса. И посягательство на аутентичность этих данных было государственным преступлением.

Если они не успеют стереть следы редактирования в паспорте Максима до его ежегодной сверки с госхраном, то наказание будет самым суровым. Не расстрел в досудебном порядке, конечно, но его могут приговорить к цифровой погибели. А это та же смертная казнь, только чуть затянутая во времени. Никто из цифровых лишенцев не протянул без доступа к информационным системам и полугода.

И все же Максим готов был рискнуть, настолько отчаянным было его положение. Горькую иронию в ситуацию добавляло то обстоятельство, что для граждан более высокого индекса запрета на трансграничные операции не существовало.

Ермолай вложил чип в специальный паз черного куба. Нигерийская программа должна была взломать паспортную защиту и отредактировать активные запреты, связанные со статусом гражданина. Чтобы Максим мог наблюдать за работой взломщика, Ермолай присоединил к устройству небольшой дисплей. Экран тотчас ожил, и на нем появился мигающий красный треугольник, быстро побежавший вперед. На дисплее возникли синие полосы, которые, видимо, обозначали какие-то препятствия, потому что треугольник старательно и ловко избегал соприкосновения с ними. Максим заметил, что перемещение красного треугольника было лишь иллюзией: фигурка теперь оставалась на прежнем месте, а к ней на все возрастающей скорости приближались другие, явно враждебного вида и окраски, от которых требовалось уклоняться.

Неожиданно движение прекратилось.

– Прошли первый уровень защиты, – шепнул Ермолай и положил руку Максу на плечо.

Вокруг быстрее замерцавшего треугольника возникла сложная конструкция. Фигурка дернулась вправо, затем влево и словно мышь Шеннона забегала по лабиринту. Стоило красному треугольнику найти выход и освободиться, как затаивший дыхание Максим вздохнул с чувством облегчения.

– Второй! – удовлетворенно заметил Ермолай.

Красный треугольник по-прежнему мерцал в центре экрана. Казалось, что долгое время ничего не происходило, и Максим успел подумать, не было ли изображение на дисплее лишь анимированной заставкой, не имеющей никакого отношения к процессам в черном кубе. Ермолай снова привлек его внимание к экрану. Теперь, присмотревшись, Максим заметил, что вокруг его фигурки появилось несколько темных, чуть светлее фона, кругов. Они медленно и как-то безысходно сужались, и треугольник пульсировал все чаще и чаще – до тех пор, пока не исчез.

– Хак и фак! – обреченно выругался Макс.

– Да, не получилось… – Ермолай быстро отсоединил экран, вытащил из куба паспорт Максима и, тщательно протерев его платком, вернул владельцу.

Поток сгенерированных данных уже иссякал, и времени на вторую попытку, будь она возможна, не осталось.

– Ладно, не расстраивайся. – Ермолай ободряюще похлопал Макса по плечу. – В следующий раз попробуем использовать арктический хаб. Выйдет, правда, чуть дороже, но и траблов таких не будет.

Не с той ноги встал, с горечью подумал Максим. Он вздохнул и закрыл глаза на несколько долгих секунд – а когда открыл их, обнаружил, что Ермолай уже покинул здание.

На запястье закликал осведомитель, сигнализируя о загрузке персонального выпуска новостей. И не тот индекс был у Максима, чтобы отказываться от просмотра.

Первым – всеобщим – сюжетом традиционно стало выступление Верховного, посвященное актуальным вопросам современности. На сей раз лидер старых технократов объявил, что экономика страны вышла из стагнации. Максим вспомнил, что месяц назад экономика уже вышла из кризиса, и безучастно подумал, куда же она направится теперь.

Тратить время на просмотр остальных сюжетов не было необходимости, и Макс перешел к листу уведомлений. Дом не стал перезванивать после того, как утром он дропнул его звонок, и просто направил Максиму список продуктов. В шеринг-хаус нужно было купить яйца, молоко, батон и булку хлеба.

На деле дом мог заказать все продукты самостоятельно, с доставкой на себя. Но его постояльцев объединял не только низкий индекс, но и круговая порука, и дом в воспитательных целях заботился о том, чтобы каждый вносил в совместное проживание свою лепту.

В дополнение к списку дом выслал карту мест, где необходимо было закупить продукты, и по неизвестной причине настоятельно рекомендовал проделать этот маршрут пешком. Вступать в споры с умным домом Максим не рисковал – поговаривали, что за непослушание тот мог начислить штрафные баллы, которые скоринговая система учитывала при расчете индекса гражданина.

Он выключил для экономии свет и перед тем, как закрыть лавку и отправиться за покупками, несколько минут смотрел на едва различимые в темноте силуэты пустых и старых, бесполезных телодвижений.

22:15

Максим вошел в шеринг-хаус, оставил телодвижение в прихожей и убрал продукты в холодильник, на именную полочку.

День выдался тяжелый, и ему отчаянно хотелось спать. Он забрался на свободную верхнюю койку и приготовился к ежевечерней процедуре. Умный дом заранее скачал суточный апдейт по Максиму и начал вещание из небольшого динамика, вмонтированного в изголовье. Он отметил продвижение Максима в рейтинге постояльцев шеринг-хауса и напомнил о предстоящем тестировании на курение, алкоголь и наркотики. Дом советовал меньше общаться с Ермолаем – тот успел попасть в список неблагонадежных персон, хотя Максим был уверен, что это ненадолго.

В завершение входящих в арендную плату рекомендаций дом предложил ему пройти онлайн-курс обучения продажам. Так как считал, что утром за экстренный ремонт постсовременного телодвижения можно было выручить куда большую сумму.

Внизу тихо посапывал художник по видеомэппингу, вернувшийся с очередной инсталляции. Обычно он работал в домашней студии, но заказчики неизменно требовали личного присутствия и контроля. И его сосед выбирался на пленэр, как он это называл, едва ли не каждый день.

Макс отогнал от себя колючую мысль о том, что в этом городе кому-то всегда находилось, что праздновать, и мысленно закурил, старательно воздерживаясь от того, чтобы поднести ко рту пустую руку с воображаемой сигаретой. Он шепнул дому показать ночное небо, и теперь на потолок над ним проецировались ровно мерцающие звезды. Максим сделал мысленную долгую затяжку, и ему стало совсем хорошо.

Вот и прошел еще один день, подумал он.

Пусть выбраться из долговой ямы у него пока (пока!) не получилось, но зато удалось внепланово разжиться малой деньгой. Семь сотен – не овер дохуа, конечно, но этого хватит, чтобы протянуть еще немного, до той поры, когда дела пойдут в гору, а жизнь широко и по-настоящему улыбнется ему своей щербатой улыбкой. А значит, неплохой выдался денек, уже засыпая, заключил Максим.

По расчету большой квантовой машины, дней таких ему было отпущено тридцать две тысячи сто пятнадцать. Может быть, с половиной.

Юрий Бурносов

Булли

1.

Если бы мы жили не на первом этаже, то ничего бы у нас не получилось.

Но мы жили именно на первом, причем окна выходили на заднюю сторону многоэтажки. Да и многоэтажка была из тех, что понастроили в период очередного расширения, от Новой Москвы до Новейшей, со всеми вытекающими последствиями типа неработающей системы камер. Их установили, но не подключили, в отличие от камер спереди дома и внутри подъездов. Да и зачем – рядом уже лесопарковая зона, дальше такой же микрорайон, преступность низкая, ну и извечный российский бардак. Базу на Марсе строим, а мусорные контейнеры на утилизацию ни черта не по графику забирают. Ну и камеры не работают, как я уже сказал.

Потому Тимуру ничего не стоило подогнать свою «Ладу Электрон» прямо к окну и загрузиться, остальное было делом пары минут.

Закрыв багажник, Тимур погнал машину на стоянку перед домом, а я полез в квартиру обратно через окно и включил чайник. Он не успел закипеть, когда Тимур уже звонил в дверь.

– Так, братец, – сказал он, шаря в холодильнике. – Сейчас почти два часа ночи. Давай что-нибудь сожрем и покатим, мало ли что по пути приключится, да и ехать часа четыре.

– Там колбаса есть. И арахисовая паста.

Тимур повернулся ко мне, удерживая приоткрытую дверцу холодильника.

– Колбаса?!

Я смутился, стал деловито смахивать со стола крошки. Не ешь колбасу – не надо, вовсе незачем так орать. Помнить я должен как будто.

– Паста сгодится. – Тимур захлопнул холодильник, сунул мне пластиковую коробочку, на которой кривлялся стилизованный мультяшный арахис. – Намазывай.

Младшим братом быть всегда неинтересно. Вещи старые донашиваешь, на приставке играешь, когда старшему надоест… Даже в школах мы разных учились, потому что Тимур ушел в свою полицейскую после второго класса, когда мне до учебы еще два года оставалось. Теперь вот булки ему пастой намазывай.

Тимур тем временем налил себе чаю, бросил туда сахарозаменитель, сел. Он был, как и договаривались, без формы, в сером свитере и джинсах, на щеке коллоидная клякса. Я так и не спросил его, откуда и зачем коллоид, а собирался.

– Это кто тебе так приложил?

– Ерунда, – сказал Тимур, хищно хватая намазанный кусок. – Митинг разгоняли.

– Разогнали?

– Куда бы они делись.

Помню, в детстве по телевизору показывали митинги. Люди лезли на фонари и карнизы, кидались в полицию камнями и мусором, их ловили, скручивали и тащили в мрачные автозаки. Митинговали в основном из-за политики – тогдашний президент им не нравился, и по поводу Украины еще были разборки. И где теперь та Украина? А митинговать не перестают, только теперь уже не против президента, а по поводу экологии, демографии, «а также разной там этики и эстетики», как любил говорить Тимур.

– Из рогатки попали, прикинь. Шариком, – с некоторой гордостью продолжал брат, поедая бутерброд и хлебая горячий чай. – Середина двадцать первого века на дворе, а у них рогатка. И ведь работает! Ее никакими полями не нейтрализуешь, это не станнер.

Ну да, а раньше вполне могли и из огнестрельного пальнуть. Это сейчас за огнестрел – расстрел, простите за каламбур. Тимур, кстати, свой пистолет-то взял?

– Ты свой пистолет взял? – спросил я Тимура.

– В машине лежит. Ты чего не жрешь? По пути некогда будет, да и особо негде.

– А, щас…

Я нехотя отпил из кружки. Есть не хотелось, чай встал в горле горьким комком, аж скулы свело.

– Не хочу, – сказал я. Встал, вылил остатки в раковину, сунул кружку в мойку.

– Мандражируешь, – с удовлетворением сказал брат, вытянув ноги и чавкая очередным куском. – Зря, Витька. Все будет в порядке, гарантирую.

Конечно. Он в своей полиции всякое повидал, недаром я где-то читал, что слуга закона всегда сам немного преступник. А я в первый раз в жизни собирался совершить преступление.

– Пойду собираться, – сказал я и отправился в свою комнату. Под потолком включился плафон, я полез в стенной шкаф. Надел спортивный костюм, в котором изредка бегал по лесопарку, кроссовки, куртку на всякий случай взял – август августом, а с погодой странное творится, вон плюс десять на градуснике всего…

Что еще с собой взять? Никакие электронные цацки не нужно, все равно придется отключать для безопасности… О, бутылку воды, и энергетический батончик пригодится, у Тимура явно какой-нибудь их полицейский НЗ есть в машине, он запасливый, а я за восемь часов пути туда-обратно проголодаюсь. Так, что еще?! А, вот, мелочи всякие… Теперь все. Я застегнул молнию на кармашке. Все.

Когда я вернулся, Тимур уже закончил чаевничать и просто смотрел в окно.

– Хочешь, я один поеду? – спросил он, не оборачиваясь.

Я очень хотел, но ехать был должен.

Тимур тоже знал, что я должен, но очень хотел, чтобы я не ехал.

– Я поеду, – ответил я, убирая за ним со стола посуду. – Вообще без вариантов, Тимур.

2.

Снаружи было по-прежнему темно, фонари у подъезда и на стоянке включились, среагировав на наше появление. Невдалеке загружал сам себя контейнерами беспилотный оранжевый грузовик-мусорщик, которому на нас было плевать, и нам на него тоже. Интересно, почему они график нарушают? Они же роботы, у них как раз все должно быть тютелька в тютельку, минута к минуте, или мозги перегорят. Писали-писали соседи в префектуру, толку никакого…

– Что ты встал, мусорку не видел?! – сердито окликнул меня Тимур. Оказывается, он уже сел за руль, а я зачем-то пялился на тупого робота, который как раз с глухим стуком уронил пустой контейнер.

– Да, да, вот я.

Я чуть отодвинул назад сиденье, захлопнул дверцу, и «Лада» вырулила со стоянки.

Улицы были пусты, навстречу попадались лишь такие же мусорщики, различающиеся только номерами на бортах. Проехало позднее такси, тоже, кажется, беспилотное. Окраина Москвы, чего тут ожидать. Хотя когда-то была Московская область, это потом город на нее расползся и местами даже в соседние влез… Вообще, наверное, тихо было, красиво – как в Александрове или Медыни, был я там по делам, говорят, все сохранилось почти как в начале века.

– Вить, короче, слушай. – Тимур включил автопилот и повернулся ко мне. Руль с шорохом сложился и ушел в колонку – что значит «Лада», в моем старом «Фольксвагене» нет такой фишки.

– Слушаю.

– Не дергайся, не вертись, не пугайся. Совсем ничего не делай. Это я в смысле, если остановят, а нас остановят обязательно, и не раз.

Не дергайся, не вертись, не пугайся… Не знал бы я, что в багажнике машины лежит, тогда запросто.

– Я сам все улажу, мы, если вдуматься, ничего предосудительного и подозрительного не делаем. Едем в Тверь…

– За Тверь, – уточнил я.

– До Твери – в Тверь, – терпеливо объяснил Тимур, – а после Твери – другая версия начнет работать. Там местные посты, с одной стороны, москвичей терпеть не могут, с другой – я все же капитан полиции, зачем им сложности. Сиди, молчи, смотри вон кино какое-нибудь или музыку слушай.

Тимур кивнул на проекцию экрана, тут же возникшую над «торпедой» передо мной. Я убрал его.

– Не хочу смотреть.

– Ну, спи.

– Я вчера днем выспался, – признался я. «Лада» плавно обогнала мусорщик с цифрой «13», интересно, это плохая примета или не считается? – Отгул взял, специально проспал восемь часов, чтобы ночью себя нормально чувствовать.

– Плохо, – поморщился Тимур. – Ночь, а ты сидишь тут бодренький, как огурец.

– Ты же сказал, мы ничего подозрительного не делаем? – напомнил я.

– Тоже верно. Я просто по-своему мыслю, а на трассе будут стоять сержанты и лейтенанты, причем гаишники, им в принципе по барабану, сонный ты или нет. Ладно, Витя, не будем так глубоко закапываться.

«Лада» давно уже оставила позади наш микрорайон, за окном справа появилась громада Талдома. Скоро Тверская область – Тимур сказал, что поедем через Кимры, по карте вроде крюк ненужный, но ему виднее.

Тут нас и остановил первый пост.

Яркие огни, стационарная будка, рядом – два броневичка ГИБДД. Непривычно желтые, их совсем недавно перекрасили из бело-голубых; выглядят жизнерадостно. Но я почему-то весь оцепенел, особенно когда Тимур вылез из машины и принялся о чем-то говорить с полицейским, бодро жестикулируя. На фоне огней поста я не мог различить ни погоны, ни лицо полицейского. Второй стоял возле броневичков, на ремне висел автомат.

– Поехали. – Вместе со струей холодного воздуха в машину ввалился Тимур, помахал гибэдэдэшникам, и мы покатили себе дальше.

– Со скуки тормознули, – объяснял Тимур. Сейчас он вел сам, автопилот вырубил. – Прапор, куда едете, все такое. Я говорю, в Тверь, в гости. Он даже сканер не включал, не пригодились мои регалии.

– А что мы будем делать, если нас всерьез остановят? – спросил я.

Тимур помолчал. Едва слышно урчал мотор, «Лада» шла по трассе со скоростью сто пятьдесят, появились попутные и встречные машины, в основном грузовые.

– Что ты подразумеваешь под словом «всерьез»?

– Если не получится, как сейчас. Если не сыграет твой полицейский чип. Если ГИБДД какую-нибудь операцию проводит, они любят плановые и внеплановые операции, ты же знаешь. Если они потребуют открыть багажник?!

Тимур не ответил.

– Мы ведь даже не рассматривали такую ситуацию, – говорил я, в такт словам шлепая себя ладонью по коленке, словно для пущей убедительности. – Пистолет у тебя, да? И что ты будешь делать, стрелять в них? Передвижение машины фиксируется, и они…

– Не фиксируется передвижение, – тихо произнес Тимур. – Один человек мне датчик сжег. То есть словно бы он сам сгорел, такое бывает на «Ладах», системный сбой. В принципе не нарушение, я-то мог и не знать, можно ездить до месяца. Датчик сожжен позавчера.

Мы, кажется, закапывались все глубже. Может, Тимур в самом деле прав и мне не стоило ехать? Выйти на ближайшей остановке, вернуться домой, он не обидится, только доволен будет. Еще бы, Витька снова испугался, вот и сейчас сижу ною, придумываю наихудшие версии развития событий. А он все предусмотрел, датчик сжег, а если нас поймают, это в довесок пойдет, никто не поверит, что случайное совпадение – позавчера датчик сгорел, а сегодня мы едем… едем за Тверь и везем в багажнике то, что везем.

Тимур знает, что ему светит большой срок, а про меня он решил, что отмажет. Уверен, что именно так и решил, это же Тимур. Скажет, за компанию брата взял, он и не знал. Или знал, но не хотел ехать, а он заставил. Ну что мне с того будет? Дадут условно или общественно полезные …

– Все в порядке будет, – сказал Тимур, подмигнул мне и съехал на обочину. – Вылезай, подышим.

Трасса – не березовый лес, тем более справа тянулись гидропонные, что ли, установки, оттуда слегка попахивало химией. Они сейчас везде, эти активные гидропонные установки: мегаполис надо кормить, а земли мало, и дураку понятно, что выгоднее на каждом пустом гектаре настроить многоярусную гидропонику, чем засадить его обычной картошкой или свеклой. Тут дальше вдоль трассы такое и будет – гидропоника и фермы, фермы и гидропоника. Рыбохозяйства на Волге, где толстые карпы и толстолобики лежат на мелководье, как свиньи. Плантации водорослей на водохранилищах, вот там воняет ой как, мертвой органикой воняет…

Тимур рылся в карманах джинсов, искал что-то. Нашел, вынул небольшой металлический футлярчик, продолговатый, словно гильза. Развинтил, вытащил сигарету.

Настоящую сигарету, с фильтром.

Мелочь, конечно, на остальном фоне, но тоже правонарушение. Где он ее взял, интересно?

– Где ты ее взял? – спросил я.

Тимур чем-то щелкнул, закурил. Сигарета светила оранжевым огоньком, я потянул носом дым, чихнул. Совсем забыл этот запах, а ведь отец тоже когда-то курил, очень-очень давно.

– Случайно конфисковали у одного клоуна. Я и подумал – чего добру пропадать…

– Ты что, куришь?

Тимур посмотрел на меня с недоумением и засмеялся.

– Нет, конечно. Вить, ты дурак? Я же в полиции служу. Меня проверяют.

– А это?!

– Говорю же, случайная добыча. Раз в полгода позволяю.

Тимур кашлянул, потом еще раз. Набрал в рот дыма, выпустил – он красиво переливался в лучах фар. Мимо пронесся четырехсекционный автопоезд, я было испугался – а ну как водитель увидит, что Тимур курит, и сообщит на ближайший пост! Потом вспомнил, что в автопоезде уж точно водителя нет, они автоматические лет двадцать как.

– Хорошего понемножку. – Тимур отошел к кювету, перешагнул через ограждение, бросил в темноту остаток сигареты… окурок, да? Он прочертил короткую огненную дугу и исчез.

– Не загорится?

– Да и хрен бы с ним, – равнодушно сказал Тимур. – Погоди еще минуту.

Я отвернулся, слыша, как он расстегивает пуговицы джинсов и журчит струя.

Дальше мы ехали молча и без остановок до следующего поста, где у нас потребовали открыть багажник.

3.

Этот пост, на перекрестке, был не стационарный. Налево и направо с трассы уходили съезды – один в лесной массив, второй – в поле, где что-то ярко сияло стеклом и электричеством. Парники, наверное. На обочине с правой стороны стоял уже знакомый желтый броневичок, а нас остановила фигура в усиленном спецкостюме. Названия брони я не помнил, но Тимур показывал свои фотографии в такой – обтекаемый шлем с забралом, нагрудник, пугающие насекомовидные сочленения суставов. Прошлый раз инспектор был в обычной форме, только с нагрудником.

Тимур напрягся. Фигура в броне подошла к машине с его стороны и постучала пальцем в стекло. Палец, кажется, тоже был бронированный.

– Здравия желаю, – сказал Тимур, опуская стекло.

– Выйдите из машины, – прогудел голос из-под непроницаемого забрала.

– А что случилось? Я свой, управление полиции Северного округа…

– Выйдите из машины и откройте багажник, – повторила фигура. Я увидел, как на броневичке повернулась башня с пулеметом. В нашу сторону повернулась.

Тимур, наверное, тоже увидел, поэтому он рванул «Ладу» с места. Я слышал, как бронированный инспектор ударился о борт машины, потом «Лада» резко свернула влево, в лес. Пулеметчик – или робоснайпер, управлявший башней, – маневра не угадал, очередь прошла чуть впереди и правее, потом прогремела сзади. В экранчике заднего обзора я видел, как с асфальта вскакивает сбитый полицейский, а броневичок подкатывает к нему.

– Какого ж хрена он в латах, – бормотал Тимур, удерживая «Ладу» на извилистой лесной дороге. – Кто ж знал…

– Бросим все, и в лес?! – крикнул я, вцепившись руками в кресло. Сзади сверкали фары догонявшего нас броневичка.

– Поймают, не отобьемся…

Может, сдаться?! Это предложение я сделать не успел, потому что Тимур свернул в едва заметный разрыв среди стволов. «Лада» запрыгала по колдобинам.

– Держись! – завопил брат.

Дикими скачками, задевая ветви кустов, мы ехали дальше. Потом перед капотом мелькнуло ржавое железо, разрисованное красными и белыми полосками, послышался удар металла о металл, и «Лада» с невысокого обрыва полетела в воду. Черная и густая, она сомкнулась вокруг, только светились приборы на панели, что-то забубнил бортовой компьютер. Я забился в своем кресле, не в силах выбраться, словно меня прижимала космическая перегрузка.

Заорав что есть мочи, я проснулся.

* * *

– … Эй, Витька! Витя!!!

Тимур тряс меня за плечо, перегнувшись со своего места. С другой стороны в окошко заглядывал озабоченный полицейский в чине лейтенанта. Безо всякой брони, в пластиковом желтом шлеме и со старомодными усиками щеточкой.

– Сон, – выдохнул я. – Кошмар приснился…

– Как ты меня напугал, – укоризненно сказал Тимур. – Брат, младший. – Это уже полицейскому, который обошел «Ладу» спереди.

Ладно хоть не добавил «он у нас дурачок».

– Так мы поедем?

– Конечно, капитан.

– А что вы тут торчите, если не секрет-то?

– Да какой между своими секрет, там ведь информация по усилению идет по всей нашей сети, неужто не видели?

– Я ж на своей тачке, у меня в ней служебный модуль не установлен, а личный не включал, у меня отпуск.

– И то верно, – согласился полицейский.

Уже сильно рассвело. Мы стояли на явно второстепенном по виду шоссе, рядом – две машины ГИБДД, обычные, не броневики, чуть дальше – длинный серебристый легковой «КАМАЗ Косатка» и древний грузовик, видимо, фермерский. Давно таких не видел, с облезлым тентованным кузовом и резиновыми шинами. Возле грузовика стоял толстый мужик в комбинезоне и что-то разъяснял еще одному гибэдэдэшнику. Водитель, наверное.

– Тут недалеко, агрофирма «Зеленое поле», двести литров первичной биомассы сперли. Переработанной. Ближе к полуночи.

– Ого! – удивился брат. – Это как же?

– Хрен их знает, капитан. Нам поставили задачу искать, мы ищем.

– Давно уже увезли и спрятали. Двести литров тем более не цистерна… Так что, багажник открывать?

– Шутишь, капитан, – кажется, даже обиделся слегка инспектор. – Я ж не знал, что ты наш. Да и в твою «Ладу» двести литров не запихнешь, хоть и не цистерна, как ты верно сказал.

– Почему, в этой модели багажник вместительный.

Я молчал. Тимур действовал мне на нервы. А что, если инспектор скажет – давай посмотрим, любопытно же, я эту модель толком не знаю… А это что у вас такое лежит?!

– Счастливого пути, – сказал лейтенант, отдавая честь. Тимур пожал ему руку, сел на свое место, закрыл дверцу. Уезжать не спешил.

– Что приснилось-то? – поинтересовался он.

– Что нас остановили, заставили багажник открыть, а ты погнал через лес, и мы в озеро упали, – честно ответил я. – А я из кресла вылезти не могу.

– Не можешь, потому что я тебя зафиксировал. Ты, когда уснул, все норовил вперед вывалиться.

В самом деле, только сейчас я обнаружил, что сижу в фиксаторах. В самом деле дурачок. Нажав кнопку, я освободился.

– А что этот хотел?

– Да ничего в общем-то, – сказал Тимур. – Остановил, представился, откройте, говорит, багажник. Я представился в ответ, он просканировал чип, дальше ты орать начал, остальное слышал. Говорил же, доедем без шума и без пыли, тут уже не очень далеко осталось. Мы давно уже в Тверской области.

«Лада» объехала дряхлый грузовик – мужик с инспектором все еще продолжали свой разговор – и, набирая скорость, двинулась в сторону восхода. Сильно Тимур не разгонялся, дорожное покрытие тут было не чета московскому. Старое и подлатанное, недаром я сразу понял, что дорога второстепенная.

– Это хорошо, что в Тверской, – сказал я. – Тогда, может, ты наконец мне расскажешь, куда и зачем мы едем?

4.

Как я уже говорил, Тимур родился на четыре года раньше меня.

Сначала мы жили в новосибирском Академгородке, отец работал там в Институте цитологии и генетики. Потом его пригласили в Москву. Мама ехать не хотела – сам я, конечно, этого не помню, но отец регулярно рассказывал.

– Как чувствовала, – говорил он, сидя над стаканом своей настойки на травках, присланных друзьями из Сибири. – Не хотела ехать… Не люблю, говорила, Москву. Это монстр, смотри, говорила, как растет, шевелится, расползается, щупальца во все стороны тянет… Только приехали, а она – я дышать здесь не могу, улицы дрянью посыпают, темно, мрачно… Я не слушал, идиот. У меня работа, мне госпремия светит, Герой труда, награждение в Георгиевском зале Кремля – мне ведь это все фактически пообещали…

Нет, мама не умерла от московской экологии. Не сошла с ума, хотя иногда говорила странные вещи о волнах и излучениях, что якобы всю Москву перечертили своими жуткими векторами.

Ее сбил абсолютно трезвый водитель недалеко от нашего дома, когда она шла из продуктового магазина. То ли занесло, то ли что-то отказало – я не помню, маленький был, а потом никого не расспрашивал.

Когда мамы не стало, отцу и подавно стало незачем возвращаться в Академгородок. Он с головой ушел в работу. Нами занимались няня с домашними киберпомощниками, потом Тимур пошел в школу, потом перевелся в другую, полицейскую… А потом и вовсе исчез, потому что с пятого класса будущих полицейских переводили на полный пансион, и домой он приезжал раз в месяц, хотя имел право и чаще.

Отцу дали все, что обещали. Он сделал все, что собирался. Афишировать госпрограмму (точнее, изначально муниципальную подпрограмму развития Москвы), которая строилась на его разработках, не стали – и правильно сделали, иначе не удалось бы ее так тихо и спокойно запустить. Потом все привыкли, привык и отец, который – это я уже помнил – часто кому-то звонил, ссорился, ругался, угрожал, кричал, что он хочет повернуть все обратно, что это ужасно… Что именно ужасно – я не понимал, да и не знал еще толком, чем отец занимается и в чем суть его разработки.

А когда узнал, ни в какой ужас не пришел.

Может, именно потому отец больше общался с Тимуром – хотя купил мне квартиру, машину, устроил на работу. Так что я до сих пор ничего толком не знал, а Тимур не рассказывал. Настало время задать вопросы.

Но черта с два он мне что-то ответил и объяснил.

– Слушай, тут уже проще показать, чем рассказывать, – ответил он. – Тем более ехать осталось километров сорок, правда, большую часть по лесной дороге. А хочешь, высажу тебя по пути? Пособираешь грибов, я сам все обстряпаю, вернусь, подберу тебя.

– Тимур, нет. Хватит ко мне уже вот так относиться!

– Как – вот так?

Он явно издевался.

– Ты мне уже говорил, чтобы я не ехал! Я поехал. Я сказал, что без вариантов. Теперь ты со своими грибами… Я их с детства в руки не брал, я поганку от подсосенника…

Тимур заржал.

– От подосиновика, может?

– От подосиновика, да. От подосиновика не отличу. Давай уже честно, вместе так вместе. Хоть я и не знаю, что вы с отцом затеяли.

– Догадаться, кстати, легко, – заметил он. – Просто ты всегда был такой нелюбопытный. И нет в тебе, Витя, умения выстраивать логические цепочки.

Солнце стояло уже высоко, о стекло бились бабочки и прочие мухи, оставляя жирные с виду пятна, которые быстро засекал и удалял омыватель. Лес вокруг был красивый, живой и… позитивный, что ли. В Подмосковье такого леса давно нет, да там никакого леса уже практически нет, убогие лесопарки вроде нашего, что в микрорайоне, не в счет.

– Кончай меня гнобить.

– Нужен ты мне. Я бы тебя вообще не брал, если бы не сложившиеся обстоятельства и договоренность с отцом, которую я просто не имею права нарушить. Пользы от тебя никакой, погрузить помог – и ладно, и ауфвидерзеен. Трясся тут только… А всего два поста по пути и было, никаких обысков, теперь и подавно ничего не будет.

– Уж потерпи. Сам сказал, скоро приедем.

– Не в этом дело, Витя, – неожиданно дружелюбно сказал брат. – Ты просто слишком много ненужной тебе информации сегодня получишь. И кто знает, что ты с ней рано или поздно решишь сделать.

– Я не стукач! – обиделся я.

– Почти все стукачи не стукачи, уж поверь капитану полиции. Мало у кого есть врожденное желание выдавать секреты или сдавать кого-то органам. А вот ситуации… Всякие в жизни случаются ситуации, когда думаешь: о, а я вон чего знаю, и если я им расскажу…

– Фигня.

– Не фигня, Вить, – покачал он головой. – Та-ак… здесь должен быть поворот, вот он, на месте…

«Лада» свернула на едва приметную дорогу, поросшую травой. Судя по всему, тут ездили крайне редко, через пару десятков метров нам пришлось вылезать и убирать с колеи упавшее деревце. Воздух был непривычно чистый, пахло цветами, немного сыростью и чем-то еще непривычным, то ли незнакомым, то ли давно забытым.

Я завозился, вертя головой, и когда Тимур сел за руль, кинулся к машине, боясь, что он уедет без меня. Но брат подождал, хотя и заметил ехидно:

– Зря боялся.

Дальше дорога стала хуже. «Лада» форсировала несколько луж, покрытых ряской, а одну пришлось объезжать по лесу, плутая между стволами и кустарником. Про грибы, кстати, брат был прав, их полно вокруг. Хотя, может, дрянь ядовитая. Последний раз грибы – шампиньоны и прочие шиитаке не в счет – на рынке покупал, очень давно. Помню, суп из них сварить пытался, получилась горьковатая бурда. То ли с грибами надули, то ли готовить не умею. А скорее всего и то, и другое. Это Тимур в отца пошел – до сих пор пироги всякие печет, салаты крошит, каши варит. Даром что вегетарианец.

Лес вокруг расступился, дорога сделала небольшой пируэт, и перед нами появился дом.

Домишко, я бы даже сказал.

Такие показывали в старых сказках, советских еще. Отец мне ставил диски и записи. Одноэтажный, приземистый, сложенный из толстых бревен. Крыша поросла мхом, окна со ставнями (ставни, кстати, все закрыты), частокол, на котором висит рваный резиновый сапог и две кастрюли. Под окнами – неряшливая клумба, среди травы выглядывают несколько блеклых цветов.

Сказочное впечатление портил стоявший возле дома допотопный российский джип «Патриот», весь ржавый, с треснувшим лобовым стеклом. Под капотом джипа возился человек, который при нашем появлении тут же его захлопнул и взял в руки прислоненное к колесу ружье. Охотничью двустволку, насколько я в этом разбирался. Егерь, что ли? Иначе откуда бы у него ружье, давным-давно запретили. Да и охотиться все равно мало где можно.

Тимур остановил «Ладу» и выбрался наружу.

– Доброе утро, Михаил Маркович, – сказал он. Брат был слегка напряжен, я это видел. Старик, напротив, вел себя спокойно, ружье на нас не направлял, просто держал в руках.

– И тебе не хворать.

– Меня Тимур зовут. Тимур Калитвинцев.

Я тоже вылез из машины, встал с другой стороны. Это, стало быть, конечная точка нашего путешествия, а Михаил Маркович здешний хозяин. Дальше-то что?

Старик прищурился, наклонил голову набок.

– Это, что ли, Константина Денисовича сын?

– Сын. А это брат мой, Виктор. – Тимур, не глядя, махнул рукой в мою сторону. Старик учтиво кивнул.

– Слово надо сказать.

– Что? – растерялся на мгновение Тимур. – А… да, простите… слово, точно. Это… Булли.

Старик невесело улыбнулся.

– Булли, – повторил он. – Правильно, булли. Хотя такого животного не существовало в природе… Значит, пришло время, – пробормотал он и поставил ружье на место. – Что же, привезли?

– Привезли. В багажнике. Сейчас открою.

Тимур двинулся было с места, но старик опередил:

– Погоди, Тимур Константиныч, куда спешить теперь. Идем, покажу все, как полагается. И ты, Виктор Константиныч, с нами. Тут совсем недалеко.

Мы с братом пошли вслед за стариком по тропинке, огибающей дом с левой стороны. Она петляла среди высоких зарослей крапивы; я зашипел, обжегшись рукой о зубчатые листья. Слава богу, идти и впрямь оказалось близко – метров через тридцать-сорок мы выбрались из крапивных дебрей на опушку.

На опушке находилось кладбище.

5.

Могил здесь было не так уж и много. Я помнил Новодевичье, на котором хоронили маму – одно из самых ранних моих воспоминаний, кладбище казалось просто огромным, пугающим, с узкими дорожками между металлических оград и памятников, с которых на меня смотрели чужие и строгие люди. Потом Новодевичье застроили, как и остальные московские кладбища, это случилось уже не так давно. Но с маминых похорон я в таких местах вообще ни разу не был – не случалось необходимости.

Невысокие могильные холмики и простенькие деревянные кресты имели весьма скромный вид. Ни цветов, ни надгробий, кое-где прикреплены таблички с надписями – отсюда я прочесть не мог, далековато.

На краю кладбища стоял сарайчик, обшитый листами жести. Маленький, под стать кладбищу – размером с мою ванную. Дверь его была приоткрыта.

– Вот, – коротко сказал Михаил Маркович.

Тимур пошел вперед, остановился у крайних могил, зачем-то потрогал крест.

– Лопаты в сарайке, место сами выбирайте, – велел старик, повернулся и ушел. Тимур обернулся.

– Теперь понял?

– Понял.

– Не жалеешь?

– Нет.

– Тогда давай, небось долго провозимся. Землекопы из нас печальные, есть такое подозрение.

Брат оказался прав. Несмотря на остро заточенные новые лопаты, взятые нами в «сарайке», возились мы долго. Яма, по словам Тимура, требовалась два метра на метр, глубина – полтора.

– Там еще про грунтовые воды было, – пыхтя и отбрасывая жирные комья земли, объяснял он. – Не меньше полуметра до их уровня. Но хрен его знает, сколько тут до грунтовых вод.

Я устал куда быстрее Тимура. Он все-таки проходил в полиции подготовку, постоянно сдавал нормативы. А у меня работа сидячая, вон пузцо болтается уже, руками ничего делать и подавно не привык. Несмотря на грязные рукавицы, которые Тимур нашел в той же «сарайке», на ладонях появились мозоли.

Еще и солнце жарило, поэтому я исходил потом и жалел об оставленной в машине бутылке воды.

– Почему ты сразу-то мне все не рассказал, Тимур? – спросил я, опершись о лопату. Кажется, половину работы сделали, надо еще столько же. Черт, ведь не выдержу…

А надо.

– Отец просил. Думал, что ты не одобришь, но взять тебя с собой обязательно велел.

– Меня он всегда любил меньше…

– Есть такое дело. Да я тебя все равно не взял бы. – Тимур с силой воткнул штык лопаты в дно могилы и посмотрел мне прямо в глаза. – Просто выхода не было.

Да, выхода у него не было, потому что отец умер в моей квартире.

Я видел его редко, раз в пару недель. Навещал его в огромной квартире, где он сидел затворником. Отвечал на стандартные вопросы про здоровье, задавал такие же стандартные вопросы про здоровье, обсуждал столичную погоду, которую отец давно видел в основном из окна. Пару раз – международные события. Приносил отцу дорогие, настоящие овощи и фрукты, не безвкусную гидропонику – доставал по знакомству, хотя и законно. Не знаю, ел ли он их. При мне – ни разу, хоть и был вегетарианцем, как Тимур.

А в тот вечер он неожиданно заявился ко мне, приехав на такси. Если бы меня по какой-то причине не оказалось дома, он, наверное, укатил бы восвояси и умер там. Или вообще в другой день. Но я сидел дома, смотрел новости про референдум о независимости Баварии, и отец постучал в окно.

Да-да, именно в окно. Я уже говорил, что живу на первом этаже.

Ничего особенного он мне говорить не собирался, нет. Ни семейных тайн, ни вопросов наследства, ни даже «я чувствую, что скоро умру, и решил повидать тебя, мало ли что случится». Напротив, отец выглядел очень бодрым, даже немного веселым. Пошутил про успехи программы, стартовавшей с его разработок (вот уж не думал, что он может про это шутить), потом сказал, что с нового года она станет общегосударственной, хотя и так почти во всех больших и средних городах уже вовсю работает. Выпил со мной рюмку коньяка. А потом я банально вышел в туалет, вернулся – и отец был мертв. Лежал на полу, раскинув руки и глядя в потолок.

Я связался с Тимуром, а тот сказал, что отец оставил ему детальные указания, что делать в подобном случае.

– Сядь, сиди и не суетись там, Витька. Я сейчас приеду.

Он приехал, мы упаковали тело в пару покрывал, через окно (я живу на первом этаже, да) перенесли в багажник Тимуровой «Лады». И вот сейчас мы здесь, в гостях у радушного Михаила Марковича. Хороним отца. Хороним, нарушив целый ряд административных актов, положений, указаний, а с некоторых пор – даже статей уголовного кодекса. Которые были разработаны на фоне и в поддержку той самой программы, которую начал своими исследованиями наш отец, академик Константин Денисович Калитвинцев.

– Этот дед, Михаил Маркович, он с отцом работал. – Тимур продолжил копать. Я тоже вернулся к делу. Из стен могилы лезли толстые земляные черви, попался ржавый гвоздь.

– Ученый?

– Нет, лаборант, что ли. Пробирки мыл, короче. А потом вот здесь осел. Я про него толком ничего и не знаю, отец мимоходом сказал… И завещал в любом случае его тут, у Марковича, похоронить. По-человечески, как положено.

– А что такое булли? – спросил я. – Ну, пароль, который ты назвал Михаилу Марковичу?

– Был такой писатель – Энтони Берджесс. Написал помимо прочего роман «Вожделеющее семя», в котором помимо прочего… тьфу, короче, в котором из-за перенаселения и нехватки жратвы люди стали жрать друг друга. Делая притом вид, что не знают этого. Так вот, там британские солдаты называли «булли» мясные консервы, якобы сделанные из какой-то скотины, хотя таких животных на самом деле не существовало. Что за мясо на самом деле было в консервах, объяснять не надо, а, Вить?

Тимур ответа не ждал, но я ответил.

– Чушь. Я же математик, статистик. Это не работает, даже если представить, что человеческое поголовье воспроизводить искусственно, как скот… Его же надо выращивать до определенных… э-э, кондиций… иначе чисто экономически…

– Ты, наверное, классный математик и статистик, брат, – перебил Тимур. – И отец тоже был классный ученый, хотя с его основными специальностями – генетикой и цитологией – его открытие было связано косвенно. Кстати, между собой он и коллеги как раз и называли этот проект «Булли». Молодость и цинизм, потом он часто об этом жалел, как и об остальном…

– Можешь не напоминать.

– Отчего же, с тобой он как раз об этом почти не разговаривал.

– И вегетарианцем я не стал.

– Не стал, извини.

Разработка академика Калитвинцева была остроумна и неожиданна.

«Тут недалеко, агрофирма «Зеленое поле», двести литров первичной биомассы сперли. Переработанной», – сказал нам инспектор ГИБДД. Эту самую первичную биомассу наш отец и придумал.

Попытки производить искусственную мышечную ткань, а проще говоря, мясо в промышленных масштабах предпринимались многократно и безуспешно. Обычная свинья или корова требовала много возни и кормов, а мясо из пробирки получалось совсем уж безумно дорогим, притом по своим качествам отличаясь в худшую сторону.

Лаборатория отца много экспериментировала, пытаясь формировать несвязанные мышечные клетки и структурированные мышцы коров, свиней, овец, кроликов, кур, даже страусов и кенгуру. Ничего не получалось, финансирование неуклонно снижали, пока отец не решился на совершенную авантюру.

В результате и получился проект «Булли». В так называемую вторичную биомассу, состав которой держался под огромным секретом и которую, к слову, тоже разработал отец, добавлялась биомасса первичная. А проще – человеческая мышечная ткань с обязательным наличием энного количества нервной, жировой и соединительной. Еще проще – любое человеческое тело, причем никого не требовалось убивать, нет-нет. Задумка была удивительно гуманной: в качестве первичной биомассы годился любой покойник четырехчасовой сохранности. Разумеется, не целиком: ненужные ткани удалялись, остальное размалывалось в кашу, потому инспектор ГИБДД и говорил о литрах. Я не знаю, почему сохранность была именно четырехчасовой (я всего лишь математик и статистик, хоть и работаю в мэрии именно с этой программой), и я тем более не знаю, где отец взял необходимый материал для своего первого эксперимента. Где брал потом – тоже не знаю, хотя государство мощная штука, она и не такое может предоставить.

Тем более академик Калитвинцев почти сразу нашел способ элементарной консервации тела, удлиняющий «срок годности» первичной биомассы до двух суток.

Но самое главное – соотношение первичной и вторичной биомасс составляло примерно один к десяти. То есть на пятьдесят кило первичной – полтонны вторичной, а вызревало в результате что-то около двух тонн. И никто не мог отличить результат от натурального свежего медальона из свинины…

Дальше главным было передать это в руки опытных чиновников. Составить нужные документы, разъяснения, придумать льготы и выплаты тем, кто готов пожертвовать себя и свои останки, то есть первичную биомассу, на благое дело. Этический вопрос тоже решили – в конце концов, каннибализмом в чистом виде тут не пахло, практически то же, что «ушло в землю – пришло из земли».

Нет, программу скрывали очень долго и тщательно готовили ее грядущее раскрытие. Тела официально забирали для «утилизации» или «на органы». В откровенно желтые средства массовой информации вбрасывали откровенно идиотские истории о «фабриках, где из мертвецов колбасу делают» с последующими безоговорочными опровержениями.

Параллельно закрывались и сносились кладбища – так, что человеку поневоле приходилось задумываться, стоит ли добавлять хлопот родным и близким? Ведь в случае чего за телом быстро приедут приятные люди со скорбными лицами, переведут на счет оговоренную заранее сумму, а потом утилизируют и даже пришлют взамен красивую вазочку с прахом?

Так или иначе, почти все московские мертвецы со временем стали попадать в первичную биомассу, а за сокрытие смертей и попытки самовольного погребения появились серьезные уголовные статьи. Есть московская регистрация по чипу – и никуда ты, голубчик, не денешься.

У отца регистрации по чипу не было. Это являлось своего рода привилегией, но к моменту его смерти на привилегии особенного внимания не обращали. Кроме узкого круга избранных, конечно, в который старый академик, да притом активно выступивший против своего же изобретения, входить давно перестал.

Потому о смерти отца я должен был сообщить незамедлительно. Прибыла бы спецбригада, ему бы вкололи необходимые консерванты… Я бы получил деньги. Но я позвонил Тимуру и таким образом попал под статью. Хотя мы не попались по дороге, и теперь отца запишут в безвестно пропавшие.

А мы роем ему могилу.

Точнее, вырыли уже. Чтобы похоронить отца, как он завещал – как положено, по-человечески. Судя по могилкам, мало кому так повезло. Даже в дальних деревнях своих уже не хоронят, да и сколько тех деревень осталось после программы укрупнения.

– На самом деле неправильно это, – сказал я, прикидывая глубину могилы. Кажется, в самом деле полтора метра.

– Что? – воззрился на меня Тимур.

– Кресты вон стоят. Значит, надо священника, отец же просил, чтобы как положено. Или он по этому поводу ничего не говорил?

– Священник тоже не дурак под статью идти за соучастие. Я так понял, Маркович в курсе, сам все сделает.

Я пожал плечами.

– Тогда вроде все.

– Вроде все, – согласился брат, ловко выбрался из могилы и помог выбраться мне.

За то время, пока мы копали, старик уже успел разгрузить машину, вытащить из багажника тело отца и уложить его в дощатый гроб. Простенький, без всяких обивок и вензелей ящик стоял во дворе домика, на двух табуретках. Под головой у отца лежала подушка из белой ткани в цветочек, руки сложены на груди, глаза закрыты.

– Не думал, Константин Денисыч, что тебя вот так черт знает где будут закапывать, – тихо произнес Михаил Маркович. – Думал небось, что на лафете повезут, впереди ордена на подушечках… И памятник мраморный.

Бюст.

Старик не ехидничал, он сопереживал, потому что отец именно так и думал. До некоторого момента, когда все надломилось и поехало.

– У других и этого нет, – буркнул Тимур.

– Ой, да… С другими страшно, что делают. Прощайтесь, ребята, да буду я крышку прибивать.

Тимур подошел к отцу, взял за руку, помолчал. Потом наклонился и поцеловал в лоб.

Я проделал за ним то же самое, в последний момент почему-то побоявшись, что от тела запахнет разложением. Но нет, запах был сухой и чистый.

– Простились? – деловито спросил старик. – Кладите крышку.

Он сноровисто приколотил крышку гвоздями. Гроб на кладбище мы несли вдвоем с Тимуром. В одном месте я поскользнулся и едва не завалился в крапиву, но поддержал Маркович.

Дальше было проще. Продев под гроб веревки, опустили его в могилу, причем старик высказал, что мелковато вырыли. Забросали землей, установили крест, который, как выяснилось, давно был заготовлен и стоял за сарайкой. Обхлопали холмик лопатами.

Я ничего не чувствовал. Тимур, кажется, тоже. Когда умерла мама, все было иначе, даром что я совсем маленький был. Плакал, не понимал, куда она подевалась и почему больше не приходит… Нет, я не помню, Тимур с отцом рассказывали. А тут – привезли, закопали…

– А молитва?! – опомнился я.

Старик почесал в затылке.

– Раньше надо было. Ну да ладно, если бог есть, какая ему разница, а Данилычу и подавно все равно.

Он сбегал в дом – мы молча ждали, – принес пухлую старую книжку, раскрыл на заложенной странице и принялся читать над могилой:

– Со духи праведных скончавшихся душу раба Твоего, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче. В покоищи Твоем, Господи: идеже вси святии Твои упокоеваются, упокой и душу раба Твоего, яко Един еси Человеколюбец. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. Ты еси Бог, сошедый во ад и узы окованных разрешивый, Сам и душу раба Твоего упокой. И ныне и присно и во веки веков.

Аминь.

Михаил Маркович посмотрел на нас, и мы с Тимуром дружно повторили:

– Аминь.

– А теперь пошли, что ли, помянем, – сказал старик, захлопнув свою книжку.

Поминали мы с Марковичем, потому что Тимур был за рулем. Теоретически он мог доехать на автопилоте, но я не удивлюсь, если он вообще не пил спиртного, а машину использовал как повод. Выпив по рюмке красного кислого вина, мы закусили еще более кислой капустой и хлебом, после чего принялись прощаться.

Старик проводил нас до машины. Тимур сразу полез за руль, а я остановился и спросил у Марковича:

– Михаил Маркович, так вы с самого начала с отцом работали?

– Да. И в Москву с ним переехал из Академгородка, а потом уволился.

– Почему?

– Паскудство это, – просто сказал старик. Только сейчас я разглядел, какое у него морщинистое лицо, покрытое черными и коричневыми пятнами, какие желтые и кривые зубы. Первичная биомасса.

– Едем уже, – крикнул Тимур. – Спасибо вам, Михаил Маркович.

– Не за что. Вздумаете отца навестить – приезжайте, только аккуратно.

Я сильно сомневался, что мы приедем.

Всю обратную дорогу почти до самого выезда на шоссе я молчал. Во рту держался противный вкус вина и капусты, и я съел половину энергетического батончика. Тимур покосился, но ничего не сказал, зато заговорил я.

– Ты, конечно, тоже считаешь, что отец выпустил джинна из бутылки. Нет, не так – вызвал в этот мир дьявола?

– Тебе-то какая разница. Последнюю волю исполнили, едем домой.

– Да, исполнили… Интересно, он правда считает, что вот так гнить в земле, с червями – видел, сколько там червей? – лучше, чем…

– Чем первичная биомасса?! – перебил Тимур. – Слушай, Витька, у меня к тебе одна просьба.

«Лада» повернула с поросшей травой лесной дороги на второстепенное тверское шоссе.

– Когда умрешь, отвезти тебя сюда и похоронить рядом с отцом?

– Хотелось бы, но эту просьбу ты не выполнишь.

– Да, Тимур. Угадал.

– Вот-вот, поэтому я о другом хотел попросить. Не появляйся больше в моей жизни. Мы разные люди…

– Ты митинги разгоняешь, я циферки считаю и бумажки перекладываю…

– … И это тоже, хотя не главное. Будь разница только в этом, я бы тебя не только терпел, я бы тебя любил. Дело в другом, Витька.

Тимур остановил машину прямо на шоссе, посередине. Я ему был за это благодарен.

– Дело в другом, – повторил он. – Страшно мне. Я людей вокруг перестал видеть. Я вижу первичную биомассу, а не детей, женщин, стариков.

– Я тоже, брат, – попытался я успокоить Тимура. – Да вот только что…

Но он меня не слушал:

– Я присягу давал, я буду делать, что делал, я не собираюсь стреляться, не собираюсь делать никаких глупостей. Просто я не хочу тебя видеть.

– Я тоже… – попытался повторить я, но Тимур сильно толкнул меня кулаком в плечо, так, что я ударился головой о стойку.

– Тихо! Ты не такой. Для тебя это нормально, Витька. Циферки, тонны, решение продовольственной проблемы и перенаселения, у вас вся страна под это будет закатана, я же знаю, с нового года. Всех в биореактор.

– Нет там никакого биореактора… – встрял было я снова, но Тимур меня ударил в нос. Больно. По верхней губе потекла в рот соленая кровь, Тимур встряхнул головой.

– Извини. У тебя я воду в бутылке видел, умойся… И поедем. А когда приедем, я тебя больше никогда не увижу. Ладно, Витька?!

Я сидел, кровь капала на грудь.

– Один вопрос в ответ на твою просьбу, Тимур. Ты говорил, что сжег датчик в своей машине.

Тимур непонимающе смотрел на меня.

– Что за чушь… Ну да… Нас никто и не отследил, да и с какой стати? Я же обещал, что все будет в порядке, я свое обещание выполнил. Умойся, и поехали, мне завтра на службу!

– Тебе не надо завтра на службу, брат, – сказал я, нашарив кнопку открытия двери и спиной выбираясь из машины. Тимур продолжал смотреть. Кажется, он все понял. – Датчик ты сжег, зато я…

Я расстегнул молнию на кармане и издали показал Тимуру маленький маячок, выданный мне Контрольной службой. Справа и слева, блокируя шоссе, уже садились летающие платформы, с которых спрыгивали оперативники КС.

– Я тоже свое обещание выполнил. Отца мы похоронили. Его никто не тронет, могила останется на месте, хотя кладбище зальют бетоном. Но программа отца будет работать.

А вот про пистолет в машине я забыл, каюсь. И честно сказал это командиру группы КС, когда они несли тело Тимура к платформе.

Но это не беда – стране ведь нужна первичная биомасса.

Дарья Зарубина

Имею право

1. Право на стразы

– Кто-кто? Клоун в шапито! Ваша любимая соцработница!

Ева протиснулась в дверь, шурша пакетами. Седов помог ей выпутаться из лямок тяжелого рюкзака. Девушка перепрыгнула через пакеты: пушистая юбочка-астра, розовые кеды с утятами, лодыжки унизаны браслетами с маленькими колокольчиками. Браслетики, конечно, не Джовани-Ринг, но если не приглядываться…

– Модненько и со вкусом. – Движением балерины встряхнула ножкой, любуясь новыми игрушками. – Вам как, Пал Саныч?

– Мило. А куда столько добра?

Расшнуровала кеды, прижавшись к бедру Седова круглой, твердой, как каучук, попкой.

– Да у меня сегодня после смены по здоровью за Лизу возрастная. Три бабули в вашем доме, еще двое – через дом. Я на базе для них пайки и лекарства получила, а транспорта у меня нет. Группе здоровья транспорт не положен. Лиза свой передала, но я-то мотоцикл водить не умею. Тем более с коляской. А вы умеете?

Седов мотнул головой.

– Жаль.

Ева проскользнула в комнату. Шурша волокнами юбочки, скатала в плотную восьмерку нейлоновые розовые трусики, бросила в кресло. Уперлась локотками в постель.

– Зашиваюсь, Пал Саныч. Давайте сегодня быстренько.

– А может, так? – предложил Седов от двери.

– Так нельзя. – Ева с сомнением оглядела юбку, прикидывая, помешает или нет. Облако меховых волокон мягко опустилось на пол. – Вы у меня и так в риск-группе по психологическому травмированию окружающих. Мне даже датчик другой теперь из-за вас вшили, по гормонам не пройду – штраф. Пал Саныч, миленький, ведь меня уволят. Давайте быстро сделаем все, и я побегу. Таблеточку примем, а?

– Я не могу.

Маленькая круглая попка Евы отразилась в черном дисплее выключенной фоторамки. Но Седов знал, что там, в цифровой темноте, застыло на паузе фото Кати. Психолог настойчиво рекомендовал держать фотографии выключенными, чтобы не снижать и без того неважный эмоциональный уровень. Если Седов продержится дольше месяца и выйдет на норму, ему разблокируют основные слезные протоки. Можно будет плакать. Включить фото. Тогда отпустит нейростимулированное равнодушие. Забудутся приступы наркотической эйфории.

Если он справится с горем без стимуляторов – разблокируют воспоминания о Кате.

– Откажетесь, и опять госпитализируют, – умоляюще сказала Ева. Вытянулась на кровати, разглаживая ладошками шелковое покрывало. Перекатилась на спину, погладила себя по животу. – Неужели я вам нисколечко не нравлюсь?

На вид ей было лет шестнадцать, не больше. Вдвое моложе Седова. Моложе Кати. Но он помнил жену такой же, как Ева, молоденькой, гладкой и розовой, как клубничный леденец. Психолог признал его состояние критическим, и зож, пробравшись тощими нанолапками в мозг Седова, заблокировал все потенциально травмирующие воспоминания – о том, как Катя болела, как умерла. Он даже не помнил, чем она болела, как выглядела в последние годы. В голове осталась лишь девчонка, в которую он был влюблен. И Ева была слишком похожа на ту девчонку, чтобы это не ранило.

– А тебе нравится… такая работа?

Давно хотел спросить – не решался. Они сумели договориться. Седов принимал свою таблетку и запирался в ванной, позволяя зожу в затылке регистрировать скачок пульса, давления, адреналина, серотонина и всех остальных показателей здоровья половозрелого человеческого самца. А Ева, надев наушники, прыгала на кухне возле закипающего чайника, во все горло распевая на сомнительном английском Хилари Мью, пока датчики энергозатраты и удовлетворения не загорятся зеленым.

– Принимайте таблеточку – скажу, – улыбнулась Ева.

– Шантажистка мелкая, – мрачно ответил Седов, опустился в кресло, забросил в рот капсулу.

– А что, работа как работа. – Ева вытянула ножки вверх, улыбнулась тому, как мелодично звякнули браслетики. – Не всю жизнь я буду бегать в соцработницах. На следующий год в медколледж документы подам. Просто подкоплю немного. Наверное, на медсестру. Подешевле.

Она пошевелила пальчиками, обхватила ладонями стопы и потянулась.

– А хочешь на кого? – спросил Седов.

Она легко спрыгнула с кровати, пробежала на носочках, оставляя на ворсе ковра вмятинки, похожие на кошачий след, влезла на колени Седову, дожидаясь, когда его накроет.

– Я на зож-оператора хочу, – шепнула в ухо. – Представьте только. Сидишь в ординаторской, а перед тобой на мониторах тысячи людей. Пульс участился – бежит человек, сахар поднялся – вкусняшку какую-нибудь скушал. Потянулся вверх дофамин – кого-то повысили или похвалили, серотонин – кто-то поцеловал в первый раз любимую или, может, ему котенка купили…

– Хочешь, я подарю тебе котенка? – спросил Седов тихо. Щекоткой по позвоночнику разливалось приятное возбуждение.

Ева улыбнулась. Принялась мягкими пальчиками расстегивать ему брюки.

– Мне нельзя. Я в общежитии живу.

– А ты не знаешь, почему у меня нет кота? – спросил Седов, откинувшись на спинку кресла. – Может, у нее была аллергия. Или та болезнь… она не позволила нам завести… кошку.

– Перестаньте, Пал Саныч. – Ева положила прохладные ладошки ему на щеки, заставляя опустить затылок на подголовник. – Может, она просто не любила кошек. Не думайте сейчас.

– О ней?

– Ни о чем не думайте.

– Я так не умею.

– Поэтому вы такой ценный. На вас ведь целый канал завязан. – Ева стащила через голову маечку, прижалась к рубашке Седова обнаженной маленькой грудью. – Это все пройдет. Вы снова станете здоровым. Будете новости делать. И когда я стану оператором, я буду смотреть на пульт и радоваться за вас. Потому что… серотонин, дофамин…

Она глубоко вздохнула, тихо застонала, покачиваясь. Крошечная всесильная наноопухоль, протянувшая паучьи лапки к нервным синапсам и коре надпочечников, заботилась о том, чтобы Ева в полной мере получала удовлетворение от проделанной работы.

Седова накрыло.

Комната плыла перед глазами, переливалась. Черный квадрат фоторамки тянул его во тьму, где маячило вдалеке родное лицо, которое ему не позволяли удержать в памяти. Седову было хорошо. Седову было плохо. Гадко от того, что хорошо. Плохо от того, как больно. Вина и стыд жрали глаза сухим жаром, но слезы ему уже две недели выписывали в каплях. Потому что тосковать о любимой дольше семидесяти двух дней отпуска по утрате противоречит проекту о здоровом образе жизни. Своим видом Седов эмоционально травмирует окружающих, низкие психологические показатели сказываются на работоспособности и качестве труда. А ведь он главный редактор крупнейшего новостного агентства. Должен понимать.

Умный зожик Евы уже получил сигнал с пульта. Девушка прижалась губами к губам Седова, позволяя крупным слезинкам соскользнуть с ее ресниц в его измученные обжигающей болью глаза.

Это было унизительно. И стыдно. И не по-мужски. Заставлять женщину плакать из-за него. За него. Чтобы он был здоров и счастлив.

– Не лучше? – Ева соскользнула с его колен. Потянулась к пачке антибактериальных салфеток.

– Неужели нельзя просто дать мне это пережить? – спросил Седов глухо. Эйфория схлынула, оставив лишь серую глухую пустоту.

– Umnia animalia post coitum opressus est, – пожала плечиками Ева. Покрутила юбочку вокруг талии, раздумывая, есть ли разница, какой стороной носить. – Это я вам говорю как будущий медик. А потом лучше будет.

– Будет, – согласился Седов. – Я знаю. Просто сейчас… я хочу скучать по ней. Хочу вспоминать ее и плакать. Не семьдесят два дня. Столько, сколько нужно мне.

– Нет, так нельзя, – объявила Ева, шнуруя кеды. Трусики она сунула в карман – спешила. – Если вы долго грустите, значит, есть угроза депрессии. И вас надо спасать. Зожик это сразу считывает. И мы сделаем все возможное, чтобы ваш эмоциональный фон постоянно улучшался.

– Борешься с симптоматикой, не устраняя проблему. Если выключить человеку слезы, он не перестанет плакать внутри.

Седов с трудом выбрался из кресла, пошел к двери – помочь Еве надеть рюкзак, закрыть за ней дверь.

– Мне жаль.

– Чего тебе жаль? – рассердился Седов, глядя на ее грустное кукольное личико. – Меня? Жаль, что вот это вот нельзя заштопать, как порез на пальце?

– Мне жаль, что ее не спасли, – ответила Ева тихо. – Мне сказали, она отказалась вживить зож. Давно, когда они еще не были обязательными. Может, если бы…

Седов покачал головой.

– Знаете, Пал Саныч, у меня есть кое-что для вас.

Ева вытащила из кармашка рюкзака какую-то баночку, схватив Седова пальцами за подбородок, заставила поднять лицо.

– Мне жаль, что вам запрещено плакать. Вот.

Холодное прикосновение. Легкое жжение.

Ева чмокнула его в щеку, пообещав приходить как можно реже, только когда вызов с пульта будет в красном спектре, и убежала, подхватив вещи. Закрывая за ней дверь, Седов слышал, как она звонит в квартиру этажом выше и весело отвечает:

– Кто-кто? Секретарь в лито! Ваша любимая соцработница!

Он запер дверь. Остановился у зеркала, не решаясь поднять глаза, на которых блестели непрошеные стразы. Баночку с фальшивыми слезками Ева оставила на полочке у зеркала. Седов хотел сорвать несколько серебристых точек с кожи век, бросить в банку и при первой возможности вернуть глупый подарок, но медлил. Остановился в темноте, глядя, как они поблескивают, словно готовятся сорваться и поползти по щекам, разматывая мокрые дорожки. В черной раме зеркала уходило во тьму его бледное лицо.

Банка слез. Продержаться до конца месяца. Не плакать. Не вспоминать. И будет легче. Легче.

2. Право на ☺

– Смайл, – выругалась Лара. – Позитивная улыбнутая оптимистка! Смайл! Смайл! Смайл!

Дикторский анализатор речи удавалось обмануть почти всегда, но вот проклятый зож легко определил, что гормональный уровень ни к ☺. Лицо свело в дежурной улыбке.

Лара потерла ладонями опухшие от слез глаза.

Едва она вышла из уборной, навстречу бросилась Катька, обняла, шепнула:

– А, пусть коротнет. Да что ж за ☺!

Девушки крепко обнялись, сверкая широкими улыбками.

Фото Дины, перечеркнутое черной лентой, моргнуло на дисплее над их головами и сменилось промороликом.

Тоненькая, сияющая, в любимой черной кожаной куртке, Дина обещала всем встречу на первом канале и, сверкнув напоследок синим взглядом, надевала алый шлем.

И вот она уже несется по проспекту, и тысячи камер выцеливают ее алый мотоцикл.

– Новости на скорости! С вами – Диана Авдеева. Специально для первого канала! – кричит она, перекрывая шум ветра. И в какой-то момент выбрасывает вперед руку и складывает пальцы в жесте, не оставляющем сомнений. Алый лак на среднем пальце сверкает на солнце. – Улыбайтесь!

– Смайл, вот умела зажечь деваха. Какие рейтинги! Жаль ее, улыбнуть ей рот. – Варешин остановился поодаль. Стаканчик кофе в его руке дрожал и дымился, как готовый проснуться вулкан.

«Себе улыбни», – подумала Лара, но ничего не сказала. Не могла. Парализованное улыбкой лицо уже сводило судорогой, но мышцы пока не слушались – не прошли контрольные секунды.

Катька окинула погодника злым взглядом. Варешину прайм-тайм мог разве что присниться – в его улыбнутых липких снах. Ему даже дикторский анализатор в зож не закачали – кому интересно, ругается ли он в половине пятого утра на фоне анимированных ссущих дождичком тучек.

– Ивина, Семенова, зайдите ко мне.

Голос главреда подействовал на Варешина волшебным образом – он тотчас растворился.

Катька отчаянно терла щеки, надеясь, что паралич пройдет поскорее. Лара покусала губы – чувствительность понемногу возвращалась. Улыбка медленно меркла, позволяя Ларе выглядеть так, как и должна выглядеть женщина, меньше часа назад потерявшая лучшую подругу.

– Ларочка, Катюша… – Седов смотрел в стол. Видно было, что губы повинуются ему с трудом. Видно, тоже не сдержался. Не укладывалось это все в голове, не умещалось. Дина умерла. Звезда канала. Неуязвимая Дина.

– Мне жаль.

Катька всхлипнула, потерла глаза. Лариса смотрела прямо перед собой, стараясь не моргать. Казалось, слезы наполняли ее всю, шумели в черепе, перекатываясь, как в океанариуме. И весь мир был словно за стеклом. Он смотрел на нее пристально глазами главреда, наблюдая, как за плотной завесой соленой воды бродит черной тенью опасная мысль: «Почему она умерла?»

– Пал Саныч…

– Я столько раз предупреждал – не циркачить. Без… оптимизма этого вашего. Но ведь девки. Смайл. – Саныч потер шею, где под кожей сидел в центре своей нейронной паутины маленький черный зож. Реагируя на стресс, он запускал лапки в надпочечники. И Саныч на глазах успокаивался. Даже Лара почувствовала, как уходит волна горечи и на смену ей приходит какая-то надрывная неуместная эйфория. Зож мудрил с гормонами. Ведь главное что? Чтобы человек был счастлив, спокоен и готов к ударному труду.

– Да, стиль, кураж. Средний палец отогнуть на камеру. – Саныч откинулся на спинку стула. – Я ведь предупреждал об обновлениях… Закон в силу вступил полтора месяца назад. Но ведь для Отчаянной Дины нет условностей и законов – только новости. Только правда. Сама ведь подписывала согласие на дикторский анализатор. У нее зож с пяти лет. Знать должна, что к чему.

– Что там было? – выдавила сквозь зубы Катька.

– Да, похоже, стало заносить на дороге, пока… пальцы вертела. После дождя покрытие, мягко говоря, не айс. Ну, выругалась. Коротнуло. Не справилась… В общем, будьте осторожнее, девчата. Ладно?

Они кивнули.

– В пятницу после похорон придет медтехник, снимет контрольные показатели. Снимет вам на пару дней ограничения, заблокирует речевой анализатор. Сами понимаете, отпуск по утрате дать не могу – это только семье. Но… смотайтесь куда-нибудь в выходные. Поплачьте, выругайтесь…

– Ее можно увидеть? Дину… – тихо спросила Лариса.

– Да не на что там особо смотреть. Ее там уже нет.

На панели в холле все крутили и крутили проклятую промку, которая ровно в три сменилась новостным выпуском.

– Известная журналистка Диана Авдеева погибла сегодня утром на съемках новостного ролика… Авария, унесшая жизнь звезды «Новостей на скорости», случилась на пересечении…

Тысячи камер. Ее всегда снимали тысячи камер. Свои и чужие, прохожие, поклонники, хейтеры…

Лара невольно отметила, что ролик смонтирован очень осторожно, почти сентиментально. Никаких мигалок. Никакого скрежета тормозов. Только алый росчерк мотоцикла на шоссе. И бледная рука с судорожно растопыренными пальцами. Алые ногти. Ни капли крови.

Лара, стараясь не делать резких движений, поманила за собой Катьку. Подошла к своему компьютеру, запустила ролик, поставила на паузу.

– Ты видишь то же, что и я?

– Смайл…

– Проверять будем? – Лара с сомнением посмотрела на свои руки.

– Щас, проверила. У нас эфир через двадцать минут. А если и правда коротнет? Сурдопереводчик с одной рукой. Ты же с работы вылетишь мигом. И не докажешь ничего.

– Я и так скоро вылечу. – Лариса не сводила взгляда с застывшей на экране ладони. – Вот придумают, как зожи прошить, чтобы они не только приобретенную глухоту и немоту, но и врожденную компенсировали, – и все.

– Пока не придумали. Давай я. Спрячу руку как-нибудь, если что.

Катька зажмурилась, приготовившись к боли, вытянула вперед руку и отогнула средний палец.

Через секунду пальцы разжались, словно Катька уперлась ладонью в стекло.

– Вот ведь ☺…

Лицо вновь скрутило в дежурной улыбке. Катька трясла рукой, подпрыгивая и шипя сквозь оскаленные зубы.

В эфир вышли по графику. Рука слушалась Катьку плохо, но выглядела уже более-менее нормально.

– Здравствуйте, с вами Екатерина Семенова. Коротко о главных новостях этого часа. Звезда новостей Диана Авдеева погибла сегодня в автокатастрофе…

Лариса тщательно проговаривала пальцами каждое слово, доброжелательно улыбаясь внимательному черному глазу камеры. Она старалась не думать о том, что шло сейчас на экранах миллионов телевизоров и мониторов. Она вспоминала, как они с Диной неслись через насквозь пролитую дождем октябрьскую ночь, и город был в огнях, и в каждой капле дрожала своя искра. И Дина всегда справлялась с управлением.

Всегда!

– В память о коллеге мы, сотрудники канала, хотим попрощаться с вами ее коронной фразой: «Улыбнитесь!»

* * *

Пожилой мужчина в глубоком кресле перед телевизором вздрогнул. Схватился за пульт. Отмотал ролик на пару секунд назад. Потом еще раз. И еще. Придвинулся вплотную к экрану, на котором беззвучно шевелила губами улыбающаяся девушка из новостей. Он смотрел не на нее, а на миловидную сурдопереводчицу, которая ловко складывала пальцы, переходя с привычного жестуно на дактилирование отдельных букв.

– Что случилось? Что сказали в новостях? – Жена постучала его по плечу. Вопросы сыпались с ее пальцев. В глазах плескалась тревога.

– Марта, – ответил он на жестуно, с трудом справляясь с дрожью в руках. – Она сказала: «☺»…

3. Право на выход

– Лариса…

– Кто?

– Я, Пал Саныч…

Смотреть в глазок было бесполезно. Сухие глаза, обляпанные солью от высохших искусственных слез, болели, словно в них гулял самум.

Седов открыл дверь, пропуская гостью.

– Вы кто? Извините, не включайте свет. У меня глаза. Терапия…

– Я слышала. Про Екатерину Сергеевну. Мне жаль.

Глухая злость заставила стиснуть челюсти. Он просил немного печали, нормальной людской печали. Он просил немного соленой воды – пережить свое горе. А вместо этого день за днем приходили какие-то жизнерадостные девки, чтобы сказать ему, что им – жаль.

– Вы по какому вопросу? Проходите… Не разувайтесь.

Она разулась, поставила ботинки у самой двери. Повесила куртку в шкаф. На мгновение в зеркале отразилось бледным пятном ее лицо. Странно неподвижное, словно восковая маска. А может, показалось.

Она медленно вышла на свет.

– Лариса? Ивина? Лара, что с тобой…

– А что со мной могло случиться, Пал Саныч? – перебила Лариса, не сводя с него тяжелого взгляда. – Что случается, когда увольняют с волчьим билетом? Административная ответственность. Штраф. Два месяца мела улицу в знак раскаяния, что сказала телезрителям в прайм-тайм: «☺».

Седов вздрогнул от грубого, почти осязаемого в своей бесстыдности слова. На работе он совсем отвык от брани. Да и на улицах – признался он себе – давно не слышал. Но как-то не обращал внимания.

– Вот так, ☺.

На лице Ларисы застыло выражение равнодушной усталости. Губы двигались, словно неживые.

– Как ты…

– Как я ругаюсь? Разнообразно, шеф. И говорить могу, что угодно. У меня свобода слова. Развязаны руки… Смешно.

Это была она, Лариса. Ее черты, которые Седов изучил за годы эфиров. Маленький курносый нос, серые глаза. И в то же время он никак не мог отделаться от ощущения, что кто-то чужой, холодный и злой захотел разыграть его, явившись в маске Ларисы Ивиной.

– Я вырезала зож, – сказала она ровным голосом.

Кровь прилила к лицу, казалось, на щеки и лоб плеснули чем-то горячим.

– Так. Стоп. На кухню.

Седов включил воду. Щелкнул чайником. Шелест и шум скрыли шорох Ларисиных шагов. Она подошла. Позволила коснуться лица. Показала шрам на затылке. Тысячи вопросов просились Седову на язык, мысли смешались, и он сумел выдавить только:

– Как?

– Есть один человек. Гарантий особых не дает. У меня сидел глубоко. Так что, как мы с вами раньше говорили, смайл.

Лариса уперлась указательными пальцами в уголки губ. Улыбка получилась такой страшной, что Седов отвернулся. Налил чаю.

– Я не знаю, Лара… Это очень… Ты зря мне это говоришь. Ты же понимаешь, что я должен буду доложить… ну, куда следует. Это же экстремизм!

– Хотите плакать?

Он хотел. Это было не по-мужски. И не по-людски, не по-человечески было напоминать ему об этом.

– Ты плохой агитатор, Ивина. Мне хватит раз взглянуть на твое лицо, чтобы понять, что удалять зож у какого-то подпольного коновала не стоит. А глаза через неделю будут в норме. Так что калечить себя…

Седов двинулся к двери, всем видом стараясь показать, что визит окончен и хороший гость уходит за пару минут до того, как прогонят. Но Лариса не двинулась. Глаза на ее мертвом лице… смеялись над ним.

– С чего вы решили, что я предлагаю вам убрать зож? Что мне есть до вас дело, добропорядочный, послушный Павел Александрович? Капайте в глазки, имейте соцработниц, сдохните в преклонном возрасте счастливым, здоровым, позитивным и трудоспособным. Чтобы отключить зожи, мне в принципе сойдет любой новостник. Просто подумала, что вы захотите вернуться на канал… эффектно. С таким материалом, чтобы все от зависти сдохли. Впрочем… Этот дурак Варешин ведь еще работает?

– Отключить?

Лариса пошла к двери. Седов не решился ее остановить. Только повторил:

– Отключить? Не удалять? Не вырывать?

– Меня сейчас вырвет. Ведете себя как баба. Что я вам, стоматолог?

Лариса рванула с вешалки куртку. Задела рукавом баночку со стразами. Блестки брызнули во все стороны, окатив их обоих.

– Простите. Я соберу. – Она опустилась на колени, собирая в горсть искусственные слезы. Седов бухнулся рядом. Ударил ее по рукам.

– Перестань ты, Ивина! Вот ☺!

Лицо тотчас свело дежурной улыбкой, и Седов в отчаянии вцепился в рукав Ларисиной куртки. Только бы не ушла.

4. Право не опускать руки

Дроны кружили, впиваясь черными глазками камер в медленно движущуюся по желтой стреле башенного крана фигурку. Такую маленькую, если смотреть с земли. Только и можно различить, что черную кожаную куртку, голубые джинсы, совсем коротко остриженные русые волосы.

– Вторая камера. Крупный план.

На десятках мониторов студии появилось женское лицо. Отрешенное. Неподвижное, словно маска.

Девушка медленно развернулась. Опустилась на стрелу. Села. Свесила ноги в черных кедах. Вытянула над собой руки, разминая пальцы.

– Звук. Давайте звук. Ну и информаторы у Саныча. Какой репортаж – и мы первые! Раньше полиции. А…

Девушка сложила руки на коленях, но тотчас подняла. Бойко заговорила, вторя словам жестами.

– Каждый человек имеет право на боль, на одиночество, на гнев и печаль. Он имеет право оскорблять и быть оскорбленным, право защитить себя и жить так, как хочет. И руководить им могут лишь совесть и разум.

– Руки. Крупным планом руки. Это та девушка, которая сказала в эфире: «☺». Что говорят ее руки?

– Какая-то ерунда. Отдельные дактилированные буквы. Цифры. Может, матерится опять? Последнее обновление зожей сразу такую пакость на символы заменяет. Можно у полиции потом будет декодированный вариант глянуть. Хоть в общих чертах…

Седов не отрываясь следил за монитором. Трансляция шла с нескольких камер, и он то и дело переключался с канала на канал, отсчитывая секунды.

Внизу, под стрелой, уже выли сирены. Кто-то требовал отозвать дронов и пропустить оперативную группу.

– Восемь секунд, – прошептал про себя Седов. – Семь. Шесть.

Наверное, это был ветер. На высоте всегда сильный ветер. Дронов здорово сносит, и не каждый оператор справится.

Ветер качнул стрелу.

Лариса не удержала равновесие.

Нужно было лишь ухватиться руками.

Только ухватиться. Опустить руки на опору.

Прервать трансляцию вирусного кода.

Она не опустила рук. Мелькнуло равнодушно-неподвижное лицо. Порхающие в воздухе пальцы.

* * *

– Нашей новостной группе стало известно, что экстремистские действия были предприняты сурдопереводчицей Ларисой Ивиной, печально известной своим выступлением в день гибели звезды нашего канала Дины Авдеевой. К сожалению, в результате несчастного случая девушка сорвалась с большой высоты и погибла. Последние полтора года Лариса Ивина находилась на нелегальном положении…

Седов сидел, обхватив руками голову, и ждал.

Секунды растягивались, саднили в горле, сыпали сухим песком в глаза.

Он медленно поднялся, потрогал затылок. Словно надеясь, что вот сейчас под кожей ощутит легкий электрический импульс – и проклятый зож замрет, уберет свои нанолапы от его надпочечников, слезных протоков, щитовидки…

Седов давно думал о том, что однажды придется это сделать. Покончить с этим раз и навсегда.

Отравиться маленькая тварь не даст – проверено, рвота еще не успеет остановиться, как приедут медики. Выйти из окна – не так уж высоко. Вскрыть вены? Наниты штопают раны и посерьезнее.

Седов достал веревку, осторожно снял люстру с крюка. Ему было так спокойно, словно он уже умер – вместе с Ларисой. Точнее, с мечтой о том, что зожи можно отключить.

Когда табуретка выскользнула из-под ног, он зажмурился. Услышал хруст. Скрип веревки на крюке. Ощущения словно отрезало – он не чувствовал ни безвольно болтающихся рук, ни ног, что, покачиваясь, ударяют о спинку стула. Но зож держал. Держал его живым, отчаянно посылая сигналы на пульт, торопя бригаду экстренной помощи.

– ☺…

В черном окне фоторамки отражалось его искаженное улыбкой лицо и грузное обмякшее тело.

– Внимание! – Ведущий новостей выглядел испуганным. То и дело трогал затылок, делая вид, что поправляет прическу. – Экстренное сообщение! Граждане! Сохраняйте спокойствие! Система «ЗОЖ» была атакована неизвестным вирусом. Оставайтесь там, где находитесь, не подвергайте ваши жизни и здоровье опасности. Дождитесь восстановления систе…

Седов моргнул. Раз. Другой. И замер. По щеке, вычерчивая кривую дорожку, ползла слеза.

Василий Мидянин

Плохо для шоу

Дорогая женушка, спасибо за славный сюжет.

Эпиграф-посвящение

Кашпо было настолько мерзким, что от восторженного ужаса перед темным талантом неведомого мастера даже захватывало дух.

Расстегнутые мешковатые шаровары депрессивного клоуна, доверху наполненные слабокислым грунтом, – зрелище само по себе не для учениц начальной школы. Но из грунта вдобавок торчал под углом градусов в шестьдесят длинный живой кактус с пожелтевшей верхушкой. Как бы в премию.

Торчал отнюдь не задорно – когда бы задорно, общее впечатление от фигурки наверняка оказалось бы столь же гадостным, но все не таким удручающим. Возможно, тогда бы она выражала что-нибудь вроде дерзкого мальчишеского вызова хайпа ради, некую юношескую фронду автора, сфорцу этакую. Однако кактус в креативном кашпо, похоже, перестали поливать с момента пересадки, отчего он выглядел теперь дряблым и скорбно согбенным обитателем сумасшедшего дома, заколотым седативами и по этому поводу смертельно утомленным жизнью.

Игорь Семенов чуть поколебался, выбирая из трех предложенных продавщицей керамических статуэток. Однако у крайнего слева клоуна тоскливая ухмылка была прорисована столь небрежно и криво, на одной щеке несимметрично загибаясь вниз подобно доходам населения на инфографике за последние кварталы, что лицо похотливого арлекина приобрело совершенно отталкивающее выражение, сходное с физиономиями отдельных персонажей франшизы «Восставший из ада». Поэтому Семенов в конце концов остановился именно на нем. Бережно уложив удачную покупку в пластиковый пакет, чтобы не раскокать раньше времени, он двинулся к метро, огибая обширные мутные лужи с глиняными архипелагами, раскинувшиеся посреди тротуара.

«Хватай засранца!» – экспрессивно призвал его хрестоматийный плакатный красноармеец начала прошлого века, сердито тыча в прохожих пальцем с рекламного видеоэкрана, вознесенного высоко над толпой на противоположной стороне проспекта Шамиля Басаева.

Семенов приподнял левую бровь. Экран послушно замерцал, и изображение на нем изменилось. Теперь это была классическая Родина-Мать с военного плаката, которая обычно зовет, но сейчас, судя по всему, готова была пуститься в пляс, потому что лихо сообщала: «Никак не удержаться!»

Дальше, насколько Семенов помнил алгоритм данной рекламной кампании, выносящей потребителю мозг уже не первую неделю, следовала еще одна Родина-Мать, с Мамаева кургана, которая, размахивая мечом, яростно утверждала: «Ах ты ж ёпта, есть и мой размерчик!»

А вот, кстати, и она.

Четвертый слайд, следом за Мамаевым курганом, неизменно открывался девственно чистым. Так надо. Это временно. Чтобы мозг потребителя не слишком перегружался, но оказался в достаточной мере заинтригован на будущее, не имея возможности в дальнейшем проигнорировать грохочущую поступь рекламной кампании.

Совершенно понятно, что рано или поздно, примерно через пару недель, когда любопытство обывателя окажется достаточно подогрето и понемногу закипит, в презентации вместо пустого слайда появится четвертый кадр – с рекламируемым товаром. И будет это, по традиции, какое-нибудь лютое говнище, которое необходимо потребителю вот прямо сию минуту и за любые деньги, а если вдруг денег недостаточно – производитель поможет немедленно оформить кредит. Трюк старый, но до сих пор действует.

Пока было трудно сказать, какого рода будет говнище. По совокупности улик и слоганов Семенов поставил бы на подгузники для взрослых, позволяющие экономить время на походы в туалет во время просмотра сдвоенных хоккейных матчей, марафонов мыльных сериалов или ночей пожирателей рекламы. Или многочасового ультимейт-рубилова по сети в «Передозу». Но едва ли выиграл бы, потому что для столь мелкого товара кампания выглядела чересчур масштабной и ошеломляюще дорогостоящей. Скорее все-таки речь шла о каком-нибудь интимиссими-белье – в том числе и со встроенными сменными подгузниками, тема нынче довольно острая.

Семенов опустил бровь. Жаль, что нет возможности купить в подарок такой вот плакат вместо керамического клоуна с торчащим из штанов кактусом. Но чем богаты, что называется. Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Распечатать, к примеру, из Глобалнета плакатным форматом…

Но нет. Не сегодня. Эта мысль еще должна созреть. Сегодня у него есть клоун – достойная заявка на победу.

В целом идея данной рекламной кампании была очевидна: с треском, вприсядку оттоптаться на всяких ветхозаветных отечественных святынях, в очередной раз низвергнутых с постаментов после очередной радикальной смены власти. Как читал в свое время Семенов, для производителя доброжелательное внимание потребителя чуть лучше, чем негативное; но негатив в разы лучше, чем безразличие. Это были неписаные маркетинговые законы прошлого века, на которых долгое время строились все рекламные кампании.

Впрочем, к концу первой трети XXI века розовые сопли с маленькими детьми и котятами работать перестали, и негатив-реклама, без устали долбящая непосредственно в мозг и агрессивно разрушающая всякие устои, приводя потребителя в замешательство, фактически стала мейнстримным рекламным форматом.

Четырехходовка с проспекта Басаева, конечно, едва ли могла претендовать на звание самой мерзкой кампании года. Слабовата в коленках. Недавно на всех уличных мониторах Москвы постоянно крутили рекламу, где крупные политические фигуры прошлого вроде Вашингтона, Махатмы Ганди, Чингисхана, Сталина и Че Гевары были изображены в предельно откровенных гомосексуальных садо-мазо мизансценах с глубоким погружением. Вот, кстати, какую бы дрянь записать для Лобачевского, учитывая его тайную гомофобию!..

Жесткое порно, особенно священное толерантное гей-порно, активно использовалось в рекламе еще с двадцатых годов, так что шумный скандал вызвало отнюдь не оно, а использование в нем реальных исторических персонажей, не замеченных в особом пристрастии к однополой любви. Однако всякое возмущение по этому поводу немедленно гасло, натолкнувшись на возмущение встречное: «Вы что, гомофоб?!» Тут крыть становилось решительно нечем: публично признать себя гомофобом в современной России было не менее рискованно, чем расистом или серийным маньяком-людоедом. Ты сразу оказывался в безвоздушном пространстве всеобщего бойкота, а потом какие-нибудь антифа-активисты невзначай проламывали тебе череп в темном переулке. В назидание.

На этот случай Семенов последнее время постоянно носил в кармане куртки заряженный пистолет, подаренный Лобачевским. На случай, если вдруг покажется кому-нибудь недостаточно толерантным. Обычно он старался никак не реагировать на происходящее вокруг, но порой не мог совладать с выражением собственной физиономии.

Лобачевский подарил Семенову пистолет в рамках их многолетней гроссмейстерской игры в падлу. Официально купил ствол и сумел оформить его на Игоря, даже не поставив того в известность: при помощи приложения «Активный гражданин» прямо из дома собрал все необходимые справки от имени приятеля, и Семенову осталось только забрать оплаченное оружие из магазина, воспользовавшись своим электронным ID, на который уже было сброшено разрешение от МВД.

Подонок Леха проделал это, прекрасно зная, что Семенов, мягко говоря, не одобряет свободной продажи оружия. Именно поэтому и сделал. В результате тот раунд игры в падлу он, конечно, выиграл.

Игоря не впечатляли подробные интерактивные инфографики, наглядно демонстрировавшие, что в странах, где допускается свободное владение оружием, преступность в разы ниже, чем в тех, где оружие запрещено. То есть инфографики были очень убедительны, но Семенов давно привык думать собственной головой и отдавал себе отчет, что в таких сложных вещах надо учитывать еще целую кучу факторов – скажем, каков уровень благосостояния граждан в стране, каковы там исторические традиции свободного ношения оружия, автоматическое у полиции данного государства оружие или индивидуальное, существует ли в стране всеобщая воинская повинность, насколько серьезны законы за превышение пределов необходимой обороны, сколько невинного народа гибнет в год от пуль полиции, вынужденной стрелять на опережение в каждого правонарушителя, у которого предположительно может быть при себе ствол, сколько смертей приходится на огнестрел в результате небрежного обращения с оружием и так далее. Можно было еще припомнить Нью-Йорк, который в семидесятые годы прошлого века был бандитской клоакой, а когда оружейный закон для жителей штата серьезно ужесточили в рамках программы «зиро толеранс», город к началу XXI века постепенно стал вполне безопасным местом.

Впрочем, и тут, конечно, необходимо было делать поправку на основной постулат формальной логики «Если Б произошло после А, то это не означает автоматически, что Б произошло вследствие А». Разумеется, запрет оружия не стал единственной причиной снижения преступности в Нью-Йорке, скорее, основную роль в этом сыграла непосредственно сама программа «зиро толеранс», довольно жесткая по отношению к правонарушителям, и усиление правоохранительной системы. Однако данный факт все же ломал стройную теорию о том, что свободное распространение оружия непременно несет гражданам безопасность.

Для себя Семенов вывел формулу уже давно. Без свободного владения короткостволами число убийств определенно было выше – в основном за счет бытовухи и преступлений в криминальной среде. Свободный оборот огнестрельного оружия такую преступность несколько снижал, зато у добропорядочного гражданина, не связывающегося с преступным миром и не разгуливающего ночами по темным переулкам, возникала вполне реальная перспектива средь бела дня стать жертвой массового расстрела в публичном месте каким-нибудь престарелым ветераном Чечни, который до сих пор ходит в атаки на моджахедов, только теперь уже на улицах родного города и со свежекупленной винтовкой. Или, что еще обиднее, просто представителем офисного планктона, у которого от несчастной любви и постоянных авралов на работе съехала крыша. Вот и все.

Семенов считал, что такая цена непомерно высока. По большому счету, свободный оборот оружия вовсе не обеспечивал вам дополнительной безопасности, просто предоставлял хорошую возможность погибнуть в другой ситуации, не в темном переулке, а в публичном месте, которое казалось когда-то абсолютно безопасным, – в кинотеатре, церкви или торговом центре.

Все было так. И сам Игорь никогда бы не купил себе пистолет. Но насильно получив оружие в подарок, он не стал его выкидывать и так и таскал в кармане плаща. Какой смысл? Раз уж жизнь вокруг сошла с ума, нужно соответствовать.

Это, кажется, было в одной из книг Воннегута, когда один перец точно знал, что самолет разобьется, но все равно сел в него и никому ничего не сказал. С совершенно шикарной мотивировкой: «Зачем зря валять дурака?»

Он там потом, разумеется, оказался единственным выжившим после катастрофы. Но не суть.

Спускаясь по эскалатору в метро, Игорь невольно выхватил из бесконечной полосы шевелящихся, кривляющихся и проползающих мимо него по стенам и потолку рекламных видеороликов еще один слоган: «Обхвати губами». Судя по всему, это была реклама нового прохладительного напитка в пластиковых бутылках.

Картинка на огромном мониторе поменялась, и Семенов, проезжая мимо, успел зафиксировать взглядом еще один сюжет. Крупным планом на экране был изображен знаменитый кадр из «Твин Пикс», ставший визитной карточкой ретросериала: безжизненное лицо Лоры Палмер в обрамлении полиэтиленовой пленки, в которую завернут ее труп. Текст под фото гласил: «Фирма «Лора». Перевозка крупногабаритных грузов. Надежно упакуем и аккуратно доставим по назначению».

– Рыбачка Лора как-то в мае, – пробормотал Семенов, зафиксировав ладонь в трех сантиметрах над поручнем эскалатора. Поскольку существовала реальная возможность того, что некоторое время назад за поручень в этом же самом месте подержался страдающий чесоточным клещом бомж, прикасаться к нему категорически не хотелось. Но полететь кубарем по ступенькам, если эскалатору приспичит внезапно остановиться, как это после кризиса вошло в привычку у московских эскалаторов, хотелось еще меньше.

Чтобы не пускать в голову рекламные слоганы, яростно мечущиеся по стенам и перхотью сыплющиеся в поле зрения, Игорь начал припоминать всех знакомых Лор. Ну, Лора Палмер, само собой. Лора Буш, бабушка нынешнего американского президента, мама другого и жена третьего. Лора Квинт, была такая в седой древности. Лореляй… Не такое уж распространенное имя, оказывается.

Перед глазами бесконечной анфиладой поплыли рекламные экраны Тотальной лотереи. Гослото вполне могло позволить себе заполонить собственной рекламой вообще весь спуск к станции: деньги в конторе, судя по всему, вращались чудовищные.

Сначала нескончаемые логотипы, раз за разом вгрызающиеся в сетчатку – огромная Т, рассекающая букву Л размером чуть поменьше, – просто надвигались на пассажиров гигантским коридором, из которого не было выхода. Затем изображение изменилось: «ДОСТАЛИ, СУКИ РВАНЫЕ».

Дав потребителю поглубже проникнуться этой риторической максимой и со всех сторон приложить ее к своей нелепой жизни, неведомые креативные бренд-менеджеры, разрабатывавшие рекламную кампанию, сменили тезу: «УБЕЙ ИХ ВСЕХ НАХ».

Еще двадцать секунд спуска, и ценный совет конкретизировался: «УБЕЙ БЕЗ РИСКА».

«Каким же образом, милостивые государи? – должен был, по мысли команды бренд-менеджеров, всплеснуть руками в этом месте господин потребитель. – Меня ведь поймают и станут судить!»

На это у креативных разработчиков уже был готов четкий ответ. Навстречу Игорю вновь поползли логотипы Тотальной лотереи, змеящиеся, кружащиеся и свивающиеся в спирали: «ПЕРВЫЙ тираж уже сегодня!!! ПОСЛЕДНИЙ шанс купить билет!!! НЕ УПУСТИ, ДОЛБОДЯТЕЛ!!!»

Пока Семенов на перроне ожидал поезда, нарисованная в стиле аниме девочка с электронного табло на противоположной стене успела промурлыкать и наглядно продемонстрировать ему, что «Молодец» – не простой леденец, что его можно пикантно лизать, жадно сосать и, при желании, с удовольствием пихать – скажем, в карман, за щеку или еще куда. Затем продолжились прерванные рекламой новости.

«Завершен процесс по делу полковника полиции Донковского, который был обвинен в нанесении тяжелых телесных повреждений одной из участниц митинга протеста в Санкт-Петербурге в начале этого года. Суд признал полковника невиновным и освободил его из-под стражи прямо в зале суда. Адвокаты Донковского сумели доказать, что в состоянии чрезвычайного душевного волнения, внезапно возникшего у полковника при виде манифестации, у него произошел самопроизвольный выброс вперед конвульсивно сжатой в кулак правой руки, на пути которой по несчастливому стечению обстоятельств оказалось лицо одной из участниц демонстрации Татьяны Семашко. Затем у полковника начались нервные судороги, результатом которых стали еще около десятка рефлекторных выбросов вперед обеих рук, а затем, когда женщина упала, – и ног. В итоге прискорбной случайности практически все удары попали в госпожу Семашко, которая была госпитализирована с многочисленными травмами, переломами и разрывами внутренних органов. Суд счел необходимым отклонить ее иск, расценив причиненные ей телесные повреждения как результат несчастного случая. Адвокаты полковника Донковского заявили, что готовят встречный иск к госпоже Семашко, поскольку имеются все основания полагать, что во время инцидента она намеренно подставляла не владеющему собой полицейскому, находящемуся при исполнении служебных обязанностей, твердые кости черепа и таза, чтобы он при нанесении ударов причинял себе максимальный вред. Полковник зафиксировал в травмпункте разбитые суставы пальцев и намерен отсудить у женщины солидную компенсацию на лечение и в возмещение морального ущерба…»

Из тоннеля с тихим рокотом вынырнул поезд, лишив Игоря возможности созерцать очередную рекламную перебивку.

Семенов пристроился в середине вагона, напротив симпатичной девицы в очках-хамелеонах, которая сосредоточенно читала на электронном планшете модный журнал. С раскрытой страницы журнала улыбалась молоденькая звезда последнего голливудского боевика, держа во рту эрегированный мужской член. В последнее время фотографироваться подобным образом стало необычайно модно в кругах мировой артистической богемы – как среди женщин, так и среди мужчин.

– Позавчера у нас было пиво, – громко говорил стоявший рядом с Игорем молодой человек своему приятелю. – Вчера у нас было пиво. Сегодня у нас есть пиво-пиво! Какое пиво? Ясное дело, правильное пиво! Знаковое пиво! Престижное пиво! Реальное пиво-пиво для реальных-реальных людей!

Кричать не было никакой необходимости – последние грохочущие поезда исчезли из подземки еще до кризиса, но уши обоих собеседников были плотно закупорены наушниками, из-под которых прорывались скрежещущие риффы тормоз-рока и захлебывающаяся скороговорка диктора.

– Прояви характер, соплячка, – ответил второй. – Выпей, сука, пива нах!

– Хлебни, если мужик, – бодро отозвался первый. – Или баба. Проведи апгрейд организма! Пиво-пиво. Пиво-пиво-пиво-пиво-пиво!!!

Похоже, они по очереди повторяли текст рекламного ролика, который передавали в этот момент по Глобалнет-радио. У молодежи это назвалось «рек-баттл»: кто первым сбивался и неправильно следовал или просто не поспевал за частившим диктором, экономившим дорогостоящее рекламное время, тот и угощал остальных участников баттла пивом-пивом.

Семенов передвинулся по вагону к схеме метро – надо было уточнить, на какой станции удобнее делать пересадку с кольца, чтобы добраться до Лобачевского. Не так уж часто он стартовал с «Проспекта Шамиля Басаева», куда заскочил сегодня по делам.

Схема тут же сложилась и крупным планом продемонстрировала ему процесс дефекации. Впрочем, быстро стало понятно, что лоснящиеся коричневые колбаски, одна за другой сыплющиеся сверху из-за пределов кадра и шлепающиеся в характерную кучку, – настоящие, съедобные, из соевого протеина, жира, пальмового масла и глутамата натрия. Затем над подозрительной кучкой замерцал логотип компании-производителя: «Сделай ам!»

Обреченно чертыхнувшись про себя, Игорь стал ждать, когда реклама снова сменится схемой. По собственному опыту он знал, что ждать можно долго.

Возле схемы беседовали две ухоженные пожилые дамы интеллигентного вида.

– И не говори, – сокрушенно кивала одна другой. – До чего же бессовестно коммунисты пудрили нам мозги. И ведь мы верили, мы всему этому бреду верили! Я тут нашла на даче свой старый учебник по истории, так это же ужас что такое. Нет, я понимаю, конечно, что им неприятно было признаваться, что именно они развязали Вторую мировую войну, растерзав Финляндию и Польшу, а потом поработили половину Европы, – но нагло утверждать, будто гитлеровскую Германию сокрушил в основном Советский Союз, при этом умалчивая о переломивших ход Второй мировой союзнических операциях при Эль-Аламейне, на Иводзиме и в Дюнкерке… И эта лапша сто лет висела у всех на ушах!

– А ведь Гитлера просто вынудили защищаться, – откликнулась вторая. – Гитлер вовсе не хотел вреда Европе, но ему пришлось стать всеобщим пугалом, чтобы провести насильственную всеевропейскую мобилизацию и хоть как-то противостоять русскому чудовищу, растущему на востоке. По-моему, отрицать это было кощунством перед лицом тех неисчислимых жертв, которые принес Запад, отстаивая нашу свободу, тех миллионов гансов и райанов, которые отдали свои жизни в борьбе с кровавым сталинизмом, чтобы мы теперь могли пойти и спокойно проголосовать…

– А потом мы удивляемся, что русских во всем мире считают неблагодарными и невежественными скотами, – скорбно соглашалась первая. – Скоты и есть. Я вон вчера смотрела подкаст про Сталинградскую битву. Господи, в каких же ужасных условиях воевали немцы! В жуткий мороз, в окружении, без продовольствия, проклинаемые всем миром, пока русские палачи зверски уничтожали их огнем «катюш»… И все равно они не сломались, не встали перед нами на колени. Полковой врач на обороте карты нарисовал Мадонну, и бойцы каждый вечер возносили ей молитвы! А командир полка читал им по памяти из Гете… Представляешь, какое присутствие духа?! Энергичная, гордая, культурная, стойкая, толерантная европейская нация! Если бы коммуняки не забросали их собственными трупами, немцы давно бы навели в этой стране порядок, и наши предки еще в шестидесятые пили бы баварское пиво вместо того, чтобы ежедневно маршировать в серой одежде по Красной площади. А потом, представляешь, тут же показывают старую запись с каким-то советским ветераном, и эта гадюка с явным удовольствием рассказывает, как убивал несчастных немцев под Сталинградом, как снайперы его батальона соревновались, кто больше застрелит людей – двести, триста… Сколько же в этих уродах было ненависти!.. Нам надо ежедневно на коленях каяться перед немцами за их бесконечное долготерпение и всепонимание. И все равно никогда нам не вымолить прощения, слишком много горя мы им причинили. Такое простить невозможно…

– А, – безнадежно махнула рукой вторая тетенька. – О чем еще говорить, если русские партизаны на освобожденных немцами от коммунистов территориях Беларуси специально сжигали деревни со всем населением, чтобы восстановить против Германии мировое общественное мнение. Русские бомбардировками стирали в пыль собственные города, чтобы только создать впечатление, будто немцы – кровожадные варвары! Русские заградотряды НКВД толпами гнали народы оккупированных Грузии, Украины и Армении на западные пулеметы. Несчастные были вооружены только черенками от лопат, а немецкие пулеметчики сходили с ума от отчаяния, вынужденные уничтожать такое количество беспомощных противников. А миллионы поляков, хладнокровно расстрелянных коммунистами под Катынью? А десятки миллионов евреев, сгинувших в ГУЛАГе? А сотни миллионов украинцев, замученных во время Голодомора?! А переполненные ранеными штатскими плавучие госпитали «Вильгельм» и «Густлов», которые краснопузые подводники хладнокровно утопили?..

Про трагедию мирных транспортов «Вильгельм» и «Густлов» на прошлой неделе в российский прокат вышел свежий американский блокбастер, отчего данный факт Второй мировой войны, очевидно, и всплыл в разговоре.

– Гитлеровцы, между прочим, грудью встали на пути коммунистического варварства, – подытожила первая. – Если бы не их самоотверженный подвиг, вся Европа до сих пор выполняла бы очередной пятилетний план…

Семенов дождался наконец схемы метрополитена, уточнил маршрут и сдвинулся к дверям, подальше от темпераментных тетенек.

Выйдя из метро, Игорь широким шагом двинулся вдоль автомобильной трассы. Две автобусные остановки пешком – небольшая, но страсть какая необходимая разминка после целого дня, проведенного в библиотеке.

На необдуманно возведенном еще до кризиса и до сих пор пустующем офисном центре по левую руку от него трепетал огромный плакат: «КУПИ ЗДАНИЕ». Первые буквы первого слова и последние буквы второго были слегка размыты и растушеваны, а остальные подчеркивались ярко-оранжевой краской и двойной жирной обводкой. Под надписью были расположены телефоны и Глобалнет-адреса.

Семенов глубоко, с удовольствием вдохнул. После того как несколько лет назад российская промышленность окончательно легла, московский ветер снова стал свежим и вкусным – как в благословенные девяностые, если верить рассказам деда.

Свежим ветром изменения не ограничились. С наступлением долгожданной свободы куда-то подевались консьержки из подъездов, а еще через пару лет начали понемногу исчезать и кодовые замки на дверях, после чего подъезды превратились в филиалы общественных туалетов. Впрочем, всякому понятно было, конечно, что виновата в этом отнюдь не победа демократии, а – внезапно – справедливые цены на энергоносители для западных потребителей, установленные новым либеральным правительством, – нефть по семь долларов и газ по пять, из-за чего госбюджет перестал наполняться даже на четверть, и денег на тупое баловство, как при диктаторе Путине, которому невероятно повезло с ценами на сырье, просто не осталось.

Через предполагаемый газон и покрытое лужами футбольное поле Семенов приблизился к серой брежневской многоэтажке, которая пережила последний ремонт явно при Брежневе же. Высоко поднимая ноги, словно журавль, стараясь не вляпаться в зловонные кучки, оставленные в подъезде местными бомжами, Игорь добрался до лифта. Полторы минуты рискованного путешествия на старом, раздолбанном, натужно гудящем, зловеще постанывающем, готовом в любую минуту застрять лифте – и Семенов нажал на кнопку звонка квартиры Лобачевского.

Казалось бы, они были совершенно разными полюсами одной батарейки. Лешка Лобачевский – бойкий лоялист, демократ, шумная широкая натура, буйный артист и не дурак выпить, – и Игорь Семенов: флегматичный, неторопливый, рассудительный человек, пребывающий в давней внутренней эмиграции, предпочитающий семь раз отмерить, прежде чем не отрезать вовсе. Что у них могло быть общего?

Сблизил их тот случай в воинской части, когда им, двум духам-москвичам, чмошникам по определению, пришлось спиной к спине обороняться от стаи озверевших дедов с Кавказа. Ни одна русская сволочь их призыва не почесалась даже, чтобы помочь сослуживцам. Своя шкура ближе к телу. Зато эта история, как было сказано в одном мудром фильме, стала началом одной прекрасной дружбы и навсегда научила обоих, что москвич – это машина, а человек, живущий в Москве, – напротив, москвач.

Лешка появлению Игоря искренне обрадовался. Не исключено, что на самом деле он обрадовался подходящей компании, в которой можно было внятно распить очередную бутыль марочного вискаря. Но Семенову не хотелось думать о приятеле как о стремительно созревающем алкоголике.

– А Кристинка скоро будет? – поинтересовался Игорь, снимая в прихожей плащ. – Как-то непривычно тихо у тебя. Не слышно характерного трубного гласа.

– Хрен ее знает. Корпоратив же у них в честь наступающего, – пояснил Леха. – Значит, приедет поздно и пьяная, так что ты ее скорее всего не дождешься. А то и вообще к утру припрется, если зависнет у какого-нибудь симпатичного сослуживца. Или вовсе до меня не доедет ближайшие сутки. Дело молодое, женское, сам понимаешь…

– Нет, – сокрушенно пожал плечами Семенов. – Не пойму я что-то этих современных отношений между полами.

– А чего тут понимать? – удивился Лешка. – Наливай да пей! Я свободный человек, она свободный. Мне нужны бабы, ей мужики, в количестве и ассортименте. Почему мы должны друг друга ограничивать? Не в православной деспотии живем, слава богу.

– Ну, тогда сам поздравь ее с наступающим, – попросил Игорь, протягивая Лехе флакончик итальянской туалетной воды, перевязанный розовой ленточкой. – Вручи от меня со всем уважением, когда увидишь.

– А мне подарок? – тут же сделал стойку Лобачевский.

– И тебе будет подарок, радость моя, – усмехнулся Семенов. – Чуть позже, когда бахнем для разгона. Потерпи, я еще никуда не ухожу.

– Послушай, гринго, – сурово произнес Лешка, – не играй с этим. С огнем играешь. Подарок на бочку!

– Позже, милый, позже. – Игорь прошел в кухню и с любопытством обозрел стол с закусками, накрытый чисто по-холостяцки: неэстетично, но обстоятельно. Трэш-инсталляцию из деликатесных сыров и нарезок, даже не вынутых из вскрытых пакетов, венчала строгая бутыль элитного торфяного «Laphroaig». Вторая, в белой картонной тубе, кокетливо выглядывала из-под стола: никто и никогда не смог бы голословно обвинить Лобачевского в том, будто его вечеринки заканчиваются по той причине, что внезапно иссяк алкоголь.

– Руки помой, – велел Леха. – По дороге небось хватался за всякое. Анька тоже на корпоративе? Как-то она легко тебя ко мне отпустила.

– Моя вообще в командировке, – отозвался Семенов уже из ванной. – То ли в Курске, то ли в Белгороде, я не запомнил.

– Это на праздник-то? – удивился Лобачевский.

– Завтра уже должна была вернуться. Но раз уж там рукой подать до Украины, то заодно заедет к тетке в Харьков.

– Значит, ты на некоторое время вольный человек.

– Ну.

– Я бы воспользовался случаем и завел стремительную пикантную интрижку.

– Не сомневаюсь. А я бы не стал.

У Лобачевского, как обычно, на полную громкость работал телевизор. Везде. У него было по ящику в комнате, в кухне, на лоджии, в ванной и в туалете. Семенов свой единственный телик отнес на помойку еще несколько лет назад, и даже Аня не могла убедить его завести новый.

«…Парламентские слушания по поводу рассмотрения законопроекта о запрете прерывать рекламные и новостийные блоки на телевидении художественными фильмами и другими телепрограммами более чем на пятнадцать минут каждый час эфирного времени», – бодро вещал диктор Первого канала.

Замерев над раковиной и набрав полную грудь праны, Семенов расфокусировал зрение, расслабился, добился ощущения легкого покалывающего тепла в районе солнечного сплетения и попытался отстроиться от окружающей реальности по методике Кастаняна. Как только ему это удалось, голос диктора начал перекрываться непрерывно вытекающим из динамиков странным шелестящим полушепотом: «… сутхатшепсутхатшепсутхатшепсутхатшепсут…» Время от времени, с периодичностью приблизительно секунд в шесть, шепот на мгновение перерастал в далекий хоровой аккорд: «Ом фохом! Ом фохом!»

Изображение на экране расплылось, и сквозь него отчетливо проступила жирная черная надпись: «Подчиняйся». Спустя несколько секунд ее сменила другая: «Покупай». Дав подсознанию зрителей как следует усвоить очередную директиву, надпись изменилась снова: «Не размножайся».

– … которое я обещал, – коснулся сознания Семенова отдаленный голос Лобачевского.

Встрепенувшись, Семенов стряхнул с себя оцепенение и машинально взглянул на экран телевизора над раковиной. На обыденном уровне сознания никакого постороннего шепота, разумеется, не ощущалось. Солидный дядечка в дорогом костюме, представитель какой-то депутатской группы, неторопливо рассуждал:

«В конце концов, если вам так уж хочется посмотреть кино, скачайте себе видеопроигрыватель. Существует канал «Культура», который на каждые шесть часов рекламы и новостей демонстрирует признанный кинематографический шедевр одного из классиков – Люцифера Валентайна, Тома Сикса, Роба Зомби, «Игру престолов», наконец, популярные отечественные, бразильские и мексиканские телесериалы. Так что ничьи права не ущемляются. Но вот то, что фильмы и передачи отбирают эфирное время у рекламы и новостей на каналах федерального значения, я считаю неправильным. На рекламе выросло целое поколение россиян, клиповая эстетика давно стала одной из важнейших составляющих нашей ментальности. Молодежь любит пиво, безопасный секс, легкие наркотики и рекламу – вспомните, мы же сами были молодыми, мы приучены к этому с детства! Рекламные блоки имеют наивысшие рейтинги, уступая только экстремальной интерактивной телеигре «Умирать легко». Я думаю, народ сам выберет, что ему смотреть, поэтому когда вместо полюбившейся рекламы ему навязывают…»

– Да уж, – сказал Лобачевский, как всегда краем уха прислушивавшийся к телевизору. – Сейчас даже вспоминать смешно, что когда-то фильмы типа «Прирожденных убийц» или «Бешеных псов» шокировали публику. Теперь они не впечатлят и дошкольника…

– Выключил бы ты эту трубу, – посоветовал Семенов, выйдя из ванной. – Вас же через нее зомбируют, как кроликов.

– Брось, – отмахнулся Лобачевский. – Я только новости и смотрю, да еще футбол или порнуху, когда показывают. Мне все эти рекламы, сериалы и интерактивные игры по барабану. Телик у меня больше для создания звукового фона работает.

– Тут все равно, чего смотришь и смотришь ли вообще, – сказал Семенов, усаживаясь за стол. – Главное, что он работает. Что он вообще включен в розетку. Прочее факультативно.

– Все Кастаняна почитываешь? – ехидно прищурился Лобачевский. Вынув из тубы бутылку виски, он принялся профессиональными движениями скручивать пробку. – Нонконформист ты наш. Гляди, скоро от анаши и психоделических практик червяки в голове заведутся. Уже завелись, по-моему.

– Тогда хотя бы сделай потише, – взмолился Семенов.

По телевизору передавали новый сюжет – о задержании очередного дезертира-срочника, покинувшего заставу на границе с грузинским протекторатом Краснодарский край на прошлой неделе.

«Беглец сдался добровольно и не оказал сопротивления», – поведал диктор. Камера продемонстрировала покрытое фиолетовыми кровоподтеками лицо беглеца, голова которого безвольно моталась из стороны в сторону. Человек в камуфляже и маске, маячивший у него за спиной, поставил его на колени и, взяв за волосы, заставил поднять голову и смотреть в объектив. Под носом у дезертира запеклась черная кровь.

Дождавшись, пока фотокорреспонденты сделают снимки, а диктор торопливой скороговоркой отбарабанит несколько фраз сопроводительного текста, напоминая телезрителям об обстоятельствах побега, спецназовец с размаху ударил задержанного ногой по почкам, заставив его подняться.

– Или хочешь, я тогда на Глобалнет переключу, – предложил Лобачевский, разливая драгоценный торфяной самогон по бокалам. – Позырим подкаст какой-нибудь популярный. Глобалнет хорош тем, что его в отличие от телевидения или Интернета невозможно ни контролировать, ни запретить, ни отключить. Абсолютная свобода!

– Это свобода с благодарностью принимать то жидкое дерьмо, которое нам льют на головы мегакорпорации.

– Да ну брось! Вольные блогеры…

– Вольные блогеры, кто не на ставке у корпораций, льют точно такое же дерьмо – потому что у них нет других образцов для подражания, и ради высоких мест в рейтингах им неизбежно приходится принимать участие в рек-баттлах, порнотусовках и селфи-свингах.

– Вот же ты бобер-возмущенец. – Леха взял свой бокал, поднес к лицу, колыхнул жидкость в бокале, с наслаждением вдохнул пленительный дегтярный запах. – Ну, выпьемте уже наконец за наступающий! Трубы огнем горят.

– Выпьемте, – согласился Игорь, произведя те же манипуляции. – Последний раз небось празднуем в таком сочетании.

– Чой-та сразу последний?! – насторожился Лобачевский.

– Той-та. Ты хоть знаешь вообще, к примеру, какой на носу праздник?

– Конечно! Неделя мира и труда. Специально учреждена президентом Собчак в честь окончательного краха коммунистического реванша, чтобы народ мог спокойно посадить картошку на приусадебных участках, не отвлекаясь на всякие пустяки.

– Это потом придумали Неделю. А сначала было два праздника подряд – один первого мая, его и сейчас празднуют кое-где в мире, другой девятого. Не помнишь? Военный праздник.

– А, это… Вроде как был у коммуняк такой день освобождения… освобождения… Часто воевали, черти краснопузые!

– Палестины, – подсказал Семенов.

– Какой еще, нахрен, Палестины?! День освобождения Европы от… этого…

– Татаро-монгольского ига, – подсказал Семенов.

– Татаро-монгольского ига! – радостно подтвердил Лобачевский, потом задумался: – Подожди, это же разве при коммунистах было?.. – Он вздохнул. – Тебе хорошо, ты вон профессиональный бездельник, имеешь возможность на работе рыться в книгах и в Глобалнете, а я – бедный маленький коммерсант. Я кручусь как белка в колесе, ложусь в двенадцать ночи и встаю в пять утра. Думаешь, есть когда думать о праздниках? – Лешка снова вздохнул, еще более горестно и протяжно. Пригубил виски, покатал на языке. Дождался, пока приятель тоже отхлебнет и оценит волнующее креозотное послевкусие. – Ну и что там с твоим праздником?

– Отменить хотят, – сказал Семенов. – Уже объявили. Не слыхал? Хотят оставить ровно неделю на мир и труд – с первого по седьмое, а то получается слишком накладно для экономики. Говорят, ветераны Второй мировой все равно уже все поумирали, а современной молодежи это нафиг не надо…

– Носятся с этой современной молодежью, как с писаной торбой, – проворчал Лобачевский. – Оно понятно – демографический спад и все такое, один работающий кормит четырех пенсионеров и так далее. Но в наше время мы работали на совесть, несмотря на то, что никто не сдувал с нас пылинки и не предоставлял режима наибольшего благоприятствования. Это у пролетариата и прочего офисного планктона всегда было времени хоть отбавляй – восемь часов на работу, восемь часов на сон, восемь на глупости. А мы, коммерсанты, пахали как лошади. До сих пор пашем. – Он пожал плечами. – А что касается праздника – так и пес с ним. Только лучше будет. Это пусть бюджетники расстраиваются насчет потери лишних выходных, а мне что рождественские, что майские каникулы – сплошные убытки: народ покупает только водку и жратву, а на бытовую химию даже не глядит…

– Напомни мне, кстати, что ты вообще знаешь про Вторую мировую, – попросил Семенов.

– А! Ты все время это спрашиваешь, так я специально залез в Глобалнет, дабы тебя просветить. Итак… – Леша поправил невидимые очки. – Я в кратком изложении. Американцы навешали Сталину по щам в Западном Берлине. Тем временем Нагасаки наехали на Хиросиму танками, а те сбросили на них единственную в государстве ядреную бомбу. А те на них. В общем, все, кроме американцев, умерли, и сейчас там плещется Охотское море. Аминь.

– Ну, примерно как-то так, – кивнул Семенов. – Если пользоваться информацией с «Бяки.ру».

– А ты какой пользуешься?..

«Мировое сообщество продолжает с тревогой следить за судьбой австрийского авиадиспетчера, по вине которого над Альпами произошло столкновение российского и казахского лайнеров, – поведал диктор в телевизоре. – Авиадиспетчер по-прежнему находится в состоянии глубокого психологического шока. За его состоянием круглосуточно наблюдает бригада квалифицированных психотерапевтов. Завтра в Австрию прибудут родственники потерпевших, чтобы выразить авиадиспетчеру свои глубокие соболезнования в связи с произошедшей трагедией. Руководство Евросоюза выплатит ему солидную денежную компенсацию за перенесенные в момент катастрофы тяжелейшие душевные страдания…»

– И этого зарежут, – недовольно проговорил Лобачевский, глядя на экран. – Как в том старом кино со Шварценеггером. Найдется еще один какой-нибудь ненормальный родственник погибшего в самолете, пырнет бедолагу ножом… Совсем люди озверели.

– Не пырнет, – заверил Семенов. – Одного раза хватило для науки. Авиадиспетчера сразу спрячут по программе защиты свидетелей. Уже спрятали. Европейцы в отличие от наших дорожат человеческой жизнью.

Как обычно, после каждого сюжета новости прерывались рекламой. Увидев логотип Тотальной лотереи, Игорь нахмурился. Он готов был покорно переносить эту дрянь в метро и на улице, где от нее все равно не было никакого спасения, но наблюдать ее еще и на безопасной личной территории, в стенах приятельского дома, в одной из индивидуальных башен слоновой кости, в которых Игорь Семенов коротал время своей внутренней эмиграции, под чудесный торфяной «Laphroaig» с волнующим креозотным послевкусием – это уже был категорический перебор.

«Хочешь убить все свои проблемы? – вкрадчиво спросила у него из-за пределов кадра девушка с многообещающим шалавным голосом. – Тотальная лотерея!»

Затем последовал сочный удар – словно мясник врезал по цельной коровьей туше тяжелым топором.

– Переключи, пожалуйста, – попросил Игорь. – Достали. Эта реклама уже из ушей лезет.

– Солидарен, – откликнулся Лешка, взявшись за пульт. – Президентские дебаты будешь смотреть?

– Нет, конечно. Кстати, как тебе наша будущая президент госпожа Беркова, которую нынешняя гарант Конституции вчера представила Законодательному собранию? – поинтересовался Семенов. – Говорят, на встречах с избирателями будет проводить сеансы массового минета.

– Гвозди бы делать из этих людей, – охотно откликнулся Лобачевский. – Или кремни для зажигалок. Когда она трудилась порномоделью, выглядела поинтереснее, зажигалочка этакая. Скоро выборы-то? Я бы за нее охотно голоснул.

– А не все ли равно? От нас же ничего не зависит.

– Ну, не скажи.

– Чего не скажи-то? Новая президент уже назначена предшественницей. Так какого черта идти голосовать? Разве это что-нибудь изменит?

– Вот потому, что все рассуждают как ты, у нас и нет такой политической культуры, как на Западе. Там вот никто не говорит: а чего это президента из клана Бушей опять меняет президент из семьи Клинтонов? Чего я пойду голосовать?.. Нет, там все понимают, что так надо, что это – строгий порядок и демократическая двухпартийная система… В общем, на встречу с избирателями к Берковой точно схожу, я геронтофил, а дальше по обстоятельствам.

– Думается мне, после воцарения Елены Сергеевны мы еще не раз вспомним добрым словом времена правления Ксении Анатольевны, которые сейчас кажутся нам днищем. Но, как известно, все познается в сравнении. Боюсь, Елена Сергеевна еще постучит в это днище снизу.

– Поглядим. А о Ксении Анатольевне ты зря так. О ней и через триста лет помнить будут. Как об Обаме. Потому что оба были первыми: один – афропрезидентом в Штатах, другая – вагинопрезидентом в Рашке…

– Из всех политических деятелей нашего и предыдущего веков через триста лет будут помнить разве только Гитлера и Сталина. По совокупности деяний. И, возможно, Кеннеди – как легендарный архетип жертвенного агнца, что-то вроде Орлеанской девы, а также Че Гевару – как свободолюбивого трикстера, чей лик растиражирован наподобие лика Нефертити, увековечен и фактически превращен во всемирно известный логотип, хотя большинство не знает о Че Геваре, как и о Нефертити, ровным счетом ничего. Они его чаще всего даже пишут в одно слово. А Нефертити, если вдруг приходится, – наоборот, в два, и считают это имя глаголом во множественном числе.

– Ну, может, не триста. Может, лет сто. Она же вон сколько раз подряд переизбиралась. Значит, вполне выдающийся общественный деятель.

– Путин тоже несколько раз переизбирался президентом. Только его за это обвиняли в диктаторстве. Особенно когда он преемника себе назначал, как нынче Ксения Анатольевна.

– Ну, ты же не смешивай теплое с мягким! Путин был автократ, выжигал электоральное поле, подтасовывал выборы. А Ксения Анатольевна много раз переизбиралась демократично, свободным волеизъявлением народа, как Меркель в Германии. Вот твой Путин чего хорошего сделал в лихие нулевые для людей? Разорил страну, украл сорок миллиардов долларов, построил себе сорок дворцов по всей России, запретил хамон и пармезан, так что русский народ до сих пор жрет всякое говно… – Для наглядности Леха повел рукой над столом, ломящимся от закусок.

– Стоп. Госпожа Собчак отменила же продуктовые контрсанкции. Вторым президентским указом, сразу после первого, которым вернула владельцам незаконно оккупированные Путиным Крым, Курильские острова, Сахалин и Кенигсберг. Отчего же мы по-прежнему говно-то жрем?

– Так ритейлеры-то уже набаловались! – возмутился Лобачевский. – Продуктовые контрсанкции их развратили! Привыкли втридорога втюхивать простым покупателям дешевую дрянь. Поэтому правильно: когда снова стало можно наслаждаться натуральными европейскими продуктами, они предпочли по-прежнему торговать отечественной дрянью из пальмового масла. Она дешевле в производстве, а продают ее по тем же ценам, что и качественный товар из Европы.

– Ты не поверишь, но продукты с пальмовым маслом, рассчитанные на страны бывшего СССР, именно европейцы нам и гонят. Нам и в Африку. Видимо, учитывают рынок сбыта, на котором нет никакого контроля, кроме его же невидимой руки, которая сама все расставит по местам. Вот она и расставляет…

– Так а я о чем?! Пока мы готовы это жрать, они будут нам это поставлять. Не они в этом виноваты, а мы… Ну, чего морщишься?

– Да я не тебе морщусь. Твою позицию я давно знаю. Мигрень, переработал сегодня…

– Чего ты вообще торчишь круглый год в этой Ленинке, лодырь? Деньги еще небось тратишь нелишние за копирование страниц. Вон, залез бы в Глобалнет и накачал у пиратов, чего тебе нужно.

– Нужные мне книги пираты не сканят.

– Раз не сканят, значит, нахрен не нужны такие книги, – резонно заметил Лобачевский. – Потому что все по-настоящему нужное и интересное сразу сканится и становится информацией, которая по определению должна быть свободной. А ты торчишь целыми днями в дурацкой допотопной библиотеке непонятно зачем, дышишь книжной пылью. Съездил бы лучше на море, развеялся, что ли, подышал йодом…

– Йодом я и дома подышать могу. Вон, пузырек в аптечке…

– Нет, серьезно. На море, знаешь, можно славно пропитаться ионами.

– Это которые из чрева китова?

– Прости, брат, я окончательно перестал тебя понимать.

– Да не обращай внимания. Пора бы уже привыкнуть. Как это было в «Симпсонах»: мы голубые, привыкайте!

– Да уж привык к твоим закидонам за столько лет, конечно. А все как первый раз замужем. Умеешь мастерски оглоушить. С ноги!

– Просто ты непосредственный человек. В наше время это такая редкость.

– Вот удружил!

– Это был комплимент, между прочим. Без намерения оскорбить.

– Комплименты ты своей бабе делай, чувак.

– А-а-а-а-а! Тревога! Гомофоб детектед!

– Сам гомофоб! – не на шутку обиделся Лобачевский. – Ты ж выбирай выражения, когда вслух говоришь! Я не гомофоб, я просто «нет, большое спасибо за оказанную честь, но я не настолько прогрессивен и в половом отношении играю за другую команду». А так-то я гей-движение очень даже уважаю и всячески поддерживаю. Даже деньги перечислял.

– Ну, хорошо, что ты достаточно толерантен и уважителен. А то смотри, антифа не дремлет.

– А у меня пистолет!.. – Леха показательно оскалился. – Ладно. Музыкальный будешь смотреть? – За разговором он продолжал непрерывно серфить по каналам.

«Ня, мурзилки! – ослепительно улыбнулась с экрана виджей Ася Метричная. – Всем трямки! На улице как бы весна и полный гомосексуализм. Самое время сдуить какое-нибудь групповое половое излишество – но так, чтобы это не привело к появлению беби-бумсика, он нам на фак не нужен. Возьмем пример с группы «Fuck’ультет» из провинциального, но колоритного города Шуи, которая представляет термоядерный хит «Полюби меня в жопу» из своего нового альбома «В Шуе бал»!

На ней не было абсолютно ничего, кроме узких черных трусиков-танга.

– Класснецкая девочка, да? – спросил Лобачевский.

– Не вполне в моем вкусе, – вежливо ответил Семенов.

– А, тебе больше та нравится, вторая, рыженькая? Ядвига Юпопой, звезда сериала «Полюбившие козла»? Достойный выбор.

– Я их особо не различаю, – признался Семенов.

– Ну, как же? – оторопел Лобачевский. – Одна брюнетка… другая рыженькая… И у этой грудь поменьше, в ладонь помещается, если навскидку оценивать. Как яблочко. Обе лютые лесбиянки, конечно, но не суть.

– Чтобы их различать, видимо, надо почаще смотреть телевизор, – заметил Игорь.

– Вот! Правильно! А то закопался в свои книжки, как барсук. В мире столько прекрасного!

Клип группы «Fuck’ультет» из колоритного города Шуи закончился, и на экран выполз черный с золотом логотип Тотальной лотереи.

– Фу, черт, и тут опять эта долбаная реклама, – заворчал Семенов. – Будет ли этому конец, право?

– Так ведь это тираж уже начинается, – проинформировал Лешка и не упустил подколоть: – Посмотреть не желаешь?

– Нет, спасибо, – скривился Игорь. – Они что, и по музыкальному каналу будут этот маразм крутить?..

– Ага. Самая целевая аудитория. Денежная молодежь, богатенькие щенки, которым такой приз до зарезу нужен. А вообще этот розыгрыш в прямом эфире по двенадцати самым рейтинговым каналам одновременно крутят. Для охвата ауди-тории. Государственное дело, сам понимаешь.

– Тогда найди мне какую-нибудь нерейтинговую муть. «Дискавери» какое-нибудь или «Евроньюс».

Лобачевский послушно пощелкал каналами. Поначалу картинка на разных каналах не менялась – Дмитрий Нагиев, сильно заматеревший и морщинистый, но все еще крепкий, объявлял на каждом о начале первого тиража Тотальной лотереи:

«Итак, как вы уже знаете, сегодня мы разыгрываем совершенно уникальный приз – человеческую жизнь. Такого в истории мировых лотерей еще не было! Продано 284 миллиона 963 тысячи 765 билетов! Главным выигрышем в сегодняшнем тираже станет лицензия на убийство, как у агента 007. Госпожа Собчак обязалась выписать на имя победителя лотереи президентское помилование за одно убийство без отягчающих обстоятельств. Таким образом, счастливчик безнаказанно, я повторяю, безнаказанно убьет любого человека на территории Российской Федерации по своему выбору! Вы не сможете причинять физические и моральные страдания избранной жертве, унижать ее по расовому или половому признаку – но сможете подойти к ней, влепить пулю в лоб по личным мотивам, и вам за это ровно ничего не будет! Ну, разве не круто?!»

Семенов уже начал нервничать, но тут картинка наконец сменилась.

Это было «Спокойной ночи, малыши!» – самая древняя передача на сначала советском, а потом и российском телевидении, разменявшая уже три четверти века. На экране панда Нихао что-то деловито втолковывала зайцу Степашке и козленку Рустему, то и дело разводя неуклюжими кукольными лапками. Оставалось надеяться, что она не разъясняет им правила Тотальной лотереи.

– О! – обрадовался Лобачевский. – Вот это тебя точно должно вштырить. Канал «Культура»! Такое дерьмо будешь смотреть, ископаемое?

– Да оставляй чего хочешь. Если без шансов вообще выключить.

– Ну, стало быть, канал «Культура». У нас в конторе один пряник зовет его «Ктулхура», и я с ним в целом согласен.

Детская передача уже подходила к концу, по экрану побежали китайские иероглифы титров, и началась программа о современном кинематографе:

«Наряду с «Трагедией «Вильгельма» и «Густлова» наиболее реальные шансы получить главного «Оскара» имеет фильм патриарха американского кино Стивена Спилберга «Добрые челюсти 5D», повествующий о гигантском крокодиле, поселившемся в канадском озере. Полицейские пытаются варварски уничтожить реликтовое создание природы, поскольку оно пожирает туристов и местных жителей, но маленький мальчик, подружившийся с крокодилом, все время разрушает их планы. В конце концов защитники живой природы благополучно переправляют крокодила Тедди в один из американских заповедников. Сентиментальность повествования и любовь американцев к животным позволяют предположить, что этот добрый и трогательный семейный фильм соберет богатый урожай «Оскаров»…»

– От нас в этом году кто-то претендует на «Оскар»? – осведомился Лобачевский. – Ты умный, ты небось знаешь. Дедушка Звягинцев опять?

– Та же история, что и с президентом, – ответил Семенов. – Какая, к черту, разница? Чтобы получить «Оскар», российский фильм должен повествовать о миллионах изнасилованных русскими зверями немок, десятках миллионов сожранных Сталиным еврейских детей или беспросветных бандитских трущобах эпохи Путина. Я это все равно смотреть не буду. И ты не будешь, потому что по-любому тоска смертная.

– В принципе солидарен.

«… очередной шедевр мэтра. Король Артур в его ленте – гей, Гиневра – с альтернативным умственным развитием, Гавейн – афроамериканец, Галахад передвигается на инвалидной коляске, Ланселот – феминоамериканка с альтернативной сексуальной ориентацией. Фильм призван восстановить историческую справедливость, поскольку ранее эти группы населения часто показывали неправильно, их достоинство унижалось ошибочным мнением белого мужского большинства, что такие люди не способны на подвиги, не способны творить легендарные деяния…»

– Кто все эти люди с этими странными именами? – удивился Лобачевский. – И что они все делают в моем личном пространстве?

– Книжка такая была, – сказал Семенов, подставляя бокал для следующей порции. – «Смерть Артура». Нет ассоциаций?

– Погоди… Это про того певца русского шансона, что ли? Да, история с ним тогда вышла громкая и неприятная…

– Нет, не про певца. Ты вообще что-нибудь читаешь, кроме новостей в Глобалнете? Книги там какие-нибудь? Знаешь, к примеру, Толстого?

– Толстого знаю. Ты у меня уже спрашивал как-то, хватит меня доставать. Я что, совсем тупой?

– Усложним задачу. Что он написал?

Лобачевский неопределенно повел плечом.

– Ну… «Войну миров»? Не?.. И вот это, сериал еще такой был: «А ну-ка, Ренни…» За имя героя, впрочем, не поручусь.

– Э-хе-хей… Ты когда вообще последний раз что-нибудь читал?

– В школе. Это ты тоже уже спрашивал. Мог бы проявить внимание к товарищу.

– Усложним задачу. Как называлось?

– «Королева Морга».

– Если это действительно Дюма, о котором я сейчас подумал, то это вполне достойная толстая книга. Но судя по названию и твоему кругу интересов, книга все же скорее тонкая, и автором у нее Дин Кунц.

– Кто такой?

– Забудь. Тебе ни к чему. Это абсолютно лишнее знание, никак не помогающее продавать и покупать бытовую химию. – Зажевав очередной глоток торфяного виски прозрачным лепестком прошутто, Семенов радостно крякнул и заявил: – Ну, что же! Сдается мне, необходимая для очередного тура концентрация алкоголя в крови достигнута! Сейчас проверим: проверочное слово ифрусру… инфрускру… инфруструктрура же! Так и есть! Значит, настало время подарков! – И немедленно исчез в прихожей.

– Падла! – радостно завопил Лобачевский. – Падла пришел! Дедышк, давай развязывай мешок!

Великая игра в падлу началась между ними с недоразумения. Как-то раз в совместной компании одна из новых девиц Лобачевского шумно восторгалась поддельными сумочками «Гуччи», которые с виду были совершенно неотличимы от настоящих, но стоили на пару порядков меньше из-за своей контрафактности и паршивого материала. Исключительно для поддержания разговора Семенов заметил тогда, что тоже не понимает, чего ради платить бешеные деньги за тот же, к примеру, «Ролекс», если его дешевая китайская реплика точно так же показывает время; а если нет разницы в функционале, зачем платить больше? Девушка Игорю в принципе нравилась, Лешка в ней вообще души не чаял (что не помешало сладкой парочке расстаться через две недели), так что в тот раз Семенов не счел необходимым активно высмеивать ее дремучее мещанство.

А через три недели у Игоря как раз случился день рождения, и сияющий Лешка, очень довольный, что сумел проявить чуткость по отношению к желаниям товарища, торжественно преподнес ему ту самую китайскую реплику «Ролекса», в любви к которой Семенов признавался тогда по пьяному делу в ресторане. Слишком хорошо, как оказалось, замаскировав при этом сарказм.

Дружба между Игорем и Лешкой к тому времени уже была достаточно близкой и доверительной, чтобы Семенов не счел необходимым делать вид, что рад этому странному подарку, а сразу попытался прояснить недоразумение. Однако находчивый Лешка сориентировался мгновенно и заявил, что он сразу просек, в чем дело, а фальшивый «Ролекс» был этаким оригинальным шутливым кич-подарком для человека, который способен иронически оценить его по достоинству. Лобачевский клялся в следующий раз подарить Семенову настоящий «Ролекс», и Игорю стоило больших усилий отговорить его от этой авантюры.

До ближайшего дня рождения приятеля Семенов дотерпеть не сумел, поэтому нанес ответный кич-удар на день святого Валентина, чего раньше, конечно, никогда себе не позволял. Лобачевскому достался аляповатый пластмассовый толстяк в шортах, которые можно было приспустить. При попытке сделать это прямо в глаза пытливому исследователю из дырки, которая заменяла толстяку гениталии, брызгала струя воды.

Утираясь, Леха оценил подарок восторженным: «А, падла! Один – один!»

Собственно, это и стало началом игры в падлу. С тех пор на любой, даже самый незначительный праздник приятели старались сделать друг другу как можно более пошлый, нелепый и тошнотворный подарок, благо современная индустрия сувениров и развлечений, давно уже работавшая в основном на имбецилов, предоставляла им для этого широчайшие возможности. Каждый раз из пары взаимных подарков согласием обеих сторон выбирался победитель, а в случае полного несогласия приглашался третейский судья в лице очередной девушки Лобачевского. Текущий счет Леха скрупулезно вел в своем электронном органайзере.

На сегодняшний день счет был 112:89 в пользу Семенова. Это морально травмировало Лобачевского и в последнее время заставляло его делать самые нестандартные и дорогостоящие ходы, как, например, тот, с пистолетом.

Леха скрупулезно собирал все артефакты прошедших за эти годы туров грандиозной игры в падлу. На полках в его комнате стояли: «Спасти рядового Райана» (с тщательно вырезанным началом), «Титаник» и «Аватар» (с вырезанными финалами), «Перл-Харбор» (с вырезанной серединой), «Голубая гора» (с обширными дополнительными материалами, не вошедшими в фильм), несколько раритетных видеокассет с записями «Телепузиков» и «Поля чудес».

На древний компакт-диск, за болванкой которого Лобачевский тоже долго гонялся, были записаны чудесные древние рингтоны для мобильников – Крэзи Фрог, тостующий генерал из «Особенностей национальной охоты», пародийный Брежнев, «Моя мамулечка, твоя дочурочка звонит и ждет, пока ты снимешь трубочку». Там же имелась запись с популярной в середине девяностых звуковоспроизводящей штуковинки, которая была предназначена для автомобилистов и при включении принималась отчаянно голосить плачущим девичьим голоском: «Пожалуйста, осторожно! Моя машина едет назад!»

Аудиокассеты, компакт-диски – в количестве и ассортименте: Селин Дион, Уитни Хьюстон, Дима Билан, «Ласковый май», «На-На», «Воровайки», «Поющие трусы», «Иванушки International». Большие цветные плакаты Бориса Моисеева. Диски «Блю-рей»: «Только голубые парни», «Дерьмо движется», «Реальные ампутанты», «Petting Zoo». По словам Лобачевского, данная богатая коллекция имела большой успех у его многочисленных девушек. Только вот многие ее экспонаты вызывали у них неподдельное изумление: а в чем именно здесь пошлость-то?

Лобачевский считал, что это прекрасный пробный камень. Он с большим подозрением относился к взрослым адекватным мужчинам, употребляющим термины вроде «вкусняшка», «нямочка», «мимимишечка», «кошоладка», «маянезик», и со столь же свирепым недоверием – к женщинам, которые никогда не говорят ничего подобного. Так что если новая девушка, ознакомившись с его бессмертной коллекцией великих пошлятин, не задавала ни одного недоуменного вопроса и цинично ржала над экспонатами вместе с хозяином, для него это был чрезвычайно тревожный звоночек; он быстро сворачивал знакомство, порой даже не доведя его до первой постели, поскольку, по словам Лобачевского, трахать умную бабу – все равно что трахать дрессированного морского котика: удовольствие весьма сомнительное, и никогда не знаешь, с какой стороны ждать внезапного подвоха.

– Та-дам! – Здесь и сейчас, в квартире Лобачевского, Игорь торжественно водрузил на стол извлеченного из пакета керамического клоуна. – С праздничком тебя, Леша, – проникновенно проговорил он и, сделав паузу, все же не смог удержаться: – С прошедшим Восьмым марта, что называется!

Леха восхищенно закудахтал, разглядывая подарок со всех сторон.

– Очень сильный ход! – признал он. – Хорошо. А то я уж было привычно начал волноваться и подскакивать на стуле. Красота неописуемая! Долго выбирал?

– Не извольте сомневаться, выбрал наимерзейшего, – заверил Семенов. – Ну? Этот тур снова за мной?

– Не исключено, – загадочно проронил Леха.

– Вот только не говори мне, сукин ты сын… – начал Семенов.

– Та-дам! – Жестом фокусника Лобачевский извлек из-под бамбуковой салфетки черный с золотом прямоугольник и протянул его приятелю.

Разумеется, это был билет Тотальной лотереи, что же еще. Можно ведь было сразу догадаться. Лобачевский наверняка давно заметил, насколько нервно Семенов реагирует на новую идею пополнения госбюджета.

– Почему один? – хладнокровно спросил Игорь. – Надо было пачку брать. Знаешь, как раньше «Русское лото» покупали пачками и во время розыгрыша проверяли, обложившись ими со всех сторон. Я еще не все детские воспоминания утратил, припоминаю.

– Ну, я же не полная скотина, я щажу твои нежные чувства, – самодовольно ухмыльнулся ублюдок Лешка. – Пусть будет один, для моей коллекции, и хватит с тебя. Ты вообще в курсе, сколько эта дрянь стоит?! Они там вообще с ума посходили! Каждый билет подороже того пистолета, между прочим! – Он насмешливо посмотрел на приятеля. – Ну, тур за мной? Ну, признайся уже! Я выиграл? Ну, скажи, скажи, что я выиграл! Мне все равно, что ты думаешь на самом деле, просто скажи, что я выиграл!

– Ты выиграл, – нехотя признал Семенов. – Такого невероятного дерьмища мне еще никогда не дарили. Как тебе это удается?!

– Многолетняя практика, – пояснил Лобачевский.

– Но вообще ты читер, конечно. Заколебал жулить! Прочухал, что я пацифист, и давай на этом ехать. Если бы я вот, к примеру, подарил такой билет тебе, ты бы только взоржал. А я вынужден признавать твою победу. Путем бессовестного выкручивания рук!

– Победителей не судят, – строго сказал Лобачевский. – И не ругают почем зря, кстати.

– На, сучонок. – Семенов швырнул билет приятелю. – Прикасаться к этой пакости тошно. Забирай уже в свою победную коллекцию.

– Э, подожди, – осек Лобачевский. – Подержи при себе хотя бы до конца тиража. Погрей у сердца, проникнись новыми ощущениями. Доставь дяде Леше удовольствие. Вдруг выиграет?! Представляешь, какой грандиозный экспонат у нас будет в музее пошлятины?

– Угу, – буркнул Игорь, но билет к себе придвинул. – Десять раз выиграет. Догонит и еще раз выиграет… Ты в курсе, какова вероятность победить хотя бы в том же самом «Русском лото»? Так там много всяких сумм разыгрывают в одном тираже. А здесь приз вообще один. На миллионы проданных билетов!

– Ну, тут и другие призы разыгрываются вообще-то, – напомнил Лобачевский. – Машины всякие, смартфоны, еще какая-то хрень. Так что ты подожди швыряться билетом-то, прошвыряешься. Но главный приз, конечно, один. Ради которого эту лотерею и покупают. Ради смартфонов едва бы стали. Прочувствуй атмосферу.

– Скотина ты, Лобачевский. Все равно первостатейная скотина. Никогда не делай так больше, а то я играть отказываюсь.

– Ну, ладно, ладно, извини. Просто не смог отказать себе в удовольствии увидеть твою охреневшую физиономию. Первый тираж, больше такого уникального случая не представится! Потеряется вся прелесть новизны.

– Прощаешься на первый раз… – пробурчал Игорь.

Они переключились на спортивный канал и под новости с гейлимпиады, которая сменила завершившуюся недавно паралимпиаду, свернули шею второй бутылке «Laphroaig», которая пошла еще лучше первой.

Очередной тост Лобачевского в самый разгар вечеринки был прерван отчаянным писком семеновской мобилы. Непривычный сигнал демонстрировал, что кто-то ломится к нему с незнакомого номера.

– Пошли их нафиг, – посоветовал Леха.

Игорь принципиально не отвечал на звонки с незнакомых номеров – в последнее время мошенники настолько наловчились, что могли снять с телефона все деньги, едва только человек отвечал на автодозвон с номера злоумышленников. Однако когда писк пошел на третью минуту, все-таки не выдержал и вытащил смартфон.

Номер действительно был незнакомый, но рядом с ним покачивался зеленый маркер – то есть номер был проверенный, и в случае каких-либо неожиданностей мобильный оператор брал на себя обязательство полностью возместить украденные деньги. Обычно такой маркер означал звонок от какой-то государственной организации или экстренной службы.

Пожав плечами, Семенов ответил на звонок.

– Добрый вечер, Игорь Петрович! – мужской голос в трубке был глубоким, обволакивающим и невероятно знакомым. – Искренне поздравляю вас! Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, – отозвался Игорь, наполняя бокалы. – Чувствую я себя совершенно прекрасно! А кто вы такой и с чем вы меня…

Внезапно руки у Семенова дрогнули с такой силой, что горлышко бутылки едва не отбило край бокала. Он вдруг понял, откуда ему знаком этот голос, и руки сразу стали холодными, липкими и ватными. Комната и озадаченный Лобачевский поплыли у него перед глазами.

Семенову захотелось немедленно проснуться.

– Вас приветствует Дмитрий Нагиев! Вы ведь смотрите розыгрыш Тотальной лотереи?

– Я… нет, – промямлил Игорь и зачем-то добавил: – Я смотрел дневник гейлимпиады…

– Достойный выбор! – одобрил знаменитый телеведущий. – Что ж, значит, для вас станет приятным сюрпризом то, что уже видели в прямом эфире миллионы телезрителей! Вы выиграли главный приз Тотальной лотереи!!!

Семенов вдруг ощутил острейшее чувство нереальности происходящего. Едва шевеля непослушными губами, он хрипло выдавил:

– Отличный пранк, ребята… На секунду я даже повелся…

– Это не пранк! – загремел Нагиев. – Это чистая правда! Переключитесь на Первый канал, и мы побеседуем с вами лицом к лицу!..

Оторопевший Леха, до которого доносился вырывающийся из динамика смартфона мощный голос, тут же щелкнул пультом, и с экрана на Игоря глянуло лицо престарелого пирата – ведущего Тотальной лотереи.

– Игорь Петрович! – воззвал пират. – Ага, я слышу в телефоне свой голос – значит вы меня видите! Теперь вы верите, что это не пранк? Искренне поздравляю вас с фантастическим выигрышем! Миллионы людей сейчас хотели бы оказаться на вашем месте!

– К ч-ч-черту… – едва слышно проскрипел Семенов. – Пошел к ч-ч-черту…

– Я плохо вас слышу, Игорь Петрович! Скажите пару слов для наших телезрителей! Как вы намерены распорядиться своим выигрышем?..

Семенов резким движением сбросил звонок, потом отобрал у приятеля пульт от телевизора и нажал красную кнопку. В кухне воцарилась гробовая тишина.

– Ну, брат… – нарушил повисшее тягостное молчание Лобачевский. – Вот это да! Кто бы мог подумать… Поздравляю, брат! – Он сунул другу ладонь.

– Руку убрал, – прохрипел Игорь. Мобильник снова запиликал – Семенов опять сбросил звонок. – Ты вообще понимаешь, что сейчас произошло?

– Событие, по теории вероятностей примерно равное тому, что тебя убило метеоритом, – отозвался Леха. – Круто, да?

– Ты мои данные ID вбил в Глобалнет-форму при покупке билета, козлина?

– Чьи же еще? Это же был твой билет. У них очень строгий контроль при продаже билетов, чтобы потом не было мошенничества, все билеты именные. Если бы я вбил свои данные, какой же это был бы подарок?

Семенов сгорбился на табуретке и обреченно закрыл глаза. С памятной даты покупки пистолета было ясно, что ничем хорошим попадание его личных данных в цепкие руки приятеля не закончится.

– Так! – переполошился Лешка. – Ты давай не умирай мне тут! Ну-ка, залпом… – Он щедро плеснул в бокал торфяной жижи.

– Во мне уже полбутылки этой дряни! – запротестовал Игорь.

– Печень ее уже отфильтровала! – возразил Лобачевский. – Давай-ка, залпом. Тебе надо прийти в себя. Не каждый день такое случается.

– Леха, мне не нужен этот выигрыш! – застонал Семенов. – Что ж ты наделал, идиот!

– Не нужен – не бери, – молниеносно нашел выход практичный Лобачевский.

– Они же мой телефон знают!

– В игнор добавь.

– Ты что, дурак, реально не врубаешься?! Они все мои данные знают! Ты им сам все слил, а что не слил – доберут из Глобалнета! Они ж теперь мою жизнь в адское телешоу превратят!.. – Игорь помотал головой. – Мне сегодня домой нельзя. Ты меня втравил в это дело, ты и выручай.

– Да пожалуйста, ночуй вон на диване, – пожал плечами Лобачевский. – Жалко, что ли? Кристинка все равно только к утру приползет скорее всего. И еще полдня ей вообще ни до чего будет. Ну, все, все, возвращайся в реальный мир. Говорил же я тебе, что у нас шикарный экспонат в музее падлы будет! Надо же, как свезло-то! Но лучше бы они, конечно, миллион долларов разыгрывали…

Они посидели еще, и после того, как вторая бутылка опустела примерно наполовину, Семенов уже начал робко верить, что все обойдется.

И тогда в прихожей грянул звонок – настырный, требовательный.

– Не открывай! – вскинулся Семенов. – Господом богом молю, не открывай!..

– Да это ж Кристинка небось. Ключи забыла.

– Какая еще Кристинка?! Так только менты трезвонят!

– Да ладно тебе! Прикольно же…

– Нет, ни хрена не ладно и не прикольно! Не открывай, говорю! Не собираюсь я получать никакой выигрыш! Втравил меня черт знает во что, козел…

Мобильник пронзительно запиликал – Семенова снова домогалась Тотальная лотерея. Игорь нервным движением сбросил звонок и торопливо добавил номер в игнор-лист.

– Ты понимаешь, что натворил? – угрожающе проговорил он.

– Не, – сказал Лешка. – А че?..

Внезапно в прихожей оглушительно грохнуло, и в кухню лениво поползло облако цементной пыли. Судя по всему, металлическую дверь Лобачевского попросту вынесли при помощи какого-то диверсионного спецприспособления.

– Всем оставаться на местах! – Ослепительные фонари ударили прямо в глаза, лишая оторопело замерших за столом мужчин ориентации в пространстве и воли к сопротивлению. – Работает Федеральная Безопасность!

В телевизоре после такого объявления всех присутствующих обычно укладывали рылом в пол. В этот раз обошлось. Невидимые спецназовцы быстро охлопали Семенова и Лобачевского по бокам и ногам, после чего отступили в стороны. Беспощадные фонари погасли, оставив перед глазами огромные зеленые пятна и непроглядную болотную муть.

Ощущение направленных прямо в лицо стволов не исчезло.

Некоторое время спустя, кое-как проморгавшись, Семенов обнаружил прямо перед собой коренастого мужчину лет сорока, одетого в полевую форму российского спецназа без знаков различия. Незнакомец терпеливо дожидался, пока сидящие за столом наконец придут в норму.

– Гражданин Семенов? – поинтересовался он, решив, что атакованные вновь способны реагировать адекватно.

– Допустим, – сказал Игорь. – В чем вообще дело?..

– Вы поедете с нами.

– Никуда я с вами…

– Это не обсуждается. Согласно оферте, заключенной вами и Гослото в момент покупки билета, вы обязаны в случае выигрыша участвовать в прямом эфире текущего розыгрыша тиража либо, если нет такой возможности, в следующем. Мелкими буковками на обратной стороне читали?

– Вы вообще кто? – опомнился Семенов. – Если вы из силовых структур, представьтесь как положено, пожалуйста!

– Плеханов, – послушно представился военный. – Полковник Службы Федеральной Безопасности России Андрей Плеханов. Был раньше такой видный анархист – знаете? Только не Андрей. И не полковник. – Короткая черная борода незнакомца раздвинулась в кривой усмешке. – Коллеги еще зовут меня Барбудо. За это самое.

– Кто-то в этой стране еще помнит, что такое барбудо? – От неожиданности Семенов искренне удивился. – И про видного анархиста Плеханова?..

– При обучении мы проходим курс истории родной спецслужбы. Что называется, от НКВД до СФБР++. На фото в нашем досье вы, кстати, выглядите более мужественным.

– Спасибо фотоавтомату из Гражданского центра, – произнес Семенов. – Светить в глаза было обязательно? – Попытки полковника шутить и проявлять самоиронию, дабы вызвать у собеседника подсознательную симпатию, его совершенно не впечатлили.

– И дверь выносить, – добавил осмелевший Лобачевский, сообразивший, что бить, пожалуй, уже не будут.

– Обязательно. Вы по телефону вели себя настолько неадекватно, что у нейронной сети-оператора возникли подозрения, что вы не намерены получать свой выигрыш. И она просигнализировала о нестандартной ситуации. – Лешку полковник начисто проигнорировал. – Поэтому нам пришлось при помощи геолокации установить местонахождение вашего смартфона и навестить вас, дабы помочь принять правильное решение. Время дорого, у нас там продолжается прямой эфир. – Он наконец изволил заметить Лобачевского. – Вы кто, уважаемый?

– Я вообще-то хозяин квартиры! – возмутился Лобачевский.

– Ясно. Стало быть, вам выплатят компенсацию за поврежденную дверь и моральные страдания. – Полковник щелкнул пальцами. – Господа офицеры, побеседуйте пока с господином хозяином о порядке выплаты за нанесенный ущерб.

Двое спецназовцев, в продолжение диалога стоявшие по обе стороны от полковника, вежливо, но крепко взяли Лобачевского за локти и, не обращая внимания на его сопротивление, вытолкнули из комнаты.

– Ну, что ж, голубь, – ласково проговорил полковник. – Теперь мы можем побеседовать один на один. Не таким я себе представлял тебя, честно говоря. Но ладно, придется работать с тем, что есть.

– Вы не поняли, – сказал Семенов. – Со мной не надо работать. Я отказываюсь получать выигрыш. Это вообще чудовищная случайность. Этот билет… его мне подарил приятель. Без моего ведома. В шутку. Он прекрасно знает, что я никого не собираюсь убивать. Просто подколол.

– Нет, голубь, это ты не понял, – грустно произнес Плеханов, не сводя с собеседника холодных колючих глаз. – Поезд ушел. Ты уже никак не можешь отказаться от выигрыша. Народ решит, что его дурят. Что ты – подставное лицо, которому власти подтасовали выигрыш, чтобы и тираж разыграть, и не убить никого во избежание ненужных моральных осложнений. Так сказать, и на елку влезть, и рыбку съесть, и на велосипеде покататься. И тогда билеты Тотальной лотереи покупать перестанут. А знаешь, сколько денег принес первый тираж? Ты небось столько нулей после единицы и вообразить даже не способен.

– Слушайте, я ведь клиент. Потребитель. Покупатель всегда прав, так ведь? Я хочу отказаться от покупки.

– Покупатель всегда прав, – согласился полковник. – За исключением тех случаев, когда прав продавец.

– Тогда, может, отдать билет Лешке? – Семенов сам понимал, что это омерзительное малодушие, за которое потом придется расплачиваться муками совести, но ему жутко хотелось, чтобы весь этот липкий душный кошмар поскорее прекратился. Тем более что именно Лобачевский его во все это и втравил. Тем более что Лобачевский скорее всего найдет, как распорядиться неожиданным выигрышем – врагов и конкурентов у него много. – Этому… хозяину квартиры? Он мне билет подарил, собака, вот пусть теперь и расхлебывает…

– Нет, голубь, – грустно сказал полковник. – Никак нельзя, извини. Твое имя уже объявили в прямом эфире. Если внезапно поменять победителя, у людей тоже возникнут мысли о тотальном надувательстве. Выигрыш так или иначе придется получить тебе. Хоть тушкой, хоть чучелком. Получить и использовать по назначению.

– А почему вы мне вдруг начали тыкать?

Плеханов пожал плечами.

– Может, потому, что я старше по званию? Подчеркиваю субординацию?

– Я уже давно в запасе. Вы не имеете права отдавать мне приказания.

– Имею, голубь. Ты немножко перепутал. Я не армейский валенок, а офицер госбезопасности. В случае необходимости я для проведения спецоперации имею право тыкать тебе и отдавать приказания, а также временно реквизировать твой автомобиль, пистолет, квартиру, подругу и даже задницу. Поэтому стану обращаться к тебе, как считаю нужным в данный момент.

– Ну а я – взрослый порядочный законопослушный гражданин, – безмятежно ответил Семенов, – из числа тех граждан, которым, согласно Конституции, принадлежит власть в стране, и я не собираюсь терпеть произвол властей – обслуживающего персонала, который мы содержим на наши деньги. Поскольку выгнать тебя вон я, очевидно, не в состоянии, я тоже стану обращаться к тебе на «ты».

Полковник хищно ощерился:

– Ты снова не понял, голубь. Про то, что тебе принадлежит власть в стране, – это ты своей Конституции сегодня вечером в постели расскажешь. А то, что я могу реквизировать твою задницу, – это в отличие от твоих розовых конституционных фантазий не фигура речи, а вполне научный факт. Я могу сунуть тебе в карман пакетик с гашишем или сто граммов гексогена, и ты сядешь. Надолго. Я могу просто велеть своим ребятам увезти тебя в неизвестном направлении, и ты ляжешь. И тебя никогда больше не найдут. Я могу сделать много такого, что испортит и значительно сократит твою паскудную жизнь. И мне, что характерно, ничего за это не будет. Поэтому брось грубить и веди себя почтительно. Всосал, шпендрик?

– А кто воспользуется выигрышем, если я лягу и меня никогда больше не найдут? – поинтересовался Семенов.

– Туше. – Полковник Плеханов закрыл глаза, устало провел ладонью по лицу, словно счищая с него невидимую пленку. – Я приношу вам свои извинения, Игорь Петрович. Был неправ. Тяжелый день был у меня, сорвался. – Он снова раскрыл глаза и впился взглядом в Семенова. – Что ж, если все недоразумения улажены, давайте вернемся к делу. На всякий случай еще раз уточним исходные данные. Только что на телевидении прошел первый розыгрыш тиража Тотальной лотереи, там объявлено ваше имя в качестве победителя и обещано, что счастливчик вскоре будет доставлен в студию, принимать поздравления и отвечать на вопросы прессы. Поэтому собирайтесь. И будет лучше, если вы определитесь с потенциальной жертвой еще до того, как мы приедем в Телецентр.

– Да не буду я никого убивать! Вот разве что… – Игорь прищурился. – А президента я, к примеру, могу кокнуть?

– Теоретически да. Но практика, как вам наверняка известно, часто расходится с теорией. Не должен я вам этого говорить, но вы взрослый человек и сами все прекрасно понимаете. – Полковник неодобрительно покачал головой. – В случае если вы начнете делать странные телодвижения в направлении президента или членов правительства, имеется несколько резервных комбинаций, в результате которых вы погибнете в несчастном случае. Кроме того, поверьте мне на слово: высших лиц охраняют очень хорошо. Вам обещали не засчитать одно убийство, а не способствовать прорыву через охрану президента. Так что забудьте об этом сразу. – Он хмыкнул. – Тут, кстати, любопытные юридические коллизии возникают. Подписать вам помилование обещала нынешняя госпожа президент. Но если вы ее шлепнете… что вряд ли, но предположим… так вот, если вы ее шлепнете, у преемницы уже не будет в отношении вас никаких обязательств перед законом и обществом. Тут тонкость. Но вы ее не шлепнете, конечно. Это только по телику показывают, как она без сопровождения по парку «Зарядье» гуляет, обнимается со случайными прохожими. На самом деле там тройная система охраны, а случайных прохожих во время президентских прогулок в парке не бывает. Я в курсе этих дел, я все-таки офицер госбезопасности.

– А из Госдумы кого-нибудь можно? – настаивал Семенов.

– Вот это запросто! Этими клоунами верхушка особо не дорожит. Но проблемы те же: охрана. Кроме того, накануне первого розыгрыша Тотальной лотереи Дума практически в полном составе рванула за рубеж – кто со срочным рабочим визитом, кто на немедленную медицинскую операцию, кто в отпуск за свой счет. Короче, разбежались, как тараканы. Чуют, что в Москве сейчас для них не самое безопасное место. Да кому они нафиг нужны?.. – Полковник закряхтел. – Вот что, голубь. Ты, конечно, чуди от души, раз поймал Бога за бороду, но знай определенную меру. Растопыривая пальцы, учитывай ширину дверного косяка, через который придется проходить. Не разевай пасть ни на государственных деятелей, ни на олигархов, ни на известных артистов, спортсменов и телеведущих, ни на блюстителей порядка. Ты нам нужен целый и невредимый, а во всех перечисленных случаях с этим будут крупные проблемы. Наверняка ведь у тебя есть какая-нибудь мерзкая соседка снизу, которая строчит на тебя доносы в ДЭЗ, или лоботряс-переросток с верхнего этажа, врубающий стереосистему на полную мощность аккурат в двадцать три ноль-ноль, или опостылевшая жена…

– Нету у меня жены.

– Ну, тогда зажившаяся престарелая мамочка, никак не освобождающая жилплощадь…

– Слушайте, полковник, я попросил бы!..

– Ну, тогда злой начальник! Или регулярно хамящая кассирша из супермаркета! Или придурок, отбивший у тебя подружку в шестом классе! У каждого человека есть смертельный враг, которого он без малейших колебаний отправил бы в утиль, если бы был абсолютно уверен, что выйдет сухим из воды. Это – та волшебная мечта, за возможность исполнения которой люди готовы платить любые бабки. Мало, что ли, на свете засранцев, мешающих тебе жить?

– В данный момент больше всего мешаете мне жить вы, – сухо заметил Семенов.

Полковник тяжело покачал головой.

– Логично, но не советую, голубь. Ноль шансов. Впрочем, уже хорошо, что начинаешь потихоньку пошевеливать мозгами. Еще есть кандидатуры?

– Нету у меня кандидатур.

Плеханов вздохнул.

– Слушай. – Он вдруг резко развернулся к Семенову, взял его за грудки и притянул к себе – пахнуло дорогим одеколоном. – Вот если ты такой весь из себя морально правильный, возьми да прикончи Кучерявенко! Смотришь небось новости? Тот подонок, что насиловал и убивал детей. Шестьдесят восемь доказанных эпизодов! Нету у нас нынче смертной казни, отменили сгоряча в девяностых и никак не соберутся ввести обратно, хотя уже давно пора. Правозащитники вроде тебя, мать вашу так! Представляешь, этот подонок еще долго будет жить в тюрьме, молодой, скотина, а содержать его будут в том числе и из тех налогов, что платят родители детей, которых он убил! Всего-то и делов: войти в камеру, вышибить этой твари мозги из моего ПМТ и выйти героем! А? Гарантирую, что наши ребята тебя пропустят, еще и ковровую дорожку постелют. Так мы одним зайцем всех убьем: приз будет разыгран, Кучерявенко сдохнет, как собака, а твои нравственные принципы останутся при тебе, потому что ты не прикончишь человека, а раздавишь ядовитую гадину, тем самым оказав неоценимую услугу обществу… Что? Не хочешь?.. Прямая кишка тонка? – Плеханов брезгливо оттолкнул Семенова от себя. – Слюнтяй. Тряпка половая… – Он мотнул бородой. – Приношу свои глубочайшие извинения, конечно, Игорь Петрович…

– Нет, в этом случае я вполне вас понимаю, – тихо сказал Семенов.

– Стало быть, по рукам? – азартно рявкнул полковник.

– Нет.

– Ну, о’кей. – Плеханов извлек из-за пазухи небольшой электронный планшет и активизировал его. – Давайте тогда я помогу вам определиться с кандидатурой. Нет, в самом деле помогу, согласно вашим личным предпочтениям и антипатиям. Так, что тут у нас в досье… Семенов Игорь Петрович. Историк, политолог. Ну, можно было догадаться. Список научных и публицистических работ… эту хрень мы пропустим, с вашего разрешения… Степана Бандеры, дом 16, квартира 152. Холост. Военнообязанный, уволен в звании рядового… Понюхал жизни, стало быть! Кстати, о запахах: очень любите лук и чеснок, но едите редко, потому что утром воняет… Штраф за справление малой нужды в публичном месте?! – Плеханов заинтересованно посмотрел на собеседника. – А с виду такой интеллигентный человек!

– Это я поздно возвращался домой тридцать первого числа, – нехотя пояснил Семенов. – А у ментов на станции метро план по задержаниям горел. Передо мной шел какой-то пьяный, нас вдвоем и забрали – мол, вместе пили. Пьяного оставили в обезьяннике до утра, а меня, поскольку я вел себя вежливо, называл дежурного офицера на «вы» и не протестовал против незаконного задержания, пожалели, оштрафовали по самой мелкой статье, да и отпустили с миром.

– Менты, менты, – задумчиво проговорил Плеханов. – Три беды в России: дураки, дороги и менты. Причем эти подмножества зачастую тесно и причудливо переплетаются… – Он замолчал.

– А чего я, собственно, перед вами оправдываюсь тут? – запоздало вскипел Семенов.

Плеханов пожал плечами.

– Вину чувствуете? – деликатно предположил он.

Семенов не нашелся, что ответить.

– О! А вот это вот, кажется, тема! – продолжал свои изыскания полковник. – Лазутина Анна Кирилловна. Двадцать первого года рождения. Отличное фото. Миленькая! Не изменяет, не достает? Нет желания поменять на новую?..

– Слушайте, вы! – взревел Семенов.

– Ну, тихо, тихо, тихо. Убавили обороты. Я же не грублю, я прикидываю варианты. Нет? О’кей. Совет да любовь, что называется. – Полковник задумчиво потеребил нижнюю губу. – А вот этот вот, Леша… хозяин квартиры… не кандидатура? Он же тебя, выходит, подставил по полной программе. Это не повод наказать придурка?..

– За Лешку, – очень спокойно проговорил Игорь, – я вас самого убью. И лично закопаю.

– Я же сказал, голубь, ноль шансов. Не петушись. Не желаешь Лешку – не надо. Целуйся со своим Лешкой сколько хочешь. Поехали дальше…

Из прихожей выглянул один из спецназовцев, одетый в осенний европейский камуфляж:

– Михалыч, время.

– Ну, ладно! – Плеханов спрятал планшет и хлопнул себя по коленям. – Нету у нас кандидатур, чтобы порадовать прессу, – значит нету. А то раскатали губу на полноценное шоу: дескать, сейчас победитель объявит жертву, мы с ней тут же большое интервью по всем каналам, а потом, может, отчаявшаяся жертва сама решит открыть охоту на потенциального убийцу, такие шикарные репортажи получатся… Зрителей от экранов за уши не оттащишь. – Он бросил взгляд на Игоря. – Не смотри на меня так, голубь. Мы здесь как раз для того, чтобы с тобой ничего такого не случилось. Чтобы на тебя ни жертва грядущая охоту не объявила, ни антифа никакая, а если объявят – так мы их мигом скрутим. Но ты вообще имей в виду, что, не раскрыв будущую жертву, рискуешь больше, чем если бы сразу ее назвал. В условиях неочевидности слишком много кретинов, знающих за собой грешки по отношению к тебе, решат, что ты выбрал именно их. Всякому человеческому индивидууму свойственно сильно преувеличивать свое значение в мироздании. Каждый из них подумает, что ты выбрал именно его, и многие постараются нанести опережающий удар. От одной заранее объявленной жертвы уберечь тебя было бы проще, чем от десятка непредсказуемых одиночных террористов. Впрочем, не уговариваю, хозяин – барин. – Он кивнул камуфляжному офицеру. – Подготовь-ка его, майор.

– Не слишком рано? – усомнился спецназовец.

– Готовь, говорю! Нам его к машине сквозь строй репортеров вести, не дай боже брякнет чего ненужное.

– Как это воронье вообще ухитрилось слететься сюда чуть ли не раньше нас?

– Все личные данные этого голубя добываются в Глобалнете любым бомжем с улицы в два щелчка трекболом! Сунулись к нему домой – нету. Пробили геолокацию мобилы. Все гениальное просто.

– В следующий раз нефига сразу давать им сведения о личности победителя.

– В следующий раз об этом подумает руководство. Мы с этим вороньем все-таки одно дело делаем. А ты давай делай свое. – Плеханов хлопнул камуфляжного по плечу. – Работаем, доктор!

Майор приблизился к Игорю, поигрывая небольшим хрустальным брелоком.

– Жарко, – тягуче проговорил он. – Тяжело. Свинцовая тяжесть.

Семенов хотел попросить камуфляжного доктора не вертеть в пальцах брелок, потому что его слепили вспышки, игравшие на гранях кристалла, но ощутил, что не в состоянии этого сделать. Его внимание было полностью поглощено переворачивающейся с грани на грань хрустальной призмой.

– Надо спать, – нараспев, авторитетно и убедительно произнес доктор.

Семенов покорно закрыл глаза.

Пока майор поочередно обращался к разным уровням подсознания Игоря, его рассудок слабо и бесстрастно мерцал в пустоте, словно аварийный светодиод. Семенов несколько раз ответил «да», один раз «хорошо» и еще один раз – «понял». Затем открыл глаза и увидел перед собой озабоченную физиономию Плеханова.

– Живой? – спросил полковник. – Хорошо. Бери плащ, поехали.

До телецентра они в составе кортежа с мигалками доехали в один миг. Семенов даже не подозревал, что от Лобачевского до улицы Академика Королева можно добраться с такой скоростью. Из машины его выдернули и в здание вели под руки – чтобы уберечь от беснующейся толпы фанатов, желающих прикоснуться к новому селебрити, который обрел свои законные десять минут славы.

– Все, – резюмировал полковник, когда пребывающего в странном мозговом клинче Игоря сгрузили во внутренних помещениях какой-то студии, и миловидные девушки приятно запорхали по лицу победителя лотереи мягкими гримерными кисточками. – Собрались. Пять минут до эфира. Все в порядке? – поинтересовался он, поочередно заглядывая Семенову в каждый глаз. – Не подведешь?

– Не под… веду, – с трудом качнул головой Семенов. Голова казалась абсолютно пустой и удивительно легкой, словно воздушный шарик.

– Ну, добро. – Плеханов хлопнул его по плечу. – Работаем, правозащитник!

Раскрылись двери, и под торжественные фанфары с бурными аплодисментами Игоря впустили в студию. Полковник с майором просочились внутрь через другой вход и присели перед техническим монитором, после чего двери закрылись. В гримерной остались только миловидные девушки, которые тут же уткнулись в свои смартфоны.

Минут через пять одна из них подняла голову. За дверями студии явно происходило что-то незапланированное.

Прошло еще пять минут, и в гримерную ввалился красный как рак полковник Плеханов.

– Твою мать, – вполголоса повторял он как заклинание. – Твою мать, твою мать, раствою мать, раствою же размать!..

Двери раскрылись снова, и в гримерной появился Игорь Семенов – весь белый, прямой, как палка, с отсутствующим выражением лица. Следом за ним прошмыгнул доктор-майор, и Плеханов сразу же, на противоходе, ухватил его за грудки и притиснул к стене.

– Как?! – страшно прорычал он прямо в лицо майору. – Ну, мать же твою, Паша! Как он у тебя сорвался, а?! Ты вообще нюх потерял, что ли? На пенсию пора, боец?!

– Михалыч, задушишь!.. – пискнул доктор. – Фу, черт! – Едва полковник выпустил его из медвежьих объятий, принялся растирать пострадавшее горло. – Случаются такие научные феномены, что ж теперь поделать! Вообще негипнабельные! Он еще пьяный вусмерть, а это еще плюс сто очков к сопротивляемости… Возможны всякие статистические погрешности!..

– У каждой погрешности есть имя и фамилия, – отчеканил Плеханов. – И у случайности, которая может завалить нам всю работу, тоже. Славь господа бога, что телевизионщики сегодня благоразумно дают сигнал в эфир с пятиминутным запаздыванием. Во избежание таких вот накладок. Пока идет рекламный блок, они обещали исправить ситуацию. Пять минут у них на это есть. Я не знаю, как они это сделают, какие спецэффекты и какую графику применят, но если зрители в результате всех этих спецэффектов решат, что их надувают, – вот лично я уже знаю, кого швырну на расправу жаждущей крови толпе. Чтобы брызнуло во все стороны.

– Ну, успокойся, Михалыч! Ни к чему спецэффекты-то! Можно давать общие планы зрительного зала, а подчистить только звук. Это безопаснее…

– Ты поучи еще телевизионщиков картинку чистить, фельдшер-недоучка. – Полковник все еще был в ярости, но уже стремительно остывал. – Короче, без тебя разберутся, какие им делать спецэффекты, олух. Теперь главное – никого не выпускать из зала после программы, пока не дадут подписку о неразглашении. Все мобильники, планшеты, прочую лабуду – собрать и тщательно проверить! Отдавать назад только если нет снимков, видеороликов и аудиозаписей инцидента. И внимательно отследить весь трафик, кому и что было отослано из студии за время передачи. Мы, конечно, с самого начала передачи глушим вай-фай в телецентре, но мало ли что проскользнуло. После установления точки геолокации получателя – немедленно высылать группу для разъяснительной работы! С собаками и шанцевым инструментом!..

– Господин полковник, мобилы и планшеты у массовки и так собирают перед эфиром, – напомнил майор.

– Знаю! – взревел Плеханов. – Но всегда есть риск, что кто-то что-то пронес тайком! Для всех присутствующих по окончании эфира – подробнейший личный досмотр, включая белье и естественные полости тела!

– Даже для…

– Даже для ведущих и режиссеров!.. – Полковник безнадежно махнул рукой. – Черт, какая же досада, что этот крендель оказался из Москвы! Мало нам того, что теперь и так будут шушукаться, что билет явно подтасовали москвичу. А ведь жил бы в каком-нибудь сибирском Мухосранске, так, во-первых, нам бы не пришлось с ним нянчиться на первом этапе, им занимались бы местные безопасники. И во-вторых, пока везешь кренделя в Москву к следующему эфиру, на перекладных из Мухосранска, то-се, есть достаточно времени, чтобы его отменно обработать и подготовить. А мы этому тормозу свалились в прямом эфире как снег на голову, он и давай нам с перепугу фигвамы рисовать… Да еще и гипнотизер у нас калека!

– Ну, все, все, Михалыч, – поднял обе руки доктор. – Не виноват я в крови праведника сего. Крепколобый пациент попался, честное слово.

– Степана Викторовича это будет волновать меньше всего. Когда Ксения Анатольевна анально поимеет его по полной программе, он придет и поимеет меня, как ответственного. А я потом – тебя, еще раз и уже от души. Понял, животное?! Молись, чтобы телевизионщики успели все исправить! Сейчас это воронье – наши первейшие ангелы-хранители! А с тобой… – Плеханов грозно повернулся к Игорю, безучастно сидевшему на низком раскладном стульчике, свесив руки. Потом досадливо крякнул. – Впрочем, какой уже с тебя толк. Не бить же тебя. Поехали, правозащитник.

– Куда? – безразлично спросил Семенов.

– Домой, куда! Мы теперь при тебе извозчиками, телохранителями и няньками. У семи нянек правозащитник без глазу публично отказывается хлопнуть какого-нибудь урода, хотя ему за это ровно ничего не будет! Нет, не понимаю я тебя…

– Да и не надо, – сосредоточенно проговорил Игорь. – Раз уж вы при мне извозчиками, отвезите меня не домой, а туда, где взяли…

Плеханов зыркнул на него волком, но ничего не сказал.

Когда полчаса спустя стало окончательно ясно, что инцидент в прямом эфире успешно купирован эфирной командой и присутствие Игоря больше точно не потребуется, полковник молча проводил его до машины и назвал шоферу адрес Лобачевского. Сам устроился на переднем сиденье и всю дорогу молчал, глядя в лобовое стекло.

Вместо выбитой федералами двери у Лобачевского возникла новая – слегка обшарпанная, но вполне крепкая. Оперативно это он. Впрочем, в его связях Семенов никогда не сомневался.

– Постарайтесь пару дней никуда не выходить, – холодно посоветовал Плеханов. – Возможны всякие эксцессы. Сумасшедшие тоже смотрят телевизор.

Когда за Игорем закрылась дверь, отсекая его от направившихся к лифту федералов, он поспешно вытащил смартфон. Обнаружив двенадцать не отвеченных вызовов от Ани, просто активировал один из них.

Аня ответила сразу, словно держала палец на зеленой пиктограмме трубке, только и дожидаясь звонка:

– Семенов, придурок, от тебя даже в командировку нельзя уехать толком! Ты что там учудил опять?! Тебя по всем каналам показывают! Ты зачем эту лотерею купил, чучело?!

– Анечка, – сказал Семенов, – я потом все объясню. А теперь, пожалуйста, делай, что я говорю. Ругаться некогда.

И, видимо, было в его голосе что-то настолько непривычное, веское и убедительное, что Аня сразу закрыла рот и приготовилась внимать. И делать то, что говорит любимый мужчина.

– Значит, так, – произнес Игорь, добившись тишины. – От вас ведь там два шага до украинской границы, я правильно помню? Отлично. Твоя командировка закончилась. Ты едешь к тетке немедленно.

– Подожди-ка! Как я объясню начальству…

– Анечка, не время. Здоровье дороже. Ты должна понимать, что мы влипли в очень неприятную историю. Это не моя вина. Но меня сейчас очень плотно прессуют спецслужбы, чтобы я кого-нибудь убил. Шантажируют тобой.

– Но ты…

– Я не хочу. Категорически. И не буду. Чтобы так все и оставалось, пожалуйста, немедленно уезжай в Харьков. Лучше всего, если до самой границы ты не станешь светить на российской территории свой ID и банковскую карточку. Попроси коллег купить тебе билет на электричку, не знаю, займи денег. На пассажирские поезда не садись, там тебя мигом вычислят. В Украине тебе будет достаточно безопасно: мы им теперь, конечно, союзники, после того как Крым вернули, но хохлы не упустят случая поднасрать федералам – по любому поводу, просто из принципа. Слишком богатая история отношений.

– Ясно.

– В гостиницу не заходи, уезжай налегке, без вещей. Попроси коллег прихватить. Сим-карту выкинь сразу после нашего разговора. Нет, лучше выкинь смартфон. Целиком. Не жалей, я тебе потом куплю новый. Сиди в Харькове тихо и никуда не высовывайся. Я кину мыл, когда ситуация изменится. Поняла?

– Игоряш, я…

– Аньк, дела очень серьезные. Поверь мне. Я с этими людьми разговаривал. У них оптические прицелы вместо глаз, они ни перед чем не остановятся. Не рискуй напрасно. Ладно?

– Ладно. Игоряша, с тобой определенно не соскучишься. За что я только тебя люблю?..

– Я тебя тоже люблю. Ты все сделаешь, как я сказал?

– Я все сделаю. Вот только работа…

– Я найду тебе новую. Она того не стоит. Не наделай глупостей, малыш, умоляю.

Завершив разговор, Семенов задумчиво сунул смартфон в карман.

– Все действительно настолько серьезно? – мрачно осведомился Лобачевский, который стоял за спиной у приятеля, подпирая плечом стену.

– Боюсь, что да. Тебя-то они хотя бы не покалечили?

– Не. В самом деле побеседовали о перечислении компенсации за выбитую дверь. Взяли банковские реквизиты. И главное, тут же вставили временную, пока я себе железную не поставлю типа. Вот только что рабочие ушли.

– Фух. Полковник так это произнес… со значеньицем. Насчет побеседуйте, господа офицеры. Я думал, тебя вообще убивать ведут.

– Да я сам перессал конкретно. Но нет. Все было вежливо и по-деловому. Бабки мне уже капнули на карточку, кстати, пока ты ездил в телевизор, я на них могу себе две такие двери поставить, как раньше. Только надо будет поговорить с Рафиком со строительного рынка… – Лобачевский задумался.

– Ладно, не буду тебя напрягать лишний раз. – Игорь до сих пор даже не снял плаща и теперь собрался уходить. – Я вообще заехал только узнать, как у тебя дела. Посмотреть, не нужна ли тебе капельница.

– Разве что с виски. Ты уверен, что помощь не нужна тебе?

– Постараюсь справиться. У меня вон теперь твоими стараниями целый отряд федеральных телохранителей.

– Игорек… – Леха неловко шагнул вперед. – Ну, прости, брат! Не думал я, что такая хренотень выйдет…

– Бог простит, у него сердце большое, – сказал Игорь, закрывая за собой дверь. – Хотя потом ты мне, конечно, адски проставишься за все произошедшее…

Мимо двух темных машин, притертых к тротуару возле подъезда, пройти беспрепятственно не удалось.

– Прогуляться решили, Игорь Петрович? – дружелюбно окликнул его из приоткрытого окошка непременный полковник Плеханов. Ах да – они же его охраняют, вот и зависли рядом с домом Лобачевского.

– Домой иду, – буркнул Семенов. – Имею право?!

– Имеете, конечно. – Плеханов неопределенно закряхтел. – Но искренне не советую. У вас там под окном уже небольшой митинг образовался.

– До свидания.

– Ну, о’кей. Садитесь в машину, подвезем.

– Я на метро доеду.

– Садитесь, говорю. Нам не сложно.

– Я не о вас забочусь. До свидания.

Он зашагал в сторону метро.

Завелся двигатель. Машина догнала Игоря, открылась дверца.

– Садитесь, Игорь Петрович. Время позднее, на улицах гопота, в метро пьяные бомжи. Садитесь, подвезем с комфортом.

Семенов с тоской посмотрел в темный провал улицы. Фонари не горели – то ли очередной блэкаут, то ли их опять побили все до одного. Идти в эту колышущуюся склизкую мглу не хотелось совершенно.

Постояв несколько мгновений, Игорь все же забрался на заднее сиденье – Плеханов предупредительно подвинулся.

– Я вполне уважаю ваши принципы, – сказал полковник спустя некоторое время после того, как машина тронулась. – Вы же не религиозный человек, насколько я понял из досье?

– Нет.

– Ага. Все равно уважаю. Но тогда я хотел бы вам кое-что показать. Это быстро.

Семенов недовольно заворочался на сиденье, когда машина свернула в какой-то переулок.

– Смотрите, – сказал Плеханов. – Вон, видите? Это мы едва свернули с трассы, и уже. Там торгуют наркотиками, вы совершенно верно поняли. Даже особо не скрываются. Каждый такой торговец – он мало того что лично убивает своим зельем десятки человек. Так он еще и заражает здоровых людей наркоманией, и они растаскивают эту заразу по всему городу, как тараканы. Реальную заразу, между прочим, – у них там, кроме самих наркотиков, еще СПИД, гепатит и прочие прелести. Нет желания восстановить справедливость, немного сократить поголовье этих чумных крыс?.. Ладно. А вон, смотрите, идет девушка. А чуть поодаль, но явно следом за ней – два гопника с карманами, полными семок. Видите? Сейчас девушка войдет в подъезд, они пойдут за ней, а потом – в лучшем случае ограбят. Скорее всего изнасилуют и ограбят. Ну а дальше – возможно всякое. Знаете, сколько таких девушек ежедневно пропадает без вести на улицах Москвы? Впрочем, нет, вряд ли, для этих ребят спрятать труп так, чтобы не нашли, слишком сложно. Слишком высокоинтеллектуальное занятие. Видимо, завтра ее найдут под лестницей с перерезанным горлом. Хорошо, если у нее есть пистолет. Впрочем, свободную продажу оружия разрешили, а психология у нас по-прежнему рабская, совковая. Если ты не готов выстрелить в живого человека, можно смело считать, что оружия у тебя нету… Вот, к примеру, вы, господин правозащитник. Зачем вы таскаете с собой пистолет, если вы пацифист?

– Мне его друг подарил, – угрюмо сказал Семенов. – Вообще-то из пистолета можно не только убить. Можно припугнуть нападающего, можно подать сигнал полиции, выстрелив в воздух…

– Угу, – кивнул полковник. – Почитал тут от скуки, кстати, ваши пацифистские бредни в Фейсбуке – составлял психологический портрет автора. У вас там фактические ошибки: и ограничения на оружие, и программа «зиро толеранс» случились уже после того, как преступность в Нью-Йорке пошла на убыль. Ощутимо. «Зиро толеранс» вообще была направлена в основном против всякой шпаны, пачкающей вагоны метро граффитями, на убойный криминал она едва ли могла повлиять. Как и в двадцатые, на снижение уровня преступности повлияло главным образом то, что полиция в результате спецопераций безжалостно уничтожила самых борзых беспредельщиков, а остальные разбежались туда, где безопаснее. В Детройт. Вот такие люди, как я, вынуждены были пачкать руки, пока всякие правозащитники вроде тебя тыкали в них пальцами и состязались, кто покруче в них плюнет.

– А почему вы здесь этим не занимаетесь? Почему не арестовываете московских наркоторговцев и гопников? Не отстреливаете, в конце концов? Это ваша прямая обязанность. Почему за вас это должен делать правозащитник?

– Да потому, – терпеливо пояснил полковник, – потому я, здоровый подготовленный профессионал, вынужден с тобой нянчиться в надежде, что ты убьешь хотя бы одного ублюдка, что вы же, правозащитники-с, повязали меня по рукам и ногам. И теперь я не то что этих уродов не могу выпалывать с улиц, я теперь даже Кучерявенко расстрелять не могу, насчет которого даже у тебя иллюзий нет. А начни их арестовывать – так они же с первой амнистией выходят на свободу. Или еще раньше: у одного папа в Верховном суде, у другого тетя в прокуратуре. По-другому не бывает, они именно поэтому такие наглые. Вот и все.

– Ну, так вы сами породили эту систему, а теперь жалуетесь. Вы, высокопоставленные. Скажете, своего сына вы лично не станете отмазывать всеми средствами, если нашкодит?

– Моего я правильно воспитал. Мой окончил Нахимовское училище. Но если даже без пап с тетями – скажешь, вы, правозащитники, не поднимете адский вой, если я эту золотую молодежь стану прибирать к ногтю? Нельзя! Негуманно! Произвол властей!.. – Он скривился. – Никому эти твари не нравятся, но сделать с ними никто ничего не может. Замкнутый круг. В общем, не мы породили эту систему и не вы. Никто из ныне живущих, я имею в виду. Но разорвать этот порочный круг не способны теперь ни вы, ни мы. Можем только поддерживать существующую систему с двух сторон, потому что если пойдет вразнос – будет еще хуже. За два века пережили уже несколько революций, умылись кровью несколько раз, хватит.

Семенов безразлично смотрел в темноту снаружи.

– Давай догоним тех гопников! – азартно предложил Плеханов. – Тебе даже из машины выходить не придется. Выставишь пистолет в окошко и завалишь одного, а второй сам сбежит. Вообще приобретешь славу Бэтмена – бескорыстный человек, воспользовался выигрышем не для личных низменных интересов, а для того, чтобы героически спасти девушку. Чтобы распоясавшееся быдло на улицах поняло, что и на него есть управа. Нет?

– Нет.

– А знаешь, почему правозащитники молчат в тряпочку насчет Тотальной лотереи? Только периодические одинокие вскрики доносятся, вроде твоего? Там же вроде живого человека убивают? А я тебе напомню. Потому что полпроцента от каждого тиража идет в фонд лечения детей, больных онкологией. Это только так кажется, что – фук, полпроцента. На самом деле это в три раза больше той суммы, которая выделяется на эти цели из госбюджета за год. За год, правозащитник! А тиражи предполагаются еженедельные. У Тотальной лотереи, если ты забыл, на благотворительные цели вообще уходит половина прибыли, и власти не устают об этом напоминать чуть ли не в каждой рекламе. Борьба с лейкемией, с детской беспризорностью, с ранним рассеянным склерозом… Ты понимаешь, что без Тотальной лотереи у государства не будет денег на решение всех этих проблем? Оно зарплату бюджетникам заплатить не может третий год, какое уж тут здравоохранение. И понимаешь ли ты, что если ты будешь и дальше сопли жевать, то эту благотворительную лотерею покупать перестанут? Потому что народ не видит стимула. Он видит: человек выиграл свое убийство, но отказывается его использовать. Значит, его запугали власти, значит, там не все чисто. Значит, думает обыватель, даже если я сам выиграю, то и мне не дадут воспользоваться моим президентским помилованием… Сборы упадут, и больные онкологией дети снова будут получать глюкозу и глюконат кальция вместо эффективных западных препаратов. И умирать в муках, потому что нет денег на обезболивающее.

– А может, это вариант? – сказал Семенов. – Может, публично объявить, что я отказываюсь от выигрыша, потому что я пацифист, слюнтяй и Бэтмен и билет получил случайно? И пусть приз достанется тому, кому нужнее…

– Нет. Выйдет плохое шоу. Публика не оценит такое тру-ля-ля. Прибыли все равно резко упадут.

– Ну, возможно. Однако меня ваша пропаганда не очень трогает. Детей, безусловно, жалко. Всех людей жалко. Но половина прибыли на благотворительность – это, я так понимаю, уже после того, как другую половину правительство разложило по карманам?

Плеханов откинул голову на подголовник и протяжно застонал – не как человек, испытывающий боль, а как усталый водитель, который после нескольких часов пути ночью узнал, что ехать ему еще столько же.

– Не надо меня жалобить, – заявил Семенов. – Если чиновники будут реже запускать лапу в казну, денег хватит и на детей с онкологией. А если хапать казенное обеими руками, то хоть ты выдай победителю лотереи пулемет и пожизненную лицензию на убийство – никаких денег все равно не хватит.

– Ладно, – задумчиво проговорил Плеханов. – Значит, едем домой. Прощай, девочка! – Он помахал в темноту за окошком, хотя девушка и гопники уже остались в десятке кварталов позади. – Попытайся жить с этим, правозащитник. Может, получится.

– Хватит перекладывать с больной головы на здоровую! Эти ваши психологические приемчики используйте на ком-нибудь другом. Вам же самому глубоко насрать на эту девушку, мы уже давно уехали, предоставив ее собственной судьбе. А я не обязан никого убивать. Это вы обязаны защитить девушку. И это вам теперь с этим жить. Точка.

– Я просто пытаюсь объяснить тебе, что приз разыгран, и тебе придется его забрать. Так или иначе. Либо с осознанием своей моральной победы, утешаясь тем, что реально помог слабому. Либо без оного. Нас в принципе устраивают оба исхода, я о твоей совести беспокоюсь. Подбираю тебе подходящие варианты.

– О своей совести я сам побеспокоюсь, – заверил Игорь. – Слушайте, а могу я взять деньгами? Знаете, как в советское время, когда разыгрывали всякие швейные машинки и баяны. Если человеку не нужна была швейная машинка или баян, он имел право взять стоимость выигрыша деньгами…

– Как можно думать о деньгах, когда речь идет о жизни человека! – возмутился Плеханов. – Ты же правозащитник! Человеческая жизнь бесценна, чудила. Разумеется, ее нельзя взять деньгами.

– Дурдом, – обреченно вздохнул Семенов. – А почему бы вам просто не… – начал он и вдруг запнулся, злобно блеснув глазами на Плеханова.

– Почему бы нам просто не загипнотизировать тебя, хочешь ты спросить? – уточнил полковник. – И не заставить убить кого-нибудь под гипнозом? Нет, так не получится, к нашему общему сожалению. Это проходит только в фильмах про Фантомаса. Иначе все бы так и делали. На самом деле заставить человека под гипнозом сделать то, на что он психологически не готов в обычном состоянии, крайне сложно, а нам нельзя рисковать. Одно дело – поручить тебе изобразить счастье от выигрыша на телеэфире, и совсем другое – склонить к реальному убийству, с риском, что ты из-за своей хронической совестливости все запорешь в самый ответственный момент, скотина. Тем более что субъект ты, как показал инцидент на прямой телетрансляции, маловнушаемый…

Когда машина подрулила к дому Семенова, выяснилось, что если полковник и преувеличивал насчет митинга, то совсем немного. Двор был заполнен какими-то странными людьми, коротко стриженными девицами с оранжевыми волосами, бородатыми парнями бомжеватого вида с одухотворенными лицами. Кто-то жег доски и бумажный мусор в проржавелых железных бочках. На стоянке для автомобилей и просто на газоне стояли автобусы с логотипами телевизионных каналов, в полумраке там и тут мерцали огоньки работающих видеокамер.

В пробивавшемся из подъезда жидком свете Игорь с недоумением читал надписи на плакатах, распечатанных на принтере, которые держали в руках собравшиеся:

«СЕМЕНОВ, ХВАТИТ ВАЛЯТЬ ДУРАКА!

ОБРАТИСЬ К ИИСУСУ!»

«МОЧИ МЕНТОВ!»

«СЕМЕНОВ, Я ХОЧУ ТЕБЯ! УБЕЙ МЕНЯ!!!»

«СПАРТАК» РУЛИТ!»

«ТЫ САМ ЗНАЕШЬ, КОГО НАДО ЗАВАЛИТЬ, ЧТОБЫ РУССКИЕ СНОВА СТАЛИ ХОЗЯЕВАМИ НА СВОЕЙ ЗЕМЛЕ!»

«СЕМЕНОВ! МОЧИ ГОМОФОБОВ!»

«СЕМЕНОВ, АНТИФА ПРЕДУПРЕЖДАЕТ…»

Водитель федеральной машины включил крякалку, а потом и сирену, чтобы очистить место, но это оказалось ошибкой – митингующие немедленно зафиксировали цель и прихлынули к машине со всех сторон. С огромным трудом федералам удалось открыть дверцу и вывести Семенова наружу, прикрыв его собственными телами, чтобы обезумевшие фанаты и хейтеры не разорвали его в клочья. Подъезд дома уже контролировали другие сотрудники СФБР, подъехавшие раньше, когда имя победителя еще только объявили в эфире; митингующих оттеснили, им не удалось прорваться внутрь следом за победителем лотереи, и они остались снаружи, завывая и стуча в прикрывающие окна подъезда решетки, словно персонажи свежего американского зомби-хоррора.

– Я говорил, что идея поехать домой – не самая удачная, – сдержанно заметил полковник Плеханов.

– И все же привезли меня сюда?

– Ну, надо же было показать вам весь этот бестиарий. Дабы вы прониклись, так сказать.

– И долго это безобразие будет твориться?

– Полагаю, до тех пор, пока вы не воспользуетесь своим правом на убийство.

– Дешево, полковник. Дешевые приемчики.

– Нам сейчас любые сгодятся, чтобы вывести вас из нравственного анабиоза и побудить действовать. Спокойной ночи, Игорь Петрович. Постарайтесь как следует выспаться – хотя пока под окнами творится подобное, это едва ли возможно. Наши ребята будут круглосуточно дежурить в подъезде, чтобы не допустить проникновения в вашу квартиру нежелательных субъектов. Крышу мы тоже перекрыли, не беспокойтесь. Когда будете готовы воспользоваться своим выигрышем, просто обратитесь к одному из федеральных агентов внизу, меня сразу вызовут. Мы гарантируем вам безопасное сопровождение акции и полную безопасность.

– Спокойной ночи, – с отвращением сказал Семенов и поднялся к себе.

Разумеется, заснуть в ту ночь ему не удалось.

А утром к нему явился полковник Плеханов. Игорь не планировал его пускать, но полковник каким-то загадочным образом, оттеснив хозяина квартиры плечом, проник внутрь, словно нож в кусок масла, если придерживаться цензурных сравнений. Полковник водрузил на стол объемистый металлический чемоданчик. Щелкнул кодовым замком. Приоткрыл крышку и развернул в сторону Семенова.

Чемоданчик был доверху набит пачками евро. Крупными купюрами. Черт возьми, очень крупными. Если купюры были одинаковыми до самого донышка, в чемоданчике находилось целое состояние.

Семенов вопросительно посмотрел на полковника.

– Помнится, голубь, ты хотел взять деньгами, – проговорил тот. – Так вот это они и есть. Единственная мелочь – что придется взять и деньги, и выигрыш. Иначе никак.

Игорь продолжал молча смотреть на собеседника.

– Смотри. – Тот погрузил обе руки в евровые пачки, подцепил из глубины, выволок на поверхность. – Ты убиваешь какого-нибудь самого никчемного урода. Хотя бы из тех, что дежурят сейчас у тебя под окнами. Мы тебя подстрахуем, все будет чисто и быстро. Тебя даже не затошнит. Затем ты берешь этот чемоданчик и растворяешься на бескрайних просторах Евразии. И у тебя начинается райская жизнь! – Полковник потряс пачками в воздухе. – Это наличка, голубь. Деньги, которые очень сложно отследить. Это не банковская карточка, которую мы же сами можем заблокировать в два счета. Но если тебе нужна дополнительная гарантия, можем перечислить ту же сумму в каких-нибудь биткоинах. Или наоборот, готовы предоставить гарантию любому сомневающемуся банку, в который ты решишь положить эту наличку, что деньги абсолютно чистые, гонорар за сотрудничество с СФБР. С этими деньгами ты и несколько поколений твоих потомков могут никогда больше не работать. Ну? Ты хоть взгляни, от чего ты отказываешься! – Плеханов протянул несколько пачек собеседнику.

– Чтобы на них мои отпечатки остались? – ровным голосом осведомился Игорь.

– Господи! Фома-невера! – возмутился федерал. – Да если бы мы хотели тебя подставить, чтобы заставить кого-нибудь хлопнуть, так могли бы сделать это гораздо проще!

– Сто грамм гексогена, я помню, – кивнул Семенов. – Но у вас уже нет времени этим заниматься. И нет уверенности, что в камере меня удастся достаточно быстро сломать. Нет, в камеру вы меня сажать не стали бы, плохо для шоу. Просто шантажировали бы… Нет, плохо, плохо для шоу! Поэтому я, пожалуй, верю, что вы хотите не подставить меня, а купить. Времени у вас мало.

– Именно. – Полковник смиренно кивнул. – И я на твоем месте еще внимательно прислушался бы к сторонним деловым предложениям. Тебе сейчас наверняка уже всякие предложения поступают от солидных людей, которые готовы заплатить хорошие деньги за то, чтобы своей жертвой ты выбрал человека, который им очень мешает. Так вот, ты выбери предложение пожирнее – и соглашайся. Тогда получишь не только этот чемоданчик, но и от солидного человека на молочишко. А мы проследим, чтобы между вами все прошло честно, без опрокидонов. И после ликвидации объекта предоставим тебе совершенно бесплатно новые документы по закону о защите свидетелей. И, если понадобится, новое лицо.

– Я иду гулять, – с омерзением сказал Игорь. – Потрудитесь сделать так, чтобы к моему приходу этого чемоданчика тут не было. Мало ли что с ним случится в мое отсутствие. Вам потом отчитываться за перерасход служебных фондов.

Плеханов огорченно хмыкнул.

– Голубь, ты у нас тот самый пресловутый лежачий камень, под который ни хрена не течет. Вот что с тобой делать, а?

– А давайте, полковник, я этот чертов билет лично вам подарю! – вдохновенно предложил Семенов. – Крепкому, здоровому, подготовленному профессионалу, который не боится испачкать руки! У вас же наверняка тоже есть какая-нибудь подруга, врубающая рэп в двадцать три ноль-ноль? Или престарелая зажившаяся мамочка, не освобождающая жилплощадь?..

– Голубь, я тебе уже говорил, что передать выигрыш другому человеку не выйдет. Разве что ты скончаешься раньше, чем успеешь воспользоваться выигрышем.

– Но это будет плохо для шоу, – с пониманием произнес Игорь.

– Это будет плохо для шоу, – согласился полковник. – Вот поэтому мы с тобой и возимся как с писаной торбой. А что касается нашего ведомства, то ему билеты на убийство без надобности. У нас пожизненная лицензия, как у Джеймса Бонда. В случае если сотруднику госбезопасности мешает престарелая мамочка, сотрудник решает проблему самостоятельно, быстро и четко, как учили в школе контрразведки. – Полковник сокрушенно покачал головой. – Ты вроде умный взрослый мужик, должен соображать, как оно все в мире устроено. Разумеется, идеальным для всех вариантом было бы передать выигрышный билет какому-нибудь крепкому подготовленному специалисту вроде меня для осуществления хирургической ликвидации. Лично я не стал бы долго сопли жевать и замочил бы наконец ублюдка Кучерявенко. Сейчас я позволить себе этого не могу, слишком много правозащитников вокруг него вьется, как мухи вокруг известной субстанции, охраняя его драгоценное право на жизнь. А вот с билетом у меня все козыри были бы на руках: имею полное право замочить кого угодно, а желаю именно его – из личной неприязни. Но увы, если журналюги начнут копать (а они начнут копать) и узнают (а они узнают), что победитель лотереи – полковник СФБР, вся затея с лотереей полетит прямиком псу под хвост. Нам сейчас нужна предельная прозрачность в розыгрыше, чтобы ни одна свинья не подкопалась и не заставила народ сомневаться в честности лотереи. А если журналюги подадут это так (а они подадут это так), что СФБР подтасовало результаты первого же тиража, пусть даже из лучших побуждений, то народ занервничает, и второй тираж уже ни хрена не соберет кассу. А знаешь, какую кассу собрал первый?! Тебе признаюсь как на исповеди: чуть меньше выручки за прошлый год от продажи энергоносителей. Нефти, газа и угля в сумме, смекаешь? Чуть меньше. Сопоставимо, другими словами. Правительство все поставило на эту денежную лошадь и через пару тиражей сможет закрыть бюджет текущего года без дефицита. И правительство очень хочет, чтобы все так и было. И ни одному дрищу с горы вроде тебя оно не позволит испортить ему игру. Конец дискуссии.

– Гады, – скучным голосом сказал Семенов. – Какие же вы гады…

– Ты поплачь, правозащитник, – посоветовал Плеханов. – Может, легче станет. Или водки вон выпей. Хочешь, ребята метнутся мухой, если у тебя в заначке нету. Но придется смириться с тем, что уклониться от выигрыша тебе никак не удастся. Слишком большие деньги на кону. Чудовищные деньги. Правительство ради них не одну сотню человек готово похоронить. Но сейчас ему нужен только один труп. Для показательной демонстрации, что все честно.

– Идите нафиг, – сказал Семенов.

На самом деле он употребил другой термин из трех букв, гораздо более грубый, за который на обложку книги, в которой таковой термин употребляется, обычно лепят контрастный стикер «18+».

Потом он снял с вешалки плащ и таки отправился гулять, оставив Плеханова в квартире. Он ничуть не сомневался, что при желании полковник способен запросто проникнуть в нее без ведома хозяина – и что, уходя, он, напротив, благоразумно захлопнет замок, чтобы в нее не проникли посторонние.

Снаружи были телевизионщики и прочие упыри, поэтому следовало сразу продумать пути отхода. Игорь собирался спуститься в подвал, оттуда вылезти через вечно выломанное подвальное окошко, а потом незаметно слиться с толпой и тихонечко из нее ускользнуть. Едва ли стая бабуинов снаружи внимательно следит за всем периметром дома, основное внимание сейчас сосредоточено на подъезде и на окнах его квартиры.

Семенов не питал напрасных иллюзий насчет того, что ему удастся исчезнуть насовсем. Федералы выпустят его из дома, но потом наверняка будут плотно пасти. Он не собирался сбегать, он хотел просто немного прогуляться и привести мысли в порядок.

Из создавшегося безвыходного положения непременно должен был найтись выход.

Два, если уж совсем строго следовать классике, но Игоря вполне устроил бы один.

* * *

«Его детство пришлось на лихие нулевые – время антинародного режима автократа Путина, когда народ был доведен до отчаяния тотальным обнищанием, катастрофической коррупцией, западными санкциями и низкой позицией страны в рейтинге деловой активности. Теперь Игорь Семенов вырос и вернулся для того, чтобы мстить – за свое погубленное детство, за просмотренные в детстве лживые фильмы о позорной для России Второй мировой войне, за унылую промозглую погоду за окном и такие же унылые промозглые рожи пьяного быдла, составляющего 86 % населения этой страны…»

В прихожей грянул звонок, и Лобачевский спрыгнул с дивана.

– О! Ты как раз вовремя, – сказал он, открыв дверь. – Тут как раз про тебя передачу показывают. Интересная! Я узнал много нового.

– Счастлив, – безжизненно сказал Семенов. – Уже сказали, что моего прадедушку съел Сталин в ГУЛАГе, и от этого я такой злой?

– Прабабушку, – уточнил Леха. Как всегда при появлении друга, он привычно свернул голову очередной бутылке марочного виски и, вернувшись в комнату, наполнил бокалы. Сегодня в целях экономии это был «Glenlivet».

– Фактическая неточность. – Игорь поморщился. Он ненавидел эту лобачевскую привычку, но противиться ей был не в состоянии. Тем более что сейчас ему действительно было надо. – Черт, видел бы ты, какое адище творится вокруг моего дома…

– Уже видел, – поведал Лобачевский. – Половина сегодняшних новостей – прямые включения от твоего дома. Нет, есть и весьма достойные плакатики – от всяких девочек, которые клянутся, что готовы предложить себя в жертву тебе, если ты их предварительно трахнешь. Но остальные я бы забил в глотку авторам. Особенно такие же трогательные плакатики, только от мальчиков. При этом заметь: я отнюдь не гомофоб, просто я возмущен, что эти мальчики готовы променять свой честный гей-прайд на дешевую популярность. Ясное дело, тот, кого ты хлопнешь, на несколько дней станет звездой новостей, и многие готовы ради этого на что угодно. Люди не против жизнь отдать за десять минут славы, и подставить шею под твой мясницкий нож – менее ссыкотно и мучительно, чем, к примеру, делать селфи, насмерть замерзая на Эвересте, как тот ненормальный альпинист. – Лобачевский посмотрел на Семенова. – Ты откуда вообще весь такой перемазанный? Тебя били? Сильно?

– Нет. Ничего особенного. – Игорь сжимал в руке бокал виски, пытаясь справиться с колотящей его крупной дрожью. – В меня стреляли.

– Стреляли?! – охренел Леха. – Кто?..

– Антифа. Из снайперки. Еще бы полметра в сторону – и голова вдребезги. – Семенов поднял взгляд на приятеля. – А это страшно, оказывается…

– За каким чертом антифе в тебя стрелять? – сумрачно осведомился Лобачевский.

– Сразу ведь предупреждали. И плакатиками, и по электронной почте, и в эсэмэс. Что человеческая жизнь священна типа, и если я попытаюсь на нее посягнуть, меня прикончат, как бешеную собаку. Ну и вот. Решили, видимо, нанести превентивный удар. Федералы велели мне немедленно менять место дислокации. Ты извини, что я к тебе – они меня хотели на свою конспиративную квартиру везти, я их послал…

– О чем речь, брат. Живи сколько надо. Кристинка все равно зависла у своего симпатичного коллеги. Думается мне, придется искать новую подругу. У них, кажется, все очень серьезно.

– Спасибо. Федералы будут контролировать подъезд и лестницу, чтобы никакие уроды не пробрались незаметно. И к окнам велели не подходить – снайперка далеко бьет. И точно.

– Да вот и я думаю. Чтобы из снайперки промазать на полметра, надо очень постараться. Ты уверен, что это была именно антифа?

– Федералы так сказали.

– Ну, еще бы.

– Я тоже думаю, что это были сами федералы. Пугали. Побуждали действовать, как они говорят.

Лобачевский со вздохом посмотрел на Игоря.

– Долго еще продержишься?

– Не знаю. Сколько смогу.

– А как на работу ходить собираешься?

– А я не собираюсь. Пока не рассосется. Взял отпуск за свой счет.

– Думаешь, рассосется?

– Само – нет.

– То есть морально ты уже готов…

– Почти.

– И уже знаешь кого?..

– Плеханова. – Игорь жутко осклабился. – Нужно валить Плеханова. Но это, конечно, очень сложно. Ноль шансов…

– Наконец-то, Игорь Петрович! – донесся из-за спины спокойный голос. – Кого собрались валить, если не секрет?

Семенов чертыхнулся. Нужно было все-таки проверить, заперта ли входная дверь, прежде чем распускать язык.

– Хорошо, что вы рассуждаете позитивно и уже начали подбирать варианты, – продолжал полковник. – Вы забыли в машине свою сумку. Большая – наверное, собрали вещи для комфортного временного проживания в чужой квартире. Треники там, шлепанцы… – Он вручил сумку хозяину. – И кстати, Игорь Петрович… – Он достал из кармана мобильник. – С вами хочет поговорить Анна Кирилловна. Смартфон она выбросила, как вы и рекомендовали, но потом купила новый, не удержалась. Женщины…

Игорь выхватил у него телефон:

– Аньк, ты где?!

– Игоряш, успокойся, у меня все в порядке. – Голос у Ани был вполне нормальный, разве что чуть неживой. Или Семенову так казалось из-за собственной мнительности?

– Ты в России или где?!

– Я в России. Игоряш, ты не волнуйся, со мной очень хорошо обращаются. Просто идеально. Со мной все в полном порядке…

– Это пока, – негромко уточнил полковник.

– Я же вас зубами загрызу! – зарычал Семенов, поняв, что связь отключилась.

– Ну, это вряд ли. Но попытаться можешь, конечно. А по делу есть что сказать?

– Пошел вон!

– Да что ж вы за человек такой! – поразился полковник. – У вас там сейчас непонятно что с любимой девушкой делают, а вы не хотите убить какого-нибудь бомжа-наркомана, чтобы ее спасти!

– Не хочу! И не буду! Потому что если сейчас позволить сожрать человека просто так, ради шоу, то завтра сожрут сотню человек, уже привычно, и даже не поморщатся. А через неделю – тысячу! Если сейчас убить одного Кучерявенко, а завтра – сотню таких кучерявенок, которых очень даже есть за что расстрелять, то, когда счет пойдет на тысячи, жертвами неизбежно станут невинные люди. Толпа всегда голодна, а аппетит – он вообще приходит во время еды…

– То есть девушку свою ты сдал волкам позорным на съедение. Записали.

– А она взрослый сильный человек, – устало проговорил Семенов. – И она меня поймет. А если нет – ну, значит, не ту женщину я выбрал.

– Может так случиться, что и понимать уже будет некому, – мягко сказал полковник.

– А вот это врешь! – прошипел Игорь. – Не станете вы ее убивать! Потому что если убьете – тогда все, нету у вас против меня вообще больше никаких приемов!

– Я тебя услышал, голубь, – веско произнес Плеханов и вышел на лестничную площадку. – Надеюсь, что и ты меня услышал.

Семенов изо всех сил швырнул в закрывшуюся за ним дверь мобильником, который все еще сжимал в руке, и тот радостно брызнул в разные стороны обломками корпуса.

– Плеханова, – тихо повторил Семенов, когда за незваным гостем, вышедшим из квартиры, закрылась дверь. – Непременно нужно валить Плеханова…

– Пошли-ка бахнем, – негромко предложил Леха. – Нагрелось. Ни черта они вам с Анькой не сделают…

Но в его голосе не было особой уверенности.

Они квасили весь вечер, всю ночь и весь следующий день. В тот раз случились сразу два исторических события: во-первых, в доме Лобачевского наконец-то закончился алкоголь, и во-вторых, Игорь впервые перепил Леху. Сегодня Семенов не пьянел совершенно, просто мрачнел с каждым бокалом все больше, и когда приятель вдруг навзничь опрокинулся на диван и густо захрапел, Игорь даже не сразу понял, что произошло. Слишком уж непривычно это было. А когда понял, с трудом поднялся, четверть часа надевал в прихожей плащ, не попадая в рукава, и выкатился на улицу.

Федеральные топтуны немедленно подхватились и на почтительном расстоянии двинулись следом. Подвезти его уже никто не предлагал, все отчетливо понимали: не тема.

Семенов прекрасно помнил тот злополучный переулок, в который завез его в первый вечер полковник Плеханов. Игорь не смог бы ответить даже самому себе, почему для него так важно, чтобы это был именно тот самый переулок. Вокруг имелось множество темных дворов, подъездов, улиц и подземных переходов, в которых творилось приблизительно то же самое. Но ему почему-то был важен именно тот самый переулок. Может быть, Плеханову в тот раз действительно удалось больно зацепить его за живое. Игорь не рассчитывал, конечно, что снова встретит ту девушку, которую, возможно, уже нашли под лестницей с перерезанным горлом. Но он изо всех сил надеялся, что наткнется на тех двух гопников с семками. А на худой конец, подойдет и наркоторговец на углу.

Все это время, всю эту безумную неделю Игорь не признавался себе, насколько ему страшно. Признать это было бы моральным поражением. Но на самом деле ему было дико страшно. Он храбрился насчет Аньки, но отдавал себе отчет, что агенты спецслужб действительно могут сделать с ней что угодно, при этом повернув дело так, что никто из них не понесет наказания.

И приходилось признать, что от него не отстанут. Что они будут давить до тех пор, пока он кого-нибудь не убьет. Вопрос был только в том, насколько велик к тому времени окажется урон, который понесут он сам и его близкие.

Семенов спешил, ощущая, как понемногу замедляется вращающаяся черная слизь в голове. Он спешил, пока мертвецки пьян. Он знал, что стоит ему немного протрезветь, и он уже не осмелится на убийство. Не из-за трусости – из-за брезгливости, из-за принципов, из-за своей правильной жизненной позиции, будь она неладна…

Это был тот самый переулок.

Игорь стоял в густой тени под фонарем с разбитой лампой и с ужасом понимал, что абсолютно трезв. Что он вовсе и не был пьян с того момента, как вышел из дома, просто обманывал самого себя. Так бывает: когда очень хочешь нажраться, организм словно сопротивляется, и сколько бы ты ни выпил – опьянение не приходит, бултыхается только бессмысленно в голове какая-то сгущающаяся сумеречная муть. Надежда на то, что он по-быстрому пришьет какого-нибудь ублюдка, а потом спишет это на пьяный аффект, растаяла как дым. Семенов стоял в переулке ужасающе трезвый и отчетливо понимал, что все, что он сейчас сделает, будет осуществлено с холодной и ясной головой, а также четким пониманием происходящего. Что у него потом не будет ни малейшего шанса оправдать самого себя, будто он сделал это в беспамятстве.

Федералы за ним в переулок не пошли, отстали где-то на освещенной людной улице, видно, сообразив, что в их обществе ему будет еще тяжелее решиться.

Ну, пора решаться.

– Эй, мужик, закурить не будет? – проникновенно поинтересовались сзади.

За такой мужественный прокуренный баритон любой исполнитель блатного шансона отдал бы три пальца на левой руке.

Какая удача! Игорь медленно развернулся. Нет, это не были знакомые гопники, эти двое были постарше. Да и какая, к черту, разница! Когда твоей жизни угрожает опасность и уже нет ни времени, ни возможности щадить нападающих – тогда все гораздо проще. Это Семенов понял давно, еще в армии, в тот самый день, когда, будучи пацифистом и противником насилия, в драке разбил первый табурет о голову самого наглого кавказского деда.

– Не курю, ребят, – грубо ответил он. – И вам не советую, голуби. Поганая привычка.

Один из грабителей посмотрел на второго, который не отрывал взгляда от Игоря, видимо, пытаясь понять, на какого бугра их сдуру угораздило наехать. Этот главный, сказал себе Игорь, валить нужно его. Первого – по обстоятельствам.

Борзый фраер в плаще сумел на мгновение встревожить нападавших, однако он не собирался демонстрировать свою принадлежность к козырной воровской масти, хотя ему и дали на это целых пять секунд. Не дождавшись, второй грабитель ощерился фиксатой пастью:

– Тогда снимай пальтишко, конь педальный.

Семенов неторопливо сунул руку в карман.

И остолбенел.

На всякий случай сунул руку в другой – но без толку, конечно.

Пистолета не было. Не было пистолета.

В голове начали стремительно вспыхивать обрывочные эпизоды сегодняшнего вечера – как он, путаясь в рукавах и комично роняя плащ на пол, пытается одеться в тесной прихожей у Лобачевского. Видимо, где-то там выроненный пистолет теперь и лежит, дожидаясь своего непутевого хозяина, который даже и убить-то никого толком не в состоянии, клоун.

Они били его размашисто, от души, изо всех сил, отрываясь на оборзевшем фраере за его запредельную борзоту. Семенов сначала пытался отмахиваться, как тогда, в казарме под Ростовом, но эти двое не были любителями с Кавказа, они были чиста конкретными урками, поэтому быстро уложили противника на асфальт и пустили в ход ноги, так что ему осталось только прикрывать локтями голову и почки в попытках минимизировать ущерб.

И лишь когда с металлическим щелчком выскочило из рукояти лезвие выкидного ножа в руках у одного из грабителей, от темной стены бесшумно отделились две размытые тени. Топтуны-федералы, как понял по их действиям Игорь несколько мгновений спустя.

Едва ли грабители были подставой СФБР – своих не вырубают с такой жестокостью, эффективностью и наслаждением. Федералы-телохранители просто позволили гопоте слегка намять Семенову бока и вмешались, когда ситуация реально стала выходить за пределы допустимого. Правительству он был нужен непременно живой, но не обязательно здоровый.

Впрочем, это вполне могли быть действительно обычные гопники, только нанятые Плехановым. Чтобы в очередной раз кое-что объяснить строптивому клиенту и подвигнуть его начать действовать.

Топтуны привели грабителей в бессознательное состояние за шесть с половиной секунд. После чего один из службистов подал Семенову руку, чтобы помочь ему подняться с асфальта.

– Возвращайтесь назад, Игорь Петрович, – посоветовал он. – Незачем вам гулять по темноте в таком состоянии. Давайте мы вас подвезем…

И Семенов понял, что сейчас он не в том физическом состоянии, чтобы отказываться.

В машине федерал доложил по мобильной рации:

– Сопроводили… Далеко не ушел. Да, уже возвращаемся. Будем через пять минут. Подготовьте там все…

Его довезли до подъезда Лобачевского, уже привычным способом впустили внутрь, грудью прикрывая от посторонних, и Семенов в самых растрепанных чувствах поднялся на нужный этаж. Графа Монте-Кристо из него не вышло, как говаривал один бессмертный персонаж; придется переквалифицироваться в управдомы…

Он поднял руку, чтобы позвонить, но увидел, что дверь в квартиру чуть приоткрыта. Это уже совсем никуда не годилось: получается, уходя, он позабыл ее захлопнуть. А ведь внутри спит пьяный Лобачевский. То есть сейчас их, конечно, охраняет целый взвод федералов, но если он так же расклеится в следующий раз, то что – опять заходи кто хочешь, бери что хочешь?..

Семенов вошел в квартиру, ощущая неприятный холодок между лопатками. Он захлопывал дверь, совершенно точно захлопывал. Когда уходил, нечаянно ахнул ею о косяк так, что штукатурка посыпалась. Значит, Леха куда-то выполз, позабыв ключи? Это плохо, он в таком состоянии запросто способен навернуться с лестницы и башку себе расколоть…

Нет, все в порядке. Негромко бормотал телевизор, к которому Игорь уже привык настолько, что даже не выключил перед уходом. В мерцающем свете его экрана Семенов разглядел, что Лобачевский по-прежнему тут, спит в той же самой позе, в какой Игорь его оставил. Вот только на полу под ним – неторопливо расползающаяся лужа какой-то темной жидкости. Ах ты ж, обоссался…

И спит Леха почему-то с открытыми глазами.

Игорь шагнул вперед, и под его ногой что-то скребнуло по ламинату. В недоумении он подобрал с пола свой пистолет. Какого черта? Не мог же он выронить пистолет в комнате. Если только…

Если только пьяный Лобачевский не нашел его в прихожей и не принес сюда, чтобы…

Чтобы что?

Чтобы пустить себе пулю в голову? Леха Лобачевский, воплощенное жизнелюбие?!

И не было никакого выстрела, Игорь ничего не слышал. А кровь все еще течет, значит, выстрел был произведен совсем недавно. Если только стреляли не из ствола с глушителем…

Ослепительный фотоблиц ударил по глазам. От неожиданности Семенов отшатнулся, и в то же мгновение крепкая рука стальной хваткой взяла его шею в локтевой зажим, а в сонную артерию вонзилась игла.

Когда содержимое шприца переместилось в вену Семенова, его перестали интересовать и стальные руки, и труп Лобачевского, и волшебным образом вернувшийся к нему пистолет.

Из кухни выглянул полковник Плеханов. Негромко проговорил:

– Подготовь его. Только если он опять выкинет фортель, как в первый раз на телевидении, я тебя живьем закопаю. Нет, стоп, я сделаю хуже. Я тебя переведу в парамедики, в интернат для психически нездоровых ветеранов нашей службы. Параши выносить.

– Не выкинет, – заверил майор, опуская смартфон, на который он только что сфотографировал опешившего Семенова с пистолетом в руке. – Теперь он глушеный. Надо было его еще в первый раз глушить, для гарантии. Но кто ж знал, что такой ментально сильный гад попадется, да еще категорически не желающий воспользоваться выигрышем?! Мы-то думали, счастливчик от радости по потолку скакать будет…

– Покажи-ка, – велел Плеханов.

Доктор-майор протянул ему смартфон. Полковник придирчиво изучил снимок, снисходительно фыркнул.

– Для Первого канала сгодится.

Дождавшись, пока службист-гипнотизер обработает Игоря, Плеханов сказал:

– Дай-ка дуру, голубь… – Он достал из кармана платок, накрыл им пистолет, мягко вывернул оружие из безвольной руки Семенова, который даже и не думал сопротивляться, прицелился в раскрытое окно и через платок выжал спуск.

Грохнул выстрел.

– Хорошо пошла, – резюмировал полковник. – Теперь запускайте воронье.

Майор исчез за дверью квартиры. Сам Плеханов встал в дверях комнаты, перекрывая вход.

Через несколько минут в квартиру вломились репортеры. Вначале толпа попыталась хлынуть в комнату, но разбилась о Плеханова, как прибой о скалу. Телевизионщики с камерами забирались друг другу на плечи, чтобы запечатлеть картинку через головы впередистоящих. В первых рядах активно работала локтями весьма легкомысленно одетая рыжая девица – судя по всему, та самая пресловутая Ядвига Юпопой, которую Семенов в свое время так и не смог припомнить.

– Сколько оргазмов подряд вы испытали, когда засадили ему пулю в башку?! – выкрикнула она в спину ссутулившемуся перед трупом товарища Игорю.

Вопросы посыпались как горох из дырявого мешка:

– Это правда, что он увел у вас девушку?

– Говорят, парня?

– Как давно вы вынашивали замысел убить своего приятеля?

– В каком возрасте в вас проснулся инстинкт убийцы?

– Легко ли убивать? Не ощущаете ли вы теперь у себя аппетит серийного хищника?..

– Друзья, друзья! – Полковник Плеханов поднял руки, потом миролюбиво развел их в стороны, словно собираясь обнять всю толпу репортеров сразу. – Проявите понимание! Наш герой сегодня убил своего первого человека. Такое случается в жизни далеко не каждый день, поэтому ему немного не по себе!.. – Дождавшись, когда журналисты перестанут ржать, продолжил: – Совсем скоро мы доставим счастливчика в студию Первого канала, где его уже дожидается президентское помилование, и вы сможете задать любые вопросы, какие сочтете нужным. Но просьба учитывать, что герой ошеломлен произошедшим и переполнен новыми впечатлениями, а перед убийством, кажется, принял стаканчик для храбрости. Похоже, даже не один… – Новый взрыв смеха. – Так что непременно делайте скидку на его эмоциональное и физическое состояние! Пока же я прошу вас покинуть помещение, чтобы мы могли провести на месте убийства необходимые правовые процедуры. До встречи через час на Первом!

Младшие офицеры начали быстро вытеснять репортеров из квартиры, профессионально рассекая толпу на сектора и квадраты. Вскоре в квартире остались только Семенов, Плеханов и майор. И труп Лобачевского на диване.

– Господи, только на месте происшествия можно покурить спокойно, – проговорил полковник, вытаскивая из кармана пачку сигарет. – Отовсюду нас, несчастных курильщиков, выдавили…

– И поделом, – заметил доктор. – Травите нас, пассивных курильщиков, своей гадостью…

– Поговори мне еще. – Плеханов щелкнул зажигалкой, сделал глубокую затяжку. – Короче, выводите потихоньку этого овоща, вроде бы не бузит. Займитесь толпой, там сейчас будет ад. Я быстренько докурю и спущусь, поеду следом. А то попадется опять какая-нибудь склочная бабка, начнет снимать на смартфон, как офицер спецслужб совершает неописуемое преступление против человечества – курит в публичном месте…

– Смартфон-то отобрать можно.

– Вони будет… Проще не светиться почем зря. Валите, короче, я сейчас спущусь. Полторы минуты.

Ядвига Юпопой в телевизоре уже захлебывалась от восторга в экстренном репортаже:

– Котаны, всем трямки! Сенсация: приз Тотальной лотереи разыгран! Господин Семенов наконец воспользовался выигранным правом на убийство и застрелил как собаку своего сексуального партнера Алексея Лобачевского, с которым жил почти десять лет, пока тот не начал ходить налево! Особую пикантность этой информации придают полученные нами сведения, что любовник порой изменял Семенову не с мужчинами, а с девушкой по имени Кристина! В течение часа ожидайте прямого включения из нашей студии, в которую придет сам герой первого розыгрыша Тотальной лотереи – усталый, но умиротворенный! Туда же мы пригласили Кристину, которая подробно расскажет о своей рискованной сексуальной интриге с покойным геем!..

Полковник Плеханов тщательно затушил сигарету об экран, прямо о лицо трещащей без умолку Ядвиги, выключил телевизор и вышел из квартиры.

Вячеслав Рыбаков

Последний из…

Болел желудок.

Кажется, он болел всегда.

Кажется, он будет болеть всегда.

Дудки. Прорвемся.

Нескончаемая ноющая боль изматывает. Ведь это не просто тупой кол в брюхе, это еще и сигнал: внутри тебя чужой, враждебный, неумолимый. Надо срочно что-то делать! А ничего сделать нельзя.

Боль можно превозмогать, но к ней нельзя привыкнуть. Это как с толерантностью, которая терпимость. Терпеть можно долго, мужественно, приветливо, с улыбкой на устах, но на самом-то деле, пока терпишь что-то одно, уже не в силах по-настоящему радоваться ничему другому. Нарастает раздражение, и если не можешь претворить его в отпор, начинаешь раздражаться на что-нибудь совсем не виноватое, расположенное поодаль и сбоку.

Например, на давно умершую последнюю жену, которая так и не научилась не пережаривать котлеты.

Как, впрочем, и предыдущая.

А ведь сколько раз им было говорено. И лаской, и таской…

Ох, ладно.

Например, на всю собственную жизнь.

Но так нельзя. Жизнь я прожил достойную.

Почему, собственно, прожил? Я еще живу!

Я живу достойно, другим бы так. И буду жить впредь, не меняясь. Не изменяя себе. По совести. Не по лжи. Честно. Смело. Вечно.

Надо почаще себе это повторять. Как молитву. Это же физзарядка души, чтоб не захирела и не сникла. Аутотренинг.

Какой-нибудь упертый христианин сразу вспомнил бы тут евангельскую притчу. Дескать, «два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! Будь милостив ко мне, грешнику! Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится». Но это же чушь. Компенсаторные выдумки неудачников, которым ничего не остается, кроме как уповать, что кто-то большой и верхний их почему-то за их неудачи оправдает. Зависть к тем, кто умеет и добивается. Просто зависть.

О какой ерунде я думаю, однако… Тех, кто несет по кочкам религию, и без меня хватает.

Я решительно схлопнул мембрану окна. Нет там никакого свежего воздуха.

От кондея несло ледяной духотой и словно бы машинным маслом. Или не маслом… Все равно чем-то ненастоящим, мертвенным. А снаружи – хлесткая морось, порывистый ветер со всех сторон, плюгавые кусты обреченно скачут на одном месте, размахивая блестящими ветками, и дальние деревья метут распухшее от серой воды небо.

Климат совсем охренел.

Рост мировой экономики, без которого немыслима социальная стабильность, требует непрерывного роста потребления, и хоть тресни. Неспроста рекламы навязывают такой образ жизни, что на зарплату хрен потянешь. И вот итог: в начале века пятно мусора в Тихом океане было, как говорили, со штат Техас. Теперь с Австралию. И вдобавок его подкипячивает Эль-Ниньо. От Аляски до Тасмании в воде формальдегид от миллиардов медленно плавящихся в горячих струях пластиковых бутылок. Про Атлантику и ее моря и говорить не остается. Жрать осталось одно ГМО. Лидеры «зеленых» заняли достойные места среди мировой финансовой элиты, остальные кусают локти от того, что не сориентировались вовремя и воображали, будто и впрямь спасают мир.

Болит. Жалобно и безнадежно.

Стоишь – болит. Сядешь… Кресло мягкое, удобное, свет светит идеально, но читать ничего не хочется. И смотреть ничего не хочется. Ведь все равно болит.

Поначалу я пробовал спасаться тем, что менял позы. Дудки. Ляжешь – болит, и на боку болит, и на животе. В молодости не было положения удобней, чем лечь на живот, обнять подушку… Потом стали затекать руки. Сосуды… Я тогда еще удивлялся. Еще умел удивляться недомоганию. Как же так: всегда было хорошо, и вдруг то же самое – и почему-то плохо. А теперь…

Вон по ту сторону открытой двери в спальню – постель. Благодатная, эффектная. По последнему слову. И подушки. Супер.

А за стеной – бассейн с прозрачной, как хрусталь, голубой водой.

А что толку?

Если у тебя под носом постоянно маячит то, что сулит удовольствие, но самого удовольствия нет, стало быть, это все – ненастоящее. Одна видимость. Взять нельзя, словно вместо женщины подсовывают статую. Но если все настоящее, а взять все равно нельзя, – значит это я сам ненастоящий? Так, что ли?

Какая чушь…

Нельзя раскисать. Важный разговор на носу.

Надо усвоить: дареному коню в зубы не смотрят.

В старину говорили – здоровье не купишь. Как бы не так. Первобытные времена. Теперь, что греха таить, здоровье только и может быть покупным. И даже бессмертие, если оно не приобретено самостоятельно за деньги, а получено как грант, в рамках благотворительной программы по сохранению культурного наследия, не может не оказаться эконом-класса.

Поначалу открытие вызвало эйфорический шок. Только отпетые мракобесы принялись было гундосить о том, что вечная жизнь в мире сем – это отказ от царствия небесного и воскресения телесного… Или, например, от нирваны. Перед лицом возникшей перспективы никогда не достаться червякам балаболов, разумеется, никто не слушал. Били, бывало. И поделом. Их заезженные, стершиеся об углы веков разглагольствования воспринимались теперь как издевательство.

Быстро выяснилось: многоэтапные процедуры столь дороги, что подавляющее большинство человечества о подобных проблемах вообще может не беспокоиться, им так и этак не светит. Попы умолкли. Но мало кого из этого большинства такое успокоило. Наоборот. Оборотистые жулики сколачивали миллиарды, торгуя из-под полы якобы полноценными стартовыми пакетами: сделай себя бессмертным сам, не выходя из дома! Подпольные салоны «Стань вечным» или «Будущее для всех» полиция брала штурмом, с пальбой, с трупами виновных и невинных – но на месте одного вырастали уже назавтра десять. В подворотнях людей без колебаний резали за гроши, а на судах здоровенные бугаи размазывали мутные слезы по щекам в надежде разжалобить присяжных и, старательно булькая соплями, лепетали: я собирал для мамочки денег на бессмертие, она болеет очень. Потом, бывало, выяснялось, что мамочка-то давно померла, и не просто так, а от сыновних побоев… Из небытия и безвестности пулями взлетали политики, обещавшие сделать иммортализацию обязательной и бесплатной; но, безоговорочно выигрывая любые выборы и добираясь до вожделенных вершин, они убеждались, что их оппоненты были правы, что денег на такую социалку взять неоткуда, разве что всю власть в мире пришлось бы отдать северокорейским коммунистам с их нищей уравниловкой, – и принимались скромненько и бодренько заботиться о том, как за период полномочий обеспечить обещанные избирателям блага хотя бы себе.

Да и впрямь: стань бессмертными все – куда было бы девать и чем кормить этакую прорву народу?

Потом, как и следовало ожидать, оказалось, что больше всего проблем как раз у тех, кому бессмертие по карману.

Потому что у них есть, что наследовать. Очень даже есть что. И есть кому.

По планете покатились волны загадочных громких смертей. От континента к континенту, не обращая внимания на границы, цивилизационные особенности и культурные различия. Безвременная смерть престарелого богатея оказалась абсолютно общечеловеческой ценностью. Утонул в ванной… сгорел в личном самолете… разбился на скользкой дороге… пропал в лесу во время охоты… В общем, грибков намедни поел и преставился.

Через некоторое время престарелые воротилы опомнились. Никто не хотел умирать. Бессмертные – в особенности.

Пошли процессы. Приговоры были чудовищными. Поначалу они воспринимались избаловавшимся от гуманизма человечеством как возвращение средневековой жестокости. Саудиты, бывшие, согласно всем международным рейтингам, самой демократической страной арабского мира, с удовольствием вернулись к четвертованиям, колесованиям и сажанию на кол. И так и остались, кстати, самыми демократичными. Американцы хладнокровно продолжали свои вполне гигиеничные уколы, но почему-то раз за разом препараты для смертельных инъекций стали оказываться просроченными или некачественными, так что казнимые, колотясь в судорогах внутри фиксирующих ремней, заходясь воплями, утопая в собственных нечистотах, помирали сутками, а то и дольше. Европейцы перестали ставить в одиночные камеры игровые приставки и отрубали там интернет. Наши тоже не отставали – на свой простецкий, московитский манер… Хозяева денег давали своей молодежи наглядный окорот, иначе было просто нельзя. Ведь страшно стало жить.

Убийства сделались редкостью, но прогресс не остановишь. И вот уже маститые врачи, лауреаты всех на свете премий, на потребу наследникам и в несомненном расчете на долю изобрели новое психическое расстройство: секторальную деменцию. Мол, старикан вроде бы и нормальный, соображает, как и год назад, и два, и три, и читает, и даты помнит, и в отчетности разбирается – а вот собственностью управлять уже не может. Именно в этом секторе деятельности у него мозги как раз и отказали. Стало быть, пора по суду отбирать право финансовой подписи.

Как инкубаторные принялись плодиться лойеры, которые на основании самых незначительных оговорок и описок могли как дважды два доказать, что пациент секторально недееспособен.

В ответ, естественно, начали плодиться лойеры, которые на основании тех же самых медицинских показателей могли как дважды два доказать, что пациент вполне дееспособен.

Слушать их словесные дуэли в судах было одно удовольствие. Поэмы. Доходы и тех, и других росли соответственно. Лойерам тоже хотелось жить вечно. И, разумеется, комфортно. Потребление било рекорды, экономические показатели распухали как на дрожжах. ВВП зашкаливал повсеместно. Смертным, правда, почти ничего не доставалось. У них-то доходы не росли. Яркими упаковками были завалены все шопы, бутики и прочие лабазы, приходи, покупай. Только не на что. С каждой распродажи по больницам развозили десятки искалеченных.

А мне суждено оказалось сделаться вечным задарма. Просто за то, что жил правильно.

Но бессмертие само по себе – это еще не вечная молодость.

Ничего. Прорвемся. Когда-нибудь я заработаю на все приложения.

Как весело все начиналось! Солнечное, раздольное время… Все они красавцы, все они поэты. Ежедневные шумные застолья, вольнолюбивый треп до рассвета в прокуренных кухнях, насмешливое презрение к окончательно впавшей в маразм власти – и предвкушение славы в мире куда лучшем, чем тот, где родились, и упоение своим талантом, и несокрушимая, маниакальная надежда на что-то такое… огромное, лучезарное… непременно обязанное случиться. И гитарные перезвоны, лиричные напевы… Не обещайте деве юной любови вечной на земле… Эти камни в пыли под ногами у нас были прежде зрачками пленительных глаз… Так незаметно, день за днем, жизнь пролетает… В молодости куда как сладко погрустить о быстротечности времени и бренности бытия. Еще не страшно, но остроты восприятия добавляет. Я, бывало, тоже рифмовал. Смерть была хотя и за горами, но советским людям горы не преграда…

Кругом – духота, застой, лицемерие, карательная психиатрия, накрепко зашитые рты, повальная ложь сверху донизу и тотальная, нестерпимо унизительная несвобода… И мы. Дон Кихоты, Ланселоты. Гулливеры в Лилипутии. Ум, честь и совесть эпохи. А скромность украшает только бездарей.

И ведь пробивались все, кто проявлял хоть чуточку упорства.

Пока сосу – надеюсь. Это как бы от лица младенца. Ха-ха-ха!

Отсель валить мы будем к шведу. Это как бы от лица Петра Первого, что основал Петербург исключительно для удобства драпа в сытую благополучную Скандинавию. Ха-ха-ха!

Никто, кроме нас, – никого, кроме вас! Это как бы от лица дуболомов-десантников с их хвастливым слоганом с намеком на то, что опасность они представляют лишь для собственного гражданского населения. Ха-ха-ха!

Военные строятся поротно, а питаются повротно.

Добро должно быть с кулаками, а кулак должен быть с добром!

Тогда это все шло по линии юмора. И ведь печатали, показывали по «ящику», смеялись. А ты-то понимал, что плюешь им в хари, и они хохочут потому, что им нравится размазывать по собственным харям твои плевки. Такими они рождены и так они воспитаны. И можно было по праву ощущать себя высшей расой. Светочами в темном царстве. Единственно свободными людьми в стране рабов… Платили, конечно, гроши, но ведь и жизнь была дешевой, как и полагается рабской жизни, в которой деньги и вещи почти отсутствуют и мало чего стоят, обмен идет иным. На портвейн и на цветы для красавиц хватало. А от них отбою не было. Восхищенно хлопали ресницами, помнили шутки и монологи наизусть, потом тебя же тебе и цитировали в твоей же постели… Видимо, вскрикивая в момент оргазма, а потом, в прельстительно и беззащитно накинутых на голые плечики не застегнутых мужских рубахах разбалтывая в чужих кухнях новомодную растворяшку, тоже ощущали принадлежность к тем, кто единственно свободен.

А ведь в ту пору, если девушка тебе давала вот так, с восторгом и ни за что, это действительно много значило. Душу значило. Подарок значило. Не то что нынче, в эпоху контрацепции, пренатального скрининга, равноправия гендерных ориентаций и доступной с детства сети, раздувшейся от порнухи. Нынче будто ссудили друг другу крупные суммы и теперь ожидают с процентами, и счетчик уже включен. Или самоутвердились каждый за счет другого. Или весело и полезно для здоровья немножко сыграли во что-то вроде пинг-понга, с шутками и прибаутками. Не поцарапай свой хуйсинг об мой пирсинг!

Впрочем, когда тебе в последний раз давала девушка, старый ты хрыч?

Ничего. Прорвемся…

Ни одного имени уже не помню. Как распирало от самодовольства – помню, как мнил, что по моим талантам мне так и положено, – помню… помню топ-топ-топ босыми пяточками по полу: ты кофе сладкий пьешь или без сахара? А вот имен их…

Все они давно умерли.

Ну и что? Они не заслужили, а я заслужил.

Потому что я – носитель культуры.

Да, поначалу просто хихикали. Дальше – больше.

В этой стране не осталось нормальных людей, потому что выжить могли только стукачи да вертухаи.

Откуда тогда мы взялись, такие замечательные?

Не важно. Даже в голову не приходило об этом задуматься. Красиво же сказано.

В России одна половина сидела, другая охраняла.

Кто тогда воевал? Кто конструировал, кто строил?

А известно кто. Штрафбаты, шарашки и зэки, и весь сказ.

И пошло-поехало… Международные премии за гражданское мужество и широту мышления, гранты от фондов распространения и поддержки демократии…

Мелодично сыграл свои простенькие ноты визит-контроль. Медовый голос консьержа произнес из-под потолка:

– К вам гость.

Наконец-то.

– Впустить, – сказал я.

Кресла я расставил заранее, одно напротив другого. Сел поудобнее. Начал улыбаться.

Все равно болит.

Он вошел. Тоже с приветливой улыбкой. Я гостеприимно встал и сделал шаг ему навстречу.

Мы пожали друг другу руки. Давненько не виделись…

– Давненько не виделись, – сказал я, жестом предлагая ему сесть. Он уселся, закинул ногу на ногу.

– Мы стараемся пореже вас беспокоить, – сказал он.

Ой, не лги царю. Прошлое тонет все глубже и нужда во мне возникает все реже. Чтобы этого не понимать, надо быть круглым идиотом, а я не идиот.

– Кофе? – спросил я.

– Не откажусь.

– Коньяк?

– Я за рулем.

– Без шофера? С чего вдруг?

– Иногда приятно самому.

Время неотесанных бесцеремонных братков давно миновало. Гость мог бы сойти за университетского декана. За директора театра.

Во времена ударных строек коммунизма в КГБ это называлось «куратор».

Теперь… Шут его знает, как это назвать теперь. Наверное, «работодатель».

Менеджер по ассортименту.

Раньше о материальном положении человека можно было почти однозначно судить по одежде. Нынче этот признак легко мог обмануть. Зато сами человечьи стати сделались железной характеристикой. Судя по почти нечеловеческой ширине плеч гостя, по цвету атласной кожи его лица, немыслимому в новом климате, по тому, как объемисто топорщились брюки у него в паху, можно было с уверенностью сказать, что его счет в банке измеряется числом, где цифр не меньше, чем букв в каком-нибудь идиотском советском сокращении типа Ленмашэлектробытприбор.

Одним – гнилые объедки, другим – стволовые клетки…

Приподняв ленивчик, я набрал код кофе. Едва слышно прогудела гиперварка, и чашка, распространяя дивный аромат, мягко выплыла наружу. Гость торопливо поднялся.

– Не вставайте, я сам возьму. Мне кажется, вам нездоровится.

Тонкий намек.

Во времена моей молодости говорили: тонкий намек на толстые обстоятельства.

Неужели я так отвратительно выгляжу? Неужели боль у меня на лице написана? Плохо. Теряю товарный вид.

– Я вас надолго не задержу, – предупредительно сказал гость, идя с чашкой в руке обратно к своему креслу. Втянул воздух носом. Изобразил на лице наслаждение пополам с восхищением. – Вы научили свою машинку готовить великолепный напиток, – сказал он. – Честно скажу: такой кофе мне доводится пить только у вас.

– Заезжайте почаще, – рискнул предложить я.

Он улыбнулся, давая понять, что оценил шутку.

– Свобода творчества свята. Мы просим вас о помощи только в самых исключительных случаях…

Я решил не тянуть.

– Судя по всему, сейчас как раз такой случай?

Он вновь уселся. Отхлебнул глоточек. Кивнул.

– Да. Именно такой.

Ладно. Не буду давить. Больше он вопросов от меня не дождется. Когда захочет – тогда сам скажет. А мне как бы наплевать.

Хотя не исключено, это стучится ко мне в жизнь гонорар, который позволит покончить с болью.

Он несколько раз неторопливо пригубил, потом понял, что я решил молчать и ждать. И легко с этим смирился. Собственно, что ему… В таких мелочах он вполне мог позволить себе пойти у меня на поводу. Мелочи ведь ничего не меняли, ничего не значили.

– Конечно, страшилками про СССР сейчас уже мало кого испугаешь, – неторопливо сказал он. Будто учитель, начавший объяснять элементарную истину дебилу. – И все же любое лыко в строку. Подспудное неприятие некоторых перемен то и дело принимает форму какой-то… даже не ностальгии, какая уж ностальгия, если, кроме вас, реальную советскую жизнь никто не помнит… какой-то смутной дурацкой мечты о том, чего никогда не было, но якобы могло со временем случиться, если бы история пошла иначе.

– Мечта прекрасная, еще не ясная, – не утерпел я.

Он явно не узнал цитаты.

– Может быть, – равнодушно сказал он. Снова пригубил. Одной рукой он аккуратно держал изящное блюдечко на уровне груди, другой брал изящную чашечку и подносил ко рту, потом вновь ставил. Все это было так мирно, так патриархально… Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди.

– Вы новости смотрите? – спросил он.

– Когда как, – осторожно ответил я.

– В Думу наконец-то внесен законопроект о поголовной чипизации детей с четырех лет. Все цивилизованное человечество давно так живет, и только наши опять артачились. Но теперь им не отвертеться, придется голосовать. Тут уж любая помощь будет в цене. Кошка за Жучку, Жучка за внучку… – Он улыбнулся.

Вот оно что.

– Нужно вспомнить какой-нибудь свежий, незатасканный эффектный ужастик, – сказал он. – Ну, скажем, в СССР партийные руководители на завтрак ели детей. Или что-то в таком роде…

– Но это же неправда.

– Неужто это будет ваша первая неправда? – беззлобно парировал он.

Я смолчал.

– Это не ложь, а всего лишь небольшое преувеличение, – мягко сказал он. – Не вы ли сами писали: обожравшееся человечиной государство…

– Это была метафора! – резко ответил я.

– А также гипербола, – сказал он. – А также парабола.

Умолк.

Я не отвечал.

– В конце концов, – сказал он, поняв, что я опять принялся играть в молчанку, – если о чем-то много мнений, правда – это то мнение, за которое больше платят. Конечно, всегда хочется получать деньги за свое собственное мнение. Но так получается далеко не всегда.

– Это ведь чушь, – сказал я. – Никто не поверит.

– Вам поверят, – ответил он. – Вы последний человек, который родился еще в СССР. Никого больше не осталось. У вас есть определенное реноме. Определенный имидж. Кстати, мы помогли вам его наработать, если помните. И у вас есть умение убеждать. Талант. Вы опытный пропагандист…

– Я не пропагандист, – сказал я. – Я художник.

Он чуть улыбнулся.

– Художники все в Лувре, – сказал он.

Конечно, он не мог помнить глумливой большевистской фразы «Господа все в Париже». Я и сам-то знал ее лишь по черно-белым фильмам о первых годах советской власти, что смотрел в раннем детстве. Но в воздухе носятся не только новые идеи. В нем висят еще и архетипы. Комиссары никуда не делись, и поэтому их ключевые фразы никуда не деваются, воспроизводятся с легкими вариациями из поколения в поколение словно бы сами собой…

Как это было в «Короле Лире»?

Колесо судьбы свершило свой оборот.

– Оплата немедленно по выполнении, – сказал он наконец главное.

– Сколько? – не удержался я.

Ненавижу себя.

Он сказал.

Желудок, осатаневший от боли, завопил: мне! Мне!

– Я подумаю, – сказал я. Надеюсь, голос у меня не дрожал.

– Подумайте, – ответил он и встал. Небрежно сунул чашечку с блюдечком в приемную нишу машины. – Только постарайтесь не затягивать. Прием записи в режиме ожидания. Стэнд-бай. Как только – так сразу.

– Я понял, – примирительно ответил я. И даже заставил себя добавить: – Рад был встрече.

Он улыбнулся и молча протянул мне руку. И я молча ее пожал.

Тем временем на улице стемнело. Подойдя к окну, я проводил взглядом маслянисто лоснящуюся крышу и габаритные огни его глайдера, беззвучно скользнувшие в черноту, полную летящей воды. Все. Уехал.

Значит, законопроект уже внесли…

Мотивировалось все это в высшей степени пристойно: положительным опытом мирового сообщества, требованиями безопасности, оптимизацией образовательных методик…

Разумеется, службы спасения были «за». Ребенок со вживленным информационно-коммуникационным чипом никогда, дескать, не сможет потеряться. И никогда не будет похищен. Сигнал чипа отслеживается спутниками круглосуточно с точностью всяко не больше метра. А то, что, когда дети подрастут, о любом взрослом тоже можно будет в каждую секунду знать, где он, – что ж, издержки. И в смысле борьбы с мировым терроризмом весьма даже полезные. Европейцы вон уж сколько лет видны на мониторах собственных спецслужб в виде разноцветных огонечков, все поголовно, и стар, и млад. И ничего, живут. Оказалось, свободы это не нарушает. Даже разговорам о свободе не мешает. Иди куда хочешь, делай что хочешь и с кем хочешь, ничего не возбраняется, просто все видно, а при соответствующей санкции правоохранительных органов – даже и слышно. Но, в конце концов, честным людям скрывать нечего. А если кто-то нелегально подключится к каналу и выкачает чьи-то личные данные – это подсудное дело: до трех лет. Другое дело – как такое подключение обнаружить да потом еще доказать… Но это уже не дело законодателей. Правда, хакеры уже научились вливать ложные координаты, если украсть приспичило не на шутку; скажем, похищенную шестилетнюю девочку, победительницу детского конкурса красоты «Юная Марианна», по сигналам искали в Провансе, а она, изнасилованная пятью педофилами из знатных семей, помирала совсем даже в центре Парижа. Но имитация координат тоже подсудное дело: до десяти лет.

Школьные учителя тоже были «за». С них, как, впрочем, и с родителей, снималась огромная доля ответственности. Средний уровень грамотности первоклашек неуклонно снижался, а их общий уровень и подавно; рос только уровень агрессивности. С ними просто не о чем было разговаривать, их невозможно было учить, они не знали, что буквы и цифры – это не одно и то же, что Земля крутится вокруг Солнца, что Европа и Америка – это не только ночные клубы или торговые центры, а еще и континенты, и самое ужасное – не верили, когда им это пытались втолковать, и резко, упрямо возражали; они умели только быть неколебимо уверены в себе, отстаивать свою независимость и убивать на дисплеях хоть кого-нибудь. Никто из них никогда не начинал рассказывать о своих мечтах словами: «Я вырасту и стану…» Уж не так важно кем – бизнесменом, космонавтом, врачом, летчиком, пожарным… Писателем… Хоть бы вообще – хотел бы кем-то стать! Но нет. Всякий рассказ начинался словами: «Я вырасту, получу много денег и…» Вживленный чип предполагал обязательный пакет из четырех бесплатных программ: воспитательной «Мы все хорошие», природоведческой «Славная жизнь какашки», общеобразовательной «Учись считать рублики» и просветительской «Мальчики, девочки и все-все-все»; за плату число каналов можно было, разумеется, увеличивать сколько душеньке угодно, но эти четыре шли простым приложением. Конечно, ясно было, что этак вот ребенка можно без ведома родителей накачать чем угодно (да потом и взрослого тоже) – но опять-таки это издержки. Если накачка окажется противоправной или тем более нелегальной, то, опять-таки, издержки подсудные.

Во всяком случае, реформа действительно облегчила бы подтягивание мелких хоть к какой-то стандартной образовательной норме. То, что таким образом будет полностью и окончательно искоренена всякая вероятность появления детей выше нормы, умнее, мотивированнее, любознательнее, порядочнее нормы, уже мало кого волновало. Не до грибов, Петька, не до грибов. Все цивилизованное человечество так живет, зачем нам в очередной раз изобретать велосипед?

И так далее, и так далее…

А ведь проголосуют, подумал я.

Теперь все на крючках.

Помню, где-то в начале века я еще удивлялся, когда стало выясняться: в коррупционных схемах оказываются замешаны и министры, и директора банков, и даже – звучит-то как! – инфанты. Французский премьер, кандидат в президенты США, один из главных идеологов компартии Китая… Казалось бы, этим-то чего не хватало?

Потом понял: финансовые правила столь противоречивы, финансовые механизмы столь изощренны, а экономика столь сложна, столь велико в ней количество инстанций разной степени законопослушности, по которым, причудливо извиваясь, текут длинные, как глисты, денежные потоки, что, если всех и впрямь разложить по буквам закона, окажется – воруют все. Сверху донизу. По-крупному и по мелочи, в зависимости от уровня. И как раз тем, у кого всего много, нужно всего еще больше, и еще, и еще, чтобы оставаться хотя бы на прежнем уровне. Как у Кэрролла: чтобы оставаться на месте, надо бежать изо всех сил.

И даже не обязательно воруют нарочно – просто в любом доходе всегда есть «грязная» доля. Самые наивные про нее даже не подозревают, и когда их берут за шкирку – искренне удивляются. Другие, поумнее, делают все от них зависящее, чтобы эта доля росла и плодоносила.

Прирост мирового ВВП поддерживается только за счет надбавки к реально произведенным стоимостям и реально заработанным деньгам того навара, что возникает в результате финансовых махинаций просто из воздуха и растекается по капиллярам экономики из бесчисленных артерий глобального жульничества, обдиралова и распила. Если каким-то чудом некий бог, царь или герой вдруг прекратит это безобразие – мировая экономика, в одночасье рухнув, сразу сделается чем-то вроде жалкой, ублюдочной, всегда дефицитной, вечно задыхающейся советской.

Между прочим, в какой-то момент наши опять, как частенько в России бывало, попытались пойти против мирового тренда и сдуру начали было робко, неуклюже, конвульсивно, совершенно не понимая, к чему это может привести, и впрямь бороться с коррупцией. Да и оппозиция этого громогласно требовала: мол, долой коррумпированную власть! Но как только кого-то и впрямь хватали, именно благодаря оппозиции сразу выяснялось, что вот этот-то как раз и не вор, а прогрессивный противник режима, или великий нестандартно мыслящий художник, или защитник прав человека, так что преследование лишь рядится в одежки экономического, а на самом-то деле происходит по сугубо политическим мотивам. Так что его-то трогать никак нельзя, а непременно надо кого-то другого. И поскольку искоренять ворье реально были настроены лишь те, кто по старинке и по недомыслию еще хотел какой-то, шут его знает какой, пользы для этой страны, а не искоренять – все лучшие люди плюс все мировое сообщество… Да плюс вековая окаянная привычка любых здешних властей задабривать чужих, а на своих ехать и погонять, свесивши ноги, потому что свои и так никуда не денутся… Понятно, кто в этой борьбе победил.

И поэтому если кого-то понадобится посадить – то всегда пожалуйста. Любого. Безо всякого террора, безо всякой ежовщины, безо всяких измен Родине… Честно-благородно. За казнокрадство. За нецелевое использование средств. За неуплату налогов. Это же общемировая практика, везде так – и в Европе, и в Америке. Неприкосновенных нет – и народы рукоплещут. Что при демократии и требуется.

Так что попробуй не проголосуй, как надо.

И тем не менее сомнения в успехе и массовой поддержке, видимо, были. А в такой момент совсем не вредно напомнить трудящимся, что, как бы худо или по крайней мере сомнительно ни становилось сейчас, при Совдепе все равно было гораздо хуже. Стало быть, как ни крути, прогресс налицо, так что все было и есть не зря. А то напридумывали легенд… И черпают в них непокорство, вновь и вновь подпитываясь вредной иллюзией, будто тому, что творится, возможна какая-то альтернатива.

Но как же от всего этого тошно…

И как болит.

Ладно. Я, что называется, подумаю об этом завтра. Сейчас – обезболивающее, которым страшновато злоупотреблять, но без которого не уснуть… И ароматного чайку. Чайку, пожалуйста… Я потянулся к ленивчику.

Краем глаза я увидел какое-то движение у двери. Сердце запрыгало, как брошенный на лед карась, в глазах мотнулась короткая слепота. Я никого уже не ждал, и визит-контроль не издавал ни звука. В приоткрывшуюся дверь просунулась рука и мазнула воздух, точно малярной кистью, тусклым раструбом какого-то прибора. Я не специалист и не сразу узнал стоящий на вооружении спецслужб высокочастотный излучатель, вырубающий камеры слежения.

Видимо, считая, что обезопасил себя, в дверь вошел незнакомый мне человек. За ним еще один. Завороженно замерев, я следил. Такого просто не могло быть.

Это оказались довольно молодые парни. Дюжие, но вида нездорового, с угреватой, пятнистой кожей, редкими бессильными волосами… Когда один из них успокоительно улыбнулся мне, я увидел плохие, желтые с гнильцой зубы.

Смертные.

С оружием.

Не успев стереть с лица мимолетную улыбку, пущенную мне как знак мирных намерений, первый парень приложил палец к губам, а потом сделал знак стволом автомата: мол, пошли. Хорошо ему махать своей железякой. У меня ноги обмякли так, что с кресла было не встать. Дыхание будто заткнули забухшей пробкой. Черт возьми, я все же старый человек. Бессмертие и вечная молодость – не одно и то же.

Гнилозубый выждал несколько мгновений, а потом повторил свой жест уже резче, настойчивей. Но по-прежнему молча. Что они, прослушки боятся? Наивные…

– Что происходит? – сипло спросил я.

Гнилозубый, яростно оскалившись, стукнул себя кулаком по голове: кретин, мол. И уже без обиняков наставил на меня ствол.

Пришлось кое-как встать.

А потом пойти.

Проходя через первый этаж, я отметил погасшие огоньки консьержа. Поди ж ты, отключили каким-то чудом. Надо будет устроить хорошую головомойку фирме-поставщику. Там клятвенно заверяли, что система стопроцентно надежна. Техника… Вот уж воистину: на каждую гайку найдется свой болт.

Потом я сообразил: о возмущенных разборках с фирмой думать ох как рано. Еще неизвестно, чем все это кончится. Поворот жизни проявлялся в сознании неторопливо, грузно, точно трансконтинентальный авиалайнер начал закладывать круг. Слишком уж неожиданным и внезапным был переход от спокойного, саркастически-размыслительного сидения в одиночестве к этому… этой… тут даже не знаешь, как сказать.

У входа мокнул под дождем старенький обшарпанный глайдер. По зализанной крыше барабанили капли и вскипали множественными фонтанчиками, мерцая в свете фонарей. Сама крыша блестела так, что почему-то напомнила мне кожаный плащ эсэсовца из какого-нибудь старого советского кино. Как разведчик разведчику: вы болван, Штюбинг! А вас, Штирлиц, я попрошу остаться… Черт знает, какая чушь лезет в голову, когда тебя впервые в жизни похищают.

И насколько же я весь в прошлом.

Это и есть старость. Бессмертная старость. Что было вчера – не помню, что было семьдесят лет назад – помню, будто это было вчера…

Заднюю дверцу заблаговременно подняли. Я вопросительно глянул на гнилозубого. Тот кивнул: мол, да, ты понял правильно, лезь внутрь. Я влез. Продавленные сиденья были влажными от напитавшей воздух мороси. Гнилозубый пристроился рядом и ткнул мне в бок стволом; второй сел за руль. Дверца, негромко взвыв тягой, закрылась. Глайдер косо поднялся сантиметров на сорок и, то и дело припадая на бок и гулко, точно пустая консервная банка, скребя днищем по диамагнитному покрытию дороги, полетел сквозь ливень шут знает куда. Ведро с гайками. Похитители, мать их… Ствол автомата ощутимо давил в бок.

Летели недолго. Честно говоря, я приготовился к худшему и уже начал было гадать, покинем ли мы город, въедем ли в какой-нибудь дремучий лес, придется ли мне, нагибаясь в три погибели, лезть в сырой подземный схрон каких-нибудь террористов, – но тут глайдер, немощно вихляясь и дребезжа компрессорами, зарулил в один из дворов какой-то промзоны и остановился у ворот огромного мятого ангара, по закругленным жестяным стенам которого, гулко гремя, струились потоки воды.

Вошли.

В ангаре едва тлело дежурное освещение. Полукружием возле стоящих вплотную двух стульев сидели на цементном полу, на поставленных на попа пустых ящиках, на грудах упаковочного пластика человек с полста. Сколько можно было понять – в основном молодых; впрочем, лица их белели смутными пятнами, а задних и вовсе было не разглядеть; так, очертания. Тени.

Гнилозубый показал мне на один из стульев. Я, решив ничему не удивляться – а что бы изменилось, если б я принялся удивляться или упрямиться? – уселся. Тогда он повесил автомат на спинку второго стула и сел рядом со мной. Второй из моих сопровождающих скинул куртку и опустился прямо на пол напротив нас, можно сказать – в первом ряду. Под курткой он оказался гол по пояс. Мускулистый торс с какой-то жутковатой вдавлиной на правом боку был словно заплеван татуировками.

Я выжидательно посмотрел на гнилозубого.

Он кашлянул, и оказалось, что он стесняется. Искоса он глянул на меня.

– Простите, – проговорил он, – что мы были такие бесцеремонные. Не наша вина. Мы хотели поговорить с вами так, чтобы это было безопасно и для вас, и для нас тоже. Вот тут можно говорить откровенно.

– А у меня дома нельзя? – спросил я.

– Вам ли не знать, что нельзя, – ответил он. – Вы же как на ладони. Мы давно уж хотели с вами встретиться. Но только сегодня у нас получилось вырубить вашего сторожа, да и то ненадолго. Он, сволочь, сразу запустил самодиагностику и сейчас, наверное, уже вернулся в режим. Поэтому мы так торопились.

Похоже, он имел в виду консьержа. Я немного расслабился. Приключение, однако…

– Чем обязан? – светски спросил я и заложил ногу на ногу.

Сидевший рядом со мной гнилозубый замялся, и вдруг нетерпеливо подал голос татуированный:

– Расскажите, как на самом деле было там.

– Где там? – спросил я, уже начиная понимать.

– В СССР, – с нелепым благоговением выговорила явно непривычную для ее рта аббревиатуру сидевшая рядом с татуированным девица; так когда-то мои одноклассники, только что прочитавшие «Дочь Монтесумы», выговаривали, скажем, «Тескатлипока». Собственно, то, что это девица, можно было уяснить лишь по голосу. На ней была бесформенная, в пятнах, хламида, голова то ли обрита наголо, то ли облысела, и из черепа торчали изогнутые, с металлическим отливом рожки.

– Ах, вот оно что…

Я окончательно пришел в себя. Так это просто встреча с читателями, весело подумал я. Очередная, не первая и не последняя. Просто несколько экстравагантная. Даже любопытно.

Если бы только желудок не болел.

– Но, ребята, я практически все рассказывал и описывал уже не раз и не два, – сказал я, непроизвольно переходя на привычный, десятилетиями обкатанный тон выступления перед молодежной аудиторией. Так сказать, тон номер три. – Какие подробности вас интересуют?

– Нас не подробности интересуют, – ответил сидевший рядом со мной гнилозубый. – Нас вообще… На публике или для массовой информации, официально, вы действительно много говорили, мы перечитали все не раз и не два. И переслушали… Но вот сейчас, когда никого, кроме нас, тут нет, ни ведущих ток-шоу, ни берущих интервью… Никого. Мы хотим узнать правду.

Ничего себе. Это что ж они себе навыдумывали, буйные головушки?

– Должен вас разочаровать, – сказал я, а сам подумал: не пристрелили бы они меня от разочарования.

Впрочем, я уже понимал прекрасно: ничего мне плохого не сделают. Наверное, и автомат-то у них игрушечный… Муляж. Пугач. А если даже и нет… Вон какие глаза, какие лица. Не иначе как откровения ждут.

В напряженной тишине из глубины ангара прозвучал чей-то вздох – будто шину спустили.

– Я всегда и говорил правду. И сейчас могу только повторить: это было отвратительное время и это была отвратительная страна. Нищая. Злобная. Милитаризованная насквозь. Раз и навсегда наплевавшая на свой народ, не говоря уж обо всех остальных. Мировое пугало. Заповедник доисторического рабства. По сути – огромный концлагерь. Унизительные пьяные очереди. Хамская уравниловка. И притом – узаконенное неравенство. Пустые полки магазинов для одних и изобильные распределители для других. Бесправие для одних и вседозволенность для других. Деградация искусства. Маразм власти. Физическое уничтожение несогласных. Принудительное единомыслие. Женщине моего друга присудили три года «химии» только за чтение «ГУЛАГа». После этой «химии» она больше не могла иметь детей!

– Гулага… – медленно, чуть ли не по слогам повторила лысая девица с металлическими рожками. Это слово ей явно ничего не говорило. – Но ведь она, наверное, знала, что это нельзя… Зачем же она читала этого Гулага?

– Потому что правды хотела! – рявкнул я, теряя терпение. – Мы все хотели правды, а это было нельзя! Вот как вы сейчас! Только вам можно, а нам было нельзя!

Молчание. Тишина.

– Черт возьми, – сказал я почти яростно. – Вам даже не представить, какой это был идиотизм. Нас с детства, с детского сада приучали ходить строем! Колоннами по двое! И кормили всех одинаковой дрянью, а кто отказывался есть, тех публично карали! Какие-нибудь морковные котлеты, которые и в рот-то взять тошно…

Наверное, блевотный вкус пережаренных на прогорклом масле морковных котлет – это мое первое сохранившееся воспоминание. Первая оставшаяся в сознании встреча со страной проживания. Первое значимое соприкосновение с реальностью.

Сколько мне было? Три? Четыре?

Детский сад. Советский детский сад, тюрьма для малолетних преступников, все преступление которых состоит в том, что они родились в стране победившего Октября. Я давлюсь, я не могу это есть. Меня заставляют. Когда меня начинает мутить, когда к горлу подкатывает тошнотворная сладковатая масса, которую не принимает желудок, я плююсь. Мне велят встать из-за веселенького зелененького пластмассового столика, за которым покорно давятся и не плюются еще трое таких же бедолаг, и на глазах у всей группы – одиннадцать одинаковых веселеньких столиков – ставят в угол. И там я снова плююсь, уже нарочно, из принципа. Все смотрят на меня, и никто не плюется, все только давятся.

Любые котлеты с тех пор мне кажутся пережаренными.

– В них были превышены нормы предельно допустимых концентраций? – сочувственно спросил кто-то из глубины.

– Не знаю, – после паузы ответил я.

Не о том они, не о том.

– От них умирали?

Как хочется ответить «да», чтобы до них дошло наконец!

Ненавижу себя. И в особенности – свою честность.

– Нет, – ответил я. – Иногда дристали только.

– Дристали, – нерешительно повторила рогатая девица. – Это вроде карциномы?

Вот же дура.

Скоро в русском языке ни одного русского слова не останется.

– Нет, – сказал я. – Проходило само.

– А сколько эти котлеты стоили? – выкрикнули с задних рядов.

– Это было бесплатно, – сказал я, уже начиная понимать: они слышат в моих словах совсем не то, что я этими словами говорю.

– Бесплатно? – ахнули там.

Опять стало тихо.

Некоторое время я молчал, ожидая новых вопросов. Но вопросов не было.

– Я понял, – сказал потом татуированный. Обернулся к своим. – Я предупреждал… – Потом опять посмотрел на меня. Уже с явной неприязнью. – Вы как все они.

– Кто они? – устало спросил я.

– Известно кто, – сказал он. – Меня только одно утешает. Вот мы все сдохнем… И я буду смотреть сверху, как вы тут останетесь вечно мучиться в этом аду.

– Бога нет, – сказал я.

Он встал. Я напрягся. А если небрежно повешенный на спинку стула автомат все же настоящий? Да и без автомата… Вон какие кулачищи ему задарма, как во времена дикарей, прилетели от природы. Кожа в трещинах и лишаях, да, но сами-то… С мою голову размером.

Он навис надо мной и протянул руку. Не кулаком. Раскрытой ладонью.

– Замажемся? – спросил он.

Смешно. Кто и когда сможет проверить, я проспорил или он? Я без колебаний протянул ему свою ладонь. Гнилозубый молча разбил.

И тут холодок сомнения лизнул сердце. Стало жутковато.

Потом стало просто жутко.

Вечно мучиться этой болью… И порой ловить себя на опасливой мысли: а вдруг он все-таки смотрит?

Вечно. Всегда. В двадцать первом веке, в двадцать втором веке, в двадцать третьем… В двадцать четвертом… Никто уже не припомнит, что такое особые тройки, Хрусталев – машину, ботинок в ООН или сиськи-масиськи. Никому дела не будет, кого звали кремлевским горцем, а кого кукурузником, никто не засмеется, узнав, что за звук раздастся, если какого-то Брежнева треснуть рельсом по голове. Никто не сможет воскресить мысленным взглядом задумчивую девушку с гитарой посреди пепельной белой ночи, негромко поющую друзьям «Чтоб не пропасть поодиночке»… Уже никто. Ни единая живая душа. А у меня по-прежнему будет болеть желудок.

Ну нет. Дудки. Не будет.

– Вы хотели правды? – ледяным голосом спросил я. – Так вот вам правда. Про этот ваш СССР. Я никогда еще об этом не рассказывал, потому что очень уж мерзко. Партийные руководители начиная с определенного ранга на завтрак ели детей. Была у них такая привилегия. Младшеклассников в основном. Кто помягче, понежнее. Обкомовские холуи спозаранку ездили на черных «Волгах» и присматривались к идущим в школу ребятишкам. Кто понравится – хвать и в багажник. И на кухню. А если родители пытались возражать, им говорили, что это необходимо для дела построения коммунизма. И родители умолкали, потому что советскому человеку ради построения коммунизма ничего было не жалко.

– Не может быть, – потрясенно выговорил сидевший рядом со мной гнилозубый.

Я резко обернулся к нему. Чуть не сорвалось: «Кто здесь Ленин – ты или я?» Но он наверняка не знал этого анекдота. И я спросил просто:

– Кому лучше знать?

Он не ответил. У него затряслись губы. Я снова обернулся к залу.

– Только при Горбачеве стали вводить этот жуткий сталинский обычай в какие-то рамки. На кухню разрешалось отправлять лишь трудных подростков из неполных семей. И лишь Ельцин вообще положил этой позорной практике конец.

Все. Сделано.

Теперь тишина навалилась такая, что далекая дробь дождя едва ли не оглушала. Потом начала всхлипывать рогатая девица.

Гнилозубый тяжело поднялся.

– Я отвезу вас домой, – сказал он.

В правом верхнем углу поля зрения, почти не застилая реальность, бегущей строкой поползли, точно светящиеся муравьи по проторенной дорожке, ажурные буковки уведомления: «Запись завершена успешно. На ваш счет перечислено…»

Стало легко-легко.

Я встал стремительно, как молодой. Отчаянно хотелось еще что-то назидательное сказать им напоследок. Чтобы знали свое место.

– Правда иногда ранит, – проговорил я с отеческой мягкостью. – Но все равно лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Никто не ответил.

Назад меня транспортировал один только гнилозубый. Никто уже не тыкал мне в бок автоматом. Сгорбившись, парень неторопливо вел свою колымагу по ночному городу и молчал. Он выглядел так, будто из него душу вынули.

Тут я сообразил, что не вижу на ветровом стекле капель. Похоже, дождь прервался. Это случалось теперь так редко, что грех было не воспользоваться. Когда я начал узнавать улицы неподалеку от дома, то попросил:

– Останови.

Гнилозубый мельком покосился на меня непонимающим взглядом, но послушно притормозил. Глайдер тяжеловесно просел, скрежетнув днищем по дороге.

– Дойду пешком, – сказал я. – Надо продышаться после такой встряски.

Коротко взвыла тяга, и дверца рядом со мной оттопырилась вверх. Я вышел наружу. И только тогда гнилозубый подал голос.

– Простите за беспокойство, – безжизненно выговорил он.

– Ничего, – сказал я. – Я понимаю. Тоже был молодой.

Воздух оказался промозглым и зябким. Я поднял воротник.

* * *

«Вчера поздно вечером на углу Горбачев-авеню и 3-й улицы Строителей был сбит популярный публицист и блогер, обычно выступающий под ником Последний Из СССР. Виновницей ДТП оказалась известная общественная деятельница, светская львица и ведущая ток-шоу «Всех в рот», дочь владельца холдинга «Патриот-инвест» Венера Доиш. Судя по показаниям свидетелей, она сильно превысила допустимую скорость и, как выяснилось позже, вообще была на год лишена прав после недавнего инцидента с ребенком на площади Свободы. Девушка попыталась скрыться с места происшествия, но была задержана оказавшимися поблизости прохожими, от которых ее спасла вовремя подоспевшая полиция. Пройти тест на алкоголь виновница происшествия отказалась. В настоящее время она отпущена под залог, величина которого не разглашается в интересах следствия. Что касается пострадавшего, то, поскольку травмирование при дорожно-транспортных происшествиях не входит в перечень страховых случаев, предусмотренных услугой «Имморталити-лайт», после первичной госпитализации лечебно-восстановительные мероприятия были отложены до внесения полной предоплаты. Пострадавший в сознании, но лишен способности самостоятельно передвигаться и практически не может говорить. Однако вот что незадолго до происшествия он успел рассказать о чудовищной жизни при тоталитарном советском режиме…»

Сергей Лукьяненко

Только небо, только ветер…

Президент смотрел с экрана строго и серьезно. Артем смотрел на президента – ему было интересно. Маме, похоже, не было – она мыла на кухне посуду. Шумела вода, гремели тарелки. Мама напевала старую детскую песенку: «Взлетая выше ели… Не ведая преград… Крылатые качели…»

– Мама, потише! – попросил Артем.

– Это плата за независимость! – твердо сказал президент. – И мы ее добьемся. Через год население нашей страны должно увеличиться на три миллиона человек! Это наш патриотический долг!

– Совсем с ума сошли, – почти весело сказала мама. Оказывается, она все-таки слушала. – У нас отрицательный прирост рождаемости.

– Отрицательный – это уже не прирост! – сказал Артем.

– Так говорят, – вздохнула мама.

– Нас – сорок семь миллионов, – продолжал президент. – Надо, чтобы было пятьдесят. С этой целью мной разработаны следующие программы. Родить в течение года обязаны…

– Это какая-то ерунда, – сказала мама. Она даже бросила посуду и вышла в комнату, вытирая руки кухонным полотенцем. – Нельзя рожать по приказу.

– … семьи, в которых один ребенок… – перечислял с экрана президент.

– О! – сказал Артем. Ему стало смешно. – Мама, у меня будет братик или сестричка?

Мама легонько шлепнула его полотенцем по затылку.

– … образовать временную патриотическую семью юноши старше шестнадцати и девушки старше пятнадцати…

– Мама, а я, оказывается, женюсь! – захихикал Артем.

Ему было смешно. Президент часто говорил с экрана глупости. Ну, сказал еще одну – будет о чем поржать с ребятами…

– Школу вначале окончи, жених! – Мама тоже улыбалась. Но как-то встревоженно. И смотрела на экран телевизора, где президент продолжал говорить о патриотическом долге. Артем, прихрамывая, встал, пошел на кухню за чаем.

– Нога болит? – спросила мама.

– Да не, нормально. – Артем постарался идти тверже. – Все нормально, мам.

– В конце концов, должны быть какие-то послабления для… – Мама замялась.

– Для инвалидов? – спросил Артем жестко. – Я пойду, выгуляю Рекса.

Рекс, до этого тихо дремавший в кресле, тяжело соскочил, подошел к Артему, ткнулся мокрым носом в ладонь. Артем посмотрел в слепые собачьи глаза, погладил пса по загривку.

– Вот тебе все равно, хромой я или нет, – верно, Рекс? – спросил он.

– С другой стороны, – внезапно сказала мама чужим голосом, – в этом есть и плюсы. Временная семья может стать и настоящей.

– А так за меня никто замуж не пойдет, да? – спросил Артем. – За инвалида хромого. Ты это хотела сказать?

Мама ушла на кухню. Она всегда так поступала, если назревал конфликт, – уходила на кухню и начинала перемывать посуду. Когда от них ушел отец, мать мыла посуду два дня подряд, даже золоченый ободок с тарелок стерся.

Артем нацепил Рексу поводок и вышел во двор. Там болтались Алеха и Тим. Алеха тут же замахал рукой, крикнул:

– Эй, Хромой, тебе шестнадцать есть?

– Месяц как исполнилось, – ответил Артем, подходя. Рекс отбежал на всю длину поводка и присел в кустах.

– Повезло, – огорчился Алеха. – А мне только через полгода… не дадут жену, сволочи… Почему такая дискриминация? Девкам с пятнадцати, а парням с шестнадцати?

– Да чушь это все, – сказал Артем. – Никого женить не будут, вот через месяц сами увидите.

* * *

– Артем! – Классная подождала, пока он встал. – У меня к тебе серьезный вопрос.

– Ну? – уже зная, о чем пойдет речь, буркнул Артем.

– Месяц прошел с тех пор, как наш дорогой президент объявил о патриотической программе.

Артем смотрел в окно. Клены на школьном дворе совсем покраснели, вот-вот листья начнут осыпаться…

– Все ребята уже определились. Все сыграли свадьбы. Сколько ты будешь тянуть?

– Я маленький еще, – сказал Артем. Класс захохотал – Артем был самым высоким.

– Юморишь, – кивнула классная. – Вижу. А ты в курсе, что на следующей неделе тех, кто уклоняется от патриотического долга, будут вывозить в специальные лагеря и женить?

Артем пожал плечами. В это он все-таки не верил. То есть верил, но не до конца.

– Я желаю тебе только добра, – смягчилась классная. – Ты умный, хороший мальчик.

– К тому же хромой, – кивнул Артем.

– Да, – беспощадно подтвердила классная. – Тебе надо окончить школу. Так что… – Ее взгляд пробежал по партам. Все затихли. – Добровольцы есть?

– На что? – спросил Никола. Он был туповат.

– Ты не годишься, – под общий хохот отрезала классная. Жена Николы, Олеся, пихнула его в бок и покрутила пальцем у виска.

– Так, добровольцев нет… – Палец классной забегал по списку. – Галина… Оля… Света…

– Я с Борькой из параллельного женюсь! – быстро сказала Галина. – Мы утром с ним договорились.

– Оля… Света… – Классная задумалась. – Артем, кто тебе больше нравится?

– Вы, – сказал Артем. Ему все еще казалось, что ситуацию можно обратить в шутку.

– Я замужем, – ответила классная без тени улыбки. И у Артема вдруг похолодело в животе. – Света. Она и по математике тебя подтянет. А ты ее по английскому.

– Юлия Тимофеевна! – воскликнул Артем.

– Властью, данной мне указом президента, – буднично сказала классная, – объявляю вас, Артем и Света, мужем и женой. Где будете жить, у Артема или у Светы, определитесь сами. Но учтите, жить вы обязаны вместе!

Артем посмотрел на Свету. Маленькая, тихая, она покраснела до корней волос. Артем почувствовал, что тоже краснеет.

– И помните, что если через два месяца тест не даст положительных результатов, – зачем-то вполголоса добавила классная, – вам будет оказана медицинская помощь. Артем, бери портфель и садись к жене.

* * *

Из школы они шли вместе. Шли и молчали. Света жила по соседству, Артем знал ее с первого класса. Ну… как сказать «знал»? Видел. Разговаривал… иногда. Снежками кидался.

– Помнишь, мы в третьем классе спектакль ставили? – спросила вдруг Света.

– Какой?

– Про недород. Ты был злым комиссаром, а я селянкой, у которой ты отобрал хлеб.

– Не помню, – признался Артем.

– Ты меня тогда взял за руку, – сказала Света.

– И ты помнишь? – поразился Артем.

– Ага.

Они опять пошли молча. Потом Артем решительно забрал у Светы портфель.

– Спасибо, – сказала она.

– И тебе спасибо, – признался Артем.

– За что?

– За то, что не стала говорить «не надо, я сама, ты же хромой…».

– Ну и что, что хромой? – Света пожала худенькими плечиками. – Ты мужчина. И ты мой муж.

Она снова покраснела. Артем понял, что надо брать инициативу на себя.

– Где жить-то будем? У твоих или у моих?

– У тебя своя комната есть?

– Есть.

– А я с братом живу в одной.

– С братом? – удивился Артем.

– Он маленький еще, ему семь…

– Тогда лучше у меня, – сказал Артем. – Я живу вот там…

– Я знаю, – сказала Света. – Вон твое окно… Я только вещи соберу и приду. А ты пока маму предупреди.

– Тебе не надо помочь? – спросил Артем вслед. Света только покачала головой – косички смешно запрыгали на плечах.

* * *

К приходу Светы Артем как раз успел убраться в комнате. Мама порывалась помочь вымыть пол, но он справился сам. И тахту от собачьей шерсти пропылесосил. И на компьютере постирал всякие фотки, которые могла увидеть Света. И даже окно протер.

Света пришла с большим чемоданом и рюкзаком на плечах. Мама открыла дверь, быстро забрала вещи и крепко обняла ее. Сказала радостно:

– Теперь это твой дом, доченька… Постой, что это?

Под глазом у Светки был большой синяк.

– Это папа, – сказала Света спокойно. – Мой папа. Он очень расстроился.

– Но ты же ни при чем, это президент велел! – воскликнула мама.

– До президента ему не добраться, а я рядом была, – ответила Света. – Можно, я умоюсь?

– Да, да, конечно… – засуетилась мама. – Вот сюда…

– А тапочки надевать?

– Как хочешь, мы дома без тапочек ходим…

Мама вошла в ванную вслед за Светой – они пустили воду и стали о чем-то шушукаться. Артем пожал плечами и захромал к телевизору. Передавали сплошь репортажи из загсов, ток-шоу о счастье материнства и детские фильмы. Артем пожал плечами, взял со стола газету и стал читать. В газете в принципе было то же самое.

– Вот это настоящая семейная жизнь, – сказала Света, входя. Синяк ей мама закрасила тональным кремом. – Муж с газетой перед телевизором…

Артем не сразу понял, что она шутит.

– Я думал, ты совсем без чувства юмора, – сказал он.

– Поможешь мне с иностранными? – попросила Света.

– Конечно. – Артем отложил газету. – А что именно?

– Фьючеперфектпрогрессив. По английскому. Никак не разберусь. И с деепричастными оборотами в русском.

– Сейчас, – сказал Артем. Иностранные он любил.

* * *

Вечером мама вдруг засобиралась.

– Совсем забыла, ребята, – сказала она. – Я же обещала бабушку навестить.

– Да куда ты на ночь глядя? – удивился Артем. – Метро закроют, не успеешь вернуться…

– А я у бабушки заночую, – объяснила мама, виновато пряча глаза. – И на работу от нее поеду. Вернусь завтра вечером…

– Ты позвони, как доберешься, – только и сказал Артем.

Когда за мамой захлопнулась дверь, Света посмотрела на Артема и тихо сказала:

– Хорошая она у тебя.

– Угу, – буркнул Артем.

– Артем, у тебя с кем-нибудь это было?

– Нет, – сказал Артем, сразу сообразив, что такое «это».

– У меня тоже. А ты вообще знаешь, как?

– Конечно. – Артем покраснел. – Ну… в теории.

– Я тоже в теории…

Они смотрели друг на друга и медленно заливались краской. Оба.

– Знаешь, что, – сказал Артем. – Это как-то неправильно. Давай не спешить?

– Я тебе не нравлюсь? – спросила Света.

– Нравишься, – ответил Артем и с удивлением понял, что говорит правду. – Очень. Только вот так… из-за того, что классная решила…

– Ну, нам же велели…

– Время пока есть.

Света вдруг облегченно выдохнула:

– Спасибо. Артем, ты мне очень нравишься. Больше всех.

– Я уже понял, – признался Артем.

– Ты знаешь, я даже иногда молилась, чтобы ты меня хоть заметил. – Света улыбнулась. – Но я тоже не хочу… так. Давай привыкнем друг к другу?

Артем кивнул:

– Слушай, а ты в игры играешь?

– Какие?

– Компьютерные. Я во «Властелина Колец» играю.

– Покажешь? – спросила Света с интересом.

Они играли до трех часов ночи. Сходили в рейд, выполнили два квеста. Светке и в самом деле понравилось. Потом они съели половинку холодной курицы, выпили литровую бутылку колы и легли спать. Света на тахте Артема, а Артем на полу, вытащив из-под тахты свернутый рулончиком матрас. Уже под утро Артем проснулся от того, что ужасно хотелось в туалет. Он тихонько вышел из комнаты, ухитрившись даже не разбудить Рекса, не включая свет, прошел в коридор. Когда вернулся, увидел, что Света во сне разметалась и с нее сползло одеяло. Артем осторожно укрыл ее, лег и крепко уснул.

* * *

Было начало ноября. За окнами лил дождь, колено у Артема разболелось, он сидел, прижимая к суставу грелку с горячей водой. Грелка была старенькая, рваная, приходилось держать ее аккуратно, чтобы не намочить постель.

– А твою ногу нельзя вылечить? – спросила Света. Она расчесывала волосы, сидя у окна в одной ночнушке. Мама что-то шила в комнате, напевая свою любимую песенку. «Детство кончится когда-то… Ведь оно не навсегда…»

– Можно, – сказал Артем. – Только это сложная операция, у меня весь сустав раздроблен. У нас таких не делают, только в Европе и Америке. Ну, еще, говорят, в России. Врут, наверное.

– А давай мы накопим денег, и ты вылечишь ногу?

– Давай, – согласился Артем.

Света отложила расческу. Сказала:

– Всем девочкам велели завтра прийти на медосмотр. И принести тест-полоску.

– Что будем делать? – спросил Артем, помолчав.

– Ты не беспокойся. Я с Лидкой договорилась. Я ей дам тест, она на него… ну, понял.

– Ты умница, – сказал Артем. – Почему я раньше не замечал, что ты такая умница?

– Потому что все мальчишки дураки, – засмеялась Света.

* * *

Весна пришла неожиданно. Под теплым ласковым дождем снег растаял за одну ночь. Артем вел Свету домой, бережно поддерживая под руку. Света одной рукой держалась за большой живот.

– Тяжело? – спросил Артем.

– Ничего… сползает немного, – сказала Света. А потом совсем тихо добавила: – Что мы будем делать, Артемка? Что мы будем делать? Олеся вчера родила. Настя вот-вот… а у нас два месяца осталось…

– Я что-нибудь придумаю, – сказал Артем. – Обязательно. Ты не волнуйся.

Они поднялись на четвертый этаж – лифт не работал в рамках президентской программы экономии электроэнергии. Вошли в квартиру. Артем помог Свете раздеться, они прошли в зал. И увидели маму, перебирающую какие-то старые бумаги.

– Привет, мам, – сказал Артем. Света чмокнула маму в щеку. – Что ты ищешь?

– Твое свидетельство о рождении, – объяснила мама.

– Оно же потерялось.

– Я его потеряла, я его и нашла. – Мама достала листок и протянула Артему.

Некоторое время Артем оторопело смотрел на листок.

– В России? – спросил он наконец. – Русский?

– Да, – ответила мама. – Кстати, я все знаю.

– Что – все?

– Про вас со Светой все знаю. Что ты спишь на матрасе. И вообще… – Мама помолчала. – А ты думал о том, что за срыв президентской программы парней отправляют на принудительные работы, а девушек отдают в женские исправительные колонии? Ты знаешь, как Свету там будут исправлять?

– Мама…

– Скоро семнадцать лет, как мама! – Она встала и протянула Артему несколько купюр. – На столике в прихожей телеграмма из Белого города. Там заболел твой дядя.

– У меня есть дядя в Белом городе?

– Нет, но это не важно. С этой телеграммой тебе продадут туда билет. Пересадка на русский поезд в Болотном Колодце. У вас есть справка о достойном выполнении президентской программы, вас отпустят вдвоем… если вы скажете, что ненадолго, только попрощаться с дядей…

– А что потом? – спросил Артем. От волнения у него сел голос, он говорил хрипло – как отец на каких-то старых сохранившихся записях.

– Вы уже большие, – сказала мама. – Я в вас верю. Денег, конечно, у нас нет… но ты парень умный. А Света находчивая. Может быть, я к вам приеду… потом.

Артем кивнул. И сказал:

– Только Рекса, мама, мы заберем с собой.

* * *

Пограничник смотрел на Артема строго и неприязненно.

– Чего удумали – жинка едва брюхо тягает, а вы в гости собрались?

– Дядя умирает, – сказал Артем. – Попрощаться хочет, на жену мою посмотреть. Он же не виноват, что судьба его так забросила…

– Не виноват, так надо было возвращаться, – пробурчал пограничник, но все-таки поставил штамп в паспорте. – А то погонятся за красивой жизнью…

– Да разве там жизнь красивая? – удивленно сказал Артем. – Там же Россия!

Пограничник криво ухмыльнулся и внушительно пояснил:

– Понимать надо – город приграничный. Они там витрину своей суверенной демократии устроили, чтобы нас смущать. Так что с умом себя ведите. На провокации не поддавайтесь, о политике не разговаривайте, рты не разевайте… А собаку-то зачем с собой тащите? – В голосе пограничника вдруг возникли подозрительные нотки.

– Так это ж дядькина собака, – нашелся Артем. – Тоже пес помирает… пусть хозяина увидит.

– То верно, – решил пограничник. – Идите…

Артем и Света двинулись к русскому поезду. Артем тащил чемодан и поддерживал Свету. Света держала поводок Рекса.

– Сползает, – неожиданно сказала она.

– Светочка, нам чуть-чуть… – прошептал Артем.

– Артемка, совсем сползает… прости…

Тугая подушка, набитая гречневой шелухой, выпала из-под платья – и Света мгновенно превратилась из беременной женщины в тоненькую испуганную девочку. Пограничник разинул рот.

– Светка, беги! – закричал Артем. И, бросив чемодан, кинулся к поезду вслед за ней.

Проклятое колено никак не хотело сгибаться. Он полубежал-полупрыгал, вслед за ним топали ботинки пограничников. Света уже вбежала в вагон, втащив за собой Рекса, и теперь испуганно смотрела из-за плеча проводницы и русского пограничника. В вагоне было тепло и приятно пахло. Играла музыка. Чистый ясный голос пел: «Но пока мы только дети, нам расти еще расти… Только небо, только ветер… Только радость впереди…»

– Не уйдешь, уклонист! – ревел за спиной пограничник. Потом послышался звук падения и ругань – пограничник споткнулся о подушку, и это дало Артему несколько драгоценных секунд.

– Артемка! – кричала Света. – Быстрее!

Артем уже слышал за спиной тяжелое дыхание. Последним усилием он вцепился в поручни и забросил ноги на решетчатую ступеньку. В плечи тут же вцепились – но Артем держался крепко.

– Он на российской территории, – строго сказали над головой. Щелкнул затвор автомата. Пограничник, матерясь, отпустил, и Артем поднялся в вагон. Русский пограничник посмотрел на него и сказал:

– Ne boisa, hlopec. Mi teba v obidu ne dadim. Ti govorish po russki?

– Da, – ответил Артем. – Ya russkiy.

Сноски

1

С. Есенин, «Письмо к женщине».

2

Песня «The Rains of Castamere», Джордж Р. Р. Мартин.

Content

2084.ru (сборник)

Олег Дивов Жизнь замечательных людей

Виктор Точинов Группа крови

Евгений Лукин Тихушники

Кирилл Бенедиктов Пан-оптикум

Дмитрий Казаков Game over

Антон Первушин Рейс два-ноль-восемь-четыре

Юлия Зонис ЗК

Сергей Жигарев Продавец телодвижений

Юрий Бурносов Булли

Дарья Зарубина Имею право

Василий Мидянин Плохо для шоу

Вячеслав Рыбаков Последний из…

Сергей Лукьяненко Только небо, только ветер…

Сноски