Субботним вечером в кругу друзей

РАССКАЗЫ

ДЕЛИКАТНЫЙ

Я человек скромный, деликатный. Вежливость, если хотите знать, моя вторая натура. Бывает, подойдет трамвай, я как пушечное ядро рвусь вперед, изо всех сил распихивая всех локтями, чтобы поскорее занять место только затем, чтобы потом его кому-нибудь уступить. Более достойному. Младенчику какому-нибудь, инвалиду, скажем, старушке с клюкой.

Вот, к примеру, еду сегодня. С боем, само собой, взял место. Только, может, всего пару раз и двинул кого под ребро. Сижу, размышляю, сейчас чуть-чуть отдышусь, станет в вагоне немного попросторней — и сразу начну уступать свое место. Через две или три остановки поднимаю глаза — начинаю ориентироваться. А они меня обступили со всех сторон, нависли и давят глазами на психику. Дед какой-то с бородой до колен, опять же немолодая тетя, расплывшаяся в своих размерах, чуть на меня не ложится. Ну, ее, думаю, никакое сиденье не уместит — пусть стоит. Опять же какой-то тип с костылем, чтоб ему ни дна ни покрышки. В одной руке костыль, в другой — младенец. И все норовит младенца мне на голову усадить. Так ему удобнее. И при этом еще бормочет: «Извините, извините…»

Я, конечно, человек чуткий, вежливый, готов был сразу же освободить место, но прежде надо было решить, кому его уступить. Кому отдать предпочтение. Это серьезный вопрос, если хотите знать! Ближе всех, к примеру, напирал на меня дед с бородой. Всмотрелся я в него — он даже крякнул, смутился, видно, отвел глаза. Ага, думаю, дедуся, значит, у тебя не чисто с совестью. Чего бы ты крякал и отводил глаза? Да и, знаете, борода — это еще не показатель. В наше время любой мальчишка может бороду отпустить специально, чтобы ему место уступали. Нет, меня на бороде не проведешь, я не из таковских.

Следующий был инвалид с младенцем. Он стоял сбоку, даже чуть сзади, чтобы сподручней было усаживать младенца на мою шею. Какой веселый и находчивый, но меня на мякине не проведешь. Во-первых, еще неизвестно — на самом деле он инвалид, может, он абсолютно здоров и костыль взял специально для маскировки. Во-вторых, неизвестно, по какой причине он инвалид. Может, по собственному головотяпству. Скорей всего, так и есть. Да и лицо у него, как я заметил, какое-то виноватое, словно он чего-то стыдится.

Ну, а что касается мамаши, то лучше говорить не о ней, а о слоне в посудной лавке. Стала мне мамаша на ногу словно Колосс Родосский, так, кажется, его звали, и давит всю дорогу. Пробовал я свою ногу выдернуть — но куда там! Пришлось терпеть. Ведь она только и ждала повода, чтобы на весь вагон раскричаться. Вперила в меня свои буркалы и жжет, словно лучом лазера.

Стоял там еще один какой-то зажатый, ногу поднял как цапля. Не иначе старый учитель. Пошатывался. Не люблю я этих притвор…

Так я и не нашел подходящей кандидатуры, кому уступить свое место. А тут, пока я размышлял и взвешивал, подоспела моя остановка. Я поднялся и галантно предложил всей обступившей меня компании: «Садитесь, пожалуйста!» Пусть сами решают, кому садиться. И с достоинством выбрался из вагона.

И если кто-нибудь после этого скажет, что я невежливый, невоспитанный человек, пусть язык у него, нахала, отсохнет, земля под ногами расколется, пусть… Эээ, да что там говорить!

ЭКСТРАСЕНС

Итак, все по порядку. В моем купе был лишь один пассажир — худощавый, загорелый мужчина лет около сорока с заостренным интеллигентным лицом и доброжелательным взглядом серых глаз. Он как-то сразу расположил меня к себе. Звали его Саша. Оказалось, он кандидат технических наук. Но не это главное. Он обладал способностями парапсихолога и экстрасенса. Саша мог взглядом передвигать предметы, угадывать чужие мысли, пассами рук излечивать болезни.

Он сказал, что его уже не раз приглашали для лечения видных деятелей, академиков, народных артистов.

— Пишут, звонят, просят, — сказал он. — Лауреаты, депутаты. Ну, как отказать таким людям? Собираюсь и еду.

— А кто оплачивает? — спросил я.

— Никто, — сказал Саша. — Все за свой собственный счет.

— Ну, знаете, — сказал я, — так никакой зарплаты не хватит.

— И не хватает, — сказал Саша. — Зато какое моральное удовлетворение.

— Так никто ни разу и не догадался возместить ваши расходы? — с надеждой спросил я.

Саша загадочно улыбнулся:

— На свете есть кое-что подороже денег…

Кажется, я уловил. Усек. Да он не так прост, как кажется.

Попробую-ка вызвать его на откровенность.

— Прошлым летом в нашем санатории, — ненатурально хихикнув, сказал я, — объявился один медик. Среди женщин прошел слух, что это крупный специалист. Начался переполох. На прием к нему повалили. А он, стервец, принимал только самых хорошеньких. Выбирал и снисходил… Они в восторге. Ах, ах, как он лечит! Как он лечит!..

— Шарлатан, — уверенно заявил Саша. — Не иначе.

— Хуже, — сказал я. — Дамский угодник.

— Раньше были карточные шулеры, — сказал Саша, — а теперь любовные аферисты.

— А ваши пациенты в основном, наверное, пенсионеры? — придерживая дыхание, спросил я.

— Не только, — сказал Саша. — С пенсионерами труднее всего: они самые недоверчивые и привередливые. Легче всего, конечно, излечивать пассами молодых женщин, — чуть смущаясь признался он. В его открытом, честном взгляде было столько скромности и доверия ко мне, что я ни на секунду не усомнился, что процесс излечения молодых женщин не вызывает у него никаких низменных чувств.

— А как это делается? — спросил я на всякий случай.

— В общем-то очень просто. Все дело в кончиках ваших пальцев. Вы осторожно водите руками вокруг нужного места и слегка двигаете пальцами. Они сами подскажут вам, что делать дальше.

— Дотрагиваться можно? — с явным интересом спросил я.

— Да, конечно, если возникнет необходимость.

— А есть ли какие-нибудь границы при этом лечении? — продолжал допытываться я.

— Нет, границ нет, — подтвердил Саша.

Я удовлетворенно кивнул и сглотнул слюну.

— А возникают ли при этом какие-нибудь трудности или осложнения? — спросил я.

— Да был случай. Одна дама подала на алименты. Я так и сказал на суде: «Я экстрасенс, а не какой-то там шалопай. Я знаю, что делаю».

— Вы на самом деле были ни при чем? — спросил я.

— Трудно сказать. Во время сеанса входишь в такое состояние, что когда выходишь из него, уже ничего не помнишь.

— А как к этому относится ваша жена? — спросил я.

— Я холостяк, — с грустью сказал Саша. — Поверьте, ни деньги, ни женщины меня не интересуют.

— Какой же тогда смысл заниматься этой, с позволения сказать, хиромантией? — спросил я.

— Еще какой! — Саша улыбнулся. — Деньги что?! Не будь я экстрасенсом я бы и мечтать не смел защитить сначала кандидатскую, а скоро и докторскую диссертацию. Знали бы вы, как доверчивы бывают академики, и как каждому хочется снова быть мальчиком…

— Ясно, ясно, — несколько разочарованно протянул я.

…Всю ночь мне снилось будто я пытаюсь делать пассы как экстрасенс — даже просыпаться не хотелось…

Утром мы распрощались с Сашей. Так посмотришь — ничего в нем особенного. Кандидат наук. Мало ли кандидатов. А вот скажи, что он экстрасенс, сразу совсем другой интерес.

На работе, выбрав удобный момент, я шепнул одной молодой женщине, которая давно нравилась мне:

— Знаешь, а у меня открылись способности экстрасенса…

Она так и ахнула: «Чур, я первая!»

РАЙСКАЯ ЖИЗНЬ МИТЬКИНА

Митькин был счастлив. В его жизни это случилось впервые. Едва он открывал рот, как какие-то очень любезные и услужливые люди опрометью бросались выполнять любое его желание. «Выпить бы…» — даже не сказал, а только подумал он, и вот уже катят к нему на тележках коньяк, шампанское, ликеры — и все бутылки в золотых заграничных этикетках.

— Может, и закусь желаете, ваша светлость? — спрашивают.

— Не откажусь, — степенно отвечает Митькин.

И тут как тут перед ним словно на скатерти-самобранке появились всевозможные изысканные яства: и батон колбасы, и горка помидоров с огурцами, и перышки зеленого лука, и даже миска белых кругляшей молодой картошки с аппетитно курящимся над ней паром.

— Какие будут еще указания? — спросил, подобострастно кланяясь, какой-то тип, весь в серебряных и золотых позументах и шевронах.

— Мне бы лучше белой, — сказал Митькин, не очень, правда, уверенно: а вдруг здесь какой-то подвох и сейчас его вытурят отсюда в три шеи. — К другому я пока еще не привык, — извиняясь, добавил он. — Да не забудьте, магазины работают с двух часов.

— Об этом не извольте беспокоиться, ваша милость. Это само собой уже заготовлено. Чего еще желаете? Говорите без стеснения. Все будет тотчас исполнено.

— Чего еще? — Митькин в раздумье почесал подбородок. — Ну и чудеса. Пусть тогда починят кран в семьдесят четвертой квартире. А в пятнадцатой туалет. Жильцы давно жалуются, да все руки не доходят.

— Уже сделано, ваше сиятельство. Что еще? Вы и глазом не моргнете — будет исполнено.

— Тогда пусть починят все краны на моем участке и всю сантехнику. Особенно сливные бачки. Чтобы не было протечек. Заодно пусть прочистят мусоропроводы.

Кто это за него сделает, Митькина нисколько не интересовало: раз кто-то берется — пусть делает. Зато теперь его самого не будут склонять на каждом собрании, не будут срезать процентовку.

— Все выполнено, ваше высочество, — источая сладенькие улыбочки и кланяясь, сказал льстивый тип с большими, как лопухи, ушами на худой узкой голове и длинным огуречным носом. — Просим новых указаний.

Митькин осмелел и стал входить во вкус своего нового положения. Как он в нем оказался, его тоже почему-то не интересовало — это устроилось само собой и воспринималось как должное.

— Надо вытурить ко всем чертям собачьим этого жулика — Владимира Антоновича. Три квартиры уже прикарманил. А сейчас дачу строит. Опять же из ворованных материалов.

Митькин и не помнил, что сам, своими собственными руками сносил в один сарайчик дефицитные строительные материалы для дачи своего начальника.

Если вначале Митькин робел, то сейчас окончательно освоился. Вокруг так и вились разные подхалимы, готовые по первому его знаку ринуться выполнять любое его приказание.

— Да, — вдруг спохватился Митькин. — Я там кое-какой инструмент загнал. Требовалось в государственных интересах, — уточнил он. — Так вы это, того, выкупите его обратно. Или новый купите. Чтобы не было лишнего скандала.

— Уже куплено, ваше величество, — доложили ему. — Может быть, вы скучаете без вашей супруги? Так мы ее в один момент доставим сюда.

— Ни под каким видом, — твердо сказал Митькин. — Этого еще не хватало. И вообще — уберите ее, эту язву сибирскую, как можно дальше. Чтобы и духу ее здесь не было…

— Уже летает, ваша светлость. Мы ей крылышки приладили. Ласточкой стала.

— Ласточкой — это хорошо, — сказал Митькин. — Пусть за комариками охотится. — И он осклабился в довольной улыбке. Уж теперь она его не достанет. Пусть комариков ловит.

Это была совсем другая, не такая, какой Митькин привык жить до сих пор, жизнь. Он жил в роскошном дворце, похожем на санаторий, в котором он однажды отдыхал по профсоюзной путевке. Все вокруг было пронизано золотистым солнечным светом. Его окружали добрые, улыбающиеся люди, и сам он был добр и мягок со своими, как он это понял, подданными. Шевельнув указательным пальцем, Митькин подозвал одного из них:

— Послушай, голубчик, где это я и что со мной?

— Это ваша райская жизнь, ваша светлость. Та самая, о которой вы мечтали, — почтительно ответил тот. — Вы ее вполне заслужили своим трудолюбием, бескорыстием, благородством…

— Да, — кивнул Митькин льстецу. — Все это именно так. Я действительно заслужил ее… — Он вполне искренне был убежден в этом. Теперь уже, из такой дали, прошлые прогулы, выговоры, товарищеские суды, жалобы нудных жильцов — все казалось такой мелочью, о которой не стоило даже вспоминать.

Митькина укладывали спать. Его бережно раздели ласковые, заботливые руки, осторожно опустили на пуховую перину. Но едва он начал засыпать со счастливой улыбкой на губах, как кто-то тронул его за плечо осторожной рукой:

— Ваша светлость, пора вставать, надо просыпаться.

Митькин ужасно испугался, что сейчас все кончится. Исчезнет дворец, услужливые подданные, эта райская жизнь, и ему снова придется чинить краны и унитазы. Он оттолкнул от себя чужую руку и сказал:

— Нет-нет, я останусь здесь. Нет никакого смысла просыпаться. Так и передай. Скажи — ушел в сон и больше никогда не вернется.

ЛЕСТНИЦА

Сундуков и Клячин предвкушали. Они не шли, а летели по воздуху на крыльях нетерпения. У каждого в руке был большой букет цветов.

Сундуков — крупный, осанистый мужчина с благодушным лицом в слегка помятом, несколько заношенном светлом плаще модного покроя. Клячин — маленький, худой, лопоухий, с остро выпирающим кадыком на тонкой куриной шее. На нем коричневый великоватый, обвисающий на плечах плащ. Они обменялись понимающими взглядами и непроизвольно прибавили шагу. Клячин уже почти вприпрыжку бежал.

А спешили они в подведомственную их управлению контору, чтобы поздравить ее начальника с юбилеем. Сами они были не бог весть какими ответственными работниками, но их руководитель знал, кого послать. Сундуков и Клячин — оба были крупными специалистами по части тостов. Посланцы управления единым духом взбежали на второй этаж по крутой, прямо взлетающей железной лестнице, составленной из двух маршей. Это была старинная лестница из литого чугуна, но они просто не обратили на нее внимания. Так вместе и появились в кабинете юбиляра, раскрасневшиеся, радостно сверкающие глазами.

— Дорогой Илья Васильевич! — торжественно начал Сундуков, вытирая платком вспотевшее лицо. — Позвольте нам по поручению руководства управления сердечно, от всей души поздравить вас с замечательным юбилеем — пятидесятилетием со дня рождения…

В конце своей речи Сундуков прослезился и вытер скомканным платком влажные глаза. Затем он порывисто вручил юбиляру адрес и цветы, обнял его, крепко прижал к груди и несколько раз с чувством, смачно поцеловал в губы. Юбиляр, отвернувшись, быстро вытер губы платком. Столь же искренне и горячо поздравил его и Клячин. Наступила небольшая пауза. Посетители растроганно и любовно смотрели на юбиляра, а тот с несколько смущенной улыбкой смотрел на них. Он развел руками, как бы давая понять, что его заслуги несколько преувеличены на фоне наших общих достижений и вовсе не заслуживают столь громких слов. Казалось бы, все нужные слова были уже сказаны, не гости нерешительно топтались на месте, словно бы чего-то ждали, и юбиляр, спохватившись, предложил им, «если это интересно», осмотреть служебные помещения его конторы.

— О да, конечно, интересно, очень даже интересно, — оживились представители и гуськом последовали за юбиляром.

Комнаты были как комнаты — небольшие, заставленные письменными столами, за которыми сидели старательные сотрудники обоего пола.

— Здесь у нас отдел сбыта, — объяснял юбиляр. — Здесь — плановый отдел, а вот здесь…

— Очень здорово, очень интересно, — с энтузиазмом повторяли поздравители.

— Ну вот и все, — закончив показ комнат, скромно сказал юбиляр и улыбнулся, ради справедливости заметим, несколько виновато. — Больше показывать нечего.

Гости с готовностью заулыбались. Они еще чего-то ждали, на что-то надеялись… Потом, неловко потоптавшись, стали прощаться. Они больше радужно не улыбались, крепко не обнимали и не прижимали к сердцу юбиляра, не трясли ему руку, готовые от полноты чувств чуть ли не оторвать ее. Их глаза, еще минуту назад полные живого блеска и даже огня, тускнели, задергивались тоскливой пленкой обыденности.

Они вяло пожали руку юбиляру и пошли по длинному скучному коридору, освещенному мертвенным пустынным светом люминесцентных ламп. На лестничной площадке перед спуском они на минуту остановились.

— Все ясно, — вздохнув, сказал Клячин. — Категорически запретили распитие в служебных помещениях. Вишь, как он ловко этим воспользовался! Хоть бы для приличия преподнес по рюмке коньяку. Никто бы его за это не осудил.

Первым вниз двинулся Сундуков, а вслед за ним и Клячин.

— М-да, — сокрушенно крякнув, сказал Сундуков. — Ох уж эти буквоеды, формалисты. Зато, брат, лестница здесь знатная, старинная. Одна, наверное, на весь город осталась.

— А, что? — вскинул к нему голову Клячин и в ту же секунду поскользнулся на вытертой до белого блеска ступеньке, ноги его подлетели кверху, он с маху сел на ступеньку, подбив при этом маневре Сундукова, который красиво, как балерина взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и тоже гулко шлепнулся на пятую точку. Оба они быстро, легко, каким-то веселым скоком, словно порхая, устремились вниз, считая задами железные ступеньки. В самом низу они остановились, посмотрели друг на друга и, кряхтя и охая, стали подниматься на ноги, приговаривая:

— Ох, лестница, ну и лестница!

— Вот так лестница, черт бы ее взял!

УЛЫБКА

Экивотов выступал — Шалов нечаянно ехидно улыбнулся на постороннюю тему. Экивотов заметил это и запомнил. Чем больше он думал об улыбке сослуживца, тем острее жалил его шип обиды и тем сильнее он жаждал возмездия.

Экивотов еще приязненнее улыбался Шалову, еще крепче жал ему руку, дружески хлопал по плечу, хотя анонимное письмо уже было написано, брошено в почтовый ящик и мчалось по своему назначению.

Анонимные письма всегда доходят до цели. Дошло и это. В учреждении прочитали письмо и крепко удивились: Шалов слыл порядочным человеком. В письме же печатными буквами, написанными к тому же красными чернилами, сообщалось, что Шалов отнюдь не честный и порядочный человек, а жулик и взяточник. В последний раз взял взятку — синюю хрустальную вазу — под видом подарка в день рождения. Заканчивалась анонимка энергичным призывом «гнать таких в шею!».

Как водится, Шалов последним узнал об анонимке, но еще раньше заметил, что на него стали как-то странно посматривать, и забеспокоился. Потом его пригласил председатель месткома Смутов, дал прочитать письмо и довольно вежливо попросил письменно объяснить насчет вазы. Шалов растерянно улыбался — вазу ему действительно подарили в день рождения, но какая же это взятка?

— Понимаю, — сухо сказал Смутов. — И даже больше того. Но ничего не могу поделать — письмо зарегистрировано, о нем все знают и интересуются, соответствует оно или нет.

— Конечно, не соответствует! Мне же ее подарили, — сам не зная отчего холодея, сказал Шалов.

— Ну, это еще надо доказать, — бескомпромиссно сказал Смутов, поджимая губы. — Кто же просто так преподносит такие ценные вещи? Напишите, кто подарил, почему и самое главное с какой целью. А мы проверим.

Особенно усердно сочувствовал Шалову Экивотов. Он так и вился вокруг жертвы навета, с чувством жал ему руку, с жалостью заглядывал в глаза и вообще проявлял всяческую заботу.

Шалов написал подробное объяснение и теперь со стеснением в сердце ждал заседания месткома. Он как-то сник, потускнел и перестал улыбаться. О чем бы ни зашла в его присутствии речь, разговор незаметно переходил на анонимку. Шалов начинал горячиться и доказывать, что все это клевета и что он никогда в жизни не брал никаких взяток.

— Неважны твои дела, брат, — сказал как-то Экивотов и с сожалением покачал головой. — Я-то тебе верю, но как они на месткоме решат — вот закавыка. Буквоед Смутов настроен решительно. Если местком признает, что факты соответствуют истине — пиши пропало, тут уж пахнет уголовным делом…

— Но ведь подарил мой друг, — растерянно пробормотал побледневший Шалов.

— Да, но все помнят, как в прошлом году ты выбивал ему путевку. Вот, скажут, он тебя и отблагодарил.

Заседание месткома по каким-то причинам дважды переносили. Шалова мучила бессонница. Под глазами у него появились радужные круги. На голове заметно прибавилось седин. Ему самому казалось, что он в чем-то виновен, он заглядывал сослуживцам в глаза, первым здоровался, стараясь расположить к себе.

Наконец в один прекрасный день его пригласили на местком. Бодрясь и улыбаясь, с пересохшими губами Шалов вошел в комнату, где за длинным столом уже сидели члены месткома, и сел на край стула, который одиноко стоял в торце стола.

— Как будем по этому вопросу? — деловито спросил Смутов. — Все в курсе? Или надо зачитать поступившее заявление?

— Лучше зачитать, — с состраданием глядя на Шалова, сказал Экивотов. — Чтобы всем было ясно и чтобы не было двусмысленностей.

У Шалова заныло под ложечкой.

Смутов громко, с выражением читал анонимное письмо, а Шалов при каждой новой фразе вздрагивал, словно его хлестали по лицу грязной тряпкой: вот тебе, вот! Закончив, Смутов многозначительно помолчал, а затем спросил:

— Какие будут дополнительные объяснения со стороны товарища Шалова?

— Я уже все объяснил письменно, а больше мне объяснять нечего, — сказал Шалов отрывисто и хрипло. В самый неподходящий момент от волнения у него сел голос.

— Но, наверное, не все читали твое объяснение, — с ласковым укором сказал Экивотов. — В твоих же интересах рассказать здесь, как все было. Товарищи поймут.

Шалов стал объяснять, губы у него от обиды задрожали, голос прервался, он махнул рукой и замолчал. Тогда Смутов попросил Экивотова зачитать вслух письменное объяснение Шалова. Тот охотно выполнил эту просьбу. И затем деликатно спросил Шалова: может быть, он хочет что-либо добавить?

— Не понимаю, почему я должен доказывать, что я ни в чем не виноват? — сказал Шалов. — А как же презумпция невиновности?

— Это местком, — с иронией возразил Смутов. — И ваша презумпция здесь неуместна. Я лично проверил данное письмо и хочу доложить, что факт подарка вам синей хрустальной вазы в день рождения со стороны нашего работника Коркина действительно имел место. Ваза стоит пятьдесят рублей. Шалов утверждает, что Коркин является его другом. Допустим. Но почему же в таком случае он подарил вазу не до того, как Шалов выхлопотал ему путевку в санаторий, а после?

— Я с ним с третьего класса учился! — с отчаянием выкрикнул Шалов. — Мы уже тридцать лет дружим.

— Это ничего не значит, — сердито оборвал его Смутов. — Прошу не перебивать. Вам давали слово — тогда и надо было выступать. Какое будем принимать решение? Есть предложение считать, что факты частично подтвердились.

— В чем именно частично подтвердились? — так и подскочил Шалов.

— А в том, — назидательно поднял кверху палец Смутов, словно публично уличая Шалова, — что ваза действительно находится у тебя. Что ты принял этот ценный подарок неизвестно за какие такие заслуги. Это и есть правда, которая частично подтвердилась. Пусть капля правды, но она есть в этом письме. Так и запишем.

— Какая капля?! — печально повторил Шалов. — Разве можно правду разделить по каплям?

Экивотов смотрел на Шалова горящими от возбуждения глазами. Казалось, его взгляд говорил: «Ну как, голубчик, припекает? Вот то-то и оно! Будешь у меня знать, как улыбаться…»

Однако члены месткома проявили более зрелый подход к делу и не поддержали Смутова.

После заседания возбужденный Шалов на радостях пригласил Экивотова отметить окончание этой злополучной истории.

В ресторане Экивотов поднял рюмку коньяка и с чувством сказал:

— Ну, брат, от души поздравляю. На этот раз пронесло. А дальше — берегись! Кончилась твоя спокойная жизнь. Завелся у тебя враг. Теперь жди — замучает анонимками.

ЧЛЕН КОМИССИИ

Василий Петрович Ухов пришел домой в приподнятом настроении. Его так и распирало от гордости.

— Можешь меня поздравить, — сказал он, — я теперь не просто Вася Ухов, а член цеховой комиссии по борьбе за чистоту и порядок. Только что выбрали. Представляешь? Это я-то, твой Вася…

— Батюшки! — всплеснула руками жена. — Как здорово. Вот видишь, бросил курить и сразу попал в комиссию. Теперь небось и квартиру побольше дадут.

— Ну, об этом еще рано толковать. — Василий Петрович скромно кашлянул. — Поживем — увидим. Уж я развернусь, нагоню на всех шороху.

Разворачиваться он начал с самого утра.

— Ты вот что, — значительно заявил Василий Петрович мастеру, — ты того, меня не обременяй. Я теперь активист, общественник, член комиссии. Понял? Видишь, муха летает. Это непорядок. Вы пока тут без меня повкалывайте, а я пойду выявлять.

Полный важности, он оставил оторопевшего мастера и направился по цеху с блокнотиком в руке. Увидел пустой электрический патрон на потолке — сделал запись в блокнотике. Потом на глаза попалась кучка мусора. И это записал. И то, что ящик с деталями какой-то растяпа положил на самом проходе.

В конце дня Вася выступил на цеховом собрании.

— Надо ввинтить лампочку, — горячо призывал он. — С этим безобразием мириться нельзя. А кучка мусора? Да это же просто позор. Какой-то бездельник положил на проход ящик с деталями. Я требую немедленно убрать его.

Он так распалился, что когда закончил выступление, стал бурно аплодировать сам себе.

— Говоришь ты, конечно, правильно. А кто, интересно, за тебя норму будет выполнять? — спросил после собрания мастер.

— Как кто? — удивился Вася. — Все. Неужели ты не понимаешь, чем я занимаюсь? Раскинь умом и сделай выводы. А то разводишь тут антимонию. На первый раз я тебя извиняю.

Дома он весь вечер азартно писал. Аж взмок.

— Сигналы, — пояснил Вася жене. — Сигнализирую. В редакцию, в партком, в дирекцию. Вывожу всех на чистую воду. Я покажу этим неряхам. Я их научу, как порядок любить.

— Кого их, Вася? — с легким испугом спросила жена.

— Как кого? Да своих же ребят.

— А может, не надо, Вася? — сказала жена, умоляюще глядя на супруга. — Может, взял бы сам и убрал с дороги этот ящик. И лампочку ввинти. Сделай сам. Чего писать-то зря? А то смеяться будут. Болтун, скажут.

Вася оторопело уставился на жену, как будто резко остановился на полном ходу. Мысль его стала усиленно работать в новом направлении.

— Ты серьезно?

Жена молча кивнула.

— Улавливаю, — после некоторого раздумья молвил Василий Петрович. — В этом что-то есть… Ты права — лучше один раз сделать, чем тысячу раз сказать. Верно?

— Золотые слова, — сказала жена. — Нет, недаром все-таки тебя избрали в эту комиссию.

СКЛЕРОЗ

С некоторых пор Иван Игнатьевич Помидоров начал замечать, что у него неладно с памятью. Вначале стал забывать по мелочам, потом дошел и до вещей посерьезней. Добро бы только забывал о просьбах жены или об обещаниях, которые дал своим детям. (Тоже, конечно, никуда не годится.) Так нет, он уже несколько раз ловил себя на том, что забывает о поручениях прямого начальства. И оно, начальство, уже обратило на это внимание. Не зря же Егор Исаевич попросит о чем-нибудь, да потом еще подчеркнет: «Вы уж не забудьте, пожалуйста, Иван Игнатьевич!» Пока Помидоров дойдет до своего кабинета — все, о чем просил Егор Исаевич, уже начисто вылетело из головы, намертво забыто.

Придет срок, начальник главка Егор Исаевич вдруг спросит: а как-де моя просьба? Помидоров стоит перед ним первоклассником и никак не может взять в толк, чего от него хотят. Потом все-таки вспомнит, покраснеет, начнет неловко оправдываться. Егор Исаевич снова жалобно просит: «Уж вы, голубчик, не забудьте, сделайте. Запишите, возьмите, вот бумага и ручка». А писать для склеротика еще хуже. Если записал — еще крепче забудешь.

Помидоров стал следить за собой, лечиться, тренировать свою память, есть одну рыбу. И ждал случая проверить себя. Случай не заставил ждать.

Однажды в дверь к нему постучали и в кабинет вошел, нет, ворвался невысокий гражданин средних лет. Он бросился к Помидорову, схватил его руку двумя руками и с таким жаром и сердечностью затряс ее, что Помидоров не мог не ответить хотя бы вежливой улыбкой на столь бурное проявление искренних чувств. Тем более не совсем удобно было спросить посетителя, кто он. «Ведет себя явно как близкий знакомый, — размышлял Помидоров, но убей не помню, кто он. Нет ни одной малейшей зацепки, чтобы вспомнить, кто же это». А вошедший все говорил и говорил, влюбленно глядя на Помидорова. О какой-то своей просьбе, о том, как здорово, что они, старые друзья, наконец все-таки встретились.

— Дай, думаю, зайду. Ведь не прогонит меня. Все-таки старые друзья. Зашел — и верно, ха-ха, не прогнал, сидит и разговаривает со мной, старым товарищем. Ай, молодец. Не зазнался, не задрал кверху носа, хотя и стал фигурой. Подхожу, понимаешь, к твоей двери, а страх меня так и берет, так и забирает, чертяка. Все-таки начальником стал. Нет, думаю, все равно зайду. Зашел и… порядок. Таким и остался. Признал. Молодец. Конечно, и о просьбе моей не забыл, надо полагать. Уверен, что не забыл. Ну, говори, чертяка, ведь не забыл?!

Ну, как тут было Помидорову сказать, что не только о просьбе забыл, но и самого человека никак не может вспомнить, хотя аж взмок от напряжения, пытаясь вспомнить. Вместо этого он сказал:

— Ну как же, как же, все помню, конечно. Кто же забывает старых товарищей?..

— Молодец, чертяка! — в восторге воскликнул человек, с силой хлопая себя рукой по коленке. — Вот это по-нашенски. Я теперь всем, кого ни встречу, буду рассказывать — зашел к Помидорову, а он все такой же человеческий, простой. Одним словом, мировой парень.

«Как же все-таки зовут этого типуса?» — отчаянно билась мысль в черепе Помидорова. — Вот склероз проклятый. И откуда он на мою голову взялся!»

— Слушай! — завопил вдруг человек. — Да ты все-таки никак меня не признаешь. По глазам вижу. Глаза у тебя какие-то тоскливые — вот-вот заплачешь. Да ты не расстраивайся. Небось и о моей просьбе забыл, а теперь сидишь переживаешь. Ну скажи, собака, забыл?

«Забыл», — хотел было покорно и чистосердечно во всем сознаться Помидоров, но какая-то неподвластная ему сила заставила его промямлить:

— Ну что ты, как можно? Не забыл, конечно. Грех забывать старых друзей.

«Чтоб тебя разорвало! — ругнулся про себя Помидоров. — И откуда только тебя нелегкая принесла на мою голову? Да еще пристал — отвязаться невозможно. Где они скрываются — эти старые друзья, хотел бы я знать. Потом являются в самую неподходящую минуту и вытягивают из тебя все жилы. Как бы мне выпутаться? Может, сбежать от него? Но куда от него удерешь? Такой из-под земли достанет, за мной с десятого этажа прыгнет».

Помидоров понял, что всякое сопротивление бесполезно, и решил покориться. Так бывает, когда человек отчетливо осознает, что никакими усилиями делу не поможешь, и не сопротивляясь отдается во власть обстоятельств. Пусть все будет так, как должно быть, решает он.

Помидоров натянуто улыбался и соглашательски кивал, хотя в желудке у него урчало, а к сердцу подкатывала смертная тоска. Было до слез обидно не из-за того, конечно, что начисто забыл и этого типа, и то, о чем он просил. «Вот и вынесла мне жизнь свой неумолимый приговор, — думал он. — Ничего не попишешь, придется переходить на работу полегче. Если бы я вспомнил, кто это, я бы быстро решил его вопрос и выпроводил к чертовой бабушке. А так сиди и мучайся».

— Слушай, — восторженно орал развязный тип. Он все больше раздражал Помидорова. — А давай встретимся семьями. А что? Пусть познакомятся и наши жены. Глядишь, и подружатся. А то моя жена ни за что не поверит, что я вот так запросто сидел и разговаривал с тобой. Раздавим поллитровочку, ха-ха-ха, вспомним о том о сем. Ты не против?

Помидоров кивнул.

— Значит, договорились. Ты, чертяка пузатая, высоко залетел, но земляков признаешь. Молоток…

«Постой, постой, — обрадовался про себя Помидоров. — Значит, земляк. Уже ниточка… Но кто же он? Может быть, я учился с ним в школе? Дай-ка проверю».

— А Елисеев, кажется, уже того… — начал он.

— Да, уже дал дуба, чертяка, — радостно закричал земляк. — Дал дуба, чертяка, чтоб ему ни дна ни покрышки. Славный был хлопец. Друзей не забывал. Помнил. Скаты мне достал. Успел, чертяка. Достал и преставился. А помнишь, мы с тобой однажды ему морду набили? Ох, любил он чужих девчонок отбивать. Красив был, собака. Но она и красивых прибирает. Ей все равно, какой ты — красивый, веселый или дурак дураком. Ни на чины, ни на морду не смотрит, хвать за шкирки, ты ножками дрыг и уже там, наверху с ангелами летаешь…

«Когда это я Елисееву морду бил? — с удивлением думал Помидоров. — По-моему, в жизни этого не было. Все забыл. Ах, боже мой. Все забыл. Вот несчастье. Кажется, и Елисеева совсем недавно видел. Когда же он успел скончаться? Я слышал, что он развелся. А он уже и концы отдал. А спросить стыдно. И как зовут этого отвратного типа? Может, это Весовой. Вроде похож на него. Да, похож. Он и тогда был такой развязный. Придется, видно, пригласить его в гости. Как никак, земляк, бес его принес. Буду знакомить с моей женой, он себя назовет — тут я все и вспомню. Ах, память проклятая, как подводит. Кажется, Валька его звали. Конечно, Валька. А может, Витька. Лучше пока подожду по имени называть. Да и он меня все по фамилии величает. Наверное, тоже забыл, как зовут. Только бы до конца выдержать, не сорваться. Не дать ему в морду за этакое нахальство, чтоб не терзал меня, а потом и вытолкать в шею. Нет, надо стиснуть зубы и ждать. Терпеть до конца. Авось проговорится. Да-а-а, такого у меня еще не было».

— Слушай, — с ухмылкой подмигнул школьный товарищ, — а ты по-прежнему баб любишь? Ух, любил ты это дело, ух, любил. Хочешь, я тебя познакомлю, есть тут одна птичка, пальчики оближешь.

От этих слов даже похолодело внутри у Помидорова. Вот подлец, вот нахал. Да как он смеет! Ну, были увлечения. Как у каждого… Но вот ведь не знал, что у меня такая пошлая репутация бабника. Не дай бог, еще зайдет кто-нибудь из подчиненных.

— А здорово мы все-таки изменились, — продолжал земляк. — Какой ты был сердцеед, любо-дорого вспомнить. Модник. А сейчас брюхо отрастил, лысину завел. Ну зачем, скажи, тебе такое брюхо? Хочешь, научу, как похудеть? Женщины толстых, сам знаешь, не любят. Да и сам бы встретил тебя на улице — ни за что не узнал. Так и прошел бы мимо. Ты уж извини.

— Ничего, — с видом веселящегося мученика пробормотал Помидоров.

— Ты уж извини меня, — продолжал школьный товарищ, — по старой дружбе. Ведь сколько лет прошло. Вот сижу и не могу вспомнить твоего имени. Склероз проклятый.

— И у тебя тоже? — обрадовался Помидоров.

— А то. Подводит, собака. То одно забуду, то другое, прямо руки опускаются. Вот сижу и мучаюсь — не могу вспомнить, как тебя зовут. Ты прости меня.

— Прощаю, — сочувственно улыбнувшись, сказал Помидоров. — Зовут меня Иван Игнатьевич. Вспомнил? Ваня я.

— Постой, постой, — оторопел школьный товарищ. — Ты шутишь? Ты не Ваня. Это я точно помню. Ваня — это я. Ты Сашка, вот кто ты. Вспомнил. Ай, я молодец!

— Нет, я Ваня, — терпеливо, с доброй улыбкой настаивал Помидоров. — Ты просто забыл. Я самый натуральный Ваня.

— Врешь, собака. Вижу, разыгрываешь. Ты Сашка. Я ведь так и дразнил тебя — Сашка-таракашка. Ну вспомни!

И тут Помидорову внезапно все стало ясно. Все открылось, как гениальному Эйнштейну.

— Голубчик вы мой! — торжествующим голосом закричал он. — Да вы просто ошиблись. Александр Яковлевич Помидоров — мой однофамилец — сидит двумя этажами ниже. Есть такой в отделе снабжения.

Посетитель онемел, вспыхнул, вскочил на ноги, испуганно захлопал глазами.

— Неужели?! Ах, собака. Это дежурная меня попутала. Помидоров, говорит, на десятом этаже. А вы, оказывается, другой Помидоров. Простите великодушно. Извините.

— Да я ничего, голубчик вы мой, — радостно смеялся Помидоров. — Я нисколько не сержусь. Я вижу, вы действительно прекрасный человек. Дайте пожать вашу руку. Сердечно рад с вами познакомиться. Звоните, заходите, давайте встречаться семьями. Давайте раздавим поллитровочку. А я-то решил, что склероз проклятый меня совсем доконал. Думал — это все, конец, раз уж я и школьного друга забыл. Запомните — мои двери всегда открыты для вас. Отныне я ваш лучший приятель. Еще не все потеряно, дружище. Мы еще поработаем!

ПОПУЛЯРНОСТЬ

Писатель Никонов под бурные аплодисменты закончил свое выступление на эстраде центрального парка. Сияя улыбкой, зашел он в комнатку администратора за сценой, отметил путевку, аккуратно сложил свои книги в кожаный коричневый кейс и пружинистой походкой направился к выходу. На душе было радостно. «Меня знают, меня любят», — с воодушевлением думал он.

Никонов уже почти прошел тропинку, ведущую от задней стены эстрады к аллее, как вдруг навстречу ему из-за кустов вышли два молодых человека. Светила луна, но здесь, в пышных кустах сирени, было мрачновато.

— Извините, можно вас на минутку? — вкрадчиво спросил один из них.

— Да, пожалуйста! — бодро ответил Никонов.

— Это вы сейчас выступали? — ласково спросил все тот же симпатичный молодой человек.

— Я, — с удовольствием ответил Никонов, ожидая, что сейчас у него попросят автограф.

— Дайте-ка кейс, — потребовал молодой человек, протягивая к нему руку. — И, пожалуйста, побыстрее. Нам некогда. Мы спешим.

Светила луна. Вокруг никого не было, кроме темных кустов.

— Не дам, — испуганно, но твердо сказал Никонов, прижимая к себе кейс, как любимую игрушку.

— Вася, подержи писателя, — сказал первый молодой человек второму молодому человеку.

Тот, не в пример Никонову, не заставил просить себя дважды, ловко обхватил Никонова сзади и стиснул его грудную клетку так, что стало трудно дышать, и проговорил в ухо ломким приятным баском:

— Тихо-тихо, товарищ писатель.

Никонов выпустил из руки кейс.

— Сдаюсь, — прохрипел он. — Берите все, оставьте только жизнь. Она нужна народу. Меня любят читатели.

— Мы тоже любим, — сказал первый молодой человек, открывая кейс и доставая оттуда книги.

— Ваши? — спросил он.

— Мои, — честно признался писатель.

— Можно взять на память о нашей встрече? — спросил молодой человек.

— Конечно, можно, — воспрянув, сказал Никонов.

— Вася, отпусти товарища писателя, — предложил молодой человек.

Вася отпустил. Никонову стало легче дышать. Он понял, что жизнь его вне опасности, и страшно обрадовался.

— Может быть, автограф нужен? — спросил он.

— Большое спасибо, — сказал молодой человек. — Об этом мы не смели даже просить.

— Не смели мечтать, — баском добавил Вася.

Никонов раскрыл книгу, достал ручку и вопросительно посмотрел на молодых людей.

— Фамилий не надо. Пишите просто — одну Коле, вторую — Васе, — сказал первый молодой человек. — На память о встрече.

— Вы уж извините, — сказал Вася. — Мы не виноваты. В магазине ваши книги ни за что не достанешь. Вот мы и решили попросить лично вас. Надеялись, вы не откажете.

— Ну что вы, ребята, я очень рад, — растроганно сказал Никонов. — Большое вам спасибо за внимание.

— Ждем ваших новых книг, — сказали на прощанье Коля и Вася. — От души желаем творческих успехов!

ОППОНЕНТ

Профессор Огузков — добродушный интеллигентный человек. И внешность у него под стать мягкому характеру — он грузноват, рыхловат, лицо у него мясистое, оплывшее, руки коротковаты, с припухлыми по-женски ладонями и пальцами, волосы на голове редкие, тонкие, неопределенного цвета. Любит по-стариковски поворчать, любит анекдоты, обожает рыбалку. Темные глаза блестят живым интересом к жизни. Он вечно озабочен, куда-то спешит. В руке у него постоянно будто привязанный к кисти, набитый бог весть чем портфель из вытертой черной кожи. Старомодный коричневый костюм висит мешком и лоснится. Но никому и в голову не придет осудить Огузкова за небрежность: у него авторитет — он автор учебников и монографий, член многих ученых советов.

Аспирант Чесуйкин с большим трудом заполучил его в официальные оппоненты на свою защиту. «С таким оппонентом я могу спать спокойно, — радостно сообщил он друзьям. — Он сам так и сказал мне: «Не волнуйтесь, голубчик, не зарежу…»

К началу Огузков опоздал, и Чесуйкин изрядно понервничал. Но вот в зале показался запыхавшийся оппонент, соискатель воспрянул духом и бодро поведал о своем научном кредо и высоком творческом вкладе в науку. Все это время Огузков рылся в своем толстом портфеле. Потом, все еще шаря в портфеле, задал несколько каверзных вопросов, от которых бедного Чесуйкина бросало то в жар, то в холод. С грехом пополам он ответил на них, хотя Огузков, казалось, не слушал его — все рылся в портфеле.

Наконец слово предоставили Огузкову. Он вышел к кафедре, взобрался на нее, бросив напоследок укоризненный взгляд на свой портфель.

— К сожалению, я где-то оставил свои заметки, — начал он. — Но вы, пожалуйста, — он махнул рукой в сторону Чесуйкина, бледного, покрытого испариной, какого-то пришибленного в своем новом великоватом костюме, — бога ради, не огорчайтесь. Я все помню, уважаемый, ммм, эээ, ммм… — и умоляюще посмотрел на Чесуйкина.

— Петр Николаевич Чесуйкин, — почтительно привстав, подсказал Чесуйкин.

— Да, да, извините. Помню, помню. А как же? Мы с Петром Николаевичем познакомились, дай бог память, в буфете. Он мне еще очередь уступил. И портфель донес до раздевалки. Так что вашу фамилию, эээ, ммм… — Огузков укоризненно посмотрел на портфель, словно тот был виноват в том, что профессор забыл фамилию соискателя.

— Чесуйкин, — с улыбкой подсказал председатель.

Чесуйкин покрылся розовыми пятнами.

— Да, так что же все-таки сказать непосредственно о диссертации? — (При этих словах сердце Чесуйкина замерло в нехорошем предчувствии.) — Тема важная. Да. Актуальная. Да-да. И не такая уж простая, как это может показаться с первого взгляда. «Деревня в современной литературе». Деревня ныне, сами знаете, это уже почти город. Там вам и электричество, и техника, и молодые специалисты, и моды, и свои проблемы, и клубы, и спорт. Деревня живет, развивается. Об этом много пишут. А что пишут и как — вот об этом нам и поведал уважаемый наш, ммм, эээ, я помню, помню — да-да, Чесуйкин. Так вот он добросовестно изучил все, что написано о селе. А кроме того, сам довольно эрудированный молодой человек. А это, я вам скажу, тоже не последнее дело. Великолепно, например, знает спорт. Хук слева, прямой справа. Или там захват, двойной нельсон. Есть такой термин? Спасибо. Вот видите, как он здорово в этом подкован. Садитесь, садитесь. Петр, эээ, ммм, эээ, спасибо, Николаевич, деревню тоже любит. Особенно рыбалку. Он шведский спиннинг где-то достал и мне преподнес. Ни за что не хотел взять за него деньги. Подарок, говорит. От чистого сердца. Но вернемся к нашим бананам. То есть, извините, к диссертанту. Так что, как видите, психологию он знает. А знать человека, уметь разобраться в его характере, психологии — это, скажу я вам, для филолога, для критика самое важное. Правда, как выяснилось, сам он в деревне не жил, но любовь к ней, очевидно наследственная, осталась в нем как к чему-то в высшей степени родному и близкому. Впрочем, любить деревню хорошо, но не мешает и знать ее. Да, надо знать. Тем более если ты выступаешь высшим литературным судьей. Вы когда, ммм, эээ, ммм, да-да, Петр Николаевич, вы когда последний раз были в деревне? Великолепно, прелестно, в высшей степени очаровательно. Каждый год туда ездите. Каждый раз открываете там для себя что-то новое. Ну что ж, не так уж плохо. Даже если наездами. Есть, есть у вас кое-какие проблески мысли. Я их даже выписал на отдельную бумажку, да вот, к сожалению, где-то затерял. Но, увы, чуда озарения, таинства открытия при чтении вашей диссертации все-таки не происходит. Почему? Нет прометеева огня. А когда нет огня, значит, это повторение пройденного. Все вторичное, все чужое…

Чесуйкин, охваченный отчаянием, смотрел на своего оппонента умоляющими глазами.

— Не огорчайтесь, эээ, ммм, эээ, уважаемый Чесуйкин, вы еще молоды. У вас все впереди. Будете потом меня вспоминать. Так вот — задам-ка я вам риторический вопрос — каково первое качество филолога? Дойти до сути. До сердцевины. А что есть литература? Скажем, у́же — что есть истинное художественное произведение? Это открытие. А критика — это открытие открытия. И филология не патологоанатомия, а вы не патологоанатом. Уж простите меня, ммм, эээ, ммм, мой молодой друг, за откровенность. Ведь мы изучаем живое, а не мертвое, да-да. Только так. В этом зернышко, из которого вырастает древо познания. У вас кое-где бьется живая мысль, отчаянно рвется наружу из недр схоластики, но вы ее словно сами боитесь, зажимаете, не пускаете на простор. А ведь она-то и есть наше вершинное, истинно творческое начало. Не душите, не убивайте его. Даже в угоду ученому совету.

«Все, зарезал, — с ужасом решил Чесуйкин. — Заболтался. Ну кто же теперь, после его выступления проголосует «за»?

— Я резюмирую, товарищи! — сказал Огузков. — Как показывает диссертация, наш уважаемый эээ, ммм, эээ, нет-нет, я помню, Петр Николаевич Чесуйкин хотя и робко, но умеет мыслить. А раз мыслит — значит, есть надежда. А раз есть надежда — значит, он кандидат. А как же иначе? Дикси! Я сказал! Благодарю за внимание.

В ГОСТЯХ

Дверь в комнату, где сидели сотрудники лаборатории, широко распахнулась, и на пороге появилась вертлявая, накрашенная Танечка — секретарша начальника лаборатории М. Г. Шерстобитова. Она отыскала взглядом Сантамаринова и громко, подчеркнуто официально сказала:

— Вас — вызывает — Михаил — Гаврилович.

Николай Иванович, или попросту Коленька Сантамаринов, молодой, не так давно принятый на работу сотрудник, крупный, с открытым румяным лицом, голубыми глазами, сразу же покорно поднялся из-за стола, втянул голову в плечи и обреченной походкой направился на расправу к начальнику. Сотрудники проводили его сочувственными взглядами.

Спустя пять минут Сантамаринов вернулся. Вопреки ожиданиям, он улыбался. И хотя улыбка его была неуверенной, робкой, как первые пробные трели проснувшейся на рассвете птицы, все-таки это была улыбка. Сотрудники оживились, задвигались и тоже заулыбались. Посыпались вопросы.

— Премию получил?

— Повышение? Назначили старшим инженером?

— Заграничная командировка?

— Нет, товарищи, — просветленно улыбаясь, словно еще не веря сам себе, сказал Сантамаринов, — ни за что не догадаетесь. Шерстобитов в гости к себе домой пригласил.

— А ты отказался?

— Ну как я мог отказаться? — не переставал улыбаться Сантамаринов.

Начальник, невысокий пожилой мужчина с небольшим брюшком и маленькими, серыми, всегда внимательными глазами, и впрямь ошарашил его своим неожиданным приглашением.

— Что вы делаете сегодня вечером? — благодушно спросил он, едва Сантамаринов вошел.

— Еще не знаю, — неуверенно ответил молодой сотрудник.

— Ну вот и хорошо. Приходите ко мне домой. Посидим, поболтаем, выпьем по рюмочке. А то работаем на износ — даже по-человечески поговорить и то некогда.

Вечером в назначенное время Сантамаринов с бутылкой коньяка во внутреннем кармане демисезонного пальто нажимал кнопку звонка в квартиру Шерстобитова.

Его приветливо и даже ласково встретила жена Шерстобитова — полная подвижная кареглазая женщина. Сантамаринов, секунду поколебавшись, наклонился и поцеловал ей руку.

В комнате уже был накрыт стол. Коленька, едва взглянув на него, сразу же отметил про себя, что принимают его по высшему разряду. На столе была отменная закуска, в том числе паюсная икра и водка в бутылке экспортного исполнения.

Сели за стол. Завязалась слегка принужденная беседа.

Сантамаринов чувствовал себя не в своей тарелке. Особенно его смущало то, что он никак не мог поймать убегающий взгляд начальника. Шерстобитов вроде бы смотрел и не смотрел на него. Стоило Коленьке поднять свой взгляд навстречу его вопросительному взгляду, как тот отводил глаза.

Хоть Сантамаринова и встретили весьма приветливо и даже ласково — он все же был настороже, так как все пытался понять, зачем его пригласил начальник. Тот был оживлен, шутил, доброжелательно улыбался. Таким Коленька его еще никогда не видел. «Все ясно. Задобрить меня хочет, — решил он. — После моего выступления на профсоюзном собрании. Ох и хитрец! Стоило мне чуть-чуть покритиковать порядки в лаборатории, он сразу сделал в отношении меня выводы». Коленька приосанился, почувствовал себя уверенней. Пусть знает, какой он принципиальный.

— Надеюсь, вам у нас нравится? — взвешивая его цепкими глазами и тут же, как при опасности, опустив их, спросил Михаил Гаврилович, наполняя рюмки.

— Очень нравится, — с несколько преувеличенной искренностью ответил Коленька. Чего лукавить — ему хотелось показаться с лучшей стороны перед начальником. Не будем его осуждать за это. Разве мы сами порой не вели себя так в похожих ситуациях? — В лаборатории, как мне кажется, работает дружный коллектив, способный успешно решать все поставленные перед ним задачи, — убежденно сказал он.

— Гм-гм, — хмыкнул Шерстобитов, вновь ловко уклоняясь от прямого, открытого взгляда молодого человека. — Ну, если решить все задачи — жить будет неинтересно. А какого вы мнения о моем заместителе?

— Прекрасного! — поднял Коленька невинные глаза на начальника. — Толковый, рассудительный человек. Действует быстро и умело, хорошо ориентируется в любой сложной обстановке.

— Дурак набитый и уши холодные! — фыркнул Шерстобитов и вздохнул. — Перестраховщик. Шагу лишнего без оглядки не ступит.

«Дева Мария! Уж не собирается ли он предложить мне этот пост? — подумал Сантамаринов. — Вот это будет номер».

— А как вам нравится ведущий инженер?

— Нина Николаевна?! Светлая голова. Перерабатывает солнечные лучи в чистое золото мыслей. — Коленька радостно смотрел на начальника, но тот покачал головой: — Злая, вредная баба. Да и сплетница к тому же. Ну, а руководитель группы Павленко?

Сантамаринов подхватил острым зубом вилки белый грибок, поднял его и уже открыл было рот, чтобы съесть, но приостановился и вопросительно глянул на Шерстобитова. Тот кивнул. Сантамаринов с аппетитом разгрыз грибок, проглотил его, вытер рот салфеткой и сказал:

— Виктор Валентинович, конечно, ортодокс. Но в нашем деле это тоже очень ценное качество. Он верный и надежный хранитель традиций.

— Вот именно. Старый, заросший мхом лесной пень, лодырь царя небесного. Спит за столом с открытыми глазами. Зато хоть молчит, и то ничего, терпеть можно. Ну, а уж если речь зашла о людях, это, конечно, между нами, у вас свежие впечатления… — Шерстобитов скосил глаза и, убедившись, что жена вышла на кухню, испытующе продолжал: — А как Надежда Васильевна?

— Надежда Васильевна? — Сантамаринов засмеялся и потер ладони. — Необыкновенно хороша! Просто прелесть. Приятный, обаятельный человек…

— Горда и строптива, — проворчал Шерстобитов. — Ну ладно, давай выпьем еще по одной. За укрощение строптивых. Да ты не стесняйся, — перешел он на «ты», — закусывай, не смотри на меня. У меня язва. Будь она неладна! Ну, а как твой сосед, Канашкин? Вот тип. Только начнешь с ним говорить — у него все лицо ходуном ходит. Гримасы тебе строит почище, чем макака. И подмигивает, и сам дергается, и так и этак его перекашивает.

— Это у него от волнения. Канашкин, как я заметил, очень нервный, впечатлительный…

— Да-да. Нервный, впечатлительный. Пьяница беспросветный. Слова написать не может, руки трясутся. Ну ладно. А как тебе я? — Шерстобитов кисло поморщился. — Говори, не стесняйся. На, выпей еще одну и рубай всю правду. Ну?! Не любят меня в коллективе? Да? Даю тебе свое шерстобитовское слово — за правду не обижусь, только спасибо скажу. Ну, чего молчишь? Не бойся. Я тебе премию за храбрость дам. Клянусь!

Сантамаринов беспомощно улыбался — как улыбаются, попав в крайне неловкое положение. Шерстобитов строго посмотрел на вошедшую жену и приказал: «Выйди, у нас секретный разговор». Жена вышла. Коленька понял, что отступать некуда. Благо он выгадал время, чтобы обдумать ответ.

— Вы прекрасный организатор, умный, опытный, умелый руководитель, — сказал он с пафосом, как с трибуны. — Вас ценят и любят за внимание к людям, заботу о них.

— А-а-а! — махнул рукой Шерстобитов. — Это я и без тебя знаю. Любят, ценят… Боятся, так и скажи. Ну, а еще что?

— Больше ничего, — промямлил Сантамаринов. — А что еще может быть? Ну, говорят еще злые языки, что вы молодых не выдвигаете. Ну, так стоит ли на это обращать внимание? Мало ли что наболтают от скуки?

— Ну ясно, ясно. Значит, подхалимами я себя окружил, приспособленцами. А талантливых зажимаю, не даю им хода. Нет уж, дудки. Как зажимал, так и буду зажимать. А иначе они меня первым слопают. Давай выпьем еще по одной. Приготовься — я и тебе приготовил сюрприз. Сейчас кое-что скажу.

У Сантамаринова кусок застрял в глотке.

— Ты думаешь, такой уж ты умник, — Шерстобитов посмотрел в упор на Сантамаринова, — такая цаца, что я без тебя не разберусь, кто у меня в лаборатории что из себя представляет?

Сантамаринов едва удержался на стуле. Теперь он уже отлично видел прямо перед собой серые, внимательные, холодные глаза начальника, глаза рыси, выслеживающей дичь, но они его больше уже почему-то не интересовали.

Шерстобитов поднял стопку, раскрыл рот (Сантамаринов увидел мокрый, изогнувшийся дугой пласт языка и бесконечные ряды, как у щуки, острых зубов. Он вздрогнул и зажмурился) и не спеша вылил туда водку и заглотнул ее. Потом отломил корочку черного хлеба и задумчиво пожевал губами, нехорошо хмыкнул и брезгливо-сокрушенно покачал головой:

— Ладно, не буду тебя томить. Вижу, как ты остекленел. У меня в лаборатории одну ставку сокращают. Одного человека надо… фьють… Понял?! Вот то-то и оно. А кого — не знаю. Сижу и мучаюсь. И тот хорош. И этот не плох. Тяжелый это вопрос — дать живому человечку коленкой под зад. Это не пылинку с рукава сдунуть. Вот ты правильно выступал на профсоюзном собрании о внимании к людям. А сегодня я решил поближе с тобой познакомиться. Жалко с тобой расставаться. А другие всеми корешками вросли. Убери любого отсюда, так он сразу засохнет. Что же делать? Ума не приложу. Вот так задача. — Шерстобитов горько вздохнул, снова отломил корочку и стал жевать ее, сосредоточенный, углубленный в свои мрачные раздумья.

— Я немного погорячился на профсоюзном собрании, — вдруг как-то по-детски заулыбался Сантамаринов. — Честное слово. Не сердитесь на меня, Михаил Гаврилович.

— Ну что ты, что ты? Я же вижу, ты умный парень, обстановку понимаешь. Работать с тобой одно удовольствие. Ничего не поделаешь — буду бороться, чтобы ставку не отнимали… Ну давай еще по одной. За нашу мужскую крепкую дружбу.

Сантамаринов ушел. На душе у него было как-то нехорошо, будто он совершил скверный поступок.

Когда гость ушел, Шерстобитов сказал жене:

— Студенист. Потек. Сразу на коленки. А вот Костомахов — тот не дрогнул: хотите, говорит, сейчас заявление напишу, или отложим до завтра. Никакой ставки у меня не сокращают — это я его на пушку брал.

ДРУГ ДЕТСТВА

Ко мне в кабинет, простодушно улыбаясь, зашел мой школьный товарищ — Николай Павлович. В руке у него была толстая книга. Оказалось — это его только что вышедший из печати роман. Я с уважением подержал на весу книгу, от души поздравил Николая Павловича.

— Это тебе, — со сдержанной гордостью сказал мой гость. — Дай-ка учиню надпись.

В теплой дарственной надписи Николай Павлович шутливо упомянул и о том, как я в новых брюках сел на сладкий пирог, испеченный в честь его двадцатилетия. Я был тронут — сердечно обнял Николая Павловича.

Николай Павлович попросил обязательно прочитать его книгу. Я охотно пообещал сделать это.

Через месяц Николай Павлович вновь зашел ко мне.

— Прочитал книгу? — широко улыбаясь, с порога спросил он.

«Очевидно, раньше он раздал ее всем знакомым, а теперь собирает жатву комплиментов», — решил я.

— О да! — с несколько преувеличенным пафосом воскликнул я. — Прекрасная вещь. Великолепно написана. Очень хороши пейзажи. Особенно удачны диалоги. Читал не отрываясь. Местами смеялся, местами плакал.

Скорее всего я немного перестарался, так как Николай Павлович с сомнением посмотрел на меня и спросил:

— А ты на самом деле читал ее? Это правда? Не обманываешь?

— Ну что ты! Как можно! Блестящая вещь. Твоя удача. Ты молодец.

По его глазам я видел, что он все никак не может до конца поверить мне. (Возможно, я говорил недостаточно искренне.) Тогда я усилил поток похвал. Недоверчиво улыбаясь, он спросил в упор:

— А что тебе там понравилось? Какой эпизод особенно запомнился?

Я негодующе взмахнул рукой:

— Как тебе не стыдно! Я твой старый друг, и ты проверяешь меня.

Я ожидал, что после этих слов Николай Павлович прекратит мучить меня вопросами о его книге и мы заговорим на другую, более интересную, спокойную тему. Но не таков он был.

— Ну, расскажи любой, хоть самый маленький эпизод.

Я в недоумении таращил на него глаза, соображая, как выкрутиться из неловкого положения.

— Не буду ничего рассказывать из принципа, — подавляя смущение, сказал я.

— Скажи хотя бы, как зовут главного героя, — настаивал автор.

— Не скажу, — упирался я, чувствуя, что краснею.

— Ну ладно, чем кончается книга — и поставим на этом точку, — великодушно предложил Николай Павлович.

— Что ты пристал ко мне? — попробовал я возмутиться. — Ты написал прекрасную вещь. Что тебе еще от меня надо?

Но попытка откупиться не удалась.

— Значит, ты не читал ее, — торжествующим тоном изрек мой мучитель. — Ну сознайся, прошу тебя…

— Не буду я сознаваться — я читал. Ты унижаешь меня своими вопросами. — Сознаться было выше моих сил. В сей момент я не сознался бы в этом даже под дулом пистолета.

— Ладно. — Николай Павлович махнул рукой, словно отпуская мне все мои грехи. — Я приду в следующий раз. Обязательно прочитай. — Он был хоть и нудным, но добрым малым.

— Хорошо, — с воодушевлением сказал я. — Обязательно прочитаю. Ты уж прости, я действительно начал читать, дочитал до середины, но вот отвлекли, черти полосатые, и я не успел дочитать до конца.

— Хватит, больше не ври, — пожалел меня мой друг. Ему стало неловко за меня. — Так прочитаешь?

— Обязательно, Коля, — с чувством сказал я. — Честное слово, дорогой. Клянусь нашим безоблачным детством!

Он ушел, а я еще некоторое время находился в состоянии какой-то прострации, сидел не двигаясь и смотрел в одну точку.

Спустя некоторое время, когда я напрочь, наглухо забыл о его существовании, он вновь пожаловал. Только один он может явиться вот так неожиданно, в самый неподходящий момент. Увидев его, я чуть в обморок не упал.

— Прочитал?! — весело спросил он с порога.

— Да! — в отчаянии крикнул я. — Прочитал, и забудем об этом. — Я беспомощно оглядывался в поисках спасения. Спасения ждать было неоткуда, я был в ловушке.

Он поставил на пол свой толстый портфель, набитый, как видно, рукописями новых романов, сел в кресло напротив меня и, все так же дружелюбно улыбаясь, спросил:

— Ну и как? Прочитал книгу?

— Прочитал! — жалобным тоном ответил я.

— Ну и что тебе в ней понравилось, а что не понравилось? — пытливо прищурившись, спросил он.

Ну что за человек! Что ему от меня надо?! Подарил книгу и пристал как банный лист.

— Ладно, Коля, — с обидой сказал я. — Хватит. Я читал. Вот чтоб мне с места не сойти. Неужели ты не веришь мне, своему старому школьному товарищу?

— Так-так, — сказал он, криво усмехаясь. — Ну и что же понравилось в ней моему старому школьному товарищу?

— У тебя прекрасный язык, — с надеждой сказал я, чувствуя, что проваливаюсь куда-то в тартарары. — Да ты сам это прекрасно знаешь.

— Что еще? — все так же насмешливо спросил Николай Павлович.

Мне захотелось подняться, сначала дать ему в зубы, а потом вышвырнуть в окно с двенадцатого этажа.

— Что еще? — глубокомысленно спросил я, выгадывая время. — Что еще? Еще образы очень удачные. Хорошая идея.

— Так-так, — сказал он, покачивая ногой, закинутой на ногу. — Значит, идея. И сюжет, да?

— Да, — твердо заявил я. — Идея, сюжет. И композиция.

— И композиция?

— И композиция. — Я с мольбой смотрел на него.

— Врешь ты все, — уверенно сказал он. — Ничего ты не читал.

— Нет, читал, — упирался я. — Хочешь, на колени стану!

— На колени не надо. Ты лучше расскажи, о чем книга. Ну хотя бы как звали героиню.

Все-таки какой он оказался жестокий человек. Настоящий садист. Смотрит на меня и не испытывает ни малейшей неловкости, что заставляет меня крутиться, как ужа на сковородке.

— Как ее звали, убей, не помню, — признался я. — Вылетело из головы. Ты же видишь, сколько я читаю… И потом, у меня плохая память на имена. Я забываю имена даже хороших знакомых. Ты же знаешь…

— Это я знаю, — слишком уж охотно подтвердил Николай Павлович. — Ну хорошо, — не унимался он. — А как она поступила с главным героем?

— Как поступила? Как поступила?.. — Если хорошо поступила, подумал я, тогда о чем писать книгу?.. — Плохо поступила, — твердо заявил я. — Безобразно.

— Ты уверен в этом? — спросил он.

— Да, — ответил я, заколебавшись. — Могу присягнуть. Впрочем, подожди, я, кажется, перепутал. Наоборот — вначале плохо, а потом хорошо. Верно? — Как утопающий, я ловил в его безжалостном взгляде хоть намек на спасение. — Да, совершенно точно, вначале хорошо, а потом плохо.

После этих слов мы некоторое время в упор смотрели в глаза друг другу. Только я был кроликом, а он удавом.

— Ну, знаешь, — наконец сказал мой друг, поднимаясь. — Много я видел в своей жизни, но такого нахальства еще не встречал.

— Это ты брось, — обиженно сказал я. — Какого нахальства?! Просто у тебя такая толстая книга, что в один прием не одолеешь. Вот у меня все и путается в голове.

— А ты все-таки читал ее? — со слабой надеждой спросил этот Фома неверующий.

— Конечно, читал. Хочешь, напишу рецензию?

— Ты же не читал.

— А какая тебе разница?

— Все ясно, — сказал мой друг. — Почитай книгу, узнаешь. Прочитаешь?

— Коля! Дорогой! — с чувством воскликнул я. — Конечно, прочитаю. Как ты мог плохо подумать обо мне, твоем старом школьном товарище? Ведь мы знакомы уже столько лет. Помнишь, как твоя бабушка испекла в честь твоего двадцатилетия пирог с вареньем, накрыла его газетой и положила на кресло? Я сел на него в своих новых синих шевиотовых брюках. Какой все-таки вкусный был этот пирог.

— Ладно, — сказал Николай Павлович. — Все-таки мы сидели за одной партой.

— Я тогда первый раз надел синие брюки, — сказал я. — До сих пор не могу понять, почему твоя бабушка положила пирог на кресло. Неужели для него не нашлось более подходящего места?

— Она положила его туда, чтобы он остыл, — сказал мой друг — Но самое интересное, что ты даже не заметил, что сидишь на пироге.

— Он был очень мягкий, — сказал я. — Прямо воздушный. И было очень удобно сидеть на нем. Как на подушке.

— Потом к тебе подошла собака и стала облизывать твой зад. А мы не могли понять, в чем дело.

— Вкусный был пирог, — мечтательно сказал я. — С вареньем. Очень мне понравился. Ты тоже, кажется, ел его?

— Да, ты, я и собака. Мы трое. Остальные отказались. Кстати, а куда потом делись твои брюки? Они на самом деле очень хорошо сидели на тебе.

— Я покрасил их в другой цвет.

— Да, помню, помню. В черный, кажется.

— Нет, в коричневый. Под цвет варенья.

— Ну ладно, — примирительно сказал мой друг — Я пошел. Ты все-таки прочитай мою книгу. И напиши рецензию. Ведь ты обещал.

— Хорошо, — сказал я. Непременно прочитаю. — Можешь не сомневаться…

После этого Николай Павлович еще три раза заходил ко мне и бестактно интересовался, прочитал ли я его книгу.

Когда он пришел в четвертый раз, я швырнул ему газету и сказал:

— Здесь напечатана моя рецензия на твою книгу. В ней все написано: и как звали героиню, и как она поступила с главным героем. Ну что ты, Фома неверующий, пристал ко мне? Что я тебе плохого сделал?

— Написал? — недоверчиво переспросил он. — Ну спасибо, ну удружил… А как же ты все-таки сумел написать ее, не читая роман?

ЧУДАК

Это только кажется, что чудаков стало меньше. Чудаками и нынче хоть пруд пруди. Стоит только внимательно присмотреться. А бывает, что и присматриваться не надо. Все и так ясно, с первого взгляда.

Вот, пожалуйста! Заказали одному скульптору скульптуру. Водрузили ее затем на какой-то пьедестал, закрыли простынкой и назначили дату открытия.

Собрался в день открытия народишко — стоит глазеет. Ну и наш городской руководитель культуры стоит у микрофона. Сейчас выступит, и сразу ему ножнички — пожалуйста, он чик-чик, перережет ленточку, и готово.

— А где, — говорит, — скульптор? Почему его сюда, на трибуну, не пригласили?

То лицо, у кого он спрашивает, помялось и отвечает:

— Да неудобно было, Павел Иванович, он вроде бы выпивши… На радостях, наверное… Пусть из толпы смотрит. А то он нам всю картину испортит. Тут из телевидения приехали, из киностудии. Сюжет снимать будут для хроники.

— Хорошо, в таком случае, пусть пока постоит в толпе. Потом подведите.

Шли последние приготовления. Киношники и телевизионщики устанавливали свои камеры и осветительные треноги. Суетились и нервным тоном отдавали последние указания распорядители. И в это время внимание руководящей персоны, которая уже собралась начать свою речь, привлек какой-то безалаберный тип, который торчал около скульптуры и мешал операторам. Весь был он какой-то расхристанный, небритый, пальто расстегнуто, концы шарфа болтаются, шапка сдвинута набок. Ходит и чего-то бормочет, лезет прямо под юпитеры. Павел Иванович, конечно, сразу взъярился:

— Гоните этого типа в шею! Чего он там крутится? Есть же нахалы. Как увидят кинокамеру, так с ума сходят, сразу лезут в объектив…

Типа, конечно, увели под руки, хотя он отчаянно сопротивлялся и что-то выкрикивал.

— Чего он там кричал? — поинтересовался Павел Иванович.

Ему осторожно объяснили, что это не кто иной, как сам скульптор. Может побежать, вернуть его?

— Ну нахал! — не смог сдержать возмущения Павел Иванович. — И как его угораздило прийти в таком непотребном виде? Я, знаете ли, этого не признаю! Черт знает что такое! Неужели не могли пригласить кого-нибудь другого? Чтобы хоть чуточку поприличней выглядел.

— Так ведь талантливый человек, Павел Иванович.

— Не верю. Вы только посмотрите на него: небритый, неопрятный, лезет куда не надо. Нет, не талантливый человек, а чудак какой-то.

— Да вы не на него смотрите, Павел Иванович, — сказало должностное лицо, к которому он обращался, — а на скульптуру. Сейчас увидите, как хороша.

— Да что скульптура? — с брезгливым выражением на лице сказал Павел Иванович. — Когда скульптор такой безалаберный. Нет уж, увольте.

Ему дали знать, что все готово для съемок, он придал своему лицу подобающее выражение и начал свою речь.

ПАЛ МИХАЛ

Я — писатель. У меня творческая натура, молодая жена и, увы, склероз. В остальном я довольно везучий человек. У меня есть большая квартира, зимняя дача, регулярно выходят книги. Что еще надо для полного счастья?

И вот на днях сгорела моя зимняя дача. Остались лишь одни дымящиеся головешки. Я ходил вокруг пепелища, тыкая в него своей сучковатой самшитовой палкой словно понуждая сгоревшую дачу восстать из пепла.

— Птенчик мой, не переживай, — уговаривала меня жена, с жалостью заглядывая мне в лицо. — Плюнь на нее. Здоровье дороже.

Я плюнул, но от этого мне легче не стало.

— А ведь дача наша не застрахована, — с запоздалым сожалением сказал я. — Помнишь, к нам ходил какой-то проныра, страховой агент, Пал Михал. Прямо в душу лез со своей страховкой. Как он меня уговаривал застраховать эту чертову дачу, а я только посмеивался. Стоит-де мне застраховать ее, как она тут же сгорит.

— Если бы ты меня слушал, все было бы по-другому, — сказала жена.

Я с укором глянул на нее — она замолчала.

— Я еще помню, как этот нахальный тип приставал с огнетушителями, — с горестью сказал я. — Все твердил: «Обязательно купите огнетушители». Будто эти огнетушители предохранят от любой напасти. Прямо в душу лез с ними.

— Ты все-таки купил их, — сказала жена.

— Еще бы! — кивнул я. — А когда купил их и установил снаружи у стены дома, прибежал этот агент и уговорил меня, чтобы я занес их в дом. «Огнетушители не морозоустойчивы. Их надо хранить в тепле», — с сарказмом передразнил я. — Только чтобы отвязаться от него, я затащил их в сени, и вот они сгорели вместе с дачей.

— А как он радовался, когда ты купил эти огнетушители, — напомнила жена.

— Чтоб ему ни дна ни покрышки! — сказал я. — Ни на том, ни на этом свете.

— За что ты его так? — спросила жена. — Ведь он ни в чем не виноват. Он хотел как лучше.

— Еще бы! Как лучше — для него погреть руки у чужого пожара, — съязвил я. — Нет, что ни говори, а я рад, что в конце концов выгнал его.

— А все-таки он хороший человек, — сказала жена. — Он учил тебя, как пользоваться огнетушителями. Это совсем не входит в его обязанности.

— Да-да, — угрюмо усмехнулся я. — Совершенно заморочил мне голову своими огнетушителями, а дача все-таки сгорела.

Мы сели в машину и не проронили за всю обратную дорогу ни слова, будто ехали с похорон близкого человека.

Спустя два дня в моей квартире зазвонил телефон. Какой-то мужчина вежливо поздоровался и участливо сказал: «Это я. Все-таки сгорела? Какая была хорошая дача, — продолжал он. — Очень вам сочувствую». Я узнал голос — это был тот самый проныра Пал Михал.

— Что вам нужно? — в бешенстве закричал я. — Да, она сгорела. А вам, собственно, какое до этого дело? Сгорела, и черт с ней. Это моя дача. Страховать там больше нечего. До свидания. Нет, прощайте. И больше никогда не звоните сюда.

— Извините, — с состраданием сказал Пал Михал. — Я понимаю ваше состояние. Вы взвинчены и очень расстроены…

— Убирайтесь, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Умоляю вас, не доводите меня до крайностей…

— Хорошо, — поспешно сказал Пал Михал. — Но как же ваша страховка? Вы должны ее получить.

— Какая страховка? — морщась, как от дикой мигрени, спросил я. — Какая страховка? Вы что, смеетесь надо мной?

— Нет, не смеюсь, — обиженно сказал в трубку Пал Михал. — Я никогда не шучу — у меня такая работа. Я вполне серьезно. Страховка за вашу дачу. Ведь вы застраховали ее на довольно крупную сумму.

— Я… застраховал? — ехидно спросил я. — Вы что-то путаете, голубчик… Подите вначале проспитесь. Я отлично помню, что я ее не страховал. И ни в какую не хотел страховать. Я помню, как вы уговаривали меня это сделать и как я отказался. Хватит и того, что вам удалось навязать мне огнетушители. Я очень рад, признаюсь, что мне удалось наконец отвязаться от вас, и сейчас я нисколечко об этом не жалею. Слышите вы? Не жалею.

Страховой агент терпеливо выслушал этот крик души и сказал:

— Да, я помню — вы действительно не хотели застраховать свою дачу и мне так и не удалось убедить вас, но тем не менее вы застраховали ее. Мой долг сообщить вам об этом. Я посоветовал вам купить огнетушители, и когда вы расписывались в их получении, то расписались и на договоре о страховании вашей дачи. Вы, как я заметил, человек рассеянный и могли просто не заметить этого. Поищите у себя в карманах квитанцию.

— О боже! — сказал я. — Нет у меня никакой квитанции. Была какая-то странная бумажка, но я выбросил ее.

— Ничего, — успокоил меня Пал Михал, — я возьму копию в архиве. Если бы вы знали, — добавил он после некоторого молчания, — как я был рад, когда застраховал вас! Но сейчас я рад вдвойне, что вы можете получить свою страховку. До свидания…

УДАЧА

Это верно. Кому как повезет. Один на ровном месте споткнется, другой впервые в жизни купит лотерейный билет, и на́ тебе — «Волга». Лично мне похвастать нечем. Я невезучий. Сорвется с крыши кирпич — обязательно на мою голову.

Зато один мой знакомый… Вот уж этот из тех, кто поднимет смятую бумажку, а она окажется сторублевой банкнотой. И рожа у него, скажем прямо, какая-то обезьянья, и характер — не приведи господь, и шельма, каких свет не видал… Однако куда ни ступит, там, как говорится, зацветают розы. Самые красивые женщины вешаются ему на шею. В санатории ему лучшую комнату, в столовой — лучший кусок. Стоит ему прийти на пляж, тут же выглядывает солнце, штормующее море сразу успокаивается и смиренно катит к его ногам ласковые волны.

На службе повышения, награды, дома — любовь и уют. За что ни возьмется — удача. Я не сомневаюсь: захочет он изобрести вечный двигатель — изобретет. Или пожелает открыть философский камень — откроет. Но так уж устроен человек — что легко дается, он не ценит. Все ему мало. И вот моему знакомому захотелось славы. И не простой, а громкой, с аплодисментами, титулами, фотографиями в газетах.

— Надоело жить в безвестности, — объяснил он со скромной улыбкой. — Пора заявить о себе во весь голос. Решил вот стать писателем.

Сказано — сделано. Он отрастил себе бороду, купил дачу с камином, мохнатый свитер и трубку. Затопил камин, раскурил трубку, нашел в старом сундуке бумагу и сел писать. Писал-писал, пока рука не устала, потом отнес написанное в журнал. Там почитали — понравилось, напечатали. «Молодец, — говорят, — неси еще». Он снова накропал — ив журнал. Там улыбаются, похлопывают его по плечу, просят еще. А ему что — сел, написал и отнес. Все идет «на ура». Книгу его напечатали. С портретом. Начались рецензии, читательские конференции. И все под бурные аплодисменты. Он даже сам иногда с сомнением оглядывался — ему ли так хлопают или кому другому. Все правильно — ему.

«Удивительно, — думает, — как быстро поймал я за бороду славу. Даже не верится. Все вокруг восхищаются — глубина, острота, блеск. Самому любопытно, что же я там такого натворил? Дай-ка почитаю». Стал читать — да, действительно интересно, тонко. Увлекательный сюжет, прекрасный слог. Одно непонятно: какое ко всему этому лично он имеет отношение? Вроде бы он писал совсем другое. Может, ошибка какая. Пошел в редакцию выяснить. Его под ручки провели к главному редактору, усадили в мягкое кресло.

Так и так, говорит с любезной улыбкой, вы уверены, что это все я написал, а не кто-то другой? Нет ли здесь какого-нибудь недоразумения?

— Что вы? Что вы? — говорят. — Как можно? Это ваше гениальное творение, чье же еще? Может, во всей рукописи мы исправили одно-два слова, но не больше… Была, правда, на оборотной стороне какая-то ахинея, но мы ее зачеркнули. У каждого писателя есть свои маленькие странности. Один может сочинять только сидя в горячей ванне, другой — под органную музыку, третьему пишется не иначе как на обороте исписанной бумаги…

— Мерси, — вежливо сказал мой знакомый, поднимаясь. — Все так и есть. Вы абсолютно правы. Конечно, автор я. Честь имею. Ждите новое произведение.

Он откланялся и быстрей на дачу — писать роман. Благо бумаги в старом сундуке осталось еще навалом. Нет, недаром говорят — везет же некоторым.

ВО ИМЯ НАШЕГО ЛЮБИМОГО РЕБЕНКА

В кабинет народного судьи, смущаясь и подталкивая друг друга, вошли прилично одетые, интеллигентного вида мужчина и женщина средних лет. По их упитанным фигурам и гладким лицам сразу было видно, что они живут в достатке и не страдают отсутствием аппетита.

— Товарищ нарсудья, мы окончательно решили разойтись, — с места в карьер трагическим голосом заявила дама. На ее глазах появились слезы. — Во имя нашего любимого ребенка. Так продолжаться больше не может.

Судья видел этих людей в первый раз, но чего только он не повидал за годы работы судьей и понял, что если уж записались к нему на прием и пришли, то решение о разводе еще отнюдь не окончательное.

— Ну зачем же так сразу? — шутливо сказал он. — Садитесь, успокойтесь. Расскажите, что вас волнует.

Женщина сняла черные нитяные перчатки, протерла ими очки и капризно предложила мужчине: «Расскажи ты». «У тебя лучше получится», — кисло усмехнулся тот.

— Ну хорошо, — кивнула она. — Пусть будет так. Видит бог, я всегда во всем тебе уступаю. Юрий Иванович, у нас единственный ребенок. Девочка. Такое хрупкое, нежное, воздушное существо. Мы оба без памяти любим ее. Как она, бедняжка, будет страдать, когда мы разойдемся, — женщина всхлипнула. — Одна мысль об этом невыносима для меня. Так вот. Мы с Игорем Михайловичем, — она кивнула на мужчину, — женаты уже почти двадцать лет. За эти годы мы уже не раз могли проверить свои чувства. Недавно он лежал в госпитале — вы бы видели, как я волновалась, страдала, каждый день носила ему передачи, как нетерпеливо ждала его. Мы уважаем друг друга, не спорю. Мы привязаны к дому, к семье — это так.

Игорь Михайлович внимательно слушал, то и дело кивками показывая, что он полностью согласен с женой.

— В таком случае не вижу никаких проблем, — с улыбкой сказал судья. — У вас есть великолепная основа для нормальной семейной жизни. А потому вам лучше всего спокойно вернуться домой и исключить все, что мешает вам наладить отношения.

Женщина нервно затеребила перчатки, помялась.

— Это, конечно, не исключено. Но мы, к сожалению, руководствуемся в личной жизни не разумом, а чувствами. Оба мы крайне эмоциональны, впечатлительны, вспыхиваем от каждого пустяка, как порох от спички. А это пагубно сказывается на нашей девочке. Она тоже стала очень нервной. Мы боимся, что у нее испортится характер.

— Но ведь можно научиться сдерживаться, — рассудительно заметил судья. — Стоит только очень захотеть.

— Да-да, — кивнула женщина. — Я понимаю. Но, к несчастью, мы слишком иррациональны в нашем поведении. Сначала мы что-то делаем, а уже потом понимаем, что это совсем не то, что нужно, что хотелось. Увы, характеры такая капризная вещь. Например, мой муж очень тщеславен — он считает, что лучше меня знает современную методику воспитания. А вы сами понимаете, при таком антагонизме во взглядах и полной несовместимости характеров мы без конца спорим. Борьба мнений изнуряет не только нас, но и бедного ребенка.

— И все-таки я не советую вам спешить, — мягко сказал судья. — Все ссорятся. Не стоит доводить дело до крайности. Советую вам начать все с чистой страницы. — Судья с явным пониманием и даже сочувствием отнесся к беде уже немолодой семейной пары. — Что поделаешь, такое бывает. Накопились взаимные обиды, раздражение, душевная усталость и — как результат — кризис. — Он спокойно, доброжелательно, без нажима, все более воодушевляясь, объяснил посетителям всю пагубность столь поспешного и необдуманного решения. — Возьмите взаимные обязательства. Будьте терпеливы и снисходительны друг к другу…

По мере того как судья говорил, светлели лица незадачливых супругов. Судье самому было приятно, что добрым советом он помог сохранить семью. Супруги горячо поблагодарили его и раскланялись.

— Мы все сделаем именно так, как вы посоветовали, — с чувством сказала женщина, порывисто пожимая судье руку. — Начнем все с чистой страницы. Огромное вам спасибо…

— Душевное спасибо, — поклонился ее молчаливый супруг.

Прошел месяц. Изредка судья с улыбкой вспоминал этот визит и даже рассказал о нем коллегам. И вот однажды в приемный день дверь в его кабинет отворилась и к нему зашла уже знакомая нам пара.

— Мы к вам, Юрий Иванович, — слезливо сказала женщина. — По тому же поводу. Увы, — она торопливо достала из сумочки платочек и приложила его поочередно то к одному, то к другому глазу. — Дальше так жить, — она навзрыд, в голос заплакала, — невоз-невозможно… А-а-а-а…

Судья поспешно налил из графина в стакан воды и подал женщине.

— А как же ваша девочка, ваш ребенок? — растерянно спросил он у мужчины.

— А что девочка? — мужчина пожал плечами. — Вчера она разбила о мою голову вазу для фруктов. Мы взяли обязательства, как вы советовали. Все равно ничего не помогает. Начали все с чистого листа.

— Разбила о голову вазу для фруктов? — не веря своим ушам, спросил судья.

— Вот именно. Ей показалось, что я громко чавкаю.

— Бедный ребенок, — всхлипнула женщина. — Он обругал ее, тут я показала этому садисту.

— Они вдвоем старались, — вздохнул мужчина. — Так меня разделали, что я едва жив остался.

— У него отвратительные манеры, — сказала дама. — Девочку раздражает, что у нее такой заурядный, старомодный отец. Он даже со вкусом одеться и то не умеет.

— Ее не это раздражает, — уныло сказал мужчина, — а то, что я не даю ей денег, сколько она требует.

— Конечно, — сказала жена. — У тебя никакого честолюбия. Посмотри, как одеваются дети других родителей.

— Она одета не хуже других, — сказал мужчина.

— А должна быть одета лучше, — твердо сказала женщина. — Это наш единственный ребенок. Нет, с этим человеком решительно нельзя договориться. Он не хочет ее воспитывать, он настоящая тряпка.

— Вчера она опять не ночевала дома, — сказал мужчина. — Учиться не желает, работать мама не пускает — попробуй воспитай.

Судья до сих пор молча слушал супругов.

— Сколько лет вашей дочери? — наконец спросил он.

— Девятнадцать, — сказала женщина. — Боже, она такая тихая, скромная, милая девочка… Она не вынесет нашего развода… Бедная крошка.

— Разводитесь, — махнул рукой судья.

— Как? — изумилась дама. — Двадцать лет нас все отговаривают. Друзья, знакомые, общественные организации, судьи. А вы, вы черствый, бессердечный человек — сразу «расходитесь». Как обухом по голове. Зачем же так? Нет, это невозможно. У нас ребенок, он не вынесет этого. Пойдем скорей, пойдем отсюда, — запричитала она, хватая мужа за руку и увлекая его вон из комнаты. — Здесь нас не поймут, не посочувствуют. Легко сказать — разводитесь… А кто будет воспитывать нашу бедную крошку?

СОРОКА-БЕЛОБОКА

Ну кто не знает милую детскую сказочку о сороке-белобоке, которая кашку варила, деток кормила. Помните? Этому дала, этому дала, а этому не дала…

У взрослых эта сказочка выглядит несколько по-иному.

…В кабинет директора торга, уверенно раздвинув плечами очередь, заходит холеный представительный мужчина.

— А я к вам с просьбой, Евгений Борисович, — игриво говорит он. — Вот бумаженция…

Хозяин кабинета, едва глянув на бумаженцию с внушительным грифом, почтительно приподнялся, суровый лик его в секунду смягчился.

— Прошу, пожалуйста. Присаживайтесь. Чем могу?

— О, маленькая просьба. Нельзя ли приобрести финский гарнитурчик? Говорят, за ними такая очередь, что до конца жизни можно простоять. Ха-ха-ха!!!

— Отчего же нельзя? — мягким, ласковым голосом сказал директор торга. — Это другим нельзя. А вам можно. С таким-то письмом… — И он размашисто начертал на письме резолюцию.

Посетитель удалился, а в кабинет робко зашел некто из очереди и нерешительно остановился перед столом Евгения Борисовича. Стоял долго, терпеливо, пока хозяин говорил по телефону.

— Юра, все сделаю. Уж для тебя-то! А ты нам зернистой икорки подбрось. И балычка. Вот и договорились. Пока. Жму!!!

Наконец он заметил посетителя, и его оживленное лицо поскучнело.

— Я инвалид, — нудно тянет тот. — Очередь… Не могу… Помогите…

— Мы тоже не можем, — ледяным тоном отрезал Евгений Борисович. — Не положено. Есть порядок.

— А почему же вашему знакомому Юре можно? — спрашивает докучливый посетитель. — На каком основании? Чем он лучше меня?

Лицо Евгения Борисовича темнеет. Что за наглый тип!

— А вы знаете, что я ему обещал? — со сдержанной досадой спрашивает он. — Не знаете. Вот то-то и оно. То, что я обещал ему, не имеет никакого отношения к мебели. А то, что он мне обещал, не имеет никакого отношения к вам. Ясно?

— Да, но дефицитную икорку он достает лично для вас, а не для всех, — не унимается посетитель.

— А это уж не вашего ума дело, — рассердился Евгений Борисович. — Пожалуйста, не задерживайте других!!!

Очередь за дверью одна, но люди в ней разные. Одни заходят в кабинет уверенно, как к себе домой, размахивая «бумаженцией» с неотразимо могучим грифом, при виде которого у директора торга сами собой подгибаются колени. Другие несут в руке пузатый портфель или крепко прижимают к себе тяжелый сверток. Они плотно прикрывают за собой дверь, удобно усаживаются в кресло, с вкрадчивой улыбочкой открывают портфель или раскрывают сверток и с нежным блеском в глазах протягивают хозяину дорогой коньячный набор, блок заграничных сигарет, серебряную безделушку или подобный сувенир-пустячок.

Евгений Борисович, очевидно из простого человеческого любопытства, берет сувенир, любовно взвешивая его в руке, и нарочито сердито спрашивает:

— Это что же, взятка?

— Ну что вы, что вы, Евгений Борисович! — с деланным испугом восклицает посетитель. — Какая же это взятка? Так, маленький сувенир. Образец нашей продукции. На память о столь приятной встрече…

— Ну, тогда другое дело, — смягчается Евгений Борисович. — Чем могу?

Другие заходят, сжимая в руке лишь край кепки или шляпы, как тот самый незадачливый инвалид. Они заходят робко, неуверенно, заранее не надеясь на успех.

Движется очередь… Этому сорока-белобока дала, этому дала, а этому ничего не дала. Как пришел с пустыми руками, так и ушел ни с чем.

ХОЛОСТЯК

Есть у меня один приятель — в принципе человек неплохой и в высшей степени, конечно, порядочный. Но немного нудный. У него манера такая — вроде бы аристократическая — растягивать слова, глубокомысленно бекать и мекать после каждого слова — мда, мда, эээ, ммме… И по нескольку раз повторять одно и то же. Да еще хватать вас за руку, чтобы не убежали. И убегать как-то неудобно — все-таки вместе учились в школе. Теперь он сам в техникуме учителем работает.

Встретил я его на днях. Стоим разговариваем. Вдруг он замолчал и этак многозначительно произнес:

— Мда, мда. Так на чем я остановился?

Меня словно кипятком ошпарили. Потому что в этот момент я думал о своих совершенно посторонних делах. Но, к счастью, последняя его фраза каким-то чудом удержалась у меня в голове.

— Ты остановился на том, что неделю назад у тебя была простуда и ты принимал горячую ванну со скипидаром, — ответил я ему, а сам подумал: «Хорошо бы смазать тебе язык скипидаром, чтобы ты говорил хоть чуточку живее».

— Вообще-то я живу неплохо, — вновь овладев моим вниманием, продолжал приятель. — Тружусь в поте лица. Учу подрастающее поколение. Воспитываю. Просвещаю. Мда. Мда. Сею разумное, доброе, вечное. Получил за это грамоту местного комитета. Но вот в личном плане мне пока не везет. Недавно развелся. Что поделаешь — духовная расстыковка. Ты меня знаешь — я человек аккуратный, у меня каждая вещь свое место знает. Мда, мда. Люблю порядок, уют. К своим семейным обязанностям отношусь в высшей степени серьезно. А что ей еще надо было, убей, не понимаю.

«Немудрено, — думаю я. — С таким занудой я бы и одного дня не прожил, сбежал бы хоть на край света». А вслух говорю (неудобно не посочувствовать):

— Наплюй! Не переживай. Ты отличный семьянин. Тебе просто попалась никудышная жена.

— Уже третья такая… — с понятной обидой вставил мой друг.

— Ну и что?! Они не оценили тебя. Но в следующий раз тебе обязательно повезет и ты найдешь свое счастье. Ты еще молод, здоров, интересен. У тебя все впереди.

Он с благодарностью посмотрел на меня:

— Ты правда так думаешь?

— Еще бы! Такой мировой парень — любо-дорого посмотреть.

— Послушай, — воспрянул мой приятель. Глаза его зажглись: — А нет ли у тебя на примете какой-нибудь одинокой женщины? Эээ, ммм, эээ… Ну, сам понимаешь: лет двадцати пяти — тридцати… С приятной внешностью и спортивной фигурой. Скромной, порядочной, воспитанной. Хорошо бы с музыкальным образованием. Если она была замужем и даже имеет ребенка — это нестрашно. Я его усыновлю. Мы все вместе будем духовно расти — ходить на концерты симфонической музыки, начнем выпускать домашнюю газету. Сообща бороться за экономию и бережливость в домашнем хозяйстве. Короче, жить по НОТу, то есть по научной организации труда. Если она, конечно, захочет. Моя последняя жена вначале отнеслась к этой идее с большим энтузиазмом, но постепенно ее пыл почему-то угас. Ты не думай, я не скряга, просто в наше время все надо рассчитывать. Иначе не выберешься из финансового кризиса. Мда, мда. Познакомь меня с кем-нибудь, — зажегся он. — У меня большой опыт семейной жизни. Я не подведу.

— Постараюсь, — промямлил я. — Что-нибудь придумаю обязательно. Такой мировой парень и чтобы зря пропадал, не допустим. Так что звони. Не стесняйся.

«Ну вот, обеспечил себя звонками по крайней мере на три месяца, — с досадой подумал я. — Ну кто меня, идиота, дергал за язык?»

— Спасибо, голубчик. Спасибо, родной, — растроганно сказал мой приятель. — Эээ… мммеее… Ты меня здорово выручишь. У меня ведь и квартира приличная и даже дача есть. Мда, мда.

— Не пришлось делить? — спросил я.

— Ну что ты! В последний раз расходился — до сих пор не пойму, чем я ей не угодил. «Все себе оставь. Только отпусти меня, ради бога». Да еще с таким самопожертвованием: «Мне ничего не надо. Только отпусти». А ведь мы заранее все специально оговорили. Странные люди эти женщины. Меня же моим добром попрекают. Я человек порядочный, тружусь в поте лица — мне богатого наследства никто не оставил. Взяток не беру. Все куплено на трудовые копейки. И на тебе — какие-то нелепые обиды: все оставь себе. А почему я должен оставлять ей, коли она уходит от меня по собственной воле? Ты понимаешь?!

«Боже мой! И как это я в школе не разглядел, что он за тип. Я бы еще тогда набил ему морду. А сейчас уже поздно…» — уныло думаю я, глядя на своего приятеля, и соглашательски киваю головой:

— Да-да, я понимаю тебя, понимаю…

Я противен сам себе, но ничего не могу с собой поделать — надо до конца вытерпеть эту пытку. Сказать приятелю, что он сквалыга и ханжа, что жить с ним невыносимо из-за того, что он просто нудный бескрылый человечишко, притесняющий свою жертву мелочными расчетцами, придирками, унылыми наставлениями, убивающий всякие порывы и чувства червивым педантизмом, — сказать это у меня язык не поворачивается, и я с отвращением к самому себе лепечу:

— Не расстраивайся. Дай время — все наладится. Я верю в твою удачу…

— Спасибо! — сказал приятель и доверительно взял меня за пуговицу пиджака: — В конечном счете все мы эгоисты, и каждый наш поступок основан на прямом или косвенном расчете. Так ведь? Никто вслух не говорит: «Я эгоист». Это просто подразумевается. Правда? Каждый поступает сообразно той пользе, какую он может извлечь из своих действий. Пожалуйста. Я готов был поделиться с ней всем, не только материально, но и духовно. Вначале еще так-сяк. А потом едва я начинал говорить, она тут же затыкала мне рот или вскакивала и убегала. Ее совершенно не интересовали мои дела, переживания. Зато каждый день она устраивала сцены из-за денег. А я считал так — сначала докажи на деле, что любишь меня, а уж потом что-то требуй. Я не шел на поводу ее капризов и, как оказалось, правильно делал…

Я слушал его и представлял, как он мучил ее, как отравлял жизнь бесконечными подсчетами, как тщательно и дотошно все оговаривал, прикидывал — выгодна или невыгодна та или иная покупка, какой урон семейному бюджету нанесет посещение кино, театра, концерта, не говоря уже о ресторане. Как он то пылко, то глубокомысленно рассуждал, сколько полноценных продуктов можно было бы купить за те деньги, которые «коту под хвост» выброшены в ресторане… А между тем в мои уши лез его назойливый, въедливый голос:

— Ты даже не представляешь, какая на нее уходила прорва денег. То порвутся чулки. То подавай ей помаду и кисточку для ресниц, то нужна комбинация — я никогда не думал, что эта ерунда так дорого стоит, — то требуются перчатки, шляпка. С ума можно сойти. — Он смотрел на меня глазами, полными неподдельного возмущения, и я сочувственно улыбнулся ему. — Раз в неделю ей надо пойти в парикмахерскую. Как будто самой нельзя причесаться. А эти намеки, что подруге муж подарил французские духи или достал модные сапожки. Едва она открывала рот, меня бросало в дрожь — сейчас опять будет просить деньги. Как будто я не делал ей подарков. Но я подходил к этому разумно — вот тебе картофелечистка к Восьмому марта, а вот соковыжималка к Новому году, а вот новая хозяйственная сумка ко дню рождения. Она только фыркала и надувала губы. Я молчал, терпел. Надеялся, со временем она поймет, что семейные интересы выше собственных прихотей. Она отказалась читать стенгазету, где я пытался образумить ее и все объяснить. И представляешь — наконец грубо заявила: «Я хочу жить по-человечески. Твой научно-практический образ жизни меня не устраивает». Вот так все и закончилось. А ведь я старался не для себя, а для нас обоих. Для себя я требовал только минимум-миниморе: постирай, приготовь, убери. Разве это так уж трудно? Никакой нервной нагрузки. И будь поласковей. Кому приятно видеть перед собой хмурое, обиженное лицо, заплаканные глаза? Мда, мда. Ты согласен?

— Конечно! — малодушно подтвердил я. Кто бы знал, как мне невыносимо было слушать весь этот бред, как мне хотелось уйти, насмешливо оборвав его, но я не мог побороть в себе эту ложную деликатность, дух фальшивого товарищества.

— Вот так и живи по совести, — горестно продолжал мой приятель. — Нет, ничего из этого не выходит. Надо каждый день врать, притворяться, потакать капризам, делать вид, что ты всем доволен, в то время как у нее постоянно что-то не так — то каша подгорит, то сбежит молоко, то она забудет постирать белье, то не купит хлеба. А ты улыбайся и делай вид, что всем доволен. И я, тряпка, умолял ее не расходиться — в горячке что-то обещал, а что, и сам не помню. Нет, подавись ты своими тряпками и кастрюлями. Лучше жить одному. Мда, мда…

Я вздохнул с облегчением — разговор подходил к концу. Нет уж, дудки. Никого я с ним не познакомлю. Не дождется. Чтобы я поломал жизнь какой-нибудь приличной женщине! Этому не бывать.

Мы сердечно пожали друг другу руки. Мой приятель был доволен — он отвел душу и нашел единомышленника. Я же, в душе посылая этого прохвоста ко всем чертям собачьим, с чувством сказал:

— Сделаю все, что в моих силах. У меня на работе полно хорошеньких женщин. Звони. Не забывай.

Теперь вот уже месяц я вздрагиваю при каждом телефонном звонке, опасливо поднимаю трубку, словно это готовая взорваться граната. И если звонит не он, мой школьный товарищ, я улыбаюсь и радуюсь жизни вплоть до следующего звонка. А если же в трубке звучит его въедливый голос, я бледнею, поспешно достаю таблетку валидола и радостно восклицаю: «Здравствуй, дружище! Счастлив слышать тебя, родной мой!..»

ЮБИЛЕЙ

На банкете в честь юбилея композитора Альфреда Ползункова крепко обидели певца Николая Овечина. Его посадили на самый конец длинного стола, дальше всех от юбиляра. Рядом с ним оказался поэт Василий Пустышкин — высокий, сутулый, с пышной гривой полуседых волос. Ему-то после второй стопки и стал изливать свои обиды Овечин. Он бросал мрачные, полные презрения взгляды в сторону юбиляра.

— Я популярный певец, а меня, как какого-то, извольте видеть, прихлебателя, посадили у самой двери. Нет, я здесь не останусь. Выпью еще пару стопок, закушу и уйду. Плевать я на них хотел.

— Меня тоже здесь посадили, — флегматично сказал поэт. — Что поделаешь, во все века это место истинного таланта. И за то спасибо. А ведь если вдуматься, что он без меня и тебя? Ноль! Подумаешь…

— Черта с два я им буду сегодня петь, — решительно сказал Овечин. Он широко открыл рот, засунул туда целиком бутерброд с красной икрой и стал размашисто двигать челюстями.

— Вот и правильно, — поддержал Пустышкин. — Не пой. Много чести. Послушай, что тут о нем плетут. Уши вянут — любимый, прекрасный… Это он-то! Пошляк! Вся его популярность гроша ломаного не стоит.

— Э-э, нет! — криво усмехнулся набитым ртом певец. — Стоит. И даже больше. Гребет он будь здоров.

— Будь здоров! — кивнул поэт, поспешно поднимая стопку водки. — Давай, Коля, за наш дар небесный. Как-никак все, что у нас здесь, — он гулко постучал костяшкой костлявого пальца по своему черепу, — это от бога. Согласен?

— Согласен, — кивнул певец. — Я-то согласен. От бога или от дьявола — лично мне все равно. Я известный артист, ты известный поэт, а сидим мы у самых дверей и нам подают в последнюю очередь.

— Зато в этом нас пока еще не ущемляют, — сказал поэт, протягивая цепкие пальцы к бутылке. — Выпьем за женщин… Порядок есть порядок.

— За женщин я пить не буду, — капризно сказал певец. — Много чести. Давай лучше выпьем за нашу гениальность.

— Каждая муха — гениальное создание природы, — желчно сказал поэт. — Я еще ни разу не встречал ни одного самого захудалого артиста, который не считал бы себя гениальным.

— Ты хотел сказать: захудалого композитора, — поправил певец.

— Конечно, композитора. Все они захудалые. Жаль только, публика ни хрена в этом не смыслит.

— Публика дура, — резюмировал певец. — Я любую публику насквозь вижу. Она у меня как на ладони. Веришь, стою на площадке с микрофоном и по глазам вижу — ведь дура дурой.

— И хлопает как собака, — сказал поэт. — Ведь хлопает? Самовыражается. Делать ей больше нечего. Заплатила за билет деньги — ну и сиди моргай. Нет, ей этого мало.

— Хлопает, как бешеная собака. А что она понимает в искусстве? Для нее песня — всего лишь возбуждающие звуки. А песня — это не только звуки. Песня — это, если хочешь знать, нечто большее. Песня — это песня.

— Да, песня — это песня, ты глубоко прав, — сказал поэт. — Песня — это не просто волшебные звуки, но и сказочные слова. Ты согласен? Давай еще по одной! За песню! За союз слова и музыки. То есть за союз слов и связок. А на композиторов наплевать. Им и без нас хорошо.

— Давай! — с чувством сказал певец. — За меня и за тебя. Ты все понимаешь. Мы, как видишь, вполне можем обойтись вдвоем, без третьего, то есть без композитора. Давай вздрогнем.

— Давай. Поехали. Только, умоляю, не пой сегодня. А то, не дай бог, голос сорвешь. Или как там у вас — голосовые связки… У тебя связки хорошие?!

— Это мои-то связки? Я с этими связками могу — ого-го! — любого чемпиона на лопатки положить.

— Подожди, рано еще. Слышишь, там какой-то идиот хвалит этого дурака юбиляра. Льстят друг другу и не краснеют. Ну и ну… Хорошо быть композитором, — с завистью продолжал поэт. — Ни рифм у них нет, ни метафор. Свалил ноты в кучу, потом записал в любом беспорядке — и назвал опус номер семнадцать. А почему семнадцать — никто не знает. Но помалкивает. Кто признается в том, что он круглое бревно?

— Сволочи, — с ненавистью сказал певец. Мало им своей славы, так они за чужой стали гоняться. Исполнителями стали. Выскочит этакий козлетон в кожаной куртке на подмостки и давай блеять. А публика в восторге: бис! Браво! Овации, цветы. И пусть у него в горле не связки, а наждачная бумага — ей все равно.

— А ты думаешь, кто-нибудь кроме редакторов читает стихи? — спросил поэт. — Черта с два! А ты, кстати, читал мои стихи?

— Еще бы! — певец икнул и осоловело уставился на поэта. — Высший класс! Я от них в восторге. Дай я тебя за них поцелую. — Певец нежно заглянул поэту в глаза, потом бережно пригладил его волосы и, схватив двумя руками за уши, стал целовать…

Поэт некоторое время терпеливо вертел головой, потом ему удалось вырваться, и он утерся салфеткой.

— Спасибо, — растроганно сказал поэт. — Не знал, что ты меня так любишь. Я тоже тебя люблю. Голос у тебя, ох какой гениальный голос! Настоящий голосище. Да если бы не ты — разве его кто-нибудь знал? — Поэт укоризненно кивнул в сторону композитора. — Вот так они и въезжают в рай на чужом горбу. Давай еще по одной. За тебя! За твои связки.

— Не за связки, а за нас. За брудершафт поэзии и песни. Сейчас я тебе спою. Лично тебе. Ох, как я тебя люблю. Как невыразимо люблю. Какие у тебя прекрасные глаза, то есть, извини, стихи. И глаза тоже. Дай я в них посмотрю. — Он схватил рукой за шевелюру поэта и поднял его опущенную к столу голову. — Да, у тебя прекрасные глаза. Такие глаза не видал я сроду…

— Давай с тобой полаем при луне, — с грустью сказал поэт, — на тихую, бесшумную погоду…

— Давай полаем, — с радостью согласился певец. — Давно пора полаять. Как я сразу не догадался? Еще по одной, и полаем. Вашездрье!..

— Нет, лаять не надо, — неверной рукой поэт пригрозил певцу, — а то эти композиторы спьяну отправят нас на живодерню. Доказывай потом, что ты не собака. Ты лучше спой. Затми их всех. Покажи высший класс. Еще по одной, и можно начинать.

— Сейчас я покажу, на что способен гений вокала, — сказал певец, с трудом поднимаясь на ноги. — Тише вы, двуногие верблюды. Вы ждете песен? Но сначала маленький тост. Где юбиляр? Альфред, душа моя! Как я тебя люблю! Как я тебя люблю! — Слезы стали душить певца, и он заплакал. — Как я люблю этого великого человека, — с бесконечной нежностью сказал он. — Альфред гениален, у него такое большое красивое музыкальное сердце. Я счастлив, что сегодня я здесь среди него, то есть рядом с ним за одним столом, что я вижу его прекрасные глаза. Альфред, где ты? Покажи всем своим глаза. Спасибо. А теперь можешь убрать их. Я поднимаю тост за вечный союз лиры и ммм… ммм… ммм… — певец мучительно пытался вспомнить нужное слово, — союз лиры и скрипичного ключа. — Он торжествующе оглядел всех. — А теперь я спою в честь нашего незабвенного юбиляра его лучшую песню.

Он сцепил у груди руки и широко открыл рот. Овечин старался изо всех сил — хрустел суставами пальцев, лицо его искажали судороги и какие-то невообразимые гримасы. Из горла вырывались рыдающие звуки и вопли. Певец вытягивал голову, раскачивался, то сгибался, то выпрямлялся. Глаза его закатились, лицо посинело от напряжения. Наконец от закончил и, обессиленный, упал на стул. Опустив голову в тарелку с салатом, зарыдал.

— Браво! — закричали за столом и неистово зааплодировали. — Брависсимо! Молто брависсимо!

— Боже мой, — сказал певец, поднимая голову от стола и смахивая с глаз слезы. — Как я пел, как я божественно пел! Я еще никогда в жизни так не пел.

— Овечин, ты меня потряс… — с чувством сказал поэт. — Ты вернул мне веру в людей. Ты гений! Сегодня ты превзошел Шаляпина. Ты слышал, как хлопали все эти ублюдки? И этот верблюд — юбиляр. Вот что такое настоящее искусство. Оно творит чудеса…

УЛИЧНОЕ ЗНАКОМСТВО

Нет ничего прекрасней уличного знакомства. Во-первых, вы абсолютно свободны в его выборе, во-вторых, в любое мгновение можете прервать его. Стоит только очень захотеть.

Единственное — не надо никому давать своего телефона. А то потом хлопот не оберешься. Вот так пристал в метро к Танечке — хорошенькой блондинке — один верзила, стал предлагать дружбу и в подтверждение своей репутации показывать разные удостоверения, почетные грамоты чемпиона по боксу и смотреть на нее влюбленными глазами. Деликатная Танечка необдуманно дала этому настырному типу свой телефон. Возможно, таким образом она хотела от него отвязаться. Но получилось наоборот. Он как с цепи сорвался: стал звонить в любое время суток, объясняться в любви и назначать свидания.

Родные Танечки сначала смеялись, но вскоре перестали смеяться — каждый телефонный звонок заставлял вздрагивать всю семью. Собрался семейный совет — стали советоваться.

— Я не понимаю, чего он добивается? — нервно воскликнула мама.

— Мы должны пойти в контратаку, — сказал более сообразительный папа, — и отвадить его. Танечке еще рано замуж…

И папа решительно набрал номер телефона уличного знакомого.

— Здравствуйте! — приветливо сказал он своим довольно грубым прокуренным мужским голосом. — Витю можно?

— У телефона, — сонно сказал верзила. — Слушаю.

— Это Таня с вами говорит, — душевно сказал папа.

— Какая Таня? — удивленно спросил Витя. — Кто вы такой? Что вам надо?

— Не кто такой, а кто такая, — поправил Витю папа. — Я — Таня, ваша знакомая. Помните, мы познакомились в метро и я дала вам свой телефон. Вы так просили…

— Что вы мне голову морочите? — сердито сказал Витя. — Скажет такое — Таня, Маня… Что за дурацкий розыгрыш?

— Да нет же, я на самом деле Таня. — Папа басом откашлялся. — Просто вчера у меня сел голос. Не верите? Вот и прекрасно. И больше, пожалуйста, не звоните…

В трубке недоверчиво молчали. Но желание увидеться с Таней победило Витино сомнение.

— У вас какой-то странный мужской голос, — сказал он. — Я не могу отделаться от впечатления, что вы мужчина и просто разыгрываете меня.

— Уверяю вас, — сказал папа, — я самая настоящая Таня.

— Ну хорошо, — со вздохом сказал Витя, — давайте встретимся завтра в том самом месте, где мы познакомились. Вы помните где?

— Еще бы, — подтвердил папа. — Конечно, помню. До встречи! — И папа, смеясь, положил трубку на рычаг телефона.

— А как ты думаешь отвертеться от свидания с ним? — спросила Таня. — Только имей в виду, я не пойду ни за какие коврижки. Выпутывайся сам. Но на всякий случай пригласи с собой милиционера.

— Да, теперь от свидания не отвертеться, — подтвердил папа.

В разговор вмешалась бабушка и заявила, что согласна пойти на свидание вместо Тани.

— Его надо морально добить, — решительно сказала бабушка, — представляете, какое у него станет лицо, когда он увидит меня?

— А ты не боишься за свою жизнь? — спросила Таня.

— Ну что ты, деточка. Пока он оправится от шока, я буду уже далеко. Я скажу, что в день знакомства была хорошо загримирована.

— Нет, вы не подходите, — бодро сказал папа. — Он сразу поймет, что мы дурачим его. Вот если бы… — и папа выразительно посмотрел на маму.

— Ты же знаешь, что я ужасная трусиха, — сказала мама. — У меня от одной мысли, что я встречусь с ним, поджилки трясутся. Он сразу скажет, что я не Таня.

Папа окинул маму критическим взглядом и уверенно сказал:

— Не скажет! Ты у нас еще ого-го! Таню за пояс заткнешь.

— Да он и сам не так уж молод, — сказала Таня. — По виду он твой ровесник.

— Вот видишь, — обрадовался папа. — Ты ему в самый раз. Отличная будет пара.

Маму готовили к свиданию всей семьей. Она сделала короткую стрижку, надела самые модные вещи дочери — сапожки на тонком высоком каблуке, узкую английскую юбку, тонкий белый шерстяной свитер.

— Однако! — восхищенно сказал папа и прищелкнул языком. — Однако!

Мама вернулась поздно вечером. Глаза у нее блестели, и от нее пахло шампанским. Она еще несколько раз довольно охотно ходила на свидание с Витей вместо Тани.

Вот так в конце концов мама и вышла замуж за Витю.

— Ты сам все это подстроил, — сказала она на прощание папе.

ХЕППИ ЭНД

Жена Кузьмина Таисия стала подвергать своего законного супруга бойкоту. Скандал произошел по той простой причине, что Кузьмин надумал купить машину.

Таисия, конечно, смотрела в перспективу. А перспектива была довольно кислая — на ближайшие два-три года режим строжайшей экономии и тому подобное. Ему, конечно, потом ездить. А ей? Что ей за смысл во всем отказывать себе?

Ровно два года жена вынашивала планы мести. До тех пор пока он не пригнал под окна квартиры красного «жигуленка». В этот день Таисию словно подменили — она так и заюлила вокруг мужа: «Ванечка! Ванечка!» Он ласково гладил выпуклые поверхности «жигуленка» и снисходительно бормотал: «Вот то-то и оно!»

Однако же с этого дня, а вернее, ночи кончилась спокойная жизнь Кузьмина: «жигуленок» пуще младенца требовал глаз да глаз.

Кузьмин всю ночь напролет сидел у окна, сторожил свое диво на колесах, глаз с него не сводил. Под утро уже почти в беспамятстве отправлялся на работу. Вид у него зеленый, томный. С трудом соображает.

Зато Таисия стала усердно помогать ему — дежурить у окна, устанавливать сигнализацию, замки-секреты и тому подобное.

Да только не укараулили. Не помогли ни замки, ни сигналы. Вскоре просыпаются, а фары тю-тю. Сперли их, сволочи. Кузьмин чуть с ума не сошел. Еле его Таисия отходила.

А потом сообщила: «Я работала сверхурочно и вот купила себе сапожки». Он посмотрел на нее осоловелыми глазами и ничего не сказал.

Спустя две недели, когда измученный бдительностью Кузьмин заснул мертвым сном, «жигуленка» разули. Очень даже аккуратно. И колодки вместо колес поставили, подлецы.

Зато Таисия премию получила — хоть и слабое, но утешение. И на нее купила себе самое фасонистое платье — заграничного кроя в стиле сафари. Все в оборках.

А однажды проснулся под утро Кузьмин — подбежал к окну — «жигуленок» вроде на месте. Ан нет, оказалось, осталась от него одна яркая видимость — красная коробка. Все остальное бесследно исчезло…

И у Таисии горе — тетка какая-то в Саранске умерла. Правда, чтобы не очень убивалась, оставила ей кое-какие золотые вещички да французскую дубленку.

Несколько дней Кузьмин не ел и не пил. Но верно говорят, что нет таких ран, которые бы не затянуло время. Кузьмин постепенно отошел, спохватился наконец, как красива его родная жена, как она хорошо одета. И стал любить ее не меньше, чем новенького «жигуленка». Да и охранять ее к тому же было значительно легче. Не во дворе ведь находится, а всегда под боком.

В трудную минуту Таисия показала себя как настоящий друг — всячески ободряла и морально поддерживала мужа. И даже на тетино наследство купила ему новый костюм и пальто. И теперь уже не укоряла его, как прежде, жадностью. Тем более что к пропаже «жигуленка» лично она имела некоторое отношение.

Ведь это не кто иной как она сама потихоньку распатронила и распродала по частям «жигуленка», пока умаявшийся от бдительности Кузьмин спал крепким сном. Но пусть это останется между нами. Зато теперь Кузьмин любит жену пуще прежнего. Чем не хэппи энд?

ХАЛИФ НА ЧАС

Этот рассказ тоже о любви. Но на этот раз, извините, не к женщине, а к мебели и театру. И о человеке, который… Впрочем, все по порядку.

Васю Молодцова затирали. То есть ни во что не ставили. Даже невзирая на то, что он был еще не очень старым и довольно сносным на вид мужчиной, а кроме того, носил красивые вещи. Блестящие галстуки, пестрые рубахи, джинсики, штиблетики и прочее модное барахло. Но как он ни старался, все равно, на службе ли, в компаниях, на него обращали ноль внимания и фунт презрения. Обидно, конечно. А кого нынче удивишь джинсиками? Хоть бы и американскими. Никого. Вот бы изрек что-нибудь оригинальное. Тогда другое дело.

Ну, скажем, как это было на чьих-то поминках. Вдруг один плюгавенький субъектик среди общего шума и гама негромко так сказал: «А я могу достать любой импортный гарнитур!» И сразу стало тихо. Словно над головами прогремел раскат грома. Все заерзали на своих местах и проявили вдруг радостное изумление, а вслед за ним — прямо-таки ненормальное внимание к плешивому субъекту с тоненькими усиками. Как бы спохватившись — что ж это мы, братцы, чудаки, все о покойнике да о покойнике? А тут такой живой интересный человек сидит с нами. Женщины — те стали сразу прихорашиваться и посылать субъекту взглядами тонкие намеки, мужчины подливать ему в стопку самые лучшие напитки. Короче, о покойнике тут же бесповоротно и окончательно забыли и остаток вечера провели в самом приподнятом настроении от столь приятного знакомства.

И даже брюнетка, которая сидела рядом с Васей и которой он весь вечер упорно делал одни те же комплименты и перманентно гладил под столом ее круглое гладкое колено, и та, шельма, сразу же всем пренебрегла и подалась душой и сдобным телом в сторону плешивого гарнитурщика, так легко, без всякого труда разжегшего общий энтузиазм. Вот что было особенно обидно.

И сколько Вася потом ни старался, он не мог больше завладеть вниманием соседки. Ни комплиментами, ни анекдотами, ни сольной пляской.

Всего на минуту Васе удалось оторвать ее томный взгляд от субъекта с усиками, да и то, обернувшись к нему, она безжалостно, прямо в лоб спросила: «А вы можете достать гарнитур?» Вася смутился и, пробормотав: «А разве в гарнитуре счастье?» — полез рукой под стол.

Брюнетка вспыхнула, как промасленная пакля: «Ах, оставьте ваши шутки!»

«Это не шутки, — тушуясь, пробормотал Вася, — у меня самые серьезные намерения». Но брюнетка грубо отторгла его руку со словами: «Знаем мы эти намерения» и вновь повернулась к плюгавому типу.

Вася был потрясен. Вот какие коварные эти современные женщины. Под модной оболочкой — джинсовыми брюками, полотняными кофточками, свежим загаром, помадами, короткой стрижкой, подведенными глазами — грубый, примитивный расчет, никакого интереса к интеллекту, позыва к чистой дружбе, тяги к умному собеседнику, задушевному другу, способному на большую и чистую любовь. Нет, их влечет к земному, движет голый материальный интерес. О гарнитурчике услышала и тут же как перевернулась — забыла все на свете. Да, таким все равно, кто сидит рядом. Посади хоть дворнягу — она и ей будет кокетливо улыбаться, была бы выгода.

Вася не мог без отвращения смотреть, как завоображал этот кривляка с усиками. Как он стал строить из себя знаменитость, как дулся и пыжился… Но еще противнее было видеть, как лебезили перед ним, ползали на брюхе, потеряв всякий стыд и совесть, все эти людишки, забывшие, зачем они здесь собрались. Боже, какие пошляки, ничтожества, хамы, блюдолизы! Едва тот типчик открывал рот, как все начинали вопить: «Тише! Тише! Александр Иванович хочет говорить. Не мешайте! Замолчите! Пожалуйста, Александр Иванович!» Если же тот брался за вилку, тут же со всех сторон к нему тянулись блюда с закусками. Ну разве не безобразие?!

Вася хотел было подняться и уйти, но пересилил себя и остался — он еще на что-то надеялся. И, как видно, не зря.

Внезапно, словно молния темноту, его озарила одна гениальная мысль. Он даже икнул от удовольствия, потер руки, победно посмотрел на сидящую к нему спиной брюнетку и, выждав удобный момент, негромко, словно бы самому себе, сказал: «А я могу достать путевку в любой санаторий». И тут же, словно бы нехотя, словно бы пересиливая себя, соткровенничал: «И между прочим, билеты на любой спектакль тоже» Добивать так добивать.

Что тут со всеми сделалось, описать невозможно. После краткого остолбенения радостные судороги исказили лица. Все тут же полезли к Васе целоваться, стали пить с ним на брудершафт. И говорить, какой он в высшей степени прелестный, необыкновенный, умный, красивый, замечательный… Какое счастье сидеть с ним за одним столом.

Вася молчал. А ему больше ничего и не надо было говорить. Он сидел, как индийский будда, а все остальные ползли к нему на четвереньках и даже по-пластунски. «Так вам, мерзавцам, и надо, — мстительно думал он. — Большего вы и не заслуживаете». Толпа возносила его как кумира, его звали в гости, совали визитные карточки с телефонами, просили не забывать. И первая из женщин, пренебрегая всякими приличиями и понятиями о чести, бросилась к нему на шею та самая брюнетка.

И Вася — тонкая, чувствительная, но не злопамятная натура — сразу простил ее и снова, отпустив комплимент, стал гладить ей колено. Брюнетка лишь хихикала, но руку его больше не отстраняла.

Вася был счастлив и от всей души презирал толпу, которая только что так высоко вознесла его.

СВАТОВСТВО

Юра Акимов был блестящим репортером и тонким психологом. Мы занимали с ним одну служебную комнату, и я не переставал восхищаться его виртуозным умением делать из одного факта, полученного к тому же по телефону, зарисовку с живописными деталями и бойкими диалогами.

— Готово! — воскликнул Юра, закончив очередной опус. — Один факт, немного воображения, стагик, — Юра красиво грассировал, — и можно засылать в набор. Теперь ни одна собака не пришлет редактору опровержения.

Я был младше его на два года — едва ступил на тернистый путь журналистики — и, разумеется, смотрел на Акимова как на аса — снизу вверх. Только по голосу в телефонной трубке он мог безошибочно определить, что за человек говорит с ним, его характер, возраст, служебное положение и даже внешний вид.

Раздавался телефонный звонок. Юра снимал трубку, потом, подмигивая, протягивал ее мне и говорил с нарочитой завистью:

— Стагик, тебе крупно повезло — на проводе ветреная блондинка с серыми глазами и прекрасной фигурой.

Или с отвращением кривил губы:

— Фууу, какая образина…

Однажды, когда я вернулся в редакцию с задания, мой товарищ был взволнован и возбужден.

— Стагик! — воскликнул он. — Ты один знаешь, как мне до сих пор не везло в любви.

Да, я знал это. Ему не столько не везло, сколько он был привередлив, как разборчивая невеста.

— И вот наконец я нашел ее! — с подъемом продолжал он. — Она мое божество, она — моя неспетая песня. Нет-нет, не отговаривай меня. — Он сделал негодующий жест в мою сторону, — хотя я вовсе и не собирался отговаривать его. — Я женюсь на ней. Да, решено. Боже мой, — застонал он, закатив глаза кверху и хватаясь руками за голову, — какой у нее дивный голос. Какие божественные глаза. Нет! — вдруг трагически завопил он. От неожиданности я даже вздрогнул. — Умоляю, не помешай мне это сделать.

— Я не мешаю, — испуганно пролепетал я.

— Пожалуйста, не отговаривай меня! — заорал он, глядя на меня выпученными глазами.

Я окончательно стушевался:

— Я не отговариваю. Женись, если тебе так приспичило. Но, ради бога, успокойся. И скажи, кто она и где ты ее откопал.

— Боже, какое вульгарное слово — откопал. Как ты можешь так выражаться? Нет, я нашел ее, как жемчужину. Не все сразу, стагик! — несколько успокаиваясь, сказал он. — Постепенно все узнаешь. Дай мне сначала самому прийти в себя. Дай немного успокоиться.

Он вышагивал по комнате как ошалелый, то, ломая спички, прикуривал, то начинал причесывать свои вьющиеся, торчащие в разные стороны вихры. Я был вконец заинтригован, но терпеливо ждал, пока сам Юра мне все расскажет. Некоторое время мы оба молча ли — я корпел над какой-то заметкой, Юра ходил по комнате и громко вздыхал.

— Стагик! Мне крупно повезло, — наконец заговорил он. — Это находка века!

Я молчал.

— Ты не веришь?

— Почему же, охотно верю.

— Спасибо, дружище. Мое решение окончательное и обжалованию не подлежит.

— Так кто же она? Где ты ее, эээ, ммм, где ты с ней познакомился?

Юра обратил на меня свой пылающий взгляд.

— Стагик! Ты ни за что не поверишь. Я познакомился с ней час назад по телефону. Я всегда верил в неограниченные возможности техники. Ты не представляешь, насколько она умна, утонченна, интеллигентна. Какая глубина и свежесть суждений, блеск остроумия, игра мысли!

Страшная догадка пронзила меня.

— Ты видел ее? — подозрительно спросил я. — Как она выглядит?

— Фу! — негодуя воскликнул Юра. — Ты грубый вульгарный материалист. Она сам изыск. Она… Она… О, если бы ты только послушал ее! Разве ты посмел бы задавать эти дурацкие вопросы!

— Ты видел ее? — переспросил я, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

— Не видел, ну и что? — с вызовом сказал Юра. — Что это меняет? Какое, болван, это имеет значение? Я видел ее душу, и она прекрасна. Ее внутренний облик, без сомнения, точно соответствует внешнему виду. Уж я-то знаю законы гармонии, стагик. Меня на мякине не проведешь…

Я чувствовал — еще немного, и этот вулкан засыплет меня с головой.

Он был так убежден и так азартен в своей убежденности, что я готов уже был поверить ему.

— Ну что ж, — примирительно сказал я, — тогда не будем терять времени — побежали делать ей предложение.

— Потерпи, стагик! Я хочу насладиться ожиданием этой встречи. Хочешь поговорить с ней? — великодушно предложил он. — Я сейчас представлю тебя. Не хочешь? А зря. Она, конечно, не председатель горсовета, к которому ты ходил просить квартиру. Она работает библиотекарем в школе. Ты бы сразу оценил мой выбор.

Юра наслаждался ожиданием встречи целых три дня. И все эти три дня он по пять раз звонил своей библиотекарше и с сахарным выражением на лице вел с ней изысканные беседы на литературные и прочие возвышенные темы. Он весь преображался, картинно изгибался и даже, как я заметил, аристократически оттопыривал мизинец руки, которой держал телефонную трубку.

Наконец, понукаемый мной и подгоняемый собственным темпераментом, он заявил, что сегодня идет в школу.

— Делать предложение? — на всякий случай уточнил я.

Юра посмотрел на меня, как на заговоривший чурбан, и сказал, что если я очень хочу, то могу пойти вместе с ним. Я сгорал от любопытства, а потому немедленно согласился сопровождать его.

Мы выскочили из редакции и устремились вперед, как ракета к заданной цели. Вначале мы просто шли, потом прибавили темпа и уже почти бежали. Сделали, правда, короткую остановку у цветочного магазина, где Юра купил самый большой букет цветов. В конце пути мы бежали, словно боялись опоздать на уходящий поезд. У входа в школу даже не приостановились, а так и влетели в нее.

— Где библиотека? — не переводя дыхания спросил Юра у первого попавшегося на пути мальчишки.

— Вот там, — махнул тот рукой.

Мы помчались туда, куда он указал, и на полном ходу ворвались в библиотеку.

— Где Татьяна Константиновна? — возбужденно спросил Юра у какой-то бабушки, сидящей у стойки, оглядываясь по сторонам.

Казалось, еще секунда — и из-за стеллажей покажется стройная девушка с прекрасным лицом и скажет чудесным голосом: «Я Татьяна Константиновна».

Седая маленькая старушка за стойкой смотрела на нас и молчала. Юра сорвал бумагу с огромного букета цветов и громко взволнованно попросил старушку:

— Будьте настолько любезны, позовите Татьяну Константиновну. Скажите, что ее зовет Юра. То есть Юрий Иванович. Это я.

— А я Татьяна Константиновна, — красивым мелодичным голосом сказала бабушка, с живым интересом глядя на оторопевшего Юру.

И все-таки я отдаю должное моему товарищу — он быстро овладел собой и с галантным подскоком, похожим на средневековый реверанс, вручил старушке свой букет. Воспользовавшись моментом, я улизнул за дверь…

Вот так не совсем удачно окончилась попытка жениться моего товарища Юры, немного переоценившего возможности техники в выборе невесты.

ШАПКА

Виктор Степанович Гуськов, человек в высшей степени скромный, даже застенчивый, купил по случаю прекрасную пыжиковую шапку. Жена сказала, что в ней он похож на министра. Гуськов бережно, словно корону, водрузил обнову на голову и направился в магазин за продуктами. Держался он подчеркнуто прямо и гордо.

В магазине давали полукопченую колбасу. Гуськов стал в очередь и забыл о своей новой шапке — было не до нее. Очередь двигалась медленно — сбоку все время подходили какие-то типы, которым продавщица отпускала ходовой товар, и Гуськов нервничал, боялся, что ему не хватит.

Так и есть — не хватило. Тихий, застенчивый человек, только что уже видевший в своих мечтах, как они с женой за вечерним чаем аппетитно едят полукопченую колбаску, вдруг взбунтовался и решительно направился к директору гастронома, чтобы учинить ему разнос. У входа в кабинет директора он столкнулся с каким-то мужчиной, несшим сумку, из которой выглядывало два толстых дефицитных батона. На мужчине была точь-в-точь такая же шапка, как на Гуськове. «Однако», — удивленно пробормотал он.

В кабинете за письменным столом сидела немолодая крашеная блондинка с издерганным лицом.

— Здравствуйте! — нервно сказал Гуськов. — Вы директор? Я пришел к вам…

— Здравствуйте! — ответила женщина и, не давая ему закончить, нетерпеливо спросила: — Вам какой и сколько?

— Что какой? — опешил Гуськов.

— Какой колбасы и сколько?

— Да, но я, видите ли, — смутился Гуськов. — Как вы угадали?

— По шапке, — устало улыбнулась женщина. — Вы из горотдела. Там у всех такие шапки.

— Мне батончик полукопченой, — еще не веря в удачу, робко попросил Гуськов. — И если можно — батончик копченой.

— Почему же нельзя? — сказала директор. — Можно. Минутку. — Она нажала кнопку селектора и попросила какую-то Раю принести то, что требовалось.

— И часто к вам заходят мои коллеги? — обретая уверенность и даже значительность, спросил Гуськов, чтобы как-то заполнить паузу.

— Если бы только ваши, — вздохнув, сказала директор. — Судите сами. Приходит лифтнадзор — дай! И попробуй откажи. В одну минуту остановят грузовые лифты. На технический осмотр или ремонт. Я даю. Потом — пожнадзор.

— Кто? — не понял Гуськов.

— Пожарный надзор. Тоже дай! Я даю. Иначе штраф за нарушение противопожарных правил. К чему-нибудь да придерутся. Потом санэпидстанция — дай! Я даю. А как не дать? Поймают таракана — все, конец торговле. Потом пожалует кто-нибудь из инспекции орготдела по торговле. Дай! Потом гость из КРУ, из инспекции по качеству, инспекции по ассортименту, из ОБХСС, ветслужбы, банка, народного контроля… И так далее. Вот и считайте, если с каждым поговорить хоть пять минут, некогда будет работать.

— А документы вы проверяете? — заинтересованно спросил Гуськов.

— Боже упаси! — усмехнулась директор и удивленно посмотрела на Гуськова. — Одних знаю, других и так видно. По Сеньке, как говорится, и шапка.

В этот момент принесли колбасу Гуськову. Он рассчитался, сдержанно, не теряя достоинства, поблагодарил директоршу и откланялся.

Больше он в очередях не стоял. Урок пошел впрок. Веско сказанные слова «я из инспекции горотдела» (или «я из горотдела») обладали удивительной, волшебной силой. Впрочем, скромный инспектор архивного отдела Гуськов на всякий случай вначале просовывал в дверь свою голову с шапкой. Это действовало наверняка.

БАНКЕТ

Я редко бываю на банкетах.

Редко приглашают.

А тут, знаете ли, повезло.

Совершенно случайно я шел мимо ресторана и вдруг увидел у входа одного знакомого — Шарова. Не дальнего и не близкого. И не сказать даже, чтобы мы очень уважали друг друга. Так… Здравствуйте — до свиданья. А тут увидел он меня. Бросился, как к близкому родственнику. Пойдем в ресторан, говорит. Отметим встречу. Я даже растерялся. Вы, говорю, случайно не ошиблись? Я ведь Чуркин из технического отдела. Может, вы меня с кем-то путаете? Вот уж никак не ожидал от вас такой чистосердечной радости.

А он действительно чуть с ума не сходит. Обнимает меня, гладит, прямо рассыпается райскими улыбочками. «Что вы, что вы, — говорит, — дорогой Петр Николаевич. Как же можно ошибаться? Я о вас сегодня целый день вспоминал».

Я человек земной, в телепатию не верю. Здесь что-то не то, думаю. Что-то ему от меня, шельме, надо.

А он меня обнял этаким бесом за плечи и легонько подталкивает к двери ресторана.

Куда, думаю, он меня подталкивает? И главное — зачем? Нет, думаю, голубчик, ты меня не обжулишь. Небось рассчитаться не хватило. Знаем мы эти штучки. Денег у меня на всякий случай ни копья. Так что придется тебе довольствоваться одними искренними соболезнованиями.

А сам иду. Дай, думаю, посмотрю до конца, какой авантюрист этот Шаров. И даже, признаюсь, как-то сладостно мне стало от предчувствия его позора.

Заходим в вестибюль. Я для виду немного упираюсь ногами. Сопротивляюсь. Намекаю на свои стесненные обстоятельства.

А он, шельма, заливается, как счастливый младенец, тихим смехом.

«Ничего, говорит, сегодня это не имеет никакого значения. Вы мой гость — и я вас от всей своей хлебосольной души угощаю. Я даже, если хотите знать, сейчас дам персональный банкет в вашу честь. А почему бы и нет? Вы честный, порядочный человек. Не лезете на глаза начальству, скромно делаете свое дело».

Он что, спятил, думаю, или хватил лишнего? Да нет, не похоже. Запаха нет. Однако же ловок, ничего не скажешь. Определенно ему от меня что-то надо. Вот так, чтобы ни с того ни с сего закатить в мою честь банкет — нет, Шаров на это не пойдет. Не тот человек. Он с нашим братом и здоровается как-то вскользь, словно бы нехотя. А тут вдруг расцвел этаким розаном.

А сам — поскольку обстановка немного прояснилась — перестал сопротивляться. Иду свободной развинченной походкой и даже свысока гляжу, словно я только тем и занимаюсь, что каждый день по ресторанам шастаю. И за другими замечал: стоит кому зайти в ресторан, как его словно подменили — нос кверху, глядит маркизом.

Подходим к одному столику. Батюшки, чего там только на этом столе не было. Я сел и тихо улыбаюсь от избытка чувств, а Шаров влюбленно — как жених на невесту — на меня смотрит и спрашивает: «Нравится? Ешьте, пейте — все ваше. И за все, имейте в виду, уже уплачено».

Ну не чудеса ли? А раз уплачено — чего же стесняться?

Стали мы пить, есть. Говорим на разные отвлеченные темы. Дискутируем. Тосты поднимаем. Прекрасный это все-таки обычай — поднимать тосты. Вот бы на собраниях так говорить друг о друге.

Я, конечно, держу в уме вопрос, почему вдруг он меня ни с того ни с сего пригласил, не упускаю из вида. Но деликатно молчу, надеюсь, что постепенно все само по себе разъяснится. Да и потом, разве это главное. Уж если вы за столом — ешьте и пейте и ни о чем не думайте.

А вокруг нас так и вьется официант. То подольет в рюмки, то принесет чего, то тарелку заменит. С меня пылинки сдувает.

— Кушайте, — говорит, — профессор… А то очень уж вы заморенный. Устали небось от своего чрезмерного образования…

Это я-то профессор? Но молчу.

Пьем мы, закусываем, тосты произносим. И такая меня благодарность взяла, что дай, думаю, открою глаза Шарову на кое-что.

— Вас, говорю, не любят в коллективе, не уважают. Интриган, говорят. Вы уж извините. И я так думал до сегодняшнего вечера. Считают вас ловкачом. Делягой… И шельмой. Да-да, шельмой…

Побледнел Шаров. Натянуто улыбается. Ну а я режу правду-матку. Все вспомнил в порыве душевной благодарности. Вижу — не очень это ему по вкусу. Кривится, но терпит. Дальше — больше.

— Говорят, вы долги не отдаете. И сплетник к тому же. А кандидатскую за вас жена написала… Верно?

Наконец не выдержал он:

— Вот уж и впрямь, посади свинью за стол, она и ноги на стол.

— Извините, — говорю. — Кого вы имеете в виду? Не меня ли случайно? Так вы меня сами, по своей воле сюда пригласили.

— А что мне было делать? — говорит и в упор на меня смотрит своими наглыми глазами. — Не пропадать же добру. Я ведь не вас ждал, если хотите знать, а профессора. Да только он не пришел по неизвестной причине.

— Нехорошо вы поступили, — обиделся я. — Я, можно сказать, от всей души старался, от всего сердца. Хотел помочь вам…

— Ладно, — говорит. — Вижу. Помогли? Выпили, закусили? Теперь идите. Идите-идите. Благодетель…

КАРЬЕРА МАКАРКИНА

Некоторым везет. Макаркину не везло. Невеста была тише воды ниже травы, а едва расписались, сразу предъявила претензию: подай ей, видите ли, кооперативную квартиру. А где он ее возьмет?

Стал суетиться, наводить справки.

Слышал от бывалых людей: не подмажешь — не поедешь. Купил духи за пять рублей и плитку шоколада за полтора рубля. Стиснул зубы, пошел.

Заходит. Сидит какая-то женщина, смотрит на него, улыбается. Сразу видно — ждет. Положил ей на стол духи и шоколадку. И закрыл глаза. Сейчас, думает, влепит пощечину и крик поднимет. Не ударила, не закричала. Зато вежливо объяснила, что он не туда попал. Крякнул Макаркин, пошел дальше. Шоколад обратно, конечно, не взял. Неудобно. И духи тоже. Черт с ней. Пусть душится.

А там, где надо, оказалось, на прием надо заранее записываться. Что же делать? Стоит бедный Макаркин, переживает, не знает как быть: идти домой с пустыми руками под огонь критики не рискует.

А тут как раз подъехала крытая машина. И стали из нее выгружать толстые папки с бумагами. И носить их в помещение. Кто-то попросил Макаркина подержать две папки. Он подержал. Потом видит, что никто их у него обратно не берет, сам понес в помещение. Вернулся — ему снова две папки. Да так и бегал весь день с папками, аж взмок. Заметил его старание какой-то дядя, по виду завхоз, и спросил, как его фамилия. Макаркин сказал.

— Молодец, Макаркин, — сказал дядя. — Вижу — стараешься. Завтра поедешь от нашей организации картошку перебирать. Смотри не опоздай.

— Не опоздаю, — сказал Макаркин.

Взял он за свой счет отпуск. Стал вживаться в новый коллектив. Поехал перебирать картошку. И снова отличился. Его заметили. Послали еще раз. И еще. На собрании похвалили, в стенгазете. Вот-де Макаркин, молодец. Другие служащие его уже узнавали, охотно приветствовали: «Привет, Макаркин. Здорово, Макаркин». Стали Макаркиным дырки затыкать. Чуть что — где Макаркин? Послать Макаркина. Поручить Макаркину. Сам председатель с ним за руку поздоровался.

— Ну как, Макаркин? — спросил он.

— Тяну, — скромно ответил Макаркин.

— Вижу. На таких, как ты, земля держится. Тяни. О славе не думай. Она сама найдет героя.

Макаркин о славе не думал, он думал о кооперативе.

«Еще немного, и поставлю вопрос ребром, — принципиально решил он. — Уже месяц здесь вкалываю…»

Пришлось уволиться со старой работы. На новой так загрузили — не передохнешь. Хотя зарплаты не платят и даже в штаты не зачислили. Каждый думает, что Макаркин в другом отделе числится. Тянет Макаркин, а сам ждет — может, догадаются, спросят — ну как ты, Макаркин, насчет жилья, обеспечен? И тогда он, скромно потупившись, скажет: «Пока нет, хотелось бы вот вступить в кооператив». А ему: «Садись и пиши». И сразу — чик — на его заявление резолюцию: «Принять!» От этих мыслей Макаркин загорался и вкалывал так, что аж пыль столбом стояла. Пока другие кроссворды решают, он всю работу выполнит…

Хвалили его, ценили. Уважали. Даже в президиум один раз посадили. Хотели даже на симпозиум какой-то послать дежурным исполнителем, да он вовремя наотрез отказался. И за это ему председатель второй раз руку пожал: «Молодец, Макаркин. Ценю твою скромность. Симпозиум от тебя не уйдет».

И верно. Симпозиум от Макаркина не ушел. А жена ушла. Умолял ее Макаркин, на коленях ползал — ничего не помогло. «Я с таким дураком жить не желаю». И ушла. «Ладно, — думает Макаркин. — Пусть. Получу кооператив — вернется».

А тут вскоре Макаркина и на службе выловили. Хотели его повысить и премию дать, а бухгалтер заявляет: «Такой у нас не числится». Как так? Неужели самозванец? Неужели мошенник? Начальник разгневался: «Ротозеи! Как допустили? Он для меня речи писал». И верно. Макаркин ничего не отрицал, только просил о снисхождении: «На всю жизнь это мне уроком будет». «Подумать только, — негодовали служащие, — а на вид такой тихий, такой старательный. И так крепко втерся». Вытурили его как миленького. Не успел он даже за ухом почесать. «Так мне и надо!» — сказал сам себе Макаркин и пошлепал с повинной в старый коллектив. Покаялся. Простили его. Учли молодость. Пожурили: «Живи по правилам. А не хочешь — пеняй на себя». Макаркин даже прослезился, так его проняло.

А тут как раз подвернулась оказия вступить в кооператив. Вступил. Жена узнала — сразу вернулась. Вот какая сознательная. Одумалась. И тоже простила. Хоть и глупый, но ведь не чужой, а свой, законный муж.

Вот так бывает — не везет, не везет, а потом как повезет, не знаешь даже, где остановиться.

ОСТАЮСЬ С НАДЕЖДОЙ

Весь отпуск Юрия Константиновича прошел как в тумане. Туман этот состоял из смеси соленых брызг, табачного дыма, сосредоточенных лиц партнеров по преферансу и негромких взволнованных реплик: «Пас. Беру втемную. Бомба. Вистую». Они облюбовали себе укромное местечко под навесом на берегу моря, хотя само море их нисколько не интересовало. Сидели и священнодействовали наподобие буддийских монахов с утра до позднего вечера. Когда темнело, уходили в палату. Пульку, разумеется, завершали не нарзаном.

Время от времени к играющим подходили какие-то типы, молча стояли некоторое время и куда-то бесследно исчезали. Иные пытались вмешаться в игру, давали какие-то нелепые советы, их отгоняли, как назойливых мух. Посторонним вмешиваться в игру было категорически запрещено.

Правда, нашелся один типчик по фамилии Угольков. Досаждал Юрию Константиновичу, вился вокруг него, как слепень вокруг лошади. Юрий Константинович его отгонял, тип на некоторое время исчезал, потом снова откуда-то появлялся. Впрочем, он не вмешивался в игру — и то хорошо. Каким-то образом он пронюхал, что Юрий Константинович возглавляет кафедру в институте, и теперь терся рядом, подхалимисто заглядывая то в глаза, то в карты. Давать советы он явно не осмеливался.

После одной из пулек проигравший Юрий Константинович должен был сходить в магазин. Этот красавчик по своей охотке вызвался сбегать вместо него. И даже от денег отказался. Сбегал и принес вместо одной бутылки не нарзана целых две. Одну от себя присовокупил явно из подхалимских побуждений.

Юрий Константинович недоуменно пожал плечами, но подарок принял. Он был весь во власти переживаний из-за проигрыша и даже как следует не рассмотрел этого типа. Смутно он помнил, что тип о чем-то попросил во время одной паузы. Как-то так ловко ввернул свою просьбу между двух тостов и с ожиданием уставился на Юрия Константиновича, как изголодавшаяся дворняга на хозяина. «Ладно, ладно, — добродушно посмеиваясь, пообещал Юрий Константинович, лишь бы отвязаться от него. — Попробуем что-нибудь сделать. Напомните мне потом».

Кажется, он хлопотал об очной аспирантуре, то ли о почасовой работе на кафедре. Не исключено даже, что он просил вовсе не об этом, а о протекции для поступления в институт его племянницы. Разве упомнишь, если в голове так и скачут эти: «Вист. Беру втемную. Бомба».

Перед самым отъездом Юрия Константиновича приехала в санаторий (на один срок путевки им достать не удалось) его уважаемая супруга — Надежда Васильевна. Вместо того чтобы войти в его положение, она стала предъявлять разные необоснованные претензии, обижаться и даже плакать. Почему он должен развлекать ее, показывать ей какие-то дурацкие окрестности, куда-то сопровождать? Ведь он в отпуске. Неужели ей так уж трудно самой все посмотреть? Ох уж эти женщины! Никогда не упустят случая покапризничать.

Пришлось проявить твердость и дать ей понять, что он в целях восстановления нервной системы отключился и никакая сила в мире не может оторвать его в эти последние оставшиеся дни от преферанса. Угольков угодливо кивал и поддакивал, а бесовские глаза его горели подхалимским одобрением. Потом срок путевки истек, и Юрий Константинович с некоторым даже облегчением уехал восвояси. Жена, разумеется, осталась. Всю дорогу в голове Юрия Константиновича всплывали обрывки удачных и неудачных пулек, и он еще некоторое время не мог успокоиться — досадовал, что сыграл так, а не вот этак.

Но прошло несколько дней, и Юрий Константинович окончательно остыл. Из головы выветрилась лихорадочная игра, удачные и неудачные пульки, досада от проигрышей и радость выигрышей. В памяти решительно ничего не осталось от отпуска, кроме какого-то тумана, словно он и не отдыхал. Юрий Константинович с увлечением отдался работе. Провел заседание кафедры.

И вот однажды вечером принесли телеграмму. Он прочитал и ничего не понял. Прочитал еще раз. Мучительно задумался: что бы все это значило? И в самом деле, текст телеграммы на первый взгляд мог показаться весьма странным. Юрий Константинович напряг память. Смутно что-то припомнил. Да-да… И вдруг его как обожгло. Быть того не может. Текст телеграммы гласил:

«Действую согласно договоренности. Остаюсь с Надеждой. Тысяча благодарностей. Угольков».

«Что за чертовщина? — думал Юрий Константинович. — Какой договоренности? При чем здесь моя Надежда? И почему этот тип с ней остается? Ничего не скажешь — морда у него действительно смазливая. Но ведь фат, и ничего в нем, кроме пошлости, нет. Да только разве женщины это видят? Была бы слащавой физиономия, и больше им ничего не надо».

Чем больше думал Юрий Константинович над этой странной телеграммой, тем больше она его раздражала и пугала. Заснуть он в эту ночь так и не смог. Едва дождался утра и помчался на аэродром.

Пока прилетел на юг, пока добрался до санатория, чего не передумал, а уж как скрежетал зубами, представляя угодливо-хамское лицо Уголькова. «Подойду и сразу ударю, — думал Юрий Константинович. — Нет, не ударю, а сразу убью».

Побежал в палату к жене — там ее не было. Побежал к морю — там ее тоже не было. Побежал в санаторный парк — с таким же успехом. Совсем растерялся, да и заряд злости уже иссякал, стала одолевать усталость. Побежал на набережную — и наконец увидел ее. Боже ты мой — ни дать ни взять девица на выданье. Платьице укоротила. Идет, кокетливо покачивается на высоких каблуках — да его ли это жена, смиренная Надежда Васильевна, не обманывают ли собственные глаза?.. Нет, не обманывают. Это была действительно она, Надежда Васильевна. И шла она отнюдь не одна, а с каким-то пошлым субъектом, который бережно и нежно, невзирая на довольно жаркий климат, вел ее под ручку и смеясь говорил что-то явно фривольное. Только мужчина этот был не Угольков. И убивать было некого.

БЕДНЯГА

Солнечным весенним утром Будкина разбудила Джесси. Она тихонько скулила у изголовья его кровати. «Дура!» — сказал Будкин и стал нехотя одеваться. Собака просилась на улицу. Они вышли на лестничную площадку. Будкин вдавил черный клавиш вызова лифта и стал ждать. Джесси тоже терпеливо ждала, неотрывно глядя блестящими черными пуговицами глаз на закрытые створки лифта.

Дверцы лифта распахнулись, и Джесси первой юркнула в кабину. Будкин привычным движением вдавил на панели черный клавиш первого этажа, и кабина лифта плавно заскользила вниз. Собака напряженно смотрела на сдвинутые створки кабины и, едва они начали раздвигаться, выскочила наружу.

«Вот дура, — подумал Будкин. — Ничего не понимает. Она, наверное, даже не представляет, что такое лифт, как он устроен, как работает. А что она вообще знает? Ничего. Ей лишь бы побегать, задрав хвост, по лужайке, погонять голубей. А теперь вот лапами роет землю, аж трава летит в разные стороны. До чего глупое существо».

Будкин сидел на скамье в сквере, с удовольствием подставляя лицо горячим солнечным лучам, вдыхал свежий после ночной весенней грозы воздух и думал: «Хотел бы я знать, как она все-таки представляет себе лифт, что она о нем думает. Знает ли она, как он устроен и как работает? Нет, наверное, не знает. Да и откуда ей знать?.. Уверен, что она ни разу в жизни даже не задумалась об этом. Бедняга…»

Сам Будкин тоже ни разу не задумывался о том, как работает лифт. Но ему это почему-то не пришло в голову.

РАРИТЕТЫ

Гренадеров был хоть и маленького роста, но мечтал о славе. Ну а почему бы, собственно, и не мечтать о ней? Что в этом плохого? Кому это мешает? Мешать не мешает, но вот однажды здорово помогло.

Сразу же уточним. Гренадеров занимал скромную должность в одном из отделов горисполкома. И не рвался в Наполеоны: не стремился стать ни заместителем начальника отдела, ни даже самим начальником.

Он мечтал о славе коллекционера. Маленький Гренадеров собрал большую коллекцию антикварных вещей. Собирал он ее упорно и кропотливо всю свою жизнь. И скажем прямо: в коллекции было немало ценных раритетов.

И вот с некоторых пор Гренадерова стал грызть червь тщеславия. Дескать, если я собирал все это только для себя, то зачем я? В том смысле, что до сих пор он тщательно скрывал от посторонних глаз свою коллекцию. Он наслаждался ею сам, в одиночестве — жена, к сожалению, ничего в этом не понимала. Но хоть не мешала, и то слава богу.

Но вот наступил момент, когда в душе Гренадерова проснулся настоящий артист — и он возжаждал аплодисментов. Нет, отнюдь не крупной материальной, а именно художественной ценностью амфор и статуэток, ваз и майолики хотел похвастать маленький служащий.

Он попробовал пригласить к себе в квартиру сослуживцев, но оказалось, они ни бельмеса в этом не смыслят. Смотрели и хлопали глазами. И оживились лишь, когда кто-то спросил: «А сколько это стоит?» В ответ он лишь молча пожал плечами. Люди, люди… И вдобавок ушли обиженные: ждали щедро накрытого стола, а хозяину и в голову не пришло накрывать его. Ведь, кажется, ясно было сказано: приходите посмотреть мои раритеты.

Никто, правда, не знал, что такое раритеты. На слух похоже на авторитеты. А Гренадеров мог в шутку назвать авторитетами зажаренного поросенка, красную икру и армянский коньяк.

Так что первая попытка пробиться к славе не увенчалась успехом. Да еще судачили потом, черти: вот-де скряга Гренадеров — даже пивом не угостил, а вместо этого показывал какие-то сломанные и ржавые предметы. Да еще неизвестно для чего пытался подсунуть чистую тетрадь с надписью «Отзывы». Хорошо, никто не согласился писать туда.

Так что у Гренадерова оставался единственный быстрый и прямой путь к славе — это печать, радио, телевидение. День и ночь он страстно вынашивал планы, как проникнуть в эфир и на экран. Попробовал прийти и честно, открыто заинтересовать редакцию городской газеты своей коллекцией. Но встретили его там недоверчиво.

— У меня дома тоже есть несколько старинных предметов, — выслушав его, насмешливо сказал усатый фрукт — редактор. — Но это еще ничего не значит…

На телевидении отнеслись к Гренадерову более благожелательно: «Дайте нам рекомендации двух-трех специалистов, желательно академиков, и ваше дело в шляпе». А где их взять — рекомендации академиков?

Гренадеров приуныл, но небо услышало его молитвы и прислало к нему по какому-то пустяковому личному делу самого председателя местного телевидения. И хоть Гренадеров был мелкой сошкой, он не выпустил из своих цепких рук председателя, пока тот не пообещал помочь ему. Правда, с такой оговоркой: «Мы возьмем у вас прямое интервью под рубрикой: «А что думает по этому поводу сотрудник коммунального отдела горисполкома?» И по ходу дела покажем вашу коллекцию».

Гренадеров был счастлив. Лиха беда начало. Стоит увидеть его коллекцию десяткам тысяч людей, как слава сама приползет на коленях к порогу его дома.

Вскоре состоялось обещанное прямое интервью. Гренадеров в новом костюме отвечал на вопрос корреспондента телевидения о том, что он думает по поводу плохой работы городской бани. Дважды он совершенно неуместно отвлекался от основной темы и жестом полководца указывал на стеллажи с антиквариатом: «А это мои раритеты. Я собирал их по крупицам в течение многих лет. И это стало делом всей моей жизни».

— Имеют ли они какое-нибудь отношение к городской бане? — спросил не привыкший удивляться корреспондент.

— Нет, к бане они никакого отношения не имеют, — заявил Гренадеров.

— Тогда не будем отвлекаться, — предложил корреспондент.

Но это не остановило возбужденного Гренадерова — он понимал: еще одна возможность выйти на экран может представиться не скоро. И потому на вопрос «Когда же регулярно будет подаваться горячая вода?» он ответил корреспонденту:

— Особенно замечательными я считаю вот эти предметы. Они представляют не только немалую историческую и художественную, но, скажем прямо, и большую материальную ценность. Обратите внимание на эту вазочку и на этот бокал…

Корреспондент понял, что лучше не спорить и не задавать новых вопросов. Дождавшись, когда Гренадеров на секунду замолчал, чтобы перевести дыхание, он поблагодарил его за интересную беседу и тут же закруглился.

Гренадеров был окрылен, словно это не у Ники Самофракийской, а у него за плечами выросли могучие крылья. Его поздравляли, ему звонили.

Особенно распинался по телефону один тип. Как пылко он льстил, как живо интересовался каждым раритетом… И как потом оказалось, не зря.

Да, поистине тернист путь к славе. Навязчивый тип сказал, что очень хочет встретиться лично с Гренадеровым, и спросил, не собирается ли он куда-нибудь уехать.

О святая наивность приверженца искусства! Гренадеров уже считал каждого поклонника своего домашнего музея личным другом.

— Да-да, — веско сказал он, — в ближайшие дни как раз нам не удастся встретиться. Я с женой завтра выезжаю в отдаленный район за одной редкой вещицей. Увидите — пальчики оближете…

И уехал. А когда приехал — обнаружил, что от его домашнего музея остались рожки да ножки. Исчезли самые ценные, самые любимые раритеты.

Вот вам и слава.

МЕЛОМАНЫ

«Познакомь да познакомь с ним», — пристали Круглов и Мишин.

Мне не хотелось выходить на улицу, идти под дождем в соседний дом.

— Трудный, — говорю, — он человек. Характер у него как могильная плита — мрачный и тяжелый.

— Ничего, мы потерпим, — говорят. — Это не главное. Главное, у него есть клёвые записи.

— Смотрите, — говорю, — мое дело предупредить. На вид он смирный, а на самом деле как сумасшедший. Чуть кто не понравился — сразу кулаком в зубы. Сколько уж раз судили за хулиганство!

— А мы будем тише воды, ниже травы, — говорят эти олухи.

Разве их переспоришь?

— Дело ваше, — говорю. — Но учтите — у него к тому же туберкулез в открытой форме. Поэтому и беснуется.

— А мы будем дышать в тряпочку, — говорят. — Веди.

Так и не отговорил.

— Ладно. Но только, чур, пеняйте на себя. И не спорьте с ним, ради бога, а то беды не оберетесь. Пошли.

И потопали под дождем через огромный двор к Морковину. Послушать его клёвые записи.

Морковин — крупный, с мрачным взглядом человек — встретил нас у входной двери.

Я представил пришедших со мной:

— Меломаны.

— Настоящие? — с надеждой спросил Морковин, обратившись к Круглову и Мишину. — Чайковский, Бетховен, Григ? — Это звучало как пароль.

Те встрепенулись, усиленно закивали.

— Да-да, настоящие. Глинка, Моцарт, Рахманинов. — Это звучало как отзыв.

— Гайдн, Мендельсон, Прокофьев? — сказал Морковин.

— Вебер, Скрябин, Шостакович.

— Проходите, — улыбаясь сказал Морковин. — Очень рад познакомиться. Сейчас все меньше и меньше тех, кто всерьез любит серьезную музыку.

— А мы любим, — скромно потупившись, сказали Круглов и Мишин. — Очень. Даже обожаем. Жить без нее не можем.

Морковин с признанием посмотрел на гостей.

— Хотите послушать Баха или Вивальди?

— В принципе, конечно, хотим, — замялись гости. — Очень хотим. Но сегодня такая дождливая погода. На сердце так тяжело. Так невыносимо грустно. Нельзя ли по этой причине послушать в порядке исключения чего-нибудь чуточку полегче?

— Сарасате или Гершвина?

— Ммм, ммм…

— Тогда Поля Мориа или Давида Тухманова? Модно, современно…

— Тоже великолепно, но все-таки слишком уж серьезно для первого знакомства.

— Теперь я вижу, что вы настоящие ценители музыки, — с иронией сказал Морковин. — Значит, безымянные авторы некогда популярных песен?

— Во-во, — обрадовались Круглов и Мишин. — Как раз это мы имели в виду. Немножко малинки, то есть клубнички… «Помню, помню, помню я, как меня мать любила. И не раз и не два она мне говорила…» — с подъемом спели они.

— С этого бы и начинали, — ласково сказал Морковин и душевно продолжал: — Классика для пенсионеров и престарелых — верно? А нас воротит от этого слюнтяйства. Верно?!

— Совершенно верно, — обрадовались Круглов и Мишин. — Вы как в воду смотрите. Мы именно такие. Классику любим-обожаем, но классика разная бывает. Мы за легкую классику. Самую-самую…

— Тронут вашим вниманием, — сказал Морковин. — Спасибо за откровенность. — И гостеприимно указал на дверь: — Можете воспользоваться, пока есть еще время. И помните — мои двери широко открыты для вас.

Похоже, Мишин и Круглов еще ничего не понимали.

— С этой стороны, разумеется, — добавил Морковин.

И тут только до них, меломанов, наконец дошло. Упали на колени, запричитали, ломая руки:

— Простите, мы больше не будем.

— И не надо! — сказал Морковин, поочередно поднял каждого за ворот и как кутенка вынес за порог. — Никогда не выдавайте себя за ценителей серьезной музыки. Это может плохо кончиться, — внушительно сказал он.

Вслед меломанам понеслась разухабистая песня в отличной записи: «Помню, помню, помню я, как меня мать любила…»

С ЗАМКАМИ И БЕЗ ЗАМКОВ

Это верно. Новое с трудом пробивает себе дорогу. Недавно я побывал в доме отдыха, где сделали еще один шаг вперед в смысле культуры обслуживания. Ликвидировали замки. Везде. Вплоть до уборных.

«Надо больше доверять друг другу, — сказал директор. — Вор и так всюду проникнет. А замки и разные задвижки оскорбляют достоинство человека. К тому же администрация не знает, чем вы там занимаетесь за замком. Может, в карты режетесь. Или распиваете. А то и вовсе. Люди есть люди. Попробуй уследи, если каждый, закрывшись в своей комнате, начнет безобразничать. Кроме того, вдруг пожар. Комнаты заперты. А там казенное имущество…» В общем, оказалось, что отдыхать без замков можно не хуже, чем с замками, если не считать мелких недоразумений, не имеющих, к счастью, большого общественного значения. Начали они с туалета. Открываете вы, скажем, дверь. А там уже какой-нибудь другой отдыхающий вежливо улыбается: «Доброе утро!»

Я как человек излишне впечатлительный очень смущался, когда ко мне в комнату по ошибке заходили незнакомые женщины в домашнем виде, и даже почему-то не сразу уходили, а пытались завязать бесполезный разговор и наводить кое-какие мелкие справки.

Как-то утром я проснулся, открываю глаза — вижу, надо мной стоит женщина в белом халате. По виду персонал. И в упор смотрит на меня.

— Что-нибудь случилось? — спрашиваю.

— Почему вещи разбросаны по комнате? — сурово говорит персонал. — По какому праву так неорганизованно отдыхаете?

— Извините, — отвечаю. — Я с детства такой.

— Сейчас же приведите в порядок комнату.

— Не могу.

— Что за глупости! Как это не могу?

— Я стесняюсь…

— Он стесняется… Это почему же?

— Видите ли, я сейчас не совсем одет…

— Ну и что? Я сотрудница, меня можно не стесняться, — ворчала женщина, покидая комнату.

Едва за ней закрылась дверь, я как заяц-русак прыгнул к своей одежде.

Все закончилось благополучно, если не считать того, что в один прекрасный день у меня пропали кое-какие пожитки включая все наличные деньги.

Обнаружив пропажу, я, естественно, тут же заявил о ней администрации, полагая, что уж коли она ввела такой порядок — проживать без замков, то и должна отвечать за последствия. Однако мне резонно возразили, что администрация за деньги и другие ценные вещи, не сданные в камеру хранения, ответственности не несет.

— А где это написано? — спросил я, все еще на что-то рассчитывая.

— У входа в дом отдыха, гражданин. Вы грамотный? Вот и читайте объявления.

Короче, эксперимент с замками в доме отдыха под давлением масс в конце концов отменили, хотя мне от этого легче не стало. Зато урок извлечь можно всем. Новое вводить, конечно, надо. Никто не спорит. Но вводить с умом, чтобы при этом не страдала нервная система и не пропадали вещи. Пусть даже личные. И не особенно ценные. Тем более что за это администрация никакой ответственности не несет.

ПРОИСШЕСТВИЕ

— Самый поганый день — воскресенье, — сказал рослый рыхлый Дергачев, почесывая подбородок с трехдневной кактусовой щетиной. — Не знаешь, как убить время.

— Точно, — осклабился худосочный Тимохин, открывая в улыбке маленькие прокуренные зубы. — Все винные магазины закрыты. Эхма… — И он потеребил свою небольшую свалянную, словно клок коричневого моха, бороденку.

— Вот ему хорошо. — Дергачев показал пальцем на лежащую недалеко от них на потрескавшейся окаменевшей земле рыжую собачку с широко раскрытой пастью, из которой вывалилась красная тряпица языка. — Лежит на самом солнцепеке и хоть бы что. Верно, Кузя?

Собака приоткрыла красные вишенки глаз и снова закрыла их. Знойный воздух простреливали переливчатые рулады цикад, неистово пиликавших на тысячах своих крохотных скрипочек. Дергачев и Тимохин сидели в тени своего пятиэтажного блочного дома на скамейке рядом с детской площадкой. Поодаль на веревке недвижно висело давно высохшее белье — простыни, наволочки, майки.

— Такие маленькие, и столько от них шума, — заметил Тимохин. — Где они только прячутся?

— Черт их знает, — сказал Дергачев, вытирая несвежим платком одутловатое лицо.

— Мотри, — сказал, умильно хихикая, Тимохин, тыкая пальцем в ползущую по спинке скамьи букашку. — Такая козявка, а тоже куда-то лезет, что-то ей надо. Сравни с домом и обрати внимание, как велик мир и какая она маленькая, глупая… А ведь и мы — посади нас рядом с горой — тоже козявки. Просто страшно становится, какие мы ничтожные…

— Ну, это ты брось, — одернул его Дергачев. — Человек — царь природы. Пойдем в бар. В долг у подлеца Сашки попросим.

— Ну его к лешему! Там музыка лезет в уши из всех щелей. Я сразу глохну.

— Так и будем сидеть? — спросил Дергачев.

— А давай, брат, в кино сходим, — предложил Тимохин и выжидающе ощерил свои зубы. — Американский фильм — «Травиата».

Дергачев с жалостью посмотрел на приятеля:

— Ну насмешил, в кино… Не люблю я этих комедий. Я их и без кино в жизни насмотрелся. — И он зычно хохотнул.

Кузя поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел в тень.

— Во-первых, это не комедия, а оперетта, — возразил Тимохин. — А может, даже опера. Точно, конечно, не знаю. Но не комедия. По-моему, в опере кто-нибудь обязательно отдает концы, а в оперетте — женится.

— Может быть, — охотно согласился Дергачев. — Я ни одной оперы не видел, кроме, конечно, нашего уполномоченного опера, и, как видишь, ничего, пока жив… Ты лучше придумай, где достать бутылку.

Худое, узкое лицо Тимохина оживила хитроватая улыбка, глаза заблестели:

— Я тут был в школе на днях, из-за Витьки вызывали. Зашел, значит, в один кабинет, по биологии, там в шкафу у них разные штуки в банках. Витька сказал, что это вроде бы заспиртованные экспонаты. Соображаешь?

— Соображаю, — раздумчиво протянул Дергачев. — В школе сегодня выходной. Следовательно…

— Вот именно — следовательно, — подхватил Тимохин, влюбленно глядя на приятеля. — Следовательно — это наш шанс…

— И его упустить нельзя! — твердо закончил Дергачев.

Уже через час Дергачев отвинчивал крышку литровой банки, внутри которой в какой-то жидкости плавали две ящерицы. Открыв банку, он поднес ее к своему носу, принюхался, как нюхают цветы, и блаженно закатил глаза.

— Именно то, что надо, — объявил он, поднимая взгляд на терпеливо стоящего рядом Тимохина. — Чистый спирт. Беги за стаканом.

— Он здесь! — весело сказал Тимохин, вытаскивая из кармана брюк стограммовый граненый стаканчик.

Они расположились прямо на траве в палисаднике за школой. Подальше от чужих глаз. Сюда же вслед за приятелями притащился и уселся поодаль под яблоней с серыми от пыли листьями Кузя. Он считал себя хотя и не полноценным, но все же членом их компании. Он повиливал рыжим прутиком хвоста и блестящими глазами неотрывно наблюдал за приготовлениями к пиршеству.

— Хорошо Кузе, — рассуждал Дергачев, расправляя на траве мятую газету и укладывая на нее нехитрую снедь — несколько помидоров, крупный, желтоватый, загнутый вбок огурец, пучочек зеленого лука и кусок вареной колбасы. — Никаких культурных запросов, никаких забот. Ну, бросят ему колбаски — он и доволен. На работу его не гонят, спит от пуза. Подруг сколько хочешь! Выбирай любую, по вкусу. И главное — никакой ответственности.

— Главное, живет без спешки, — сказал Тимохин. — Сосед мой Толик, да ты знаешь его, хотел все успеть, торопился жить. Вот и загнулся раньше срока.

Дергачев наполнил стаканчик жидкостью из банки и поднес его Тимохину. Ящериц он предварительно достал палочкой из банки и, брезгливо морщась, бросил в траву. Тотчас к ним подбежал Кузя, понюхал, фыркнул и вернулся на прежнее место.

— Тяни! Не боись! — сказал Дергачев, ободряюще кивнув Тимохину.

Тот бережно, чтобы не расплескать, принял из пальцев Дергачева стаканчик, понюхал его, и вдруг в его плутовских глазах мелькнуло сомнение. Он поставил стаканчик на газету.

— Чего-то я вдруг припомнил, — заговорил он. — Когда я по вербовке работал на Востоке, увидели там однажды мужики бочку со спиртом. Отлили себе ведро. Сразу пить побоялись — вдруг не то. Решили дать опробовать одной старухе — сторожихе. Все равно ей, мол, пожила свое, хватит. Спрашивают: «Бабка, выпить хочешь?» Она: «Давай!» Поднесли ей стакан — жалко, что ли? Бабка выпила. Они отошли, а минут через десять вернулись. Бабка поет во весь голос, рот до ушей. Все, значит, в порядке. Сели и выдули все ведро. И кранты бригаде. Вместе с бабкой.

— Волков бояться — в лес не ходить, — недовольно сказал Дергачев. Ему не терпелось выпить. — Ты эти сказки кому-нибудь расскажи. Не хочешь — я начну. — И он потянулся растопыренными клешнями пальцев к стаканчику.

— А давай Кузе дадим, — предложил Тимохин. — И тогда будем спокойны. Пусть первый попробует. Что ему сдеется?

— Ну давай, если ты такой опасливый, — неохотно согласился Дергачев.

Они подманили доверчивого Кузю кусочком колбасы, схватили его, и только Тимохин собрался влить в его насильно раздвинутую толстыми пальцами Дергачева пасть жидкость из стаканчика, как перепуганный Кузя сильно дернулся. Дергачев от неожиданности выпустил его, при этом часть жидкости из стаканчика выплеснулась на морду собаки. Кузя, чихая и фыркая, отскочил на порядочное расстояние и несколько раз обиженно тявкнул на приятелей, разочарованно наблюдавших за ним. Они попробовали вновь прельстить его колбасой, но безуспешно. Тогда приятели попытались изловить собачонку. Кузя с громким лаем носился вокруг, но в руки не давался. В конце концов им надоело гоняться за ним, и тогда они вспомнили о Барсике — толстом, ленивом коте, который лежал на боку в траве недалеко от их дома, откинув назад голову с остекленелыми полуприкрытыми глазами. «Барсик, Барсик!» — лицемерно-ласково позвал Тимохин, но кот даже не шелохнулся. Тимохин легонько подтолкнул его ногой, на что Барсик отреагировал, как мешок с песком. Тимохин опустился на колени рядом с ним и поднял за ухо его голову.

— Дрыхнет, лодырь, — сказал он, отпуская ухо кота, и тот безвольно шмякнулся своей толстой, словно ватной, головой о землю. — Сейчас мы тебя угостим, голубчик. А то что же ты все спишь да спишь? — Он быстро-быстро водил кончиком языка из одного угла рта к другому, где пузырилась мелкоячеистая слюна. От волнения голос его прерывался, руки дрожали. Он поднял на руки кота и передал его приятелю.

Дергачев нежно, как младенца, покачивал кота на руках.

— Готовь угощение, — сказал он. — Котик ждать не любит.

Тимохин налил жидкость в стаканчик, с ожиданием посмотрел на Дергачева. Тот крепко обхватил пальцами морду кота и с силой разжал ему пасть.

— Угощай! — прорычал он.

Барсик, не ожидавший такого вероломства, дико взвыл, вцепился острыми когтями в держащие его руки и прыгнул прямо на стоящего рядом Тимохина, в одной руке которого была стопка, а во второй банка со спиртом. Тимохин отпрянул, не удержался на ногах, упал, стопка полетела в одну сторону, банка — в другую. Счастье Барсика, что он, задрав хвост трубой, успел умчаться и спрятаться — плохо бы ему пришлось.

…Утром следующего дня к школе подъехала милицейская машина и машина «скорой помощи». На окрестных домах было вывешено объявление о том, что в пропавшей из кабинета биологии банке метиловый спирт крайне опасен для жизни. По всем квартирам ходили работники милиции, сотрудники «скорой помощи» и учителя. Дергачев и Тимохин сидели на лавочке у дома и не без любопытства наблюдали за этой суетой.

— Ишь, забегали, засуетились, — неодобрительно сказал Дергачев. — Делать им больше нечего.

— Так ведь если б мы выпили, им бы отвечать пришлось, — заметил Тимохин, почесываясь. — Вот и бегают, дураки.

КАК ИЗБЕЖАТЬ ИНФАРКТА

Теперь уже, когда Хитрюк получил инфаркт, он отлично знает, как его избежать. А вот до инфаркта не знал. Все началось так. Есть у Хитрюка один задушевный товарищ — Матвей Ильич. Очень хорошо разбирается в разных ситуациях. И умеет давать советы.

В один прекрасный день Хитрюку поручили сделать доклад на профсоюзном собрании.

Когда он подготовил доклад, то заранее показал его Матвею Ильичу. Тот прочитал и в общем и целом одобрил, но посоветовал добавить критики. В адрес начальства. Хитрюк рад стараться. Распесочил свое начальство и в хвост и в гриву. Доклад, конечно, имел шумный успех. Его то и дело прерывали аплодисментами из зала и нервными репликами из президиума. Ну и, конечно, Хитрюк сошел с трибуны героем.

— А мы-то и не знали, что у нас есть такие принципиальные работники, — с кислой улыбкой сказал при всех начальник и демонстративно крепко пожал докладчику руку.

— Что я говорил? — шепнул Матвей Ильич. — Вот то-то, брат, и оно. Добрый совет дороже золота.

Домой Хитрюк летел как на крыльях. Спал крепко. Ни о чем не думал. И зря.

Месяц или два было тихо. Пока все не забыли о собрании, а заинтересованные лица не подготовили персонального дела. Хитрюка, конечно. Не Матвея же Ильича. Но это только присказка, сказка впереди.

В один прекрасный день срочно вызывают Хитрюка к начальству. Он бегом. Думает, сейчас ему о прибавке объявят. Сияет. Приготовил благодарственные слова. Да только их не пришлось произнести. А зато он узнал о себе много такого, о чем раньше и не подозревал. И лодырь. И бракодел. И документ какой-то утерял. И тому подобное. Все было настолько неожиданно, что у него сами собой закрылись глаза, подкосились ноги, и он с детской непосредственностью попытался лечь прямо на стол начальника. Его подняли, привели в чувство, усадили на стул и объявили, что по всем предъявленным пунктам его всенародно будут обсуждать завтра. А ему дается время как следует подготовиться, хорошенько все обдумать, чтобы спокойно, без лишних волнений ответить на вопросы.

Хитрюк с лицом белее яичной скорлупы и с каким-то затуманенным сознанием первым делом отыскал Матвея Ильича.

— Да, — сказал тот. — Плохи твои дела, брат. За такие пункты как пить дать снимут с работы. Или по крайне мере влепят строгий выговор.

— Что же делать? — заикаясь спросил Хитрюк. — Боюсь, не миновать мне инфаркта.

— Надо выходить из положения с наименьшими потерями, — мудро сказал Матвей Ильич. — Главное, избежать инфаркта. Остальное приложится. Когда тебя будут обсуждать, то ты мысленно посылай их подальше, а вслух говори: «Совершенно с вами согласен». Они тебе: «Ты подлец, негодяй, дурак» …Ты кивай, все мол, правильно, я еще хуже, чем вы думаете… А про себя повторяй: «Идите вы… Мне свое здоровье дороже… Идите… Идите… Идите…»

Хитрюк обрадовался, с уважением посмотрел на приятеля: «Ох, голова!»

Стали они готовиться текстуально, прорабатывать ответы по каждому пункту. Короче, даже за столь короткий срок подготовился Хитрюк встретить обсуждение во всеоружии. Уже настолько легкомысленно ничего не боялся, что перед собранием ходил веселый, шутил, смеялся, все даже удивлялись — до чего он был уверен в себе, не иначе у него где-то наверху «рука».

Началось обсуждение персонального дела. Все шло как по писаному. Хитрюку обвинение, а он в ответ: «Совершенно с вами согласен. Вы безусловно правы», а про себя: «Идите вы как можно дальше. Мне здоровье важнее. Вас послушаешь — умрешь от инфаркта…» И весело так смотрит на присутствующих. А они уже начали сомневаться — чего же обсуждать, дескать, о чем спор, если он и так со всем согласен?

Только в пылу азарта Хитрюк немного увлекся. И вместо того чтобы вслух говорить: «Совершенно с вами согласен», а думать: «Идите туда-то…» — стал все делать наоборот. Все прямо оцепенели, в изумлении вытаращили глаза. А он так и шпарит во всеуслышание: «Идиоты, тупицы, лжецы. Катитесь к такой-то бабушке. Мне здоровье важнее». А про себя думает: «Целиком и полностью с вами согласен, дорогие товарищи. Так мне, дураку, и надо».

Первый раз ответил, второй, пока наконец возмущенный председательствующий не обратил его внимание на нелогичное поведение словами: «Ты что мелешь, Емеля! Кого это ты посылаешь к чертовой бабушке? Да ты в своем ли уме?!»

И тут на полуслове Хитрюк осекся и сам в изумлении уставился на присутствующих. До его сознания наконец дошла его ошибка.

Что было дальше? Об этом сказано в самом начале. Исключительно по собственной вине Хитрюк получил инфаркт. И главное урок: живи своим умом. Советы слушай, но всегда имей в виду: отвечать потом придется не советчику, а тебе.

Ну а что касается конкретно персонального дела Хитрюка, то на этот раз его великодушно простили. Тем более что он поклялся больше докладов не делать. По причине инфаркта.

БАНТИКИ

Некий человек лежал на тахте, шевелил пальцами ног и думал, чем бы это ему удивить окружающих. В этот самый момент он обратил внимание на то, как шевелятся пальцы его ног. Это навело его на одну весьма интересную мысль. «Постой-постой, — сказал он себе. — А не научиться ли мне пальцами ног завязывать бантиком шнурки от ботинок? По крайней мере никто из моих знакомых не может делать этого. То-то же все удивятся».

Задумано — сделано. Долгими месяцами он упорно и терпеливо тренировался. Наконец отер рукавом пот со лба и сказал: «Готово!»

Он пригласил к себе домой друзей и знакомых и у них на глазах завязал бантиком черный шнурок. Все были, конечно, изумлены. А некоторые особо чувствительные товарищи даже шокированы.

— Теперь ты сможешь выступать в цирке, — с легкой завистью сказал один из знакомых, страстный собиратель коробочек из-под сигарет, романтик по натуре.

— Нет, что ты! — ответил человек. — Зачем мне цирк? У меня есть хорошая профессия, и я ее ни на что не променяю.

— Тогда зачем же ты учился этому? — спросил другой знакомый, с более реалистическим складом ума. — Какую цель ставил перед собой? Ведь когда ты наденешь ботинки на ноги, то уже не сможешь завязать на них шнурки пальцами ног.

— А просто так, без всякой цели, — скромно ответил человек. — Из любви к искусству.

Не так ли и мы порой тратим годы, чтобы научиться чему-нибудь такому, чтобы удивлять других. Просто удивлять — и все…

ЛЮДОЧКА

Музыкальный критик Николай Петрович — человек беспомощный, не приспособленный к жизни. Он хорошо знает и с удовольствием выполняет только свою работу. Все остальное пугает, нервирует и выводит его из равновесия. И работа у него деликатная — ничто не должно ему мешать.

Супруга Николая Петровича — Зоя Михайловна, зная это, всячески ограждает его душевный мир. Она ходит в магазин, готовит пищу, убирает, стирает, платит за квартиру, улаживает все конфликты с окружающими. А в это же время Николай Петрович углубленно слушает музыку и пишет, пишет, пишет… Всякий, кто причастен к творческому труду, знает, как трудно войти в творческую атмосферу и как, напротив, легко разрушить ее.

Вот почему Зоя Михайловна, уезжая в отпуск, позаботилась, чтобы мужу не пришлось вступать в прямой контакт с грубой действительностью.

— Милый Коленька, — ласково говорила Зоя Михайловна, нежно, как на ребенка, глядя на заскучавшего супруга, — на время моего отпуска я пригласила к нам мою племянницу Людочку из Харькова. Это очень скромная, воспитанная девушка из хорошей семьи. Она давно просится погостить к нам. Она уберет, сготовит, сходит в магазин. И ты не будешь знать никаких забот.

Зоя Михайловна на прощанье нежно поцеловала супруга, а он с некоторым беспокойством стал ждать племянницу из Харькова. Его волновало — не будет ли нарушен его покой, окажутся ли совместимыми их характеры, установится ли между ними человеческий контакт, что позволит ему с тем же настроением, что и раньше, предаваться своему любимому занятию. В силу деликатности характера Николай Петрович не возражал жене, но, наверное, было бы лучше, если бы все-таки эта девушка не приезжала, думал он.

Племянница оказалась и впрямь скромной, воспитанной девушкой. К тому же хорошо, со вкусом одетой. С ладной фигурой. Сияя белозубой улыбкой, Людочка мягкими теплыми губами поцеловала Николая Петровича в щеку, и он почувствовал нежный дразнящий запах французских духов.

Николай Петрович был приятно смущен, и, пока Людочка принимала с дороги ванну, сам неумело приготовил ей завтрак. Это был невиданный и неслыханный в его жизни случай. Людочка вышла из ванны в коротком желтом халатике, не закрывающем даже колен. Но каких колен! Николай Петрович заулыбался, глаза его загорелись, обычно бледное лицо покрыл легкий румянец.

После завтрака Людочка закурила, и Николай Петрович, не терпевший запаха дыма, даже не обратил на это внимания. Он с небывалым подъемом посвящал гостью в новости музыкальной жизни столицы. Потом сам вызвался показать Людочке город, сходить с ней в художественный музей и в консерваторию. Он шел рядом молодцеватой пружинистой походкой, его голос, обычно томный и расслабленный, был полнокровен, звучен, он говорил много и с задором, глаза горели живым горделивым огнем. Он был бодр и полон энергии. Куда девалась его медлительность и внешняя апатия?

Вечером они были на концерте в консерватории. В перерыве Николай Петрович комментировал концерт — его замечания были неожиданны и остроумны. Людочка смеялась и смотрела на Николая Петровича с поощряющим интересом. А он вошел в такой азарт, что сам предложил после концерта сходить в ресторан поужинать. Они пили шампанское и танцевали. Людочка по-родственному обняла Николая Петровича за шею мягкими руками, а он крепко обхватил ее сильную гибкую талию. Звучала пошлая ресторанная музыка, но сейчас она почему-то не казалась ему пошлой, наоборот — она волновала, дразнила воображение. А рядом была Людочка, ее белая шейка, ржаные волны ее волос. Николай Петрович вдыхал запах ее духов, и у него слегка кружилась голова и блестели глаза. Он был неутомим — шутил, танцевал, галантно ухаживал. Он не чувствовал угрызений совести — он добросовестно выполнял свой долг гостеприимного хозяина и поручение жены.

Танцуя танго, они обнялись и двигались в едином плавном ритме, словно в каком-то розовом тумане, как двое влюбленных, уплывающих на воздушной ладье под звуки музыки в иные измерения бытия. Николай Петрович ничего не видел и не слышал, кроме этой по-новому звучащей пульсирующей в ритме с его кровью музыки и этой чудесной плоти рядом с ним. Они сейчас ни о чем не говорили — потому что сейчас говорить было не нужно.

Николай Петрович отчетливо понимал, что эти новые, необычные для него чувства всегда дремали в нем и только ждали подходящего момента, чтобы как огненная лава из вулкана выплеснуться наружу. Его никто никогда не учил, как надо красиво ухаживать, как вести себя, — это пришло само собой, безо всяких усилий с его стороны. Он легко делал все, что требовалось, как легко впервые плывет брошенная в воду собака.

Казалось, через мягкие податливые руки Людочки, ее гибкое тело в его руки, его сердце, его голову переливаются горячие буйные волны тока…

Домой они шли пешком. Темные густые ветви цветущих, сладко пахнущих медом лип касались их разгоряченных лиц… Утром Людочка с лукавым кокетством сказала:

— А я хочу кушать.

Оба они весело рассмеялись. Вот так, смеясь и мешая друг другу, они готовили завтрак. Потом сели за стол и с аппетитом ели, поминутно хохоча, припоминая смешные детали вчерашнего вечера. Впрочем, сейчас им все казалось смешным. Каждая фраза вызывала взрыв хохота.

До обеда Николай Петрович работал в своем кабинете — на этот раз с особым ощущением приподнятости, взволнованности, ожидания чего-то праздничного, необычного. Острее, чем когда бы то ни было, он чувствовал и понимал музыку и самую жизнь.

Вечером они катались на пароходике по Москве-реке, ходили в кино, снова гуляли. Николаю Петровичу казалось, что он попал в новый, неведомый ему мир…

И вот наступил день прощания. Людочка не захотела ждать возвращения тети и уехала накануне ее приезда. Они ни о чем особом не говорили с Николаем Петровичем — да и не о чем было говорить. Оба испытывали одинаковое чувство сожаления и какой-то странной душевной неловкости.

Николай Петрович на аэродроме гладил своими сухими трепетными пальцами кисть руки Людочки и молчал. Она улетела, а он не захотел сразу же возвращаться в свою пустую квартиру и долго, как неприкаянный, бродил по улицам, задавая себе один и тот же вопрос: «Почему я должен чувствовать себя преступником, вором, моральным уродом? Почему?»

Николай Петрович встречал жену с присущим ему скучающим, утомленным и капризным выражением лица. Он снова был самим собой. И, едва завидев жену, в обычном для себя тоне избалованного, капризного ребенка сказал, что совершенно осатанел, дожидаясь ее, что нарушен весь привычный для него ритм жизни, что с приездом племянницы все пошло вверх дном и ему приходилось самому убирать и ходить в магазин и даже готовить еду, чтобы ублажать гостью. И что он не мог упорно, как всегда, работать. А то, что не написано сегодня, не будет написано завтра. И никогда больше.

Жена с мягкой понимающей улыбкой слушала его и повторяла: «Не волнуйся, дорогой. Теперь все будет хорошо».

С ее приездом жизнь снова вошла в свои берега и потекла по своему обычному руслу. Николай Петрович старался не вспоминать о том, что было в прошедший месяц, чтобы не бередить душу. Это снова был педантичный, осторожный, раздражительный человек с унылым выражением лица и столь же унылыми суждениями. Всем своим видом он как бы подтверждал, что такими, какие мы есть, нас делают обстоятельства. То есть судьба. А судьба, как известно, играет человеком, даже если он музыкальный критик…

ЛИЦО НЕОДУШЕВЛЕННОЕ

Все мы стали какими-то слишком, я бы сказал, впечатлительными. Я не исключение. Зашел на днях в универмаг. Вознамерился купить новый галстук. Вначале походил по разным отделам, поглазел на красивые вещи, на некоторых продавщиц. Потом подошел к нужной мне секции. Стал придирчиво перебирать галстуки, примеривать — к лицу ли. Спешить мне некуда — тем более что продавщица куда-то отлучилась. Примерил один, второй, третий галстук. Вот этот, кажется, ничего, подходит. Синий, в белую полосочку. Повязал себе на шею, заправил под пиджак. Глянул в зеркало. Смотрит на меня оттуда этакая благородная личность — ни дать ни взять пресс-атташе или, по меньшей мере, кандидат наук.

Стою я, значит, любуюсь собой и вдруг вижу в зеркале: стоит за моей спиной некий тип и внимательно наблюдает за каждым моим движением. Тут и сказалась в полной мере моя впечатлительная натура. Еще ничего не успел подумать, а уже почему-то страшно испугался, даже окаменел от какого-то подлого, утробного, ничем не обоснованного страха. Словно я на самом деле злостный преступник, застигнутый на месте преступления. Только я хотел повернуться к нему и все объяснить, как вдруг он хвать меня за локоть: дескать, стой, ни с места. Ну, думаю, влип. Сейчас этот тип поднимет шум, начнет карманы выворачивать, галстук с меня сдергивать, составит протокол. Конечно, сбежится публика. И пока разберутся, что это недоразумение, сгоришь со стыда. А вдруг кто-нибудь из праздношатающихся знакомых увидит? Позор. Все это я лихорадочно обдумываю, а сам боюсь пошевелиться — нашло на меня оцепенение.

Эхма! Дернула же меня нелегкая примеривать этот галстук, будь он трижды неладен, в отсутствие продавщицы. И не такой уж, кстати, он красивый. А что, если, размышляю, сорвать с себя это вещественное доказательство, вырваться и побежать — пусть потом доказывает, что хочет. Спросят: а почему побежал, скажу — да так, просто захотелось пробежаться, взял и побежал.

Вот так стою размышляю и чувствую, как он сверлит мне спину своим недобрым взглядом, и даже вижу его каким-то особым затылочным зрением — вот он, битюг, схватил меня за локоть и ухмыляется: де попался, голубчик. Сейчас громко скажет: «Пройдемте, гражданин!» — и толкнет меня в спину, чтобы шел быстрей и не оглядывался.

Стою я, значит, ни жив ни мертв и начинаю постепенно привыкать к своему положению и даже как бы чувствовать, что наше стояние немного затянулось. Пора что-то предпринимать. Стал я свободной рукой потихоньку стаскивать с себя этот проклятый галстук, с мучительным стыдом стащил и поспешно, с отвращением бросил на прилавок, словно это был вовсе не кусок невинной материи, а попавшая мне на шею гадюка. И так же тихонечко-легонечко выпростал свою схваченную за локоть руку. И с каким-то постыдным облегчением мелким нейтральным шагом засеменил к выходу.

И до самой двери меня не покидало трусливое оцепенение. Дошел до выхода — ничего. Кажется, обошлось. И тут уж, переступая порог, незаметно оглянулся. Радость-то какая: никто за мной не идет. Смотрю дальше и вижу, что как раз напротив моей галстучной секции кто-то стоит. Спокойненько стоит и руку держит этак немного наотлет и вперед. Всмотрелся, а это обыкновенный манекен мужского пола. Лицо, так сказать, неодушевленное. Я, конечно, облегченно рассмеялся и пошел домой. Вот такая историйка.

Но на этом она не кончилась. Назавтра утром вызвал меня мой начальник. Авантажный такой, не очень приятный тип. Его у нас побаивались, но не по-хорошему, а так, за грубый и вздорный нрав. Все он норовил власть свою показать, все гнул силой.

Встретил меня недобрым взглядом, набычился. Руки не подал, сесть не предложил. С места в карьер: «Почему задерживаешь проект?!» Стал я объяснять: дескать, дело новое, сложное, а он и слушать не стал. Побагровел, грохнул кулаком по столу:

— Да что за вздор ты мелешь?! Кто тебе дал право срывать график? — А сам-то, уж я это точно знаю, в нем ни бум-бум. Иначе и вел бы себя по-другому.

Вначале я, признаюсь, обмер, растерялся, молча жду, пока пронесет грозу. А он распалился, кричит, кулаком об стол. Ты такой, ты сякой. Он меня гвоздит, а я не возражаю, но постепенно осваиваюсь с обстановкой. И мучительно пытаюсь вспомнить — на кого же он все-таки похож? Так и вертится в голове что-то очень знакомое, а вспомнить не могу. И вдруг вспомнил — батюшки, да это же тот самый манекен, которого я давеча так испугался. Только этот, правда, кричащий, живой. Ну да разницы в принципе нет.

Сказать по правде, раньше я от его крика тушевался — он меня парализовал, как кролика взгляд змеи, а тут меня разобрал смех. Стучи, думаю, кричи, никто тебя не боится.

— Ты чего смеешься? — опешил мой начальник.

— Да так, ничего. Просто вспомнил об одном смешном случае. Да это к нашему разговору не относится… Продолжайте, пожалуйста.

Он в недоумении наморщил лоб, соображает. Привык, чтобы перед ним пасовали, а тут нате вам — стоит и смеется. А чего смеется — неизвестно.

— Ладно, — сказал он наконец… — Иди. Но смотри у меня. Ишь, весельчак…

ФОТОГРАФИЯ

Еще за двести метров до дома по каким-то неуловимым признакам я почувствовал неладное. Ребятишки, игравшие на улице, при моем появлении разом умолкли и во все глаза уставились на меня. Даже дворовая собачонка, что всегда заискивающе виляла хвостом, тут, будто впервые увидев, с гнусным тявканьем бросилась мне под ноги. И все-таки я не был полностью подготовлен к тому, что случилось.

С легким стеснением в груди я открыл дверь в нашу квартиру. Здесь у обеденного стола собралось все мое многочисленное семейство — мать, отец, тесть, теща, моя жена, трое детей.

— Привет, дети! Здравствуй, Аннушка! Добрый день, дорогие папы и мамы! — наигранно бодро сказал я.

Ответом мне было гробовое молчание.

— Что-нибудь случилось? — спросил я, всей своей захолодевшей кожей ощущая неловкость и безотчетный страх.

— Да, — сказала жена ледяным тоном. — Что-то случилось. Мы всё узнали.

И тут только я заметил в руке у нее кусочек белой бумаги размером в половину листа школьной тетрадки. Жена повертела его в руке, и я догадался, что это фотография. Я все еще ничего не понимал, но уже, как это часто бывает с впечатлительными людьми, чувство вины и покорности судьбе овладело мной. Я как завороженный смотрел на фотографию.

— Что это? — пролепетал я, все больше и больше погружаясь в трясину страха.

— И он, подлец, еще делает вид, что ничего не знает, — крикнула она, больше обращаясь к детям и родителям, чем ко мне.

Согласитесь, что любой, даже самый волевой и мужественный, человек в подобной ситуации мог бы растеряться. Я никак не мог собраться с мыслями. Надо было что-то спросить, сказать, объяснить. Но что? В полной растерянности я ждал грозного удара…

Мама, моя бедная старенькая мама, со скорбью смотрела на меня. Папа понурился, словно сломанный несчастьем. Родители Анны смотрели на меня с нескрываемой ненавистью. Дети — с тайным сочувствием и интересом. Не скрою — еще ничего не зная, я уже заранее чувствовал себя обреченным и был готов признать за собой любую вину.

— Дай, — сказал я жене, протягивая руку к фотографии.

— На! — язвительно, будто бросила мне в лицо это слово, сказала жена, протягивая фотографию. — Полюбуйся на своего сына. А мы и не подозревали, что у тебя есть еще один ребенок. Мы думали, что ты верный, любящий муж и отец. Но как он умело притворялся! Столько лет выдавал себя за порядочного человека.

Я как оглоушенный смотрел на фотографию, на которой было запечатлено улыбающееся круглое лицо мальчугана семи-восьми лет.

— Посмотрите, как этот мальчик похож на него, — кричала жена. — Вылитый отец. Такие же лживые глаза и губы. Лучше бы я не родилась на свет, чтобы видеть все это. Лучше бы у меня отсохли ноги, когда я шла регистрироваться с этим обманщиком…

Я перевернул фотографию и прочитал: «Это твой ребенок, Коля». Коля — это действительно я. А ребенок — это действительно ребенок. Мой ребенок… Сомнений не было…

Я онемел, словно удар молнии парализовал меня. Лихорадочно перебирал в памяти всех знакомых женщин. У меня даже мысли не возникло, что это чужой ребенок. Чей же еще? Конечно мой. Вылитый я. Такие же большие уши, нос, похожий на огурец, плутоватые глаза. Вот шельмец. Но от кого же он? Все перепуталось в голове, я ничего не мог вспомнить. Кажется, это было на именинах у дяди Гриши. Я тогда много выпил и уснул мертвецким сном. На следующий день мне казалось, что накануне что-то случилось. Или та самая черненькая толстушка, что восемь лет назад все время вертелась вокруг меня на свадьбе у племянницы? Мысль о ней неотвязно преследовала меня потом несколько дней. Она даже снилась мне. Но постой, постой. При чем здесь снилась? От этого еще, слава богу, дети не рождаются. Все путалось в моей голове.

— Посмотрите на этого лицемера, — кричала жена. — Как он спокоен. Как он владеет собой. Он все прекрасно знал. Но сейчас он будет делать вид, что ничего не знает, что видит этого бедного ребенка первый раз в жизни.

— Откуда это у тебя? — поникшим голосом спросил я, с трудом обретая дар речи.

— Откуда? — в ярости зашипела жена, будто на раскаленный уголь плеснули водой. — Оттуда. От верблюда. Это пришло по почте. Негодяй. Не-го-дяй! Не-го-дяй! — Она поднимала свой голос все выше и выше — громкий, резкий, пронзительный, он резал слух, он буквально сводил меня с ума.

— Перестань кричать, — попросил я, вытирая со лба испарину. — Сейчас сюда сбежится вся улица.

— Улица! Да она и так уже все знает, — вопила жена. — Он требует, чтобы я замолчала. Нет, он хочет, чтобы я повесилась. Тогда я буду молчать. А он безнаказанно сможет творить свои черные дела. Нет, этому не бывать. Я не сделаю сиротками своих детей. — Жена обхватила детей руками, как несушка прячет птенцов под крылья, защищая их от хищника.

В глазах моих детей сочувствие ко мне сменилось страхом.

«Что делать? — лихорадочно думал я. — Неужели нет никакого выхода?»

— Может быть, нам усыновить его? — вслух подумал я. — Ведь это мой сын.

— Подлец! — крикнула жена, но в ее дрогнувшем голосе я уловил что-то такое, что вселяло надежду. — Конечно, мы усыновим его. Иначе и быть не может.

— Дай конверт, — решительно потребовал я. — Дай скорее. Я посмотрю обратный адрес. Мы заберем его сюда и усыновим.

Я схватил лежавший посреди стола конверт. Обратного адреса не было на нем, зато… Я не верил своим глазам.

— Это ошибка! — закричал я, размахивая конвертом. — Это не наш адрес. Надо читать, что написано на конверте. Здесь стоит не наш номер дома. Это письмо моему однофамильцу.

Я прыгал и кричал, как настоящий дикарь. В восторге я поцеловал явно растерявшуюся жену в нос, перецеловал детей и родителей. Вслед за мной стали, ликуя, прыгать мои дети и вопить: «Надо читать, что написано на конверте!» С криками. «Дай, дай мне!» они выхватывали друг у друга конверт. Воспрянули мои старики, будто увядающие растения вдруг щедро полили водой. Не радовалась лишь одна моя жена. Похоже даже, она была разочарована. Ведь у нас три девочки. А жене очень хотелось иметь сына.

— Бедный ребенок, — сказала она. — Какой красивый мальчик, и какой негодяй его отец! Таких мало четвертовать. Не радуйся, им вполне мог оказаться и ты. Просто на этот раз тебе удалось выкрутиться.

ПИШИТЕ И НАПИШЕТЕ

Писатель Розанов наблюдал жизнь… Из служебного хода дома отдыха группами и в одиночку выходили, сгибаясь под тяжестью огромных хозяйственных сумок, работницы столовой.

«Бедняжки! — пожалел их Розанов. — Как все-таки еще обременителен труд женщин». Он вспомнил, что точно такие же тяжелые сумки видел в руках у уходящих домой работниц мясокомбината, где он выступал, в санатории, где раньше отдыхал, в ресторане, куда иногда заходил поужинать. И повсюду в глаза бросалось одно — скромность несущих сумки. Даже тогда, когда они брали на себя излишне большой вес, все равно, волочась под его непомерной тяжестью, старались незаметно покинуть место службы.

«А все-таки весьма любопытно, — подумал Розанов, — что бы могло быть в этих переполненных сумках? Очевидно, во время своего короткого перерыва они как угорелые мечутся по магазинам, покупая продукты для своих семей: мясо, масло, птицу, рыбу, крупы, овощи, фрукты… И все лучшее, все высшего сорта».

— Вам тоже приходится заниматься этим? — сочувственно обратился Розанов к пожилой уборщице, кивая в сторону уходящих.

— Что вы, что вы! — испуганно отшатнулась та. — Боже упаси! В жизни никогда не занималась этим.

«Значит, она не такая заботливая и сознательная», — с сожалением подумал Розанов и повернулся к садовнице — сравнительно еще молодой, худенькой женщине:

— А вам? Только будьте откровенны. Ведь я писатель. Мне, как и врачу, можно говорить всю правду.

— Нет, — слегка смутилась она. — Сами видите, какая у меня работа. А если уж быть до конца откровенной, то иногда я приношу домой букет цветов, и все. Для родителей.

— Все ясно. — Розанов покивал головой. — Все ясно. Значит, у вас покупками занимаются родители — мама или папа. Зато какая прелесть — букет цветов!

Исполненный достоинства, он направился к себе в комнату, чтобы продолжить работу над новым романом. Писалось отлично. Слова слетали на бумагу с кончика ручки так же легко, как вылетают трели из клюва голосистой птахи. Исписав несколько листков чистой белой бумаги, Розанов с удовлетворением подержал их на весу в руке и сказал: «У них своя тяжкая ноша, у меня своя».

Остаток дня он спорил с критиком Кривоглазовым об этимологии слова «дебелый». Розанов утверждал, что это слово заимствовано из украинского разговорного языка: «дэбэлы». Критик же, напротив, доказывал, что это чисто литературное русское слово — «белый», но с французской приставкой «де». Оба они увлеклись и говорили на повышенных тонах. Розанов так разгорячился, что поужинал с необыкновенным аппетитом. Зато спал беспокойно, хотя и принял перед сном несколько капель модной сейчас настойки пиона. Ему снились «дебелые» люди. А если уж говорить точнее — женского пола. И почему-то только молодые.

Рано утром его разбудили прикосновением теплые пальчики солнечных лучей. Розанов понял, что больше не заснет, и вышел на крыльцо подышать свежим воздухом. Было пять часов утра. Птицы неистовствовали, солнечные косые столбы пронизывали зеленые кроны берез, лип, сосен, елей. На венчиках цветов и на стебельках травы искрились тысячи бриллиантиков росы. «Прелестно, прелестно! — бормотал Розанов. — Такое прелестное утро. Сейчас я придумаю какой-нибудь гениальный сюжет. Или хотя бы одну гениальную фразу… — Он полной грудью вдохнул свежий утренний воздух и зажмурился. — Прелестно, прелестно!»

— Страдаете бессонницей, голубчик?! — услышал он чей-то скрипучий голос.

Розанов вздрогнул от неожиданности, но не сразу открыл глаза. Он не хотел возвращаться к этой ужасной действительности, где его ни на минуту не оставляют в покое. Но сколько же можно стоять с закрытыми глазами? Волей-неволей их пришлось открыть. И он не обманулся в своих ожиданиях: прямо против него стояло какое-то маленькое допотопное существо, в глубоком прошлом мужского пола, и безмятежно улыбалось ему открытой, детской, беззубой, располагающей к дружбе улыбкой.

— Доброе утро! — вежливо сказал Розанов. — Чудесная погода, не правда ли?!

— А вы, голубчик, делаете зарядку? — спросил старичок.

— Иногда, — уклончиво ответил Розанов. — Бывает.

— У вас тоже диабет? — удивился старичок. — А какая у вас диаграмма — кривая или прямая? Если прямая — выпейте крепкого сладкого чая и сразу уснете на весь день как новорожденный.

— Если я выпью стакан крепкого чая, то я уже не усну до самого вечера. — Розанов снисходительно улыбнулся. — А почему вы решили, что у меня диабет? У меня, правда, не диабет, но нечто другое, ничуть, уверяю, не лучше.

— А зарядку с этим делать можно? — деликатно осведомился старичок. Глазки у него были круглые, на круглой головке, обтянутой желтой блестящей кожей, легонько качались седенькие пушинки волос. Прямо посредине темени сидела, словно муха, черная родинка.

— Можно, — кивнул Розанов. — Но все, знаете ли, некогда. Труды наши, заботы…

— А я делаю-с, — с вызовом сказал старичок. — И, как видите, еще в прекрасной спортивной форме. Еще недавно я по целому часу стоял на голове, теперь уже не стою, но еще прыгаю.

— А зачем вы стояли? — полюбопытствовал Розанов, с интересом разглядывая собеседника: маленький, легонький, дунь на него — улетит, как пушинка. — Это, наверное, помогает от диабета? Выпрямляет кривую?

— Нет-нет, не поэтому. Все стояли, и я стоял — говорят, полезно. Хотите посмотреть, как я прыгаю? Минутку!

Старичок чуть присел, согнул руки в локтях, изготовился и довольно высоко подпрыгнул. Розанов удивленно хмыкнул: «Скажите!»

— Пожалуйста! Могу еще раз! — великодушно сказал старичок и приготовился прыгнуть еще раз.

Розанов закрыл глаза, а когда открыл их, то рядом никого не было. Розанов страшно удивился, посмотрел по сторонам, а услышав какой-то шум над головой, поднял глаза кверху — прямо над ним вспорхнул и полетел белый голубь. «Ну, чудеса!» — подумал Розанов и тут только увидел у своих ног распростертое тело.

— Как дела? — спросил Розанов, протягивая ему руку. — Вы не ушиблись?!

— Не надо, я сам, — сердито сказал старик, постепенно поднимаясь. — Ничего страшного, просто отказали суставы. Это может случиться со всяким спортсменом…

После встречи с удивительным прыгуном Розанов повеселел. «Ну, если такие почтенные люди ставят рекорды, то мы еще повоюем… Мы еще повоюем…»

После завтрака он наткнулся в вестибюле на молодого, правда, уже наполовину поседевшего и обзаведшегося окладистой бородой прозаика Артурова, который бросился ему навстречу с распростертыми объятиями и в глазах которого горела искренняя, неподдельная любовь.

— Дорогой маэстро! Я безмерно счастлив! Работаете?! Не сомневаюсь, что бы это ни было — роман, повесть или пьеса, — это будет великолепно. Завидую вашему яркому таланту. Кстати, как здесь кормят?

— Как кормят? — улыбнулся польщенный Розанов. Ох уж эти молодые! — Прекрасно. Умереть не умрешь, а похудеть можно. Свекла, сухарики, паровые тефтельки! Сейчас, мой дорогой, в дом отдыха приезжают не для того, чтобы поправиться, а для того, чтобы сбросить вес. Пора уяснить. И персонал все делает, чтобы помочь вам в этом.

— Вот и отлично! Я страшно рад! — не очень искренне бормотал молодой прозаик. — Да-да, я просто счастлив видеть вас здесь и творить под одной, можно сказать, крышей с вами.

— Ну полноте, полноте! — Вконец растроганный, Розанов махнул рукой. — Хватит. Довольно. Вы меня явно переоцениваете, дорогой коллега. Вы сами талантливый прозаик. Я всегда с удовольствием читаю ваши вещи.

Артуров засиял, как первозданный мир под вешним солнцем:

— У меня с собой как раз есть новый рассказ, не могли бы вы его прочитать и, если понадобится, то и поправить? Я вполне доверяю вам. Умоляю вас как отца, как брата, приложите к нему свою руку — это такая честь, такая честь…

— Ну, если как брата, — подумав, согласился Розанов. — Если так, то я, пожалуй, согласен. Давайте рассказ.

Весь день до самого ужина он правил и сокращал рассказ Артурова. От первоначального текста остались лишь рожки да ножки. Как ни странно, но сокращать чужой рассказ было значительно приятней и легче, чем свой. Вечером Розанов торжественно вручил останки рассказа автору. Тот посмотрел на них и слегка побледнел.

— Очень миленькая, знаете ли, получилась вещица, — ободряюще сказал Розанов.

Листки трепетали в руке Артурова, словно листья клена под ветром.

— Всякое писание есть труд, — изрек Розанов. — А наше писание есть тяжкий труд. Но пишите и напишете! А есть еще более тяжкий труд. Вот у кого нам надо поучиться, — назидательно сказал Розанов, указывая на выходящих из служебного входа женщин с тяжелыми сумками. — Взгляните же на них! — патетически воскликнул он. — Вот у кого мы должны учиться работать! Каждый день, сгибаясь от тяжести, они носят эти сумки.

— Нет! — отшатнулся Артуров. — Я не хочу этому учиться, маэстро! Вы слишком добры и явно переоцениваете их старание. Хотите — я открою вам глаза? Каждый день они усердно приделывают ноги нашим бифштексам.

— Нет! — величественно сказал Розанов. — Не надо мне открывать глаза. Они и так широко открыты. Вы глубоко не правы, мой дорогой друг. Это цинизм. Если бы то, на что вы намекаете, действительно имело место, администрация давно бы уже приняла необходимые меры. Однако же смотрите — вот и старшая сестра идет с тяжелыми сумками. А вон и директор — очаровательная Галина Михайловна. То-то же, голубчик! Надо верить людям! Жить и творить без веры нельзя. А вы просто мрачный мизантроп.

На площадке перед домом отдыха появился давешний старичок прыгун. Он увидел новое лицо и заспешил к нему.

— Вы делаете зарядку? — спросил старичок Артурова. — Не делаете! А я делаю. Хотите покажу, как я прыгаю? Вот смотрите…

— …Вы живы? — участливо спросил Артуров, наклонившись над упавшим почтенным спортсменом.

— Если я прыгаю, — гордо сказал тот, поднимаясь, — значит, я еще жив…

Вечерело. Пахло цветущим жасмином…

ШАМПАНСКОЕ

У меня аллергия на шампанское. Как попросит меня какая-нибудь дама угостить ее шампанским, так я сразу же молча поворачиваюсь и бегу от нее без оглядки.

А началось вот с чего.

На дамское танго меня не приглашают.

И тут вдруг взяли и пригласили.

Я, конечно, и не подумал отказаться. Тем более на курорте.

Танцую. Мужчина я маленький, худенький. Без претензий. А дама, надо признаться, попалась высокая. В красивом облегающем платье до самого полу, сшитом наподобие узкого мешка. Она потом в этом платье все время ногами путалась и на мне висла.

Почему она меня пригласила, ума не приложу. Может, потому, что других кавалеров уже расхватали, один я остался. Или потому, что ей все равно, с кем танцевать. Кроме того, скажу я вам, тащить на себе через весь зал, хоть и под музыку, такую тетю не каждый сумел бы — тяжеловато, да еще развлекать ее разговорами.

Танцуем. Она навалилась на меня, я аж качаюсь. Не свалиться бы, думаю, под ноги танцующих. Стыда не оберешься.

Танец закончился. Я проводил ее к столику. Галантно поблагодарил и вернулся на свое место. И тут стала меня одолевать совесть. Дескать, что же это я? Меня как культурного человека пригласили, а я никакой взаимности. Надо, мол, отдать ответный визит, ее пригласить.

Что-то там заиграли. Я к ней. Позвольте, говорю, на один танец. Она на меня охотно повесилась, и я снова потащил ее на себе через весь зал. Не иначе, мыслю, она себя специально стреножила, чтобы на партнерах кататься.

— Вам хорошо? — шепчет мне на ухо.

— Еще бы! — говорю на всякий случай.

— Вы отлично танцуете, — шепчет она. — Ни разу не упали.

И еще крепче повисла на мне. Я зашатался, но на ногах устоял. Если, думаю, не надорвусь до конца этого танца, то буду жить долго, до ста лет.

Кончился он все-таки.

Веду ее обратно. Ну все, думаю, сейчас сниму с себя эту гирю вежливости и дам деру. Пора смываться, пока окончательно не заездили. Тяну потихоньку свою руку, чтобы реверанс сделать и будь здоров, а она не отпускает.

Смотрит на меня и, как капризный ребенок, тянет надутыми губками:

— Хочу шампанского…

Я так и обомлел. Вот так влип. Знал бы заранее, чем это кончится, я бы на время этого дамского танго куда-нибудь спрятался. А теперь уже поздно, надо расплачиваться.

— Шампанского? А какое вы любите? — спрашиваю. Как будто только тем и занимаюсь, что каждый день угощаю шампанским незнакомых женщин.

Моя дама мило улыбнулась и еще крепче прижала мою руку к себе.

— Я люблю всякое. Какое есть. Бокал шампанского с пузырьками — моя мечта.

— А в бокалах здесь подают? — обрадовался я.

— Ничего, мы справимся и с бутылкой, — уверенно говорит моя дама.

— С бутылкой?.. А не опьянеем?

— За меня не бойтесь, — улыбается она. — Бутылку я как-нибудь одолею, а там посмотрим.

Делать нечего. Заказал я шампанское и таким образом постепенно переместился за столик моей дамы. Лучше посижу с ней, решил я, чем возить на себе под музыку туда-сюда.

— Когда вы меня пригласили, — воркует она, — я сразу поняла, что вы тот самый человек, который мне нужен. — И смотрит с любовью мне в глаза.

«Вот именно, думаю, тот самый ишак, который попался на твое дамское танго».

— Я сразу поняла, что вы широкой души человек. Правда?

— Конечно, — киваю, — широкой. А то какой же?! Эй! Еще бутылку шампанского! Гулять так гулять!

Вот так и свершилось мое падение. Так что, как видите, я тут ни при чем. Это все дамское танго виновато. И шампанское, само собой. А потом жена удивлялась: «Он у нас такой тихий, скромный, непьющий. И вдруг телеграмма: «Подорожали экскурсии. Срочно вышли сто рублей». И зачем ему нужны были эти экскурсии? Дома за столько лет ни разу в музей не сходил».

Знала бы она, что за экскурсии я совершал. Вот так и появилась у меня аллергия на шампанское. И на женщин тоже…

СЛАВА

Еще до поезда у Егора Укокошина было прескверное настроение. Как всякая творческая натура, он легко воспламенялся, а остывал медленно, трудно. Первой нанесла удар жена. Она надула губки перед самым его, Егора, отъездом в командировку и наотрез отказалась помочь собрать вещи. Пришлось перевернуть вверх дном все ящики в шкафу.

Жена — хорошенькая блондинка в розовом халатике — сидела на тахте, поджав под себя ноги, и, будто ничего не замечая, читала книгу. Вдобавок ко всему за пять минут до его, Егора, ухода, ее позвал к телефону слащавым голосом какой-то манерный субъект. Так и ломался: «Будьте настолько любезны, попросите, пожалуйста, Екатерину Петровну», — чтоб тебя, подлого конспиратора, всю жизнь тошнило!

«Хорошо, — сказала жена, — приезжайте». «Кто это?» — тотчас же спросил Егор. «Неважно!» — ответила жена. Егор как ужаленный подскочил к ней, схватил за руку, глаза его сверкали. «Я повторяю, кто это?» — спросил он в тихой ярости. Жена смерила его с ног до головы недоумевающим взглядом, высвободила свою руку и с нотками презрения сказала: «Мой сапожник!»

Егор вышел из дому, в гневе хлопнув дверью. На стоянке такси никого не было, но едва подошла машина, как откуда-то вынырнул какой-то пошлый тип с тонкими усиками и, оттирая Егора плечом, сказал, что он тут стоит уже давно, но только на минутку отошел. Конечно, в другое время — ну, скажем, на самой заре человечества — Егор тут же убил бы его дубинкой, а после, может быть, даже и съел, в сыром виде и без соли, но сейчас он только пожал плечами и отступил.

Времени оставалось в обрез. На вокзале Егор ринулся к первой платформе, от нее — ко второй. У третьей стоял, нет, вернее, уже отходил его поезд. Огромными, как у кенгуру, прыжками Егор догнал его и вскочил на ходу в последний вагон.

— Ваше счастье, — отдуваясь сказал он удивленному проводнику, — что я занимаюсь спортом.

— Это ваше счастье, — возразил проводник. — Предъявите билет, — попросил он, преграждая Егору путь в вагон.

— Билет я предъявлю в своем вагоне, — щелкая зубами от вскипающего возмущения, сказал Егор. — Пропустите, пожалуйста.

— Предъяви билет! — снова потребовал кондуктор и саркастически добавил: — Этот номер тебе, парень, не пройдет. Знаем мы таких прыгунов. Давай билет или прыгай обратно.

— Билет я предъявлю своему кондуктору, а тебе я предъявлю вот что, — сказал неблагодарный Укокошин и показал кондуктору шиш.

— Выходи сейчас же из вагона! — потребовал кондуктор. — Слышишь! Выходи сейчас же!

— Скотина! — не разжимая стиснутых челюстей, прошипел Егор и полез в карман за билетом…

Все! Последняя капля переполнила чашу терпения. Протягивая кондуктору билет, он представил себе, как сжал своими железными руками его горло, отчего шея кондуктора хрустнула и голова свесилась набок, как у задушенного куренка, потом легко приподнял его и вышвырнул в широко открытую дверь вагона.

Кондуктор вернул билет и молча пропустил Егора — он направился через громыхающие площадки сцеплений в свой вагон. К счастью, его мягкое купе оказалось свободным. Впрочем, не совсем свободным. На одной из верхних полок лицом вниз мертвецки спал какой-то тип в майке и брюках. Его ноги в носках торчали прямо у двери. Егор едва не коснулся их лицом.

Он брезгливо подергал человека за штанину. Но тот даже не шелохнулся. Егор подергал сильнее.

— Надрызгался, скотина! — с ненавистью сказал Егор. — И дрыхнешь. А я нюхай твои паршивые носки. Подлец! — С этими словами он снял синее шерстяное одеяло с соседней койки и плотно закутал им ноги неизвестного в майке, затем открыл окно. Дышать стало немного легче. Он сел у окна, откинулся на мягкое сиденье, закрыл глаза.

А теперь, пока наш герой отдыхает, представим его. Укокошин среднего роста, в очках, с лысиной и больше похож на университетского преподавателя, чем на певца. Ну да разве дело во внешности, а не в таланте? Он артист филармонии — у него приятный колоратурный баритон. Но, как это нередко случается, ему чего-то чуть-чуть не хватает, чтобы завоевать славу. Укокошин никак не мог понять, чего именно не хватает, и это его ужасно огорчало.

Пусть его не слишком ценит администрация, зато всегда тепло принимает публика. А как часто его вызывают на бис! Будем справедливы — он умеет так быстро убежать за кулисы, что успевает еще выскочить из-за них, пока не кончились хлопки.

В этот момент с верхней полки, на которой лежал тип в майке, свесилась его голая рука и безвольно закачалась прямо перед лицом певца. Укокошин брезгливо отшвырнул ее в сторону, но рука снова как маятник закачалась перед ним.

— Вот босяк! — желчно сказал Укокошин. — Откуда ты взялся на мою голову? — Он встал и с трудом засунул чужую руку под тяжелое тело ее хозяина.

Однако спустя минуту рука снова вылезла наружу, упала вниз и закачалась перед лицом Укокошина. Тогда он снова поднялся и довольно бесцеремонно, словно колоду или бревно, перевернул своего соседа по купе на спину. Едва тот оказался на спине — захрапел так, что Укокошин вздрогнул. Он попытался вернуть типа в майке в исходное положение, но не смог и положил на лицо соседа подушку. Храп стал тише.

Управившись с ним, Укокошин захотел пить. Он нажал кнопку, на которой был изображен человек с подносом. Но никто, разумеется, не пришел. Егор нажимал кнопку снова и снова. Когда ему надоело нажимать ее, он отправился к проводникам. Он не ожидал ничего хорошего. Конечно, думал он, чаю не будет. Или в лучшем случае будет тепленькая желтоватая водичка.

— Ничего, я вас выведу на чистую воду, — пробормотал Егор. — Первым делом заставлю застелить мне постель, еще раз подмести пол в купе, а там посмотрим. — Все, что последовало дальше, было похоже на прекрасный сон. Едва Укокошин вошел в купе проводника, тот во все глаза уставился на него.

— Вы из моего вагона? — изумленно спросил он. — Вот так-так. А я и не знал…

— Немедленно уберите у меня в купе, — жестко и непреклонно сказал Укокошин, — а потом принесите крепкого чаю. Слышите? Именно крепкого, а не какого-нибудь там…

— Слушаюсь, — почтительно сказал проводник. — Сейчас все сделаю. Ай-яй-яй! А я и не знал… Вот так-так…

Он без малейшего сопротивления выполнял все его команды — застелил постель, подмел пол, принес крепчайшего чаю, улыбался, смотрел в глаза, с готовностью ожидая новых приказаний.

«Узнал»! — с ликованием подумал Егор. Он успокоился, стал мягче, снисходительнее и даже снял с лица соседа подушку.

«Да, точно, сомненья нет, он узнал меня, шельмец».

И действительно, проводник смотрел на Укокошина влюбленными глазами, нежно, словно бы ненароком касался его рук, плеч. Сдувал с него пылинки. Егор лишь самодовольно усмехался. Он словно бы нехотя обмолвился, что не прочь бы и поужинать, да вот неохота тащиться в вагон-ресторан…

— Я сбегаю! — тотчас предложил проводник. — Что принести?

— Ну хорошо, хорошо. Сходи, голубчик, если тебе не трудно, — согласился Укокошин и протянул двумя пальцами проводнику мятую трешку. Тот с улыбкой и поклоном взял ее и быстро вернулся с судками, от которых поднимался душистый парок. Кроме того, принес две бутылки отличного пива. «То-то же! — горделиво подумал Егор. — Народ, он знает своих артистов, ценит их. Не то что некоторые…»

Утром после приятного и спокойного сна под убаюкивающий перестук колес Укокошин умылся, побрился, с удовольствием выпил два стакана чая с лимоном.

Поезд подъезжал к его остановке. Укокошин взял свой чемоданчик и вышел в тамбур. Проводник смотрел на него все теми же влюбленными глазами. Он словно бы порывался что-то спросить, но никак не решался, робел. Укокошин кивком головы ободрил его. «Вы артист?» — спросил проводник. «Да!» — со сдержанной гордостью ответил Укокошин. «Я так и подумал! — радостно воскликнул проводник. — Я вас сразу узнал. Вы тот самый, который играл того самого, который выбросился из окна. Верно?»

Да, это правда, он действительно немного похож на артиста, который выбросился из окна в многосерийном телевизионном фильме. Укокошин вспомнил об этом. Он ничем не выдал своего разочарования, молча кивнул проводнику и спустился на перрон под мелкий моросящий дождь.

КАК ПОЖИВАЕТ ВАША СОБАЧКА?

Дорогие Акакий и Алиса!

Я был очень рад повидать вас и в восторге от вашего гостеприимства. Хачапури таяло во рту, сациви меня потрясло, а молочный поросенок был просто божествен.

У вас очаровательные дети, чудесный дом. А какая прелестная собачка ваш Тузик. Кстати, как он поживает? Прошла уже целая неделя, с тех пор как я был у вас, но я до сих пор под впечатлением встречи с ним. Милый песик. Он проявил ко мне такой горячий интерес. Берегите его. Не спускайте с него глаз.

Ваш Георгий.

Дорогие Акакий и Алиса!

Беспокоюсь. От вас никаких известий. В чем дело? Плохие новости? Я ужасно мнительный. Может быть, что-нибудь с Тузиком и вы боитесь меня огорчить? Не томите меня. Телеграфируйте или лучше позвоните.

С нетерпением жду ответа.

Ваш Георгий.

Дорогие Акакий и Алиса!

Сегодня мне приснилось, что Тузик убежал от вас. Как я испугался, как горевал, как плакал! В жизни еще никогда ни за кого так не боялся, ни за кого так не переживал. Подумать только, какие сильные чувства может вызвать обыкновенная собачка! Что бы я ни делал — мысли мои поминутно возвращаются к Тузику. Как он? Сегодня уже десять дней с тех пор, как я был у вас. Телеграфируйте.

Ваш Георгий.

Дорогие Акакий и Алиса!

Моему нетерпению нет границ — я не могу спокойно спать, потерял аппетит, стал раздражителен. Едва проснусь — первая мысль: как Тузик? Почему вы молчите? Меня обжигает страх, я трясусь от волнения. Бедная собачка! Что с ней? Не томите. С крайним нетерпением жду звонка.

Ваш Георгий.

Дорогие Акакий и Алиса!

Очень рад вашей телеграмме. Душевное спасибо. Слава богу, с Тузиком все в порядке. Меня ни на секунду не покидает мысль о нем. Даже о собственных детях я думаю меньше. Сердце сжимается от страха за его здоровье. Берегите его как зеницу ока. Знакомство с ним я сохраню в памяти как одно из самых сильных впечатлений жизни. Иначе и не может быть. Такая прекрасная собачка. Как он сейчас? Телеграфируйте.

Ваш Георгий.

Дорогие Акакий и Алиса!

Наконец-то получил вторую вашу телеграмму. Прошло уже двадцать дней. Жизнь снова засверкала для меня всеми яркими праздничными красками. Нежно обнимаю и целую. Перед глазами ваш Тузик. Что нового? Звоните. Телеграфируйте.

Георгий.

Дорогие Акакий и несравненная Алиса!

Я счастлив как мальчишка. Ура! С Тузиком все в порядке. Он жив, здоров, ест, пьет. Какое приятное, радостное известие! Как я боялся, что он вдруг исчезнет, прежде чем исполнится три недели с тех пор, как он, подлец, укусил меня. И мы не узнаем, не был ли он в тот момент бешеным.

С каким удовольствием я бы дал ногой хорошего пинка этому подлому псу. Сколь коварно он встретил меня — дружески вильнул хвостом, а когда я прошел мимо — с воем вцепился в лодыжку. Признаюсь, я был безумно напуган.

И даже ваши божественные закуски после этого уже не лезли мне в горло. Не сердитесь за откровенность, но если найдется человек, который пристрелит Тузика, я первый пожму ему руку.

Чао. Ваш Георгий.

БИТВА С ДРАКОНОМ

Я никогда не видел живых драконов. На картинках и в кино видел, а живых никогда. Тем более я не мог предполагать, что дракон когда-нибудь едва не прикончит меня. Не верите? Я тоже не верил до поры до времени. Пока однажды…

Однажды я решил поужинать в ресторане, который расположен в центре города в красивом старинном здании. Стены внутри там увешаны зеркалами и картинами, на полах сплошь ковры, с потолков свисают гирлянды хрустальных люстр.

Официанты, словно вышколенные дипломаты, так и снуют вокруг клиентов. Я сел за стол, покрытый белоснежной скатертью и уставленный великолепными фужерами. Едва сел — подскочил официант с записной книжкой и карандашиком наизготове. Он на лету ловил каждое мое слово, почтительно кланяясь, давал советы, что заказать, словно я был премьер-министром небольшой суверенной державы или по крайней мере крупным банкиром-воротилой финансового мира.

Ждать мне не пришлось. Не более чем через одну-две минуты на моем столе уже стояли всевозможные закуски — осетрина и ветчина, ростбиф и язык, маслины и грибы, салаты, икра, зелень, овощи… И, разумеется, коньяк и боржоми…

Спешить мне было некуда. И я с благоговением приступил. В любом деле главное методичность и немного воображения. Я представил себя великим полководцем перед осадой неприятельской крепости. «Вперед!» — мысленно воскликнул я и с радостным волнением бросился на штурм.

Все шло как по маслу. Один за другим безо всякого сопротивления сдавались бастионы противника. Мой взгляд горел дерзкой молодой отвагой. Движения были быстры и ловки. За рюмкой янтарного коньяка следовал ломтик лимона, обсыпанный сахарной пудрой. За ним кусочек нежнейшей розовой семги, которая растаяла во рту как сновидение. Затем белый упругий маринованный грибок, полоска копченой колбасы, жирная сочная маслина, глоток минеральной, щиплющей язык и нёбо воды, половина помидора и перышко лука, а вместе с ними и кусочек свиной шейки… Я не спеша приготовил небольшой бутерброд с красной икрой и, плотоядно облизываясь, потянулся к коньяку… Вот тут-то неожиданно и появился в некотором отдалении от меня этот дракон. Он сел на задние лапы, угрожающе уставился на меня и зарычал. Его низкий рокочущий рык прокатился по ресторану.

Но я ничуть не смутился. Не тут-то было. Я швырнул в дракона пустую тарелку и подналег на закуску. За моими ушами так и трещало. «Этот номер тебе не пройдет!» — засмеялся я, лихо выплескивая себе в рот рюмку коньяка… Между тем дракон медленно приближался. Из ноздрей у него вырывались клубы дыма, с ужасным ревом он раскрывал огнедышащую пасть. Чем больше я ел и пил, тем ближе он подходил ко мне, то приседая и готовясь к прыжку, то поочередно поднимая свои страшные, с острыми когтями лапы.

Я лишь усмехался и налегал на закуски. Пустые тарелки и блюда я бросал в дракона. Он хватал их пастью и в ярости разгрызал как скорлупки. Сказать по правде — я почему-то ни капельки не боялся дракона. Он лишь подзадоривал меня. Я лишь ухмылялся, подмигивал ему и жевал, глотал и щурил в блаженстве глаза.

С закусками наконец было покончено. Я откинулся на спинку стула перевести дух. В этот же миг рядом со мной вырос официант: «Горячее подавать?» Я важно кивнул: «Подавай, голубчик! И поскорее». Не успел я глазом моргнуть, как на столе уже дымилось горячее — шашлык по-карски. Знаете ли вы, друзья, что такое шашлык по-карски? Знаете! Но, возможно, не все знают. Шашлык по-карски — это венец всего съестного, это нечто неслыханно вкусное. Съев шашлык по-карски, можно спокойно умирать. С ним может сравниться лишь баранина печёна, которую я отведал однажды в горах Черногории.

Дракон бросился на меня и попытался отнять у меня тарелку. Но не тут-то было. Я резво вскочил на ноги, и (слава богу, я когда-то занимался боксом) на дракона посыпались хуки, прямые левой и правой, апперкоты. После моей решительной атаки он отлетел в сторону и, пока я поглощал горячее, свирепо рычал и скреб пол когтистыми лапами.

Расправившись с шашлыком, я с облегчением вздохнул: уф! Сытость мягкой истомой обволакивала меня. Теперь можно еще рюмочку. «А ты, дурак, — сказал я, обращаясь к дракону, — не получишь за свое дерзкое поведение даже косточки». «Ррр!» — гневно зарычал он, раскрыв свою огнедышащую пасть. Я вскочил, принял стойку боксера, и он отступил. Я был еще достаточно силен. Сейчас я тебе покажу, наглец!

Едва я что-то пробормотал, как передо мной тотчас возник официант. Вот это школа, это класс! Он появился в самый нужный момент и сразу умиротворил меня. В руках у него было блюдо, источавшее тончайший, ни с чем не сравнимый аромат, а какой у него был совершенно прелестный вид, — это был цыпленок табака, покрытый розовой, этакого солнечного цвета зажаристой корочкой. Официант ловким движением водрузил цыпленка на стол прямо передо мной.

— Позвольте, позвольте! — с приятным удивлением сказал я. — Это тоже мне? Разве я заказывал еще и цыпленка?

— Так точно. Заказывали. Вот видите, здесь у меня все записано. Еще коньячку желаете? — с поклонцем спросил мой прелестный обслуживающий персонал.

Ну как было отказаться — такое обхождение. Другой бы, может, и спорил…

Я с наслаждением и, признаюсь, уже с некоторым усилием ел, а дракон окончательно распоясался. Он приблизился ко мне почти вплотную, не переставая рычал, поднимался на задние лапы и поминутно делал попытку броситься на меня! Точь-в-точь как бросается на врага остервеневшая собака. Я отогнал его движением руки, как назойливую муху. Наконец я разделался с цыпленком и в изнеможении откинулся на спинку стула. «А теперь отметим эту маленькую победу еще одной рюмкой», — сказал я себе и потянулся к коньяку. Я не торопясь выпил его и с улыбкой произнес: «Ну а где же это чучело гороховое?!» Едва я это сказал, как вдруг кто-то со страшной силой съездил меня по уху. Я едва не свалился со стула, вскрикнул: «Батюшки!» — оглянулся. Дракон на этот раз напал на меня с тыла. Я попытался вскочить на ноги, но они плохо держали меня, и я снова плюхнулся на стул. Он еще раз съездил меня в ухо. Но уже в другое. Увы, я не мог сопротивляться — слишком отяжелел. Меня уже ничего не волновало — даже собственная судьба. Пусть бьет. Удары так и сыпались на меня — и спереди и сзади. Не встречая сопротивления, дракон окончательно обнаглел.

— Не ешь так много, скотина! — рычал дракон, нанося мне очередной удар, от которого голова моя моталась то туда, то сюда.

— А какое твое дррр-дррра-дррраконье дело? — пробормотал я, тупо глядя перед собой. — Кто тебе дал право насиловать мою личность? — Слово «личность» я уже не мог выговорить, и у меня получилось: ич-ич-ич-ичность…

Я с трудом поднялся из-за стола, а он снова ударил меня, да так, что я зашатался и если бы не схватился за край стола, то свалился бы на пол. Я шел, то есть переставлял заплетающиеся ноги, а на меня слева и справа, спереди и сзади сыпались удары. Настоящий шквал ударов. В глазах у меня то и дело вспыхивали и гасли разноцветные огни, сознание мутилось. Уму непостижимо, как я добрался до своего родного дома. А этот подлец дракон ни на шаг не отставал от меня. В подъезде он так долбанул меня по затылку, что я упал и едва не выбил себе об ступени все зубы. Несколько раз по дороге я попытался отбиться от него, но не мог — руки и ноги были как ватные и не слушались меня.

Я с трудом открыл дверь в свою квартиру и, едва держась на ногах, ввалился в свою комнату. Напоследок он дал мне такого пинка под зад, что я замертво рухнул прямо в одежде поперек своей кровати. Что было дальше, я не помню…

ПЛЕМЯННИК ПРОКУРОРА

Что бы там ни говорили, в пройдохах есть что-то такое этакое, обвораживающее. С ними хоть и надо держать ухо востро — зато не заскучаешь.

Сидел я однажды в своем номере в таллинской гостинице «Тооме» и грустил в одиночестве, наблюдая, как за окнами сгущается синий вечер.

Вдруг в дверь бойко стукнули, и не успел я открыть рта и стряхнуть с себя зыбкое оцепенение, как на пороге появился молодой, высокий, в потертом джинсовом костюме мужчина. Он был немножко смущен, растерян и отменно вежлив.

— Добрый вечер, простите, пожалуйста, я побеспокоил вас. Не могли бы вы… Ах, извините, — это в сторону шкафа, который он задел плечом, — у меня досадная маленькая неприятность… Я живу в номере рядом с вами… Извините, я пройду немного вперед…

— Садитесь, — приветливо сказал я, — и чувствуйте себя как дома…

— Огромное спасибо. Вы очень любезны. Я это сразу понял. Извините… — Он отвесил полупоклон в сторону стула, который задел ногой, — милая, очаровательная, интеллигентная рассеянность.

Бедный юноша! Оказывается, он ужинал со своей дамой внизу, в ресторане, но забыл бумажник в номере, а ключ куда-то делся. Ему так неловко перед своей очаровательной спутницей.

— Вы живете в номере слева от меня? — полюбопытствовал я.

— Да, — тотчас же уверенно ответил он. — Слева. То есть нет, справа. Минутку, — он повернулся к двери, — да-да, так и есть. Фу, совсем запутался. Вы безусловно правы… Кажется, действительно слева.

— Значит, вы мой сосед, — уточнил я, усмехнувшись.

— Да! — обрадованно подтвердил он. — Ваш сосед.

Слева от меня жили две пожилые дамы из Вильнюса и не собирались пока уезжать. Молодой посетитель преданно смотрел мне в глаза:

— Мне очень неловко… Вы сами понимаете… Тысячу раз извините… Не могли бы вы занять мне тридцать рублей? Всего на пару часов… Буду очень благодарен.

Он просто излучал порядочность и весь так и светился честностью и благородством. Отказать такому человеку было бы просто кощунством. Но я все еще мешкал. У меня из головы не выходил этот ребус с пожилыми дамами из Вильнюса. «Что за странные порядки в этой гостинице, — думал я, — селить в один номер двух пожилых дам и такого славного молодого мужчину?» Заметив мое смущение, он решительно сорвал с руки часы и широким театральным жестом протянул мне:

— Если вы сомневаетесь, ради бога, возьмите как залог.

В его голосе прозвучали нотки протеста и грустного сожаления — дескать, что поделаешь, люди стали так недоверчивы. Он взывал к моей порядочности, и я, повинуясь ей, должен был бы со словами «Что?! Что вы?! Не надо! Я и так верю!» немедленно потребовать, чтобы он надел свои часы, и теперь уже сам просить его принять от меня деньги.

Увы, вместо этого я взял часы и принялся их рассматривать: модные, иностранной марки. Затем я отложил часы в сторону, подальше от него, на другой конец стола. Незнакомец оторопело смотрел на меня. Он явно не ждал этого.

— Ну что ж, — дружелюбно сказал я, — с удовольствием выручу вас. Каждый из нас может попасть в беду. И наш святой долг помогать друг другу в трудную минуту. Верно?

— Да-да, совершенно верно, вы абсолютно правы, — поспешно, но, как я заметил, обеспокоенно подтвердил мой гость.

— Прекрасно, — улыбнулся я, еще дальше отодвигая часы, — а теперь, пожалуй, самый раз представиться… Мне очень интересно познакомиться с вами…

Я не лукавил. Я почему-то вспомнил еще одного замечательного молодого человека. Тот однажды разжалобил моего знакомого на 25 рублей очень трогательной историей о сиротке, которую он сам, без посторонней помощи, воспитывает. Как потом выяснилось, этой «бедной сиротке» было 22 года…

— Меня зовут Юрий Николаевич! — представился гость.

Часы его по-прежнему лежали в сторонке, на другом конце стола. Я снова еще дальше отодвинул их.

— А не могли бы вы сказать мне, откуда вы, где работаете? — все так же приязненно спросил я, думая: «Ну вот, сейчас я его и выведу на чистую воду…» — Поверьте, это обычное любопытство…

Как быстро меняется выражение человеческого лица, какую разнообразную гамму чувств оно может выразить за самый короткий отрезок времени!

— Наверное, я зря побеспокоил вас, — заскучавшим голосом проговорил Юрий Николаевич. — Он поднялся с места и весь как-то заторопился. Несколько раз с нетерпением бросил взгляд на свои часы. — Извините, мне пора. Я тоже очень рад познакомиться с вами.

— Пожалуйста, возьмите, — дружески кивнул я.

Он вздохнул, оживился, вскинул голову и поспешно потянулся за своими часами.

— А я считаю, — отступая, бодро изрек Юрий Николаевич, — надо больше верить людям. Ведь это не только красиво и приятно, но и благородно — верить другим. Не правда ли? — Он надевал часы и спиной пятился к двери. Это снова был галантный, вежливый, излучающий обаяние молодой человек… — Извините за беспокойство. Простите, пожалуйста.

И уже в самых дверях он вдруг с отчаянной и гордой решимостью проговорил:

— Я из Минска, если хотите знать. Мой телефон два шестьдесят четыре ноль… емь… цать… И вообще я не какой-нибудь там… К сожалению, вы не знаете, с кем имеете дело. Мой дядя военный прокурор, а я сам, между прочим, приехал сюда на международный симпозиум… До свиданья! — выпалил он и с этими словами захлопнул дверь и исчез. Как будто его никогда и не было.

«Дядя прокурор, международный симпозиум, — недоверчиво думал я. — Ну и что из того? Я сам капитан запаса… А тетя у меня врач-педиатр. Нет уж, меня на мякине не проведешь. Я не такой уж лопух, чтобы меня мог надуть первый попавшийся пройдоха».

Я снова в одиночестве смотрел в сгустившуюся синеву за окнами и с легким сожалением думал о том, какой, очевидно, замечательный дар перевоплощения пропадает зря.

…Утром я увидел его выходящим из соседнего двадцать третьего номера, расположенного справа от меня. Он учтиво, но суховато кивнул мне и заспешил к выходу. Портье на мой вопрос кто это, ответил с явным почтением:

— О! Этот молодой человек очень талантливый ученый. Сегодня о нем есть статья в газете. Хотите почитать? Но, знаете ли, — портье сочувственно улыбнулся, — он весьма рассеянный человек. Все время теряет ключ от своего номера или пытается открыть номер, где живут две пожилые дамы из Вильнюса…

ПИСАТЕЛЬ

В дверь кабинета громко постучали. Валентин Иванович Грушев от неожиданности вздрогнул. Обычно к нему входили без стука.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в кабинет не вошел, а как бы вплыл среднего роста мужчина с пышной благородной шевелюрой и седыми висками.

Валентин Иванович, близоруко щурясь, уставился на посетителя. Он его не знал. Однако же вошедший был одет в модный костюм, бронзовокожие ботинки с пряжками, и весь как бы дышал преуспеянием и благородством. На носу у него красовались крупные очки в массивной оправе, а на указательном пальце правой руки — большой перстень с голубым камнем.

— Здравствуйте, Валентин Иванович! — бодро сказал вошедший и протянул свою руку прямо в лицо Валентину Ивановичу.

Редактор отпрянул, но руку вошедшего осторожно пожал.

— Узнаете? — дружелюбно спросил вошедший. — Я Анатолий Семенович Караченцев.

Валентин Иванович не помнил, но на всякий случай промолчал.

— Поздравляю вас, Валентин Иванович, с отличной статье в «ЛГ» — сказал Караченцев. — Мне она очень понравилась.

— Спасибо, — сказал Валентин Иванович.

— Пожалуйста, — звучным баритоном тотчас подхватил Караченцев. — Помните, я говорил вам, что собираюсь писать роман. Даже не роман, а эпопею.

Валентин Иванович вздрогнул. Он понял, что имеет дело с графоманом. Графомания — это особого рода сумасшествие. Мало того что графоманы без зазрения совести истязают родных и близких чтением своих произведений, им, очевидно, доставляет особое, ни с чем не сравнимое удовольствие мучить редакторов. Они считают себя друзьями писателей, отрывают их от работы, надоедают своей болтовней, вымогают рекомендательные письма, которые писатели дают, лишь бы отвязаться, но этим еще более закабаляют себя.

Графоманы активно участвуют в литературной жизни, то есть враждуют с писателями (особенно с теми, кто отказал в положительном отзыве) и друг с другом. Они охотно усваивают манеры маститых писателей, а иногда их причуды и чудачества.

Если писатель носит, скажем, гимнастерку, то графоман может позволить себе прийти в издательство в голубом трикотажном костюме, очень похожем на нижнее белье, чем приведет в неописуемое смущение весь женский персонал. А как же?! Оригинальность — признак таланта. У графоманов есть кровники — это такие враги, которых они люто ненавидят и боятся, — эти люди консультанты и рецензенты издательств.

— Уже написали свою эпопею или только собираетесь ее написать? — осторожно спросил Валентин Иванович.

— Да, уже написал десяток страниц. Я, видите ли, решил оставить свою прежнюю специальность. Но вначале, сами понимаете, надо подготовить тылы. Не так ли? Я слышал, вначале надо выбить аванс.

— Простите, — сказал Валентин Иванович, — а какая у вас специальность?

— Я зубной техник. Помните, в прошлом году вы заходили ко мне по этим делам? И еще сказали, что из меня мог бы выйти хороший писатель.

Грушев вспомнил.

— Да-да, очень рад вас видеть, дорогой. Как же вы отлично тогда все сделали. Так чем могу быть полезен? Аванс? К сожалению, это так быстро не делается.

— Ну вот… — протянул Караченцев с огорчением. — У нас ничего быстро не делается. Всегда так. В бытовом отношении мы отстали от Европы на пятьдесят лет. На одной выставке я видел оборудование санузла — закачаешься… А как все-таки насчет аванса?

— Для этого нужно представить заявку на роман и заключить договор с издательством, — сказал Грушев. — После этого вы сможете получить аванс.

— На пятьдесят печатных листов можно?

— А хватит ли вам материала? — с сомнением спросил Грушев.

— Ну, за это вы не беспокойтесь. Материала хватит с избытком. — Караченцев снисходительно хохотнул. По правде говоря, этот редактор представлялся ему довольно жалким книжным червем. — А что надо писать в заявке? — напористо спросил он.

— В ней вы должны коротко изложить содержание будущей книги или представить отрывок из нее.

— Это можно, — уверенно заявил Караченцев.

Спустя два дня Караченцев вновь вплыл в кабинет к Грушеву. Он широко улыбался.

— Как здоровье, Валентин Иванович?

— Хорошее, — буркнул Грушев.

У Валентина Ивановича было плохое настроение. Директор издательства сделал ему замечание за пропущенную в чужой рукописи ошибку.

— Так, слушаю вас, — с нетерпением сказал он. — Чем могу быть полезен?

— Вот заявку принес, — весело сказал Караченцев. — Как договорились. А теперь нельзя ли оформить авансец?

Валентин Иванович ничего на это не ответил, лишь кивнул Караченцеву на стул и углубился в его заявку. Дочитав ее до конца, Грушев протянул «заявку» гостю.

— В таком виде, извините, я вашу «заявку» принять не могу.

— Не можете? Как так? Читала жена, читали знакомые, всем понравилось, а вам нет. В чем же дело?

— Не очень это интересно, — вздохнув, сказал Грушев.

— То есть как это? — удивился Караченцев.

Грушев хотел было прямо сказать настырному посетителю, чтобы он забирал свою писанину и убирался ко всем чертям собачьим, но сдержался. Скажи так — ведь пойдет сейчас на него жаловаться. Ну вот, скажут директору, он и с авторами разговаривать не умеет, грубит… А то еще зуб сломается, опять придется к технику идти… Эх, мать честная…

— Ну хорошо, — устало сказал Грушев. — Не будем спорить. Скажите, для чего все это написано? Что вы всем этим хотели сказать?

— Как что? Что хотел, то и сказал. Там все написано.

— Ну тогда, извините, я ничего не понял.

— Значит, извините, я тут ни при чем. Посадили здесь — значит, надо понимать, а то: «Я ничего не понял». Зато я понял. Когда сидел у меня в кресле — чего только не обещал. Неблагодарный. — Караченцев сгреб со стола свою заявку и вышел, громко хлопнув дверью.

Грушев потянулся за валидолом.

ДЕТЕКТИВ

Ничем не примечательный бухгалтер-ревизор Купцов по дороге в ресторан поскользнулся на лимонной корке. Это было плохим предзнаменованием. И оно сбылось. Когда поздно вечером бухгалтер вернулся в свой номер гостиницы, он, не зажигая света и не раздеваясь, ничком повалился на кровать и полетел в тартарары.

Ночью он проснулся и долго ничего не мог понять — где он, что с ним. Потом с трудом вспомнил, что был в ресторане, куда его привели люди, работу которых он проверял. И, кажется, среди них была какая-то женщина. Шатенка. Она все время чему-то смеялась. Нет, шатенка появилась потом.

Купцов встал на кровати на четвереньки, потом сполз ногами на пол и, пошатываясь, направился в ванную комнату. Там он обхватил руками голову, словно пытаясь удержать убегающие оттуда мысли.

Он совершенно отчетливо вспомнил, как в разгар их застолья к соседнему столику подошли трое незнакомых людей, похожих на англичан. Купцов никогда не видел живых англичан, но он был уверен, что это именно англичане. Один из них — высокий, рыжий, в коротких, до щиколоток брючках — шел первым, высоко, словно цапля, поднимая ноги, и, настороженно оглядываясь по сторонам, крутил своей круглой головой. У рта он надменно держал рукой курительную трубку. Двое других шли за ним и были похожи на тайных агентов.

Сейчас, ночью, в номере, Купцову стало предельно ясно, почему они облюбовали именно соседний столик и как локаторы повернули свои уши в его сторону. Они следили за ним. Очевидно, именно они и похитили акт ревизии.

«Дурак ты, братец», — сказал сам себе Купцов и был, к сожалению, в общем-то прав. Зачем этим тайным английским агентам понадобился его акт ревизии? Ведь в нем не было ничего секретного. Ясное дело, для того, чтобы уличить его, Купцова, в служебном проступке, думал он, и добиться увольнения с работы. Этих коварных англичан надо обезвредить. Но как? Лучший способ — как можно скорей бежать отсюда. Вряд ли они знают, из какого он города приехал сюда и куда должен ехать дальше.

Купцов отчетливо вспомнил, как он танцевал с той самой шатенкой и те трое, словно по команде, повернули головы в его сторону. Все вокруг дергались как ненормальные, и он тоже, конечно, дергался, но англичане смотрели не на других, а на него и скалили в отвратительных улыбках свои лошадиные зубы. Наверное, злорадствовали, наблюдая за тем, как он нарушал служебную этику — угощался в ресторане за счет тех, кого ревизовал.

Бежать, бежать, как можно быстрее бежать, решил Купцов и стал лихорадочно собирать вещи. Спустя три дня новая короткая ревизия в Харькове была окончена, и Купцова так деликатно пригласили в ресторан, что он не смог отказаться. Он согласился, но на этот раз решил быть предельно бдительным. «Только пять капель», — сурово предупредил он. Приглашавшие с угодливой готовностью согласились. Однако Купцов не учел, что капли бывают большие и маленькие и что выпивать по пять капель можно неограниченное количество раз. Это-то его и подвело.

Но самым страшным оказалось другое. Когда Купцов произносил свой длинный и назидательный, как проповедь, тост, в зал ресторана снова вошли те самые англичане. Купцов замер на полуслове, пошатнулся. Его подхватили под руки и усадили на стул. Впереди вышагивал тот самый рыжий «гусь» в брючках и с трубкой во рту. Они пошушукались и расположились как раз напротив бухгалтера, а увидев его, сделали вид, что очень удивлены такой встрече, и что-то долго обсуждали между собой. Похоже было, что они не очень довольны тем, что он заметил их.

Купцов совсем пал духом и стал пить уже не по пять, а по пятьсот, а может быть, даже и по пять тысяч капель. В гостиницу он возвращался пешком. Шел необыкновенно легко, плавно и с удовольствием это отметил про себя. Жаль, что раньше он не знал, что у него может быть такая грациозная походка. И конечно же впредь он будет ходить только так — парить, как танцующая балерина. То-то же удивятся его сослуживцы…

Утром ревизор проснулся под кроватью и с трудом выбрался из-под нее — он залез, вернее, спрятался туда после ресторана, спасаясь от англичан. «А вдруг они хотят выкрасть меня, — думал он. — А потом потребовать у моего руководства крупный выкуп?» И тут же с сожалением отметил, что у него такое сквалыжное руководство, что не даст за него и гроша ломаного, если это не предусмотрено по смете. «А может быть, рыжий англичанин отец шатенки, который охотится за мной с целью вынудить меня жениться на дочери-авантюристке, а потом заставить платить алименты за чужого ребенка». Мысли ревизора-бухгалтера путались, руки дрожали. Одно было ясно — надо как можно быстрее покинуть и этот город. Здесь ему делать больше нечего. «Сколько же всего капель я выпил вчера? — пытался подсчитать Купцов и не мог. — Вот до чего доводит полная бесконтрольность над собой. Как только появились эти мерзкие англичане, я перестал считать, и все совершенно перепуталось в голове».

Купцов с огорчением думал, какого он вчера дал маху. Вместо того чтобы глаз не сводить с подозрительной троицы, он отдался во власть необузданной стихии алкоголя. А ведь они могли подойти и сказать: «Пройдемте с нами!» И тогда он, дрожа и заикаясь, мог все же спросить: «А у вас есть доказательства?»

Зачем он тогда взял в подарок этот проклятый сервиз?! Все равно потом во время ссоры с женой в порыве гнева растоптал его ногами. Всё, с алкоголем покончено раз и навсегда. Отныне он в рот не возьмет не только пяти, но и одной капли. Осталась еще одна ревизия — в Ростове, и тогда он сможет начать все сначала, как в юности — честно и благородно. Сейчас он исчезнет, и пусть они ищут его здесь хоть до второго пришествия. Купцов широко оскалил рот в беззвучном смехе. Посмотрим, кто кого обманет, кто хитрее, умнее, увертливее…

В Ростове он вновь почувствовал себя молодцом, обрел душевный покой, уверенно, не оглядываясь ходил по улицам, любовался ослепительно красивыми южными женщинами и не вздрагивал при каждом громком слове. Ревизию он провел быстро и красиво. От банкета наотрез отказался. Оставался последний свободный вечер. И ноги сами привели его в ресторан при гостинице. Он решил скромно, в одиночку поужинать. Из давнего принципа он никогда не позволял себе никаких излишеств за собственный счет.

Купцов сел за свободный столик в центре зала, сделал заказ. В ресторане было чисто, светло, уютно, играл оркестр. Начались танцы. Женщины были немыслимо красивы. Ревизор тихо наслаждался. Он уже собрался было пригласить одну молодую даму на танец, когда увидел, как в зал так же, как обычно, гуськом вошли, оглядываясь по сторонам, трое таинственных незнакомцев англичан.

Если бы в эту секунду разверзлась сама земля — и то Купцов бы меньше поразился. Он оцепенел и ждал, не в силах пошевелиться. Англичане шли прямо к его столу. Вот они приблизились и оказались почти рядом. Купцов сидел как в сомнамбулическом сне. Еще секунда — и он готов был как бесчувственный труп свалиться на пол. Но нет, они, не заметив его, сели за соседний стол. Рыжий англичанин с круглой лысоватой головой набил свою чертову трубку, важно раскурил ее и только тогда посмотрел прямо в глаза пришибленно сидящего напротив Купцова. И снова, как всегда, сделал вид, что безумно удивлен, и даже выронил изо рта трубку. Наклонившись к своим спутникам, он что-то быстро говорил им. После чего они быстро обернулись в его сторону, тоже сделав удивленный вид. Потом, не сговариваясь, поднялись и направились к выходу.

«Ну все, — вяло и болезненно решил Купцов. — Пошли за милицией». Он рассчитался, вопреки обыкновению не проверив счета, и побежал прятаться в свой номер. Сердце его сжалось в тугой комочек. Купцов закрылся на ключ и стал ждать, прислонясь ухом к холодной двери. Он вспомнил свою соседку по лестничной клетке — эту ядовитую гадину со сладенькой улыбочкой на постной роже, которую он не раз заставал у своей двери в такой же позе.

Возможно, они тоже сейчас подслушивают меня, решил Купцов и стал лихорадочно искать подслушивающее устройство. «Я упрежу их», — думал он, усиленно обшаривая комнату. Наконец в центре комнаты под ковром он нашел то, что искал.

«Ха-ха-ха! — злорадно хохотал бухгалтер. — Пусть теперь подслушивают!» Он поднял маленькую крышку и с трудом отвинтил какую-то гайку. Болт, который держала гайка, сразу пополз вниз. В номере, расположенном этажом ниже, что-то грохнуло. Раздались крики. Купцов посмотрел на свою массивную люстру, и ему стало все ясно. Он побледнел. «Этого еще не хватало, — в отчаянии пробормотал он. — Я убил кого-то…»

Бухгалтер-ревизор привел себя в порядок и пошел сдаваться. «Лучше во всем сознаться самому, — благоразумно решил он. — Ведь добровольное признание своей вины смягчит меру наказания».

В голове двоилось. Он спустился на лифте вниз, в вестибюль. Мимо него прошли две женщины в париках. Одна из них несла сумку, в которой был какой-то круглый предмет. Купцов всмотрелся в него, и ему явственно привиделось, что это голова рыжего англичанина. По спине между лопаток бухгалтера заструился пот.

До ближайшего отделения милиции он дошел, шатаясь, как в тумане. Открыл дверь в кабинет начальника отделения, и первое, что он там увидел, были трое англичан. У одного из них, а именно у рыжего англичанина, была перевязана голова.

— Мы уже во всем сознались, — подался к Купцову рыжий англичанин — Заметьте, сделали это по собственной воле. Да, мы действительно много натворили. А вы очень хороший детектив, — льстиво улыбнулся он бухгалтеру. — Куда бы мы ни пытались скрыться — вы везде настигали нас.

— Ошибаетесь, — холодно возразил Купцов. — Я не детектив. Я бухгалтер. Сознаюсь, я допустил ряд злоупотреблений. Но прошу иметь в виду, что я явился сюда с повинной добровольно… А это, говорят, смягчает меру наказания.

УЛУЧШАТЕЛЬ ОКУРКОВ

Литредактор Окурков подмигнул мне и алчно улыбнулся.

— Га-га-га! — громко хохотнул он, и этот хохоток означал высшую степень радости. — Принесли рассказ! — Он смотрел на меня и плотоядно облизывался. Так, очевидно, смотрел людоед на свою жертву в предвкушении сытного обеда. Без жалости, любопытства или снисхождения. Смотрел и предвкушал. И всё.

— Ну-с, давайте ваш рассказик, — сказал он, потирая руки. — Сейчас мы его улучшим-с…

— Что? — охрипшим от волнения голосом спросил я.

— Улучшим, я говорю. Вы что, глухой?

— Нет, — сказал я. — Я не глухой.

— То-то же, голубчик. Все, что вы здесь написали, — он потряс моими листками, — бред сивой кобылы. Запомните раз и навсегда.

— Но ведь вы еще даже не прочитали его, — смутившись, возразил я.

— Это не имеет никакого значения. Без твердой руки редактора все это ничто. Ровным счетом. Поверьте моему опыту. Сейчас мы уберем все лишнее, случайное, чуждое русскому языку. Из косноязычного лепета сумасшедшего заики, — он выразительно посмотрел на меня. — Да, да, именно так, ваш рассказец превратится в чистый, свежий глоток воздуха, который утолит духовную жажду наших читателей.

— А зачем его улучшать? — сдержанно спросил я. — Пусть он будет таким, какой он есть.

— Га-га-га! — зычно захохотал мой собеседник. От этого оглушительного рева вздрогнул регулировщик на перекрестке. Я решил, что сейчас сюда сбежится вся редакция — узнать, что случилось. Ничуть не бывало. Очевидно, привыкли. — Вы наивный человек, — успокоившись, продолжал литредактор. — Если его не улучшить — кто его напечатает? А? — Он торжествующе уставился на меня.

— Извините, — стушевавшись, пробормотал я. — Об этом я как-то не подумал.

— То-то же! — назидательно сказал литредактор. — Ну, пора за дело. — Он приподнял, как копье, шариковую ручку и нацелился глазами в мой рассказ.

Через две секунды он уже черкал и кромсал, вымарывал целые куски и что-то вписывал. Мне казалось, будто хищный зверь острыми когтями рвет, как живое тело, мое бедное творение.

— Га-га-га! — похохатывал и урчал литредактор. — Га-га-га!

Я стоял рядом с ним как приговоренный к смерти. Почему я не ударил его по голове телефонным аппаратом, кипой рукописей, что лежала на столе, или цветком с подоконника? Почему? Не знаю. Я был полностью деморализован. Я почему-то вспомнил одного мальчишку из двора моего детства. Он был чудовищно нахальным и самоуверенным. Он никогда ничего сам не придумывал, не мастерил, не делал. Зато едва он увидит, как кто-нибудь из нас делает, скажем, кораблик, тотчас отталкивал плечом и бесцеремонно отнимал кораблик:

— Дай я. Сделаю, как надо!

Некоторое время он пыхтел, сопел, потел. Потом ему надоедало возиться, и он возвращал испорченную деревяшку владельцу. Однажды я принес ровную палочку и старательно вырезал на ней красивый орнамент. Он подошел и выхватил палочку из моих рук.

— Дай я! Сделаю, пальчики оближешь.

Спорить с ним было бесполезно. Он не признавал никаких доводов, кроме логики силы. А он был старше и сильнее меня. Высунув язык, он старательно вырезал квадратики и треугольнички. Потом ему надоело возиться. Он стал строгать палочку и строгал ее до тех пор, пока от нее не остался короткий кусочек с острым концом. Он усмехнулся и протянул его мне:

— Держи! Кора не годится для орнамента. Зато какой хороший колышек получился.

…Между тем Окурков старался вовсю, у него даже затылок покраснел от усердия. Я уверен, он искренне считал, что помогает мне улучшить рассказ. Закончив, литредактор в изнеможении откинулся на спинку кресла и громоподобно хохотнул:

— Га-га-га! Готово!

Некоторое время я молча смотрел на него, затем выхватил из его рук свой рассказ, порвал его на мелкие кусочки. Швырнул останки рассказа в корзину и бросился вон из кабинета литредактора. Больше я не пишу.

ФАТУМ

На этот раз молодому специалисту Рубашкину повезло. На скамье напротив него в электричке оказалась молодая интересная девушка. Рубашкин даже глазам своим не поверил. «С такой красивой я еще ни разу в жизни не ездил в одном купе», — радостно сказал он себе.

Девушка смотрела в окно, а Рубашкин смотрел на девушку.

Чем больше он на нее смотрел, тем больше она ему нравилась. Заметил он и маленькую ямочку на подбородке, и точечку-родинку на верхней губе, и по-детски невинный завиток у розового ушка.

«Интересно, кто она и куда едет, — подумал он. — Попробую-ка я угадать про себя». Рубашкин постепенно увлекся и наделил девушку такими прекрасными качествами, какие только могло нарисовать его пылко разыгравшееся воображение.

«Она добра, умна, приветлива и конечно же еще не замужем. Я первый не отказался бы сделать ей предложение. Ну чем я не пара для нее? Она будет счастлива со мной».

Глаза Рубашкина заволокло мечтательной дымкой. Он весь отдался во власть сладких грез.

«Мы распишемся и поедем в свадебное путешествие. Будем гулять вдоль моря и любоваться закатами. У нас будет двое детей. Скорей всего ее зовут Алла. Красивое, сейчас уже редкое имя. Мы будем жить дружно, как два голубка. Так и есть, наконец я нашел ее. Она мой фатум, моя судьба…»

В этот момент мысли Рубашкина оборвались. Электричка замедлила ход. Девушка напротив, его Алла, его будущая жена, будущая мать его детей, вдруг поднялась и направилась к выходу. Это было настолько неожиданно, что у него непроизвольно вырвалось:

— Куда же вы?

Ведь он так сроднился с ней, связал с ней такие грандиозные жизненные планы. Но она не обратила внимания на его вопрос. Она даже не поняла, что он относится к ней.

— Стойте! Не уходите! — крикнул Рубашкин и схватил девушку за рукав.

Она испуганно обернулась:

— Пустите! Что вам надо?!

— Не уходите… — забормотал он как безумный. — Вы мой фатум. Я все о вас знаю. Я вас люблю. Мы поженимся, станем мужем и женой. У нас будет двое детей — Костя и Ксаночка. — Он спешил сказать самое главное и не отпускал ее руку.

Девушка не на шутку испугалась. Она побледнела и стала изо всех сил дергать рукой, чтобы освободиться.

— Пустите, мне сейчас выходить, — умоляла она.

Электричка остановилась.

Но Рубашкин еще крепче вцепился в рукав ее куртки. Он понимал, что если отпустит рукав, то она уйдет навсегда. На карту была поставлена вся его жизнь. Он перестал соображать, сейчас он знал только одно — любой ценой надо удержать свою будущую жену.

— Это фатум! Вы мой фатум! — бормотал он, влюбленными глазами глядя на девушку. — Я всю дорогу думал о вас. Мы поженимся. У нас будут дети.

— Пустите меня! — со слезами просила она. — Какой фатум? Я не знаю никакого фатума. Это моя куртка. Что вам от меня надо?

Но Рубашкин не отпускал ее — где-то он начинал понимать, что зашел слишком далеко, но и отступать уже было свыше его сил.

Вокруг шумели пассажиры. Кто-то успел вызвать милицию. Пожилая гражданка показывала:

— Он схватил ее за руки и стал кричать: «Отдай мой фартук!» Мы сначала ничего не понимали. Потом видим, он пьян в стельку… Несет какую-то чепуху…

— Я не пьян, — с достоинством возразил Рубашкин. — Я трезв как стеклышко. Вот, пожалуйста, — он дыхнул на милиционера. — А что касается чепухи, то и здесь вы абсолютно неправы. Я делал самое серьезное предложение в моей жизни.

Милиционер вежливо выслушал молодого специалиста Рубашкина и пригласил выйти на остановке и следовать за ним в отделение. Девушку тоже. Там он четко оформил протокол и передал его в народный суд.

Судья, к сожалению, квалифицировал романтические действия Рубашкина как мелкое хулиганство и чуть не припаял ему за них пять суток.

…Как оказалось, ее на самом деле звали Аллой. И, в общем, потом все было так, как представлял себе Рубашкин. Ему на редкость повезло с женой. Вот это действительно фатум.

ОШИБКА

Все уже бегают трусцой. Даже престарелые и иностранцы. Один я остался. Я тоже однажды взял и побежал. Чтобы, значит, попробовать. Встал с лавочки, протер глаза и побежал. Бегу, размахиваю руками, набираюсь здоровья. Помойку при этом старался не замечать. Потом чувствую: ноги стали подкашиваться. С чего бы это, рассуждаю. Вроде я еще не завтракал. Неужели вчерашнее действует? А меня шатает прямо как парусник. В разные стороны. Прохожие пугаются.

Бегу уже из последних сил. Выбиваюсь из себя. Вдруг вижу впереди у помойки овчарку. Здоровую, как теленок.

Я, конечно, замедлил шаг и инстинктивно поджал ноги. Сейчас, думаю, сволочь, тяпнет. Пробежал мимо и только собрался обрадоваться, вдруг она как рявкнет. Ноги мои подкосились, и я свалился на колени.

Стою на коленях, не шевелюсь. Все думаю, добегался. Поворачиваю голову. Какой-то мужчина стоит поодаль, смеется, нахальная рожа. Спрашиваю:

— Почему без намордника?

— Извини, забыл надеть, — отвечает.

— Убери свою овчарку.

— Не бойся, она не кусается.

— Зато я кусаюсь. Убери ее, а то хуже будет.

— Как я ее уберу? — говорит он. — Это ведь не моя собака.

— А чья же?

— Не знаю. Наверное, кто-то выбросил.

— Подлецы! Такую овчарку выбросили!

А тут как раз женщина с пустым ведром набросилась на меня:

— Ах ты негодник! Так нализался.

— Кто нализался? — спрашиваю с обидой. — Да я со вчерашнего дня капли в рот не брал. Я спортом занимаюсь. Не видишь, что ли? Трусцой бегаю.

— Вижу. Спортсмен. Сначала бегал вокруг помойки… А теперь валяешься.

— Кто валяется? Твое счастье, — говорю, — что ты женщиной считаешься. А то бы я тебе за эти слова..

— А то что бы ты? — грозно спрашивает она. — Договаривай!

— А то бы я и тебе намордник выписал, — говорю. — Так и быть, предлагаю — подержи свою псину, пока я не исчезну.

— Где ты видишь псину? Это старое кресло. Во как наклюкался.

— Старое кресло? Странно. Кто же на меня тогда гавкал?

Еле поднялся на ноги и, качаясь, как неваляшка, побежал домой. В прихожей свалился на стул, спрашиваю жену:

— Какой сегодня день?

— Забыл уже? Суббота с утра была. Где ты шатался?

— Тьфу, — говорю. — Все у меня в голове перепуталось. А я думал, уже воскресенье. Врезали мы с ребятами, и я на лавочке вздремнул. Потом проснулся, и мне показалось, что уже новый день. Выходит, все верно — я пьяный вокруг помойки бегал.

Больше не бегаю. Ну их!

ПЕРЧАТКИ

Когда руки Геннадия Павловича стали зябнуть, он полез в пальто за перчатками и с удивлением обнаружил, что там блистательно пусто. Геннадий Павлович припомнил, что последний раз видел свои перчатки в телефонной будке, где он снял их для удобства и положил сверху на телефонный аппарат. В этой будке он как раз не звонил — звонить было некому, а просто выпил, и все.

«Раззява! — в сердцах выругал сам себя Геннадий Павлович. — Опять перчатки посеял».

Хотя идти к будке телефона-автомата было уже бесполезно — прошло добрых полчаса, — он все же пошел. И, конечно, зря. Перчаток там не было. Кто-то уже стащил, а вернее, нашел их. Геннадий Павлович, прислонясь к будке плечом, тяжело дышал после быстрой ходьбы и никак не мог отдышаться. Было невыразимо жаль перчаток. И еще чего-то. Может, ушедшей молодости, может, первой, юной любви, может, просто самого себя…

«Дурак я, дурак, — бормотал Геннадий Павлович. — Сколько добра уже растерял! И все из-за чего? Из-за спешки. То спешишь, чтобы не опоздать к закрытию магазина, и забудешь обо всем на свете. То опять же заспишь что-то важное. Как тогда в поезде, когда проспал свою остановку. Соскочить успел, зато чемодан оставил на верхней полке. А как свою новую шапку сменял на старую с плешинами? Взял, какая ближе лежала, и ушел».

Геннадий Павлович горестно вздохнул, подул на закоченевшие руки: «Эхма… Пора браться за ум, быть внимательней… Завтра же попрошу у брата его старые перчатки, а то руки мерзнут. И не буду снимать их, пока зима не кончится… А то опять потеряю».

О работе, семье, здоровье, друзьях он уже и не вспоминал. Он их уже потерял.

НЕРВЫ

Видел я эти нервы. Тоненькие такие, как ниточки. Смотреть не на что. А сколько из-за них неприятностей!

Судили вот недавно одного. А за что? Тоже нервы не выдержали. Ударил какого-то флегматика по голове. А тот, чудак, тут же потерял сознание. Кто ж виноват, что оно у него так легко теряется? А на вид был довольно крепкий мужчина. С блестящей лысиной. Она-то во всем и виновата, так как именно над ней крутилась та самая муха. Чистюля. Все старалась поудобнее на лысине устроиться и лапки почистить.

Вначале флегматик сгонял ее рукой, да и то как-то нехотя, вяло. Потом перестал обращать на муху внимание. Видно, смирился. Ползай, дескать, и кушай меня сколько хочешь. Правда, время от времени кожа у него на голове, как у лошади, вздрагивала.

Вид самодовольно сидящей на чужой голове мухи ужасно нервировал одного стоящего рядом вполне приличного и даже почти трезвого гражданина. А дело происходило, заметьте, в троллейбусе. Тот, с мухой, сидел, а второй — с нервами — стоял и тихо переживал, пока наконец его не взяла такая злость, что он не выдержал и с силой хлопнул ладонью по мухе. Насекомое, конечно, успело удрать — оно хоть и без высшего образования, но зато с крыльями. Так что весь удар приняла на себя лысина…

Что в этот момент подумал ее хозяин, трудно сказать, скорей всего, ничего не успел подумать, так как сразу же выключился и растянулся на полу. А ударившего — на беду свою бывшего штангиста — задержали и отправили куда следует. И правильно — не распускай руки. И все нервы — будь они неладны. И не только нервы. Верно?

ЖЕНИХ

Один в очереди похвастал, что у него большая трехкомнатная квартира и он хочет жениться. Желание, конечно, благородное. Ничего неожиданного в нем нет. Наоборот, всех оно как-то воодушевило.

Стали ему наперебой давать телефоны. Не отчаивайся, мол, товарищ, не падай духом. Поможем. Звони.

Стал он звонить. Действительно, знакомят его с одной. Заранее информируют. Двадцать два года, прекрасные организаторские способности, высшее образование, деловита, перспективный работник, умна, отличная хозяйка. Глазам больно смотреть, до того пригожа. А скромница: скажет слово — краснеет.

Ну, пригласившие на смотрины, само собой, накрыли стол. Не знаешь, на кого смотреть — на закуски или на невесту. Жених и невеста оба цветут, улыбаются. Танцуют танго только по-аргентински — все время друг друга на себя опрокидывают. А за столом то и дело целуются на брудершафт.

Все уже в предвкушении скорой свадьбы потирают руки. Невеста ушла, сваты с улыбочкой к жениху:

— Подходит?

Он поморщился:

— Нет, не подходит. Слишком нахальна, хоть и краснеет после каждого слова.

— Как же так? Такая скромная…

— Это только для виду… Под столом так вцепилась в мою ногу, что я еле вырвал ее.

Все так и опешили — зачем ей его нога?

Ладно. Звонит он по другому телефону. Знакомят его с новой невестой. Веселая, певунья и параметры — хоть на всемирный конкурс посылай. И на машинке печатает слепым методом, и пироги печет. А целуется, говорят, слаще абхазского меда. Жених жмурится, как кот на солнышке. «Ну что ж, — молвил, — посмотрим, отведаем этого меда…»

Снова банкет, улыбки, танцы. Похоже, и впрямь ее поцелуи слаще абхазского меда. Жених так впился в невесту, что двое крепких мужчин еле оторвали его от нее. Присутствующие от души радовались при виде такого пылкого чувства.

— Ну как? — на одном выдохе спросили его, едва невеста удалилась.

Жених сокрушенно покачал головой.

— Все хорошо, но что же вы мне сразу не сказали, что у нее только среднетехническое образование? Меня с доктором наук обещали познакомить, едва ли не с членкором академии. А тут среднетехническое. Да мне с ней на люди стыдно будет показаться.

Опять конфуз. Что ему возразить? Такой привереда оказался. А сам — смотреть не на что: плюгавый, кривой, лицо в каких-то буграх и колдобинах. Улыбается, как Квазимодо, и главное у самого-то образование незаконченное среднее.

Знакомят его еще с одной чудненькой девушкой — нежненькой, как лебяжий пух, и прелестной, как майская ночь.

Жених весь вечер восхищенно причмокивал и гладил ей ручки и плечики.

То да се, потом его спросили:

— Правда, хороша?

Он покрутил носом:

— Так себе. А в общем, не подходит. Какая-то щербинка на зубах. И бледновата.

— Помилуйте, какая же это щербинка? Это просто крохотный зазор между передними зубами. Примета есть: щель между зубами — значит, добрая девушка.

Он снова крутит носом:

— Нет, не годится. Все равно это изъян.

Долго ли коротко, все телефоны перебрал — никто ему не подошел. Спрашивают у него с сочувствием и даже жалостью:

— Что же вы, так и помрете холостяком? А кому же свою трехкомнатную квартиру оставите?

— Как кому? — удивился он. — Своей жене, само собой. Кому же еще?

— А разве вы женаты?!

— А то! Конечно, женат, — с достоинством ответил жених.

Тот, кто спрашивал, от изумления на некоторое время потерял дар речи. Жених все-таки понял его и пояснил:

— Ничего странного в своем поведении я не нахожу. А мне было просто интересно, кого бы я мог получить за свою трехкомнатную квартиру. А то жена говорит: «Кому ты — такая уродина — нужен?» А вот, оказывается, и нужен.

У КОЛДУНА

Эрнест Клягин как зверь работал над диссертацией. Каждые полтора часа, потирая руки, он выбегал на территорию дома отдыха и с видом охотника высматривал — с кем бы познакомиться и пофлиртовать. Наука, которой он занимался, относилась к этому снисходительно. Сбросив в беготне и мимолетных разговорах излишек нервной и мышечной энергии, он спустя полчаса в боевом настроении возвращался к столу.

Сегодня ему удалось завязать знакомство с двумя молодыми, покрытыми золотистым загаром женщинами, на которых он уже давно положил глаз. Они сидели на скамье у тонко благоухающих роз, вытянув стройные ножки и, жмурясь, нежились, как котята, на солнышке.

Едва приблизившись, Клягин немедленно вступил с ними в контакт.

— Я психолог, — скромно, но с вызовом сказал он. — Я все о вас знаю.

Девушки немедленно заинтересовались.

— А по руке гадать вы можете? — томно спросила блондинка со вздернутым носиком, живыми смешливыми глазками.

— Проще пареной репы, — сказал Клягин. — Хотите, погадаю?

Блондинка без лишних слов протянула руку, и Клягин тотчас крепко сжал ее. Девушка засмеялась. — А это тоже входит в гадание?

— Да, — совершенно серьезно сказал Клягин. — Это открытый мной новый метод гадания. Субстральный анализ. Токи из подкорки не всегда доходят до ладони. Кстати, вам очень мешает излишек энергии — от нее надо вовремя избавиться. Существует много разных способов, но каждый из них должен строго соответствовать типу накопленной энергии. Когда вы сбалансируете ее, навсегда забудете о стрессах, бессоннице, нервах…

— Мы бессонницей не страдаем, — сказала блондинка потягиваясь.

— А вы знаете, — мечтательно сказала шатенка с распущенными по-русалочьи волосами, — недалеко отсюда, в деревне живет колдун. Вчера мы были у него… Ах, как он колдует…

— Колдун? Ну и что же? — снисходительно заинтересовался Клягин.

— Такой дядька… Колдует — с ума можно сойти. Завтра еще раз пойдем к нему…

Клягин задумался. Как же так: кончается двадцатый век, век таких блестящих достижений науки и техники — и вдруг нелепость, анахронизм — преклонение перед деревенским колдуном. Слепая вера в магию, колдовство. Обидно, стыдно…

— И как же он там колдует? — ревниво спросил Клягин. — Кстати, меня зовут Эрнест. Для вас я просто Эрик.

Женщины засмущались.

— Это словами не расскажешь. Это надо видеть самому.

— Возьмите меня, — как можно убедительней попросил Клягин. — Мне это крайне необходимо в научных целях. И сами увидите, кто кого. За моей спиной фундаментальная научная подготовка… Посмотрим, что он знает о парапсихологии, о магнетизме, о переходе физической энергии в психическую и наоборот…

После долгих уговоров женщины согласились взять с собой Клягина, поклявшегося вести себя в высшей степени корректно и в предстоящей острой дискуссии употреблять только парламентские выражения.

Весь этот и следующий день Клягин мысленно готовился к решающей схватке с представителем мракобесия. Он обдумывал, взвешивал, отбрасывал одни аргументы, находил другие — неотразимые, разящие наповал, как меткий снайперский выстрел. Он предчувствовал — борьба будет идти не только за победу принципа, но и за души двух прекрасных, но заблуждающихся членов общества.

В деревню пришли, когда уже начало темнеть. Всю дорогу Клягин едко высмеивал невежество знахарей и предрассудки их жертв. Однако у дома колдуна он забеспокоился и замолчал. Женщины почему-то не вошли в калитку, а, пригнувшись, пролезли в узкий лаз неподалеку от нее. Осторожно пробрались через какие-то колючие кусты и вышли на дорожку, ведущую к двухэтажному дому, сложенному из камня. Все мысли и чувства Клягина были сосредоточены на встрече с колдуном. И в этот напряженный момент откуда ни возьмись под ноги ему с визгливым лаем бросилась собака. От неожиданности он высоко подскочил, выкрикнул что-то нечленораздельное и стал изо всех сил отбиваться ногами, хотя собака сразу же после своей атаки куда-то исчезла. Этот маленький инцидент несколько отвлек Клягина от предстоящего диспута.

В дом их не пустила высокая старуха. Она знаком велела Клягину ждать, а сама с пришедшими с ним женщинами куда-то исчезла. Клягин оглядывался по сторонам, опасаясь новой неожиданной атаки собаки. На всякий случай Клягин решил найти какую-нибудь палку. Он зашел за дом и от неожиданности едва не упал в обморок: в двух-трех метрах от него стояли в чем мать родила две девицы, худые, как кильки. Клягин даже не успел удивиться, как сзади на него обрушился поток холодной воды. Испустив вопль, он оглянулся — за его спиной с пустым ведром в руках стояла та самая старуха, что встретила его у дома.

— А-а-а, — удивленно протянула она. — Это по ошибке. Вместо них. Вот вам ведро, — сказала она девицам. — Обливайте друг дружку. По три раза. А вы пойдемте в дом к самому.

Клягин послушно засеменил за старухой.

— А как к нему обращаться? — пролепетал он, на цыпочках вышагивая за ней.

— Хозяин, — не оборачиваясь ответила старуха.

Клягин, дрожа и поминутно оглядываясь, вошел следом за старухой в дом. С него капало. Мокрая рубаха и брюки прилипли к телу. Он ждал удобного момента, чтобы спросить, где можно обсушиться.

Просторная горница была освещена лишь одной горящей свечой, стоящей в левом углу на столике наподобие лампадки. В правом углу находился топчан, накрытый белой простыней, похожий на те, что стоят в морге, на нем в натуральном виде спиной вверх неподвижно лежало чье-то голое тело. Перепуганный Клягин принял вначале его за покойника. Тело шевельнуло ногой, и Клягин несколько успокоился.

Над распростертым телом возвышался рослый седогривый старец и что-то бормотал. У противоположной стены на скамье, не шевелясь, сидели молодые попутчицы Клягина. Они молитвенно положили руки на колени и смотрели прямо перед собой.

— Сними туфли, — приказала старуха.

Клягин поспешно сбросил туфли и вознамерился было снять верхнюю одежду, но старуха недовольно сказала: «Потом». В этот момент в его сторону обернулся старец — патриаршее лицо его обрамляла роскошная белая борода. Он молча и величественно ждал, в упор глядя на Клягина.

— Иди, — сказала старуха и толкнула его в спину. — Поздоровкайся.

Мокрый, смущенный Клягин шагнул вперед.

— Добрый вечер, — сказал он.

Старик ответил слабым кивком головы. Как ни был напуган и сбит с толку Клягин, назвать старца «хозяином» у него язык не повернулся. Неожиданно тот сухими костлявыми пальцами схватил Клягина за кисти рук.

— Зачем пришел, что болит, в чем нуждаешься? — густым сиплым голосом спросил он, глядя в глаза Клягину.

Тот оторопел. Обстановка явно не располагала к диспуту. Ведь пока дед лишь спрашивал, задал невинные вопросы. Клягин видел, что его знакомые благоговейно смотрят на старца, ловят каждое его слово. «Говорить сейчас о мракобесии, о порочности знахарства, — подумал он, — нелепо и неуместно. Меня просто никто не поймет».

— Нуждаюсь в душевном спокойствии, — нервно сказал Клягин.

— Лягай сюда, — повелительно сказал старец, указывая на топчан. — Да не в одежде. Разденься.

Клягин моментально стянул с себя всю одежду (она мокрой кучкой осталась лежать на полу), а сам проворно лег на топчан и с облегчением заметил, что совершенно не стесняется своего обнаженного тела.

— А очки снимать? — спросил он послушным голосом.

— Сыми, — сказал старец. Левой рукой он обхватил голень ноги Клягина, а правую положил ему на лоб. Некоторое время он молчал, потом сказал: — Ни о чем не думай. Не сомневайся, все будет как надо. Сосредоточься на своих нутренностях.

Клягин попытался поймать взгляд старца, чтобы логически осмыслить силу его магнетизма и волевой энергии, понять, почему люди так безропотно подчиняются ему, но не мог. Старец смотрел на него и как бы сквозь него. Он отпустил ногу Клягина и стал водить пальцами руки по лбу над переносьем.

— Где тут у тебя третий глаз? — говорил он, шаря рукой по лбу. — Не могу найти… — Он положил свои невесомые, словно бумажные, пальцы на глаза Клягина, который теперь чувствовал себя абсолютно беззащитным. — Очки не носи. Они мешают видеть истину, заслоняют свет. Они противны природе. — Старец снял руки с глаз Клягина и повелительно продолжал: — Открой глаза и слушай. Теперь ты здоров. Не плюй на землю — из нее ты вышел, в нее и уйдешь, со всеми здоровайся, не возносись, будь добр. Трижды вечером с головы до пят омывайся холодной водой. Верь только мне и делай, что я велел.

— Хорошо, — пролепетал Клягин. — Спасибо. Большое спасибо.

— Вопросы имеешь?

— Нет, — сказал Клягин, — все абсолютно ясно.

— Ну иди, омойся, — мирно сказал старец, указывая на вторую дверь в комнате.

Клягин быстро поднялся, взял под мышку мокрую кучку своей одежды и направился было к двери, но его остановила старуха:

— Поди поцелуй его, — сказала она.

Обалдевший Клягин вернулся и поцеловал старцу руку. В полном беспамятстве он вышел во двор вслед за старухой, и там в темноте она трижды окатила его водой. У самой калитки его настигла та самая, подлейшая из подлых собак, с отвратительным визгом больно тяпнула за щиколотку и порвала брюки. От неожиданности Клягин едва не лишился чувств.

На обратной дороге Клягин, радуясь, что остался жив, возбужденно говорил молодым женщинам:

— Жаль, диспута не получилось. Вы сами видели, что не по моей вине. Он сразу, подлец, схватил меня за руки и не дал даже слова сказать. Зато теперь в моей диссертации появится соль, я дам сокрушительный бой этому мракобесу. Стыдно, обидно, что люди все еще верят таким вот шарлатанам. Я докажу, как дважды два, что…

Молодые женщины с живым интересом и сочувствием слушали Клягина…

ФАЛЬШИВЫЙ БРИЛЛИАНТ

Вот уж поистине не знаешь, где потеряешь, а где найдешь.

Зоя Васильева — полная, не лишенная привлекательности блондинка — в ослепительный солнечный мартовский день шла мимо комиссионного магазина, и вдруг словно какая-то неведомая сила толкнула ее в спину: «Зайди!» Она не посмела ослушаться и зашла. Примерила модное кожаное пальто с подстежкой, затем шубу из искусственного меха. И вдруг ее внимание привлекло шикарное норковое манто, висевшее чуть поодаль под чехлом из прозрачной полиэтиленовой пленки. Сердце Зои окатила сладостная волна. Она быстро подошла к шубе, освободила ее от покрытия и продела руки в легкие рукава. Шубка невесомо и нежно сидела на ней. Это было как раз то, о чем она всегда мечтала…

Зоя гибкой походкой подошла к зеркалу, походя уловив восхищенный взгляд мужчины с картонной коробкой в руках. Она вертелась перед зеркалом, отходила, поворачивалась то одним, то другим боком, горделиво откидывала назад голову, небрежным жестом поправляла прическу. На одном из ее пальчиков прозрачной каплей, летящей на солнце, блестел крупный бриллиант. В мочках аккуратных порозовевших ушек также многозначительно поблескивали бриллиантики.

«Вот так бы я выглядела после приема во французском посольстве, — думала она, поворачиваясь вокруг своей оси. — Я бы шла к машине, а толпа за ограждением молча и завистливо глазела на меня. Дежурный выкрикивает в мегафон: «Машина посла Бельгии к подъезду!.. Машину посланника Италии к подъезду!.. Машину…»

— Гражданка, повесьте манто на место! — грубо взламывая Зоины грезы, прозвучал въедливый голос продавщицы, которая ни на секунду не отводила от нее своего цепкого взгляда.

— Разве вы не видите, что я примериваю его? — недовольным тоном принцессы сказала Зоя.

— А вы хоть знаете, сколько оно стоит? — язвительно спросила продавщица. — Если каждый начнет примеривать…

Ох, уж эти продавщицы! Так и норовят унизить при всех. Нет, ее надо поставить на место.

— Почему это каждый? — надменно спросила Зоя. — Представьте себе, не каждый.

Обе они — продавщица и она — окинули друг друга негодующими взглядами. Мужчина с коробкой — невольный свидетель начавшейся перепалки — сочувственно улыбнулся Зое. Она раскрыла сумочку, заглянула внутрь, что-то прикинула и решительно сказала:

— Я покупаю это манто. Выпишите чек. У меня, правда, нет с собой целиком такой суммы, но я могу оставить задаток.

— Мы не берем задатков, — заметно сбавив тон, сказала продавщица.

— Хорошо, тогда выпишите чек, — сказала Зоя. — Я сейчас съезжу за деньгами.

Симпатичный мужчина с картонной коробкой не сводил с нее восхищенных глаз. Зоя небрежно, двумя пальцами выхватила у посрамленной продавщицы чек и направилась к выходу.

Мартовское солнце вспыхнуло в ее бриллиантах. На Зоиных губках играла улыбка. Жизнь была прекрасна. Сверху то там, то здесь наискось, словно бриллианты из космоса, летели солнечные капли.

В этот момент кто-то дотронулся до плеча Зои, и вкрадчивый мужской голос произнес у нее над самым ухом:

— Извините, вам не нужны импортные сапожки?

Зоя оглянулась. Это был тот самый мужчина с коробкой. Из-под кожаного пальто виднелся добротный костюм, голубая рубашка с коротким модным воротником, красивый однотонный синий галстук с тонкой золотисто-красной полоской наискось. Прямой взгляд, открытое улыбающееся лицо. Он еще там в магазине понравился ей.

— Нужны, — живо ответила Зоя. — Чье производство?

— Франция. Посмотрите. — И он открыл коробку. — Такие сапоги — мечта каждой женщины. Зоя загорелась:

— А померить можно?

— Пожалуйста.

У него были теплые весенние голубые глаза.

— Только здесь неудобно, да и мокро. Давайте зайдем в подъезд? — предложила Зоя.

Они зашли туда. Мужчина достал из коробки сапоги и протянул Зое. Сапоги были из мягкого коричневого шевро. Самой последней модели. Прямо из Парижа. У Зои даже дыхание перехватило.

— Я беру их! — не колеблясь сказала она. — Сколько?

Мужчина влюбленно смотрел на нее.

— Размеры не всегда точно совпадают, — сказал он. — Я все-таки советую вам примерить их.

Зоя кивнула, положила свою сумочку на подоконник, сняла правый туфель и не без труда натянула сапог на ногу. Он сидел как влитой. Она стала натягивать второй сапог. Делать это, стоя на одной ноге, к тому же обутой в сапог с высоким каблуком, было очень неудобно. Зоя прислонилась боком к стене и неловко согнулась.

И вдруг — все это продолжалось всего несколько мгновений, и потом она не могла отчетливо вспомнить, как это все происходило, — ей показалось, будто у ее лица пролетела большая птица. Стоящий напротив мужчина резко повернулся и побежал из подъезда на улицу. За ним запоздало хлопнула дверь. Зоя бросила взгляд на подоконник — сумочки не было. Она рванула за ним, но едва не упала: второй сапог был натянут наполовину.

Зоя поспешно стянула с ног сапоги, надела туфли и выскочила на улицу. Ослепительно сверкало мартовское солнце. Весело искрясь в его лучах, с крыш летели капли. Незнакомца нигде не было. Зоя пришла домой с коробкой в руках.

Она взволнованно рассказала матери о случившемся.

— А сколько денег было в сумочке? — спросила мать.

— Три рубля…

ХРАБРАЯ МАМА

Кто-то позвонил в дверь моей квартиры. Я думал, это соседка, открыл, и сердце мое оторвалось и улетело в безвоздушное пространство — на пороге стоял милиционер. Младший лейтенант. В полной форме. Как на картинке. И даже с румянцем.

— Здесь живет Печкин? — строго спросил он.

Я сразу признался, что Печкин — это я, и сам не знаю почему стал надевать пальто, хотя ни в чем не виноват и никогда не имел приводов в милицию. Он с удивлением спросил: «Вы куда?» Я ответил: «С вами».

— Пока не надо, — сказал он, усмехнувшись. — Дело в том, что я ваш участковый и пришел провести с вами профилактическую работу.

Я оперся о плечо стоящей рядом жены и попросил ее поскорее принести стул — у меня ослабли колени. Молодой человек рассказал довольно любопытную историю. На днях в нашем многоквартирном доме произошла кража. Какой-то мошенник позвонил в квартиру и…

Вообще же милиционер оказался довольно милым молодым человеком, и я зря, конечно, так испугался. Прощаясь, он предупредил, чтобы мы были осторожны и не поддавались ни на какие уловки мошенников и квартирных воров.

Вечером мы с женой пошли в театр. С нашей маленькой Инночкой осталась моя мама, которую мы для этой цели вызвали по телефону из другого конца города. Уже немолодая, но очень решительная женщина. В свете визита нашего участкового мы дали ей все необходимые инструкции.

— Только умоляю вас, Полина Григорьевна, не открывайте никому дверь, — сказала моя жена.

— Ничего, — сказала моя мама, — если кто-нибудь позвонит, я возьму скалку и открою.

— Боже мой! — в отчаянии воскликнула моя жена. — Я никуда не пойду.

— Не бойся, — сказала моя храбрая мама. — Я возьму дуршлаг или еще лучше маленький топорик для отбивных.

Жена со слезами на глазах посмотрела на меня и стала снимать с себя пальто. Я схватил ее за руки и с укором сказал:

— Мама! Дай честное слово, что ты ни при каких обстоятельствах никому не откроешь дверь.

— Хорошо! — сказала мама. — Я не открою.

Мы ушли, напоследок подергав дверь, чтобы убедиться, что мама закрыла ее.

Пока мы с женой отсутствовали, события развивались следующим образом. Вскоре после нашего ухода в дверь длинно и решительно позвонили. Мама долго молчала, крепилась, потом не выдержала — любопытство победило, она осторожно спросила:

— Кто там?

— Почтальон! — нетерпеливо ответил ей из-за двери хриплый сердитый голос. — Вам телеграмма. Откройте!

«Знаем мы таких почтальонов», — подумала мама и находчиво предложила:

— Положите у двери.

— Вы в своем уме?! — возмутился человек, выдававший себя за почтальона. — Вы должны расписаться в получении.

— Сами распишитесь! — сказала мама.

— Откройте сейчас же дверь! — заорал человек и в ярости стал трясти дверь за ручку.

Мама подумала, что настоящий грабитель не будет так возмущаться и трясти дверь, и после некоторого препирательства открыла наконец дверь. В руке она крепко сжимала топорик.

Почтальон — это был маленький пожилой мужчина в мятой форменной фуражке — с опаской покосился на топорик и попятился назад.

— Положите топорик! — сказал он.

— Где я должна расписаться? — спросила мама. — И выйдите на площадку, а то пока я буду расписываться, вы придушите меня как куренка.

— Очень вы мне нужны! — отступая, презрительно сказал почтальон. — Кто вам дал право махать у моего носа топором? Того и гляди какой-нибудь сумасшедший отрубит тебе голову…

Примерно через час в дверь снова позвонили.

— Кто там? — после долгого молчания спросила мама.

— Это сапожник, — ответил какой-то человек.

— Какой сапожник? — изумленно переспросила мама, подумав, к каким только уловкам не прибегают квартирные воры.

— Ваш сапожник, — ответил голос за дверью с явно нерусским акцентом.

Этот акцент больше всего напугал маму. Тем более в такой поздний час. Она лихорадочно обдумывала, почему сапожники ходят здесь в столь позднее время и почему они сами ходят по квартирам, вместо того чтобы в положенные часы сидеть в своей мастерской и ждать клиентов. Мама усиленно обдумывала этот сложный вопрос и молчала. Мужчина за дверью искательно сказал:

— Я принес вам сапоги.

— Какие сапоги? — удивилась мама. — Мне не нужны сапоги. У меня есть одна пара, а больше мне не надо.

— Вы сами заказывали, — терпеливо объяснил мужчина за дверью. Чувствовалось, что он говорит осторожно и не хочет поднимать лишнего шума.

— Я заказывала? — еще больше удивилась мама. В ее голове все перепуталось: она стала лихорадочно вспоминать — не заказывала ли она действительно год или два назад сапоги, и вот теперь родилась новая форма обслуживания, и ее после долгих поисков наконец разыскали. Она хотела уже открыть дверь, но на всякий случай спросила:

— А кто вы такой?

— Я знакомый вашего мужа, — сказал человек за дверью.

— Сколько вам лет? — спросила мама.

— Тридцать два.

— А мой муж умер тридцать четыре года тому назад, — сказала мама.

— Извините, — сказал человек. — Значит, я знакомый мужа вашей дочери.

— У меня нет дочери, — торжествуя сказала мама: вот наконец она и поймала его с поличным.

— Значит, я знакомый вашего сына Валерия, — обрадовался голос. — Теперь мне все ясно.

— Мне тоже все ясно, — сказала мама. — Моего сына зовут Юрий.

— Извините, — сказал человек за дверью. — Я просто перепутал. У меня действительно есть еще один друг — его зовут Валерий. А вашего сына зовут Юра. Мы с ним хорошие товарищи. Откройте дверь, мне стало плохо.

— Послушайте, вы, хулиганская морда, — сердито сказала мама, — если вы будете еще торчать под дверью, я вызову милицию.

— Какое вы имеете право обзывать меня хулиганской мордой? — обиделся человек за дверью. — Откройте дверь, возьмите сапоги, и я уйду.

— Не открою, — сказала мама. — Придумайте что-нибудь поумнее.

— О боже! — сказал человек. — Я ухожу. Передайте привет вашему сыну. Скажите, что приходил Грачик. До свидания!

Спустя некоторое время в дверь позвонили, и мама решила, что это вернулся сапожник, и сказала:

— Ты опять пришел? Вот я сейчас ошпарю кипятком твою хулиганскую морду. Немедленно убирайся прочь.

— Извините, — сказал молодой женский голос за дверью. — Свету можно? — (Света — моя жена.) — Это ваша соседка говорит.

— Ее нет и не будет, — сказала мама и подумала: «Да их там целая банда. Нет, не зря я никому не открывала. Как они ловко врут».

— А Юра дома?

— Юры тоже нет. Они переехали. В другой город, — на всякий случай добавила она. — Поменялись со мной. («Врать мы тоже умеем».)

— Переехали? — удивилась женщина. — Когда же? Я утром была у них. Они ничего не говорили.

— Не знаю, — сказала мама. — Может быть, днем. Это меня не касается. Будьте здоровы…

Когда мы с женой вернулись домой, то не сразу попали в свою квартиру. Мама так забаррикадировала дверь, что понадобилось порядочно времени для того, чтобы разбаррикадировать ее. Кроме того, она положила куда-то ключи и долго не могла вспомнить куда. Мы терпеливо ждали. Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла мама, решительно сжимая рукой топорик. Глаза ее воинственно блестели.

— Ну и дом у вас, — сказала она. — Нет, не зря к вам приходил участковый. Весь вечер меня осаждали квартирные воры. К каким только уловкам они не прибегали! Но я отбила все их атаки. — В голосе мамы звучала явная гордость.

СВИДАНИЕ

Александр Иванович, или просто Саша, — высокий, темноглазый, остролицый, с длинными прядями волос, похожий на средневекового монаха молодой человек — влюбился. Он только казался мужественным и волевым, а на самом деле был мягким, добрым и уступчивым.

Объектом его любви стала крупная, литературно одаренная блондинка 24 лет, работавшая редактором в отделе научно-технической информации.

Они познакомились у лифта. Ира — так звали эту умную и физически развитую девушку — переправляла в отдел две толстые пачки каких-то бумаг. Они стояли у ее крепких ног. Подошел лифт. Саша, как обычно, охотно предложил помощь. Ира покачала головой: «Я сама!» — подхватила обе пачки и шагнула в кабину лифта. Вот это ее «Я сама!» и решило все. Саша тут же, мгновенно, без памяти влюбился в нее.

Потом они встретились в столовой — сели за один столик, разговорились. Ира сказала, что пишет стихи и рассказы. И даже показывала одному опытному редакционному работнику. Тот высоко оценил их художественные достоинства, но тут же, правда, полез целоваться. Ира, тряхнув головой, добавила:

— Но я дала ему сокрушительный отпор.

— Это называется литература и жизнь, — мягко улыбнулся Саша. Ему понравилась искренность, откровенность и какая-то подкупающая прямота Иры. И конечно же девичья гордость этой несомненно привлекательной и несомненно литературно одаренной девушки.

Они стали ежедневно встречаться за обедом. Саша занимал очередь, носил подносы и каждый раз пытался заплатить за Иру, но она решительно возражала. Саше приходилось покоряться. О чем поговоришь за короткие обеденные минуты? Саша чаще всего молчал, зато Ира высказывала свои уверенные, а подчас и категорические суждения о литературе, искусстве, морали…

А Саша в это время тихо любовался ее красиво очерченными губами, мягким овалом лица, ровным носиком, большими серыми глазами, высоким чистым лбом, золотыми кудряшками волос. Она судила обо всем очень уверенно и запальчиво спрашивала, согласен ли он с ней. Разумеется, Саша во всем был согласен…

И вот Ира пригласила Сашу завтра прийти к ней в гости. Она жила одна в уютной однокомнатной квартире. До поздней ночи Саша готовился к предстоящему визиту. Постирал рубаху, выгладил брюки, почистил туфли и вообще так разволновался, что всю ночь не мог заснуть…

На работе с утра на него обрушился поток поручений. Весь день он как угорелый мотался по городу. Устал хуже бродячей собаки. Но его душу согревала мысль о предстоящем свидании. Наконец вернулся в свой проектный институт и еще не отдышался, не вытер пот с лица, как снова вызвал начальник. Он был в страшном гневе. В суматохе Саша забыл подготовить одну важную справку. Бледный как утопленник, с отсутствующим взглядом и резью в желудке вернулся Саша в свою комнату. И тут раздался спасительный звонок. Словно пули выскакивали служащие из своих кабинетов. Саша набил свой видавший виды портфель бумагами — решил встать пораньше и поработать над этой злосчастной справкой — и вышел вслед за другими на улицу.

Он сделал небольшой крюк — заехал на вокзал за цветами, потом постоял в очереди за тортом. Надо было торопиться. Саша рванул на метро. Ехать было не очень далеко, но неудобно — с двумя пересадками, а потом еще на автобусе.

Поминутно заглядывал в бумажку с адресом. Саша страшно устал, и память стала плохо работать. Он неверной походкой подходил к дому Иры. Шарф выбился из-под пальто, шапка сползла набок. У подъезда он приосанился, перебросил из одной руки в другую тяжелый портфель и решительно, как идут на штурм неприятельской крепости, двинулся вперед. Еще со вчерашнего вечера он вознамерился сегодня сделать Ире самое серьезное предложение, какое только мог.

Она встретила его, как встречают победителей, — радостной улыбкой и веселыми возгласами. Саша вручил цветы, торт. Они пили чай, ели торт. Потом началось самое интересное — Ира усадила его на стул прямо перед собой и стала читать вслух свои стихи и рассказы. После каждого произведения она с надеждой смотрела Саше в глаза и спрашивала: «Нравится? Только отвечайте честно, не кривите душой. А то я обижусь!» Саша клялся и божился, что он в восторге.

Постепенно он перестал улавливать отдельные слова… Ирина речь стала сливаться в какой-то монотонный гул, а Сашу все чаще неудержимо клонило то вперед, то заваливало набок. Он испуганно спохватывался и изо всех сил старался не упасть. Он вздрагивал и виновато улыбался, но Ира так была увлечена чтением своих произведений, что ничего не замечала.

Это продолжалось примерно два часа, после чего Ира пошла на кухню мыть посуду, а Сашу посадила смотреть телевизор. Его отчаянно клонило ко сну, глаза то и дело сами закрывались, но сказать об этом Ире он не решился. Он смотрел на экран и видел лишь мутные движущиеся пятна. Смертельно хотелось спать. Не говорить, не думать, не слушать, не смеяться, а просто спать, спать, спать. Хотя бы на полу. Каким бы это было блаженством — растянуться прямо на полу и целиком, без остатка погрузиться в сладкий, благостный сон. Он безвольно пересел на тахту. И голова его сама по себе опустилась на мягкий валик. «Я только на минутку прикорну и сразу встану!» — напоследок мелькнула в голове виноватая мысль.

Потом откуда-то очень издалека, чуть ли не с того света до него донесся удивленный Ирин голос:

— Вы что, спите?

Ответить он не мог.

— Вставайте, слышите, вставайте! — Ира вначале легонько, потом все сильнее стала трясти Сашу за плечо. — Что с вами?

— Извините, — пробормотал Саша, с огромным трудом разлепляя спящие глаза. — Я сейчас, я только минуту сосну…

Но Ира была непреклонна:

— Вставайте, слышите! Немедленно вставайте! Как вам не стыдно! Вы зачем ко мне пришли?! Уходите и больше никогда не приходите сюда! — Ее голос дрожал от обиды.

Саша покорно поднялся и на ватных ногах направился к выходу. Глаза его были полузакрыты — он все еще спал… И улыбался во сне. Ему снилось, что он сделал предложение и Ира решительно ответила, что согласна стать его женой.

ТАЙНАЯ ЛЮБОВЬ

Начиналась золотая осень. Легко дышалось чистым бодрящим воздухом. В парках и на бульварах, залитых ярким солнечным светом, прогуливались молодые мамы с младенцами в колясках. Тихо позванивали друг о друга янтарно-желтые и оранжевые листья деревьев и кустов.

Конечно, иногда надо быть конспиратором. Жизнь заставляет. Но как ни маскируйся — от глаз жены, с которой прожил в согласии добрых тридцать пять лет, ничего не укроется.

Еще с утра Галина Максимовна заметила неладное. Уж слишком старательно готовился к чему-то ее супруг Михаил Григорьевич. Побрился, поодеколонился, тщательно погладил рубаху и брюки, до блеска начистил туфли. Но главное, главное не это. Его глаза. Они снова светились молодым задором, каким-то лихорадочным блеском. Он ходил по квартире, чему-то улыбался краешками губ, то и дело нетерпеливо поглядывал на часы. И загадочно молчал.

Они пили чай на кухне, когда вдруг раздался телефонный звонок и Галина Максимовна, сидевшая ближе к прихожей, поднялась, чтобы подойти к телефону, но Михаил Григорьевич удержал ее. «Постой, постой, — пробормотал он, шустро вскочив с места и рванувшись к телефону. — Это меня».

Такого еще не было. Да и разговор был какой-то странный. Явно похож на сговор. «Приду, приду, — взволнованным голосом говорил в трубку Михаил Григорьевич. — Буду точно. Да-да, на бульваре. У памятника. Жди».

Сердце Галины Максимовны больно сжалось. «Неужели завел кого-то? — пригорюнившись, думала она. — Всю жизнь был верным супругом, а вот вышел на пенсию, и на тебе…»

Михаил Григорьевич вернулся на кухню. Грудь его была молодцевато развернута, глаза искрились мальчишечьим смехом. Он молчал. Молчала до поры до времени и Галина Максимовна. А когда Михаил Григорьевич оделся и уже собрался уйти, она со сдержанным негодованием спросила:

— А куда это ты навострился?

Михаил Григорьевич замялся и в некотором смущении ответил:

— Да так, понимаешь, есть одно дельце. Вернусь через два-три часа…

И ушел. Вернулся он не через два-три часа, как обещал, а через пять часов. Галина Максимовна чуть с ума не сошла, ожидая его.

Но теперь уж из обиды и гордости даже не спросила, где он был. Вообще не сказала ни слова. И он помалкивал.

Но сразу, даже без очков было видно, что он доволен дальше некуда. Даже помолодел. И время от времени загадочно улыбался. И от каждой его улыбки больно сжималось сердце Галины Максимовны.

Всю неделю Михаил Григорьевич исчезал сразу же после таинственного звонка. Не двигаясь сидел возле телефона, как рыбак у реки, а только раздавался звонок — вскакивал и убегал.

Наконец Галина Максимовна не выдержала. «Нет уж, — подумала она. — Живым он от меня не уйдет». Она решила выследить супруга и при всем честном народе надавать пощечин и ему и его крале. Пусть люди посмотрят, посмеются… «И скажу ей: «Как вам не стыдно, у него ведь внуки…» Возьму его за руку и уведу домой как неразумного ребенка». В том, что Михаил Григорьевич бегает на свиданья, у Галины Максимовны уже не было никаких сомнений.

Она кралась за ним, как охотник, выслеживающий дичь. Сердце билось в груди, словно паровой молот о сваю. Щеки и шею залил пунцовый румянец. Михаил Григорьевич шел легкой, свободной походкой. Ни дать ни взять молодой человек. Он вышел из их переулка, пересек улицу, миновал скверик у памятника и зашагал по бульвару. На некотором отдалении за ним следовала Галина Максимовна. Вот супруг остановился, поздоровался за руку с какими-то людьми. Галина Максимовна подошла ближе и стала, прячась за кустами.

Люди, с которыми был и ее Михаил Григорьевич, сели за столик и начали играть в домино. Галина Максимовна даже услышала стук костяшек так же отчетливо, как стук своего собственного сердца. Тихонько, на цыпочках она попятилась назад, повернулась и пошла в обратную сторону домой, готовить обед для своего Михаила Григорьевича. К ее ногам, медленно кружась в воздухе, падали золотые листья.

МЕЛЬНИЧНОЕ КОЛЕСО НАДЕЖДЫ

Литредактор Кузькин — худой, высокий, с плоским, прокуренным оливковым лицом — поднял кверху свой указательный палец, длинный, костлявый, внимательно осмотрел его, словно впервые увидел, и назидательно сказал:

— Главное в нашем деле, как и в хирургии, иметь твердую руку. Без твердой руки ты не редактор. Что это за хирург, который не может резать? И что это за редактор, у которого дрожит рука? Сокращать, сокращать и еще раз сокращать — вот альфа и омега настоящего редактора. Без жалости и снисхождения! Дайте мне рукопись любого начинающего писателя или даже графомана, и я сделаю из него… Что? Как вы считаете?!

— Еще худшее дерьмо, — мрачно изрек коллега Кузькина редактор Лайкин, — мужчина с длинным пергаментным лицом, сам несостоявшийся писатель, впрочем, еще не до конца потерявший надежду. Редактор Степанов, коренастый, кудрявый, насмешливо переводил взгляд маленьких острых глазок с одного на другого. Костлявый Орленко усмехался.

Кузькин пожал плечами.

— Положите мне на стол любую рукопись, — небрежно предложил он. — И посмотрим, что из этого выйдет.

Утром следующего дня Кузькин увидел на своем чистом столе рукопись рассказа, отпечатанную на машинке. Он поднял ее к лицу и, близоруко щурясь, прочитал заголовок: «Мельничное колесо надежды». Николай Ергованов.

— Что за нелепый заголовок?! — фыркнул Кузькин. — «Мельничное колесо» или «Надежда» — вот отличный заголовок. Откуда здесь эта белиберда?!

Лайкин объяснил, что выудил рукопись этого рассказа из самотека. «Можешь сделать из нее шедевр, если, конечно, ты не передумал», — как можно более равнодушно сказал он.

Кузькин искоса глянул на него, полистал рукопись.

— Мне все ясно, — процедил он, — вы решили поймать меня на слове. Ну что ж. Я принимаю ваш вызов. К вечеру этот бред превратится во вполне изящную вещицу.

В рукописи было двадцать две страницы. Прежде всего Кузькин прочитал текст. Читая, он хмыкал, охал, бормотал: «Чепуха, идиотизм, глупость, какой ужасный стиль», хватался за голову, остервенело подчеркивал строчки, ставил на полях размашистые восклицательные и вопросительные знаки. Он по макушку ушел в работу и весь день, не разгибая спины, просидел над рукописью, не считая короткого перерыва на обед.

После обеда Кузькин вновь одержимо колдовал над чужой рукописью. Все же это были сладостные минуты творчества — он с треском вычеркивал слова, целые фразы и абзацы, словно вылущивал горошины из стручков. При этом Кузькин чмокал губами, закатывал глаза, чесал затылок, то застывал без движения, уставясь остекленелыми глазами на чужие строчки, то с яростью бросался на них, словно на кровных врагов. То был его звездный час. Вдохновение подняло Кузькина на самый высокий гребень творчества.

Наконец он откинулся на спинку стула, руки безвольными плетьми закачались у ножек стула, по лицу блуждала расслабленная блаженная улыбочка победителя.

— Готово! — с надменным торжеством сказал он. — Вот так рождаются шедевры. Да если бы я только захотел, разве я сидел бы здесь с вами в этом пыльном склепе! Мое имя давно бы уже гремело, а вы бы с завистью следили за моими успехами. Но видит бог — я не тщеславен. Прочитать!

— Читай! — дружно, с восторгом закричали коллеги. — Читай, Кузькин! Покажи нам кузькину мать! Весь день мы терпеливо ждали, пока ты закончишь. А теперь валяй — потряси нас! Мы готовы…

Кузькин поднялся на ноги, театрально откинул со лба воображаемую прядь — у него даже осанка стала другой — величественной, как у памятника полководцу, и стал читать, подчеркивая каждое слово помахиванием указательного пальца. Он поднимал свой голос до патетических высот и опускал до трагического шепота. Глаза его сверкали огнем гения.

Коллеги безмолвно, благоговейно, с наслаждением на постных лицах внимали. Кузькин был сейчас не Кузькиным, к которому все давно привыкли, — самонадеянным, ворчливым и хвастливым, а другим — великим, божественным, он на глазах преобразился и стал совсем другим. Как мохнатая гусеница вдруг превращается в яркую красивую бабочку.

— Вот и все, — закончив читать, с вызовом сказал Кузькин. — Можно засылать в набор. — Он вытащил из кармана давно не глаженных штанов папиросы и, обламывая о коробок спички, стал прикуривать. А прикурив, небрежно спросил:

— Что же вы, черти, молчите? Ну как, получилось?

— Получиться-то получилось, — каким-то странным подрагивающим голосом сказал этот прохвост Лайкин, — да только ты правил и сокращал не графомана, а рассказ Хемингуэя. Вот так-то, братец…

— Брось трепаться, — потемнел Кузькин, начиная догадываться, что его бессовестно надули, что он стал жертвой розыгрыша и собственной самоуверенности.

В ответ раздался дружный смех. Лайкин — эта вероломная гиена — закатывал глаза как сумасшедший, раскачивался на стуле и бил себя кулаками по коленям, Орленко скалил зубы молча, как какая-нибудь марионетка, Степанов опустил свою лохматую голову на стол и перекатывал ее с одной стороны на другую, будто она была мячом с опилками.

Ошарашенный Кузькин стоял и в каком-то беспамятстве смотрел на всю эту вакханалию и все никак не мог прийти в себя, до конца осознать, что же такого смешного произошло, отчего они так смеются.

— Ну, чего вы рты раззявили, будто коты на рыбу? — обиженно спросил он.

— Ты, ты, ты вырубил из рассказа все художественное, — сквозь смех мерзким, утробным голосом сказал этот подонок и зубоскал Лайкин. — А вместо двадцати двух страниц оставил всего две страницы — один голый скелет, сюжетную схему. Раньше это был рассказ, теперь это стал шедевр. Ох-хо-хо!

— Глупые вы! — обиженно сказал вконец разочарованный Кузькин. — Да ну вас к чертям собачьим. Неужели вы думаете, что я и впрямь ничего не понял? Да я вас, дураков, сам хотел разыграть. — Он скомкал и швырнул рукопись в корзину и вышел в коридор.

Последнее, что он, оглянувшись, увидел, была совершенно идиотская улыбка Орленко, больше похожая на гримасу ожившего покойника, чем на улыбку живого человека.

УСЛУГА

Утром научные сотрудники Макаров и Тихонов пришли в свой институт с живописными синяками на лицах. Честно говоря, пострадали они в основном из-за своего гуманизма. Ни за что не хотели по-хорошему выполнить просьбу одного случайного прохожего.

Накануне вечером тот подошел к ним на улице и попросил дать ему… Что бы вы думали? Нет, не угадали. Не сигарету, не двушку. А попросил дать ему… по физиономии.

Просьба эта их, конечно, вначале удивила.

— Ничего не выйдет, — с улыбкой отвечали они, — иди, милый, своей дорогой.

— Что вам стоит? — цеплялся тот. — Врежьте разок-другой, и расстанемся друзьями.

Присмотрелись — да он под градусом. Оживились: во как наклюкался.

— Голубчик, отвали, — объясняют. — Мы ведь не по той части. Мы научные работники. А если так уж сильно захотелось, сам трахнись своей кудлатой башкой об стенку и будь здоров.

— Не тот эффект будет, братцы, — охотно объяснил прохожий. — Значит, окончательно отказываетесь?

— Да, к сожалению, сегодня мы в другом настроении, — отвечали друзья.

— Ну, это мы сейчас посмотрим, — сказал прохожий.

Широко, от всей души размахнулся и влепил плюху Макарову. Вторую пощечину он преподнес Тихонову. Молодые научные сотрудники с негодованием уставились на случайного прохожего.

— Я же просил по-хорошему, — объяснил тот, — а вы сами не захотели. — И с этими словами влепил новую плюху Макарову, от которой у того слетели на землю очки в модной оправе.

Едва прохожий вознамерился преподнести такой же подарок Тихонову, как тот сообразил, что пришло время действовать, и решительно двинул правым хуком в прохожего, но в суматохе промахнулся и попал кулаком в зубы своему беззащитному коллеге Макарову.

— Ах, так! — в сердцах сказал близорукий Макаров, потерявший очки. — Получай сдачу! — И носком ботинка ударил в подколенную чашечку Тихонова, которого принял за нахального прохожего.

В свою очередь, прохожий воспользовался промахом Макарова и нанес ему энергичный удар в область переносицы, после которого Макаров стал беспорядочно, как сломанная мельница, размахивать руками. И не без успеха. Один раз он действительно попал в прохожего, а два раза врезал кулаком по лицу своего друга Тихонова, с которым всего пять минут назад мирно обсуждал разные лирические темы.

Между тем Тихонов тоже перешел к активным боевым действиям.

— Око за око! — сказал он и с наслаждением и даже некоторым садизмом дал Макарову под дых, отчего тот перестал дышать и размахивать руками. — Это тебе за выступление на ученом совете, — заявил он. — А это за отзыв о моей диссертации.

— Не думал, что ты такой, — с обидой протянул Макаров. Он запустил обе пятерни в густую шевелюру Тихонова и стал изо всех сил дергать за нее, пытаясь оторвать его голову от туловища. — Зачем ты, бабник, приставал к моей жене? — с ненавистью спрашивал он.

Ближний бой разгорелся с новой силой.

В разгар схватки прохожий попытался разнять недавних друзей.

— Братцы, что вы делаете? — взмолился он. — Остановитесь!

Он зашел в тыл к Макарову, схватил его за плечи и попробовал оттянуть от соперника, но тот неожиданно лягнул его ногой в весьма чувствительную область, расположенную значительно ниже солнечного сплетения. Прохожий со стоном повалился на землю. Схватка продолжалась… Наконец научные сотрудники выдохлись и остановились.

Они бережно подняли с земли прохожего, отряхнули с него пыль и, ласково заглядывая ему в глаза, спросили, как он себя чувствует.

— Сейчас уже ничего, — сказал прохожий. — А пять минут назад мне казалось, что пришел конец света. Спасибо, ребята, — добавил он. — Мир не без добрых людей. Теперь я в порядке. В таком виде могу топать домой.

— А тебе только этого не хватало для полного счастья? — поинтересовался Макаров.

— Ага, — ухмыльнулся прохожий. — Только этого. Я, братцы, пропил всю получку. А как объяснить жене? Так что лучше будет сказать, что меня ограбили. Вот и следы налицо. А вы ничего — горазды драться, хоть и научные работники, — одобрительно добавил он и, прихрамывая, но молодцевато зашагал своей дорогой.

КОМАНДИРОВКА

Игорь Семиверстов получил научную командировку из будущего XXII века в прошлый — XX век.

— Смотри только не влюбись, — напутствовал его коллега Кудрин, ведавший перемещением из будущего в прошлое. — Хлопот не оберешься. Захвати на всякий случай таблетки антивлюблина или сделай прививку.

— Никаких таблеток и прививок не надо, — с улыбкой ответил Семиверстов. — Эта старомодная вещь — любовь — мне не страшна. Я могу руководить своими чувствами. Разум сильнее всего!

— Ну смотри, — почему-то со вздохом сказал Кудрин.

Прибыв в 1987 год, Семиверстов стал молодым научным сотрудником, работающим в сфере изучения нравственных проблем.

В один из дней он выступил в молодежном общежитии с лекцией на тему: «Что значит быть современным?» После лекции к нему подошла юная девушка с овальным лицом, пунцовыми губками, блестевшими от волнения карими глазами.

— Можно задать вопрос? — смущаясь спросила она.

— Хоть тысячу вопросов, — ответил Семиверстов, жадно рассматривая чем-то поразившее его лицо девушки.

— А какая она, современная любовь? — спросила девушка.

Семиверстов стал объяснять. Он настолько увлекся, что в один прием не смог закончить объяснения и предложил девушке встретиться еще раз. С этого все и началось. Семиверстов влюбился. И тут уж никакие таблетки помочь ему не могли. Когда истекло время научной командировки, он пытался скрыться, но его разыскали и силой втащили в неопознанный летающий объект — НЛО. Семиверстов отчаянно сопротивлялся, рвался обратно.

— Мы же тебя предупреждали, — с укором сказал Кудрин, крепко привязывая Семиверстова к креслу корабля.

— Пустите меня, хочу к ней! — кричал Семиверстов.

— Но если ты вернешься в прошлое, сейчас тебя уже не будет, — сочувственно заметил Кудрин.

— Ну и пусть, — сказал Семиверстов. — Я и не думал, что любовь была так прекрасна в двадцатом веке.

ПЛЯЖНАЯ ДЕВУШКА

Мне не двадцать. Увы, даже не сорок. Больше.

Я собирался на юг, к морю. Пошел к врачу. Этот милый старикашка — дышите — не дышите — остукал меня своими добрыми пальцами, поднял очки на лоб и напутствовал:

— Вы здоровы, голубчик. Отдыхайте активно, наслаждайтесь жизнью…

Я купил красивые плавки и помчался к морю на своей голубой «Волге»: берегитесь, красавицы! Я еду отдыхать активно…

Прикатил. Поставил сверкающую краской и никелем машину недалеко от пляжа.

…Мимо на высоких, удивительно красивых ножках то летящей, то танцующей походкой проходили десятки красавиц в шортах и купальных костюмах, но их взгляды скользили по мне и машине так же легко, как блики солнца по поверхности моря. Но вот одна юная девушка приостановилась и спросила, как пройти к почте.

Я с готовностью предложил подвезти ее. Она села рядом, и мы отправились в путь.

Я непринужденно рассказал два смешных анекдота, затем ловко переключил свой рассказ на окрестные рестораны. Я знаю, где можно заказать свежую форель, где подадут (только по большому блату, конечно) французский луковый суп, пражскую ветчину с хреном и помидорами, омлет Антуанет, шашлык по-карски. Я умело разжигал ее аппетит — это я видел по ее загоревшимся глазкам.

— Давайте вместе пообедаем, — учтиво предложил я.

По ее глазам я понял, что она согласна, но еще колеблется. И я небрежно добавил:

— Между прочим, директор лучшего ресторана — мой близкий приятель.

— Но мы еще не знакомы, — неуверенно говорит девица. — Я не знаю даже, как вас зовут…

Она согласна! Она моя!

— Зовите меня просто Шурик, — небрежно говорю я и верчу на указательном пальце колечко с ключами от машины.

— Просто Шурик? — В ее голосе звучит неподдельное изумление.

— Да, просто Шурик, — кокетливо подтверждаю я. — А что в этом странного?

Нежный лазоревый свет в глазах юной прелестницы меркнет, как свет в кинозале перед началом сеанса.

— Нет-нет, — растерянно лепечет она, беспомощно оглядываясь по сторонам. — Просто вы похожи на моего дедушку, и я думала…

— А на вашу бабушку я не похож? — спрашиваю я, отчетливо понимая, что все безвозвратно утеряно и она уплывает от меня, словно сказочный город в пустыне. — В конце концов какая разница, на кого я похож, — бормочу я, тараща на нее свои глаза за крупными стрекозьими стеклами очков. Я понимаю, что сражение проиграно и терять мне больше нечего. — Если вам так трудно называть меня просто Шурик, — надменно говорю я, — то можете называть Александр Афиногенович.

— Да, лучше Александр Афиногенович, — охотно соглашается она.

И это сразу же увеличивает дистанцию между нами минимум на пятьдесят световых лет. И я с грустью понимаю, что эту дистанцию мне не преодолеть уже никогда. Все теряет смысл.

— Оказывается, директор ресторана уехал в отпуск, — объявляю я, вновь обретая присутствие духа. — И я не совсем уверен, подадут ли нам без его протекции грибы и артишоки в масле. Но если вы согласны рискнуть…

Она не захотела рисковать. И правильно, конечно, сделала.

Я ехал и думал: почему, за что? Неужели все кончено для меня? Я бросил взгляд в зеркало. Все, конечно, бы ничего, если бы только не эти жалкие морщинки. Но, в конце концов, разве это главное?

Я разочарованно вздохнул: «Милый доктор! Где вы? Объясните этой юной красотке, что вы сами рекомендовали мне отдыхать активно».

Больше я не торчал с машиной у пляжа и не ждал терпеливо часами, как паук в своем невесомом гамаке ждет свою жертву. Надежда вспыхнула и тут же погасла.

И все-таки вскоре я встретил ее, ту, о которой мечтал. Вы можете посмеяться надо мной — дело ваше. Когда я увидел ее, я не поверил своим глазам — да ведь это моя дежа вю. Я ее уже видел в своих мечтах! Эту загоревшую златокудрую пляжную девушку, которую смешило все, что только попадало ей на глаза. Она дышала свежестью, самой жизнью и в счастливом упоении впитывала в себя все, что ее окружало, — и солнце, и море, и небо, и зелень, и пение птиц, и людей, и музыку. Она была едина с окружающей ее природой.

Она стояла у обочины тротуара с поднятой рукой. На лице ее, словно солнечный свет, проходящий сквозь листву деревьев, играла улыбка. Я притормозил, открыл дверцу машины. Она без лишних слов скользнула внутрь. У нее были круглые гладкие колени цвета спелого пшеничного стебля, васильковые смеющиеся глаза. В ее облике было столько задора, юной свежести, обаяния, что я не выдержал и тихонько засмеялся. Она, вторя мне, тоже засмеялась. При этом две выпуклости под легкой тканью ее платья упруго заколыхались.

— Почему вы смеетесь? — спросил я.

— Потому, что мне смешно, — хихикнув, ответила она, стрельнув в мою сторону кокетливым взглядом.

— Куда вас отвезти?

— Куда? Сейчас подумаю. Я еще не решила. А в общем-то мне все равно.

— Вы ужинали? — Я был сама вежливость, изысканная вежливость. — Если вы не против, я знаю один ресторанчик, где очень вкусно готовят.

— Поехали! — беззаботно бросила моя пассажирка.

Она была в восторге от своей молодости и красоты.

— Если на моем пути стоит мужчина, — обольстительно поглядывая на меня, сказала она в ресторане, — я должна его покорить. Как альпинист новую вершину.

— Лично я не вижу ничего странного, — вкрадчиво говорил я, не сводя с нее своих восхищенно поблескивающих за стеклами очков глаз, — в любви между мужчиной и женщиной с большой разницей в возрасте. Я, например, свободно могу полюбить красивую двадцатилетнюю девушку. А почему бы и нет?

— Конечно, — со смехом подтвердила она. — Вы просто прелесть какой милый. И совсем еще не старый. — Она окинула меня своим шелковистым взглядом. — Уверена, вам нет еще и восьмидесяти лет. — И она вновь залилась смехом. — Честное слово. Вы совсем еще не старый. Вы просто зрелый и по-своему красивый мужчина.

«Чуть-чуть перезрелый», — подумал я, но это неважно. Я не верил себе, своим глазам, ушам. Сердце мое то падало в пропасть, то взмывало к небесам. Я ли это? Со мной ли сидит это бесподобное существо? А может быть, это просто подарок богов за все мои прежние муки?

— А как вас зовут? — с улыбкой победительницы спросила она. — Ведь мы еще даже не познакомились.

Сердце мое екнуло. Ну, вот, опять…

— Зовите… меня… Шурик… — запинаясь и краснея, проговорил я.

— Шурик? Просто Шурик? Великолепно! Просто Шурик! — повторила она, заливаясь смехом. Глядя на ее искрящуюся белозубую улыбку, сверкающие неподдельным восторгом глаза, я сам весело захохотал. Действительно, великолепно. Просто Шурик. И пусть идет к чертям все на свете!

Что было дальше? О, мой любезный читатель! Вы хотите знать все. Пусть это останется маленькой тайной моего героя. Попробуйте лучше сами ответить на вопрос: верите ли вы в чистую и бескорыстную дружбу между пожилым мужчиной и молодой красивой девушкой? Если верите — это прекрасно!

ВДОХНОВЕНИЕ

Все в нем было замечательно: и ум, и угодливость, и змеиная изворотливость. «Мой главный недостаток, — посмеиваясь, говаривал Извейский, — преступная порядочность».

Однажды он рассказал мне забавный сюжетец из своей жизни. После университета он попал в солидную контору. Служил ретиво — и за страх, и за совесть. В то время была мода на сокращения штатов. Ждали сокращения и в отделе, в котором служил Извейский.

— Мы знали, что по разнарядке нам должны сократить одну штатную единицу. Кандидатов было двое, — рассказывал он, по-особому хихикая от удовольствия. — Я, как самый молодой, и Глебов — работник неплохой, но выпивоха. Общее мнение склонялось не в мою пользу. А тут кто-то возьми и, хи-хи, — повизгивая засмеялся Извейский, — брось анонимочку в почтовый ящичек. А в ней сигнальчик на Глебова — где, когда, с кем и сколько выпил. Сигнальчик попал точно в цель. Поступило указание: разобраться и обсудить-с. Стрелка весов резко качнулась в его сторону. Топили его дружно. Я, как самый молодой, сидел и помалкивал. А он еще на что-то надеялся, а после собрания подошел ко мне, поблагодарил за сочувствие.

И вот вскоре воскресным утром у меня дома раздался телефонный звонок. Это был Глебов. «Слышали новость? — грустно сказал он. — Меня сократили».

Не скрою — в душе я ликовал. Слава тебе, пронесло. Но приличия требовали выразить коллеге сочувствие. Я стал утешать его, горячо доказывать, что еще не все потеряно, что он молод, у него все впереди, он еще сумеет сделать блестящую карьеру… Только не надо расстраиваться, давать волю обиде, идти на поводу чувств и т. д. и т. п.

Глебов терпеливо слушал, а когда поток моего бурного красноречия иссяк, кротко сказал: «Все это так. Спасибо. Знаете, а ведь вас тоже сократили».

И повесил трубку. Я обмяк и некоторое время как рыба ловил воздух открытым ртом…

Извейский закончил свой рассказ коротким блеющим смешком.

Не знаю почему, но я вдруг вспомнил один мелкий случай из своего далекого детства и, чтобы не остаться в долгу, рассказал его Извейскому.

— Это было в пионерском лагере под Геленджиком. Я был крепким, сильным мальчишкой и покровительствовал одному хилому слабачку, кажется, его звали Петькой. Не давал более сильным ребятам обижать его. Однажды, как сейчас помню, я подошел к Петьке и что-то то ли спросил его, то ли показал ему. Это неважно. Бледное лицо его вдруг исказила злоба, и он что есть силы ударил меня ногой по колену. Я едва не задохнулся от боли. А он убежал. До сих пор не могу понять, почему, за что он меня ударил.

— Ха-ха-ха! — своим характерным блеющим смешком рассмеялся Извейский. — Великолепно! Вот так — взял ни с того ни с сего и ударил. Непостижимо! Опишите этот случай, — посоветовал он, ласково, даже влюбленно глядя на меня. — Великолепно! Просто великолепно! — несколько раз восторженно повторил он. — Вот так, ни за что ни про что, взял и ударил…

Спустя некоторое время в нашем учреждении произошло ЧП — проштрафился один из ведущих сотрудников. По комнатам и коридорам промчался вихрь кривотолков. У Извейского блестели глаза, он живо интересовался деталями происшествия, но свое отношение к нему высказывал блеющим смешком и неопределенными восклицаниями: «Ишь ты! И надо же! Вот как! Однако!» и т. п. Правда, мелькнули даже сочувственные сентенции: «Милосердие, милосердие и еще раз милосердие, государи мои, вот основа всякого гуманного правосудия…» Или снисходительное: «Ну ошибся, с кем этого не бывает…»

Но вот состоялось решение, согласно которому проштрафившийся товарищ был снят со своего высокого поста и назначен самым что ни на есть рядовым сотрудником. И уже в новом качестве он предстал перед лицом общего собрания, на котором его, разумеется, осудили, объявили строгий выговор, но, приняв во внимание чистосердечное раскаяние и т. д. и т. п., оставили в рядах коллектива. Извейский, бледный, натянутый как струна, попросил слова одним из последних. Он весь дергался от возбуждения, глаза его блестели желтым вдохновением. Он вылил на ошеломленного не меньше других виновника «торжества», кстати ранее благоволившего к нему, целый ушат помоев. Каких только сплетен и нелепиц он не навешал на него и под конец, словно бросаясь в бой со смертельным врагом, истерически выкрикнул: «Во имя высших идеалов я предлагаю… снять… убрать… исключить…» Я смотрел на этого сукина сына и глазам своим не верил: у него было восторженно-хмельное лицо поэта, читающего свои стихи. Он был искренен в своем гневе — и это, пожалуй, было самым страшным.

Он алкал крови. Он не знал меры в безумии своей злобы. И как красиво он был принципиален. Но это была вполне безопасная принципиальность. Впрочем, ему не аплодировали.

Бледное лицо Извейского сейчас поразительно напоминало мне кого-то. Я мучительно пытался вспомнить, на кого же он похож, и никак не мог вспомнить. Наконец блеснула догадка. Да, верно, его лицо сейчас было поразительно похоже на лицо мальчика, который когда-то в детстве ни с того ни с сего изо всех сил ударил меня ботинком по колену.

КОТЛЕТЫ ПО-КИЕВСКИ

— Я бы советовал вам взять котлеты по-киевски, — любезно предложил начальник отдела Рогачев своему гостю и коллеге, такому же начальнику отдела, только из другого города, — Носову. — За окном летят желтые листья. Это здорово сочетается с котлетами по-киевски. Сейчас мы отлично пообедаем.

Рогачев явно претендовал на остроумие.

— А еще лучше они сочетаются с коньяком, — усмехнувшись, сказал Носов.

Рогачев заказал котлеты по-киевски и бутылку коньяка, хотя до этого собирался заказать водку. «Ловко он меня», — подумал он с легкой усмешкой.

Спустя четверть часа официант — молодой, пожалуй даже слишком молодой, и нагловатый, вернее даже наглый, официантишка — Рогачеву казалось, что он нарочито небрежно их обслуживает, — принес заказанное блюдо. Это был кусок куриного бока, зажаренного в сухарях, из которого вызывающе нелепо торчало сломанное крылышко.

— Разве это котлеты по-киевски? — недоуменно морща лоб, спросил Рогачев. Он уже выпил три рюмки коньяка и поэтому соображал не так быстро, как всегда.

— Да, это котлеты по-киевски, — сухо возразил официант. — У нас это так называется.

Его независимый тон, его манера говорить свысока, его гордая поза немедленно вывели из себя Рогачева.

— Вы зря упрямитесь, — раздраженно сказал Рогачев. — Уж в этом-то я разбираюсь немного лучше вашего. — Он издал нервный смешок. — Как-никак, наверное, я чаще заказываю себе котлеты по-киевски. Это мое любимое блюдо. И кроме того, я начальник отдела снабжения… Не раз выезжал за рубеж…

— Это котлеты по-киевски, — сказал официант.

Это становилось просто невыносимым, и все-таки Носов, которому хотелось выпить, попытался уладить намечавшийся конфликт.

— Согласитесь, что это не котлеты по-киевски, и делу конец, — миролюбиво предложил он официанту.

— Это котлеты по-киевски, — упрямо повторил молодой человек.

— Я вижу, вы настолько самоуверенны, — запальчиво сказал Рогачев, — что считаете себя вправе до сих пор говорить колидор вместо коридор.

— Я не говорил вам этого слова, — побледнев, сказал официант.

— Не говорили, так могли сказать. Вы же называете куриный бок с крылышком котлетами по-киевски.

Рогачев аккуратно взял двумя пальцами кончик крылышка и, покрутив в воздухе перед лицом официанта, широким жестом бросил его в открытое окно ресторана.

— Вот видите, — саркастически сказал он. — Куриный бок с крылышком прекрасно летает, а котлеты по-киевски летать не могут. В этом и заключается разница между ними, мой дорогой.

— Почему вы выбросили порцию в окно? — спросил официант. На его покрасневших молодых скулах бойко играли желваки.

«Сейчас мне придется считать до десяти», — с состраданием к коллеге подумал Носов.

— Почему? — хохотнул Рогачев. — А вам до сих пор не ясно? Да потому что хотел проверить — это котлета по-киевски или обыкновенная курица. А кроме того, это моя порция, и я могу делать с ней все, что мне заблагорассудится. Вы по-прежнему настаиваете, что это была котлета по-киевски?

— Да, — несколько растерянно ответил официант. Такой строптивый клиент ему попался впервые.

— Ну что ж, весьма сожалею, — сказал Рогачев. — Выходит, я не смог убедить вас. В таком случае пригласите-ка сюда метрдотеля и повара.

Официант повернулся и пошел за метрдотелем. Его окликнула хорошенькая официантка, обслуживающая соседний ряд.

— Послушай, чего он там дурака валяет? Хочешь, я сниму его?..

— Не надо, пусть, если хочет, поговорит с метром.

— Вы видели, какой нахал? — кивая в сторону удалившегося официанта, сквозь зубы сказал Рогачев. — Такому я никогда не спущу. Я буду спорить с ним до конца моей жизни, но докажу, что курица — это курица, а котлеты по-киевски — это котлеты по-киевски…

— Мне было очень приятно встретиться с вами, — спустя несколько минут оказал Носов, поднимаясь из-за стола. — К сожалению, я должен вас покинуть — у меня заказан междугородный разговор… — Он смущенно улыбнулся. — Большое спасибо за обед…

Рогачев рассеянно кивнул — он едва слышал эти слова. Все его внимание было сосредоточено на подходивших к его столику метрдотеле и шеф-поваре. Последнее, что слышал Носов, были гневные слова Рогачева:

— Вы тоже называете это блюдо котлетами по-киевски?!

ТРОФЕЙ

Лисин алкал. Он усиленно шарил глазами по окружающей действительности, но, увы, вокруг мелькали лишь чужие ноги. Выше его взгляд не поднимался.

Жизнь сурово перечеркнула планы Лисина, и он, уныло сутулясь, побрел домой. А планы были самые скромные: найти пустую бутылку, сдать ее и на вырученный двугривенный взять в автомате кружку пива. В своем подъезде он вяло нажал кнопку вызова лифта, сиротливо дождался, пока распахнутся лакированные створки кабины, и шагнул внутрь. Там она и стояла. Пустая, желанная, со свежими потеками влаги на внутренней поверхности. Кто-то, значит, оставил. Не утерпел. Не донес до дома. Выдул из горла прямо в кабине и аккуратно поставил пустую на пол. Вот это находка. Но сзади уже вслед за ним кто-то вталкивался в тесную кабину.

Это была крайне неприятная личность — живущий над ним на восьмом этаже временно работающий Мордач. На его похожей на массивную тыкву голове сидела лихо заломленная маленькая шляпка с двумя перышками за тульей.

Лисин кивнул ему. Тот в ответ осклабился, как сытая дворняга, а у самого взгляд зажегся этаким подлым пониманием — углядел, значит, чертов сын, бутылку.

Стоят они так друг против друга и непринужденно молчат, пока лифт, словно старая кляча, тянет их вверх от этажа к этажу. Поднять при соседе бутылку Лисин не мог — это значило бы уронить себя.

Лифт подтянулся к седьмому этажу и, дернувшись, остановился. С треском выщелкнула утопленная черная кнопка. Гостеприимно разинулась дверная пасть — пожалуйста, мол, гражданин, вон… В голове Лисина испуганным воробьем метнулась мысль: «А как же бутылка? Оставить ее этому алкашу? Да ни за что в жизни!» Тот уже нацелился своим коротким носом в угол.

— Ты чего? — с гнусной улыбочкой сказал Мордач замешкавшемуся Лисину. — Твой этаж — выходи!

— Ежжай к себе, — Лисин решительно махнул рукой. — Я вспомнил — мне еще надо глянуть в почтовый ящик.

— А мне не к спеху, — уступчиво сказал Мордач и вдавил своим клешневидным большим пальцем нижнюю кнопку на панели. — Спускайся.

«Это же надо, какой разбойник, — подумал Лисин. И даже крылышки его острого тонкого носика стали раздуваться от возмущения. — На бутылку польстился, скотина».

— Подожди! — отрывисто бросил он, когда кабина остановилась на первом этаже. — Я счас, мигом! — Он высунулся наполовину из кабины лифта и тут же вновь занял исходное положение. — Поехали! Там ничего нет.

— Ты прям как фокусник, — с нехорошей ухмылкой сказал Мордач и надвинул свою детскую шляпчонку на самый лоб. Он был явно раздосадован. — Как это ты мог углядеть — есть что-то в твоем почтовом ящике или нет, если ты как пуля высунулся и сразу обратно. Да и ящик твой совсем в другой стороне.

— Такой у меня острый глаз, — от души улыбнулся Лисин и со вкусом утопил кнопку восьмого этажа.

— Мне выше, — сказал он, когда кабина остановилась на восьмом этаже. Его глаза светились торжеством: на этот раз бутылка будет наша. Вот так-то, друг-грабитель.

— Как это выше? — запротестовал Мордач и, ловко выбросив руку, нажал кнопку седьмого этажа. — Ты это брось. Нечего по бабам шастать на чужие этажи. Иди-ка домой…

Этот ловкий ход застал Лисина врасплох. Опешив, он потерял несколько драгоценных секунд и нашелся только тогда, когда лифт остановился на седьмом этаже.

— Какие бабы? — азартно запротестовал он и нажал кнопку восьмого этажа. — Да я их сроду не уважал. А за что их уважать? Ты не плети. Мне надо по делу к дружку на десятый этаж. А ты иди к своей, а то заждалась небось… — И он, как напоказ пошире раскрыл рот в язвительной улыбке.

Двери лифта распахнулись, но Мордач не спешил выходить. Он расставил ноги, ловким взмахом руки сбил свою дурацкую шляпу с перышками на затылок, смерил Лисина недоверчиво-презрительным взглядом и, вдавливая кнопку словно комара своим большим расплющенным пальцем, процедил сквозь зубы:

— Ну поедем, посмотрим, что там у тебя за друг завелся…

— Давай, едем! — наигранно-молодцевато сказал Лисин и нажал кнопку десятого этажа. — Я не против.

У него уже созрел план, как избавиться от этого нахала, считающего, что у него точно такие же законные права на эту бутылку, как и у него.

Когда лифт остановится на десятом этаже, он словно бы невзначай поддаст плечом Мордача и сразу нажмет кнопку своего этажа. И не видать ему этой бутылки, как своих свиных ушей.

Но маневр не удался. Кабина, вздрогнув, как живое существо, остановилась на десятом этаже. Щелкнула кнопка на панели, разверзлись двери, и только Лисин собрался крепко наддать Мордача в спину плечом, как увидел у входа в лифт двоих жильцов — женщину и мужчину, который сурово смотрел на них и ворчливо сказал:

— Чего раскатались? Не собственная машина…

Мордач и Лисин молча выдворились из кабины, а женщина и мужчина зашли в нее. Следом за ними словно белка скользнул Лисин, но не успел нажать кнопку, как в кабину впрыгнул Мордач и заорал: «Поехали!»

Они стояли близко, друг против друга, и взглядами не желали друг другу ничего хорошего. Кабина ползла вниз, слегка подергиваясь на ходу. Внизу соперникам пришлось выйти первыми и сделать вид, что они направились к выходу. У самой двери Лисин вдруг круто повернулся и резко зашагал обратно. Вслед за ним устремился Мордач. Этот временно работающий бездельник, готовый позариться даже на соску чужого ребенка. Кабины лифта на месте уже не было. Кто-то вызвал. Когда же она наконец опустилась и хладнокровно распахнула перед ними свои двери — там было пусто. Бутылка исчезла.

— Теперь куда? — с явной издевкой упросил Мордач, поднимая руку к панели с кнопками. — Какой этаж желаете? — Он в упор смотрел на Лисина своими бесстыжими желтыми глазами, в которых горели насмешка и превосходство.

— К чертовой бабушке, — сказал Лисин и нажал кнопку своего седьмого этажа.

РОЗЫ ДЛЯ СУПРУГА

Я человек твердых правил. Жене своей не изменяю. Из гражданских побуждений. Неохота кодекс нарушать. Моральный, ясное дело. А тут такая нелепая история. И если жена моя чего-то там придумывает, не слушайте ее. Чепуха все это на постном масле, враки. Не было ничего такого. Я совсем из других побуждений эту девушку пригласил. Разобраться вначале надо.

Жена моя была в отъезде. В санатории. А я вечером вышел прогуляться, подышать кислородом. Стою у телефонной будки, дышу кислородом и вдруг вижу…

Валя ее звали. Это верно. С этим я не спорю. Высокая такая, красивая. Глаза зеленые, лучистые. Я как увидел ее у телефонной будки — чуть с ума не сошел. Эх, думаю, мать честная…

Стою мнусь, чувствую, надо что-то сказать, а что сказать — убей не знаю.

— Вы, — говорю, — случайно не из Ленинграда?

Она в ответ улыбнулась, но промолчала. Повертел я головой в поисках подходящей темы — вижу, по небу туча ползет, сполохи играют.

— Красивое явление природы гроза, — говорю, — как вы считаете?

— Кому как, — отвечает она.

— А чем вам гроза не нравится? — интересуюсь дальше. — После нее воздух чище. Дышать легче.

— А тем, — говорит она, — что мне от нее негде спрятаться. Я здесь на гастролях. Гостиница далеко, пока доберешься — воспаление легких обеспечено.

— Так в чем же дело? — говорю, подбоченясь. — За чем остановка? Пожалуйте ко мне. У меня совершенно отдельная однокомнатная квартира, при этом со всеми удобствами. А жена моя, между прочим, в отъезде. И ее пока не предвидится.

— Ну что ж, — говорит она, — если это от чистого сердца…

— А от какого же еще? Конечно, от чистого. Другого не имеется…

Отвел я ее к себе домой. Сбегал в магазин. Купил все, что требуется. А как же иначе? Раз пригласил — держи марку…

Вот, собственно, и вся история. Проявил человек гостеприимство, не уронил чести родного города. И не было бы никакого шума-скандала, если бы жену мою не угораздило приехать на день раньше времени. Хотела обрадовать. Спрашивается, ну почему она меня к этому не подготовила — не послала телеграмму, не позвонила, да я, может, сам бы ее на вокзале встретил с букетом роз, чемодан помог бы донести.

На рассвете слышу — звонят в дверь. Я спросонья решил, что это почтальон. Сначала не хотел открывать. Ладно, думаю, постоит-постоит и уйдет. А он не уходит, все звонит, нахал этакий. Пришлось открыть. Открыл — а там жена с чемоданом и с большим букетом роз. Стоит улыбается.

— Ты чего так долго не открывал?

«Эх, — думаю, — хорошо бы очутиться сейчас где-нибудь в Якутии или по крайней мере в Париже. Подальше от своей законной супруги и от ее букета».

— Да понимаешь, — говорю, — я делал зарядку на балконе и не слышал звонка. — А сам размахиваю руками, будто продолжаю делать зарядку.

Она смотрит на меня, словно я не в своем уме. А я тяну время — не пускаю ее в комнату. Стал перед дверью делать приседания, потом подскоки.

— Ты что, спятил? — говорит жена. — Сейчас всего пять часов утра.

— Неужели? — фальшиво удивляюсь я. — А я полагал, что уже пора на работу. Ну ладно, здравствуй, дорогая. С приездом!

Наклонился к ней, хотел поцеловать, а она оттолкнула меня и шасть в комнату. Ну а там моя гостья роскошно спит на нашей двухспальной семейной кровати и даже не подозревает, какой сюрприз ждет ее при пробуждении.

— Это кто? — после некоторого молчания спрашивает жена.

— Балерина, — отвечаю. — Не видишь, что ли?

— А как она сюда попала вместо меня?

— Как попала? Прислали по разнарядке из завкома, мест в гостинице не хватило. Прими, мол, в порядке гостеприимства. На одну ночь. И дождь как раз начался. Не стоять же ей под дождем. А ей выступать сегодня.

— Что ты мелешь? Что ты мне вкручиваешь? — возмутилась жена. — Завком, дождь. Говори правду. Или я сейчас обломаю эти цветы о твою физиономию.

Жена моя шутить не любит. Сказала — обломаю, значит, обломает. А прутья у роз с большими колючками. Вижу, что пришло самое время говорить правду. А то потом поздно будет. Придется колючки из носа выковыривать.

А к этому моменту и гостья моя проснулась, лежит и смотрит на меня и жену своими большими красивыми глазами. Я говорю жене:

— Знакомься. Это Валя. Наш гость. Балерина. Из балета на льду. Пропуск обещала достать на два лица. Тебе и мне.

— Очень приятно, — говорит жена. — Такая честь. Балерина. В моем доме. И даже в моей кровати. Как же тебе удалось познакомиться с ней?

Стал я методически рассказывать все по порядку. Как я вышел подышать кислородом, как увидел ее у телефонной будки, как она сказала, что она из балета и боится дождя, и я пригласил ее к себе.

— Понимаешь, — говорю жене, — мне было просто по-человечески интересно узнать, как они там катаются на льду и тому подобное. — А сам между тем с опаской смотрю на розы. Батюшки, сколько на них колючек! — Я ее, — говорю, — из обыкновенной вежливости пригласил зайти. Думаю — может, откажется, а она взяла и осталась. Видишь, какие они там, в балете на льду. Простой вежливости не понимают.

— Вот какой вежливый, — прервала меня Валя. — Так уговаривал меня остаться. И не пускал.

Она тоже, как я заметил, не сводила зачарованного взгляда с букета роз.

— Верно, — объясняю жене, — вначале не пускал. Пока шел дождь. А потом для меня самого, если хочешь знать, было полной неожиданностью, как она оказалась в нашей кровати.

— Так-так-так, — сказала моя жена, — неожиданностью, говоришь? А где же ты, интересно, спал? Вот и подушка вторая помята.

Да… Ситуация. Скажешь — на балконе, тут же все колючки вопьются в твое лицо.

— А что мне оставалось делать? — спрашиваю упавшим голосом. — Ведь второй кровати у нас нет, а раскладушку ты сама отказалась покупать. Сколько раз я тебе предлагал — давай купим раскладушку. А ты не хотела. Но я, если хочешь знать, лежал к ней спиной. И ни разу, представь себе, не повернулся.

— Ну, эти сказки, — сказала жена, — ты будешь рассказывать другим. Пусть и они послушают. Какой, мол, воспитанный у меня муж. Привел к себе в дом женщину, угостил ужином, а потом лег к ней спиной. А утром чуть свет начал делать зарядку. На балконе.

…И поделила между нами колючки поровну. Вот какая справедливая у меня жена.

ПОЭТ

Некоторое время назад у Дома творчества появился один парень, выдававший себя за поэта. Никем не признанный, а так, какой-то самозваный поэт лет около тридцати, лысый, с пышными обезьяньими баками, вытаращенными цвета ржавчины глазами.

Откуда он взялся, никто не знал, да и не интересовался. Поэт этот был чрезвычайно настырный, если не сказать нахальный, лез ко всем и к каждому с чтением своих стихов. Возбуждался, приходил в восторг, брызгал слюной и готов был читать свои стихи с утра до вечера. Он совсем, казалось, не брал в расчет, что у каждого свои творческие планы и тут уж не до какого-то приблудного поэта. От него отмахивались как от мухи и под разными предлогами убегали. Может быть, еще и потому, что вначале пугались его вытаращенных глаз и принимали за психа, сбежавшего из лечебницы.

Ему удалось загнать в угол одного старичка — представителя малой литературы, который едва понимал русскую речь и к тому же был глуховат на оба уха. Он битых два часа вежливо слушал, сочувственно кивал, а потом сильно потряс этому парню руку и направился к себе, так ни слова и не сказав. Я уверен, что старик, хотя и не понял ни слова, все же уловил те нотки поэтического безумия, которое и делает каждого истинного поэта поэтом. А мы, увы, принимаем лишь то, что понимаем.

Потом я встретил его на набережной, где толпами гуляли отдыхающие. В одной руке у него был зажат букет роз — они, замученные его беготней, мотались сникшими головками при каждом его рывке, а в другой руке был большой коричневый портфель. В нем, я знал, было несколько школьных тетрадок его стихов.

Раскрасневшийся, с растрепанными бакенбардами, выпученными глазами, он выбирал очередную жертву, бросался к ней и начинал говорить с сильным южным акцентом:

— Послушайте, я поэт, нет, вы только послушайте, и вы сами поймете. Вы любите поэзию? Сейчас я почитаю вам свои стихи. Они еще нигде не печатались, но это не имеет никакого значения. Послушайте… Давайте сядем вон на ту скамейку — вам будет удобнее слушать.

Одни от него убегали сразу же, другие некоторое время терпеливо слушали, потом тоже убегали, порой даже не извинившись. По инерции он еще некоторое время продолжал запальчиво говорить и лишь затем удивленно умолкал и стремительно бросался искать новую жертву.

— А, здравствуй, — сказал он мне как старому знакомому и протянул пачку тетрадей. — Почитай эти тетради, и ты сам поймешь, какой я поэт. Когда-нибудь ты будешь гордиться тем, что первым читал мои стихи.

— Однако, — сказал я с улыбкой, — скромности тебе не занимать. Что ж, давай, почитаю…

Два дня каждое утро он приходил к Дому творчества, потный и возбужденный, ждал меня у столовой и нетерпеливо спрашивал, прочитал ли я его стихи.

— Я ведь просил тебя прийти через два дня, — упрекнул я его.

— Может быть, ты так заинтересовался, что прочитал сразу, — оправдывался он.

При очередной встрече я вернул ему тетради.

Из-за его крайне плохого почерка мне удалось одолеть лишь одну тетрадь. Это было пылкое объяснение в любви одной известной певице, где прозаический текст чередовался со стихотворным. Рядом с тонкими поэтическими строфами говорилось о том, что он «мечтает быть в ее доме главным сокровищем и очень хочет, чтобы она взяла его в свою компанию». Он клялся петь ей такие песни, «каких еще не слышала Россия, открыть для нее такие дали, какие и марсиане не открывали». И далее поэт утверждал: «Я хочу тебе под этим стихотворением сделать свою философию. Ведь человек устроен так — он и философ, и чудак. Порою он не знает сам, какой он есть универсам».

— Ну как? Тебе понравилось? — Он ждал только похвалы.

— Как сказать. Есть удачные строчки. Тебе надо учиться.

— Зачем мне учиться? — пылко возразил он. — Чему учиться? Разве жизнь не лучшая школа? Разве в моих стихах мало поэзии, чувств или мыслей?

— Поль Валери сказал: важно не то, что поэт сам думает или чувствует, а какие мысли и чувства будят его стихи у читателей.

Он пожал плечами и с сожалением сказал:

— Я завтра уеду. Меня здесь не понимают.

Он уходил, чуть наклонясь вперед, — стремительно, нервной походкой. Безумец, одержимый любовью к поэзии. Я смотрел ему вслед и почему-то вспомнил бродягу Франсуа Вийона. «Бедняга, — подумал я, — а ведь он в самом деле настоящий поэт…»

КЛАД

Жили-были два студента — Гриша и Миша. На лекции они не ходили, ничего не читали, а целыми днями валялись на кроватях, курили и, окутанные клубами едкого дыма, сладко фантазировали о том, как разбогатеть.

Время от времени один из них предлагал новый план, и тогда спор разгорался еще сильнее — словно в костер бросали охапку сухого хвороста.

Однажды Гриша решительно вскочил на ноги и заявил: «Все, баста. К чему нам зубрежка? У меня есть идея — мы должны найти клад! То-то же мы утрем нос всем этим жалким зубрилкам и вволю посмеемся над ними».

«Согласен! — воскликнул Миша, тоже вскакивая на ноги. — Идем скорее. Я дрожу от нетерпения».

И друзья поспешили в путь. И казалось — стоит только выйти за порог дома и копнуть поглубже у первого же дерева, как клад сам прыгнет им в руки. Перед глазами лучисто сверкали груды драгоценных камней и золотых монет.

Дрожа от нетерпения, приятели добежали до первой же рощицы, отмерили семь шагов вправо, девять прямо и начали копать. Не замечая ни времени ни усталости, они остервенело отбрасывали прочь камни, вгрызались все дальше и дальше в недра земли. Им чудилось, что еще секунда — и они наткнутся на клад. Лопаты так и мелькали в воздухе. Земля и песок летели вверх как хороший фонтан.

Наконец последовал последний удар лопатой, и копать дальше стало нечего — Гриша и Миша выбрались из открывшегося перед ними отверстия и оказались на другой стороне планеты. Вот так поработали!

Не успели они отереть пот со лба — к ним подошел пограничник: «Пожалуйста, предъявите визы!»

Гриша и Миша опешили: «О визах мы как-то не подумали». — «Ну так полезайте обратно».

Делать нечего, пришлось лезть обратно. Быстренько засыпали свою яму, постояли, подумали и побежали в горы — там-то уж наверняка кладов видимо-невидимо. Добежали. Посмотрели на горы, посмотрели друг на друга. Горы огромные, а они сами маленькие-маленькие. Но, молодцы, не растерялись: «Уж как-нибудь осилим».

Подступились к самой большой горе и начали бросать камни, да так шустро, что вскоре от горы ничего не осталось. Одно голое место. А клада нет как нет. Раз-два, взялись за другую гору, потом за третью. Все перебросали. А клада нет как нет. Задумались: «Эх, не там, по всему видно, ищем. Что делать?»

«Слышал я, — сказал Гриша, — на дне моря кладов полным-полно. Сколько кораблей затонуло за все прошедшее время! В одном «Черном принце», утонувшем близ Балаклавы, вся зарплата была для французской и английской армии».

Побежали к морю. Надели акваланги и — в воду — бултых. Лазили по дну, все море взбаламутили, ничего не нашли. Совсем пали духом. Больше искать негде. Как вдруг видят: по берегу идет бедно одетая старушка. «Возьмите меня с собой», — просит. «Очень ты нам нужна», — сказал Гриша. «Нам и без тебя тошно», — вздохнул Миша.

«Возьмите, не пожалеете, — сказала старушка. — Я вам всю правду говорить буду».

«А ну давай попробуем, — сказал Гриша. — Скажи, что ты о нас думаешь?»

«Жалко мне вас, бедных, — вздохнула старушка. — Таких лодырей свет не видел. За то время, пока вы клады искали, вы бы три академии могли закончить. А вы горы перевернули, лишь бы ничего не делать».

«Ну вот еще! — возмутился Гриша. — Зачем нам нужна твоя правда, бабка?»

«Дура ты, бабка, — сказал Миша. — Ничего в кладе не смыслишь. Да на свете нет ничего приятней, чем клады искать. У каждого своя правда. Проваливай».

Вздохнула бабка, ничего не сказала, завязала платочек на голове и пошла своей дорогой. На том и расстались.

МЕДАЛЬОН

В кабинет директора театра натолкалось столько народу, что нечем было дышать. Чествовали старейшую сотрудницу театра — администратора Эмилию Юрьевну Жилову, которую все привычно называли Эмма. Ее щедро осыпали теплыми словами и цветами. Жилова вертелась во все стороны, чтобы не пропустить ни одного знака внимания, ни одного хлопка и намека на комплимент — она нервически улыбалась, кланялась, прижимала руки к сердцу, посылала воздушные поцелуи. Пожилая билетерша принимала из рук юбилярши цветы и подарки и складывала их на стол.

— Ну и теснота, — ворчливо сказал Меркуров — сорокалетний «молодой герой», — неужели нельзя было провести сие мероприятие в зале?

— Эмма перестраховалась, — объяснил его приятель Федосейкин, подвизавшийся на подмостках в амплуа «злодея». — Учла опыт наших постановок. Хочешь — уйдем…

— Ну что ты! — возразил Меркуров. — Эмма обидится. Хотя бы перекусим. Чего же ради столько мучились?

— Увы, многих друзей нашей блистательной юности уже нет в живых, — жеманно говорила между тем широко известная артистка — симпатичная старушка, привыкшая греться в лучах славы. — Нет, например, с нами нашей подруги Жанночки. Эмилочка, ты, конечно, помнишь Жанночку?

— Конечно, помню! — поспешно кивнула явно польщенная Эмилия Юрьевна. Лицо ее выразило целую гамму чувств: и светлую память о Жанночке, и горечь утраты, и гордость за то, что у нее была общая подруга со знаменитой актрисой.

— Я имею в виду Жанночку д’Арк, — лукаво пояснила старая актриса.

Все засмеялись. Эмилия Юрьевна на секунду сконфузилась, но тут же овладела собой и заулыбалась вместе со всеми.

— Говорят, после будут пирожки с грибами, — сказал Меркуров. Он мечтательно закатил глаза и, сложив пальцы розочкой, чмокнул их.

Жилова, услышав звук поцелуя, мгновенно обернулась и послала Меркурову сладкую улыбочку и воздушный поцелуй.

Он поспешно прижал руку к сердцу и церемонно поклонился.

— А икра будет? — спросил Федосейкин.

— Не будет. Ничего, обойдемся и пирожками.

Один за другим выходили вперед новые ораторы и в стихах и прозе приветствовали виновницу торжества. Они отмечали все ее добродетели — служебное рвение, энергию, организаторские способности, преданность искусству, широту и глубину души, а также прекрасно сохранившуюся фигуру.

— А ты не знаешь, кто эта блондинка с медальоном на роскошном бюсте слева за нами? — тихонько спросил Меркуров.

— Не знаю, — покачал головой Федосейкин. — Для меня пирожки с грибами лучше любого самого роскошного бюста. — Он тоже чмокнул губами и тут же испуганно прикрыл рот ладонью.

А юбилярша мгновенно отреагировала на звук блистательной улыбкой и воздушным поцелуем.

У входа в кабинет, где толпилось особенно много людей, наметилось странное оживление. Люди быстро расступились. Представители цирка привели с собой бурого медведя, и тот, неуклюже вперевалку проковыляв вперед, с ходу, не зная, кого он должен приветствовать, загнал в угол побледневшую билетершу и стал ей истово, до земли кланяться. Жилова успела благоразумно юркнуть в ряды зрителей.

Следующий оратор — представитель театрального журнала — сразу взял самый высокий тон.

— Трудно измерить, сколько сделала для искусства уважаемая Эмилия Юрьевна. Она возвысила, то есть возвышает всех нас своим… своим… своим… — тут в пластинке бойкого оратора заело. Всем стало неловко. Оратор, глядя на Жилову выпученными глазами, замолчал, как сломавшийся проигрыватель.

— Талантом! — громко подсказали из рядов.

Но оратор не слышал.

— Сердцем! Вкладом! Отношением к делу! — выкрикивали артисты.

— Своим… своим… подвижничеством! — нашел наконец нужное слово оратор и обвел всех торжествующим взглядом.

Присутствующие облегченно вздохнули.

— Так будьте же всегда такой же красивой и молодой! — прокричал в заключение представитель журнала и изо всех сил обнял Эмилию Юрьевну.

Все затаили дыхание. И в этот момент громко хрустнул чей-то стул.

Напуганный взрывом хохота, оратор выпустил наконец из объятий Эмилию Юрьевну.

Выступления продолжались. На лице юбилярши как солнечные блики на воде играли, сменяя одно другое, чувства умиления, восторга, душевного трепета, обожания, радости, любви…

Федосейкин, заинтересованно наблюдавший за многоцветной гаммой чувств, мелькавших на лице юбилярши, сказал приятелю:

— Да ведь она великая актриса. Может быть, самая великая из всех, кого мы знали.

— Да, ты прав, — кивнул Меркуров. — Совершенно с тобой согласен. Она в самом деле великая актриса. Только ей немного не повезло. Не нашлось ни одного режиссера, который бы предложил ей хоть самую маленькую роль. Послушай, а что все-таки лучше — пирожки с бюстом, тьфу, не с бюстом, а с грибами или молодая дама с такими вот прелестями?

— Конечно, пирожки, — уверенно сказал Федосейкин. — Не успеешь оглянуться, пирожки съедят, а блондинка никуда не денется. К тому же ты ли не знаешь, как кровожаден и ненасытен блуд, как он неутомимо рыщет вокруг в поисках, чем бы поживиться. Так что лучше поостерегись.

— Спасибо за ценный совет, мой бесценный друг, — мечтательно сказал Меркуров и, посмотрев на даму с медальоном, аппетитно облизнулся. — Да, так и будет. Сначала пирожки с грибами, потом блондинка с бюстом.

Когда поток приветствий иссяк, Эмилия Юрьевна пригласила всех к столу. Федосейкин и Меркуров ринулись к пирожкам с грибами. Насытившись, Меркуров отыскал блондинку с медальоном.

— Я вас где-то видел, — любезно сказал он. — Мы, кажется, знакомы. Вы актриса?

— Нет, — светло улыбнулась блондинка, и золотой медальон колыхнулся у нее на груди, — вы ошиблись. Я не актриса.

— Так кто же вы? — не отступал Меркуров, мобилизуя для решающей атаки все свое обаяние.

— Я врач-акушер, работаю в роддоме, — просто сказала дама.

— Я так и думал, — не растерялся Меркуров. — Одно из двух. Такая красивая женщина может быть только актрисой или врачом-акушером. А что это у вас за штучка? Такая красивая, как и хозяйка…

— Это медальон…

— Медальон? Скажите на милость. И надо же. Медальон. А что там внутри, если не секрет? — игриво спросил он.

Блондинка пожала плечами.

— Ну, если вы так уж хотите знать, там фотография моего мужа.

— Фотография мужа? — озадаченно переспросил Меркуров. — М-да. Веселенькая история. А зачем она там? Неужели, простите, с ним что-нибудь случилось?

— Нет, что вы! Боже упаси. Он жив и здоров. Я ношу ее как талисман. В знак любви и верности.

— Да-да, просто так, — совершенно ошеломленный, повторил Меркуров. — В знак любви и верности. Благодарю вас за весьма приятный разговор. Желаю и так далее. — Он церемонно поклонился и ушел.

По дороге домой Меркуров никак не мог прийти в себя. Он шел и бормотал: «В знак любви и верности. Вот это любовь! Вот это верность! А я-то разогнался. Уж не меня ли имел в виду Федосейкин, когда сказал: «Блуд кровожадный и ненасытный неутомимо рыщет вокруг в поисках, чем бы поживиться»? Какая каналья!..

НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА ПРИРОДЫ

Сами по себе они, может быть, никогда бы не познакомились. Наверняка бы не познакомились, но вмешалась игра случая, то есть судьба. А судьба, как известно, играет человеком. Она всемогуща. Судите сами.

Один лохматый журналист в больших круглых очках, чем-то похожий в них на нетопыря, со странной манерой все время беспокойно вертеть головой, взял интервью у какого-то лысого ушастого маэстро с профессионально бегающими пальцами, который еще не прославился, но скоро должен был прославиться. Его выдвинули на соискание премии.

Очкастый журналист взял свое интервью и на всякий случай записал в свой потертый блокнот домашний телефон маэстро. Записывая его, он обратил внимание на то, что над фамилией маэстро в блокнотике у него записана фамилия одной весьма выдающейся во многих отношениях певицы, которую он незадолго перед тем тоже интервьюировал и на которую, заметим, сам положил свой острый глаз. Журналист на секунду задумался, и ехидная улыбка скользнула по его бледному прокуренному лицу. «А вдруг он возьмет и позвонит ей!» — подумал он, захлопывая свой блокнот, и тут же забыл об этом.

Между тем маэстро, занимаясь своими делами, стал ощущать присутствие в своем сознании какого-то постороннего набора цифр. «Четыреста пятьдесят четыре шестьдесят четыре восемьдесят четыре…» Цифры эти все время торчали в голове. «Похоже на номер телефона, — озадаченно подумал маэстро. — Четыреста пятьдесят четыре шестьдесят четыре восемьдесят четыре… Чей бы это мог быть номер? Не зря же он все время вертится в уме. Надо позвонить, выяснить…»

Несмелой рукой он набрал эти цифры и затаив дыхание стал ждать. «Да…» — прозвучал в трубке мелодичный женский голос. «Да?» — не веря себе, переспросил маэстро. «Да!» — подтвердила девица своим расчудесным голосом…

А когда маэстро увидел ее, он совсем потерял свою ушастую голову — без памяти влюбился в ее по-детски невинные глаза, броско, с вызовом очерченную фигуру.

Так они познакомились и полюбили друг друга. Как это получилось, то есть как сработал этот таинственный механизм, который привел их к встрече через записанные рядом номера телефонов в чужой записной книжке, я объяснить не могу. Я и сам не знаю. Сие есть нераскрытая тайна природы.

Может быть, в тот момент, когда журналист записывал номер телефона маэстро, тот случайно бросил взгляд на его раскрытую записную книжку? Кто знает…

КОМПЕНСАЦИЯ

Один добрый человек приехал как-то в дом отдыха. В первый же день, когда он шел ужинать, он увидел у входа в столовую большую серую кошку. Она вертелась в ногах и жалобно мяукала. «Хочет есть», — догадался добрый человек, и сердце его пронзила жалость. Он не притронулся к своему ужину и целиком отнес его кошке, которая, как он потом понял, была не кошкой, а толстым, отъевшимся котом. И к тому же очень ласковым и игривым.

Добрый человек с умилением смотрел, как этот толстый серый кот с урчанием ест его куриную ножку. А когда человек направился в свой корпус, кот побежал за ним вприпрыжку, но дежурная его не пустила. «Какие есть жестокие люди, — с огорчением подумал добрый человек. — У них нет ни капли сострадания к живому существу. Ведь на улице так холодно, а ночью может пойти дождь».

Он поднял кота на руки и спрятал под пальто у себя на груди. Так он и пронес кота в свою палату. Здесь он бережно опустил кота на свою кровать, а сам сел рядом. Кот благодарно мурлыкал, выгибал спину дугой и терся мордой о руку доброго человека.

Весь вечер добрый человек радовался и умилялся, а всю ночь его нещадно кусали блохи. Все последующие ночи тоже.

Но разве большое, возвышенное в полной мере не компенсировало мелкое, физическое?

ЗНАКОМСТВО

Хорошо быть молодым. Можно влюбляться. Мечтать… Страдать… Впрочем, страдать можно в любом возрасте, особенно в пожилом.

Субботу я провел спокойно. Воскресенье тоже. Играл с приятелем в шахматы, читал газеты, смотрел телевизор. А в понедельник меня вдруг словно током ожгло. Батюшки! Да я, кажется, влюбился! Перед моими глазами выплыло ее такое милое, такое родное лицо, с такой неповторимой застенчивой улыбкой. Мне показалось даже, что я вдыхаю запах ее золотистых волос, пахнущих летом, солнечными лучами, сухой травой…

Я влюбился. Губы мои сами расплывались в улыбке. Сердце готово было растаять в сладком томлении, как кусок меда под жарким солнцем. Весь день я то и дело улыбался, словно беззубый младенец с погремушкой. Все-таки как это прекрасно — любить и быть любимым. А в том, что я тоже любим, у меня не было ни тени сомнения. Я был уверен, что снова встречусь с ней, увижу ее доверчивую, милую улыбку.

Одно только стало понемногу беспокоить меня: я никак не мог вспомнить, где и как мы познакомились с ней. Я достал записную книжку, чтобы найти ее телефон, но что за ерунда — ее имя и фамилия просто вылетели из памяти. Я изо всех сил напрягся, едва не лишился чувств — результат тот же. Отчетливо, до каждой черточки помню ее лицо, улыбку, голос — и больше ничего не могу вспомнить. Ни того, кто она, ни того, где мы с ней познакомились. Полный провал памяти.

Это стало настоящей мукой — всю неделю я ходил как потерянный, все пытался вспомнить, кто она, и не мог. Казалось, еще секунда, еще одно отчаянное усилие — и я вспомню. Но нет. В последний момент это выскальзывало из памяти. Похоже, со мной играл в прятки какой-то невидимый бесенок.

Я вставал и ложился с мыслью о ней. Мне казалось, что из-за своей беспечности я просто упустил свое счастье — забыл записать или потерял ее телефон.

Развязка наступила в субботу.

Утром я сделал зарядку, позавтракал и только собрался отправиться по своим делам, как вдруг меня позвала мама из соседней комнаты:

— Коля! Иди скорей, начинается «Утренняя почта».

Я подошел к телевизору. С экрана мне улыбалась своей застенчивой чарующей улыбкой моя любовь — новая ведущая этой популярной передачи.

— Мама! Это она! Я нашел ее… — в восторге закричал я.

— Кого ее? — удивленно спросила мама.

Я уже опомнился. Разжал пальцы, которыми вцепился в пуговицу на своей рубахе, когда увидел ее на экране, и показал маме:

— Да вот, оторванную пуговицу…

ТЕПЛОЕ МЕСТЕЧКО

Очень повезло одной мухе. Летала-летала и залетела в теплое местечко. Родниковый, прозрачный воздух, свет, простор — пикируй в любую сторону. Глаза разбегаются — такая красота: мебель в стиле Людовика XVI, ковры ручной работы, старинные гобелены, картины, бронза, хрусталь, цветные телики, автоматика. А уж еда, питье — все самое лучшее, самого высшего качества.

Нашей мухе такое пиршество сроду не снилось. Одурела от восторга, жужжит, мечется от одного куска к другому. Насытилась, села на высокую спинку стула, почистила крылышки, прислушалась к разговору за столом. Ох, умный там шел разговор. Хотя ничего не поняла, все равно стала подавать свои реплики. Жаль только, ни гости, ни хозяева не слышали ее голоса — сколько умных мыслей пропало.

Спать муха устроилась под роскошным темно-вишневым бархатным балдахином. Перед сном — что уж скрывать — пошалила с молодой хозяйкой. Проползла по ее нежному круглому плечику и стройной шелковистой ножке…

Так бы и жила. Но нет, утром не выдержала — кликнула товарку. «Полюбуйся, какой у меня спальный гарнитур, какие ковры, какая кухня, какая сервировка!» Стали они носиться по всей квартире. Товарка восхищается: «У тебя такой тонкий вкус, а широта души, радушие, гостеприимство…»

Не в силах сдержать восторга, она кликнула свою подругу… А та еще одну… Спустя короткое время роскошная квартира наполнилась восторженным жужжанием мух. Перелетают с места на место, лакомятся икрой, пирожными, ликерами и везде — на шелковых стенах, на столах, на мебели, благодарные, оставляют свои меты.

Хозяин нахмурился: «Это еще что такое?!» И одну за другой перехлопал всех непрошеных гостей мухобойкой. Не понял, не оценил их дружеских чувств, восторга, самых чистых, возвышенных намерений.

НЕ СУДЬБА

Они познакомились и полюбили друг друга в международном аэропорту «Шереметьево». Стояла ненастная осенняя погода. Аэродром словно серой ватой окутал густой липкий туман. Но, занятые друг другом, они ничего не замечали вокруг. Как только он увидел ее, сразу понял: это она, одна-единственная, первая и последняя. На всю жизнь. Глаза его засветились нежностью и любовью. Она сразу все поняла и в душевном порыве подалась навстречу ему.

— Я летаю уже немало лет, — с искренним чувством радости сказал он. — Видел многое. Но такой красоты, такого совершенства, гармонии еще не встречал.

Она ответила ему нежной, благодарной улыбкой.

— Я знал, я чувствовал, что когда-нибудь встречу вас. Я готовился к этому всю свою жизнь. Каждой своей клеткой я стремился к вам. Без уверенности, что надежда сбудется, моя жизнь была бы бессмысленной и пресной.

— Я знала это, — просто и незатейливо сказала она. — Я тоже мечтала встретить вас. И вот мы наконец вместе…

Они говорили и не могли наговориться, они спешили сказать друг другу самые чистые, самые заветные слова, идущие из глубины их сердец. И если бы это свидание растянулось до бесконечности, они никогда не устали бы говорить друг с другом.

Но, увы, погода улучшилась и, следуя указаниям диспетчера, они поднялись в воздух и улетели. В разные стороны. Он — красавец реактивный лайнер и она — воздушная каравелла. Больше они не встретились никогда. Расписание их полетов не совпадало.

Не судьба.

СЧАСТЛИВЫЙ КУКСИН

Тридцатилетнему Куксину снилось: он идет по утреннему саду мимо цветущих яблонь, похожих на бело-розовые облачка, мимо кустов сирени, бережно несущих в упруго-зеленых ладонях листьев с поблескивающими на них изумрудиками капелек душистые гроздья фиолетовых, сиреневых, красных соцветий.

Навстречу Куксину выходит смеющаяся девушка, похожая, как ему кажется, на юную Клеопатру. Вся она, как ветка цветущей яблони, светится радостью и солнцем.

Звон будильника безжалостной пилой проехался по его сну. Стараясь сохранить в душе праздничное, приподнятое настроение, рожденное сном, Куксин умылся, оделся, наспех позавтракал и устремился на службу. В руке он держал рыжий, вытертый на сгибах до белизны пузатый портфель. По пути, сам не зная почему, решил зайти в большой книжный магазин. Словно кто в спину толкнул.

Он влился в один из потоков, который вынес его к тихой окраине, где не было сутолоки и шума. Куксин подошел к прилавку, бросил беглый взгляд на какие-то технические книги, поднял глаза на подошедшую продавщицу и изумленно ахнул. Перед ним стояла она — юная Клеопатра из его утреннего сна. У нее были кудри цвета спелой ржи, зеленые, задорно смеющиеся глаза, несколько веснушек на персиковой коже лица и чуть вздернутый нос.

Сердце Куксина отчаянно заколотилось. «Сейчас или никогда», — сказал он себе.

— Девушка, какаю книгу вы мне порекомендуете? — спросил он, стараясь держаться по-современному уверенно.

— А что вас интересует? — вежливо ответила она.

— Все! — с апломбом заявил Куксин.

— Тогда пройдите в отдел художественной литературы, — посоветовала она и занялась другим покупателем.

Куксин понял, что попал немного впросак. Он почувствовал себя в высшей степени нелепо и лихорадочно пытался придумать какую-нибудь остроумную реплику, чтобы достойно выйти из положения. Как назло на ум ничего путного не приходило.

— Прощайте, — независимо сказал Куксин девушке, прежде чем отправиться восвояси. — Впрочем, не прощайте, а до свидания! Реванш за нами. Имейте это в виду.

Романтически настроенный, скромно одетый Куксин казался себе остроумным, напористым, преуспевающим человеком, умеющим красиво жить, легко решать любые сложные проблемы. У него была собственная философия успеха, которой он очень гордился и которую усиленно пропагандировал среди близких друзей.

«Даже покупку билета в трамвае я считаю крупной удачей, — утверждал он. — Ведь билета в кассе могло не оказаться, а вдруг контролер… А какой подарок судьбы езда в трамвае! Родись мы всего сотней лет раньше, трамвай казался бы нам чудом. А самое главное, ни в одной стране мира нет таких дешевых трамвайных билетов. В наше время чертовски просто быть счастливым. Вы живете — это само по себе уже счастье. Остальное легко довообразить. Представьте, вы сидите на концерте знаменитого пианиста. Ему бурно аплодируют. А почему бы и не вам? Почему он должен чувствовать себя лучше, чем вы? Кто, по-вашему, больше всех насладился триумфом спортсменов на последней Олимпиаде? Да, именно я, и никто другой. Свои дни рождения я отмечаю только так — при помощи довоображения. Например, присутствуя на торжественном заседании, посвященном юбилею какой-нибудь братской республики, речи ораторов и аплодисменты я отношу на свой счет…»

Вечером, возвращаясь домой, Куксин разговорился в своем дворе с весьма почтенной женщиной, с которой он поддерживал дружеские, добрососедские отношения. Это была уже немолодая, довольно рослая особа с одутловатым лицом свекольного цвета, с налитыми мутью глазами. В углу ее рта вечно торчала папироса.

— Какой вы молодец, — с завистью сказала она Куксину, который улыбался счастливой младенческой улыбкой. — Всегда в хорошем настроении. А вот мне постоянно чего-то не хватает.

— Это вытекает из моей философии, — охотно объяснил Куксин. — Внушите себе, что вы всем довольны. Ведь это так просто.

— Внушаю, голубчик. Каждый день внушаю. — Почтенная дама вздохнула. — Да вот что-то не складывается. — Она подхватила на плечо ящик с мусором и двинулась к помойке.

— Не отчаивайтесь, — с воодушевлением воскликнул Куксин. — Когда-нибудь получится. Обязательно получится. — И он галантно поклонился вслед этой доброй трудолюбивой женщине в сером застиранном халате.

Весь вечер образ юной Клеопатры волновал Куксина. Он тщательно обдумывал разные способы знакомства с ней. С неотступными мыслями о ней он сладко уснул. Проснулся Куксин в самом радужном настроении. Ему не терпелось поскорее увидеться с красавицей из книжного магазина. «В прошлый раз я сразу не добился успеха только потому, что внутренне не был готов к нему, — рассуждал он. — А сейчас иное. Прежде всего юную Клеопатру нужно расположить к себе. С этой целью я угощу ее чем-нибудь вкусным. Девушки любят сладкое. Вот и чудесно. У меня как раз есть шоколадная конфетка в красивой обертке. Но где же она? Ах да! В портфеле. Отлично. Я угощу девушку и изложу ей свою теорию, как добиться успеха в жизни. Не сомневаюсь, она будет покорена моей железной логикой». Куксин так воодушевился, что незаметно для себя все больше ускорял шаг и в конце концов стал двигаться вперед энергичной походкой чемпиона по спортивной ходьбе. На полной скорости он влетел в магазин, пробежал по длинному проходу и замер перед прилавком, за которым словно египетская богиня стояла рыжеволосая красавица.

— А вот и я! — с пафосом сказал он, словно принес счастливую весть с Олимпа. — Здравствуйте!

Она мельком взглянула на него и довольно равнодушно ответила:

— Здравствуйте.

Но и этого было достаточно, чтобы он почувствовал себя счастливым. «Потрясающий успех! — воскликнул он про себя. — Она ответила. Мы уже в контакте. Осталось сделать еще одно усилие и…»

— Вы были очень любезны со мной в прошлый раз, — сказал Куксин, вперив в нее восторженный, полный обожания взгляд. — Сейчас здесь никого нет, и я хотел бы предельно коротко изложить вам свой взгляд на проблему человеческого счастья. Вы не против? Спасибо. Итак, не думайте, что я, столь скромно одетый человек, обычный неудачник или, что еще хуже, довольный собой и своей участью обыватель. Внешность так обманчива. Если бы вы только знали, как я незауряден! Каждый день я делаю все новые творческие открытия, все уверенней иду по каменистым тропам поиска и новаций…

Юная Клеопатра хотя и не совсем понимала Куксина, но он ее забавлял, и потому она смотрела на него с легкой полуулыбкой.

«Она улыбается. Это почти победа, — подумал Куксин, — надо закрепить успех, надо действовать, идти вперед». И с этой подстегнувшей его мыслью стал поспешно расстегивать свой пузатый портфель.

— Минутку, — сказал он. — Если позволите, в честь нашего знакомства я хочу угостить вас конфеткой. Очень вкусной. Только, пожалуйста, не отказывайтесь. Поверьте, это от чистого сердца, от всей души. У вас такие глаза, такие волосы, такая фигура. Я не мог забыть вас всю ночь. То есть вы даже снились мне. Знаете, наш язык становится так беден, когда хочешь выразить переполняющие тебя чувства…

Теперь уже юная Клеопатра смотрела на Куксина с явным интересом. Он понял это и возликовал. «О, как чудесна жизнь!» — мысленно восхитился он, а вслух продолжал:

— К счастью, у нас есть песни. В них лучше всего выражены обуреваемые нами… нет, обуревавшие… нет-нет, обуревающие нас чувства. Цитирую. Нет, лучше напою. Слушайте, это крик моего сердца. Только не смейтесь. Ведь я не шучу, я серьезно. Очаровательные глазки, очаровали вы меня. В вас много жизни, много ласки, как много страсти и огня… Это обо мне и о вас. Да-да, честное слово, о нас. Лучше не придумаешь.

Куксин говорил, а сам нашаривал рукой в портфеле обещанную конфету и никак не мог ее нашарить. Даже покрылся испариной от напряжения. Наконец нашарил и облегченно улыбнулся:

— Фу! Вот она! Возьмите. Это вам от всей души. Птичье молоко.

В его голосе и взгляде было столько отчаянной и вместе с тем счастливой мольбы, что девушка после секундного колебания, слегка покраснев, взяла конфету.

— Съешьте, — попросил Куксин. — Я хочу видеть это собственными глазами.

Она развернула обертку и рассмеялась. Куксин, не понимая, смотрел на девушку. Она протянула ему конфету:

— Она уже надкусана.

— Уже надкусана? — удивился он. — Ах да, верно. Кажется, я сам надкусил ее, хотел съесть, а потом раздумал.

— Ну так съешьте сейчас, — сказала она веселым, каким-то воркующим голосом.

Куксин нерешительно повертел конфету в руках, затем старательно запечатал и вновь сунул в карман. «Нужен какой-то искусный маневр, чтобы отвлечь ее от этой злополучной конфеты. И какой же это черт успел надкусить ее? Вряд ли это сделал продавец. Хотя все может быть…»

— Между прочим, — сказал он, — я обожаю художественную литературу. Я собрал отличную библиотеку на иностранных языках — ведь сейчас так трудно купить хорошую книгу на русском языке. Но я нашел блестящий выход — я изучил три европейских языка и теперь свободно покупаю самые лучшие книги. Например, испанский я выучил специально для того, чтобы в подлиннике читать Хема.

— Кого? — спросила девушка.

— Хемингуэя, — с небрежной гордостью пояснил Куксин.

— Но ведь он писал по-английски, — сказала девушка.

— Неужели? — удивленно воскликнул Куксин. — Я был уверен, что он испанец. Он так отлично описывает бой быков. Впрочем, я очень впечатлителен и пропускаю такие ужасные места.

— Кто вы по профессии? — спросила юная Клеопатра.

— Я социолог, — скромно представился Куксин. «Ого, она уже всерьез интересуется мной. Еще немного, и я одержу блистательную победу, — подумал он, — надо развить эту тему, показать, насколько я глубокая и содержательная личность». — Я изучаю поведение человека в экстремальных условиях, — скромно закончил он.

— А что это такое? — спросила девушка. — Извините, конечно, но я, честное слово, не знаю.

— То есть поведение в исключительных обстоятельствах, нередко у предела человеческих возможностей, — пояснил Куксин. — Например, вы опускаете в кассу трамвая три копейки, а билетов там нет. В этот момент в вагон заходит контролер, требует у вас билет. Как вы поступите? Чаще всего люди очень пугаются.

— Вы контролер? — спросила девушка.

— Да. То есть нет. Иногда. Если возникает необходимость. Кстати, а как вас зовут? — умело переменил тему Куксин, при этом неуклонно продвигаясь вперед к поставленной цели.

— Елена.

— Я так и думал. Елена Прекрасная. У вас не могло быть другого имени. Только это. А меня зовут Александр. Саша Куксин. Будем знакомы.

С этими словами Куксин попытался в соответствии с правилами хорошего тона, как он их понимал, сделать поклон, а затем протянул юной Клеопатре руку. Они обменялись рукопожатием…

В полном восторге от того, что он так быстро продвигается вперед к намеченной цели и уже почти добился полного успеха, Куксин сделал еще один поклон. Он низко склонился и, словно мушкетер, провел перед собой у пола воображаемой шляпой с перьями. Когда же он резко выпрямился, от его неловкого движения портфель птицей выпорхнул из руки, перевернулся в воздухе и рухнул вниз. Из его раскрывшегося чрева на пол посыпались разные нелепые для столь возвышенного человека вещицы: растрепанная мочалка, обмылок, мятое полотенце не первой свежести, рваная майка, зубная щетка, безопасная бритва, помазок, скомканный носовой платок, какие-то лекарства, бумажки… Все это в беспорядке рассыпалось у ног красавицы, которая с недоумением и даже с испугом смотрела то на Куксина, то на пол.

И он, только что с восторгом утверждавший, что знает секрет успеха, что одерживает одну за другой блистательные победы, вдруг стушевался, сник, потускнел, как вдруг тускнеет яркий день, когда на солнце наползет угрюмая туча.

Нагнувшись, он стал поспешно подбирать свои вещи и запихивать в портфель, а когда водворил их на место и защелкнул металлический замок, то сказал:

— Извините. Что поделаешь, временные трудности. Ушел из дому. То есть разошелся. Теща попалась — врагу не пожелаю. Скитаюсь по знакомым. Это может случиться с каждым. Но я не теряю надежды на лучшее. Зато в остальном все прекрасно. Я одерживаю одну блистательную победу за другой. Вы просто не представляете, как меня ценят на работе, какие у меня перспективы.

Клеопатра сочувственно слушала. С каждой минутой Куксин держал себя все увереннее. Прежнее настроение быстро возвращалось к нему. Они уже знакомы — это ли не победа, не поворотный пункт в его судьбе — Глаза его вновь зажглись огнем, а голос страстью.

— Послушайте, а для чего вы мне все это рассказываете? — с некоторым беспокойством спросила юная красавица.

— Как для чего? — искренне удивился Куксин. — Разве не ясно? Я хочу сделать вам предложение.

Девушка рассмеялась. Ах, как она была прекрасна в эту минуту. Вернее, особенно прекрасна. Куксин ликовал. Он отчетливо понимал: еще мгновение, и это сокровище будет принадлежать ему.

Конечно, она сказала бы «да», в этом не было никакого сомнения — он по глазам ее понял, что она согласна. Если бы, если бы не одна маленькая помеха…

— Спасибо, но я не могу принять вашего предложения, — сказала она с явным сожалением. — Я уже замужем…

— Вас у меня просто украли, — с грустью сказал Куксин. — И все-таки это не поражение, а победа. Разве красота может принадлежать только одному человеку? Ведь теперь мы знакомы, и я по-настоящему счастлив Честное слово. Мне нравится, что вы улыбаетесь. Главное, никогда не терять чувство юмора. Потерять чувство юмора — значит потерять свое «я». Если хотите знать, я внутренне был готов к этому. Мы еще встретимся. До свидания.

«Конечно, это чистая случайность, что она оказалась замужем, — думал Куксин. — Но если бы она не была замужем, она не ушла бы от меня. Нисколько в этом не сомневаюсь».

Из-за визита в книжный магазин Куксин опоздал на работу. Он был так огорчен, что не успел придумать в свое оправдание ничего путного. Пришлось прибегнуть к экспромту, согласно которому он опоздал из-за того, что его дядя умирает от рака, тетя попала в автомобильную катастрофу, у племянника выдернули не тот зуб, у бывшей тещи обнаружили функциональное расстройство нервной системы, соседка проглотила набор швейных иголок, а сам он отравился анчоусами. Все это он выпалил единым духом и уставился на начальника немигающим взглядом. Ему страх как не хотелось, чтобы его ругали. Начальник и не ругал, а только сказал:

— Вы, Куксин, опоздали всего на двадцать минут, а видите, к каким печальным последствиям это привело.

Разве этой остолопине, дубине стоеросовой вдомек тонкие человеческие переживания? Разве этот осел, уткнувшийся своей толстой мясистой рожей в бумаги, понимает, как прекрасен мир и что, если он опоздал на двадцать минут, может быть, эти двадцать минут стоили всей его остальной — прошлой и будущей — жизни?

«Выходящие, исходящие, — иронизировал про себя Куксин, — докладные, справки… Куда делась какая-то записанная за мной бумага? Какая чепуха, какая проза!»

Вечером Куксин с аппетитом поужинал банкой килек в томатном соусе, выпил бутылку кефира и лег спать на старом скрипучем диване в маленькой каморке в мастерской друга-художника в старом двухэтажном строении на окраине города. Уснул он быстро. Дай бог нам с вами так легко засыпать и видеть такие чудесные сны.

В сиреневых сумерках он гулял по улицам живописного средиземноморского города. Может быть, Марселя, может быть, Генуи или Дубровника. Лицо его овевал терпкий морской воздух, над головой шелестели листья пальм и мандариновых деревьев. Улицы были прочерчены гирляндами разноцветных огоньков. Они перемигивались, дробились, уплывали, исчезали и вновь появлялись. На одной из площадей Куксин увидел в веселой карнавальной толпе юную прекрасную Клеопатру. Она бежала навстречу ему.

Как упоительно они танцевали! Потом катались на белокрылой яхте, быстро скользившей по пенным бурунчикам моря. Потом ужинали в приморском ресторане на открытой веранде. Куксин смотрел в веселые смеющиеся глаза юной Клеопатры, держал в руке ее теплую руку и вдохновенно пел: «Я опущусь на дно морское, я поднимусь за облака. Я все отдам тебе земное, лишь только ты люби меня…»

Он проснулся с чувством легкого сожаления, но оно тут же улетучилось. Ведь он вот-вот по дороге на работу увидит живую, настоящую Клеопатру. А это стоило самого лучшего цветного сна. Нет, все-таки жизнь действительно прекрасна…

ЛЕСОРУБ И ДЕВОЧКА

Это был умелый, знающий свое дело лесоруб. С утра до вечера он проводил в лесу. Валил деревья, очищал их от сучьев, вязал в пучки. К вечеру он валился с ног от усталости, ломило спину, сводило мышцы. Лесоруб жил одиноко. Он был еще не стар, но как-то так за работой не удосужился найти себе подходящую жену. Да, наверное, никто и не пойдет замуж, думал он, за такого неотесанного, малоразговорчивого, нелюдимого человека. Однако за его внешней суровостью и сдержанностью скрывалось доброе и нежное сердце.

Кто знает, какие мысли бродили в его голове, когда вечерами он сидел на скамье в палисаднике у своего дома и смотрел на бегущие по темнеющему небу розовые облака, а потом на мерцающие на темном небосводе белые хрупкие снежинки звезд. Много разных мыслей приходит в голову человека, когда он в одиночестве смотрит на далекие звезды.

Однажды, когда лесоруб уже готовился спать, в его дверь кто-то робко постучал. Он открыл дверь. На крыльце стояла маленькая, худенькая девочка в старом ситцевом платьице. Ее волосы спутал ветер, лицо было покрыто грязными разводами. В глазах застыли испуг и отчаяние. На вид ей было лет пять или шесть. Лесоруб спросил, кто она и где ее дом. Девочка ничего не ответила и все так же умоляюще смотрела на него. Лесоруб больше ни о чем ее не спрашивал — завел в дом, согрел воды, помыл ее в большом деревянном корыте, накормил.

Так девочка и осталась жить в доме лесоруба. Она выспалась, отдохнула, и вскоре в домике лесоруба зазвучал ее тоненький, веселый, словно говорливый ручеек, голосок.

Они жили весело и дружно, как будто в этом домике навсегда поселилось счастье. Если раньше лесоруб никогда особенно не спешил домой, то теперь иное. Его ждали. Ему радовались. Едва он появлялся на пороге, навстречу ему, сияя улыбкой, с широко раскрытыми руками бросалась девочка и попадала в крепкие, ласковые объятия.

Летели дни, сменяя один другой, степенно шли годы. Девочка стала взрослеть, и лесоруб подумывал, что его домик стал уже тесен. Он начал строить рядом большой красивый дом. Выбирал для него самые лучшие сухие бревна, сам вытесывал крепкие длинные доски. Дело спорилось в его умелых руках. Девочка как могла помогала ему. Лесоруб сам смастерил и новую мебель — прочную и удобную. Из самых лучших пород деревьев — уж он-то знал в них толк.

Теперь ему некогда было сидеть вечерами на лавочке и смотреть на звезды. Все его время и все его мысли были заняты новым домом. Всю свою любовь он вложил в него.

И вот наступил день, когда все было готово и пришла пора перебираться в новый дом. К лесорубу подошла сияющая, одетая в новое платье девочка. Теперь это уже была стройная девушка. Ее большие глаза светились радостью. Она держала за руку высокого, красивого юношу.

— Я хочу тебя познакомить с ним, отец, — сказала она, в первый раз за все время назвав лесоруба отцом. — Это мой жених. Если ты не против, мы все вместе будем жить в нашем новом доме. Я так счастлива…

— Я очень рад за тебя, — сказал лесоруб. Он подумал и добавил: — Пожалуй, мы сделаем так — вы будете жить в новом доме — пусть это станет моим свадебным вам подарком, а я останусь в старом домике. В нем вполне достаточно места для одного.

Так они и стали жить — ходить друг к другу в гости, вместе пить чай, а когда у девочки появились дети, то лесоруб нянчил их и возился с ними как со своими собственными.

И все они были счастливы и довольны.

КОНЕЦ БРАЧНОГО АФЕРИСТА

Вечерний город, умытый весенним дождем и расцвеченный красными, желтыми и зелеными огнями, был прекрасен.

«Все куда-то торопятся, у всех какие-то дела, — с иронией думал герой нашего рассказа, — а я, Серж Любоедов, высокий, красивый шатен тридцати двух лет, никуда не спешу, а с живым интересом, словно инопланетянин, глазею с балкона шестнадцатого этажа на стрелы улиц, по которым, обгоняя друг друга, мчатся машины, на маленьких, как игрушечные солдатики, человечков, спешащих бог весть куда». Серж улыбнулся, щелчком пустил вниз окурок сигареты и упругой походкой направился в зал вечернего кафе.

За соседним столиком лицом к Сержу сидела эффектная, начинающая увядать блондинка, унизанная и увешанная золотыми кольцами, браслетами и серьгами, и не сводила прилипчивых глаз с модно одетого, интересного молодого человека, похожего на дипломата. Любоедов тотчас же отреагировал на этот горящий взгляд, как цирковой конь на сигнал дрессировщика. В свою очередь, он бросил на блондинку пылкий, восторженный, полный обожания взгляд.

«Эх, — с веселым вызовом сказал себе Серж, — подцеплю-ка я эту золотую вдовушку. Уж так зазывно она смотрит на меня…»

Валентина Игоревна оказалась товароведом крупного гастронома. Она и стала очередной жертвой профессионального обольстителя. Серж ликовал: будет чем поживиться. Он легко усыпил бдительность привыкшей принимать рискованные решения, страждущей любви женщины, показав ей сберегательную книжку, в которой значилась внушительная сумма денег. Секрет был прост. Первоначально Серж положил на сберкнижку 18 рублей. А затем недрогнувшей рукой дописал — тысяч. Паспорт у него тоже был подлинный — только вместо первых двух букв на аккуратно вклеенной бумажке были написаны две другие. В результате этого ловкого маневра Любоедов стал Рыбоедовым.

Впрочем, товаровед клюнула на красавца Сержа и без сберкнижки. Все бы обошлось, если бы только он не заспешил. А заспешил он потому, что заскучал уже на третий день семейной жизни. Валентина Игоревна оказалась на редкость слащавой и прилипчивой. «Надо наказать за ее легковерность и глупость, — цинично думал Серж. — Разве можно так несерьезно относиться к жизни? Разве достойно человека, словно животному, терять голову от страсти?»

И он бежал, захватив при этом на память кое-какие ценные вещички. И вот, как поется в некогда популярной песенке о цыпленке, его поймали, арестовали… и он оказался на жесткой скамье подсудимых. Серж смиренно покорился участи и теперь ждал суда. В чудеса он не верил. Судили его в первый раз, и Серж с живым интересом, будто это происшествие лично к нему не имело никакого отношения, наблюдал за происходящим. Вот на возвышение впереди зала взошли и сели за длинный стол трое — худая пожилая женщина в строгом темном костюме и двое серьезных мужчин. «Пощады не будет», — понял Серж.

Стройная юная девушка с синими мечтательными глазами и пшеничной россыпью волос на плечах поднялась при их появлении из-за столика, стоящего в сторонке, и громко произнесла: «Встать! Суд идет!» Все встали. Встал и Любоедов.

Он отчаянно защищался. Но слишком уж неопровержимы были улики. Хотя большинство его «жен» и «невест» стыдливо воздержались от обращения в милицию по поводу постигшего из разора, нашлось все же несколько докучливых дам, презревших молву и стыд. Их показания были похожи одно на другое, как близнецы. Он, коварный обольститель, ловко втерся в доверие, похитил деньги, ценности и был таков.

И вот он весь как на ладони перед строгим судом что-то лепечет в свое оправдание: «Я жертва, а не злодей. Я так верил в счастье, так стремился к нему… Я сам горько обманут в своих ожиданиях… Украл? Сбежал? Какие ужасные слова! Это грубая клевета! Это месть за то, что я не пожелал остаться в плену мещанской трясины, куда обманом меня пытались затащить…»

Но кого могли убедить эти жалкие слова? И вдруг! О святая мадонна! В первое мгновение Серж не поверил сам себе. В пылу оправданий одна фраза совершенно случайно слетела с его языка: «Поверьте, я сам до глубины души потрясен тем, что нахожусь здесь, в этом зале, на этой скамейке. Ведь я без памяти люблю эту прекрасную женщину. Неужели я мог обмануть ее? Нет, нет и нет. Все это просто какая-то нелепая ошибка».

По изменившемуся лицу Валентины Игоревны он сразу понял, что попал в самую точку. Это был его шанс, и он, как хороший шахматист при удачном ходе, не упустил его. Валентина Игоревна смотрела на Сержа потеплевшими и ласковыми глазами, и он почувствовал, что она начинает верить ему. Серж ликовал: на этой земле еще осталось место для чудес. Языком взглядов, понятным лишь им обоим, он обещал ей земной и небесный рай, и она сдалась, к удивлению всех вдруг заявила, что сама дала ему ценные вещи, но потом забыла об этом. Серж нисколько не удивился, когда судья объявила, недовольно хмурясь, что признает его невиновным и что он свободен.

«Я свободен! — сказал со счастливой улыбкой Серж, выходя из здания суда и всей грудью вдыхая свежий весенний воздух. — Свободен! Как это прекрасно — быть свободным. От женщин тоже. Нет, положительно ни один осел не ценит этого богатства».

О женщины! Милые, славные женщины, верные ревнительницы семейного очага. У вас мягкое, доброе, податливое на ласку и лесть сердце. Вы живете надеждой на счастье, ждете его, стремитесь к нему. Увы, этим как раз и пользуются Сержи Любоедовы.

Быстро, как спринтер, Серж вернулся к своей супруге. Благо весь его скарб вмещался всего в одну сумку. Валентина Игоревна с горделивой, нежной, как у Джоконды, улыбкой наблюдала за тем, как Серж усердной пчелкой порхает по ее уютной квартире. Прерванный было медовый месяц продолжался. И все, как в песне, повторилось сначала. Утром кофе в постели, вечером легкая музыка, мягкий полусвет, нежные словечки, клятвы верности, поцелуи. От него ничего не требовали, кроме соблюдения порядка в квартире.

Через месяц, однако, сладкое рабство уже тяготило Любоедова. Сколько волка ни корми… Его влекло к новизне ощущений. «И как это только другие годами терпят сие однообразие? — с удивлением думал он. — Ковры, японский магнитофон, цветной телевизор… Надоел до чертиков этот райский уголок. Пора бежать». И тут ему на ум пришла совершенно очаровательная идейка. Зачем снова скитаться, лгать, рисковать, когда можно отсюда, под таким надежным прикрытием, совершать хорошо организованные вылазки.

«Открытие — высокий класс», — одобрительно сказал он себе. Мир снова, как после очистительного летнего дождя, заиграл всеми яркими веселыми красками.

Вечером, вернувшись с работы, Валентина Игоревна, с умилением глядя на него, спросила:

— А помнишь, Сержик, слова, которые ты сказал мне во время суда?

— Я сказал: «Как прекрасна эта святая женщина, как я люблю ее». И это, клянусь, была святая, истинная правда.

Да, недоучившийся студент Любоедов умел красиво врать. Так же искренне и страстно еще в школе он убеждал учителей, что выучил все уроки, но просто забыл то, что учил…

Серж улыбался, как триумфатор. Правда, он чуточку слукавил тогда, во время суда, но ведь даже святые лгут во спасение. Он действительно искренне сказал эти слова, но они были адресованы не Валентине Игоревне, а той синеглазой Лорелей — девушке с пшеничной россыпью на плечах, что так торжественно и серьезно сказала: «Встать! Суд идет!» И все, повинуясь ей, как один встали, приветствуя суд и его, Сержа Любоедова. Да, это был незабываемый миг. А он — о, кощунство судьбы! — вынужден был уйти к другой.

И вот сейчас он нежно смотрел на жену, размягченную любовью, а затуманенным взглядом видел перед собой прекрасную секретаршу. На нее Серж и решил сделать первый набег. Ему казалось, что не составит никакого труда обольстить это юное создание. «Не пройдет и трех дней, — самонадеянно решил он, — и она будет без памяти влюблена в меня».

Не откладывая он начал осаду. Однако его зазывные любовные речи и взгляды не возымели на юную диву никакого эффекта. Но это не смутило Сержа. «Нет такой крепости, к которой нельзя подобрать отмычку», — сказал он себе.

Эта игра заполнила все его время и Помыслы. Наконец (усердие вознаграждается!) клюнуло. Секретаршу — ее звали Аля — заинтересовало его предложение погадать ей по линиям рук. Серж уверенно обещал сказать ей всю правду о том, что было, есть и будет с ней в ближайшем и отдаленном будущем, вплоть до самой смерти.

Они встретились днем, во время ее обеденного перерыва, в городском саду и уютно расположились на скамейке. Серж ликовал и цвел улыбками. Она в его руках. У Али, напротив, было настороженное лицо человека, приготовившегося дать решительный отпор агрессору. Серж нетерпеливо стал гладить ей руки и плечи, а когда она попыталась оттолкнуть его, горячо объяснил, что он, как хиромант, прежде, чем начать гадание, должен настроиться на волны ее биотоков, принять исходящие от нее психофизические импульсы. Иначе ничего не получится.

После некоторого раздумья Аля уступила. И тогда он, развивая атаку, объяснил, что губами он лучше, теснее войдет в контакт с ее душой, и стал жадно целовать ее лицо, шею, руки.

— Что за странное гадание, — удивилась девушка, пытаясь высвободиться из цепких, паучьих объятий Сержа. — Мне еще никогда так не гадали…

— Зато еще никто так хорошо не понимал вас, как я, — бормотал Серж, пытаясь изо всех сил удержаться на захваченных позициях. — Еще немного, и я буду знать о вас решительно все…

— Нет уж, — решительно заявила девица, поднимаясь. — Давайте отложим это гадание до следующего раза. Я должна хоть немного привыкнуть к такому странному способу.

— Алечка, — сказал Серж просительно. — Задержитесь еще хоть на минуту. Понимаю, все это неожиданно для вас. Но это неожиданно и для меня. Я люблю вас. Люблю с того самого мгновения, как впервые увидел. Я счастлив жить и знать, что вы есть на земле. Не отнимайте у меня этой утренней зари — она самая светлая и прекрасная в моей жизни. Алечка… Прислушайтесь, это не я, это мое сердце кричит: я люблю вас, Алечка!

Серж полагал, еще немного, еще один натиск — и новая жертва его пылких признаний будет повергнута к его ногам. Однако Аля оказалась на редкость строптивой. Это еще больше распалило Любоедова. Он решил любой ценой добиться победы. Синеглазая Лорелей подвергла его гордость всяческим испытаниям и унижениям. Она соглашалась на свидания и не приходила на них. Она недоверчиво твердила: «Я не верю вам». Серж злился, как собака, у которой отнимают лакомый кусок.

Аля донимала его глупыми вопросами: «А зачем вам это нужно? Ведь у вас есть жена. А вдруг она все узнает?..» Серж клялся и божился, что ради Али готов на все: «Мы начнем новую жизнь, чистую, как слеза младенца. Мы уедем отсюда, будем счастливы, у нас будут дети…»

«Вы обманете меня, — упрямо твердила Аля. — Вот сейчас вы обманываете свою жену. Она вам верит, а ей вы тоже клялись в любви».

«Это совсем другое, — негодовал Серж. — Неужели вы не понимаете разницы между вами? Какая вы и какая она».

«Не понимаю, — Аля смотрела на него невинными глазами и ни за что не хотела идти ни на какой компромисс. — Какая я?»

«Вы прекрасная, нежная, хрупкая. Вас нельзя не любить».

«Вы преувеличиваете, я самая обыкновенная девушка. — Она потребовала: — Если ты действительно так сильно любишь — это надо доказать делом».

«Как?» — нетерпеливо спросил Серж.

«Дай расписку!» — твердо сказала Аля.

«Какая недоверчивая, практичная особа, — вознегодовал про себя Серж. — Не верит ни одному моему искреннему слову. А я как беспечный мот транжирю на нее самые пылкие слова и чувства».

В пылу любовного нетерпения он тут же написал и вручил девушке письменное обязательство из восьми пунктов. Точно устанавливался срок регистрации их брака и подарки (дубленка, золотые сережки, цепочка и кулон, сапоги), которые он сделает Але. «Я подумаю», — благосклонно сказала Аля.

«Ну, теперь-то уж мое дело в шляпе, — радовался Серж. — Перестоявшее вино теряет вкус. Ах, какой медовый месяц ждет меня!» Дальше этого он не шел в своих планах.

Но радовался Любоедов, как оказалось, несколько преждевременно. Лорелей холодно и жестоко предала его. Она отдала его обязательства судье и все рассказала ей. Та, в свою очередь, Валентине Игоревне. Что было дальше, страшно даже рассказывать. По вновь открывшимся обстоятельствам Сержа немедленно взяли под стражу. Он был так огорошен вероломством Лорелей, что даже не попытался скрыться. Он воспринял все как кару небесную. На этот раз уже другой суд вынес вполне справедливый приговор, который Серж встретил с горестно поникшей головой.

«Как коварны женщины, — с обидой думал он. — А как я наивен и легковерен, как легко дал провести себя! Это я-то — настоящий любовный ковбой, столь искушенный в людях. Такого дал маху… Мне верили, и я поверил…»

В зале суда находились его последняя «жена» — Валентина Игоревна и последняя «невеста» — юная прекрасная секретарша. В их холодных глазах не было ни тени сострадания. Серж встретился взглядом с их взглядами и опустил глаза. Очень нужно ему смотреть на них! Хватит, насмотрелся! «Какой же я все-таки был осел!» — последнее, что он успел подумать, прежде чем его увели из зала.

Так закончилась карьера брачного афериста Сержа Любоедова.

КОЖАНАЯ КУРТКА

Это случилось, когда кожаные куртки только входили в моду и были еще большим дефицитом. Я был в командировке в южном городе. Мой приятель посоветовал мне нанести визит директору местной фабрики. «Он любит знакомиться с приезжими журналистами, — сказал он. — Но главное, он поможет тебе достать кожаную куртку».

О, кожаную куртку! По приезде я тотчас позвонил директору фабрики, назвался, и он охотно назначил мне встречу.

Едва я появился в приемной, как секретарь доложила обо мне, дверь кабинета широко распахнулась и на пороге показался его гостеприимный хозяин. Он встретил меня как почетного гостя: широко улыбался, глаза его светились неподдельной радостью.

Мы долго, сердечно трясли друг другу руки.

— Я очень рад, что вы нашли время посетить нас, — сказал директор. — Это для нас большая честь.

Я сказал, что я тоже очень рад познакомиться с ним и что не отниму у него много времени. Это просто визит вежливости.

— Прекрасно! — воскликнул директор. — Великолепно! Вы, столичные журналисты, не часто жалуете нас своей дружбой. О моем времени не беспокойтесь. Все мое время принадлежит вам. Будем сидеть сколько захочется. Итак, мой первый вопрос: как поживает ваш редактор?

Что ни говорите, а главное во вновь завязавшемся знакомстве очаровать человека, проявить к нему максимум внимания. Я так и понял этот вопрос и сказал, что редактор мой лучший друг, что он один из самых обаятельных и умнейших людей на свете. И ему будет очень приятно узнать, что в этом городе к нему проявляют атакой большой интерес.

— Я знаком со многими замечательными людьми, — с гордостью сказал директор. — Я не могу успокоиться, если узнаю, что кто-то приехал к нам в город и не зашел ко мне. Так что вы не исключение. У меня есть договоренность с администрацией гостиницы — я всегда в курсе, кто у нас гостит. Вот и о вашем приезде я узнал сразу же, еще до вашего звонка. — Директор с нежностью смотрел на меня.

— Спасибо, — растроганно сказал я и поклонился. — Право, я не стою такого внимания.

В этот момент открылась дверь кабинета и очаровательная секретарша внесла на подносе кофе.

— Ваш редактор редкий души человек, — сказал директор. — Общаться с ним было одно удовольствие. Он тоже был здесь и сидел на этом вот самом месте.

Признаться, я был немного смущен.

— Давно это было?

— Да, уже порядочно, — вздохнул директор. — Какой это был замечательный человек. Остряк, весельчак, душа компании.

— Подождите, — испугался я. — Разве с ним что-нибудь случилось, пока я в командировке? Уму непостижимо…

— О нет-нет! Не беспокойтесь! — широким жестом остановил меня директор. — С ним все в порядке. Я был знаком с вашим прежним редактором. Это был большой, широкой души человек. Сколько он сделал за свою жизнь! Фронтовик, ветеран. Его знали и любили многие. В нем была искра божья, талант руководителя. А начал он простым избачом. Вот так.

Понемногу я пришел в себя.

— Старик любил меня, — продолжал мой собеседник. — Не раз советовался со мной. Я платил ему тем же. А какой был скромница — никогда ни о чем не попросит. У меня немало друзей среди столичных журналистов. Вы знакомы с Александром Петровым?

— Нет, — честно признался я, хотя меня так и подмывало сказать: «Знаком». — Но фамилию его знаю. Крупный, талантливый международник.

— Да-да, — так и расцвел директор. — Мне очень приятно, что вы так высоко цените моего близкого друга. Какой это человечище, какой журналист! За свои работы он удостоен нескольких премий, в том числе премии имени Воровского. Он начал свой трудовой путь корректором районной газеты и вырос до обозревателя крупнейшего агентства. Александр добровольцем ушел на фронт и геройски сражался с врагом. Его подвиги высоко оценила Родина. Он награжден несколькими орденами и медалями. А как он был чуток и добр с друзьями! Как внимателен к их любой, даже мелкой, просьбе! Но о себе думал в последнюю очередь. Никогда ни о чем не попросит. У него был ум мыслителя и сердце поэта. Такие люди оставляют заметный след на земле. Когда они уходят из жизни — это тяжелая утрата не только для родных и близких, но и для всех.

— Да, — согласился я. — Абсолютно согласен с вами.

— Такие люди — золотой фонд нашего общества, наша гордость и слава, — с пафосом продолжал директор. — Выпейте, пожалуйста, еще чашечку кофе. Он заварен по моему рецепту. — Директор налил мне в чашку кофе.

Мы пили кофе, разговаривали, а я все никак не мог подступиться к теме о кожаной куртке. Надо было выбрать удобный момент, но пока инициатива была полностью в руках директора. Я едва не спросил, а жив ли этот самый обозреватель Петров, но почему-то постеснялся. Это было бы не слишком тактично. И я промолчал и снова упустил момент попросить о куртке.

Директор со скромной гордостью сказал, что он знаком с еще одним хорошим журналистом — заместителем главного редактора большой газеты — Комельковым. Я даже почтительно привстал со своего места, когда он назвал его.

— Какой талантище! — восторгался директор. — Какой блестящий мастер слова! Он был рядовым журналистом в областном городе — его заметили и забрали в Москву. И правильно — талант. Талант везде пробьет себе дорогу. Даже если его закопать в землю, а сверху поставить асфальтовый каток, он все равно, как трава, вылезет наружу. Комелькова отличала гибкость и широта взглядов, принципиальность, умение работать с людьми. Он стал крупным организатором газетного дела. Мог стать еще крупнее. Но все равно, того, что он успел сделать, хватило бы на две жизни. А какая широта души, кристальная честность, бескорыстие…

— А он, а он… — залепетал я, не смея произнести страшного слова. Фамилию Комелькова я слышал, но что с ним стряслось, как сложилась, то есть закончилась, его карьера, не знал и не ведал. Ведь журналистов много, за всеми не уследишь.

— Увы, — с горечью подтвердил директор. — Что поделаешь? Он был моим лучшим другом. Я бывал у него дома всякий раз, когда приезжал в столицу. Мы, бывало, засиживались до утра. Он любил делиться со мной своими творческими планами. А вы, часом, не знакомы с Петрухиным?

Я напряг свою память.

— Нет, не знаком, — честно признался я, чувствуя, что упускаю последнюю возможность завести разговор о кожаной куртке.

— О, вы много потеряли! — воскликнул директор. Это мой самый любимый очеркист. Он как никто умеет несколькими штрихами создать живой образ человека. А какой скромный был человек! Тоже никогда ни о чем не попросит. Мы с ним тоже близкие приятели. Сколько вместе выпили кофе и ха-ха-ха-ха — коньячку… Коля всегда мне первому читал свои очерки. Он был разведчиком на фронте, после войны учительствовал. А журналистом стал случайно. Послал на конкурс очерк — его напечатали. Стоило только начать… Увы, трагическая случайность…

— Что, и он?! И его… — так и ахнул я. — Как вам не везет! Потерять столько друзей…

— Да, — грустно улыбнулся директор. — Первыми уходят лучшие люди. Что поделаешь? А вы, случайно, не знаете специального корреспондента Запузырина?

Я сидел, пил кофе, слушал директора и огорченно думал о том, что плакала моя куртка. Не видать мне ее как моих ушей. Между тем директор заговорил еще об одном своем близком друге, и мне почему-то стало смутно казаться, что я уже где-то что-то похожее слышал или читал. Характеристики директора поразительно напоминали мне что-то, но я никак не мог вспомнить что. Оно вертелось где-то очень близко к поверхности памяти, но никак не всплывало до конца.

Через два часа улыбающийся, довольный директор поднялся со своего кресла.

— Хорошо посидели, — с чувством сказал он. — Замечательно поговорили. Я буду часто вспоминать о нашей встрече.

— Не надо! — испуганно воскликнул я. — Ради бога, не надо! Я суеверный человек. Вы потеряли уже стольких друзей!

Он поднял кверху две ладони, весело засмеялся:

— Не буду, не буду.

Согласитесь, что просить о куртке было крайне неуместно. Все его друзья журналисты были такими безгрешными, проявляли такую щепетильность. Было бы кощунством, надругательством над их памятью просить что-то для себя.

Обескураженный и слегка обалдевший от кофе и дружеского разговора, я вышел на улицу. В голове моей не было ни одной мысли. И вдруг на стенде я увидел газету. В самом низу была маленькая заметка, обведенная черной траурной рамкой. «Некролог» — пронзила меня догадка. Наконец смутная неясная мысль, так долго беспокоившая меня, пробила себе путь. О всех своих друзьях журналистах, которые почему-то все до одного уже ушли из жизни, он говорил языком этих заметок. Он просто-напросто пересказывал мне некрологи. Попробуй докажи, что он не был другом знаменитого очеркиста или публициста-международника. Как он меня провел, как провел!.. Бог с ней, с курткой, но оказаться таким лопухом, два часа слушать чужие некрологи, вздыхать, поддакивать и уйти ни с чем…

СУББОТНИМ ВЕЧЕРОМ В КРУГУ ДРУЗЕЙ

— Сдаюсь! — со вздохом сказал Грачов, смуглый, уже немолодой брюнет, и перемешал фигуры на шахматной доске. — Сегодня мне положительно не везет.

Его партнер Кузьмин, русый плотный молодой мужчина с добродушным лицом, пожал плечами: дескать, что поделаешь, побеждает сильнейший. Они уже не первый раз встречались за шахматной доской. Грачов неизменно проигрывал, но каждый раз искренне огорчался и говорил, что ему положительно не повезло.

— Положительно не везти не может, — заметил Никитин, сухой маленький желчный человек. — Как это можно говорить — положительно не везет? Глупо, нелепо. Не везет только отрицательно.

— А может, сгоняем, братцы, в домино? — предложил высокий рыхлый Степанов и золотозубо улыбнулся. — Все лучше, чем сидеть просто так.

— Мне что-то не хочется. — Кузьмин со вкусом потянулся, хрустнул суставами.

— Посмотрите, что делается за окном, — сказал Грачов, приоткрывая раму и высовывая наружу голову. Он тут же отпрянул назад: — Брр! До чего мерзкая погода — дождь со снегом и ветер.

— Курить хочется, — со вздохом сказал Никитин. — Вот уж поистине — привычка вторая натура. Один мой родственник двадцать лет работал проводником. Потом ушел на пенсию. Теперь каждую ночь поднимается и ходит по квартире. Жена спрашивает: «Ты чего не спишь, все ходишь!» А он отвечает: «Да понимаешь, привык спать в вагоне. Чтобы стучало и качало. А здесь тихо. Просыпаюсь и больше не могу уснуть».

— Как говорится, аналогичный случай был со мной на Мацесте, — заговорил Кузьмин. — Тоже автоматически сработала привычка выполнять все предписания медиков. Приехал я первый раз принимать ванну, зашел в кабину. Сестра пошла готовить ванну, а мне махнула рукой: «Приготовьтесь!» Я посмотрел в ту сторону, куда она мне махнула рукой, там на столике стоит бутылка кефира и рядом тарелочка, прикрытая салфеткой. Поднял ее, вижу: колбаса, хлеб и пирожное. Я немного удивился, но раз положено перед процедурой поесть, быстро съел все, разделся и пошел в ванну. Потом приходит сестра и спрашивает: «Кто же это съел мой завтрак?»

— Ну подумаешь, съел чужой завтрак, — сказал Грачов. — Я знаю историю почище. Стало известно, что готовится нападение на инкассатора, который возил деньги на одно предприятие. С ним ездил охранник, для пущей безопасности добавили еще одного. Едут, глаз с мешка с деньгами не сводят. Второй раз тоже. И третий. А нападения все нет. Даже скучно стало. Однажды машина остановилась — мотор что-то забарахлил. Шофер пробует и так и эдак — машина ни с места. Тогда он просит: «Подсобите, ребята, подтолкните немного машину». Они видят — место пустынное, вокруг никого, с шутками и смехом выскочили, можно немного размяться. «Ррраз, два, три…» Подналегли плечами. А машина вдруг рванулась с места и вперед. «Стой! Стой!» Выхватили пистолеты. Да куда там…

— Потеряли бдительность, — сказал Кузьмин. — В психологии на этот счет есть даже соответствующий термин. Часто слышишь: склероз, склероз! А на самом деле никакого склероза нет. Просто ты занят, как тебе кажется, серьезными делами, а что-то мелкое, естественно, упускаешь из виду. С твоей точки зрения, второстепенное или третьестепенное. Мне нужно было послать письмо в Харьков, а я все забывал написать его. Проснешься ночью, вдруг вспомнишь и казнишься: ну вот, опять забыл написать. И до того мне это надоело, что однажды утром я сел за стол, написал письмо, положил в конверт, надписал адрес, и, чтобы не забыть письмо на столе, а такое со мной случалось раньше, я решил его не выпускать из рук, пока не брошу в почтовый ящик. Оделся, вышел на улицу, прошел квартал до места, где висит почтовый ящик, еще раз перечитал адрес на конверте и только тогда сунул его в щель. Вечером дома открываю свою папку и вдруг вижу в ней мое письмо в Харьков. Читаю адрес — оно, то самое. Ничего не могу понять. И до сих пор не пойму — как получилось, что письмо снова оказалось у меня в папке.

— Все очень просто. Вы человек рассеянный и, наверное, бросили в ящик другое письмо, — сочувственно сказал Степанов.

— Нет, это было то самое письмо. Ошибки здесь быть не могло. Я перебрал каждый свой шаг и движение в этот день и накануне. Думал: может быть, я раньше написал еще одно такое же письмо, и ничего не вспомнил. Какая-то нелепая загадка. Мистика. Зато вспомнил, как пятнадцать лет назад занял у нашей машинистки пятьдесят копеек и забыл отдать. И мне стало стыдно. Согласитесь, что через пятнадцать лет отдавать пятьдесят копеек не очень удобно.

— А вы подарите ей шоколадку! — посоветовал Грачов. — И расквитаетесь.

— Я так и сделал. Подарил торт. Нет ничего страшней мук совести.

— Нет, вы не правы, — сказал Степанов. — Нет ничего страшней мук любви…

— А что такое любовь? Вы знаете? — насмешливо спросил Грачов. — Если знаете — объясните, если нет — назовите человека, который может точно сказать, что это такое. Только не отсылайте меня к книгам. Все, что я читал до сих пор в книгах, — это лишь красивые сравнения. Любовь — ярче солнца. Любовь — могучий ураган и тому подобное. Одни называют любовь слепой вспышкой страсти, которая, делает человека рабом инстинкта и толкает на всякие безумства и сумасбродства, другие считают ее высшим взлетом человеческого духа, тончайшим, истинно человеческим переживанием или, наконец, грубым, все ломающим на пути, чисто физиологическим порывом, то есть страстью. Но в любом случае все признают, что любовь неуправляема, что, захватив в свои путы, она делает человека, даже самого сильного, своим пленником, ломает его, как хочет.

— Напрасно, мой дорогой, вы считаете любовь таким уж могущественным чувством, — возмущенно заявил Никитин. — Волевой человек может справиться с ним так же, как с пристрастием к куреву или выпивке.

— В том-то и дело, что это пристрастие, как вы его назвали, значительно ослабляет волю даже самого волевого человека, — мягко возразил Степанов.

— Примеров осознания необходимости победы духа над приверженностью, чувством или страстью сколько угодно, — запальчиво заявил Никитин.

— А во что она обходится победителю, эта победа? Сломанная жизнь? Это не победа — это жертва, это потеря ценой огромного усилия, это сломленный, погубленный, растоптанный самим собой бесценный дар жизни. А во имя чего?

— Во имя еще более высоких идеалов и принципов.

— Возможно. Но был ли счастлив хоть один человек после такой победы? А если нет — зачем и кому она нужна? Отрицая любовь, отрицают самое себя. Нет, никогда не надо противоборствовать настоящей любви. Любовь — это болезнь сердца, и эта болезнь пока еще неизлечима…

— Если любовь мешает, — продолжал Никитин, он нахмурился, темные глаза его загорелись упрямым огнем, — это уже не любовь, а зло, несчастье… А всякое несчастье и зло надо устранять. Кроме того, любовь не может быть высшим или единственным смыслом жизни. Человеку дано больше.

— Бывают обстоятельства… — начал было Степанов.

Кузьмин и Грачов не вмешивались, с интересом прислушивались к спору.

— Не бывает никаких обстоятельств, — отрезал Никитин.

— Бывают обстоятельства, — упрямо продолжал Степанов, — когда человек не в силах победить любовь, когда она сильнее всего на свете — воли, разума, принципов, морали, долга.

— Ах да, любовь зла — полюбишь и козла, — хмыкнул Никитин.

— Не будем спорить на абстрактную тему, — терпеливо сказал Степанов. — Лучше я расскажу об одном случае.

Когда тебе двадцать пять, то кажется, что впереди у тебя необозримо много. А когда тебе пятьдесят, ты понимаешь, как обозримо мало осталось тебе от жизни. Сигналы идут и изнутри и извне. Начинаешь болеть, на тебя уже не смотрят молодые женщины. Один мой приятель именно в таком уже не очень интересном возрасте в отпуске познакомился с молодой женщиной, отдыхавшей в том же доме отдыха. Стройная, с рыжеватыми вьющимися волосами, с веселой белозубой улыбкой, легким характером. Кокетство, танцы, прогулки. Откровенные разговоры. Объятия, поцелуи. И, наконец, близость. И сумасшедшая любовь. До тоскливой боли сердца. До готовности на любые безумства.

Ну, она действительно была прелестна, светясь тем особенным внутренним светом, какой исходит от людей чистых и доброжелательных, общительных, простых и вместе с тем мудрых. Он быстро сообразил — для этого не надо особых усилий, — какой редкий дар попал к нему в руки. И с каждым днем, приближавшим разлуку, эта юная женщина становилась все ближе и дороже и одновременно уходила все дальше и дальше. У нее ребенок, у него двое. У нее хорошая, крепкая семья, любящий муж. И у него тоже. Позвольте спросить: как быть? Не отвечайте. Я знаю, что вы скажете. Они к собственному счастью и несчастью, жили в одном городе. Разумеется, продолжали встречаться. Чуть ли не ежедневно. Хотя бы ради двух-трех слов и мимолетного поцелуя.

Однажды он полушутя предложил: «Давай расстанемся». Она ответила: «А зачем мне жизнь, если не будет тебя». И ни у одного не хватило сил предпринять что-то. Наконец все зашло в такой тупик, что требовался хоть какой-то, но выход, который принес бы всем облегчение. Последним, как всегда, об их связи узнал ее муж и пожаловался в его партийную организацию. Наивный человек, удержать любовь так же невозможно, как удержать уходящую жизнь. Можно лишь на какое-то время отсрочить ее уход. Сколько их обоих мучили — уговаривали, запугивали…

— Ну и что же в конце концов? — нетерпеливо спросил Кузьмин.

— Ничего. Они выстояли. Но ценой каких мук, унижений, оскорблений. Сколько угроз скрытых и явных пришлось выслушать, сколько плевков вынести! И все это делалось во имя якобы каких-то самых высоких принципов.

— Я прожил почти пятьдесят лет, — усмехаясь сказал Грачов, — и вот оглядываюсь, а позади одни обломки. Нагромождение обломков. Как после землетрясения. А внешне все, казалось бы, нормально. Когда-то я тоже уступил, но не нажиму родных или партийного бюро, а самому себе. Если так уж получилось, что я ошибся, женившись первый раз, думал я, то, очевидно, это судьба и ей надо покориться. И жить, как живут другие. Я был застигнут врасплох. Не ждал этого. Я полюбил. Серьезно, глубоко, искренне. Она тоже вдвое моложе. У меня семья. Она свободна. Что прикажете делать? Мой корабль уже основательно оброс ракушками. Изменить на полном ходу его курс было очень рискованно.

— Если бы у меня была такая ситуация, я бы не раздумывая женился на ней, — решительно сказал Кузьмин.

— Зачем? Чтобы через год умереть от инфаркта? Впрочем, сама она ничего и не требовала. Просто я понимал, что и сам не смогу любить по чужой или фальшивой лицензии.

— А по мне, тоже один год с любимой женщиной стоит всей остальной жизни, — сказал Степанов.

— Обстоятельства торопили меня, надо было принимать решение, — сказал Грачов. — Я порвал с ней, но кто бы знал, чего это стоило мне…

— А по мне, выдернуть бы с корнем, как сорняк, и делу конец, — сердито сказал Никитин.

— А как выдернуть свое собственное сердце?

— А так, взять и выдернуть.

— Так ведь оно живое!

— А что живое?! Разве не топчемся мы по живому каждый день — и не замечаем страха и ужаса в чужих глазах? Живое… Ну хорошо, что же дальше?

— А дальше? Что дальше?.. Однажды я ехал по проспекту Мира через Крестовский путепровод. Дорогу перебегала собака — низкорослая, коренастая, — очевидно, помесь таксы с дворнягой. Нашу сторону она перебежала благополучно, а по второй, встречной, стремительно приближалась «Волга» — собака заметила ее и рванула что есть силы вперед. Все решали какие-то доли секунды. Я видел, как шофер «Волги» — молодой мордатый парень в кепочке-блинчике, сдвинутой набок, с ухмылкой садиста выжимал из машины предельную скорость. Собака отчаянно неслась вперед, мне кажется, что я видел даже, как она в последнем усилии поджала задние ноги. И не успела уйти от неминуемого. Я был потрясен.

— Чепуха все это, — раздраженно процедил Никитин. — Ну, задавил какой-то живодер собаку. Не понимаю — при чем здесь ваша любовная история?

— А знаете, почему так часто давят собак? Значительно чаще, чем кошек? — спросил Степанов. — Думаете, они такие уж глупые? Нет, они слишком доверчивы. Верят нам, людям. Ведь они так же, как мы их, считают нас своими друзьями…

— Чепуха все это, — Никитин махнул рукой. — Сопли и вопли. Интеллигентские бредни. При чем здесь любовь мужчины и женщины — хоть убейте, не понимаю.

— Не знаю, может быть, и ни при чем, — сказал Грачов.

— Неужели вы не понимаете такой простой вещи? — удивленно спросил Кузьмин, адресуясь к Никитину. — Все очень просто. Ведь когда женщина отдается — она верит вам так же, как верит собака, что человек не задавит ее.

— Ну, это вы хватили! — Никитин даже отпрянул в изумлении. — Женщина и собака. Ничего себе сравненьице!

— Так не в прямом же смысле, в переносном.

— В прямом ли, в переносном — все это, милостивый государь, чепуха под маринадом. Если вы женаты — то любовь к другой женщине есть запретный плод. И рвать его так же безнравственно, как и воровать. Умейте довольствоваться тем, что имеете. И не калечьте жизнь ни себе, ни ей. Чтобы не допускать этого, человеку, в отличие, извините, от собаки, даны воля и разум. Вот и пользуйтесь ими.

— Не слушайте вы его, циника! — сказал Степанов. Он лег на кровать и стал надевать на голову радионаушники, показывая, что считает спор исчерпанным и больше не собирается участвовать в нем. — У него душа похожа на высохшее, мертвое дерево. Что он понимает в этом огромном, ярком, пульсирующем, нежном и прекрасном чувстве! Укрепитесь духом, любите и будьте счастливы!

— Браво! — восхищенно сказал Кузьмин и зааплодировал. — Прекрасно сказано. Душа циника — это высохшее, мертвое дерево. Оно уже не может плодоносить.

— Да ну вас! — махнул рукой ничуть не обидевшийся Никитин. — Вас не переспоришь. Лучше я тоже послушаю последние известия. Где мои наушники?

— А я схожу-ка за кефиром, — сказал Кузьмин, поднимаясь и направляясь к двери палаты.

— И нам захватите! — попросил Степанов. — Уже девять. Сейчас придет сестричка, и начнутся вечерние процедуры…

СТАРЫЙ МАСТЕР

У старого мастера умерла жена. Озабоченный и хмурый, словно невыспавшийся, он сам стал ходить в магазин за продуктами. Высокий, грузный, седой мужчина с крупной породистой головой, округлым лицом и ямочкой на подбородке. Глаза его ясные, синие, пронзительные, с глубоко запрятанной тоской. Он идет, слегка шаркая ногами, внимательно глядя перед собой, глубоко задумавшись о чем-то своем. В полиэтиленовом пакете у него бутылка молока и два-три небольших свертка с продуктами. Много ли одинокому человеку надо?

Не спеша входит в подъезд, терпеливо ждет лифта, не торопясь открывает дверь своей квартиры и как-то нерешительно, будто не к себе, заходит внутрь. Гостей у него не бывает. Старый мастер живет одиноко. Никто из соседей не знает, чем он занимается целыми днями. С ними у него уже давно, много лет назад установились вежливо-отчужденные отношения. «Здравствуйте!», «Доброе утро» или «Добрый вечер!» — и все. Раньше при этих словах он вежливо улыбался. Теперь уже больше никогда не улыбается. И всегда молчит. Молчит и телефон в его большой квартире. Словно и он сам, и его квартира молча и терпеливо ждут чего-то…

Изредка старого мастера приглашали на какое-нибудь официальное мероприятие. Тщательно выбритый, в строгом, несколько устаревшем по фасону костюме, он выходил из своей квартиры и с обычной величественной осанкой и серьезным выражением лица следовал к троллейбусной остановке. Его бывшие коллеги и сослуживцы тоже не знают, как он живет, чем занимается дома. А спросить как-то вроде неудобно…

Последний раз его видели, когда его приглашали на юбилей его старого товарища — маленького высохшего старичка с коричневым морщинистым лицом, похожим на сушеную грушу, и нимбом из белых пушинок вокруг головы, который, приоткрыв рот, с явным удовольствием слушал приветственные речи. Старый мастер сидел в президиуме неподвижный и величественный.

Один раз в неделю он ездил с цветами на кладбище к жене. Он никогда никому ни на что не жаловался.

И вот однажды, возвращаясь к себе, старый мастер присел отдохнуть на лавочке в скверике. Он долго сидел так с закрытыми глазами, и две старушки, сидевшие рядом, не смели потревожить его. Когда же, обеспокоенные, они наконец решились обратиться к нему, то поняли, что старого мастера уже не стало.

УЖИН

Так уж получилось, что у меня одновременно оказались свободными вечер и пять рублей. «Схожу-ка я в ресторашку», — легкомысленно решил я. И пошел.

Денег, конечно, было маловато, но я рассчитывал на свою умеренность. «Во всяком случае, — думал я, — пятерки хватит, чтобы просто посидеть за чистым, хорошо сервированным столом, досыта полюбоваться красивыми женщинами и, если удастся, то даже потанцевать».

Полный приятных надежд, походкой уверенного в себе человека я зашел в залитый огнями и увешанный зеркалами зал и в нерешительности остановился у порога. Передо мной тотчас появился метрдотель во фраке, похожий на дирижера.

«Прошу!» — любезно кивнул он, и я, как ягненок, послушно засеменил за ним. В хрустальных бокалах и рюмках празднично дробился свет хрустальных люстр.

Ждать не пришлось. Молодой официант в черной фрачной паре, похожий на дипломата, легким изящным движением руки протянул мне большую лакированную карту-меню. Лицо его было вежливо и бесстрастно, как у полномочного представителя.

— Что будете заказывать? — любезно спросил он.

— Ветчину с хреном я не могу взять из-за больной печени. — В поисках сочувствия я поднял взгляд на официанта, стоявшего передо мной величественно, как памятник Наполеону. — Семга и икра мне противопоказаны из-за гастрита. Нет, пожалуй от холодных закусок я откажусь. Знаете, этот проклятый желудок совсем извел меня.

— Диетическая столовая напротив, — безжалостным тоном сказал официант.

— Нет-нет, — поспешил я рассеять его сомнения. — Я не так уж плох. Но дело, видите ли, в том, что от неумеренной еды легко можно растолстеть, а вот похудеть чудовищно трудно. Но не будем отвлекаться. Что же заказать из горяченького?

— Рекомендую телячье филе с шампиньонами, — сказал официант.

— Нет, только не шампиньоны! У меня с ними связаны неприятные воспоминания.

— Тогда возьмите цыпленка под белым соусом! — сдержанно сказал официант.

Я глянул на цену и решительно замотал головой.

— Нет, цыпленок не пойдет. В нем столько костей. И какая-нибудь из них обязательно воткнется в мое нёбо. Уж я знаю, поверьте.

— В таком случае можете заказать осетрину, зажаренную на вертеле, или запеченную форель.

Он меня просто убивал своей наглостью. Я с отчаянием посмотрела на него:

— О, это идея! Нет ли у вас отварной трески с отварным картофелем? Я обожаю отварную треску. Прекрасное диетическое блюдо. Вкусное и питательное. Полезное в любом возрасте.

— Трески нет. Возьмите шашлык по-карски.

Его упрямство не знало границ. И, похоже, он не имел никакого понятия о болезнях желудка и печени. Господи, а какая у него неприятная улыбка! Я с негодованием отверг шашлык, как и всякое другое жареное мясо, из-за его явных канцерогенных свойств.

Наконец мы остановились на гуляше. Да и то мне уже надоело спорить с официантом.

— Пить будете? — снова стал приставать ко мне этот разбойник.

Я салфеткой отер холодный пот со лба.

— Да, пожалуйста, бутылочку боржоми и чашечку кофе, — твердо сказал я, поспешно подсчитывая в уме, во сколько же мне обойдется все удовольствие. Моя пятерка таяла, как кусочек льда в горячей воде.

— А из спиртного? — не сдавался нахальный молодой человек. Подумать только, какое бесстыдство! И это в то время, когда все мы так дружно единым фронтом боремся с алкоголизмом.

— Спиртное? — переспросил я, чтобы выгадать время, и надолго задумался. — Спиртное… М-да. — Заложу-ка я в случае чего свои часы, решил я. — Или туфли. До метро добегу в носках.

— Ладно! — сказал я, словно соглашаясь на тяжелую операцию. — Давайте спиртное. Бокал сухого вина. Но предупреждаю: ни капли больше.

Официант записал и продолжал стоять рядом, как пограничный столб. Что ему в конце концов от меня надо?! Повис над душой, как озабоченный черт над грешником.

— Десерт? — ледяным тоном спросил официант. Из глаз его струилась ненависть.

Я укоризненно покачал головой. Самое трудное было все-таки позади.

— Какой десерт? Я ведь уже заказал кофе.

— Фрукты, пирожное, мороженое?

— Еще чего? — искренне негодуя, воскликнул я, словно он предлагал мне чашку яда. — Никаких пирожных. Никаких мороженых! И тем более фруктов. Вы знаете, сколько в них калорий? Нет, нет и нет, голубчик! Большое спасибо! Благодарю вас за внимание! Вы свободны!

Пытка окончилась. Мой мучитель наконец перестал истязать меня и удалился. Я мог спокойно и приятно проводить свой вечер за холостяцким ужином в отличном ресторане. Душа моя пела и ликовала. Я потягивал из бокала белое сухое вино, покуривал хорошую сигарету и с живым интересом наблюдал за окружающими. В этом ресторане, к счастью, оказался великолепный оркестр, и я с большим удовольствии слушал музыку. А сколько здесь было очаровательных, модно одетых женщин! Мне удалось даже потанцевать со стройной глазастой блондинкой. Я шутил, смеялся и вообще держался как преуспевающий киногерой.

Несколько раз, правда, ко мне подходил мой мучитель, но я высокомерно отгонял его словами: «Благодарю. Пока ничего не нужно». Увы, все когда-нибудь кончается. Стали гасить огни, и ко мне снова подошел официант. Дальше тянуть было некуда.

Он стал что-то писать на отдельной бумажке, а мне казалось, что он нагло обсчитывает меня, записывает то, чего я в жизни никогда не заказывал. Сжавшись, я ждал итога, словно пощечины.

— С вас пять рублей! — сухо сказал официант, подавая мне исписанный листок.

Я судорожно вздохнул и протянул ему смятую пятерку.

— Большое спасибо, дружище, — с чувством сказал я, — за приятный вечер. Подумать только, как выросла культура обслуживания. Всего пять рублей за такой прекрасный ужин!

КАРТИНКИ

Не смейтесь над женщиной. Один тоже смеялся…

А все началось с картинок. С репродукций. Жена его Виктория, или Виктоша, увлеклась однажды искусством. Стала собирать разные картинки.

Зашел к ним как-то сосед с верхнего этажа — сам хромой, и кривой, и шепелявый, смотреть не на что, — подарил репродукцию с картины Веронезе. Ну а Веронезе, известное дело, был хороший итальянский художник. Женщин славно изображал. Раздетых. Тогда мода такая была — только раздетых и рисовали, хотя называли их для конспирации богинями. Раз богиня, какие могут быть претензии?

Виктоша обрадовалась, заказала рамку на эту картинку. Повесила, любуется. Муж посмеивается: «Ты у меня лучше любой богини». «Пошляк, — отвечает Виктоша. — Ничего не понимаешь в искусстве. У тебя одно на уме».

Стала она бегать к кривому соседу советоваться по части картинок. И сосед стал чаще заходить. Битый час обсуждают какую-нибудь картинку. Один предусмотрительный товарищ предупредил мужа: «Смотри, мол, не к добру это». «Пусть, — отвечает. — Чем бы дитя ни тешилось».

А в квартире у них все новые картинки. И в рамках, и без рамок. Сосед приносит в подарок. И все объясняет, объясняет… У Виктоши глаза сверкают, румянец на щечках. А раньше скучной ходила, не знала, чем время занять. Все советуется с соседом, где какую картинку повесить.

Муж смотрит на них и заливается: «Ха-ха-ха! Чудаки! Такими глупостями голову забивают».

А однажды Виктоша и говорит:

— Знаешь, Вася, мы с Юриком решили соединить наши коллекции.

— Ну что ж, — отвечает Вася. — Соединяйте. Я не против.

— Ну тогда, — она говорит, — я к нему наверх переберусь. Или, напротив, он сюда спустится. А ты поднимешься.

У Васи в голове полный хаос, ничего не понимает.

— А? Что? — спрашивает. — Почему? — Никак в соображение не возьмет, что случилось. — Ты это серьезно?

— Конечно. Нам с ним есть о чем говорить. А ты, кроме футбола и пива, ничем не увлекаешься.

— А чем он увлекается? — обиделся Вася. — Глупыми картинками. Что в этом хорошего? Какой практический смысл?

— Это не глупые картинки, — снисходительно улыбнулась Виктоша. — Это искусство.

— Да ведь он кривой, хромой и шепелявый, — утверждал Вася в порядке самозащиты. — Я красавец рядом с ним.

— Зато с тобой от скуки умрешь. Вот и любуйся собой в зеркале, — отрезала Виктоша.

И ушла к соседу наверх. И картинки с собой унесла. Теперь у них наверху уже целый музей. И ребенок, конечно. Не все же время они картинки развешивают. От бывшего соседа, а теперь уже законного мужа. Хорошенький такой мальчуган, пухленький, веселый.

А Вася, бывший муж, перестал смеяться. Тоже стал интересоваться картинками. В порядке изучения проблемы. Что, мол, в них такого особенного, если из-за них его жена бросила.

СОВЕЩАНИЕ

— Разрешите войти, Геннадий Яковлевич? — спросил Л. А. Брутов, всем своим видом выражая готовность действовать и быть полезным: писать докладные записки, справки, инструкции, ответы на письма, препроводительные бумаги и выполнять массу других в высшей степени важных и необходимых дел.

— Пожалуйста, — вежливо ответил Геннадий Яковлевич, откладывая в сторону газету и всем своим видом показывая, что готов уделить столько внимания подчиненному, сколько потребуется, но не больше.

— Геннадий Яковлевич, — сказал Лев Артурович нерешительно, — извините, что побеспокоил вас.

Когда Брутову так подчеркнуто вежливо говорили «слушаю вас», он терялся и забывал о том, что хотел спросить. Вот и сейчас он пришел отпроситься с совещания, которое было назначено на утро следующего дня. Жена уехала в командировку, и ребенка надо было самому отводить в садик. Вместо этого Брутов озабоченно кашлянул и деловито, как и подобает добросовестному служащему, спросил:

— Геннадий Яковлевич, я хотел уточнить, совещание назначено на девять часов?

— Да, — сказал Геннадий Яковлевич, окидывая Брутова внимательно-изучающим взглядом. — Точно на девять.

— Спасибо, Геннадий Яковлевич. Спасибо. — И, осторожно прикрыв за собой дверь, Брутов вышел.

«Подхалим, хотя работник ничего, старается», — мелькнула мысль у начальника, и он вновь с удовольствием взялся за отложенную газету.

«Трус! — выругался Брутов. — Самодовольный тип! Читает газету и оторваться от нее не может, отложил, а руку не отпускает, не терпится ему. Даже не поговоришь с ним как следует. Заходишь и боишься: вспомнит о каком-нибудь старом поручении и начнет пилить, все настроение испортит». Брутов поспешно собрал бумаги со своего стола и запихнул в огромный кожаный портфель, похожий больше на чемодан и пригодный для дальних поездок в командировку и даже за границу.

Надо было готовиться к этому дурацкому совещанию. А Брутов терпеть не мог совещаний. Во-первых, потому что накануне Г. Я. предупредил, что на совещании, возможно, будет присутствовать вышестоящий представитель. Во-вторых, на совещаниях Брутова почти всегда критиковали. Выработать иммунитет к критике он не мог. Ему почему-то казалось, что критика — это своего рода увертюра к приказу о снятии его с работы. В душе он люто ненавидел критику и считал ее одним из самых отвратительных пережитков. Но на словах он всегда поспешно соглашался с критикой и клятвенно обещал устранить все недостатки. Когда же критиковали других, то радоваться этому ему мешал страх, что сейчас разделаются с коллегой и примутся за него.

После работы озабоченный Брутов помчался на трамвайную остановку, затем с трамвая пересел на троллейбус и наконец через пятьдесят минут был дома. Поднимаясь пешком по лестнице на пятый этаж, он вдруг со скорбью подумал, что надо было не идти домой, а съездить в магазин за раскладушкой. Она нужна, чтобы на ней переспала теща, а утром отвела в садик ребенка. Затем предстояло привезти тещу. Нет, лучше всего было вначале заехать за тещей, потом уж с ней поехать в магазин за раскладушкой.

Ну, делать нечего. Брутов поехал в магазин, купил раскладушку. Привез ее домой. Затем на такси помчался за тещей. Тещи не оказалось дома.

В груди у Брутова все кипело и клокотало. Время, которое он рассчитывал затратить на подготовку к совещанию, уходило на бессмысленные разъезды. Оказалось, теща поехала к ним. Телефона не было ни у тещи, ни у Брутова. Когда надо было о чем-то условиться, пользовались сложной системой. Брутов звонил своей тетке — у нее был телефон — и просил что-то передать кому-то из своих многочисленных родственников, друзей или просто знакомых. Тетка четко передавал это требуемому человеку. Затем ей снова звонил Брутов. Иногда они могли целый вечер переговариваться подобным образом. Тетка была вежливой и воспитанной женщиной, к тому же она в свое время с золотой медалью окончила пансион благородных девиц. Об этом Брутов с явной гордостью сообщал особо близким знакомым.

Правда, было одно маленькое неудобство — тетушка иногда увлекалась, вела себя так, будто она сама Брутов: давала от его имени согласие на прием гостей, на денежный кредит, на покупку вещей, принимала другие самостоятельные решения.

Брутов вернулся домой, и здесь его ждал удар: теща, уложив спать пятилетнего внука, только что уехала от них. В суматохе он не догадался написать ей записку, чтобы она подождала его. Было уже половина десятого вечера. Ноздри у Брутова раздувались, как у породистого жеребца. Надо снова ехать к теще. Чего доброго, она уже легла, и ее придется вытаскивать из постели. Хуже всего, конечно, если она просто не захочет открыть дверь. С ней это бывало.

К счастью, теща еще не спала. Она смотрела телевизор и беззвучно хихикала. Она сделала ему знак рукой, чтобы он молчал и не мешал досмотреть передачу. Брутов безвольно опустился на стул. До сего времени с самого утра он ничего не ел. Без десяти минут двенадцать погас экран телевизора, и теща спросила Брутова, что ему нужно…

Теща была в хорошем настроении и довольно легко дала себя уговорить. Правда, Брутову пришлось пообещать, что они поедут на такси. По дороге теща и Брутов в один голос ругали его начальника. Брутов сказал теще, что отпрашивался у начальника, но этот садист и изверг не отпустил его. Когда они приехали к Брутову, то обнаружилось, что его ребенок вытащил из портфеля и разорвал на мелкие кусочки все служебные бумаги, вырвал с корнями все цветы на окне, разбил вазу для фруктов — она давно привлекала его яркой расцветкой. Теща отпаивала Брутова валерьянкой. Утром, без пяти девять, Брутов был на работе. Гладко выбритый, без единой царапины, в новом костюме, в начищенных до блеска туфлях. Толстый узел нового галстука подпирал подбородок. В девять часов все работники отдела расхаживали около кабинета начальника, но никто не приглашал их. Тогда они послали Брутова узнать, будет ли совещание. Он осторожно приоткрыл дверь и вежливо попросил разрешения войти. Начальник отложил газеты и вежливо разрешил, окинув Брутова внимательно-изучающим взглядом.

— Простите, пожалуйста, Геннадий Яковлевич, — с учтивой улыбкой спросил Брутов. — Будет ли совещание?

Геннадий Яковлевич помолчал, затем, словно бы не замечая выжидающей улыбки Брутова, сухо сказал, что совещания не будет.

— Совещание переносится, — добавил он, строго взглянув на подчиненного. — Я еду сейчас на вокзал встречать племянника.

Брутов почтительно извинился и, пятясь спиной, вышел из кабинета… Геннадий Яковлевич вновь взялся за газету.

ПЕЛЬМЕНИ

Михаила Ивановича я знаю давно. Сейчас он солидный, уважаемый человек, руководитель учреждения. А было время, когда Михаил Иванович был остроскулый, худой как щепка, бегал в поношенном костюме, любил погорячиться в споре и даже порой покритиковать начальство. Свидетельствую объективно — наши столы тогда стояли рядом — он был исполнителен и трудолюбив. Я так и остался рядовым клерком — что поделаешь, не всех фортуна жалует чинами и наградами, а Михаил Иванович продвинулся довольно высоко. Видит бог, он добился этого честным путем. Мне приходилось слышать от других, что и позже он не очень изменился. А то и правда. Характер почти не меняется, если только сам человек не начинает лукавить. Меняется время, а с ним меняются люди.

Каково же было мое удивление, когда в один прекрасный день я обнаружил у себя в почтовом ящике красивый белый конверт с названием учреждения наверху и с написанным на машинке моим домашним адресом, фамилией, именем и отчеством. Осторожно вскрыл конверт, извлек оттуда красивую открытку с напечатанным типографским шрифтом поздравлением с праздником. Под ним стояла размашистая личная подпись Михаила Ивановича. Признаюсь, я был взволнован. Представил, как Михаил Иванович, вспоминая молодость, расчувствовался и решил послать весточку старым товарищам. Очевидно, так оно и было.

— Наши столы стояли рядом, вот так, — возбужденно рассказывал я жене, ощущая на своих щеках румянец.

— Обязательно пригласи его к нам на пельмени, — предложила жена.

Потом я спохватился, что получил письмо спустя два дня после праздника и что сам уже не сумею поздравить его. Мы долго обсуждали с женой, как быть.

— Позвони ему, Петя. Поблагодари. Поздравь с прошедшим праздником, — говорила жена. — Что ж тут такого? И обязательно пригласи его к нам на пельмени.

На следующий день, как только я пришел на работу, я сразу же позвонил Михаилу Ивановичу. Его еще не было. Через десять минут я снова позвонил. Секретарша сказала, что Михаил Иванович пришел, но сейчас занят. Спустя четверть часа я снова позвонил. У меня было слегка приподнятое настроение. Я представлял, как мы сейчас сердечно поздороваемся и я весело закричу в трубку: «А помнишь, Миша, как ты любил ливерную колбасу и мог всю неделю питаться одной колбасой? Твой желудок был способен переваривать даже гвозди…» Сам не знаю отчего, но я одновременно почему-то и робел. И даже не был уверен, смогу ли вот так, запанибрата, говорить с таким человеком.

«Кто спрашивает?» — вежливо осведомилась в трубку секретарша. Я объяснил. «Минуточку, сейчас доложу», — сказала она. И действительно, через минуту она сказала мне: «Михаил Иванович занят, просил позвонить через час». Через час у Михаила Ивановича началось какое-то совещание. Потом секретарша снова вежливо пообещала доложить и, очевидно, забыла обо мне. Я держал трубку около уха четверть часа, потом решил, что это безнадежно, и положил ее. До конца дня я звонил еще несколько раз и понял, что о ливерной колбасе я уже ничего не скажу. Сам не знаю почему, но я уже не чувствовал первоначальной бодрости и был даже рад, когда секретарша передала мне просьбу Михаила Ивановича позвонить ему завтра. Мы уже успели разговориться, и я рассказал ей о том, как мы когда-то вместе работали с Михаилом Ивановичем и он был очень худым и мог переваривать даже гвозди. «Знаете, — сказал я ей, — я не буду завтра звонить, передайте Михаилу Ивановичу, что я хотел сказать ему спасибо за открытку и, в свою очередь, поздравить с праздником».

«Хорошо, — сказала она. — Я обязательно передам».

«Может быть, вы зайдете к нам в гости на пельмени? — спросил я. — Вы знаете, у меня жена готовит чудесные пельмени».

ПЕРВЫЙ РАССКАЗ

Здесь ни одного слова выдумки — все правда. Я, начинающий автор, долго не решался показать кому-либо свои первые рассказы, написанные кровью сердца. С душевным трепетом понес я в тонкой папочке свой лучший рассказ в редакцию журнала «Флажок».

Пожилая привратница приветливо указала на дверь отдела прозы. Вошел туда.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте, — ответил замученным голосом худой человек с пышными короткими усами. Круглыми темными глазками он в одно мгновение взвесил, ощупал, оценил меня и тут же потерял всякий интерес к моей персоне.

— Вот, видите ли, знаете ли… — благоговея, начал я, но он прервал меня:

— Положите сюда. Адрес есть? Мы напишем.

— Хорошо, хорошо, — сказал я, отступая к двери. К чему отнимать время у занятого человека праздными разговорами, когда и так все ясно.

— Постойте, — сказал он, взвешивая в руке мою рукопись. — А почему он у вас называется «Гвоздь»? Если это юмористический рассказ — несите его в отдел юмора.

— Это не юмористический рассказ. Он так называется потому, что…

— Ладно, мы напишем вам, — прервал он меня тусклым голосом, в котором не было ни тени надежды.

Прошел месяц, второй… Редакция молчала. Я надел свой лучший костюм и направился в редакцию.

— Здравствуйте, — сказал мне тот самый человек таким тоном, что у меня похолодело сердце. — Что вам угодно?

Я объяснил.

— «Гвоздь», «Гвоздь»… Что-то припоминаю. Ах да, мы ведь вам ответили.

— Но я не получил вашего письма, — возразил я, удивляясь такому ненормальному факту.

Мы долго смотрели друг на друга, соображая как быть. Очевидно, он поднаторел в таких ситуациях. Лично я ни за что не нашел бы выхода из этого тупика.

— Есть второй экземпляр? Принесите! — коротко и ясно предложил он.

Но теперь в его голосе я уловил слабую надежду. Мне даже показалось, что его рот, закрытый усами, улыбнулся. Не теряя ни секунды, я побежал домой за вторым экземпляром…

Увы, как порой безжалостна судьба! Вечером почтальон бросил в мой почтовый ящик пакет с грифом журнала «Флажок». Лучше бы он бросил туда динамитную шашку. Тогда бы все разом кончилось. В пакете был первый экземпляр моего «Гвоздя» и лаконичное сообщение: «Ваш рассказ не подходит нам. С приветом! Старший литературный сотрудник отдела прозы Тараканов». Оказывается, это фамилия того самого худого, высокого человека. Сознаюсь, тогда я подумал, что ему лучше бы подошла фамилия Извергов. «Ваш рассказ не подходит нам»…

Шло время. Постепенно затягивалась душевная рана, столь вероломно нанесенная мне Таракановым. Однажды просто так, между прочим, я позвонил ему, чтобы узнать о судьбе второго экземпляра «Гвоздя».

— Постойте, постойте, — сказал он мне, улавливая в своей памяти какую-то хвостиком ящерицы мелькнувшую мысль, — да-да, теперь припоминаю, я прочитал ваш рассказ. Знаете, в нем что-то есть.

Мне захотелось подпрыгнуть от радости.

— Мы передали его на чтение рецензенту…

Бежали дни. Один за другим. Как веселые зайчики. Я ждал. У другого давно бы кончилось всякое терпение. Но я стиснул зубы и ждал. Когда ждать стало уже совершенно невмоготу, я позвонил. Тараканов сразу же узнал меня и разговаривал со мной как с добрым знакомым.

— Могу вас обрадовать, дружище, — сообщил он мне в трубку своим надтреснутым голосом. — Рецензия на ваш рассказ положительная. Я передал «Гвоздь» на чтение заведующему отделом.

Через месяц заведующий отделом, литературный критик Баста, осведомился, давно ли я пишу. Я ответил. Он многозначительно поджал губы и сощурился. Я приготовился к самому худшему.

— Ваш рассказ мне понравился.

Баста выжидательно смотрел на меня. Очевидно, мой вид его позабавил: он чуть-чуть улыбнулся уголками рта. А я ждал с безумно затрепетавшим в груди сердцем.

Я смотрел на Басту, как на бога. А он и был в тот миг богом.

— Дело, конечно, ваше, — продолжал он, — но я бы посоветовал вам внести в рассказ некоторые мелкие поправки. Согласны?

Читатель! Приходилось ли вам печататься? Знаете ли вы, что такое первый рассказ, принятый к печати, первая роль, сыгранная на сцене, первое изобретение, одобренное БРИЗом? Знаете? Тогда вы поймете меня. Это как первая любовь. Когда впервые любишь, согласен на все. Баста попросил убрать из рассказа эпизод, который составлял его сердцевину. Сам не знаю, как это получилось, но я согласился. В глазах зава блеснули зеленые огоньки. Он попросил, словно о личном одолжении, выбросить еще кое-что.

Я ушел от него опустошенный, как консервная банка. Образно говоря, мне предстояло сделать из своего гвоздя булавку. Это был нелегкий труд. Но быть напечатанным в толстом журнале… О боже! Какой это все-таки искус для начинающего автора…

Вы меня поймете и не осудите — я не удержался и сболтнул кому-то, что во «Флажке» будет напечатан мой рассказ. Словно гром прокатился по моему учреждению. На меня приходили смотреть, как на говорящего страуса. А в буфете показывали даже пальцем. Признаюсь, внимание и смущало меня, и льстило, и тревожило.

Потребовался едва ли не месяц, чтобы «дотянуть» рассказ. О том, как развивались события дальше, мне, право, даже писать не хочется. Баста, возможно, не верил сам себе и вновь отдал «Гвоздь» на рецензию. Рецензент испепелил рассказ своим презрением.

Тараканов заявил, что он знать ничего не знает и ведать не ведает, потому что был за тот, первый вариант. Баста пожал плечами: дескать, мы тоже люди и могли ошибиться… Нельзя требовать от нас невозможного. Недосмотрели, не поняли… Теперь он говорил со мной тоном следователя по особо важным делам. А в голосе и в глазах его была откровенная злость. Я стоял с видом приговоренного к смерти. Тараканов сжалился надо мной.

— Оставьте, я прочитаю его, — сказал он сердито…

Рассказ мне в конце концов вернули и еще вдобавок объявили, что я полная бездарность.

Я долго думал, что же мне делать дальше — бросить писать рассказы или повеситься.

Согласитесь, что жить после случившегося не имело никакого смысла. Я повесился и пишу о своей истории, как вы сами понимаете, с того света…

ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ

— Разве дело в гривеннике? — возмущался я. — Нет, дело в принципе! На каком основании я должен давать чаевые? Ведь это взятка. Платить за то, что он работает гардеробщиком, таксистом, парикмахером, официантом? Но ведь я не беру с него денег, когда он приходит ко мне в учреждение?..

— Совершенно верно, — поддержала меня пожилая попутчица, судя по виду, учительница сельской школы. — Они тоже получают заработную плату.

— Все зависит от нас самих, — уверенно заявил я. — Нельзя оставлять безнаказанным ни одного случая. Не надо давать на чай.

— А вот у нас в магазине, — сообщила, зардевшись, девушка-студентка, — всегда обсчитывают на несколько копеек. Как правило. Я потом нарочно все пересчитываю.

— С этим злом надо бороться коллективно, общими усилиями, — выкрикнул я, воодушевленный поддержкой. — И в этой борьбе нет мелочей, потому что речь идет об интересах всего общества. Давать взятки не менее отвратительный пережиток заскорузлого прошлого. А чаевые — та же взятка.

Распалившись, я еще долго бушевал, вспоминал множество случаев из своей личной жизни, из жизни своих друзей и знакомых, а также примеры из печати. Я негодовал, иронизировал, разоблачал, высмеивал, выводил на чистую воду, пригвождал с позорному столбу. На меня нашел какой-то странный раж, удивительный приступ красноречия.

Сам не знаю, почему вдруг это случилось со мной. Все мои друзья и сослуживцы могут подтвердить, что я очень скромный, спокойный человек. А тут меня словно прорвало. Я поднялся до высокой патетики, вспомнил даже о жертвах французской революции. Я говорил о молодых героях нашего времени. И ставил рядом с ними этих жалких паразитов, заживо загнивающих на дачах, построенных на средства, добытые нечестным путем.

От таксистов и официантов я перешел к взяточникам и блатмейстерам. Я рвал и метал, сыпал громы и молнии. Но этого мне показалось мало. Я подверг испепеляющей критике очковтирателей, казнокрадов, краснобаев, растратчиков, аллилуйщиков, авральщиков, перестраховщиков, консерваторов, болтунов, анонимщиков и матерщинников. Я проехался по феодально-байским пережиткам, а затем стал костить и шерстить чинуш и бюрократов.

Кого только не лягнешь под горячую руку! Мои попутчики уже не поддакивали. Они молча, с некоторой тревогой смотрели на меня. Но я уже не мог остановиться. Меня несло. Я перестал владеть собой, как не владеет своим телом человек, упавший в пропасть.

С абстрактных людей я незаметно перешел на критику своих сослуживцев, своего начальства, своих знакомых, родственников и даже детей. В речи моей появились желчные нотки. Все мне почему-то не нравилось. Всем я был недоволен. «Остановите меня! — хотелось мне крикнуть. — Держите меня! Я сам не знаю, что говорю, что делаю». Но не мог остановиться.

Когда я заговорил об отцах и детях, о старших и младших поколениях, то в моих словах зазвучал едкий сарказм. Я обрушился на молодое поколение, хотя сам еще довольно молод. А стоило мне вспомнить о старшем поколении, как я весь затрясся от возмущения. Мне дали воды. Зубы мои клацали о стенки стакана. Я вновь заговорил, и меня словно прорвало с новой силой. Я уничтожающе высмеивал и обливал грязью старшее поколение. Выходило, что старшее поколение никогда ничего не умело. Старики только сочиняют мемуары. Все они поголовно графоманы, притворяются инвалидами, ложно утверждают, что когда-то кем-то были. Нет, они всегда были немощными бездарными инвалидами, бездельниками и хвастунами.

Я карал правых и виноватых. Я перестал понимать сам себя. Старик что-то написал на бумаге женщине, и она пересела поближе к двери. Студентка широко открытыми глазами, не моргая, смотрела мне в рот.

Неожиданно, каким-то непостижимым образом я вырвался за пределы внутренних тем на международную арену. Начал крушить мировой империализм. Несколько неожиданным препятствием оказались происки колонизаторов в Гвиане. К сожалению, я плохо знаю предмет и даже приблизительно не представляю, где находится эта самая Гвиана. То ли в Азии, то ли в Африке. А может быть, даже в Америке. Столкнувшись с этой трудной проблемой, я на несколько секунд замолчал.

Но едва я отдышался и, как скаковая лошадь, одолел этот неожиданный барьер, дверь купе отворилась. Зашел проводник и потребовал у меня деньги за три выпитых мною стакана чая. Я встретился с ожидающим взглядом проводника, машинально протянул ему полтинник со словами: «Сдачи не надо». Проводник даже не поблагодарил и вышел.

Соседи по купе уставились на меня, как на ожившего ихтиозавра или птеродактиля. У меня самого волосы торчком встали на голове. Я окончательно обалдел и с недоумением спросил:

— А что, собственно говоря, случилось?

Все молчали. Это молчание становилось невыносимым. Они словно бы ждали, что я стану оправдываться. А у меня в голове, верите ли, случился какой-то затор. Я все еще не мог сообразить, в чем же дело.

Наконец студентка нарушила тягостное молчание:

— Вы ведь сами говорили, что не надо давать на чай.

— Это верно, — ответил я. — Говорил. Но разве я дал кому-нибудь на чай? Я просто сказал, что сдачи не надо. А впрочем, кому какое дело?

Через несколько минут я добавил тихим голосом:

— А вы видели, как он посмотрел на меня? Как удав на кролика. Я даже не сообразил, что делаю.

Но они так и не сказали больше ни слова. Какие все-таки попались некультурные люди. Оставшуюся часть пути все молчали. К счастью, через час я приехал. Какое их, спрашивается, дело до того, кому, когда и сколько я даю денег? Ведь свои даю, не чужие. А за что? За услуги, которые оказываются лично мне. Так что в этом преступного? Не понимаю. А если я в разговоре и осуждал это, то только как общественное зло. Надо понимать. А как еще иначе развивать критику и самокритику, без которых невозможен никакой прогресс и движение вперед?

ВАННА В ГРАНД-ОТЕЛЕ

В холле отеля у входа в бар стояла высокая юная блондинка в синих брюках, красиво облегающих стройные ноги. Она курила сигарету и, оживленно разговаривая с какой-то пожилой дамой, успела бросить на меня улыбчиво-лукавый взгляд. Я невольно приосанился и, получив ключ, помчался к себе в номер, на второй этаж. Мне не терпелось поскорее принять ванну, побриться, переодеться и поскорее спуститься вниз. Только бы не ушла блондинка. Какие у нее зеленые глаза, пунцовые губы, какая божественная осанка…

Номер был великолепный — просторный, светлый, уютный. Ну а ванна… Это была не ванна, а настоящий бассейн. Она звала и манила в свои белоснежные объятия, в свой уют и тепло. Но я только мельком, краешком ума отметил это великолепие, открыл блестящие металлические краны, и вода с нежным, воркующим шумом стала заполнять белое чрево.

Я поспешно раздевался — вещи летели в разные стороны. Так спешат, наверное, только на свидание с любимой. Господи, думал я, какие формы, какие руки, волосы… Вода уже заполнила половину емкости — я потрогал ее рукой, и она нежно прильнула к ней, будто любимая прикоснулась своей горячей щекой.

— Прекрасно! Прекрасно! — бормотал я, осторожно опуская ноги в воду и затем целиком погружаясь в ее горячие объятия.

Ах, какое блаженство после утомительной дороги расслабиться и отдаться во власть сладостного забытья… Едва я прикрыл веки, как перед моими глазами поплыли радужные круги, а из них, словно сказочная фея, возникла и направилась ко мне девушка с лукавыми улыбчивыми глазами… Я невольно двинул руками, словно готовясь обнять ее… От движения рук плеснулась вода и видение исчезло. Я вздохнул и открыл глаза. Сбоку на стенке висела какая-то капроновая ниточка. Я машинально подергал ее, пытаясь оторвать, как бы я захотел оторвать нитку, вдруг вылезшую из края рубахи.

Я снова закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ очаровательной блондинки с зелеными глазами наяды. Это легко удалось — я нежился в горячей воде, тихонько шевелил руками и ногами, а горячие струи ласково, словно руки юной красавицы, касались моего тела.

Наверное, она тоже остановилась в этой гостинице, думал я, вместе со своей мамой, той самой, что разговаривала с ней. Скорей всего эта девушка еще не замужем, иначе она путешествовала бы вместе с мужем. Разве можно оставлять в одиночестве столь очаровательное создание? Ее немедленно попытается обольстить какой-нибудь прохиндей. О себе я так не думал. Уж я-то выступил бы в роли ее благородного спасителя. А после этого… Я улыбался, не открывая глаз, и шевелил руками. Мне казалось, я глажу гладкие плечи красавицы, касаюсь ее круглой шеи, лица, рук…

В конце концов не так уж сложно познакомиться с молодой женщиной, если вы сами не очень стары и у вас самые чистые намерения. Немножко находчивости, смелости — и ваше дело в шляпе. Сейчас я оденусь, спущусь вниз к бару, подойду к ней и… Вначале скромно поинтересуюсь — не знакома ли она с моим другом, известным артистом Пионтковским. Мне кажется, я видел ее в его обществе на приеме во французском посольстве. Да-да… С ними была еще звезда польского кино пани Ирэна. Только бы не перебрать. Конечно, она польщенно улыбнется и скажет, что я ошибся.

Вот здесь как раз и нужен тонкий психологический переход. Другой бы в этом месте вежливо извинился и отступил. Но только не я. Со светской улыбкой я скажу, что меня действительно однажды кто-то представлял ей, хотя сейчас я не могу вспомнить кто именно. Я буду скромен, деликатен и предупредителен, как французская собачка. И она не сможет пренебречь моим коктейлем или бокалом шампанского. Теперь мне уже самому казалось, что я действительно раньше видел ее. Какое прекрасное создание! Девушка из грез. Я угощу ее шампанским, а потом… Что будет потом, я не смел подумать, а только сильнее задвигал ногами и руками. Вода ласково струилась вдоль моего тела, будто его гладили нежные и любящие руки. А потом я скажу ей…

В этот момент услышал громкий стук в дверь моего номера. Стучали все громче и громче. Вначале я решил, что произошла какая-то ошибка. Затарабанили изо всех сил и стали дергать дверную ручку. Похоже было, что еще немного — и вышибут дверь. Явно что-то стряслось. Я выскочил из ванны, при этом поскользнулся и едва не упал. А в дверь уже просто ломились. Второпях я обвязал себя полотенцем и прямо босиком побежал. Сердце колотилось. Неужели пожар? Или война? Пальцы не слушались — ключ выскальзывал из них. Наконец я распахнул дверь, полотенце предательски соскользнуло на пол, и я в чем мать родила предстал перед какой-то молодой женщиной в синем халате и косынке. Похоже, она была изумлена не меньше меня. Некоторое время мы оцепенело смотрели друг на друга.

— Заходите, — вежливо предложил я. — Вы, наверное, хотите взять у меня интервью для стенной газеты отеля.

— Вам было плохо? — спросила женщина. По-моему, она все-таки ни капельки не смутилась. Ох уж эти женщины. Глаза у нее были густого бутылочного цвета. Лицо, обрамленное косынкой, было по-деревенски простеньким и миловидным.

— Нет, — ответил я, смягчаясь. — Мне хорошо. Мне еще никогда не было так хорошо.

Оказалось, когда я дергал за капроновую нитку в ванне, я поднял в гостинице страшную тревогу. Ниточку здесь положено дергать в самых экстренных случаях — когда вы уже умерли в ванной или по крайней мере собираетесь сделать это. Мы объяснились, и я извинился. Горничная великодушно простила меня за ложную тревогу.

Она уже собралась уходить, когда обнаружила, что заело сигнальную кнопку для экстренного вызова, расположенную на табло у входной двери. Я стоял рядом и давал советы. Зубы мои стучали. Я сгорал от нетерпения, когда же она наконец уйдет.

— Ничего не получается, — сказала горничная, — я пришлю техника. Попозже, когда вы помоетесь. — Она окинула меня критическим взглядом, и мне показалось, что она нисколько не возражает, если полотенце еще раз упадет на пол.

Я закрыл дверь и вернулся в ванную, добавил туда горячей воды и вновь нырнул в нее. Это было как возвращение в рай. Я снова вспомнил о блондинке в холле. И решил, что немного согреюсь, надену свежую сорочку и спущусь вниз.

Прошло несколько прекрасных минут предвкушения свидания с блондинкой. Я лежал с закрытыми глазами, тихо улыбался, шевелил ногами и думал о ней. И в этот момент, грубо взламывая мои грезы, в дверь снова громко затарабанили. Я испуганно вздрогнул. Ах, боже мой! Ведь мы с ней, кажется, по-джентльменски договорились, с сожалением подумал я, выбираясь из ванны. Неужели ей мало было один раз увидеть меня без полотенца. Ну что ж, я доставлю ей это удовольствие, мстительно решил я, направляясь к двери. Открыл ее и оторопел. Предо мной торчала какая-то мужская усатая физиономия. В свою очередь, от изумления седые усы у неё поднялись вверх, как у рассерженного кота. Сразу было ясно, что она ожидала увидеть что угодно, но только не голого мокрого мужчину.

— Вам нужна помощь? — с сомнением спросил этот тип первое, что пришло в его усатую голову.

— Заходите, — предложил я, закутываясь в полотенце. Не стоять же вот так и глазеть друг на друга.

Он колебался.

— Знаете, в гостиницах иногда бывают дети, — сказал я. — Это не очень удобно, если они увидят меня в таком виде.

Он все еще не решался войти.

— Вы тот самый техник? — спросил я. — Вас обещала прислать горничная.

У него были растерянные глаза. Похоже, он ничего не мог понять.

— Да, я техник, — с опаской признался он.

— Тогда что же вы стоите как сталактит? — удивился я. — Заходите. Тут заело сигнальную кнопку. Ее надо починить. Разве вам не сказала горничная?

— Я не видел ее, — сказал мужчина. — А у нее в дежурке гудел сигнал экстренного вызова. Я, правда, мастер по мебели, а не электрик, но ладно, раз уж я здесь, то попробую исправить кнопку.

Он возился с кнопкой, а я стоял рядом, укутавшись в полотенце, и развлекал его. Разговор зашел о наших профессиях, заработках, семьях, где кто бывал. Мы мирно беседовали, а кнопка все не поддавалась. Минут через двадцать мастер по мебели развел руками и сказал, что он — пас, в этом случае требуется специальная подготовка.

Я уже совсем высох и мог, конечно, одеться, но не в моих правилах не доводить дела до конца. И, проводив усатого мастера, я снова полез в ванну. Удобно расположился, расслабился, с облегчением улыбнулся: наконец-то я смогу спокойно полежать, согреться и без помех подумать о прекрасной дежа вю.

Правда, на этот раз что-то не очень думалось, и я пытался настроиться на нужную волну — закрыл глаза и усиленно двигал ногами. Кажется, наконец это начало мне удаваться… И вдруг я отчетливо услышал, как кто-то ходит по моей комнате. И не один, а даже несколько. Я прислушался, приподнялся, вытянул голову в сторону двери. Да, сомнений не было. Какие-то люди ходили и разговаривали там. Не успел я принять какое-либо решение, как дверь в ванную широко открылась и на пороге появилась горничная.

— Лежите, лежите, — дружески махнула она мне рукой. — А я думала, вы уже ушли. Ничего, мы не будем вам мешать. А я вот электрика привела. Все-таки надо починить сигнал, а то он всех будоражит. — Она ласково смотрела на меня.

— Хорошо, — сказал я, — починяйте.

Горничная, напоследок еще раз бросив взгляд на мое тело в ванне, вышла. Я лежал и прислушивался к голосам в моей комнате. Я больше не двигал ногами и не закрывал глаз. Шея моя была напряжена, голова приподнята. Минут через десять горничная сообщила мне, что все наконец в порядке. «Электрик — о, он знает свое дело — починил кнопку».

— А вы, пожалуйста, — с улыбкой закончила она, — не дергайте больше за эту нитку.

— Не буду, — пообещал я, подумав при этом, насколько беззащитен человек, лежащий в ванне.

Горничная напоследок еще раз улыбнулась и ушла. Ее улыбка… Где я видел эту улыбку? — думал я. Баюшки, да ведь это же та самая блондинка из холла в синих брюках, о встрече с которой я мечтал, нежась в ванной. Только на этот раз она была в халате и косынке… Какого же я свалял дурака…

ВРЕМЯ ПОЖИНАТЬ ПЛОДЫ

Андрей Михайлович долго не мог уснуть — лежал на спине, положив под голову руки, и смотрел на квадрат густо-фиолетового неба в широком дачном окне и на словно крадущийся из одного края окна к другому розоватый серп месяца, похожий на голову плута в шутовском колпаке. Он был слишком возбужден, чтобы быстро уснуть. Хотя, казалось бы, уже мог успеть привыкнуть к своей победе, своему небывалому, поистине фантастическому триумфу. Впервые человечество могло дать одному своему современнику право на бессмертие. Первым этой чести был удостоен Андрей Михайлович. У него не оказалось равного соперника. Завтра последний день его обычной жизни, послезавтра он будет приведен в состояние физической и духовной вечности.

Этот последний день он решил провести вместе с семьей на своей даче. И это было разумно. Накануне посвящения не нужны лишние волнения.

Утреннее летнее солнце золотым половодьем ворвалось в просторную комнату. Андрей Михайлович подошел к большому раскрытому окну, всей грудью вдохнул свежий утренний воздух. Потянул к себе ветку шиповника, усеянную розовыми цветами. В голове вертелся оставшийся в ней, вероятно от сна, разбитной мотивчик старой шутливой песенки: «Ну, как у вас дела насчет картошки…»

— Папочка! — раздался за спиной веселый возглас дочери. — Пойдем клубнику рвать!

— Пойдем! — сказал Андрей Михайлович, подхватывая под мышки бросившуюся к нему шестилетнюю дочь и поднимая ее высоко над полом.

Он поцеловал ее в упругие загоревшие щечки, она тоже успела чмокнуть его в нос мокрыми губками. Они взялись за руки и пошли в сад. Машенька — хорошенькая круглолицая девочка с рыжеватыми с подпалинкой кудряшками, веселыми темно-зелеными глазками — вприпрыжку побежала вперед по дорожке между высоких берез, сосен и елей. У трех кучно растущих берез остановилась и шепотом спросила:

— Хочешь посмотреть на мой гриб?

— Хочу, — кивнул Андрей Михайлович. — Где он?

— Я его прячу, — сказала девочка, указывая на кучку прелых листьев у тропинки. — Это я сверху посыпала. Сейчас ты увидишь, какой он красивый, с большой коричневой шляпкой.

— От кого же ты его прячешь? — улыбнулся Андрей Михайлович.

— От тебя, от мамы и от Алесика, — говорила Машенька, поднимая прелые листья.

Под ними ничего не было. Девочка в недоумении смотрела на чуть примятую травку, потом перевела взгляд на отца, глаза ее уже подернулись влагой, и Андрей Михайлович понял, что если не отвлечь ее, она вот-вот расплачется.

— А я знаю, где этот подберезовик, — серьезно сказал он.

— Где? — встрепенулась Машенька.

— Он убежал от тебя под другую березу. Давай найдем?

— А разве грибы могут передвигаться? — недоверчиво спросила Машенька, она уже снова улыбалась.

— Если очень захочет, то сможет, — уверенно сказал отец. — А уж если сам не может, то его споры определенно могут. Возьми палочку, чтобы удобней было искать.

Они подобрали две палочки и стали искать грибы, разгребая траву и старые листья; накануне прошел дождик — грибов было много: подберезовиков, лисичек, опят и даже белых.

Плетеная корзиночка, которую Машенька взяла для клубники, быстро наполнилась. На просторной поляне, заросшей густой травой и полевыми цветами, девочка нарвала букетик колокольчиков и ромашек. Идти на грядку за клубникой ей расхотелось. «Пусть Алесик сходит, а мы будем жарить грибы», — сказала она, увлекая отца за руку к дому. В доме играла легкая музыка: Алесик, старший брат Машеньки, студент, окончивший три курса университета, очевидно, включил проигрыватель или приемник. Ветерок надувал упругими белыми парусами шторы.

За неспешным завтраком на просторной светлой веранде шел шутливый разговор. Все очень хвалили жареные, с молодой картошкой, грибы. Здесь была мама Андрея Михайловича — Анна Григорьевна — невысокая, полная женщина с короткой стрижкой седых волос, лицо у нее круглое, припухлое, покрытое сетью тонких морщин, нос картофелиной, когда-то большие голубые глаза стали маленькими, но взгляд у них по-прежнему острый, насмешливый… Жена Галя, все еще такая молодая и свежая — само лето в свои сорок с небольшим, кареглазая, стройная, с рыжеватыми вьющимися волосами, высокой грудью, прямыми крепкими ногами, всегда веселая, терпеливая, неунывающая. И, наконец, Алесик — двадцатилетний красавец, спортсмен, высокий, сильный, все еще угловатый, у него, как и у матери, доброжелательный взгляд, мягкая улыбка. Он вежлив, терпелив, остроумен.

И, конечно, Маришка — его бесконечная, пылкая и нежная привязанность. Разговор как раз зашел о ней. Андрей Михайлович рассказал, как Маша хотела показать ему гриб, который она накануне старательно спрятала под ворохом прелых листьев, но он куда-то таинственно исчез.

— Мальта, наверное, съела, — пряча улыбку, баском сказал Алесик.

Мальта, рыжий, неугомонно снующий у стола от одного к другому фокстерьер дамского пола, услышав свою кличку, подбежала к Алесику и положила передние лапы и лохматую морду ему на колени.

— Не выдумывай! Мальта не ест грибов, — строго сказала Машенька, бросив укоризненный взгляд на брата.

Мальта оставила Алесика, подбежала к ней и уткнула ей в колени черный и холодный кончик носа.

— Да, это верно, я пошутил, — тихо усмехаясь, сказал Алесик. — Но все-таки я знаю, что было с твоим грибом: он уходил в гости на соседнюю дачу — там у него живет приятель, а сейчас вернулся обратно. И как ни в чем не бывало стоит на своем месте.

— Неправда! — взволнованно закричала Машенька, чутко уловив в насмешливой интонации Алесика намек на то, что это все же правда.

— Пойди посмотри, если не веришь, — как можно более равнодушно сказал Алесик. — Я никогда не говорю неправду. Ты же знаешь.

Мариша сорвалась с места и помчалась в сад.

— Ну зачем ты дразнишь ребенка? — с укором спросила Анна Григорьевна.

— Я не дразню, — улыбаясь глазами, сказал Алесик. — Гриб на самом деле стоит на своем прежнем месте. Куда же он мог деться?

В этот момент на веранду ворвалась запыхавшаяся, раскрасневшаяся, счастливая Мариша и бросилась к отцу, обняла его крепкими загорелыми ручонками за шею и сказала, прикрикивая:

— Гриб стоит на месте! На месте! Мой славный, милый, красивый гриб с большой коричневой шляпой.

— Ничего не понимаю, — удивленно улыбаясь, сказал Андрей Михайлович. — Я сам видел — час назад его там не было. Что за чудеса!

Алесик закрыв лицо до глаз салфеткой, смеялся.

— Алесик, почему ты хохочешь? — спросила Мариша, усаживаясь на свой стул. — Ведь гриб на самом деле вернулся. Это правда. Я видела своими глазами.

— Да нет, все нормально, — сказал Алесик, убирая от лица салфетку. — Все о’кей. Просто советую — развивайте наблюдательность. Ладно, не буду вас больше интриговать. Я видел вчера, как ты, Машенька, маскировала свой гриб. А я рано утром перемаскировал его — кучку прелых листьев перенес на два метра дальше. Вот и весь секрет.

Но эта тема уже потеряла для Мариши интерес. Главное — нашелся гриб.

— Папочка, — обратилась она к отцу. — Я стояла рядом с кленом, и один лист на ветке вдруг задрожал, задергался из стороны в сторону. А все остальные листья вокруг него не двигались… Почему он дергался? Он заболел, да?

Андрей Михайлович объяснил в чем дело.

Анна Григорьевна стала вспоминать, каким наблюдательным был в детстве Андрей Михайлович: «Он мог часами стоять у бутона цветка и ждать, пока он распустится…»

— Папочка, что ты все время шевелишь губами? — вдруг спросила Машенька. — Я еще в саду заметила. Ты ходишь и шевелишь губами.

— Я шевелю? — удивился Андрей Михайлович. — Да, действительно. Это я напеваю песенку:

Ну, как у вас дела насчет картошки?

Она уже становится на ножки…

Ну, слава богу, я рад за вас…

Все за столом засмеялись, захлопали в ладоши.

— Бабушка, а какой я была маленькой? — спросила Машенька. — Расскажи, пожалуйста.

— Ты и сейчас маленькая, — сказала мама.

— Нет, я уже большая. Ага, это нечестно, если надо что-то делать, ты говоришь, что я уже большая!

— Когда тебе исполнился годик, — сказал папа, — ты первый раз в жизни поцеловала маму. Я стал упрашивать, чтобы ты поцеловала и меня, но ты только крепко обнимала меня за шею и прижималась своей щечкой к моей щеке, а целовать не хотела. На следующий день мы поехали в Голицыно на дачу к поэту Арсению Александровичу. И там в окружении незнакомых людей ты вдруг обняла меня, высунула свой язычок и прижалась мокрым ротиком к моей щеке, потом отстранилась и издала язычком цокающий звук. Поверь мне — это был лучший поцелуй, который я получил в своей жизни. Я поставил тебя на пол, и Арсений Александрович стал хлопать в ладоши — некоторое время ты внимательно смотрела на него, заулыбалась и тоже стала хлопать ладошками, а потом и притопывать ножкой. Ты показала поэту лучшее, чему успела научиться за целый год своей жизни.

— Мамочка, а теперь расскажи, какой ты была маленькой, — попросила Машенька.

— Сейчас мне уже кажется, что я никогда не была маленькой, — с усмешкой сказала Галина Петровна, — это было так давно, что, наверное, это была вовсе не я, а кто-то другой. Недавно в магазине я случайно встретила одного мужчину — когда-то в школе он был моим поклонником.

— Мамочка, а что такое поклонник? — спросила Машенька. — Это тот, кто все время кланяется? А зачем он это делает?

— Поклонник — это тот, кто ухаживает за тобой, дарит тебе цветы, читает стихи, приглашает в театр и на концерты. Когда-то твой папа тоже был моим поклонником.

— А вот и неправда, — с улыбкой сказал Андрей Михайлович, с нежностью глядя на жену. — Я и сейчас твой поклонник. И всегда буду, — сказал и осекся.

— Так вот, — продолжала Галина Петровна. — Он наткнулся на меня и опешил, не мог скрыть изумления. «Галка, ты? Боже мой, какой у тебя усталый вид». А я отвечаю ему: «Да нет, Славик. Ты ошибаешься. Сегодня, напротив, я отлично выгляжу. Это не усталость, это время…» Ведь со времени нашей последней встречи прошло больше двадцати лет.

Андрей Михайлович уже давно обратил внимание на то, с каким искусством и тактом все обходят тему, которая — он не сомневался — у всех на уме, завтрашних торжеств. Ну что ж, пожалуй, они правы — об этом не стоит говорить. Об этом не стоит говорить хотя бы потому, что все в этой теме предельно ясно. Он останется жить и навсегда унесет с собой их любовь, свет и тепло их глаз, тепло и биение их сердец, их мысли. И где бы он потом ни был, каким бы ни стал — они всегда будут с ним, они, этот тихий, летний солнечный день — запах разнотравья, цветущего шиповника и жасмина, легкое покачивание веток, зеленых веток, словно провожающих его в бесконечно долгий путь и тихо шепчущих: «Прощай! Прощай! Прощай!» Не было никаких сомнений в том, что все голоса будут отданы ему — потому что других кандидатур нет. Слишком велики его заслуги перед человечеством.

— Бабушка! — прорвался сквозь мысли Андрея Михайловича голос Машеньки. — А какой ты была маленькой?

— Когда я была маленькой, многое было совсем по-другому, — сказала бабушка и вдруг засмеялась. — Совершенно неожиданное лезет в голову. Я вдруг почему-то вспомнила: мы в детстве очень любили всякие страшные истории. И вот вдруг одна из них пришла на ум.

— Расскажи, расскажи! — потребовала Машенька. — Я тоже люблю страшные истории.

К ней присоединился и Алесик. Вообще-то он куда-то уже навострился, отметил про себя отец, уже дважды поглядывал на часы. Но проявляет выдержку — первый не уходит из-за стола, хотя уже и чай выпили.

— Мама, это непедагогично, — сказал Андрей Михайлович, — ты же знаешь, какая Машенька впечатлительная.

— Нет, педагогично! — возразила Машенька. — Это очень-очень интересная история. А я ни капельки не буду бояться. Ведь я не боюсь ни капельки, когда мы ходим на могилу к дедушке. Мамуля, расскажи про котят.

— Про котят ты сама прекрасно можешь рассказать, — сказала Галя, поправляя прядь волос на голове дочери.

Это все были незамысловатые семейный истории, которые рассказывались за общим семейным столом. Все их хорошо знали, но тем не менее каждый раз вновь слушали с большим интересом.

— Мы с мамочкой жили в пансионате, — рассказывала Машенька, — и там были три хорошеньких таких котеночка и их мама — большая полосатая кошка, похожая на тигра. Они всегда ждали нас у столовой, потому что мы приносили им покушать. Как только мы выходили, они сразу выпрыгивали из кустов…

Андрей Михайлович положил ладонь на горячую под солнечными лучами, золотистую голову дочери и подумал со странным удивлением, почему вдруг ему стало так тоскливо и больно, словно он уезжает навечно, а сейчас навсегда прощается с ними. Он так сжился с ними и со всем этим миром, что получить право на бессмертие значило и самому стать другим, и все вокруг тоже станет другим. Все это, что ему до боли близко и дорого, будет уже другое — это будет мир мамы, жены, сына, дочери, но не его — он уже не будет с ними, вернее, будет, но только временно, всего один миг… Он словно бежит от них навсегда. Другие будут приходить в жизнь и уходить из нее, а он всегда будет, всегда, как вечный одинокий путник. Обречен на бессмертие и одиночество.

Андрей Михайлович стряхнул с себя минутное оцепенение…

Все встали из-за стола. Анна Григорьевна и Галя занялись уборкой. Машенька с Алесиком отправились в магазин. Андрей Михайлович пошел в кабинет работать.

Это был простой, незатейливый летний день — теплый, солнечный, с легким ветерком и набегающими на солнце тучками, с пением птиц, жужжанием и стрекотанием насекомых, музыкой из транзисторного приемника.

Раньше Андрей Михайлович в такой день иногда думал о том, как сладостно-прекрасна жизнь и как было бы хорошо, если бы всегда видеть над головой это небо, ходить по этой зеленой пахнущей травой и садом земле, дышать этим чистым, бесконечно голубым небом.

А сейчас ему было не по себе.

Вечером Андрей Михайлович послал телеграмму о том, что решительно отказывается от своего права на бессмертие.

РЫБКА

Телефон стоит на столе у Петра Игнатьевича, невысокого, плотного, добродушного мужчины средних лет. Петр Игнатьевич трудолюбив и деликатен, из тех, кто мухи не обидит. Сегодня он пришел пораньше — у него срочная работа. Он даже мысленно потирал руки в предвкушении: «Ну, поработаю я сегодня на славу!»

Петр Игнатьевич разложил на столе необходимые бумаги и углубился в их изучение. Ровно в девять в комнату один за другим стали забегать запыхавшиеся сотрудники.

— Здорово, Петя! — пробегая мимо стола, похлопал по плечу Петра Игнатьевича его сослуживец Саша Простосердов. — Уже трудишься? Ну давай-давай, — подмигнул он. — Смотришь, к празднику и премию подбросят.

Петр Игнатьевич лишь слабо улыбнулся в ответ. Сотрудники уселись за свои столы и шумно стали обсуждать итоги вчерашнего хоккейного матча.

— Слышь, Петя, Петруша, — позвал самодовольный Сашка, ковыряя в зубах спичкой, — ты смотрел вчера матч по телевизору?

— Алавердыев — лучший игрок, — оторвав голову от бумаг, изрек Петр Игнатьевич и снова углубился в сводки и расчеты.

— Ну, а я что говорю! — торжествующе захохотал Простосердов. — А я что говорю!

«Ну, теперь завелись на час», — с тоскою подумал Петр Игнатьевич, который никак не мог сосредоточиться на одной мысли. Нужная мысль мелькала перед ним, как рыбка, которую он пытался поймать рукой в водоеме. Внимание его тотчас же отвлекалось разговорами.

Наконец хоккейная тема была исчерпана, и сослуживцы не торопясь приступали к делам. Некоторые принялись за чтение газет, другие доставали папки с бумагами и неторопливо шуршали ими. Именно в этот благодатный момент Петр Игнатьевич и поймал одну из вертких рыбок за хвост и всеми силами пытался удержать ее. Зазвонил телефон. Единственный в комнате, он стоял на столе Петра Игнатьевича.

— Саша Простосердов, тебя, — крикнул Петр Игнатьевич.

— А кто звонит? — на ходу поинтересовался Саша. — Мужчина или женщина? — Он взял трубку и с ходу стал кричать в нее, нисколько не задумываясь, что может помешать кому-то, тем более Петру Игнатьевичу, рядом с которым он стоял. Саша оглушительно реготал.

— Здорово, Феликс, дорогой! — кричал он. — Сколько лет сколько зим. Как дела, старичок? Почему не звонил? А мы тут только что толковали насчет вчерашнего матча. Ты был? Как же это я тебя не встретил? Ну скажи с ходу, кто, по-твоему, лучший бомбардир. Ну, говори, говори не думая. Кто? Осетинский? Ну молодец! Ну отмочил! Ха-ха-ха! Чтоб мне пропасть. А мы здесь все утро проспорили, а про Осетинского забыли.

Петр Игнатьевич некоторое время держал рыбку одной рукой. Она отчаянно била хвостом — вот-вот вырвется. Тогда Петр Игнатьевич схватил ее второй рукой и пытался поймать зубами кончик ее хвоста, который быстро дергался из стороны в сторону.

— Игоря давно видел? — продолжал Простосердов. — Давно? Я тоже давно. Говорят, спился. А жаль — хороший был малый. Как в преферанс играл!

Рыбка вильнула хвостиком и чуть не выскользнула, благо Простосердов на минуту замолчал и Петр Игнатьевич с трудом удержал ее и с нетерпением ждал, когда же закончит свой разговор этот трепач Сашка. Через несколько минут он опустил трубку и с неистовым возбуждением стал объяснять Петру Игнатьевичу:

— Феликс звонил, дружок еще со школьных лет, разыскал, собака. Хороший парень. На спор в девятом классе, не отрываясь, выпил трехлитровый баллон пива.

— А я слышал, что желудок человека… — вмешался Плексиглазов, который жить не мог, чтобы не влезть в разговор, который затевал Сашка.

Петр Игнатьевич заслушался и забыл про рыбку, а когда хватился, ее и след простыл — исчезла. Он стал страдальчески морщиться, изо всех сил пытаться припомнить, что же сия рыбка значила. На ум ничего не шло. Петр Игнатьевич чувствовал себя обокраденным. Он напрягся и решил не обращать внимания ни на какие разговоры, а думать, думать, думать, пока не вернется исчезнувшая рыбка. Кто не знает, каких мук стоит нам вернуть пропавшую мысль!

К столу Петра Игнатьевича подошел Плексиглазов, стал набирать город.

— Алло! — кричал он в телефонную трубку. — Алло! Это город?

Краешком глаза Петр Игнатьевич видел, что Плексиглазов держит трубку, отставив мизинец в сторону. «Ишь, старая кокетка, — подумал он. — Опять свидание назначает». Плексиглазов соединился с тем, кто ему требовался, и вдруг заговорил не обычным своим, а каким-то льстиво-игривым голоском, почему-то называя того, что был в трубке, мужским именем — Валерий Николаевич. «Что за наваждение? — подумал Петр Игнатьевич. — С кем это он так странно разговаривает?» Сашка тоже с удивлением уставился на Плексиглазова.

— Валерий Николаевич! — кричал Плексиглазов в трубку. — Давай вечером сходим в Дом композиторов, у них знатно. Тихо, никого посторонних, одни музыканты.

«Ишь, шельма, маскируется, — думал Петр Игнатьевич, — новая краля завелась, Валерием Николаевичем окрестил. Прошлую за племянницу выдавал».

Плексиглазов окончил говорить, на его физиономии была написана высшая степень удовлетворения.

— Ты что же это, решил нас за нос водить? — с обидой спросил Простосердов. — Разговариваешь с бабой, а называешь ее мужским именем. Ну и прохиндей!

— С какой бабой, ты что, очумел? — попробовал возмутиться Плексиглазов.

— Думаешь, я не слышал ее голоса?

— А слышал, так помалкивай, не твоего ума дело, — отрезал Плексиглазов. — Это тебе не хоккей. Понял?

Петр Игнатьевич обхватил голову руками и постарался сосредоточиться на одной мысли, которая все никак не хотела оформиться во что-то законченное, цельное и теперь прикидывалась уже легкомысленной обезьянкой, строила Петру Игнатьевичу рожи и показывала язык.

К его столу подошел Сашка, поднял трубку телефона, набрал номер. Ему ответили, и тогда он повернулся спиной к Петру Игнатьевичу. Сделал он это, по-видимому, из лучших побуждений. Чтобы не мешать Петру Игнатьевичу. Но тому как раз было вдвойне неприятно смотреть на его туго обтянутый серой материей зад с пятном на левом бедре.

«Надо попросить завхоза поставить еще один, параллельный телефон в комнату, — тоскливо подумал Петр Игнатьевич. — Так совершенно невозможно работать».

— Муся! — кричал Сашка в трубку. Это был рослый, здоровый круглолицый мужчина сорока лет, с брюшком, но все его называли только по имени. — Муся, ты слышишь меня? Как у тебя дела, Мусик? Не волнуйся, не переживай. Плюнь на них всех. Плюнь на них, говорю, с Останкинской башни. Береги здоровье. Вот и правильно. — Он долго молчал, издавал непонятные хмыкающие звуки, обозначающие одобрение, наконец звучно расхохотался. — Килькой, говоришь? Ха-ха-ха! Ну, молодцы работяги. — Он вернулся за свой стол и, обращаясь ко всем, пояснил: — А я вот с женой разговаривал. Со своей собственной, единокровной. И называл ее без всякой конспирации — Муся, а не Муслим какой-нибудь Магомаевич. Муська моя проводила беседу на одном объекте. О сердечно-сосудистых заболеваниях. Вы пьете, говорит, а закусываете жирной пищей — ветчиной, грудинкой, маслом и тому подобное. Это очень вредно для сосудов. Один тип засмеялся. «Вы чего?» — спрашивает у него. «А мы от ожирения не помрем. Соберемся, килькой закусим — и всё, пообедали».

— А вот я недавно читал, — заговорил Петр Игнатьевич, — что самый лучший способ лечения — голодание. Месяц ничего не поешь — все бациллы помирают и ты выздоравливаешь.

— Чепуха! — махнул рукой Плексиглазов. — Пока бациллы помрут, ты сам ноги вытянешь.

И снова разгорелся спор, потом были новые телефонные разговоры, кто-то приходил, уходил… Так прошел день.

Петр Игнатьевич все-таки был доволен: ему удалось поймать одну рыбку и привязать ее к бумаге. Зато побаливала голова.

— Ну, будь здоров, Петруша, — ласково напутствовал его Сашка. И поморщился. — Сегодня у меня что-то голова болит. Устал. День был напряженный.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТОСТ

— Итак, — сказал Монаков, окидывая всех веселым взглядом, — мой тост за женщин!

За женщин — это всегда интересно. Тем более Монаков хоть и молодой, но ученый человек. Кандидат наук. За оживленным столом, обильно уставленным закусками, замолчали и перестали жевать.

Монаков держал стопку у самого сердца, как бы подчеркивая, насколько волнует его затронутая тема. Одет он как модный юноша.

— Во все эпохи женщина, — продолжал Монаков, игриво поглядывая на женщин, — была объектом атаки со стороны мужчин. И, очевидно, не зря. Ибо женщина — это всегда прекрасно. Это великолепно. Любая отдельно взятая особь неизмеримо выше любого шедевра мирового искусства. Ибо она живая, у нее светятся глаза, у нее теплая кожа и она может смеяться и обнимать вас своими мягкими руками. А даже самая прекрасная картина или скульптура никого не согреет. Правильно я говорю, товарищи мужчины?

Мужчины охотно поддержали. Конечно, не согреет. Тем более что искусство было где-то там, в музеях, а жены и подруги сидели рядом. Здесь же за столом, рядом с Монаковым, сидела и его жена. Взгляд ее темных глаз ничего не выражал. Сухое, тонкое лицо было бесстрастно, губы поджаты.

— Женщина всегда прекрасная загадка, — с пафосом продолжал Монаков. — Что же так неудержимо влечет нас к ней? Красота. Нежность. Целомудрие.

За столом окончательно перестали жевать и шептаться. Монаков победоносно оглядел присутствующих.

— Кротость, мягкость, сердечность. Возьмем, например, — взгляд Монакова быстро пробежал по лицам и остановился на полной брюнетке с высокой грудью, — нашу очаровательную, прелестнейшую Тамару Сергеевну. Взгляните и оцените, как она прекрасна.

Взгляды всех устремились на Тамару Сергеевну. Она смущенно опустила глаза и учащенно задышала.

— Какие у нее божественные формы! Вся она так и дышит негой.

Все улыбались. Лишь одна жена Монакова сидела неподвижно, словно деревянный идол. Вдохновленный Монаков продолжал свой пламенный тост. Он в упор смотрел на Тамару Сергеевну, и глаза его горели юношеским обожанием, восторгом, страстным вызовом.

— Взгляните же и на эти загадочно мерцающие зеленые глаза, на этот легкий загар плеч, на эту дразнящую воображение шейку. Тамара Сергеевна чудо естества, самая большая удача природы, ее совершеннейшее творение.

Пухлые, влажные губки Тамары Сергеевны беспомощно приоткрылись, на щечках заиграл легкий румянец.

— Ею мало любоваться, — счастливым смеющимся голосом продолжал оратор, — ее надо боготворить, сочинять в ее честь гимны и оды, оратории и кантаты. Она дает могучий толчок творчеству, дерзанию, борьбе…

Монаков до того распалился, вошел в такой азарт, что уже не мог остановиться.

Тамара Сергеевна подняла на него свои широко раскрытые глаза, грудь ее высоко вздымалась.

— А я и не знала, что вы обо мне так думаете, — с кокетливым смешком сказала она, подавшись навстречу этому искусителю-златоусту.

А он с необыкновенным подъемом продолжал:

— Я объявляю вас, божественная Тамара Сергеевна, царицей нашего вечера и смиренно прошу разрешения поцеловать ваши прелестнейшие ручки.

— Я разрешаю вам это, — томно и расслабленно сказала Тамара Сергеевна.

Монаков сделал было шаг в обход стола к своему триумфу, но вдруг его что-то остановило. Он оглянулся — это жена крепко уцепилась за полу его кожаной куртки. Она поднялась, вынула из пальцев разгоряченного супруга стопку и энергичным жестов выплеснула ее содержимое ему в лицо. Тоном жестким и непреклонным сказала:

— Негодяй! Вот когда наконец ты раскрылся. Мне говорил, что она дура набитая и что тебе смотреть на нее противно. Ах ты, бабник проклятый! — С этими словами уважаемая супруга с силой и быстротой настоящего чемпиона по боксу стала хлестать Монакова по щекам.

Ошеломленный, он даже не пытался защищаться. Голова его моталась, а во рту что-то булькало, будто он давал слово никогда в жизни больше не поднимать тост за прекрасных женщин или просто давился собственным языком.

Когда общий шок прошел, присутствующим с трудом удалось оттащить разъяренную супругу от бледного, испуганного Монакова…

По дороге домой он с обидой говорил:

— Ну что ты набросилась? Ведь я не о ней. Я вообще. Образно. Забыла, что ее муж — мой начальник? Плакала теперь моя заграничная командировка.

СМЕШНОЙ СЛУЧАЙ

Я тоже люблю посмеяться. Особенно если что-то стряслось не со мной, а с кем-то другим. А то вот украли у меня на пляже джинсы. Ну, часы в них были, документы, деньги кое-какие. Все, конечно, от души смеялись. Кроме меня.

Ладно, думаю, смейтесь. Позвоню-ка лучше домой, жене. Она посочувствует. Может, даже отругает. И то легче будет. Жена выслушала меня и молчит. Кричу: «Слышишь меня?» В ответ «да» и какой-то непонятный звук наподобие «фррр». Ого, думаю, как переживает.

— Ты смеешься? — спрашиваю.

— Да, — говорит жена. — Извини, Петя. Но все это ужасно смешно.

— А что же в этом смешного?

— Я представила, как ты с пляжа в трусах бежал… Фррр!

— И вовсе не в трусах, — обиженно сказал я.

— И трусы украли? — спросила жена.

— Нет, трусы не украли, трусы пока на мне, — сказал я. — А по городу я, если хочешь знать, шел в чужих брюках. Одолжил у одного. Пока. — И повесил трубку.

По городу я действительно прогулялся в чужих штанах. Правда, великоватых. И без ремня. Приходилось все время поддерживать их руками, чтобы не спадали.

Знакомый мой, тот, у кого я одолжил брюки, — человек, конечно, порядочный и даже душевно симпатичный, хотя тоже со странностями. Перед ужином встречаю его, он мне подмигивает и крепко так, дружески жмет руку.

— Ну как, — говорит, — дошел?

— Дошел, — говорю, — спасибо, дружище. Выручил.

— То-то же, — говорит он и снова подмигивает.

Думаю: чего это он подмигивает? Странный какой-то тип. Ну, дал свои брюки до дома отдыха добежать, а теперь подмигивает. На что это он намекает, интересно?

— Спасибо! — еще раз говорю. — Большое спасибо, старина. От души благодарен. Выручил ты меня, можно сказать.

— А раз так, — говорит он, — с тебя причитается. Не меньше.

— За что? — говорю. — Брюки ведь не у тебя, а у меня свистнули…

— А за то, — говорит, — что выручил.

— А-а-а-а… — говорю. — Теперь ясно, почему ты мне подмигивал. А я никак в толк не мог взять. Но если хочешь, это с тебя причитается.

— Это еще почему? — удивился он.

— А потому, что брюки твои в два раза шире моих и без ремня. Внизу бахрома. А ты еще за девушками в них ухаживаешь.

— Вот она, твоя благодарность, — сказал он. — А я ведь тебе от души помог. Мог бы и не давать свои брюки. И никто бы меня не осудил.

— Ты мне от души помог, — сказал я, — а я тебе от души благодарен. Вот мы и квиты.

— Вот ты какой, — сказал он, отворачиваясь.

— А ты сам какой? — сказал я. — Посмотри на себя в зеркало.

В общем, расстались мы недовольные друг другом.

Пошел я в милицию. До чего же там все-таки вежливые люди. Особенно один, Виктор Лукич. Вначале выслушал меня. Потом стал задавать вопросы. Так усиленно интересовался моей персоной, что я даже забеспокоился, не притянут ли меня самого за эти самые брюки. Еще впутаюсь в какую-нибудь нелепую историю. Да нет, не притянули. Обошлось.

— Вот что, молодой человек, — улыбаясь говорит Виктор Лукич, — вы пришли не по адресу. Вам надо обращаться в бюро находок. Потому как джинсы ваши не украли. Просто вы сделали кому-то хороший подарок.

— Как не украли? — удивился я.

— А так, — сказал Виктор Лукич. — Вы забыли в кабинке свою вещь, а кто-то нашел ее…

И чтобы облегчить мои моральные страдания, Виктор Лукич рассказал, как один мужчина решил с шиком провести отпуск на Южном берегу Крыма и захватил с собой для этой цели все свои сбережения. В первый же вечер пригласил в кафе одну миленькую девушку, щедро угощал ее, красиво расплатился, а потом гулял с ней по приморскому парку и охотно делился своими планами. Она пожаловалась, что ей холодно, и он, как истинный джентльмен, накинул ей на плечи свой пиджак. Спустя некоторое время девушка деликатно сказала, что ей надо на минутку отойти. Зашла она в кусты, а он стоит умиляется — какая, мол, культурная девушка. И попросила совсем как маленькая. Так он ее и видел. Вместе со своими сбережениями.

— Так что не расстраивайтесь, — сказал в заключение Виктор Лукич. — Бывает и хуже. А может, еще вернут.

— Как же! Ждите, — сказал я. — На днях я забыл в душевой своего дома отдыха мочалку с мылом. И с приветом!

Больше я о своей пропаже никому не рассказывал. Зачем? Все равно не посочувствуют. Будут смеяться. Потому что смеяться — это так прекрасно. Особенно над другими.

БАБУШКА

Можно ли провезти козу в плацкартном вагоне пассажирского поезда? Не знаете? Я тоже не знаю. И тот чудак с козой тоже не знал. Уговорил он проводника пустить его. Клялся, что коза у него тихая, не бодается, мешать пассажирам не будет. Пустил его проводник. Не из жалости, конечно, а, сами понимаете, за приличное вознаграждение.

Вначале хозяин сгоряча запихал свою козу под полку. Но коза оказалась с характером и ни за что не желала всю дорогу лежать там. Ее укачивало. И все она норовила в проходе стать. От этого всякий человек, идущий через вагон, ее пугался.

Двое суток продолжалось мирное сосуществование козы с пассажирами. Они приспособились друг к другу, притерлись характерами. На третьи сутки в поезд сел ревизор и начал проверку по вагонам.

Кондуктор, конечно, перепугался и стал требовать, чтобы пассажир с козой немедленно покинул его вагон. Тот заупрямился: «Такого уговору не было, чтобы на ходу с козой из поезда прыгать». Спорили, спорили, пока пассажира не осенило. Неохотно, правда, но кондуктор согласился с его идеей.

Затащили они козу в служебное купе, и там пассажир влил ей в пасть целый стакан водки. Коза не заставила долго ждать и тут же уснула мертвецким сном. Уложили они ее на вторую полку, повязали голову белой косынкой, а сверху накинули простынку.

А тут и ревизор нагрянул. Ему уже намекнули: едет-де в этом вагоне безбилетная коза. «Ага, — сказал ревизор, — сейчас мы ее застукаем на месте преступления».

Заходит он в вагон и с места в карьер требует у проводника:

— А ну, где тут у тебя коза?

— Какая коза? — удивился кондуктор. — Никакой козы сроду здесь не было.

— Ты это брось, — сурово оборвал его ревизор. — Дурака не валяй. Веди. Сейчас я тебе сам покажу козу. И ты мне ответишь за нее по всей форме.

Первым делом он заглянул в туалет. Там, конечно, пусто. Затем — в служебное помещение. Смотрит — лежит кто-то на второй полке, накрытый простыней, и тяжело дышит.

— Это кто? — спрашивает ревизор.

— Бабушка одна заболела, так я ее от других пассажиров изолировал, — отвечает кондуктор. — Вдруг заразная.

— Живая еще? — с опаской спросил ревизор.

— А то как же? Сами видите, как дышит.

Ревизор заглянул под сиденье, посмотрел вверх, где багажное отделение, и решительно направился дальше. Проверил весь вагон — козы нет. Чувствует, здесь что-то не так. Снова грозно обратился к кондуктору: «Где коза?» А пассажиры смеются, но помалкивают. «Никакой козы у меня нет и не было», — держится своего кондуктор. Ревизор обшарил в вагоне каждую щелочку. «Пошли, говорит, в твое купе».

Сели они. Ревизор стал просить:

— Слушай, я уже тридцать лет ревизором работаю. Я сквозь стенку «зайца» вижу, чувствую по запаху — где-то тут у тебя в вагоне коза. А где ты ее спрятал, ума не приложу. Покажи ее мне. Иначе я спать не буду. Даю слово, что за признание наказывать не буду.

— Честное слово? — переспросил кондуктор. — И козу не ссадите?

— Самое честное, — подтвердил ревизор. — И козу не высажу.

— Ну, тогда смотрите, — сказал кондуктор, поднимаясь с места и сдергивая простынку с козы. — Вот она, наша бабушка-коза. Выпила немного, а теперь лежит отдыхает.

Крякнул ревизор, поднялся, ничего не сказал и молча пошел дальше. Таким образом, как видите, в отдельном исключительном случае провезти козу в плацкартном вагоне пассажирского поезда можно. Даже без билета. Но только, конечно, с разрешения ревизора.

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

Я зашел на прием к богу. Он посмотрел на меня. Просто посмотрел, и все. Безо всяких эмоций. В моих глазах была почтительность и даже страх. У него же в глазах не было даже мимолетного любопытства. Он просто зрительно зафиксировал мое появление. Зашел, мол, какой-то субъект с папочкой в руках. И все.

У него было крупное, решительное, волевое лицо, серые, мутноватые, налитые кровью глаза, набрякшие веки и мешки под глазами. Не иначе как с похмелья, решил я, и чрезмерно вежливо, даже подобострастно поздоровался с ним.

— Ну? — вместо ответа сказал он.

— Принес рассказик, — смущенно сказал я, чувствуя себя виноватым за то, что отнимаю у него время такой чепухой.

— Давай, — сказал он.

Я протянул папочку.

— Когда прийти?

— Сейчас прочитаю, — сиплым голосом сказал бог. — Садись. Жди.

Вот так удача. Я сел на краешек стула. Руки молитвенно положил на колени. Он, хмурясь, стал читать мой рассказ.

Время от времени его отвлекали телефонные звонки. Он прижимал трубку к уху и смотрел на меня и не видел. Даю голову на отсечение, что в эти минуты он меня просто не воспринимал как живое существо.

Понимая, что я для него никто, абсолютно пустое место, я тем не менее всячески заискивал перед ним: понимающе улыбался, когда он говорил по телефону со своей любовницей, хмурился, когда он отчитывал своего вчерашнего собутыльника, угодливо смеялся, когда он обманывал жену, и одобрительно кивал, когда он договаривался о покупках дефицитных товаров из-под прилавка.

Чтение короткого рассказа растянулось на добрых два часа. Сорвался мой визит к зубному врачу.

Зато он сразу не выгнал меня в три шеи, думал я, и даже предложил сесть. Не говоря уже о том, что бог читал при мне мой рассказ. Одно это наполняло мое сердце священным трепетом. Наконец он закончил читать и поднял на меня свой тяжелый взгляд. Лицо мое словно стянуло тугой резиновой маской, и я с трудом смог улыбнуться. Он молчал.

— Плохо? — с робкой надеждой спросил я, как спрашивают врача у постели безнадежно больного.

Он покачал своей большой головой.

— Еще хуже, — сказал он кривясь. — Это отвратительно. Ты согласен?

Я молчал. Что я мог ответить самому богу? Спорить с ним? Я знал, это бесполезно. С богом не спорят. Его лишь почтительно слушают.

— Ты не умеешь писать, — сказал бог. — Похоже, ты никогда не учил грамматики. Не знаешь даже, где ставить тире, а где точку с запятой. Не умеешь правильно сделать перенос. Вот смотри. — И он с презрением потыкал своим толстым пальцем в мой рассказ. — А еще берешься писать рассказы. — А что у тебя за сравнения: «Вода, словно зеленый мрамор с белыми разводами». Это же примитивно, как простая вода. Ха-ха-ха! А это: «Девушки, похожие на кувшинки». Где ты видел девушек, похожих на кувшинки?

Я молчал, сцепив руки и стиснув зубы. Я знал, что надо терпеть. Самое главное бог скажет в конце.

— А зачем вообще ты написал этот рассказ? В нем нет никакого смысла.

Я молчал, хотя чувствовал, что еще немного и я сойду с ума.

— А теперь возьми свой рассказ, — сказал в заключение бог, — и хорошенько отредактируй его, а еще лучше перепиши заново. И тогда приходи. А еще лучше отнеси в другую редакцию. — И он снова мрачно хохотнул.

Я молчал, хотя на глазах моих выступили слезы. Испив полную чашу унижения, почтительно кланяясь, я покинул его кабинет.

На обратном пути я понял, что если я чего-нибудь не сделаю ему — то больше не смогу спокойно жить. Я должен убить этого типа, думал я, сжимая кулаки. Или хотя бы при всех набить ему морду. И вообще он вовсе не бог, а просто обыкновенный жалкий редакторишко.

Самым безопасным было написать новый рассказ. Только о том, что я слышал у него в кабинете, — о любовнице, пьянстве, дефицитных товарах из-под прилавка. Я еще никогда не был так счастлив, когда представил, как ему будет неуютно, когда его жена, друзья, начальство прочтут рассказ и начнут задавать вопросы…

Я сел и написал этот рассказ. Месть сладка. Если бы только я осмелился назвать его фамилию.

ФИРМА

Рядом с ним я, конечно, просто рядовое млекопитающее. А я и не претендую. Понимаю всю разницу. Кто он и кто я. У меня даже глаза болят, когда я смотрю на него. Такой нестерпимый блеск. Вот загадка для ученых — где он достает такие престижные шмотки. Может, во всем нашем городе у него одного есть такая красивая рубаха. Черного цвета, вся расшитая надписями (мне один знакомый перевел с иностранного языка): «Люблю удовольствия», «Мне нравятся хорошенькие женщины», «Виски — напиток настоящих мужчин» и другими. А видели, какие у него джинсы? Из какого вельвета? Мышиного цвета в тонкий рубчик. А туфли?

Не спорю, может, сам по себе он немного неказист и даже слегка смахивает на обезьяну. А вы тоже не звезда экрана. Вы на лицо не смотрите. Вы смотрите на перстень. Посчитайте караты. Посчитали? Пальцев хватило? А теперь уймите волненье. Так-то оно безопасней для здоровья.

Нет, я не завидую, я просто преклоняюсь. Это по-вашему. А по-моему, есть перед чем. Ах, ах, он, оказывается, фат, он жене изменяет. Ну и пусть изменяет, если она того заслуживает. Тунеядец? Если у него есть деньги, какой же он тунеядец? Тунеядец, когда их нету. Где берет? Понимаю, вас это очень интересует. Адресок хотите узнать? Где лежат, там и берет. А если деньги есть — он уже не кто-нибудь, а уважаемый человек. Фигура.

Конечно, у вас и на это есть возражения. Какая же, мол, фигура, если зад тощий, как у куренка. Не спорю, он не атлет. Мышц действительно маловато. А зачем они ему? А вам, собственно, какое дело до его фигуры? Фигура — дура. Извините за шутку. Сами не придирайтесь к тому, к чему не надо. Смотрите в корень. Что в нем особенного? А то, что у него любая тряпка с фирмой. А фирма — это особый знак, который выделяет из толпы, возносит над ней избранных. Он это может. А кто может, тот и человек.

Мне одна знакомая рассказывала. Она кое-чем приторговывает, потому и разбирается. Так вот — были у нее самые что ни на есть плюгавенькие джинсы. Никак она не могла их сбыть. И вот нашла как-то пыльную тряпочку. А это оказалась не простая тряпочка, а фирменная. Пришила ее к тем джинсам. И тут же их у нее чуть с руками не оторвали. За сто пятьдесят.

Фирма это фирма, а не кулек сосисок. Пришел я на днях к одному дяде на прием. С порога начал здороваться и руку протягивать. А он даже хмурого носа от бумаг не оторвал. Потом, правда, нехотя чуть приподнялся, лицо в сторону отвернул и как одолжение ладошку сунул. Стал я ему излагать свое дело. А в этот момент в дверь авантажно вошел какой-то неказистый маленький человек и показал кусочек картонки, обтянутой кожей. Хозяин вскочил, засуетился. Оказалось, у него совсем другое лицо — не кислое, как у желудочного больного, а веселое, словно у курортника. Глаза, только что тусклые, как у карманника, заискрились, как у молодожена. Мне рукой махнул — мол, подожди в приемной.

Вот вам и кусочек картонки. Вы думаете, картон на хозяина такой гипноз произвел? Черта с два. Фирма. И я его не осуждаю. Я сам этого лисенка, что без очереди влез, сразу от всей души зауважал, тут же деликатно поднялся, уступил ему свое место и на цыпочках выдворился из кабинета. И действительно — кто я такой, чтобы требовать к себе внимания? У меня такой картонки нет. А без нее я просто некое физическое тело с фамилией.

АРБУЗ

Эту историю можно изложить предельно коротко. Я купил арбуз и отнес его домой. Но при таком изложении пропадают нюансы. А без нюансов какая же история?

Итак. Я взял билеты в кино на вечерний сеанс. По пути стал в очередь за арбузами. Астраханскими.

Арбуз я купил, но прежде, чем купить, отстоял за ним целый час. Лезли там разные типы, а продавщице все равно, кто деньги сует. Берет и слева и справа. Пришлось сделать ей замечание. Ей слово — она в ответ десять. Потребовал книгу жалоб. Она ноль внимания. Я, конечно, не стал бы ничего писать, если бы она по-другому себя вела. А то обозвала нахалом, свиньей и другими похожими словами. Я тебя-де, в шляпе, помню. Ты всегда на моих нервах играешь!

Это я-то? Да я в первый раз к этому ларьку подошел. Так меня унизить в глазах общественности.

— Ты бы прежде, чем со мной говорить, язык свой прикусила, — резонно посоветовал я.

После этого она отказалась меня обслуживать. Ну не обидно ли? И, главное, очередь на ее стороне. Дескать, не хами человеку. Видишь, как старается. Старается? Уж я-то вижу, как она старается. Бросит арбуз на весы, стрелка еще летает в разные стороны, а она уже сумму называет. Математик! Я стою рядом, требую справедливости. Надоел ей, видно, мой контроль.

— Уйди, — говорит, — бога ради. А то я за себя не ручаюсь. Возьму самый большой арбуз, трахну по твоей башке, посмотрим, кто крепче.

Глянул я на часы — батюшки, время поджимает. Не успею в кино. Засуетился.

— Дай, — говорю этой нахалке, — арбуз, и разойдемся как в море корабли.

— Ну, вот еще, — отвечает. — Извинись вначале. А там посмотрим.

Делать нечего. Пошел в Каноссу. Извинился. И попросил тот самый арбуз, которым она хотела меня по голове трахнуть. Потянул этот сувенир на девять килограммов. Она, правда, с меня за десять слупила. Но на этот раз я смолчал. Чего со скандалисткой связываться?

Еле донес арбуз. Пришел домой — жена аж трясется:

— Где ты шлялся?

— Вот, — говорю, — билеты в кино.

Она посмотрела на часы, на меня. И промолчала. Но выражение лица у нее было такое: в своем ли я уме. Я тоже глянул на часы.

— Зато какой арбуз! — говорю.

— Какой? — спрашивает. — Не иначе зеленый. Ведь у тебя все не как у людей.

— Почему же не как? — говорю. — Очень даже как. Дай нож.

Взял нож и со всего маху вонзил его в арбуз. Лучше б я вонзил его в ту самую продавщицу. Конечно, он оказался зеленым. Не знаю, правда, кто был более зеленым в ту минуту. Арбуз или я.

Вот и вся история, которую можно изложить словами: «Я купил арбуз и принес его домой, а он оказался зеленым. Впрочем, первый раз, что ли?..»

СОБАКА

Мне было не по себе — меня глодала неясная тревога. А ветер за окном скрипел костями старых деревьев и выдувал последнее тепло из комнаты, в которой я тщетно пытался согреться. И я решил убить мой страх перед холодом и темнотой — оделся, вышел из своей пустой, одинокой квартиры, спустился на трясущемся железном лифте вниз и оказался на улице.

Я шел по улице, и метель острыми крупинками больно резала мне лицо и засовывала свои длинные холодные пальцы за воротник. Люди выбегали из теплого парного зева метро и, зябко ежась, бежали по домам. Я долго ходил — все сильнее замерзая и постепенно успокаиваясь.

И вот я подошел к своему плохо освещенному подъезду. У его двери я заметил собаку. Дрожа от стужи, она жалась к подъезду. Это был довольно крупный рыжий пес с провисшей спиной. Он едва держался на ногах. Я шагнул ближе. Он, пошатываясь, отпрянул в сторону.

«Эх, дружище, — сказал я. — Как же ты разуверился в людях!» Я оставил дверь приоткрытой и пошел к лифту. Спустя несколько минут я вернулся сюда с подстилкой и куском колбасы для собаки. Мой пес уже устроился у батареи. Увидев меня, он вскочил на ноги и с неуверенным ожиданием уставился на меня. Я положил у батареи подстилку и колбасу и вновь вернулся к себе. «Кому-то на белом свете еще хуже, чем мне», — пробормотал я.

Теперь мне уже не было так холодно и одиноко, как всего час назад.

ИСЧЕЗНУВШИЙ В НОЧИ

В четверг, 24 мая 197… года, в точно назначенное время от Северного вокзала отошел поезд дальнего следования. В третьем купе после сутолоки посадки пассажиры приходили в себя, настраивались на дорожный лад, знакомились.

Два приятеля, высокий худощавый Саша и маленький крепыш Петя, оба в модных вельветовых костюмах бежевого цвета и в массивных очках, напускали на себя важность и таинственность. Из их намеков выходило, что они едут в командировку с какой-то особой миссией, о которой они и хотели бы, но не имеют права распространяться. Миссия же их заключалась в том, что они, дипломированные инженеры, прихватив к отпуску еще один месяц за свой счет, подрядились частным образом за круглую сумму отладить механизмы на фермах одного колхоза.

Ирина Константиновна, экономист одного из столичных главков, ехала в обычную служебную командировку. Это была еще молодая, по-спортивному подтянутая женщина с короткой современной прической и в общем-то обычным, ничем не примечательным лицом. Правда, у нее были живые карие глаза и мягкая застенчивая улыбка.

И это сразу же заметил Борис Сергеевич, и ему было приятно смотреть на ее открытое, домашнее, словно бы давным-давно знакомое лицо. Сам он, тридцатисемилетний художник, выглядевший значительно моложе своих лет, стройный шатен с правильными чертами лица и слегка вьющимися волосами, зачесанными назад, ехал в город-новостройку расписывать Дворец культуры.

Застенчиво умолчавшие о том, что они шабашники, Саша и Петя держались масштабно. Они сразу же вытащили из чемодана и водрузили на стол красивую трехгранную бутыль с золотистой иностранной этикеткой, на которой крупными буквами было написано заграничное слово «Brandy».

Ирина Константиновна и вслед за ней Борис Сергеевич отказались от щедро предложенного золотисто-коричневого напитка и вышли в коридор. Здесь они, стоя у окна, смотрели на мелькавшие перед глазами картины природы и мирно разговаривали на самые незначительные темы. Обоих быстро сближали не столько эти темы, сколько возникшая обоюдная симпатия, которую они сами не сразу даже осознали. Заговорили о природе, суетности и быстротечности жизни, потом о судьбе.

Ирина Константиновна сказала, что она верит в судьбу. И пошутила:

— Вот возьмет этот поезд и увезет нас неизвестно куда.

Борис Сергеевич заявил, что не верит ни в какую судьбу, что человек сам себе хозяин, что никакая таинственная сила или высшее начало, ни черт, ни дьявол не управляют его жизнью.

— Как я не хотела сейчас ехать, — вздохнув, сказала Ирина Константиновна. — Сон видела. Предчувствие томило — будто что-то случится. Нет, муж настоял: поезжай, поезжай, ты устала, развеешься, отдохнешь. Я и поехала.

— А я тоже тянул, тянул с этой поездкой, — с улыбкой сказал Борис Сергеевич. — А тут вдруг словно кто-то в спину толкнул: поезжай сегодня. Я поднялся и поехал.

— Мне, признаться, и самой хотелось поехать, — сказала Ирина Константиновна. — Но все боялась чего-то.

Они поговорили еще какое-то время, потом решили вернуться в свое купе.

Здесь под громкую музыку высокий Саша, темпераментно изгибаясь и дрыгая руками и ногами, танцевал в проходе между койками.

— Прекрасная разгрузка — и физическая и духовная, — сказал Саша, останавливаясь и кивая на портативный магнитофон. — Если вдруг очень захочется, то можно станцевать даже на подножке трамвая.

Бутылка с бренди была уже наполовину пуста. Как видно, Саша и Петя умели в любой обстановке со всей широтой души вкушать сочные радости жизни.

— Мы отдаемся жизни так же легко и бездумно, как отдаются любимому существу, — патетически воскликнул Петя, наполняя стопки. — Живем и не оглядываемся… нет ли поблизости председателя местного комитета. И если захотелось, то пьем и танцуем.

— Я так не умею, — сказал Борис Сергеевич, обращаясь к Ирине Константиновне.

— Я тоже, — кивнула она. — У меня порядок — всему свое время.

— Тогда долой такой порядок! — воскликнул Саша, поднимая стопку и церемонно чокаясь с Петей. — Ваше уважаемое здоровье. — Он щелкнул пальцами и выразительно посмотрел на Ирину Константиновну и Бориса Сергеевича. — Нам кажется, что мы руководим своей жизнью. Все мы похожи на бревна молевого лесосплава. Что бы бревно ни думало о себе — оно плывет туда, куда его гонят, куда плывут все. Потом нас, то есть, извините, бревно превратят в древесную массу, из которой сделают белую красивую бумагу. На которой какой-нибудь бойкий писатель напишет увлекательную книженцию. За вас!

— Спасибо! — с иронией сказала Ирина Константиновна и, поднявшись, вышла из купе.

Вслед за ней вышел Борис Сергеевич.

— Циник, — сердито сказала Ирина Константиновна. — Подумать только — такой молодой и такой злой…

— По-моему, он просто острил, не слишком, правда, удачно, — сказал Борис Сергеевич. — Ребята выпили, завелись…

— Нет, — возразила Ирина Константиновна. — Он не острил. Он на самом деле так думает. Даю голову на отсечение.

— Не надо, не давайте, — смеясь сказал Борис Сергеевич. — А вдруг? С кем тогда я останусь? С кем буду разговаривать? И вообще…

Некоторое время они молча смотрели в окно. Солнце уже клонилось к горизонту. Мимо поезда пролетали березовые рощи, сосновые боры, синие озерца, поляны, деревеньки, окруженные пашней, перелески, зеленые луга, какие-то строения, холмы, словно охваченные белым пожаром кусты цветущей черемухи.

— Ах, как мне хотелось бы жить где-нибудь в самой глуши… Взять вот так, все бросить и остаться здесь, — мечтательно сказала Ирина Константиновна. — Тысячами пут мы привязаны к нашей жизни и никогда не решимся порвать их. Может быть, это и была бы наша настоящая жизнь, а не та, которой мы живем сейчас. У каждого есть своя настоящая жизнь, ради которой он должен родиться.

— Если бы существовала какая-то высшая идея справедливости, — сказал Борис Сергеевич, — и все делалось так, как это надо, а не так, как случайно получилось, а нам с вами было бы предначертано встретиться и сойти на каком-нибудь полустанке, то мы бы, наверное, так и поступили… А если нет — значит, этой высшей справедливости не существует…

Ирина Константиновна вновь внимательно посмотрела на Бориса Сергеевича, и вновь улыбка скользнула по ее лицу. Из динамика над их головами прозвучал негромкий мужской голос:

«Граждане пассажиры! В связи с ремонтом моста маршрут поезда меняется. Дальше состав пойдет в объезд по боковой ветке…»

Борис Сергеевич и Ирина Константиновна восприняли это сообщение спокойно. В объезд так в объезд. Они продолжали смотреть в окно. Красный диск солнца завис над самой кромкой горизонта, а спустя несколько минут стал постепенно исчезать, будто кто-то невидимый втаскивал его в землю. Небо в этом месте было багряным, потом стало розовым, шафранно-желтым, и еще долго-долго кусок неба светился нежно-желтым светом.

А здесь у поезда уже сгущались сумерки. Отчетливей стал слышен перестук колес. Время от времени в поле зрения появлялись и исчезали какие-то старые деревеньки и маленькие городки с церквушками и островерхими колокольнями. Окна домов светились неяркими огоньками, похоже, в них зажгли керосиновые лампы.

Стоящими у окна мужчиной и женщиной овладело одинаковое чувство беспричинной тревоги, будто они ждут чего-то очень хорошего, от чего холодеет сердце, к чему давно неосознанно готовились и что смутно предчувствовали.

— Может быть, это смешно, но мне почему-то очень жаль, что нам с вами придется расстаться, — вполне искренне сказал Борис Сергеевич.

— Мы можем и не делать этого, — негромко отозвалась Ирина Константиновна, не поворачивая к нему головы. — Ведь если очень хочется, то можно станцевать даже на подножке трамвая. Не так ли? — Она с вызовом посмотрела на Бориса Сергеевича.

По тону ее голоса, по выражению ее лица он понял, что она не шутит, и засмеялся от охватившей его радости.

— Неужели такое возможно?

В ответ Ирина Константиновна только пожала плечами, что означало — а почему бы и нет?

Поезд ехал теперь уже вдоль большого озера, в густо-синей, почти до черноты, воде которого слабо отражались крыши небольшого провинциального, какого-то старинного городка. Подъехали к станции. Ирина Константиновна и Борис Сергеевич вышли на перрон. Еще не до конца стемнело, и в поздних сумерках было видно, как по перрону прогуливается несколько очень старомодно одетых пар. В деревянном одноэтажном здании станции тоже горели почему-то керосиновые лампы. «Наверное, здесь еще нет электростанции», — подумал Борис Сергеевич.

Громко прозвучал удар колокола. Мелодичный звон покатился по воздуху. Потом второй, третий… «Поезд отправляется!» — прокричал кто-то в темноте. Раздался свисток, запыхтел паровоз, маленький состав дернулся, лязгая буферами, и тронулся с места. Борис Сергеевич и Ирина Константиновна взобрались по ступенькам в вагон и увидели, что тот стал как будто меньше и похож на вагончик узкоколейки.

— У меня какое-то странное ощущение, — сказала Ирина Константиновна, — будто мы попали в прошлый век, но меня это, признаться, почему-то нисколько не удивляет…

Они вошли в свое купе и даже не удивились, что их попутчики исчезли. Очевидно, уже сошли, подумали оба. Тускло светила керосиновая лампа. Ирина Константиновна и Борис Сергеевич сидели рядом на скамейке, прижавшись плечами друг к другу, а поезд между тем, покачиваясь, шел вперед. Правда, сейчас уже не так быстро, как раньше. Наконец он замедлил движение и стал останавливаться. Ирина Константиновна и Борис Сергеевич, не сговариваясь, поднялись, взяли вещи и направились к выходу. Они сошли на деревянный настил перрона, поезд свистнул и исчез, словно растворился в ночи.

Светила луна, было тихо. Впереди виднелся маленький домик полустанка, окруженный палисадником. Они направились к нему, будто заранее зная, что за этим домиком их ждет возок, запряженный двумя лошадьми. Возница — какой-то бородатый мужчина, — поклонился им, взял вещи и пригласил садиться. Они забрались в возок, и он двинулся по укатанной грунтовой дороге. Все это Ирина Константиновна и Борис Сергеевич воспринимали как вполне очевидный и само собой разумеющийся факт. Они жадно дышали запахом травы, перемешанным с неповторимым запахом печного деревенского дымка. Где-то недалеко залаяла собака. Возок остановился.

— Ну вот наконец и приехали, — сказала Ирина Константиновна и пожала сухой горячей рукой руку Бориса Сергеевича.

Они соскочили на землю. Возница уже распрягал пофыркивающих лошадей. Борис Сергеевич и Ирина Константиновна пошли к деревянному дому, светящемуся желтыми окнами. Они не спрашивали, где они, что с ними, — они знали: здесь их ждут, здесь их дом. Не шелохнувшись, облитый голубым лунным светом, стоял в белоцветье сад, через который они шли туда, куда они хотели прийти…

Утром в купе принесли чай. Мелко позванивали ложечки в стаканах с чаем. Весело светило солнышко.

— Сегодня мне снился какой-то странный сон, — сказал Борис Сергеевич. — Он был удивительно похож на правду.

— Дом в лунном саду? — спросила Ирина Константиновна. — Мне он тоже снился. Впрочем, я нисколько бы не удивилась, если бы проснулась не здесь, а в том самом доме…

УРОК ХОРОШИХ МАНЕР

Мой друг Виталий пригласил меня в ресторан отметить покупку. Покупка прекрасно сидела на нем. Это был отлично сшитый финский костюм приятного серого цвета. Элегантный Виталий был похож в нем на киногероя. Кроме меня в ресторан была приглашена молодая особа, тоненькая и изящная, похожая на балерину. Ее присутствие еще больше воодушевляло моего друга, и он не переставал горделиво улыбаться.

Мы удобно расположились за столиком в ресторане. Виталий сделал заказ.

— Надо уметь держать себя в приличном обществе, — многозначительно заговорил Виталий. — В этом нет мелочей, все имеет значение. Как ты сидишь, как держишь голову, где у тебя руки, и даже как ты пользуешься салфеткой…

Я тут же аккуратно расстелил на коленях салфетку. Впрочем, лучше бы я этого не делал. Весь вечер она потом куда-то исчезала, и я чаще искал ее на полу под ногами, чем пользовался ею.

В ресторане было довольно жарко. Виталий с разрешения Люсеньки церемонно снял пиджак и бережно повесил его на спинку своего стула. Я забылся и облокотился о стол. Виталий выразительно посмотрел на меня — я поспешно убрал руку.

Слушая друга, я машинально отщипнул кусочек хлеба от куска, лежащего на общей тарелке, и стал жевать его. Виталий еще раз недвусмысленно посмотрел на меня. Вслед за ним на меня посмотрела Люсенька, и я чуть не подавился хлебом, который жевал. Я выпрямился, внутренне собрался и стал крайне осторожен.

— Нужно всегда и во всем быть настоящим джентльменом, — со светской улыбкой продолжал разглагольствовать Виталий, обращаясь ко мне. — Птицу видно по полету, а настоящего джентльмена даже по тому, как он жует…

Люсенька заулыбалась. Очевидно, я действительно слишком нажал на хлеб — ожидание разогрело мой аппетит.

Я тут же перестал жевать и некоторое время так и сидел с набитым ртом, не решаясь глотнуть.

— Чтобы быть настоящим аристократом, — продолжал Виталий, — требуется совсем немного. — Хорошее воспитание, отличный вкус и развитое чувство такта. Если все это у вас есть, — Виталий выразительно посмотрел на меня, а Люсенька почему-то снова заулыбалась, — считайте, что ваши манеры в полном порядке и вы можете смело принимать приглашение на завтрак даже от королевы Англии.

Я с таким вниманием и интересом слушал своего друга, что крепко сжал пальцами черенок вилки, а ее зубья торчали чуть ли не у моего носа.

— Кстати, Гриша, — великодушно сказал Виталий с видом абсолютно светского человека: уж он-то не оплошает даже в самом изысканном обществе. — Не держи, пожалуйста; так вилку. Еще немного — и ты проколешь себе щеку или выколешь глаз. И где ты только научился этим манерам? Нет, мой друг, тебе еще рано принимать королевское приглашение на завтрак.

Люсенька сокрушенно посмотрела на меня, будто я и в самом деле получил это приглашение, а теперь его забрали обратно. Я окончательно стушевался.

— Ты совершенно прав, — подавленно пролепетал я. — Мне действительно еще рано принимать приглашение на завтрак от королевы Англии…

И тут я снова заметил, что моей салфетки нет на месте. Воспользовавшись моментом, я нырнул под стол. Через пару минут, немного успокоившись, я выбрался из-под него.

Черт меня дернул прийти на это обмывание. Стыда не оберешься. Я чувствовал, что мышцы мои одеревенели, а спинной хребет прямо-таки окаменел. Чем больше я старался не сделать какого-нибудь неловкого движения, тем хуже у меня все получалось. Я не смел поднять глаза на Люсеньку.

— Налей-ка нам соку! — распорядился Виталий и весело хохотнул.

Вслед за ним звонко рассмеялась Люсенька. Я тоже не очень искренне издал какие-то подхалимские звуки. Виталий пристально посмотрел на меня. Люсенька еще громче рассмеялась.

Я поспешно схватил бутылку с соком и стал разливать его в фужеры. Видит бог, я старался изо всех сил — даже пальцы дрожали от напряжения.

— Минутку! — вдруг воскликнул Виталий тоном человека, схватившего за руку вора-карманника. — Так нельзя разливать, Гриша! Ты льешь от себя. Надо лить из бутылки только в свою сторону, мой дорогой…

Меня охватил стыд. Какой же действительно я чурбан неотесанный! Не знаю таких простых вещей. Я готов был убить себя, и в этот поистине драматический момент моя рука, державшая бутылку с соком, конвульсивно дернулась, и на белоснежную, как эльбрусский снег, скатерть упала огромная красная клякса. Я оцепенел, втянул голову в плечи. Мне казалось, что сейчас разверзнется потолок и сам всевышний громовым голосом предаст меня вечной анафеме.

Уж лучше бы я вообще остался под столом после того, как первый раз полез туда за своей салфеткой. Так бы и сидел под ним весь вечер. Или лучше бы Виталий сразу схватил эту тяжелую бутылку и что есть силы ударил меня по голове, тогда бы разом окончились все мои мучения. Но он только с сожалением посмотрел на меня, снисходительно пожал плечами и вздохнул. Это пятно окончательно доконало меня, — я потерял остатки душевного равновесия. Куда бы я потом ни посмотрел, глаза мои невольно натыкались на эту зловещую улику моей оплошности.

— Твое счастье, что в приличном обществе принято делать вид, что не замечают чужой ошибки, — небрежно кивнув на пятно, с мягкой иронией сказал Виталий. — Чем лучше воспитан человек, тем он сдержаннее в проявлении своих чувств. Конечно, какой-нибудь хам сразу же указал бы на твой промах. Но только не комильфо.

Очевидно, Люсенька незаметно тоже подпала под гипноз речей моего друга. Вся она напряглась. Глаза ее остановились, щечки побледнели, а движения стали очень осторожными, замедленными. Как видно, и она уже боялась сделать неловкое движение. Бедная девушка! Что касается меня, то я повел себя в высшей степени ненатурально, изо всех сил старался продемонстрировать остатки своих хороших манер.

Я взял в руки нож и вилку, чтобы разделать куриную ножку. Виталий тотчас процедил, что только крайне примитивные люди едят курицу как первобытные дикари — с помощью ножа и вилки. Я поспешно сунул куриную ножку в рот, чтобы проглотить ее вместе с костью, не не смог, и, пока Виталий говорил, я держал ножку целиком во рту. А потом хотел сделать вид, что собираюсь вытереть салфеткой губы, и незаметно выплюнуть в нее эту ножку, но салфетки, конечно, не оказалось на месте, и я с удовольствием скрылся под столом…

По-моему, даже официантку заинтересовало то, что говорил мой друг. Она ставила поднос с блюдами на столик за его спиной и внимательно прислушивалась к каждой его реплике. Очевидно, ей, бедняжке, тоже не хватало хороших манер, и она не хотела упустить случая пополнить свой культурный багаж.

Наконец обед подошел к концу.

Чтобы как-то загладить свою вину, я заявил, что уплачу по счету.

— Ну, если ты так настаиваешь, — с явной неохотой согласился Виталий. — Воспитанный человек никогда не будет ради своих корыстных целей лишать удовольствия другого человека, тем более друга.

Я выхватил из кармана деньги, которые отложил на оплату по просроченному счету за квартиру, телефон и электричество, и с радостью отдал их официантке. Виталий лишь кисловато усмехнулся, будто его самого лишили чего-то приятного.

Мы поднялись из-за стола. Виталий неторопливо, с чувством собственного достоинства надел на себя пиджак.

Я посмотрел на его спину и ахнул. Вся она была заляпана пятнами жира. Это все наделала официантка, разливавшая супы за его спиной. Слишком уж внимательно она прислушивалась к речам Виталия. Все время так и наклонялась в его сторону.

Если бы вы только видели лицо нашего друга в ту минуту, когда он снял свой пиджак! Нет, ваше счастье, что вы не видели его. Лично я ничего страшнее не встречал!

Он в бешенстве повернулся к официантке и открыл уже рот, но я успел остановить его: «Настоящий джентльмен никогда не станет кричать на женщину, даже если она в чем-то виновата…»

Он так и замер с открытым ртом и выпученными глазами…

Да, такова светская жизнь. Никогда не знаешь, что тебя ждет. Ждешь опасность спереди, а она подстерегает тебя сзади. И даже если ты имеешь самые прекрасные манеры, это все равно не гарантирует тебя от неприятностей.

ПОВЕСТИ

КРУИЗ ПО ЧЕРНОМУ МОРЮ

Глава первая

Василий Васильевич Васькин — по школьному прозвищу сэр Чайльд Гарольд — молодой мужчина 30 лет, склонный к научным занятиям, рослый, с рыжей шкиперской бородой, сидел в мастерской у своего друга Глеба Юрьевича Егорова — такого же молодого человека, как и он сам, но склонного к занятиям живописью, и пил крепкий чай с лимоном. За одним столом с ним сидела тоже молодая, хорошенькая натурщица по имени Ольга, не тяготеющая ни к живописи, ни к науке, а лишь к молодым талантам да модным тряпкам.

Васькин пил чай и обольстительно посматривал на Ольгу, которая, однако, не проявляла никакого интереса к этим зазывным взглядам, так как знала, что, кроме рыжей бороды, другой ценной движимой и недвижимой собственности у В. В. Васькина нет. Глеб Егоров с азартом доказывал (хотя с ним и не спорили), что никто ничего не понимает в рекламных плакатах. А ведь это тоже настоящее искусство, утверждал он. Ольга и Васькин с любопытством смотрели на него, но вовсе не из-за плакатов, а из-за того, что с носа Егорова свисала красная нитка, которая при каждом его выдохе дергалась как живая.

— Вы тоже никогда не видели настоящего рекламного плаката! — запальчиво выкрикнул художник.

— Вполне возможно, — охотно подтвердил его друг В. В. Васькин. — Я не видел еще массу других замечательных вещей. А как бы, кстати, увидеть его?

— Для этого надо проникнуть в самую сердцевину творческого замысла художника, — выкрикнул Егоров и с вызовом уставился на Васькина и Ольгу. Он бурно дышал, нитка на кончике его носа моталась как безумная.

— М-да, — крякнул Васькин и промолчал. Как проникнуть туда, то есть в сердцевину замысла, он спросить не рискнул.

Егоров пошел на кухню и вскоре вернулся оттуда со сковородкой скворчащих, нарезанных кружочками зеленых кабачков. Васькин выпил глоток чая, звучно выдохнул и, подцепив вилкой одно колесико, отправил его в рот. «Ммм», — страдальчески замычал он, выпучив свои белесо-голубоватые глаза. Он катал горячее колесико во рту, лицо его перекосило, челюсти ходили ходуном. Увидев на столе бутыль с постным маслом, поспешно схватил ее и сделал большой глоток прямо из бутылки.

— Вы так любите постное масло? — с неподдельным интересом спросила Ольга.

— Я люблю кабачки с постным маслом, — серьезно ответил Васькин, проглотивший наконец злополучное колесико.

— Надо было выплюнуть, — запоздало посоветовала Ольга.

— Что вы, — возразил Васькин. — За кого вы меня принимаете? Плевать при такой красивой женщине. Никогда в жизни. Я не так воспитан.

Помолчали. Васькин понимал, что должен реабилитировать себя в глазах Ольги, а потому вдруг сказал веско и значительно:

— А я, братцы, завтра отправляюсь в круиз. Вот так.

— Как?! — ахнул Егоров. — В какой еще круиз? А ты не спятил? — Красная нитка вспорхнула с его носа и поплыла по воздуху.

— В такой, — как можно более равнодушно сказал Васькин. — В обыкновенный. По Черному морю. — Он выразительно посмотрел на Ольгу. — Поедемте со мной. У меня будет отдельная каюта.

— К сожалению, сейчас не могу, — заметно потеплевшим голосом сказала Ольга. — Но в следующий раз обязательно.

Егоров смотрел на своего друга зауважавшим взглядом.

— Это дело надо обмыть, — сказал он и потянулся было к большой красивой бутылке. Но она была пуста.

— Ну, мне пора. — С этими словами Васькин поднялся из-за стола. — Надо собраться в дорогу. Пишите письма в порты следования. В скобках — мне лично.

— Счастливого пути! — искренне выкрикнул Егоров. — Будь осторожен. Далеко не заплывай.

— Постараюсь, — сказал Васькин, — тем более что я не умею плавать.

— И не веди светскую жизнь, сэр Чайльд Гарольд, — по-дружески напутствовал Егоров. — А то влипнешь в какую-нибудь историю.

— Не влипну, — уверенно возразил Васькин. — Я свою норму знаю. Сальве!

Глава вторая

К морю Васькин ехал поездом.

Вначале он стеснялся, не снимал с головы кожаную черную кепочку-нашлепку и прикрывал свою бороду газетой. Потом махнул рукой. В день отъезда Васькин решил подстричься, и парикмахер уговорил его стать брюнетом.

«У меня есть чудесный восстановитель, — убеждал этот подлец. — Будете как огурчик. Все девушки с ума сойдут от такого красивого мужчины».

Васькин поддался соблазну. А в поезде обнаружил, что стал пегим, как дворняга от случайных родителей. Он хотел было вернуться, чтобы примерно наказать обманщика, но, поразмыслив, решил отложить это до своего возвращения домой.

В красивом приморском городе сэр Чайльд Гарольд провел тревожную ночь в ожидании посадки на теплоход. Он еще никогда в жизни не плавал по морю и очень боялся морской болезни. Однако утром с помощью доброй буфетчицы он и думать забыл о ней. По ее совету доверчивый Васькин съел какое-то лежавшее на витрине блюдо. В номере его вывернуло как перчатку. Ослабевший, зеленовато-бледный, он добрался до буфета, чтобы выяснить, как ей, буфетчице, удалось так быстро полностью лишить его всех как физических, так и духовных сил.

— А я думала, вы здоровый мужчина, — оправдывалась буфетчица.

Васькин томно улыбнулся, как человек, лишь случайно не попавший на тот свет:

— До встречи с вами я действительно был здоровый…

Но нет худа без добра. Морской болезни он больше не боялся.

Из гостиницы до морвокзала Васькин доехал на троллейбусе. Не доходя ста метров до причала, где стоял белоснежный красавец-теплоход «Золотое руно», он нанял носильщика — какого-то искателя легкого заработка преклонных лет. Когда тот с трудом поднял и, шатаясь, потащил саквояж Васькина, от непосильного напряжения у него стало совершенно перекошенное лицо. Одна за другой его искажали зверские гримасы. Васькин посмотрел на носильщика и сочувственно прищелкнул языком: «Ну и ну! Чего только люди не делают ради денег». Сам он торжественно, как магараджа, шествовал впереди. В его объемистом кожаном чемодане кроме всего прочего лежало двадцать предусмотрительно купленных бутылок кваса. Васькин первый раз в жизни отправлялся в круиз и на всякий случай запасся квасом, который его предместкома справедливо считал лучшим напитком в мире. В его памяти навечно отчеканились слова напутствовавшего его председателя месткома: «Не урони там своего лица и чести коллектива. Помни — ты не сам по себе, а представитель нашей фирмы. Лучше выпей двадцать бутылок кваса, чем одну бутылку водки. И мы встретим тебя, как героя». Васькин воспринял эти слова буквально, как руководство к действию. Но на всякий случай спросил: «А если появятся непредвиденные обстоятельства?» «Преодолевай», — решительно сказал предместкома и уточнил: «Какие, например?» «Например, если будут угощать, — потупился Васькин. — В моей практике это бывает». Предместкома ненадолго задумался и рубанул, светлыми очами торжествующе глядя на трезвого, но аккуратного плательщика взносов: «Если встретятся непредвиденные обстоятельства, руководствуйся своим профсоюзным сознанием… Оно не подведет».

И вот вполне уверенный в себе и в своем неподкупном сознании, готовый с закрытым забралом встретить любые бури и штормы, Васькин гордо шел вслед за носильщиком по причалу.

Вдруг впереди он увидел стройную девушку в ослепительно белых брючках, плотно обтягивающих ее высокие красивые ноги чемпионки по скоростному бегу. Червонного золота кудри разметались на плечах по ее серому пуловеру. Сердце Васькина мгновенно сжалось, а разжавшись, больно ударилось о ребра. «Все, — сказал он самому себе. — Пришел конец моей холостяцкой житухе. Осталось только узнать, кто она, и сделать предложение». Он ускорил шаг, поравнялся с девушкой и смело посмотрел на нее. Она была еще прекрасней, чем можно было ожидать. Овальное лицо, высокий чистый лоб, прямой нос с легкой горбинкой и несколькими симпатичными веснушками, серые спокойные глаза.

— Добрый вечер, мисс, — пролепетал Васькин с явным английским прононсом. — Хау ду ю ду?

Девушка в ответ улыбнулась и ускорила шаг, так как они уже подходили к трапу. Васькину поневоле пришлось отстать, чтобы дождаться своего надрывающегося носильщика. Он рассчитался с ним, предъявил посадочный талон, в это время его дива бесследно исчезла в чреве огромного корабля.

«Ничего, — самонадеянно сказал себе Васькин. — От меня не уйдет».

Пока он, ступая как канатоходец, поднимался по трапу, наблюдавший за посадкой с верхней палубы развязный конферансье Остроумов показывал на него стоящим рядом артистам, нанятым дирекцией морагентства развлекать туристов во время круиза.

Те с изумлением смотрели на пеструю бороду Васькина и торчащие из-под кожаной кепки пряди.

Когда Васькин поравнялся с ними, одна из артисток сказала:

— Хау ду ю ду! Вы действительно англичанин?

— Йес, сэр, то есть, извините, миледи. Наполовину, — уклончиво подтвердил Васькин.

— На какую? — подхватил нахальный Остроумов.

Васькин смерил наглеца взглядом.

— Это в смысле знания языка, сэр, — гордо сказал он. — Андерстенд? А не той пошлости, на которую вы намекаете. И кстати, язык средство общения, а не подначек.

— А что у вас под кепкой? — не унимался Остроумов. — Вы ее когда-нибудь снимаете?

— Под кепкой у меня голова, — вежливо ответил Васькин. — Ее я, между прочим, никогда не снимаю. И вам не советую…

Гордый тем, что он не уронил своего лица и чести фирмы, Васькин направился в свою каюту, расположенную под самым рестораном.

Кроме артистов за Васькиным, едва он появился у корабля, напряженно наблюдали еще три пары глаз. Они фиксировали каждое его движение. Особенно жгучий интерес вызвала у них сумка Васькина с надписью «Адидас».

Но он не знал и не ведал этого. А потому был олимпийски спокоен и полон самых радужных планов и предчувствий. Однако он даже не представлял, сколько ярких и острых впечатлений ждет его на этом большом красивом корабле.

Глава третья

После ужина Васькин первым делом направился к игральным автоматам. И меньше чем через час проигрался в пух и прах. Опустошенный в прямом и переносном смысле, он побрел в музыкальный салон — большой зал, отделанный ценными породами дерева, с баром, оркестром, площадкой для танцев. Вокруг бурлила светская жизнь, ходили немыслимо красивые женщины в платьях, подчеркивающих неотразимую гибкость их фигур. Васькина так и подмывало очертя голову броситься в этот разноцветный круговорот танцев и страстей. Но он крепился — понимал, что с его скромными остатками валютного фонда он в первый же вечер окончательно вылетит в трубу. «Но если захотят угостить меня, — уступчиво думал он, — я не огорчу отказом».

Два или три раза какие-то вызывающе одетые дамочки с ярко накрашенными губами и блестящими глазами проявляли к нему интерес, но он не поддался.

«На этом корабле — рассаднике чуждой нам морали прожигания жизни, — сознательно думал он, — я не уроню чести моего коллектива». Васькин повсюду искал ее. Но не находил. Девушка в белых брючках как в воду канула. Не было ее ни в музыкальном салоне, ни в барах, ни у бассейна. Он был уверен, что обязательно встретится с ней, но не знал, что это случится при совсем необычных обстоятельствах. Но не будем забегать вперед.

Побродив в одиночестве по верхней палубе и полюбовавшись широкой, словно серебристая река, лунной дорожкой, переполненный впечатлениями и легкой грустью, он направился в свою уютную одноместную каюту с круглым окном-иллюминатором, за которым с шумом пенилась темная вода. Васькин снял кожаный пиджак и решил принять душ. Вошел в туалетную комнату, сверкавшую зеркалом, никелем, кафелем, разделся и открыл краны душа. Струи воды сверху с силой ударили в него… Он растерся махровым полотенцем и жизнерадостно сказал своему отражению в зеркале: «Чистота — залог здоровья!»

Еще в музыкальном салоне Васькин обратил внимание на трех модно одетых типов у стойки бара, которые разом умолкли, едва он приблизился к ним. Один из них, смуглый, кучерявый, в потертом джинсовом костюме, с крупной золотой печаткой на указательном пальце, хитровато подмигнул Васькину. На всякий случай Васькин вежливо кивнул в ответ. Тип нагнулся к его уху и прошептал: «Будьте осторожны, за нами следят. За вами тоже…»

Васькин не догадался спросить, кто следит, а потом пожалел.

Он решил, что скорей всего за ним следит конферансье Остроумов. Кто же еще? Других знакомых здесь у него пока нет. Ну и пусть следит, решил он, если ему нравится следить за другими.

Когда он уже собирался лечь спать, неожиданно раздался телефонный звонок.

— Это вы? — спросил мужской хрипловатый голос с заметным восточным акцентом.

— Да, — ответил ничего не подозревающий Васькин. — Это я.

— Выйдите, нам надо поговорить, — вкрадчиво сказал голос.

— Я только что принял душ, — объяснил Васькин, — Нельзя ли перенести этот разговор на завтра? Или поговорить в моей каюте?..

— Ни в коем случае, — отрезал тип. — Каюта неподходящее место для нашей беседы… Она нашпигована… м-м-м… сами понимаете…

— Хорошо, — сказал встревоженный Васькин. — Я сейчас выйду…

Он оделся и на всякий случай сунул в карман куртки бутылку кваса. На площадке поблизости от каюты его ждали те самые три типа.

— Извините, — сказал кучерявый. — Мы вас побеспокоили, но дело не терпит отлагательства. Вы представитель фирмы?

— Да. — Васькин даже не удивился их осведомленности.

— И у вас есть поручение? — продолжал кучерявый.

— Да, — сказал Васькин, вспоминая напутствие председателя месткома о том, чтобы он дорожил честью своей фирмы. — Совершенно верно… — «Неужели я успел уже что-то натворить, черт знает какие здесь порядки… придется извиняться, выкручиваться… Ай-яй-яй!» Он хотел спросить у этих людей: «Вы дружинники?» — но постеснялся спрашивать так, в лоб, и вместо этого деликатно и даже несколько заискивающе осведомился: — А вы уполномочены?..

— Да, — сказал кучерявый. — Именно мы несколько раз сигналили вам, но вы ничего не заметили. Вам нужна вакса?

— Какая вакса? — опешил Васькин.

— И черная, и красная.

— Вакса? — Васькин задумался. Он действительно забыл взять с собой ваксу. — И черная, и красная? Да, пожалуй, нужна и та, и другая.

— Держите. Это образцы, качество гарантируется. — Кучерявый подмигнул и сунул Васькину две завернутые в бумагу увесистые банки.

— Я вам очень обязан, — растроганно сказал Васькин. — Такое внимание… С меня причитается…

— Ладно, сочтемся… Пошли, — кивнул кучерявый своим спутникам.

Они повернулись и исчезли.

«Какие славные, симпатичные люди, — думал Васькин, взвешивая в руках тяжелые банки с ваксой. — А я еще хотел угостить их бутылкой с квасом…» Он достал ее из кармана и поставил внизу у своего изголовья.

Глава четвертая

Поздно ночью теплоход отдал швартовы и осторожно вышел из гавани на открытую воду. Празднично расцвеченный огоньками порт и дрожащая светлячковая россыпь города постепенно уплывали из виду. Корабль, набирая скорость, пошел к очередному порту, рассекая своим могучим корпусом набегавшие волны и ночную тьму. Однотонно гудели двигатели, за кормой неумолчно шумела и пенилась вода. На глубоком черном небе жемчужно перемигивались звезды. На палубах было ветрено и пустынно. Наконец все угомонились. Не спал лишь один человек — он прятался в ресторане и ждал, пока все вокруг стихнет.

Ночью, когда Васькин уже спал сном праведника, у его изголовья взорвалась бутылка с квасом. Васькин вскочил, ошалело протирая глаза. В иллюминатор светила луна. Было тихо. И в этот момент мимо его окна пронеслось что-то тяжелое, темное, похожее на тело человека, и звучно шмякнулось о воду. Васькин тотчас по пояс высунулся в иллюминатор и как будто успел даже заметить что-то уходящее под воду. Он хотел было поднять тревогу, но усомнился — а вдруг ему просто показалось, что кто-то упал или кого-то сбросили за борт, над ним станут смеяться и он уронит свое достоинство.

Васькин вздохнул, вновь лег на свою койку и отдался во власть сна.

Утром, когда он проснулся, корабль тихо покачивался на слабой волне у причала веселого белокаменного города. Вместе со всеми он позавтракал и отправился на экскурсию, потом купался, загорал. День пролетел незаметно. Вечером конферансье Остроумов, оказавшимся не таким уж плохим человеком, дружески ввел Васькина в самый изысканный круг лиц, занимавших каюты люкс и прекрасное положение в обществе. Это были заведующие базами, заправочными станциями, директора магазинов, гостиниц, автомастерских и другая фешенебельная публика.

— А кто вы? — любезно спрашивали они Васькина, охватывая его цепкими взглядами.

— Я… заведующий лабораторией, — стыдясь сам себя, мямлил младший научный сотрудник Васькин.

Чутким ухом он уловил разочарование в любезном «А-а-а, очень приятно…» — и, сориентировавшись, как бы вскользь небрежно добавил, что он заведующий зубоврачебной лабораторией. Это произвело должный эффект — его тут же угостили шампанским и приняли в свой круг.

Васькин долго выбирал, с кем потанцевать. «Вот эта, кажется, попроще, — думал он. — Меньше золота. Или, может быть, вот эта…» Но тут объявили дамское танго, к нему подошла статная белокурая дама и пригласила его на танец. Он шагнул ей навстречу и сразу оказался намного ближе, чем ожидал, задвигался в такт музыке, закрыл глаза, и ему показалось, что он лежит лицом вниз на надувном матраце и волны мягко качают его вверх-вниз.

— Совсем обнаглели, — вдруг услышал он сердитый голос своей партнерши и поспешно открыл глаза.

— Простите, я немного замечтался, — смущенно пролепетал он, при этом неловко стукаясь коленями о ее колени.

— Я не о вас, — улыбнулась дама. — Повернуться на площадке негде. Вот придет Бабуля — покажет всем им. Мигом разбегутся.

Васькин, дабы не попасть впросак, молчал. Как сказано! В одной фразе столько загадок. Кто обнаглел? Чья бабуля придет? Что и кому она покажет, если после этого начнут разбегаться?

— Вы знакомы с капитаном? — спросила дама.

— Нет, к сожалению, — ответил Васькин. — Еще пока не знаком. Он со мной тоже. А вы?

Дама с важностью кивнула.

— Ну и как он? В порядке?

Дама мило улыбнулась и почему-то погладила рукой спину Васькина.

— В порядке. Сейчас его здесь нет. Он развлекает своих гостей.

Чтобы продолжить беседу, Васькин вежливо спросил первое, что пришло в голову:

— А вы где работаете?

Дама пренебрежительно пожала плечами.

— Я не работаю, я жена директора курортторга, — сообщила она. — Вон он сидит.

Васькину стало не по себе. Он мысленно соскочил с надувного матраса и босиком, прямо по волнам побежал к берегу… Но дама и не подумала его отпускать. Она еще интимней прижалась к Васькину и тихонько спросила:

— Ваксу получили?

Васькин едва не упал в обморок — далась им эта вакса.

— Получил, — сказал он.

— Ну и как она? Устраивает?

— Я ее еще не открывал, — упавшим голосом сказал он.

— Не тяните, — многозначительно сказала дама. — Время не ждет. И будьте осторожны. За нами следят…

— Простите, — приостановившись, сказал сэр Васькин, притворившись тугодумом, к тому же слегка глуховатым на одно ухо. — Вы, кажется, сказали, что придет бабуля?

— Нет, сегодня не придет, — ответила дама. — Сегодня он пьет со своими гостями…

Васькин кивком поблагодарил и снова пошлепал к берегу.

А тут и танец кончился.

Совершенно обескураженный, Васькин некоторое время постоял один.

Глава пятая

В дальнем углу салона сидели артисты. Он направился к ним. Известную певицу, выступавшую в концерте, осаждали любители автографов. Васькин дождался, пока схлынет толпа, подошел к певице и церемонно стал перед ней. Певица с вопросительной улыбкой смотрела на галантного молодого человека в кожаной кепочке и с желтым шарфом, обернутым вокруг шеи и заброшенным за плечо.

— Дайте и мне! — просительно сказал сэр Васькин и как можно убедительней добавил: — Пожалуйста!

— Что вам дать? — не поняла певица.

И тут сэр Васькин со страхом обнаружил, что начисто забыл слово «автограф».

— Как что? — испуганно переспросил он. — То, что вы даете всем…

— Не всем, а через одного, — сострил из-за спины певицы пошляк-конферансье Остроумов. — Тебе как раз не досталось. Садись с нами, старик, погрейся в лучах чужой славы. Хочешь, угощу свеженьким анекдотцем? Вернулась Маврикиевна из туристской поездки…

— Старо, — с сожалением сказал Васькин. — Старо, как прошлогодний календарь. Вы кормите нас несвежей пищей, маэстро.

— Так в чем же дело, накормите нас чем-нибудь посвежее.

— Я работаю в другом жанре. — Васькин улыбнулся. — В этом плане я без претензий…

— Видели, видели, — улыбнулся Остроумов, — с какой шикарной особой вы танцевали. Без претензий… Губа у вас, однако, не дура…

— Зато она скромней всех одета.

— Да-да, скромней всех. Ее два колечка с бриллиантиками стоят как минимум пятьдесят целых ноль десятых. А сережки, а кулончик! У меня в голове эти цифры даже не умещаются…

Остроумов знал все обо всех и о каждом на корабле. Кто есть кто и кто есть никто. Слушать его было интересно и познавательно.

— Вот эту шатенку видите? — спросил он, указывая взглядом на высокую шатенку со строго поджатыми губами. — Она якобы стажируется. На самом же деле она просто отдыхает…

— То есть как это? — не понял Васькин.

— А так, очень просто. Ей протежирует одна значительная персона. А потому она, то-есть эта особа, кем-то для порядка числится, и только.

— Какая, любопытно узнать, персона? — спросил Васькин.

— Ну что вы, милый, об этом вслух не говорят. Да это мелочи. Вам и не снилось, какая грузоподъемность у нашего паромчика. Две каюты в распоряжении капитана, одна — директора круиза, гости помощника капитана, вахтенного начальника, шеф-повара, бармена. Любой член экипажа может взять в рейс свою маму и папу. Боже ты мой! Ни один начальник целой железной дороги не имеет таких привилегий и такой власти, какие сохранились с незапамятных времен у капитана любой лоханки, которая еще чудом держится на воде. Да что там железной дороги! Вот скажите, может ли взять хоть одного лишнего пассажира командир воздушного лайнера?

— Не знаю, — признался сэр Васькин. — Лично я выиграл эту поездку по лотерейному билету. Иначе бы я в жизни не поехал. У меня нет влиятельных покровителей. И если я кем-то числюсь по штатному расписанию, то я и вкалываю, как положено.

Некоторое время сэр Васькин бесцельно слонялся по кораблю — от кормы по средней палубе пошел на нос корабля, оттуда в бар, потом к игральным автоматам, оттуда в бюро информации, потом к бассейну, сувенирному киоску. Он тосковал о ней. О девушке в белых брюках. Наступал час, когда пассажиры парами и поодиночке начинали разбредаться по своим каютам. Последним Васькин посетил ночной бар. Если в других местах веселье уже угасало, как тлеющая сигарета, то здесь оно было в полном разгаре. Как пожар на нефтебазе. У стойки бара толпились страждущие. Бармены неутомимо гремели мешалками, создавая фантастические напитки. В полутьме зазывно светлели смелые декольте, блестели зубы и глаза. Тела и души сотрясала музыка. Там и здесь на мягких диванах расположились шумные компании. Веселье то и дело выплескивалось на простор ночи через иллюминаторы.

Васькин подсаживался к чужим столикам с бокалом минеральной воды и совершенно бескорыстно пытался пригласить то одну, то другую молодую особу к себе в каюту отведать чудесного кваса, того самого, что едва не оторвал руки его немощному носильщику. Девушки, смеясь, отказывались от кваса. Васькин с сожалением отметил про себя, что в данном обществе квас — это традиционный, полезный, питательный и вкусный напиток — совершенно не котируется, а сам он с его интеллектом, вкусом и манерами, внешностью и безукоризненным английским произношением, но с пустыми карманами решительно никому не нужен.

«Ах, так, — с вызовом решил он. — Вы не желаете моего общества? И не надо. В таком случае веселитесь сами, а я пойду спать».

У выхода из бара Васькина сразу же плотно окружили те самые трое… Кучерявый, едва разжимая губы, сказал: «Следуйте за нами!» Они прошли по длинному коридору мимо кают и вышли на корму. Здесь никого не было.

— Как вакса? — нервно спросил кучерявый. — Подходит?

— Я еще не открывал ее, — испуганно ответил Васькин, стараясь держаться подальше от борта.

Кучерявый заметил его нервозность, едко усмехнулся:

— Что же вы тянете кота за хвост? Ведь у вас солидная фирма. Они уже волнуются, — кивнул он в сторону своих спутников.

— Утром открою, — пообещал Васькин, холодея от нехорошего предчувствия. «Кажется, я влип в историю, — подумал он. — Вот уж не знал, что здесь такие обычаи: сначала дарить что-то, а потом приставать с ножом к горлу. Лучше б я не брал их подарка. Может, вернуть его? Нет, это опасно. Чего доброго, оскорбятся, начнут мстить. Придется поставить этим прохвостам бутылку коньяка, ишь уставились своими буркалами, того и гляди прирежут или сбросят за борт».

— Вы слышали, говорят, прошлой ночью кого-то уже кокнули и сбросили в воду, — сказал кучерявый, выразительно глядя на Васькина. У того даже поджилки затряслись от страха. — У капитана по этому вопросу было закрытое совещание. Пассажиры встревожены… Итак, ждем до утра, но… не больше.

Васькин молча кивнул. Они расступились, и он расслабленной походкой направился к своей каюте. «Похоже, этой ваксой я могу наваксить не туфли, а свое лицо и честь моего коллектива», — горестно думал он, отчетливо сознавая, что за ваксу ему придется сполна расплачиваться и здесь, и дома. Разволновавшись, Васькин долго не мог заснуть. Чтобы отвлечься от неудачных мыслей, он стал читать информационный листок, лежавший на столике. В нем были рекомендации и советы, которые, по словам листка, должны помочь ему быстро сориентироваться в непривычной обстановке, а также предупредить неприятные случаи, угрожающие судну и ему лично.

«…не ложитесь с горящей сигаретой в постель, — читал Васькин, — это может вызвать пожар на судне… Не прыгайте в бассейн. Судовые врачи еще не научились пришивать головы… Не рекомендуется посещать рестораны, бары и салоны в купальном костюме. Это относится также к вечернему времени, когда вы должны быть особенно элегантны…»

Васькин положил на место листок, погасил свет и глянул в иллюминатор. И в этот самый момент мимо его головы, точно так же, как прошлой ночью, сверху пронеслось к воде что-то большое, темное и тяжело ударилось о воду. На этот раз погружавшийся в воду предмет — сомнений не было — своими очертаниями был явственно похож на человека. Васькин выскочил на палубу. Но там никого не было. Он хотел было поднять тревогу, но испугался: а вдруг за ним следят… Стоит им убедиться в том, что он знает что-то, и тогда… Растерянный и подавленный, Васькин вернулся в свою каюту, там он набрал номер телефона вахтенного офицера, прокричал в трубку: «Человек за бортом…» — и бросил трубку на место. Теперь он мог спать спокойно — он свой долг выполнил.

Глава шестая

С большим трудом ему удалось наконец уснуть. Однако его крепкий сон грубо взломал громкий мужской голос, прозвучавший из динамика над самым ухом Васькина: «Внимание, объявляется тревога. На теплоходе пожар. Команде срочно занять свои места. Пассажиров просим надеть спасательные пояса и слушать наши дальнейшие указания».

Васькину показалось, что наступает конец света. Он опрометью бросился к ящику, где лежал спасательный жилет, натянул его на себя и, не дожидаясь дальнейших указаний, выскочил из каюты и вихрем помчался на верхнюю палубу. Он сбил с ног какого-то матросика, оступился на лестнице, едва не сломав ноги, и буквально за несколько секунд был у бассейна с морской водой. Не теряя ни мгновения, он смело бросился в него вниз головой. Он не рассуждал — он действовал. Он понимал, что здесь, в бассейне, будет в полной безопасности, пока не потушат пожар. Им безраздельно руководил могучий инстинкт сохранения жизни — и он не противился ему. Сэр Васькин с разбега прыгнул вниз, но в темноте не заметил, что поверх бассейна натянута сетка, она спружинила как батут и отбросила Васькина назад на палубу. Он, как мячик, полетел обратно, упал и сразу вскочил на ноги.

В этот момент из темноты прозвучал суровый мужской голос:

— Что вы здесь делаете? — При этих словах раздался звук, похожий на щелчок предохранителя пистолета.

— Кто это? — дрожащим голосом спросил Васькин.

— Я Бабуля.

Услышав эти слова, Васькин едва не упал в обморок и еще быстрее, чем бежал к бассейну, помчался в обратном направлении. Ему казалось, что по пятам за ним с пистолетом в руке гонится таинственная бабуля, говорящая суровым мужским голосом, и еще секунда — и она выстрелит ему прямо в спину. Влетев в свою каюту, Васькин лихорадочно закрыл дверь на замок и услышал, как голос в динамике объявил: «Учебная пожарная тревога окончена. Просим команду занять свои места, а пассажирам желаем спокойной ночи…»

Однако спокойной ночи у сэра Васькина на этот раз так и не получилось. И виноват в этом был не он сам, не прекрасная незнакомка, не команда корабля, не таинственный Бабуля. Едва Васькин вновь отдался во власть сладких цветных снов, как огромный корабль стало мотать из стороны в сторону. Пробуждение было ужасным — корабль накренился вбок, и Васькину померещилось, что он валится в бездну. Он схватился руками за скобу на стене и край койки. Неведомая сила методически швыряла и болтала то туда, то сюда, делала из его мозгов настоящий коктейль. Наступил момент, когда Васькин уже не мог сознательно руководить собой — его организм полностью вышел из повиновения. Васькин соскочил с койки и, хватаясь руками за качающиеся стены, устремился в туалет. Почти в беспамятстве он добрался до умывальника, упал перед ним на колени, крепко, как самое дорогое существо, обхватил руками и словно в молитвенном экстазе замер над ним.

Сейчас — в трусах и майке, без очков, кожаной кепки и желтого шарфа — это был совсем другой Васькин. Беспомощный и жалкий. Васькин — в чистом виде. Блеклые голубые глаза его светились отчаянием и тоской. Он не думал больше ни о ваксе, ни о таинственной незнакомке в белых брючках, ни о светской жизни, ни о бабуле, ни о ком на свете. Он страдал. А поскольку всякое страдание свято, оставим его на время одного.

Пожалуй, стоит упомянуть лишь о том, что когда он вновь с трудом взгромоздился на свою койку, в его каюте раздался громоподобный взрыв.

Это взорвалась очередная бутылка с квасом, поставленная на теплую трубу. Измученный Васькин попытался подняться, но не смог, ноги не держали его. Он рухнул ничком на постель и больше уже ничего не помнил.

Глава седьмая

Утром Васькин с трудом встал. Он вспомнил, что обещал опробовать ваксу, и достал из тумбочки две аккуратно завернутые в бумагу двухсотграммовые банки. Он сорвал обертку с обеих банок и очень удивился, когда обнаружил, что это две обычные круглые жестяные банки, похожие на банки с сайрой или лососем. Сверху к каждой из них была прилеплена белая бумажка. На одной от руки было написано: «Черная вакса», на другой: «Красная вакса». Васькин удивился тому, что банки были запаяны и что надписи сделаны от руки. Он достал складной нож и осторожно открыл банку с черной ваксой. Затем машинально взял в левую руку свой туфель, а в правую сапожную щетку, опустил угол щетки в ваксу и стал усиленно водить щеткой по туфлю. Ему показался немного необычным запах, который появился в каюте, а затем и какой-то мокрый пузырчатый вид начищенного туфля. Васькин поднес его к носу, понюхал, присмотрелся, глянул в банку с ваксой и наконец понял, что это не вакса, а самая настоящая черная икра. Он попробовал на вкус — сомнений не было — да, черная икра. Васькин открыл вторую банку — с надписью «Красная вакса». Там оказалась красная икра.

Васькин надолго задумался. Хоть он и был всего лишь скромным младшим научным сотрудником, но если уж всерьез о чем-то думал, то это у него получалось неплохо. Все факты выстраивались в стройный последовательный ряд, получали законченный причинно-следственный характер.

«Я держу в руках конец нитки — со всей ответственностью размышлял он. — Я бы мог посмеяться и съесть эту икру, я бы мог не подвергать себя риску — вернуть ее хозяевам и сказать, что произошла ошибка, и, наконец, я бы мог просто-напросто сбежать с этого роскошного корабля. Но я не сделаю ни того, ни другого, ни третьего. Руководствуясь своим профсоюзным сознанием, я размотаю этот клубок до победного конца и не уроню чести родного коллектива и своей фирмы. Передо мной стоят следующие важные задачи: первое — не спугнуть преступников, а в том, что это преступники, и в том, что здесь действует целая банда, сомнений нет, второе — усыпить их бдительность и выявить намерения, третье — захватить врасплох с целью полного разоблачения. При этом не будем торопить развитие событий, а будем, как это делается в научном эксперименте, полагаться на их естественное развитие… Злоумышленники сами дадут о себе знать».

Ждать Васькину пришлось недолго. Зазвонил телефон. Васькин поднял трубку. Вкрадчивый голос кучерявого разбойника пожелал ему доброго утра и предложил встретиться после завтрака внизу у трапа.

Васькин охотно согласился.

Сэр Васькин вышел из своей каюты. Был чудесный солнечный день. «Золотое руно» чуть покачивало у причала порта чистенького приморского города. Следы ночного противоборства со стенами, скобами, дверными косяками и с умывальником Васькин тщательно законспирировал на своем лице. Завтрак уже заканчивался, и он кое-как перекусил в одиночестве за своим столом. Потом направился по трапу вниз, на твердую землю. Здесь его ждали кучерявый и двое его сообщников, кучерявый знаком предложил следовать за ними. Васькин шагал вялыми ногами по зеленой аллейке, ведущей от набережной к центру города, и не замечал ничего вокруг себя: его поташнивало от страха. Они прошли по центральной улице, потом углубились в парк. Здесь нашли уединенную, скрытую от глаз густыми кустами скамью и сели на нее. Васькин оказался между кучерявым и еще одним типом. Третий почему-то стал сзади, за его спиной.

«Интересно, как называется этот модный на Западе способ, когда душат короткой веревкой, — силился и никак не мог вспомнить Васькин. — Все как дым вылетело из головы. Никакого самообладания».

— Слышали новость? — спросил кучерявый. — Еще одного ночью сбросили. Исчез конферансье Остроумов — утром его не нашли в каюте.

— Неужели… Остроумов? — холодея, спросил Васькин, инстинктивно чувствуя, что следующим обязательно будет он, что на него неотвратимо надвигается нечто ужасное, зловещее, похожее на рок.

— А вы не боитесь? — похоже, даже с сочувствием спросил кучерявый.

— Ну что вы… — тряхнул головой Васькин. — Чего мне бояться? Я человек скромный, живу на зарплату, фирма мне доверяет.

Кучерявый выразительно подмигнул своим дружкам, — дескать, во дает, учитесь работать.

— Я понимаю, — сказал он, — что у вас там не только ваше золотишко, но тем не менее…

— Где там?! — спросил Васькин, дико сверкнув глазами.

— Как где? В сумке, конечно, — в свою очередь удивился кучерявый. — А чем же вы собираетесь расплачиваться за ваксу?

— Ах, в сумке! — Васькин обрадовался. — Да, они надежно припрятаны. В бутылках с квасом. Я почему-то подумал, что вы считаете, будто я их ношу с собой. Уверяю вас, с собой я ничего не ношу — вот смотрите. — Васькин поспешно вывернул карманы. На землю упала помятая трешка. — Больше ничего нет, честное слово. Если хотите, пожалуйста, возьмите ее.

— Ну что вы, как вам не ай-яй-яй! — укоризненно сказал кучерявый. — Мы интеллигентные люди. Мы вам товар — вы нам металл. Баш на баш. — Он выразительно потер пальцами.

— Правда, учтите, — сказал Васькин. — Меня охраняют. Глаз с меня не спускают. Остроумов был одним из моих людей. Боюсь, что это дело рук конкурентов. Спустили его, беднягу, под воду. Да и то, откровенно сказать, слишком уж был болтлив… — Васькин сам не знал, что говорит. Его на своих легких крыльях несло вдохновение, пришпоренное страхом.

— Понимаю, понимаю, — кивал кучерявый.

Двое других внимали Васькину с непроницаемыми лицами.

— Ну? — с нотками скрытой угрозы сказал кучерявый. — Как вакса?

— Вакса отличного качества, — обрадовался Васькин. С этой темой он уже освоился. — Прекрасная вакса. Она нам подходит.

— Значит, возьмете всю партию?

— Да, — твердо сказал Васькин. — Возьмем всю партию. Условия те же?

— Не совсем. Номинал на двадцать процентов выше. Сами понимаете, накладные расходы, дороговизна…

— Заметано! — с готовностью сказал Васькин. Он с легкостью согласился бы сейчас на любое повышение номинала. Лишь бы его отпустили подобру-поздорову.

— Ну хорошо, — улыбнулся кучерявый. — Вечером познакомлю с шефом и обмоем сделку. Чао… — Трое направились к выходу.

— Чао… — пролепетал вслед им Васькин, не в силах подняться со скамейки. Корабль вызывал у Васькина мрачные ассоциации. Идти туда не хотелось.

Глава восьмая

Он бесцельно побродил по парку, пообедал в каком-то кафе, потом случайно забрел на рынок.

Чу, читатель! Вместе с нашим героем мы подошли к кульминации рассказа. Именно сейчас случится самое важное событие.

Через многоцветную базарную площадь навстречу Васькину шла стройная девушка в белом платье с голубыми кружочками. Что-то очень знакомое, даже родное мелькнуло в ее лице, но только мелькнуло, почудилось, и в какую-то секунду ему показалось странным, что девушка улыбается ему, словно знакомому, и он уже почти прошел мимо, как вдруг она сама окликнула его: «Здравствуйте! Не узнаете?!» Они остановились против друг друга, и он узнал ее — это была та самая девушка в белых брючках, только сейчас на ней было белое платье с голубыми кружочками, а ее золотые волосы были забраны на затылке в пучок.

— Я преклоняюсь перед вами, — пролепетал сэр Васькин, все еще не веря своим глазам, но по своему обыкновению немедленно бросаясь в психическую атаку. — Где вы пропадали? Я обшарил весь корабль. Но увы…

— Так уж я вам и поверила, — засмеялась незнакомка. — Дважды я сидела в баре за соседним столиком, несколько раз мы нос к носу сталкивались на палубе, но вы меня в упор не замечали.

— Вполне возможно, — серьезно подтвердил Васькин. — Установка была на поиск девушки в белых брюках и с золотым нимбом вокруг головы. Извините, я сегодня немного не побрился, — с этими словами Васькин провел рукой по своей бороде, — и выгляжу лет на двадцать старше. На самом деле мне всего шестьдесят два года.

— Я так и подумала, — сказала девушка. — Я вас приняла за известного художника-импрессиониста конца прошлого века. Хотите винограду? — спросила она. — А кстати, меня зовут Наташа.

— Очень хорошее, популярное имя, — сказал Васькин. — А меня зовут Чайльд Гарольд Васькин. Или просто сэр Васькин.

Наташа рассмеялась:

— Это я уже знаю. Но почему у вас такое имя?

— Так меня прозвали в школе, — пояснил Васькин. — И я привык к этому на всю жизнь. Хотите — зовите меня просто Вася. По паспорту я Василий Васильевич Васькин.

Так они наконец познакомились, и теперь мы им не нужны. Однако же последуем за молодыми людьми на некотором расстоянии, чтобы не помешать робкому, нежному чувству взаимной симпатии, которое, как вы догадались, уже проклюнулось к жизни.

— Хотите квасу? — любезно предложил сэр Васькин. — Смею вас уверить — это самый полезный напиток на свете. Во много крат полезней шампанского.

— А я не люблю шампанское. В нем слишком много пузырьков. Я слышала, вы всех угощаете квасом.

— Квас самый лучший и самый полезный напиток, — убежденно заявил сэр Васькин. — По своим целебным и вкусовым качествам намного превосходит все другие напитки и в том числе знаменитую кока-колу.

— А вы пили кока-колу?

— Нет. — Васькин пожал плечами. — Но разве в этом дело? Главное, я убежден, что нет и не может быть напитка лучше кваса. А если я убежден, то все так и есть.

Дорога вдоль моря все дальше уводила их от центра города. Они шли уже по берегу — под ногами шуршала мелкая галька. Волны вкрадчиво подкатывали к ногам. Наташа предложила искупаться. Васькин хотел было отказаться, но тут же поспешно согласился. Батюшки, упустить такую возможность — увидеть Наташу в купальном костюме — как можно!

Наташа ступила в воду и, обернувшись, нетерпеливо махнула рукой: «Ну что же вы, Чайльд Гарольд?! Идите скорей!» За свою жизнь сэр Васькин видел многое на белом свете, но такой божественной фигуры он еще не встречал. Он оцепенело смотрел на Наташу. Кажется, она догадалась, в чем причина его замешательства, и, засмеявшись, бросилась в набегающую волну. Она плескалась в воде и ныряла, и ее тело, как длинная белая рыба, рассекало прозрачную воду.

Сэр Васькин стоял на берегу один, словно Паганель в пустыне.

Он был в плавках, своих больших очках-консервах и черной кожаной кепочке-нашлепке с крохотным козырьком. Так он и вошел в воду, высоко поднимая то одну, то другую ногу… Плыл он очень осторожно, у самого берега, отфыркиваясь и старательно отгребая воду руками.

Наташа подплыла к нему сзади и схватила за ногу. Наш сэр Чайльд Гарольд по-лягушечьи смешно дернулся и ушел под воду. Лишь сверху одиноко плавала его кожаная кепочка. Но вот, отдуваясь как морж, с тучей брызг Васькин выскочил из воды. В руке он держал очки. Глаза его были безумно выпучены, с пегих висящих сосульками волос стекала вода. Он быстро схватил кепочку и водрузил ее себе на голову.

— Вы с ума сошли, Наташа, — с укором сказал он. — Ведь я свободно мог утонуть.

— Я бы вас спасла, — смеялась Наташа. — И получила бы медаль за спасение утопающих…

Потом они сидели вдвоем на волнорезе и смотрели на море, на легкие неутомимо бегущие одна за другой волны, на солнечные блики, беспечно скользящие по воде, на белых чаек, то парящих над морем, то взмывающих вверх, то резко с гортанным криком пикирующих к воде, на желток солнца, начинающий краснеть и терять свой ослепительный блеск, на далекую линию, где море сливается с небом… Где-то в отдалении, на востоке уже зарождался сиреневый вечер, и здесь пока еще неуловимо воздух начинал наполняться легкой призрачной дымкой.

— Вы любите стихи? — спросила Наташа.

— Люблю! — вполне искренне ответил сэр Васькин. — Нет ничего прекраснее поэзии, живописи, музыки. В них мы, люди, пытаемся обессмертить свою душу, вырваться из плена времени.

— Ого, вы настоящий философ! — с уважением сказала Наташа.

— Это бывает с каждым, — скромно подтвердил сэр Васькин. — Помните строчки: «Выткался на озере алый цвет зари»? По-моему, это гениально!

— По-моему, тоже, — кивнула Наташа.

Это был самый удачный день в жизни сэра Чайльда Гарольда Васькина, но он еще не понимал этого.

* * *

По дороге Васькин чистосердечно рассказал Наташе о ваксе.

Она внимательно, не перебивая, выслушала его.

— А что вы собираетесь делать дальше? — спросила Наташа.

— Еще не знаю, — вздохнул Васькин. — Надо разоблачить их, поймать с поличным. Но каким образом — вот в чем вопрос, как говорил незабвенный Гамлет. Я полагаюсь на интуицию — надеюсь, она не подведет. Сегодня после ужина они ждут меня в музыкальном салоне…

— А если подведет? — сказала Наташа. — На интуицию в наш космический век полагаться уже нельзя. Не играйте с огнем, Чайльд Гарольд. Не сомневаюсь, вы мужественный человек, но в таком деле требуется профессиональная подготовка. Допустим, вы установите всех участников банды. Что дальше? Ведь не пойман — не вор. А если они догадаются, что вы не тот, за кого они вас принимают, то они, не раздумывая, бросят вас в набежавшую волну…

— Да, в этом есть своя логика, — согласился Васькин, — в набежавшую я категорически не желаю, придется поделить лавры со специалистами.

До отхода «Золотого руна» оставалось меньше часа. Прикинув, что, пока они найдут соответствующие учреждения, пока все расскажут плюс всякие бюрократические проволочки, корабль уйдет в открытое море, они решили отложить этот важный визит до следующего утра, в новом порту, а пока действовать своими силами на свой страх и риск.

Они говорили о том о сем… И незаметно, за спинами со стороны гор, окружающих город, подкрадывался вечер.

Стало прохладнее.

— Нам пора, сэр Васькин, — сказала Наташа.

— Кто вы, откуда и куда идете? — серьезно спросил сэр Васькин. — Неужели мы так вот и расстанемся, ничего не зная друг о друге и без всякой надежды на новую встречу.

— Я стюардесса на «Золотом руне», — сказала Наташа. — А что будет дальше, еще не знаю. Может быть, я когда-нибудь приеду в Москву… Вы очень смешной, и вы мне нравитесь…

— Спасибо. Это взаимно. По крайней мере на всю мою жизнь, — сказал Васькин. — Обязательно приезжайте. Я буду вас ждать. Я однажды нашел и потерял вас и больше не хочу терять. Женщина прекрасна потому, что в ней воплощена красота жизни и наше человеческое бессмертие. И, кроме того, любовь к женщине — это любовь к нашим детям. Это мое главное убеждение.

— И мое тоже, — засмеялась Наташа. — Пойдемте, Васькин. Пора! Теплоход ждать не будет.

Сумерки уже опустились на город. Красный диск солнца осторожно коснулся кромки горизонта и покатился по нему. Небо над морем из желто-красного становилось пурпурно-багряным.

Высокие, статные Наташа и Васькин шли по совершенно пустынной набережной к «Золотому руну», чтобы отправиться на нем дальше, в неведомую еще обоим жизнь.

Вечером после ужина в музыкальный салон стекалась разодетая публика. Гремела музыка, у стойки бара три ловких бармена с трудом успевали обслуживать страждущих.

Преисполненный важности Васькин сел за свободный столик, закинул ногу за ногу. Кому надо — найдут. Подбадривая себя, соответственно моменту стал напевать: «Ночь надвигается, фонарь качается, бросая отблески в ночную тьму…» Так, по его мнению, и должен был вести себя солидный фирмач, прибывший для заключения важной сделки.

За соседний столик села Наташа.

К Васькину подошел кучерявый с каким-то невысоким, но с очень широким и плоским, как у камбалы, торсом человеком с узким лицом, лысиной, вставными зубами, уверенным и даже властным взглядом. У него были довольно приличные светские манеры.

— Коньяк, шампанское? — густым, низким голосом предложил он.

— Коньяк, — ответил Васькин. — Если можно — «Двин».

— Почему же нельзя, — улыбнулся мужчина, и тотчас его улыбка повторилась на лице сидевшего кучерявого. — И бутылку кваса? — пошутил он, дружески подмигивая Васькину.

— Познакомьтесь! — почтительно сказал кучерявый. — Это Бабуля.

Васькин вздрогнул.

— Бабуля? Я много о вас слышал. Очень приятно познакомиться лично. — По тому, как предупредительно держался с Бабулей кучерявый, он понял, что тот крупная птица.

Принесли коньяк. Бабуля сам разлил его, поднял свою рюмку, внушительно сказал:

— За успех!

— Не забуду мать родную и отца духарика! — подыгрывая ему, пропел Васькин.

— Но-но, — нахмурившись сказал Бабуля, — это ни к чему. Это звучит несовременно. И несколько даже несвоевременно. Итак, значит, в принципе обо всем договорились. Ждем завтра на старом месте. Мы с товаром, вы — с наваром.

«На каком старом месте?» — лихорадочно думал Васькин. Но недаром же он был младшим научным сотрудником.

— Старое место больше не устраивает фирму, — многозначительно сказал он.

Бабуля на минуту задумался.

— О’кей, — сказал он. — Золотое правило. Раз есть сомнения — значит, надо прислушаться к нему. Поменяем. Запоминайте. Улица Реунова, семь. У пункта сдачи стеклотары. Ну-с, за ваше…

Закончить он не успел, у входа в музыкальный салон появился еще один, второй Васькин. С такой же по-шотландски подстриженной бородой, в черных очках-консервах и, главное, с сумкой «Адидас», перекинутой через левое плечо. Он стоял и взглядом выискивал кого-то в зале.

Васькин понял: пришел его конец. Он прикрыл глаза, пробормотал: «Мама миа!» — и залпом осушил свою рюмку.

— А это кто? — недоумевая спросил Бабуля у Васькина явно посуровевшим голосом, в котором тот чутко уловил звуки грозно набегающей волны.

— Это мой двойник, — не моргнув глазом, торопливо проговорил Васькин, доверительно наклонившись к Бабуле. — Послан фирмой на случай всякого случая. Я не советовал, но меня не послушали.

— Уберите его! — прошипел шеф. — Немедленно.

Васькин обернулся к Наташе, кивнул ей, она сразу все поняла, подошла к новому Васькину, что-то сказала ему, и они тотчас вместе вышли. Шеф успокоился. Остаток вечера они провели с Васькиным в задушевной дружеской беседе.

Наташе под удобным предлогом удалось закрыть двойника в каюте Васькина.

Все остальное было делом специалистов и специальной техники.

Как потом выяснилось, кучерявый и его дружки были жуликами с торговой базы. Они ошибочно приняли Васькина за представителя фирмы ресторанов, куда они сбывали похищенную икру. Настоящий же фирмач — похожий на Васькина, с такой же пегой бородой, кожаной кепочкой, в очках-консервах — просто опоздал на рейс. А потом самолетом догнал теплоход. Как опознавательный знак у него была сумка с надписью «Адидас».

А кого же каждую ночь сбрасывали с теплохода? Ах, да. Действительно, сбрасывали. Но это к нашей истории не имеет никакого отношения. Это скорее имеет отношение к санитарной инспекции и контролю за загрязнением вод. Каждую ночь вопреки установленному порядку шеф-повар тайно сбрасывал в море большой бумажный мешок с разными отходами. За этим недозволенным занятием его и застукали.

Вот и все. Нет, не все. А куда же исчез конферансье Остроумов? Он сладко спал в каюте одной певицы. Но это уже их частное дело. Итак, теперь все. Остается лишь совсем небольшой…

Эпилог

По возвращении из круиза Васькин сидел в мастерской своего друга Глеба Егорова и со вкусом пил чай с лимоном. Он красочно описывал свое путешествие. Когда он закончил, Глеб Егоров застенчиво сказал:

— Знаешь, Чайльд Гарольд, пока ты там ездил, мы с Ольгой решили пожениться. Так нам обоим будет лучше. Ей очень нравятся мои рекламные плакаты.

— Поздравляю, — сказал Васькин. — От всей моей черноморской души. И желаю. Сами понимаете чего. Скоро и я представлю вам мою невесту… Да, чуть не забыл. Чтобы у вас не было никаких сомнений в правдивости моего рассказа, вот, почитайте, — и он протянул им бланк соответствующего учреждения, где было написано:

«Объявляется благодарность младшему научному сотруднику В. В. Васькину, оказавшему помощь органам внутренних дел в поимке и разоблачении банды преступников — расхитителей социалистической собственности.

Генерал Н. Цыганников».

НЕКРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Гале повезло — ей попались веселые попутчики. Всю дорогу они развлекали ее. Оба пожилые, толстые, очень предупредительные мужчины. Галя сразу же рассмеялась, когда они первый раз столкнулись в дверях купе и не могли разминуться. Оба ехали отдыхать в Ялту, были настроены благодушно и, естественно, стали вспоминать разные анекдоты и курьезные случаи из курортной жизни. С ними время в пути прошло быстро и весело.

Галя уезжала из Москвы в пасмурный день. Небо сплошь было задернуто пологом грязно-серых туч. Порывами дул ветер. И казалось, что на всем свете стоит такая же неприютная холодная погода. Крым встретил их щедрым солнцем. Горячее, яркое, оно заполнило собой все пространство. В Симферополе она села на автобус и через два часа была на месте. После холодной пасмурной Москвы ее поразили яркие цветы, зеленые деревья и кусты, ослепительно синее море. Все вокруг было так светло, так хорошо, словно она попала совсем в другой мир. У причала стоял длинный ряд белых прогулочных катеров, над пенными бурунчиками моря сновали крикливые чайки.

Она уехала из Москвы по совету врачей из-за слабых легких на Южный берег Крыма к сестре мамы. Ирина Николаевна — полная, спокойная женщина средних лет — работала экономистом в каком-то учреждении, а ее муж — Владимир Давидович — высокий кареглазый шатен — был одним из ведущих артистов местного театра. Оба они радушно встретили Галю, и она сразу же почувствовала, что она желанный гость.

В первый же день Владимир Давидович пригласил Галю на спектакль, в котором играл главную роль.

Галя, оглушенная множеством новых впечатлений, как следует не вникала в смысл спектакля. С нее было довольно, что она гость ведущего артиста, сидит в центре второго ряда. Владимир Давидович в отлично сшитом сером костюме важно расхаживал по сцене и менторским тоном поучал кого-то. Время от времени он пристально смотрел в зал, и тогда Гале казалось, что он смотрит прямо на нее.

В антрактах Галя вместе с тетей Ириной чинно ходили по кругу в фойе. Ей было приятно, что на нее обращают внимание не только мужчины, но и женщины. Впрочем, ее это не удивляло. В Москве на нее тоже обращали внимание.

После спектакля они втроем пешком, не спеша возвращались домой.

Тетя Ира, улыбаясь своей обычной доброжелательной улыбкой, рассказывала:

— Едва я в антракте на минуту оставила Галю, как около нее словно из-под земли вырос какой-то молодой человек. Возвращаюсь, а рядом стоит уже другой.

— Да ну их всех! — Галя махнула рукой. — Даже познакомиться толком не умеют. Один подходит, спрашивает: «Девушка, где вы купили такое красивое платье?» Второй не лучше: «Девушка, вы давно здесь отдыхаете?» Спрашиваю: «А почему вы решили, что я здесь отдыхаю?» — «А я всех местных знаю». — «А что, говорю, масштабы стали тесными?»

— Как тебе понравился спектакль? — сдержанно спросил Владимир Давидович, и Галя сразу же поняла, что он ждет только похвалы. Из какого-то необъяснимого лукавства она, похвалив спектакль, ни слова не сказала о том, как играл он сам, а он, видно, больше всего ждал именно этого. Владимир Давидович, слегка уязвленный, промолчал. Прямо спросить об этом ему помешало чувство собственного достоинства.

Галя развеселилась и всю дорогу до самого дома оживленно болтала с тетей.

Вернувшись домой, они поужинали.

— У тебя сейчас пик молодости, — значительно сказал Владимир Давидович. — Надо только не терять зря времени и с умом распорядиться своей жизнью.

Гале показалось, что Владимир Давидович говорит точь-в-точь как на сцене театра.

— Живи у нас, сколько желаешь, — продолжал Владимир Давидович. — Захочешь, останешься в этом городе навсегда. Подыщешь себе работу по душе, выйдешь замуж, найдешь свое счастье.

Он посмотрел ей прямо в лицо Их взгляды встретились. У Владимира Давидовича было небольшое, скорее круглое, чем овальное лицо, чуть одутловатые щеки, смуглая с оливковым оттенком кожа, темная вьющаяся шевелюра. Он смотрел в упор на Галю своими темно-карими серьезными глазами и, казалось, ждал от нее благодарности.

«Боже мой! — мелькнуло в голове Гали. — Неужели мне придется приспосабливаться к нему, отчитываться за свои поступки? Нет, ни за что не останусь жить у них…» От этой неожиданной мысли ей стало легко и свободно. Да, действительно, зачем ей от кого-то зависеть, быть обязанной. Она всегда может снять, если захочет, комнату или в крайнем случае поселиться в общежитии…

— Вы сегодня очень хорошо играли, Владимир Давидович, — великодушно сказала Галя и подняла свою рюмку. — За ваше искусство.

Владимир Давидович постарался сдержать улыбку, чтобы не показать, как ему это приятно.

В первые дни Галя одна много ходила по городу, по широкой набережной, старым петляющим улочкам, уводящим все выше и выше, заходила на рынок, где прилавки ломились от овощей и фруктов, в магазины, кафе. Особенно нравилось ей вечером стоять на краю пустынного темного причала. В темноте у ног монотонно шлепалась вода, и этот неумолчный шум успокаивал, прогонял грустные мысли.

Однажды вечером она зашла из любопытства в бар. Владимир Давидович как-то, обмолвясь, похвалил витражи в этом баре, и Гале захотелось взглянуть на них. Бар находился в подвале старой гостиницы. Она спустилась в него по витой железной лестнице, заказала коктейль и села за один из свободных столиков. В баре негромко звучала танцевальная музыка, было полутемно. Витражи на стене горели рубиновым, зеленым, синим и желтым цветом.

Едва Галя устроилась, как к ее столику подошел какой-то худощавый тип с бокалом в руке. Он вежливо спросил разрешения сесть за этот стол. Гале ничего не оставалось как кивнуть. Тип с ходу попытался завязать пустой разговор. Слава богу, он хоть не задавал глупых вопросов: кто вы да что вы. На вид ему было лет тридцать пять. Наверное, из тех старых холостяков, что ухлестывают за каждой хорошенькой женщиной, решила она и хотела было допить свой коктейль и побыстрее уйти, но что-то ей показалось в этом типе занятным, и она не ушла.

— Знаете, — разглагольствовал тип, — все в нашей жизни неопределенно. Нет, я не фаталист, я понимаю, что судьба в руках самого человека, но… — В этом месте он приподнял свой бокал, пригубил, пробормотав при этом: «Ваше здоровье», и продолжал: — Есть в наших поступках и нашем поведении нечто скрытое, неподвластное сознанию. Часто сами, не ведая почему, мы выбираем не лучшее решение, поступаем вопреки здравому смыслу. Непостижимая логика поведения, не правда ли? Я, например, не собирался сегодня заходить сюда. И вдруг поднялся и пошел. Словно кто-то в спину толкнул — сделай так, а не так… С вами этого не случалось?

— Не помню, — пожав плечами, сказала Галя. — Впрочем, может быть… — Она все еще не могла сделать выбор — остаться еще на несколько минут или сразу уйти.

— Вот видите! — Мужчина торжествовал — это была его маленькая победа. Он даже на секунду доверительно наклонился вперед, но тут же выпрямился. — В каждом нашем поступке кроме очевидного, зримого есть еще и скрытый смысл. Увы, о нем нам не дано знать.

— Вы лектор? — с легкой улыбкой спросила Галя. Ее забавлял этот человек.

— Нет, не лектор, — поспешно сказал странный тип. — Я просто иногда люблю порассуждать. Извините, что побеспокоил вас.

— Нет, ничего, — сказала Галя и решила быть чуть помягче. — Вы мне не мешаете…

— Вы одна, — с нотками удивления сказал незнакомец, — и совсем не похожи, извините, на тех девиц, что посещают это легкомысленное заведение… Извините, извините, — заметив легкое протестующее движение Галиной руки, торопливо сказал он, — ведь именно это я и говорю. Значит, была какая-то причина, что заставила вас спуститься сюда… Нет-нет, я не спрашиваю, я просто рассуждаю… Может быть, одиночество…

— Скорее любопытство, — улыбнулась Галя.

Что бы ни говорил этот словоохотливый человек, она заранее знала, что любые его поползновения завязать знакомство обречены на провал. Ну а если ему так хочется поговорить, то пожалуйста… Она послушает. Он не герой ее романа…

— Вы местный? — спросила Галя.

— Да… — как-то кисло и неопределенно протянул тип. — Сейчас уже местный. У меня здесь довольно большой круг знакомых. Знаете, я легко схожусь с людьми — мне ничего от них не надо, и им это нравится… Мы с вами тоже можем познакомиться, — предложил он, словно спрашивая — не она ли последняя в этой очереди за помидорами, — тем более знакомство со мной ничем не угрожает вам…

Нет, мало просто назвать свое имя, ему понадобилось подняться и с подчеркнутой церемонностью протянуть свою руку. Галя терпеливо снесла рукопожатие, подавив легкое чувство раздражения.

— Алексей Николаевич, — представился тип, — но если хотите, просто Леша.

— И все-таки мне кажется, что вам самому сегодня или очень скучно, или очень одиноко, — сказала Галя, досадуя, что этот тип втянул-таки ее в этот ненужный, бесцельный разговор.

Алексей Николаевич стал горячо уверять, что он не одинок, и чем больше он говорил об этом, тем больше она понимала, что это не так. Кто он, что он? Какое ей до него дело? Ведь она, в конце концов, не спасательный круг…

— Извините, — поднимаясь сказала Галя. — Мне пора. — И, не давая ему опомниться, попрощалась. — До свидания. Спасибо.

— Я очень рад, мне было весьма приятно, — затараторил, вскочив со своего места, Алексей Николаевич. — Надеюсь, мы еще увидимся. У нас маленький городок. Здесь все друг друга знают…

Галя уже шла к лестнице, ладная, стройная, в длинной юбке и ярко-желтой, тонкой вязки, плотно облегающей ее тело кофточке.

«И как я осмелился заговорить с ней!» — удивился сам себе Алексей Николаевич.

…Галя решила недельки две-три отдохнуть, а потом устроиться куда-нибудь на работу. Специальности у нее не было — так уж получилось. В институт не поступила. Первый же экзамен практически завалила — получила тройку. Сдавать дальше не имело смысла — в инязе всегда большой конкурс. Устроилась лаборанткой, потом перешла секретарем к начальнику главка, потом устроилась младшим редактором в издательство, потом заболела и на время по настоянию мамы оставила работу. И вот она здесь — красивая, модно одетая, молодая… «А кому нужна моя красота?» — думала Галя.

Она с удовольствием занялась домашним хозяйством: до блеска убрала просторную квартиру тети Иры — у них было три комнаты и большой застекленный балкон. Одну из комнат занимала теперь Галя.

С особенным удовольствием готовила она обеды — ходила на рынок и в магазины, тщательно выбирала мясо, рыбу, овощи… Днем дома никого не было. Утром Владимир Давидович уходил на репетицию, а тетя Ира, как всегда, в свою контору. Галя в фартуке колдовала на кухне, сверяя свои действия с толстой поваренной книгой.

Первым приходил Владимир Давидович. Сегодня Галя встретила его в прихожей сияющей улыбкой — обед ей удался, кроме того, ей наскучило быть одной. Владимир Давидович дал три длинных звонка подряд. Вошел как всегда прямой, величественный, ласково-снисходительно потрепал по плечу, спросил, какие новости. Обедал с аппетитом, не отрываясь смотрел в лицо Гали.

Владимир Давидович рассказал, как сегодня на художественном совете он отстоял в репертуарном плане несколько хороших спектаклей. В том числе «Тиля».

— Я хочу сам поставить этот спектакль, — говорил он, — и сам сыграть заглавную роль. Я видал «Тиля» в столичном театре. В нем есть отличные находки, но многое я сделаю по-своему. Тиль у меня будет другим. Веселее, тоньше, без тени озлобления и налета обреченности. Тиль — душа народа, его песня и легенда. У меня он снова станет человеком во плоти и яви — бесшабашным, неунывающим, гордым и жизнелюбивым.

На глазах Гали Владимир Давидович преображался из докучливого педанта в одержимого страстной мечтой артиста.

— Я вас воображала сухарем, — тоном дружеского признания заметила Галя.

Владимир Давидович рассмеялся и, Галя и опомниться не успела, поцеловал ей руку. Пальцы его, полные нервного трепета, коснулись ее виска, скользнули по щеке…

Владимир Давидович рассмеялся:

— Я не сухарь, — сказал он. — Я просто очень порядочный человек. Я считаю дисциплину чувств столь же обязательной, как дисциплину поведения.

Галя тут же вспомнила Алексея Николаевича и спросила, не знает ли его Владимир Давидович.

Владимир Давидович наморщил лоб, покачал головой: «Нет, не знаю». И тут же высокомерно посоветовал быть поосторожней с такими вот «случайными знакомыми»…

Уже перед сном, перебирая по привычке в уме все за прошедший день, Галя пыталась разгадать смысл сказанных Владимиром Давидовичем слов о дисциплине чувств. Не прозвучал ли в них какой-то довольно прозрачный намек?.. Нет-нет, не может быть… Сон оборвал ее раздумья.

Утром Галя вышла из дому, еще не зная, что днем уже будет зачислена на работу.

Все произошло по чистой случайности. Встретила Алексея Николаевича. Он был весь какой-то помятый, небритый, в расстегнутых босоножках. Увидев Галю, смутился, вначале хотел было прошмыгнуть мимо, словно бы не заметив ее, потом, пересилив себя, поздоровался первым. Видно было — он рад и смущен одновременно.

— Далеко собрались? — спросил он, лишь бы что-нибудь спросить. Ничего другого ему просто не пришло в голову. Да и о чем спрашивать поутру почти незнакомого человека.

— Иду искать работу, — полушутливо сказала Галя. Вообще-то она действительно собиралась сделать это, но только не сегодня. Так уж сорвалась с языка сама собой необязательная фраза.

— Вот как, — обрадовался Алексей Николаевич. — Значит… Значит, вы будете жить здесь. Ну, это меняет дело… Какая работа вас интересует? Впрочем, давайте-ка лучше присядем вон в том скверике.

Они выбрали скамью в удобном месте. Расположились на ней, подстелив газеты, которые свернутые трубкой держал в руке Алексей Николаевич. На мелких зеленых листочках кустов самшита, растущих за скамьей, лежал иней.

Алексей Николаевич осведомился, на какую работу рассчитывает Галя.

— Я не знаю, — сказала Галя. — У меня нет никакой специальности. Я довольно хорошо печатаю на машинке, но не хочу быть машинисткой. А еще я неплохо шью. Вот этот костюм я сшила сама. Я могла бы пойти в ателье, но к шитью я отношусь творчески и делаю это с радостью только для себя.

— Знаете что, — решительно сказал Алексей Николаевич и дотронулся на мгновенье до Галиной руки, словно собираясь поведать ей о чем-то сокровенном, — есть одна блестящая идея. В санаторий требуется библиотекарь. Я сам вчера читал это объявление в наборном цехе. Я работаю в здешней типографии, — пояснил он. — Довольно долгое время подвизался в газете, а не так давно перешел в типографию. Так что я в курсе…

Он советовал сегодня же сходить в санаторий и сам вызвался проводить Галю.

— Не стоит откладывать, — пояснил Алексей Николаевич. — Место это не пыльное, спокойное, и охотников на него найдется много. Завтра выйдет газета с объявлением, и будет уже поздно. А если вам неловко идти рядом со мной, — сказал он, — то подождите здесь, я мигом переоденусь… Вчера я допоздна был в типографии, сейчас поднялся — пошел за кефиром. Это мой обычный завтрак — кусок хлеба и бутылка кефира.

— Нет, что вы! Зачем из-за меня переодеваться? — торопливо сказала Галя. — Пойдемте.

Из слов Алексея Николаевича Галя заключила, что он холостяк или разведенный, и подобие сочувствия к нему шевельнулось в ее душе.

— Я был женат, — словно читая Галины мысли, поспешно сказал Алексей Николаевич, — теперь я все делаю себе сам.

Он довел Галю до административного корпуса санатория и вежливо откланялся. Как и в прошлый раз, он с видимым сожалением расстался с ней, но даже не заикнулся о том, чтобы еще раз увидеться. Хотя бы для того, чтобы узнать, чем закончился визит к главному врачу санатория.

А визит закончился приказом о зачислении Гали на работу. Главный врач Олег Павлович оказался невысоким молодым русоволосым мужчиной лет тридцати. Едва Галя зашла в его просторный светлый кабинет с видом на море, как он сразу же поднялся из-за своего письменного стола и пошел ей навстречу, приветливо улыбаясь. Усадил в мягкое финское кресло, сам сел за столик напротив и только после этого вежливо осведомился:

— Вы отдыхающая?! Нет? А по какому вопросу ко мне? Вам, очевидно, нужна путевка?

Галя объяснила цель своего визита. Она ожидала, что Олег Павлович тут же нахмурится, примет строгий, начальственный вид, но ничуть не бывало. Он искренне, как мальчишка, засмеялся, достал из своего письменного стола двумя пальцами чистый лист белой бумаги и протянул его со словами: «Пишите заявление». Пока Галя писала, он не сводил с нее восхищенного взгляда. А едва она закончила, нажал на кнопку селектора и вызвал секретаря — молоденькую тоненькую, как прутик, девчушку. Ей он вручил Галино заявление со своей резолюцией и велел отпечатать приказ.

— С сегодняшнего дня вы зачислены на работу во вверенный мне санаторий, — торжественным тоном сказал он. — Оклад согласно штатному расписанию. Приступайте к исполнению своих обязанностей немедленно. Читатели ждут вас, Галина Петровна. А медицинскую сестру, которая временно исполняла обязанности библиотекаря, отпустите. Пусть сдает вам библиотеку и идет в свою лабораторию. Если хотите, можем провести инвентаризацию, но поверьте мне на слово — там все в порядке. Так что приступайте. В шестнадцать ноль-ноль, когда вы закроете читальный зал, прошу явиться ко мне на беседу.

Все это он выпалил единым духом. Галя и опомниться не успела — стояла и улыбаясь смотрела на Олега Павловича.

— Может быть, вы поспешили с приказом? — сказала она. — Дело в том, что я совсем не знаю библиотечного дела…

— Ничего страшного, — махнул рукой Олег Павлович. — Лучше у меня никого нет. Научитесь. Сходите в городскую библиотеку… А когда поднаберетесь опыта — мы вам еще полставки выкроим… — Он снова вызвал девчушку-секретаря и велел ей проводить Галю в библиотеку…

— Не забудьте, ровно в четыре я жду вас! — крикнул он вдогонку вновь назначенному библиотекарю.

Однако еще до конца рабочего дня Олег Павлович сам пожаловал в библиотеку. Проходил мимо, решил проведать, «как вы тут», сказал он, щуря смеющиеся глаза.

— Пока я ничего не могу вам сказать, Олег Павлович, — по-деловому серьезно сказала Галя, давая тем самым понять главному врачу, что не принимает ни его слишком уж дружеского тона, ни его подчеркнутого внимания.

Олег Павлович кивнул: «Да, да, я понимаю» — и ушел.

Санаторная библиотека занимала часть цокольного этажа, обращенного к морю. Из больших окон, застекленных цельным стеклом, открывался вид на синий залив, длинную кипарисовую аллею.

В трех больших комнатах стояли стеллажи с книгами. В читальном зале находился стенд новинок, стенд для журналов, несколько старых книжных шкафов и круглые столы с газетами и журналами. Здесь же в зале стояли огромные кадки с фикусами и пальмами.

И все равно оставалось еще много свободного места — здесь было светло, просторно, уютно, легко дышалось. Олег Павлович ушел, а Галя, просматривая формуляры, все улыбалась, сама не ведая чему.

В четыре она зашла в кабинет Олега Павловича. Он озабоченно говорил по телефону, но, увидев Галю, просиял и поспешил закончить разговор.

— Всё дела, заботы, — проговорил он, пытливо-ласково вглядываясь в ее лицо, — и пообедать некогда. У меня предложение — здесь поблизости, километрах в двадцати, открылся уютный ресторанчик. Я хочу пригласить вас… Будем считать, что администрация санатория дает прием в честь нового сотрудника.

— Ну, знаете, — смущенно сказала Галя. — Вы так все обставили, что и отказаться нельзя.

Машину уверенно вел сам Олег Павлович. Он был в светлых брюках и ослепительно белой рубахе, которая очень шла к его загорелому лицу. «Волга» легко брала крутые подъемы, быстро и смело скользила по змейке шоссе мимо садов, парков, домов отдыха… Галя молчала, она была в затруднении — просто не знала, как держать себя, о чем говорить с этим молодым, уверенным в себе мужчиной, который к тому же по странной игре случая стал ее начальником. Минут пять ехали молча — потом Олег Павлович стал увлеченно рассказывать о санатории, о здравницах, мимо которых проносилась их светло-серая «Волга».

Ресторанчик, куда они приехали, находился в глубине приморского парка. В нем было два уютных небольших зала и открытая веранда. По выбору Гали расположились на веранде — благо никого, кроме них, там больше не было.

Олег Павлович положил ладонь на атласную белую карту-меню и, лукаво прищурившись, спросил:

— Что закажем?

Галя, поклявшись себе, что эта частная встреча с главным врачом будет первой и последней, решила покориться судьбе и, ни о чем не думая, просто отдохнуть, развлечься. В ответ она точно так же, как он, прищурилась и, скорчив смешливую гримаску, сказала:

— Маслины, помидоры, цыплята табака, кофе… Все!

Олег Павлович, казалось, ушам своим не поверил — он смотрел на Галю, как молоденький солдат на любимого военачальника, отдающего приказ о наступлении.

— Браво! — захлопал в ладоши Олег Павлович.

Официант, принявший, очевидно, хлопки за вызов, тотчас явился на веранду с карандашиком и записной книжкой в руках: «Слушаю вас…»

Олег Павлович сделал заказ, подошел к музыкальному автомату, опустил в щель монету, нажал клавишу, зазвучала мелодия.

— Угадайте, кто автор? — Он весь был в движении, весь искрился весельем и мальчишеским задором.

— Кажется, это из балета Сен-Санса…

— А вот и нет — Прокофьев…

Официант быстро и незаметно накрыл стол, принес вино и еду. Олег Павлович наполнил бокалы:

— За принцессу моих грез, — душевно сказал он, не отрывая жадного, пристального взгляда от лица Гали.

— Тост не принимается, слишком вычурный, — сказала Галя. — Придумайте что-нибудь попроще.

— Нет, правда, это от всего сердца. Но если хотите, — Олег Павлович все так же пристально смотрел в ее глаза, словно пытался через зрачки проникнуть ей в самую душу, — за ваши глаза! За вашу чудесную улыбку.

— Если вы будете продолжать в таком духе, — сказала Галя, — то уже завтра утром мне придется подать заявление об уходе.

— О господи! — шутливо испугался Олег Павлович. — Я совсем забыл о том, что вы работаете под моим началом… А какое отношение имеет наша работа к этому столу?

— А по-вашему, не имеет?

— По-моему, не имеет, — твердо сказал Олег Павлович.

— Хотела бы я, чтобы вы сейчас оказались на моем, а я на вашем месте. Давайте условимся: мы не будем выходить за рамки чисто дружеских отношений, — сказала Галя.

— Нет, не согласен, — рассмеялся Олег Павлович. — Не ловите меня на слове. Давайте лучше сразу же договоримся вот о чем: наши отношения на работе — это отношения на работе. А наши личные отношения — это личные отношения. Не будем их смешивать. Ладно?

— Вот уж в жизни не встречала такого напористого главного врача…

— А я, клянусь всеми богами, в жизни не видел такого прекрасного лица, как у вас, не слышал такого нежного голоса. Я вот сижу здесь с вами и думаю: неужели все это не снится мне, неужели все это наяву, со мной. По натуре я мечтатель и романтик, но даже в самых пылких мечтах я никогда не мог вообразить, что буду вот так сидеть, говорить, пить вино с такой прекрасной женщиной. Давайте потанцуем, — предложил он.

— Давайте…

Галя понимала, что Олег Павлович излишне пылко и даже нескромно восхищается ею, он самоуверен, напорист, что ей нужно быть предельно осторожной, не поддаваться на его грубую лесть, что в этом откровенном любовании и захваливании есть нечто бесстыжее и унижающее ее, словно она красивая вещь или картина, которой восхищается удачливый коллекционер. Все это она, конечно, понимала, но остановить Олега Павловича, дать ему отпор просто не могла. Сейчас ей были нужны все эти хоть и искренне сказанные, но громкие и по сути фальшивые слова. Нужна была разрядка, и Галя легко отдалась во власть настроения. Она плыла в мягких волнах музыки, в бережных и ласковых объятиях Олега Павловича.

Они поехали смотреть старую крепость. Взявшись за руки, взбирались вверх по крутым каменным ступеням, ходили по гулким пустынным залам, громко кричали, и мрачные старые своды возвращали им их голоса. Там, в старой крепости, Галя соскочила с одной осыпающейся стены прямо в объятия Олега Павловича, и он не сразу выпустил ее, а прижал к себе, потом коснулся сухими губами ее шеи. Он был тактичен и тотчас же выпустил ее, и этот мимолетный поцелуй показался ей прикосновением упавшего с дерева листа.

Вечер они закончили в шумном современном ресторане в ближайшем городке. Здесь они снова танцевали, говорили о разных пустяках. Ей было ясно, что Олег Павлович хочет показать себя с наилучшей стороны.

Олег Павлович подвез Галю к дому в первом часу ночи. У парадного стояли и ждали ее встревоженные Владимир Давидович и тетя Ира.

— Кто это? — строго спросил Владимир Давидович, когда машина, лихо рванув с места, уехала.

— Так, один знакомый! — неопределенно ответила Галя, только сейчас почувствовав неловкость и даже стыд за свой поздний приход.

— А все-таки? — со сдержанным неудовольствием настаивал Владимир Давидович.

— Володя, перестань, — сказала тетя Ира. — В конце концов это не наше дело. Галочка взрослый, самостоятельный человек. Она может делать все, что хочет. — Не ожидая ответа мужа, тетя продолжала, обращаясь теперь уже только к Гале. — Пойми, мы очень волновались. Тебя весь день и вечер не было дома. Ты бы хоть позвонила, детка, — с мягким укором закончила она…

Утром, слегка волнуясь, Галя собиралась на работу. Она тщательно и продуманно оделась: ничего кричащего и сверхмодного. Все сдержанно и просто. Завтрак для всех приготовил Владимир Давидович. У него был виноватый и пристыженный вид. Зато отменным завтраком он полностью искупил вчерашнюю резкость.

Ах, как хорошо дышалось в это обычное зимнее утро. Как будто она долго-долго болела и наконец поднялась и вновь увидела мир — он был прекрасен. На вершинах окружающих городок гор лежал девственно белый снег, под солнцем празднично искрилось синее море, величаво, словно в почетном карауле, стояли зеленые кипарисы. Холодноватый воздух был полон смолистых и терпких запахов сосны, кипариса, кедра, лавра, перемешанных с чистым запахом снега в горах, морской воды и водорослей.

В библиотеке на рабочем столе Гали стоял букет белых и алых роз.

Спустя несколько минут после ее прихода зазвонил телефон. «Доброе утро! — задорно зазвучал в трубке мужской голос. Это был Олег Павлович. — Поздравляю вас с началом работы в санатории и желаю успеха!» «Спасибо!» — сдержанно ответила Галя. Больше Олег Павлович ничего не сказал и повесил трубку.

Галя сходила в городскую библиотеку, где ее тепло встретили сотрудницы и подсказали, с чего начать, что делать на первых порах. Галя успела получить представление, хоть и беглое, о картотеке и каталогах, о том, как заполнять формуляры и производить выдачу и прием книг.

С часу дня к ней стали приходить отдыхающие. Галя одаривала каждого вежливой улыбкой. Вначале она порядочно трусила, но старалась не показать виду. Отдыхающие вели себя с ней почтительно, и Галя постепенно стала приходить в себя. Она, правда, терялась, когда завзятые книгочеи обращались к ней за советом, какую книгу выбрать.

Больше в течение дня никто в библиотеку не звонил — не считая двух-трех ошибочных звонков, при которых Галя поспешно поднимала трубку.

Вечером она возвращалась домой по бульвару с букетом в руке, высокая, длинноногая, в коротком белом пальто, легкая, стремительная. Зашла в ярко освещенный гастроном, купила банку розового варенья к чаю, торт, сыра, белых маринованных грибов, свежих помидоров, морской капусты.

Галя решила не остаться в долгу перед Владимиром Давидовичем и тетей Ирой и устроить ужин. Она накрыла стол в столовой, а в центре его поставила букет роз. Владимир Давидович пришел усталый, озабоченный. Но едва увидел праздничный стол, посветлел лицом, заулыбался, все понял.

— Какое первое впечатление? — спросил он. — Хорошее? Вот и отлично. Первое впечатление всегда самое сильное. Галочка, будь счастливой! Смотри не растрать беспечно этот бесценный дар!

— Постараюсь, — кивнула Галя, испытывая прилив необыкновенного счастья и любви к этим двум людям, которые в трудный момент помогли ей.

— Ты говоришь о ней так, будто ей всего восемнадцать лет, — ворчливо заметила тетя. — А Галя, слава богу, уже взрослая, сама себе хозяйка.

Владимир Давидович ничего не ответил тете Ире. Лишь долго, не отрываясь, смотрел в лицо Гале.

Первые дни летели быстро. Галя понемногу осваивалась. Встретили ее в коллективе хорошо, если не считать одной въедливой особы — старшей сестры Веры Михайловны. Маленькая, вертлявая, остроносая, она при первом же посещении библиотеки (пришла туда специально взглянуть на новенькую) как бы невзначай спросила:

— А какой у вас диплом? Институтский или техникума?

Галя смущенно ответила, что у нее нет ни того ни другого. Обычное среднее образование.

— Ну вот, еще одна без диплома, — презрительно дернула плечиком старшая сестра и ушла, гордо задрав кверху свой острый птичий носик.

Галя была готова расплакаться.

— Не обращайте внимания, — посоветовала оказавшаяся здесь пожилая уборщица Валентина Федоровна. — У-у-у, чертовка! — сказала она вслед старшей сестре. — Недобрый человек. Ядовитая, как змея.

Но все это, разумеется, не могло испортить радостно-приподнятого настроения Гали. За время, прошедшее после приезда, она посвежела, лицо ее загорело.

На третий день Олег Павлович сам вызвал Галю к себе в кабинет. Секретарь — Юленька, тоненькая девушка, прочитав в ее глазах тревогу, ободряюще улыбнулась.

Галя с удивлением почувствовала, как вновь сильно забилось у нее сердце перед дверью кабинета главного врача. Ей очень не хотелось, чтобы он заметил ее волнение. Она вошла, поздоровалась и принужденно улыбнулась.

— Здравствуйте, Галина Петровна, — с вежливой улыбкой сказал Олег Павлович, выходя из-за стола к ней навстречу.

Первые мгновенья ей ничего не пришлось говорить, и она справилась с собой. Олег Павлович осведомился, как идут дела, как Галя осваивается с новой для себя должностью. Он был приветлив, корректен, и только.

Пока Галя отвечала, главврач внимательно слушал и смотрел на нее. Зазвенел звонок от секретаря, означавший, что она просит поднять телефонную трубку.

— Минуточку, — остановил Галю Олег Павлович и сам нажал на кнопку звонка.

Вошла Юленька.

— Кто там? — недовольно наморщившись, спросил Олег Павлович.

— Бухгалтер из терсовета, — удивленно ответила Юленька. Дескать, что это еще за новости, такого раньше не было.

— Меня нет, — пренебрежительно махнул рукой Олег Павлович.

— Но ведь я уже сказала, что вы у себя, — настаивала Юленька.

— А теперь скажи, что я вышел, — натянуто улыбнулся Олег Павлович.

— Сами скажите, — заупрямилась Юленька. Возникла довольно неловкая ситуация. В другое время он прикрикнул бы на строптивую девчонку, и дело с концом, а при Гале не хотел этого делать.

— Ну ладно, — примирительно сказал Олег Павлович и поднял трубку. Жестом он велел Юленьке подождать, пока он закончит разговор, но она повернулась и, бросив через плечо: «Позовете», вышла. Олег Павлович закончил разговор, положил трубку и снова вызвал Юленьку.

— Ты почему не слушаешь, когда тебя просят? — нарочито строго сказал он. — Ведь я тебя просил остаться.

— А чего я буду стоять? Может, у вас разговор на час. У меня свои дела есть…

Олег Павлович, очевидно, понял, что лучше отложить объяснение со своим несговорчивым секретарем, примирительно сказал:

— Ладно, иди занимайся своими делами. А будут звонить, спрашивать — меня нет. Я уехал. Ясно?

— Ясно-то ясно, — недовольно сказала Юленька, кривя губы, — но не люблю я этого. Заставляете обманывать людей.

— Разве это обман? — терпеливо возразил Олег Павлович. — Ведь я хочу спокойно, без помех поговорить с новым работником. Решить все вопросы. Ведь не каждый день я принимаю библиотекаря. Теперь ясно?

— Пожалуйста, — сказала Юленька. — Мне давно все ясно. — Она повернулась и вышла.

Вопреки ожиданию Олег Павлович не рассердился, а лишь рассмеялся.

— Не удивляйтесь, — доверительно сказал он. — Этой юной особе всего восемнадцать лет. Пришла к нам прошлым летом после десятилетки. Девочка старательная, смышленая, честная. Бывает, правда, строптивой. Сам не знаю, какая муха ее сегодня укусила. А ломать характер не хочется.

Галя, с интересом наблюдавшая за разыгравшейся перед ней сценой, сказала:

— Вы правы, Олег Павлович. Просто замечательно, что вы понимаете людей, а значит, и уважаете.

— Как сказать, — возразил Олег Павлович, — многие, сказать по совести, меня частенько раздражают. Да и место здесь такое — без конца лезут, извините за грубое слово, просители — дайте путевку, курсовку, то отдыхающие просят поменять комнату, то жалуются — врач не выписывает сон у моря или массаж, то поссорятся между собой работники… А отдыхающие! Ведут себя хуже детей. Сплошная бестолковщина. Предупреждаем: закрывайте палаты, не оставляйте ценные вещи и деньги. Забывают, теряют. А что-то пропадет — претензии к нам, администрации. Не так давно обокрали одну пожилую даму. Она заявила, что пропал японский магнитофон, транзистор, французская парфюмерия, золотое кольцо с бриллиантом, всего на пять тысяч рублей. У нее вызвал подозрение какой-то патлатый бородатый мужчина, который украдкой шел по коридору. Бородатого нашли. Им оказался известный кинодраматург. Вскоре нашли жуликов. Два подростка залезли в открытое окно и унесли все, что показалось им ценным. Французской парфюмерией оказался флакончик дешевых духов, кольцо с бриллиантом — позолоченным медным колечком, а японского магнитофона вообще как такового у нее не было.

— Ну, это мы еще проверим, как вы учитываете чужие интересы, — шутливо погрозила ему Галя. — Лично у меня как у библиотекаря пока нет доказательств.

— Обязательно будут, не сомневайтесь, — снова безмятежно улыбнулся Олег Павлович. Неприятный момент позади. — Для начала я сделаю первый шаг. Прежняя библиотекарь много раз просила меня отдать для библиотеки соседнюю комнату. Книг много, стало тесно. Я отказывал — а вам разрешаю ее занять.

Все устраивалось как нельзя лучше. В разговоре Олег Павлович намекнул, что санаторий поможет ей и с жильем. И тогда она по-настоящему устроится здесь.

В библиотеку зашла Валентина Федоровна. Для виду провела влажной тряпкой там и здесь, спросила, нравится ли на новом мест. Галя улыбнулась, кивнула на окно и балкон, за которыми были море, чайки, кипарисы, сосны, цветы.

— Разве такое может не нравиться? — спросила она.

— Мы привыкли, — сказала Валентина Федоровна. — Море красивое, а люди, ох, деточка, люди не все такие красивые, как море. Ты будь осторожна. Упаси тебя господь. Злые языки никого не милуют.

— Хорошо, — кивнула Галя. — Буду осторожна. Спасибо, Валентина Федоровна. — Она улыбалась. Она была уверена в себе.

Работа увлекла Галю. Ей нравилось сознавать себя нужной другим людям, поутру спешить в санаторий, выдавать и получать книги, выслушивать отзывы, оформлять новые поступления, разбирать книги и журналы, просматривать их — словно каждый раз знакомиться с новым интересным собеседником.

Первые две недели Галя видела Олега Павловича только по долгу службы — сам он не звонил больше и не заходил. Несколько раз они встречались на территории санатория. Олег Павлович приветливо здоровался и спрашивал: «Как дела? Хорошо? Вот и прекрасно!» Галя была благодарна ему за то, что он не ухаживает за ней. Для себя она твердо решила (хотя Олег Павлович показался ей симпатичным человеком и его внимание было приятно), что если он будет слишком напорист в отношениях с ней, она уйдет. Но этого не случилось.

Однажды в свой выходной — он был у нее в понедельник — она пошла в зимний городской бассейн. На длинной кипарисовой аллее, ведущей к бассейну, неожиданно увидела впереди Алексея. Сама не зная почему, она обрадовалась, словно вдруг встретила давнего доброго друга. Догнала его, окликнула, пошутила: «Нехорошо забывать старых знакомых». Алексей пожал плечами, ответил: «Только бы вы меня не забыли, а я вас никогда не забуду». «Посмотрим, посмотрим», — засмеялась Галя, вглядываясь в его осунувшееся небритое лицо. Под глазами лежали усталые тени, зато глаза смотрели с вызовом. «Вы куда?» — спросил он. «Иду поплескаться, — засмеялась Галя и неожиданно предложила: — Пойдемте со мной!»

Алексей несколько озадаченно глянул на нее и, усмехнувшись, кивнул: «А что? Я не против! Вы идите, а я сбегаю за плавками и полотенцем. Через десять минут буду в бассейне».

Они плавали наперегонки, гонялись друг за другом — оба оказались хорошими пловцами.

Когда поднялись по лестничке из воды, Алексей отступил на шаг назад и сказал: «Вот вы какая!» «Какая?» — кокетливо спросила Галя, пряча улыбку. «Красивая! — улыбнулся Алексей. — Даже больно смотреть».

«Сколько же ему лет?» — с удивлением подумала Галя. Алексей был по-юношески строен, худощав и мускулист. В одежде он выглядел лет на десять старше. Но спросить об этом вслух она постеснялась. Они вышли из бассейна, Галя предложила зайти в кафе-мороженое выпить кофе. Алексей слегка замялся, потом с обезоруживающей прямотой признался, что не захватил с собой денег.

— Я плачу́, — улыбнулась Галя. — Мы отметим мою первую получку. Как-никак я ваша крестница.

Она заказала мороженое, кофе. Алексей спросил о работе. Галя стала рассказывать, одновременно со вкусом облизывая ложечку с мороженым.

— Я уже почти окончательно решила навсегда остаться здесь, — выпалила она и замолчала, ожидая, какое впечатление произведут ее слова. — Мне нравится такая тихая размеренная жизнь.

— Вот как… — неопределенно отозвался Алексей.

— Вы одобряете мое решение? — с вызовом спросила Галя.

— А вы уверены, что хорошо разобрались в том, что такое тихая размеренная жизнь? — спросил Алексей, и в голосе его Галя уловила насмешливые нотки. — Не боитесь, что и у нее могут быть свои подводные рифы? — закончил он.

Галя покачала головой.

— Нет, не боюсь. Я, конечно, не героиня, а простая женщина, но тем не менее ничего и никого не боюсь.

Она думала: почему этот немного странный человек ни о чем ее не спрашивает? Ведь ему, поди, интересно, что ее привело в этот городок, по глазам видно, ему приятно с ней и он бы с удовольствием встретился с ней еще и еще. Но нет, молчит. Ничего не спрашивает, ничего не предлагает. Я его растормошу, решила она.

— Вы любите книги? — спросила Галя.

— Да, но я быстро устаю от них, — ответил Алексей. — Почти все писатели пытаются навязать мне свои взгляды на жизнь, на людей. А многие стараются казаться умнее читателей и умнее, чем есть на самом деле. А это меня раздражает.

— А вы не читайте таких писателей, — улыбнулась Галя. — Нет ничего проще. — Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись маленькие ямочки.

— А я и не читаю, — усмехнулся Алексей.

Они вышли на улицу, и Алексей проводил Галю до ее дома. На прощанье она протянула ему руку, он осторожно пожал ее, повернулся и пошел. Галю слегка задело, что он и на этот раз не сделал попытки продолжить их знакомство.

Алексей отошел на несколько шагов и обернулся. Она все еще стояла у своего подъезда и помахала ему рукой. Он вернулся и быстро проговорил:

— Если вам понадобится моя помощь, можете на меня рассчитывать.

Галя с улыбкой кивнула. Алексей повернулся и зашагал прочь.

«Странный, но симпатичный человек», — подумала Галя.

Еще с вечера из-за гор поползли на город тяжелые мрачные тучи. Ночью был шторм. Галя проснулась от сильного шума, прислушалась. Ветер неистовствовал, скрипели деревья. До нее доносился грохот прибоя. Волны яростно бились о берег.

Утром она вышла на балкон. Ветер стих, дождя не было. Тяжелые черные тучи неподвижно зависли над городом, зацепившись за вершины окружающих гор. Лишь на востоке над морем угадывалась на небе розовая полоска.

Сегодня день ее рождения. Галя решила не отмечать его, а потому и никому ничего не сказала. Она сделала зарядку, приняла душ, тщательно расчесала волосы, мягкими пушистыми волнами ниспадающие на плечи.

Рассматривая себя в зеркале — свое тело с матовой кожей, крепкую налитую грудь, покатые плечи, гибкие красивые руки, невольно улыбнулась: «Совсем как юная девушка, а мне уже двадцать пять. Подумать только, уже четверть века я живу на земле».

Настроение поднялось, и такая по-юному счастливая, чистая, с распущенными волосами, в своем домашнем халатике она вышла в столовую. Она была уверена, что дома никого нет, и была очень удивлена, увидев Владимира Давидовича. Он сидел в кресле, закинув ногу за ногу, и читал газету. При появлении Гали отложил газету, встал, кашлянул, значительно посмотрел на нее. Владимир Давидович был с самого утра в лучшем темно-сером костюме, синей рубашке и сером галстуке с красной, идущей наискось полоской.

— Вы дома? — с искренней радостью спросила Галя.

— Как видишь, — усмехнулся Владимир Давидович, все так же значительно глядя на Галю. — Не посчитай это пошлым комплиментом, но сегодня ты особенно хороша.

— Мне приятно, даже если это лесть, — смеясь сказала Галя.

Глаза ее светились все тем же особенным голубым светом, который появлялся, когда у нее было очень хорошо на душе. Она поняла, что ее ждет сюрприз, и не ошиблась. Владимир Давидович преподнес ей букет белых и алых роз. «Это от Ирины Николаевны и от меня», — торжественно произнес он. И, почему-то слегка смущаясь, протянул небольшую коробочку.

Галя сняла упаковку. Это были дорогие французские духи. Она как девочка подпрыгнула, обняла свободной рукой Владимира Давидовича за шею и поцеловала в гладко выбритую щеку.

Галя быстро переоделась у себя и вновь появилась перед Владимиром Давидовичем. На этот раз нарядная, праздничная.

Владимир Давидович по-прежнему не отрывал от Гали восхищенного взгляда.

— Могла бы я стать актрисой? — посмеиваясь, спросила Галя, покружившись на носочках перед Владимиром Давидовичем.

— Да, конечно, — серьезно сказал Владимир Давидович. — Но полного удовлетворения от этого ты бы не получила. Призвание и талант — вот две вещи, без которых нельзя стать настоящим артистом. Искусство без таланта подобно мертвому дереву.

«Нет, какой все-таки педант, — с легким сожалением подумала Галя, — все принимает за чистую монету, не поддержал шутливой игры».

— Вы вынесли мне слишком суровый приговор, — сказала Галя. — Откуда вы знаете, может быть, я не такая уж бесталанная?

— Извини, бога ради, — смутился Владимир Давидович, — я не хотел тебя обидеть. Возможно, в тебе действительно есть талант. Ты просто не могла себя проявить. Оскар Уайльд метко заметил, что не всякого, кого люди считают глупцом, считают глупцом и боги… — Владимир Давидович сделал протестующий жест рукой, — нет-нет, я не имею тебя в виду. Перефразируя Уайльда, можно сказать, что не всякого, кого люди считают бесталанным, считают бесталанным и боги. Тебе ясно? То-то же.

Они вместе позавтракали. Владимир Давидович держался, как всегда, церемонно. И в то же время, Галя это чувствовала, сердечней, чем когда бы то ни было. Он рассказал не без юмора об отчаянных маневрах двух стареющих примадонн, воюющих за роль юной героини в новом спектакле. «Ни один человек не рискует стать у них на пути», — с усмешкой закончил Владимир Давидович.

— В такой ситуации я тоже не уступила бы без боя, — сказала Галя.

— Для каждой из них эта роль — не только признание, но и что-то большее, — сочувственно сказал Владимир Давидович.

— Мне пора. — Галя поднялась из-за стола.

Владимир Давидович тоже встал, протянул руку к Галиной щеке, легонько потрепал ее:

— Будь умницей!

В конце дня в клубе санатория состоялось общее профсоюзно-производственное собрание.

Галя пришла минут за десять до начала. Знакомые и незнакомые ей люди приветливо здоровались с ней, спрашивали, нравится ли ей здесь, как работается. Галя поняла, что ее знают больше, чем ей кажется. В этих мимолетных вопросах она почувствовала дружеское участие.

Собрание затянулось, а когда закончилось, все вдруг заторопились по домам, зал быстро опустел. Галя зашла в библиотеку одеться и взять сумку. На улице было уже темно. Неподалеку от выхода с ней словно бы невзначай встретился Олег Павлович и попросил разрешения проводить.

— Нам в одну сторону, — пояснил он.

— Вы очень хорошо выступили, — сказала она. — Горячо, искренне.

— Спасибо, — с явным удовольствием сказал Олег Павлович. — Мне особенно приятно слышать это от вас. Вы не представляете, как трудно здесь работать. Прежний главврач распустил всех. Порядка нет. Люди разленились, тянут все, что плохо лежит. Возьмите этот случай с посудомойкой, что обсуждали сегодня. Спокойно несла домой целую кастрюлю мяса. И, надо полагать, не в первый раз.

— А все-таки мне ее жалко, — сказала Галя. — У нее двое детей. Она так плакала, просила простить ее.

— Что поделаешь, — сказал Олег Павлович. — Все плачут, когда попадаются с поличным. А прости мы ее — все будет продолжаться по-прежнему. Во имя всех приходится быть твердым. Иначе все становится фарсом. Люди перестают верить словам, перестают уважать порядок. Вы ее жалеете, а она не жалела тех, у кого украла…

Олег Павлович говорил с неподдельной горечью, болью. Это понравилось Гале.

— Я сам видел, как ее задержали, — с усмешкой сказал Олег Павлович. — Слышали бы вы, как она кричала, возмущалась… Но бог с ней, в данном случае мы применили самую мягкую меру — обсудили и уволили по собственному желанию. Правда, это не совсем последовательно. Но, надеюсь, для нее будет хорошим уроком. А посудомойки везде нужны.

Олег Павлович спросил Галю, не торопится ли она, и предложил прогуляться. Галя согласилась: все же ей было приятно общество главного врача. Они направились к городскому парку, расположенному на возвышении у самого моря. Народу здесь было немного, да и те в основном отдыхающие — местные жители в это время года сюда не заглядывали. В парке терпко пахло сосновой хвоей. Разговор зашел о библиотеке, о книгах. Оказалось, Олег Павлович следит за новинками литературы. Он с явным удовольствием читал на память любимые стихи.

— Иногда спрашивают: а зачем нам поэзия? — говорил Олег Павлович. — Она только расслабляет. Ерунда. Поэзия — это прекрасный мир мыслей, чувств, красок и чего-то еще, что нельзя выразить словами. Это особое состояние души, особый взгляд и настрой на себя и на жизнь.

Галя с интересом слушала и вдруг рассмеялась. Олег Павлович с ожиданием посмотрел на нее.

— Я поймала себя на той мысли, что стала забывать, что вы мой начальник, — объяснила она. — А этого делать нельзя.

— Но почему же? — с шутливым укором спросил Олег Павлович. — Вы слишком все упрощаете. Мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо… — закончил он, вглядываясь в зарумянившееся лицо смущенной Гали. — Нет, все-таки объясните, почему нужно все время помнить о наших служебных отношениях и соблюдать дистанцию…

— По той самой причине, по которой нельзя уносить домой кастрюлю мяса…

— Ну, это уж слишком, — с нотками обиды сказал Олег Павлович. — Вы все упрощаете. Разве не могут встретиться и поговорить по душам коллеги по работе, имеющие общие вкусы и интересы?

— Смотря какие коллеги, Олег Павлович, — насмешливо сказала Галя. — Вы прекрасно понимаете. Зачем делать вид, что это случайная, невинная прогулка? Вы не замечаете, а сами все время оглядываетесь по сторонам, словно боитесь чего-то. Вот вам и невинная прогулка!

— Неужели оглядываюсь? — смутился Олег Павлович. — Мне очень стыдно. Извините меня, Галя. Ах, злые языки страшнее пистолета.

— Вот и не надо встречаться украдкой. Мы всегда можем спокойно поговорить на работе.

— Как вы жестоки, — вздохнул Олег Павлович. — Разве на работе поговоришь? Ладно, хотите честно? Не собирался говорить — вы меня вынудили. Я сам со страхом думаю о том, что будет дальше. Мне уже сейчас не хватает вас. Клянусь всеми богами, я все время только и думаю о том, как бы увидеться с вами, хоть украдкой, хоть мельком. Использую для этого любой ничтожный повод. Вы не замечаете? — Это звучало как признание в любви.

Галя напряженно слушала, ей было неловко и в то же время приятно.

— Опомнитесь, Олег Павлович, — сказала она. — У вас семья, ребенок. Зачем вам это?

— Не знаю, — потухшим голосом сказал Олег Павлович, опустив голову. — Не знаю. — Он помолчал. — В пьесе Метерлинка одной девочке была очень нужна Синяя птица. На вопрос, зачем она ей, фея ответила: «Она хочет быть счастливой». Может быть, моя синяя птица — это только мечта или надежда. Не отнимайте ее у меня, Галя…

Они медленно шли по пустынной аллее уснувшего парка…

Олег Павлович был нежен, предупредителен и счастлив. Счастлив безмерно. И не скрывал этого. Всегда приходил с цветами, читал свои стихи — пылкие и восторженные, смотрел на нее восторженными глазами. Однажды упал перед ней на колени:

— Ты мое божество, моя сказочная фея…

— Не болтай! — Галя с улыбкой прижала пальчик к его губам.

— Нет, истинно. Клянусь всеми богами, другого счастья мне не надо. Ты стала для меня всем на свете. Я не знаю, как я был без тебя до сих пор. Для чего жил. Моя мечта о счастье, моя жажда прекрасного в полной мере воплотились в тебе.

— Я боюсь громких слов, — сказала Галя. — Не надо. Не говори так.

— Нет, буду говорить, — с пафосом воскликнул Олег Павлович. — И никогда не устану повторять о своей любви. Ведь любить — значит помнить, носить в своем сердце…

— А жена, ребенок? — вырвалось у Гали. Она тут же испуганно прикрыла рот ладонью. Но слово было сказано.

Олег Павлович вздохнул, нахмурился.

— Жена — это другое. О, это совсем другое…

— Все это так, — вздохнув, сказала Галя. — Извини, но мне кажется, что мы не имеем права на эти встречи, эти отношения…

— Имеем! — горячо воскликнул Олег Павлович. — Можешь не сомневаться… Это право дает нам наша любовь…

— Тогда почему же мы прячемся?

— Все это до поры до времени. Неужели ты не понимаешь?

— Не понимаю. До какой поры? До какого времени?

Олег Павлович в нарочитом отчаянии схватился за голову, застонал.

— Какой, однако, ты ужасный человек. Ведь даже золото можно растворить в кислоте, а правду убить неверием. Люди недобры, злы, коварны, завистливы. Они не простят нам нашей любви, не захотят понять нас. Их приговор будет жесток и безжалостен. Они скажут: «А почему нам нельзя, а им можно?» Но разве они чувствуют, как мы, разве они знают то, что знаем мы друг о друге?.. Умоляю, подожди, не торопи меня. Дай укрепиться моей воле. Поедем за город, там есть одно поле, где цветут маки… Они колышутся под легким ветром, и кажется, что поле охвачено пламенем и порывы ветра раздувают огонь…

Спустя час они уже шагали по тропинке, ведущей сквозь плантацию цветущих маков. Дальним концом она упиралась в гряду невысоких гор.

— Ах, как здорово! — воскликнула Галя. — Я еще никогда в жизни не видела ничего подобного.

Олег Павлович улыбался, как мастер, подаривший миру шедевр еще не виданной красоты…

— Теперь у меня есть все, что только может пожелать человек! — с озорной мальчишечьей улыбкой воскликнул он. — Положение, машина, друзья и, наконец, такая сказочная любовь. Знаешь, иногда мне не хочется скрывать нашу любовь. Пусть завидуют, черти. Ни у кого из моего круга не было, нет и не будет такой красивой женщины.

* * *

Изредка Галя встречалась с Алексеем. Всегда случайно, непреднамеренно. Он был все такой же. Приветливый, разговорчивый. Никогда не навязывал своего общества. Едва замечал, что Галя спешит, тут же откланивался и уходил. Вежливо спрашивал о делах, о настроении, шутил и словно бы ждал чего-то. Они встретились все на той же аллее, по которой Галя всегда возвращалась домой.

— Здравствуйте! Рад вас видеть, — приветливо сказал Алексей. — Я не спрашиваю, как дела, у вас и так все на лице написано.

— Неужели? — рассмеялась Галя. Ей захотелось быть великодушной, сказать что-нибудь приятное этому смешному странному человеку. — Вы всегда один, — кокетливо сказала она. — Хроническое одиночество вредно. Вам следует жениться.

— Ничего, я привык, — сказал Алексей, внимательно глядя в лицо Гале. — Одиночество — это недуг души, а не физическое состояние. Излечиться от него трудно. Я достал одну очень хорошую книгу. Хотите почитать? — предложил он, показывая книгу.

— Она есть у меня в библиотеке, — смеясь ответила Галя. — Хотите, я запишу вас? У нас отличный фонд.

— Спасибо. Не стоит. Я пользуюсь городской библиотекой.

— Все-равно, заходите как-нибудь. — Это был поистине королевский жест. Алексей был признан в правах близкого знакомого.

Он кивнул:

— Всенепременно!

Они распрощались. Галя, как школьница размахивая сумкой, направилась к своему дому. У нее была причина для прекрасного настроения. Сегодня Олег Павлович обещал выделить ей однокомнатную квартиру в санаторном доме-новостройке. И тогда она будет вольной птицей — ни от кого не зависеть, жить, как ей нравится. Так, с озорной улыбкой, и влетела в квартиру, обхватила тетю за талию, закружила в вальсе.

— Что с тобой, деточка? — спросила тетя, остановившись. — Ты не в себе от радости. Мы с Володей уже заметили: с тобой творится что-то неладное. Уж не влюбилась ли?!

— Мне обещают квартиру, тетя, — выпалила Галя. — Однокомнатную. В доме-новостройке. — Она стояла, опустив руки и скромно потупив глаза, лишь вздрагивали от смеха губы. Она была счастлива и не замечала ничего вокруг. Так нередко радость мешает нам трезво взглянуть на мир и правильно оценить свое место и роль в нем.

— Ой-ей-ей! Так быстро? — Тетя с сомнением покачала головой. — Здесь что-то не то, Галочка. У нас получить жилье труднее, чем в Москве. Ты уверена, что все правильно? Так, как надо?! Как положено?! Ведь там есть своя очередь… Люди ждут ее годами…

Владимир Давидович не сказал ни слова, но так и уставился на Галю, словно сердито вопрошал: «Что все это значит?!»

Галя смутилась, готова была расплакаться. А она-то ждала расспросов, ликования.

— Ну что вы, тетя! — с досадой воскликнула она. — Всегда во всем сомневаетесь. Все настроение мне испортили. — Она ушла в свою комнатку и, уткнувшись носом в подушку, выплакала свою обиду. У нее словно бы открылись глаза — то-то с каждым днем Владимир Давидович становился все холоднее и сдержанней, уже почти не обращался к ней. Неужели понял, чем вызвана перемена в ее поведении и настроении? Впрочем, догадаться нетрудно. Иногда поздно приходит, и от нее пахнет вином. Ну и что?! Она взрослый, самостоятельный человек — и имеет право поступать так, как сочтет нужным.

Больше на тему о квартире не говорили, и все-таки неприятный осадок остался. Словно в чем-то ее заподозрили, бросили тень на ее порядочность.

При первом же случае Галя расспросила Олега Павловича — действительно ли она имеет право получить квартиру вне очереди. Он ласково-снисходительно потрепал ее по щеке.

— Конечно, имеешь. Не думай ни о чем, малышка. Это моя забота. Неужели я, человек, столько сделавший для санатория, для строительства этого дома, не могу решить вопроса о выделении одной маленькой квартиры своему сотруднику. Да если бы не я, дом еще и не начали бы строить. Все это прекрасно знают. — Он помолчал, выразительно посмотрел на нее и добавил: — Но будем вдвойне осторожны, Галочка, чтобы никто не узнал о наших отношениях. Иначе, сама понимаешь…

— Нет, я так не хочу, — заупрямилась Галя. — Или на общих основаниях, или никак. Я хочу жить спокойно, прямо смотреть людям в глаза.

— Ну хорошо, — нетерпеливо сказал Олег Павлович. — Если что-то будет не так, ты откажешься. Но клянусь всеми богами, ты получишь эту квартиру…

Санаторий жил своей жизнью. Вернее, он жил двумя жизнями. Одной — беззаботной, строго упорядоченной — жили отдыхающие, второй — напряженной, скрытой от посторонних глаз — сотрудники санатория. Каждый день в коллективе возникали десятки мелких и крупных проблем, они тут же разрешались — иногда легко и просто, иногда болезненно, со слезами, скандалами, но все как-то устраивалось — и отдыхающие могли вовремя с аппетитом поесть, получить свои процедуры, развлечься. То, что делается «за кулисами», их не касалось и не интересовало. В коллективе санатория, как и в каждом другом коллективе, были свои, тоже скрытые от посторонних глаз, отношения, своя иерархия, свои традиции и порядки, свои радости и огорчения.

Олег Павлович прилагал массу усилий, чтобы санаторий работал как можно лучше. Он вникал буквально во все: в деятельность пищеблоков, качество обслуживания отдыхающих, санитарное состояние спальных и лечебных корпусов, использование медицинской аппаратуры, организацию туристских походов, поездок, культурно-массовой работы…

Он выбивал современное оборудование, составлял графики, методички, проводил семинары, ревизии, проверки по жалобам отдыхающих и просто контрольные проверки. Он был неутомим, тормошил других и не давал послабления себе. Однако далеко не все проходило удачно — Олег Павлович нервничал, срывался, кричал. Гале нравилась его неукротимая энергия, энтузиазм, преданность делу, хотя несколько беспокоила излишняя горячность и даже нервозность. Она пыталась остудить его пыл то шутливой репликой, а то и всерьез..

— Ну чего ты так волнуешься по каждому пустяку? — однажды заметила она. — Увидел лужу и устроил целый скандал.

— Так ведь лужа не где-нибудь, а в продовольственном складе, — объяснил он. — Как ты не понимаешь? Три дня назад я распорядился устранить течь в трубе. И до сих пор не сделали. Потрясающее равнодушие! Откроют кран — не закроют, включают электричество, а выключить забудут. На кухне используют непригодные противни. Сколько раз говорил — замените. Да-да, обязательно сделаем. И все по-старому. Котлеты подгорают, получаются сухими. Пока по башке не ударишь — не пошевелятся. Знаешь, почему на кухне нет технологических карт? Чтобы можно было готовить пищу с нарушением технологии. Рис у них комками, морковь не пассерована.

Он бурно радовался, когда ему удалось выбить экспортные ингаляторы. Старые давно надо было заменить. Олег Павлович ездил в терсовет, еще куда-то, хлопотал. Наконец ингаляторы прислали.

— Суди сама, — говорил он Гале, — казалось, все просто. Вышли приборы из строя, напиши заявку, и тебе пришлют новые. Ан нет, сколько пришлось побегать, поволноваться. Когда мы научимся работать? Все приходится брать с боем, за все платить кровью, нервами.

Через несколько дней он пришел на свидание весь взвинченный, взбудораженный.

— Представляешь, установили новые ингаляторы. Сегодня прихожу посмотреть, как они используются. А никак. В чем дело? — спрашиваю. Отвечают: ингаляторы нуждаются в доработке. Так что же вы молчите?

— А ты не берись за все сам, — сочувственно посоветовала Галя. Ей было и смешно и жалко Олега Павловича. От обиды у него совсем как у маленького надулись губы и повлажнели глаза. — Поручай другим, а сам контролируй.

— И другие такие же. Задумываешь что-то хорошее, получается наоборот — нечто несусветное…

Гале захотелось отвлечь Олега.

— Так однажды получилось и у наших знакомых, — стала она рассказывать с мягким смешком. — Вернулись они из Южной Америки, из командировки, стали обзванивать друзей: приходите к восьми часам на ужин по-латиноамерикански. Все пришли точно в назначенное время, глаза у всех горят, каждый мысленно видит на столе зажаренного на вертеле быка. Заходят в комнату. Горят свечи, тихо звучит музыка, бразильские и аргентинские блюзы. На столе на блюде лежат крохотные треугольнички хлеба с маслом и сыром. В них воткнуты тоненькие палочки. Стоят бокалы с соломинками. Мгновенно выпили коктейли, проглотили тосты, в недоумении оглядываются: а где же зажаренный бык или, по крайней мере, барашек? Один гость говорит хозяину: знаешь, ну его к чертям, эти иностранные бутерброды, дай картошки, селедки и сам понимаешь… чего-нибудь покрепче… Короче, за вечер уничтожили все запасы хозяев, да так разошлись, что перевернули вверх тормашками весь дом. Мы, говорят, веселиться пришли. Мы так это представляем.

— Все правильно, — с усмешкой подтвердил Олег Павлович. — Наденут самый модный костюм, сделают модную прическу, а под ними все та же старая инертность, халатность, дикость. И никаким дальнобойным орудием их не прошибешь. Не понимают простой истины: не то время — на мамонтах ездить. — Олег Павлович развеселился и с улыбкой продолжал: — Не то время — на мамонтах ездить. Я завтра так и скажу на планерке. И все с этим охотно согласятся. В том и парадокс: каждый аплодирует новым идеям, лозунгам, планам, а меня бесит, когда люди по обязанности, для формы говорят о том, на что им в высшей степени наплевать.

Галю смущала, а подчас даже приводила в замешательство напористость Олега.

— Куда ты так спешишь? — спросила она. — Другие за тобой просто не могут угнаться. Люди хотят спокойно, без нервотрепки, дикого напряжения работать, жить, дышать… а ты не даешь никому вздохнуть, все давай, давай.

— А, — Олег Павлович с досадой махнул рукой, — ничего ты не понимаешь. Рассуждаешь как женщина. Это ритм современной жизни. Сейчас другие требования. Я должен показать себя. Сделать свой санаторий самым лучшим. Чтобы о нем говорили не только у нас, но и в Москве. Иначе мне как руководителю грош цена Им, конечно, на это плевать. На словах все за, а на деле — тихая оппозиция. Пойми ты, я хочу быть современным руководителем. Хочу поднять дело, а дело поднимет меня. Хочу все успеть, пока есть силы, пока я молод. Все ухватить…

— И все блага жизни, — с легкой иронией добавила Галя. — От этого ты тоже не отказываешься. Верно?

— Перестань язвить. И это можно. В конце концов я столько делаю, что заслуживаю и некоторого снисхождения. Кстати, тебе не надоела эта тема? Давай сменим пластинку. — Олег Павлович наклонился и тихонько поцеловал Галю в щеку. — Белой птицей опустился этот ласковый рассвет, — тихонько запел он, улыбаясь, глазами, — парень с девушкой простился, а в душе покоя нет… Поехали куда-нибудь, поужинаем. Разговорами сыт не будешь.

Много волнений и пересудов среди персонала санатория вызвала женитьба электрика Вити Соколова на молоденькой горничной Зиночке Ковалевой. Комсомольская свадьба была шумной. Молодожены смущенно принимали поздравления и подарки, краснея, целовались в ответ на неистовые крики «горько». Невеста, полненькая девчушка с кудряшками, круглой мордашкой, карими глазами и носиком-кнопочкой, жених, высокий, патлатый, белозубый, нескладный, чувствующий себя непривычно в черном нарядном костюме, туго стягивающем его мускулистое тело, — оба были, что называется, «свои ребята», их непритязательность, застенчивость, простота импонировали всем. Галя тоже была приглашена на свадьбу, она от души веселилась, кричала вместе со всеми «горько». Олег Павлович произнес взволнованный, красивый тост. И вообще, Галя заметила, он был склонен к аффектации. Ее часто приглашали танцевать, и она раскраснелась, глаза ее блестели. Один раз ее чопорно пригласил на танго Олег Павлович. Они вышли на площадку, и Галя уловила, как сразу же десятки внимательных глаз взяли их под прицел, как ловят цель лучами прожекторов. Она чувствовала, как напрягся Олег Павлович. Спина его одеревенела, с лица не сходила начальственно-вежливая терпеливая улыбка.

— Ты боишься? — шепнула она.

— Еще чего не хватало! — фыркнул он наигранно бодро.

Но по его глазам она видела, что ему не по себе. Олег Павлович отвел ее на место, церемонно поклонился и удалился.

И вот новость, взбудоражившая всех. Не прошло и двух недель после свадьбы, как электрик прогнал юную жену. Судили-рядили: как, почему, за что? Зиночка плакала и ничего не могла объяснить. Женщины шептались: «Может быть, ммммм… нет, девочка честная была. Тогда в чем же дело?» Электрик отказался что-либо объяснять. Это был вызов. С ним беседовали представители общественных организаций. Он им надерзил: «Не ваше дело». Складывалась довольно неловкая ситуация. Игнорирует коллектив, пренебрегает общественным мнением. Олег Павлович тоже был недоволен.

— Вот она, нынешняя молодежь, — возмущенно говорил он Галочке на «конспиративной» квартире. — Грубая, распущенная. Ты бы послушала их разговоры — какие-то вульгарные словечки: фирма, поймать кайф. Все вертится вокруг меркантильных интересов достать, продать сигареты, зажигалки, пластинки, джинсы. За душой ничего серьезного. И он такой же, этот балбес. Сегодня понравилась — женился. Завтра разонравилась — выгнал. Он не думает о том, что ломает ей жизнь. Его это не касается. Вытащим его, подлеца, на профсоюзное собрание, не покается — выгоним к чертовой матери. Я не потерплю у себя распущенности. Такой человек недостоин жить в коллективе.

Хоть и праведен был гнев Олега Павловича, Галя, преодолевая какую-то сковывающую внутреннюю неловкость, спросила:

— А мы? Разве мы лучше?

— Ты опять за свое. — Олег Павлович нахмурился. — Я тебе уже говорил — мы другое. У нас все настоящее, серьезное. У нас любовь.

— Если настоящее, серьезное, то почему мы скрываемся, как преступники? Почему я должна прятать свои чувства? Давай расстанемся. Я так больше не могу, — взмолилась Галя, готовая заплакать.

— Ты опять за свое. — Олег Павлович в отчаянии забегал по комнате. — Неужели ты не понимаешь, что все это временно?

— Что временно? Наши чувства, встречи? Или твоя любовь? — с иронией спросила Галя.

Олег Павлович едва не подпрыгнул от возмущения.

— Как тебе не стыдно? Ты смеешься над самым святым — над нашими чувствами. Ты для меня дороже самой жизни. Клянусь всеми богами — мы поженимся. Потерпи. Осталось совсем немного. Сейчас не очень подходящая обстановка для развода. Жена болеет, в санатории ревизия. Просто нервы не выдерживают…

Однако напрасно думали влюбленные, что никто ничего не видит и не замечает. От людских всевидящих глаз ничего не ускользнуло. Галя иногда встречала в санатории кладовщика — хромого, небритого, мрачного человека. Она первая вежливо здоровалась — он кое-как отвечал и ковылял дальше. И однажды после работы она столкнулась с ним у выхода из административного корпуса. Она сказала: «Добрый вечер» — и собиралась проследовать дальше, но он своим недобрым взглядом остановил ее и вместо ответа негромко, скрипучим голосом сказал:

— Что же вы, барышня, человека с пути сбиваете? Ведь у него жена, ребенок..

Галя обмерла. Это было неожиданно, а потому вдвойне страшно.

— Я никого не сбиваю, — пролепетала она. — Зачем вы так говорите? Вы ничего не знаете…

Она в ужасе прибежала домой и всю ночь не могла сомкнуть глаз.

Утром она ни свет ни заря прибежала в санаторий и, с трудом удерживая дрожь, стала ждать в приемной главного врача. Первой пришла секретарь Юленька, поздоровалась, скользнула взглядом, обеспокоенно спросила:

— Что-нибудь случилось? На вас лица нет.

— Нет, ничего, все в порядке.

Наконец приехал Олег Павлович. Из широкого окна приемной, расположенной на втором этаже, было видно, как он мастерски вырулил «Волгу» на площадку перед корпусом, небрежным жестом захлопнул дверь и пружинистым шагом уверенного в себе человека направился к дому. Вошел в приемную, ни один мускул не дрогнул на его чисто выбритом, дышащем утренней свежестью лице. Поздоровался, кивнул Гале: «Вы ко мне? Заходите!» Он открыл дверь, пропустил ее, затем плотно закрыл за собой дверь и только тогда улыбнулся и ласково спросил: «Что у тебя, мое солнышко?!» Галя достала из сумки сложенный вчетверо лист бумаги и молча протянула Олегу Павловичу. Он с недоумением развернул его и стал вслух читать: «Прошу с сего числа освободить меня от работы во вверенном Вам санатории…» Олег Павлович вновь сложил вчетверо заявление и машинально сунул его в карман пиджака.

..С большим трудом ему удалось успокоить разрыдавшуюся Галю.

— Ах, подлец, ах, скотина! — в ярости сквозь стиснутые зубы цедил он. — Я ему покажу! Душу из него вытрясу…

— Не смей его трогать! Слышишь?! — сказала Галя. — Если посмеешь — тебе не поздоровится…

Прошло время — Галя успокоилась. Жизнь вошла в обычную колею. Работа ей нравилась, она много читала, купалась в море, гуляла. Наступал курортный сезон, в городе стало оживленней, на гастроли начали прибывать известные певцы и музыканты, театральные коллективы… Олег Павлович принимал все меры предосторожности, чтобы об их связи никто не узнал. Они встречались либо на «конспиративке», либо уезжали на машине подальше от города Олег Павлович без конца говорил о своих сильных чувствах. Галя, улыбаясь, слушала, и сладкое тепло затопляло ее сердце.

Однажды вечером она встретила в гастрономе Алексея — они уже давно не виделись, и она почти забыла о нем. А увидев его, почему-то обрадовалась, как родному, затеребила, предложила пройтись по набережной. Он согласился. Алексей был каким-то не таким, как раньше, то ли расстроенным, то ли чем-то очень обеспокоенным. Он крутил головой, мялся, словно порывался что-то сказать, но не решался.

— У вас плохое настроение? — мягко спросила Галя. — Я попробую вас развеселить..

— Попробуйте. Не знаю, удастся ли это? Душевное спокойствие — великое благо. Если бы мы могли не страдать, зная о страдании других, мы перестали бы быть людьми. У меня все в порядке, но меня, поверьте, никогда не волновали собственные проблемы.

— Значит, что-то стряслось с кем-нибудь из ваших знакомых или друзей? — деликатно спросила Галя.

— Скажем, так. Но вся беда в том, что я не знаю, как помочь этому человеку.

Как всякая женщина, Галя была любопытна, и хотя чьи-то чужие печали с высоты ее молодости, здоровья, уверенности в себе были бесконечно далеки от нее, ей все же интересно было узнать в чем дело, и она великодушно спросила, не может ли она быть полезна.

Алексей с сомнением покачал головой:

— Нет, это очень трудный случай. Слишком поздно. Боюсь, здесь уже никто не сможет прийти на помощь. Заблудилось сердце. Попало в тупик. А как вывести его из тупика и не поранить?! Как? Кто рискнет сделать это?

— Сердце само найдет верную дорогу, — засмеялась Галя. Ее забавлял разговор. — Дорогу из тупика ему подскажет любовь.

— А вот и нет, — покачал головой Алексей. — Она-то как раз и завела его в тупик. Знаете, я неверующий, но читал священное писание. Там есть много поучительного. Так вот в евангелии рассказывается о том, как апостол Петр спросил Иисуса, куда он идет. Тот ответил: куда я иду, ты не можешь теперь за мною идти. Петр спросил — почему? Я готов душу положить за тебя. Иисус ответил: душу положить? Истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как ты трижды отречешься от меня.

Галя задумалась — к чему он это рассказал. Какой вкладывает смысл? Может быть, на что-то намекает? Как-то необычно звучал его голос и горели глаза, когда он говорил… Впрочем, неудивительно, Алексей человек со странностями.

— Вы были когда-нибудь счастливы? — вдруг спросила она.

— Я? Счастлив? — искренне удивился Алексей и рассмеялся. — Счастье — это такое призрачное, эфемерное, легко разрушаемое состояние. Это сродни смеху, веселому настроению. Сейчас я счастлив — а через минуту я самый несчастный человек на свете.

— Я имею в виду, счастливы в любви? — поправилась Галя.

— В любви? — переспросил Алексей. — В любви… А что такое любовь? Сильная привязанность, влечение, верность? Но я не встречал более неверных людей, чем влюбленные… Как много надо, чтобы двое сохранили чувство, которое с трудом может уберечь один. Нет, я не был счастлив в любви. Я был и остаюсь счастлив в верности, моем одиночестве, хоть и справедливо, что одиночество недуг души, а не тела.

«Нет, просто поразительно, как о простых вещах можно говорить загадками», — подумала Галя.

— С меня довольно того, что я ее вижу, люблю, что она есть на свете, — продолжал Алексей. — Совсем не обязательно, чтобы она была моей собственностью, чтобы я имел на нее какие-то права, чтобы своей любовью она платила за мою. У меня есть слабость — цветы. Живые, конечно, а не срезанные. Каждое утро я иду на свидание с ними и радуюсь. И даже волнуюсь. Среди них у меня есть любимцы. Особенно один розовый куст. Внешне он ничем не выделяется, но у него особенно нежный запах. Этот куст узнает меня, когда я подхожу. Честное слово.

— Я верю, — кивнула Галя. — А почему бы вам не работать садовником?

— А я работаю. По утрам. Правда, без зарплаты. В свое удовольствие. А по вечерам — корректором. Живу я непритязательно. Мне хватает. Я хочу жить так, чтобы мое сердце было открыто миру, жить простой, естественной жизнью, не играть никого, а быть самим собой. Недавно я смотрел в театре спектакль «Гнездо глухаря». Очень, знаете, злободневный спектакль. Раскрывает суть современного чиновника с положением. В своей сытости, самодовольстве он глух к человеческому окружению, занятый только собой, не замечает у себя под носом трагедии близких людей. Это род особой душевной глухоты. Когда слышат только то, что касается лично их. Это представители грубой силы в ее современной оболочке. Они прут по жизни, ломая все на своем пути. Вам не приходилось встречаться с такими людьми? — Что-то вроде тревоги прозвучало в голосе Алексея.

Галя внимательно смотрела ему в глаза — нет, не похоже, чтобы он что-то имел в виду. И все-таки он на кого-то намекает. Уж не на Олега ли? Ей захотелось поподробней поговорить с Алексеем.

— Послушайте! — воскликнула Галя. — Если вы не спешите — давайте посидим в кафе, а еще лучше в баре, где мы познакомились.

Они провели около часа в баре. Алексей вспоминал о своем детстве и юности. Оказалось, он учился в одном классе с Олегом Павловичем. Галю это почему-то обрадовало, и она стала просить, чтобы Алексей рассказал о нем. Тот вначале отнекивался, а потом уступил, стал припоминать то одно, то другое. Это были обычные школьные проказы. Галя улыбаясь слушала — перед ее глазами возникал самонадеянный, напористый, честолюбивый мальчишка. Таким она его себе и представляла. Но среди других, в общем-то ничем не примечательных эпизодов — окатил девочек водой из шланга, натер доску воском, победил в школьной олимпиаде — один случай, рассказанный все тем же полушутливым тоном, неприятно поразил ее. Незадолго до выпускных экзаменов Олег Павлович был со своей девушкой на танцах в парке. Какой-то местный хулиган пригласил ее — она отказалась. Тот влепил ей пощечину. Олег Павлович тут же увел девушку с танцплощадки. «А драться пришлось нам, его товарищам, стоявшим рядом…» — закончил Алексей с усмешкой.

— Неужели он струсил? — спросила Галя.

— Нет, я бы не сказал, — ответил Алексей. — Он объяснил нам потом, что не хотел рисковать накануне выпускных экзаменов. Хулигану-де зуботычиной ничего не докажешь, а себе можно испортить характеристику.

— Но ведь вы не побоялись этого, — сказала Галя. — Мы другое, мы были простые ученики, а он отличник, член комитета…

После этого разговора ей было не по себе. Как будто ничего особенного Алексей и не сказал, но сказанное рождало безотчетную тревогу, словно он иносказательно предупреждал — будьте осторожны, берегитесь, вам угрожает опасность. Какая, в чем она? Странно, непостижимо… «Еще не прокукарекает петух, как ты трижды отречешься от меня»… Какой петух? В чем дело? Какой смысл скрыт в этом иносказании? Неужели это связано с Олегом Павловичем? Не может быть — ведь никто ничего не знает. Допустим, их могли видеть где-то. Ну и что? Это еще ни о чем не говорит. Олег Павлович скрытен, да и не в его интересах болтать. Она тем более не афиширует их отношения. Вот задал головоломку. А может, все идет из того же источника, что и реплика кладовщика?

— Глупости, — веско сказал Олег Павлович. — Знаю я его, незадачливого идеалиста. Вечно он блажью мучается… Не слушай эти бредни. Зато с квартирой, кажется, все будет в порядке. Правда, эта гадина Вера Михайловна выступила на месткоме против, но зато другие промолчали, — он усмехнулся, — не хотят портить со мной отношений. И правильно делают. Так что еще немного — и мы отпразднуем твое новоселье.

— Как это ни заманчиво, — со вздохом сказала Галя, — я хочу отказаться. У меня на душе неспокойно. И у тебя могут быть неприятности. Я узнала — на эту квартиру был другой претендент и у него больше прав. Кладовщик — он восемнадцать лет работает здесь, участник войны.

Хотя до сих пор Галя уступала уговорам Олега Павловича, на этот раз она проявила неожиданную для нее твердость: нет, нет и нет!

— Как ты не понимаешь, — в сердцах кричал Олег Павлович, бегая по комнате и потрясая поднятыми руками, — что это будет наша с тобой квартира! Нельзя упускать такой шанс. Клянусь всеми богами, ты получишь ее и я сразу же перейду к тебе. Вопрос уже фактически решен. Как только комиссия примет дом, сразу же будут выданы ордера… Эта квартира сразу решает все наши проблемы. Чему ты, черт возьми, смеешься?! Нет, ты просто с ума сошла… Непостижимо… Отказаться от своего счастья из-за какого-то ублюдка!

Галя сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и с улыбкой смотрела на возмущенно жестикулирующего Олега Павловича.

— Не сердись, — тихонько сказала она, — я твердо решила. Есть вещи, через которые я не могу переступить — какой бы ценой мне ни пришлось заплатить за это…

Занимаясь работой, разными будничными делами, Галя много думала об Олеге Павловиче. Она ценила его щедрость, напористость, деловитость. Видела и недостатки. Правда, они ее не отталкивали, а скорее забавляли. Его тщеславие, любовь к престижности, стремление преуспеть, быть во всем впереди. От ее внимания не ускользали горделивые нотки, когда он как бы между прочим вскользь бросал: «На даче у моего друга», «Был в сауне с приятелем из обкома…», «Посидели с одним генералом»…

Но ведь ей тоже приятно показаться где-то с ним — элегантным, модно одетым, видным мужчиной. Приятно сознавать, что он здесь фигура, величина — остановил свой выбор именно на ней. Чего лукавить — ей с самого начала льстило его внимание. Может быть, в этой любви-игре каждый любит сам себя? И каждый из них друг для друга тоже вроде какой-то престижной вещи? Может, и она жертва своей тяги к престижности?

* * *

И снова побежали дни — легкие, светлые, быстрые, как чайки над морем. Галя увлеченно готовила в санатории литературный вечер. С тетей и Владимиром Давидовичем всю субботу провели на море. Поехали подальше от города, расположились на диком берегу — таких уже немного осталось в Крыму. Выбрали маленькую уютную бухточку, окруженную высокими острыми скалами, — вода, когда смотрели на бухточку сверху, казалась синей, как аквамарин, а внизу жемчужно-зеленоватой, словно жидкое стекло. Под лучами солнца море искрилось, будто тысячи серебристо-чешуйчатых рыбок резвилось на его поверхности.

Галя надела купальный костюм бикини. Владимир Давидович, окинув Галю одобрительным взглядом, значительно покачал головой, поцокал языком:

— Однако! Однако!

— Что однако? — засмеялась Галя.

— Я никогда не видел живых русалок и довольно приблизительно представлял, как они выглядят. Теперь знаю. Недурно.

— А ну, марш в воду! — притворно строго сказала тетя. — Ишь, старый греховодник, уставился.

Владимир Давидович надел ласты, акваланг, взял подводное ружье, вошел в море и с тучей брызг ушел под воду. Сверху виднелся лишь кусок трубки — она толчками двигалась вперед, и время, от времени из нее выскакивали фонтанчики воды. Владимир Давидович увлекался подводной охотой. Галя плескалась у берега, тетя не захотела лезть в прохладную воду. Общую шумную радость вызывал каждый трофей Владимира Давидовича, в том числе две большие камбалы. Потом он учил Галю плавать с аквалангом. Стоило ей опустить голову в воду, как перед ней словно под увеличительным стеклом открылся удивительный подводный мир. Каждая расщелина казалась здесь ущельем или гротом, в который забирались крабы, водоросли были словно качающиеся деревья, а небольшие камни — огромными мшистыми валунами.

Почти до вечера они пробыли на берегу моря — купались, загорали, читали и даже в картишки перебросились. Дома отдохнули, потом пошли прогуляться на набережную. Здесь разглядывали экстравагантные наряды отдыхающих, чинно раскланивались со знакомыми. Тетя показала Гале жену Олега Павловича и его сына. У нее сразу же испортилось настроение, и она под каким-то пустяковым предлогом ушла домой.

Подготовка к литературному вечеру шла полным ходом. Назывался он «Поэзия в нашей жизни». Галя с помощью Владимира Давидовича написала сценарий вечера. Воленс ноленс ей самой предстояло вести программу. Она страшно волновалась. И, чего греха таить, где-то в глубине души гордилась этой ролью. Она не раз представляла себя в новом вечернем платье на сцене, с новой прической и то, как произнесет вступительное слово. Владимир Давидович посоветовал держаться просто, найти нужный тон, говорить душевно, доверительно, а не кричать громким голосом.

Накануне Галя забегалась, надо было что-то проверить, что-то доделать — и все самой. Но это были радостные, приятные хлопоты, и она нисколько не умаялась. За два часа до начала вечера, в разгар последних приготовлений к ней в библиотеку зашла уборщица Валентина Федоровна и, пригорюнившись, сказала:

— А кладовщика-то нашего, Кузьму Терентьевича, грозятся под суд отдать. Большая у него, говорят, обнаружена недостача. Уж мы денежки тихонько для него собираем — не приведи господь узнает Олег Павлович, сердиться будет. Может, и вы дадите, хоть и мало с ним работаете?

Галя охнула, побледнела. Все нити мгновенно связались в один страшный узел. То, чего не знала и не могла знать Валентина Федоровна, знала и сразу поняла она. Неужели это дело рук Олега Павловича?

— Инвентаризация была, деточка, — продолжала Валентина Федоровна, — бухгалтерия проводила. На несколько тысяч у него добра не хватает. Он чуть не повесился, сердечный. Куда эти тыщи подевались? Терентьич честный человек, мы же знаем. У нас надо спросить. Щепочки чужой не возьмет. А ключами от кладовой многие пользовались — он человек доверчивый.

Галя окаменело смотрела на уборщицу, та продолжала:

— Уж и на месткоме обсуждали. Олег Павлович сказал ему: «Если не внесешь деньги — пойдешь под суд». А где ж ему взять столько при его зарплате? Квартирки его тоже лишили. Тебе отойдет, а ты больше не отказывайся, деточка. Теперь тебя никто не осудит…

— А давно это случилось? — спросила Галя непослушными губами. Сердце отчаянно трепыхалось, как пойманный в силок зайчишко.

— Да уж третий день страсти кипят. Не приведи господь.

Третий день… А она ничего не знает. И все для нее идет, словно и должно так идти. В смятении ринулась было к Олегу Павловичу — спросить, что все это значит, сказать ему… Да что бежать, что спрашивать, что говорить, когда и так-то ясно: творится что-то очень скверное и она соучастница этого скверного деяния.

Галя с трудом совладала с собой к началу вечера. Когда она открывала его, срывался голос. В зале сочувственно думали, что это она так волнуется из-за вечера… Вечер прошел для нее как в тумане… Едва он закончился, она увидела, как к ней «на законных основаниях» направляется улыбающийся Олег Павлович. Побежала к выходу.

Дома она велела тете не подзывать ее к телефону — кто бы ни спрашивал. «Я плохо себя чувствую — объяснила она, — переволновалась». Но никаких звонков не было в этот вечер. Звонок раздался утром следующего дня, едва она пришла на работу.

— Здравствуй, мое солнышко! — с ласковым вкрадчивым укором сказал Олег Павлович. — Что все это значит? Почему ты вчера так стремительно убежала?

— Как ты посмел сделать это? — прерывающимся от гнева голосом спросила Галя.

— Не понимаю. Ты о чем? — обиженно-удивленно сказал Олег Павлович.

— О чем? А ты не знаешь? Об инвентаризации. — Она растерянно перекладывала трубку то к одному, то к другому уху, ей казалось, что он ее плохо слышит. — О недостаче в кладовой.

— Ах, вот ты о чем, — рассмеялся Олег Павлович. — Все правильно — была очередная инвентаризация и обнаружила…

— Не лги! — крикнула Галя. — Это ты приказал, это сделано по твоей инициативе!

— Клянусь всеми богами. Я не имел к этой проверке никакого отношения. Я сейчас зайду к тебе…

— Не смей! Не хочу тебя больше видеть и слышать. Не верю твоим клятвам. Немедленно сделай так, чтобы кладовщика не мучили… — Галино лицо покрылось красными пятнами. — Пока ты этого не сделаешь, не подходи ко мне… Если ты зайдешь сюда, я устрою скандал. — С ней началась настоящая истерика, она с трудом отдавала отчет в том, что говорит… — Это ты все подстроил!

— Успокойся, ради бога, успокойся, — испуганно говорил в трубку Олег Павлович. — Я попробую что-то сделать, но вряд ли смогу списать все, слишком большая сумма. К тому же это противозаконно… Как ты могла поверить, что я способен на такое?

Следующие десять дней прошли для нее в каком-то томительном напряженном ожидании, неосознанном предчувствии беды. Эта тревога постоянно жила в ней, не отпускала ни днем ни ночью. Она нервно вздрагивала при каждом громком стуке, телефонном звонке. Опасливо брала телефонную трубку и облегченно вздыхала, если звонили по будничным библиотечным делам. Ждать чего-то становилось уже невмоготу. Почему бы не жить спокойно, как все? Искушала мысль — разом все оборвать, бросить, уехать. Но почему? С другой стороны, что-то цепко держало, не отпускало. Олег Павлович тоже не давал о себе знать.

В бухгалтерии сказали то же, что и Олег Павлович. Никаких указаний о проверке никто не давал — была обычная годовая инвентаризация. Да и беспокоиться вроде нет больше повода, все оказалось ложной тревогой. По документам не хватало 800 одеял. Но они в наличии, просто не были оформлены квитанции и не сделана запись в книге учета. Так что все в порядке. Обвинения с кладовщика сняты, а уже сделанный начет будет ему возвращен.

Галя порадовалась за кладовщика, на душе стало легче, но чувство тревоги, ожидания беды не покидало ее.

За полчаса до закрытия библиотеки раздался телефонный звонок — сердце тотчас испуганно дрогнуло. Это был Олег Павлович.

— Срочно зайди ко мне, — сказал он. Испугал его голос. Он был не таким, как всегда — ласковым, нежным, уверенным, а жестким, враждебным.

— Закрой дверь, — кивнул Олег Павлович, когда она вошла в его кабинет. Он стоял сбоку у стола и бесцельно перебирал какие-то бумаги. Лицо его было осунувшимся, взгляд настороженно-резким, испытующим, пристальным.

Он говорил отрывисто, лаконично, не отрывая напряженного взгляда от ее лица.

— В горком пришла анонимка. Там есть все. И где мы встречались, и о квартире. Тебя вызовут.

Галя руками нащупала край стола — у нее вдруг подкосились ноги. Она села в кресло, изумленно смотрела на Олега Павловича, словно впервые видела его. Он молча ждал.

— Пусть вызовут. Я скажу, что так оно и есть.

— Ты с ума сошла. — Олег Павлович побледнел, на его скулах заиграли желваки.

— Почему же? Я скажу, что мы любим друг друга и собираемся пожениться. — Казалось, она вновь находит себя, хотя и с трудом, но выпутывается из каких-то цепких тенет, что как липкая паутина держали ее. Голос окреп, стал насмешлив. Она больше ничего не боялась. Взгляд ее прояснился. Все стало на свои места — отчетливо, понятно.

— Послушай, — умоляюще сказал Олег Павлович. — Не губи себя и меня. Неужели ты не понимаешь, что мне этого не простят, что это конец моей карьере? Наверняка это дело рук старшей сестры — она нас ненавидит.

— Какое имеет значение, чьих это рук дело? — сказала Галя. — Факт остается фактом. Разве не так?

— Значит, ты все подтвердишь? — В голосе Олега Павловича звучала скрытая угроза.

— Да…

— Тогда не забудь сказать, что мы были любовниками. Были и порвали наши отношения по моей личной инициативе. Ты свободна.

Утром следующего дня Галя, прежде чем пойти в библиотеку, занесла в приемную главного врача заявление с просьбой освободить ее от работы по собственному желанию. Принимая заявление, Юленька удивленно посмотрела на Галю, но она не придала этому значения. Однако, выходя из приемной, она по какому-то наитию бросила взгляд на доску приказов и на минутку задержалась — прочитать свежий приказ. Он гласил о том, что согласно поданному заявлению с сегодняшнего числа освобождена от работы библиотекарь такая-то.

Галя вспомнила, что ее прежнее заявление осталось у Олега Павловича. Так что в новом заявлении действительно уже не было необходимости. Правда, Олег Павлович чуточку опередил ее, но это, по существу, уже ничего не меняло.

Content

Субботним вечером в кругу друзей

РАССКАЗЫ

ДЕЛИКАТНЫЙ

ЭКСТРАСЕНС

РАЙСКАЯ ЖИЗНЬ МИТЬКИНА

ЛЕСТНИЦА

УЛЫБКА

ЧЛЕН КОМИССИИ

СКЛЕРОЗ

ПОПУЛЯРНОСТЬ

ОППОНЕНТ

В ГОСТЯХ

ДРУГ ДЕТСТВА

ЧУДАК

ПАЛ МИХАЛ

УДАЧА

ВО ИМЯ НАШЕГО ЛЮБИМОГО РЕБЕНКА

СОРОКА-БЕЛОБОКА

ХОЛОСТЯК

ЮБИЛЕЙ

УЛИЧНОЕ ЗНАКОМСТВО

ХЕППИ ЭНД

ХАЛИФ НА ЧАС

СВАТОВСТВО

ШАПКА

БАНКЕТ

КАРЬЕРА МАКАРКИНА

ОСТАЮСЬ С НАДЕЖДОЙ

БЕДНЯГА

РАРИТЕТЫ

МЕЛОМАНЫ

С ЗАМКАМИ И БЕЗ ЗАМКОВ

ПРОИСШЕСТВИЕ

КАК ИЗБЕЖАТЬ ИНФАРКТА

БАНТИКИ

ЛЮДОЧКА

ЛИЦО НЕОДУШЕВЛЕННОЕ

ФОТОГРАФИЯ

ПИШИТЕ И НАПИШЕТЕ

ШАМПАНСКОЕ

СЛАВА

КАК ПОЖИВАЕТ ВАША СОБАЧКА?

БИТВА С ДРАКОНОМ

ПЛЕМЯННИК ПРОКУРОРА

ПИСАТЕЛЬ

ДЕТЕКТИВ

УЛУЧШАТЕЛЬ ОКУРКОВ

ФАТУМ

ОШИБКА

ПЕРЧАТКИ

НЕРВЫ

ЖЕНИХ

У КОЛДУНА

ФАЛЬШИВЫЙ БРИЛЛИАНТ

ХРАБРАЯ МАМА

СВИДАНИЕ

ТАЙНАЯ ЛЮБОВЬ

МЕЛЬНИЧНОЕ КОЛЕСО НАДЕЖДЫ

УСЛУГА

КОМАНДИРОВКА

ПЛЯЖНАЯ ДЕВУШКА

ВДОХНОВЕНИЕ

КОТЛЕТЫ ПО-КИЕВСКИ

ТРОФЕЙ

РОЗЫ ДЛЯ СУПРУГА

ПОЭТ

КЛАД

МЕДАЛЬОН

НЕРАСКРЫТАЯ ТАЙНА ПРИРОДЫ

КОМПЕНСАЦИЯ

ЗНАКОМСТВО

ТЕПЛОЕ МЕСТЕЧКО

НЕ СУДЬБА

СЧАСТЛИВЫЙ КУКСИН

ЛЕСОРУБ И ДЕВОЧКА

КОНЕЦ БРАЧНОГО АФЕРИСТА

КОЖАНАЯ КУРТКА

СУББОТНИМ ВЕЧЕРОМ В КРУГУ ДРУЗЕЙ

СТАРЫЙ МАСТЕР

УЖИН

КАРТИНКИ

СОВЕЩАНИЕ

ПЕЛЬМЕНИ

ПЕРВЫЙ РАССКАЗ

ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ

ВАННА В ГРАНД-ОТЕЛЕ

ВРЕМЯ ПОЖИНАТЬ ПЛОДЫ

РЫБКА

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТОСТ

СМЕШНОЙ СЛУЧАЙ

БАБУШКА

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

ФИРМА

АРБУЗ

СОБАКА

ИСЧЕЗНУВШИЙ В НОЧИ

УРОК ХОРОШИХ МАНЕР

ПОВЕСТИ

КРУИЗ ПО ЧЕРНОМУ МОРЮ

НЕКРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ