Марина Крамер

Пластика души

© Крамер М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Часть 1

Этот мир – гора, а наши поступки – выкрики. Эхо от выкриков всегда возвращается к нам.

Анхель де Куатье «Схимник»

Я отличная актриса, кто бы мог подумать. Столько лет играть роль и ни разу – просто ни разу – не сбиться с текста, не выйти из образа, не перепутать жесты… Если бы это был сериал, мне определенно присудили бы «Оскара» за главную женскую роль. Но, к сожалению, это не кино, это даже не роман – это моя жизнь. Жизнь, которую я собственноручно придумала, срежиссировала и сыграла. Я знаю, что вместо вожделенного «Оскара» меня ждет расплата за все, что я сделала. Но все это уже не важно. В жизни, как выяснилось, вообще мало что важно…

Аделина

Каждое утро я благодарю судьбу за то, что мне не приходится буквально отрывать себя от подушки, чтобы тащить тело на ненавистную работу. Наверное, это не совсем верно, и дело не в судьбе, а в том, что я собственными руками выстроила то, что имею сейчас, и именно я сделала так, что утром, открыв глаза, чувствую прилив сил и огромное желание поскорее оказаться там, где нужна, где меня ждут и смотрят с надеждой. Любимая работа – это все-таки очень важно.

Именно с такими мыслями я проснулась и сегодня, встала, открыла настежь окно и зажмурилась от яркого солнца, мгновенно заполнившего всю спальню. Июнь в этом году радовал теплой погодой и полным отсутствием дождей. Меня такая погода всегда мотивировала и вдохновляла, потому все, за что я бралась, шло гладко.

Сверившись за чашкой кофе с ежедневником, я спланировала предстоящий день, прикинула, во сколько смогу закончить работу и покинуть территорию возглавляемой мной клиники, и написала сообщение подруге. Мы собирались встретиться вечером и обсудить отпуск. Да, в кои-то веки я решила взять паузу на десять дней и поехать отдыхать в компании Оксаны. Ее муж Сева не возражал, скорее даже настаивал на нашей поездке, порекомендовав на выбор несколько мест, где мы могли бы без помех отдохнуть и расслабиться. Не знаю, как Оксане, но мне это было просто необходимо. За прошедший год я столько работала, что даже сама почувствовала, как устала. Да и состояние здоровья стало меня беспокоить, хотя я, как и практически все врачи, отношусь к этому довольно наплевательски. Но после полученного ранения в шею меня то и дело стали мучить то ночные страхи, то головные боли, и я рассудила, что оставлять это без внимания нельзя в первую очередь потому, что мое состояние может отразиться на моих больных. Какой из меня хирург с головной болью? Правильно, никакой.

Удар топором я получила год назад – отец одной пациентки напал на меня на парковке у дома, желая отомстить за, по его мнению, нарушенное право родителя запретить лечение ребенка. Но в той ситуации я просто не видела выхода – лицо девочки было обожжено кипящим маслом, и мы – в основном, конечно, хирург Матвей Мажаров, а потом уж я – решили, что операция необходима. Отец же, какой-то особо исступленный сектант, не дал бы разрешения на манипуляцию, и мы с Матвеем, заручившись поддержкой соответствующих инстанций, прооперировали ребенка. Мне, кстати, повезло больше, потому что свою соседку, которая и привезла девочку в нашу клинику, этот сумасшедший зарубил. Меня же спас Матвей, вовремя оказавшийся рядом и сумевший частично отразить нападение, иначе моя голова отлетела бы, как кочан капусты. А так топор только повредил мягкие ткани шеи недалеко от сонной артерии, что в общем-то тоже можно считать везением. Матвей не дал мне истечь кровью, зажимая рану руками до самой операционной, и через некоторое время сам провел пластическую операцию по устранению рубца. Я довольно долго тренировала руку, но в конце концов снова смогла встать к операционному столу и продолжить заниматься своим делом.

Мажаров… мои мысли снова вернулись к нему. Не знаю, чего мне не хватало, чтобы ответить ему взаимностью на ухаживания. Умный, талантливый, недурен собой… Но меня что-то держало, что-то такое внутри не позволяло окончательно расслабиться и проявить какие-то эмоции. Мы довольно часто ужинали вместе, ходили в театр, иногда просто гуляли в выходной где-нибудь за городом, но переступить грань, за которой заканчивается дружба и начинаются романтические отношения, я так и не могла. Возможно, к этому меня подталкивала наша совместная научная работа. Я уже проходила такое – мой первый мужчина тоже был хирургом, тоже вел разработки в области пластической хирургии, был моим научным руководителем – и совершенно спокойно и без угрызений совести присвоил мою работу, не указав даже моего имени в статье, а потом и вовсе уехал в другой город, даже не потрудившись сообщить об этом. Такое предательство совершенно отучило меня верить мужчинам.

Работать с Мажаровым было комфортно, я понимала, что вряд ли он способен на такую подлость, как Одинцов, но память о прошлом заставляла меня поддерживать только дружеские отношения. Матвей оказался терпеливым, не торопил, не намекал, не пытался сам перешагнуть черту. Оксана считала, что именно его нерешительность заставляет меня отвергать Матвея. Но дело было совершенно не в этом – нерешительным хирурга Мажарова назвать было никак нельзя. Правда, мне иногда казалось, что и Матвею не дает покоя его прошлое, в котором он тоже столкнулся с предательством, а потому теперь никак не мог до конца доверять женщинам.

Матвей вырос в приемной семье, его родная мать с легкостью отказалась от сына и отдала его совершенно чужим людям, которые, к счастью, вырастили его как родного и дали то образование, которое он хотел получить. Но отношения с женщинами не складывались. И что могло получиться в тандеме людей с таким грузом прошлого? Скорее всего, ничего хорошего. Значит, мы поступали правильно, ограничиваясь только работой и дружбой.

Мажаров не появился на утренней планерке, хотя у нас не было заведено подобное – все должны присутствовать на обсуждении планов на день. Я решила выяснить причину сама, но, уже направляясь в ординаторскую, вспомнила, что нужно зайти в приемное. Мажаров обнаружился там – что-то быстро набирал на клавиатуре, сидя в кабинете для приема.

– Ты почему на планерке не был?

– Моя очередь в приемном сидеть. Как планы на вечер?

Ох ты, я и забыла совсем… и уже с Оксанкой договорилась.

– Мои изменились, – стараясь, чтобы в голосе появились слегка виноватые нотки, сказала я. – Можем перенести?

– Без проблем.

Мы наскоро обсудили новую пациентку, и я вернулась в кабинет. Операций на сегодня у меня назначено не было, так что появилась возможность заняться текущими бумажными вопросами. До самого обеда я разбиралась в накопившихся документах, в очередной раз давая себе обещание никогда не накапливать их, а читать и подписывать сразу. Тут, правда, я слегка преувеличивала – привычки складывать бумаги в одну кучу и читать их, только когда время подожмет, у меня не было, а то, что лежало на столе сейчас, скопилось всего за два дня. Вчера на это не было ни времени, ни сил – я вышла из операционной поздним вечером, а в таком состоянии изучать документы вряд ли кто-то бы смог.

После обеда я вновь обошла свои палаты, проверила послеоперационную больную, поменяла ей назначения и передала их постовой медсестре. Нужно было еще зайти к психологу, узнать, подпишет ли он направление на операцию молодому человеку, пожелавшему иметь нос покороче, а уши – поменьше. Евгений Михайлович как раз заканчивал оформлять его историю болезни и, заметив меня в дверях кабинета, пригласил войти:

– Я уже закончил, Аделина Эдуардовна, присаживайтесь.

– Я на минутку, узнать, подпишете ли заключение?

– Да, подпишу. Он совершенно адекватен и отдает себе отчет в том, что делает и говорит. А внешность, согласитесь, довольно специфическая.

– Ну, стало быть, назначаем операцию на следующей неделе.

– Вы же в отпуск собирались?

– И собираюсь. Мажаров сделает.

Психолог снял очки и, сунув дужку в рот, посмотрел на меня:

– А вам не показалось, что у Матвея Ивановича… как бы это сказать… душа, что ли, не лежит к подобным операциям?

– В каком смысле?

– Ну, не любит он с изменениями внешности работать. Ему больше нравится восстановительная хирургия.

– Ну и что? – пожав плечами, отозвалась я. – Он прекрасно знает правила игры. Восстановительная хирургия у нас бесплатна, а коррекционная стоит довольно больших денег, и, чтобы заниматься первым, мы должны делать и второе. И личные предпочтения хирургов тут вообще ни при чем.

– Да я же ни на что не намекаю…

– А мне показалось, что вы хотели меня предостеречь.

– От чего? – удивился Евгений Михайлович.

– Я могу ошибаться, тогда заранее прошу меня извинить, но в ваших словах я услышала намек на то, что к коррекционным операциям хирург Мажаров относится не с должным вниманием, а делает их потому, что обязан.

– Вовсе нет! – запротестовал психолог. – Я поделился с вами личным наблюдением, ничего более. Я же не бываю в операционных, не могу оценить профессиональные качества.

– А я, представьте, могу. И хирург Мажаров один из лучших сейчас в клинике.

Психолог как-то странно на меня посмотрел, и я вдруг подумала, что он подозревает меня в личной заинтересованности и в том, что наши отношения с Матвеем не дают мне увидеть то, что видит он. Еще не хватало, чтобы коллеги и подчиненные подозревали меня в неадекватной оценке возможностей сотрудников!

– Евгений Михайлович, давайте так. То, что я иногда встречаюсь с Мажаровым вне клиники, вовсе не делает меня слепой по отношению к нему. И если он станет пренебрегать своими прямыми обязанностями, я откажусь от его услуг ровно в ту же минуту, как пойму это. И никакие личные отношения не заставят меня поступить иначе, потому что репутация собственная и клиники волнует меня куда сильнее. Надеюсь, я внятно все объяснила?

– Вполне. Я только не понял, с чего вдруг вы начали оправдываться, словно я вас в чем-то уличил?

Я слегка растерялась – а ведь и правда, с чего бы мне оправдываться?

– Евгений Михайлович, ну, мы ведь поняли друг друга, да? – уклонилась я от ответа.

– Аделина Эдуардовна, вам, мне кажется, действительно пора в отпуск, – вздохнул психолог. – Нельзя столько работать, а особенно если вы сами после травмы. Кстати, вы прекратили ко мне приходить с этим вопросом.

– Мне показалось, что мы закончили. Меня не преследуют кошмары, я нормально сплю, никакие мысли не мучают – ну, кроме тех, что связаны непосредственно с работой. Так к чему мне занимать ваше рабочее время?

– Я, конечно, не могу настаивать, но порекомендовал бы все-таки еще несколько сеансов.

– Давайте так договоримся. Я сейчас в отпуск съезжу и, если вдруг почувствую необходимость, непременно к вам приду, хорошо? – Я взялась за дверную ручку, собираясь покинуть кабинет, и Евгений Михайлович улыбнулся:

– Торопитесь сбежать? Значит, я все же прав и не все так безоблачно, как вы пытаетесь мне показать.

– Все, Евгений Михайлович, мне на самом деле пора, – проговорила я и все-таки вышла из кабинета.

Черт побери этого Евгения Михайловича, ведь он совершенно прав… Я не совсем еще оправилась и про сны соврала – они мне снятся, да еще какие красочные… Но времени на задушевные беседы с психологом у меня нет, я должна работать. Потому что это забирает меня полностью и не дает отвлекаться на такие мелочи, как ночные кошмары.

Вечер я провела в гостях у подруги. Приятно все-таки иметь такое место, где тебе рады и где к твоему приходу обязательно накроют стол и приготовят что-то умопомрачительно вкусное. Сева в этом смысле всегда был на высоте. «Заведи себе своего такого Севу, в чем проблема-то? – всякий раз говорила Оксана, когда я пыталась выразить ей восхищение ее супругом. – И потом – может, он потому такой замечательный, что ты с ним не живешь? Не живешь, не просыпаешься в одной постели, не убираешь раздрай в кухне, не терпишь пьяную музыку на всю катушку и вечные пепельницы с окурками по всем комнатам? Потому он и кажется тебе таким великолепным и гениальным, что ты не сталкиваешься с побочными эффектами этой гениальности ежедневно?»

Не спорю, возможно, в этом была доля истины, но – кто идеален-то? Саму Оксану с ее вечными капризами и претензиями тоже нужно терпеть.

Мы сидели в кухне, пили свежий чай с мелиссой и лавандой, ели Севин пирог с капустой, который был знаменит среди городских журналистов как нечто совершенно фантастическое, и обсуждали предстоящую поездку. Нацелились мы на Испанию – Оксана раньше любила там бывать, а я абсолютно спокойно поеду туда, куда повезут, я человек не особенно привередливый, хоть и люблю комфорт. Как-то незаметно разговор перешел на Севину помощницу, у которой не ладилась личная жизнь, и Оксана по мере сил пыталась познакомить ее хоть с кем-то. Я всегда скептически относилась к подобным движениям, считая, что взрослые люди в состоянии самостоятельно разобраться в том, с кем и как им жить.

– Ты просто не понимаешь, – возражала Оксана. – Для женщины важно быть в отношениях.

– Да? И зачем же?

– Как это?! Важно быть вместе с кем-то, иметь рядом человека. Все в жизни завязано на отношениях. Нужно кого-то любить и быть с ним.

– А у меня есть знакомые, которые находятся в отношениях с одними, а любят совершенно других. Но при этом делают они это так искусно и талантливо, что даже я, отлично понимая, что вся эта нежность, забота и ласка наигранны, всякий раз спрашиваю: «А вы с N. все еще вместе?» И получаю утвердительный ответ. Так вот я тебе что скажу – не дай бог никому находиться в таких вот отношениях, – я понимала, что сейчас хожу по тонкой грани, балансирую над пропастью и, возможно, имею шанс потерять единственную подругу, но порой Оксанино лицемерие выводило меня из себя.

Однако она, ласково потрепав Севу по волосам, улыбнулась:

– Ну, в каждой избушке свои игрушки. Это ты у нас идеалистка и все продолжаешь поиски мифического принца. Но оглянись и подумай – а может, стоит понизить планку?

– А до какого уровня нужно понизить планку, чтобы хоть один мужчина сумел ее преодолеть?

Сева захохотал:

– Браво, Деля! Это нокаут, Ксюша, признай.

– Ни за что! Нормальных мужчин, способных любить и брать на себя ответственность, полно. Просто Аделина этого не замечает. Вот тот же Мажаров.

– О, вот эту тему мы затрагивать не будем, – сразу отрезала я. – С Матвеем у нас только деловые отношения.

– Ну, еще бы. Не хотела напоминать, но и с Одинцовым у тебя начиналось именно с этого.

– Раз уж заговорила, так заканчивай – и чем все это обернулось для меня? Тем, что я ни одному мужику больше не верю. И Мажарову в том числе.

Настроение испортилось. Я докурила сигарету, допила чай и стала собираться домой. Оксанка, догадавшаяся о причинах моего быстрого ухода, явно чувствовала себя виноватой:

– Дель, ну, что ты в самом деле? Я глупость ляпнула, ты ведь знаешь, со мной такое часто…

– Брось, Оксанка, дело не в тебе. Я устала, хочу выспаться. Спасибо за ужин. И с Севой попрощайся за меня.

Чмокнув подругу в щеку, я вышла на площадку и почувствовала, что действительно устала. Сейчас приеду к себе и сразу рухну в постель.

Наталья

Всему виной зависть. Зависть. Из-за этого чувства иной раз не хочется просыпаться утром, невозможно выходить на улицу, невозможно есть, пить, смотреть на людей. Я завидую им всем и одновременно отчаянно жалею себя за то, что мне недоступно многое из того, что есть у них. Даже элементарное – работу я найти не могу уже много лет. Я, умная, способная, я, у которой все, за что ни возьмусь, выходит отлично, не могу устроиться на работу никем. Ни по специальности, ни даже просто переписывать какие-то ерундовые заметки в местную газету – даже туда меня не взяли в последний момент, хотя уже пообещали. Самое обидное в том, что зачастую вакансию занимает тот, кто значительно проигрывает мне, но имеет друзей, родственников, любовников из числа тех, кто может решить проблему трудоустройства. У меня никого нет, я вынуждена крутиться сама, и все попытки разбиваются в полушаге от мечты. Меня сжирает эта чертова зависть к таким обычным вещам, что я уже чувствую себя ненормальной. Я не хочу открывать глаза по утрам – зачем? Это просто очередное утро, которое не принесет мне ничего хорошего или приятного. Мне снова нужно будет думать, как найти денег и наконец-то слезть с шеи мамы, которая не может выйти на пенсию, потому что ей приходится кормить еще и меня, а мы, разумеется, не проживем без ее зарплаты. Это невыносимо стыдно и больно, так больно, что мне иногда хочется кричать во все горло, чтобы хоть как-то заглушить то, что раздирает меня изнутри.

Было еще кое-что. Внешность. Возможно, будь я хоть чуточку симпатичнее, все могло бы сложиться иначе, ведь красивым людям намного легче живется. Миловидное лицо для девушки – это как пропуск, как ключ, открывающий любую дверь. Я же каждое утро видела в зеркале довольно унылую картину – длинный нос, близко посаженные глаза невыразительного серого цвета, тонкие блеклые губы, тусклые жидкие волосы, которые не укладывались никакими средствами и не лежали ни в какой модной стрижке, что с ними ни делай. С годами я, конечно, научилась слегка исправлять все это при помощи косметики, но какой в том толк, когда вокруг сновали настоящие яркие, пусть и бесталанные, красотки? Это тоже подпитывало мою зависть к ним.

Не будь во мне столько этого отравляющего чувства, я ни за что не согласилась бы на то, что заполнило мою жизнь на эти пять лет. Зависть к чужому успеху, к чужой славе, к чужим деньгам, к чужой красоте.

Это произошло случайно. Мама, не оставлявшая попыток устроить меня на работу хоть куда-то, однажды приехала домой возбужденная:

– Наташка, быстро собирайся, мажь морду косметикой и оденься прилично, мы едем на собеседование.

– Какое собеседование в семь часов вечера? – удивилась я, отрываясь от увлекательнейшего занятия – игры в «шарики» на телефоне – ну, а что еще делать, когда весь день сидишь дома и успеваешь переделать всю домашнюю работу примерно до обеда?

– Ты будешь разглагольствовать или все-таки оторвешь задницу от кровати? – загремела родительница. – Тебя что – каждый день на собеседования зовут, востребованная ты моя?! Ведь говорила тебе – поступай на экономический или юридический, да хоть курсы бухгалтеров закончи, но нет же, у тебя другое призвание! Журналистика! Журналистика, будь она неладна! Что – талантов не хватило? Ну, так хоть теперь делай, что тебе мать говорит!

Монолог мамы я могла прокручивать в голове часами – текст этой речи не менялся годами с тех самых пор, как я принесла диплом об окончании факультета журналистики и ни разу не устроилась работать по специальности. А ведь меня считали самой талантливой на курсе, преподаватели только руками разводили, слыша о том, что меня не берут ни в одно издание, ни на один телеканал, ни на радио – никуда. От этого становилось только больнее – выходило, что мои куда менее способные сокурсники устроились в самые разные издания, а я со своими талантами осталась за бортом, и сделать с этим совершенно ничего невозможно.

Чтобы избежать второй части монолога, в котором повествовалось о моей неблагодарности, наглости и никчемности, я встала и начала собираться.

– Ты хоть скажи, что за работа?

– Какая тебе разница? Работа – и все. Хорошая.

– Да мне же надо понять, как на собеседование одеваться!

– Прилично! – отрезала мама. – Надеюсь, ты знаешь значение этого слова, у тебя ж высшее гуманитарное образование.

Ну, разумеется, как же можно удержаться от ехидства…

«Приличных» в мамином понимании этого слова вещей в моем гардеробе не водилось. А какой смысл тратиться на одежду, когда весь твой маршрут – магазин-рынок-аптека-банк, чтобы за коммуналку заплатить? Джинсы, толстовки, футболки, кроссовки – этого вполне достаточно. Интуитивно я понимала, что все это не годится и вызовет материнский гнев и новые потоки обвинений в никчемности. К счастью, купленное пару лет назад к маминому юбилею платье вполне еще годилось, а пара простых черных туфель на невысоком каблуке тоже лежала в коробке в самом дальнем углу шкафа. Оглядев себя в зеркале, я вздохнула – обычная серая среднестатистическая неудачница без жизни и без надежд. Но что уж есть…

Мама оглядела меня скептически, поджала губы, но ничего не сказала, только рукой махнула. Ну, уже хорошо, значит, осталась довольна.

Мы поехали в центр города и оказались у итальянского ресторана.

– Веди себя тихо и прилично, – сказала мама таким тоном, словно мне тринадцать лет и я ни разу не была в подобном заведении.

– Ты еще скажи – локти на стол не ставь и не чавкай, – тихо буркнула я.

– Надо будет – скажу, – заверила она, толкая дверь.

Мы вошли в фойе, и мама сразу направилась в зал уверенной походкой, словно обедала здесь каждый день.

– Нас ожидают, – величественно сказала она метнувшейся ей наперерез хостес.

– Проходите, – девушка подхватила две папки с меню и последовала за нами.

Мама точно знала, к какому столу подойти, и мы оказались перед мужчиной в светлом летнем костюме, с интересом изучавшим винную карту. Заметив маму, он встал и приветливо улыбнулся:

– Добрый вечер, Надежда Павловна.

– Добрый вечер, Вадим Сергеевич. Знакомьтесь, это Наталья, моя дочь.

– Очень приятно, – мужчина протянул мне руку. – Присаживайтесь, дамы.

Мы сели, хостес развернула перед нами меню и удалилась, а Вадим Сергеевич сказал:

– Я взял на себя смелость заказать вино на свой вкус, надеюсь, вы не возражаете?

– Ну, что вы, – очаровательно улыбнулась мама.

С каждой минутой я все меньше понимала, что происходит, и переставала узнавать свою мать. Она преобразилась, выглядела этакой завзятой посетительницей ресторанов и дамой полусвета. Официант принес бутылку, показал этикетку Вадиму Сергеевичу и наполнил бокалы.

– Ну, что ж, давайте выпьем за знакомство, – предложил Вадим Сергеевич. – Надеюсь, Наталья, мы с вами поладим.

Я было открыла рот, чтобы поинтересоваться характером работы, но мама под столом наступила мне на ногу, и я промолчала.

– Дело в том, Наташенька, что я хотел бы предложить вам не очень обременительную, но довольно интересную работу, – сделав глоток, сам начал интересующую меня тему потенциальный работодатель. – Вы, насколько я знаю, журналист?

– По диплому, – вздохнула я.

– Но поработать не довелось?

– Нет.

– Это не имеет значения. Мне важно, что вы умеете писать, ваша мама показала мне пару ваших студенческих работ. Это как раз то, что мне нужно.

– Вы имеете отношение к журналистике?

– Не совсем, – рассмеялся он. – Я литературный агент.

– Кто? – изумилась я не совсем вежливо, за что снова получила ощутимый пинок в голень под столом.

– Литературный агент. Я работаю с авторами, помогаю им продвинуть рукописи в издательства. Вы когда-нибудь слышали о писательнице Аглае Волошиной?

Я чуть было снова не поставила маменьку в неловкое положение глупым возгласом о том, что о Волошиной не слышал разве что глухой. Несколько десятков любовных романов, пять сериалов, снятых по ним, – ну, кто ж ее не знает-то! Просто мне никак не удавалось понять, при чем здесь я.

– Конечно, знаю.

– Ну, тогда вы знаете, что Аглая Максимовна не дает интервью, никогда не появляется на публике и никто никогда не видел, как она выглядит.

– Мне кажется, это такой пиар-ход, – пожала я плечами. – Недоступность и недосказанность порождают интерес.

– Все верно. Но дело немного в другом. Об этом я расскажу вам чуть позже, а сейчас вкратце обрисую ситуацию. Мне нужна девушка с высшим гуманитарным образованием, способная быстро набирать текст на компьютере, неболтливая, скромная и готовая посвящать работе практически все время, – он посмотрел на меня испытующе. – Как думаете – это о вас?

Я пожала плечами. Суть разговора была мне пока не ясна. Но мама, видимо, для себя уже все решила, и ее целью было во что бы то ни стало устроить меня на эту работу, поскольку ничего другого никто не предлагал.

– Вадим Сергеевич, разумеется, это все о ней, – вмешалась она. – Наталья дисциплинированная, аккуратная, она все умеет, легко учится. Поверьте, вы не пожалеете.

Агент, казалось, даже не обратил внимания на ее слова, он продолжал буравить меня взглядом выцветших голубых глаз, и я чувствовала, как по спине бегут мурашки.

– Так что, Наташа? Будем обговаривать детали?

Мама снова изо всех сил лягнула меня под столом, я невольно ойкнула и прикрыла рот ладонью.

– Я не совсем понимаю…

– Я объясню. Мне нужна помощница, которой я смогу поручить Аглаю Максимовну.

– В каком смысле?

Агент вздохнул:

– Давайте так. Сейчас мы поужинаем, а вы пока подумайте. Я предлагаю неплохие деньги, – и он назвал сумму, которая могла присниться мне только в самых дерзких снах. – От вас же по большому счету требуется только не быть болтушкой и выполнять все, о чем я вас попрошу. Нет, не бойтесь, в этом не будет ничего противозаконного, – предвосхитил он мой возглас. – Обычная работа секретаря.

Больше он не произнес на эту тему ни слова до самого конца ужина. Я даже не чувствовала вкуса блюд, которые пробовала, не слышала, о чем беседуют мама и Вадим Сергеевич. Я лихорадочно прикидывала, что же конкретно от меня потребуется за такие огромные деньги. Когда же ужин подошел к концу, Вадим Сергеевич, убирая в портмоне кредитку, спросил:

– Так что же, Наташа, вы решили что-нибудь?

– Мне кажется довольно странным соглашаться, не зная условий работы…

– Она согласна, – твердо сказала мама.

Агент снова посмотрел на меня, и мне ничего не оставалось, как кивнуть, чтобы дожить хотя бы до дома. Любой другой ответ мог стать последним в моей жизни, судя по покрасневшему лицу родительницы.

– Тогда завтра утром я жду вас в своем офисе, адрес на визитке, – он протянул мне карточку. – В десять часов и без опозданий, хорошо?

– Конечно. – Я обреченно сунула визитку в сумку.

Вадим Сергеевич усадил нас в такси, настояв на том, что сам оплатит поездку, и попрощался. Я сжалась на заднем сиденье, предвкушая разговор с мамой, который непременно произойдет, едва мы окажемся наедине – устраивать разборки при постороннем человеке она, конечно, не станет. Но дома отыграется по полной программе. И еще меня не оставляло чувство, что я вляпалась в какую-то историю, о чем впоследствии пожалею.

Матвей

Он любил вести прием. В такие моменты у Матвея возникало чувство, что от его действий, от их правильности и четкости зависит человеческая судьба. Его опытный взгляд безошибочно определял степень поражения тканей, глубину рубца и возможные осложнения, с которыми столкнулся сидящий перед ним человек. Мажаров мысленно набрасывал план предстоящей операции, время, которое потребуется для восстановления, срок, который пациент проведет в клинике. Ему нравилось дарить надежду, он знал, что непременно справится и поможет человеку избавиться от проблем, которые неизбежно возникают при лицевых травмах.

Сегодняшняя пациентка оказалась не из тех, кто обратился к нему после травмы. Перед ним сидела невысокая, худенькая молодая женщина, у которой не имелось выраженных дефектов.

– Итак, что привело вас в нашу клинику? – спросил Матвей, приготовившись слушать.

– Вы должны мне помочь, – заговорила она неожиданно хрипловатым голосом, так не вязавшимся с ее внешностью.

– Я здесь именно для этого. Но обрисуйте проблему, потому что на первый взгляд я ничего не заметил.

– Да?! – нервно хохотнула она. – А вы точно пластический хирург?

Матвей не отреагировал на этот выпад – зачастую пациенты вели себя подобным образом, были настроены скептически и даже с недоверием. Люди, привыкшие жить с дефектом, склонны не верить врачам и не надеяться на мгновенное исцеление.

– Скажите, доктор, что вы видите, когда смотрите на меня?

– Вижу молодую женщину с хорошей, хоть и бледной кожей. Но это скорее от недостатка прогулок и неправильного питания.

– И все?

– В общем, все, – подтвердил он.

– И вам нравится то, что вы видите?

– Давайте так. Мы не будем обсуждать мои вкусы, а попытаемся выяснить, что не устраивает конкретно вас. Я правильно понял – вы хотите что-то изменить во внешности?

– Все. Я хочу изменить все. Меня бесит этот нос, этот разрез глаз, эти губы, этот лоб, который в комнату раньше меня входит! – Ее голос почти сорвался на крик, но женщина взяла себя в руки и продолжила: – Я не могу больше жить с этой мордой, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Матвей, делая пометку в черновой истории болезни о необходимости консультации у психолога и психиатра. – Давайте разбираться. Ваша нынешняя внешность мешает вам жить?

– Как вы догадались? – зло скривилась женщина.

– По вашему тону. Вы считаете, что, изменив внешность, вы измените то, что не устраивает вас в жизни?

– Совершенно точно. И поверьте – я не уйду отсюда, не получив того, что хочу.

– Это не разговор, мы с вами не на рынке, и речь идет не о покупке нового платья. Предстоит ряд сложнейших операций, включая удаление части лобной кости – раз уж вас форма лба не устраивает, хотя, поверьте, не могу понять почему. Кроме всего, это больно, это долго, вы в зеркало смотреть не сможете, потому что тут и отеки, и синяки, и сукровица на повязках…

– Доктор, не занимайтесь словоблудием, – оборвала она. – Мне рекомендовали вашу клинику как лучшую, и я на все готова, чтобы здесь остаться.

– А вы приблизительно понимаете, о какой сумме идет речь?

– Это не имеет никакого значения.

«Нет, все, это не ко мне, это к психиатру», – решил Матвей.

– Хорошо. Я вас госпитализирую. Сейчас придет медсестра и оформит бумаги, а потом отведет вас в палату. Вы как предпочитаете – с соседкой или одиночную?

– Одиночную.

Матвей отметил про себя, что она даже не поинтересовалась стоимостью, не спросила даже, сколько в ней цифр. Это было странно, однако женщина вообще производила впечатление человека неуравновешенного. Он решил, что не станет больше вступать с ней в полемику, а предоставит право заниматься этим сперва психологу Евгению Михайловичу, а затем, если будет необходимость – а она будет, если пациентка продолжит настаивать на операции, – психиатру.

Вошла медсестра Женя, поздоровалась и пригласила новую пациентку пройти в соседний кабинет для оформления документов. Женщина встала, подхватила небольшую дорожную сумку и, метнув в Матвея уничтожающий взгляд, вышла.

«Странная баба, – подумал Матвей, придвигая к себе клавиатуру и начиная заполнять окончательный вариант истории болезни. – Ну, подумаешь – нос длинноват, губы тонкие. С такой внешностью вполне можно жить. А вот с характером… Но тут мы бессильны».

В кабинет вошла Аделина – он знал, что это она, даже не поворачивая головы, просто уловил специфический запах ее духов – тонкий, травяной, чуть горьковатый.

– Привет, – сказал Матвей, не отрываясь от компьютера. – Ты что-то поздно.

– А ты почему на планерке не был?

– Моя очередь в приемном сидеть, только собрался – клиентка.

– Что-то сложное?

– Скорее что-то психиатрическое. Дама желает кардинально сменить внешность, готова на любые финансовые жертвы, хотя впечатления внучки Рокфеллера не производит.

– Куликова Наталья Анатольевна, – перегнувшись через его плечо, прочитала строчку на мониторе Аделина. – Тридцать два года, бла-бла-бла… обращение по поводу ринопластики, хейлопластики[1], кантопластики[2], фронтопластики[3]. Ого… А не сильно ты размахнулся? Она тут у нас прописку сможет просить.

– А я при чем? Клиентка требует. Я ее сразу к Евгению Михайловичу направлю, пусть он с ней попробует поговорить. Ты просто представь – ну, черт там с носом и губами, но нормальный лоб же, ну, может, чуть выпуклый, но не критично. Так нет – давайте стешем все, пусть будет плоский. А какой объем операции, она даже слушать не стала.

Аделина обошла стол и села на то место, где недавно сидела странная пациентка. Матвей заметил, что лицо начальницы сегодня бледнее обычного и дело не в освещении – под глазами Аделины залегли тени, которые она не смогла скрыть даже при помощи косметики.

– С тобой все в порядке? – спросил он, хотя заранее знал, что она ответит.

– Да.

– Вот я так и подумал. Голова не болела?

– Доктор Мажаров, у вас что, работы нет? – поинтересовалась она, закинув ногу на ногу.

– Есть. Но…

– Ну, так и займитесь.

Матвей поднял вверх руки, признавая бесполезность дальнейших вопросов.

– Ты просто так зашла или есть дело?

– Есть. Статью не приняли в журнал, считают, что мы недостаточно раскрыли тему.

– Ну, так давай перепишем.

– Я предлагаю отложить недельки на две и взглянуть потом свежим взглядом. Мне кажется, мы с тобой перестали оценивать результаты критично.

– Деля, ты говоришь ерунду.

– Пусть так. Но статью все равно пока отложим.

– Тебе нужно в отпуск.

– Мечтаешь усесться в мое кресло? – улыбнулась она, и он весело подтвердил:

– А то! Сплю и вижу, как бы выдернуть его из-под тебя, и тогда ты будешь моей подчиненной, а не наоборот.

– У кого-то защемило в дверях мужское достоинство?

– Нет, – захохотал Матвей. – Просто хочу, чтобы ты отдохнула. Тебе бы вообще не надо столько работать, ты еще не совсем восстановилась.

– Успокойся, я работаю до конца недели, и потом вы не увидите меня целых десять дней.

– Целых десять?! – Матвей закатил глаза. – Ужас! Не боишься, что мы тут все развалим?

– Ну, пока болела, не развалили же.

– Так ты ж здесь лежала, устроила из палаты рабочий кабинет! Хорошо еще, в операционную со своей повязкой не вваливалась.

– Ой, прекрати. Я что – такой тиран?

– Хуже! – весело заверил Матвей. – Но мы привыкли.

Аделина покачала головой:

– Думаю, что в этот раз меня заменишь все-таки ты, а не Васильков. Хочу посмотреть, что будет, если дать тебе порулить клиникой.

– Дело твое. Если честно, меня не очень влечет административная работа, мне привычнее операционная, а не счета, отчеты и вся эта макулатура.

– Учись совмещать.

– Говорю же – дело твое. Но я ведь имею право высказать свое мнение?

– Считай, что я его услышала.

Она поднялась, поправила халат и пошла к двери, но на пороге задержалась:

– Да, совсем забыла. Мы сегодня хотели поужинать, но у меня изменились планы. Не обидишься?

– Обижусь. Но приму как данность.

– Мажаров, что-то ты стал подозрительно покладистым.

– Устал бороться, – улыбнулся Матвей. – Нет, все в порядке, занимайся своими делами и готовься к отпуску.

– Тогда увидимся в обед.

Аделина вышла. Матвей еще пару минут посидел, осмысливая информацию. Он не претендовал на лидерство, не хотел власти, не стремился стать главным в этой клинике. Он отдавал себе отчет в своих возможностях и знал, что его место – у операционного стола, со скальпелем в руке, а не с шариковой ручкой среди счет-фактур, заявок и прочей бумажной волокиты. Управление его не интересовало, и он, конечно, шутил, говоря Аделине о своем желании посидеть в ее кресле. И с чего вдруг она решила оставить вместо себя именно его, а не доктора Василькова, как делала всегда, Матвей не понимал. С Аделиной вообще было сложно, наверное, сложнее, чем со всеми женщинами, что были прежде в его жизни. Она напоминала ему угря – вроде кажется, что ты ухватил его, но он тут же ускользает из твоей руки и снова дразнится, плавая неподалеку. Она не отталкивала его, но и не подпускала слишком близко, не отказывалась от встреч вне клиники, но и не торопилась, допустим, пригласить к себе хотя бы на чашку кофе. За все время Матвею удалось лишь дважды поцеловать ее в щеку – не более того. Он понимал причину, потому что знал ее историю с Павлом Одинцовым, но не мог понять, как можно столько лет носить в себе эту обиду и проецировать прошлые отношения на нынешние. Его слегка задевало то, что Аделина словно бы отождествляет его с Одинцовым и подсознательно ждет подвоха, ждет того, что Матвей поступит с ней так, как когда-то Павел. И доказать ей обратное у него пока никак не получалось.

Матвей решил для себя, что будет терпеливым и сдержанным – она действительно нравилась ему, хотя, придя работать в клинику год назад, он не слишком проникся к новой начальнице. Однако прошло время, и Матвей понял, что на самом деле Аделина вовсе не такая холодная и отстраненная, какой хочет выглядеть, просто обида, нанесенная его предшественником, оказалась настолько глубокой, что рана эта до сих пор не зажила.

Наталья

– Ты вела себя крайне неприлично, – сообщила мне мама в тот момент, когда мы вышли из такси.

– Да? И в чем это выразилось?

– Тебе предложили работу, а ты начала корчить из себя непонятно что.

– Мам, давай рассуждать трезво – какую именно работу мне предложили? Ты поняла? Я лично – нет, – придерживая дверь подъезда, сказала я в материнскую спину.

Мама развернулась:

– Хорошо оплачиваемую!

– Мам, ну, ты в своем уме, а? При чем тут деньги?

– Разумеется! Разумеется, деньги ни при чем! Ведь наступил коммунизм, в магазинах все бесплатно, а коммунальные услуги вообще отменены! Какие деньги, кто вообще об этом думает, правда? Уж точно – не ты, да?

– О, господи… ну зачем ты передергиваешь? Все сейчас выглядит так, словно ты готова меня на органы продать, чтобы только деньги были!

Мама отвесила мне хлесткую пощечину:

– До чего ты неблагодарная, Наташка! Как ты вообще смеешь мне подобное говорить?

Потирая горящую щеку, я поняла, что сейчас лучше замолчать. Мама настолько устала тащить меня, безработную, что даже не трудится подумать о том, куда толкает меня и чем это может закончиться. И дело, кстати, вовсе не в деньгах – ей просто тяжело, тяжело морально и физически, она уже немолода, чтобы кататься каждый день на другой конец города и обратно по пробкам. А я… ну да, я не требую от нее ничего, но, положа руку на сердце, мне почти тридцать, и я безработная иждивенка. Тут кто хочешь озвереет.

Оставалось надеяться, что странноватый работодатель не имел в виду ничего криминального и я просто займусь редактированием каких-то текстов. Хотя он упомянул Аглаю Волошину, сказал, что является ее агентом… Нет, ну, такого просто не может быть – чтобы человеку с улицы, без рекомендаций и портфолио, вот так запросто предложили на редактуру тексты известного автора… Что-то здесь все-таки не так…

Но в моей ситуации быть привередливой и разбрасываться предложениями не стоит, тут мама права, как ни крути. Ладно, посмотрим. Съезжу завтра, поговорю с этим Вадимом Сергеевичем наедине, без чуткого маминого контроля, и, возможно, ситуация прояснится. Главное, чтобы в ней не оказалось ничего противоправного…

Офис Вадима Сергеевича находился в самом центре города, на двенадцатом этаже нового бизнес-центра. Я даже немного оробела, увидев панорамные окна, из которых открывался прекрасный вид на город. Казалось, что даже воздух в этом просторном помещении совершенно другой – какой-то свежий и чистый, настраивающий на задумчивый лад. Наверное, здесь в голову приходили бы замечательные идеи для романов, например.

– Доброе утро, Наташа, – хозяин кабинета вышел из-за массивного дубового стола и двинулся мне навстречу. – Долго добирались?

– Нет, мы живем не очень далеко, есть трамвай, который останавливается в пяти минутах ходьбы отсюда.

– Вы присаживайтесь. – Он отодвинул для меня стул и предложил: – Может, кофе?

Я отказалась, но Вадим Сергеевич отказа не принял и вызвал секретаря. Удивительно, но я не заметила молодого человека в небольшой приемной – так и ворвалась в кабинет, даже не спросив, ждут ли меня там. Стало слегка неловко.

– Ростик, свари-ка нам кофейку, будь так добр, – попросил Вадим Сергеевич, и высокий, худой блондин в песочного цвета рубашке и легких серых брюках кивнул и спросил:

– Какой именно кофе желает дама?

– Наташенька, вы какой кофе предпочитаете?

– Черный.

Ростик кивнул и вышел. Вадим Сергеевич проводил его взглядом и спросил:

– Вас, надеюсь, не удивляет мой секретарь?

– Нет. А должен?

– Обычно посетители ожидают увидеть в приемной девушку.

– Ну, вы же тут хозяин, может, вам так удобнее?

– Верно, – усаживаясь за стол, засмеялся Вадим Сергеевич. – А вы только что прошли первую проверку.

– Какую? – удивилась я.

– Вы не любопытны, и мне это подходит.

Да уж, любопытство никогда не было моей чертой, меня вообще мало интересовало все, что не касалось меня лично, – на всякий случай, чтобы не подпитывать червя зависти, поселившегося внутри. Потому что всегда находилось то, чему я начинала отчаянно завидовать, сжирая себя.

Ростик принес две чашки кофе и почти неслышно удалился. Вадим Сергеевич придвинул к себе свою, бросил в напиток два кусочка сахара и энергично заработал серебряной ложечкой, размешивая его. Кофе пах отлично, я вообще люблю кофе и умею отлично варить его, могла бы, наверное, пойти работать барристой, если бы меня взяли хоть в одно кафе.

– Так вот, Наташа, – отложив ложку, начал Вадим Сергеевич. – Я не случайно сказал вам о небольшой проверке. Дело в том, что работа, которую я собираюсь вам доверить, требует терпения и умения держать язык за зубами. Это основное условие. Надеюсь, вы не разочаруете меня.

– Я не совсем понимаю…

– Я объясню. Мне нужен человек, который возьмет на себя все, что связано с Аглаей Максимовной.

– Я думала, вам нужен редактор или секретарь для нее.

– И это в том числе. Но прежде всего мне нужен человек, который сможет посвящать Аглае все свое время. Жить вам тоже придется у нее. Разумеется, вам положен выходной, – поспешил Вадим Сергеевич, заметив, очевидно, как у меня расширились глаза и открылся рот. – Вы сможете брать его тогда, когда вам будет необходимо, только предупредив накануне меня.

– То есть как это – жить у нее? У нее в квартире? – еле выдохнула я.

– В ее загородном доме. Это в пятнадцати минутах езды от железнодорожного вокзала, регулярно ходит электричка, расходы на транспорт будут оплачиваться отдельно.

Я вообще перестала понимать, что происходит. Жить в загородном доме известной писательницы всю неделю? Постоянно общаться с ней? С человеком, который не дает интервью и не позволяет себя фотографировать? Получать такую кучу денег, что мне даже не снилось, и все это при единственном пока условии – держать язык за зубами? Что конкретно мне не нравится в этом предложении?

– Вы не сомневайтесь, Наташа, все только выглядит немного странно, но на самом деле… э-э-э… как бы объяснить… – Вадим Сергеевич защелкал пальцами, подбирая нужные слова, а я никак не могла унять вдруг охватившую меня панику.

Не знаю почему, но мне снова, как и в ресторане вчера, показалось, что я влипаю в какую-то историю.

Так и не найдя подходящего объяснения, Вадим Сергеевич встал и предложил:

– Давайте сделаем так. Мы сейчас поедем на ваше место работы, чтобы вы окончательно убедились в том, что я не втягиваю вас в торговлю людьми или наркотиками. Но сперва мы подпишем договор.

– Но мне кажется, логичнее было бы сперва… – начала я, но тут агент неожиданно жестко оборвал меня:

– Нет. Сперва – договор, потом все остальное. Или давайте прощаться.

– Прощаться?

– Наталья, я потратил на вас слишком много времени и собираюсь потратить еще, если повезу за город, но я должен быть уверен в том, что делаю это не напрасно. У меня совершенно нет настроения раскатывать туда-сюда, пусть даже в компании такой барышни, как вы. Давайте начистоту – вам нужна работа, а мне нужны вы.

– Потому что вы знаете, что я не могу отказаться?

– Я не такой мерзавец, чтобы пользоваться безвыходным положением человека. Но в какой-то мере то, что вы нуждаетесь в работе, дает мне основания думать, что отказываться от моего предложения у вас нет причин. Их просто не может быть. Так что – мы едем?

Его глаза впились в мое лицо, и я уже совсем было собралась сказать «нет», но тут в мозгу промелькнула картинка – я являюсь домой и говорю маме, что отказалась. Дальнейшее умный орган на всякий случай заблокировал…

– Да, мы едем. Что я должна подписать?

Аделина

Мы улетели в понедельник. До вечера субботы я крутилась сумасшедшей белкой, пытаясь закончить все дела в клинике, чтобы не оставлять Матвею никакой бумажной волокиты, требующей от него каких-то усилий. Он – хирург, и его место в операционной, это я уже привыкла совмещать административную работу с хирургией, а Мажаров к этому не стремился.

Когда я объявила на планерке, кто остается моим заместителем, на лице Василькова мелькнула довольная улыбка, а из груди вырвался вздох облегчения – он тоже не любил всей этой возни и лишней ответственности. Мне только было интересно: а чем подчиненные объяснят себе мой выбор? Личными отношениями? Но я тут же отогнала эту мысль – почему вообще меня это должно интересовать?

Я даже не позволила Мажарову проводить меня в аэропорт – так и сказала, мол, нечего в первый же день в новом статусе опаздывать на работу. Он, конечно, попробовал возразить, но потом махнул рукой и попросил только позвонить, когда устроюсь.

Сидя в самолетном кресле, я, закрыв глаза, пыталась представить, что сейчас происходит в клинике. Понедельник всегда самый суетный день, хотя операций не бывает, но перевязки, обход, консультации… Ощутимый толчок в бок вывел меня из раздумий.

– Ты хоть в отпуске расслабься, а? – предложила Оксана, протягивая мне стаканчик с соком.

– Я что – вслух?

– Как обычно. Ничего с твоей клиникой за десять дней не случится.

– Кто знает… – пробормотала я, делая глоток.

– Ой, брось, – беспечно откликнулась подруга. – Всех не прооперируешь.

– Да при чем тут…

– При том! Ты в отпуске, между прочим. И вообще – не будь эгоисткой и не отравляй мне отдых, я так давно никуда не выбиралась.

Тоже верно… Оксана не работала, но возможности вот так запросто выехать куда-то на отдых у нее все равно не было, Сева к самостоятельной жизни был приспособлен мало. Он мог приготовить себе еду, но через пару дней ему и это было бы недоступно, потому что в отсутствие Оксаны некому было бы убирать и мыть за ним посуду и сковородки с кастрюлями, а также заполнять продуктами холодильник. О стирке и уборке речь не шла вообще, Сева, мне кажется, даже не знал, для чего предназначен стоящий в ванной агрегат с вертикальной загрузкой. Даже не знаю, как она решилась на поездку со мной и каких трудов потом ей будет стоить уборка в квартире. Оксана, приучив мужа к почти материнской заботе, сделала Севу совершенно несамостоятельным и даже в чем-то беспомощным, о чем теперь жалела и пыталась, впрочем тщетно, что-то изменить.

– Ну, а ты чего хочешь? – всякий раз говорила я, выслушав очередную порцию ее жалоб на мужа. – Ты сперва ходишь за ним по пятам, поправляешь шарфик, шапочку, проверяешь рукавички в кармане и носовой платочек, подбираешь носки, чтобы из одной пары были, свитер к рубашке, стрелочки на брюках наглаживаешь – а спустя годы, когда он отвык делать это все самостоятельно и даже думать об этом, хочешь от него каких-то телодвижений в эту сторону.

– Хочу! Мне муж нужен, а не сын-переросток!

– Поздно, дорогая. Ты показала мужчине, что все можешь сама, и даже за него тоже можешь, и по-другому он тебя уже не воспринимает.

Оксана злилась, понимая, что я права, но продолжала с каждым своим мужчиной проворачивать тот же сценарий, не понимая, что из мужчины-сына никогда не вырастет мужчина-отец. На эту тему, кстати, очень любил поговорить наш психолог Евгений Михайлович, и это был редкий момент нашего с ним полного согласия.

Я хорошо поняла смысл просьбы подруги, но по привычке попыталась оправдаться:

– Ксю, ты ведь знаешь – я привыкла все контролировать, мне сложно передавать кому-то свои обязанности…

– Ой, разумеется, Драгун, кроме тебя, хирургов-то нет!

– Да не в том дело…

– Погоди… – подозрительно сказала она, протягивая стюарду пустые стаканы. – Ты что же – Матвея вместо себя оставила? – Я кивнула. – Ого… какое доверие-то… похоже, все серьезнее, чем мне казалось. Ты явно что-то к нему испытываешь, раз доверила самое дорогое – клинику! – последнее слово Оксана произнесла, с благоговением закатив глаза и воздев к небу ладони.

– Не ерничай, – попросила я. – Дело не в моем отношении к нему.

– Ну-ну, – понимающе закивала она. – Разумеется, не в отношении, это ж просто не для тебя. Ты у нас рождена, чтобы дарить людям надежду – так, кажется, ты любишь говорить?

– Когда это я такое говорила? – удивилась я, и Оксана отмахнулась:

– Ой, да не в словах дело, а в принципе! Но послушай меня, дорогая, уж поскольку в мужчинах я разбираюсь куда лучше, чем ты. Ничего тебе Матвей не испортит, да и что вообще можно испортить за десять дней? По-хорошему, надо бы у тебя телефон отобрать, чтобы никто не беспокоил, но я не зверь и делать этого не стану, так и быть. Но пообещай, что не будешь висеть на трубке часами, консультируя своих хирургов, ага?

Пришлось дать обещание.

И все бы ничего, если бы не неприятный сюрприз, от которого, насколько я смогла заметить, ошалела моя подруга. Мы разместились в своих номерах, наскоро разобрали вещи и решили сразу, не откладывая, совершить вылазку на пляж. В просторном холле отеля, когда мы уже подошли к выходу, вдруг раздалась русская речь, и Оксана схватила меня за руку:

– Твою ж мать… – шепотом произнесла она, изменившись в лице.

– Что случилось? – Я начала озираться по сторонам, отыскивая то, что могло так напугать мою подругу.

– Не верти головой! – прошипела она. – Левый диван в углу.

Я осторожно посмотрела туда и увидела компанию из трех женщин от двадцати пяти до тридцати и двух мужчин гораздо старше.

– Кто это?

– Видишь, вон тот, невысокий, в очках?

– Плешивый?

– Дура! Это просто волосы так растут!

– Ну, и мне что от этих знаний? Кто это?

– Ну, Арсений же!

– Какой, на фиг, Арсений? – разозлилась я.

– О господи, давай выйдем, пока он нас не увидел!

Судя по красным пятнам, покрывшим Оксанкино лицо и шею, этот Арсений входил в одну из категорий ее мужчин – либо «любимый человек», либо «запасной аэродром», и она никак не ожидала увидеть его здесь, в Испании.

– До моря десять минут пешком, – сказала Оксана, кинув взгляд в сторону лежаков у бассейна. – Может, здесь полежим?

– Да сейчас! – возмутилась я, поправляя шляпу. – Я не затем сюда летела, чтобы в хлорке лежать, у меня в клинике бассейн не хуже. Идем к морю. – И у Оксаны шансов не осталось.

Мы шли по улочкам Тоссы, и я ждала, когда же подруга соизволит объяснить причину своего странного поведения. Но она молчала и о чем-то напряженно думала.

– Ты объясниться не хочешь? – спросила я, не выдержав.

– А? Черт, даже не представляю, как такое возможно, – пробормотала она, сжимая ручки плетеной сумки.

– Оксанка, ты или говори все, или прекрати кудахтать. Кто этот облезлый?

– Идиотка! «Облезлый»! – передразнила она. – Да это Арсений Колпаков!

Это громкое имя мне абсолютно ничего не говорило и не дарило никаких воспоминаний. Я пожала плечами:

– И по какому поводу я должна благоговейно умолкнуть?

– Господи, какая же ты бываешь ограниченная… Конечно, это ж не Пастер и не этот… как его… Рентген, во! Всего-навсего московский режиссер, – и она назвала сериал, который недавно шел по одному из центральных каналов.

Я подобных вещей не смотрела, а телевизор в моей квартире давно не был включен в розетку, но название я слышала – медсестры иногда обсуждали, когда думали, что их никто не слышит.

– И что?

– А то! Там есть два моих эпизода! Арсик их очень хвалил и сказал, что я гениальна!

– Погоди… так это тот самый режиссер, что пудрил тебе мозги пару лет назад? Вот не думала, что это продолжается, как и не думала, что он такой старый и плешивый, – фыркнула я не совсем деликатно.

– Ну, мы тоже уже немолоды.

– Не представляю, что могло бы меня подтолкнуть в объятия такого побитого молью кавалера, – совсем развеселилась я, наблюдая за тем, как вскипает Оксанка.

– Ну, ты у нас вообще не про отношения!

– Глядя на твоих кавалеров, даже радуюсь, что это так.

– Драгун, ты циничная, бесчувственная, бессердечная стерва!

– И сейчас особенно этим горжусь, – хохотала я, отскочив, однако, на безопасное расстояние от подруги, которая в гневе уже начала махать сумкой. – Лучше скажи, с чего ты так напряглась? Не ожидала увидеть?

– Он говорил, что едет на съемки куда-то на море, я подумала, что это Сочи или Крым… но чтоб Испания… да еще и мне не сказал…

– А почему ты думаешь, что он тут на съемках? Может, просто отдыхает? Вон и телочки с ними молодые.

– Прекрати, а? – жалобно попросила Оксанка. – Мне и так тошно…

– Ревнуешь? – с деланым сочувствием спросила я, чувствуя в душе легкое злорадство, – я любила Севу, и мне всякий раз было обидно за него.

– Как тебе объяснить… мне неприятно, что он врет.

– Технически он тебе не соврал – он же на море. Просто недоговорил, где именно.

– Вот это и бесит.

До пляжа дошли молча, расположились на шезлонгах под зонтом, и Оксанка ушла плавать, чтобы сбросить напряжение, а я задержалась, чтобы нанести на тело крем от загара – совершенно не собиралась превращаться в курицу гриль. Застегивая «молнию» на пляжной сумке, я почувствовала искушение, глядя на торчащий в кармашке мобильный, но тут же заставила себя перестать об этом думать. Мажарову я написала, он в курсе, что я добралась до места, а в клинике за полдня еще ничего не могло произойти. Ну, будем на это надеяться, во всяком случае.

Оказывается, я успела забыть, как прекрасно входить в морскую воду, чувствуя, как она обнимает твои ноги, манит, зовет нырнуть и распластаться на спине, неторопливо шевеля руками и устремив взгляд в синее небо без единого облака. Это ощущение настолько захватило меня, что я на какое-то время совершенно выпала из реальности, а когда очнулась, обнаружила, что почти не вижу берега. Меня охватила паника. Я умею плавать, но не скажу, что свободно выдержу заплыв в открытой воде, особенно когда береговая линия маячит где-то в далекой перспективе.

– Аделина, возьми себя в руки, – проговорила я вслух, направляясь обратно. – Главное – не паниковать, дышать ровно, и все будет хорошо. Я обязательно доплыву, я же сильная.

Со стороны берега ко мне стремительно приближалась Оксана – у нее был разряд по плаванию, она все детство провела на дорожках бассейна, потому ей не составило особого труда доплыть до меня.

– Ты как? Держишься? Помочь? – не приближаясь слишком, спросила она.

– Нормально. Ты меня руками не трогай только, я тогда совсем забуду, какой конечностью двигать, – попросила я.

Прикосновения в воде были для меня самым страшным – в такой момент я действительно забывала, как плыть, как дышать, и могла утонуть даже на небольшой глубине. Оксана знала эту мою особенность, потому согласно кивнула:

– Ты плыви спокойно, я рядом, если что.

Только у самого берега я почувствовала, как меня покидают силы, с трудом дотянула до кромки и легла навзничь, не обращая внимания на то, что меня с головой захлестывает прибрежной волной. Оксана распласталась рядом:

– Ты меня так напугала… я ж уже из воды вышла, стою, обсыхаю, а мне вдруг женщина говорит по-английски – мол, это не ваша подруга так заплыла? Я глянула – мать моя, это ж куда тебя занесло-то… и давай быстрее к тебе.

– Спасибо, – пробормотала я, с трудом размыкая сведенные спазмом челюсти. – Даже не понимаю, как это произошло. Никуда плыть не собиралась, лежала на спине – и вот…

– Больше одна не пойдешь, – отрезала Оксана, выжимая воду из собранных в хвост волос. – Не хватало еще в гробу тебя отсюда тащить.

После пережитого стресса я уснула прямо на шезлонге под зонтом, даже не вспомнив, что могу сгореть.

Матвей

Без Аделины в клинике было довольно непривычно. Даже после нападения она отсутствовала только два дня, и те пришлись на выходные, а потом лежала здесь же, подстраховывая заменявшего ее Василькова. Сейчас же Матвей шел по коридору и понимал, что ощущает какую-то пустоту, как будто Аделина занимала все пространство клиники.

«Надо же, как я привык к ней, – думал Мажаров, шагая в корпус, где располагалось отделение, в котором пациентов готовили к операциям. – Она только улетела, а я уже думаю, что мне не с кем будет поужинать сегодня, и завтра, и еще восемь дней. Мне будет не хватать ее присутствия в соседней операционной, не будет возможности поднять голову и увидеть ее, склонившуюся над операционным полем. Кажется, я действительно влюбился, и это странно. Целый год я удерживался на грани дружбы и легкого, ни к чему не обязывающего флирта, и вот пришел момент, когда я понимаю, что лечу в пропасть, и это падение меня не пугает, а радует. Главное, чтобы и она чувствовала то же».

В первую очередь Матвей зашел к молодому человеку, которого готовили к операциям на носу и ушных раковинах. Парень ему нравился – открытый, добрый, не озлобившийся от насмешек одноклассников в детстве, а это ведь довольно трудно – не спрятаться в ракушку, а улыбаться навстречу оскорблениям и не принимать их близко к сердцу.

– Пройдет пара месяцев, и ты даже не вспомнишь, каким был до операции, – сказал Матвей, закончив осмотр.

– Почему? Останутся фотографии.

– Ты не планируешь их уничтожить?

– А с чего бы? – удивился пациент. – Я же не истеричная барышня. Я прожил с этой внешностью часть жизни, так зачем же мне уничтожать эту часть?

– Вот это правильно, – кивнул Мажаров. – В общем, настраивайся, готовься морально и ни о чем не переживай, все будет хорошо.

Парень кивнул и улыбнулся.

Странную пациентку Куликову Матвей как-то подсознательно оставил напоследок. Он несколько раз общался с ней, и это всегда оборачивалось то истерикой, то какими-то обвинениями. Конечно, можно было подключить Аделину, и та быстро поставила бы пациентку на место, но Матвей сознательно отстранил шефиню от процесса – чтобы она спокойно улетела в отпуск. Он и сам в состоянии разобраться с претензиями.

Куликова сидела в постели, укутав ноги одеялом, словно в палате было холодно, хотя на самом деле в окно даже сквозь опущенные плотные шторы пробивались солнечные лучи. На коленях у нее стоял ноутбук, и пациентка споро бегала пальцами по клавиатуре, но едва Матвей закрыл за собой дверь, Куликова резким движением захлопнула крышку и обхватила ноутбук обеими руками, прижав к груди, словно Мажаров намеревался его отнять.

– Доброе утро, Наталья Анатольевна, – поздоровался Матвей, подтягивая ногой табуретку и садясь рядом с кроватью пациентки. – Как настроение? Как спали?

– Вам в самом деле интересно? – желчно поинтересовалась Куликова, по-прежнему прижимая к груди ноутбук. – Или по протоколу положено?

– Вы не устаете все время сердиться, Наталья Анатольевна? Позвольте руку, я пульс посчитаю.

– А вы не устаете быть таким приторно заботливым?

– В чем вы заметили приторность? – положив пальцы на ее запястье, спросил Матвей.

– Когда вы входите в палату, мне немедленно хочется квашеной капусты – до того вы сладкий и лучезарный.

«А ты наглая, хамовитая баба, у которой явно проблемы в жизни, – подумал Матвей, стараясь не выдать своей неприязни. – И, не будь я твоим врачом, уже выгнал бы к чертовой матери».

– Если я вас раздражаю, можете сменить врача, в нашей клинике это допустимо, – сказал он вслух, хотя ответ уже предвидел.

– Еще чего! – оправдала его ожидания Куликова. – Я же не идиотка и навела справки. После владелицы клиники вас считают номером один. Я плохо лажу с женщинами, потому выбор в пользу вас очевиден.

«С мужчинами ты тоже не ладишь, но больше вариантов нет».

– Наталья Анатольевна, давайте начистоту поговорим, – предложил Матвей и сразу почувствовал, как напряглась ее рука.

Куликова выдернула ее из пальцев Матвея:

– Зачем? Вы хирург, ваше дело исправлять внешность, а не лезть в душу.

– При таких объемах оперативного вмешательства, какие предстоят вам, мне бы хотелось понять истинную причину. От нечего делать люди лобные кости не пилят, должна быть какая-то внутренняя причина.

Ее глаза стали совсем узкими:

– Уж наверняка. Но вам об этом знать не нужно.

– Как посмотреть. Возможно, я пойму и внутренне приму ваше желание. Я не могу делать то, что сам лично не считаю оправданным. В вашем случае…

– В моем случае я плачу кучу денег и не желаю, чтобы вы лезли мне в душу, – отрезала Куликова враждебно.

– Вы искренне считаете, что деньги все решают?

– А вы так не считаете?

– Нет. И мне очень жаль вас, если вы на самом деле думаете так.

– А вы банальны, – разочарованно проговорила пациентка, скорчив печальную мину. – Такой внешне интересный человек оказался так примитивно устроен внутри.

– Вы психолог?

– А это обязательно, чтобы в людях разбираться?

– А вы уверены, что разбираетесь?

– Да, – твердо сказала Куликова. – И гораздо лучше, чем вы можете представить.

– Пусть так. Но вы в себе-то сперва разберитесь. А то какая-то вы путаная, вся в узлах – не кажется? – уже потеряв терпение и не контролируя то, что произносит, предложил Матвей. – И раз уж я начал, то скажу – я отлично вижу, как вас что-то гложет изнутри, настолько сильно, что вы не можете этого принять. И потому хотите перекроить внешнее, чтобы заглушить внутреннее и постепенно подогнать его под новый облик. Только вы ошибаетесь, Наталья Анатольевна, это не поможет вам стать новым человеком.

Он взглянул в лицо пациентки и вдруг увидел, что она с такой силой закусила нижнюю губу, что из нее даже пошла кровь.

– Я позову медсестру. – Он поднялся и, вернув табуретку на место, пошел из палаты.

– Оставьте меня в покое! – выкрикнула ему в спину пациентка. – Оставьте меня все в покое, вы ничего обо мне не знаете! Просто сделайте то, за что я заплатила!

– Безусловно. Ведь мы здесь именно для этого – выполнять ваши прихоти за ваши деньги.

– И неплохо бы посмотреть макеты, – понеслось вслед. – Я хочу наглядно увидеть то, что будет после операций.

Матвей еле сдержался, чтобы не шарахнуть дверью палаты. Макеты «до» и «после» у него были готовы, но сейчас он вообще не был уверен в том, что хочет показывать их Куликовой. Уж точно – не сегодня. На посту он попросил дежурную сестру осмотреть рану на губе пациентки и направился в ординаторскую. У него был ключ от кабинета Аделины, но он предпочел все-таки не вторгаться туда. Да и лишних разговоров не хотелось, хотя прежде Драгун оставляла ключ тому же Василькову – в кабинете лежали документы, которые могли понадобиться срочно. Но в случае с Матвеем ситуацию можно было истолковать двояко, и вот этого он как раз не хотел. Аделина не стремилась слишком явно демонстрировать свои неслужебные отношения, и это должно так и остаться до тех пор, пока она сама что-то не решит. Матвей просто не имеет права вторгаться туда, куда его по пока непонятным для него причинам не впускают.

– Что с лицом? – поинтересовался анестезиолог Сергей, едва Матвей переступил порог ординаторской.

Мажаров только рукой махнул:

– Не спрашивай.

– Ну, как хочешь. Ты не дежуришь сегодня?

– Нет, завтра. Не знаешь, в расписании операций изменений нет?

– Вроде нет.

– Хорошо.

Сергей отодвинул клавиатуру и потянулся к пульту телевизора:

– Не возражаешь, если новости включу?

– Давай, хоть послушаю, что в мире делается.

Мажаров включил свой компьютер и принялся вносить правки в назначения. Добравшись до файла с историей болезни Куликовой, он щелкнул кнопкой мыши и открыл макеты. С левой стороны монитора на него смотрела нынешняя Куликова – угрюмая, с покатым выпуклым лбом, с поджатыми губами и каким-то затравленным взглядом узковатых глаз. С правой же – вполне миловидная женщина, имевшая с ней мало общего, кроме одного. Того, что сразу бросалось в глаза. Взгляд Куликовой на макете «после» никак не изменился, так и остался затравленным и настороженным, и даже компьютерная программа не смогла ничего исправить. «Интересно, когда я ей это покажу – поймет? Увидит? Подумает? Наверное, нет. Слишком уж она настроена на кардинальные перемены. Все бесполезно».

– Ух ты… – сказал Сергей, подавшись вперед, и прибавил громкость. – Смотри, что делается…

Матвей отвлекся от монитора и перевел взгляд на экран телевизора на стене. Шла криминальная хроника. Камера охватывала красивый дом из красного кирпича, сложенный в стиле средневекового замка – с башенками по углам, с большими витражными окнами. Оцепление не оставляло сомнений в том, что в доме совершено преступление.

– Что, какого-то чиновника на взятке поймали? – спросил Матвей, и анестезиолог проговорил, не отводя взгляда от экрана:

– Нет. Умерла Аглая Волошина.

– Кто это? – Имя казалось смутно знакомым, но Матвей никак не мог припомнить, где и от кого его слышал.

– Да ты что? Это же писательница, которая никогда не давала интервью. Сейчас как раз сериал идет по ее книгам. Моя жена на час из жизни вырубается каждый вечер – хоть умрите все, но ее не троньте, пока титры не пойдут.

– О, точно! – вспомнил Матвей. – Мама моя скупила, кажется, все ее книги – три полки в шкафу точно помню. Еще думаю – откуда имя знакомо… А подробностей нет?

– Да журналистов в дом не пускают, видимо, так интригу и держат – ее ж никто не видел никогда. Мы с Елизаветой моей даже поспорили – я говорю, что как человек Аглая не существует, просто проект, где несколько авторов, а она утверждает, что нет – мол, стиль не подделаешь.

– Выходит, Елизавета выиграла. Кого-то же нашли мертвым в доме этой Волошиной.

– Ну, мало ли… Погоди-ка… – Сергей добавил громкости.

– …по всей видимости, труп пролежал в доме около семи суток, но точной информации сотрудники правоохранительных органов пока не дают, – сказал корреспондент, и камера снова взяла крупным планом дом и стоявшую у ворот машину оперативной группы.

– Нормально… – проговорил анестезиолог. – Это ж что выходит – целую неделю никто не спохватился? Она одна жила, что ли?

– Видимо, да, – откликнулся Матвей. – В любом случае это теперь будет новостью номер один – такая интрига. Писательница, лица которой никто не видел, погибает при неясных обстоятельствах. Прямо сюжет нового романа.

– Только Волошина его уже не напишет.

В это время в ординаторскую вошла дежурная сестра Женя:

– Матвей Иванович, там у Куликовой истерика.

– Истерика? Вы ей губу обработали?

– Да. А сейчас она воет и никого к себе не подпускает.

– Позвоните Евгению Михайловичу, пусть тоже подойдет, я сейчас.

Матвей закрыл файл, набросил поверх хирургической робы белый халат и отправился в отделение.

Куликова забилась в угол палаты, натянула на голову капюшон серой толстовки и, обхватив колени руками, протяжно завывала, бормоча что-то нечленораздельное. При любой попытке второй медсестры приблизиться она немедленно начинала колотиться головой о стену и визжать, срывая голос:

– Не подходите! Не подходите ко мне!

– Люда, оставьте нас, – попросил Матвей. – Когда Евгений Михайлович придет, сразу сюда его.

Медсестра кивнула и вышла, закрыв дверь, а Куликова снова уткнулась лицом в колени и заскулила. Матвей остановился в шаге от нее, присел на корточки и тихо спросил:

– Наталья Анатольевна, я могу помочь?

Она только помотала головой, но не умолкла, продолжая терзать пространство монотонным воем.

– Что-то случилось? Не хотите поговорить?

Снова то же движение головой. Матвей видел в своей жизни немало истерик, но так и не научился справляться с ними, вернее, не знал иного способа, кроме хорошей оплеухи, но не бить же пациентку, женщину, уступающую ему в весе раза в два? Он понимал, что никакими словами не прекратит происходящего, нужно ввести препарат, но как сделать это, не применив физическую силу, пока тоже не знал. Оставалось надеяться, что более опытный в таких вопросах психолог сумеет сделать то, что нужно.

Куликова по-прежнему раскачивалась, как ванька-встанька, и протяжно выла в колени. Матвей растерянно оглянулся, пытаясь понять, не могло ли что-то в палате вызвать такую реакцию. Ноутбук был закрыт и лежал на тумбочке, а вот телевизор, висевший в нише напротив кровати, работал, хоть и без звука. Заканчивалась новостная программа. Телефон? Матвей снова огляделся, но не обнаружил нигде мобильного.

«Может, в кармане лежит, вон как оттопырился», – подумал он, бросив взгляд на серые спортивные брюки пациентки.

– Наталья Анатольевна, вам кто-то позвонил?

И тут она подняла на него красное, все в пятнах, заплаканное лицо и смерила его таким злобным взглядом, что Матвей невольно подался назад и упал, не удержавшись на корточках.

– Отвяжитесь от меня! – заорала Куликова так пронзительно, что у Мажарова заложило ухо. – Отвяжитесь – чего непонятного?! У человека не может быть плохого настроения?!

– Разумеется, может, особенно в клинике, – раздался от двери спокойный голос Евгения Михайловича, входившего в палату. – Это вполне нормально – в ожидании пластической операции испытывать тревогу и даже раздражение. Неизвестность всегда пугает, это вполне понятно. Матвей Иванович, вы идите, мы тут сами, да, Наталья Анатольевна?

То ли вид психолога, то ли его голос подействовал на пациентку, но она вдруг поднялась, села на кровать и пробормотала:

– Простите… я совсем… простите, пожалуйста, – и зарыдала, как ребенок, уткнувшись лицом в ладони.

Психолог сел рядом, приобнял ее за плечи:

– Ничего, ничего… все в порядке… вы поплачьте, это ничего… – а свободной рукой сделал знак Мажарову, чтобы тот уходил.

Матвей постарался сделать это как можно тише, словно боялся помешать.

Психолог вернулся в ординаторскую через час, открыл окно и закурил, присев на подоконник. Матвей терпеливо ждал, пока он заговорит сам, не стал торопить расспросами. Докурив, Евгений Михайлович повернулся к нему:

– Она успокоилась, дала сделать инъекцию, когда я уходил, уснула.

– Не сказала, в чем дело?

– Нет. Она вообще какая-то странная, вам не показалось?

– Ну, я видел список предстоящих операций, сам же составлял, – пожал плечами Матвей. – Чтобы захотеть таких кардинальных перемен, нужно иметь либо веские причины, либо больную голову.

– А вы как думаете – зачем ей это?

– Представления не имею. Это уже ваша епархия, так сказать.

– Но у вас ведь сложилось какое-то свое впечатление?

– Честно скажу – мне она кажется ненормальной, – произнес Матвей, отодвигаясь от стола. – Но вы ведь не нашли никаких отклонений, раз подписали бумаги, так?

– Если говорить о психическом здоровье, то никаких патологий у нее нет. А вот что там в душе на самом деле… Она не очень контактная, надо признать. Твердит, что устала жить с такой внешностью.

– Но вы ведь ее видите точно так же, как я. Ничего экстраординарного в ее внешности нет. Во всяком случае, такого, с чем невозможно жить.

– Ну, для женщин иной раз горбинка на носу уже причина для недовольства, а то и для трагедии. – Евгений Михайлович закрыл окно и расположился на диване, закинув ногу на ногу. – Мне кажется, что ее внутри что-то гложет, но она старательно это скрывает, и я никак не могу подобраться к этому. На вопросы о семье она отвечает крайне сухо и неохотно, настаивать я не могу, иначе совсем закроется. Сказала, что живет одна, и, судя по всему, это правда – за все время ее никто не навещал, я специально спросил у сестер, она не подавала заявку на пропуск.

Матвей заложил руки за голову и откинулся на спинку кресла. Про заявку на пропуск он знал, потому что ничего не подписывал, а это входило в обязанности лечащего врача – обеспечить родственникам пациента вход на территорию клиники. Пациент подавал список, врач выписывал пропуска, отдавал старшей сестре, а та передавала список и пропуска на шлагбаум. Но Куликова никакого списка Матвею не подавала, хотя он напомнил ей об этом на второй день ее пребывания в клинике.

– А кем она работает, кстати? – спросил он, припомнив, что на этот вопрос пациентка ответила уклончиво – случайная подработка.

– Сказала, что занимается копирайтингом.

«Такое впечатление, что она врет кому-то из нас, либо мне, либо психологу. И потом – откуда тогда деньги на дорогую клинику и операции? Она не похожа на человека, располагающего такими суммами. Но первый взнос был оплачен в тот же день, как был выставлен счет».

– Она вам не нравится? – спросил Евгений Михайлович, и Матвей почему-то почувствовал подвох в этом вопросе.

– Она и не должна мне нравиться, – пожав плечами, отозвался он. – Мне на ней не жениться.

– Но вы испытываете к ней неприязнь, – настаивал психолог, и Матвей вдруг начал злиться.

– Тест на профпригодность?

Евгений Михайлович поднял вверх руки:

– Боже упаси! Просто стало интересно.

– Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство? Тогда, с вашего позволения, вернусь к работе. – Матвей придвинулся к столу и щелкнул кнопкой мыши, заново открывая файл с историей болезни.

Психолог посидел еще какое-то время, потом поднялся и вышел из ординаторской.

«Почему мне в последнее время кажется, что он меня изучает, как под микроскопом злокачественные клетки? Вопросы задает, присматривается, – думал Матвей, вбивая в файл запись о сегодняшней истерике Куликовой. – Как будто в чем-то подозревает. А я, как дурак, уже чувствую себя в чем-то виновным, хотя это абсолютно не так».

Наталья

К моему удивлению, поехали мы не на машине, а электричкой. Работодатель объяснил это желанием показать мне маршрут, хотя, как я понимала, он не представлял особой сложности. В электричке мы долго молчали, я рассматривала окрестности, а агент читал какую-то рукопись в электронной читалке. Судя по брезгливой гримасе, то и дело кривившей его лицо, текст оставлял желать лучшего. Вадим Сергеевич прикусывал губу, хмурил брови и качал головой, проматывая целые куски.

– Очень плохо? – не выдержала я, и он сунул мне читалку:

– А сами посмотрите.

«Ранним теплым солнечным осенним утром, блещущим той особой сентябрьской прелестью, что характерна только для этого периода, молодая стройная блондинка с длинными струящимися волосами, отливавшими спелой пшеницей и струившимися по тонкой балетной спине ярким водопадом…» – прочитала я и глупо хихикнула:

– Что это? Похоже на словарь эпитетов.

Вадим Сергеевич кисло улыбнулся:

– Не угадали. Роман начинающей и ну о-очень талантливой писательницы. Вас впечатлило?

– Вполне. Но вы ведь не собираетесь это издавать?

– Я что, похож на идиота? Мне никогда этого не продать. Это даже отредактировать невозможно, разве что заново переписать. Но и на такую работу я вряд ли кого-то найду. Или, может, вы возьметесь?

Я замотала головой:

– Ни за что. Меня уже укачало, а это только первая строка.

– Дальше еще хуже, – заверил агент.

– Куда уж хуже-то?

– Поверьте на слово или возьмите почитать.

– Нет, спасибо. И часто вам такое присылают?

– Значительно чаще, чем хотелось бы. И значительно больше, чем по-настоящему хороших текстов, – вздохнул он. – Такая работа. Приходится прочитывать горы подобных шедевров, чтобы найти один стоящий роман. Если бы не Аглая, я бы уже на паперти стоял.

– А вы с ней давно знакомы?

– Собственно, с нее и начался мой бизнес. Первая же книга нам принесла хорошие деньги, а со временем и тиражи увеличились, и экранизации пошли. Ну, вы, наверное, видели эти сериалы?

Мне было стыдно признаться, что я практически не смотрю телевизор, потому я предпочла неопределенно кивнуть.

– В общем, Аглая – мой лучший проект, а все остальное просто работа, иногда приносящая кое-что. Но крутится все вокруг Волошиной. Потому я исполняю любой каприз моей звезды и уделяю ей практически все свое время. Она должна быть спокойна, довольна жизнью, и я ей это обеспечиваю, а от нее требуется только одно – писать.

– И какова же будет моя роль?

– Вы будете ее личной помощницей, нянькой, стенографисткой, кухаркой – всем, что она потребует. Вы умеете готовить?

Это я умела – а чем еще заниматься, когда постоянно сидишь дома?

– Аглая не привередлива и не потребует молочных поросят, фаршированных перепелами, не волнуйтесь.

– Я должна буду сама покупать продукты? В поселке есть магазин?

– Это в ваши обязанности не входит. Все необходимое привозит Ростик, вам только нужно будет сообщать ему, что требуется. Магазин есть, в крайнем случае сможете сходить сами, – объяснил Вадим Сергеевич. – И прошу вас, Наташа, ничему не удивляйтесь и не задавайте вопросы.

«Он уже в который раз произносит эту фразу, – подумала я. – Что же меня ждет в этом поселке?»

Мы вышли на станции и направились пешком по улице, застроенной домами из красного кирпича, окруженными коваными заборами.

– Почему здесь дома одинаковые? – спросила я, озираясь по сторонам.

– Типовая застройка, – объяснил Вадим Сергеевич. – Кажется, что они рядом, но на самом деле территория позволяет соседям не мешать друг другу. Здесь довольно тихо и спокойно, собственно, поэтому я и посоветовал в свое время Аглае купить дом именно в этом поселке.

Вскоре мы остановились у дома в самом конце улицы, и Вадим Сергеевич нажал кнопку звонка на калитке. Когда она открылась, агент пропустил меня вперед и в спину снова сказал:

– Помните – ничему не удивляться и вопросов вслух не задавать. Все, что захотите, спросите на обратном пути.

На дорожке, ведущей к дому, он обогнал меня и первым поднялся на крыльцо. Дверь открыла высокая спортивно сложенная женщина средних лет.

– Здравствуйте, Катя. Знакомьтесь, это Наталья.

Я выдавила улыбку, хотя внутри все почему-то похолодело от неизвестности, поджидавшей меня за этой дверью.

– А это Катя, – продолжал Вадим Сергеевич. – Она врач-физиотерапевт, вы будете встречаться три раза в неделю.

Мы вошли в просторный холл, и я увидела винтовую лестницу, ведущую на второй этаж. Справа от нее виднелась просторная кухня с белой деревянной мебелью, слева – дверь в комнату, которая, как объяснил агент, будет моей.

– Чуть позже вы там оглядитесь и скажете, что еще вам потребуется, Ростик привезет. А теперь идем знакомиться с Аглаей Максимовной. Катя, вы закончили?

– Да, на сегодня все, – кивнула она. – Когда Наталья приступает?

– Завтра с утра, как мы с вами и договаривались. Деньги я перевел.

– Тогда я буду пока в кухне, сварю кофе.

Катя ушла, а Вадим Сергеевич пояснил:

– Я попросил ее сегодня переночевать тут, а утром она уедет. Ну что, готовы к встрече?

Я кивнула, все еще не в силах произнести ни слова, и мы поднялись по лестнице на второй этаж. Сердце мое отчаянно колотилось в ожидании чего-то неизвестного. И эти ожидания оправдались, едва я переступила порог комнаты.

Аделина

Я совершенно не умею отдыхать, что выяснилось на второй же день отпуска. Пока Оксана сладко спала в своем номере, я, спустившись в лобби, взяла чашку кофе и уселась в кресло под небольшой пальмой, и, открыв привезенный с собой ноутбук, решила, что могу заняться редактурой статьи.

Вчитываясь в строчки на экране, я совершенно потеряла чувство времени и утратила способность ощущать реальность. Так бывало всегда – работа стала смыслом моей жизни, я чувствовала себя полноценной только в операционной, лаборатории или, как сейчас, за написанием статей.

Реальность напомнила о себе мужским голосом за спиной:

– И я ума не приложу, что теперь мне с этим делать! Как работать, где материал брать? Как вообще могло произойти подобное, объясните мне?!

Неприятный тембр резал слух, я поморщилась, обернулась и увидела Оксанкиного ухажера. Он сидел на диване боком ко мне, а его собеседник расположился за моей спиной. Режиссер был чем-то возбужден и раздосадован, лицо в красных пятнах, очки сползли на кончик носа, сальные волосики прилипли к черепу, придавая и без того небогатой внешности вид совсем уж жалкий. Что в нем нашла моя подруга, понять было невозможно.

– Погоди панику разводить, еще ничего не понятно, – вяло отозвался собеседник режиссера. – Может, просто «утка», ход для привлечения внимания?

– Ты в себе?! – взвизгнул режиссер. – Совсем не соображаешь?! Есть вещи, которыми не шутят и не устраивают из них рекламу!

– Не ори, народ кругом, – отрезал собеседник. – Надо все точно узнать, потом будем думать, что делать. Пока материала достаточно для работы, снимай, а дальше решим.

– Да что мы решим-то?! Как решим?!

– Сказал же – уймись. Пока есть работа – делай, я разберусь.

– Ну, на то ты и продюсер, – съязвил режиссер. – Только мне вот интересно – как именно?

– Это уже не твоя забота.

– Ну-ну…

Они посидели молча еще пару минут и ушли, а я подумала, что нет ничего хуже, чем мужик-истеричка. Наверняка он не только в работе такой, но и вообще. А жить с мужчиной-истеричкой равносильно тому, чтобы пытаться тушить пожар медицинским спиртом – всегда существует возможность не успеть отскочить, чтобы волосы не опалило.

– Вот ты где! – Ко мне стремительно приближалась Оксана в развевающемся сарафане. – А я стучу в дверь, стучу – гробовая тишина! Так и знала, что ты тут работать уселась! Драгун, ты нормальная? Мы отдыхать приехали!

– Так отдыхай, кто тебе мешает? – закрывая ноутбук, поинтересовалась я.

– Ты! Ты мне мешаешь и внушаешь комплекс неполноценности!

– Интересно, чем это?

– Своей патологической работоспособностью, – опустившись в кресло, сообщила подруга. – Это просто неприлично.

– Ну, прости. Кофе будешь?

– Буду. И давай уже сворачивай бурную деятельность, идем купаться.

Памятуя о вчерашнем неудачном заплыве, я благоразумно курсировала вдоль берега на глубине не более двух метров, хотя Оксана предлагала сплавать хотя бы немного подальше. Но меня охватывал ужас при одном воспоминании о большой глубине, и я отказалась:

– Ты плыви, а я уж тут поплюхаюсь, по колено. – Оксана встретила мои слова смехом и уплыла, грациозно выкидывая из воды то одну руку, то другую.

Я же перевернулась на спину, стараясь при этом не выпускать из виду берег, и так покачивалась на воде какое-то время. Мне вдруг пришло в голову, что я скучаю по Мажарову. Это оказалось довольно неожиданным открытием – я-то думала, что расставила приоритеты и отношения с Матвеем в них вообще никак не значатся. Но именно сейчас мне вдруг захотелось хотя бы голос его услышать, и вовсе не потому, что надо узнать, как дела в клинике. Я выбралась на берег, закуталась в полотенце и вынула мобильный. Матвей ответил буквально через пару гудков:

– Слушаю вас, Аделина Эдуардовна.

– А почему так официально? – слегка растерялась я.

– Ну, вы ведь по делу звоните?

– В общем-то нет…

– О… – похоже, он тоже опешил и не знал, что сказать.

«Ну, давай, скажи, что позвонила потому, что соскучилась, – подталкивал меня внутренний голос. – Просто возьми и произнеси – мол, Матвей, мне тебя не хватает». Но мой язык словно прилип к небу и никак не желал шевелиться.

– У тебя все в порядке? – нарушил молчание Матвей.

– Д-да… – с запинкой вывернула я. – Все очень хорошо…

– А по голосу не скажешь.

Снова повисла неловкая пауза. Я ругала себя за то, что не могу произнести такую простую фразу, но что-то внутри подсказывало, что Матвей и без слов все понял.

– Мне тебя не хватает, – сказал он чуть севшим голосом, и сердце мое радостно бухнуло – он тоже думал обо мне.

– И мне, – наконец-то нашлась фраза, которая произнеслась легко и соответствовала моменту.

– Но ведь ты скоро вернешься. Позволишь встретить?

– Да, – выдохнула я, едва не теряя сознание. – Конечно.

– Тогда продолжай отдыхать и ни о чем не беспокойся. Здесь все в порядке.

Я сбросила звонок и прижала трубку к груди. За весь год у нас не было более откровенного разговора, чем этот. Я видела, что нравлюсь ему, но как-то подсознательно возводила между нами стену – не хотела повторения ситуации с Одинцовым. Но Мажаров даже отдаленно не напоминал его, и почему-то именно здесь, в Испании, далеко от Матвея, я осознала, что не права, отталкивая свое возможное счастье. Матвей ни разу не обманул меня даже в мелочи, не подвел, не позволил себе лишнего. Он надежный, спокойный, уверенный – что мне еще-то нужно? Почему я рассматриваю мужчин через призму их отношения к моей работе? Разве не глупо подозревать того же Мажарова в желании заполучить клинику, например, или присвоить мои научные разработки? Почему мне никогда не приходило в голову подумать о том, что ему нужна только я – вот такая, как есть? Почему я решила, что как человек, как женщина ничего собой не представляю и могу вызывать интерес только в совокупности со своей работой? Оксана права – я идиотка.

– О, какая блаженная улыбка, – произнесла вернувшаяся из воды подруга, протянув руку за полотенцем, и капли упали на мое лицо. – Кто звонил?

– Я, – с глупым лицом сказала я.

– Прогресс. И что он сказал?

– Что встретит меня в аэропорту.

– Драгун, ты делаешь успехи. Еще семь дней – и я сделаю из тебя настоящую женщину. А теперь убери-ка мобильный в сумку, пока не возникло желание позвонить еще раз и отменить встречу.

Я рассмеялась:

– Нет, дорогая, я не передумаю. Хватит быть несчастной.

– А ты несчастна? – растягиваясь в шезлонге, поинтересовалась Оксана.

– Наверное, да. Мне сложно в этом признаться, ты ведь знаешь. Но что у меня есть в жизни, кроме работы? А ведь это далеко не все.

– Наконец-то до тебя это дошло. Карьера хороша, но она не заменит человеческого участия.

– Зато она не предаст.

– Ой, хватит! – оборвала Оксана, опуская солнечные очки с волос на глаза. – Тебе пора перестать жить прошлым. Одинцов твой сидит, там ему в общем-то самое место. А Мажаров – отличный мужик, и он тебе подходит. А знаешь почему? Потому, что готов мириться с твоим трудоголизмом и не заставит выбирать между работой, которую ты так нежно любишь, и собой.

– Я иногда думаю, что это вовсе не достоинство.

– О, поехали… ты определись, чего хочешь-то? Мужчину, который не будет посягать на твои святыни, или мужчину, который возьмет тебя за шиворот и скажет – сиди дома и вари суп? Знаю тебя, вряд ли ты интересуешься последним вариантом. Тогда расслабься и позволь Матвею делать все так, как он считает правильным, потому что он тебе вреда не причинит.

– Это откуда у тебя такая уверенность?

– Оттуда! – выдала все объясняющую фразу Оксана и умолкла.

Матвей

Звонок Аделины застал его врасплох. Не удивил, а именно заставил слегка растеряться – Матвей как раз в эту минуту думал о ней, и вдруг имя на дисплее. Перед первой операцией Куликовой это оказалось весьма кстати. Матвей никак не мог настроиться, и тут – Аделина. Ее голос вернул ему уверенность и спокойствие, а разрешение встретить в аэропорту и вовсе вселило надежду на то, что сейчас он войдет в операционную и сделает свою работу блестяще.

Готовясь к операции, он водил щеткой по рукам и насвистывал, чем вызвал недоуменные взгляды операционной сестры и анестезиолога – никогда прежде Мажаров не позволял себе такого.

– Матвей Иванович, с вами все в порядке? – поинтересовалась Люба, подавая ему халат.

– Более чем, – весело заверил Матвей, просовывая руки в рукава. – А что?

– Какой-то вы странный.

Матвей ловко воткнул левую руку в перчатку, затем проделал то же с правой и улыбнулся Любе:

– Хмурым я нравлюсь вам больше?

– Хмурым вы мне привычнее.

– Значит, придется привыкать к новому Мажарову.

– Да? Ну, попробую, – улыбнулась операционная сестра. – Больная готова.

– Замечательно. Сегодня подарим Наталье Анатольевне новый лоб, раз уж он ей зачем-то так нужен. Настраивайтесь, Любочка, операция будет длительной.

– Я свободна до вечера, – снова улыбнулась сестра.

– А потом?

– А потом мой молодой человек ведет меня в кино.

– И это прекрасно! Надеюсь, что не задержу вас дольше, чем рассчитывал.

Куликова уже крепко спала, анестезиолог сидел рядом, наблюдая за показаниями приборов.

– Можем начинать? – спросил у него Матвей, и Сергей кивнул:

– Да, у меня все в порядке.

Матвей проверил еще раз разметку, сделанную им на лбу пациентки еще утром во время обхода, и протянул руку в сторону стерильного стола с инструментами:

– Скальпель, пожалуйста.

Люба привычным жестом подала инструмент, и Матвей, чуть склонившись, сделал разрез по линии роста волос от уха до уха. Операция предстояла довольно тяжелая и длительная – сейчас ему придется удалить костные перемычки, отшлифовать лобную кость, уменьшив ее размер, затем натянуть скальп обратно, зашить разрез и наложить бандаж. Куликовой предстоит несколько недель наблюдать отек лица, терпеть зуд в области шва, а то и боль, но она сама этого хотела. Следующая операция будет на глазах, затем нос и губы. В принципе необходимости лежать все это время в клинике не было, но пациентка пожелала остаться тут на весь период лечения и реабилитации, так что пару-тройку месяцев она проведет здесь. Матвей надеялся, что в конце концов сможет понять причину, приведшую эту странную даму на операционный стол.

Он вышел из операционной с ощущением хорошо сделанной работы – так бывало всякий раз, когда он вкладывал душу в то, что делает. И даже его сомнения по поводу пациентки не мешали Матвею выполнить свой долг – в конце концов, его не должен волновать ни моральный облик, ни взгляды на жизнь того человека, что доверил ему свою внешность. Главное, чтобы, очнувшись от наркоза, Куликова почувствовала себя хоть немного счастливее, раз уж выпуклый лоб так мешал ей это ощутить.

В ординаторской он сперва выпил горячего чая с сахаром, посидел пару минут, закрыв глаза, и только потом открыл файл с историей болезни Куликовой, чтобы внести туда протокол операции.

«Мы проводим манипуляции с телом, но как часто нам важно то, что творится у пациента в душе? – вдруг подумал Матвей, не успев даже прикоснуться к клавиатуре. – Ведь зачем-то она делает это с собой? Почему мне не дает покоя этот вопрос? Почему мне все время кажется, что она врет и что-то скрывает?»

Он встал из-за стола и направился в послеоперационную палату, где отходила от наркоза Куликова.

– Как там дела? – спросил Матвей у дежурившей Жени.

– Пока не совсем отошла, дремлет. Но вроде не жалуется. Температура тридцать семь и шесть.

– Ну, это не страшно. Если будет расти, позвоните мне.

– Конечно, Матвей Иванович. Вы зайдете к ней?

– Да, хочу бандаж посмотреть, боюсь, как бы не сполз.

Он толкнул дверь и вошел в палату. Куликова лежала на кровати у окна и, казалось, крепко спала, но едва Матвей приблизился и хотел положить пальцы на ее запястье, чтобы проверить пульс, как она открыла еще затуманенные наркозом глаза:

– Вадим…

– Наталья Анатольевна, это я, Мажаров. Вы в клинике – помните?

Она снова закрыла глаза и пробормотала:

– Почему вы здесь?

– Я оперировал вас и должен проверить, как вы себя чувствуете, – поправляя немного сместившийся бандаж, ответил Матвей.

– Как она? С ней все в порядке? – как в бреду, спрашивала Куликова, кажется, так и не узнав Матвея и принимая его за кого-то другого.

– С кем, Наталья Анатольевна?

– Что? – вдруг нормальным голосом переспросила пациентка и, открыв глаза, попыталась сесть. – Что вы тут… а, черт… я же… ну да, да… простите… – забормотала она. – Все уже закончилось?

– Все еще только началось. Но первая операция прошла хорошо, сейчас вам нужно больше гулять и чаще менять положение тела, чтобы затеков не было. Несколько дней вам лучше не покидать корпус, а потом – пожалуйста, весь парк к вашим услугам. Меньше лежите, чаще садитесь и еще чаще – просто гуляйте. Погода хорошая, сможете гулять сколько захотите.

Куликова подняла руку и дотронулась до повязки:

– Гулять в этом скафандре?

– А вы думаете, что на территории клиники пластической хирургии вы этим кого-то удивите? – улыбнулся Матвей, и Куликова вдруг тоже улыбнулась:

– Да, действительно… я как-то не подумала…

– Если хотите, послезавтра составлю вам компанию, – предложил Матвей, обрадованный неожиданной переменой в поведении пациентки. – Я дежурю.

– Вы со всеми такой любезный? – поинтересовалась она.

– Конечно, – заверил Мажаров, но Куликова отрицательно покачала головой:

– Вы думаете, что если я после наркоза, то перестала соображать? Вам очень хочется покопаться в моей голове, и не в буквальном смысле, как вы делали это на операционном столе, а в переносном. Вы хотите понять что-то, а у меня нет желания с вами откровенничать. Тем более что и скрывать-то мне нечего.

– Так уж и нечего? У каждого человека непременно найдется хоть одна крошечная тайна.

– И далеко не каждый жаждет поделиться ею – иначе это перестанет быть тайной, правда? Ну, вот и я не исключение. Так что благодарю за столь любезное предложение, но вынуждена отказаться. Погуляю одна, – отбрила пациентка.

Матвей подумал, что она куда сложнее, чем показалась ему с первого взгляда. И у нее явно есть что-то такое, что она пытается скрыть от всех. И это вовсе не вздорный характер, нет, это что-то более глубокое.

– Как знаете, – пожал он плечами. – Если вдруг передумаете – вы в курсе, где меня найти.

– Не надейтесь, – насмешливо сказала Куликова.

Матвей вышел из палаты с чувством, словно его поманили конфеткой и в последний момент не дали ее. Куликова бормотала что-то в полузабытьи, ему бы подождать и послушать, но он поторопился.

«Кто такой этот Вадим, за которого она меня приняла? – думал Мажаров, шагая в ординаторскую. – И о ком она спрашивала? О какой-то женщине, судя по местоимению «она». Кто эти люди, кем приходятся ей?»

Занеся в историю болезни протокол операции, Матвей заполнил дневник послеоперационного ведения и закрыл файл. На сегодня его работа закончилась, можно ехать домой – завтра дежурство, неплохо бы отоспаться и сделать кое-какие дела дома.

Наталья

– Аглаюшка, это я, – толкнув дверь, объявил агент. – Привел к тебе новую девушку для знакомства.

– Ну, заводи, раз уж привел, – хрипло произнесли из комнаты, и я вздрогнула – неужели популярная писательница разговаривает почти мужским низким голосом? Как же она должна выглядеть при таком-то голосе?

Но нарисовать картину в уме я не успела, потому что агент буквально втащил меня в светлую просторную комнату, и я оказалась прямо перед инвалидным креслом, в котором сидела, откинув назад голову, хрупкая женщина с копной кудрявых русых волос, сколотых в пучок на макушке. Женщина не пошевелилась, не изменила положения, только скосила глаза в нашу сторону:

– Так это и есть новая девушка? – прохрипела она, и агент закивал:

– Да, Аглаюшка, это вот Наташа, она теперь будет с тобой работать.

– Кто вы, Наташа, и что случилось в вашей жизни, что вы согласились пойти на эти галеры? – поинтересовалась писательница, не сводя с меня пронзительного взгляда узковатых зеленых глаз. Она могла показаться даже красивой, если бы не угрюмое выражение лица и слегка выпуклый лоб. Присмотревшись, я поняла, что лицо просто парализовано и совершенно не меняет выражения, так что понять истинное настроение Аглаи по мимике вообще не представлялось возможным.

– Я журналист… ну, в том смысле, что закончила факультет журналистики… – сбивчиво начала я. – Но поработать не удалось.

– Таланта не хватило?

– Почему? – слегка обиделась я, хотя подобный вопрос слышала не впервые. – Просто не повезло.

– Не повезло? А что, по-вашему, считается везением? Вот я постоянно работаю, много денег за это получаю – а вы хотели бы со мной местами поменяться? Чтобы испытать везение?

Я совсем растерялась. Сказать «нет» – обидеть еще не состоявшуюся работодательницу, сказать «да» – соврать, и она это сразу поймет.

– Не трудитесь отвечать, Наташа, – произнесла Аглая. – Это я вредничаю, проверяю, сможете ли вы противостоять.

– А нужно будет? – чуть осмелела я.

– Непременно, – заверила она. – Я иной раз могу здорово достать, и неплохо бы вам научиться защищаться в разумных пределах.

– Она шутит, – поспешно сказал агент, до того внимательно наблюдавший за мной. – Аглая человек миролюбивый…

– Да – если боли не донимают, – фыркнула она. – Вы быстро печатаете, Наташа?

– Да.

– А ошибок в тексте много делаете?

– В университете не жаловались.

– Поверю на слово. А как насчет консоме?

– Что? – Я слегка растерялась от такого внезапного перехода, но быстро взяла себя в руки. – Вы какой предпочитаете? Из курицы или из говядины? Со спаржей, крутонами, с профитролями или пирожками?

– Все поняла, не сердитесь, – вполне миролюбиво сказала Аглая. – Ваша предшественница от этого вопроса чуть в обморок не упала, решила, что это нечто неприличное.

– Что неприличного в бульоне? – уже совсем овладев собой, отозвалась я. – Это совсем несложно.

– Ну, прекрасно. Думаю, мы поладим. Вы приступаете завтра?

Я оглянулась на отошедшего к двери агента – он перебирал какие-то бумаги в стоявшем там секретере.

– Да, Аглаюшка, Наташа приедет завтра утром со своими вещами, – отозвался он. – У тебя есть еще какие-то вопросы?

– Нет, я все для себя выяснила. Если Наталья согласна, пусть приезжает часам к девяти, Кате нужно на работу.

– Наташенька, будьте добры, подождите меня внизу, я сейчас, – давая понять, что мне пора покинуть комнату, попросил агент, и я, пробормотав слова прощания, вышла за дверь.

Там я прислонилась к стене и вытерла взмокший лоб. Встреча с новой работодательницей прошла куда сложнее и принесла больше вопросов, чем ответов. Но мне стало понятно, почему писательница Волошина никогда не фотографируется и не дает интервью… Интересно только, что с ней случилось? Может, она с рождения такая? Разозлится ли агент, если я у него спрошу об этом? Ведь он сказал, что я смогу задать интересующие меня вопросы после встречи с Аглаей.

– Ну-ну, а вот это лишнее, – оказывается, я съехала по стене на пол, сама не заметив этого, и теперь сидела, подпирая ногами дверь и мешая агенту выйти из комнаты. – Что это с вами, Наташа? Вы не произвели на меня впечатления изнеженной барышни. Ну-ка, поднимайтесь, пойдем выпьем кофейку, а то назад я вас не довезу, похоже.

Он помог мне встать на ноги и подтолкнул в сторону лестницы:

– Держитесь за перила, чтобы не упасть.

Я не чувствовала под ногами ступеней, шла на ощупь, то и дело пробуя пространство под собой носком туфли. Не знаю, что именно произвело на меня такое сильное впечатление, но чувствовала я себя ужасно. Иногда тайна так и должна оставаться тайной, и нечего пытаться в нее проникнуть. Но в моем случае – разве же я сама хотела этого? Нет, просто судьба распорядилась таким образом, что мне придется делать то, что придется, и выбора у меня нет, я уже подписала бумаги. И отказаться уже нельзя, слишком поздно.

В кухне пахло свежим кофе – Катя сварила и оставила в джезве на плите, а сама куда-то вышла. Агент по-хозяйски достал из навесного шкафа две чашки с блюдцами, поставил на стол сахарницу, выложил две серебряные ложки, а из холодильника вынул бутылку молока и пакет сливок.

– Садитесь, Наташа, – отодвинув стул, предложил он и разлил кофе по чашкам. – Выпейте, а то на вас лица нет. Может, покрепче что-то хотите? Коньяк, виски?

Я отрицательно замотала головой:

– Нет, я такое не пью.

– Тогда пейте кофе. А потом можете спросить все, что хотите. Но помните – этот разговор должен остаться за этими стенами, вы подписали договор.

В голосе его если и скользнула угроза, то весьма завуалированная, но я ее четко уловила и поняла, что остаток жизни мне придется не только держать язык за зубами, но и постоянно оглядываться по сторонам. С каждой минутой во мне крепло убеждение, что предшественница моя не просто уволилась, а белокурый Ростик не совсем референт. Но об этом я точно спрашивать не стану, прислушаюсь к внутреннему голосу, который настойчиво рекомендует выбросить этот вопрос из головы.

Цокая зубами о край чашки, я пила кофе и даже не чувствовала его вкуса – вода и вода, разве что цвет коричневый. Агент наблюдал за мной, не трудясь это скрыть – а чего, собственно, ему скрывать, когда он хозяин положения? Разумеется, ему интересна моя реакция на увиденное, интересно, как я поведу себя дальше, что спрошу, что буду говорить. Вместе с тем он отлично понимает, что у меня нет выбора.

– Итак, – вопросительно взглянул на меня агент, когда я дрожащей рукой вернула чашку на блюдце.

– Она… с рождения такая? – запнувшись, задала я самый безопасный, на мой взгляд, вопрос.

– Нет. Когда мы познакомились, Аглая была молодой, цветущей женщиной. Нелепый случай, пьяный водитель, влетевший на тротуар, всего пара секунд – и она навсегда прикована к креслу без возможности шевелиться и передвигаться самостоятельно.

– А лицо? Что с лицом?

– После сильной простуды что-то с лицевым нервом случилось. Счастье, что она не лишилась голоса и слуха.

– Но как же… как же она пишет?

– Она не пишет, разве вы еще не поняли? Она диктует текст, который редактор должен довести до ума. Кстати, советую вам перечитать книги Аглаи и сделать это как можно скорее, чтобы понять стиль. Сейчас Аглая находится в промежутке между книгами, отдыхает, так что у вас есть около месяца. Заодно попробуйте написать что-то от себя, но в ее стиле, и пришлите это мне, я посмотрю и скажу, что исправить, – проговорил агент, аккуратно наливая еще кофе в свою чашку.

Я только кивнула. Прочитать мне труда не составит, но вот получится ли написать?

– А если вам не понравится то, как я напишу?

– Я же сказал – мы все поправим. В конце концов, Аглая не пишет монументальных трудов, это довольно легкое женское чтиво, книги для приятного провождения времени на пляже, в дороге – ну, вы понимаете, да? Так что я уверен, что вы справитесь, – ободрил он.

Я не особенно разделяла его уверенность, но больше говорить на эту тему не стала, побоявшись вызвать раздражение. Ну, в самом деле, кому понравится, что работник ноет и сомневается в себе? Я же неплохо писала в университете, так неужели не справлюсь с женскими романами? Действительно, это же не труды по философии…

Вернулась Катя, молча села за стол и потянула к себе джезву с остатками кофе.

– Ну что, Катенька, как вообще тут дела?

– Как обычно, – пожала плечами Катя.

– Ничего не спрашивала?

– Нет.

– Ну и отлично. Значит, завтра утром приедет Наташа, вы ей объясните, что и как, и можете своими делами заниматься, дальше все будет как раньше.

– Хорошо, – невозмутимо отозвалась она, размешивая сахар в чашке. – А вы предупредили Наталью насчет духов?

– Ох ты, черт, вылетело, – хлопнул себя по лбу агент. – Наташа, убедительная просьба – избегать резких запахов, а по возможности отказаться от использования духов в те дни, когда вы здесь. У Аглаи аллергия, а в ее состоянии приступ удушья не самое приятное, что может случиться.

– Да, конечно.

Соблюсти это условие мне большого труда не составит – духами я не пользовалась, потому согласно кивнула.

Агент обсудил с Катей вопрос о каком-то новом приспособлении для массажа, пообещал, что немедленно займется поисками, и мы наконец покинули этот дом.

До самой станции я молчала, переваривая увиденное и услышанное. Завтра я вернусь в этот поселок, и у меня начнется какая-то совершенно иная жизнь, абсолютно непохожая на ту, что я веду сейчас. Может, все будет не так страшно, как я нафантазировала? В конце концов, парализованная женщина в инвалидном кресле уж точно не выглядела угрожающе, скорее наоборот. Ладно, поживем – увидим.

Аделина

Ночью мне приснился сон. Я сидела в собственном кабинете, не в силах пошевелиться, потому что прямо в лицо мне был направлен ствол пистолета. Я так ясно видела это, что казалось, даже ощущаю неприятный металлический запах. Рука, державшая пистолет, принадлежала мужчине, хотя я не видела ни лица, ни фигуры, но четко понимала – это не может быть женщина, потому что она тоже сидит рядом со мной, и голова ее перемотана бинтами, на лице синяки, и она держит меня за руку ледяными пальцами. Самое странное, что утром, проснувшись, я обнаружила на запястье левой руки четкие следы, напоминающие синяки, как будто кто-то долго сжимал его.

– Что за черт… – пробормотала я, растирая синяки пальцами. – Где это я так приложилась, что даже не помню?

Вчерашний вечер мы с Оксаной скоротали в баре за бокалом вина – мы обе совершенно не любительницы спиртного, но красное испанское вино, конечно, требовало исключения из правил. Мы тянули это вино, разговаривали, обсуждали, не взять ли завтра машину и не прокатиться ли по побережью. Мне идея понравилась, да и Оксана, раньше часто бывавшая в Испании, знала здесь места, которые стоило бы посетить, раз уж мы приехали.

– Только за руль я сяду, – сразу заявила моя подруга. – Терпеть не могу твою манеру вождения, да и дороги ты все равно не знаешь.

Водила я по-мужски, тут не поспоришь, даже родной брат не всегда соглашался на предложение подвезти его куда-нибудь, а Оксана всякий раз после совместной поездки демонстративно крестилась.

– Не буду возражать, – улыбнулась я, предвкушая возможность расслабиться и рассматривать окрестности, а не следить напряженно за незнакомой дорогой.

– Вот и славненько. Тогда с утра и отправимся, обстановку сменим.

Вот, собственно, и все, что было вчера вечером, потому что мы сразу разошлись по номерам и улеглись спать, так что происхождение синяков на запястье так и осталось для меня загадкой.

Я встала под душ и включила прохладную воду, стараясь как можно скорее избавиться от неприятного осадка, оставшегося после пробуждения, – иногда мои сны странным образом воплощались в жизни, особенно плохие и жуткие. Так было, когда меня ударил топором по шее отец пациентки – я четко увидела накануне и топор, и себя, и лужу крови. Повезло, что в тот момент Матвей оказался рядом и успел оттолкнуть руку, наносившую удар. Так что и теперь основания чувствовать себя не очень хорошо у меня были.

Вода вернула мне некую уверенность и даже слегка успокоила, и я вышла из номера в хорошем расположении духа, абсолютно готовая к намеченной поездке. Оксана ждала меня в лобби – перед ней уже стояли две чашки кофе и тарелка с булочками и джемом.

– Ну, ты здорова спать, дорогуша! – приветствовала она меня с добродушной улыбкой. – Присаживайся, кофе остывает.

– Спала я плохо, – пробормотала я, опускаясь в кресло. – Так что за руль действительно лучше тебе сесть.

– Можно подумать, я возражаю! – фыркнула Оксана, двигая в мою сторону одну из чашек. – Давай завтракай, а я пойду машину посмотрю, должны были уже пригнать, я тут с восьми утра торчу, успела все оформить.

При упоминании о столь раннем подъеме я почему-то насторожилась – вытащить Оксану из постели раньше полудня могло только чудо. Ну, или свидание с интересующим ее мужчиной. Первое отпадало по понятным причинам, оставалось второе, и это занятно. Уж не встретилась ли она вчера со своим режиссером?

Я внимательно посмотрела на подругу, копавшуюся в сумке в поисках косметички, но лицо ее было абсолютно безмятежно, а встреча с режиссером непременно вызвала бы у Оксаны эмоции – по большей части негативные, – с которыми она боролась бы до сих пор. Насколько я была в курсе этого вялотекущего романа, режиссер Арсений обладал истеричным бабским характером, легко впадал то в депрессию, то в агрессию, и Оксана постоянно находилась в состоянии повышенной готовности к чему угодно – от утирания слез до ора с применением ненормативной лексики. Разумеется, это мгновенно отражалось на ее поведении, а сейчас я ничего не заметила. Ну, ладно, захочет – расскажет по дороге, не буду приставать.

Пока подруга ходила смотреть взятую напрокат машину, я выпила кофе, съела пару булочек с джемом и заметила на соседнем диване вчерашнего спутника режиссера – продюсера, насколько удалось понять из их диалога. Он сидел с озабоченным лицом, делал какие-то пометки в лежавшем перед ним на столике блокноте. Правым плечом он прижимал к уху мобильный телефон, время от времени что-то бормотал в трубку и мрачнел все сильнее с каждой секундой. Интересно, что такое у них случилось, что второй день оба места себе не находят? Мне, конечно, дела нет, но забавно.

– Ты еще все кофе цедишь? – раздался возмущенный голос Оксаны, и я от неожиданности вздрогнула:

– Ну, что ты орешь вечно? Все, я закончила.

– Так поехали, а то скоро жарко станет.

Проходя за спиной продюсера к выходу, я услышала:

– Ну, так ищите ее, что, в самом деле, я все разжевывать должен? Эта девка явно что-то знает! Так напрягись и найди ее, это же так просто!

Не поняв, разумеется, о чем и о ком идет речь, я тут же постаралась забыть об этом и уселась на пассажирское сиденье ярко-красной BMW с откидным верхом. Оксана уже нацепила солнечные очки и регулировала сиденье под себя, чтобы уместить длинные ноги и не испытывать дискомфорта при вождении.

– Почему в машинах всегда так мало места? – пожаловалась она, выезжая из ворот отеля.

– Не знаю, не замечала.

– Ну, конечно – ты ростом-то с небольшую собаку…

Это было преуменьшением – в росте я уступала Оксане всего семь сантиметров, но акцентировать вновь ее внимание на этом не стала. Иногда моя подруга страдала от совершенно непонятных мне комплексов – то слишком высокий рост, то чересчур большой вес, то форма лба, то нос, то отсутствие в детстве отцовского внимания. Я тоже росла без отца, но мне никогда не приходило в голову обвинять его в своих нынешних проблемах. Оксана же на своего валила все – и неудачную личную жизнь, и тотальное отсутствие работы, и даже многочисленных любовников, призванных, по ее словам, заменить ей отсутствовавшего папеньку и окружить тем вниманием, которого, по ее мнению, ей так не хватило в детстве. Наши разговоры на эту тему всегда кончались ссорами, поэтому со временем я научилась обходить неудобную тему, попросту игнорируя выпады подруги.

Дорога оказалась довольно запруженной машинами, и мы вовсе не летели, как мне представлялось до этого, по красивейшему побережью, а вяло плелись в куче машин, почти как в родном городе в будний день.

– Откуда вы все повылезали? – бормотала Оксана, барабаня пальцами по рулевому колесу.

– Да такие же туристы, как мы.

– Что-то многовато их тут.

– Может, что-то впереди случилось?

Через десять минут выяснилось, что я права – на повороте мы увидели перевернутую машину, полицейских и перестраивающиеся в один ряд автомобили, объезжающие место происшествия.

– О, черт, – пробормотала Оксана, тоже пытаясь влиться в поток. – Ну, ненавижу, когда в дороге попадаются аварии…

– Хочешь, поменяемся? – предложила я, но подруга замотала головой:

– Нет уж! Иначе за следующим поворотом на крыше можем оказаться мы, а я как-то не жажду.

Я только рукой махнула – склонность Оксаны к преувеличению масштабов любого происшествия иной раз доходила до абсурда. Я вполне нормально вожу машину, просто манера вождения у меня мужская, но что тут поделаешь? Я хирург, я всегда все просчитываю и делаю это быстро, и движения мои всегда четкие и точные, а Оксане кажется, будто я и перестраиваюсь из ряда в ряд хаотично, и подрезаю других водителей, что, конечно же, неправда.

Еще минут через сорок мы въехали в небольшой городок, и подруга моя пожелала остановиться и немного отдохнуть:

– Водички бы, а то жарко.

Мы подрулили к первому попавшемуся кафе и припарковались. У двери нас встретила миловидная девушка, затараторившая по-испански, и Оксана, улыбнувшись, начала обсуждать с ней заказ, а я, воспользовавшись тем, что на меня не обращают внимания, проскользнула в туалет и достала из сумки мобильный. Пропущенных звонков не было, и это меня слегка огорчило, но зато обнаружилось сообщение от Матвея: «Я хотел бы, чтобы ты сейчас улыбнулась». Я улыбнулась, но не потому, что решила выполнить желание Мажарова, а потому, что его романтичные порывы вызывали у меня улыбку – никак не вязались они с внешностью Матвея. Но, не скрою, это оказалось приятно – получить такое сообщение. В отношениях с Одинцовым такого не было. Сухой, эгоистичный, зацикленный исключительно на себе и своих интересах, Павел, кажется, понятия не имел о том, что девушке иногда нужно говорить комплименты, устраивать какие-то милые сюрпризы, пусть даже тебе лично они кажутся глупыми и детскими. А ведь мы с ним в то время были моложе, чем сейчас с Матвеем. Возможно, дело было и во мне – я не вызывала у Павла желания чем-то меня радовать и проявлять знаки внимания. Но тогда почему у Матвея оно возникает? Ведь я та же самая, только еще старше, с жизненным опытом, который не всегда позитивен. Наверное, не только во мне дело…

– Ты куда опять уплыла? – толкнула меня в бок Оксана, пытаясь одновременно увидеть экран телефона, но я быстро сунула его в сумку:

– Да так… ты заказ сделала?

– Кто звонил? – проигнорировала Оксана.

– Никто не звонил. Мы пить будем что-то или нет?

– Драгун! Не веди себя как выпускница ПТУ! Кто звонил?

– Я же сказала – никто не звонил. И вообще – ты чего ко мне пристала? Ты мне мама? Я уже взрослая, не кажется?

Оксана открыла было рот, чтобы возразить, но тут у нее самой зазвонил телефон, и она, бросив в мою сторону многообещающий взгляд, ответила на звонок. Лицо ее при этом вдруг слегка побледнело, а нижняя губа задрожала. Я отошла к столику и села, чтобы не присутствовать при разговоре, но изменения, произошедшие с подругой всего за секунду, мне не понравились. Кто же это позвонил, что она так занервничала?

Официантка принесла большой поднос, на котором я увидела две чашки кофе, два огромных сэндвича с пармской ветчиной и помидорами и две бутылочки минеральной воды, запотевшие, холодные и потому весьма притягательные. Поблагодарив девушку по-английски, я сразу налила себе полный стакан и осушила его залпом, даже не подумав, что на жаре лучше такого не делать, чтобы не заболеть. Оксана продолжала разговаривать, и теперь лицо ее пошло красными пятнами – признак крайнего нервного возбуждения. Когда она наконец опустила телефон в сумку и уселась напротив меня, губы ее дрожали, а в глазах стояли слезы.

– Что случилось? – не выдержала я, хотя давала себе слово никогда не вникать в сложные отношения подруги с ее мужчинами.

– Арсений звонил. Представляешь, врет, что в Крыму, сволочь.

– Какой хороший человек, – пробормотала я, склоняясь над тарелкой с сэндвичем.

– Да, он ужасный человек, – почти с вызовом произнесла Оксана. – Но зато талантливый и популярный.

– Настолько, что его фамилия никому не известна?

– Деля, прекрати. То, что ты не смотришь телевизор, не делает тебя интеллектуалкой.

– А я не претендую, заметь. Просто для меня фраза «знаменитый режиссер» обозначает несколько иное, чем сериал «Прекрасная Аня Кукушкина».

– Ну, я же попросила – хватит! Ему просто не везет, никто не предлагает серьезных картин.

– С такими вводными уже и не предложит, похоже.

– Драгун! Заткнись! – рявкнула Оксана так, что на нас обернулись сидевшие за соседним столиком женщины. – Скажи лучше, что мне делать. Он предлагает работу.

– Какую?

– Писать кое-что.

– А мой-то совет тебе зачем? Хочешь – пишешь, не хочешь – отказываешься, по-моему, тут все просто. – Я отодвинула пустую тарелку, даже не заметив, как уничтожила огромный сэндвич.

– Мне в этом что-то не нравится, а что – не могу понять, – призналась Оксана, добавляя сахар в кофейную чашку. – Понимаешь, какое-то странное чувство, что Арсик меня сейчас заманит, а потом снова кинет, как уже бывало. Не хочу вхолостую опять время потратить.

– Хочешь честно? Тебе не понравится, но я все-таки скажу. На твоем месте после того, как он уже однажды тебя обманул, я бы вообще забыла, что существует такой человек. И уж точно не влезала бы в авантюру вторично. Но я прекрасно понимаю, что танцы на граблях – твой любимый вид досуга и ты скорее всего ко мне не прислушаешься.

Оксана опустила голову и надолго замолчала, а потом выдала:

– Он дает мне иллюзию отношений, понимаешь? Я чувствую, что нужна ему. Он звонит и пишет, он приезжает, он проявляет внимание, а это то, что необходимо мне в лошадиных дозах.

Я только рукой махнула. Эти тирады о необходимости отношений надоели мне настолько, что уже при слове «отношения» хотелось побежать в туалет. Но Оксана упрямо стояла на своем и всякий раз совершала в этих самых пресловутых «отношениях» одни и те же ошибки.

Почему так повелось исстари, что женщина должна непременно хотеть быть с мужчиной? Почему непременно нужно состоять в каких-то отношениях, чтобы чувствовать себя полноценной? Откуда эта крайняя необходимость быть с кем-то, кого-то ждать, постоянно смотреть на телефон в ожидании звонка или сообщения, выслеживать, когда партнер появляется в соцсетях? А самое главное – зачем ради обретения всего вот этого кидаться на первого встречного, мысленно примеряя на себя белое платье и фату?

Мой опыт отношений подсказывал, что куда лучше заняться собой, как-то расти, совершенствоваться, чем-то себя наполнять. Пожить для себя. С годами потребность в мужчине рядом совершенно отпала – а зачем, если я все могу сама? И теперь, когда в моей жизни появился Матвей, я растерялась и не знала, что и как делать дальше. Целый год мне удавалось балансировать на грани дружбы и легкого флирта, но сейчас вдруг пришло понимание, что дальше так продолжаться не может. Я должна что-то для себя решить, сделать какой-то выбор, а я не могу, и поэтому мне страшно. Страшно потерять его – но и потерять себя тоже страшно, и непонятно даже, что хуже.

Оксанка же предпочитала всякий раз терять себя, уничтожать, размазывать свое эго по полу, только чтобы рядом непременно находилось существо в брюках, дающее ей возможность пребывать в иллюзии отношений.

– Я знаю, о чем ты сейчас молчишь, Делька, – сказала она, отодвигая от себя пустую чашку и почти нетронутый сэндвич. – Но я другая, я не могу, как ты. Мне важно быть нужной. Но я, увы, никому не нужна. И никогда не была нужна. Думаешь, я не понимаю, что мной пользуются? Понимаю, я ведь не дура. Но я не могу по-другому, я счастлива только в тот момент, когда меня окружают заботой, пусть и неискренней.

– А как же Сева?

– А что Сева? Он мне уже как брат, как сын даже. Сама подумай – какие могут быть отношения с сыном? Ну вот…

– Так уйди от него, не заедай мужику век, он еще сможет найти себе другую женщину, ту, которая будет его любить.

– Отличный совет, дорогая. Я могу уйти от Севы только к кому-то другому, но никто меня не зовет, понимаешь?

– То есть ты веточку не выпускаешь из лапки, пока за другую не ухватишься? Молодец.

– А как иначе? Мне жить будет не на что. Да и не могу я одна, мне постоянно кто-то рядом нужен.

Я поняла, что этот разговор пора прекращать, если я не хочу остаток дня выслушивать обвинения в черствости, жестокости и тому подобном. Мы никогда не поймем друг друга в этом вопросе, и пора, наконец, это признать. Мы с ней слишком по-разному видим отношения с мужчинами.

– Если ты закончила завтракать, давай двигаться дальше, – предложила я, жестом подзывая официантку и вынимая кошелек.

Наталья

На следующий день я проснулась часов в пять, долго лежала в постели, уговаривая себя встать и пойти в душ. Сегодня мой первый рабочий день, я не могу опоздать. Как оказалось, об этом беспокоилась не только я. В шесть часов в дверь деликатно постучали.

– Наташа, пора вставать, – раздался мамин голос. – Иди в душ, я пока завтрак приготовлю.

Это было неожиданно – мама никогда не утруждала себя такой мелочью, как приготовление завтрака, она не делала этого ровно с того момента, как я поступила в университет, считая, что взрослая девица способна сама справиться с подобной задачей. Но сегодня она вдруг решила изменить принципам, похоже, считает своим родительским долгом собрать меня в первый рабочий день.

К моему глубочайшему удивлению, у подъезда стояла темно-синяя машина, марку которой я не смогла определить, а рядом с ней курил, облокотившись на капот, Ростик.

– Привет, – вполне дружелюбно поздоровался он. – Садись.

– Зачем?

– Довезу до рабочего места, – бросив окурок в урну и обходя машину, чтобы открыть мне дверку, сказал Ростик. – Шеф распорядился проводить тебя сегодня. Давай сумку, я в багажник положу, – он протянул руку и забрал у меня довольно объемную дорожную сумку, в которую я с вечера сложила все, что могло мне понадобиться за неделю работы в доме Волошиной. – Ноутбук ты зря взяла, он не пригодится, там есть, – кивнул он на висевший у меня на плече серый портфель. – Можешь оставить в машине, я тебе в выходной его верну.

Я послушно положила портфель на заднее сиденье, не совсем, правда, понимая, почему я не могу пользоваться собственным ноутбуком, к которому привыкла. Но не спорить же в первый день… К тому же Ростик мне активно не нравился, и вступать с ним в пререкания хотелось еще меньше.

– Пристегнись, – велел он, садясь за руль.

– Боишься, что выпрыгну? – не удержалась я, тоже перейдя на «ты».

– Да выпрыгивай, мне-то… – вяло отмахнулся Ростик, выворачивая из двора на проезжую часть. – Неохота с ментами рамсить за ремень. – И вот этот жаргон снова заставил меня подумать о том, что Ростик не совсем референт, не совсем водитель, да и вообще какой-то мутный и непонятный тип. И я сижу с ним в одной машине… а вдруг… но эту мысль я решительно отогнала – с чего бы ему совершать что-то противоправное в отношении меня? Зачем я вообще ищу какое-то второе дно? Он просто везет меня на работу по просьбе нашего общего теперь начальника – тот хочет убедиться, что в первый день я добралась и приступила к обязанностям, только и всего. И нечего усложнять и придумывать ужасы там, где их нет.

Ростик отлично водил машину, я совершенно расслабилась и наблюдала за проносящимися за окном автомобилями, за спешащими на работу людьми. Вот и я наконец-то еду на работу… Столько лет я мечтала об этом, а теперь почему-то не испытываю никакой радости, скорее – беспокойство. Как я буду строить отношения с Аглаей? Как вообще вести себя с человеком, оказавшимся в ее положении? Ей, должно быть, невыносимо видеть вокруг себя здоровых людей, способных двигаться, ходить, шевелить руками. Я бы, наверное, с ума сошла в такой ситуации. Я завидовала всем вокруг по более ничтожным поводам, а у Аглаи есть для этого реальные основания. Вдруг это отразилось на ее характере, ведь не могло же не отразиться? И она начнет изводить меня придирками и капризами… Может, мне все-таки стоит перестать мерить людей по собственной колодке? Я бы поступила так – а Аглая, может, совершенно другая. Ладно, разберусь по ходу.

У Ростика имелся специальный пульт, открывавший ворота особняка Аглаи, и мы без помех въехали прямо во двор. Ростик помог мне выйти и взял из багажника сумку, не забыв напомнить, что ноутбук останется у него:

– Могу завезти к тебе домой, если хочешь. Или в офис к шефу, там заберешь.

– А зачем мне в офис? – удивилась я.

– А зарплату ты как будешь получать? Шеф платит наличными.

«Очень странно, – подумала я, шагая вслед за Ростиком к крыльцу. – Этого мне не сказали, я думала, что на карту в банк, как везде. Хотя… какая разница, платили бы».

Открыв дверь, Ростик громко сказал:

– Здравствуйте, Катя. Мы приехали. Если хотите, довезу в город.

– Да, спасибо, я сейчас, – раздалось сверху. – Пусть Наташа пока вещи свои в комнату отнесет, там все готово.

Ростик сделал шаг в сторону комнаты, где мне предстояло жить, и распахнул ее.

– Проходи, – он поставил сумку у большого шкафа. – Вещи разберешь, когда будет свободное время или вечером, когда Аглая Максимовна уснет. Старайся не оставлять ее одну надолго.

– Мне нужно переодеться? – спросила я, и Ростик, бегло оглядев меня с головы до ног, бросил:

– Нет, сойдет. Обувь только смени на домашнюю, не стоит грязь уличную в ее спальню таскать. Да и самой убирать легче будет.

– А когда, кстати, я должна буду этим заниматься, если мне не стоит оставлять Аглаю Максимовну одну?

– Она отдыхает днем после обеда. Завтрак и обед будешь готовить, когда проснешься, Аглая Максимовна просыпается около девяти. Пока она спит днем, можно еще что-то сделать. Ну, а все остальное – поздно вечером.

– Ничего себе график, – чуть присвистнула я. – Как же я успею такие хоромы убрать, еду приготовить и еще писать что-то?

– Придется пошустрей поворачиваться, – хмыкнул Ростик. – Ладно, переобувайся, тебе уже наверх пора.

Он вышел в холл, а я быстро расстегнула сумку и вынула тапки, которые сунула туда в последний момент. Переобуваясь, я окинула взглядом комнату и пришла к выводу, что она мне нравится – уютная, светлая, с большим витражным окном, на котором чуть колышется от сквозняка песочного цвета штора из прозрачной органзы. Вся мебель в комнате из состаренного дерева – комод, туалетный столик с большим овальным зеркалом в раме, кровать с высокой спинкой, шкаф с зеркальными дверками. У кровати – небольшой коврик, на столике у окна – букет пионов в белой вазе. Определенно, здесь неплохо, уж точно лучше, чем в моей похожей на длинный пенал темноватой комнате дома. Ничего, привыкну, это просто пока мне здесь все чужое, а вот вещи разложу да переночую несколько раз – и все, обживусь. Главное, что сразу не возникло неприятных ощущений.

– Наташа, где вы? – постучала в дверь Катя, и я быстро вышла в холл:

– Извините, переобувалась.

Катя была уже в красивом шелковом костюме с длинной юбкой, в туфельках на каблуке, чуть подкрашенная, с волосами, падавшими волной на плечи.

– Идемте, скажем Аглае Максимовне, что вы здесь.

Она первой поднялась по лестнице, я последовала за ней, чувствуя, как опять заколотилось сердце.

«Только бы не хлопнуться тут, как вчера, – подумала я, собирая в кулак всю силу воли. – Прекрати, Наташка, это такой же человек, просто тяжелобольной и нуждающийся в твоей помощи».

– Аглая Максимовна, я уезжаю, – сказала Катя, открыв дверь в спальню хозяйки. – Наташа уже здесь, так что все будет в порядке. Увидимся завтра, я приеду как обычно.

– Хорошо, – хрипло откликнулась Аглая. – Хорошего дня, Катя. Пусть Наталья заходит, у меня есть одна идея.

Катя шустро впихнула меня в комнату, с порога попрощалась и застучала каблуками по лестнице, сказав, что двери в дом и ворота они с Ростиком закроют. Я осталась один на один с работодательницей, насмешливо смотревшей на меня из своего кресла.

– Как добрались? – вполне приветливо спросила она. – Надеюсь, у Вадима хватило соображения не заставлять вас в первый же день катить сюда электричкой? Наверняка вы привезли какие-то вещи?

– Нет-нет, он прислал машину, – заторопилась я. – Все хорошо, я попозже все разложу, обустроюсь немного. А так мне все нравится.

– Да я вроде как об этом не спрашивала, – прохрипела Аглая и вдруг закашлялась. Меня охватила паника – никаких инструкций на случай подобной ситуации я не получала и, что делать, не представляла. А вдруг она задохнется? Что мне делать?! Пока я лихорадочно соображала, как быть, Волошина перестала кашлять и попросила:

– На тумбочке лежит платок, вытрите мне, пожалуйста, лицо.

Только теперь я заметила, что лоб ее покрылся испариной, а в углах рта скопилась слюна. Черт, а ведь мне придется делать не только это, вдруг поняла я, представив, что и умывание, и принятие ванны, и разные прочие физиологические потребности Аглая самостоятельно обеспечивать не может. Не скажу, что я здорово брезглива, но мне прежде никогда не доводилось ухаживать за беспомощными людьми. Похоже, с этим возникнут проблемы.

– Вам противно? – спросила Аглая, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Я взяла платок, вытерла губы и лицо писательницы и пожала плечами:

– Не знаю. Это моя работа.

– Ой, да прекратите вы, – скривилась вдруг Волошина. – Вадим наверняка сказал, что вы будете стенографировать поток моих мыслей и готовить еду, да? А о том, что мне требуется круглосуточный уход, что, разумеется, связано с не самыми приятными манипуляциями, как-то умолчал, да? Это в его стиле. Я говорила, что проще нанять сиделку с опытом и девушку для записи текста, но Вадик, конечно, не готов рисковать. Да и платить придется в два раза больше, что, конечно же, его тоже не устраивает. Жадный упырь.

Я чувствовала, что она провоцирует меня, старается вывести на разговор, на проявление эмоций, но понимала, что делать этого не стоит – мало ли, чем потом это обернется для меня же самой? Вдруг Волошина передаст все агенту? И тому не понравится то, что я скажу? Хотя что я могу сказать? Я еще совсем ничего не поняла, кроме того, что вечером мне предстоит купать Аглаю, а в процессе дня заниматься еще менее приятными вещами. Но, в конце концов, ко всему приспосабливаешься. Думаю, что и к этому я смогу привыкнуть.

– Вы говорили что-то насчет того, что у вас возникла идея, – мягко перевела я неприятный разговор в более безопасное, на мой взгляд, русло. – Хотите поработать?

– Хочу. Возьмите ноутбук, он в секретере, откройте файл с названием «Сны» и располагайтесь там, где вам будет удобно печатать, – сказала Волошина.

– Можно, я за стол присяду? – вынимая из секретера ноутбук, спросила я.

– Как вам будет удобно, – повторила Аглая. – Только тогда придвиньте меня ближе, чтобы не приходилось напрягать голос, у меня потом горло болит.

Взявшись за поручни кресла, я развернула его так, чтобы Аглая оказалась лицом ко мне, когда я сяду за стол. На подлокотнике прямо под левой рукой Волошиной я увидела небольшую кнопку, на которой лежал средний палец писательницы. Она, видимо, поняла застывший в моих глазах вопрос:

– Я могу двигать этим пальцем, что, безусловно, облегчает жизнь мне и усложняет моим помощницам. Когда мне что-то нужно, а рядом никого нет, я нажимаю кнопку. По всему дому установлена система сигнализации, и вы услышите звонок, где бы ни находились, даже в подвале. По злой иронии, двигается только средний палец, – чуть улыбнулась она. – Но я даже неприличный жест не могу показать, увы. Но это все лирика. Давайте работать, Наташа. Я хоть сейчас и в процессе отдыха, но иной раз полезно записать то, что в голову пришло, потом пригодится.

Она закрыла глаза и заговорила монотонным голосом, а я забегала пальцами по клавиатуре, записывая и не вдумываясь в то, что печатаю. Волошина говорила, совершенно не сбиваясь, словно читала одной ей видимый текст, и это было удивительно – она не делала пауз, не подбирала слов, она просто выдавала фрагмент, ни разу не сбившись ни с ритма, ни с дыхания, ни со скорости.

– Вы успеваете? – спросила она только однажды и, когда я подтвердила, что все хорошо, продолжила диктовать.

Мы провели так около часа, строчки на экране возникали с бешеной скоростью, я даже не следила за счетчиком внизу экрана, чтобы не сбиться и не потерять ни слова. Когда же Аглая умолкла, я поняла, что набрала около двадцати страниц текста.

– Наташа, сделайте нам чаю, хорошо? – попросила Аглая, открыв глаза. – Очень хочется пить.

– Да, сейчас. – Я поднялась из-за стола, но замешкалась: – А вы какой-то особый чай пьете? Мне просто ничего не сказали…

– Где-то в шкафах должен быть черный со смородиной и мятой, заварите его, если у вас нет своих предпочтений. Все, что хотите к чаю, найдете в кухне, а мне просто чай в большой синей кружке со снежинкой.

Я спустилась в кухню и принялась искать заварку в навесных шкафах. Огромная банка обнаружилась почти сразу, я ее открыла и уловила аромат мяты и смородины. Кружка со снежинкой тоже нашлась в сушилке. Себе я взяла небольшую чашку из шкафа, поставила на поднос вазочку с печеньем и вдруг подумала – а как же она пьет чай? Должно же быть какое-то приспособление… Выдвинув ящик, обнаружила большой запас трубочек для коктейля, и все сразу стало понятно. Держать в руках кружку с чаем, разумеется, придется мне…

Матвей

Неприятности начались примерно в шесть тридцать утра, когда Матвей обнаружил отсутствие пропуска, дававшего возможность попасть на территорию клиники. Обычная магнитная карта, без фотографии или надписей – просто белый кусок магнитной ленты, запаянный в пластиковый чехол, у всех сотрудников клиники такие. Мажаров перерыл все в сумке, в салоне машины и даже заглянул в багажник, но пропуск так и не нашелся.

– Ну, что мне делать теперь? – мрачно поинтересовался он у охранника, внимательно наблюдавшего за его метаниями.

Парень был какой-то незнакомый, видимо, работал недавно, а потому тоже не знал Матвея в лицо.

– Я не могу вас пропустить, извините. По инструкции не положено.

– Позвоните в ординаторскую, пусть доктор Васильков вам подтвердит, кто я, он сегодня дежурил.

Охранник смерил его недоверчивым взглядом, но трубку снял. Он назвал марку и номер машины, фамилию Матвея и даже коротко описал, как тот выглядит.

– Хорошо, тогда подойдите на КПП, пожалуйста, – сказал он в трубку и, когда оттуда полился недовольный голос дяди Славы, возмущавшегося необходимостью тащиться через всю территорию, невозмутимо повторил: – Подойдите на КПП, пожалуйста.

Матвей кинул взгляд на часы – время приближалось к семи, ему бы пора уже переодеться и пойти с обходом, а он торчит тут, как нашаливший школьник в кабинете директора. Охранник все с тем же невозмутимым видом восседал в своей дежурке, перелистывая какой-то журнал. Наконец на аллее показался дядя Слава, полы его белого халата развевались от быстрой ходьбы и напоминали крылья, только слегка опавшие.

– Это что еще за фокусы? – обрушился он на охранника. – Почему я после ночного дежурства должен бежать сломя голову на шлагбаум? Вы думаете, мне нечем заняться?

– Так положено, – ничуть не оробев от грозного тона, сказал парень. – Вы должны подтвердить личность человека, пытающегося въехать на территорию.

– Но он же вам назвал имя и фамилию? В списке есть такая? Так какого черта?

– В списке нет фотографии, а фамилию назвать может кто угодно.

– Тьфу! Режимный объект! Поднимайте шлагбаум, у доктора Мажарова сегодня операция, и к ней надо готовиться! – загремел дядя Слава.

– То есть вы подтверждаете, что данный гражданин – доктор Мажаров Матвей Иванович?

– О господи! – закатил глаза Васильков. – Подтверждаю, подтверждаю!

Шлагбаум взлетел вверх, и Матвей въехал наконец на территорию:

– Садись, дядя Слава, довезу.

– Пропуск новый оформите до конца дня, – посоветовал охранник.

Васильков сел в машину:

– Ты чего тут с утра чудишь?

– Веришь – сам не пойму, куда сунул пропуск, – пожаловался Матвей, поворачивая на дорожку, ведущую на стоянку для машин персонала. – Перерыл все – нет нигде.

– А выезжал вчера как?

Матвей чуть нахмурился, припоминая.

– Мы с Филиппом друг за другом выехали, я, кажется, свой пропуск не доставал. На шлагбауме был начальник охраны.

– Ладно, черт с ним, оформишь пропуск, это не проблема. К операции-то готов?

– Как пионер, – улыбнулся Матвей, паркуя машину. – Всю ночь швы снились.

– У клиентки температура вчера поднялась, невысокая, но ты все равно сам посмотри.

– Она немного истеричная, думаю, что это на нервной почве, вряд ли что-то серьезное.

Речь шла о тридцатилетней женщине, обратившейся по поводу ринопластики, и это был тот случай, когда даже у скептичного Матвея необходимость операции не вызывала никаких сомнений. На миловидном лице женщины по причудливой прихоти природы вырос такой нос, что не в каждой гримерной киностудии смогут повторить – огромный, загнутый крючком почти до верхней губы, и к тому же искривленный влево. Даже у Матвея не нашлось возражений по поводу желания клиентки как-то это изменить.

– Операционная заказана на десять тридцать, – сказал Васильков, выходя из машины. – Сегодня вроде больше ничего не запланировано.

– Это хорошо, – пробормотал Матвей, беря с заднего сиденья сумку. – У меня что-то административной работы накопилось, надо бы разобраться, а то потом вообще не соображу.

– Тяжко? – сочувственно спросил Васильков.

– Ну, сам же знаешь…

– Да уж знаю! Не поверишь – чуть не сплясал, когда узнал, что Драгун тебя вместо себя оставляет. Не люблю эту волокиту бумажную.

– А кто любит? Думаешь, я в восторге?

– Слушай, Матвей, пока мы одни… Ты мне скажи – с Аделиной у тебя серьезно?

Мажаров даже приостановился:

– Ты чего, дядя Слава?

– Ты не темни, Матвей, я же не слепой. Просто не хочу, чтобы она потом совсем сломалась. Не удивляйся, я немного в курсе ее отношений с Одинцовым. Ну, бывших отношений. Пашка редкий козел, конечно, и хорошо, что теперь он так далеко, что и не видно. А Аделина… Я ведь за ее матерью в свое время немного… как это… – чуть замялся Васильков, и Матвей весело присвистнул:

– Эге… да ты ходок, дядя Слава, вот не знал!

– Да какой там ходок, – отмахнулся Васильков. – Просто Майя… когда от нее муж ушел и она с двумя детьми осталась совершенно одна… ой, да что я вру-то? При чем тут дети? Меня к ней всегда тянуло, в одной больнице работали. Но, знаешь, ничего не произошло, она, кажется, даже не заметила моих ухаживаний. То ли любила своего Эдика вопреки всему, то ли просто замкнулась… И вот я боюсь, что Аделина такая же. Любила Одинцова, в рот ему смотрела, каждое слово ловила – а он ее предал. Тут одно время за ней главный хирург пытался приударить, но не вышло. Вот я и подумал… Она при тебе совсем другая становится, мягче как-то, что ли. Словом, если у тебя к ней несерьезно, то лучше… ну, ты понял.

Мажаров с нескрываемым удивлением смотрел на хирурга. Никогда в коллективе не обсуждались вопросы личной жизни – ни собственной, ни коллег, это было просто не принято, а уж шефиню трогать вообще никому в голову не приходило, и вдруг…

– Дядя Слава, я тебя очень уважаю. Но сюда не встревай, хорошо? Наши с Аделиной отношения протекают за пределами этой клиники, и обсуждать здесь нечего. А если волнуешься, что я ее обижу, то расслабься. Она так странно устроена, что я иногда думаю – а ведь мы даже не разговариваем, а читаем по ролям чей-то чужой диалог. А потом вдруг раз – и она другая совсем, ранимая, беззащитная. И у меня рука не поднимется ее обидеть, понимаешь, вот как раз потому, что я видел, как она бывает беспомощна.

Васильков внимательно посмотрел на него, снял очки, протер их краем халата и вздохнул:

– Ну, дай бог, – и пошел по направлению к корпусу.

Операция прошла хорошо, Матвей размывался, думая о том, что через несколько месяцев пациентка сможет улыбаться, разглядывая себя в зеркале, и жить ей станет немного легче. Она полюбит себя, перестанет страдать от комплексов и непременно что-то изменит и в себе, и в жизни. Осознание своей причастности к этому процессу всегда бодрило Мажарова даже после трудоемких и длительных операций, он ощущал свою нужность и потому совершенно не чувствовал усталости.

В ординаторской он сел за стол и включил компьютер, чтобы внести протокол операции в историю болезни. Васильков дремал, положив голову на сложенные руки, и Матвей негромко предложил:

– Дядя Слава, может, домой поедешь? Уже второй час, все равно работы нет.

– Нет-нет, – встрепенулся тот, выпрямляя спину. – Это я что-то от жары разомлел. Ты бы, кстати, заявку на ремонт кондиционера отправил, три дня уже не пашет, между прочим.

Матвей поднял глаза на установленный над дверью кондиционер и увидел закрытые «шторки».

– Надо же, я не заметил. Хорошо, что сказал, сейчас сделаем, – он быстро черкнул заметку в ежедневник.

В ординаторскую вошел Евгений Михайлович, на ходу обмахиваясь голубой пластиковой папкой:

– Ну и духота… у вас тоже кондиционер не работает?

– Что – и у вас проблемы? – поморщился Матвей.

– Да, сломался. Иду к вам, думал, что хоть тут освежусь. Кстати, Матвей Иванович, когда отпускаете больных в город, могли бы и меня предупреждать, чтобы я время рассчитывал.

– Я никого никуда не отпускал, – записывая в ежедневник заметку о проверке всех кондиционеров, отозвался Матвей. – У нас это не практикуется вообще-то.

– Странно. Почему тогда ко мне сегодня Куликова на беседу не пришла?

– Куликова? Вы что же, думаете, что я ее со свежими швами выпустил? Я ей даже корпус запретил покидать. Наверное, забыла о сеансе.

– Ничего она не забыла, ее просто в отделении нет.

Матвей отодвинул ежедневник и уставился на психолога:

– Евгений Михайлович, вы на что сейчас намекаете? Что я нарушаю режим, установленный в клинике?

– С чего вы это взяли? – удивился тот. – Я пришел сказать, что ваша пациентка пропустила сеанс.

– Но вы намекаете, что это я ее отпустил.

Васильков с интересом прислушивался к их диалогу, хотя и старался сделать вид, что занят правкой листа назначений. Матвей почувствовал прилив злости – уже не впервые психолог так или иначе пытался его задеть, и это выглядело уже странно.

– Идем в отделение, – сказал Мажаров решительно и встал из-за стола. – Если больной нет на месте, я хочу в этом убедиться лично.

Психолог пожал плечами:

– Ну, идемте. Только что изменится?

– Там увидим.

Они через переход дошли до лечебного корпуса, где располагались послеоперационные палаты, добрались до нужной, и Матвей толкнул дверь. Куликова сидела в кровати, укутав ноги до колен одеялом, хотя было душно. На коленях у нее стоял ноутбук, и пациентка что-то быстро набирала, бегая пальцами по клавиатуре. Мажаров с торжеством повернулся, но наткнулся на обескураженный взгляд психолога и счел за благо промолчать.

– Наталья Анатольевна, вы пропустили сеанс у психолога, – сказал он негромко, так как Куликова, увлеченная работой, даже не услышала звука открывшейся двери. Вздрогнув от неожиданности, она с силой захлопнула крышку ноутбука и недовольно спросила:

– А стучать в вашей клинике не принято?

– Извините. Евгений Михайлович волнуется, он ждал вас, а вы не явились и отсутствовали в палате, что я вам, кажется, строжайше запретил.

– Я? Отсутствовала? – опухшие веки мешали Куликовой округлить глаза, но по мимике Матвей понял, что именно это она и пыталась сделать. – Я тут безвылазно, как под арестом.

– Вас не было, – вмешался психолог. – Я заходил около одиннадцати, палата была пуста.

– Вы что-то путаете, – безапелляционно заявила пациентка, прижимая к груди ноутбук. – Я все время на месте, мне запрещено выходить.

Матвей скептически посмотрел на психолога, покачал головой и сказал:

– Извините, что побеспокоили, Наталья Анатольевна. Жалобы есть?

– Нет. А снотворного на ночь мне нельзя?

– Плохо спите?

– Да.

– Я назначу.

– Тогда больше жалоб нет.

Матвей закрыл дверь палаты и повернулся к Евгению Михайловичу:

– Я не пойму, чего вы добиваетесь. Я где-то перешел вам дорогу? Вроде бы нет, специальности разные. Тогда в чем дело? Почему вы пытаетесь уличить меня в профессиональной безалаберности?

Психолог только потер пальцами переносицу под очками:

– Душно очень… возможно, я сам что-то напутал, извините… – он повернулся и быстро пошел из отделения.

«Странный он какой-то в последнее время, – подумал Матвей, тоже направляясь назад в административный корпус. – Но, возможно, это и правда погода так влияет, жара-то стоит адская».

На полдороге он передумал и вернулся, зашел к больной, которую оперировал утром. Она еще не совсем отошла от наркоза, дремала, и Матвей не стал тревожить ее, велел только медсестре добавить к вечерним уколам седативный препарат.

«Надо сразу к начальнику охраны зайти, чтобы пропуск оформил, – подумал он, спускаясь по лестнице на первый этаж. – Но куда я старый-то засунул, вот вопрос. Даже не помню, когда доставал его в последний раз».

Начальник охраны Борис Евгеньевич, улыбчивый усач в голубой форменной рубашке, сидел в небольшом кабинете и, прихлебывая чай, просматривал записи камер видеонаблюдения, установленных по всему периметру территории, а также во всех корпусах клиники.

– Вы ко мне, Матвей Иванович? – отставляя кружку, спросил он. – Что там утром на шлагбауме произошло?

– Оперативно ваши подчиненные работают, доложили уже?

– Вы присаживайтесь. Конечно, доложили. Где же это вы пропуск-то потеряли?

– Не представляю, – развел руками Матвей. – Дома, конечно, поищу, но новый-то все равно нужен, меня ведь из клиники не выпустят. А вот, кстати, – вдруг произнес он, даже сам не успев понять, зачем говорит это, – у вас есть возможность отслеживать пропуска? Ну, в смысле – когда ими пользуются?

– Шпионских фильмов насмотрелись? Нет у нас такой возможности.

– Жаль. А заблокировать в случае утери?

– Тоже нет. Мы пока не так много денег можем себе позволить вкладывать в оснащение. Ну, в смысле – Аделина Эдуардовна не может.

Борис Евгеньевич времени за разговором не терял и успел выдать Матвею новый пропуск, в шутку посоветовав примотать его к руке скотчем – мол, так не сразу потеряется. Мажаров поблагодарил и вышел, сжимая новый пропуск в руке и думая о том, куда и как его лучше всего теперь прикрепить, чтобы казусов, подобных утреннему, больше не случалось.

Ровно в пять часов он вышел из здания клиники и направился к стоянке. Сев в машину, почувствовал навалившуюся вдруг усталость, хотя провел сегодня всего лишь одну операцию.

«А все бумаги, будь они неладны, – подумал Матвей, бессильно развалившись за рулем и не чувствуя в себе возможности управлять машиной. – Больше никогда на это не соглашусь, как вообще Аделина это выдерживает, не понимаю. Видимо, женский организм на самом деле более вынослив». Мысли плавно свернули к Аделине. «Наверное, лежит сейчас на пляже, нежится на солнышке и ни о чем не думает».

Матвей не подозревал, что именно в этот момент Аделина пытается найти способ вернуться в отель из небольшого городка на юге Испании.

Аделина

Такая глупость – ругаться из-за мужчин. Никогда не понимала вот этого – ну, как можно разорвать многолетние дружеские отношения только потому, что тебе не нравится мнение подруги о твоих кавалерах? Ну, не слушай, попроси, в конце концов, не говорить об этом – что мешает? Нет – нужно спросить совета, не дослушать и еще и обидеться. И все бы ничего, если бы моя дражайшая подруга не села за руль и не умчалась, оставив меня в совершенно незнакомом месте. Сперва я растерялась, но потом взяла себя в руки.

– Прекрати истерику, Драгун, – сказала я сама себе негромко. – Ты отлично владеешь английским, не может быть, чтобы здесь никто его не понимал. У тебя есть деньги, ты знаешь адрес отеля – так в чем проблема? Ищи такси, и вперед.

Машина нашлась довольно быстро, и водитель, на мое счастье, неплохо говорил по-английски, и минут через двадцать мы уже выехали на трассу, ведущую в Тоссу. Пока за окном мелькали приморские пейзажи, я твердо решила, что завтра же улечу домой, и черт с ним, с этим отдыхом. Терпеть Оксанкины выпады тоже больше не стану, а если Севка случайно спросит, что случилось, так и скажу – нам с тобой предпочли облезлого, но очень знаменитого в узких кругах режиссера. Тут я, конечно, преувеличила, разумеется, говорить это Севе я не буду, не смогу сделать человеку больно. Но и Оксанке этот фортель тоже не спущу. Меня всегда удивляло вот это – отказываться от близких в пользу очередной «любви навек». От Севы, от меня. В итоге «любовь навек» растворялась в пространстве, а мы с Севой оставались. Но на этот раз с меня хватит.

Этот облезлый Арсений снова позвонил в тот момент, когда мы мирно прогуливались в каком-то маленьком городке на базаре, выбирая фрукты и местное вино. Оксанка сперва покраснела, потом побледнела, затем отошла от меня на расстояние и заворковала в трубку, а когда закончила, вернулась и сообщила:

– Я ухожу от Владыкина.

– Здравствуйте, моя бабушка! С чего это?

– Арсик предложил мне жить вместе и вместе работать.

Я не верила ушам – буквально пару часов назад он врал ей, что он в Крыму, предлагал какую-то аферу, а сейчас зовет жить вместе? Что за метаморфозы такие? Напекло плешь испанским солнцем – ничем иным я не могла это объяснить.

– Ты соображаешь вообще, что говоришь? Куда ты пойдешь, к кому, зачем? А если на этот раз Севка тебя не пустит обратно?

– И пусть! Зато я буду жить с любимым человеком, буду постоянно с ним, а не урывками. Мне это важно. Мой мужчина тот, с кем я делю постель.

Я почувствовала, что меня сейчас стошнит. Оксана порой говорила такие пошлости, от которых становилось физически дурно.

– Он тебе врет, – напомнила я. – Врет, изворачивается – и это, поверь, никогда уже не изменится, он так привык, он так живет. И если ты думаешь, что сможешь исправить, изменить, то не заблуждайся.

Глаза у Оксаны в один миг стали щелками, она уперла руки в бока и спросила, с трудом сдерживая злость:

– А надо, как ты? Надо всю жизнь жить одной, пестовать эту гребаную клинику, как ребенка, всю себя ей отдавать? Приходить в пустую квартиру, ложиться в холодную кровать, и все потому, что когда-то тебя мужик кинул? Никому больше не верить? Или просто из трусости не пытаться, а? Боишься, что и Мажаров тебя тоже попользует и выкинет, да? Ну, ты всегда была в себе не уверена, Драгун, и мужики это чувствуют.

– Лучше уж пусть чувствуют и обходят, чем прилипают такие, как твои.

– Да пошла ты! – взвизгнула Оксана и, повернувшись, почти побежала к выходу с базара.

Я же и подумать не могла, что она сядет в машину и уедет, бросив меня одну в незнакомом месте. Настоящая женская дружба – поругаться из-за плешивого артритного кобеля…

Погрузившись в мысли, я даже не заметила, что мы доехали, и долго хлопала глазами, не узнавая места.

– Сеньора, мы на месте, – деликатно напомнил водитель, и я встрепенулась:

– О, спасибо! Так быстро…

Рассчитавшись, я выбралась из машины и направилась ко входу в отель. В номере было прохладно, я упала поперек кровати и закрыла глаза. Совершенно очевидно, что отдых – это не мое, и нечего себя больше обманывать. Все пошло не так… значит, надо собираться и ехать домой. Проведу еще пару дней там, съезжу на кладбище к маме – дела найдутся.

Я заказала билет на завтра, вынула из шкафа чемодан и сложила все вещи, оставив только то, что пригодится с утра и в чем полечу. Надо бы спуститься и предупредить, что освобожу номер рано утром, а заодно и чаю попить, ужинать по жаре совершенно не хотелось.

В холле было малолюдно, отдыхающие, видимо, все еще купались или лежали у бассейна. Выслушав причитания портье по поводу моего скорого отъезда и заверив, что отель тут ни при чем, я взяла чашку травяного чая и села у большого окна за плетеный столик. Самым отвратительным оказалось то, что с другой стороны стекла, на улице, точно за таким же столиком сидел Оксанкин режиссер, нежно сплетя пальцы с пальцами длинноногой блондинки в ярко-оранжевой пляжной тунике. Это была одна из тех женщин, с которыми мы видели режиссера в первый день. Значит, он не просто так тут, а с любовницей. Но это уже не мое дело, потому что, даже принеси я сейчас Оксанке в номер фотографии, она скажет, что я специально это подстроила. Ну, пусть сама разбирается, не маленькая уже.

Режиссер с девицей поднялись и пошли внутрь, и когда проходили мимо меня, я услышала, как Арсений говорит:

– Для нас ничего не изменится. Мне просто необходимо приглядывать за этой истеричкой, чтобы она делала все, как нужно, и не рыпалась. Но мы будем жить, как жили, не переживай, – и он сопроводил это поцелуем в обнаженное плечико. Дальнейшая счастливая жизнь моей подруги с любимым человеком предстала сейчас передо мной во всей своей неприглядной «красе».

Наталья

Со временем я научилась всему – ухаживать за прикованной к инвалидному креслу недвижимой Аглаей, быстро и качественно убирать в огромном доме за час до сна, готовить с утра завтрак, обед, а иногда еще и ужин, записывать огромные куски текста, которые надиктовывала Волошина ежедневно, а также обрабатывать их, ловко подделываясь под ее стиль. Первый месяц, конечно, дался мне с огромным трудом, но толстый конверт с деньгами вполне компенсировал физическую усталость. Морально же мне было бы вполне легко, если бы не постоянное желание Аглаи вывести меня на какие-то эмоции. Она умела одним словом причинить такой дискомфорт, что хотелось плакать. Едкая на язык, она даже не трудилась облекать свои замечания в хоть мало-мальски деликатную форму. Я злилась, замолкала, пыталась не общаться и игнорировать, но она устремляла на меня взгляд своих живых, ярких глаз и произносила легко:

– Наташенька, но ведь грех обижаться на того, кто и так уже достаточно наказан. Не берите в голову, я ведь не со зла, – и я сдавалась, понимая, что в ее положении сама вела бы себя куда хуже.

Зато мне нравилось подолгу разговаривать с ней вечерами. После ужина Аглая принимала ванну, потом перемещалась в постель, и мы еще немного работали, а потом болтали. Она называла это «сказками на ночь» и в роли рассказчика всегда выступала сама. Она рассказывала мне о себе – и это были трогательные истории, всякий раз заставлявшие меня удивляться силе характера и поразительному человеколюбию Аглаи.

После травмы она очнулась в больнице и не могла вспомнить, кто она, как ее зовут, сколько ей лет. В то время она еще не была известной писательницей, а работала в газете, а с Вадимом Сергеевичем просто дружила, познакомившись как раз в редакции. И он был единственным человеком, кто мог бы сказать врачам о том, кто она. Но, к сожалению, Аглая не помнила и его имени. Когда выяснилось, что она никогда не сможет ходить и вообще как-то двигаться, руководство больницы устроило ее в дом инвалидов. Эти истории всякий раз вызывали у меня ужас, потому что больше напоминали сценарии к фильмам ужасов. Но Аглая и об этом вспоминала с улыбкой и не меняя интонаций голоса. Меня же это настолько поразило, что я тайком стала записывать все это, чтобы не забыть. После того как Аглая засыпала, я быстро убиралась в доме и бежала к себе в комнату, вынимала со дна сумки блокнот и строчила туда все, что услышала от Волошиной. Не знаю, зачем я делала это, но почему-то мне казалось очень важным не пропустить ничего.

Иногда Аглаю мучили очень сильные боли, и в такие моменты она снова поражала меня стойкостью, с которой переносила их. Я не умела делать уколы, панически боялась шприцев и даже представить себе не могла, что когда-то проткну иглой чью-то кожу. Это усложняло процесс, потому что не всегда Аглая могла справиться с болевым приступом только усилием воли. Тогда я растворяла в воде таблетку какого-то иностранного препарата, название которого на упаковке было плотно заштриховано черным маркером, Аглая выпивала эту жидкость и через какое-то время становилась почти прежней. Лекарство, как я поняла, привозил все тот же вездесущий Ростик, мне только нужно было не пропустить момент, когда таблеток оставалось штук пять-шесть. Я не вникала в тонкости, но очень внимательно следила за количеством, потому что видеть мучения Аглаи мне было невыносимо. И я даже решилась на отчаянный, по моим меркам, шаг – попросила как-то Катю, приезжавшую три раза в неделю, научить меня все-таки делать эти проклятые уколы. Тренироваться пришлось на помидорах, ну, они-то не возмущались, однако я не была уверена, что в случае необходимости смогу воткнуть иглу в плечо или бедро Волошиной. Но Катя, как-то понаблюдав за моими манипуляциями, ободряюще сказала, что в крайнем случае я вполне справлюсь.

– Откуда у нее боли, если она парализована? – спросила я, и Катя только вздохнула:

– У нее двигательные нервы пострадали, а чувствительные – нет.

– Ужасно, – поежилась я, представив, через что приходится проходить этой маленькой женщине.

– Она привыкла. Ты особо не заостряй на этом внимание, она не любит. – Мы с Катей почти сразу перешли на «ты», и она мне очень нравилась – спокойная, уверенная, немногословная, но всегда дававшая какой-то полезный совет относительно ухода или ведения хозяйства.

Я и так старалась не подавать вида, что замечаю, как Аглая борется с собой во время болевого приступа, и только однажды задала вопрос:

– А как вы понимаете, что вот-вот это начнется?

Аглая смерила меня взглядом и небрежно изрекла:

– К боли прислушиваются только те, кому заняться больше нечем. А я человек занятой, книги пишу, – и все, у меня отпала всякая охота любопытствовать на эту тему.

Со временем я научилась понимать желания Аглаи даже по выражению глаз, знала, удобно ли ей, холодно ли, жарко ли. Запомнила, что она предпочитает на завтрак, какие книги любит – я много читала ей вслух и почти каждую неделю отдавала Ростику новый список книг, которые он привозил потом из книжного магазина. Мне нравилось слушать, как Аглая комментирует повороты сюжета или язык, которым написана та или иная книга, делала она это в своей характерной ироничной манере, и это вызывало у меня подлинный восторг.

Я стала ловить себя на том, что даже в своих записях невольно копирую слог и манеру излагать, характерную для Волошиной, а не для меня самой. Кстати, пробный текст, который Вадим Сергеевич просил меня отправить ему, агента вполне устроил, а повторный, написанный спустя три месяца, вообще не вызвал никаких нареканий. Я не могла понять, зачем ему это нужно, почему я непременно должна научиться писать, как Аглая, но акцентировать свое внимание на этом не стала – может, так редакторам меньше работы. Агент исправно платил мне деньги, и мой банковский счет увеличивался, как дрожжевое тесто в теплой печи – тратить особенно было некуда, да и времени на это тоже не оставалось.

Книги самой Аглаи выходили одна за другой, в производстве у известной кинокомпании были два сериала, словом, дела шли хорошо. Вадим Сергеевич регулярно приезжал к нам и подолгу разговаривал о чем-то с Аглаей, запершись в комнате. Правда, я вскоре стала замечать, что после этих разговоров она становится мрачной, а иной раз даже плачет, хоть и старается скрыть это от меня. Мне страшно хотелось как-нибудь расспросить ее о причинах, но я понимала, что делать этого не стоит – вдруг Аглая расскажет о моих вопросах Вадиму Сергеевичу, а ему подобное любопытство по какой-то причине не понравится.

Еще меня очень беспокоило состояние, в котором Аглая пребывала после приема таблеток из пузырька без надписи. Я как-то попыталась узнать у Кати, что это за лекарство, но она только плечами пожала:

– Этот препарат ей давно выписали, еще до того, как я сюда стала приезжать. Помогает – и хорошо.

Но мне виделось другое. Да, лекарство помогало Аглае справиться с болевым приступом, но на следующее утро речь ее была вялой, она с трудом открывала глаза и напоминала тряпичную куклу. Только к вечеру это состояние проходило, и Волошина становилась прежней. Мне стало казаться, что препарат этот имеет в составе наркотическое вещество, потому что очень уж странную реакцию выдавала на него Аглая, но я старалась отогнать от себя эту мысль. Какой смысл Вадиму Сергеевичу делать Аглаю наркоманкой? Ведь рано или поздно она перестанет работать, перестанет выдавать километры текста, который превращается в хорошо раскупаемые книги, и тогда – что? Нет, эта мысль определенно была плодом моей фантазии, мне везде мерещились какие-то тайны и неприятности.

Одно незначительное на первый взгляд событие заставило меня снова начать присматриваться ко всем, кто был вхож в дом писательницы Волошиной – к агенту, к Ростику, даже к Кате.

Как-то поздно вечером я, по обыкновению, заканчивала уборку дома и понесла швабру и пылесос в специальную комнатку, находившуюся в полуподвальном помещении. Возвращаясь обратно, в щели лестницы я вдруг заметила какой-то осколок, как мне показалось в тот момент, и решила вынуть его, чтобы невзначай не пораниться. Но осколок оказался крупным и накрепко завяз в щели. Я пыталась достать его и ногтями, и при помощи заколки – нет, не получалось. Я не поленилась сходить в кухню и взять там пинцет, которым обычно вынимала кости из рыбы. Этот инструмент оказался более пригодным, и через минуту у меня на ладони лежало колечко. Небольшого размера золотое колечко с белым камнем, расколовшимся напополам. Было странно, каким чудом вторая половинка удержалась в золотых лапках и не вывалилась тоже. Я поднесла находку к самым глазам и заметила, что лапки были загнуты так, чтобы половинка камня не вылетела. Похоже, хозяйка кольца так и носила его с этим дефектом, укрепив оставшуюся часть. Так обычно относятся только к очень дорогим вещам, и дело, как правило, вовсе не в стоимости, а в тех воспоминаниях или эмоциях, что испытывает владелец при взгляде на вещицу. Но кому могло принадлежать это колечко? Вряд ли Аглае, хотя бы потому, что она ни при каких обстоятельствах не могла бы попасть на эту лестницу. Никогда. Тогда кому? Кате? Я не заметила на ее руках никаких украшений, хотя, возможно, она просто снимает их перед тем, как приступить к массажу. Спрошу у нее завтра, подумала я, убирая находку в карман, а в комнате переложила в ящик прикроватной тумбочки и забыла об этом на довольно долгое время.

Вернуться к найденному украшению меня заставила Аглая. Сделала она это, конечно, невольно, но я углядела в этом некий знак. Мы работали над очередным романом, и вдруг Аглая начала описывать украшение главной героини, им оказалось золотое кольцо с расколотым надвое бриллиантом, часть которого была утеряна, а часть по-прежнему держалась в кольце. У меня по спине пробежал холодок, когда я вдруг вспомнила о своей находке, так и лежащей в тумбочке у кровати. Аглая описывала кольцо так точно, словно видела его не раз. Когда мы закончили, я, закрывая файл, осторожно произнесла:

– А вот кольцо… ну, у героини… вы его сами придумали?

– Нет, – отозвалась Аглая, не открывая глаз – она всегда несколько минут после диктовки сидела с закрытыми глазами, словно прогоняла из головы картинки сюжета. – Такое кольцо я видела, и оно мне очень запомнилось, а теперь вот кстати пришлось для романа.

– Но почему так странно – половинка камня?

– Это кольцо было подарком от любимого человека. И в тот день, когда он погиб, камень в кольце раскололся пополам, и одна половина потерялась. Хозяйка закрепила вторую половинку в кольце и носила его, не снимая, как память.

Меня снова пробрало морозом по спине – как же не снимала, когда оно валялось в щели лестницы в этом самом доме? Выходит, хозяйка украшения бывала здесь и имела доступ в подвал? Тогда кто она? Неужели моя предшественница? От этой мысли мне стало еще хуже.

Аделина

Мажаров, похоже, был обескуражен моим сообщением с просьбой встретить в аэропорту, потому что прислал в ответ только пять вопросительных знаков. Я повторила предыдущее сообщение, добавив, что объясню все при встрече. Короткое «ОК», присланное Матвеем, могло значить только то, что он встретит, конечно, но все равно не понял, с чего вдруг.

Меня же перед посадкой одолел какой-то почти животный ужас. Я вдруг поняла, что сорвала стоп-кран, державший развитие наших отношений с Матвеем на паузе, и теперь все будет развиваться как-то иначе, совсем в другом ключе. Я запаниковала еще и потому, что очень давно не была с мужчиной в том общепринятом смысле, который вкладывается в это понятие. Мне казалось, я уже и забыла, как это бывает, и даже потребности не испытываю. И тут память как-то слишком услужливо подсунула мне картинку – Мажаров, переодевающийся после операции. Я еле успела закусить губу, чтобы не взвыть вслух, настолько это оказалось привлекательное воспоминание. Что я делаю, господи…

Матвей ждал меня в зале прилета с букетом каких-то диковинных цветов, которые я с такого расстояния, да еще без очков, не смогла распознать. В джинсах и футболке поло выглядел Мажаров как-то иначе, чем в хирургической робе, и мне он таким почему-то нравился куда меньше. Наверное, я просто привыкла к нему в операционной и вне ее воспринимала его с трудом.

Он шагнул мне навстречу, как-то смущенно сунул в руки букет цветов, оказавшихся орхидеями, и взялся за выдвижную ручку чемодана:

– Как долетела?

– Нормально.

– Не спрашиваю, почему так рано.

– И не спрашивай, потом как-нибудь… – пробормотала я, тоже испытывая странную неловкость, как будто мы на свидании вслепую и прежде никогда не встречались.

Была пятница, и я спохватилась, что оторвала Матвея от работы, но он только рукой махнул, сказав, что оставил клинику на Василькова:

– Он, конечно, ворчал, но согласился.

– Ну и как тебе в моем кресле? – поинтересовалась я по дороге на парковку.

– Больше не сяду, – рассмеялся Матвей. – Нет, серьезно – я уж лучше в операционную.

– Не понравилось начальствовать?

– Ну, может быть, если бы у меня была возможность понукать рабов, сидя на троне, а не подписывать горы каких-то непонятных мне бумажек, тогда я мог бы еще раз попробовать, – веселился Мажаров, открывая багажник и забрасывая туда мой чемодан.

– Нет уж. Кресло идет вместе с неприятными обязанностями, а не только с бонусами.

Мы выехали с парковки и направились в город. Судя по всему, все время моего отсутствия здесь стояла жара не хуже испанской, даже листья на деревьях пожухли. Да и сегодня, кажется, день не будет прохладным. Ну, что поделать… сейчас приму душ, отосплюсь, завтра на кладбище поеду. И тут я поймала себя на мысли, что в моих планах отсутствует такой элемент, как сидящий за рулем Мажаров. Интересно, как развернется ситуация дальше, что мне делать, как вести себя? Пригласить зайти? О, господи, нет, я не готова к этому, чувствую, что не готова… Нужно срочно выдумать какой-то благовидный и необидный повод не произносить вслух приглашение на чашку чая…

– Я надеюсь, ты отгуляешь весь отпуск? – спросил он, и я вздрогнула:

– Что? Почему?

– Почему надеюсь? Потому что ты отдохнувшей не выглядишь.

– В понедельник планировала выходить. Да и тебе, как я понимаю, некомфортно.

– Ну, еще пару дней я вполне могу потерпеть, а ты бы постаралась все-таки дома побыть.

– Лучше расскажи, что в клинике.

– Все в порядке. Операции по плану, реабилитация тоже. Твоего немедленного вмешательства не требуется.

– У меня такое ощущение, что ты скрываешь что-то, – улыбнулась я, взглянув на Матвея, и тот подтвердил:

– Конечно. Всегда найдется, что скрыть.

– Я серьезно.

– Да и я не шучу. Психолог наш под меня копает, скажу сразу. Присматривается, прислушивается, вчера в какой-то ерунде обвинил, думал, видимо, что я не стану разбираться.

– Да? – насторожилась я, вспомнив, как перед отпуском Евгений Михайлович и мне говорил нечто странное, пытаясь обратить внимание на отношение Мажарова к операциям.

– Ты серьезно? Или он и тебе уже успел что-то напеть?

– Почему напеть? Поделился сомнениями.

– Сомнениями? А откуда у него основания сомневаться в моем профессионализме? Он что – большой специалист по пластике? Откуда ему знать, что профессионально, а что нет? Как он может оценить мою работу? – вскипел вдруг Матвей, и я успокаивающе положила руку на его колено:

– Не кричи. Он ничего не оценивает, просто…

– Просто? Аделина, давай начистоту – если мне не доверяют, так, может, мне стоит поискать другое место?

Я отдернула руку, как будто обожглась:

– Ты с ума сошел? Зачем говоришь это? Если хочешь уйти – собирайся и иди, я никого не удерживаю. Но и от истерик меня избавь, я этого и в женщинах терпеть не могу, а уж в мужчинах…

Матвей вдруг свернул на обочину, припарковался, заглушил двигатель и, отстегнув мой ремень безопасности, довольно грубо притянул к себе:

– Прости… не знаю, что на меня нашло, устал, видимо… – руки его, сжимавшие меня в объятиях, как-то обмякли, Матвей уткнулся лицом мне в шею, как раз в длинный тонкий рубец от раны, и часто задышал.

Я осторожно высвободила руки и обняла его, чувствуя под пальцами бугристые мышцы и вдыхая аромат туалетной воды. Мы никогда не позволяли себе чего-то кроме дружеского поцелуя в щеку – я не хотела, а он не торопился, и сейчас все было каким-то новым, незнакомым, словно мы все-таки решились перешагнуть грань. Собственно, я решилась.

– Поедем ко мне, – неожиданно для себя прошептала я Матвею на ухо, и он вздрогнул, чуть отстранился:

– Ты… серьезно?

– Я тебя очень прошу – поезжай, пока я не передумала, – пробормотала я, пряча лицо в ладонях.

…Я долго не открывала глаза, как будто боялась, что все исчезнет, окажется сном, не более. Но нет – стоило чуть сместить руку влево, и она коснулась горячей кожи Матвея, распластавшегося рядом на кровати. Нет, это не сон, не фантазия, это действительно случилось со мной только что. Я осторожно перевернулась на бок и провела пальцем по бицепсу Матвея. Он вздрогнул и открыл глаза:

– Ты не спишь? Мне показалось, ты уснула.

– Нет…

Я смотрела на него и видела в его глазах такую нежность, что стало даже немного больно где-то внутри – на меня уже очень давно никто так не смотрел. Никогда, если быть точной.

– Как мы будем жить дальше? – с легкой улыбкой спросил Матвей, намотав на палец прядь моих волос, свесившуюся ему на лицо.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, вот после отпуска ты вернешься в клинику, и?..

– Ты хочешь, чтобы я с порога объявила о нашей связи?

Матвей поморщился:

– Где ты такое слово вычитала? В старых книжках?

– Ну, иначе назови. – Я осторожно высвободила волосы и легла на спину, натянув до подбородка покрывало.

– Деля, я не требую, чтобы ты объявляла о наших отношениях, я прекрасно понимаю, что тебе и так непросто будет. Дело ведь не в том, как все это называется. Дело в том, что мы с тобой, понимаешь, мы с тобой, ты и я, будем делать с этим.

– Чего ты хочешь? – Я перевернулась на живот и уперлась подбородком в его грудь. – Жить вместе? Дело не в тебе, ты только не подумай…

– Я отлично знаю, в чем дело. Вернее, в ком. Но и это тоже пройдет. Тебе надо научиться прощать и прощаться, так будет легче.

Мне стало жутко неудобно и холодно внутри – неужели мои чувства к Одинцову до сих пор не остыли и видны даже со стороны? Но ведь это не так! Не так! Я почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Ну, здравствуйте! – Матвей быстро сгреб меня в охапку, уложил сверху и взял лицо в ладони: – Не плачь. Я все понимаю. И подожду. Я уверен, что ты оттаешь, впустишь меня в свое сердце. Видишь, как я умею высокопарно выражаться? Нравится? – Он осторожно целовал мое лицо, и я прямо физически чувствовала, как становится легче. Мне показалось, что Матвею я могу доверять, и он не предаст этого доверия, не обманет меня, как Одинцов.

– Тебя не пугает, что обо мне говорят как о куске бетона?

– Кто? Мужики в нашей ординаторской? Поверь – никто никогда ни единым словом.

– Врешь ведь, – не поверила я.

– Клянусь чем хочешь! И потом, я же тоже не слепой, вижу. Ты прекрасная женщина, Деля, я вообще не понимаю, почему никто до сих пор… – Но я закрыла ему рот ладонью:

– Хватит. Это совершенно не важно. Ты останешься у меня?

– Ого… а ты не сильно торопишь события? Нет, ты не подумай, – тут же поспешно заговорил Матвей, почувствовав, как я напряглась. – Я только о том, чтобы не причинять неудобств. Ну, в том смысле, что и ты, и я… словом, мы слишком давно живем одни, я об этом. Придется привыкать.

– Думаю, что мы можем с этим справиться.

Мажаров ничего на это не ответил, перевернулся, придавив меня к кровати, и крепко поцеловал в губы.

Выражение «провести все выходные в постели», оказывается, вовсе не фигура речи. Мы так и поступили, провалявшись в моей кровати с самой пятницы – благо погода испортилась, резко похолодало, и пошел дождь, не прекращавшийся, кажется, ни на секунду. Мы заказывали еду в сервисе по доставке, и в понедельник моя домработница, похоже, сойдет с ума, обнаружив в кухне гору пластиковых контейнеров. Но это будет только в понедельник, а все выходные мы с Мажаровым не отлипали друг от друга, как влюбленные подростки, впервые оставшиеся одни в пустой квартире.

– Не знаю, что там у тебя в Испании случилось, но это определенно пошло на пользу, – выдохнул как-то Матвей, крепко прижимая меня к себе, а свободной рукой нашаривая выключатель бра на стене.

– Ты так думаешь?

– Я в этом абсолютно убежден. Если бы не твое раннее возвращение, неизвестно, сколько лет еще мне бы понадобилось, чтобы заполучить все вот это. – Он поцеловал меня и улыбнулся: – Мне кажется, я получил какой-то неожиданный подарок.

– Смотри не разочаруйся.

– Тебе непременно нужно все испортить?

Нет, я не хотела ничего портить, я и сама чувствовала себя обладательницей суперприза. Моя предыдущая неудача в отношениях с Одинцовым крепко внушила мне мысль о том, что ни один мало-мальски привлекательный мужчина не может заинтересоваться мной по-настоящему, разве только преследуя какую-то определенную цель. Одинцову нужна была не я, а мои мозги. Мажарову же, похоже, от меня нужно совсем другое, и я пока не могу понять, радует ли меня это или, наоборот, обескураживает и пугает. Но с ним было так хорошо, что я поклялась себе ни о чем больше не думать, а дать происходящему развернуться так, как будет. И если мне суждено провести с Матвеем только вот эти выходные – пусть, зато я не буду жалеть о том, что отказалась и не попробовала.

Вечером в воскресенье мне вдруг позвонил Сева Владыкин. Я с неохотой выбралась из-под одеяла, накинула халат и вышла в кухню:

– Да, Сева, привет.

– Деля, в чем дело? – даже не поздоровавшись, накинулся на меня муж подруги.

– В каком смысле?

– Почему Ксюша трубку не берет, что случилось?

– Понятия не имею.

– То есть? – немного растерялся Сева. – Но с ней все в порядке?

Я замолчала. Что я сейчас должна сказать? Что Оксанка от него ушла? Я не имею на это права. Странно, что эта трусливая мышь не удосужилась сама поставить супруга в известность, а просто не отвечает на звонки. Но я-то не собираюсь встревать в это, не могу сделать Севке больно, он такого не заслужил – во всяком случае, с моей стороны. И что делать? Владыкин ждал ответа, которого у меня не было.

– Да, в порядке, – выдавила я наконец.

– Тогда скажи ей, пусть позвонит мне.

– Хорошо, – проклиная в душе трусливую Оксанку, пообещала я и с облегчением услышала Севкино «ну, хорошего отдыха вам». – Черт тебя подери, – пробормотала я, нажимая кнопку отбоя. – Заварила кашу она, а стыдно, как обычно, мне. Просто фестиваль финского стыда.

– Что ты тут ворчишь в темноте? – на пороге кухни возник Матвей, обернутый простыней как греческой тогой. – Идем… – Он вынул из моей руки телефон, положил его на подоконник и потянул меня назад в спальню.

Среди ночи я вдруг проснулась от ужасного ощущения потери, и связано это было точно не с Матвеем, мирно спавшим рядом. У меня было чувство, что я потеряла Оксанку.

Наталья

Мне начало казаться, что я схожу с ума. Это неприятное ощущение стало преследовать меня примерно через год после появления в доме Аглаи Волошиной. Возможно, я просто слишком много времени проводила в замкнутом пространстве один на один с больным человеком, и это негативно отражалось на моей психике. Но даже месячный отпуск, проведенный на море, не вернул мне душевного равновесия. Я начала замечать за собой перепады настроения, стала плохо спать. Но хуже всего были звуки, которые я слышала по ночам. Возможно, огромный дом, в котором, кроме меня и Аглаи, никого не было, сам инициировал подобные вещи, но я могла поклясться, что каждую ночь слышу шаги. Умом понимая, что это просто невозможно, я все-таки сжималась в комок в своей кровати, совала голову под подушку, только чтобы заглушить ужасные звуки.

Однажды я спросила об этом у Аглаи – не слышит ли она чего-то странного по ночам. Волошина удивленно посмотрела на меня:

– Наташа, вам нужно больше отдыхать. Какие звуки, кому тут ходить? Если только я по ночам упражняюсь, – и рассмеялась, закрыв глаза. – Наверное, это было бы здорово – снова встать и начать ходить хотя бы по ночам, как привидение.

На этом разговор и закончился, а я утвердилась в мысли, что мне пора к психиатру.

Работа над книгами шла регулярно, иногда я не выпускала из рук ноутбук с утра до вечера – такие дни Аглая называла творческим запоем, а к вечеру еле могла говорить, настолько уставали ее голосовые связки, и назавтра с утра я заваривала ей липовый чай с медом. Иногда я позволяла себе выразить несогласие с развитием сюжета, и тогда Аглая терпеливо объясняла мне, почему нужно так и никак иначе. Например, почему в любовном романе непременно нужно сделать главную героиню с первых страниц предельно несчастной.

– Трагедия сделает книгу по-настоящему интересной. Слащавые истории лишь вызывают раздражение своей неправдоподобностью, надуманностью и фальшью. А трагедию придумать невозможно – ее необходимо ощутить, понять, распробовать. И только тогда это тронет душу читателя, – говорила Аглая, прикрыв глаза. – Понимаете, чужое счастье обычно вызывает только негатив и зависть, а вот драма – совсем наоборот. Приятно сознавать, что есть кто-то, кому, возможно, еще хуже, чем тебе.

– Думаете? – с сомнением произнесла я.

– А о чем тут думать? Вот возьмем вас, к примеру. Когда вы смотрите на меня, то какая мысль приходит в вашу голову в первую очередь? Явно не та, что я известная писательница, правда? Нет, вы думаете о том, что ни за что не поменялись бы со мной местами, и радуетесь, что, вопреки всему негативному, что наверняка есть в вашей жизни, вы все-таки здоровы и ни от кого не зависите. Верно?

Я смутилась. Было ощущение, что она влезла в мою голову и прочитала мои мысли, хотя что там, собственно, было читать? Ясно как день, что любой человек на моем месте думал бы именно об этом.

– Ну, и читательница так же, – продолжала Аглая, словно не заметив выражения моего лица. – Она видит героиню, которая страдает от отсутствия, скажем, мужчины – ну, условно – а у нее самой хоть и плохонький, но имеется. И вот она уже чуть лучше, чуть успешнее. И так во всем. А когда в конце книги на героиню вдруг обрушивается поток благ, то это как бы награда за страдания, вроде как заслуженно. Все любят сказки и хотят в них верить. Именно поэтому мало кому нравятся реалистичные финалы.

– Не знаю… – протянула я, вспомнив все книги, которые нравились лично мне. – Реалистичный финал все-таки ближе к правде, к жизни. Ведь не всем в конце достаются прекрасные принцы.

– У вас, Наташа, мозг немного иначе работает. Это вам неинтересно получить принца в конце, а большинству – еще как, – улыбнулась Аглая. – И попробуй не дай этого принца героине – ух, какая волна народного гнева вас ожидает…

Эти разговоры открывали мне Аглаю с другой стороны. Она уже не казалась мне больной или беспомощной, наоборот – ее мысли внушали мне какую-то внутреннюю силу. Оказавшись в ситуации, где даже сильные мужчины пасовали и скатывались на дно, Аглая сумела выжить и найти точку опоры, найти дело, которое помогает ей жить дальше. И мне даже иной раз было стыдно за годы, проведенные в четырех стенах без работы и без особых попыток ее найти. Две руки, две ноги, возможность передвигаться – и я считала при этом себя несчастной. Мы никогда не ценим того, что имеем…

Однажды Катя приехала не в тот день, когда была должна, и с порога кинулась наверх, в комнату Аглаи. Я поднялась было следом, но она попросила:

– Свари кофе, пожалуйста, я ненадолго, – и захлопнула дверь прямо перед моим носом.

Было немного обидно – как будто я обязана прислуживать еще и Кате. Но возражать я не стала, спустилась в кухню и сварила кофе, положила в чашку три ложки сахара, а на блюдце – соленое печеньице, которое всегда было у нас в шкафу специально для Кати.

«Интересно, ей кофе туда, наверх, подать или она спустится в кухню? – размышляла я, размешивая сахар. – Нет, не понесу, еще чего!»

Но потом решила, что, возможно, Катя подразумевала своей просьбой, что кофе окажется у нее в руках сразу, как только будет сварен, потому поставила чашку на поднос и поднялась наверх. Еще не успев взяться за ручку двери, я вдруг услышала, как Катя говорит:

– Так что поторопись, Линка, как бы не было поздно.

Незнакомое имя заставило меня насторожиться, и я прозевала момент, когда Катя распахнула дверь, едва не врезав мне по лбу:

– Подслушиваешь? – почти враждебно поинтересовалась она, и я увидела, что она тяжело дышит, а лицо покрылось красными пятнами.

– Нет, я кофе…

Катя выхватила поднос и понеслась с ним вниз, оставив меня перед распахнутой дверью. Я осторожно заглянула в комнату – Аглая сидела в кресле, развернутом к окну, и была совершенно спокойна. Что же между ними произошло? И что за имя назвала Катя? Правда, когда она выдернула у меня поднос, во второй руке я заметила телефон, так что она вполне могла перед этим с кем-то разговаривать.

– Наташа, закройте, пожалуйста, дверь, мне дует, – сказала Аглая.

– Да, конечно. Я сейчас вернусь, только Катю провожу, – пробормотала я, закрывая дверь и спускаясь вниз.

Катя сидела в кухне на подоконнике и курила, открыв окно. Дышала она по-прежнему тяжело, словно вернулась с пробежки.

– Ты чего взмыленная такая? – миролюбиво поинтересовалась я.

– Да так… – неопределенно отмахнулась она. – Ты извини, Наташка, что я так нагрубила.

– Да ничего… я на самом деле не подслушивала, только кофе принесла.

– Забудь, – Катя погасила окурок и сделала большой глоток из чашки. – Хороший кофе ты варишь, прямо талант.

– Должна же я хоть что-то уметь.

– Не прибедняйся.

Она допила кофе и умчалась так же стремительно, как и ворвалась в дом, и я так и не смогла понять, зачем же она приезжала.

Матвей

В понедельник он ехал на работу в состоянии эйфории. Никогда еще понедельники не радовали его до такой степени, чтобы хотелось петь за рулем. Слуха у Мажарова не было, и потому он старался петь вполголоса, чтобы не привлекать внимания других водителей. Он уговорил Аделину не приезжать в клинику до окончания ее официального отпуска, и она, к его удивлению, согласилась. Провожая его утром, она выглядела счастливой, хоть и немного уставшей, и Матвей пообещал, что после работы заедет домой, а потом сразу вернется к ней, и они поедут за город.

– Зачем? – удивилась Аделина, кутаясь в длинный шелковый халат.

– Ты не любишь лес?

– Если ты заметил, клиника моя расположена… – начала она, но Матвей перебил:

– Клиника тут ни при чем. Мы поедем в лес, бросим машину на обочине и забредем в самую чащу – хочешь? Там совершенно другой воздух, другие растения.

– И наверняка куча мошки и комаров.

– Ничего, у меня в машине есть аэрозоль. И вообще – хватит пререкаться, я сказал – в лес, значит, в лес. Точка, – Матвей поцеловал ее и вышел из квартиры, унося внутри теплое чувство и желание как можно скорее вернуться и снова ее увидеть.

«Нет, надо как-то взять себя в руки, мне же еще работать весь день, – говорил он себе, ведя машину по загородной трассе в направлении клиники. – Сосредоточься, Мажаров, тебя люди ждут».

Его действительно ждали. У шлагбаума стояла высокая женщина средних лет в спортивном костюме и кроссовках, с перекинутой через плечо сумкой. Когда Матвей притормозил, чтобы приложить магнитный ключ к датчику, она вдруг рванула дверку и села внутрь. Мажаров от удивления даже рот открыл:

– Вы что это себе позволяете, дамочка?

– Вы ведь доктор Мажаров, правда? – низким голосом спросила женщина.

– Ну, допустим.

– Тогда я к вам.

– Я не веду прием в салоне личного автомобиля. – Матвей перегнулся через нее и открыл дверку: – Прошу.

– Но ведь я уже здесь, – не сдавалась настырная незнакомка. – Выслушайте меня хотя бы.

– Я же сказал – по всем вопросам сперва в регистратуру, потом ко мне в строго назначенное время.

– Вы всегда такой правильный?

– Я всегда такой деликатный, что, согласитесь, хорошо, потому что в противном случае уже попросил бы охранника вызвать полицию. На территорию клиники попадают только по пропуску, все иное считается нарушением границ частной собственности. Так что давайте не будем доводить до абсурда и отнимать время друг у друга и у сотрудников полиции.

– Послушайте, у меня всего один вопрос к вам, – вдруг взмолилась незнакомка совершенно иным тоном, и в глазах ее блеснули слезы. – Мне срочно нужно увидеть одного человека, я точно знаю, что он здесь. Помогите мне, пожалуйста.

– Это еще более нереальная просьба, мадам. Покой наших клиентов строго охраняется, и по договору и правилам клиники я не имею права разглашать информацию. Так что повторяю – не будем создавать друг другу проблемы. Выходите, – краем глаза Матвей заметил, что охранник уже заинтересовался происходящим и теперь вышел из своей будки и приближается к машине. – Не теряйте времени, я вас прошу.

Незнакомка фыркнула, как рассерженная кошка, которую согнали с хозяйской кровати, и выскочила из машины, напоследок хорошенько припечатав дверку.

– Истеричка, – пробормотал Матвей, проезжая под поднявшийся шлагбаум.

Он совершенно забыл об этом инциденте, погрузившись сразу в работу – в обход, в план операций на неделю, в выписные документы, которые принесли ему на подпись как замещающему главного врача. А после обеда к нему в ординаторскую вдруг постучала Куликова. Матвей слегка удивился, но про себя отметил, что это, скорее всего, неплохой признак – значит, она хоть немного, но начала доверять ему.

– Матвей Иванович, я к вам с просьбой, – проговорила она, как-то нервно натягивая на кисти рук рукава голубой толстовки.

– Говорите.

– Мне нужен пропуск, сестры сказали, что я должна с этим к вам обратиться.

– Все верно. Но, помнится, вы говорили, что к вам некому приезжать.

– Какая разница, что я там когда-то говорила? Выпишите, пожалуйста, пропуск.

Матвей понял, что не стоило напоминать ей о давнем разговоре, но уже поздно, так что он вытянул из пачки пропуск и вопросительно посмотрел на Куликову:

– На чье имя?

– Баранова Екатерина Анатольевна.

– Хорошо, – вписывая в графу фамилию, имя и отчество, пробормотал Матвей. – Все, сейчас старшей сестре отдам, она отправит на пропускной пункт. Только предупредите, чтобы ваша родственница паспорт при себе имела, иначе не впустят.

– Да, я скажу, спасибо, – и пациентка как-то торопливо покинула ординаторскую, а Матвей позвонил старшей сестре и сообщил, что все бумаги, требовавшие его подписи, готовы и их можно забирать.

Положив пропуск на папку с надписью «Документы на выписку», он отложил все это на край стола и посмотрел на часы – было половина пятого, скоро можно будет ехать домой. Он планировал заскочить к себе, взять кое-что из одежды, а потом уж возвращаться к Аделине и везти ее на обещанную прогулку.

Он шел по аллее к парковке, когда на параллельной дорожке, ведущей к реабилитационному корпусу, увидел знакомый спортивный костюм. Матвей приостановился, но женщина его не заметила – она на всех парусах неслась к корпусу, где проходили свидания с пациентами.

«Интересно, к кому это она», – подумал Матвей, снова направляясь к парковке. И только сев в машину, он вдруг хлопнул себя по лбу – единственный пропуск, который он подписал сегодня, принадлежал Куликовой. «Кем же ей приходится эта наглая бабища? – выезжая с парковки, размышлял Матвей. – Отчество у них одинаковое, кстати. Может, сестра? Но они абсолютно не похожи. Хотя в природе чего только не бывает, в том числе и такое вот разнообразие».

Дома он наскоро побросал в сумку необходимые вещи и поскорее вернулся в машину – не терпелось увидеть Аделину, за день не было возможности даже позвонить ей.

«Надо бы цветов купить», – решил он, проезжая мимо большой оранжереи, и вышел оттуда спустя десять минут с букетом кремовых роз.

Аделина открыла дверь и как-то поспешно скрылась в ванной, что очень удивило Матвея. Он положил цветы на стол в кухне, сумку забросил в спальню и осторожно постучал в дверь ванной:

– Там все в порядке?

– Да-да, не волнуйся, я сейчас выйду, – отозвалась Аделина сквозь шум воды.

Матвей вернулся в кухню, нашел в шкафу большую вазу и, подрезав стебли, поставил в нее розы.

– Красивые, – заметила вошедшая Аделина.

– Нравятся?

– Очень. Спасибо.

– Ну что, ты готова?

– Только кроссовки надену.

– И куртку какую-нибудь бери, вечером будет прохладно.

Уже на площадке он притянул ее к себе и поцеловал:

– Вот так положено встречать вернувшегося с работы мужика, а не слезами в ванной. Я, между прочим, мог и на свой счет принять.

– С чего ты решил, что я плакала?

– Интуиция. Моя мама предпочитала, чтобы отец никогда не видел ее слез, всегда в ванной запиралась. А еще у тебя нос красный, – пошутил он, легонько щелкнув Аделину пальцем по кончику носа.

– Да, всегда меня это выдает, – улыбнулась она.

– Так в честь чего слезы, не расскажешь?

– Подруга пропала.

– Погоди – как пропала? – Матвей даже остановился на крыльце, но Аделина потянула его за рукав:

– Идем. Она не то чтобы пропала… то есть я-то теоретически знаю, где она… ну, в смысле – с кем, а не где, но это не важно. Муж ее мне названивает, волнуется. Он не знает, что я вернулась.

– Постой. Это та самая Оксана? И ты прилетела одна, а она осталась в Испании?

– Ну да. Мы там здорово поругались, но это не имеет отношения к ее исчезновению. Это она для Севки пропала. Ушла к другому мужику.

– Ничего вообще не понял, – пожаловался Матвей.

– Вот и не надо, – посоветовала Аделина, забираясь на переднее сиденье. – Там все очень сложно, и эта сложность нас и рассорила. А Севка на меня наорал сегодня. Ну, он подозревает, что там не обошлось без мужика, и почему-то твердо уверен, что я ее покрываю. Хотя… ну да, покрываю, но не потому, что одобряю, нет. Мне Севу жалко. Знаешь, что самое ужасное? Что когда этот ее облезлый псевдо-Феллини опять выставит ее на улицу, то вернется она к Севе – а куда ей еще-то? И Севка ее простит и примет, сто раз уже так было. А я просто не могу, мне противно врать ему.

Матвей только головой покачал – ему такие страсти не были знакомы, и теперь он понимал, что это, похоже, к лучшему. Аделина же выглядела расстроенной, а это ему совершенно не нравилось.

– Давай так, – предложил он, выезжая из двора. – С твоей подругой все в порядке, насколько я понял? А ее отношения с мужем тебя совершенно не должны касаться, особенно если такая ситуация у них не впервые.

– Мне кажется, что она во что-то влипла. И этот ее избранник, он ей врет. И позвал он ее к себе жить вовсе не для того, на что она надеется. У него вообще другая женщина есть, я их вместе видела. Там какая-то афера проворачивается, и Оксанка ему нужна для чего-то.

– Если бы я не знал, сколько ей лет, решил бы, что пятнадцать. Перестань, Деля, я все понимаю – подруга, долг, обязательства. Но она взрослая женщина, позволь ей самостоятельно набивать шишки. Все равно она тебя не послушает, если влюблена.

– Да какое там…

– Так, все. Давай будем решать проблемы только в тот момент, когда они возникнут. И не будем ничего додумывать, это очень плохая привычка, – перебил Матвей, и Аделина умолкла, согласно кивнув.

Спустя час они уже и думать забыли об этом разговоре, все дальше углубляясь в тень лесного массива в нескольких километрах от города.

Аделина

Каким-то совершенно непостижимым образом все в моей жизни пошло в другом русле. Даже работа – о, ужас, моя работа! – отошла на второй план, а на первый выступили отношения с Мажаровым. Он как-то естественно и по-хозяйски расположился в моей жизни, в пространстве, в которое прежде я не впускала никого, и это, к моему удивлению, не вызвало во мне протеста, не принесло неудобств, которые, как казалось, непременно должны были возникнуть. Но нет – Матвей словно всю жизнь был со мной, я даже не заметила изменений. Меня не напрягала его бритва в моей ванной, его зубная щетка, его вещи в моем шкафу, запах его туалетной воды по утрам в прихожей. Наоборот, мне начало казаться, что, исчезни вдруг это все, и я сойду с ума. Мне хотелось продлить это невероятное ощущение, возникшее от совместной жизни, хотелось хоть немного побыть просто чьей-то любимой женщиной, и я даже согласилась не выходить раньше времени из отпуска, хоть изначально и планировала это. Но Матвей сказал, что нужды в моем присутствии нет, а ему было бы приятно видеть меня по вечерам открывающей ему дверь. Это было одновременно трогательно, странно и очень приятно. Такую мелочь я вполне могла себе позволить, и каждый вечер встречала его на пороге квартиры, быстро научившись узнавать по звуку его машину, въезжавшую во двор. Матвей приезжал с цветами, целовал меня прямо на пороге – идиллия…

Меня беспокоил только Сева. Он названивал мне каждый день, требуя ответа о местонахождении его дражайшей супруги, отключившей телефон и не выходившей на связь. Но я-то что могла ему сказать? Я дала себе слово, что не нанесу такого удара Владыкину – он может просто не выдержать, у каждого человека есть предел того, что он способен вынести и простить. Оксана уходила от него трижды – и трижды он принимал ее обратно и не задавал вопросов, делал вид, что ничего не произошло. Но где гарантия, что и на этот раз все пойдет по той же колее? И глубоко внутри сидело беспокойство за судьбу подруги – разговор, случайно услышанный в отеле, не давал мне покоя. Мне казалось, что есть какая-то связь между скандалом Арсения с продюсером, его истеричными воплями о каких-то утраченных возможностях в связи с исчезновением какого-то человека и внезапным желанием держать Оксанку поближе, чтобы иметь возможность ее контролировать. По большому счету, ничего криминального предложить он ей не мог – ну, режиссер же, а не киллер по найму. Максимум – кинет опять на деньги, уговорив написать сценарий, как уже было. Сам псевдо-Феллини тогда получил весьма круглую сумму от одного из центральных каналов, а Оксанкиного имени не было даже в титрах, не говоря уже об оплате. Я бы после подобного на пушечный выстрел к человеку не подошла, но моя подруга, разумеется, еще и в кровать прыгнет. Постарается совместить приятное с полезным, так сказать, хотя, как по мне, и то, и другое сомнительно.

К счастью, от этих мыслей меня отвлекал Матвей, за что я ему была очень благодарна. Мы проводили вместе каждую свободную минуту, закончили, наконец, статью для журнала, но это было единственное, что позволил мне сделать Матвей, пока я в отпуске.

– Ты совершенно не умеешь отдыхать, – говорил он, то и дело вечером отбирая у меня журналы или книги на медицинскую тематику. – Отпуск дан тебе для того, чтобы ты перезагрузила голову, дала покой рукам и подготовилась к следующему рабочему циклу. Ты ведь понимаешь, что от тебя во многом зависит человеческая жизнь? Ты обязана быть в хорошей форме, чтобы не напортачить во время операции.

– Можно подумать, я этого не знаю, – огрызалась я, но Матвей пропускал это мимо ушей:

– И в отпуске ты должна читать что-то другое, развлекающее, заставляющее думать на темы, отличные от пластической хирургии.

После этого разговора на следующий же день он привез мне целую стопку книг Аглаи Волошиной. Я с удивлением рассматривала обложки и не понимала, почему должна это читать. Любовные романы никогда не числились в списках моих любимых книг, я, кажется, прочитала за всю жизнь один-два, и то в подростковом возрасте.

– Самое время начать, – подмигнул Матвей, отправляясь в кухню. – Кстати, ты слышала, что ее нашли мертвой в собственном доме?

– Кого?

– Аглаю Волошину.

– Ты откуда знаешь?

– Ну, я иногда смотрю телевизор в ординаторской, а моя мама большая поклонница ее творчества. Ты знаешь, что Волошина жила в загородном поселке?

– Где? У нас?

Матвей только головой покачал:

– Нет, я понимаю, что далеко не все дамы любят дамское чтиво, но неужели ты ни разу не слышала о загадочной Аглае Волошиной, которую никогда никто не видел?

– Матвей, это глупости. – Я забралась с ногами на табуретку и наблюдала за тем, как Мажаров ловко и тонко нарезает помидоры для салата. – Как можно никогда не видеть человека, если он существует? У нее ведь были соседи – что, ни разу никто не столкнулся?

– Представляешь – ни разу, – подтвердил он, отщипывая зелень от пучка петрушки в корзинке. – Журналисты перерыли всю землю вокруг ее дома, опросили всех соседей, едва ли не каждого жителя поселка, и никто, ни один человек не смог сказать ни слова о женщине, жившей в этом доме много лет.

– Так не бывает.

– Как видишь, бывает.

– Матвей, ну, ты ведь разумный человек и не можешь не признать факта, что если в доме кто-то живет, то рано или поздно его непременно кто-то увидит. Человек должен чем-то питаться – как минимум, то есть выходить в магазин. У него должны быть какие-то дела, требующие отлучки из дома. И если всего этого не происходит, то вывод только один – Аглая Волошина никогда не существовала, а имя – просто псевдоним, под которым работают, допустим, несколько разных людей. При этом вовсе даже не обязательно, что все они знакомы между собой или что все они – женщины. – Я вытащила из вазы печенье и откусила, на что Матвей поморщился:

– Не порти аппетит, сейчас ужинать будем. То, что ты говоришь, вполне логично, если бы не одно «но». Кого-то же нашли мертвым в доме Волошиной?

– А нашли ли?

– Нашли. Трубили несколько дней, даже начальство полицейское выступало – человек-то известный погиб.

– А подробности? Были какие-то подробности? – я даже сама не могла пока понять, почему вдруг так вцепилась в новость о гибели писательницы, чью фамилию впервые увидела на принесенных Матвеем книгах, но что-то меня беспокоило.

– Я не настолько часто интересуюсь новостями, – засмеялся Матвей. – А вот с чего вдруг ты так в это вцепилась, дорогая? Кстати, я знаю, с кем ты могла бы поговорить об этом, – вдруг произнес он, как-то странно на меня посмотрев.

– С кем?

– С моей мамой. Она большая поклонница Волошиной, я уже говорил. Думаю, она могла бы рассказать тебе что-то еще, хотя я и не понимаю, зачем оно тебе надо.

Я даже не поняла, что в этот момент взволновало меня сильнее – возможность хоть чуть-чуть приподнять завесу тайны или такое ненавязчивое предложение познакомиться с матерью Мажарова.

Наталья

Звук шагов по ночам преследовал меня постоянно. Это сводило с ума и заставляло покрываться холодным липким потом, проснувшись среди ночи. Я потом долго не могла уснуть, накрывалась одеялом с головой и лежала так, не шевелясь, словно ждала, что в мою комнату кто-то войдет. Но кто мог войти ко мне в пустом доме, где, кроме меня и парализованной Аглаи, вообще никого не было? Если так пойдет дальше, мне придется обращаться к психиатру – похоже, у меня начались проблемы с головой. Ну, это и немудрено – мой круг общения, и без того раньше небогатый, сейчас сократился до Аглаи, изредка – Кати и еще реже – Ростика. Так не только шаги начнут мерещиться.

Но однажды я набралась храбрости и пошла среди ночи убедиться, что мне просто почудилось. Разумеется, на первом этаже никого не было, но шаги я очень четко слышала наверху. На ощупь, так как свет на лестнице не включался, я стала подниматься на второй этаж и вдруг наступила на что-то и полетела обратно, заорав от нестерпимой боли в колене, – сильно ударилась о ступеньку. Кое-как поднявшись, я осмотрела ногу – ничего, только ссадина, но это я перекисью намажу. Нужно идти и проверить, не разбудила ли я Аглаю своими воплями. Стараясь не поднимать головы и вглядываться в каждую ступеньку, я забралась-таки на второй этаж и осторожно постучала в дверь:

– Аглая, вы спите?

– Уже нет, – раздалось из комнаты. – Что случилось, Наташа? Вы так кричали.

– Я… я споткнулась, – проговорила я, входя в комнату.

Аглая лежала ровно так, как я оставила ее вечером – руки поверх одеяла, она не любила укрываться полностью.

– Что случилось? – повторила она.

Пришлось соврать, что я решила выпить молока на ночь и споткнулась.

– Простите, что разбудила, в другой раз постараюсь быть аккуратнее.

– Берите фонарик, если уж верхний свет не включаете, – посоветовала Аглая. – В кладовке должен быть, я помню, что Ростик как-то менял лампочки, на лоб фонарь надевал, так что он наверняка в кладовке. Поищите завтра с утра, а теперь давайте все-таки спать. И колено чем-нибудь обработайте, кровь идет.

Я еще раз пробормотала извинения и вышла, закрыв дверь. Разбитое колено саднило, но от перекиси, разумеется, лучше не стало. Я сидела на табуретке в кухне, дула на красную рассеченную кожу, подтянув колено к подбородку, и все думала, на что же такое я наступила. Не могла же нога сама по себе поехать со ступеньки, я же отлично помню, что наступила на всю ступню, а не на пальцы, и полностью на плашку ступеньки, а не на край. Надо будет утром поискать, чтобы еще и днем не растянуться. В комнате я забралась под одеяло и попыталась уснуть, и вот в тот момент, когда сон уже почти совсем сморил меня, мне показалось, что я снова слышу шаги, но теперь уже на первом этаже, а чуть позже – звук хлопнувшей двери.

Утром я на коленках обшарила весь холл, но так ничего и не нашла. Ступеньки лестницы были по-прежнему гладкими и ровными, и ничего, обо что можно было бы споткнуться, я не обнаружила. Но собственное состояние начало меня беспокоить все сильнее, и в ближайший выходной я все-таки направилась к врачу. Специалиста нашла мама, которой я сказала, что беседа с ним нужна не мне лично, а Аглае для книги.

– Так почему же она сама с ним не встретится? – недоумевала родительница, которой я, конечно, тоже не имела права рассказать, как на самом деле выглядит писательница Волошина и почему она сама не может ни с кем поговорить.

– Мама, мне за это платят деньги, если помнишь. Я ее личный секретарь, и всякие встречи входят в мои обязанности. Аглая Максимовна очень занята, не может тратить время на поездки, понимаешь? А я поговорю, запишу и передам ей, она сама решит, что нужно.

Кажется, эта на ходу выдуманная история вполне устроила маму, и в два часа дня я стояла у кабинета психиатра. Тут мне врать было не с руки, и я честно рассказала о звуках, которые слышу в пустом доме, о том, что из-за этого почти перестала спать, а это дурно сказывается на моей работе. Доктор провел несколько тестов, обнаружил только нервное расстройство и явные признаки переутомления, а потому выписал снотворное, которое я успела купить в тот же день.

Первые три ночи ничего нового не происходило – я по-прежнему слышала шаги и уснула только под утро, с трудом потом подняв себя с кровати и буквально заставив принять холодный душ и приготовить завтрак.

Аглая заметила мое состояние, когда я уже почти докормила ее кашей:

– Все, Наташа, спасибо, я наелась. Сегодня мы до обеда работать не будем.

– У вас нет настроения? – составляя посуду на поднос, спросила я.

– Дело не во мне. Вам нужно выспаться, вы же просто с ног валитесь.

– Нет-нет, – запротестовала я, но Аглая перебила:

– Наташа, не спорьте со мной, хорошо? Вы плохо выглядите, мне не нравятся ваши синяки под глазами. Поэтому сейчас вы включите мне сериал, а сами пойдете к себе и поспите. Думаю, четырех часов, что он идет, вам хватит, чтобы отдохнуть хоть чуть-чуть.

Я снова попыталась возразить, но Аглая была непреклонна, и мне пришлось подчиниться. У себя в комнате я с сомнением посмотрела на упаковку таблеток, испытывая желание выпить одну, чтобы крепче уснуть, и одновременно опасаясь не услышать, когда Аглая позвонит в звонок. Второе перевесило, и таблетки перекочевали в тумбочку, чтобы не вызывать соблазна. Я и так мгновенно уснула, едва коснувшись головой подушки.

После обеда приехала Катя, как обычно, поднялась наверх и пробыла у Аглаи больше часа. Я никогда не присутствовала при массаже и прочих манипуляциях, это казалось мне неудобным, и я предпочитала в это время сделать что-то по хозяйству, сварить Кате кофе и приготовить что-нибудь перекусить, чтобы ей не пришлось ехать обратно голодной. Обычно она не особенно задерживалась, но сегодня что-то вообще шло не так, и даже Катя изменила своей привычке наскоро съедать предложенный обед, выпивать кофе и убегать. Она спустилась сверху, вымыла руки и села за стол, неторопливо ковыряла вилкой тефтели из индейки с моцареллой, потом так же долго отламывала по кусочку от чизкейка с вишней, потягивала кофе и под конец закурила.

– Что-то ты плохо выглядишь, Наталья, – заметила она, выпуская дым колечками.

– Так заметно?

– Еще бы. Аглая сказала – ты по ночам бродишь?

– Я?! Вовсе нет. Просто… – Я секунду поколебалась, но желание поделиться с кем-то странными ощущениями перевесило, и я сказала: – Понимаешь, мне постоянно кажется, что в доме кто-то ходит.

В глазах Кати промелькнуло что-то похожее на испуг:

– Ходит?! У вас в доме?!

– Ну, а где же? Я на днях решила проверить… да, я понимаю, глупости, но все-таки… иной раз ведь лучше убедиться, что тебе просто кажется, чем мучиться по ночам от страха. Вышла в коридор, пошла наверх и на лестнице на что-то наступила. Колено разбила, – я продемонстрировала уже заживающую ссадину на ноге. – Видишь?

– Ты Аглае об этом говорила?

– Конечно. Я ее разбудила, когда упала.

– А она что?

– Сказала, что мне отдыхать больше нужно. Но вот я могу поклясться, что потом, когда я уже снова легла, в доме опять кто-то ходил. Причем на первом этаже, а не наверху, как всегда.

Катя покачала головой и сочувственно посмотрела на меня:

– Заработалась ты, Наталья. Может, отпуск попросишь? Хоть на недельку? Я бы пока здесь пожила, мне как раз деньги до зарезу нужны.

Я испытала соблазн согласиться – мне действительно не помешала бы неделька вне этих стен, скорее всего, это пошло бы на пользу и привело мои расшатавшиеся нервы в порядок. Но этот вопрос я не могла решить самостоятельно, нужно непременно согласовать все с Вадимом Сергеевичем, а он может и не одобрить.

– Если хочешь, я сама с Вадимом переговорю, – словно поняла причину моих терзаний Катя. – Ты ведь понимаешь, что он не будет в восторге, если вдруг Аглая ему расскажет о твоих закидонах? Так что лучше попроси отпуск, придумай что-то. Отоспишься, обстановку сменишь – вот все и наладится.

И я решилась.

К моему удивлению, Вадим Сергеевич не возражал, даже наоборот, предложил купить путевку на море, но я отказалась – летать всегда боялась и предпочитала избегать этого.

– Ну, как хотите, – пожал плечами агент. – У вас есть неделя, проведите ее так, как посчитаете нужным.

На этом мы и расстались, и я обрела свободу на целых семь дней.

Матвей

Жить с Аделиной оказалось куда легче, чем он думал изначально. Его переезд случился как-то сам по себе, без долгих разговоров, обсуждений и взвешиваний «за» и «против». Аделина просто сказала как-то за завтраком:

– Хватит мотаться после работы сперва на квартиру, потом сюда. Перевози вещи.

Матвей посмотрел удивленно – ему казалось, что Аделина вовсе не стремится к подобному шагу и вот-вот скажет, что его визит затянулся, пора бы и по месту прописки проследовать.

– Ты уверена?

Она молча кивнула, чуть закусив нижнюю губу.

– В этом нет большой необходимости, – снова попробовал Матвей, но Аделина перебила:

– Если только ты сам не хочешь сохранить хотя бы видимость свободы.

– Свободы? – удивился он в очередной раз за это утро. – От чего – свободы? И с чего ты вдруг решила, что мне важна какая-то там свобода? Ты и здесь вроде как двери на ночь на кодовый замок не запираешь.

Она смутилась:

– Я к тому, что не все мужчины хотят… ну, словом… – и умолкла, чуть покраснев.

– Запомни, моя дорогая, – дотянувшись через стол до ее руки, сказал Матвей. – Если мужчине где-то плохо, он ни за что там не задержится.

– А ты задержался?

– Неужели не заметно? Просто мне казалось, что ты сама не очень стремишься.

– Я никогда ни с кем не жила.

– Ну, и как тебе новый опыт? – развеселился Мажаров.

– Ты знаешь, сама удивляюсь, но совершенно ничего негативного, – абсолютно серьезно произнесла Аделина, сжимая его пальцы. – Даже странно. Я все это время ждала какого-нибудь подвоха, понимаешь? Чего-то… не знаю, чего-то, что заставит меня убедиться – я не создана для отношений, для жизни с кем-то. Но…

– И при этом вид у тебя такой разочарованный, словно отрицательный результат должен был стать единственным.

– Я привыкла сперва рассчитывать на негативный опыт.

– Да, это я еще по работе заметил, – кивнул Матвей. – Ты всегда сперва замечаешь негативное, а уж потом…

– Так что ты решил?

– Ты меня удивляешь. Что тут решать?

Тем же вечером он перевез остаток вещей в ее квартиру.

В клинике они решили пока не афишировать своих отношений, чтобы не вызывать ненужных слухов и пересудов. Так захотела Аделина, но и Матвей был с ней согласен. Они приезжали каждый на своей машине, но с парковки шли вместе – а что такого, встретились, почему до корпуса не дойти вдвоем? Аделина уходила к себе в кабинет, и Матвей тут же чувствовал, что скучает, вынимал телефон и строчил сообщение, представляя, как озаряется улыбкой ее холодное лицо. Он стал ловить себя на том, что в операционной то и дело бросает взгляд в огромное окно, чтобы увидеть, что происходит в соседнем помещении, где, чуть наклонившись над столом, работает Аделина. Ему нравилось наблюдать за тем, как она, закончив операцию, выходит в предоперационную и резким движением снимает с волос хирургическую шапочку, бросает ее в корзину и открывает кран, чтобы мыть руки. Нравилось стоять за ее спиной во время обходов, вдыхая тонкий аромат ее любимых духов, которые она каждое утро брызгала на волосы и одежду. Нравились жесты, которыми она поправляла на переносице очки, убирала за ухо прядь волос, и то, как она чуть прикусывала нижнюю губу, когда задумывалась о чем-то. Перебирая все это в памяти, Мажаров понимал, что влюбился. Если бы год назад, когда он впервые увидел Аделину в ее кабинете, придя устраиваться на работу, кто-то сказал ему, что он будет засыпать и просыпаться в одной постели с этой женщиной, Матвей ни за что бы не поверил.

– А почему ты не показываешь мне свою главную пациентку? – поинтересовалась Аделина на второй день после выхода на работу.

– Это какую же? – удивился Матвей. – Вроде на обходе всех представил.

– Да? А как же пациентка со множеством заявленных вмешательств? По моим прикидкам, ты уже должен был закончить первый этап.

– О, ты про Куликову, что ли? – догадался он. – Так идем, покажу. Как раз готовим ее ко второй операции. Восстановление хорошее, отеки сошли быстрее, чем я думал. Только вот у нее с психологом какие-то проблемы. Как, собственно, и у меня, – чуть усмехнулся Матвей.

– Не обращай внимания. А пациентку посмотрим после обеда, если не возражаешь.

– Ты хозяйка, тебе и решать, – улыбнулся Мажаров, направляясь в ординаторскую. – Мне, кстати, интересно посмотреть, как она с тобой будет общаться, потому что мне хамит по-прежнему.

– Не произвели должного впечатления, доктор Мажаров, – улыбнулась в ответ Аделина и пошла по коридору дальше, в свой кабинет.

Матвей же расположился за столом и начал обдумывать, как все-таки сократить объем вмешательства у Куликовой. Ему не казалось таким уж безопасным погружать ее в наркоз раз за разом, когда несколько этапов вполне можно совместить и провести одномоментно. Осталось только убедить в этом настырную пациентку. Мысленно Матвей написал целую речь о побочных эффектах, вреде и опасности частых наркозов и собирался произнести ее в присутствии Аделины, надеясь, что в случае чего она окажет ему посильную моральную поддержку и помощь.

Однако и тут все пошло не по его плану. Едва завидев Аделину на пороге палаты, Куликова замкнулась и наотрез отказалась обсуждать план Матвея. Она, разумеется, дала осмотреть послеоперационный рубец, но при этом так скептически поджимала губы и то и дело дергала плечом, что Матвей понял – нужно отложить разговор. Аделина вымыла руки после осмотра и попрощалась, а он задержался, накладывая бандаж на лоб Куликовой.

– Это и есть ваша знаменитая шефиня? – спросила она.

– Да.

– Неприятная тетка.

– Почему?

– Слишком умная для женщины.

– Она вам двух слов не сказала.

– И не надо. Я таких отлично знаю – все умеет, все сама, никого не замечает, видит только цель, к которой идет по головам, размазывая упавших асфальтовым катком своего авторитета. Она и вас сожрет, если ей нужно будет.

– Вы делаете выводы по внешности, Наталья Анатольевна? Вот никогда бы не подумал.

– В ее внешности нет ничего особенного, могла бы, кстати, с носом что-то сделать и с разрезом глаз, раз уж владеет такой клиникой, – заметила Куликова, подсовывая палец под бандаж.

– Что, туго?

– Да, ослабьте немного, ощущение, что веки на лоб натягиваются.

Матвей слегка ослабил повязку.

– Да, вот так вполне хорошо. В общем, вы со своей шефиней осторожнее, а то можете здорово самооценку подорвать, – насмешливо посоветовала Куликова.

– Не волнуйтесь о моей самооценке, Наталья Анатольевна. И к психологу сходите, иначе я не назначу дату следующей операции, – сладко отомстил Мажаров.

– Это еще почему? – насторожилась вдруг пациентка.

– Это потому, что так положено. В карте должна стоять отметка психолога о том, что вы понимаете, на что идете. Так что, пока Евгений Михайлович не подпишет, никаких операций, – и он вышел из палаты, совсем по-детски чувствуя себя победителем в этой словесной битве.

То, что Куликова наотрез отказывается посещать психолога, ему сказали медсестры. Она изобретала всевозможные способы, чтобы уклониться от бесед с ним. Матвей подозревал, что она просто боится чем-то выдать то, что скрывается в ее душе, потому и избегает разговоров с Евгением Михайловичем. «Значит, там все-таки есть что скрывать, – думал Матвей, спускаясь на первый этаж. – И она никак не хочет подпустить нас к этой своей запертой дверце».

Обсудить ситуацию с Аделиной ему тоже не удалось – ее неожиданно вызвали на консультацию в городскую больницу, подобное происходило только в случаях, когда транспортировать больного к ним в клинику не было возможности. Аделина уехала, сказав, что уже не вернется сегодня. Матвей закончил, как обычно, около четырех и еще час маялся от безделья, прикидывая, когда и как удобнее организовать встречу Аделины с матерью. Ему очень хотелось, чтобы его избранница понравилась, хотя в душе он понимал, что даже мнение матери не способно будет повлиять на его выбор. Аделина устраивала его полностью – и как партнер по работе, и как женщина. А что уж там о ней думают остальные, в конце концов, не так уж и важно.

Аделина

Вызов в городскую больницу меня удивил. Я уже давно не переступала порога этого заведения – к счастью, не приходилось делать этого, исключая разве что случай с ранением в прошлом году. Но там от меня ничего не зависело, да и провела я в палате всего сутки, настояв на том, чтобы Мажаров забрал меня в клинику. Городская больница будила во мне только негативные воспоминания. Но сегодня позвонил главный врач и каким-то очень напряженным тоном попросил как можно скорее приехать для консультации.

– А в чем проблема? – поинтересовалась я, но он сказал, что обсуждать по телефону смысла не имеет, я должна посмотреть сама.

Пришлось ехать. Я заранее нервничала, так как даже взяться за ручку входной двери представлялось мне сущим кошмаром – именно в этой больнице я познакомилась с Одинцовым и там же потеряла его, разочаровавшись. Даже то, что в больнице за столько лет все изменилось, не успокаивало меня и не добавляло желания там оказаться.

Но то, с каким вопросом встретил меня главный врач, обескуражило меня еще сильнее. В его кабинете сидел мужчина лет сорока в простом сером свитере и джинсах. Когда я вошла, он окинул меня с ног до головы каким-то слишком цепким взглядом и снова уткнулся в разложенные перед ним бумаги. Главный врач же с видимым облегчением выбрался из-за стола и обеими руками сжал мою:

– Ну, наконец-то. Аделина Эдуардовна, это старший следователь Невзоров Валентин Игоревич, у него к вам есть просьба.

– Так, стоп, погодите, – перебила я не совсем любезно. – Речь шла о консультации.

– Если хотите, считайте это консультацией, – низким густым голосом отозвался следователь, не отрываясь от бумаг.

– Вызывайте повесткой, – испытав раздражение, сказала я.

– Повесткой? С какой радости? – удивился он. – Я к вам как к специалисту, при чем тут повестка?

– Я не понимаю, чем могу быть полезна.

– А вы присядьте, я расскажу. Мне вас, Аделина Эдуардовна, рекомендовали как лучшего специалиста в области пластической хирургии.

– Ну, допустим, – я ногой выдвинула стул и села напротив следователя. – Что вам угодно?

– Мне необходимо ваше экспертное мнение вот по какому вопросу… – он выразительно посмотрел на главного врача, сиротливо притулившегося у двери, как будто это и не его кабинет вовсе, и тот, кивнув, вышел. – Ситуация в следующем. У меня в производстве дело о смерти писательницы Волошиной. – Тут меня словно током ударило – слишком часто в последнее время мне попадается эта фамилия, не люблю таких совпадений. – И мне необходимо, чтобы вы меня проконсультировали.

– Я не понимаю, о чем речь.

– Сейчас поймете. Можно ли по фотографиям сказать, принадлежит ли… э-э-э… голова трупа, скажем так, человеку, которого считают погибшим?

– Постойте… там что – голова отдельно?

– Нет, конечно, с чего вы взяли?

– Вы так спросили.

– Понимаете, родственников у нее не было, а те, кто ее знали, утверждают, что труп не принадлежит гражданке Волошиной.

– Вообще ничего не понимаю, – нахмурилась я.

– Да я сам не понимаю, – подхватил Невзоров. – Но ее агент утверждает, что погибшая – не Аглая Волошина.

– Ну, агенту виднее, ведь он ее раньше видел, как я понимаю.

– Да, но… дело в том, что лицо трупа обезображено, и волос нет.

– Закажите слепки зубов и сравните с теми, что есть у ее стоматолога.

– Вы думаете, мне это в голову не пришло? Она не обращалась к стоматологам.

– Ну, допустим. А откуда фотографии, если ее никто никогда не видел? В прессе публикаций не было, это даже я знаю.

– Агент сказал, что есть одно очень старое фото, там она совсем молодая, но ведь вам не составит труда понять, принадлежит череп тому, кто на фотографии, или нет?

– Послушайте, я хирург-пластик, а не антрополог и не судебный эксперт, – я начала терять терпение, понимая, что абсолютно зря приехала сюда.

– Я это знаю. Но мне советовали обратиться именно к вам.

– Это какая-то ерунда. Я могу сказать, делал ли человек пластические операции, но сказать, кому принадлежит череп, да еще сравнивая это с фотографией… это что-то из области фантастики для меня.

– Ну, а по форме скул, по глазницам? – не отставал следователь.

– Ну, в принципе…

– Так давайте попробуем.

Не скажу, что мне так уж хотелось осматривать изуродованные останки, мне и в институте на кафедре судебной медицины это не особенно нравилось, но делать нечего – я уже приехала, уже ввязалась, придется в морг идти.

В руках у меня оказался снимок – очень плохого качества, черно-белый и явно переснятый с чего-то. Лицо рассмотреть было очень трудно, я надела очки и напрягла зрение, но уловить какие-то особенности, за которые смогу зацепиться, все равно не могла. Разве что выпуклый лоб, но такое встречается настолько часто, что даже внимания обращать не стоит. Я вернула снимок Невзорову:

– Даже не знаю… Снимок настолько плох, что я даже живого человека по нему бы вряд ли идентифицировала. Насколько сильно обезображен труп?

– Достаточно, чтобы от лица вообще ничего не осталось.

– А вообще есть какое-то заключение? На основании чего агент утверждает, что это не Волошина?

Невзоров помедлил, даже остановился на пару секунд, точно прикидывая, можно ли мне доверять.

– Знаете, Аделина Эдуардовна, я бы не хотел, чтобы это где-то всплыло, понимаете? Но есть ряд обстоятельств, опираясь на которые агент и утверждает, что труп не может принадлежать Аглае Волошиной.

Я пожала плечами:

– Мне, если честно, вообще дела нет до этих издательских интриг. Давайте уже труп осмотрим, и я поеду домой, у меня завтра тяжелая и длительная операция.

Морг и во время учебы вызывал у меня не самые теплые чувства, а с возрастом это только усугубилось. Большое счастье, что в моей практике не было летальных исходов, которые требовали бы вскрытий и экспертиз. Почему здесь всегда так гулко и как-то пусто, что ли, хотя в прозекторских и мебель, и столы – все как в операционных? Может, потому, что в операционной всегда есть надежда, а здесь – уже нет?

Служитель вывез каталку, на которой лежало тело в черном полиэтилене. Мне стало немного дурно, но я постаралась не показывать этого. Когда в прорези мешка я увидела практически голый череп, пустые глазницы и оскаленные зубы, то покачнулась и машинально ухватилась за руку стоявшего рядом Невзорова. Самое поразительное, что тот от неожиданности вскрикнул и уставился на мои пальцы, сжавшие его руку чуть выше локтя.

– Извините, – пробормотала я. – Давно в морге не была.

– Счастливый человек, – выдохнул Невзоров.

Я заставила себя подойти к каталке ближе и взглянула на то, что осталось от лица женщины. Она вполне могла быть и самой Волошиной, и кем угодно еще. Правда, лоб выпуклым не был, но, возможно, это просто дефект ткани, образовавшийся после воздействия… а чего, собственно?

– А есть мнение по поводу того, как и чем был так обезображен труп?

– Кислота.

– Извините меня, но ничего конкретного сказать я не смогу. Нет признаков, по которым можно бы хоть отдаленно сравнить фотографию и останки. А кровь? ДНК?

– Удивитесь – никаких следов. Даже волос на расческе. В доме словно провели полную санитарную обработку, вообще ничего не нашли. Ни одежды, ни обуви, ни предметов личной гигиены. Даже постель перестелена.

– Вы не находите, что это совсем уж странно?

– Нахожу. Но не могу отыскать логичного объяснения, – вздохнул Невзоров. – Ладно, Аделина Эдуардовна, спасибо вам. Извините, что пришлось пойти на столь неприятную процедуру.

– Ничего… – но в душе я была уверена, что этот обезображенный труп сегодня непременно явится ко мне во сне.

Я уже поворачивала на свою улицу и радостно отсчитывала минуты до того, как припаркую машину, войду в квартиру и сразу кинусь под душ, чтобы смыть с себя запах морга, когда зазвонил укрепленный на панели мобильник. Это опять оказался Сева. Я ткнула кнопку громкой связи, и салон заполнил немного истеричный голос Владыкина:

– Деля, а я думал, ты мне друг!

– Я тебе друг, – вздохнула я, поняв, что Севка слегка выпил.

– Тогда почему ты не сказала, что она ушла от меня?

– Потому что я этого не знала. – Я ненавижу врать, ненавижу Оксанку за то, что мне приходится делать это, и отдельно ненавижу ее за то, что вру сейчас Севке – мягкому, плюшевому Севке, который уж точно не заслужил такого по отношению к себе.

– Ты не могла не знать! Ты ее единственная подруга!

– Не всегда подруги делятся друг с другом всеми своими секретами.

– Деля! Я тебя умоляю – ну, хоть ты-то не усугубляй! Ты можешь ко мне приехать?

– Сейчас?

– Да.

Это было не совсем то, о чем я мечтала буквально пять минут назад, но в голосе Владыкина слышалось такое отчаяние, что я поняла – нет, я не имею права отказаться, мне нужно поехать и поддержать его.

– Хорошо, – вздохнула я, включая поворотник и перестраиваясь в другой ряд для поворота. – Минут через тридцать, пробки тут.

Мы сидели в кухне небольшой квартирки Владыкиных, и Севка едва не плакал. Я курила, глядя в чашку с остывшим давно кофе, и не знала, что еще мне сказать ему, как утешить.

– Разве я был плохим мужем, скажи? – взывал Сева. – Разве я не был с ней ласковым, разве предъявлял какие-то претензии? Не работала – и не надо, я обеспечивал. Хотела сценариями этими заниматься – занималась, я помогал, советовал. Я ни разу не спросил, куда она уходит по вечерам…

– А может, надо было, а? Может, надо было хоть раз взять ее за шиворот, встряхнуть и сказать: прекрати это, ты моя жена, а шляться по ночам замужней женщине не пристало?

Сева уставился на меня округлившимися глазами:

– То есть ты тоже об этом знала?

Вот черт… ну, почему я не прикусила язык?

– Ну, ты же сам сказал.

– А… Деля, вот скажи – я дурак, что прощаю? Она ведь уходила от меня несколько раз, а я сидел здесь и ждал, потому что знал, что она вернется.

– Сева, как показывает практика, дольше всего живут вместе те пары, в которых никто не мешает другому врать.

– Врать? Ты думаешь, что я тоже ей вру?

– Нет, Сева. Ты просто много лет не мешал ей делать это.

Владыкин опустил голову и заплакал. Я ненавижу, когда рыдают мужики, я и женщин-то плачущих переношу с большим трудом, но у них это хотя бы эволюционно заложено. Но рыдающий мужчина… Однако Севу мне было жалко настолько, что защемило в груди. Я пересела к нему, обняла за плечи:

– Сева, не надо. Это жизнь, все бывает.

– Почему, почему это всегда бывает со мной, скажи? – уткнувшись мне в плечо, прорыдал Сева.

– Бери-ка себя в руки, друг мой, а то совсем как-то не логично. Что ты рыдаешь, скажи? Нужна она тебе – возвращай. Не можешь жить с этими знаниями – подай на развод, но будь тогда последовательным, не пускай ее обратно.

– Я ее люблю, Деля. Люблю и не хочу потерять. Но мне ужасно обидно, что она не ценит моей любви, не ценит всего, что я делаю для нее. Или я не прав?

– И ты прав, и я права. Просто наши правды не совпадают, вот в чем проблема. – Я потянулась за новой сигаретой. – Но они и не должны совпадать. А тебе нужно просто раз и навсегда сделать выбор.

– А если я не хочу?

– Ты боишься. Выбор – это всегда больно. Но бывают моменты, когда это необходимо, Сева. Необходимо для вас двоих.

Я говорила это и понимала, что слова мои падают в пустоту. Владыкин никогда не решится на подобный шаг, так и будет терпеть. Но это его личное дело.

– И откуда это мы вернулись так поздно? – раздалось из кухни, когда я уже поздно ночью шарила по стене в поисках выключателя в собственном коридоре.

От неожиданности я вздрогнула – никак не могла привыкнуть к тому, что квартира моя больше не встречает меня пустотой и безмолвием. Матвей стоял в дверном проеме кухни и насмешливо наблюдал за моим растерянным лицом.

– Не рановато ты стала от меня к другим мужикам сбегать?

– Не поверишь – я действительно была у мужчины, – фыркнула я, почувствовав двойственность ситуации – все-таки Владыкин какой-никакой, а мужик, и я возвращаюсь от него в третьем часу ночи.

– Смело, – оценил Матвей. – Ужинать будешь или тебя там покормили?

«Там» меня покормили, разумеется, – Сева в стрессовом состоянии и алкогольных парах готовил с еще большим энтузиазмом.

– Не обижайся, совсем не голодна, – я подошла к Матвею вплотную и поцеловала.

– Похоже, я начинаю превращаться в домостроевца, – пошутил он. – Не желаю, чтобы моя женщина являлась домой ночью.

– Извини, я даже позвонить тебе не сообразила… просто… понимаешь, я раньше никому не отчитывалась…

– Деля, не надо оправдываться, я ведь не к тому. Волновался, позвонил в городскую, сказали – уехала, и вот тебя нет. Что я должен был подумать?

– Я у Севки была. До него дошло, что Оксана его бросила, он в трансе, пьет и плачет. Я не могу оставить его в таком состоянии, понимаешь? Он мой друг, он хороший человек и не заслуживает того, что терпит.

– Дорогая, значит, его все это устраивает, – мягко сказал Матвей, разворачивая меня в сторону спальни. – Поплакался в жилетку, вытер сопли – и будет заглатывать это все дальше. Такой темперамент, такой человек. Такой, в конце концов, выбор.

– Он ее любит, – вдруг выдала я с какой-то даже тенью зависти в голосе.

– Это зависимость, а не любовь. Как болезнь.

– Весьма категоричное утверждение. Ты считаешь… – но Матвей не дал мне возможности развить дискуссию:

– Все, Деля, надо спать. Завтра в операционную и тебе, и мне.

Наталья

Свобода не принесла ожидаемого спокойствия. Во-первых, я никуда не поехала – ну, какой смысл растравлять себя недельной поездкой, а во-вторых, мама начала вдруг проявлять чудеса бдительности. Когда я возникла на пороге родительской квартиры вечером, мама гладила белье и так и застыла с утюгом в руке:

– Что?! Уволили?!

– Мам, почему ты так в меня не веришь, а? – с досадой спросила я, снимая туфли. – Аглая решила, что мне не повредит недельный отдых, мы только что роман закончили, время есть.

Роман мы не закончили, но маме об этом, конечно, знать не нужно. И мы его не закончим, если я не отосплюсь и не приведу свои нервы в порядок. Мама смотрела с подозрением:

– Да? И чем ты собираешься заняться?

– Спать буду.

– А потом?

– Опять спать. И так все семь дней. – Я забралась с ногами в большое продавленное кресло и предложила: – Давай мебель поменяем.

– Зачем? – удивилась она.

– Ну, эта старая. Купим новую, удобную.

– Меня и эта устраивает.

– А меня – нет. Завтра поеду и выберу сама, если ты не хочешь.

На это мама пойти не могла – в квартире она все всегда делала сама, от ремонта до замены сантехники, и потому доверить мне вопрос выбора мебели точно не решилась бы.

– У меня два отгула есть, – с сомнением в голосе произнесла она. – Но деньги…

– Мамочка, деньги есть, не волнуйся. Главное – чтобы к душе пришлось.

На том и остановились. Назавтра, пока я спала, мама съездила на работу и оформила отгулы. Я же с трудом оторвала голову от подушки и долго не могла понять, где нахожусь – уже привыкла просыпаться в своей комнате, обставленной совсем другой мебелью.

Мама по традиции не готовила завтраки, сама она пила только кофе, а готовить для меня, сидевшей все время дома, не считала нужным. Не изменила она себе и сегодня, хотя на столе я увидела пакет из ближайшей кулинарии, там оказались булочки с сахарной корочкой и слойки с творогом. Прямая зависимость между работающей дочерью и иждивенкой налицо…

Мы потратили почти весь день, пока нашли то, чего хотелось бы маме, и она с удивлением наблюдала за тем, как я расплачиваюсь и оформляю доставку и услуги грузчиков, а также договариваюсь о вывозе старой мебели. Когда мы вышли на улицу, она протянула:

– Да, дочь… не ожидала я от тебя…

– Мам, ну давай хоть сегодня ругаться не будем, – попросила я, беря ее под руку.

– Да я ж не ругаюсь… думала – не доживу до такого… на работе все бабы рассказывают, как им дети помогают, а я сижу и боюсь, что у меня тоже спросят. А теперь…

И я очень живо представила, как она выходит на работу и небрежно бросает что-то о том, как дочь поменяла ей мягкую мебель. Наверное, мне этого не понять, своих детей у меня нет.

Все оставшиеся дни мама то и дело задавала мне какие-то вопросы о жизни в доме Аглаи, и приходилось быть начеку, чтобы не сболтнуть лишнего. Наконец я не выдержала:

– Мама, а ты кому-то говорила, где я работаю?

– Нет! – горячо заверила родительница. – Сказала, что в издательстве, кому какое дело…

– Мама, я не просто так спрашиваю, – начала нагнетать я. – У меня в договоре пункт о неразглашении, понимаешь? Я не имею права обсуждать работодательницу ни с кем, имей в виду.

– Да что ты, Наташка! Прямо секретный объект какой-то…

– В каждом деле своя специфика, – загадочно произнесла я, и мама посмотрела на меня с еще большим уважением.

Я же, признаться, слегка заскучала. Мне не хватало общения с Аглаей, ее суждений обо всем, ее творческих запоев. Я привыкла, что моя жизнь теперь с самого утра расписана по минутам, и семь дней безделья оказались чересчур выматывающими. В общем, к концу недели я чувствовала, что вымоталась я еще сильнее, чем до этого. Выписанные врачом таблетки практически не действовали, спала я по-прежнему плохо и шаги слышала даже здесь, в квартире, где прожила всю жизнь. Это превратилось в навязчивую идею, я поймала себя на том, что постоянно оглядываюсь на улице, словно жду слежку.

Голова болела все сильнее, но я списывала это на недосып, компенсировать который даже в отпуске у меня не получилось. Стены родительской квартиры давили после просторных хором Аглаи, мне все время не хватало воздуха и хотелось распахнуть настежь все окна. Словом, за эти семь дней я измучилась сильнее, чем за все время, проведенное у Волошиной. Там я хотя бы чувствовала себя нужной, а здесь – уже чужой.

Мама то и дело заговаривала со мной на какие-то волновавшие ее темы, но едва я открывала рот для ответа, как она довольно резко прерывала меня и продолжала говорить сама. Во время одного из таких разговоров, если это вообще можно так назвать, мне на ум пришла фраза, брошенная как-то Аглаей. «Не всегда люди хотят советов. Поэтому прежде, чем давать их, поинтересуйся – а нуждаются ли собеседники в помощи. Вполне вероятно, что в ответ ты услышишь: «Нет, спасибо, мне просто нужно было выговориться», – сказала она тогда, и только сейчас я поняла, что имелось в виду. Маме не нужны были мои советы, не нужны были мои мысли по каким-то вопросам, она просто хотела выговориться. И я перестала обижаться на нее.

К пятнице я уже начала считать часы до того момента, как мне нужно будет собирать вещи и ехать назад, в загородный поселок. В мой дом с привидениями.

Матвей

Он начал ловить себя на том, что с большим напряжением входит в отделение реабилитации, в то крыло, где лежала Куликова. Он не мог объяснить себе этого странного чувства, возникавшего всякий раз, едва он видел ее скрюченную на кровати фигуру в серой толстовке с капюшоном, вечно натянутым на глаза, как будто даже в помещении пациентка мерзла. От Куликовой ощутимо веяло каким-то раздражением, желанием скрыться от всех, сделаться невидимой. Она, по словам медсестер, практически никогда не спускалась в зимний сад, гулять предпочитала в одиночестве, углубляясь в самые дальние углы парка. Ее никогда не видели разговаривающей по телефону, а пропуском, выписанным Матвеем для странной посетительницы, воспользовались всего единожды. Вокруг Куликовой словно был очерчен круг, преодолеть который никто не мог или не хотел. Или она не позволяла. К психологу она ходила, но всякий раз Евгений Михайлович жаловался на то, что никак не может прошибить блоки, тщательно выстраиваемые пациенткой во время беседы.

– У меня складывается впечатление, что психологию она знает куда лучше меня, а в теориях Фрейда и Юнга ориентируется быстрее, чем я обдумываю маршрут от клиники до дома, – сказал он как-то в ординаторской. – Какая-то мутная баба, вот что я вам скажу, и общаться мне с ней не то что неприятно – откровенно страшно. Вы видели, как она смотрит?

Матвей пожал плечами. Он ничего, кроме затравленности, во взгляде Куликовой не замечал, а вот Евгений Михайлович, похоже, заметил что-то еще.

– Нет, Матвей Иванович, вы как хотите, а я с ней работать отказываюсь, – заявил психолог однажды, прямо накануне очередной операции у Куликовой.

– Это еще почему? – удивился Матвей.

– Я чувствую, что она совершенно не та, за кого пытается себя выдать, но никак не могу уцепиться хоть за что-то, и это сводит меня с ума. Я спать перестал, – пожаловался Евгений Михайлович, открывая настежь окно, словно хотел вобрать в легкие побольше свежего воздуха.

– Это эмоции, Евгений Михайлович, и не мне вам объяснять, что мы не имеем на них права, когда дело касается наших пациентов. И потом – не постучишь же человеку по голове, как по арбузу, чтобы понять, хороший он или нет.

– А я бы с удовольствием постучал.

– Мне она тоже не особенно нравится, но выбора нет, человек обратился за помощью, мы обязаны эту помощь ему оказать.

– Да она не за помощью обратилась, могу голову прозакладывать! Она, как змея, кожу сменить с нашей помощью решила, потому что я чувствую – есть что-то, от чего она бежит! – воскликнул психолог, разворачиваясь от окна и гневно глядя на Матвея.

– Нас это не касается.

– Вот! Вот и Аделина Эдуардовна то же сказала!

– А зачем вы обсуждаете мою пациентку с Аделиной Эдуардовной? – удивился Матвей.

– Потому что я уже не знаю, в какие двери мне стучать, чтобы хоть кто-то задумался!

– Евгений Михайлович, вам не кажется, что вы немного преувеличиваете масштаб происходящего? С чего вообще вы взяли, что с Куликовой что-то не так? Да, она странная, скрытная, неприятная тетка, но это, скорее всего, связано с тем, что она долгие годы взращивала в себе комплексы по поводу почти несущественных дефектов внешности. У нее испортился характер, она утратила все коммуникативные навыки – так, кажется, у вас называется отсутствие каких бы то ни было связей с людьми и миром? Но это вполне объяснимо. Кроме того, есть ведь люди, которые не нуждаются в общении с кем-то, и вы знаете это не хуже моего, – сказал Матвей, чувствуя, что нужно как-то переводить разговор на другую тему, потому что психолог взвинчен и никак не может успокоиться.

– Да, но…

– Евгений Михайлович, мне кажется, что вам нужно отдохнуть. Уж от Куликовой – точно, – мягко перебил Мажаров. – Я думаю, что в ближайшую неделю не будет необходимости в беседах. Завтра я ее прооперирую, и говорить она не сможет, так что и вы отдохнете, и она, может, подобреет.

Психолог только рукой махнул, закрыл окно и вышел из ординаторской. Матвей проводил взглядом его чуть ссутуленную спину, покачал головой и постарался выбросить этот разговор из памяти. Истерик он не любил, а истерики у врачей вообще считал делом стыдным, словно бы демонстрирующим профнепригодность.

Сам он должен был зайти сегодня к Куликовой и объяснить ей в общих чертах ход предстоявшей завтра операции. Делать это ему, признаться, не очень хотелось, но так уж было положено. Когда Матвей вошел в палату, Куликова лежала на боку, укрывшись до подбородка одеялом, и, казалось, крепко спала. Мажаров почувствовал облегчение – разговор можно перенести – и развернулся тихонько, чтобы выйти, и тут ему в спину прилетело:

– Убегаете?

Матвей с трудом сдержался, чтобы не вздрогнуть.

– А вы не спите?

– Нет. Лоб болит, – пожаловалась Куликова.

– Давайте посмотрим.

Он снял бандаж и внимательно осмотрел шов, нажал пальцем в нескольких местах, но не обнаружил ничего, что могло бы вызывать болевые ощущения.

– Кажется, у вас это называется фантомными болями, – сказала Куликова глуховато. – Болит спиленная кость. Интересно, болят ли у людей обрезанные носы.

– Не интересовался.

– А попробуйте.

– И зачем же? – накладывая бандаж заново, спросил Матвей.

– Получите новый опыт, – с насмешкой в голосе произнесла она.

– Послушайте, Наталья Анатольевна, – вдруг потерял терпение Матвей. – Я понимаю, что у вас, возможно, есть причина не испытывать ко мне теплых чувств, это вполне нормально, но имейте хотя бы элементарное уважение к человеку, который старается помочь вам и выполнить все пожелания по изменению дефектов внешности! Ваш сарказм порой неуместен, а поведение просто отталкивающе. Не мое дело копаться в вашей голове и жизни, но ведь пропадает и желание исправлять что-то внешнее.

С этими словами он развернулся и вышел из палаты, так и не объяснив Куликовой ход предстоявшей завтра операции.

«Зачем она делает это? – думал он, шагая по переходу в административный корпус. – Такое ощущение, что старается оттолкнуть от себя как можно больше людей, даже тех, кто пытается ей помочь. Может, психолог прав и она действительно что-то скрывает?»

Сегодня было его дежурство, Матвей успел сходить в кабинет к Аделине, проконтролировать, чтобы она поехала домой, а не засиделась, как обычно, за бумагами. Она, конечно, заворчала, но подчинилась и покинула здание клиники, пообещав утром привезти ему свежую рубашку. Проводив Аделину, Матвей сделал обход в послеоперационных палатах и вернулся в ординаторскую. Работы не было, Мажаров маялся от безделья и прокручивал в голове завтрашнюю операцию. Неожиданно дверь ординаторской распахнулась, и на пороге возникла Куликова в своей неизменной толстовке с натянутым на глаза капюшоном.

– Можно?

– Ну, вы ведь уже вошли, – закрывая на мониторе окно с ее фотографиями, сказал Матвей.

– Я пришла извиниться, – объявила Куликова, входя и усаживаясь на диван.

– Да? А что вдруг?

– Подумала, что не стоит грубить человеку, который завтра окажется над моим лицом со скальпелем в руке.

– Вы это серьезно?

– Более чем, – заверила она без тени улыбки.

– Наталья Анатольевна, вы всерьез думаете?..

– Господи, да у вас совершенно отсутствует чувство юмора, – сочувственно сказала Куликова, чуть сдвинув капюшон с лица. – Как вы живете с таким каменным выражением лица?

– Я же не спрашиваю, как вы живете с вечно капающим с языка ядом.

– Один – один, – оценила она. – Вы правы, живу тяжело. Но привыкла за столько лет.

– Ну, вот и я привык. У вас все?

– Не сердитесь, Матвей Иванович, я совершенно не хотела вас чем-то обидеть. И очень вам благодарна за то, что вы делаете. – И Матвею вдруг показалось, что он не слышит ни капли искренности в этой фразе.

– Считайте, что я принял ваши извинения. На ночь я назначил вам снотворное, отдохните перед операцией.

Он надеялся, что после подобной отповеди Куликова встанет и покинет ординаторскую, но нет – она продолжала сидеть, сверля его тяжелым взглядом исподлобья.

– У вас что-то еще?

– Мне интересно, какая женщина должна быть у такого мужчины, – негромко сказала Куликова, по-прежнему не сводя с него взгляда.

– Ну, уж это вас точно не касается, – внутренне свирепея, произнес Матвей.

– Как знать… – загадочно изрекла Куликова и встала. – Действительно, мне пора прекратить дразнить вас, хотя, не скрою, это очень интересно. Вы отлично владеете собой, очевидно, это издержки профессии. До завтра, Матвей Иванович. – И она вышла из ординаторской, совершенно неслышно закрыв за собой дверь.

«Она точно ненормальная, – вздохнув, с раздражением констатировал Матвей. – И дело тут, похоже, вовсе не в ее комплексах, она просто такая – и все».

В операционную он шел совершенно спокойным, хорошо выспался ночью и чувствовал себя прекрасно. В соседней предоперационной мыла руки Аделина, о чем-то оживленно разговаривая с Филиппом, которого взяла сегодня ассистентом – предстояла довольно сложная пересадка кожи. Матвей мысленно пожалел о том, что назначил Куликову на сегодня, мог бы сам поработать с Аделиной, но потом вспомнил, что они договорились не делать этого.

– Понимаешь, я не хочу, чтобы пошли какие-то слухи, – сказала Аделина. – Я никогда раньше не брала тебя ассистентом, так к чему начинать эту практику теперь, когда мы… ну…

– Я понял, – улыбнулся Мажаров, забавляясь ее смущением и ярким румянцем, вдруг залившим обычно бледные щеки. – Оставим все как есть, хотя мне, безусловно, жаль упускать такую возможность.

– Ничего, посмотришь в записи.

На том и разошлись, и теперь Матвей готовился к своей операции, а Аделина, похоже, инструктировала Филиппа, проговаривая ему ход процедуры шаг за шагом. Мажаров вдруг вспомнил, что именно так всегда поступала ее мать, Майя Михайловна, когда брала кого-то из своих студентов в операционную. Он знал, что Аделина никогда не бывала на операциях матери, но, видимо, переняла эту манеру инстинктивно. Он знал и то, что в квартире Драгун хранится целый архив Майи Михайловны, состоящий из записей и видеокассет, которые Аделина то и дело просматривала в кабинете. Драгун-старшая была общим хирургом, но Аделина всякий раз находила в ее технике что-то пригодное для собственной работы.

Когда он спиной ввалился в операционную, держа перед собой чистые руки, Куликова уже спала на столе, а в изголовье сидел анестезиолог Сергей, внимательно наблюдавший за показаниями на мониторе.

– Ну что, сегодня дарим даме новые губы и разрез глаз? – спросил он, пока Матвей, уже в халате, совал руки в стерильные перчатки.

– Да. Надеюсь, это сделает ее хоть немного мягче.

– Ты знаешь, она какая-то странная, – сказал Сергей, поворачиваясь на крутящейся табуретке. – Сейчас разговаривали с ней, пока к наркозу готовились, так она у меня почему-то спросила о жене.

– Да? Странно. Меня тоже вчера пыталась на подобный разговор вывести.

– Знаешь, до чего договорились? До того, что любовь нужно постоянно доказывать. И что в доказательство этих самых чувств людям непременно нужно видеть чужие мучения и страдания. Хорошая теория?

– Глупая.

– Ну, почему? Возможно…

– Слушай, Серега, я даже обсуждать этот бред не хочу, – прервал Матвей. – Вряд ли твоей супруге нужно, чтобы ты каждый день испытывал мучения и наконец-то понял, что ты ее любишь. Нормальные люди такими категориями не мыслят.

– А Куликова, по-твоему, ненормальная?

– Серега, мы зачастую имеем дело с травматиками – в том смысле, что они сами травмируют себя мыслями о несовершенстве собственной внешности. У кого-то это в большей степени, у кого-то в меньшей, а у Натальи Анатольевны просто через край. Но мне, как человеку нормальному, эти ее теории глубоко отвратительны. Так что давай-ка сосредоточимся на исправлении ее внешности, раз уж не в наших силах исправить ее внутреннее.

Сергей изобразил аплодисменты и снова отвернулся к монитору.

– Начинаем. Скальпель, – и Матвей привычным жестом протянул руку в сторону стола с инструментами.

Через два часа все было закончено. Наложив на все лицо Куликовой повязку, Матвей испытал неожиданное облегчение. Если все пройдет без осложнений, он через пару недель передаст все заботы о Куликовой врачу в реабилитации и забудет о ней, насколько это вообще возможно. Определенно, общение с этой женщиной давалось ему тяжело и вызывало только негативные эмоции, каких Матвей давно не испытывал.

Аделина

Моя жизнь внезапно изменилась, и я с удивлением обнаружила, что эти изменения мне нравятся. Все страхи ушли, прошлое отступило в тень, и теперь я просто жила каждый день, чувствуя себя совершенно другой. Меня по-прежнему увлекали работа и клиника, но теперь это не отнимало сто процентов моего времени. А главное – мне было к кому возвращаться домой. Вернее, с кем. Мы вели себя как подростки, на работе сохраняя отстраненно-деловые отношения, но в сообщениях, отсылаемых друг другу при первой возможности, позволяли себе быть собой – влюбленными людьми, нашедшими, наконец, друг друга. Матвей вне клиники оказался совершенно иным человеком, просто удивительно, как я не заметила этого за предыдущий год нашего общения. Возможно, все дело в том, что я никогда не рассматривала его как мужчину, только как коллегу. Мы бываем удивительно слепы…

Мирное течение моей новой жизни омрачали только звонки Владыкина. Оксанка так и не объявилась, телефон ее по-прежнему не отвечал, и Сева не находил себе места. Даже Оксанкину мать он подозревал теперь в сговоре, считал, что теща знает, где находится его жена, но скрывает это. Я понятия не имела, прав ли он, но, неплохо зная свою подругу, допускала, что она могла посвятить мать в свои дела, раз уж не получилось довериться мне. Мать есть мать, наверняка покричала, пошумела, но смирилась и приняла выбор дочери. Мне же Сева звонил исключительно с одной целью – узнать, не звонила ли Оксанка. Но она, разумеется, не звонила, и я даже представления не имела о том, где вообще она может сейчас находиться, скорее всего, укатила со своим Колпаковым в столицу.

После разговоров с Севой настроение у меня портилось, Матвей это замечал, но из деликатности не выражал никаких эмоций, хотя, мне кажется, доволен не был.

Он и сам в последнее время то и дело погружался в какие-то свои мысли, и я почти физически ощущала его отсутствие, даже когда он был рядом. О чем он думает, он не говорил, а я не спрашивала, полагая, что это не слишком тактично – в конце концов, у человека могут быть какие-то свои мысли, которыми он имеет полное право не желать делиться ни с кем. Наверное, любую другую женщину это бы задевало, но не меня. Мне вообще не было свойственно желание присвоить человека целиком. Наверное, потому, что Одинцов никогда не позволял этого. Или дело не в нем, а в том, что я устроена совершенно иначе, чем большинство женщин? У меня профдеформация – умение мыслить стратегически и не зацикливаться на незначительном. Та же Оксана всегда говорила, что теряет интерес к мужчине, если не имеет возможности контролировать все, что происходит в его жизни – от телефонов до почтовой переписки. Мне же, любившей иметь собственное пространство, куда никому не должно быть входа, казалось нормальным, что и у другого человека есть потребность в этом же. И нарушать это пространство мне казалось неприличным, неправильным.

Мы по-прежнему ездили на работу порознь, встречались на парковке, как будто случайно, и вместе шли до корпуса – ну что в этом такого, встретились, дошли, разошлись в холле каждый в свою сторону? Нормально же. Но иногда во взгляде Василькова, например, я вдруг замечала что-то новое – прежде он не смотрел на меня с плохо скрываемым интересом. В такие моменты мне казалось, что он все знает о нас с Матвеем, но я не могла понять, одобряет или, напротив, осуждает меня за этот роман на работе. Хотя… какое мне до всего этого дело?

Звонок с незнакомого номера застал меня врасплох – я только что пришла с операции, ужасно ныла спина, хотелось хоть десять минут полежать на жестком диване перед тем, как сесть за компьютер и начать набирать протокол. Но мобильный надрывался, пришлось ответить. К моему глубочайшему удивлению, из трубки полился Оксанкин голос:

– Деля, Деля, ты меня слышишь?

– Слышу, – машинально отозвалась я.

– Делечка, скажи мне, как там дома у меня дела?

От такой наглости я совершенно ошалела:

– Как у тебя дома дела? А что конкретно тебя интересует, дорогая? Свет, газ, канализация? Что именно? Или, может, состояние супруга, которого ты так изящно кинула? Так позвони ему сама и спроси – или духу не хватает, как обычно?

– Ты что вызверилась? – обиженно протянула она. – Я же переживаю, как он там, что он…

– Ты совсем идиотка, да? Ты в очередной раз предала человека и теперь еще имеешь наглость говорить, что переживаешь? Или что – идиллия с богемой дала трещину, как и в прошлый раз?

И вот тут я, кажется, попала в самую точку, хотя куда там было целиться, все и так ясно. Оксанка неожиданно разрыдалась:

– Он мне изменяет!

– Нет, дорогая, это он не тебе изменяет, а с тобой, – поправила я. – С тобой – одной длинноногой блондинке, кажется, какой-то актрисе. Не понимаю, как до тебя сразу это не дошло. Ты где вообще? В столице небось?

– Куда там! – прорыдала Оксанка. – Сижу в какой-то съемной халупе в пригороде, до центра полтора часа электричкой. Тут клопы, представляешь?! Он приезжает раз в два дня, мы почти не общаемся, не бываем вместе, я тут взаперти, как в тюрьме!

– Ну, ты не привирай уж – как в тюрьме.

– А куда мне ходить одной? В супермаркет?

– А ты надеялась на приемы и киношные тусовки?

– Деля! Я тебя умоляю – мне и так плохо, хоть ты не нагнетай!

– А, так тебя еще и пожалеть надо? За этим звонишь? Ты же во время нашей последней беседы сказала, что мы все мизинца не стоим твоего обожаемого Колпакова, что он единственный человек на свете, который тебя понимает без слов. Ты же сказала, что тебе вполне хватит его одного, чтобы заменить весь мир. Ну, и как? – Я схватила сигарету и закурила, открыв настежь окно, сделала пару затяжек и продолжила: – Разумеется, когда влюбляешься, то слепнешь и глохнешь, но глупеть-то зачем? Зачем считать всех, кто был вокруг тебя до встречи с очередной великой любовью, лишними? Зачем выталкивать их из своей жизни, объясни? Ведь может сложиться и такая, к примеру, ситуация… Вот, смотри. Ты заменяешь всех одним-единственным человеком, идешь за ним, слепо во всем доверяясь, потому что как иначе, ведь ты его выбрала, ты его любишь. А он вдруг отпускает твою руку и исчезает за ближайшим поворотом. И все – его нет, но нет и тех, кого ты так запросто когда-то заменила этим человеком. Ну, и какие теперь у тебя ощущения? Когда ты бросила всех ради большой любви, а большая любовь внезапно бросила тебя? Каково это – оглянуться и не увидеть тех, кто был до?

Я выпалила это все на одном дыхании и умолкла, ожидая, когда смысл сказанного мной дойдет до Оксанки. Она молчала. Будучи вполне неглупой женщиной, она, наверное, отлично понимала, что я права. Ее в очередной раз кто-то кинул, и ей приходится признать, что все ее резкие движения, все ее колкие фразы в адрес близких – Севы и меня – теперь выглядят жалко и смехотворно. Потому что Колпакова, судя по всему, опять нет, а мы есть. И мы никуда не денемся, потому что любим ее по-настоящему.

– Деля… мне надо отсюда выбираться.

– Так выбирайся.

– Я боюсь…

– Не переигрывай, прошу тебя. Ты – не маленькая бедная девочка, которую держит в заложниках злой дядя. Ты взрослая самостоятельная тетка, так вставай, вытирай сопли и возвращайся. Деньги на билет есть?

– Нет… – прорыдала она. – Он мне ничего опять не заплатил, а я написала ему сценарий по какому-то роману женскому. Сказал – позже заплатит, принес еще две книги, а я не хочу так больше. Я хочу, чтобы он со мной вместе работал, чтобы я была ему необходима… а не так, одна, в чужой грязной квартире…

– Так, если ты немедленно не прекратишь нести эту чушь, я положу трубку и больше никогда ее не сниму, поняла? – рявкнула я, осознавая, что только резкостью, только вот такими обидными словами я смогу хоть как-то смотивировать Оксанку на действия. – Я сейчас переведу тебе деньги, немедленно купи билет и прилетай домой, слышишь? И не устраивай там прощальных сцен, даже не вздумай, ясно тебе?

– Ясно… – пролепетала Оксанка.

– Значит, так. Деньги придут сразу, покупка билета займет минут пятнадцать. Через полчаса я звоню, и ты называешь мне номер рейса, все понятно? И запомни – если ты не сделаешь этого, забудь о моем существовании вообще.

– Я поняла… – еле слышно прошелестела она. – Деля, спасибо…

– На здоровье, – иронично бросила я и нажала кнопку отбоя.

Перекинув на Оксанкину карту сумму денег, достаточную на билет и мелкие расходы, я засекла время и легла на диван, вытянув ноги и чувствуя, как ноет спина. Надо бы на массаж, что ли, походить… времени, правда, совсем нет, я вернулась к написанию докторской диссертации – Матвей настоял, сказав, что негоже бросать все на полпути, и это тоже требовало определенных усилий. Кроме того, теперь у меня была еще и личная жизнь.

Ровно через полчаса я набрала номер, с которого звонила Оксанка, выслушала ее отчет о покупке билета, записала номер рейса и сказала, что непременно встречу ее в аэропорту завтра. Теперь меня мучил еще один вопрос: надо ли звонить Севе? Взвесив все «за» и «против», решила, что в такой ситуации самое лучшее для них обоих – внезапность. Оксанка приедет, Сева увидит ее и… ну а как они там дальше разберутся, от меня уже не зависит.

А буквально через час мне позвонили с пропускного пункта и сказали, что меня хочет видеть следователь Невзоров. Ну, вот только его мне сейчас и не хватало с его загадками…

– Его по пропуску впустить? – спросил начальник охраны, и я удивилась:

– Откуда у него пропуск, я не выписывала?

– Говорит, доктор Мажаров выписал вчера.

– Ну, раз выписал, то впускайте. И пусть кто-нибудь его сразу ко мне проводит.

Я положила трубку, но тут же передумала и набрала номер ординаторской:

– Попросите доктора Мажарова зайти ко мне в кабинет немедленно.

Когда Матвей пришел, я уже сидела в кресле и настроилась на серьезный разговор.

– Вызывала? – спросил Матвей, входя в кабинет.

– Вызывала. С каких пор ты выписываешь пропуска на территорию сотрудникам прокуратуры без моего ведома?

– Что? – удивился Матвей, садясь напротив меня. – Ну, выписал, вчера позвонили, интересуются одной моей пациенткой.

– И ты считаешь, что главный врач клиники не должен быть в курсе подобных событий?

– А что случилось-то?

– Вот это я и хочу у тебя узнать, пока следователь к нам шествует.

– Деля, ей-богу…

– Аделина Эдуардовна! – отрезала я, заметив, как напрягся сразу Матвей.

– Простите. Так вот, Аделина Эдуардовна, – с нажимом произнес он, – дело в том, что прокуратура интересуется пациенткой Куликовой, я так понял, у них в работе дело о ее исчезновении. Они проверяют все версии, все больницы, и наша клиника – не исключение. Не понимаю, почему я как лечащий врач не могу решить такой мелкий вопрос самостоятельно.

– Потому, что главный врач здесь я, и за все, что происходит в клинике, несу ответственность тоже я. В том числе и за пациентов.

Нашу наметившуюся ссору прервало появление на пороге Невзорова в сопровождении сотрудника охраны.

– Добрый день, – произнес он, входя. – Могу я поговорить с вами?

– Добрый день, Валентин Игоревич, – сказала я, вставая. – Проходите, располагайтесь. Чем обязана?

– А вы, я так понимаю, доктор Мажаров? – мельком заглянув в блокнот, который держал в руке, спросил Невзоров.

– Да, это я.

– Вы мне тоже нужны. Пациентка Куликова Наталья Анатольевна – ваша?

– Да, моя.

– Мне необходимо ее увидеть.

– Зачем? – спросила я.

– Отрабатываем версии. Есть заявление о пропаже женщины с такими данными, проверяем.

– Хорошо, Матвей Иванович вас проводит и даст всю необходимую информацию.

– Могу идти? – с еле уловимой насмешкой спросил Матвей, вставая.

– Да.

Они ушли, а я задумалась. Никогда мне не нравилось появление на территории моей клиники сотрудников правоохранительных органов… Но, может, дело действительно в обычной отработке версий?

Матвей

Из кабинета Аделины он вышел с чувством легкого раздражения. Отчитала, как мальчишку, пойманного за неблаговидным делом! Ничего криминального он не совершил, с чего вдруг Аделина так взбесилась?

Шедший рядом следователь спросил:

– А как давно она у вас находится?

– Кто? – не сразу переключился Матвей.

– Куликова Наталья Анатольевна.

– Дату точно не помню, но мы это из истории выясним.

– Давайте сперва к пациентке.

Матвей отвел следователя в лечебный корпус, взял у дежурной сестры накидку, протянул ему:

– Пожалуйста. У нас все-таки хирургия.

Но в палате Куликовой не оказалось. Матвей вышел на пост и спросил у сестер, куда могла пойти пациентка, не к психологу ли случайно, но дежурившая Лена, посмотрев записи, сказала, что на сегодня никаких бесед с Евгением Михайловичем не назначено, он вообще в клинике отсутствует.

– Странно… – пробормотал Матвей. – Попробуйте поискать ее, хорошо?

– Да, сейчас.

Лена ушла, а Матвей предложил следователю пройти пока в ординаторскую.

– Нам позвонят, как только ее найдут. Хотите кофе? – предложил он. – Вы промокли, такой ливень…

– Да, не рассчитал, – глядя на свои мокрые ботинки, сказал Невзоров. – И кофе хорошо бы. А заодно посмотрим дату поступления.

Они вернулись в административный корпус, Матвей налил две чашки кофе, поставил перед следователем пепельницу и приоткрыл окно:

– Нас, к счастью, пока не гоняют за курение в ординаторской.

– Это хорошо, – пробормотал Невзоров, грея руки о чашку. – Так что там с историей?

Пока Матвей загружал компьютер и искал нужный файл, позвонила Лена и сказала, что Куликовой нигде нет.

– Ну, в принципе у меня есть ее фотографии, – произнес Матвей, обращаясь к следователю.

Тот оживился:

– Да? Это замечательно.

– Ну, у нас все-таки клиника пластической хирургии, потому в каждой истории болезни имеется фото пациента до операции. Вот, пожалуйста, – он открыл файл и развернул монитор к Невзорову.

Следователь вынул из блокнота небольшой снимок и поднес его к экрану. Нет, это была совершенно другая женщина, разве что отдаленно похожая на ту Куликову, чье лицо смотрело на них с монитора.

– Нет, не она, – с легким сожалением произнес Невзоров, пряча свою фотографию обратно в блокнот. – Но отрицательный результат тоже результат. Что ж, будем искать дальше. Я сейчас быстренько протокол набросаю, подпишете?

– Конечно.

После всех формальностей Невзоров поднялся, с сожалением бросил взгляд за окно – ливень только усилился – и попрощался.

Матвей же закрыл файл с историей болезни и задумался. Куда же могла пропасть Куликова? Не гулять же ушла в такую погоду?

«Надо будет проверить перед уходом», – подумал Матвей и благополучно забыл об этом.

Утром во время обхода он вспомнил, что не проверил вчера наличие Куликовой в палате, и задал ей вопрос напрямую. Она ответила, что была в зимнем саду, пыталась работать.

– Мне деньги с неба не падают, – объяснила женщина без тени улыбки. – Только у вас там сквозняки, меня, кажется, продуло, на ночь даже пришлось просить жаропонижающее.

Он проверил – действительно, дежуривший ночью Филипп сделал отметку о повышенной температуре и инъекции.

«Почему я ей не верю? – думал Матвей, глядя на экран. – Такое впечатление, что она все время притворяется. Причем притворяется плохой, и это ей не слишком удается».

С Аделиной тоже что-то с утра не заладилось. Она молча встала, собралась и вышла из дома без него, хотя обычно они делали это вместе – шли на парковку, садились в машины, выезжали друг за другом из двора, сложился уже такой маленький семейный ритуал. Сегодня же что-то пошло не так.

«Неужели из-за вчерашнего злится? – с удивлением думал Матвей, собираясь на работу. – Вообще на нее не очень похоже, но кто знает… Может, попал в настроение».

Но когда, приехав в клинику, не обнаружил на парковке машину Аделины, Мажаров заволновался. То, что по дороге с ней ничего не случилось, он понимал – сюда невозможно было добраться каким-то иным путем, и если бы авария или что-то еще, он бы увидел. Нет, значит, она не собиралась с утра в клинику, а вот это уже странно. Он несколько раз звонил ей, но Аделина трубку не снимала.

«Ну, здравствуйте, приехали, встречаем женскую истерику, – почти раздраженно подумал Матвей, в очередной раз отсчитав в трубке пятнадцать гудков. – Да хоть бы повод был, а то так, мелочь. Никогда бы не подумал».

Аделина не приехала в клинику вообще, Васильков, заменявший ее, только плечами пожал на вопрос о том, где шефиня, и как-то подозрительно посмотрел на Матвея.

В отвратительном настроении Мажаров ехал домой и никак не мог придумать, как вести себя. Больше всего пугало возможное молчание – тишина в квартире, только чуть слышный шелест перелистываемых страниц или стук пальцев по клавишам ноутбука, и – ни слова. Он с детства этого не выносил, мать всегда наказывала его именно молчанием, и хуже наказания Матвей представить себе не мог.

Аделина оказалась дома – действительно, сидела в кабинете и споро бегала пальцами по клавиатуре. Когда Матвей вошел, она отвлеклась от своего занятия, сдвинула очки на лоб и совершенно обычным тоном произнесла:

– Ужин на плите, разогрей, пожалуйста, сам, а то я мысль потеряю.

– Не понял… – протянул Матвей удивленно.

– Чего ты не понял?

– А что происходит вообще? Ты где была весь день?

– Занята была. А что за тон?

– Нормальный для человека, на чьи звонки не ответили за день ни разу.

– Прости, действительно не было возможности, а потом уже и смысла – все равно бы вечером встретились.

– Не скажешь, где была?

Она вздохнула:

– У Владыкиных.

Матвей вдруг почувствовал, что в ее жизни есть люди, гораздо более важные и значимые для нее, чем он. Она нянчится с этим великовозрастным младенцем Севой, по первому зову бежит к нему, возвращается за полночь. И он, Матвей, почему-то должен относиться к этому с пониманием – это, видите ли, ее близкий друг.

– Что, снова вытирала сопли? Когда надоест? – спросил он враждебно.

– Матвей… – изумленно протянула Аделина. – Ты что? Зачем ты так?

– Как – так? Вот скажи – как? Я звонил тебе весь день, ты не соизволила даже один раз трубку снять, зато мчишься к этому своему Севе, стоит только тебе его голос в трубке услышать!

– Матвей…

Но Мажарова, к его собственному удивлению, уже понесло – он развернулся и, не говоря больше ни слова, вышел, хлопнув дверью, как истеричка. Он понимал, что ведет себя глупо и недостойно, но ничего не мог поделать с поднявшейся вдруг откуда-то из глубины сердца яростью и – обидой. Да, именно обидой, он понял это, выезжая из двора. Он обижен на Аделину за невнимание и ничего не может с этим поделать.

Ночь он провел у себя, хотя квартира была уже совершенно нежилой, пыльной и какой-то пустой. Хотелось напиться, но завтра предстояла операция, отменить которую было уже нельзя.

«Ну, что за жизнь у меня? – думал Матвей, ворочаясь на диване. – Даже нажраться, как нормальный, не могу, это непозволительная роскошь, от меня завтра человек полностью зависеть будет».

Наталья

Я работала над собственным романом. Да-да, как бы странно это ни звучало, но я писала свой первый роман – мой, а не надиктованный Аглаей. Это оказалось весьма увлекательно – придумать собственных персонажей, подарить им ту судьбу, которую я считала правильной, а не следовать догмам Волошиной и не исполнять ее требования, порой казавшиеся мне странными и нелогичными. Работала я урывками – свободного времени практически не было, приходилось выкручиваться и писать свое в промежутках между записью и редактурой текстов Аглаи. Но роман продвигался, и это заставляло меня каждый день с куда большим, чем раньше, энтузиазмом вставать с постели. Совсем скоро, скоро… Я предвкушала момент, когда увижу собственную книгу на полке книжного магазина, возьму ее в руки, открою, буду перелистывать страницы, все еще пахнущие типографской краской…

Очевидно, во мне произошли какие-то перемены, потому что Аглая вдруг тоже изменила свое отношение ко мне. Она стала какой-то подозрительной, все чаще дергала меня звонками, если вдруг я засиживалась внизу, я то и дело ловила на себе ее пристальный взгляд, от которого мне хотелось съежиться и спрятаться.

Мне казалось, что она знает. Знает о нашем разговоре с Вадимом Сергеевичем. Он приехал однажды с Ростиком, оставил того в доме, а меня пригласил на прогулку по поселку. Был довольно хмурый ноябрьский день, в такую погоду хорошо бы сидеть в теплой комнате, укутавшись пледом, сжимать в руках чашку с чаем и читать что-нибудь, а не брести по окруженной голыми деревьями аллее.

– Ну как, Наташа, довольны работой? – спросил Вадим Сергеевич, когда мы отошли довольно далеко от дома.

– Да, все в порядке. А почему вы спрашиваете? – вдруг насторожилась я. – Аглая Максимовна жаловалась? Что-нибудь не так?

Вадим Сергеевич рассмеялся и дружески обнял меня за плечи:

– Ну, что вы! Нет, конечно. Я спрашиваю потому, что довольно тяжело постоянно находиться один на один с больным человеком, это может и в депрессию вогнать, знаете ли…

Это насторожило меня еще сильнее – а что, если он откуда-то узнал о походе к врачу и о таблетках, которые я пью, чтобы иметь возможность спокойно спать по ночам?

– Нет-нет, все в порядке, – слишком поспешно сказала я. – Мне нравится работать с Аглаей Максимовной, мы хорошо поладили. Ну, мне так кажется…

– А книги? Как вы считаете, если я попрошу вас написать что-то в подобном стиле – вроде той зарисовки, что вы писали в самом начале работы, помните? Как вам кажется, спустя столько времени – вы можете уже написать лучше?

Я начала колебаться. Что-то в этом предложении казалось мне странным и даже пугающим, хотя на первый взгляд это был обычный вопрос.

Вадим Сергеевич изучающе смотрел на меня, остановившись прямо посреди аллеи, и ждал ответа, дать который я никак не осмеливалась.

– Ну, что же вы, Наташа?

– Я не знаю, что сказать…

– Правду. Всегда лучше говорить правду. Вы талантливая девушка, вы быстро учитесь, я уверен, что вам уже не составит труда написать роман самостоятельно.

– Роман?! – задохнулась я.

– Роман, роман. Вы же поняли, как это делается? Так попробуйте. Единственное условие – по стилю он должен точно соответствовать романам Аглаи.

– А… зачем?

– Наташа, я могу быть с вами откровенным? – вдруг совершенно иным тоном спросил Вадим Сергеевич.

– Да…

– Словом, Наташа… мне нужен человек, который сможет заменить со временем Аглаю.

Я вытаращила глаза и перестала дышать, по спине побежали мурашки.

– Но… зачем? А как же Аглая?

– А вы не заметили, что она уже не может работать без таблеток? Вы думаете, что это обезболивающие, а это стимуляторы, и она к ним привыкла. Но дело даже не в том. Ее романы становятся все хуже, а мне это совершенно не нужно. И вы сможете заменить ее, если будете писать так, как она.

– А… Аглая? – негромко спросила я. – Что будет с ней?

– Разумеется, ничего. Она так и будет жить в этом доме, будет получать все, что необходимо. Просто вместо вас рядом будет другой человек. А вы поселитесь в другом месте, я создам все условия, необходимые для плодотворной работы, вы ни о чем не будете беспокоиться, ни о чем думать – только писать романы.

У меня в голове зашумело. То, что предлагал Вадим Сергеевич, с одной стороны, выглядело очень заманчиво – романы, деньги, беззаботная жизнь. Но с другой… Что будет с Аглаей, когда она станет ему окончательно не нужна? Что-то я не верю в его альтруизм, не верю, что он по-прежнему будет содержать ставшую бесполезной Аглаю. И это не давало мне покоя.

– Вадим Сергеевич… дайте слово, что с Аглаей все будет в порядке, – попросила я, поняв, что пауза в разговоре затянулась и мне нужно что-то отвечать.

Он рассмеялся:

– Кем же вы меня считаете, Наташа? Чудовищем, способным выкинуть на помойку человека, давшего мне в жизни все, что я имею? Если бы не Аглая… – мне на секунду показалось, что в его голосе я слышу слезы. – И вы думаете, что после стольких лет я возьму и откажусь ей помогать?

– Нет, – смутилась я. – Но мне просто хотелось быть уверенной…

– Об этом не беспокойтесь, – твердо произнес Вадим Сергеевич, взяв меня за руку и глядя прямо в глаза. – Об Аглае позаботятся. Ну, вы согласны?

– Да, – выдохнула я, чувствуя, что в этом случае моя совесть совершенно чиста.

– Тогда приступайте, как сочтете возможным. И, разумеется, ни слова Аглае о нашем разговоре. Лишние истерики никому не на пользу – ни ей, ни нам с вами.

Именно после этого разговора я и начала писать собственный роман, который, к моему удивлению, писался так легко, словно я уже давно вынашивала эту идею и теперь просто получила возможность ее реализовать.

И все бы хорошо, если бы не Аглая. Мне становилось все тяжелее смотреть на нее, зная, что совсем скоро ее просто отстранят от дела, которое она любит и без которого жизнь ее вообще потеряет всякий смысл. Что она будет делать потом, когда все закончится? Бесцельно сидеть целыми днями в кресле и смотреть в окно? И кем будет человек, которого наймет вместо меня Вадим Сергеевич? Меня переполняла жалость – но одновременно я понимала и то, что эта ситуация поможет лично мне чего-то добиться, пусть и не под своим именем. А что? Да десятки людей пишут под псевдонимами, в этом совсем нет проблемы. Зато я обрету то, из-за чего втайне всегда так завидовала прикованной к креслу Аглае – деньги, славу, возможности. Ну и что, что на обложках книг и в титрах сериалов будет стоять не мое имя? Это уже буду я. Я стану Аглаей Волошиной – все остальное не будет иметь никакого значения.

Аделина

Я так и не поняла причины, по которой Матвей вдруг взорвался и ушел. Я действительно сперва просто не слышала звонков, а потом решила, что проще будет все объяснить дома, чем перезванивать и оправдываться. Да и в чем, собственно, мне нужно было оправдаться? В том, что я встретила в аэропорту свою непутевую подругу и повезла ее домой, где нас встретит смененный замок? Оксанка грузно осела прямо на лестничной площадке и посмотрела на меня снизу вверх жалким собачьим взглядом:

– Деля… что же это, а?

– Угадай, – раздраженно предложила я, тоже не совсем понимая, что происходит.

– Но… как же так? – растерянно вопрошала моя подруга, схватившись за голову и раскачиваясь туда-сюда, как неваляшка. – Как же он мог?

– А ты думала, он вечно будет терпеть твои фортели, да? – Я вынула сигареты, закурила. – Похоже, в Севе проснулся так старательно убиваемый тобой мужик.

– Он же… как же он будет – без меня?

– О, дорогая, за это не волнуйся, не пропадет. Он нормальный мужик, молодой еще относительно. Найдет себе, не заваляется. И ведь подберут, и любить будут, и относиться как к мужчине, а не как к удобным тапкам.

– Почему ты такая? Ну, почему?! – взвыла Оксанка, закрывая лицо ладонями. – Мне и так плохо, а ты еще добиваешь!

– А тебя, конечно, надо пожалеть? Ну, с этим не ко мне, уж извини. Я тебя предупреждала как раз накануне твоего великого похода за очередной любовью на всю жизнь – может выйти и вот так, – я кивнула на дверь с новым замком. – Ну, вот и вышло. Некого винить, кроме самой себя, Ксюша. Вставай, надо что-то решать.

– Что? Что тут можно решить? Он сменил замки в нашей квартире! Мне идти некуда!

– К матери поедешь.

– К матери?! – У Оксаны мгновенно высохли слезы. – Ты с ума сошла?! Она меня, во-первых, не пустит, а во-вторых, мы же с ней и так как кошка с собакой, а если я еще и жить у нее буду…

– А у тебя есть идея получше?

– Ну… – она просительно посмотрела на меня, и в этом взгляде читалось, что я должна бы пригласить ее к себе. Наверное, раньше я бы так и поступила. Но теперь…

Теперь было слишком много всего – и Матвей, и то, что я действительно считала Оксану виноватой в сложившейся ситуации, а идти против совести очень не хотелось. Заметив, что я медлю с ответом, Оксанка вдруг сказала:

– Постой… ты что же, не одна?

Я кивнула. Честное слово, я прекрасно понимала, что сейчас не самый удачный момент для того, чтобы рассказать ей о нас с Матвеем, и я сама не завела бы этот разговор, но Оксанка, разумеется, даже мой молчаливый кивок перевернула так, чтобы я еще и виноватой себя почувствовала:

– Ну, тогда понятно… Какого сочувствия я от тебя ждала, когда ты только и думаешь, как бы быстрее от меня избавиться! Естественно – у тебя теперь есть мужчина, зачем тебе я со своими сложностями в жизни…

– Оставь эти монологи для своих сериалов! – отрезала я, разозлившись. – Дело совершенно не в этом.

– Конечно! – поднимаясь наконец на ноги, бросила она. – Конечно же, Деля, дело не в этом. Отвези меня к маме, пожалуйста, и больше я тебя не потревожу. Наслаждайся счастьем, ты его, наверное, заслужила. – И Оксана, вздернув подбородок, взялась за ручку чемодана и покатила его к лифтам.

Я отвезла ее к матери, Оксана молча вышла из машины, даже не попрощавшись, и скрылась в подъезде. Я же, выкурив очередную сигарету, решила, что надо все же встретиться с Севой и попытаться узнать, что произошло.

Я отлично знала, где в это время суток искать Владыкина. Раз ушел из дома так рано, значит, поехал в редакцию одного из журналов, с которыми сотрудничал. И это не очень хорошо – получит гонорар, зайдет в модный у местной журналистской тусовки «Бангкок», и все, я уже ничего у него не узнаю. Нужно перехватывать его по дороге.

И это мне удалось – я подъехала к зданию редакции в тот момент, когда Сева спускался с крыльца. Я не поверила своему везению, сочла это хорошим знаком и посигналила. Владыкин поднял голову, увидел мою машину и приветливо замахал рукой. Я высунулась в окно:

– Садись, работник пера и ноутбука, подброшу домой.

Сева радостно затрусил к машине – начался дождь, и поездка в общественном транспорте его явно не прельщала. Захлопнув за собой дверку, Сева чмокнул меня в щеку:

– Ты откуда тут взялась?

– Мимо проезжала, смотрю – идешь, – приврала я, не решившись сразу сказать ему о возвращении Оксаны.

– Я вчера гениальное жаркое из утки сделал, – объявил Сева, пристегиваясь ремнем безопасности. – Ты очень кстати, сейчас попробуешь.

Я была на это согласна – время перевалило за послеобеденное, я не успела позавтракать, долго проторчала в аэропорту, потому что Оксанкин рейс надолго задержался, потом эта нервотрепка с замком и переездами… Словом, предложение Севы показалось мне самым заманчивым из всех возможных.

Дома у него царил хаос – ну, это меня не удивило, Владыкин совершенно не был приспособлен к быту, вернее – отучен Оксаной. Похоже, он даже не замечал происходящего вокруг, просто брал из шкафа очередную чистую чашку, а когда они кончались, переходил на пластиковые стаканы, которые покупал упаковками в супермаркете. Пепельницы, расставленные по всему дому, ломились от окурков, одежда валялась там, где ее, похоже, снимали, а кухня… Вот в кухне мне стало по-настоящему страшно.

– Севка, ты с ума сошел? – выдохнула я, обозревая горы грязной посуды, те же пепельницы, слой жира на плите и какие-то липкие пятна на кафельном полу.

– А что такое? – безмятежно поинтересовался Владыкин, вынимая из холодильника керамическую утятницу.

– Да ты вокруг-то посмотри, совсем, что ли, сдурел?! Я в такой помойке есть не сяду, уж извини.

– А… что же делать? – растерянно протянул он, так и замерев с утятницей в руках.

– Ты больной? Убирать! Засовывай свое жаркое назад в холодильник, сперва уберемся, потом поедим, – распорядилась я, отправляясь в ванную, где висел Оксанкин халат.

Мы убили на уборку почти три часа, но квартира стала похожа на жилое помещение, а не на приют одинокого алкоголика. Сева, к моему удивлению, прекрасно знал, где что лежит и что где должно стоять, а также прекрасно мог и пропылесосить, и пол вымыть, не говоря уже о процессе загрузки посудомоечной машины.

– Слушай, Владыкин, – сказала я, когда мы все-таки сели ужинать, – а почему ты сам все это не провернул, без моего живительного пинка?

– Да как-то… – растерянно улыбнулся Сева, накладывая в мою тарелку салат. – Я привык, что меня все это не касается, понимаешь? Что стоит мне только начать что-то делать, как Ксюша сразу кричит – не трогай, не бери, ты делаешь неправильно. Ну, а ты ведь знаешь, я не люблю криков этих, истерик… Проще ничего не делать, чем выслушивать, что делаешь не так.

– А поговорить с ней об этом ты не пробовал?

– А какой смысл? – пожал плечами Сева. – Она слышит только себя, только свои желания. Ты думаешь, я не знал, что она мне изменяет? Да знал, конечно. У нее поведение меняется, когда новый роман начинается. Она думает, что я слепой или глухой, глупый. Что я не слышу ее телефонных разговоров, не вижу переписок, не замечаю приходов домой за полночь. И ты знаешь… мы вот с тобой говорили уже об этом, и я потом понял – все. Не могу больше. Не хочу терпеть, а она не изменится. Я не хочу сидеть и ждать, когда она вернется ко мне после очередного фиаско. Ее ведь терпеть нужно, ты-то знаешь – запросы, капризы, делать она ничего не умеет и не любит. – Сева отхлебнул молока и продолжил: – Ей сперва кажется, что ради мужчины она все в себе изменит, но нет, это же невозможно. И в конце концов все всегда заканчивается одинаково – мужчина не может вынести ее характер, ее постоянные измены. Да-да, ты что же думаешь, она не изменяет каждому своему любовнику? Еще как. И я точно это знаю. Ну а терпеть это никто, кроме меня, не готов. А теперь и я уже тоже не готов. Все.

Я слушала его, боясь даже дышать. Никогда прежде Сева не рассуждал об Оксане так трезво и так спокойно, он всегда ее любил и прощал. Но, видимо, сейчас наступил переломный момент, когда он понял, что еще может устроить свою собственную жизнь, а не посвящать всего себя Оксанке в ответ на ее неблагодарность. И мне даже возразить ему было нечего, потому что головой я понимала, что он абсолютно прав. Никто не должен заедать чужой век, подчинять другого человека своим интересам – особенно когда уже нет чувств. Это просто нечестно. Да, Оксанку жалко, она моя подруга – но я не могу оправдать ее, у меня нет для этого ни оснований, ни аргументов, а как раз наоборот – я знаю много такого, что только подтвердит правоту слов и действий Севы. И я поняла, что склеивать здесь уже нечего и пытаться я не буду, нет смысла.

Я даже не сказала Владыкину, что Оксана вернулась, просто не стала – если ей будет нужно, она приедет, позвонит, найдет. А я больше не хочу в этом участвовать.

Матвей

Утром на парковке его вдруг окликнул Евгений Михайлович. Вид у психолога был странный – как будто он не спал несколько ночей, под глазами набрякли мешки, лицо было серое и помятое.

– Что-то случилось? – пожав протянутую для приветствия руку, спросил Матвей.

– Пока еще не понял. Но у меня ощущение, что я схожу с ума, – пожаловался психолог.

– Ну, подобное часто бывает летом, – улыбнулся Матвей. – Хочется в отпуск, на море, а не вот это все.

– Дело не в этом. Понимаете, мне кажется, я ее вспомнил.

– Кого? – удивился Матвей.

– Куликову эту.

– Встречались где-то прежде?

– В том-то и дело… я даже не знаю, как об этом рассказывать, потому что со стороны все выглядит абсолютнейшим бредом.

– Ну, попробуйте, а там решим, – предложил Матвей, бросив взгляд на часы. – Правда, мне нужно на обход… Может, я к вам сразу после зайду и мы поговорим?

– Да, пожалуй… – пробормотал Евгений Михайлович. – Пожалуй…

– Тогда встретимся через час.

Они разошлись в холле административного корпуса, и Матвей зашагал в ординаторскую, стараясь не думать о том, что сейчас на обходе придется встретиться с Аделиной. Он чувствовал вину за то, что повел себя вчера как мальчишка, нахамил, убежал, дверью хлопнул. За это было нестерпимо стыдно. Но внутри все равно сидела обида на Аделину, отдавшую предпочтение старому другу. Глупость, конечно, ребячество – но обидно.

Аделина выглядела уставшей, весь обход не снимала очков, очевидно, пытаясь спрятать синяки под глазами. Матвею хотелось думать, что она переживала из-за их ссоры, но в голове звучал мерзкий голосок, нашептывавший: «Не обольщайся. Диссертацией она занималась, вот и не спала. И ты тут ни при чем, даже не надейся». Мажаров поймал себя на том, что трясет головой, как вылезший из воды пес, чтобы вытряхнуть эти гнусные и неприятные мысли.

– Что с тобой? – ткнул его в бок Филипп.

– А? В голове шумит, – пожаловался Матвей.

– Может, давление? Погода-то…

Проливные дожди сменились изнуряющей жарой, обрушившейся на город сегодня с самого утра – когда Матвей выходил из дома, термометр за окном показывал двадцать два градуса, и это в половине седьмого.

– Да что я – дед старый, на погоду и давление жаловаться? – шепотом возразил он, и Филипп хмыкнул:

– Ну, не мальчик уже, это точно.

– Доктора, вам неинтересно? – прозвучал ледяной голос Аделины, и они оба быстро скроили виноватые мины.

После обхода Матвей быстро спустился в кабинет психолога – операция была назначена на одиннадцать часов, таким образом, у него еще было время на беседу. Удивляло только, что собеседником Евгений Михайлович выбрал именно его.

– Можно? – постучав, Матвей толкнул дверь кабинета.

– Да-да, проходите, Матвей Иванович.

Евгений Михайлович придвинул севшему за стол Матвею чашку с крепким чаем, сам рассеянно помешал ложкой в своей и сказал:

– Не могу отвязаться от этой мысли.

– Давайте по порядку, Евгений Михайлович, – делая большой глоток, попросил Матвей.

– По порядку, по порядку… Было это очень давно, я сейчас даже год не вспомню. Собирал я в то время материал для научной статьи, – начал Евгений Михайлович, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. – И занесло меня в один дом инвалидов. Не спрашивайте зачем, это долго и не очень интересно. Так вот. В этом доме инвалидов была своя, так сказать, звезда – молодая женщина после автодорожной аварии, прикованная к постели. Представляете – ни рукой, ни ногой не могла пошевелить. Она лежала в отдельной комнате, вроде бы за ней кто-то ухаживал. И меня попросили с ней поговорить. Знаете, я поразился. В таком плачевном состоянии, вообще практически без шансов – она улыбалась, не была замкнутой, не сетовала на судьбу, словом, сохранила совершенно адекватную психику.

– Пока ничего не понял, – признался Матвей.

– И вот я вам что скажу… Мне кажется, что ваша Куликова очень похожа на ту женщину. Очень.

– Этого не может быть, вы же понимаете. Если человек парализован… А Куликова вполне на своих ногах, работает, пластику лица вон делает.

– А мне показалось, что и она меня узнала, – сказал вдруг Евгений Михайлович. – И с того момента стала избегать или делать все, чтобы я сам отказался от сеансов с ней.

– Мне кажется, вы просто спутали. Вполне возможно, что Куликова напомнила вам ту женщину, так бывает, все на кого-то похожи. Но с медицинской точки зрения…

– Как же ее звали… – словно не слыша Матвея, продолжал психолог. – Надо же… какое-то имя… ах, да – Алина. Фамилию, конечно, уже не вспомню.

– Ну вот. А эта – Наталья.

– Это мало что значит.

– Другими словами, Евгений Михайлович, вам все-таки пора в отпуск, – заключил Матвей. – Вы переутомлены, это может негативно сказаться на пациентах.

Психолог как-то странно посмотрел на него и неожиданно согласился:

– Возможно, вы и правы. Напишу-ка я, пожалуй, заявление на отпуск.

Примерно через полчаса, бросив взгляд в окно ординаторской, Матвей увидел, как Евгений Михайлович удаляется от корпуса в сторону парковки.

С Аделиной Матвей столкнулся на выходе из операционной – он закончил свою операцию, Аделина же шла мыться на свою.

– Ты поздно закончишь? – спросил он.

– Думаю, до пяти со всем управлюсь, – абсолютно нормальным тоном ответила она.

– Тогда я дождусь.

Аделина только пожала плечами, не ответив ни «да», ни «нет», словно ей было все равно – хочешь, так жди, не хочешь – свободен.

«Или это я просто зол, потому так воспринимаю? – думал Матвей, шагая в ординаторскую. – Она просто на операцию настраивается, к чему ей сейчас какие-то лишние эмоции? А я, как истеричная барышня, вижу второй подтекст там, где его вообще не может быть».

До конца рабочего дня он велел себе не думать об Аделине и не накручивать разные ненужные мысли. Зато разговор с Евгением Михайловичем крутился в голове и никак не желал оттуда испаряться.

– Не может этого быть, – бормотал Матвей, расхаживая по ординаторской. – Нет, случаи, когда люди начинали двигаться после парализации, конечно, бывали, но… это ведь такая гигантская работа, время, силы и деньги, что в доме инвалидов об этом и говорить смешно. Нет, Евгений Михайлович просто ошибся, перепутал.

Но мысль не отпускала, и Матвей решился на авантюру.

«А назначу-ка я Куликовой сканирование, – решил он. – Скажу, что необходимо посмотреть, как себя ведет лобная кость, а снять попрошу и грудной отдел. Если была травма позвоночника, это будет видно».

Он и сам не понимал, зачем это делает, но желание узнать хоть что-то о пациентке, найти ключик к которой не смог даже психолог, возобладало.

Наталья

Оказалось, что скрывать что-то от Аглаи довольно тяжело. Она вдруг стала задавать мне какие-то странные вопросы, требовала перечитывать по нескольку раз только что отредактированные фрагменты, вносила какие-то правки, снова слушала, снова правила. Таблетки, которые считались обезболивающими, она принимала по-прежнему, однако вела себя совсем иначе, чем прежде. К моему удивлению, изменилось и качество ее текстов. Они стали почти прежними, меня это обрадовало и испугало одновременно – я поняла, что мой проект окажется под угрозой, если Аглая вернется в прежнюю форму. Нет, сейчас, когда собственный роман почти написан, я уже не могла позволить это.

Я стала лихорадочно искать выход, возможность как-то повлиять на Аглаю, вернуть ее в прежнее состояние, в котором она диктовала все хуже и хуже. Но как?

В последнее время меня вдруг стали нервировать приезды Кати – даже не знаю почему. Она поднималась наверх, запирала дверь и запрещала мне входить – тут, собственно, ничего нового или необычного не было, с первого моего дня в доме я уяснила, что так тут заведено. Но теперь, глядя на спускающуюся после сеанса Катю, я постоянно думала о том, что может происходить за закрытой дверью. Ведь о чем-то же они говорят, не может же быть, что молчат по полтора часа? И мне почему-то казалось, что говорят они обо мне, уж больно странным и каким-то пристально-изучающим стал взгляд Кати. Может, Аглая что-то заподозрила? Поделилась с массажисткой подозрениями? Похоже, они друг к другу очень привязаны, вполне могут секретничать.

Я старалась во всем угодить Кате, но если раньше она принимала эту заботу с благодарностью, то теперь – с холодной вежливостью, мол, спасибо, и все. Как будто я была обязана варить ей кофе или кормить обедом.

Однажды мне вдруг показалось, что в файл с моим романом кто-то заходил. Открывал его в мое отсутствие. Сперва я испугалась, но потом, тщательно все обдумав и взвесив, поняла, что этого не может быть. Кто? Прикованная к постели Аглая? Катя, которая, кажется, вообще не проявляет интереса к тому, чем мы занимаемся? Больше в дом никто не входил, исключая, конечно, Вадима Сергеевича и Ростика, но и они вряд ли могли сделать это. Похоже, у меня прогрессирует паранойя, это совсем плохо. Сейчас я должна быть как никогда собранна и сосредоточена на главном – на моем романе, который вот-вот будет закончен.

Я перечитывала уже написанное и понимала, что сделала работу не хуже, а кое-где даже и лучше Аглаи, и это очень льстило мне. Хоть в чем-то я оказалась лучше человека, которому несказанно повезло в жизни. Не каждый здоровый может похвастаться подобным везением, а я сумела сделать ее же работу лучше.

Аглая меж тем вдруг сделалась совершенно непредсказуемой и капризной, чего раньше я за ней не замечала. Она то и дело в последний момент требовала что-то особенное на обед, дергала меня по пустякам, заставляя бегать туда-сюда по лестнице, а главное – она в буквальном смысле мучила меня правкой своих текстов. По ночам мне стали сниться буквы, строчки, клавиши ноутбука, и все это добро валилось на меня сверху, как из мешка, я просыпалась от удушья и долго кашляла, уткнувшись лицом в подушку. Постепенно я проникалась к Аглае такой ненавистью, что иной раз ловила себя на том, что хочу сжать пальцы на ее тонкой шее и держать их до тех пор, пока она не перестанет дышать. Эта мысль стала посещать меня все чаще, я видела в Аглае главное препятствие, отделяющее меня от новой жизни, и мне уже совершенно не было интересно, что случится с ней, когда настанет пора отсылать Вадиму Сергеевичу то, что пишу я, а не то, что записываю с ее слов. Эта калечная истеричка – единственный барьер, стоящий между мной и тем, к чему я всегда втайне стремилась. Потому что я уже считала себя Аглаей Волошиной, я даже думала о себе как об Аглае, отождествляла себя с этим именем, и мне казалось, что оно подходит мне абсолютно, идеально «садится» на меня. И только теперь, с этим именем, я буду наконец полноценным человеком.

…Я бежала наверх, растревоженная трелью звонка, – обычно Аглая не вызывала меня, когда приезжала Катя, но тут, видимо, что-то случилось, и я нужна была срочно. Распахнув незапертую, к моему удивлению, дверь, я запнулась о ковер и упала, и тут же сверху на меня кто-то навалился. Я сопротивлялась, пытаясь увидеть лицо напавшего на меня человека. В голове промелькнуло, что и с Катей, наверное, что-то произошло, раз Аглая вызвала меня. И что с самой Аглаей? Но человек, обхвативший мою шею сзади руками, был намного сильнее и крупнее. Я почувствовала, как закружилась голова, как вдруг стали тяжелыми веки, и захотелось спать. Да, прямо здесь, на мягком персидском ковре с длинным ворсом, который так тяжело каждый день чистить пылесосом. Это было последнее, что промелькнуло в моей голове до того, как стало темно и тихо.

Аделина

Я никогда не любила выяснений отношений. Ни с кем – ни с матерью, ни с мужчинами, ни с сотрудниками. Но бывают моменты, когда избежать этого просто невозможно. Я чувствовала, что разговор с Матвеем неизбежен, и, наверное, это вполне нормально для людей, живущих вместе. Но внутри все сопротивлялось. Я ненавижу оправдываться, а Матвей ждет от меня именно этого – объяснений, оправданий. Глупость какая-то. Но и не поговорить тоже нельзя, иначе все запутается еще сильнее, а любые недомолвки, я это хорошо знаю, только усугубляют ситуацию.

Он ждал меня на парковке, стоял у своей машины, припаркованной неподалеку от моей, и пил минералку прямо из горлышка. Жара стояла такая, что я мысленно застонала, представив, как нагрелся сейчас салон машины и как невыносимо будет садиться туда.

– Все закончила? – спросил Матвей, завинчивая пробку на бутылке.

– Да.

Я открыла машину, распахнула все дверки, чтобы хоть немного проветрить салон, и бросила на заднее сиденье портфель с бумагами и сумку.

– Домой? – В тоне Мажарова мне почудилась усмешка, но лицо его было серьезно.

– Конечно. А ты?

– И я домой.

– К себе или ко мне?

– Аделина, послушай. У нас все было хорошо – ведь так?

– Так.

– Ровно до тех пор, пока в нашей жизни не возник этот твой Сева.

– Ты себя слышишь? – устало спросила я, поняв, что трачу время на бессмысленный разговор, который, скорее всего, ни к чему не приведет, а только запутает все еще сильнее. – Это что – ревность? К кому? К Владыкину?

– А тебе странно?

– Очень. Это так же странно, как если бы я ревновала тебя к гардеробщице Антонине Васильевне, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Я не езжу к Антонине Васильевне домой, не возвращаюсь от нее за полночь и не бегу к ней на выручку по каждому телефонному звонку.

– Ты это серьезно?

– Вполне.

Мне показалось, что я схожу с ума. Матвей, такой уверенный в себе, такой мужчина до мозга костей – ревнует меня к Севке Владыкину, мужу моей подруги, человеку, с которым, даже окажись мы на необитаемом острове вдвоем, у меня точно ничего бы не было. Я относилась к нему как к брату, а он, кажется, вообще мало замечал тот факт, что я женщина.

– Знаешь, Матвей, я очень устала и хочу домой, – сказала я, захлопывая дверки машины. – Этот разговор не несет никакой информации ни тебе, ни мне, а потому я предлагаю его закончить. Ты мне не веришь, а я не собираюсь оправдываться. Но и жить с человеком, который мне не верит, тоже не смогу. Прости.

Я попыталась сесть на водительское сиденье, но Матвей не дал мне этого сделать:

– Нет, погоди. Ты хочешь сказать, что мы расстались?

– Это ты сказал еще вчера. Даже не сказал, а собрался и ушел. А я сегодня просто принимаю твой выбор. А теперь отойди от машины, пожалуйста, люди кругом, вдруг кто-то увидит.

Машинально он сделал шаг в сторону, я села в машину и завела двигатель. Проезжая шлагбаум, бросила взгляд в зеркало заднего вида – машины Мажарова не было.

Я не помнила, как доехала до дома и как ухитрилась не попасть в аварию – всю дорогу плакала, не вытирая слез, отчего вся блузка оказалась в каплях. Кто кого бросил в этом случае? Хотя какая разница, разве это имеет значение? Я сейчас войду в квартиру, снова ставшую пустой, проведу одинокий вечер за работой, как привыкла. Возможно, завтра или на днях Матвей либо попросит собрать его вещи, либо приедет за ними сам. На этом все и закончится. И мне снова нужно будет привыкать к тому, что он просто мой сотрудник. Какая глупость…

Как всегда бывает в такие моменты, позвонила Оксанка. Этот звонок мне сегодня точно нужен не был, но вдруг у нее еще что-то случилось?

– Что у тебя с голосом? – после первого же моего слова вцепилась подруга.

– Голова болит.

– А, ну да – жара такая… Слушай, ты представляешь, Севка со мной разговаривать отказывается.

– Тебя это удивляет? – Я перебралась из-за стола на диван, закинула ноги на подлокотник и слегка отвела трубку от уха, потому что Оксана завизжала:

– Какое он вообще имеет право меня игнорировать?! Он мой муж!

– Ты не вспоминала об этом, когда уезжала в столичные дали с твоим обожаемым режиссером.

– Не упоминай даже имени этого мерзавца, очень тебя прошу! Кстати, ты знаешь, что писательницу, по книгам которой я сериал писала, нашли, оказывается, мертвой?

У меня в голове мгновенно щелкнуло – а ведь тогда, в отеле, режиссер и его продюсер говорили что-то о том, что теперь им негде будет брать материал. Выходит, они уже об этом знали?

– Ты не хочешь до полиции прогуляться? – спросила я, и Оксана удивленно протянула:

– Заче-ем?

Я вкратце пересказала ей, что помнила из диалога в испанском отеле.

– И твой Феллини вспомнил о тебе, о том, что ты можешь быстро написать сценарий. И не зря он тебя в столицу потащил, не за большой любовью, теперь понимаешь? Так и кропала бы ему эти мыльные оперы за возможность его, гениального, в койке иногда обслуживать.

Оксанка молчала.

– Вот сволочь! – выдохнула она наконец. – Соловьем разливался, про какие-то бешеные гонорары говорил, мол, если сейчас прокатит – дальше вообще будем деньги лопатой грести… Козел плешивый!

Я не стала напоминать ей о том, что плешивый козел всего неделю назад был гениальным, талантливым и самым любимым на свете. Оксана всегда мгновенно загоралась и так же быстро переходила от любви к вспышкам ненависти, я уже не особенно обращала на это внимание. А сейчас и не особенно хотела вообще о чем-то говорить, у меня своего достаточно, но я знала, что с ней поделиться этим не могу – будет злорадствовать, потому что сейчас сама загнана в ловушку.

– Ты у матери?

– А где мне еще быть? Ношусь за Владыкиным по городу, как гончая за зайцем, и он постоянно ускользает. Никогда бы не подумала, что он такой шустрый, – пожаловалась подруга. – А у меня и вещей-то с собой толком нет, все пляжное да курортное. Хожу в одном и том же платье.

– Ну, новое купи – в чем проблема?

– В деньгах, Деля! Я тебе должна за билет, а ты про платье говоришь.

– Забудь, мне не нужно. Подумай лучше, что ты дальше будешь делать.

– Дожму Севку, – уже беззаботно сказала она. – Куда он денется? Пофыркает еще денек – и все, сам приползет.

«Похоже, что в этот раз ты заблуждаешься, – подумала я. – Никуда он не приползет». Но говорить этого вслух не стала, иначе наш разговор не закончится никогда, а я уже просто не могу выносить Оксанкины жалобы.

– Слушай, Ксюха, если ты просто поболтать… у меня работа стоит, я за диссертацию села…

– Надо же! – фыркнула она. – Даже личная жизнь не отбила у тебя охоты строить карьеру. Удивительный ты человек, Делька.

– Ну, какая есть.

– Ладно, не буду отрывать тебя от великого дела развития пластической хирургии. Пойду страдать от маменькиных нападок.

– Ругаетесь?

– А то! – почти весело сказала Оксанка. – Все, работай, научное светило.

Я сунула трубку между диванных подушек и закрыла глаза. Сейчас бы спать лечь, но я обещала себе главу дописать. Надо всегда придерживаться плана, иначе я так и погрязну на начальной стадии, не продвинусь ни на шаг. С возрастом стало труднее совмещать работу, написание диссертации и все остальное, но делать нечего – я взялась за это и должна довести все до конца.

За вещами Матвей не приехал и меня собрать и привезти их тоже не попросил. Мы каждый день виделись в клинике, но все разговоры касались только рабочих вопросов. Я чувствовала легкий холод в его тоне, но глаза почему-то всякий раз говорили об обратном. Я отводила взгляд, стараясь внушить себе, что все это лишь плод моей фантазии. Так было легче.

Матвей

Он перебрался к матери. Не мог приходить в свою квартиру, не мог оставаться один. Ирина Кирилловна удивилась, но ничего не сказала, просто разложила диван в большой комнате, развесила в шкаф немногочисленные вещи сына и по вечерам, если он не дежурил, встречала его ужином. Об Аделине тоже не спрашивала, и Матвей был ей за это очень благодарен. Встречаться на работе и без того оказалось тяжело, так что не до разговоров.

Матвей и сам не понимал, почему сидит безвольно на диване в материнской квартире и не делает никаких шагов, чтобы вернуть Аделину. По сути, все началось из-за него, эта его дурацкая неуверенность в себе, он-то думал, что прошло за столько лет. Пережив в детстве предательство родной матери, он ко всем женщинам теперь относился настороженно и ждал от них чего-то подобного. С годами вроде бы это разрушительное чувство притупилось, однако сейчас всколыхнулось с новой силой, и теперь Матвей бессильно наблюдал за тем, как день за днем Аделина Драгун уходит из его жизни, оставшись в ней только коллегой, начальницей – и больше никем.

Однажды Ирина Кирилловна, убрав посуду после ужина, неслышно вошла в комнату, где лежал на диване лицом к стенке приемный сын, села рядом и погладила его обнаженное плечо:

– Матвей… тебя что-то гложет, сынок, смотреть больно. Может, поделишься? Я ночами не сплю, слышу, как ты тут ворочаешься и вздыхаешь.

Он рывком сел и виновато посмотрел на мать:

– Даже не подумал, что у тебя в комнате так слышно.

– Дело не в этом, сынок. Что с тобой происходит?

Матвей не знал, как начать. Не скажешь же, как в детстве, придя из школы: «А чего она… а она первая». Ирина Кирилловна внимательно наблюдала за ним, но вопросов больше не задавала. Она научилась отлично понимать сына с полуслова, даже вот в таком молчании – сейчас соберется с силами и расскажет. Ему просто нужно время.

– Понимаешь… мне казалось, что я совсем избавился от этой привычки подозревать, – начал Матвей, взъерошив волосы. – Думал – все, прошло у меня. А нет. И я, похоже, сам все угробил.

– Вы с Аделиной разошлись?

– Да, – он посмотрел на мать виновато. – И причина, похоже, опять во мне.

– Матвей, ты сейчас не кричи и выслушай меня спокойно, – попросила мать, положив руку ему на колено. – Ты сам врач и должен понимать, что некоторые проблемы не решаются без посторонней помощи. И твоя – одна из них. Нужно было раньше это сделать, но я все надеялась, что ты сам поймешь. Но тебе, видимо, потребовалось потерять женщину, которую ты полюбил по-настоящему, чтобы это осознать. Сынок, тебе нужна помощь специалиста.

– Ты про психолога, что ли? – невесело усмехнулся Матвей. – Здрасте, приехали…

– Матвей, в этом нет ничего постыдного.

– Да знаю я, мам… Просто никак не могу принять тот факт, что я, взрослый мужик, хирург, – и вдруг пойду к постороннему человеку жаловаться на то, что меня в детстве родная мать сменяла на бутылку водки. И что спасибо добрым людям, которые меня усыновили, что вырос я не шпаной какой-то, а нормальным человеком, да вот с женщинами у меня теперь проблемы. Не могу, мам, ну, правда – не могу, и все.

Он вдруг изогнулся и лег лицом в колени матери, а она, положив руку ему на затылок, проговорила:

– Ты у меня очень сильный, сынок. А сильным всегда тяжело живется. Если бы я могла тебе как-то помочь…

– Ты мне и так помогла, – глухо сказал он, не поворачивая головы и больше всего боясь, что мать перестанет гладить его по затылку, совсем как в детстве.

– Нет, Матвей. Я же не об этом. Мне так хочется, чтобы у тебя все в жизни сложилось, сколько можно одному-то? Ведь не молодой ты уже.

Они просидели так до темноты, и Матвей даже задремал под мягкой материнской рукой, чувствуя себя маленьким и защищенным.

Назавтра он позвонил Василькову и сказал, что на работе не появится – операций назначено не было, свежих послеоперационных пациентов тоже не было, а ему необходим выходной.

– Случилось что-то? – насторожился Васильков.

– Нет, дядя Слава, все в порядке. Просто устал очень.

– Ну, отдохни тогда, если устал.

Отдыхать Матвей не стал. Он поехал домой к Евгению Михайловичу, чей адрес выяснил загодя.

«Только бы дома оказался», – думал Матвей, направляясь к подъезду одиноко возвышавшейся среди хрущевок десятиэтажки.

Первым, что встретило его на седьмом этаже, была открытая дверь квартиры и сотрудники полиции.

– Вы к кому, гражданин? – спросил его пожилой капитан.

– К Евгению Михайловичу.

– К гражданину Квасникову? – уточнил полицейский.

– Да.

– Боюсь, не случится у вас встречи.

– Это почему? – уже внутренне холодея, спросил Матвей.

– Потому что в морг его увезли полчаса назад.

– В морг?! Что произошло?

– Похоже, убийство. Задушил кто-то гражданина Квасникова, прямо в коридоре и задушил. А вы, собственно, кто ему будете?

– Коллега. Евгений Михайлович на днях в отпуск ушел, я приехал навестить его и проконсультироваться по одному тут… вопросу, – машинально ответил Матвей, ошеломленный внезапной новостью.

Выйдя из подъезда, он почувствовал, как его одолевает непонятная слабость. Оказывается, это очень нелегко – узнать о смерти знакомого, да еще не просто о смерти, а об убийстве. Матвей опустился на лавку у подъезда и долго дышал полной грудью, стараясь восстановить сердечный ритм и немного прийти в себя.

«Надо в клинику ехать, рассказать», – подумал он, поднимаясь и направляясь к машине, припаркованной неподалеку.

Новость о гибели Евгения Михайловича в ординаторской встретили ошеломленным молчанием. Все уставились в столешницы и не смотрели друг на друга. Вошедшая в этот момент Драгун с удивлением оглядела коллег и открыла рот, чтобы задать вопрос, но Васильков негромко произнес:

– Аделина Эдуардовна, психолог наш, Евгений Михайлович, убит.

Она слегка покачнулась на каблуках и ухватилась пальцами за косяк.

– Что?! Как это?! – голос ее дрогнул.

– Я ездил к нему сегодня, там полиция, – хмуро объяснил Матвей, не глядя на Аделину.

– И… что же делать? – совсем растерянно спросила она.

– Наверное, надо родственников найти, помочь как-то, – подсказал Васильков. – Хотите, я этим займусь?

– Что? А, да, спасибо… Вы кадровику позвоните, пусть она в личном деле посмотрит.

– Вам нехорошо? – заметил Васильков, и Аделина замотала головой:

– Нет-нет, все в порядке, просто…

– Матвей Иванович, а проводите-ка вы Аделину Эдуардовну в кабинет да чайку ей там сладкого заварите, а то она не дай бог в обморок упадет, что-то бледная уж очень, – распорядился Васильков, чуть толкнув Матвея в плечо, и тот очнулся:

– Да, конечно.

Он вывел Аделину из ординаторской, крепко взял под руку и повел в ее кабинет. Она послушно шла рядом и то и дело вбирала ртом воздух.

– С вами точно все в порядке?

– Да, – пробормотала она. – Зачем вы ездили к Евгению Михайловичу?

– По личному делу. А вышло вон как.

Он взял из ее подрагивавших пальцев ключ, отпер дверь кабинета и осторожно ввел Аделину туда. Она подошла к дивану и буквально рухнула на него. Матвей присел, снял с нее туфли, аккуратно поставил рядом с диваном. Вынул из шкафа плед и укрыл ее до подбородка. Она благодарно посмотрела на него и пробормотала:

– Я немного полежу, и пройдет.

– Может, домой?

Она замотала головой:

– Работы много.

– Какой из тебя работник в таком состоянии? Хочешь, отвезу?

– Я же сказала – нет. Ты иди… и решите там что-то с помощью родным Евгения Михайловича, я еще из фонда клиники выделю.

Матвей поднялся и вышел из кабинета. Аделина за те дни, что они провели порознь, снова стала такой, какой была прежде – холодной, отстраненной, не интересующейся ничем, кроме клиники. Матвей понял, что ему неприятно видеть это превращение, словно бы именно он виноват в этом. Он уже узнал другую Аделину, мягкую, заботливую, нежную, и возвращение Аделины прежней его совершенно не порадовало.

«Почему я сейчас не воспользовался шансом и не поговорил с ней? – думал он, шагая по переходу в лечебный корпус. – Надо было честно ей рассказать все, что со мной происходит, так, как есть. Так, как я Евгению Михайловичу собирался рассказать. Она бы поняла. А я трус. Мне нужна эта женщина, нужна так, как не была нужна никакая прежде – и я трушу. Я боюсь признаться ей в этом, боюсь открыть душу».

Матвей обошел своих пациентов, оставив посещение палаты Куликовой на последний момент, – это всегда его нервировало, и с этим Матвей так и не научился справляться. К счастью, ей предстоял перевод в отделение реабилитации, и там ею будет заниматься другой врач.

Куликова сидела на кровати, поджав ноги, и набирала что-то на ноутбуке. Бандаж стягивал ее голову, скрученные в пучок волосы казались свалявшимися, а от ее тела, напряженно склоненного над ноутбуком, исходила какая-то нервная энергия. И глаза… Куликова смотрела на экран с такой ненавистью, что Матвею на секунду стало не по себе – потому что ему тоже достался этот взгляд, когда она отвлеклась на звук открывшейся двери. Но через секунду лицо ее приняло обычное выражение:

– Добрый день, Матвей Иванович. Что-то вы поздно сегодня.

– Хотел взять выходной, да не случилось. Ну что, посмотрим, как у нас дела?

Куликова послушно встала, не забыв закрыть ноутбук, начала снимать бандаж. Матвей ждал, отойдя к окну.

– Я готова, – Куликова подошла к нему и привычно встала так, чтобы свет из окна падал на лицо.

Матвей тщательно осмотрел рубцы, проверил, как идет заживление, и вдруг случайно встретился с пациенткой взглядом. В ее глазах была такая пустота и безысходность, что Мажарову стало не по себе.

– У вас что-то случилось? – спросил он, и Куликова вдруг разрыдалась, спрятав лицо в ладонях.

Она плакала горько, всхлипывая и постанывая, и слезы буквально текли по лицу сквозь пальцы, падали на кофту, стекали по шее.

– Успокойтесь, Наталья Анатольевна, – попросил Мажаров, осторожно сжав ее плечи. – Глазам вашим слезы сейчас вредны, не нужно.

– Это все, что вас беспокоит? – пробормотала она. – Чтобы швы ваши прекрасные не покраснели?

– Я хирург.

– Ну, понятное дело, – всхлипнула Куликова. – И никому нет дела до того, что у человека внутри.

– Был такой специалист. Но вы сделали все, чтобы и он не смог с вами общаться.

Матвей почувствовал, как напряглось ее тело под его руками – в буквальном смысле превратилось в камень.

– Что вы имеете в виду? – каким-то чужим голосом спросила Куликова.

– Ничего особенного. Евгений Михайлович пытался вам как-то помочь, но вы наотрез отказывались – только это.

– Он для меня слишком дотошный был, – сказала Куликова, освобождаясь от его рук, и взяла лежавший на кровати бандаж: – Надеваю? Вы закончили?

– Да. Хорошего дня.

Матвей вышел из палаты и направился в ординаторскую. И только в переходе вдруг подумал: «А почему она сказала – «был»? Даже средний персонал еще ничего не знает – так почему Куликова сказала о психологе в прошедшем времени? Оговорилась?»

В ординаторской он столкнулся с медсестрой Леной, та уже выходила и на пороге сказала:

– Матвей Иванович, я вам на стол положила снимки Куликовой.

– Какие снимки? – не понял Матвей.

– Ну, вы же сканирование заказывали. Я попросила сделать пленкой, а не диском – правильно?

– А, да-да, спасибо, Леночка, из головы вылетело.

Девушка упорхнула, а Матвей, взяв со стола снимок, подошел к окну и вскинул пленку на уровень глаз.

– Этого просто не может быть, – пробормотал он потрясенно через пару минут. – Не может, так просто не бывает.

Аделина

Гибель Евгения Михайловича потрясла меня. Кому мог помешать безобидный психолог? Как же это нелепо – помочь стольким людям и быть задушенным в собственной квартире… С кем же теперь я буду обсуждать самые разные вещи? И где буду искать нового психолога, хотя бы отдаленно напоминающего Евгения Михайловича, потому что на другое я не согласна?

Я снова заплакала, уткнувшись лицом в плед, которым укрыл меня Матвей. Мысли мои повернули к нему. Зачем Мажаров ездил домой к Евгению Михайловичу? Он сказал – по личному делу… К психологу – по личному делу… Неужели… господи, неужели он собирался поговорить о том, что произошло между нами?!

Я села и уставилась в стену. Матвей хотел просить помощи. Когда такой человек, как Матвей Мажаров, решается на поход к психологу, это может значить только одно… У меня внутри потеплело. Если моя догадка верна, то, возможно, у нас еще есть шанс. Признаться честно, если бы сегодня Матвей начал разговор со мной на личную тему, я мгновенно сломалась бы. Я поняла, что мне очень плохо без него, я отвыкла быть одна, да и зачем – когда есть он? Но Матвей промолчал. Кто знает – может, я ошибаюсь.

Я решила остаться сегодня на дежурство и отпустить Василькова, чтобы он смог завтра с утра поехать к родственникам Евгения Михайловича.

– Зря вы, – сказал он, когда я озвучила свое решение, придя в ординаторскую. – На вас что-то лица нет, может, все-таки домой?

– Нет, я лучше здесь останусь. А вы поезжайте, выспитесь, завтра будет нелегкий день. И скажите там, что мы окажем любую помощь, которая потребуется.

– Если бы это могло хоть как-то облегчить горе, – вздохнул Васильков.

– Разумеется, это мало чем поможет, но все-таки… Всегда легче, когда не один.

Я всегда любила момент, когда клиника начинала погружаться в сон. Пустели коридоры, пациенты расходились по палатам и выключали верхний свет, медсестры на постах тоже переходили на ночное освещение, и клиника постепенно становилась сонной и тихой. Она напоминала мне засыпающего ребенка, который набегался за день и теперь мерно посапывает в своей кроватке, окруженный любовью и заботой. Мне нравилось, сменив туфли на каблуках на простые балетки, пройтись по лечебному корпусу, проверить, все ли спокойно, все ли в порядке, и убедиться, что мое детище, моя клиника отходит ко сну.

Так было и сегодня. Я обошла весь корпус и возвращалась к себе в кабинет, когда в переходе меня кто-то схватил сзади за шею. От неожиданности я вскрикнула и попыталась вырваться, но напавший вдруг нажал на какую-то точку, и я потеряла сознание.

Очнулась уже в собственном кабинете, на диване. Голова ужасно болела и кружилась, подкатывала тошнота. Я обвела кабинет взглядом и увидела двух мужчин – высокого молодого блондина и полноватого мужчину с залысинами. Первым на мое шевеление отреагировал блондин, сделал шаг к дивану и тут же остановился от негромкого окрика:

– Не надо, Ростик. Она не закричит, правда, Аделина Эдуардовна?

– Вы… кто? – хрипло выдавила я.

– Не волнуйтесь, вам лично ничего не угрожает, никаких претензий у меня к вам нет. Разве что совет могу дать – поменяйте охрану на шлагбауме, очень невнимательные люди, – усмехнулся тот, с залысинами.

– В каком смысле?

– Ну, подумайте сами – я предъявил пропуск на женское имя, в мою машину никто не заглянул, а главное – никто не заметил, что машина не покинула территорию клиники после того, как время посещений закончилось. С таким же успехом вы могли посадить в эту будку обезьяну, например.

– Спасибо за совет. Что вам нужно?

– Меня очень интересует одна ваша пациентка.

– А что мешает вам приехать к ней днем? И как все, а не через кабинет главврача?

– Тут, знаете ли, такое дело… вам, кстати, тоже огласка не нужна, если уж откровенно говорить. Можете нарваться на всякие проверки вплоть до прокуратуры – оно вам надо?

– Я не понимаю… и потом – вы угрожаете?

– Я?! – изумился мужчина. – Боже упаси! Я человек мирный, мне бы только свое забрать.

– Да? И как же оно выглядит, ваше «свое»?

– Я вам скажу, разумеется. А вы позвоните в отделение и попросите ее сюда проводить.

– Ночь на улице, если вы заметили.

– И что? У вас не детское учреждение. И вообще, Аделина Эдуардовна, давайте лучше мирно договариваться, потому что вот этот молодой человек, – он кивнул в сторону блондина, – он, знаете ли, нервный, я иногда сам его побаиваюсь.

– Послушайте, – сказала я, пытаясь встать, но блондин сделал шаг вперед и толкнул меня обратно:

– Сидите, пожалуйста.

– Аделина Эдуардовна, будьте благоразумны, – почти ласково попросил тип с залысинами. – Вам, поверьте, вообще ничего не угрожает, просто сделайте звонок – и все, мы спокойно уедем и больше никогда не встретимся. В ваших интересах не задавать вопросов. Знаете, как говорят – меньше знаешь, крепче спишь? Ну, вот это та самая ситуация.

Мне казалось, что я попала на съемки какого-то странного сериала, сценарий к которому написала Оксанка, – все нелогично, нелепо и неправдоподобно. Какие-то люди требуют от меня каких-то звонков, намекают на какие-то неприятности – ну, бред же…

– Знаете, уважаемые, все это, безусловно, интересно, но совершенно не ко времени, – сказала я и все-таки встала, и в ту же секунду в лоб мне уперся пистолет. Сжимавший его в руке блондин улыбался, глядя мне прямо в глаза, а я почувствовала, что сейчас упаду, – это только в боевиках героини презрительно улыбаются в лицо опасности, а мне стало так страшно, что, кажется, даже речь отнялась.

– Ну, вот почему даже самые разумные женщины не понимают некоторых вещей с первого слова, – вздохнул тип с залысинами. – Я же вас предупреждал – не играйте тут в героиню, это не ваш сценарий. Я не сторонник насилия, но вы ведь просто напрашиваетесь. А теперь медленно идите к столу, берите телефонную трубку и набирайте номер поста отделения, в котором лежит Куликова Наталья Анатольевна.

Я стала пятиться к столу, сопровождаемая блондином с пистолетом в вытянутой руке.

«А если он вдруг споткнется? – с ужасом подумала я. – И все, конец… пулевое ранение в голову вещь летальная практически в ста процентах случаев…»

– Садитесь. – Блондин убрал пистолет и выдвинул мне кресло. – А теперь звоните. – Пистолет оказался на столе передо мной, блондин прижимал его к столешнице ладонью.

Я набрала номер поста и попросила срочно привести Куликову ко мне в кабинет.

– Все? – спросила я, положив трубку.

– Сейчас вы станете свидетелем удивительного события, – весело сказал тип с залысинами. – Поверьте, такое вы не забудете никогда.

Блондин отошел к двери и встал так, чтобы вошедший человек не сразу его увидел. Минут через десять в кабинет постучали, и звонкий голос дежурной сестры Леночки сообщил, что пациентка Куликова пришла. Блондин знаком показал мне, что медсестра в кабинет войти не должна, и я кивнула – мне тоже ни к чему подвергать Лену опасности.

– Вы можете идти, Лена, – громко сказала я, не узнавая собственного голоса.

Дверь открылась, на пороге возникла невысокая женщина в бандажной повязке на лице, и в тот же момент блондин дернул ее вперед и быстро закрыл дверь.

– Осторожнее! – вырвалось у меня. – Там же рубцы еще свежие!

– А это не имеет никакого значения. Ее лицо вообще никого не интересует. А знаете почему? Потому что этого лица никто никогда не видел. И даже если оно будет похоже на древнеацтекскую маску, это ровным счетом ничего не изменит.

Дальнейшее я вообще помнила потом плохо – в голове внезапно возникла картинка из сна, который я видела в Испании. И, к моему ужасу, он повторился точь-в-точь: рядом со мной на табурете женщина с забинтованным лицом, вцепившаяся мне в запястье ледяными пальцами, я напротив – рука с пистолетом, направленным точно в нас. Я почти не слышала, о чем говорят эти трое, звуки доходили как сквозь слой ваты, смысла слов я вообще не понимала, только чувствовала, как сильно кружится голова, а кабинет медленно вращается. В какой момент я потеряла сознание, потом тоже не помнила. Зато отлично помнила, что увидела, очнувшись. Это было лежащее на полу у двери тело Матвея Мажарова.

Матвей

Открытие его потрясло, но он совершенно не понимал, что с этим делать. Матвей долго потрясенно сидел на подоконнике, сжимая пальцами угол снимка, и думал, думал… С одной стороны, у него в руках подтверждение слов покойного Евгения Михайловича, а с другой – свидетельство настоящего медицинского прорыва. И куда теперь с этим бежать в первую очередь? В голову ничего не приходило, а рабочий день заканчивался. Матвей решил, что завтра с утра, на свежую голову попробует сперва поговорить с самой Куликовой, а там уж как пойдет. Аделина осталась дежурить, заменив Василькова, и дядя Слава по дороге на парковку спросил:

– Честно скажи – поругались?

Матвей пожал плечами, но промолчал.

– Характеры у вас обоих, конечно, далеко не подарок, но ведь совместная жизнь – это компромиссы, если разобраться. Тут ты уступил, там она прогнулась – понимаешь?

– Дядя Слава, тут не в этом дело. Если честно – я виноват. Только я. За этим и к Евгению Михайловичу поехал, чтобы в себе покопаться, да видишь, как вышло…

– Если хочешь поговорить – я к твоим услугам.

Матвей отрицательно покачал головой:

– Нет, дядя Слава, спасибо, но мне не выговориться надо, а проблему решить. Психологическую. Из детства. Вот веришь – никогда не понимал, когда люди спихивали какие-то свои неудачи и ошибки на то, что у них в детстве что-то не так было, а оказалось, что так тоже бывает.

– Ну, тогда ищи специалиста, раз сам так чувствуешь.

– Попытаюсь.

Он лежал на диване с книжкой, но не видел ни единой строки – просто ровные черные линии. Мысли его были далеко, Матвей обдумывал завтрашний день и прикидывал, что вообще может произойти. Внезапно заболела вся левая половина груди, заныла, занемела, и Матвей испугался.

«Ну, для инфаркта рановато, – думал он, растирая грудь ладонью. – Маму бы не напугать, а то вот она-то запросто…» Он встал, неслышно вышел в кухню и нашел в шкафчике нитроглицерин, сунул под язык. Боль ушла, но противное ощущение тревоги не отступало, держало за горло, как рукой, и мешало дышать. Не понимая, зачем делает это, Матвей оделся, взял ключи от машины и вышел на площадку.

На улице было душно, в доме у многих распахнуты окна, кое-где уже спят, а кто-то смотрит телевизор – голубоватое свечение пробивалось сквозь шторы. Матвей сел в машину и завел двигатель. Он даже не сразу понял, куда едет, и, только выехав за город, осознал, что направляется в клинику.

«Ну, вот и отлично. Аделина дежурит, послеоперационных нет, нам никто не помешает, и мы спокойно поговорим. Никакой специалист мне не нужен, мне нужны ее глаза и ее руки, вот и все. Я сяду и честно расскажу все, что меня так угнетает, мы вместе подумаем, как быть, и обязательно что-то решим. Потому что невозможно потерять любимого человека из-за такой глупости».

Матвей был совершенно уверен в правильности того, что сейчас делает. Ему необходимо увидеть Аделину – и все наладится. Потому что главное – чтобы не стало поздно. Самое страшное слово вовсе не «никогда», как принято думать. Самое страшное слово – «поздно», потому что после того, как его произнесли, уже ничего нельзя исправить. А пока у него еще есть время, и он использует его правильно.

Въехав на территорию клиники, Матвей припарковался и быстрым шагом направился к административному корпусу. Проходя мимо парковки для посетителей, он с удивлением отметил одиноко стоявшую там «Шкоду».

– Интересное кино, – пробормотал он. – Как так вышло? Или это кто-то из охраны тут свою машину бросил?

В окнах кабинета Аделины еле заметно горел свет – видимо, ночник над диваном, значит, она не спит. Матвей шел по коридору и предвкушал, какое сейчас будет у нее лицо – слегка растерянное, удивленное и озадаченное. Он обнимет ее, попросит прощения и все-все расскажет.

Он решил войти без стука, рванул дверь и последним, что увидел, был высокий блондин с пистолетом, направленным на откуда-то взявшуюся в кабинете Куликову. И в тот же момент ощутил сильный толчок в грудь, жгучую боль – и все заволокло пеленой.

Аделина

Я не помню, сколько времени кричала, стоя на коленях возле неподвижного тела Матвея. Из-под его спины растекалась темная лужа, и мне было так страшно, как, наверное, никогда прежде. Я никак не могла взять себя в руки, вспомнить, что я врач, в конце концов, и попробовать сделать хоть что-то. Дотронувшись пальцами до его шеи, я почувствовала еле слышную пульсацию на сонной артерии. В этот момент в кабинет вбежал один из охранников и едва не растянулся, запнувшись за ногу Матвея:

– Черт побери… это что же…

– Звоните в полицию, срочно.

– Уже. Вы не волнуйтесь, тех двоих мы скрутили, никуда не денутся.

– Мне нужна помощь, – не отпуская пальца, сказала я. – Мне нужен хирург, нормальный хирург, я не справлюсь…

– Может, «Скорую»?

– Да сделайте хоть что-то! – рявкнула я, вдруг очнувшись и овладев собой. – Позовите сюда сестер, позвоните в «Скорую» – что угодно, только быстро!

Охранник убежал, и через несколько минут в кабинет ворвалась Лена с аптечкой первой помощи. Спасибо ей – она оказалась собранной, спокойной и размеренной в действиях, вдвоем мы наложили давящую повязку на грудь Матвея и поставили капельницу с физраствором. Только после этого Лена позволила себе всхлипнуть:

– Господи… это что же такое-то…

– Сама пока не поняла…

– Аделина Эдуардовна, там полиции полный коридор, с вами хотят поговорить, – в кабинет заглянул охранник, но я отмахнулась:

– Мне не до этого, скажи, что завтра я отвечу на любые вопросы, а сейчас у меня тут хирург с огнестрельным ранением.

Я не отрывала глаз от лица Матвея, мне казалось, что я вот-вот его потеряю насовсем, и это уже ничем нельзя будет исправить.

«Только выживи, я тебя прошу – только выживи, а там все будет так, как ты скажешь, так, как ты захочешь, – повторяла я про себя. – Только не бросай меня».

С улицы донесся вой сирены – слава богу, приехала «Скорая», значит, шансы увеличиваются. Я поехала вместе с ним и провела всю ночь и все утро в городской больнице, на куполе над операционной, где хирурги вынимали пулю из груди Мажарова. Ему повезло – смести блондин руку чуть левее, и уже ничего не помогло бы. У меня не было даже времени осмыслить все, что я услышала и пережила ночью, все мои мысли устремились туда, вниз, где под стеклянным колпаком светилась операционная, а над лежащим на столе Матвеем склонились двое хирургов.

Когда его наконец повезли в палату реанимации, я чуть не кубарем скатилась по лестнице с купола и побежала туда. Меня, разумеется, пропустили, и я провела с Матвеем все время до того, как он открыл глаза.

– Матвей… это я… – прошептала я, заметив, что он моргает. – Я здесь, с тобой, я всегда буду с тобой.

Он ничего не ответил, только снова закрыл глаза и прерывисто вздохнул, как будто с его плеч свалился тяжелый груз, не дававший ему покоя долгое время.

Я смотрела на него и думала, что никого роднее у меня нет и уже никогда не будет. Мы так долго сопротивлялись чувствам и так долго ходили кругами, что теперь у нас просто нет больше времени на игры. Мы должны быть вместе.

И мне совершенно не было дела до того, что в моей клинике под чужим именем и с чужими документами переделывала лицо писательница Аглая Волошина, которую все считали погибшей.

Часть 2

Цель и результат – вещи разные.

Анхель де Куатье «Дневник сумасшедшего»

Аглая

Сколько себя помню – все время что-то писала. Научилась этому рано, лет в пять уже умела складывать в слова корявые печатные буквы. Никто в семье не придавал этому особого значения, звездой всегда была старшая сестра Катя, высокая, спортивная, целеустремленная. Она старше меня на пять лет. Мама с папой считали, что Катя добьется в жизни чего-то особенного, а я предназначена для обычной жизни – семья, дети, со временем – уход за родителями. Наверное, так бы все и было, если бы не случай. Как всегда, в нашей жизни часто все решает не выстроенный и выверенный четкий план, а глупый, нелепый, а зачастую и страшный случай. Родители погибли, когда мне было пятнадцать, а Катя училась в медицинском институте. Нелепая случайность, взрыв газа в квартире – и от нашей старенькой хрущевки не осталось ничего. И родителей у нас тоже не стало. Мы остались совершенно одни, без денег, а я и без документов, в чем были. Жить негде, идти некуда, обратиться не к кому. Кате пришлось устроиться на работу в больницу, я тоже пошла мыть подъезды, но мне еще нужно было заканчивать школу, Катя категорически заявила, что не позволит мне уйти в училище:

– Ты должна учиться, мама с папой хотели бы этого.

У меня не было таких блестящих способностей, как у Кати, но, признаться честно, и осваивать профессию, где нужно что-то делать руками, мне тоже не хотелось, душа просила иного. Я потихоньку писала какие-то зарисовки, рассказики и втайне мечтала, что смогу стать журналистом.

Мы жили в общежитии городской больницы, где Кате дали комнату – просто повезло, заведующий отделением узнал, что у нее на иждивении младшая сестра, а живем мы в комнатке, предназначенной для консьержа, в многоэтажке по соседству с нашей сгоревшей квартирой. В общежитии, конечно, было получше – хотя бы душ и кухня, а не вечные бутерброды. Так мы протянули полтора года, остававшиеся до моего выпуска из школы. В университет я поступила, к великой радости моей сестры, которая гордилась этим куда больше, чем собственным красным дипломом. С работой у нее не складывалось, Катя устроилась врачом-реабилитологом в медицинский центр, училась на разных курсах – от массажа до иглорефлексотерапии, подрабатывала, выезжая к состоятельным клиентам на дом, – словом, деньги были, а удовлетворения от работы – нет. Я по-прежнему мыла лестницы, жили мы все в той же комнатке общежития, но уже другого, ближе к Катиной работе. После третьего курса меня отправили на практику в одну из газет, и там я познакомилась с Вадимом. Он был в то время молодым, но уже известным и перспективным журналистом, заведовал одной из редакций. Он как-то сразу рассмотрел во мне желание писать и всячески его стимулировал. Мы проводили вместе много времени, Вадим даже в обеденный перерыв частенько заставлял меня в трех предложениях описать, допустим, работницу столовой, стоящую на раздаче, придумать ей биографию, рассказать о проблемах, которые ее волнуют в тот момент, когда она выставляет на прилавок очередной поднос со стаканами компота… Это была такая милая и увлекательная игра, захватывавшая нас обоих и заставлявшая забыть о времени и о том месте, где мы находились. Все это очень помогало мне развить наблюдательность и умение выразить мысль короткими, но емкими фразами. Для газеты это было хорошо.

Между нами, как ни странно, не возникло романтических отношений, даже не знаю почему. Наверное, нам и так было хорошо, и портить дружбу чем-то еще просто не имело смысла.

По окончании университета я ожидаемо получила предложение работать в газете и согласилась. Так прошло еще три года, я стала одним из ведущих журналистов, мы с Катей купили, наконец, небольшую квартиру на окраине города. Она по-прежнему работала в медицинском центре, неплохо зарабатывала, но из-за постоянной занятости так и не устроила свою личную жизнь. Я никак не могла понять, чего не хватает мужчинам – Катя была привлекательной, стройной, спортивной, правда, характер испортился за эти годы. Но ведь если бы появился человек, который полюбил бы ее, все наверняка могло бы измениться. Но Катя на мои вопросы только качала головой:

– Нет, дорогуша, я птица одинокая, мне напарник не нужен. А вот ты чего тянешь?

Я уклонялась. В моей голове давно созрел план, и Вадим во многом был причиной этого. Он уволился из газеты и открыл небольшое издательство, дела пока шли не особенно хорошо, и Вадим уговаривал меня попробовать написать женский роман, которые как раз стали набирать популярность – все книжные развалы пестрили книжками в ярких обложках. Вадим считал, что мне это вполне по силам – годы наших упражнений не прошли даром, я отлично владела словом и умела создавать яркие образы и придумывать истории.

– Если нам повезет, мы сможем хорошо зарабатывать, – убеждал меня Вадим, но я почему-то не спешила променять свою уютную и ставшую родной редакцию на ремесло сочинительницы дамских романов.

Разумеется, все решил случай – в моей жизни, похоже, ничего не происходит просто так, само собой. Все подчиняется какой-то злой воле, року, потусторонним силам. Я ничего не могу решить в своей жизни сама.

Был ясный, очень теплый сентябрьский день. Один из тех, что я так люблю осенью, – когда сухо, тепло, желтые листья шуршат под ногами, ты идешь по аллее в длинном пальто и бордовом шарфе, радуешься жизни и предвкушаешь, как вечером приедешь домой в свою уютную квартирку, наскоро приготовишь ужин, выставишь на стол большой торт, купленный с очередного гонорара, и бутылку холодного шампанского, придет с работы сестра, вы посидите, порадуетесь тому, что все более-менее хорошо… И ровно через секунду ты уже лежишь на асфальте вся в крови, не можешь пошевелиться и практически не чувствуешь своего тела. И только голова разрывается от невыносимой боли, и последнее, что ты видишь, проваливаясь в пустоту, это яркое синее небо и желтые листья на деревьях.

Я очнулась в больничной палате и не сразу поняла, как тут оказалась. Я совершенно ничего не помнила, не ощущала собственного тела, и это испугало меня настолько, что я закричала. И кричала потом несколько часов, не в состоянии остановиться. Помогла только какая-то инъекция, сделанная прямо в шланг капельницы, укрепленной над моей головой. Сколько спала, не помню, но первое, что увидела, очнувшись, было лицо Кати. Моя сестра постарела за это время так, что я даже не сразу ее узнала. Она смотрела на меня, не моргая, и ее слезы капали мне на лицо. Это было самое ужасное – видеть, как моя сильная, уверенная в себе Катя плачет.

– Не плачь, – проговорила я, пытаясь дотронуться рукой до ее руки, но не могла. – Где мои руки?

Я спросила это совершенно спокойно, и Катя заплакала еще сильнее. Она сама взяла меня за руку, но я не почувствовала этого, хотя руку, поднятую Катей вверх, видела.

– Почему я ее не чувствую?

– У тебя сломан позвоночник.

– Что это значит?

Катя молчала, и из этого молчания я поняла больше, чем если бы она сейчас разразилась тирадой о состоянии моего здоровья и разными прогнозами. Мне нет тридцати, а моя жизнь закончена.

– Я предлагаю тебе отправить меня после больницы в специнтернат, – совершенно спокойным голосом произнесла я, и Катя точно взбесилась.

– Ты с ума сошла?! – рявкнула она, вскочив и мгновенно перестав плакать.

– Сядь и выслушай меня. Тебе некогда будет ухаживать за мной, ты станешь мучиться угрызениями совести. А там будет какой-никакой, а уход.

– Никакой! – выкрикнула моя сестра. – Именно никакой, идиотка! Я ни за что на это не пойду!

– Мы обсудим это позже, – сказала я и закрыла глаза, дав понять Кате, что разговор сейчас бесполезен.

Несколько дней я напряженно думала над происходящим со мной и особенно тщательно – над тем, что делать дальше. Я не могу ходить, не могу шевелить руками, но я говорю и думаю. Это уже кое-что. И план у меня созрел спустя неделю. Я попросила Катю позвонить Вадиму и попросить его приехать ко мне.

Когда он вошел в палату, первое, что я увидела, были его трясущиеся руки и дрожащая нижняя губа. Вадим едва сдерживал слезы, и мне пришлось призвать всю свою силу воли, чтобы не зарыдать вместе с ним.

– Садись, Вадик.

Он присел на табурет и попытался спрятать руки в карманы, но это было неудобно.

– Ты хотела меня видеть?

– Да. Опустим формальности и жалостно-мармеладные разговоры о моем здоровье, мне кажется, тут все очевидно. У меня к тебе деловое предложение.

Вадим уставился на меня непонимающим взглядом. Я предвидела это – ну, что, в самом-то деле, я могла теперь ему предложить? Но он же не знал, что мой мозг, переживший сильный ушиб, вдруг выдал совершенно четкий план на все оставшиеся мне годы жизни. Безбедной жизни, если повезет. А повезти с помощью Вадима должно было обязательно – ведь не бывает же в жизни все только плохо. И если мы приложим немного усилий, то судьба развернется к нам лицом и даже подарит широкую улыбку.

Когда я изложила Вадиму все, о чем додумалась за эту неделю, он сперва долго молчал и только глазами хлопал.

– А ты уверена, что это сработает? – спросил он после паузы.

– Если ты сделаешь все так, как я скажу, то сработает. Но тебе придется закрыть свое издательство, потому что у тебя не будет времени на это. Ты будешь заниматься только мной, будешь посвящать свое время исключительно мне, и тогда на финише мы оба станем неплохо зарабатывать.

Вадим ничего не ответил на это, зато спросил:

– А где ты собираешься заниматься этим?

– Тебе нужно убедить мою сестру поместить меня временно в дом инвалидов и договориться там о сносных условиях и отдельной комнате, куда можно будет приглашать девушку, которая займется набором текстов. Главное, чтобы она не была болтливой.

– Нет! – решительно отверг эту часть плана Вадим. – Я сам буду набирать. Мне пришла в голову одна мысль. А что, если мы сделаем тебя автором-невидимкой? Ты не будешь давать интервью, не станешь общаться с прессой, на обложках не будет твоих фото. Ведь это только подхлестнет интерес.

– Давай сперва что-то напишем и попробуем это продать, а там решим.

Но эта идея мне очень понравилась. Показываться кому-то на глаза в таком виде – ну, мало найдется желающих, а я все-таки женщина. В предложении Вадима было рациональное зерно, и это нужно будет обдумать позже.

Не знаю, каким образом Вадиму удалось убедить Катю, но через месяц меня перевезли в загородный дом-интернат для людей с ограниченными возможностями. Вадим устроил так, что мне выделили комнату на третьем этаже, в самом конце длинного коридора. Туда же Вадим привез компьютер и стал приезжать через день. Удивительно, но после аварии с моей головой случилось что-то странное, и она начала просто генерировать фрагменты текста, так, что Вадим еле успевал записывать. Над первым романом мы работали полгода, редактировали, убирали, добавляли, переписывали. Наконец Вадим с готовой рукописью и доверенностью от моего имени улетел в столицу. Я решила не подписываться собственным именем, а взять псевдоним, и первое, что пришло в голову, было имя мамы – Аглая Волошина. Писательница с этим именем родилась через три месяца, а через год ее романы заполонили книжные прилавки наравне с уже именитыми и давно популярными авторами. Вадим оказался прав – отсутствие какой бы то ни было информации о личности автора только подогревало интерес. Вадима, известного теперь в качестве моего литературного агента, стали осаждать журналисты, но он только улыбался и выдавал готовый текст о том, что я принципиально не общаюсь с прессой. Слухи ползли разные, мы то и дело читали о них в газетах и долго хохотали все втроем – Вадим, Катя и я. Катя приезжала ко мне ежедневно, переодевалась в хирургический костюм и делала мне массажи, иглоукалывания, применяла все известные ей методики реабилитации. Улучшений не было, разве что начал немного работать средний палец. Но Катя не сдавалась. Она читала все, что попадалось ей по этой проблеме, она ездила на какие-то семинары и обучающие курсы, она забросила половину своих частных пациентов ради одного – быть рядом со мной и помогать мне, как только может. Похоже, сестра была единственным человеком, верившим в то, что сумеет победить мою травму.

После того как одна из кинокомпаний купила права на экранизацию двух моих романов и сняла по ним сериал, Вадим смог приобрести мне собственный дом. Через три года жизни в доме-интернате я обрела настоящее жилье и предложила Кате переехать ко мне, но сестра неожиданно отказалась:

– Я буду приезжать. Но жить останусь в нашей квартире, мне оттуда на работу быстрее добираться.

Катя лукавила. Теперь, когда мои дела так стремительно пошли в гору, я смогла подарить ей машину, хоть сестра и отказывалась.

– Ты ведь понимаешь, что мне тратить эти деньги некуда, – убеждала я. – Все, что нужно, у меня есть, на тот свет деньги не потащишь – надо жить сейчас. А ты единственный родной мне человек, так почему я не могу обеспечить тебе хорошую жизнь?

Но Катя не соглашалась, и со временем я устала спорить. Доходы мои росли, банковский счет пополнялся регулярно, но было кое-что, чего нельзя купить ни за какие деньги мира. Возможность самостоятельно передвигаться.

Когда, в какой момент я вдруг поняла, что Вадим меня обманывает? Даже не знаю. Но он вдруг изменился по отношению ко мне, в его голосе стали проскальзывать неприятные повелительные нотки, он начал вести себя со мной как с наемной рабочей силой. Со временем пришлось все-таки нанять девушку, которая записывала тексты и доводила их до удобоваримого состояния. Жила она в моем доме, осуществляла функции секретаря, сиделки и кухарки. Катя по-прежнему приезжала очень часто, занималась моим телом, категорически запретив Свете – так звали помощницу – подниматься в это время наверх. Мы как-то сразу не сказали, что Катя моя сестра, и для Светы она так и осталась врачом-реабилитологом.

Когда я сказала Кате о своих подозрениях относительно Вадима, она только усмехнулась:

– Ты такая наивная, сестренка. Думаешь, он для тебя старается? Нет, дорогая, он старается для себя. Отгрохал особняк, снял этаж в бизнес-центре, купил роскошную тачку. Вот сейчас ты думаешь, что он в Москву уехал, а он на Багамах отдыхает.

Не скажу, что меня это как-то слишком уж задело в тот момент, но потом я проанализировала каждое Катино слово и поняла, что Вадим не просто обманывает меня, а делает это с размахом, потому что я никогда не смогу ничего проверить. И не смогу ничего доказать – меня ведь, по сути, нет. Это открытие здорово разозлило меня, а злость в некоторых ситуациях, как известно, очень хороший двигатель и мотиватор. Я задалась целью непременно наказать Вадима за нечистоплотность.

Самое удивительное, что мой организм от этого всплеска злости вдруг мобилизовался, очнулся от многолетней дремы и стал отвечать на Катины массажи и манипуляции. Когда я начала шевелить пальцами ног, нашей радости не было предела. Однако когда эйфория прошла, я вдруг поняла, что никому об этом не скажу. И запретила делать это Кате.

– Мы сохраним это в тайне, понимаешь? Для всех я так и буду неподвижным инвалидом, до тех самых пор, пока не смогу – если смогу – ходить. И вот тогда Вадик, жлобяра, поплатится за все, что сделал.

Катя только головой покачала:

– Это будет очень нелегко. Как ты обманешь Светку, которая ухаживает за тобой?

– Слушай, я столько лет лежу бревном, что мне даже напрягаться не придется, – убеждала я, абсолютно уверенная в собственной правоте. – Ты только помоги мне, и мы с тобой уедем из страны, купим дом где-нибудь на побережье моря и начнем все заново. У нас еще столько лет впереди – неужели я так и буду горбатиться на Вадика, чтобы он жирел и богател? Ну нет! Я с ним рассчиталась за все, что он сделал, уже раз пятнадцать, так что хватит.

И Кате пришлось согласиться.

Я открыла в себе недюжинный актерский талант. Оказывается, не так просто прикидываться парализованной, когда ты понемногу начинаешь чувствовать себя иначе. Но я очень старалась, и Света так и не заметила происходивших с моим телом метаморфоз. Ничего не замечал и Вадим, которому, разумеется, дела не было до моего физического состояния – лишь бы продолжала выдавать вовремя романы. Он продолжал наглеть и за моей спиной заключил договор на еще один сериал, ухитрившись не заплатить мне ни копейки. Катя кипела от гнева, но я велела ей молчать и делать вид, что она ничего не знает.

– Потом, Катюша, все потом, – увещевала я возмущенную сестру. – Ничего не остается безнаказанным.

Но в один момент мой блестящий план начал пробуксовывать. Меня покинуло вдохновение, навалилась апатия, я неделями лежала в кровати, не надиктовав Свете ни строчки. Вадим забеспокоился, забегал – еще бы, если я не буду выдавать тексты, ему нечего будет отправлять издателю, не будет новых контрактов со студиями, не будет денег, к которым Вадик уже так привык, что считал только своими. Я же превратилась в расходный материал.

Однажды он привез мне какие-то таблетки, сказал, что обезболивающие – меня в последнее время стали мучить головные боли. Я выпила одну и – о, чудо… В тот день я не умолкала до ночи, Света не имела возможности даже в туалет отлучиться, только бегала пальцами по клавиатуре. Когда же я закрыла рот, чувствуя, как заболели голосовые связки, она выдохнула:

– Ну, вы даете…

Оказалось, что за день я надиктовала ей больше половины романа. О волшебных таблетках я ничего не сказала Кате, понимая, что она тут же их заберет, а мне необходимо было работать. Я дала себе слово не принимать их чаще раза в неделю и долгое время держалась. Кроме того, теперь по ночам я тренировалась в ходьбе – за два года Катя смогла-таки поставить меня на ноги, и теперь я заново училась ходить. Я делала осторожные шаги по комнате, держась за кровать, стол, стены, и испытывала такую радость от этого простого действия, что, казалось, больше ничего в мире не может обрадовать меня еще сильнее. Об этих упражнениях знала только Катя. От Светы я скрывала то, что уже могу не только двигаться, но и ходить, хотя приходилось терпеть и притворяться лежачей. Бедная ассистентка по-прежнему возилась со мной, а я даже не испытывала угрызений совести – знала, сколько денег из заработанных мной уходит на оплату ее усилий.

И Вадим… он с каждым днем становился все более невыносим, требовал больше работать, устанавливал такие сроки, что нормальному человеку и в голову не пришло бы, что роман может быть написан за такой промежуток времени. Таблетки я принимала все чаще, чтобы выдавать километры совершенно галлюциногенных текстов, я и сама видела, как с каждым днем они только ухудшаются. Но машина была давно запущена и работала как часы – книги издавались, раскупались, некоторые отбирались для экранизации. Страшно представить, сколько денег при этом оседало в карманах моего агента. Я же с каждым днем злилась все сильнее.

– Когда ты уже решишься? – спрашивала Катя, замечая, как я изменилась.

– Я пока не придумала финал, – цедила я сквозь зубы, стараясь бороться с откровенной ломкой, посещавшей меня все чаще. – Это должно быть что-то эффектное, понимаешь? Что-то такое…

– Дура! – не выдерживала Катя. – Ты на человека уже не похожа с этим адским спектаклем! Мне нужна живая сестра, а не надгробие! Ты ведь так себя уморишь. Давай просто сбежим.

– Я не могу сейчас просто сбежать. Я его еще и деньгами накажу, – цедила я снова. – Просто пока не придумала как.

И опять, в который уже раз, в мою жизнь вмешался случай. Случай, едва не поставивший под угрозу весь мой план, пусть пока и без четкого финала. Однажды я так увлеклась ночными упражнениями, что даже не услышала, как дверь в комнату открылась и на пороге возникла Света в ночной рубашке. Я обернулась на звук, и мы обе застыли в ужасе – каждая от своего. Лицо Светки исказила такая гримаса, что я, даже умирая, никогда не забуду этого выражения. Собственно, это вполне объяснимо – открываешь двери ночью и видишь, как человек, которого ты считала прикованным к постели, почти с легкостью выполняет гимнастические упражнений на фоне пробивающегося через окно лунного света.

Не знаю, что нахлынуло на меня в тот момент, но я вдруг кинулась к ней, сжимая в руке трехкилограммовую гантель, и изо всей силы ударила Свету в висок. Она упала на ковер совершенно безмолвно, раскинула руки и смотрела прямо на меня остекленевшими глазами. Я выпустила гантель, и вот она-то грохнула об пол от души, и от этого звука у меня словно пелена слетела – что я наделала?! Я же человека убила…

В панике я заметалась по комнате, лихорадочно соображая, что мне с этим делать. Звонить? Кому? Вадиму? Нет, исключено. Оставалась только Катя.

Я не могла объяснить ей по телефону, в чем дело, только рыдала и просила срочно приехать. Сестра велела мне успокоиться и пообещала приехать как можно скорее.

Я прикинула, что по пустым ночным дорогам Катя домчится довольно быстро, а мне нужно просто как-то продержаться в пустом доме, где на полу лежит труп. Труп ни в чем не повинной девушки, которую убила я.

Катя действительно приехала через полтора часа, ворвалась в дом и обнаружила меня сидящей в ночной рубашке на лестнице, ведущей на второй этаж.

– Что случилось? – еле переводя дух, спросила она.

Я молча встала и поманила ее за собой наверх.

– Только свет не зажигай, – попросила я, толкая дверь в спальню.

Катя, увидев распростертое на полу тело Светы, ахнула и схватилась за косяки руками:

– Что произошло?!

– А не видно? – мрачно спросила я.

– Видно. Но зачем?! Как ты вообще… что…

– Она меня застала за зарядкой. Даже не знаю, как получилось… гантель видишь? Ну, вот ей…

Мне было удивительно, что я совершенно не плачу, не испытываю никаких иных эмоций, кроме одной – страха, как теперь выкрутиться? Как сделать так, чтобы никто никогда не узнал о том, что случилось?

Катя, похоже, думала о том же.

– Значит, так, дорогая. Сейчас мы отнесем ее в подвал. Там стоит большая канистра с кислотой, понимаешь? Следов не останется. Но ты должна придумать, что говорить Вадиму. Пока мы занимаемся всем этим, будь добра, включи мозги и подумай.

Дальнейшее я помнила плохо. Катя в самом дальнем и темном углу подвала выкопала небольшую яму – там по какой-то удивительной случайности оказался незабетонированный кусок земли. Сжечь тело полностью не удалось, Катя закопала останки, тщательно заровняла все и с огромным трудом подтащила на это место тяжелую ванну, оставшуюся после ремонта.

– Идем отсюда, – сказала она, встряхнув меня за плечи. – Тебе надо лечь.

– Останься сегодня здесь, – пробормотала я, понимая, что не смогу провести остаток ночи в доме совсем одна.

– Хорошо. Сейчас приму душ, отмою руки и приду к тебе, а ты пока обдумывай, – напомнила сестра.

Я поднялась к себе, легла в кровать и машинально приняла позу, в которой привыкла засыпать и просыпаться на протяжении многих лет, – на спине, руки поверх одеяла. К моменту, когда Катя поднялась, вытирая волосы большим полотенцем, версия у меня уже сложилась.

– Нам повезло, что Светка сирота. Ее никто не хватится. Но есть Вадим. Давай сделаем так. Ты сейчас пойдешь в ее комнату, заберешь ее паспорт, сумку и какую-нибудь одежду, положишь все это к себе в машину, а дома просто сожжешь, – произнесла я совершенно без интонации. – Вадиму я скажу, что Светка пропала еще вечером, я позвонила тебе, ты приехала – все просто.

– Ты уверена, что он на это клюнет?

– Куда он денется? Он еще и перепугается, что якобы сбежавшая Светка может разоблачить нашу аферу с автором-невидимкой.

– Но ведь ему все равно придется кого-то нанимать вместо нее, ты не забыла? И где гарантия, что снова не произойдет что-нибудь?

– Нет, все. Я теперь буду осторожнее.

Назавтра мы разыграли все как по нотам. Вадим приехал, долго ходил по дому в сопровождении Кати, перерыл все вещи в комнате Светки, ожидаемо не нашел ничего, что могло бы указывать на то, куда она подевалась.

– Может, к родным поехала? – невинно спросила Катя, и Вадим отмахнулся:

– Нет у нее никого, я точно знаю. Сирота, жилье съемное. Потому и клюнула на эту работу, жить-то негде. Теперь вопрос только в том, откроет эта дура свой рот где-нибудь или нет.

– Ну, мне она болтливой не показалась, – сказала Катя успокаивающе, когда они поднялись ко мне. – Что теперь с Аглаей делать? Ну, я могу тут пожить, но ты ведь понимаешь – у меня своя работа, да и печатать я почти не умею. Во всяком случае, не с той скоростью, что нужна. Да и вся дальнейшая работа…

Вадим почесал наметившуюся лысину:

– Черт… куда могло унести эту идиотку? Ладно, буду думать. Но тебе, Катерина, пока придется отпуск, что ли, взять на основной работе.

– Да, я позвоню, – кивнула она. – Думаю, что на неделю меня отпустят.

Вадим поднялся:

– Тогда я поехал. Если что – звони, Ростик приедет, поможет, ну, продукты там, то-се…

Катя ушла провожать Вадима, а я закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, чувствуя, что неимоверно устала. Оказывается, очень тяжело врать, невыносимо… И теперь мертвая Света будет являться ко мне ночами, как я с этим справлюсь, вообще непонятно. А главное – кого найдет Вадим, кем окажется эта новая помощница? Мне придется на какое-то время прекратить свои занятия и снова изображать полную неподвижность. И что делать потом? Каким образом улизнуть от Вадима и как выманить у него все, что он успел украсть у меня? Эти мысли сводили с ума, лишали сна и аппетита, всю неделю, что мы прожили с Катей вдвоем, я только об этом и думала. Но эта неделя дала мне возможность немного окрепнуть физически – я много ходила по дому, делала разные упражнения, список которых составила Катя. Она следила, чтобы я выполняла все правильно, почти насильно кормила меня и отвлекала от тяжелых размышлений. Наконец Вадим позвонил ей и сказал, что нашел девушку, согласную работать со мной. Так в моей жизни появилась Наташа.

Скажу честно – она мне не понравилась. Вот бывает – смотришь на человека и понимаешь, что в нем что-то не так. Но выбора у меня не было, приходилось терпеть ее присутствие. Я из неприязни издевалась над ней, как могла себе позволить в рамках исполняемой роли – то изображала приступ, то закатывала глаза, видя, как сильно ее это пугает. Наташа исполняла свои обязанности добросовестно, но уж очень много задавала вопросов, это меня нервировало. И я, словно в отместку, каждый вечер кормила ее трогательными байками из моей якобы жизни до травмы, старательно избегая упоминаний о Кате и немного приукрасив роль Вадима во всем происходившем. Наталья слушала, открыв рот, а я в душе лишний раз убеждалась в том, что умею выдавать великолепные и правдоподобные сюжеты.

Но однажды я вдруг обнаружила нечто странное в ноутбуке, который она после окончания работы всегда оставляла на столе. Ночами я позволяла себе открыть его, пробежать глазами текст, хотя научилась с годами определять все неровности и шероховатости на слух. В одну из таких ночей я открыла файл и удивилась – это было совсем не то, что я диктовала Наташе накануне. Стиль был мой, а вот слова и их смысл – нет. Я могла поклясться, что не произносила этого и даже сюжета подобного не прорабатывала. Закрыв файл, я полезла в почту и там обнаружила письмо от Вадима, в котором он, обращаясь к Наташе, писал, что присланный фрагмент его устраивает и что Наташа должна продолжать развивать действие.

Я вернула ноутбук на прежнее место, легла в постель и задумалась. Получалось, что за моей спиной Наташа пишет какой-то роман, ловко копируя мой стиль. И это натолкнуло меня на мысль о том, что Вадим задумал какую-то очередную аферу. И мне там места нет, зато оно нашлось для этой невзрачной и неуверенной в себе мышки, сновавшей по дому в мягких тапочках. Именно эти тапочки навели меня на мысль о том, что во время ночных упражнений мне нужно быть аккуратнее. И я придумала. Когда Наташа уходила спать и в доме все затихало, я осторожно спускалась по лестнице и на три нижних ступеньки раскладывала продолговатые бусины. Именно на такую в одну из ночей и наступила Наташа, решившая проверить, что происходит в моей комнате. К счастью, она не покалечилась и остальных бусин не заметила, а я потом осторожно собрала их.

И было еще кое-что, заставившее меня относиться к ней с особой настороженностью. Собственно, я сама была виновата, прокололась, решив вставить в роман описание кольца, которое носила на пальце Света. Но кто же знал, что это проклятое кольцо, оказывается, застряло в щели лестницы, ведущей в подвал, а Наташа его нашла… Вот тут я испугалась не на шутку – а ну как она исследует подвал и обнаружит там… нет, этого нельзя было допустить. Мы с Катей начали потихоньку внушать Наташке, что она переутомилась и ей нужно отдохнуть. Нам надо было хоть ненадолго удалить ее из дома, чтобы иметь возможность спокойно обдумать план дальнейших действий.

Когда Наташа уехала, мы с Катей стали лихорадочно соображать, как быть. К этому времени я уже знала, в каком банке у Вадима хранятся деньги, и даже знала пароль от его личного кабинета – он однажды выронил из паспорта бумажку с ПИН-кодом карты и паролем, подвела привычка совать в обложку все, что он считал важным. Бумажка мягко спланировала под кровать и там осталась, а я едва дождалась ночи, чтобы поднять ее и надежно спрятать. Все остальное будет делом минутным, надо только придумать, как замести следы. Но ничего толкового в голову не приходило, как я ни напрягалась. И вот однажды я проснулась среди ночи, села на кровати и поняла, что буквально секунду назад во сне разговаривала со Светкой. Она говорила тихим голосом, в упор глядя на меня пустыми глазницами, и от ее голоса я и вскинулась в постели, объятая ужасом.

– Что тебе терять? – говорила мертвая Светка. – Ты можешь воспользоваться своим паспортом, он у Кати. Никто не знает, как тебя зовут на самом деле, кроме Вадима. Но он не сразу поймет. А знаешь почему? Посмотри внимательно на свою помощницу. У нее такой же рост и примерно такое же телосложение, как у тебя. Если у нее не будет лица, то кто сможет с ходу сказать, что это не ты? Даже Вадим не разберется в горячке. Давай, ты уже проделывала такое. Терять нечего. Уедешь, начнешь новую жизнь. Думай, Наталья, у тебя все равно нет другого выхода.

Именно собственное имя, произнесенное тихим, загробным голосом, как пружиной, выбросило меня из постели и погнало в соседнюю комнату, где спала Катя. Когда я шепотом рассказала ей свой сон, она в испуге уставилась на меня:

– Ты с ума сошла?! Мало нам одного трупа!

Я быстро закрыла ей рот рукой:

– Тихо! У нас нет другого выхода. Мы сделаем так, что она не будет мучиться. И ее тело собьет Вадима со следа на какое-то время, понимаешь? А оно мне нужно, это время, – у меня нет загранпаспорта, его нужно ждать около месяца. Я за этот месяц постараюсь изменить внешность, а ты должна найти мне клинику, где за большие деньги никто не поинтересуется, зачем мне это все нужно. Мы обрежем мне волосы, покрасим их в другой цвет… а когда все будет готово, уедем и по дороге переведем все деньги со счета Вадима на новый. И все, понимаешь? Все. Нас больше здесь не будет.

Катя смотрела на меня с испугом, но я понимала ее страх. Кому понравится, когда любимая младшая сестра так хладнокровно планирует второе убийство? Но у меня нет иного выхода, его нет, а я должна вырваться – потому что Вадим меня уже списал со счетов, я это четко поняла, когда заметила, что файл с чужим романом растет. Наташка писала его, забрав ноутбук якобы для редактуры моих текстов, она ведь не знала, что я имею к нему доступ. Я не открывала текст, опасаясь, что она заметит, но проверить объем можно и не заходя в файл – просто навести курсор на значок файла на рабочем столе. И я поняла, зачем она это делает. Вадим нашел мне замену, а это значит, что я ему больше не нужна. Он посадил меня на таблетки, запас которых собственноручно пополняет, и думает, что с их помощью просто со временем устроит мне передозировку. Я старалась не пить их, но совсем отказаться не могла, да и Наташка могла докладывать ему, принимаю ли я препарат. Нет, тут не может быть двух мнений – или меня, или я. Второе предпочтительнее.

Катя в ужасе закрыла руками лицо:

– Какое счастье, что родители никогда не увидят, во что мы с тобой превратились…

– Мы в этом не виноваты! – жестко отрезала я. – И если бы Вадику не приспичило зарабатывать еще больше, то ничего бы не произошло.

С Наташкой пришлось повозиться. К счастью, высокая и сильная Катя с ее руками профессиональной массажистки сумела преодолеть сопротивление невысокой и худой Наташки, взяла ее за горло и держала до тех пор, пока та не перестала сопротивляться и не потеряла сознание, а затем засунула ей в рот горлышко пузырька с таблетками. Держала до тех пор, пока все таблетки не оказались ссыпавшимися в рот, а затем и в желудок Наташки. Мы сидели в моей комнате и смотрели на неподвижно лежавшее тело. Казалось, прошла вечность до того момента, когда Катя проверила пульс – он отсутствовал. Выждав еще пару часов и убедившись, что все кончено, она оттащила тело в подвал и облила голову мертвой Наташки кислотой. Потом, надев перчатки, мы перенесли обезображенный труп назад в спальню, переодели в мою рубашку, уложили в постель, убрали весь дом и, забрав только документы, уехали в соседний поселок, где Катя сняла небольшую квартирку на первое время. Для меня. Ей придется пока жить у себя и делать вид, что она убита горем.

– Но ты сможешь? Ты справишься? – всю дорогу до поселка твердила я.

Катя молчала, судорожно вцепившись в руль.

– Катя!

– Что?! – взорвалась сестра, ударив кулаками по оплетке. – Я и так вся на нервах, хочешь, чтобы мы разбились?! Мне придется опознавать труп – ты не подумала об этом? Не подумала, что Вадим потащит меня смотреть на это обезображенное тело, а? И как я с этим справлюсь? Конечно, ты об этом не подумала!

– Катя… Катюша, родная, успокойся. Ты у меня такая сильная, ты ведь знаешь, что я делаю это не только ради себя? – взмолилась я, осторожно поглаживая ее по плечу. – Зато мы сможем жить свободно, денег хватит. Тебе не придется всю жизнь мять чужие телеса, вообще не придется работать. Мы будем путешествовать, посмотрим весь мир. Надо только продержаться совсем недолго.

Она замолчала и больше не проронила ни слова до самого поселка.

В квартире, снятой сестрой, имелось все необходимое, чтобы протянуть время до того, как я лягу в клинику, которую нашла Катя. Мы договорились, что лежать там я буду с Наташкиными документами, благо даже отчество совпадало, да и в наших чертах лица было что-то общее, нужно только прическу поменять, что мы и сделали. Лишившись своих кудрявых волос, окрасив то, что осталось, в мышиный оттенок, я стала совсем похожа на фото в паспорте – да и кто его будет разглядывать в клинике? Подавать документы на загранпаспорт решили уже после операций, чтобы фото соответствовало. Значит, должно будет пройти еще какое-то время.

Мне казалось, я предусмотрела все, но в клинике меня ждал неприятный сюрприз в виде обязательных бесед с психологом, которые меня страшно нервировали. Я боялась ляпнуть лишнее, боялась сказать что-то, что выдаст меня. Кроме того, во время одной из таких бесед в моей памяти вдруг всплыл эпизод из далекого прошлого – я в своей комнате дома инвалидов, в кровати, без движения, а рядом на табуретке человек, очень похожий на этого Евгения Михайловича, только моложе. Я его узнала, и от этого мне сделалось еще страшнее – а что, если он тоже меня узнал? Что, если он сопоставит факты и поймет, что я вовсе не та, за кого себя выдаю? Мне нужно избежать этого любыми способами, нужно продержаться еще немного. И я стала выдумывать самые разные поводы, чтобы не посещать кабинет психолога, а когда не удавалось, вела себя таким образом, что он вынужден был заканчивать наши беседы раньше времени.

Ночами мне снилась Наташка, но и это оказалось не самым страшным. Включив однажды телевизор, я увидела репортаж о гибели писательницы Волошиной, и это выбило меня из колеи. Я устроила такую истерику, что успокаивали меня при помощи препаратов. Да и после наркоза я, кажется, сболтнула что-то такое, что заставило моего врача Мажарова присматриваться ко мне и вести какие-то странные беседы. Я делала все, чтобы отвадить его, чтобы он проникся ко мне неприязнью, как и психолог, но у доктора Мажарова психика оказалась покрепче. Однажды я ухитрилась, сама еще не понимая зачем, незаметно увести у него пропуск на въезд на территорию клиники и спрятать его. Я уже поняла, что с закрытой территории выбраться незаметно будет невозможно, но пропуск даст мне такую возможность, если будет необходимо. У меня не было связи с сестрой – мы договорились, что так будет пока лучше, но в один из дней Катя вдруг написала мне и попросила заказать пропуск. Я поняла, что у нее что-то случилось, и потому пошла на риск и назвала Мажарову настоящую фамилию. Я понимала, что внешне мы с Катей настолько разные, что никому и в голову не придет, что мы сестры. Катя приехала в тот же день – оказывается, она сама пыталась попасть в клинику, но ее не пропустили. Мы опасались разговаривать в корпусе, а потому вышли в парк и углубились в самый дальний угол, где никогда никого не было.

– Боже мой, на кого ты стала похожа, – выдохнула сестра, рассматривая мое опухшее лицо и стягивавший лоб бандаж.

– Пока ни на кого, но скоро все изменится. Рассказывай.

И Катя рассказала. Как мы и ожидали, Вадим обнаружил тело сам спустя неделю – его не было в городе, а когда он вернулся, то не смог дозвониться до Натальи. Ростик сказал, что за неделю тоже в поселке не был, потому что ему никто не позвонил, и он подумал, что Наталья справляется сама. Они приехали в дом и нашли там то, что и должны были найти. В первый момент Вадик обалдел настолько, что не усомнился в том, что труп принадлежит мне, а Наташка исчезла. Подозрение автоматически пало на нее, Вадим рвал и метал, несколько раз приезжал к Кате и расспрашивал ее обо всем, что произошло за время его отсутствия. Как мы и договаривались, Катя сказала, что повредила руку и потому в поселок тоже не приезжала. Вадим метался по городу, как раненый зверь, пытаясь найти пропавшую Наташку, был у ее матери, но та сказала, что давно не видела дочь, а по телефону они никогда не общались. Уж не знаю, что именно натолкнуло его на мысль о вскрытии, но именно там и выяснилось, что у женщины, которой принадлежал труп, не было никаких травм позвоночника. Вадим снова принялся за Катю, та рыдала, устраивала истерики, кричала, что он не дает ей похоронить сестру и вообще несет какую-то чушь.

– Ты не представляешь, что я пережила, – негромко жаловалась Катя, положив голову мне на плечо. Мы сидели на старой, почти развалившейся скамье, каким-то чудом оказавшейся в этом глухом углу парка, и сестра крепко обнимала меня, словно боясь, что я исчезну. – Это так страшно, оказывается… и врать невыносимо…

– Потерпи, родная, – уговаривала я, испытывая угрызения совести из-за того, что по моей вине вынуждена теперь мучиться моя единственная сестра. – Потерпи, осталось немного. На днях меня снова оперируют, я немного здесь побуду, пока отеки сойдут, и сбегу. Отсидимся где-нибудь, пока лицо в порядок придет, и закажем паспорт. Я узнала, можно сделать быстро, просто цена другая, но там такие смешные деньги, что даже думать об этом не стоит. И улетим. Ты куда хочешь?

– Туда, где у меня совесть болеть не будет, – с горечью сказала Катя, вытирая слезы.

– Катя!

– Ну что? Я не тебя сужу, а себя. Имею право.

– Ты лучше скажи – Вадим Наташку в розыск не объявил?

– Наверное, нет. Он почти уверен, что труп ее.

– Это хорошо… только не кинулся бы меня по ее данным искать, может ведь сообразить, что паспорт Наташкин у меня.

– Пока вроде не ищет. Но дело уголовное возбудили, меня к следователю вызывали несколько раз.

– Ну и дурак. Ему бы лучше замять это все по тихой, объявить, что погибшая – не Волошина, и продолжать под эту марку клепать романчики.

– Как это?

– А вот так. Наташку-то он не просто так нашел. Ну, еще кого-то можно найти. Но он трус, понимает, что если я жива, то могу неприятностей наделать. Интересно бы сейчас на его морду глянуть, когда он увидит, что я на своих ногах, – хохотнула я.

– Ты уверена, что наш план сработает?

– Главное, чтобы Вадик пароль от личного кабинета в банке не сменил.

– А может, ну его, Вадика? – вдруг горячо заговорила Катя, сжав мою руку. – Того, что есть, нам хватит. Пусть он живет с этими деньгами, лишь бы нас не трогал, а?

– Ну нет. Зря, что ли, я столько лет на этого упыря потратила? Даже думать такое прекрати.

Катя только вздохнула, и я в этом вздохе услышала, что она не согласна со мной, но отступать, когда заветный приз уже так близок, тоже не собиралась.

Очередное непредвиденное обстоятельство подстерегало меня на пятый день после операции. Лицо мое напоминало резиновый разноцветный мячик – такое же круглое, надутое и в пятнах синяков. Но во время перевязки я услышала, как одна медсестра говорит другой:

– В клинику следователи приехали.

Это меня испугало, потому что я сразу поняла, кого они тут ищут. Медсестры о чем-то еще болтали, а я уже продумывала план, как мне сделать так, чтобы ни с кем не встретиться. И вспомнила о пропуске, утянутом у Мажарова. Если надеть нормальную одежду – ту, в которой я сюда приехала, а не этот спортивный костюм – и взять зонт, потому что на улице дождь, я вполне смогу выскользнуть за ворота, а потом вернуться обратно, как будто спешу на ночное дежурство. Конечно, повязки на лице… Но дождь сильный, подниму воротник, зонт пониже опущу. Мне просто необходимо сбежать, меня никто не должен увидеть.

И мне, к счастью, повезло – дождь разошелся настолько, что охранник на воротах при всем желании не смог бы ничего разглядеть сквозь мутное стекло, да он и не старался особо. Я оказалась на улице, под проливным дождем и с угрозой промокнуть и заболеть, но зато в относительной безопасности. До поселка было минут десять, я вымокла до нитки, нужно было зайти куда-то и переждать, хотя не похоже, чтобы этот ливень собирался заканчиваться. Но куда можно зайти с синей мордой? Выгляжу, как тетка, которую бьет муж-алкоголик… Но и черт с ним, что ж теперь… И я решительно зашагала к зданию с надписью «Кафе “Багульник”».

Первым, что встретило меня на пороге, был запах. Омерзительный запах прокисших тряпок, которыми вытирают столы. Я преодолела отвращение, понимая, что выбора все равно нет, а в поисках другого кафе я промокну еще сильнее, и еще не факт, что найду, и направилась к столику у окна. Оттуда мне хорошо видна была кухня – там орудовала ножом огромная бабища в некогда белом халате, нарезала капусту. Половинка кочана вывернулась у нее из-под руки и звучно шлепнулась на пол, бабища подняла ее и продолжила резать как ни в чем не бывало.

«Хорошо, что есть мне пока не хочется, но на будущее буду знать, что капустные салатики в этом кафе полны сюрпризов», – подумала я, пробегая глазами заляпанную карту меню. Заказав подошедшей официантке кофе, я постаралась успокоиться и трезво взглянуть на сложившуюся ситуацию. Допустим, меня ищут. Ну, как меня – Наталью. Да, в списке пациентов клиники таковая имеется. Но даже если, не обнаружив меня в палате, тот же Мажаров покажет следователю имеющиеся у него мои снимки до операции, никто не опознает в них пропавшую Наталью Куликову, потому что лицо на снимках – мое. Да, у нас было много общего, но все равно это не она. И даже если эти фотографии предъявят матери Натальи, она ни за что не опознает в них свою дочь – по той же причине. Повезло, что фамилия и имя такие, что легко могут найтись тысячи совпадений. Значит, у меня пока еще есть время. Но нужно все равно быть осторожной и при первой же возможности, когда лицо будет более-менее в порядке, уезжать отсюда.

Успокоив себя таким образом, я принялась за кофе. Пить без помощи трубочки, как я делала это в больнице, оказалось довольно сложно – губы все еще болели, саднили, и даже теплый напиток вызывал неприятные ощущения. На меня не обращали внимания, видимо, близость клиники сказывалась, и здесь часто бывали люди в таком плачевном виде, как у меня, так что я с относительным комфортом, если не считать мерзкого запаха, скоротала время до того, как настала пора возвращаться.

Дождь не прекратился, и я преодолела шлагбаум точно так же, как и вышла. В палату тоже удалось пройти незаметно – был пересменок, медсестры еще не появились на посту. Я спрятала мокрый зонт и плащ в шкаф, переоделась в спортивный костюм и забралась под одеяло. Меня знобило – все-таки прогулка под дождем не прошла даром, и, похоже, у меня поднималась температура. Через полчаса в палату вошел дежурный врач – это был не Мажаров, а довольно молодой парень в ярко-синей робе.

– Добрый вечер, Наталья Анатольевна. Как вы себя чувствуете?

– Немного знобит, – буркнула я, натягивая одеяло.

– Сейчас попрошу принести термометр. Вы куда-то отлучались сегодня?

– Да, сидела в зимнем саду. Мне не запрещено выходить из палаты.

– Какие-то еще жалобы?

– Нет, только озноб.

– Я понял.

Он вышел, и почти сразу пришла медсестра, принесла термометр, который показал тридцать восемь градусов. Девушка покачала головой:

– Ну вот… что же это такое, все ведь нормально было?

– Видимо, в зимнем саду продуло, – пробормотала я.

– Да, там постоянно сквозняки. Ну, вы полежите пока, через часик еще раз измерим, если поднимается – будем сбивать.

Я отвернулась к окну и задремала.

Назавтра Мажаров во время обхода тоже задал мне вопрос по поводу вчерашнего отсутствия в палате, и я выдала ту же версию с зимним садом, ядовито добавив, что из-за тамошних сквозняков теперь плохо себя чувствую. Мажаров пожал плечами, но так ничего и не сказал о вчерашнем визите следователей. Это меня насторожило, но потом я решила, что, возможно, ко мне этот визит вообще никакого отношения не имел – мало ли зачем сюда приезжали следователи? Может, по какой-то другой надобности. И я немного успокоилась.

Через пару недель я уже могла глядеть на себя в зеркало без содрогания – лицо постепенно приобретало человеческий вид, швы сняли, отек ушел, и теперь на меня смотрела вполне миловидная женщина с пухлыми губами, совершенно иным разрезом глаз и не таким уж выпуклым лбом, который осталось замаскировать новой стрижкой с челкой, чтобы скрыть шов от операции. Со временем, сказал Мажаров во время очередного осмотра, этот шов станет просто тонкой белой линией, которую будет не особенно заметно. Но я не собиралась его никому демонстрировать, сделаю новую прическу – и все.

И все пока шло по моему плану, если бы не чертов психолог, явившийся как-то ко мне в палату примерно через час после обхода. Я как раз натягивала бандаж, снимать который совсем мне пока не рекомендовали.

– Доброе утро, Наталья Анатольевна.

– Доброе, – ответила я, хотя внутри уже окрепла уверенность, что ничего доброго в этом утре, как, собственно, и во всем предстоящем дне, не предвидится.

– Мне бы с вами поговорить.

– На сеансах не наговариваетесь?

– Дело не в сеансах. Меня мучает один вопрос, и только вы можете его разрешить, – произнес он, присаживаясь на стул у двери.

– Давайте попробуем.

– Скажите, я не мог видеть вас несколько лет назад в доме инвалидов, что в Румянцево?

У меня из руки выпала расческа, которую я только что взяла с подоконника.

– Что? В Румянцево? Где это? – настолько фальшиво, что сама услышала это, проговорила я.

– Да, именно в Румянцево. Там есть дом инвалидов, я какое-то время назад собирал там материал для научной статьи. И, как мне кажется, вас я именно там и видел. Правда, звали вас иначе, да и выглядели вы довольно плачевно, – говоря это, психолог не сводил глаз с моего лица, и это вдруг вернуло мне и силы, и уверенность.

Я выпрямилась, насмешливо посмотрела на него и спросила:

– Это что же вы имеете в виду?

– То, что вы были полностью обездвижены.

Я соскочила с кровати, сделала пару пируэтов в сторону двери, наклонилась к самому лицу опешившего психолога и ласково спросила:

– Как вы считаете, может ли человек, несколько лет назад, по вашим словам, полностью обездвиженный, сделать подобное? Вы ошиблись, уважаемый Евгений Михайлович.

Он как-то странно посмотрел на меня, помолчал, потом тяжело поднялся и взялся за ручку двери:

– Возможно. Но я это обязательно проверю. Всего доброго.

Он вышел из палаты, а я без сил опустилась на пол и обхватила голову руками. Разумеется, в архиве Румянцевского дома инвалидов хранится моя история болезни, с настоящим именем и фамилией. Да, вряд ли психологу удастся доказать, что я и та, чью историю он увидит, одно и то же лицо, но мне-то к чему такие потрясения? Нет, нужно срочно что-то решать.

Я вскочила и в панике заметалась по палате, не представляя, что делать. Но потом, решив, что ко всему нужно подходить с трезвой головой, взяла себя в руки и позвонила Кате. Я не опасалась звонить ей – я делала это по телефонной карте, купленной даже без паспорта у каких-то парней в городе, Катя постаралась. Когда сестра сняла трубку, я попросила ее как можно скорее приехать ко мне, но на территорию клиники не заходить и даже рядом машину не светить.

– Остановись в поселке, там есть небольшое кафе «Багульник», – инструктировала я. – Внутрь не заходи, умрешь от ароматов. Я приду сама, только позвони, когда будешь минутах в десяти от поселка.

Катя не стала задавать вопросы, и это было к лучшему – сейчас мне не до того, надо подготовиться.

Я довольно быстро нашла в интернете телефон психолога, а потом и адрес, это оказалось довольно далеко от центра, но, может, так даже и лучше. Когда Катя позвонила, я взяла спрятанный пропуск, оделась, схватила бейсболку и сняла бандаж. Теперь мне даже не придется слишком прятать лицо, оно почти пришло в норму.

Без проблем преодолев шлагбаум, я направилась в поселок, и через двадцать минут мы уже катили по трассе в город.

– Ты что задумала, куда мы едем? – спросила Катя.

Я сняла бейсболку и повернулась так, чтобы сестра могла меня увидеть:

– Ну как?

Она бросила на меня беглый взгляд и поморщилась:

– Совсем чужой человек.

– Так это ж и прекрасно. Разве мы не такого эффекта ждали? Осталось только волосы в порядок привести – и все.

– Ты мне не ответила, – повторила Катя. – Куда мы едем?

– Вот адрес, – я сунула ей бумажку. – Знаешь, где это?

Катя кивнула.

– И что ты там делать будешь?

– Мне надо с одним знакомым срочно встретиться. Ты в машине меня подождешь, а я быстренько.

Сестра покачала головой:

– Что-то темнишь ты, дорогая.

– Да ты чего, Кать! – Я уткнулась лбом ей в плечо, стараясь не мешать вести машину. – Чего мне темнить-то с тобой? Знакомый там живет, срочно нужен, может помочь кое-чем.

Не знаю, поверила она мне или нет, но вопросов больше не задавала. Я же все время прокручивала в голове то, что буду делать, когда войду в квартиру. Психолог хоть и не молодой, а мужчина, и роста в нем сильно больше, чем во мне, и веса. И тут я вспомнила про перцовый баллончик, что Катя всегда возит в бардачке. Но его же надо как-то незаметно взять, чтобы не вызвать у сестры ненужные подозрения… Я повернулась, открыла окно, нацепила бейсболку, но так, чтобы она слетела с головы, едва я ее высуну, и потянулась на улицу. Кепка ожидаемо улетела, и я завопила:

– Стой, Катя, стой! Я бейсболку потеряла!

Сестра сдала назад и вышла из машины:

– Сиди, я сама.

Этих трех минут хватило, чтобы открыть бардачок, взять баллончик и сунуть его в карман брюк.

Оставив Катю в машине, я поднялась на седьмой этаж и, сжимая в руке баллончик, позвонила в дверь. Евгений Михайлович открыл сразу. Я предусмотрительно натянула на нос воротник кофты, а на глаза сдвинула бейсболку, потому не очень наглоталась перца, а вот психолог, которому струя ударила прямо в лицо, тут же упал. Я быстро заскочила в квартиру, втащила его и захлопнула дверь, стараясь браться за ручку рукавом кофты, натянутым на кисть. Психолог лежал на полу без сознания, и я, не думая больше ни о чем, сдавила пальцами его горло. Вскоре он перестал дышать, я посидела так еще несколько минут, убедилась, что сердце не бьется, тихо открыла дверь и выскользнула на площадку. Глаза немного слезились от перца, но это даже к лучшему – скажу Кате, что приятель помочь отказался и я расстроилась. О том, что я только что убила третьего человека, я в тот момент совершенно не думала. Инстинкт самосохранения взял верх над головой и чувствами, мне надо было во что бы то ни стало спастись от разоблачения. И я сделала это так, как сумела.

В клинике я наткнулась на Мажарова – он дежурил.

– Гулять ходили? – поинтересовался он, заметив бейсболку и отсутствие бандажа.

– Да, решила перед сном.

– Идемте, я посмотрю швы.

Мы дошли до палаты, я извинилась и сразу прошла в душевую, промыла на всякий случай глаза, хотя уже чувствовала себя нормально. Мажаров долго щупал швы, крутил мою голову так и этак, поворачивал к свету, но, кажется, остался доволен увиденным.

– Но бандаж пока все равно поносите, – посоветовал он. – Хотя бы еще недельку.

– Не проблема, – согласилась я. – Когда меня переведут в реабилитационное отделение?

– Думаю, что завтра с утра, сегодня еще полежите здесь. Надеюсь, вы не против?

– Я уже привыкла.

Уходя, Мажаров вдруг остановился на пороге палаты и спросил:

– Наталья Анатольевна, ответьте мне на один вопрос.

Я напряглась:

– На какой?

– Ну, вот теперь вы видите в зеркале совершенно иного человека. Да, пока еще не все пришло в норму, но все же можно понять, как будет выглядеть в дальнейшем эта новая Наталья Анатольевна. Вам стало легче?

– Легче? – словно пробуя на вкус это слово, повторила я. – А почему вы думаете, что мне было тяжело?

– Помните, при первом нашем разговоре вы сказали, что не можете жить с таким лицом? По-вашему, это не говорит о внутренних проблемах?

– Знаете, Матвей Иванович, вы всегда пытались делать то, что вам несвойственно. Пытались сделать вид, что вам лично есть дело до того, что я чувствую. А это не так. Но вам с какой-то целью интересно было залезть ко мне в душу – с какой?

Он внимательно посмотрел на меня:

– Мне с первого дня казалось, что вы совершенно не та, кем хотите казаться, – при этих словах у меня внутри все похолодело. – Как будто пытаетесь примерить чужую кожу, которая вам явно мала. Вы бравируете, грубите, язвите, истекаете ядом – но на самом деле вы не такая, а это все просто маска. И я пытался понять, зачем она вам.

– И как – поняли?

– Признаться, нет. Вы как были для меня загадкой, так и остались.

– А вы мнили себя знатоком женской души – раз уж бог дал вам талант корректировать женские лица? – насмешливо спросила я. – А в жизни, Матвей Иванович, все далеко не так однозначно, как вы полагаете. И зачастую человек именно таков, каким кажется. Вот так-то.

– Желаю вам полного выздоровления, что бы это ни значило, – бросил Мажаров и вышел, а я почти без сил упала на подушку и заплакала.

Этот диалог отнял у меня все душевные силы, всколыхнул внутри все, что я так долго и тщательно подавляла. Да, у меня другое лицо, но внутри-то я все та же, и именно с такой собой мне и предстоит жить остаток жизни. Смогу ли я, хватит ли мне сил? Но именно это сомнение тут же вернуло меня к действительности – да, хватит. Должно хватить, иначе зачем было это все? Все эти мучения, ужасы, операции? Нет, я не могу раскиснуть сейчас, за полшага до финиша. Просто не могу.

Я пыталась уснуть, но, как назло, перед глазами стояло лицо психолога. Он меня, конечно, не успел узнать, все произошло слишком быстро, но я-то теперь так и буду жить с этим. Во что я превратилась, подумать только… Куда покатилась моя жизнь? Может, Катя была права и надо было просто исчезнуть, а не гнаться за деньгами, отнятыми у меня Вадимом? Ведь и того, что было, нам вполне хватило бы. Но меня толкала обида – я, по сути, создала Вадима, сделала его тем, кто он есть сейчас, а он захотел большего. Конечно, его можно понять – человеку, сколько ни дай, ему все равно мало. И, видимо, по его понятиям я сама ни в чем не нуждалась, ведь он обеспечил мне кое-какой уровень жизни, вполне, на его взгляд, достаточный для прикованной к креслу женщины. Куда ей еще и банковский счет? Но нет, так не будет. Я все могу простить, но не вот эту неблагодарность. Если бы не Аглая Волошина, то есть не я, то и не было бы у Вадика вообще ничего, так и пробивался бы изданием разной макулатуры за небольшой прайс. Нет, я все сделала правильно. А жертвы… ну, что ж – в любом деле бывает расходный материал. Звучит жутко, но это так и есть. Только почему у меня теперь так болит внутри? Так противно ноет и тянет, не дает ни лечь, ни сесть, ни уснуть? Неужели так болит совесть?

А ночью произошло это…

Я крепко спала, когда в палату вошла дежурная сестра и извиняющимся тоном произнесла:

– Наталья Анатольевна, простите, что беспокою, но вас срочно хочет видеть главный врач клиники.

Спросонья я не могла понять, что происходит и происходит ли наяву. Я села на постели и попыталась проснуться, насколько это было возможно:

– Кто? Зачем?

– Я не знаю. Она сейчас на пост позвонила, сказала, что вы ей срочно нужны.

– Она сумасшедшая у вас? Ночь на дворе!

– Она дежурит… я не знаю, зачем вы понадобились, но, может, что-то важное? Идемте, я вас провожу в административный корпус, только теплую кофту прихватите, в переходе холодно.

Чертыхаясь про себя, я натянула спортивный костюм, поправила бандаж на лбу и вышла из палаты. Мы спустились в подземный переход и долго шли по гулкому кафельному «щупальцу», слабо освещавшемуся плафонами на потолке, – они разгорались ярче по мере того, как мы приближались к каждому, и снова почти совсем гасли.

– Что за светопреставление у вас тут? – недовольно буркнула я.

– Светодиоды, – объяснила медсестра. – Экономит электроэнергию. По ночам тут никто не ходит, но подсветка должна быть – мало ли что, вдруг врача вызовут.

– Оригинально…

Мы вышли в пустой гулкий холл административного корпуса и поднялись на второй этаж. Перед массивной дверью с табличкой «Главный врач Драгун Аделина Эдуардовна» остановились, и медсестра постучала:

– Аделина Эдуардовна, это Лена. Я привела пациентку Куликову.

– Спасибо, Лена, пусть она заходит, а вы свободны, – раздалось из-за двери.

Девушка кивнула мне на дверь и спросила:

– Вы обратно сами дорогу найдете? Или мне прийти?

– Не надо, найду.

Лена стала спускаться по лестнице, а я взялась за ручку и толкнула дверь. В тот же момент она распахнулась, и крепкая рука буквально вбросила меня в кабинет, тут же захлопнув за моей спиной тяжелую дверь. Я пролетела до самого стола, больно ударилась об него грудью и охнула, но меня схватили за шиворот, встряхнули, и в полутемном кабинете до боли знакомый голос сказал:

– Ну что, подружка, давно не виделись?

Голос звучал справа и не принадлежал человеку, державшему меня за капюшон. Прямо передо мной в кресле сидела Драгун в зеленом хирургическом костюме. Лицо ее было бледным, и я поняла, что ей сейчас тоже не сладко. Ростик, а это именно он держал меня, пихнул меня в спину:

– Сядь рядом.

Я обошла стол и села на табурет рядом с Драгун. Подняв голову, увидела направленное прямо на нас дуло пистолета. Ростик целился то в меня, то в Драгун и улыбался своей мерзкой улыбкой. Вадим развалился на диване у противоположной стены и буравил меня взглядом из полутьмы – горела только настольная лампа, но ее света не хватало на все помещение.

– Ну, рассказывай, дорогая, за что ты так со мной поступила? – проговорил Вадим. – Сколько же лет ты меня за нос-то водила вместе с сестрицей твоей, а? Прикидывалась неподвижной, значит? На жалость давила?

– Никуда я тебе не давила. А ты неплохо на мне зарабатывал, если помнишь.

– Разве не таков был план?

– Не припомню, чтобы в нем был пункт, где ты постепенно выводишь меня из игры и заменяешь кем-то другим.

– Ну, конечно – в твоем плане такого не было. Однако сама посуди – ты стала работать все хуже, и даже стимуляторы не делали твои тексты прежними. Что мне оставалось делать?

– Сволочь ты, Вадик.

– А ты – нет?

– А что я?

– Не прикидывайся. Наташку кто убил? Не вы с сестричкой?

Я похолодела. Нет, в том, что Вадим догадался об этом, я не сомневалась, но когда он произнес это вслух, мне вдруг стало очень страшно. Что он собирается сделать со мной? И где Катя? Что с ней? Но спросить об этом я не решилась, да и язык мгновенно прилип к небу.

– Ну, что молчишь-то? Давай, тут все свои. Аделина Эдуардовна тоже под статью не хочет – за смену внешности убийце в ее клинике. Рассказывай.

Я искоса посмотрела на бледную, вытянувшуюся в струну в своем кресле Драгун и пожалела ее. Она-то тут совершенно ни при чем, она меня и видела раза полтора за все время.

– Отпусти ее, – попросила я хрипло. – Вадим, не бери грех на душу, отпусти.

– Грех? Это ты про грех говоришь? Ты – после всего? – удивился Вадим. – Убила двух человек – и про грехи мне тут втираешь? Как спишь-то ночами, ангел мой небесный? Светка с Наташкой, за руки взявшись, не являются, а?

Я снова замерла. Откуда он узнал про Светку?!

– Ты что же думаешь, когда труп в доме обнаружился, дом с чердака до подвала никто не обшарил? Обшарили, милая. И угадай, что нашли в самом дальнем углу подвала под ванной со строительным мусором? Сказать?

Я в ужасе замотала головой.

– Боишься? – глумился Вадим. – А нервишки у тебя крепкие оказались. Столько лет жила в буквальном смысле на костях… Железная ты баба, Алинка, никогда бы не подумал.

Возле меня сделала судорожный вдох Драгун, и Вадим весело сказал:

– Да, кстати, Аделина Эдуардовна, познакомиться не хотите? Перед вами недавно отошедшая в мир иной известная писательница Аглая Волошина. Она же Наталья Куликова. А в девичестве – Алина Баранова. Писательница она была хорошая, да вот незадача – висят на ней теперь два убийства с особой жестокостью. Две невинные девушки. Вот так бывает. А вы ей тут лицо перекраивали.

Раздался глухой стук – это Драгун мешком свалилась на пол в обмороке. Ростик, не опуская пистолета, обошел стол и посмотрел на распростертую на полу женщину:

– Вадим Сергеевич, она в отключке.

– Ладно, не суть. Она нам и не нужна. Ну, вставай, подруга, поехали, – обратился Вадим ко мне.

– Куда? – глухо спросила я.

– А выбирай. Или со мной, на новую квартиру, или в полицию. Мне в общем-то даже без разницы, куда тебя отвезти.

– Где Катя? – задала я мучивший меня вопрос, и Вадим пожал плечами:

– Надеюсь, выживет. Не хотела говорить, где ты, Ростик слегка переусердствовал, кажется, пытаясь с ней договориться.

– Что… что ты с ней сделал, упырь?! – Я вскочила, но рука Ростика вернула меня на место, а пистолет уперся в затылок.

– Ты не дергайся, Алинка, – посоветовал Вадим. – Выбор-то невелик у тебя. Катька твоя очухается, если повезет, но у тебя шансов почти нет. Либо сядешь – либо сляжешь, и на этот раз по-настоящему, а не как в прошлый раз.

Неожиданно дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник Мажаров в темной куртке и джинсах. В тот же миг Ростик выстрелил, и Мажаров, не успев произнести ни слова, рухнул на ковер.

– Твою мать, придурок! – рявкнул Вадим. – Сейчас сюда на выстрел охрана набежит! Хватай ее, и валим!

Ростик одним движением закинул меня на плечо и потащил из кабинета. Вадим еле поспевал за нами, пытаясь вытащить что-то из висевшей на боку сумки. Я что есть сил заорала, стараясь издавать звук погромче, – может, кто-то из охранников услышит и придет на помощь. Сейчас даже перспектива оказаться в тюрьме казалась мне куда более привлекательной, чем вновь попасть в рабство к Вадиму безо всякой возможности выбраться на этот раз. И мне повезло – в который раз случай, нелепый случай, меняющий расклад сил. Навстречу нам двигались двое охранников. Ростик поднял руку с пистолетом, но я вцепилась ему зубами куда-то в кожу над лопаткой, и он вскрикнул, уронив и меня, и пистолет. Крепкие парни в два счета скрутили и Ростика, и Вадима, по рации вызвали полицию. У меня был шанс убежать, ей-богу, он был, но я не нашла в себе сил им воспользоваться. Так и сидела безвольно в холле на полу, рядом с корчившимися в наручниках Вадимом и Ростиком. Со второго этажа раздался такой крик, что у меня зашевелились волосы – по всей видимости, пришедшая в себя Драгун обнаружила на пороге кабинета Мажарова. Интересно, жив он или нет? Я чувствовала такое внутреннее опустошение, что ничего не могло потрясти меня, вызвать эмоции – хоть что-то. Я проиграла. Проиграла свою жизнь и, похоже, жизнь сестры. Не такой финал задумывался в этой жуткой пьесе. Не такой.

Через полчаса приехали полицейские, забрали Вадима и Ростика. Когда очередь дошла до меня, я встала, выпрямилась во весь рост и на вопрос полицейского: «Как ваша фамилия?» – четко ответила:

– Я – Аглая Волошина.

Эпилог

Алину Баранову, известную как писательница Аглая Волошина, осудили за тройное убийство. Ее сестра Катя, выжившая после побоев, нанесенных ей подручным агента Вадима Ростиславом, уехала вслед за Алиной и поселилась в небольшом поселке рядом с колонией, где та отбывала свой срок.

Вадим сумел выкрутиться и остаться на свободе, отправив в колонию своего референта Ростика. Он перестал заниматься агентской деятельностью и переключился на производство сериалов вместе с Арсением Колпаковым.

Оксана Владыкина сделала несколько попыток вернуться к мужу, но Всеволод, собрав в кулак всю волю, в этот раз ее не простил и подал на развод. Оксана насовсем переехала к матери.

Матвей Мажаров после тяжелого ранения в грудную клетку долго лежал в больнице, перенес несколько операций и не смог вернуться к работе. Ему предложили должность на кафедре хирургии в мединституте, и Матвей согласился.

Они с Аделиной поженились через полгода после его ранения, а еще через полгода Аделина защитила докторскую диссертацию и получила предложение преподавать, от которого отказалась в пользу работы в своей клинике.

Сноски

1

Увеличение верхней и нижней губы операционным путем.

2

Изменение разреза глаз.

3

Изменение формы лба.

Content

Марина Крамер
Пластика души

Часть 1

Часть 2

Эпилог

Сноски