Мерифилд Энди

Любитель. Искусство делать то, что любишь

В эпоху господства специалистов определение «профессионал» используется особенно часто, словно оно само по себе является залогом успеха.

Ги Дебор

— Знатоки! — пробормотал он, презрительно улыбаясь. И, взяв свой цилиндр, он горько покачал головой и вышел из дома...

Антон Чехов

Предисловие.Чувствовать себя «более живым»

Профессионалы повсюду. Сегодня мало что происходит без участия профессионального «эксперта», предлагающего свои специальные знания: масштабирование и оценка, измерение и консультирование, планирование и организация жизни миллионов людей по всему миру. Каждый должен выбрать себе роль и обозначить свою личность ярлыком «профессионала» соответствующей специализации, строить карьеру, вести счастливую жизнь. Складывается впечатление, будто люди делятся на два типа: «профессионалы» (включая тех, кто хочет ими стать) и неудачники.

В этой книге я хочу бросить вызов такому ходу мысли, противопоставив эксперту-профессионалу альтернативный образ — любителя. Категория любителя является реальной и вместе с тем воображаемой. Она обозначает тех, кто существует сегодня, и тех, кто должен существовать в будущем. Любитель — нормативный конструкт. Время любителей в современном обществе еще не пришло. Любитель воспринимает мир иначе, он не хочет быть частью экспертного надувательства и не стремится продать себя как можно дороже. Он посвящает себя своему делу, работая за небольшие деньги или вовсе бесплатно.

Мы привыкли считать любителями людей, которые делают что-то по выходным или в свободное время из интереса, в качестве хобби, но не для того, чтобы заработать себе на жизнь. При этом они могут быть очень хороши, быть даже своего рода «экспертами», например в садоводстве или любительских театральных постановках, но все это остается только развлечением, чемто неважным. Профессионалами, наоборот, считаются те, кто находит себе применение в чем-то важном, необходимом. К ним относятся серьезно, к их мнению прислушиваются.

В нашей общественной, экономической и политической жизни доминирует несметное количество профессионалов и экспертных учреждений. Они контролируют распределение общественного достояния и удовлетворение общественных потребностей. Эксперты задействованы на всех уровнях управления и экономической политики, в системе здравоохранения и в образовательных программах. Они формулируют коммерческие алгоритмы для науки и создают язык науки о коммерции. Они контролируют исследования и разработки и получают доходы с патентов и прав на интеллектуальную собственность. Методы стимулирования самодостаточной и глубоко недемократической рыночной системы, предлагаемые консультантами, советниками и занудами из аналитических центров, основываются вовсе не на принципе свободной конкуренции.

Профессиональные эксперты указывают, что нам читать, чему учиться и что продавать. Они решают, какие стороны общественной жизни можно не принимать во внимание, какие льготы не имеют экономической ценности, какие специальности «неэффективны». Предписания экспертов определяют надлежащее поведение в обществе, организацию труда, указывают, как нужно говорить и как писать. Они лучше знают, куда вложить наши деньги, какие налоги мы должны платить и какими правами мы обладаем. Даже политикам эксперты советуют, как управлять. Эксперты формируют наши личности, оценивают наши надежды и желания, советуют, как стоит жить и умирать.

Это не значит, что эксперты всегда неправы. Проблема в огромном размахе и беспрекословности их власти. Эксперты — новая церковь и мафия, не подотчетные никому. Они манят и шантажируют, взяв на вооружение иррациональную рациональность своего устройства.

С помощью данной книги я бы хотел вмешаться в повсеместное производство и признание этой реальности. Я попробую изобрести другую реальность и выяснить, что непрофессионализм означает сегодня и что он мог бы означать в будущем. Я буду делать это посредством критики профессионализма, рассматривая линии разлома, разделяющие любителей и профессионалов, определяя местоположение этих разломов в различных сферах и переходя от личной идентичности к отношениям на рабочем месте, от производства знания к политической власти, от технократической репрезентации к общественному участию, от урбанистических исследований к прямому действию. Я хочу проникнуть в суть каждого аспекта напряжения между любителями и профессионалами и показать, что разлом между этими двумя тектоническими плитами — не что иное, как политические границы, которые можно сдвинуть или стереть.

Когда я слышу, как люди из мира бизнеса повторяют мантры маркетинга и менеджмента или как ученые-профессионалы говорят об оценке исследований и финансировании, о грантах и комиссиях, я чувствую себя персонажем книги Достоевского — подпольным человеком на встрече школьных товарищей. В отличие от него, все они — успешные профессионалы, пользующиеся привилегиями своего статуса и плодами достижений в коммерции. Но подпольный человек «ненавидит резкий, не сомневающийся в себе звук [их] голоса», его поражает «мелочь их мышления, глупость их занятий, игр, разговоров»[1].

Подпольного человека возмущало, что они «таких необходимых вещей не понимали» о действительной жизни. Они не читали книг и «такими внушающими, поражающими предметами не интересовались». Чин почитали за ум, «в шестнадцать лет уже толковали о теплых местечках». Они поклонялись одному успеху и сами мечтали его достичь. «Все, что было справедливо, но унижено и забито, — говорит подпольный человек, — над тем они жестокосердно и позорно смеялись», включая и его самого. Их поведение было «легкомысленным», проникнутым «напускной циничностью». «Толковали про

акциз, про торги в Сенате, о жалованье, о производстве, о его превосходительстве, о средстве нравиться и проч. и проч.»

С того самого момента, когда подростком я впервые прочитал

Достоевского, я отождествлял себя с подпольным человеком. Во-первых, мы оба были разочарованными чиновниками, не подходящими для того, что мы делали или должны были делать. Он некоторое время был чиновником на государственной службе в России, я был бухгалтером по расчету заработной платы в доках Ливерпульского порта в 1970-х, подчинялся профессиональным менеджерам и следовал профессиональным процедурам. Мы сошлись, несмотря на то, что жили в разные эпохи, несмотря на разницу в возрасте и разные языки. Как и он, я был груб и наслаждался этим. Это было все, что я мог получить за то, что не брал взяток и не пренебрегал своими обязанностями. Позже я стал плыть по течению, дрейфуя между работами, утомительными и бессмысленными офисными задачами, ставившимися профессионалами.

Многие думали, мне повезло, что у меня вообще есть работа, но я ее ненавидел.

Я был самопровозглашенным подпольным человеком.

Достоевский помогает сформировать дух любителя и потому очень важен для меня и для этой книги. Он подчеркивает своеобразный склад ума аутсайдера, человека, который плохо встраивается в устоявшиеся нормы и не принимает общепринятые желания. Достоевский разделяет две жизненные парадигмы: карьерный рост и жизненный путь. Школьные приятели подпольного человека выбрали первую из них: путь спокойной рутины вместо сопряженной с риском самореализации, не вызов, а послушание. Они выбрали дорогу к предопределенному успеху, будучи управляемыми собственными амбициями и уважением к власти, желанием самим быть властью. Их мир закрыт и тесен; подпольный человек видит мир более открытым и неоднозначным, неожиданным в своем самовыражении и самоутверждении, полным экзистенциальных страданий, но «более живым».

Благодаря разговорам и наблюдениям сегодня я вижу множество людей по всему миру, стремящихся почувствовать себя более живыми, множество подпольных любителей, пытающихся сбросить одежды профессионалов. Мы боимся ощущаемого нами дискомфорта от мира работы и жизни мира. Эта книга для людей, которые пытаются стать более живыми, более вовлеченными в то, что они делают. Это борьба против профессионализма и структур, возводимых профессионалами в деловой и личной сферах. Это борьба за то, чтобы не вписываться в стандарт. Но это также и нечто позитивное — жажда жить шире и интереснее, быть любознательным и пытливым, а не самодовольным и всезнающим. Чувствовать себя более живым — значит возродить дух любительства во всем его многообразии и противостоять идеологически закосневшему миру профессионалов.

В моей взрослой жизни меня всегда привлекали ученые и писатели, своевольные поэты и противоречивые романисты, которых я называю любителями. Они будут появляться на страницах этой книги: не только Достоевский, но и Ханна Арендт, Шарль Бодлер, Вальтер Беньямин, Маршалл

Берман, Ги Дебор, Иван Иллич, Франц Кафка, Джейн Джекобс, Карл Маркс, Эдвард Саид и другие. Разными методами и в разных контекстах все эти мыслители депрофессионализировали реальность в своей жизни и произведениях. Они бросили вызов педантам, счетоводам и формалистам, смело высказываясь за независимую мысль. Они были голосом осуждения и в то же время защищали жизненные страсти и добродетели, которыми я восхищаюсь и которые даже люблю. Они могут помочь нам заново открыть удовольствие делать то, что мы любим.

Примечания

1

Достоевский Ф. Записки из подполья [1864] // Достоевский Ф. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 5. Л.: Наука, 1973. С. 139.

2

[2] Berman M. All That Is Solid Melts into Air: The Experience of Modernity. N. Y.: Simon and Schuster, 1982; см.: Chapter 1, «Goethe’s Faust: The Tragedy of Development».

3

Цит. по: Berman. All That Is Solid Melts into Air. P. 67.

4

Flood J. The Fires: How a Computer Formula, Big Ideas, and the Best of Intentions Burned Down New York City — and Determined the Future of Cities. N. Y.: Riverhead, 2010.

5

Starr R. Urban Choices: The City and Its Critics.Harmondsworth: Penguin, 1967. Старровская стратегия «запланированного сокращения» была представлена немного позже: Making New York Smaller // New York Times Magazine. 14 November 1976.

6

Starr. Urban Choices. P. 41.

7

Starr. Urban Choices. P. 23.

8

Джекобс Д. Смерть и жизнь больших американских городов / Пер. Л.

9

[9] Важно отметить, что из-за начатой профессионалами реконструкции города к 1981 году бóльшая часть района Токстет уже была выселена. Как и некоторые кварталы Южного Бронкса, они оказались заброшены, лишились людей и снабжения. Так что у бунтов были рациональные причины.

10

[10] Toxteth Riots: Howe Proposed «Managed Decline» for City // BBC News.

11

[11] Профессорская должность, учрежденная в 1971 году в оксфордском колледже Святого Петра. Названа так в честь сэра Хэлфорда Маккиндера, британского географа и одного из основоположников геополитики. — Примеч.

12

[12] Ритовские лекции Саида изданы в крайне ценной книжке подназванием «Репрезентации интеллектуала» (Said E. Representations of the Intellectual. N. Y.: Vintage Books, 1994). В четвертой главе подробно рассказывается о «профессионалах и любителях». Кроме того, весь блеск красноречия Саида можно оценить по аудиозаписям лекций на веб-сайте Radio

13

[13] Said. Representations of the Intellectual. P. 51.

14

[14] Ibid. P. 57.

15

[15] Паскаль Б. Мысли / Пер. Ю. Гинзбург. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1995. С. 297.

16

[16] «Public Bodies (Reform) Bill», 23 May 2010: gov.uk/government/speeches

17

[17] См.: Boyle D. Target Culture: Back from the Dead // Guardian. 8 October 2010.

18

[18] Scott J. C. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven: Yale University Press, 1998. P. 12. Скотт — не только политолог и антрополог на пенсии, но и анархист, который не верит, что государство когда-нибудь будет уничтожено. По его словам, «задача заключается в укрощении государства».

19

[19] Ibid. P. 15.

20

[20] Wilson E. The Cold War and the Income Tax: A Protest. L.: W. H. Allen, 1964. P. 12. И в наше время налоги буквально выжимают из бедных, а богатым почти полностью удается уходить от их уплаты. Вот еще несколько примеров: программа развертывания и эксплуатации британских сил ядерного сдерживания «Трайдент» обходится более чем в 30 миллиардов фунтов ежегодно; после финансового кризиса 2008 года Королевский банк Шотландии получил от налогоплательщиков 45 миллиардов фунтов, банк «Ллойдс» — 20 миллиардов фунтов.

21

[21] Wilson. The Cold War and the Income Tax. P. 41.

22

[22] Wallace D. F. The Pale King. N. Y.: Little, Brown and Company, 2011. P. 548.

23

[23] Ibid. P. 85.

24

[24] Ibid. P. 87.

25

[25] Wallace D. F. The Pale King. P. 548.

26

[26] Гребер Д. Утопия правил: о технологиях, глупости и тайном обаянии бюрократии / Пер. А. Дунаева. М.: Ад Маргинем, 2016. С. 8–9.

27

[27] «Grundrisse der Kritik der politischen Okonomie» — произведение Маркса, представляющее собой подготовительные материалы к «Капиталу». На русском языке издано как «Экономические рукописи 1857–1859 годов». — Примеч. ред.

28

[28] Кафка Ф. Процесс / Пер. Р. Райт-Ковалевой // Кафка Ф. Роман, новеллы, притчи. М.: Прогресс, 1965. С. 69.

29

[29] Кафка Ф. Замок / Пер. Р. Райт-Ковалевой. М.: Наука, 1990. С. 39.

30

[30] См.: Stach R. Kafka: The Decisive Years. Princeton: Princeton University Press, 2005, особенно гл. 21. [31] Кафка. Процесс. С. 290 [32] Кафка. Замок. С. 39.

31

Кафка. Процесс. С. 290

32

Кафка. Замок. С. 39.

33

[33] Weber M. The End of Capitalism? // Andreski S., ed.Max Weber on Capitalism, Bureaucracy and Religion: A Selection of Texts. L.: George Allen & Unwin, 1983. P. 159.

34

[34] Маркс К. К критике гегелевской философии права // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. Т. 1. М.: Политиздат, 1957. С. 270.

35

Достоевский. Записки из подполья. С. 113.

36

[36] Чернышевский Н. Что делать? Л.: Наука, 1975. С. 284.

37

[37] Маркс К. Капитал. Том 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. Т.

38

[38] Pollin R., Ash M., Herndon T. Does High Public Debt Consistently Stifle

39

[39] Майер-Шенбергер В., Кукьер К. Большие данные. Революция, которая изменит то, как мы живем, работаем и мыслим / Пер. И. Гайдюк. M.: МИФ, 2014.

40

[40] См.: Anderson C. The End of Theory: The Data Deluge Makes the Scientific Method Obsolete // Wired Magazine. 23 June 2008.

41

[41] McAfee A., Brynjolfsson E. Big Data: The Management Revolution // Harvard Business Review. October 2012. Между прочим, среди спонсоров медиалаборатории MIT можно встретить такие компании, как Toshiba, Samsung, Panasonic, 21st Century Fox, Colgate-Palmolive, Coca-Cola — и это лишь малая часть длинного списка мультинациональных корпораций.

42

[42] МООК — интернет-платформа для дистанционного обучения. Количество студентов не ограничено, доступ к курсам открытый; все материалы выкладываются в интернет, а студенты общаются с профессорами при помощи форумов. МООК — во многом позитивное явление. Однако это также и растущая индустрия. Коммерческие поставщики услуг используют некоммерческие фонды для господства на рынке и получения патентов на образовательные услуги. Для университетов, вечно испытывающих нехватку средств, это удобный способ предоставлять образовательную структуру без образовательной инфраструктуры. При этом якобы «бесплатное» образование придерживается определенной бизнес-модели: за подтверждение прохождения курса часто приходится заплатить.

43

[43] The Metric Tide: Report of the Independent Review of the Role of Metricsin Research Assessment and Management, July 2015, Higher Education Funding Council for England.

44

[44] Иллич И. Освобождение от школ / Пер. М. Черненко, Ю. Турчанинова, Э. Гусинского. М.: Просвещение, 2006. Иллич, умерший в 2002 году в возрасте 76 лет, был австрийцем по рождению, евреем, перешедшим в католицизм, священником, осуждавшим Ватикан, интеллектуалом глобального масштаба, который проходил пешком целые континенты, марксистом, жестко критиковавшим Маркса, социалистом, который был против вэлферизма. Он прожил богатую жизнь аскета

45

[45] Официальный правительственный документ, содержащий предложения относительно будущего закона. — Примеч. пер.

46

[46] Fulfilling Our Potential, gov.uk/government/consultations

47

[47] См.: Times Higher Education, «University Workplace Survey 2016: results and analysis», timeshighereducation.com.

48

[48] Conviviality — одно из важнейших понятий в мышлении Иллича. Прямого перевода на русский язык не имеет. В предисловии к русскому изданию книги «Освобождение от школ» оно определяется как «искусство дружбы… во всей полноте его смыслов, т. е. дружба, взаимность, доверие и радость творческого взаимодействия». — Примеч. пер.

49

[49] Беньямин В. Маски времени. Эссе о культуре и литературе / Пер. А.

50

[50] Цит. по: Notes on «Pull My Daisy» // Sargeant J.Naked Lens: Beat Cinema. L.: Creation Books, 1997. P. 19. Швейцарец по происхождению, Роберт Франк приехал в США в 1948 году. Фотокнига Frank R. The Americans. Zürich: Scalo Publishers, 1998, впервые изданная во Франции, представляет собой серию реалистичных образов из странствий, увиденных через объектив аутсайдера.

51

[51] Джекобс. Смерть и жизнь больших американских городов. С. 63–64.

52

[52] Там же. С. 66.

53

[53] Статья Джекобс доступна онлайн в серии Fortune’s Greatest Hits: fortune.com/2011/09/18

54

[54] Whyte W. H. The Social Life of Small Urban Spaces. N. Y.: Project for Public Spaces, 1980.

55

[55] В рамках «Проекта уличной жизни» Уайта был создан собственный замечательный документальный часовой фильм «Погадай на ромашке», прекрасно раскрывающий любительскую мудрость при помощи добродушных комментариев Уайта: archive.org/details/SmallUrbanSpaces#

56

[56] Глейзер Э. Триумф города. Как наше величайшее изобретение делает нас богаче, умнее, экологичнее, здоровее и счастливее / Пер. И. Кушнарева. M.:

57

[57] Флорида Р. Креативный класс: люди, которые меняют будущее / Пер. Н. Яцюк. M.: МИФ, 2016. За последние десять лет Флорида переработал свою концепцию креативного класса, см.: Флорида Р. Кто твой город? Креативная экономика и выбор места жительства / Пер. У. Лобкова. M.: Strelka Press, 2014; Florida R. The Flight of the Creative Class. N. Y.: HarperCollins, 2005; Florida R.Cities and the Creative Class. N. Y.: Routledge, 2005.

58

[58] Florida R. How Zoning Restrictions Make Segregation Worse // Atlantic. 4 January 2016. В журнале Atlantic Флорида может писать любую чушь, которая взбредет в голову, ведь он его главный редактор.

59

[59] Jacobs J. Downtown Is for People // Fortune Magazine. April 1958.

60

[60] В 2009 году Тони Шей, генеральный директор интернет-магазина модной одежды Zappos, вложил собственные 200 миллионов долларов в участок земли размером в 50 акров в центре Лас-Вегаса, чтобы построить там «мировую столицу коворкинга», высокотехнологичную предпринимательскую нирвану. Но, как заметил критик-урбанист Лео Холлис, «город — это не стартап. И не рынок… Город — не цифровая платформа, которую можно взломать. Несмотря на оптимистичный тон, суть вещей нам хорошо знакома: стартап-урбанизм — джентрификация под новым названием». См.: Hollis L. Why Start-up Urbanism Will Fail Us, shareable.net.

61

См.: lsecities.net

62

См.: bsigroup.com

63

Перевод Эллиса.

64

[64] Достоевский. Записки из подполья. С. 113.

65

[65] Там же. С. 132.

66

[66] Букчин много писал об анархизме, политике и экономике. Чтобы познакомиться с его мнением о городе, читайте: Bookchin M. The Limits of the City. Montreal: Black Rose Books, 1986; Bookchin M. Urbanization without Cities.

67

[67] Bookchin. From Urbanisation to Cities. P. 64.

68

[68] Это цитаты из фильма Дебора «In Girum Imus Nocte et Consumimur Igni» 1978 года. Транскрипт представлен в книге: Debord G. Œuvres. P.: Gallimard, 2006. P. 1334–1420. Это название представляет собой латинский палиндром: «Мы кружим в ночи, и нас пожирает пламя».

69

[69] Debord G. Panegyric. L.: Verso, 1991. P. 12.

70

[70] Debord. Panegyric. P. 21.

71

[71] Debord. Panegyric. P. 39. Как и Дебор, Шевалье считал начавшийся в феврале 1969 года снос старого рынка Ле-Аль изнасилованием Парижа. «Не было почти никого, — вспоминает он, — кто рассказал бы об этом, кроме нескольких ночных созданий, тосковавших по прошлому, нескольких поэтов, нескольких клошаров». Chevalier L. The Assassination of Paris. Chicago: Chicago University Press, 1994.

72

[72] Перевод В. Комаровского.

73

[73] Neuwirth R. The Stealth of Nations: The Global Rise of the Informal Economy. N. Y.: Pantheon, 2011. P. 179.

74

[74] «Zero-hours contract» — соглашение, по которому работодатель не обязан предоставлять работнику работу и не несет ответственности за необеспечение работника работой (например, в виде уплаты определенной компенсации). Минимальная продолжительность рабочего времени, режим рабочего времени не согласовываются. Возможна ситуация, при которой работа не будет предоставлена вовсе, что лишает работника каких-либо гарантий занятости и получения заработка. — Примеч. ред.

75

[75] New «Gig» Economy Spells End of Lifetime Careers // Financial Time. 5 August 2015.

76

[76] Harrington A. Life at the Crystal Palace. N. Y.: Alfred Knopf, 1959. Русский перевод частично цитируется по изданию: Хэррингтон А. Жизнь в хрустальном дворце // Иностранная литература. 1966. № 1. С. 238–239.

77

[77] Эггерс Д. Сфера / Пер. А. Грызунова. M.: Фантом Пресс, 2014. С. 198.

78

[78] Увлекательный анализ исторических изменений в организациирабочего места см. в книге: Saval N. Cubed: A Secret History of the Workplace. N. Y.: Doubleday, 2014.

79

[79] Дэвис У. Индустрия счастья. Как Big Data и новые технологии помогают добавить эмоцию в товары и услуги / Пер. К. Шашкова. M.: Эксмо, 2017. С. 98.

80

[80] What’s Causing Zappos to «Hemorrhage» Talent? // Forbes Magazine. 7April 2016; см. также: The Zappos Exodus Continues After a Radical Management Experiment // The New York Times. 13 January 2016.

81

[81] Заимствованная из бейсбола статистическая система, которая сравнивает результативность определенного игрока с результативностью другого, могущего гипотетически заменить его. Используется корпорациями для оценки производительности сотрудников. — Примеч. пер.

82

[82] См.: Congratulations! You’ve Been Fired // The New York Times. 9 April 2016.

83

[83] Ibid.

84

[84] Дэвис. Индустрия счастья. С. 86.

85

[85] Paoli G. Éloge de la démotivation [Похвала демотивации]. Fécamp: Éditions Lignes, 2008. Паоли (р. 1959) — немец, пишущий по-французски, писатель-фрилансер, философ и журналист, кроме того, он работает в театре.

86

Мелвилл Г. Писец Бартлби. Уолл-стритская повесть / Пер. М. Лорие // Мелвилл Г. Собр. соч. в 3 т. Т. 3. Л.: Худож. лит., 1988. С. 21–56.

87

[87] Лотреамон. Песни Мальдорора / Пер. Н. Мавлевич; под общ. ред. Г. К. Косикова. М.: Ad Marginem, 1998. С. Лотреамон умер от инфекции в 24 года, когда Париж был в осаде во время франко-прусской войны. Вторая часть «Стихотворений» содержит парафразы многих строк и афоризмов классических авторов. Дебор сравнивал «неописуемое великолепие» «Стихотворений» с ударом молнии (Debord. Panegyric. P. 42).

88

[88] Paoli G. et le Collectif. Manifeste des chômeurs heureux. P.: Éditions Libertalia, 2013. P. 31.

89

[89] Paoli. Manifeste des chômeurs heureux. P. 57.

90

[90] Gorz A. Bâtir la civilisation du temps libre. P.: Éditions Les liens qui libèrent, 2013. P. 57.

91

[91] См.: Your Job Title is... What? // The New York Times. 25 October 2015.

92

[92] Сартр Ж.-П. Бытие и ничто / Пер. В. Колядко. M.: АСТ, 2009. С. 83.

93

[93] Там же. С. 93.

94

[94] Harrington. Life in the Crystal Palace. P. 143.

95

[95] Ibid. P. 149.

96

[96] Дебор Г. Комментарии к «Обществу спектакля» / Пер. А. Уриновского, В. Каратеевой, С. Михайленко // Дебор Г. Общество спектакля. M.: Опустошитель, 2014. С. 131.

97

[97] Cox S. The Accountant Kings // File on 4. BBC Radio 4. 4 March 2014, transcript.

98

[98] Bourdieu P. The Left Hand and the Right Hand of the State в: Bourdieu P. Acts of Resistance: Against the Tyranny of the Market. N. Y.: Monthly Review Press, 1998.

99

[99] Бурдье П. О государстве: курс лекций в Коллеж де Франс (1989–1992) / Пер. Д. Кралечкина, И. Кушнарёвой. М.: ИД «Дело», 2016.

100

[100] Там же. С. 566.

101

[101] Пер Карле снял замечательный фильм о Бурдье: «La sociologie est un sport de combat» («Социология — боевое искусство»). В фильме появляется и Эдвард Саид, который представляет страшно напуганного Бурдье (ведь он должен говорить по-английски!) во время трансляции нью-йоркской конференции.

102

[102] Bourdieu P. Against the Destruction of Civilisation, Remarks at the Gare de Lyon, December 1995 // Acts of Resistance. P. 24–28.

103

[103] Беньямин В. Франц Кафка. К десятой годовщине со дня смерти // Беньямин В. Франц Кафка. М.: Ad Marginem, 2000. С. 47–95.

104

[104] Платон. Законы // Платон. Cоч. в 4 т. Т. 3. Ч. 2. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2007. С. 480.

105

[105] См.: Pahl R. Whose City? Harmondsworth: Penguin, 1970.

106

[106] Gittelsohn J. Fannie Mae Chicago Foreclosures Sell for $11.8 Million // Bloomberg News. 2 October 2012, cogsvillegroup.com

107

[107] Эд Милибэнд — лидер лейбористов в 2010–2015 годах. — Примеч. пер.

108

[108] Во время предвыборной кампании журнал New Yorker (12 октября 2015) опубликовал краткий биографический очерк о Берни Сандерсе под названием «Пророк популизма». В нем рассказывалось, что «грубоватость, дидактизм и безразличие к внешнему виду… служат основой его привлекательности. Все друзья описали Сандерса как “настоящего”. Вряд ли бы многие люди дали такую характеристику Хиллари Клинтон».

109

[109] Revealed: How Jeremy Corbyn has Reshaped the Labour Party // Guardian.

110

[110] Международная консалтинговая компания, специализирующаяся на решении задач, связанных со стратегическим управлением. — Примеч. пер.

111

[111] Conlan T. Has Jeremy Corbyn Changed the Art of Political Interviewing? // Guardian. 4 October 2015. О предвзятом отношении к Корбину со стороны британских СМИ и в особенности «Би-би-си» см.: Myerscough P. Corbyn in the Media // London Review of Books. 22 October 2015.

112

[112] Wainwright H. The Tragedy of the Private, The Potential of the Public. Amsterdam: Transnational Institute, 2014. P. 31.

113

[113] Бодлер Ш. Поэт современной жизни / Пер. Н. Столярова, Л. Липман // Бодлер Ш. Об искусстве. М.: Искусство, 1986. С. 286.

114

[114] Константен Гис (1805–1892) был художником, гравировщиком и чертежником фламандского происхождения. Некоторое время он путешествовал в качестве корреспондента журнала Illustrated London News. Бодлер ценил любительский гений Гиса за его умение передать как вечное, так и непредвиденное в современном мире.

115

[115] Бодлер. Поэт современной жизни. С. 287.

116

[116] Беньямин В. Бодлер / Пер. С. Ромашко. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

117

[117] Бодлер Ш. Как платить долги, если вы гениальны / Пер. Л. Цывьян // Бодлер Ш. Собр. соч. в 2 т. Т. 2. Харьков: Фолио, 2001. С. 279–282.

118

[118] Там же. С. 291.

119

[119] Бодлер Ш. Опьяняйтесь! / Пер. Т. Источникова // Бодлер Ш. Парижский сплин. Стихотворения в прозе, М.: Рипол Классик, 2003. С. 119. (В оригинале — перевод автора. — Примеч. пер.)

120

Бодлер. Поэт современной жизни. С. 288.

121

[121] Там же. С. 289.

122

[122] Там же. С. 290.

123

[123] Бодлер Ш. О героизме в современной жизни / Пер. Е. Крылова // Бодлер Ш. Философское искусство. М.: Рипол Классик, 2017. С. 130.

124

[124] Бодлер. Салон 1859 года // Бодлер Ш. Философское искусство. С. 196.

125

[125] Там же. С. 197.

126

[126] Там же. С. 209.

127

[127] Более подробное объяснение идеи «интенсивности» у Бодлера и

128

[128] Строки из стихотворений «Солнце» и «Враг», опубликованные в сборнике «Цветы зла», Вальтер Беньямин цитирует в своей книге о Бодлере.

129

[129] Британский художник-иллюстратор и автор книг для детей. — Примеч. пер.

130

[130] Ross T. My Favourite Fairy Tales. L.: Andersen Press, 2010. [Братья Гримм. Сказки / Пер. М. Петникова. M.: Эксмо, 2004.]

131

[131] Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена.

132

[132] Дядя Тоби был одним из литературных героев Ги Дебора.

133

[133] Merrifield A. The Wisdom of Donkeys. N. Y.: Walker Books, 2008.

134

[134] Сартр. Бытие и ничто. С. 88.

135

[135] Первый из них — актер, второй — актер и театральный постановщик. — Примеч. пер.

136

Сценарий этого замечательного фильма приведен в книге: Shawn W., Gregory A. My Dinner with André. N. Y.: Grove Press, 1981.

137

[137] Гротовски Е. К бедному театру / Пер. Л. Мельниковой. M.: Артист. Режиссер. Театр, 2009. С. 42.

138

[138] Kumiega J. Grotowski’s Laboratory Theatre // Braun E. The director and the stage: from naturalism to Grotowski. L.: Methuen, 1982. P. 191–200.

139

[139] Лучше сказать «на гонку профессионалов». В одной из моих любимых книг, детской сказке Роберта О’Брайена «Миссис Фрисби и крысы НИПЗ» (1971), самая умная крыса по имени Никодимус говорит: «…Книга называлась “Крысиная гонка” — что, как я понял, значит, гонка, в которой ― неважно, как быстро ты бежал — никуда не придешь… Я разочаровался в названии, потому что, думал я, это вовсе не крысиная гонка, а человеческая, ни одна разумная крыса не стала бы делать такой глупости».

140

[140] Berman M. The Politics of Authenticity: Radical Individualism and the Emergence of Modern Society. N. Y.: Atheneum Books, 1970. P. 310.

141

[141] Ленин В. И. Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. М.: Политиздат, 1963. С. 123. [Курсив в оригинале — Примеч. пер.]

142

[142] Wilson E. To the Finland Station. N. Y.: Doubleday Anchor Books, 1955. P. 384.

143

[143] Здесь Арендт впервые использовала свой тезис о «банальности зла», основывающийся на том, что Эйхман играл роль инструмента в нацистском «окончательном решении». Арендт увидела в Эйхмане не фанатичного монстра, а следовавшего приказам высокопоставленного работника, бюрократа посредственных умственных способностей. Его зло было злом его работы. «Как он постоянно твердил и во время полицейского следствия, и в суде, он исполнял свой долг; он подчинялся не только приказам, он подчинялся закону». Репортаж Арендт вызвал негодование еврейского сообщества, но банальность зла продолжает существовать, хотя и не в форме геноцида.

144

[144] Arendt H. The Last Interview and Other Conversations. L.: Melville House, 2013.

145

[145] Арендт Х. О революции / Пер. И. Косича. M.: Европа, 2011. С. 362.

146

[146] Carson R. Silent Spring. L.: Hamish Hamilton, 1963.

147

[147] Jacobs J. The Last Interview and Other Conversations. N. Y.: Melville House, 2016. P. 9.

148

[148] Арендт. О революции. С. 387–388.

149

[149] Lefebvre H. Le temps des méprises. P.: Éditions Stock, 1975. P. 128.

150

[150] Арендт Х. Vita Activa, или О деятельной жизни / Пер. В. Бибихина. M.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 263.

151

[151] Lefebvre H. Quand la ville se perd dans une métamorphose planétaire // Le Monde diplomatique. May 1989. P. 17.

152

[152] Белый А. Петербург. M.: Наука, 1981. С. 76.

153

[153] Платон. Государство. Книга 7 // Платон. Cоч. в 4 т.Т. 3. Ч. 1. СПб.: Изд-во Олега Абышко, 2007. С. 349–386.

154

[154] Шамиссо А. Удивительная история Петера Шлемиля / Пер. И. Татаринова // Шамиссо А. Избранное. Л.: Художественная литература, 1974. С. 38.

155

[155] С 2007 года университет открыт для всех тех, кто не может попасть в «официальные» платные университеты. Чтобы получить степень Be Free, студенты посещают занятия и встречи, голосуют на выборах и участвуют в делах сообщества. Активное любительское участие противопоставляется пассивной профессиональной репрезентации. На студенческом удостоверении изображен талисман университета: хулиганского вида кот в сапогах, смеющийся над пограничным контролем и элитой Лиги плюща. См. подробнее: Fullilove M. Urban Alchemy. N. Y.: New Village Press, 2013.

156

[156] Williams R. Communications. Harmondsworth: Penguin, 1962.

157

[157] В эру интернета и высоких технологий мне бы хотелось верить ввозрождение духа подпольного самиздата 1960-х, полного смелых идей и политики. В голову приходит журнал Black & Red, основанный Фредом Перлманом и его женой, Лоррейн Нибаккен-Перлман. Перлман был замечательным примером любителя, «свободным интеллектуалом» (по его собственным словам), отказавшимся от академической стези. В 1960-х Перлман начал радикальный образовательный проект в Анн-Арбор, штат Мичиган. Там вместе с женой они и издавали свой анархистский журнал Black & Red, который печатали у себя в гостиной. Вскоре редакция журнала расширилась до радикального издательства, которое существует до сих пор. Его первым бестселлером было «Общество спектакля». Пусть версия перевода классической книги Дебора была не самая точная, зато очень резкая и революционная, сопровождающаяся смешными иллюстрациями, — отличное наследие 60-х. Перлман умер слишком рано, ему было всего пятьдесят. Трогательные воспоминания его жены (Nybakken-Perlman L. Having Little, Being Much. Detroit: Black & Red Books, 1989) представляют собой вдохновляющую эпитафию жизни любителя.

158

[158] McGuirk J. Radical Cities: Across Latin America in Search of a New Architecture. L.: Verso, 2014. P. 33.

159

[159] Небоскреб в Лондоне, построенный по проекту Ренцо Пиано в 2012 году. — Примеч. пер.

1. Профессионалы и любители

Мое первое столкновение с профессиональным миром произошло рано, когда мне было всего пять лет. Тогда я еще не осознавал этого, но позже понял, в чем было дело. В 1965 году мою бабушку переселили в квартал Баронс Хэй в Кантрил-фарм, новый микрорайон на окраине Ливерпуля. C тем переездом было связано несколько проблем. Во-первых, моих бабушку с дедушкой и их дочкой

(моей тетей Эмили) переселили, не спрашивая, хотят они того или нет. Их просто известили письмом, не оставив выбора. Семью переселили «ради их собственного блага» в рамках программы зачистки трущоб, проводившейся в 1960-х, когда из центральных районов Ливерпуля пятнадцать тысяч человек переехало в Ноусли, за городскую черту. Чопорный, хотя и бедноватый домик моей семьи на Холден-стрит в районе Токстет, у Аппер-Парламент-cтрит, где каждый знал друг друга, был признан городскими «экспертами» непригодным для жизни.

В распоряжении профессиональных планировщиков было достаточно данных, чтобы это доказать. Они продвигали новые смелые идеи того, какой должна быть городская жизнь. Новый проект был разработан в соответствии со строительным «методом Камю» — системой индустриального полносборного строительства, разработанной французским инженером Раймоном Камю и запатентованной в 1948 году. Бетонные панели фабричного производства можно было собрать быстро и дешево, возводя по две тысячи зданий в год. Во Франции эта система использовалась не только для обеспечения жильем семей низкого и среднего достатка, но и при строительстве эксклюзивной Марсельской жилой единицы Ле Корбюзье. «Метод Камю» повлиял на крупномасштабную государственную программу жилищного строительства в Советском Союзе, развернувшуюся в 1950–1968 годах.

Однако микрорайон Кантрил-фарм начал разваливаться еще до того, как закончилось строительство. В квартирах стояла сырость; звукоизоляции не было; общие коридоры оказались темными, слабое освещение зачастую не работало; лифты были сломаны, а ремонтные работы никогда не проводились. Не было общественного транспорта, больниц, магазинов. Это было многоэтажное дикое захолустье посреди поля, отрезанное от всего на свете, без достойного воспоминаний прошлого и с туманным будущим.

Ряды блочных многоэтажек грязно-серого цвета, выросшие как грибы на земле, купленной городским советом за смехотворную сумму, стали домом для двадцати тысяч изгнанников. Неудивительно, что бабушка недолго прожила в этой глуши. Ее сердце было разбито, и она умерла через несколько лет в этом убогом районе. Тетя тоже недолго там продержалась и вскоре последовала за бабушкой, хотя ей было всего тридцать шесть. Тогда мне было пять лет и я мало что понимал, но потом узнал слова, которыми называют то, что их убило: отчуждение, отчужденная жизнь, организаторами которой часто становятся безликие, безымянные профессионалы.

Двадцать лет спустя я прочел книгу Маршалла Бермана «Все сословное и застойное исчезает» и понял, насколько мои бабушка и дедушка были похожи на так замечательно описанную им старую пару — Филемона и Бавкиду из второй части «Фауста» Гёте. (Тогда я не знал, что Маршалл станет моим дорогим другом и вдохновляющим любителем до самой своей смерти в 2013 году.) Пара стала препятствием на пути прогресса, каким его видят профессионалы. Филемон и Бавкида, как и мои дедушка с бабушкой, были пешками в большей истории, незначительными фигурами, которые передвигают по шахматной доске современного «развития»[2].

Строитель Фауст одержим идеей застройки побережья. Он мечтает построить там абсолютно новое общество. Но возникает проблема. На клочке земли живут Филемон и Бавкида, их дом стоит среди дюн. Милая пара предлагает помощь и кров путешественникам и потерпевшим кораблекрушение морякам. Фауст хочет избавиться от них и их мира. Он предлагает им деньги. Но они отказываются уезжать. Что они будут делать с деньгами в своем возрасте? Куда им пойти, ведь они так давно живут здесь? «Они должны мне уступить, — заклинает Фауст. — Они должны моими стать / Не получи я эти липы / Смогу ли миром обладать?» [3] Фаусту нужно убрать старую пару с пути, но сам он этим заниматься не хочет, равно как и знать, как это будет сделано.

Итак, однажды ночью Мефистофель, темная сторона Фауста, убивает стариков. «Фауст отдал на сторону грязную работу застройщика, — пишет Маршалл, — и как только она была сделана, умыл руки, открестившись от исполнителя». Два столетия спустя тот, кто выполнял приказ по выкорчевыванию жителей Холден-стрит, действовал вполне по-фаустиански: безлико и не напрямую. Только теперь посредниками выступают не дьявольские духи, а сложные профессиональные организации и институции, которые тем не менее также «умывают руки», когда работа выполнена, и открещиваются от ее исполнителей.

Генеральный план Кантрил-фарм был разработан и выполнен архитекторами, планировщиками и бюрократами, которых волновала только их профессиональная функция, с которой они, следуя правилам, «эффективно» справлялись. Но сегодня, размышляя о Кантрил-фарм, моей бабушке и фаустианских профессионалах, я могу сделать несколько выводов. Во-первых, ясно, что многое с тех пор изменилось в мире профессионализма, в том числе его идеалы и практики, включая саму суть того, кто такой профессионал. Раньше мы имели дело с профессионалами, являвшимися государственными служащими по социальному обеспечению, а точнее, они имели дело с нами. Теперь в профессиональном мире управляют коммерческие интересы, частные профессионалы, бизнес-профессионалы или профессионалы, которые разрушают все границы между общественным и частным.

В конце 1970-х проекты вроде Кантрил-фарм провалились по причине экономического спада после глобального нефтяного кризиса 1973 года. Финансовый кризис нанес удар по всему комплексу социального обеспечения. Резкое сокращение государственного бюджета оказалось особенно болезненным для постиндустриальных городов с высокой безработицей, каким был

Ливерпуль. Восьмидесятые годы стали прощанием с послевоенной эрой социалдемократического реформизма, проводившегося профессионалами на государственной службе, эрой, когда государственный сектор воспринимался как ответ находившемуся в упадке частному сектору. Но за годы правления Тэтчер и Рейгана ученые и идеологи перевернули логику мышления, представив частный сектор ответом обрюзгшему, не работающему государственному. Надежда на государственных профессионалов, которые распределяют общественные блага, следуя туманным идеалам равенства, уступила дорогу идее о рынке как панацее.

В это время свое триумфальное шествие начал новый класс частных профессионалов и экспертов. Их не заботит справедливое перераспределение социальных благ. Вместо этого они применяют анализ стоимости и прибыли для расчета моделей эффективности и разрабатывают новые бизнес-концепции для организации социального обслуживания при минимальных затратах. В результате контракты на оказание общественных услуг получили подрядчики, сделавшие предложения по заниженным ценам, а затем повысившие оплату за их предоставление; многие государственные департаменты были распущены или заменены новыми группами «постполитических» менеджеров среднего звена под управлением технократов и профессиональных администраторов, деятельность которых не отличается особой прозрачностью.

Сегодня можно сказать, что кризис 1970-х стал своего рода поворотным моментом. Он открыл большие возможности для профессионалов нового типа. Любой кризис служит теплицей для взращивания новых профессионалов и внедрения в государственное управление «экспертов» (с политикой якобы совсем не связанных) по решению проблем. Как обычно, Соединенные Штаты Америки оказались надежным испытательным полигоном. В 1970-х отделы социального обеспечения стали не только склоняться к рыночным решениям, но и использовать методы, разработанные независимыми аналитическими центрами (think tanks). Аналитические центры и бизнес-консультанты десятилетиями давали советы по управлению американским корпорациям, теперь же они обратили свое внимание на то, как правительства должны управлять и ограничивать собственную власть, а также как им стоит преобразовать систему социального обеспечения.

Одно из первых решений, предложенных аналитическим центром, было применено в период финансового спада в Нью-Йорке. В 1970 году мэр города Джон Линдсэй нанял корпорацию RAND, аналитический центр из СантаМоники, чтобы выяснить, как можно сэкономить на Пожарном департаменте города. Вооруженные компьютерами аналитики RAND занялись разработкой общегородской модели пожаров, позволявшей определить наиболее эффективное размещение пожарных частей, и ― в соответствии с этим ― планом перераспределения государственных средств. Данная программа по сокращению бюджета стала частью федеральной стратегии, известной как «запланированное сокращение» (planned shrinkage): целенаправленное урезание финансирования тех частей города, которые больше не считались экономически «жизнеспособными». «Сокращение» было кодовым названием для организованной ликвидации по всей стране «плохих» районов, содержание которых было убыточным.

Корпорация RAND появилась в конце 1940-х на базе компании Douglas Aircraft и первоначально специализировалась на военных заказах. Она была штабом высокопоставленных ученых и технократов, включая десятки нобелевских лауреатов. Там работали математики и физики, принимавшие участие в разработке атомной программы США, фаустианцы, которые создали первую в мире атомную бомбу и первый прототип современного компьютера. Особенностью корпорации RAND было использование «системного анализа» — образа мышления, который мог заменить беспорядочную политику гражданских властей холодной рациональностью расчетов, проведенных самыми светлыми умами в стране.

Терзаемый пожарами Южный Бронкс стал лабораторией RAND. Основанные на «теории игр» модели показывали, где, когда и как в Бронксе они случались. Измеряя отрезки времени между телефонным звонком и прибытием пожарной машины, аналитики RAND могли определить, насколько быстро или медленно реагировали экипажи машин Пожарного департамента. Основываясь на том, какие зоны получали самую быструю или, наоборот, медленную помощь, RAND выясняла, какие пожарные станции действовали наименее эффективно, и признавала их содержание невыгодным. Другими словами, корпорация RAND определяла, какие станции можно прекратить финансировать из государственного бюджета. Хотя, как объясняет Джо Флад в своей замечательной книге «Пожары», скорость реагирования была некорректным критерием измерения успешности пожарных операций [4].

Название одной из глав книги Флада многое говорит о недостатках «научного» подхода RAND: «Измеряя неизмеримое». Счетоводы выбрали время реагирования, ведь его можно было легко измерить. Но этот показатель слабо отражает специфику работы пожарных. Корпорация RAND не учитывала влияние дорожного движения на время реагирования, хотя речь шла о городе с самыми перегруженными в стране дорогами. Также RAND предполагала, что каждый экипаж выезжал на вызов непосредственно с пожарной станции. Но в Бронксе такое случается редко, ведь часто все экипажи оказываются одновременно заняты тушением пожаров в разных частях района.

Статистическая выборка RAND была «нерепрезентативна и плохо подготовлена», утверждает Флад. В процессе работы над картой компания отказалась от необходимого полевого наблюдения, сочтя его «слишком трудоемким». Она заявила, что «во многих аспектах планирования расхождения в данных можно проигнорировать». Самым же компрометирующим оказалось то, что модели, разработанные RAND, «пали жертвой того, что технократы должны бы предотвращать: политических манипуляций. Однако результаты исследований RAND не нужно было подтасовывать — они и так были теми, что нужны политикам».

«Не хулиганы сожгли Бронкс, — утверждает Флад. — Это сделали эксперты». Целью RAND было создать прецедент того, что сегодня стало нормой по всему миру: «использовать математическую точность компьютерного моделирования и системного анализа, уже совершившую революцию в военной стратегии, чтобы превратить коррумпированную, закрытую и невосприимчивую бюрократию в упорядоченную, беспристрастную технократию. <...> Поэтому все старались не замечать, как после закрытия перегруженных работой пожарных станций сгорели дотла целые кварталы».

Рассредоточенной массе несогласных трудно соперничать с организованными экспертами. Последние имеют привычку обвинять первых в том, что они всего лишь «любители» и являются врагами прогресса. Еще одним примером выступления против общественной сферы служит «запланированное сокращение», детище Роджера Старра (1918–2001), развернувшееся также в 1970-х годах в Нью-Йорке. В разные периоды своей жизни Старр возглавлял жилищный департамент Нью-Йорка, вел колонку о городском развитии в газете

The New York Times, был исполнительным директором Совета жителей НьюЙорка по жилищному строительству и планированию, спонсируемой застройщиками некоммерческой организации, которая существует и сегодня. Старр, получивший образование в Йельском университете, был аристократоминтеллектуалом, троцкистом, превратившимся в неоконсервативного правого. Всю карьеру он трудился над тем, чтобы выставить себя голосом здравого смысла, простым парнем, которому удалось преодолеть бюрократические препоны.

В 1967 году Старр опубликовал серию получивших широкий резонанс эссе «Городской выбор: город и его критики», в которых проблемы города описывались с точки зрения профессионала [5]. Особенно интересно то, с каким презрением в ней упоминаются «любители с благими намерениями», когда Старр отвечает «сотням критиков», посмевших сомневаться в профессиональных урбанистах — городских властях, планировщиках и архитекторах, частных застройщиках, риелторах и, конечно, самом Роджере Старре. Перечисление тех, кто посмел вмешаться в его дела, читается как список наиболее выдающихся представителей «любительского» урбанизма: Джейн Джекобс, Саул Алински, Льюис Мамфорд, Ада Луиз Хакстейбл, Уильям Уайт, Херберт Ганс.

Чтобы оправдать «запланированное сокращение», Старр разразился тирадой против принципа «сообщества», утверждая, что в городских условиях, особенно в городах Америки, его на самом деле не существует. Сообщество — это полет фантазии сентиментальных любителей, которые относятся к нему с «неоправданным почтением», заявил он. «Критики, — считает Старр, — ошибочно предполагают, в чем их поддерживает масса благонамеренных любителей, что слово “сообщество” может быть использовано для обозначения любого поселения, в котором больше двух человек уживаются, не нападая друг на друга. Если же мы хотим придерживаться истинного значения этого слова, его стоит использовать только тогда, когда оно того заслуживает, как и, например, надпись “Осторожно, нитроглицерин!”» [6]

Раз сообществ не существует, нет ничего страшного в уничтожении целых районов и принудительном переселении их жителей. Старр верил, что «американские сообщества можно разобрать, а потом снова собрать, как железнодорожный состав… Пустые здания можно снести, снабжение прекратить, а земля может пустовать, пока экономическая и демографическая ситуация снова не сделает ее востребованной». Процитировав отчет из Бостона, который называется «Скорбя о потерянном доме»(«выяснилось, что спустя два года после переезда 26% переселенных женщин страдали от эмоционального расстройства»), Старр спрашивает: «Были ли они в эмоциональном равновесии до переезда?» По мнению Старра, противники программы обновления городов «думают, что люди, которые живут в районах, подлежащих обновлению, где аренда низка, но у зданий много физических недостатков, довольны своим жильем. Я в корне не согласен с таким мнением».

Также у Старра обнаружилось серьезное расхождение во мнениях с Джейн Джекобс, величайшей из урбанистов-любителей, прославившейся своим выступлением против застройщика Роберта Моузеса (который, как и Старр, был полон пренебрежения к «маленьким» людям). Старр не может себе позволить отнестись к Джекобс как к равной и выставляет ее отчаянной домохозяйкой: «Критики американского города говорят с ним как жена, которая пилит пьющего мужа в полной уверенности, что это простая болезнь и лекарство от нее тоже простое. Если бы ты, говорит жена, просто держался подальше от выпивки, когда выйдешь из офиса… Если бы ты, говорит Джекобс городу [ее мужу], держался подальше от этих мерзких планировщиков… Ты должен найти себе полезное хобби, например садоводство, но без искусственных удобрений» [7].

В своей книге «Смерть и жизнь больших американских городов» Джекобс предвосхищает логику Старра и RAND, основанное на цифрах «интеллектуальное» обоснование городского обновления которых направлено против малообеспеченных сообществ. Только благодаря статистическим моделям, пишет Джекобс, «возникло представление о допустимости крупномасштабных перемещений горожан. В статистическом плане эти люди больше не принадлежали ни к каким общностям, кроме семьи, и мысленно с ними можно было обращаться ровно так же, как с песчинками, электронами или бильярдными шарами. Чем больше выселяемых, тем более легким объектом планирования на основе математического усреднения они становятся» [8]. «Замечательным и милым человеком ее точно не назовешь», — сказал Старр о Джекобс. Джекобс назвала Старра дураком. Она метко подметила, что профессиональные техники, продвигаемые Старром, RAND и им подобными, были шарлатанскими идеями без научных обоснований, стоявшими на службе у политиков и корыстных интересов.

В 1980-х в Британии тори тоже начали подобную практику, применив методы «запланированного сокращения» в Ливерпуле в 1981 году после бунтов в Токстете [9]. В некоторых сферах эта практика надежно закрепилась. Канцлер казначейства в правительстве Тэтчер Джеффри Хау (позднее барон Хау, ныне покойный) считал Ливерпуль безнадежным. Он подготовил сокращение затрат в рамках так называемого регулируемого спада, предшественника сегодняшней политики жесткой экономии.

Планы Хау стали известны только в 2011 году по так называемому правилу тридцати лет, которое открывает доступ общественности к документам Национального архива и протоколам кабинета министров. Тогда Хау выступал против предложения госсекретаря по вопросам окружающей среды Майкла Хезелтайна о создании фонда восстановления разрушенных районов Ливерпуля и частей города, пострадавших во время бунта, считая это пустой тратой государственных средств. Проблема Ливерпуля, считал Хау, в «концентрации безнадежности», в незаживающей ране постоянного конфликта между рабочими и предпринимателями, а также в жителях, разоряющих собственные районы. «Я не могу избавиться от чувства, — говорил Хау, — что мы не должны сбрасывать со счетов вариант регулируемого спада. Не стоит расходовать наши и без того ограниченные ресурсы, пытаясь повернуть реку вспять» [10].

В конце 1990-х Лейбористская партия под предводительством Тони Блэра и Гордона Брауна объявила о новой «культуре целей», принципом которой была провозглашена «политика беспристрастности». В заключение своего рассказа о пожарах в Бронксе Джо Флад замечает, что новые лейбористы «разработали набор статистических методов для измерения производительности труда всех, начиная с работников санитарных служб и заканчивая членами кабинета министров. Для сокращения расходов и улучшения обслуживания

Национальная служба здравоохранения Великобритании была преобразована в соответствии с количественными предписаниями Алена Энтховена, бывшего аналитика RAND, вундеркинда, ставшего исследовать вопросы здравоохранения».

Иногда я задумываюсь, не стал ли случай с Кантрил-фарм причиной моего увлечения городскими исследованиями — изучением городов и населяющих их людей, их общественных пространств и сообществ, их жилья и инфраструктуры, их культуры и политики. В 1980-х учеба в колледже, куда я поступил в двадцать с небольшим и где считался «студентом-переростком», помогла лучше понять мои подростковые литературные увлечения: Достоевским в Санкт-Петербурге, Бодлером в Париже, Джеком Керуаком в Нью-Йорке.

Раньше интерес к городам у меня вызывали романы, теперь же на факультете общественных наук Политехнического университета Ливерпуля я изучал теорию и урбанистику, социологию и географию, да еще и политику. Этот опыт изменил мою жизнь и сделал меня тем, кто я есть сегодня. В Ливерпульском политехническом я встретил талантливых и увлеченных преподавателей гуманитарных и общественных наук. Многие из них пили слишком много, почти ничего не публиковали и вообще были прямой противоположностью сегодняшних профессоров-профессионалов. Они привили мне любовь к своим предметам. Как учителям, им удалось сделать и кое-что еще: они позволили мне сблизиться с ними и показали, как большие идеи могут находить отражение не только на страницах книг, но и в жизни.

Позже я получил грант на обучение в аспирантуре Оксфордского университета. Мне повезло воспользоваться возможностями эры бесплатного образования, без которого учеба в Оксфорде (да и в Политехническом университете Ливерпуля) была бы невозможна. Сама учеба в таком месте, как Оксфорд, не особенно меня волновала: я хотел работать с урбанистоммарксистом Дэвидом Харви, который только что получил место профессора географии Хэлфорда Маккиндера [11].

Харви был и остается аутсайдером в истеблишменте, любителем, который не признает профессионализма, который в то время не признавал даже своего положения в Оксфорде и проводил больше времени со студентами, чем с коллегами. Самые интересные разговоры с ним — мои «консультации» — обычно проходили за игрой в бильярд в пабе Jericho’s Bookbinders или на детской площадке за углом, пока он присматривал за своей маленькой дочкой. Все это открыло мне две главные опоры интеллектуального любительства: восприимчивость к депрофессионализированной реальности и политическую преданность простым людям. Дэвид не вел себя как профессионал — ни тогда, ни теперь.

В 1992 году в Оксфорде мне удалось попасть на лекцию Эдварда Саида в Шелдонском театре. Этот опыт стал для меня очень важным, более важным, чем мне тогда показалось: он сыграл решающую роль в написании этой книги. Саид — в то время профессор сравнительного литературоведения в Колумбийском университете, американец арабского происхождения — открыто критиковал внешнюю политику США и их поддержку Израиля, был неутомимым защитником прав палестинцев. Ему пришлось бороться не только с сионистами, но и с палестинскими шишками. Взгляды Саида были независимы, критичны и противоречивы, он был открыто пристрастен, скептически настроен по отношению к любому патриотизму (включая палестинский) и ставил под вопрос любые корпоративные, классовые, национальные и половые привилегии.

Шелдонский театр — церемониальный зал Оксфордского университета, спроектированный Кристофером Реном и построенный в 1660-х. Выступление Саида перед полным залом было генеральной репетицией его лекции на тему «репрезентаций интеллектуала» для Ритовских лекций на Радио 4 «Би-би-си», которая должна была вскоре выйти в эфир. В своей лекции Саид описывал роли интеллектуалов-любителей и профессионалов в производстве знания: одни говорят о силе правды, а другие о правоте силы. Он был одет в шикарный костюм Armani и страстно рассказывал об интеллектуалах-любителях, о Стивене Дедале Джойса и Базарове Тургенева, об антигероях, которые отказываются служить власти, о мыслителях, которые не признают ценности прибыли и специализации. Саид произвел на меня неизгладимое впечатление [12].

Он призывал интеллектуалов, в том числе начинающих, задуматься о нашем ремесле и политической позиции. Слушая его, я понял, как сформулировать то, что я уже знал, и в каком направлении мне стоит работать в будущем. Из его выступления я вынес, что любительство не имеет ничего общего с тем, как хорошо ты одет. Также это не вопрос компетентности, того, насколько добросовестно ты занимаешься своим делом и обладаешь ли достаточными знаниями для этого. Саид заставил меня понять, что важна не только сама практика, важно сделать выбор. Он заставил меня задуматься о том, что можно продавать, а что нет, насколько критичными или конформистскими были цели, которые я перед собой ставил, и, что особенно важно, в чьих интересах я действовал.

«И все же, — продолжал он, — остается вопросом, может ли интеллектуал действовать автономно и независимо, не быть ограниченным своей принадлежностью к университетам, которые платят зарплату, к политическим партиям, требующим лояльности их политическим курсам, к аналитическим центрам, которые, предлагая свободу в рамках исследования, вынуждают отказываться от собственных суждений и критического взгляда» [13]. В XIX веке интеллектуал часто оказывался аутсайдером, одиноким нонконформистом, мятежным поэтом или писателем, курильщиком опиума или гашиша, богемной личностью вне поля зрения общества. В XX веке интеллектуалы оказались «нормализованы», все больше мужчин и женщин причисляли себя к общественной группе интеллектуалов. Журналисты и профессора, менеджеры и компьютерные эксперты, правительственные служащие и лоббисты, консультанты и ученые — все они обычно получали плату за применение своих знаний.

В наше время ряды интеллектуалов значительно расширились. Но тут возникает вопрос: что значит быть интеллектуалом? Вот как Саид описал эту проблему: «Интеллектуал не должен быть послушным и безопасным настолько, чтобы превратиться в удобного техника, но он и не должен становиться Кассандрой, в чьи мрачные пророчества никто не верит». Сегодня ситуация стала еще сложнее. Остались ли альтернативы «абсолютному повиновению» и «абсолютному неповиновению»? У прошлых поколений были «неакадемические» интеллектуалы, такие как Джейн Джекобс, чьи критические исследования затрагивали общественные проблемы и были написаны простым языком. Неакадемические интеллектуалы действовали как интеллектуалы, хотя никогда не работали ими. Интеллектуалы XXI века в основном принадлежат к академической науке. Их либо не интересует происходящее в окружающем мире, либо интересует настолько, что они охотно продают свое мнение тому, кто лучше платит.

Именно последнее Саид считает главной опасностью. «Сегодня особую угрозу для интеллектуала, — утверждает он, — представляет не академия, не пригороды, не пугающая коммерциализация журналистики и издательских домов, а отношение, которое я бы назвал профессионализмом». Профессионализм, по его мнению, «означает расценивать свой труд интеллектуала как то, чем ты зарабатываешь на жизнь, поглядывая на часы и придерживаясь правильной линии поведения: не раскачивать лодку, не выходить за пределы общепринятых парадигм и границ, пользоваться спросом, а главное — быть респектабельным».

Профессионализм как отношение и должностная обязанность сопряжен с рядом проблем. Одна из них — специализация, возрастающий технический формализм, потеря восприимчивости «к ценности усилий, потраченных для производства знания или искусства; в результате знание и искусство воспринимается не как выбор и решение, усилие и рвение, но только как безличные теория и методология». Также специализация убивает любознательность, удивление и радость открытия. Фактически, любознательность у вас исчезает с того момента, как вы становитесь экспертом в какой-либо области, ведь эксперты знают — а точнее, должны знать — все в ней.

«Экспертность» становится предлогом, чтобы сказать о том, что вам нравится или не нравится в определенном контексте. Она подразумевает отказ от открытости, любознательности, расширения горизонтов. Эксперт подтверждает то, что он и так, как ему кажется, знает, никогда не выходя из зоны комфорта своей специализации туда, где он может оказаться в чем-то неуверен так же, как и все остальные. Таким образом, в его профессиональных интересах действовать наверняка. Круг экспертов сужается вместе с их горизонтами, а интеллектуальные интересы ограничиваются. Эксперты просто не могут ослабить профессиональную бдительность; понятный лишь немногим язык возвышает их, открывает доступ к профессиональным организациям и группам экспертов, куда любители допускаются только в качестве аудитории.

Саид считает, что повсеместному распространению профессионализма можно противопоставить интеллектуальное любительство — отношение, которое идет вразрез с профессионализмом. Кто угодно может сделать это, даже сами профессионалы. Нужно только суметь отказаться от удобного и прибыльного конформизма, последовать желанию «быть движимым не стремлением к прибыли или награде, а любовью и неутолимым интересом к тому, чтобы увидеть полную картину, провести связи через границы и преграды, отказаться от оков специализации и следовать идеям и ценностям, невзирая на ограничения профессии» [14].

Это прекрасное и вдохновляющее описание самой сути любительства. Оно заключается в том, чтобы сохранить широкое и эклектичное видение реальности, не ограниченное консерватизмом узкой квалификации, предназначенной только для продвижения по академической лестнице. Быть любителем — и значит любить, заниматься чем-то ради удовольствия. Зачастую любители оказываются компетентнее профессионалов благодаря гораздо более тесной связи со своим занятием. Они и есть то, что они делают.

Любители придерживаются принципов, противоречащих власти профессионалов. Они выражают мнения, которые профессионалы не принимают во внимание и не признают. Любитель, который не занимает оплачиваемой должности, зачастую может оказаться тем, кто раскачивает лодку. Саид настаивает, что интеллектуал обязан быть любителем, ведь он — думающий и интересующийся член общества, который ставит под вопрос сами основы профессионализированной деятельности. Поступая так, он приходит к гораздо более значимым и личным проектам, к более оригинальным идеям. Обоснованием его усилий служит реакция окружающих и ощущение собственной пользы. Саид задается вопросом: обязательно ли деятельность интеллектуала должна встречать общественное одобрение? Разве не важнее бросать вызов, провоцировать, вызывать противостояние, быть частью коллективных демократических процессов?

2. Вопрос веры

Экспертный профессионализм глубоко проникает в нашу повседневную жизнь, хотя иногда его трудно распознать. Зачастую власть экспертов незаметна и на первый взгляд неощутима. Однако она пронизывает все вокруг нас, сдерживая и отягощая. Все мы живем по ее правилам, впитываем ее идеологию, и этому трудно сопротивляться. Происходящее напоминает то, как теолог XVII века Блез Паскаль описывал веру. Вы приучаетесь верить автоматически, по привычке. Только эта вера не имеет ничего общего с Богом, это приверженность земной системе верований — идеологии профессионализма, господствующей в современном обществе.

Эта идеология классифицирует и измеряет человеческую реальность, но делает это скорее с позиции религии, чем разума, как теология, а не эпистемология. «Не следует заблуждаться на свой счет, мы представляем собой столько же автомат, сколько дух. Поэтому орудие убеждения для нас — не одни лишь доказательства. Много ли вещей было доказано? Доказательства убеждают только разум, обычай их делает весомей и достоверней. Он склоняет автомат, а тот направляет разум без вмешательства мысли» [15].

На протяжении 1990-х и 2000-х «неолиберальные» политики обещали нам сократить правительство и общественный сектор, чтобы уменьшить их роль в нашей жизни. Они утверждали, что общественный сектор раздут, неэффективен и неуправляем. Они обещали сделать его более гибким, снизить уровень бюрократии, избавить нас от волокиты. Для повышения эффективности они привлекли профессиональных консультантов. В США были созданы многочисленные комитеты для обсуждения Закона о дебюрократизации (Red Tape Reduction Act). С 1960-х до 1990-х число руководителей высшего звена и политических назначенцев увеличилось в пять раз. Количество отделов, разделяющих президента и рядового бюрократа, выросло с семнадцати в 1960-х до тридцати двух в 1990-х.

В Великобритании правительство тоже разрослось, несмотря на обещанные сокращения. Это произошло за счет расширения класса профессиональных политиков, умножения числа министров и специальных советников, экспертов и исследователей, дополненного распространением неправительственных комитетов и программ, которые смешивают и комбинируют общественное и частное, государство и бизнес. C 2010 года тори клянутся «сократить все неправительственные комитеты», «урезать расходы на содержание бюрократического аппарата и количество государственных органов», «увеличить отчетность» и создать «эффективную, результативную и экономичную систему использования государственных фондов» [16].

Спустя более чем пять лет 200 из 767 вневедомственных государственных организаций исчезли. Зато возникли такие органы, как «независимые наблюдательные комиссии» и новые «исполнительные учреждения» в сфере образования, здравоохранения, занятости и борьбы с преступностью. Сэкономленные средства просто перешли из одних рук в другие. В действительности процесс управления стал еще менее прозрачен, при этом оставшись таким же, если не более затратным. Как и в США, во многом это обусловлено целями и производительностью — столпами религии профессионализма, возведенными новыми лейбористами в конце 1990-х. Культура аудита (audit culture) привела к увеличению, а не снижению количества бумажной работы: ведь теперь нужно оценивать задачи, направленные на повышение эффективности, следить за степенью производительности всех направлений общественной жизни и административной сферы.

Этот подход основывается на результатах и, самое главное, их измеримости. На проверки, контроль, систематизацию и реорганизацию, определение и переопределение целей и индикаторов уходят миллионы. И все равно цели часто не достигаются, ведь главные общественные службы — здравоохранение и образование — с трудом поддаются количественной оценке [17]. C тех пор правительства стараются измерить неизмеримое, оценить неоценимое и регулировать то, что уже вышло из-под контроля. Другими словами, они пытаются видеть вещи с точки зрения государства.

Книга «Благими намерениями государства» Джеймса Скотта исследует причины столь частых ошибок государства. Она вышла в 1998 году, еще до начала триумфа «культуры целей». Тем не менее Скотт дает нам возможность увидеть вещи глазами государства в ранней стадии его современного периода. Читая его, мы понимаем, как мало на самом деле изменилось, потому что сейчас, как и тогда, государство смотрит на вещи «главным образом через призму финансовых поступлений». Этот проект, по словам Скотта, несмотря на высокопарные построения, неизменно ограниченный: многое остается вне его узкого поля зрения.

Скотт годами изучал крестьян Юго-Восточной Азии и был убежденным сторонником локальной, самобытной мудрости. В этой книге он рассматривает развитие научного лесоводства в Саксонии в XIX веке, где за научным подходом скрывалось стремление наладить коммерческую деревообработку. Наука стала служить «государственному управлению». Древесина была необходима для кораблестроения, строительства и в качестве топлива, а главное

— она пополняла государственную казну. Природа представляла для государства интерес только как источник «природных ресурсов», элементов природы, которые можно приспособить для экономического использования и оценить с исключительно человеческой точки зрения. Для ориентированного на утилитаризм государства деревья не могли быть просто лесом. Они были продуктами, источником налогов, дохода и прибыли. Кроме того, в рамках такого подхода ценные животные рассматривались или как скот, или как дичь, а все остальные — как хищники или вредители, превращаясь тем самым во врагов.

«В государственном лесоводстве, — пишет Скотт, — реальное дерево, которое можно использовать самым разным способом, было заменено абстрактным, представляющим собой лишь количество полученных лесоматериалов или дров» [18]. Все, что относится к сфере человеческих отношений, было просто стерто. «Государство замечало браконьерство, потому что оно посягало на его доход от древесины или на королевскую охоту, но оно игнорировало обширное, сложное, договорное общественное использование леса для охоты и сбора, пастбищ, лова рыбы, изготовления древесного угля, постановки капканов, получения продовольствия и ценных полезных ископаемых, а также смысла и значения леса для волшебства, поклонения, убежища и так далее». У государственного профессионализма не было времени ни на народное любительство, ни на другие системы ценностей и измерений.

Скотт отдает должное достижениям немецкого лесоводства в стандартизации методов. Благодаря им, по мнению Скотта, стал возможен следующий «логический» шаг в управлении лесом: «Этот шаг состоял в том, чтобы попытаться создать путем тщательного посева, посадки и прореживания лес, который государственным лесникам было бы легко рассчитывать, измерять и оценивать. Лесная наука и геометрия, которую поддерживала государственная власть, была способна преобразовывать реальный, разнообразный и хаотический естественный лес в новый, более однородный лес, который соответствовал бы административной шкале применявшихся методов» [19]. Все это напоминает то, во что города превратило городское планирование, и то, во что эксперты здравоохранения и образования превращают госпитали, школы и университеты. В конечном счете, замечает Скотт, государство упускает из виду многое, а лес так и вовсе не нужно было видеть: «он должен был точно “вычитываться” из таблиц и карт в конторе лесника».

Одним из тех, кто привлек внимание государства как недобросовестный налогоплательщик, был выдающийся литератор Эдмунд Уилсон, автор марксистско-ленинской классики «На Финляндский вокзал» (1940). В 1940-х и 1950-х годах Уилсон жил за границей и не декларировал доходы. Как и многие другие писатели, он годами был очень стеснен в средствах, жил в долг и даже не думал, что при таких ничтожных доходах обязан что-то декларировать. Но когда Уилсон вернулся в США, на дворе стояла эпоха маккартизма, и из-за подозрений в приверженности коммунизму он сделался объектом бюрократической травли — такой же, свидетелем которой он стал в Советском Союзе.

В своей книге «Холодная война и подоходный налог: протест» (1963) Уилсон пишет: «В то время я и представить себе не мог, как высоки стали налоги у нас в стране и как строго карается незаполнение налоговых деклараций». Скоро он понял, что с особой строгостью сталкиваются простые люди, а большие корпорации и богачи справляются с ней при помощи хороших налоговых юристов. Название произведения Уилсона также многое говорит о том, что происходило с долларами налогоплательщиков: они превращались в облако дыма, сгорая как топливо для борьбы с «красной угрозой», вершиной которой была колоссально дорогая программа разработки химического, биологического и термоядерного оружия [20].

Еще одним открытием для Уилсона стало то, что Налоговое управление США не имело представления о том, чем занимаются другие государственные органы. Кругом царили беспорядок и путаница, сопровождаемые повсеместной некомпетентностью и усугубляемые незавидным положением Уилсона как писателя. Это история любителя, представшего перед судом профессионалов, которые не имели понятия о том, с чем связано любительство: «Даже самый лучший юрист едва ли сможет пробраться через толщу гигантских книг учета налогов, мелкий шрифт и нагромождение неясных фраз в способных свести с ума формулярах, которые содержат бесконечные данные о каждой малейшей доле доходов и затрат или личных либо корпоративных издержек».

Вопрос о том, что должно облагаться налогом, а что нет, утверждает Уилсон, «достиг весьма изощренной степени сложности. Все это напоминает витиеватость средневековой теологии, перенесенную в другую систему ценностей. Начинаешь думать, что же скрывается среди всего этого педантизма и озабоченных людей, упивающихся своими бессмысленными разговорами». Он продолжает: «Мне трудно сказать, какие из моих занятий и перемещений можно назвать деловыми расходами, а какие нет: книги, которые я покупаю, библиотеки, в которые я хожу, путешествия в другие страны, большая часть развлечений, которые поддерживают мою связь с литературным и научным миром. Какое право имеет правительство требовать от меня описания и объяснения всего этого? По какому праву оно решает, какие расходы “правомерны”, а какие нет? Это сфера “естественных ценностей”, с которыми ни одно правительство ничего общего не имеет» [21].

Кроме того, бюрократы могут замучить вас своим неприкрытым профессиональным тупоумием. Одна из величайших работ о тягомотине современной бюрократии — «Бледный король», последнее произведение Дэвида Фостера Уоллеса (1962–2008). Это незаконченные беллетризованные «профессиональные мемуары» о работе в Налоговой службе в Пеории, штат Иллинойс, примерно в середине 1980-х. Фостер Уоллес пишет о налоговых экспертах, которые «рефлекторно смотрят на часы», на их головах «больше кожи, чем волос», они с гордостью показывают «сертификаты организации рабочего времени по методу Франклина». У них, пишет он, «классический вид подневольных людей». Бюрократия, однако, не закрытая система, подчеркивает Фостер Уоллес: «Поэтому это не некое безжизненное пространство, а целый мир».

Фостер Уоллес открывает нам живой мир самой важной федеральной бюрократии в Америке и показывает всю его убийственность. Он появляется в книге в качестве героя, некоего «Дэвида Уоллеса», который спустя примерно сотню страниц растворяется в системе, «превращается в порождение этой системы» [22]. Однако присутствие автора продолжает ощущаться: он вмешивается в мысли своих героев, дает оценки и объяснения (в том числе длинные примечания), рассказывает о личной жизни и особенностях психики работников налоговой службы, таких как инспектор Клод Сильвеншайн, Нэд Стесик, Дик Тэйт и Лэйн Дин. На пятистах страницах книги происходит многое, хотя основной идеей Фостера Уоллеса остается то, что не происходит ничего: неизменная монотонность, отупляющая скука, пустые, бессмысленные разговоры. Проблема в том, как при всем этом сохранять концентрацию и внимание, как остаться человеком в таком однообразии?

«Но есть одна важная вещь, — пишет Фостер Уоллес в своем повествовании на грани острой сатиры и горького сожаления. — Тогда и сейчас очень немногие простые американцы знали обо всем этом хоть что-нибудь. Им неизвестно о глубоких преобразованиях в Службе в середине 1980-х, которые сегодня напрямую влияют на то, как определяются и соблюдаются налоговые обязательства граждан. Причина этой всеобщей безграмотности кроется вовсе не в секретности. Хотя паранойя и боязнь гласности налоговой службы документально подтверждены, секретность здесь ни при чем. Настоящая причина того, что граждане США ничего не знают об этих конфликтах, изменениях и ставках, заключается в том, что налоговая политика и администрирование скучны. Ужасно, невыносимо скучны» [23].

«Значение этого опыта для моей биографии заключается в том, — признается Уоллес, — что за время работы в налоговой службе я кое-что узнал о тупости, информации и бессмысленной сложности. Я научился обсуждать скуку так, как обсуждают ландшафт, его уровень, леса и бесконечные пустоши» [24]. Он приводит фрагмент «устава персонала налогового управления»: «Все инспекторы уровня оплаты GS-9 хотят стать инспекторами уровня оплаты GS-11. Все инспекторы уровня оплаты GS-11 хотят стать аудиторами. Все аудиторы хотят быть уполномоченными по апелляциям или супервайзерами. Все супервайзеры хотят быть руководителями групп. Все руководители групп хотят быть заместителями окружных директоров. Все заместители окружных директоров хотят быть окружными директорами. Лучшее, что может сделать окружной директор, — добиться того, чтобы результаты работы округа хорошо выглядели, и надеяться, что это заметят. Результат — это отношение собранных налогов к расходам округа. Это чистая прибыль округа».

Годы работы Фостера Уоллеса в налоговой службе пришлись на середину правления Рейгана. Муки рождения бюрократического аппарата того периода были и муками рождения дерегулирования. Мы стали свидетелями начала профессионализации профессиональных бюрократических аппаратов. Перемены в логике и мировоззрении были очевидны. Именно тогда формулировались основные современные принципы. «Прежде налоговый служащий, — пишет Фостер Уоллес, — был движим сознательностью, налоговые махинации считались уделом неудачников, а уплата налогов — добродетелью». Раньше сотрудники налоговой службы были «безликими госслужащими на защите безопасности». Налоговые служащие нового поколения — «не только хорошие бухгалтеры, но также умелые стратеги и бизнесмены, стремящиеся к максимизации прибыли. Гражданский долг, ощущение того, что ты боец налоговой службы, — все это осталось в прошлом. Вот, например, новый менеджер по персоналу в Пеории, который принадлежит к новому поколению. Он отбирает сотрудников и организовывает их работу так, чтобы инспекторы увеличили доход, а аудиторы продемонстрировали это. Парадоксальным образом, его желание экспериментировать и мыслить поновому ведет к глубокой таинственности, производя набор цифр, вокруг которых концентрируется внимание инспекторов. Главный вопрос: могут ли машины проводить проверки лучше людей, определяя то, какие декларации требуют аудита и принесут прибыль, и таким образом повысить эффективность?» [25]

Книга Фостера Уоллеса дает нам возможность понять, как государство и бюрократия видят себя. Налоговая служба США смотрит на нас так же, как на Эдмунда Уилсона. Ее задача — получить максимальный доход. Тут, очевидно, изменилось немногое. Однако бюрократический аппарат уже не тот, что раньше. Карикатуры 1950-х изображают захудалое, грустное и отчужденное королевство рукописных отчетов, картотек и пластиковых коробок, корзин для документов, крестиков и галочек, функционеров в серых фланелевых костюмах. Но во многом это уже не так. Когда-то бюрократический аппарат был местом, учреждением, безжизненным пространством. Теперь это нечто другое, нечто большее: мир, ставший живым, живущий внутри нас.

Профессиональные функционеры тоже стали другими: щеголеватыми, более творческими, изворотливыми и влиятельными. У них другие стремления, они ставят другие цели и устанавливают другие стандарты. Они больше не пишут от руки, а набирают текст на компьютере. Они избавились от фланелевых костюмов и одеваются лучше, моднее, они даже носят футболки и джинсы. Изменилась сама инфраструктура бюрократии. Теперь мы имеем дело с тем, что антрополог Дэвид Гребер называет «утопией правил». «По мере того как все более агрессивно перенимался язык антибюрократического индивидуализма, — пишет Гребер, — осуществлялись попытки повысить “эффективность” усилий правительства за счет частичной приватизации услуг и прививания структуре самой бюрократии во все большей степени “рыночных принципов”, “рыночных стимулов” и рыночных “бухгалтерских процессов”» [26]. Поэтому вмешательство «с целью уменьшить бюрократизм и стимулировать рыночные силы в конечном итоге приводит к увеличению общего объема регулирования».

Правила и контроль окружают нас повсюду, хотя внешне они не заметны. Нам говорят, что их нет, что мы стали свободнее, а в нашей жизни теперь меньше бумажной волокиты. Как и все хорошие утопии, бюрократия — это неместо (non-place), плод нашего воспаленного коллективного воображения. И вместе с тем она до ужаса конкретна и реальна. Можно сказать, что суть бюрократии состоит в отрицании, она «отделена от своей собственной формы». Это выражение Карла Маркса из «Grundrisse» [27], где он писал о труде и постоянном капитале. Постоянным капиталом Маркс называет физическую инфраструктуру: фабрики, машины, склады, доки, офисы, дороги — то есть все, что обеспечивает движение и накопление капитала. Бюрократия избавилась от своего материального облика, она больше не зависит от постоянного капитала: учреждений, офисных зданий и других физических структур. Бюрократия превратилась в систему повседневной жизни, действующую в соответствии с принципами эффективности, диктуемыми верой в науку и технологии. Сегодня повседневная жизнь представляет собой профессиональную бюрократическую систему. Жить — значит стать частью всепроникающей системы, частью технологического применения науки.

Таким образом, мы — живой постоянный капитал, органическая коммерческая и административная инфраструктура.

Бюрократия детерриторизировалась от своей постоянной, статичной оболочки и ретерриторизировалась в нас. Мы стали ее аппаратным и программным обеспечением, мобильной системой регистрации и хранения документов. Особенно явно это прослеживается в самобюрократизации. Новые технологии и социальные медиа увеличили нашу личную свободу, помогли стать самостоятельнее и самим справляться со своими делами. Но их безбумажная бюрократия всеобъемлюща: от интернет-банкинга до заполнения деклараций онлайн, от виртуальных коммунальных платежей до аккаунтов на PayPal и Amazon, от приходящих на электронную почту чеков от Apple до телефонных контрактов, от страховки автомобиля до бронирования путешествий — продолжите сами. У каждой операции свой бесконечный набор паролей и кодов, сложная нумерация, система символов и безопасное кодирование, и все это нужно запомнить.

Нас все глубже затягивает в трясину «виртуальной» бюрократии, тотального администрирования без бланков и администрации, без видимых бюрократов, в трясину усвоенной нами самобюрократии (self-bureaucracy). Складывается впечатление, будто наша жизнь проходит между двумя великими романами Франца Кафки, «Процессом» (1925) и «Замком» (1926), отмечающими эпохальные изменения в администрировании (и самоадминистрировании) профессионализированного мира. В «Процессе» обвиняемый Йозеф К. предстает, «как пес», перед всесильным судом, образом старой капиталистической системы государственной монополии, в которой бюрократические аппараты были общественными институтами, напрямую вмешивавшимися в нашу жизнь. Они отправляли нам письма, переселяли нас, дисциплинировали, устанавливали правила и арестовывали. «Покидать помещение нельзя, вы ведь арестованы», — говорит полицейский Йозефу К. в начале книги. «Но за что же?» — спрашивает К. «Мы не уполномочены вам это сообщать», — слышит он в ответ [28].

В «Замке» вас уже никто не арестовывает, вы делаете это сами. Герой К. живет в мире, который вдруг съеживается до размеров деревни, а власть возвышающегося над ней замка кажется одинаково могущественной и иллюзорной. К. не может найти полицейского даже тогда, когда тот ему нужен. В деревне и замке мы узнаем нашу «глобальную деревню», наш мир, сжатый глобализацией и технологиями. Психологическая драма противостояния человека замку напоминает нашу жизнь: мы должны обрести коллективную идентичность, чтобы разгадать жестокую загадку бюрократии. «Вы, наверно, в Замке только и знаете что устройство канцелярий?» — спрашивает К. «Это ведь самое важное», — отвечает староста. Через некоторое время К. понимает: нигде он «не видел такого переплетения служебной и личной жизни, как тут, — они до того переплетались, что иногда могло показаться, что служба и личная жизнь поменялись местами» [29].

О переплетении службы и жизни Кафка знал не понаслышке. Он сам был профессиональным чиновником. В начале ХХ века он дорос до главы своего отдела в Институте по страхованию травматизма на производстве в Праге, занимаясь страховыми возмещениями для рабочих. Кафка использовал свои знания в области права, страхования и технологий, чтобы противостоять промышленным боссам, утверждавшим, что условия труда на их предприятиях гораздо менее опасны, чем считал Институт. При написании отчетов и судебных выступлений Кафка задействовал свои писательские способности. Красноречивый и спокойный, Кафка знал все о своей работе и потому считался серьезным противником для корпоративных юристов [30].

Вероятно, Кафка спас жизнь тысячам рабочих и во многом поспособствовал тому, что защита здоровья и безопасности стали частью трудового законодательства. Не похоже, чтобы он был простым винтиком в громоздкой государственной машине, скорее весьма изобретательным и думающим чиновником. Так что же его мучило? Что Кафка хотел рассказать в своих романах? Возможно, он видел надвигающуюся угрозу изнутри и хотел предупредить нас о всемирной экспансии бюрократической системы?

Работа Кафки переплеталась с его литературной жизнью, хотя он и говорил, что они несовместимы, «ибо у писательства центр тяжести где-то в глубинах, тогда как контора — на поверхности жизни». В своих литературных практиках Кафка оставался рядовым любителем: он писал после работы, поздней ночью, и ни копейки этим не заработал. При жизни он практически не издавался. К 1912 году, по мере того как его достижения на службе становились все более значительными, Кафка начал считать работу в Институте препятствием для свободной работы воображения. Возможно, именно с этим он и не мог смириться. Работа уничтожала его способность к самовыражению.

Наверное, самой вдохновляющей и трагичной мыслью Кафки оказывается одна из последних фраз «Процесса»: «Хотя логика непоколебима, но против человека, который хочет жить, и она устоять не может». Трагично, ведь герой Кафки Йозеф К. говорит это слишком поздно, он уже обречен. Он доказывает, что Кафка не прав. Или К. просто надоело ждать своей жизни? Кажется, будто Кафка предостерегает нас: он не хочет, чтобы мы перешли фатальную черту границы самих себя. Он не хочет, чтобы мы признали себя виновными перед лицом бюрократической идеологии. Мы понимаем, что Йозеф К. обречен, когда в соборе тюремный капеллан зовет его: «Но не паству звал священник, призыв прозвучал отчетливо, уйти от него было некуда: — Йозеф К.!»

К. попробовал не отвечать на этот крик, продолжать идти, «сделать вид, что он ничего не разобрал, а если и разобрал, то не желает обращать внимания». Но вместо этого он обернулся — «значит, он отлично понял, что оклик относится к нему, и сам идет на зов» [31]. И только тогда священник смог нанести решающий удар: «Нет, <...> вовсе не надо все принимать за правду, надо только осознать необходимость всего». «Печальный вывод! — отвечает К. — Ложь возводится в систему».

В «Замке» К. сталкивается с загадкой другого рода. Кажется, будто бюрократическая власть странным образом ослабляет свой контроль. В то время как в «Процессе» власти и суды были скрыты от посторонних глаз, занимая чердачные помещения в бедных доходных домах, в «Замке» «прямой контакт с властями был не так затруднен». «Вместо этого, — пишет Кафка, — власти пропускали К. всюду, куда он хотел — правда, только в пределах деревни, — и этим размагничивали и ослабляли его: уклоняясь от борьбы, они вместо того включали его во внеслужебную, совершенно непонятную, унылую и чуждую ему жизнь. И если К. не будет все время начеку, то может случиться, что в один прекрасный день, несмотря на предупредительность местных властей, несмотря на добросовестное выполнение всех своих до смешного легких служебных обязанностей, обманутый той внешней благосклонностью, которую к нему проявляют, К. станет вести себя в остальной своей жизни столь неосторожно, что на чем-нибудь непременно споткнется, и тогда власти, по-прежнему любезно и мягко, как будто не по своей воле, а во имя какого-то незнакомого ему, но всем известного закона, должны будут вмешаться и убрать его с дороги» [32].

Можно подумать, что Кафка рассказывает о нашей «постполитической» ситуации. Сегодня вездесущие замки зачастую осязаемы и находятся в поле нашего зрения, но в то же время они далеки, отделены от нас и недостижимы. Кафка лучше Маркса распознает сегодняшнюю всепроникающую организационную мистерию. Маркс понимал динамику возведения замков и экономическое давление, которому подвергает нас система, но он был менее чувствителен к принципам работы системной бюрократии с ее коридорами власти.

Маркс осознал всю сложность противостояния экономическому процессу производства капитала. Кафка, в свою очередь, предсказал, что однажды этому процессу, кроме чрезвычайно сложного разделения труда, окажется необходим огромный административный аппарат, который будет еще сильнее фрагментирован и подчинен бесчисленным анонимным технократам и бюрократам. Кафка представлял, как конфликт «мы против всего мира» эпохи модерна превратится в огромное, неизбежно абстрактное тотальное администрирование.

Безграничное администрирование засасывает все в единый поток, постоянно растущий в размерах, в единую организационную сеть, которая успешно разрушает границы между разными слоями реальности и объединяет их. Прежние границы между политикой и экономикой, конфликтом и согласием, политикой и технократией, управлением и самоуправлением потеряли свой вес и ясность значения. Их интеграция происходит путем кооптации и разложения, перераспределения и поглощения. Изоляции предшествует разрушение. Каждая сфера легко преобразуется в свою противоположность, ставя обычных людей в затруднительное положение.

В «Замке» К. попадает практически в безвыходную ситуацию, пытаясь добраться до жителей замка, преодолеть стены крепости бюрократических формальностей и «непреклонность» ее обитателей. К. борется скорее за то, чтобы попасть внутрь, а не выбраться. Используя картезианские способы измерения земли, он противостоит замку на его территории, в рамках его якобы рациональной системы взглядов. Он хочет понять мир замка, вместо того, чтобы признать его существование недопустимым. Он предъявляет рациональные претензии, хотя рациональность превратилась в суеверие, в акт чистой профессиональной веры.

Безусловно, задача К. была бы менее кафкианской, если бы это профессиональное тотальное администрирование опиралось на рациональность. Но мы знаем, что это не так, что бы ни утверждалось в классических трудах о бюрократии. На заре ХХ века немецкий социолог Макс Вебер определял рациональность практически так же, как и мы сегодня: как метод, связанный с наукой, восприятие, основанное не на вере, а на строгой объективности знания. Действия рационального человека опираются на поддающиеся анализу общие нормы и законы. Рациональность Вебера сродни хорошей «бухгалтерии»: она эмпирически ориентирована, поддается количественной оценке, открыта для точного расчета и систематических измерений.

Вебер считал бюрократию рациональной, так как она действовала посредством организации, реорганизации и оптимизации. Механизмы управления реальностью становились все более сложными, как и сама реальность. По мнению Вебера, сложная, эффективная и рационально организованная реальность служит на благо общества. В отличие от предыдущих цивилизаций, утверждал он, современный индустриальный капитализм основывается на науке и технологии, тем самым расширяя возможное пространство для рациональных действий. Вебер писал: «В античности бюрократия подавляла частное предпринимательство. В этом нет ничего странного или необычного для той эпохи. Каждая бюрократическая система стремится вторгнуться в вопросы экономики с одной целью. В то время как в античности города-государства определяли развитие капитализма, сегодня капитализм сам задает тон бюрократизации экономики. По всей вероятности, однажды таким же образом бюрократизация общества охватит и капитализм, а мы будем наслаждаться плодами бюрократического “порядка”» [33].

Современник Вебера Зигмунд Фрейд видел рациональность в несколько другом свете. Для Фрейда рациональность — всего лишь процесс изобретения оправданий для собственных действий: человек может верить в эти оправдания, даже если эта вера беспочвенна. Рациональность — процесс самоубеждения, повторения самому себе одной и той же истории снова и снова, пока она не станет не требующей доказательств правдой — рациональностью. С такой точки зрения «рациональные действия» — проявления расстройств личности — и служат совершенно разным, во многом бессознательным целям. Проникновение в «рациональный» разум профессиональной бюрократии равноценно проникновению в коллективный разум, подверженный обсессивнокомпульсивному расстройству. Организационные идеалы равноценны фантазиям эксперта, идеализированным мечтам-образам людей с эгоцентричными желаниями. Коллективные идеалы одновременно отражают и меняют индивидуальные Я-Идеалы. Их столкновение, по мнению Фрейда, и является основой «недовольства культурой».

За полвека до Вебера и Фрейда молодой Карл Маркс озвучил взгляды, близкие им обоим, в работе «К критике гегелевской философии права». В 1843 году Маркс предположил, что между «корпорацией» (коммерцией) и государством (правительством) существует «буфер», созданный бюрократией. Выживание любой бюрократии зависит от защиты «мнимой всеобщности особого интереса» [34]. В организациях существует собственный чиновничий мир, «произвол которого парализуется правами этих кругов». Важность этой воображаемой всеобщности в том, что она выступает как коллективный идеологический противовес особым интересам. Однако эти особые интересы вторгаются в воображаемую всеобщность, стараясь подчинить ее себе. По сути, «каждая отдельная корпорация, поскольку дело идет о ее особом интересе, имеет такое же желание в отношении бюрократии».

Необходимо преодолеть эту диалектику всеобщего и особенного. Целое должно быть больше, чем сумма его частей: «Бюрократия как завершенная корпорация одерживает, таким образом, верх над корпорацией как незавершенной бюрократией». Эта схватка с предрешенным исходом продолжается до сих пор: «Корпорация есть попытка гражданского общества стать государством, бюрократия же есть такое государство, которое действительно сделало себя гражданским обществом». Таким образом сохраняется некоторая рациональность, которая одинаково предотвращает осуществление как конкретного полета фантазии, так и коллективную автократию. По крайней мере в теории.

На практике это оказывается неразрешимым вопросом, «дилеммой заключенного». Маркс, подобно Кафке, считает, что «бюрократия есть круг, из которого никто не может выскочить». «Верхи полагаются на низшие круги во всем, что касается знания частностей; низшие же круги доверяют верхам во всем, что касается понимания всеобщего, и, таким образом, они взаимно вводят друг друга в заблуждение». «Всеобщий дух бюрократии есть тайна, таинство. Соблюдение этого таинства обеспечивается в ее собственной среде ее иерархической организацией, а по отношению к внешнему миру — ее замкнутым корпоративным характером». Из этого возникает параноидальное душевное состояние, основанное скорее на вере, чем на благоразумии — «дух бюрократии». «Дух бюрократии, — пишет он, — есть всецело дух иезуитства, дух теологии… “бюрократия” представляет собой сплетение практических иллюзий». «Бюрократы, — делает вывод Маркс, — иезуиты государства и его теологи».

И вот мы, словно по кругу, вернулись к Паскалю и сфере «практических иллюзий», форме профессиональной организации, основанной на «всеобщей иллюзии», на числах и целях, скорее на вере, чем на истине. Мы вернулись к размышлению о возможности противостоять этим иллюзиям и рассеивать их. Почти во всех литературных произведениях, бросающих вызов бюрократическому тоталитаризму, изображается один из двух сценариев противостояния: в первом рационально мыслящий антигерой, подобно К. Кафки, сталкивается с иррациональной машиной, действия которой непостижимы и сюрреалистичны. В другом сценарии, как в «Подпольном человеке» Достоевского, чудовищно рациональная машина противостоит причудливо сюрреалистичному антигерою.

Восстание подпольного человека Достоевского кажется более неоднозначным. С одной стороны, оно менее «рационально» и может стать более разрушительным, с другой — он настолько одержим рациональностью официальной власти, что оказывается слеп к ее иррациональности. Высказывания подпольного человека — не рациональная критика авторитарного общества, а выражение его капризов и иррациональных желаний. Если представить, что профессиональная система перенимает алгоритмическую логику, то герой Достоевского — ее человечный, мечтательный заклятый враг, антисоциальный любитель, живая антисистема.

Он не может принять отупляющую рутину «бюрократического духа», жизни, диктуемой математическими формулами и алгоритмами, хотя и признает, что «дважды два четыре — превосходная вещь». Но после «дважды два четыре», думает он, «ничего не останется, не только делать, но даже и узнавать». Все после этого будет предопределено и точно рассчитано. Не будет больше приключений и рисков. «Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!» [35]

В представлении подпольного человека общество алгоритмов и математических законов воплощается в образе Хрустального дворца Джозефа Пакстона, знаменитого центрального экспоната Всемирной выставки в Лондоне 1851 года. Он с придыханием замирает перед работой Пакстона, воплощением абсолютной истины, но отступает перед мыслью об обществе, построенном на ее основе: «Вы чувствуете, что тут что-то уже достигнуто, что тут победа, торжество. Вы даже как будто начинаете бояться чего-то. Как бы вы ни были независимы, но вам отчего-то становится страшно. Уж не это ли, в самом деле, достигнутый идеал, думаете вы, не конец ли тут? Не это ли уж, и в самом деле, “едино стадо”. Не придется ли принять это, и в самом деле, за полную правду и занеметь окончательно?»

Реакция подпольного человека — ответ русским реформаторам, обратившим свое внимание на Хрустальный дворец. Здание Пакстона послужило источником вдохновения для радикальной утопии Николая Чернышевского, с ним связан один из самых ярких отрывков его романа «Что делать?», написанного в 1863 году, за два года до «Записок из подполья» Достоевского. В одной из ключевых сцен книги Чернышевского ее героиня Вера Павловна мечтает о совершенстве человека: «…здание, громадное, громадное здание, каких теперь лишь по нескольку в самых больших столицах, — или нет, теперь ни одного такого!… нет, уж есть один намек на нее, — дворец, который стоит на Сайденгамском холме: чугун и стекло, чугун и стекло — только. Нет, не только: это лишь оболочка здания, это его наружные стены; а там, внутри, уж настоящий дом, громаднейший дом: он покрыт этим чугуннохрустальным зданием, как футляром… здесь здоровая и спокойная жизнь; она сохраняет свежесть» [36].

Тем не менее подпольный человек готов бороться даже с тенью такого здания. Он грозится показать язык ему и любому обществу, построенному на его логике. Он не «фортепьянная клавиша» и не «органный штифтик», не компьютерная клавиатура. Его утопия не может быть вычислена. Подпольный человек ужасно боится, что хрустальный дворец окажется предвестником нового периода в жизни человечества: «…настанут новые экономические отношения, совсем уж готовые и тоже вычисленные с математическою точностью, так что в один миг исчезнут всевозможные вопросы, собственно потому, что на них получатся всевозможные ответы».

И все же забавно перечитывать «Записки из подполья» Достоевского сегодня, помня о том, что профессионализированная бюрократия, наш современный хрустальный дворец, основана на рациональности. Она без всякого сомнения заявляет о математической точности расчетов и следует логике, по которой дважды два равно четырем. Но проблема с этим равенством такова, что большинство профессионалов, хотя и признают его верность, сами показывают ему язык. При необходимости они ведут себя почти так же иррационально, как подпольный человек, стараясь повлиять на свои коллективные желания и политические импульсы. В их бюрократических умах «дважды два пять — премилая иногда вещица». Даже точные вычисления можно привести к соответствию целям, подстроить под систему убеждений и теологию профессиональных допущений.

3. Мера знания

Тревора Джонса, одного из моих преподавателей в Политехническом университете, чрезвычайно веселил один отрывок из «Капитала» Маркса, в котором высмеивался некий Нассау У. Сениор. Чтение этого фрагмента совмещалось с раскатами смеха курильщика, перемежавшегося кашлем и хрипами: «В одно прекрасное утро 1836 г. Нассау У. Сениор, известный своими экономическими познаниями и своим прекрасным стилем, в некотором роде Клаурен среди английских экономистов, был вызван из Оксфорда в Манчестер, чтобы поучиться здесь политической экономии, вместо того чтобы обучать ей в Оксфорде. Фабриканты избрали его борцом против недавно изданного фабричного акта и против агитации за десятичасовой рабочий день, которая шла еще дальше» [37]. Я снова слышу взрыв хохота Джонса, когда пишу эти строки.

Нассау Сениор был выдающимся профессором Оксфордского университета, «bel esprit экономики», как называл его Маркс. Он кажется воплощением того, что Маркс ненавидел в английской политической экономии, академической политической экономии: манеру прятать классовые предрассудки за строгим научным подходом. Маркс никогда не использовал термин «профессиональное знание», но именно его он описывал: знание, произведенное профессионалами и распространяемое посредством богатой, признанной во всем мире институции. Это знание было не просто профессиональным, оно несло на себе печать «научного» и «экономического».

Маркс, напротив, был настоящим аутсайдером: ученый-философ, но при этом самоучка в том, что касалось экономики. Он не был связан с каким-либо учебным заведением и часто терпел нужду. Над своим великим произведением «Капитал. Критика политической экономии» он корпел, в одиночестве сидя в читальном зале Британского музея. Он не мог ссылаться на свой профессиональный статус, ведь у него за плечами не было экономического образования. Маркс открыто говорил о своих социалистических взглядах и умело критиковал знание правящего класса. Он был иностранцем и, прежде всего, любителем, которым с профессиональной легкостью могли пренебречь сильные мира сего.

Однако именно будучи любителем, Маркс жестко критикует бесчестную идею Сениора о «последнем часе». По мнению Маркса, пример Сениора показывает, как должность в Оксфорде легитимирует даже сомнительное исследование. Этот случай раскрывает скрепленные временем связи академии и индустрии, в которых первая выступает как интеллект и голос последней. Сениора вызвали в Манчестер, тогдашний центр международной торговли текстилем, чтобы отстаивать интересы фабрикантов. Его экономическое знание должно было стать оружием, которое победит борцов за сокращение рабочего дня.

Маркс описывает, как Сениор долго разглагольствовал, прибегая к многочисленным техническим подробностям и статистическим данным, чтобы доказать, что сокращение рабочих часов с двенадцати до десяти уничтожит прибыль фабрикантов. Жизнь рабочих также пойдет под откос, потому что вместе с прибылью исчезнут и деньги на их зарплаты. Таким образом, пострадают все. По словам Сениора, в течение одиннадцатого часа рабочий создает собственную заработную плату, а в течение двенадцатого, так называемого последнего часа — прибыль фабриканта. Сокращение рабочего дня до десяти часов уничтожит и то и другое. Маркс возмущается: «И это господин профессор называет “анализом”!»

На протяжении нескольких страниц Маркс дотошно разоблачает идеологию, выдаваемую за «анализ». О заискивании Сениора перед фабрикантами он пишет: «…сердце человека — удивительная вещь, особенно если человек носит сердце в своем кошельке». Кроме того, Сениор пытается дать научное обоснование эксплуатации детского труда. Он утверждает, что на фабриках царит «теплая и чистая нравственная атмосфера», оберегающая детей от праздности и порока, во власти которого они окажутся без присмотра своих ленивых родителей. Маркс сомневается в верности приведенных данных и заключает, что, «не говоря уже о фальши содержания, изложение Сениора путаное».

Маркс объясняет, что источником прибыли служит «прибавочное рабочее время», период работы после «необходимого рабочего времени», в которое рабочий зарабатывает собственную плату и восполняет расходы фабриканта. Чем рабочий день дольше, а зарплата меньше, тем больше объем прибавочного труда. Прибавочный труд — источник «прибавочной стоимости», а прибавочная стоимость, в свою очередь, и является настоящим источником прибыли. Ни одно ни другое не имеет ничего общего с «последним часом» работы. «Но ваш роковой “последний час”, о котором вы рассказываете сказок больше, чем хилиасты о светопреставлении, это — “all bosh” [совершенный вздор]. Потеря его не отнимет у вас “чистой прибыли”, а у используемых вами детей обоего пола — “чистоты душевной”». Мне слышится очередной взрыв смеха Джонса.

Удивительно, но в наши дни вздор «последнего часа» Сениора получил вторую жизнь. В 1830-х годах оксфордский профессор служил орудием в руках фабрикантов, а спустя 170 лет два профессора из Гарварда принесли пользу современным финансистам. В начале 2010-х Кармен Рейнхарт и бывший главный экономист Международного валютного фонда Кеннет Рогофф опубликовали работу «Рост во время долга» в American Economic Review, профессиональном экономическом журнале с солидной репутацией. Они утверждают, что государственные экономики, бремя долга которых составляет более 90% их внутреннего валового продукта (ВВП), в прошлом уже сталкивались с замедлением роста и экономическим застоем. Учитывая высокую вероятность этой тенденции в будущем, государственные расходы следует снижать. Вместо того чтобы в моменты ударов кризиса использовать государственные средства для поддержки нуждающихся людей и разрушенных экономик, Рейнхарт и Рогофф ссылаются на данные, обосновывающие полностью противоположный подход: сокращение государственного сектора.

Правило 90% — «последний час» мудрости жесткой экономии.

В то время страны по всему миру старались справиться с последствиями разразившегося в 2008 году финансового кризиса, вызванного крахом ипотечного рынка жилья в США. Глобальная экономика вошла в период опасной нестабильности. На какой-то момент даже показалось, что капитализм вот-вот взорвется изнутри. Полного коллапса удалось избежать только благодаря государственному вмешательству: правительства предоставили крупнейшим банкам, чье банкротство имело бы слишком серьезные последствия, необходимую ликвидность и капитал, благодаря которым они остались на плаву. Государственные расходы на спасение неолиберального капитализма стали причиной бюджетного дефицита и повсеместного государственного долгового кризиса, затронувшего не только такие страны, как Греция и Испания, пострадавшие сильнее всего, но и саму целостность Европейского валютного союза.

По обе стороны Атлантики велись споры о том, стоит ли продолжать кейнсианскую политику стимулирования роста, то есть финансировать государственные расходы за счет займов из бюджета. Предписания Рогоффа и Рейнхарт гласили: займы для финансирования государственных расходов следует прекратить, правительства должны сбалансировать бюджет и стабилизировать долг. Обозреватель The New York Times Пол Кругман отметил: «Статья Рейнхарт и Рогоффа повлияла на общественное мнение сильнее, чем какая-либо другая работа в истории экономики».

Через пару недель после публикации Джордж Осборн, главный претендент на пост министра финансов, обратился к консервативным сторонникам мер жесткой экономии, повторяя, как молитву, цитаты из текста «Рост во время долга». «Таким образом, — заявил Осборн, — если долг частного сектора стал причиной этого кризиса, то, вероятно, причиной следующего станет долг сектора государственного». Это утверждение противоречило логике, выдвигая вместо индуктивного умозаключения беспочвенную догадку: ответственность просто перебрасывалась с частного на государственный сектор, без каких-либо на то причин. Осборн продолжал: «Говоря словами самого Кена Рогоффа, “нашей главной слабостью в момент выхода из рецессии, несомненно, является стремительно растущий государственный долг. Весьма вероятно, что именно это повлечет новый кризис, ведь правительственные расходы так сильно раздуты”. Чтобы достичь экономической стабильности на долгое время, нам понадобится кардинально реформировать основы нашей экономической политики… Из этого следует, что нашей целью станет ликвидация структурного дефицита текущего бюджета».

Немногие представители мира профессионалов противоречили Осборну, не говоря уже о том, чтобы возражать самим Рейнхарт и Рогоффу. Сторонники мер жесткой экономии, такие как Пол Райан, бывший председатель комитета палаты представителей по бюджету, или Оли Рен, ведущий экономист Еврокомиссии, кивали с одобрением. В это же время «Рост во время долга» лег в основу плана Боулза-Симпсона для Национальной комиссии по бюджетной ответственности и реформам, созданной администрацией Обамы в 2010 году. Однако через несколько месяцев выводы Рейнхарт и Рогоффа были опровергнуты, пусть и не столь именитыми учеными: сначала добросовестным аспирантом Университета Массачусетса в Амхерсте, а потом и его преподавателями, которые продемонстрировали, что вся аргументация статьи Рейнхарт и Рогоффа, равно как и мудрость жесткой экономии в целом, не имеют под собой основания.

Двадцатипятилетний аспирант Томас Херндон получил задание: выбрать любую работу по экономике и воспроизвести ее результаты. Херндон выбрал «Рост во время долга». Несмотря на все старания, воспроизвести ее результаты ему не удавалось. В начале Херндон не мог в это поверить. Он думал, что в чемто ошибся, проверял, перепроверял и проверял снова. Но его результаты все никак не сходились с выводами гарвардских экономистов. В конце концов Херндон понял, что причиной были ошибки в кодировании, крупные пропуски (Австралия, Бельгия и Канада отсутствовали в историческом анализе) и сомнительные сопоставления (например, один год негативного роста в Новой Зеландии в 1951 году соответствовал двадцати годам позитивного роста в Великобритании).

Он пришел с этими результатами к своим преподавателям, и вместе они подготовили ответ. «Мы пришли к выводу, — написали они, — что выборочное исключение доступных цифр и некорректное использование сводных статистических данных привело к серьезным ошибкам в оценке отношения государственного долга к росту ВВП у двадцати самых продвинутых экономик послевоенного периода». Команда из университета в Амхерсте выяснила, что после правильно проведенных расчетов темп роста среднего реального ВВП для стран с процентным соотношением государственного долга к ВВП более 90% на самом деле равняется 2,2%, а не − 0,1. Другими словами, вопреки утверждению Рейнхарт и Рогоффа, он мало отличается от роста ВВП в странах с более низким государственным долгом [38]. Таким образом, ничто не свидетельствует о том, что государственный долг, превышающий 90% ВВП, снижает рост, и нет никакого смысла урезать бюджет государственного сектора. Но факты вторичны, когда сильные мира сего могут использовать выводы научной работы для обоснования своих целей.

В наше профессионализированное время с цифрами шутки плохи: с ними приходится считаться. Они образуют авторитетное, абсолютное знание, измеряемое и управляемое. Цифры определяют политику, а политики предпочитают те из них, которые лучше всего соответствуют их амбициям и карьерным нуждам. Они ищут экспертов, которые снабдят их «правильными» цифрами. Многие из этих экспертов приходят из мира академии, зачастую с экономических факультетов университетов Лиги плюща. На цифрах основываются алгоритмы, меняющие нашу жизнь. От них зависит, какие общественные услуги и образование мы получим, какие новости прочитаем и какую работу обретем, какую рекламу и информацию увидим.

Мы живем в эпоху революции знания, когда предполагается, что большие объемы данных отражают объективную истину. «Большие данные» — выражение, которое широко используется, чтобы подчеркнуть масштаб и количество существующей информации: данные с наших кредитных карточек и мобильных телефонов, текстовые сообщения и изображения из социальных медиа, сигналы GPS и распознающего лица программного обеспечения. Смартфоны выпускаются с установленными медицинскими приложениями, собирающими данные о нашей повседневной жизни; другие портативные высокотехнологичные гаджеты, такие как электронный фитнес-браслет Microsoft Alice, сохраняют данные обо всем, что мы делаем.

Каждый момент нашей жизни регистрируется и измеряется, рассчитывается и оценивается. Потом устанавливается его цена. За этим сбором данных стоят претенциозные заявления о том, что такие возможности прогнозирования делают работу более эффективной, а людей счастливыми, они способствуют динамичному развитию городов, накоплению знаний и росту благосостояния.

Большие данные сулят увеличение прибыли, особенно для экспертов и огромных корпораций вроде Google, IBM, Cisco Systems и Siemens, которые проталкивают свои новейшие продукты и предлагают всеобъемлющие решения, пользующиеся успехом у правительств. Политическая и общественная жизнь отданы большому бизнесу в обмен на обещания оптимизации.

Принято считать, что эти данные не служат какой-либо идеологии, нейтральны и беспристрастны. Однако алгоритмы сообщают нам только то, что, по мнению нескольких человек, мы должны знать. Причины, по которым какие-то данные собираются, а какие-то — нет, нам обычно неизвестны, равно как и интерпретация этих данных и того, что из них следует. Цифры — репрезентация реальности, но не сама реальность, а за каждой репрезентацией стоят экспертыпредставители.

Самое краткое определение большим данным дали два интернет-гуру из Оксфордского университета, Виктор Майер-Шенбергер и Кеннет Кукьер: n = все. Теперь мы больше не говорим о статистической выборке, потому как предполагается, что большие данные включают все и всех. То есть n = все, и раз n равняется всем людям, то мы с легкостью избавляемся от любой предвзятости в выборке, а заодно и от такой категории, как исходные данные [39]. Другие приверженцы больших данных провозглашают «конец теории»: теперь эксперты могут собрать столько данных, что их количество будет говорить само за себя. Больше никаких гипотез, предположений, дедукции и концептуализации — только количественная индукция, не обремененный теорией анализ.

Даже сама идея научного метода считается устаревшей. Пару лет назад журнал Wired писал: «Это мир, где огромные объемы данных и прикладная математика заменяют любые другие инструменты. Теории человеческого поведения, от лингвистики до социологии, устарели. Забудьте о таксономии, онтологии и психологии. Кто знает, почему люди делают то, что они делают? Главное, что они делают это, а мы можем это отследить и измерить с беспрецедентной точностью… Мы можем поместить цифры в вычислительные кластеры невиданных ранее размеров и предоставить статистическим алгоритмам найти закономерности, которые наука найти не в состоянии» [40].

Некоторое преувеличение не отменяет остроты вопроса: можно ли на самом деле собрать достаточно данных для идеального прогнозирования, которое будет всеобъемлющим и послужит основой для демократического процесса принятия решений? Ведь базы данных создаются людьми, а людям свойственно ошибаться. Люди дают цифрам свой голос. Мы делаем выводы, основываясь на цифрах, определяем их значение, интерпретируем и используем по своему усмотрению. Мы принимаем во внимание одно и намеренно не замечаем другое. Данные измеряются и кодируются. Мы, конечно, можем собрать много данных, но уж точно не все, и всегда будем основываться на неполной информации. Прогнозы посредством алгоритмов основываются лишь на средних показателях.

Другими словами, несмотря на свой впечатляющий размер, большие данные только частично отражают нашу сложную реальность. И даже это частичное отражение мы видим затуманенным. Не теряется ли что-то из-за обобщенного алгоритмического подхода к нашим жизням и желаниям? Разве нет разницы между тем, чтобы сделать перевод с помощью Google, не зная языка, и тем, чтобы самому свободно говорить на нем? Сегодня реклама автоматически вставляется в подходящие статьи и видеоролики, но разве за этим стоит какоелибо знание?

Волей-неволей мы увязаем в этих наборах данных. Мы — дети эпохи петабайтов. Объем наших дискет исчислялся в килобайтах, жестких дисков — в мегабайтах, USB-накопителей — в терабайтах. Теперь петабайты информации, равные 20 миллионам картотечных шкафов, в которых находится 500 миллиардов страниц, хранятся в Облаке. Каждое наше передвижение создает огромные потоки данных, которые позволяют предугадать наши действия. Мы сами собираем свои данные: приблизительно 60% людей между 16 и 34 годами используют устройства измерения собственных действий, например мониторы сна, шагомеры, геолокаторы и приложения для поиска места парковки. Все это присваивают огромные корпорации, извлекая из этих приложений громадную прибыль.

Еще одно важное свойство больших данных — их размер. Только богатые учреждения могут накапливать, обрабатывать, распространять и монополизировать такой объем информации. Только большой бизнес может справиться с такими большими числами. Некоторые виды измерений и алгоритмов, основанных на больших данных, могут быть ошибочны. Когда случаются сбои, мы видим непонятные экспертные эвфемизмы вроде «ошибка связи» или «ошибка подтверждения». Но правда в том, что большие данные так же малы или велики, как анализирующий их разум. Они рассказывают правду или утаивают ее — так же, как работающие с ними профессионалы.

Университеты тоже заняты сбором и анализом больших данных, поощряя исследования в этом направлении и продавая полученные результаты. Они используют большие данные для прогнозирования самых разнообразных явлений, от изменений климата до показателей продаж в супермаркетах сети Walmart. Вот отрывок из статьи, вышедшей в журнале Harvard Business Review, в которой проясняется, кто и для кого работает: «Медиалаборатория Массачусетского технологического института (MIT) использовала данные мобильных телефонов о местоположении их владельцев, чтобы выяснить, сколько людей было на стоянке универмага Macy’s в “черную пятницу”, день начала сезона рождественских распродаж в США. Это позволило оценить уровень продаж еще до того, как сам магазин провел подсчеты. Очевидно, что такой быстрый анализ повысит конкурентоспособность аналитиков Уолл-стрит и менеджеров Мейн-стрит» [41].

Международная компания McKinsey, предоставляющая услуги в области управленческого консалтинга, тоже не остается в стороне. В сотрудничестве с Центром цифрового бизнеса MIT и Уортонской школой бизнеса она помогает американским компаниям добиваться лучших результатов, используя «процесс принятия решений на основе больших данных». McKinsey и партнеры проверили гипотезу об успешности компаний, использующих в своей работе цифровые данные. Они провели структурированные интервью с руководителями более чем 330 компаний Северной Америки, задавая вопросы о практиках организационного и технологического управления. Кроме того, они собрали данные из годовых отчетов и независимых источников. По результатам исследования MIT, компании, входившие в первую тройку в своей отрасли, оказывались на 5% более продуктивными и на 6% более прибыльными, чем их конкуренты, благодаря принятию решений на основе цифровых данных.

Современные университеты не только производят большие данные. Большие данные все сильнее обуславливают деятельность университета как института. За примерами далеко ходить не надо: измерения и подсчеты управляют производством академического знания и качеством преподавания. Цифры питают «культуру целей», проникшую практически во все аспекты академической жизни. Высшее образование — огромная экономика знаний, бизнес, сочетающий в себе прикладное знание и профессиональное обучение. Исследования должны служить экономическим инновациям, а ценность преподавания видится лишь в подготовке молодых людей к выходу на рынок труда.

Темп производительности задается бесконечными оценками и поставленными целями, триумфальное шествие которых началось в 1997 году, когда правительство возглавили новые лейбористы под предводительством Тони Блэра. До 1998 года в Британии, как и в странах континентальной Европы, высшее образование было бесплатным. Новые лейбористы положили этому конец, введя плату за обучение в бакалавриате. Десятилетие спустя, укрепляя принципы экономического неолиберализма в образовании и руководствуясь опубликованным в 2010 году докладом «Обеспечение устойчивого будущего высшего образования», они практически полностью прекратили государственное финансирование высшего образования.

Доклад «Обеспечение устойчивого будущего высшего образования» был написан независимой группой «экспертов», возглавляемой лордом Брауном — бизнесменом, слабо разбирающимся в университетской специфике; сэром Майклом Барбером, экспертом в сфере образования из окружения Блэра; а также группой консультантов по управлению из компании McKinsey. Их рекомендации поставили перед администрацией университетов задачу самостоятельно возмещать потерянные доходы. В отчете лорда Брауна утверждалось, что, вместо того чтобы ковылять, как неповоротливый бегемот, университет должен стать корпорацией, движимой духом конкуренции и предпринимательства, твердо стоящей на ногах и не нуждающейся ни в чьей помощи. Когда доход преподавателей обеспечивается государством, «взаимодействие университета со студентами ухудшается».

В отчете говорилось, что университеты должны экономически развиваться, осваивать новые технологии, такие как МООК (массовые открытые онлайнкурсы, новое веяние в университетской жизни) [42], и приспосабливаться к запросам рынка, находя соответствующие «ниши». Они должны ограничить свою деятельность и проводить обучение не по всем, а только по нескольким, относительно более выгодным специальностям. Сегодня рынок образования предоставляет потребителям, то есть студентам, выбор платных услуг. Современные студенты воспринимают высшее образование как инвестицию и ищут самое дешевое предложение, которое позволит им потом получить высокооплачиваемую профессиональную работу. В результате конкуренции цена на образование должна снизиться, а качество повыситься. По крайней мере, таков расчет.

Обязательные проверки и оценки, используемые для того, чтобы гарантировать продуктивность образования как на уровне обучения, так и на уровне исследований, привели к росту менеджеризма и профессионализации. По инициативе новых лейбористов научная продуктивность в Великобритании теперь оценивается с помощью Программы оценки исследовательского потенциала (Research Excellence Framework, REF), проводимой самими сотрудниками академических учреждений проверки в рамках своей дисциплины. Примерно каждые пять лет научная «продукция» — статьи в реферируемых журналах, книги, главы в сборниках — проверяется и оценивается по шкале от одного до четырех исходя из их «влияния». Под влиянием подразумевается «польза» для общества, значимость для общественных проблем, здравоохранения, коммунальных услуг, окружающей среды и экономики.

Конечно, выяснение того, что значат «влияние» и «польза» и как их определить, требует больших временных и финансовых затрат. В 2014 году Программа оценки исследовательского потенциала стоила университетам в общей сложности 246 миллионов фунтов, тогда как предыдущая программа оценки в 2008 году обошлась в 66 миллионов. Программа оценки исследовательского потенциала — не что иное, как сбор данных в огромном масштабе и в приказном порядке. Однако для научных учреждений она важна, ведь на основе этой проверки выдаются правительственные гранты и формируются рейтинговые таблицы. Университеты вынуждены развивать успешные инициативы и отказываться от неудачных.

Точные науки (естественнонаучные дисциплины, технология, инженерия, математика), работающие с большими данными, имеют более высокий индекс цитирования, ведь они больше значат для бизнеса, частного сектора и стимулирования экономической продуктивности. А гуманитарные и общественные науки, наоборот, обычно получают более низкие оценку и индекс цитирования. Поэтому у них гораздо меньше возможностей получить дополнительное финансирование. Фундаментальные гуманитарные и политически критические исследования недооцениваются, что отражает важный недостаток такого подхода. Предполагается, что для улучшения образования следует устанавливать цели, которые бы демонстрировали усовершенствования. Однако на практике получается, что система образования лишь направлена на достижение этих целей — и ничего больше. «Поток показателей» (metrics tide), как иногда называют это [43], течет рекой из реферируемых журналов, вес которых определяется их влиянием (импакт-фактором). Фактически именно так сейчас оценивается производительность ученого и «качество» его исследований.

Неудивительно, что бешеная погоня за публикациями в академических кругах крайне прибыльна для научного издательского бизнеса. В итоге академическая фабрика стругает статьи пачками, а благодаря международным издательским конгломератам и огромной печатной и интернет-индустрии появляется невероятное количество реферируемых журналов. Только естественнонаучные, технические и медицинские статьи приносят англоязычной издательской индустрии доход, равный 9,4 миллиарда долларов. В 2013 году анализ 45 миллионов статей, индексированных в базе научных публикаций Web of Science, показал, что всего пять издательских домов контролирует 70% всего рынка: Reed-Elsevier, Springer, Wiley-Blackwell, Taylor & Francis и Sage. Reed-Elsevier — самая хищная из них, за первую половину 2014 года получила полтора миллиарда долларов от естественнонаучных, медицинских и технических журналов. Чтобы опубликовать свое исследование на страницах некоторых «престижных» журналов, сами авторы вынуждены платить компании. После принятия рукописи ученому выставляют счет. Это своего рода двойная комиссия: принцип «публикуйся или погибнешь», с одной стороны, и необходимость платить за публикацию — с другой.

Импакт-фактор — критерий, которым руководствуются замкнутые на самих себя научные сообщества, в которых складываются круги друзей, цитирующих друг друга. Имеет ли он еще какое-то значение? Чем больше цитат, тем важнее исследование. Так это работает. Некоторые показатели становятся поводом для служебных назначений и продвижений, грантов и стипендий, приглашений на важные должности. На сегодняшнем рынке идей цитируемость — вид валюты, карта Visa, которой оплачивается научный успех, в ней измеряются связи, а не качество работы: доступ к людям на высоких постах, редакторам журналов и блюстителям профессиональных парадигм.

Можно классифицировать и измерить все что угодно, используя любые критерии, и получить именно тот результат, который нужен. Поэтому система, живущая одними измерениями и показателями, всегда будет избирательной, деспотичной и замкнутой. Такой подход к образованию можно описать понятием «иррациональной логики» (irrational consistency), введенным радикальным педагогом Иваном Илличем в его манифесте «Освобождение от школ». Иррациональная логика проявляется везде, где наносит удар «культ продуктивности». «Иррациональная логика гипнотизирует соучастников по взаимной и дисциплинированной эксплуатации, — пишет Иллич. — Это логика бюрократического поведения» [44], система классификации, которая основывается на «рациональности» и служит интересам тех, кто ставит критерии классификации на первое место. По мнению Иллича, это самая пагубная форма рациональности, ведь ее система классификации выглядит логичной, организованной, весьма последовательной в своей иррациональности. Чтобы проиллюстрировать это утверждение, Иллич обращается к аргентинскому писателю Хорхе Луису Борхесу, магу запутанных лабиринтов, который мастерски показал легкомысленность, присущую иррациональной логике.

В начале 1940-х Борхес написал короткое эссе под названием «Аналитический язык Джона Уилкинса». В нем рассказывается о реальном английском ученом, который жил в XVII веке и был одержим

энциклопедической классификацией. На первый взгляд произведение Борхеса кажется вполне прямолинейным, однако в нем скрыта изрядная доля черного юмора. Уилкинс в разное время был архиепископом, ректором Оксфордского Уэдхем-колледжа, главой Тринити-колледжа в Кембридже и первым секретарем

Королевского общества. Он был эрудитом, поглощенным изучением лингвистики, астрономии, теологии, музыки и криптографии. Борхес рассказывает о том, как Уилкинс забавлялся идеей создания прозрачного улья, изучал возможности путешествия на Луну и даже на орбиту невидимой планеты. Но страстью всей его жизни было создание универсального языка, который мог бы выразить все человеческие идеи и категории, с разделами и подразделами, использующий символы и буквы, последовательно разработанный и аналитически категоризированный — в соответствии с логикой самого Уилкинса.

Борхес приходит к выводу, что «аналитический язык Уилкинса — не худшая из таких схем… зато мысль обозначать буквами в словах разделы и подразделы, бесспорно, остроумна». И все же «я показал произвольность делений у Уилкинса». «Ее роды и виды противоречивы и туманны». Его система блестяща, но «полна домыслов» просто потому, что не существует системы классификации без домыслов, таксономия не рождается, если кто-то не полагает, что она может послужить его целям: таксономия должна иметь смысл, «так же, как таксономия образовательных целей имеет смысл для ученыхпедагогов», — добавляет Иллич.

Обновленная таксономия, предложенная элитой британского образования, была изложена в ноябре 2015 года в «Зеленой книге» [45], выпущенной правительством консерваторов. В этом документе под названием «Реализация нашего потенциала: высокое качество обучения, социальная мобильность и выбор студента» была обнародована Программа оценки качества преподавания

(Teaching Excellence Framework, TEF) — версия Программы оценки исследовательского потенциала для педагогов. Созывается еще одна экспертная комиссия, в состав которой входят представители работодателей, специалистов, ведущих ученых, студенческих советов, чтобы разработать и развить новый учебный план, благодаря которому выпускники «смогут сделать больший вклад в стимулирование производительности экономики Великобритании» [46]. Согласно этому документу сегодня университеты должны «быть открытыми и вовлекать работодателей и профессиональные научные сообщества в разработку учебных планов», что также поспособствует положительному отношению к труду. «Результаты Программы оценки качества преподавания помогут будущим студентам в выборе учебного заведения, а работодателям — при поиске сотрудников».

По данным «Зеленой книги», через три года после окончания учебы около 20% выпускников, обучавшихся естественнонаучным специальностям, не трудоустроены в соответствии с квалификацией; но, что еще хуже, многие выпускники других дисциплин оказываются безработными. Таким образом, мы сталкиваемся с «несоответствием», которое подрывает экономику. Ответом на эту проблему может стать превращение университетов в нечто более прикладное, во что-то вроде центров профессиональной подготовки, обучающих молодых людей навыкам, необходимым для того, чтобы стать успешными специалистами. Получение ученой степени приравняют к стажировке. Собственно, «Зеленая книга» вводит категорию «студентастажера», то есть студента, который «будет работать [в ходе обучения] и, таким образом, сможет развить те навыки, которые требуются работодателям». Без сомнения, будут найдены соответствующие критерии измерения качества и значимости обучения, а университеты будут позиционировать себя, основываясь на коэффициентах релевантности и конкурентоспособности затрат.

Есть все основания опасаться, что университеты продолжат приспосабливаться к корпоративной модели, урезая расходы на все, что только можно. А ведь каждая хорошая корпорация в агрессивных рыночных условиях понимает, что самая подходящая жертва сокращений — расходы на оплату труда, из чего вытекает активное использование схем нерегулярной занятости: временные контракты для преподавателей, контракты на проведение отдельных курсов — с почасовой оплатой, без каких-либо гарантий, социальных льгот и положения. Будет ли результатом такой системы «высокое качество» — остается вопросом.

Думаю, все сводится к тому, что подразумевается под «качеством» (excellence). Здесь, как всегда, тон задают США, где сумели сделать невозможное, совместив высокое качество с таким же высоким уровнем нерегулярной занятости. По данным Американской ассоциации преподавателей университетов, 76% сотрудников университетов и колледжей не имеют постоянных контрактов или не состоят в штате. Они — интеллектуальная рабочая сила, нанимаемая на временной основе, абсолютно не защищенная.

Отсутствие гарантий занятости — один из наиболее острых вопросов для британских ученых. В 2015 году журнал Times Higher Education для своего третьего ежегодного Исследования условий труда в университетах (University Workplace Study) опросил 2900 работников сферы высшего образования из 150 образовательных учреждений по всей стране, работающих на разных должностях и по разным специальностям [47]. Большинство британских преподавателей уверены, что система оценки по показателям производительности приведет к большим сокращениям. «Руководители университетов официально заявляют о том, что хотели бы увеличить текучесть кадров, — сообщил один преподаватель. — Они достигают этой извращенной цели, устанавливая бессмысленные индивидуальные цели всем преподавателям, применяя к ним новую драконовскую систему оценки производительности». «Нам ставят такие цели по финансированию, — рассказывает другой, — которые, это очевидно для всех, невозможно достичь даже половине из нас. Такое ощущение, что это первые шаги на пути к [вынужденному] увольнению». Еще один признается: «Моя работа в университете нестабильна и связана с постоянным напряжением». «Теперь все решают показатели. Контроль производительности просто значит, что, “если вы нам не нравитесь, мы избавимся от вас”».

Когда-то я думал, что наука может стать хорошим пристанищем для такого чудаковатого любителя, как я. Мне казалось, что это будет возможность получить настоящую работу, которая при этом таковой не была бы. Казалось, здесь я смогу не прятать, а передавать молодым людям мою страсть к книгам и идеям, да еще и получать за это деньги. То есть быть любителем с профессией.

Но я был неправ. Хотя я был предан тому, что делал, из этого ничего не вышло.

Я очень старался, писал, читал, планировал занятия и придумывал новые способы стимулировать себя и студентов. Я задавал прочесть книги, которые трогали меня и, как я надеялся, тронут других: «Записки из подполья», «Все сословное и застойное исчезает», «Город и социальная справедливость», «Капитал», «Смерть и жизнь больших американских городов», «Парижский сплин», «Общество спектакля». Я выступал за качественные знания и умел их донести. Мне не нужно было много денег за то, чтобы учить или писать, наоборот, я готов был делать это бесплатно.

Поначалу казалось, что это плюс; я был производителен, без особых издержек, стоил мало. Я думал, что могу просто заниматься тем, что мне нравится. То, что я писал и чему учил, казалось одним и тем же. Я жил книгами и воплощал их в жизнь. Мне не нужно было много путешествовать, я этого никогда особенно и не хотел. Мои исследования были локальными, основанными на том, где и как я жил, но в то же время глобальными, основанными на огромном мире опыта, полученного из опыта других. Я хотел быть, говоря поэтичными словами Бодлера, «духовным гражданином мира» и помочь другим стать ими. Но упорная работа без денег на исследования ничего не стоит: у меня не было влияния, показатели были низкими, я не мог количественно измерить свой труд. Я не был экспертом.

Я даже начал думать так, как думал один из моих героев, Ги Дебор: «Конечно, если рассматривать только мои способности, а не заработки, я, без сомнения, был отличным профессионалом. Но в какой сфере?» Если говорить о том, чему я учил, все это было антипрофессиональным. Я учил молодых ребят критически воспринимать мир и свое место в нем, предупреждал их о неолиберальном рынке труда, с которым им предстоит столкнуться. Я хотел, чтобы они знали, что профессионализм — ложь и лукавство, которых следует опасаться. Мой идеал академической науки становился все больше антиакадемичен, он плыл против течения показателей и измерений. Стало ясно, что пора выбираться из воды.

Я помню, как 25 лет назад начал свою преподавательскую карьеру в Университете Саутгемптона. Я получил это место, когда заканчивал аспирантуру в Оксфорде. Это казалось хорошей возможностью. Я был увлечен настолько, что иногда не мог уснуть из-за переполнявших меня идей. Я чувствовал себя, как Стивен Дедал в «Портрете художника в юности» Джойса: «Душа его замирала, падала в этот новый мир, мир фантастический, туманный, неясный, словно мир подводных глубин, где двигались смутные существа и тени». Я принадлежал к маленькой группе независимых путешественников, собравшихся вокруг Дэвида Харви, и она была источником бурного любительского опыта.

До этого был Тревор Джонс в Ливерпульском политехническом и его смех вперемежку с кашлем. На закате своей карьеры Тревор оказался любителем, понемногу пожираемым профессионалами. Многие из руководителей университетской администрации считали его никудышным преподавателем, который развращает молодые умы. Но стоило видеть Тревора в деле.

Невысокий, худой, со сгнившими зубами, всклокоченными волосами и животом размером с футбольный мяч (результат его любви к выпивке), он расхаживал по аудитории, скручивая сигарету, докуривая, пока она буквально не исчезала, прерываясь и сопя, говоря и раздумывая. Он читал лекции неповторимым, прохладным тоном — лаконичным, немного поддразнивающим, иронично

насмешливым, когда речь заходила о буржуазных ценностях и профессиональных претензиях.

Еще Тревор занимался тем, что сбивал студентов с правильного пути, пьянствуя с кем угодно и где угодно. Он показал мне совсем новый образ существования, проведя через все круги городского ада Ливерпуля в туманный мир нищих литераторов, художников и писателей, актеров и тех, кто хотел ими стать, преданных идее мужчин и женщин — кто-то был настоящим, кто-то только позером, у кого-то не было ни таланта, ни денег. Они проводили время в пабах, барах и кафе, где в воздухе витала пролетарская мудрость, словно освободившееся от показателей и оценок образование. Там Платон, Маркс и Фрейд встречали Билла Шенкли и Fab Four. Разговоры были одновременно изящными и развязными, интеллектуальными и крикливыми, обсуждения — разгоряченными, но точными, страсти накалялись, а простые истины текли рекой. Я чувствовал, как новая дикая жизнь бежит в моих венах.

Но когда я стал младшим лектором в Саутгемптоне, жизнь оплачиваемого профессионала оказалась скучной и безжизненной; тоска была заразительной; чувства подчинялись разуму. Там было очень мало пищи для ума и еще меньше ярких личностей. Многие коллеги, которым было больше пятидесяти, вяло занимались своей работой, мечтая о скорой пенсии. Они были

добропорядочными гражданами, за многие годы не опубликовали ничего, кроме нескольких рецензий на книги в 1970-х. Они больше интересовались восстановлением разрушенных французских шато, чем обновлением пожелтевших лекционных планов.

Они создавали плохую репутацию профессионалам. Даже наивному новичку вроде меня было ясно: нужно что-то делать. Университеты казались затхлыми и заплесневевшими, моральный дух низким. Подрывающие дисциплину преподаватели были только хвостом чудовища, которому вскоре предстояло переродиться. От них нужно было избавиться: они бестолково писали и плохо преподавали. Превращение академии во что-то более целеустремленное и предприимчивое не казалось тогда такой уж плохой идеей. Как могло навредить укрепление связи с процессами в обществе и с внешним миром? Кроме того, рынок труда меняется, так почему академия должна отставать от него? Почему ей не избавиться от своего нимба? Изменения в академии были необходимы, но какие и с какой целью?

Ясно, что пора было сбросить балласт. Но что будет после этого? Свободный полет? Была ли академия вообще способна на это? И хотя балласт сброшен, расстояние между преподавателями и администраторами, их трудом и профессиональным аппаратом, который его контролирует, только увеличивается. Теперь многие ученые никогда не перестают работать. Они не могут. Они постоянно онлайн и страшно боятся отключиться. В том же исследовании журнала Times Higher Education отмечалось, что главной проблемой преподавателей являются переработки. «Я чувствую, что меня не ценят, — рассказал один из них, — я работаю сто часов в неделю и очень измотан». «Объем работы просто невообразимый, — говорит другой, — я работаю невероятное количество времени». Целых 68% опрошенных согласились, что они работают слишком много, без перерывов на выходные, а часто и в Рождество. «Я не думаю, что смогу так доработать до пенсии, серьезно не заболев от стресса».

Сегодня я понимаю, что моя учеба в университете пришлась на время перемен в 1980-х, странный переходный период, когда на руинах старой системы еще не была воздвигнута новая. Мне повезло, ведь это было редким позитивным моментом среди негатива и беспорядка, особенно беспорядка политического. Когда я наконец-то начал учебу в колледже, стало ясно, что правительство Маргарет Тэтчер принялось за разрушение государственного сектора, который дал мне возможность получить образование. В Ливерпуле антитэтчеровские настроения были тесно связаны с происходящим в городе.

С 1983 по 1987 год городской совет Ливерпуля контролировала внедрившаяся в Лейбористскую партию группа радикалов под названием Militant. Они были партией внутри партии, жестко настроенными против Тэтчер троцкистами. (Кроме того, они выступали против самих лейбористов и часто критиковали ревизионизм Нила Киннока.) К середине 1980-х оказалось, что бастовали практически все государственные работники Ливерпуля. По крайней мере я так запомнил это время. Вход в Политехнический университет со стороны Титебарн-стрит часто был перекрыт, занятия отменяли. Я, сам того не понимая, получал внеуниверситетское образование, исследуя город и политику в поле, на улице. Это было похоже на опыт освобождения от школ, который Иван Иллич описывает в своей новаторской, но до сих пор вопиющим образом игнорируемой книге, которая никогда не попадет ни в какой официальный доклад по образованию.

В начале 1960-х Иллич основал Центр межкультурной документации (CIDOC), исследовательский центр и свободный университет на старой гасиенде в Куэрнаваке, к югу от Мехико. Этот центр был открыт для всех: ученых и людей без образования, добродетельных миссионеров и бунтарейхиппи. Вскоре все они приходили к осуждению империализма США и капиталистического промышленного развития, ставили под сомнение профессиональную технократию и то, что наши общества на самом деле являются демократическими. Радикализм и независимость CIDOC, царивший там дух конвивельности [48] и безграничная энергия Иллича притягивали людей со всего мира.

В книге «Освобождение от школ», в основу которой легли годы работы в CIDOC, Иллич пишет, что студентов в США и Европе приучают путать классные комнаты с учебой, хорошие оценки — с образованием, а диплом — со знанием. «Бюрократия государства всеобщего благосостояния требует себе исключительных профессиональных, политических и финансовых прав в области выдвижения социальных идей, — считал он, — устанавливая собственные критерии их ценности и осуществимости». Образовательные учреждения прививают «количественные» ценности. Они вводят молодых людей в мир, где все может быть измерено: «и человеческие порывы, и сам человек». «Но личностный рост, — настаивает Иллич, — не измерить. Это развитие дисциплинированного сомнения не поддается измерению никаким эталоном, учебным планом, сравнением с чужими достижениями».

Иллич категорически против образовательных программ, которые загоняют студентов в узкие профессиональные рамки. Быть «вышколенным до нужного состояния» — не лучший способ раскрыть способности человека и подготовить его к жизни. Это не значит, что образование не должно приносить пользу обществу или экономике. Проблема в закостенелом отношении к нему. Научить, утверждает Иллич, значит «[освободить] человека от обязанности непременно приноравливать свои стремления к социальным институтам, созданным представителями той или иной профессии».

Вот почему я считаю себя освобожденным от школ: я учился вне образования и продолжил следовать по извилистому пути

«дисциплинированного сомнения». Будучи преподавателем, я всего лишь передавал студентам невероятную радость от того, что когда-то передали мне.

4. Город любителей

Детство в Ливерпуле научило меня тому, что город — неотъемлемая часть образовательного процесса, место, в котором люди получают жизненный опыт, порой горький. Мое увлечение книгами тесно переплеталось с увлечением городами, их было трудно разделить. Эти два потока сливаются, питая друг друга. Я рано понял, что чувствовал великий урбанист и эссеист Вальтер Беньямин, когда распаковывал свою библиотеку. Каждая книга была для него воспоминанием о городе, кирпичиком, по которому он мог воссоздать в воображении города из своего прошлого и, возможно, представить города будущего. Он писал: «Не помню, как много городов сдались мне отнюдь не в результате лобовых атак, которые я предпринимал ради захвата книг» [49].

По словам Беньямина, поиск само́й книжной лавки открывает скрытые, полные жизни и зачитанные до дыр части города. Именно книжные магазины вели меня к открытиям в путешествиях, приводя в неизвестные районы, к незнакомым уличным сообществам. В наше время независимые книжные — своего рода канарейки в угольной шахте, последнее дуновение воздуха, не отравленного уродством экономической выгоды. Если они устоят, велик шанс, что выживет и весь район, сохранив свое разнообразие и низкую арендную плату. Многие известные мне книжные магазины постоянно переезжают, подыскивая более дешевые или пустующие места, зачастую все дальше от центра города. Иногда они становятся основой для новых сообществ, складывающихся на разрушенных окраинах, которые могут однажды стать центром чего-то. География перемещения книжных — не что иное, как карта городских изменений и высоты аренды.

Моя любовь к книгам всегда была связана с любовью к городу. Мне кажется, лучше всего эту связь чувствовали битники. «Быть битником, — как однажды сказал Керуак, — значит жить без гроша, но в соответствии со своими убеждениями… это новое поколение мужчин и женщин, которые хотят веселиться». «Жизнь нужно любить, а не проживать». Произведения битников воодушевляют меня даже сейчас, когда я перечитываю их уже в зрелом возрасте. Битники черпали вдохновение в простых городских развлечениях: джаз-клубах (тогда они еще были дешевыми), уличной жизни, кафе, где они сидели за пластиковыми столиками, пили кофе и обсуждали Достоевского и Ницше, литературу и экзистенциальные тревоги, а в основном просто болтали. Керуак воспевает «болтовню за столом» в одном из своих «блюзовых» стихов. « — Ты даже не знаешь… — Чего я не знаю? — Какая вкусная эта яичница с беконом. Если бы ты хотя бы мог себе представить, как это вкусно, то перестал бы писать стихи и сожрал ее. Я давно не был так голоден, это просто чудесно».

Роберт Франк запечатлел чудо городской повседневности в своем дебютном бит-фильме, 28-минутной картине «Погадай на ромашке» (Pull My Daisy, 1959), cнятом по импровизированному сценарию Керуака. Бит-поэты Ален Гинзберг и Грегори Корсо играли самих себя, волшебством импровизации оживляя сцены из безумной жизни Нила Кэссиди (Дин Мориарти из романа «В дороге») и его жены Кэролин Робинсон. Франк заявил, что фильм «был снят непрофессионалами в поисках свободного ви́дения» [50]. В своем предисловии к альбому фотографий Франка «Американцы» Керуак написал: «У тебя есть глаза». Я хорошо помню, почему мне понравился фильм «Погадай на ромашке»: он рассказывал о том, как я хотел жить, как я хотел быть в городе.

В этом городе поэты были обычными людьми, а обычные люди — поэтами; в их жизни эпичное и творческое — полуночные вечеринки, джем-сейшены, разговоры с друзьями, кафе и книжные магазины, Гинзберг и Корсо, спорящие об Аполлинере, — смешивалось с привычной повседневностью. Фильм начинается с крупного плана помещения на улице Бауэри с расписанными стенами, полками, полными книг и всевозможных богемных безделушек; мать художника, Кэролин, которую играет единственная «профессиональная» актриса в съемочной группе, Дельфин Сейриг, открывает ставни, завтракает, собирает сына Пабло (настоящего сына Франка) в школу, голос Керуака говорит: «Раннее утро во Вселенной».

Хотя почти все действие фильма разворачивается в этой квартире, самая запоминающаяся сцена снята не в ней. Через мутное окно мы видим, как Кэролин и Пабло идут по тротуару, держась за руки, пытаются перейти Четвертую авеню, весело прыгают и танцуют, сын кружится вокруг мамы. Пабло машет рукой камере Франка, Керуак говорит трогательно меланхоличным голосом: «Он должен идти в школу, чтобы узнать все о географии и астромамологии, и трипеологии, и вообще всех “логиях”, и поэтологии и досвиданиялогии… до свидания…»

Все это вполне могло происходить и в другой части города, ГринвичВиллидж в районе Вест-Сайд, где как раз в это время другой замечательный урбанист работала над своим произведением «Смерть и жизнь больших американских городов». Конечно, речь идет о Джейн Джекобс. Кэролин и Пабло участвовали в том, что она бы назвала «балетом на тротуаре». «И хотя это жизнь, а не искусство, — пишет Джекобс, — хочется все же назвать его одной из форм городского искусства. Напрашивается причудливое сравнение его с танцем — не с бесхитростным синхронным танцем, когда все вскидывают ногу в один и тот же момент, вращаются одновременно и кланяются скопом, а с изощренным балетом, в котором все танцоры и ансамбли имеют свои особые роли, неким чудесным образом подкрепляющие друг друга и складывающиеся в упорядоченное целое. На хорошем городском тротуаре этот балет всегда неодинаков от места к месту, и на каждом данном участке он непременно изобилует импровизациями» [51].

Каждый день Хадсон-стрит, пишет Джекобс, «становится сценой для изощренного балета». Он начинается рано утром, с обычных «утренних ритуалов»: Кэролин и Пабло идут в школу; мистер Хэлперт отпирает замок, которым ручная тележка прачечной прикована к двери подвала; Джо Корначча складывает пустые ящики у магазина кулинарии; мистер Гольдстейн открывает свой магазин скобяных изделий. Позже «балет середины дня» перемешивает знакомые и незнакомые лица, работники мясного рынка и специалисты по теории коммуникаций теснятся в закусочной при булочной, портовые грузчики собираются в барах, прогуливаются представители богемы и студенты, женщины выкатывают детские коляски, мириады прохожих спешат по своим делам. Когда дети возвращаются из школы, балет достигает «крещендо» и «мальчики и девочки всех возрастов — от полуторагодовалых с куклами до подростков с домашними заданиями — собираются на крылечках». Когда сгущается темнота, начинается «балет глубокой ночи», на мостовой теперь танцуют другие танцы: некоторые — шумные и радостные, другие — грустные и одинокие. Заполняются бары, рабочие ночных смен останавливаются у кулинарии купить молока и кусок салями: «Вечером, конечно, поспокойнее, чем днем, но улица не утихает и балетный спектакль не прекращается» [52].

Джекобс была влюблена в то, что Маршалл Берман называл «первичным символом современной жизни»: улицы городов, микрокосмические общественные пространства, которые формируют макрокосм городской тотальности, вдыхают жизнь, пульсирующую в нем. Улица Джекобс — оживленная и разнообразная, жилье на которой могут себе позволить люди с небольшим достатком. Джекобс видит богатство городских текстур, которые планировщики и профессионалы не могут или просто отказываются видеть. Она смотрит на них снизу вверх, взглядом простого человека, взглядом женщины. Планировщики стремились к упрощению и порядку; они вторгались в старый город и сносили целые кварталы, разрушали и реконструировали, разделяли при помощи зонирования. Джекобс, напротив, поражалась «сложному порядку» беспорядка, притягательному водовороту улиц.

Она очень убедительно и с большой любовью писала о городах, несмотря на все нападки профессионалов. Книга «Смерть и жизнь больших американских городов» стала для простых людей мощным руководством к противостоянию профессионалам по городскому развитию. Описывая повседневную жизнь людей на улицах старых районов, Джекобс призывала обычных жителей почувствовать себя теми, кто не просто использует город, а создает его, и, возможно впервые, осознать свое настоящее место в городской жизни.

Я стремился следовать ее методу изучения городов и, конечно, хотел бы жить в городе, о котором она писала: недорогом, качественном (а не количественном), субъективном, понятном и простецком, можно сказать, любительском. Городская жизнь не сводится к вычислениям, статистике и плотности населения, к результатам переписей и «официальным» картам. Джекобс показала, что в городах происходит гораздо больше.

Уильям «Холли» Уайт был большим поклонником и сторонником Джекобс, еще одним камнем в башмаке консерватизма. Уайт попросил Джекобс написать статью о городах для журнала Fortune, в котором он тогда был редактором. «Она выступила, — рассказывал Уайт, — с резкой критикой принятых догм планирования, высказавшись в защиту уличной жизни, к которой планировщики относились с пренебрежением, и начала развивать темы своей книги “Смерть и жизнь больших американских городов”, уже ставшей классикой». Статья «Центр города для людей» появилась в журнале Fortune в апреле 1958 года. Она остается одним из лучших эссе о городе и служит прекрасным примером любительского урбанизма [53].

«Город невозможно подчинить какой-либо логике, — пишет Джекобс. — Его создают люди, и именно с ними, а не со зданиями должно быть связано планирование». Профессионалы должны прислушиваться к любителям и следовать за ними, а не наоборот. «Главными экспертами должны быть жители, — утверждает Джекобс. — Нужно только иметь внимательный взгляд, интересоваться людьми и любить прогулки… Пусть люди сами решают, чего им хочется, и направляют реконструкцию города в соответствии со своими нуждами. Можно даже добиться введения новых законов... Какая это замечательная задача! Едва ли раньше у жителей была возможность менять город, делать его таким, как нравится им и понравится другим. Если они захотят оставить место для чего-то неуклюжего, вульгарного или странного — это часть задачи, а не проблема».

В середине 1950-х ее единомышленник «Холли» Уайт написал свой бестселлер «Функционер» («The Organisation Man»), в котором разбирал «групповое мышление» (groupthink) американской корпоративной культуры. Уайт опровергал идею о смелости и предприимчивости большого бизнеса. Он говорил о совершенно обратном: о «функционерской возне» и бюрократии, обеспечивающей безопасность; у руля стояли не отважные, всегда готовые пойти на риск пионеры, а консервативные управленцы с окраин. Еще в 1960-х Уайт предвидел опасность этого конформизма для города, а Джекобс была первой, кто его поддержал.

В начале 1970-х Уайт организовал в Нью-Йорке небольшую исследовательскую группу под названием «Проект уличной жизни» («The Street Life Project») и занялся изучением общественных пространств города. Он заметил, что метод наблюдения использовался антропологами и этнографами для изучения экзотических культур, но не для описания городской жизни и современных общественных пространств. Поэтому Уайт, как настоящий этнограф, вооружился ручкой и блокнотом и подолгу сидел, наблюдал и документировал «общественную жизнь малых городских пространств» [54]. Он подробно описал физический и социальный ландшафт городов Америки. Кроме того, он установил на улицах камеры интервальной съемки, запечатлевавшие потоки людей, случайные встречи, жизнь людей на улицах, в парках, на площадях, перед станциями метро [55].

Уайта интересовало, почему одни общественные пространства работают, а другие — нет, почему некоторые привлекают толпы людей, а другие остаются пустыми. Он делал собственные измерения, рейтинги и диаграммы: индексы и карты мест скопления зевак и прохожих, мест, где люди задерживаются, где наблюдают друг за другом, едят и ничего не делают. «Больше всего людей привлекают другие люди», — делает вывод Уайт, объясняя причины популярности некоторых городских пространств. «Любовники встречаются на площадях, — отмечает он, — а не там, где вы ожидаете их встретить. Самые горячие объятия мы наблюдали в открытых пространствах среди толп людей, о которых пара просто забывала». Уайт пишет: «Люди обычно сидят там, где есть места для этого. Это вряд ли покажется вам интеллектуальным открытием, но сейчас я задаюсь вопросом, почему это не было так очевидно в начале нашего исследования… В идеале сидеть должно быть физически комфортно — скамейки со спинками, удобные стулья. Еще важнее комфорт социальный. Это подразумевает возможность выбора: сидеть впереди, сзади, сбоку, на солнце, в тени, в группе, одному».

Уайт с особой теплотой относился к уличным торговцам. Он выступал за появление уличных кафе и киосков с едой, окруженных столами и стульями. По словам Уайта, если вы хотите, чтобы место было живым, «добавьте туда еду». «У торговцев нюх на популярные места», — писал он. Они задействуют человека, которого Уайт называет мэром, — того, кто весь день проводит в этом месте и следит за обстановкой, за тем, чтобы люди чувствовали себя комфортно. Увы, «правящим кругам это не по вкусу, — сокрушался Уайт. — Многочисленные постановления не дают торговцам, даже тем, у кого есть лицензия, вести бизнес в подходящих для этого местах». Полицейские периодически устраивают облавы, приезжают и разгоняют торговцев. Однако, утверждает Уайт, торговцы «заполняют пустоту, которая становится заметной после их исчезновения. Бóльшая часть жизни пространства уходит вместе с ними».

Как и Джекобс, Уайту по душе шумная агора: площади с толпами людей, переполненные городские улицы. Кроме того, он — сторонник «самоскопления» (self-congestion), которое, по его мнению, является первичным импульсом городских обитателей, несмотря на то, что профессионалы уверены в обратном. Как и Джекобс, Уайт был учителем и агитатором. Он проводил крупномасштабные исследования с небольшим бюджетом, пытался воздействовать на мэрию, добивался от планировщиков, архитекторов и девелоперов создания доступных общественных пространств. Уайт был противником «стимулирующего зонирования» (incentive zoning), проводимого лишь для видимости, когда, например, девелопер получал право расширить коммерческие площади, облагородив какой-нибудь унылый дворик, куда никто не ходит. Для Уайта, как и для Джекобс, гений города, подлинная яркость его цветов заключены в его древнейшем идеале: это место, где люди могут жить вместе, гулять и общаться, встречаться и спорить, таким образом превращаясь в создателей собственной городской жизни.

Генеральные планы, подготавливаемые государственными органами планирования, больше не играют особенной роли в городском развитии. Они проиграли битву. Институты государственного планирования и нормативного регулирования сегодня кажутся ископаемыми эры городского развития. К началу 1990-х господствующая парадигма сместилась от государственного к частному, от городского менеджеризма к корпоративизму. Широкомасштабные сносы и реконструкции, против которых боролась Джекобс, больше не представляют опасности. Угроза теперь гораздо менее очевидна: профессиональные урбанисты и девелоперы, архитекторы и дизайнеры сами говорят на языке Джекобс. Их проекты предусматривают дух добрососедства с уличными праздниками, пространства для креативного класса и богемы, высокую плотность заселения и удобство для пешеходов — они как будто следуют идеям Джекобс. Проблема в том, что все это продукты свободной рыночной экономики, плодами которой оказываются скачки цен на аренду, джентрификация и выселение.

Конечно, города всегда были связаны с большим бизнесом и большими деньгами. Теперь же эта связь приобрела новое качество. Городской ландшафт расширился, а с ним и перспективы получения прибыли и новых должностей. Глобальное значение городов эмпирически доказано экспертами и профессионалами. Согласно данным Программы Организации Объединенных Наций по населенным пунктам (ООН-Хабитат), с 2006 года бóльшая часть мирового населения, то есть около 3,3 миллиарда человек, живет в городских агломерациях, а не в сельской местности. Ожидается, что к 2030 году эта цифра возрастет до 4,9 миллиарда, что составит около 60% населения Земли. К тому моменту еще 950 тысяч км2 планеты будут урбанизированы, что означает появление еще 1,47 миллиарда городских обитателей. Если тенденция не изменится, к 2050 году 75% площади Земли будут занимать города.

Наша «эра городов» (Urban Age) стала звездным часом профессионалов, предпринимателей и благодетелей, экспертов и специалистов, которые заботятся о бедных и в то же время работают на богатых — щедрых спонсоров, богатые фонды и миллиардеров-филантропов. Повестка при обсуждении будущего наших городов определяется этим первоначальным накоплением экспертного знания. Изучение городов — процветающий бизнес, он создает возможности для карьерных взлетов и щедрых гонораров. Потоки отрепетированной болтовни и прогнозов из законспектированных TED-лекций от выдающихся деятелей направлены на то, чтобы привлечь молодых, старающихся укрепить свои позиции ученых и амбициозных профессионалов в новый многообещающий сектор городского солюционизма (urban solutionism).

Солюционизм неизбежно балансирует между триумфализмом и антиутопизмом (dystopianism). С одной стороны, триумфализм восхваляет новый урбанистический порядок, заявляя, что города — двигатели глобальной экономики, обеспечивающие наше благоденствие (по словам триумфалистов, 80% мирового ВВП создают города). Следовательно, городской солюционизм должен максимально развить этот потенциал.

Самый главный триумфалист — Эдвард Глейзер, сторонник свободного рынка из Гарвардского университета. Его книга «Триумф города» обозначила путь к будущему успеху наших городов. Город — это триумф, достойный внимания и восхищения, пишет Глейзер. Ключ к нему — человеческий капитал, важнейший фактор производства, который сконцентрирован в городах. Города должны поощрять строительство многоэтажных зданий, благодаря которым увеличивается плотность населения. Экономия от масштаба способствует инновациям, вертикальному уплотнению города и росту экономических возможностей. По мнению Глейзера, ограничения высоты зданий должны быть сняты, так же как и предписания, сдерживающие конкуренцию свободного рынка. Необходимо развивать свободные институты, избавиться от законов о зонировании и сохранении городского ландшафта, да и вообще от всего государственного сектора. Тогда, считает Глейзер, жилья станет больше, и оно будет более доступным. Благодаря городскому свободному рынку наступит триумф предпринимательства, город будет процветать и, в соответствии с теорией просачивания благ сверху вниз, все смогут наслаждаться плодами этого изобилия [56].

Похожих взглядов придерживается и другой сторонник триумфа города, Ричард Флорида, директор института «Мартин Просперити» при Университете Торонто. После публикации книги «Креативный класс: люди, которые меняют будущее» Флорида стал человеком-стартапом и превратил свою концепцию «креативного класса» в конгломерат мирового масштаба, основной продукт и предмет рекламы которого — сам Ричард Флорида, образцовый консультант по решениям для городского развития. Флорида подготовил целую систему показателей и измерений, демонстрирующих, что в городах с устойчивой экономикой и оживленной общественной жизнью процент населяющей их богемы, художников, технических специалистов и геев выше среднего. Поэтому в самых динамичных и коммерчески успешных городах молодые, талантливые, высокообразованные профессионалы — хваленый «креативный класс» — живут в одних и тех же районах, общаются и развлекаются вместе [57].

Такой инновационный потенциал, по мнению Флориды, является спасительным «решением», а городские власти должны всеми возможными способами стимулировать и поощрять раскрытие креативного потенциала этих групп. Опять же, в соответствии с теорией просачивания благ, некоторыми плодами этого смогут насладиться и менее модные, талантливые и способные жители. Благодаря креативному классу городские пространства станут более «оживленными» (vibrant), и эта оживленность со временем начнет приносить прибыль. Как и Глейзер, Флорида придерживается точки зрения, что «зонирование лишь усугубляет сегрегацию». Ограничение строительства приводит к сокращению роста жилищного фонда и увеличению цен. Поэтому власти должны снять ограничения, чтобы частный сектор вместо строительства более доступного жилья мог заняться строительством жилья для богатых и представителей креативного класса, ведь, как утверждает Флорида, в конечном счете положение бедных все равно улучшится от этого [58].

Глейзер и Флорида — большие фанаты Джейн Джекобс. Оба признаются, что многим в профессиональном плане обязаны самому популярному урбанисту-любителю. Однако то, что они считают «триумфом» города, противоречит разнообразию, которое так ценила Джекобс. Триумф свободного рынка способствовал уничтожению смешанного землепользования и организованной сложности, которые она выделяла как самые важные составляющие яркой городской жизни. Джекобс считала, что каждому району нужны «предприятия, приносящие как высокую, так и среднюю и низкую прибыль, равно как и те, что не приносят прибыли вовсе» [59].

Но сегодняшние города — место для получения только высокой прибыли, сбора арендной платы, место, где собственность должна окупаться любым возможным способом, где людей вытесняют с земли, превращая ее в частную собственность. Богатые люди и компании считают вложения в развитие городского центра и недвижимость одними из самых прибыльных и надежных. Что будет дальше — вполне предсказуемо: некогда отличавшиеся друг от друга городские пространства становятся похожими по своей сути и назначению. Теперь в них могут базироваться техно-хипстеры, компании вроде Google или Zappos, Cisco или McKinsey, там могут находиться экспериментальные пространства, креативные центры или кластеры, но у них всех будет одна цель — максимально использовать экономический потенциал каждого городского закоулка [60].

Экономика крупнейших мегаполисов мира теперь основывается на извлечении прибыли из города. Этому способствуют нынешние условия рынка земли и недвижимости, отфильтровывающие предприятия, которые не приносят прибыли, а заодно и менее платежеспособное население и вынуждающие их переселяться в другие части города, обычно на окраину. Приватизация и рыночное мышление стали аксиомами городской жизни. Они преодолевают различия курсов политических партий и государственные границы. Практически повсеместно они встречают поддержку всевозможных профессионалов сферы недвижимости — архитекторов, бизнесменов, исполнительных директоров стартапов и правительственных чиновников, которые вполне счастливы плыть по течению свободного рынка.

На этом отчасти строится аргументация сторонников другого направления мысли эры городов, исповедующего менее восторженное отношение к ней, — антиутопистов. В этом случае профессионалы тоже слоняются по коридорам власти, пытаясь выбить финансы на борьбу с окружившими нас Содомом и Гоморрой. В их объяснении преобладают неомальтузианские доводы: города слишком велики, перенаселены, они несут угрозу для людей и окружающей среды. Города погрязли в экскрементах и гнили, упадке и нищете, у них недостаточно ресурсов, чтобы обеспечить такое количество людей. Поэтому многочисленные профессиональные агентства и институты, наднациональные фонды и некоммерческие организации в сотрудничестве с частным сектором предлагают «помощь» измученному населению.

Они придумывают широкомасштабные инфраструктурные проекты и свежие технологические решения. Они готовы заниматься всем, только бы не выступить против спекуляций недвижимостью и не подвергнуть сомнению роль рынка. Они отказываются признать, что дефицит ресурсов обусловлен социально, искусственно создан и определяется доступом к богатству и монополией на власть. Профессиональные антиутописты оплакивают дефицит ресурсов, которые профессиональные триумфалисты спокойно спускают на сооружения, строящиеся звездными архитекторами вроде Фрэнка Гери, Ренцо Пиано или Рема Колхаса. А в это время государственный сектор находится под огнем мер экономии. Таким образом триумфализм и антиутопизм подпитывают друг друга и потому друг в друге нуждаются. Они — две стороны одной профессиональной урбанистической монеты. В любом случае, мы сталкиваемся со слепым воспроизведением существующего порядка, не обогащением, а обезличиванием города.

Одна из самых известных инициатив, разработанная Рики Бердеттом из Лондонской школы экономики (ЛШЭ) программа «Эра городов», идет в ногу с такой триумфалистско-антиутопистской диалектикой и ловко лавирует между ее понятиями. Бердетт — урбанист-профессионал, задействованный во всем, в чем только можно. Несмотря на скорее левый характер и благие намерения программы, он работает по обе стороны баррикад. Он занимает должность в Гарвардской высшей школе дизайна и Нью-Йоркском университете, был главным советником по архитектуре и урбанизму лондонской Олимпиады-2012. Вместе с Деяном Садджиком, бывшим архитектурным критиком журнала Observer и действующим директором Лондонского музея дизайна, Бердетт выступил редактором двух глянцевых томов: «Бесконечный город» (The Endless City, 2005) и «Жизнь в бесконечном городе» (Living in the Endless City, 2011). Среди участников программы «Эра городов» — архитекторы Ричард Роджерс и Норманн Фостер, глава ООН-Хабитат и бывший мэр Барселоны Хуан Клос. Это уютное элитное предприятие, интеллектуальным центром которого служит путешествующий по всему миру дуэт супругов Ричарда Сеннетта и Саскии Сассен.

Каждый год «Дойче Банк» спонсирует премию «Эра городов» Лондонской школы экономики. На кону в этом соревновании городов стоит 100 тысяч долларов. Профессионалы вообще любят соревнования: архитектурные и художественные, премии биеннале, за звание лучшего в чем-нибудь и так далее и тому подобное. Премия «Эра городов» присуждается «инициативам, которые посредством сотрудничества улучшают качество жизни и городской среды». Она была «учреждена, чтобы побудить людей к ответственности за свои города и к созданию новых объединений». Прошлыми лауреатами были команды из Мумбаи, Сан-Паулу, Мехико, Кейптауна, Рио и Нью-Дели. «Те, кто хотят определить будущее, — слышим мы, — также должны определить облик наших городов».

В начале 2016 года программа «Эра городов» ЛШЭ была одним из организаторов инициативы «Объединение городов и местных органов власти (United Cities and Local Governments, UCLG), в рамках которой «группа из двадцати глобальных экспертов» проводила подготовку к конференции ООН Хабитат-III. Их миссия — разработать «новую программу развития городов»

(new urban agenda), в основу которой ляжет «преобразующая сила урбанизации». Правительства не должны упустить «эту ключевую возможность развития». Любая новая городская модель должна «включать все аспекты устойчивого развития, чтобы продвигать идеи равенства, благосостояния и общего процветания». Важнее всего то, что «пришло время мыслить урбанистически» (курсив в оригинале).

Эти эксперты утверждают, что «новое управление городом должно основываться на стремлении обеспечить право на город, устойчивое развитие и территориальную справедливость». Они формулируют цели, которые должны быть достигнуты: «Эффективное многоуровневое управление, усиление процессов децентрализации, стимулирование национальной городской и территориальной политики, укрепление муниципалитетов, развитие новой культуры участия и справедливости, создание потенциала для городского управления и переход к цифровому управлению» [61]. С таким всеобъемлющим заявлением трудно не согласиться.

Программа «Эра городов» ЛШЭ задала для профессиональных инициатив, исследующих города, очень высокую планку. Ее авторы в совершенстве овладели мастерством делать заявления левого толка, получая деньги от правых, говорить много и весьма убедительно, сообщая на самом деле очень мало, а иногда и вообще ничего. Эта программа стала прототипом для исследовательских центров, инициатив и городского государственно-частного партнерства по всему миру.

Другие профессиональные проекты теперь занимаются чем-то, что называется «новой наукой о городах» (new science of cities), которая включает в себя все более изощренное моделирование, работу с большими данными, дистанционное зондирование городских систем, анализ изображений, расчеты и классификацию, сбор цифровой информации, городскую информатику, футуристические проекции и планирование «умных городов». Эта новая наука видит город как огромную однородную плоскость, бесшовную паутину связей, сформированную «интернетом вещей», оптимизированный город, исключающий беспорядок Джекобс. На смену беспорядку должна прийти сеть объектов и организаций, сплетающаяся в идеальном пространстве, где обеспечено бесперебойное течение людей, информации и финансов.

Концепция «умного города» стала повальным помешательством, к которому и государственный, и частный сектор хотят быть причастными. Но что это вообще такое? Умные города описывают как «города будущего» или «интеллектуальные города», которые воплощают перспективы развития цифровых технологий и их объединение с «информационно-

коммуникационными технологиями» (ИКТ). Предполагается, что они улучшат информационные системы правительства, транспорта, школ и больниц, правоохранительных органов и городской инфраструктуры. Британский институт стандартов, «транснациональный поставщик бизнес-услуг», установил Стандарт организации умных городов, который, по утверждению института, стремится «превратить совершенство в привычку». Особое внимание уделяется тому, чтобы «сделать потребности сегодняшних и будущих жителей движущей силой всех городских систем; предвидеть проблемы и реагировать на них систематически, гибко и в соответствии с принципами устойчивого развития; расширить возможности для сотрудничества между различными городскими организациями в предоставлении услуг и развитии инноваций» [62].

Как и сам язык этого заявления, город будущего представляется банальным и лишенным человечности. В нем нет оживленных улиц, все идеально, без изъянов и неудобств, без уличных торговцев и болтающих людей, в нем нет сложного балета и спонтанных импровизаций, нет пыльных книжных, нет битников — только умные технологии, алгоритмы и математические модели.

Это будущее определяется на основе заказов, сделанных с сайта Amazon. Каждое приобретение оттуда, каждая покупка книги попадают в алгоритмические расчеты, основанные на наборе ключевых слов. В следующий раз вы обнаружите рекомендации покупок от Amazon, зачастую раздражающе точные в определении наших вкусов и даже их формировании.

Представьте теперь, что нечто похожее происходит и с городом. Каждый платеж банковской картой, использование GPS, план улиц города, расписание автобусов и метро, структура транспортных потоков, протоколы слушаний по городскому планированию (скажем, за последние полвека), графики цен на землю и недвижимость, результаты переписей населения, жилищные реестры, данные о потреблении электричества, карты инфраструктуры — все это и многое другое можно добавить в модель, из которой выводятся средние показатели для вычисления «оптимального» города нашего будущего и того, как он должен быть организован и управляем. Такая новая наука о городе порождает новые центры ее изучения и применения.

Один из них — Центр развития науки о городах (ЦРНГ, Center for Urban Science Progress, CUSP), базирующийся в Нью-Йоркском университете. В сотрудничестве с корпоративными партнерами, среди которых Microsoft и Cisco Systems, ЦРНГ разрабатывает «городскую информатику». «Правительство НьюЙорка, — доверительно сообщает ЦРНГ в своих рекламных разглагольствованиях, — каждый день производит терабайты необработанной информации обо всем, от парковочных талонов до электричества… Городская информатика может создать структуру и дать новое значение этому набору данных… ЦРНГ наблюдает, анализирует и моделирует города, чтобы оптимизировать результаты, разработать новые решения, инструменты и процессы. Кроме того, мы привлекаем к участию студентов, таким образом взращивая новое поколение экспертов в нашей сфере».

Новая наука о городе загипнотизирована измерениями и классификациями, рейтингами и концепцией жизнестойкости (resilience). Программа ООН-Хабитат недавно объявила о том, что вместе с IBM и интернациональной инженерной компанией AECOM они создали тестовую систему показателей, чтобы разработать «оптимальные способы борьбы с изменениями климата». Высокий результат показывает, что город «готов к будущему», что, вероятно, означает, что он потратил миллионы долларов на новейшие технологии IBM и AECOM.

Сегодня городская жизнь сводится к бесконечным индексам, рассчитанным профессиональными экспертами, консультантами и технологическими компаниями: самый дорогой город, самый модный, самый счастливый, лучший для жизни, лучший для бизнеса, самый креативный, экологичный, жизнестойкий и так далее. Эти реестры сводят город к совершенно произвольному набору критериев, которые будто сошли со страниц эссе Борхеса о Джоне Уилкинсе или появились после посещения далекой, невидимой планеты. Как количественно оценить влияние общественного пространства? Как измерить то, что делает город «счастливым»? Можно ли построить реальность будущего, исключив общественную реальность?

Каждый, кто читал Бодлера или Достоевского, может с недоверием отнестись ко всем этим разговорам о счастье. В любом случае, разве город существует, чтобы делать людей счастливыми? Город едва ли сводим к алгоритму, к простому набору данных. И даже когда Amazon правильно определяет наши литературные предпочтения, он не знает, почему мы любим именно эти книги, почему и как мы их читаем, что нас в них вдохновляет. То же самое и с городским алгоритмом. Может ли он понять, что такое городская жизнь? Ни один алгоритм не опишет город так, как это сделал Бодлер:

О город, где плывут кишащих снов потоки,

Где сонмы призраков снуют при свете дня,

Где тайны страшные везде текут, как соки

Каналов городских, пугая и дразня! [63]

У настоящего города нет сияющего ореола, и Бодлер знал это лучше, чем кто бы то ни было. Он спускался в городские недра, в его бессознательное, чтобы достичь неизмеримого, возможно даже непостижимого, изливая по дороге свою хандру. Он на дух не переносил «ореолы», «пьющих нектар» и «вкушающих амброзию». В одной из своих поэм в прозе о Париже, «Потеря ореола», Бодлер описывает радость утраты: однажды, когда поэт переходил бульвар, ореол соскользнул с его головы и упал на мостовую. Бодлер чувствует облегчение. Теперь он может прогуливаться инкогнито, совершать низкие поступки и предаваться распутству, как все простые смертные. «И вот я здесь, подобно вам, как видите!» — говорит он, больше не безупречный. И теперь какой-нибудь плохой поэт подберет ореол и «украсит им свое чело без зазрения совести», рассмешив тем самым Бодлера: «Подумайте о X., о Z.! О! Это будет забавно!»

Современник Бодлера Достоевский видел город в схожем свете — или, можно сказать, покрытым той же тенью. Суть города для Достоевского не в счастье, а в его напряжении. Он существует, чтобы мы еще сильнее чувствовали себя живыми, чтобы не сглаживать наш опыт, а усиливать его. Подлинный опыт связан со стимуляцией, а не с симуляцией, со свободным, неограниченным самовыражением и страстным самосовершенствованием. Подлинный опыт не может быть рыночным продуктом. Его нельзя купить, нельзя получить, даже зная ответы на все вопросы, нельзя вывести при помощи математических моделей. Он происходит из того, что подпольный человек Достоевского называет «жаждой противоречий, контрастов».

Подпольный человек говорит о необходимости «внешних ощущений», желании с головой ринуться в общество, о его «непреодолимой потребности» выйти в мир. Вот тут-то город и приобретает свои очертания: он воплощает конфликт и противоречия, контраст и стимулирование. По крайней мере, должен. Такую реальность невозможно вычислить «с математическою точностью, ― говорит подпольный человек, ― вроде таблицы логарифмов».

Это будет напоминать скорее кошмар, чем прекрасный сон, говорит он, потому что «настанут новые экономические отношения, совсем уж готовые и тоже вычисленные с математическою точностью, так что в один миг исчезнут всевозможные вопросы». И вместе с тем он заявляет: «Ведь я, например, нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен с неблагородной или, лучше сказать, с ретроградной и насмешливою физиономией, упрет руки в боки и скажет нам всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!» [64]

«Жажда противоречий и контрастов» подпольного человека придает особое значение городской улице. Иногда нужно почувствовать связь с улицей, оторваться от книг, войти в реальную жизнь, испытать ее азарт, опасности и радости, ее хаос и беспорядочность. Фальшивый порядок навевает на подпольного человека скуку, даже отвращение. Однажды ночью, проходя мимо трактира, он видит, как внутри дерутся бильярдными киями, а одного из господ офицер шестифутового роста даже «спустил в окно». Подпольный человек был не против, чтобы его постигла та же участь. Но его, «не предуведомив и не объяснившись», просто переставили. Офицер прошел мимо, «как будто и не заметив». «Я бы даже побои простил, — говорит он, — но никак не мог простить того, что он меня переставил и так окончательно не заметил».

Но как поквитаться, как заставить офицера его заметить? Как заставить мир обратить на него внимание? Дуэль? Литературная ссора? Послание в письме? Однажды подпольный человек случайно замечает своего обидчика, идя по Невскому проспекту, главной улице Санкт-Петербурга: почти никому не уступая дорогу, офицер шел прямо на людей, «как будто перед ним было пустое пространство». Обычные люди отступали, «виляли, как вьюны», пропуская его и представителей власти вроде него, тех, кто был при власти, тех, у кого была власть. Какая странная форма «балета на тротуаре» Джекобс. Но что, если не посторониться? Что будет, если не уступить? В голове у подпольного человека зарождается новая мысль.

Вначале подпольный человек не решается на столкновение. В последнюю минуту он теряет самообладание и отступает. В другой раз он спотыкается и только попадает под ноги офицеру. После его несколько дней лихорадит. Спустя какое-то время он неожиданно видит своего противника на Невском проспекте. На этот раз он закрывает глаза и не отступает ни на сантиметр. «Он даже и не оглянулся и сделал вид, что не заметил, — думал подпольный человек, — но он только вид сделал, я уверен в этом. Я до сих пор в этом уверен! Разумеется, мне досталось больше; он был сильнее, но не в том было дело. Дело было в том, что я достиг цели, поддержал достоинство, не уступил ни на шаг и публично поставил себя с ним на равной социальной ноге» [65]. А значит, смеется подпольный человек, «я, пожалуй, еще „живее“ вас выхожу. Да взгляните пристальнее! Ведь мы даже не знаем, где и живое-то живет теперь и что оно такое, как называется?»

Таким образом мы приходим к теме, которая с трудом находит отражение в моделях профессиональных урбанистов, — конфликту и противостоянию. С этой точки зрения города рассматриваются как арена, на которой происходят конфликты и возникают противоречия. Иногда это конфликты с другими людьми, а иногда и с властными структурами. Иногда, как в случае подпольного человека Достоевского, это одновременно и то и другое. Важный урок, которому за долгие годы меня научил марксизм, заключается в понимании города как места столкновений, социальной борьбы и классового конфликта. Другими словами, город — политическаяреальность; он никогда не сможет быть простым, ни даже сложным образцовым примером, алгоритмической программой.

Города — место зарождения и проведения политики, где разрешение противоречий зачастую ведет к новым противостояниям. Джейн Джекобс говорила об интимности городов, о семьях и безопасности, объятиях и поцелуях, но, будучи активисткой, она также знала, что городу присущи протест и конфликт, которые возникают, когда люди требуют своих прав, своего права на город. Города помыкают людьми, но и городские жители учатся сопротивляться, защищать себя как личности, утверждаться как коллектив.

Главным орудием в арсенале каждого любителя должна быть готовность к противостоянию и сопротивлению, готовность выступать против профессионального этикета и амбиций, решимость не стать марионеткой профессионализма и инструментом в руках корпораций. В богатой истории городских общественных движений случались моменты, когда простые любители вели за собой целые города. По мнению Мюррея Букчина (1921– 2006), ученого-анархиста и активиста, который много лет изучал города и их среду, в прошлом городское управление осуществлялось любителями, а не профессионалами.

Не профессионалы, а сознательные граждане управляли городами, начиная с древнегреческих полисов (Перикл и Фукидид, «первые граждане Афин», были любителями), затем были испанские комунерос и общественные советы Французской революции, предреволюционные городские собрания Новой Англии и советы Парижской коммуны, и заканчивая коллективами испанских анархистов и «Народного фронта» 1936–1937 годов. Во всех этих случаях, по словам Букчина, мы видим пример «системы управления сознательных любителей». Париж, как и Афины, управлялся любителями — людьми, которые на протяжении нескольких лет, во время революционных волнений, занимались вопросами города в свое свободное время [66].

Любители пробудили общественную инициативу и дух активного участия, что не под силу ни одной профессиональной бюрократии. Полисом управляло народное собрание, регулярно проводившее встречи, и избираемые «должностные лица», которые определялись жребием, без намека на профессиональную иерархию. К тому же полис, пишет Букчин, «не был ценностью сам по себе; это была “школа”, в которой формировались и находили выражение высшие добродетели его граждан. Политика, в свою очередь, не ограничивалась управлением делами полиса, но также касалась образования граждан как общественных существ и развития у них способности действовать в интересах общества» [67].

Ситуационисты — одно из моих любимых городских движений с анархистскими корнями. Эта группа бунтарей, в которую входили художники, поэты, режиссеры и политические авантюристы, олицетворяла протест и сопротивление пятидесятых–шестидесятых годов двадцатого века. Они никогда не управляли городом, но своими действиями делали его гораздо интереснее, живее и более открытым для экспериментов. Ги Дебор довольно долго причислял себя к ситуационистам. Он был городским стратегом и теоретиком движения, а Париж — его зоной боевых действий и лабораторией.

В 1950-х «Париж никогда полностью не засыпал, — говорил Дебор, — и благодаря этому можно было дебоширить и переходить из одного района в другой по три раза за ночь. Тогда их обитателей еще не расселили по другим местам». У города еще было время для «неуправляемого сброда», «соли земли», «людей, готовых поджечь мир только для того, чтобы он сиял ярче». Город был в те времена так красив, что многие предпочитали быть бедными там, чем богатыми где-то еще; они предпочитали, как и сам Дебор, вести «открыто независимую жизнь», прекрасно чувствуя себя в «самой дурной компании» [68].

В Ги Деборе меня до сих пор вдохновляет его провокационность, дух противоречия, страсть жить полной, богатой и поэтичной жизнью, несмотря ни на что. «Я видел только бурные времена, — пишет Дебор в “Панегирике”, своей короткой, изящной и элегической автобиографии, — крайнее разделение общества и колоссальные разрушения; я был частью этих бурь». Дебор был своего рода князем тьмы, пророком бурь: он пережил многие из них, а некоторые создал в своем воображении. «Всю мою юность, — писал он, — я медленно, но неизбежно стремился к жизни, полной приключений. Я даже не мог подумать о том, чтобы обучиться какой-нибудь из профессий, благодаря которым можно получить работу, все они казались абсолютно чуждыми моему вкусу и противоположными моим взглядам» [69].

Больше всего Дебор ценил двух ужасно скандальных и дерзких поэтов, Артюра Кравана и Изидора Дюкасса, он же граф Лотреамон. Оба они погибли молодыми при таинственных обстоятельствах. Лотреамона Дебор почитал как изобретателя détournement— буквально «переворачивания» или «высвобождения», которое стало любимым времяпрепровождением ситуационистов. Они похищали и высвобождали все на свете, все «профессиональное», от рынка искусства до литературной индустрии, от парламентской политики до идеологии урбанизма.

Ярким примером служит прототип города, разработанный голландским ситуационистом Константом Нивенхейсом. Проект под названием «Новый Вавилон» переворачивал протестантское восприятие Вавилона как города зла и разврата. «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным», — написано в Откровении Иоанна Богослова (17:5). Для Константа и Дебора проклятый город Сатаны, великая вавилонская блудница, где страх блуда и нечистот оказывался связан со страхом города, символизировал славный город будущего. Дебор предложил название «Новый Вавилон» зимней ночью 1959 года, когда увидел наброски Константа, которые ему очень понравились. До этого Констант использовал название «Deriville».

В Новом Вавилоне Констант создал модель dérive, или дрейфа, который Дебор описал как «тип экспериментального поведения, связанный с прохождением через различные среды». Проект Нового Вавилона стремился раскрыть обман профессионального урбанизма, переворачивая его для того, чтобы избавиться от отчуждения: «Нам нужно защищать себя от певцов стандартизации и изменить в корне ритм их песен». Констант мечтал об улицах с опьяняющим запахом, потрясающих воображение ландшафтах, целостной городской среде, полной текстур, тонов и топографической фантазии. В его проектах улицы и пространства накладывались друг на друга, а иногда на старые городские ландшафты или совсем новые районы. Некоторые образы представляют собой свежие и ярко окрашенные деконструированные ландшафты, плексигласовые модели футуристических городов, тогда как другие напоминают пиранезианские лабиринты руин и романтики Вечного города. В 1950–1960-х Дебор и другие ситуационисты — он называл их

«экспертами по сносу» — обитали в небольшой пиранезианской части Парижа, раскинувшейся по обе стороны Сены, их собственной «зоне погибели», где, по словам Дебора, он «получил уроки своей юности» [70]. К середине 1970-х этот по-своему притягательный маргинальный мир практически ушел в небытие, уничтоженный во имя прогресса и «разумного» планирования. «Убийство Парижа» стало заглавием книги Луи Шевалье (1977), проклинающей разрушение французами городской среды. В книге изобличались

«политехники» — бюрократическая элита, вышедшая из французских grandes écoles, с чьей подачи кварталу был нанесен последний смертельный удар.

Шевалье близко к сердцу принял разрушение родного города. «Вместе с ЛеАль исчез Париж», — говорил он, оплакивая свое горе. Дебор соглашался с этим: «Можно было подумать, что, невзирая на бесчисленные заверения историков и искусствоведов, я один любил Париж, поскольку, по моим наблюдениям, меня единственного волновало уничтожение старой застройки в проклятые семидесятые. Но потом я узнал о Луи Шевалье, историке старой закалки, и о его книге “Убийство Парижа”, выход которой, кстати, не вызвал особой шумихи. Так что нас, праведников, оказалось по меньшей мере двое» [71].

Дебор был очарован старым городом, затхлым и потрепанным, по-своему прекрасным в своей вульгарности, без сияющего ореола, своего рода урбанистическим раем, о котором Бодлер писал в своем «Путешествии»: «И бездна нас влечет... Мы новый мир найдем в безвестной глубине!» [72] Город Дебора был городом «унитарного урбанизма», где разрыв между физическим и социальным оказался зашит. Но единство не подразумевает однообразия, наоборот, оно означает возможность и неизвестность, неповиновение, а не покорность, любовь к прошлому сочетается со страстью к будущему, к невиданному, к реальности, которой только предстоит наступить.

«Для нашей эпохи характерны концентрация власти и рационализация мечты, — говорит голос за кадром в “Критике разделения”, одном из экспериментальных фильмов Дебора, снятом в 1961 году. — Однако люди не чувствуют, что эта власть принадлежит им. Зрелость общества становится чемто недосягаемым. Затяжное чувство тревоги способно обернуться лишь размеренным сном. Проблема не в бедности или богатстве людей, а в том, что они не могут строить жизнь по собственным правилам». Затем на экране возникает субтитр-призыв: «Выделим каждому общественное пространство, необходимое для свободного самовыражения».

5. Работа в хрустальном дворце

По данным Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), треть мирового населения, то есть почти два миллиарда человек, заняты на непостоянных работах, не имеют официального трудоустройства и каких-либо гарантий. Чистая прибыль от этой деятельности составила ни много ни мало 10 триллионов долларов, уступая только экономике США (14 триллионов). В то время как продуктивность мировой экономики растет, ряды ее «официальных» работников редеют. Сегодня господствует квазидобровольная система самозанятости, создающая рабочие места с такой скоростью, которая и не снилась ни одному правительству и с которой не могут соперничать даже такие мультинациональные корпорации, как Walmart или Microsoft, ни одно частное или государственное учреждение. ОЭСР предполагает, что к 2020 году у двух третей рабочих мира не будет рабочих мест. Они станут частью неформальной системы, которую сегодня часто называют «Система Д».

«Система Д» — сленговое понятие, используемое во Французской ВестИндии и Африке и обозначающее débrouillards (от se débrouiller, что переводится как «выпутаться, выйти из затруднения без посторонней помощи») — находчивых мошенников, дельцов и уличных торговцев, живущих своим умом и хитростью, нелегальных торговцев, завсегдатаев уличных рынков по всему миру. В этом случае самостоятельность подразумевает самообеспечение, автономный способ выживания, но может также означать «неповиновение». «Система Д» заменила то, что раньше называли «неформальным» сектором, который ассоциировался с нелегальностью, темными делами, криминальным миром и не имел ничего общего с «добропорядочной» экономической деятельностью. Однако, считает журналист Роберт Нойвирт, будет ошибкой считать эту систему «пасынком государства — сферой, на которую закрывают глаза только из-за того, что она обеспечивает людей минимальными средствами к существованию, удерживая их таким образом от восстания против существующего порядка» [73].

На самом деле, говорит Нойвирт, «Система Д» стала одним из важнейших источников дохода по всему миру, и при этом она так тесно связана с «официальным сектором», что воспринимается как уважаемый и честный источник занятости. Это огромная отрасль экономики, в которой заняты люди всех национальностей, «поразительно независимая и в то же время неразрывно связанная с правовой системой... Ее образуют мелкие предприниматели, включенные в глобальные торговые схемы. Это экономический путь глобального большинства, прокладываемый не корпорациями, политиками или экономистами, а обычными гражданами».

Нойвирт утверждает, что ряды «Системы Д» пополняются за счет «экономических беженцев». Важно, что под этим он подразумевает не столько иностранцев и мигрантов, сколько людей, потерявших работу, мужчин и женщин, выбитых из колеи экономической стабильности, в особенности после кризиса 2008 года. И речь идет не только о рабочих фабрик и заводов, но о работниках всех специальностей, как в развитых, так и в развивающихся странах.

Согласно недавней переписи населения, 27 миллионов граждан США, то есть примерно пятая часть всей рабочей силы, работают неполный день; 9 миллионов признаются, что вынуждены так трудиться только потому, что не смогли найти работу на полную ставку. Еще 3 миллиона 400 тысяч работают полный рабочий день (а иногда и больше) сами на себя, выплачивая медицинскую страховку и пенсионные отчисления из собственного кармана. Остается множество тех, кто работает дополнительно на второй, а иногда и третьей работе с почасовой оплатой по заниженным ставкам, по контракту «ноль часов» [74] без социального обеспечения и каких-либо прав.

Такова жизнь «прекариата», незащищенных работников, которые зарабатывают себе на жизнь участием в гиг-экономике, стремительно завоевывающей города и экономику в целом. Временная занятость, фриланс, подряды, стартапы, отсутствие рабочего места и каких-либо гарантий — вот слова, описывающие будущее труда по всему миру. Предполагается, что к 2020 году 40% работников США будут трудиться на себя. Они — рабочая сила поколения миллениалов, у которых практически нет надежды — хотят они этого или нет — на стабильную работу и то, что можно было бы назвать «карьерой».

Трудовой деятельностью будут те рабочие задачи, которые люди сами себе поставят, сидя дома или в ближайшем «Старбаксе» за собственным компьютером. По данным Союза фрилансеров США, 53 миллиона американцев зарабатывают на жизнь фрилансом; ожидается, что за следующее десятилетие этот показатель значительно вырастет [75]. Национальная статистическая служба Великобритании прогнозирует, что к началу 2017 года количество самостоятельно занятых трудящихся превысит количество работников государственного сектора. На данный момент в стране насчитывается 4,76 миллиона самостоятельно занятых работников, два миллиона из которых задействовано в так называемой экономике знаний; количество работников государственного сектора снизилось до 5,33 миллиона человек и продолжает уменьшаться. Давным-давно в Британии трудящиеся были заняты либо в частном, либо в государственном секторе, теперь же они затеряны где-то между этих сфер, балансируя между самореализацией и самопорабощением.

Постоянные контракты достаются только привилегированному меньшинству. «Будущее мира труда, — писала газета Financial Times в 2015 году, — должно следовать курсу, избегающему опасностей корпоративного конформизма и эксплуатации работников». Эти угрозы нависли над современным профессионализированным рынком труда, влияя на рабочий процесс, определяя перспективы и возможности, алгоритмы действий и источники неприятностей.

«Привилегированным» профессионалам конформизм необходим, чтобы удержать свое выгодное положение, сделать все, чтобы гарантировать себе занятость, сделать себя незаменимыми. Поэтому работников-профессионалов не нужно заставлять работать: они и сами никогда не прекращают трудиться. Они работают добровольно, меняют себя в соответствии с рабочими условиями, сами превращаются в свою работу, связывают профессиональную работу и личную жизнь в отвратительно тугой узел.

За последние полвека профессиональное рабочее место сильно изменилось. В конце 1950-х американский писатель-сатирик Аллен Хэррингтон написал причудливый документальный рассказ «Жизнь в хрустальном дворце», основанный на многолетнем опыте работы в отделе по связям с общественностью в одной корпорации (на самом деле это было отделение компании Standart Oil в Нью-Джерси) [76]. Приятель Джека Керуака и Аллена Гинзберга, Хэррингтон был близок Достоевскому своей манерой смешивать черный юмор, поэтическое воображение, насмешки (зачастую над самим собой) с острой социальной критикой. Дух Достоевского прослеживается в отношении Хэррингтона к его урочной работе на корпорацию. Обладать постоянной работой, быть служащим, носить неброский серый пиджак, иметь пенсию и шанс наслаждаться спокойной жизнью вежливого, достойного, дружелюбного, добропорядочного служащего — что может быть лучше?

Хрустальный дворец, сияющий символ профессиональной корпоративной жизни, не что иное, как штаб-квартира «хорошего общества» и счастливой жизни. Здесь нет места разочарованиям. «Мы не беспокоимся о своей работе, о будущем, да и о чем-либо вообще». «Даже самые молодые, — пишет Хэррингтон, — через какое-то время теряли свои амбиции. Со временем любой привыкает к утопическому течению. Когда мы переехали на окраину, компания оплатила расходы своих работников, связанные с переездом, и помогла обустроить новые дома». Постепенно Хэррингтон «становился все больше доволен жизнью. Если вас интересуют симптомы, то вот некоторые из них: 1) вы замечаете, что строите планы пассивного существования, думаете только о сбережениях да о пенсии и вовсе не стремитесь двигаться вперед, обгоняя других; 2) вас перестает раздражать бестолковость, вы пожимаете плечами и принимаете мир таким, каков он есть; 3) вы становитесь менее требовательны и начинаете удовлетворяться второстепенным; вам кажется, что критиковать окружающее непорядочно; 4) ничто вас не волнует; 5) вы замечаете, что довольствуетесь пустопорожней болтовней и ничуть не стремитесь к серьезному разговору; 6) вы говорите людям извне что-нибудь вроде “наш отдел развития человеческих ресурсов” и понимаете, что им это кажется шуткой».

«Я даже заболеть не могу, — рассказывает Хэррингтон. — Это может показаться смешным, но когда компания проводила профилактические уколы против гриппа, я совершенно нелепо отказался: мне почему-то хотелось справиться с болезнью своими силами».

В конце концов Хэррингтона охватывает «ощущение несвободы». Он пишет: «Я чувствую, что меня слишком оберегают, причем незаслуженно, в то время как от работы мне ни холодно ни жарко». «В чем мораль всего этого?» — задается вопросом Хэррингтон. «Я точно не знаю, но на ум мне приходит отрывок из “Записок из подполья” Достоевского: “В хрустальном дворце оно и немыслимо: страдание есть сомнение, есть отрицание, а что за хрустальный дворец, в котором можно усомниться? …Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, то есть в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка ему выставить”».

Подпольный человек Хэррингтон просто не мог принять отупляющей безопасности корпоративной Америки 1950-х. В глубине души он оставался противоречивой натурой, любителем, избегающим профессионализма, хрустального дворца, выступающим против монотонности офисной жизни, выставляющим им всем язык — просто чтобы пожить, чтобы почувствовать себя более живым хотя бы на секунду.

Любопытно читать притчи Хэррингтона о заурядной корпоративной жизни в дорейгановской Америке сегодня, в 2016 году. Невероятным абсурдом будет считать, что основой мира сегодня остается спокойная жизнь ради карьеры, которой сопутствуют рациональность и удовлетворение. Как сильно все изменилось! Чтобы найти воплощение хрустального дворца Достоевского в профессионализированном будущем третьего тысячелетия, достаточно обратиться к роману Дэйва Эггерса «Сфера», весьма правдоподобной истории о корпорации «Сфера», всемогущем конгломерате мечты без кофеина, напоминающем Google, Microsoft или Facebook, который раскинулся на калифорнийском берегу лазурного океана.

Здесь утопическая жизнь ради работы Хэррингтона превращается в антиутопическую работу до смерти, смерти в раю, где устаревшая вялая удовлетворенность уступает место жестокой, нервной тревоге. Жизнь на работе означает отсутствие жизни, существование в постоянном страхе оказаться ненужным, менее производительным, чем твои коллеги. Теперь нет ничего скрытого, все прозрачно и исчисляемо, все можно проследить. Нет никого, кто бы не был частью этой системы. Мэй Холланд, героиня романа Эггерса, которую полностью поглотил корпоративный идеал «Сферы», слышит наставления: «Мэй, ты что, не понимаешь? Тут все связано. Ты делаешь свою часть. Ты у-част-ву-ешь». В «Сфере» уровень твоего участия — информация в открытом доступе. «Наше рабочее пространство — это сообщество, — говорит Мэй другой коллега, — и все, кто здесь работает, — часть этого сообщества» [77].

Исчезли однообразные рабочие пространства, освещенные лампами дневного света, с рационально расставленными в соответствии с теорией Тейлора рядами столов, так хорошо знакомыми Хэррингтону. В 1910-х годах Фредерик Тейлор сформулировал «научные» принципы организации труда, которые основывались на эффективности и четком разделении обязанностей; ни одна секунда не проходила зря, все рабочее время было заполнено деятельностью, неразрывной цепью задач. В послевоенную эпоху эта система господствовала в офисах и на фабриках, и именно на ней лежит ответственность за львиную долю современного отчуждения.

Полвека спустя появляются рабочие места нового типа, часто их проектируют именитые архитекторы. Они выглядят привлекательными и внушают доверие. Теперь отчуждение уже не кажется таким отчуждающим.

Помещения разделены на ячейки с перегородками, окрашенными в яркие и ясные цвета, рабочие зоны перемежаются кофемашинами и столами для пингпонга, их дополняют спортзалы и бассейны, места для сна и сады с карликовыми деревьями бонсай — все для того, чтобы максимально мотивировать работников. Дизайн служит развитию лояльности и повышению результата [78].

Все это — еще один способ сделать работника счастливым. Один из настоящих корпоративных гуру, Тони Шей, генеральный директор интернеткомпании Zappos, утверждает, что наибольшего успеха добивается предприятие, которое «сознательно и продуманно культивирует в своей организации ощущение счастья». Компания Zappos известна своим неформальным подходом к организации рабочих мест, в котором стремление к прибыли сочетается с воспитанием преданных и довольных работников. (Если сотрудники приходят на работу с собакой, это только приветствуется.) Компания гордится своим девизом: «Ошеломи клиента» (Deliver WOW). Годовые прибыли этого предприятия по продаже обуви и одежды в интернете превышают два миллиарда долларов. В 2009 году за 1,2 миллиарда долларов его купила компания Amazon. Среди полутора тысяч работников есть «главные специалисты по обеспечению счастья, которые следят за тем, чтобы никто на рабочем месте не смог избежать его» [79]. Шей считает, что корпоративным боссам по всей Америке стоит следовать этому примеру. Для начала нужно уволить 10% самых мрачных работников, после чего оставшиеся станут «супервовлечены».

Примерно год назад Шей внедрил новый стиль управления компанией, назвав его «холакратией» (holacracy). Эта философия организации рабочего места без босса воплощает в жизнь идеалы, описанные Эггерсом в книге «Сфера». Холакратия позволяет распределить власть среди работников, получающих новые полномочия в «новой пиринговой операционной системе, которая повышает прозрачность, степень ответственности и организационную гибкость».

Вот как Шей объясняет суть холакратии: «Исследования показывают, что, когда размер города удваивается, новаторство и продуктивность каждого жителя возрастают на 15%. Но когда разрастаются компании, их новаторство и продуктивность обычно падают. Поэтому мы стараемся сделать компанию Zappos максимально похожей на город, а не на бюрократичную корпорацию. В городе люди и бизнес организуются самостоятельно. Мы хотим добиться того же при помощи перехода от привычной иерархической структуры к системе, называемой “холакратия”, которая позволяет работникам действовать скорее как предприниматели и самим управлять собственной работой вместо того, чтобы постоянно отчитываться перед менеджером, который говорит им, что делать».

Тем не менее в апреле 2016 года в блоге газеты The New York Times появилась неожиданная новость: «Исход из Zappos продолжается». Корпоративный рупор, журнал Forbes, вскоре выпустил более подробную статью, ставившую вопрос: «Что стало причиной утечки талантов Zappos?» В обоих материалах рассказывалась «печальная история компании Zappos», которая «долгое время считалась отличным местом для работы». Однако с марта прошлого года компания Zappos потеряла 260 сотрудников, то есть около 18% своей когда-то счастливой рабочей силы, которые вдруг оказались несчастливы и ушли. Что же пошло не так?

Ответ прост: холакратия. По мнению The New York Times, «компания Zappos собирается зарезать курицу, которая долгие годы несла золотые яйца для их покупателей и материнской корпорации Amazon. Невозможно улучшить условия труда, насильно заставив работников принять столь любимую руководством систему самоуправляемого лидерства» [80]. Журнал Forbes продолжает: «По иронии, в компании Zappos хотят, чтобы их работники радостно приняли исчезновение иерархии, в то время как именно иерархическая структура позволила руководству ввести холакратию». «Каждый, кому не подходит холакратия, — заявил Шей, — может получить щедрые отступные».

Суть послания ясна: «Будь как все или убирайся!»

Каким бы привлекательным и «счастливым» рабочее место ни казалось, в действительности работники — это человеческие инструменты, которые трудятся на благо хозяина до тех пор, пока ему это нужно. Для работодателя играет роль только ваша VORP — «Value Over a Replacement Player» [81]. Такова жестокая и беспощадная правда. Ты незаменим лишь до тех пор, пока не появится тот, кто справляется лучше и умеет больше, более самостоятелен и исполнителен, а главное — готов работать больше и усерднее тебя. «Компания прожует и выплюнет тебя, когда появится кто-то лучше или дешевле» [82]. Кстати, тебя больше не увольняют, ты становишься «выпускником» своей работы — еще один эвфемизм в деловых кругах. Твой славный босс устраивает прощальную вечеринку и с большим интересом думает о том, как ты будешь использовать свои суперсилы в новом большом приключении на рабочем месте.

В компании HubSpot, еще одном высокотехнологичном стартапе, основанном в 2006 году в Кембридже, штат Массачусетс, царит похожая атмосфера счастья и легкости: «Кресла-мешки, неограниченный отпуск — все это выглядит как корпоративная утопия, в которой не нужно искать баланс между работой и жизнью, ведь работа и есть жизнь, а жизнь — работа. Представьте себе смесь общежития и детского сада, сдобренную сайентологией, и вы поймете, как все это выглядит» [83]. Но за модным офисным интерьером скрыто полное отсутствие гарантий занятости. Это цифровая потогонная фабрика, на которой молодые люди, плотно рассаженные вдоль длинных столов, горбятся не над швейными машинами, а над компьютерами, они часами пялятся в мониторы, рявкая команды в микрофон, пытаются продать программное обеспечение, продавая таким образом себя. «Бесплатные закуски — это неплохо, — говорит один из бывших сотрудников, — но приходится забивать себе голову глупым жаргоном и идеологией того, что наша миссия — изменить мир… Бо́льшая часть прибыли попадает к горстке людей наверху, основателям и венчурным инвесторам».

Такое искусственное счастье действует на нервы. Уильям Дэвис называет это «индустрией счастья», которая оценивает ваши, наши эмоции и конвертирует их в улыбающуюся прибавочную стоимость. В «Сфере» Дэйва Эггерса счастье выводит вас из себя так же, как в компаниях Zappos или HubSpot. Вы превращаетесь в компанию, вы едите с ней, спите с ней, воспроизводите ее. Настоящее ли это счастье? Возможно, коллеги Хэррингтона были на самом деле счастливы? Но здесь, в «Сфере», происходящее напоминает не славный сериал «Предоставьте это Биверу», а скорее пугающий роман «День саранчи»: саранча теперь у вас в голове и пожирает ваш мозг. Мэй Холланд поглощена происходящим и кажется абсолютно счастливой, временами ее слова звучат очень похоже на слова Веры Павловны, героини романа Чернышевского «Что делать?». Только Мэй все это не снится: «В полутьме сюда стекались несколько тысяч сфероидов, и в этой толпе Мэй поняла, что в жизни не хочет работать — не хочет быть — нигде больше. Ее родной город и вся прочая Калифорния, вся прочая Америка — словно бардачный хаос развивающейся страны. За оградой “Сферы” — только грохот и бои, неудачи и нечистоты. Но здесь — здесь все отточено».

В «Сфере» даже есть свой «подпольный человек» — Мерсер, бывший парень Мэй. Он считается неудачником из-за того, что не хочет попасть в «Сферу», потому что знает, что все это обман: он выставляет язык этому хрустальному дворцу. Мэй когда-то любила его, но теперь на дух не переносит. Он — ее прошлое, бардак, антикварная чушь; он проводит время за любимым занятием — делает светильники из останков мертвых животных. «Понимаешь, в чем дело, — говорит Мерсер в один из напряженных моментов, — и мне больно это говорить. С тобой уже не очень интересно. Ты по двенадцать часов в день торчишь за столом, а результата ноль, только цифры, которых через неделю не будет и никто про них не вспомнит. Твоя жизнь не оставляет никаких следов. Никаких доказательств.

— Да иди ты на ***, Мерсер.

— Хуже того, ты больше ничего интересного не делаешь. Ничего не видишь, ничего не говоришь. Дикий парадокс в том, что тебе кажется, будто ты в центре всего и от этого твое мнение ценнее, но из тебя самой утекает жизнь. Небось уже который месяц вне монитора ничем не занималась, а?

— Ты все-таки м***к».

Однако выбраться оказывается не так-то легко. Почему-то вне сети Мерсер чувствует себя еще хуже, чем когда находится в ней, отстаивая свое мнение. Это как прятаться от молнии под деревом. Он пишет Мэй последнее письмо: «Когда ты это прочтешь, я уже буду под радарами, и я думаю, не я один. Да что там, я знаю, что не я один. Мы станем жить в подполье, в пустыне, в лесах. Мы будем беженцами или отшельниками, горемычным, но необходимым гибридом тех и других. Потому что мы — это мы. Я думаю, это какой-то второй великий раскол: сложатся два человечества — отдельные, параллельные. Одни поселятся под колпаком, который создаешь ты, другие станут жить — пытаться жить — подальше от него. Мне до смерти страшно за всех нас».

Мерсер не зря боится: пока он едет в своем пикапе, за ним следят камеры видеонаблюдения и охотятся дроны. В отчаянии пытаясь избавиться от них, Мерсер направляет автомобиль прямо в ущелье. Смерть кажется единственным выходом. Происходящее записывается на видео, которое сопровождается комментарием: «Мэй, ты хотела помочь очень неуравновешенному, антисоциальному молодому человеку. Ты и другие участники протянули ему руку помощи, попытались вернуть его в объятия человечества, а он вас отверг».

На самом деле в хрустальном замке «Сферы» Эггерса есть еще один подпольный человек. В политическом смысле этот герой гораздо симпатичнее Мерсера, он — более диалектическая натура, любитель, притворяющийся профессионалом, инсайдер и аутсайдер одновременно. Он носит «широченную кенгуруху» и даже выглядит как современный подпольный человек, как участник акций Occupy или бунтарь из «черного блока». Это не кто иной, как вундеркинд и визионер «Сферы», Таулер Господинов, «первый Волхв» компании, которого все зовут просто Тау. Мэй знает его как Кальдена, любительское альтер эго Тау, его теневое «я». Он кто-то вроде Эдварда Сноудена, информатор, который предостерегает от Полноты Сферы, осуществления тоталитарного кошмара, который он помог создать. Закрытие Сферы означает, что профессиональный мир будет навсегда отрезан от того, что лежит вне его границ. А там — беспорядочный хаос, от которого Мэй приходит в ужас. Это то, что останется, если останется вообще, от нашей некорпоративной общественной жизни. Снаружи грязь и разрушения, шум и борьба. В «Сфере» все управляется с помощью аккаунта «АУтенТЫ»: «До конца твоей онлайновой жизни тебе нужна всего одна кнопка».

Кальден не бежит из «Сферы», он взламывает ее и пытается разрушить изнутри. Но ему нужна помощь, и он обращается к Мэй, видя в ней потенциального союзника, в котором осталось хоть немного духа любителя. Но вскоре оказывается, что она зашла слишком далеко. Она слишком ассимилировалась в профессиональном мире, слишком прониклась корпоративной культурой. По словам Кальдена, другие «Волхвы» «поставили наш идеализм на поток, монетизировали нашу утопию». Они «связали нашу работу и политику, политику и контроль. Частно-общественное превращается в частное, не успели оглянуться — “Сфера” уже рулит большинством или даже всеми государственными услугами — с невероятной эффективностью частного сектора, с ненасытной прожорливостью». Это зловещее предсказание.

Кальден знает больше, чем Мерсер. Он — аутсайдер-инсайдер, червь в яблоке, пытающийся прогрызть себе путь наружу. Как двойной агент, он ищет таких же, как он, живущих в обоих мирах подпольных людей, которые осознают границы как одного, так и другого. Они понимают, что происходит, и знают, как строить и как разрушать. Их система ценностей еще не изменилась — можно сказать, она осталась подлинной. Все они знают, что сегодня сопротивление связано скорее не с тем, что ты делаешь, а с тем, кем являешься: оно больше онтологическое, чем эпистемологическое, что-то, что живет в тебе, твоя вера, надежды на демократию, антикорпоративные стремления. Другими словами, сопротивление должно стать образом жизни. «…Я знаю все, что здесь происходило, и тут полно было разного, — говорит Кальден в конце книги, — даже безнадежный слепец, если узнает, поймет, что “Сферу” надо уничтожить».

Мне доводилось чувствовать себя и Мерсером, и Кальденом, как аутсайдером, так и инсайдером, как подпольным, так и публичным человеком. Во мне боролись два стремления. Умом я понимаю, что, оставаясь внутри, можно делать хорошие дела, зарабатывая на жизнь, защищать свои принципы и иметь в распоряжении платформу для их утверждения. Люди обычно прислушиваются к инсайдерам. Но на инстинктивном и эмоциональном уровне я ощущаю царящие внутри коррупцию и продажность. И меня поглощает подполье: я хочу уйти, убежать, как Мерсер, смотреть снаружи на то, как все взрывается изнутри, как V, взрывающий Олд-Бейли в «V — значит вендетта» под ликующие фанфары Чайковского.

Мне повезло. Или не повезло — все зависит от того, как посмотреть на это:

я нашел мою страсть в жизни, и это помогло мне вырваться на свободу. Она стала и проклятием, и благословением, и, конечно же, вызовом. С моей страстью карьеры не построить. Связанных с ней рабочих мест крайне мало, и это не делает жизнь проще. Но мне выпал шанс, второй шанс встретиться с моей страстью в неожиданном месте — в книгах. Я до сих пор не знаю, превратили ли книги меня в белую ворону, или же то, что я был белой вороной, привело меня к некоторым книгам вроде «Записок из подполья». Эти книги помогли сформулировать мои политические взгляды, ошеломлявшие меня и рвущиеся наружу. Книги объясняли чувство растерянности, которое я испытывал от утомительных и глупых работ, что мне приходилось выполнять. Книги посеяли во мне семена, из которых выросло открытие: я никогда не смогу вписаться в мир профессионалов.

Думаю, я в этом не одинок. В наши дни корпорации молятся на благодать инклюзивности и участия на рабочем месте, холакратию и тому подобное. Иногда они нанимают дорогостоящих «консультантов по мотивации», чтобы привить работникам энтузиазм и поднять их тонус. Но чем больше денег боссы тратят на то, чтобы повысить продуктивность, стимулировать энтузиазм и преданность работников, тем более вялыми и безразличными многие работники становятся. Бездельников, как и предлагал Тони Шей, увольняют, а на их место приходят энергичные дебютанты, более гибкий человеческий материал. Но через некоторое время и их энергия начинает иссякать.

Причина вполне очевидна: из-за бесполезности и бессмысленности работы невозможно чувствовать какую-либо мотивацию и личную связь с тем, что делаешь большую часть дня. Такое ужасное растрачивание человеческого потенциала — настоящая трагедия. Застой приводит к апатии, которая, в свою очередь, приводит к еще большему застою. Никакая политика кнута и пряника не сможет оживить омертвевшие тела и души.

Каждый год в Европе количество травм от повторяющихся нагрузок (ТПН) возрастает на 20%. Что касается бумажной работы, компьютерного набора текста и каталогизирования товаров, то здесь ТПН возрастает еще быстрее, на 50% ежегодно. Французское Национальное агентство по улучшению условий труда (ANACT) выделяет мышечно-скелетное нарушение — «болезнь, которую вызывают лишенные смысла действия». Результаты опроса общественного мнения показывают, что всего 13% трудящихся всего мира можно считать «заинтересованными» (actively engaged) в рабочем процессе, при этом в США и Европе 20% работников остаются «безучастными» (actively disengaged) к своему труду [84].

Эта безучастность обходится капиталистической экономике в 550 миллиардов долларов ежегодно. Причина кроется не в массовых увольнениях или всеобщих забастовках, а в прогулах, отсутствии по причине болезней, переутомлении и выгорании. Кроме того, более диффузные способы сопротивления разъедают систему изнутри. Они редко контролируются профсоюзами посредством старомодных коллективных переговоров. Это сопротивление проявляется через медленную работу и прогулы, непродуктивный труд и лишение системы ее легитимности, нежелание приравнивать свою жизнь к безостановочному потоку ненужных товаров, что делает бессмысленным необходимость работать, чтобы иметь возможность купить их.

Знаток «антиэкономики» Гийом Паоли исследует сложившееся положение дел. Рассматривая собственное существование с точки зрения описанной Марксом тенденции нормы прибыли к понижению, Паоли утверждает, что сегодня на рабочем месте возникает сопутствующая тенденция — падение нормы мотивации. Фактически в тот самый момент, когда глобальный капитал, кажется, достиг пределов своего развития, ему начинает угрожать внутренний фактор: возрастающая неудовлетворенность человеческих ресурсов, без которых капитал — ничто. Выходит, что капитализм ограничен не технологически, а субъективно: субъективность — политическая линия разлома будущего [85].

Таким образом, когда правящий класс профессионалов призывает всех обрести мотивацию, объединиться и включиться в работу, кризис мотивации только углубляется. Это неизбежно отрицательная корреляция, в которой, однако, есть кое-что хорошее. «Хочу ли я так жить? — спрашивает Паоли. — Чем я готов для этого пожертвовать?» Он задается вопросом, должны ли радикальные левые бороться за полную занятость и экономику, в которой будет еще больше низкоквалифицированных, бессмысленных и зачастую низкооплачиваемых рабочих мест, или же нужно задействовать отсутствие заинтересованности политически, использовать его стратегически, чтобы избавиться от работы. Уничтожить ее, ведь она уничтожает нас. Это будет радикально новое «право на лень», новый взгляд на участие.

То, что кажется пассивным и безвольным, на самом деле может оказаться активным и полным энергии. Люди обманываются не так сильно, как государственные служащие, сознательно скрывающие несогласие за молчанием. Их можно описать словами Гийома Паоли: они — отпрыски Бартлби, героя новеллы Германа Мелвилла (1855) о странном писце. Они — люди, которые «предпочли бы отказаться», которые выражают свое неодобрение, не голосуя; они уклоняются от выполнения своей работы, потому что предпочитают ее не делать и хотели бы делать что-то другое. Как пишет Мелвилл, «ничто так не ожесточает уважающего себя человека, как пассивное сопротивление». «Но в Бартлби было что-то», признает рассказчик, его «суровая сдержанность», «нежный голос», что-то, «что не только меня обезоруживало, но странным образом смущало и трогало». «Почему вы упрямитесь?» — спрашивает Бартлби начальник, когда тот отказывается сличать копии документов. «Я бы предпочел отказаться, — отвечает Бартлби. — Пока я предпочел бы не проявлять капли благоразумия» [86].

В середине 1990-х Гийом Паоли участвовал в создании франко-немецкого радикального коллектива, который назывался Les Chômeurs Heureux, что значит «Веселые безработные». Коллектив достойно продолжил дело Бартлби, прекрасно используя détournement — метод переворачивания, связанный с именем радикального поэта, проникнутого духом отрицания графа Лотреамона, автора сюрреалистической классики «Les Chants de Maldoror» («Песни Мальдорора») и «Poésies» («Стихотворения»). В «Стихотворениях» (1870) Лотреамон писал: «До настоящего времени несчастья описывали, чтобы внушить ужас, жалость. Я собираюсь описывать счастье, чтобы вызвать противоположные чувства» [87]. Это было отправной точкой для «Веселых безработных»: все, что до сих пор считалось неудачей, в том числе и безработица, внушавшая ужас и жалость, теперь воспринимается как счастье и вызывает совершенно противоположные чувства — радость и торжество.

«Веселые безработные» отмечают: все, от правых до левых, заняты борьбой с безработицей, все пытаются остановить ее стремительное распространение. Но это напрасные усилия. Слово «безработица» воспринимается как ругательство, позорное клеймо, патология. Быть безработным — значит быть работником без работы. Но должны ли мы определять себя только в связи с работой, как работников и никак иначе? Ведь все знают, даже если им известно очень немного, что безработицу невозможно стереть из нашего общества при нынешней его организации и управлении: «Дела на фабрике плохи? Вы увольняете работников. Дела фабрики пошли в гору? Инвестируете в автоматизацию и увольняете работников» [88]. Эта ситуация безнадежна для всех, кроме начальников-профессионалов и хозяев.

Но что если представить нечто совсем другое? Что произойдет, если реагировать на увольнение будут так: «Я уволен. Прекрасно!» Небольшая группа безработных вместе с Паоли начали представлять себе такой сценарий и пропагандировать его среди широкой публики. В 1995 году они издали «Манифест веселых безработных», который затем обновлялся в 2006 и 2013 годах. Быстро, возможно, быстрее, чем они этого ожидали, коллектив привлек внимание скептически настроенных медиа, о нем заговорили в прессе и стали приглашать на французское и немецкое телевидение. Участники коллектива начали организовывать общественные события, негромкие уличные встречи, на которых счастливые безработные встречались с другими безработными и, вероятно, не особенно счастливыми работающими людьми.

В 2000 году в центре Гамбурга они развернули не красную ковровую дорожку, а зеленое сукно, превратив скучную пешеходную торговую улицу в лужайку, на которой расставили шезлонги и столики. Людей приглашали присоединиться, жарить барбекю, пить пиво и слушать о безработице и способах борьбы с ней. Почти все прохожие реагировали на происходящее мирно, с пониманием и интересом, чего не скажешь о мейнстримных СМИ.

Цель таких инициатив в том, чтобы заставить людей остановиться, забыть о повседневных делах и стать частью празднования, создать что-то вроде агоры, на которой они могли бы наслаждаться главным преимуществом безработных — дарованным им ВРЕМЕНЕМ. У нас нет ничего, кроме времени, никто не живет дважды, ни любители, ни профессионалы, время не щадит никого. Так зачем же тратить его на бессмысленную работу? Общественные события, вроде уличного праздника в Гамбурге, стали чем-то сродни «параду безработных», во время которого невидимые и изолированные люди без работ оказались в центре внимания, встречали других безработных и сформировали сознательный, обладающий достаточным временем коллектив для открытого обсуждения политических вопросов.

Многие безработные счастливы, что они больше не живут в постоянном напряжении. Но они постоянно сталкиваются с бюрократической травлей и унижением, непрерывным вмешательством профессионалов в их личную жизнь. Нужно постоянно доказывать, что ты «активно ищешь работу», бессмысленную работу, которая никому не нужна, по которой никто не будет скучать, которая длится долго, а оплачивается плохо. Пример «Веселых безработных» — идеальный случай, архетип, который позволяет ставить вопросы о том, что мешает его воплощению. Он открывает нам абсурдность условий рынка труда, одну из многих абсурдностей рынка.

Безработные обычно несчастны не из-за того, что не могут найти работу, а потому, что у них нет денег. «Мы говорим: не требуйте работу, требуйте деньги. Не занимайтесь активным поиском работы, занимайтесь активным поиском денег». Или, следуя интригующему совету «Веселых безработных», «активно ищите скрытые средства» [89]. Часть этих скрытых средств присваивается профессиональными управленцами, которые патрулируют и изучают мир трудоустроенных и безработных, подделывают данные по безработице, распространяют банальности о создании рабочих мест и социальном обеспечении, создают центры выплат пособия по безработице и правительственные агентства. Часто они платят себе слишком много.

Теперь представьте, как эти скрытые средства могут стать более доступными. Нужно отменить меры контроля за безработными, закрыть агентства, манипулирующие статистикой и ведущие учет, а также уволить профессиональных управленцев. Это неплохо поддержит ограниченный бюджет и меры жесткой экономии, а сэкономленные деньги можно просто распределить как безусловную помощь безработным, включая уволенных профессионалов.

Впрочем, безработные часто оказываются несчастны еще из-за того, что значимость работы переоценена. Как будто ее антоним — безработица — означает скуку, безделье, отсутствие знакомых и социальное исключение.

Но как еще мы можем воспользоваться своим временем? Стать любителем, обрести «специализацию», которая будет что-то значить, найти свою страсть и настоящее призвание. Ряды вялых, скучающих и неохотно работающих — несмотря даже на высокую оплату — профессионалов постоянно пополняются. Они выступают в роли самих себя вопреки самим себе. В самом ли деле люди мечтают стать юрисконсультантами, банкирами, менеджерами инвестиционных компаний или бухгалтерами по налогообложению? Могут ли эти люди попрежнему мечтать? Разве не мы создаем наши мечты?

Общество, вырвавшееся из порочного круга производства ради производства, накопления ради накопления капитала, — великая романтическая мечта. Маркс написал «Капитал» как манифест, обличающий создание безработицы капитализмом, предостерегая от «относительного перенаселения», судьба людей, образующих которое, полностью зависит от прихотей капиталистического производства. В это же время Маркс работал над «Grundrisse», своими исследовательскими «черновиками», издание которых не планировалось. (При его жизни они не издавались.) Их страницы он заполнил великолепными плодами своей способности воображать небывалое. Даже при современной жесткой системе Маркс допускал, что у урбанизирующейся и превращающейся в гигантскую арену «постоянного капитала» планеты могут быть внутренние возможности для другого направления развития.

Более чем полтора века спустя описанная Марксом реальность остается актуальной. Единственный вид труда, который стоит принимать в расчет сегодня, — это не машинный, а интеллектуальный, нематериальный труд когнитивной формы капитализма. Маркс пишет «Grundrisse» в оптимистичной манере: он представляет мир, который отказывается от «живого труда» и пользуется «мертвым трудом», мир, который производит общественную жизнь под контролем «всеобщего интеллекта», мир, который организует производство на основе автоматизации и высоких технологий и наделяет общество всеми средствами, чтобы уменьшить «необходимое рабочее время». Маркс пишет о наличии всех необходимых средств и инструментов, чтобы обеспечить свободное время и снизить время труда до минимума. Время каждого может быть освобождено для того, чтобы дать ему возможность вести более полноценную и счастливую жизнь после работы.

Но такое будущее без работы (post-work) недостижимо в мире труда ради труда и догм продуктивности, воспроизводимом и пропагандируемом профессиональным правящим классом, который подталкивает нас к принятию его продуктивистской реальности как должной и единственно возможной. Работа — это хорошо, поэтому мы должны работать. Эти профессионалы паразитируют на нас. Они определяют уровень нашей пригодности и постоянно третируют тех, у кого нет работы.

Важно не само усилие или удовольствие от него, а порабощение труда капиталом. Важно не удовлетворение от акта труда, а социальные отношения, контролирующие производство. Усилие не продуктивно, пока оно совершается без руководства профессионала. Экономисты не в состоянии оценить пригодность человека вне корпораций, стоимости акций, дивидендов акционеров, затрат и доходов, вне рынка.

Работа для многих людей означает время, проведенное за действиями, которые не имеют для них никакого значения. Это отчужденная деятельность, производящая отчужденный продукт (если он вообще есть), присваиваемый отчуждающей организацией, что в результате приводит к отчуждению личности. Сегодня многие двадцатилетние и тридцатилетние пересматривают свой карьерный выбор, как и общее представление о том, что такое карьера, ведь они достаточно умны, чтобы понять, что рискуют остаться вообще без того, что может считаться «карьерой». Есть целое поколение молодых людей с высшим образованием, которые понимают, что никогда не будут работать на «настоящей» работе с постоянной зарплатой. Их не заинтриговать временной работой, стажировками или возможностями гиг-экономики.

Возможно, именно во время кризиса (который, кажется, стал постоянной частью нашей жизни) мы можем разработать альтернативные программы выживания, способы, которые позволяют не зарабатывать на жизнь, а жить своей жизнью. Возможно, у нас получится избавиться от ненужной мишуры, включая извечные муки работы. В нашей культуре принято почитать работу, при этом количество работников становится избыточным, ты ненавидишь свою работу, своего босса, подобострастие, которого от тебя требуют, мелочность задач, которые перед тобой ставят, но все равно стараешься сохранить ее любым способом. Ты не ассоциируешь себя ни с чем, кроме работы. Возможно, в один прекрасный момент каждый из нас будет вынужден преступить черту как подпольный человек. Не лучше ли совершить этот шаг по доброй воле, чтобы открыть и себя с новой стороны, и иные способы заполнить пустоту? Пусть это не принесет много денег, зато позволит сохранить гордость и достоинство, выжить в условиях того, что философ-журналист Андре Горц назвал «скромным изобилием» [90].

Может быть, нам пора политизировать не-работу и прекратить профессионализацию работы и жизни. Отказываясь от работы или разрушая ее изнутри, мы, вероятно, сможем посеять смуту, а прекратив работать так, как нам говорят, превратим отсутствие мотивации в позитивный механизм — волю бороться за другой вид работы, в котором потребительная стоимость превзойдет стоимость меновую, а любители превзойдут профессионалов. Если во время мер жесткой экономии капиталисты могут обойтись без работников, то, может быть, пришло время и работникам (а также бывшим работникам) понять, что они могут обойтись без капиталистов, их профессиональных агентов и учреждений. Мы можем создать работу без них, можем работать для себя, по-другому.

Но от давления перформативности отделаться не так-то легко. Она пожирает нас, преодолевает классовые рамки и распространяется на все уровни работы, начиная с тех, кто трудится внизу, зачастую неохотно и без мотивации, и заканчивая самой вершиной, среди тех, кто впитал все бессмыслицы бизнесменеджмента и примеряет на себя такие ярлыки, как story strategists, futurist и corporate strategist, разрабатывая «очеловеченные нарративы» для своих корпораций и организаций [91]. Это новая форма самопрезентации, самоуспокоение посредством самообмана, убеждения себя в том, что твои действия имеют значение (вспомните Мэй в «Сфере»).

Перформативность пропитывает правила игры в «экономике репутации», постоянно расширяющейся индустрии брендирования и преобразования личной идентичности. Ее характерные черты — бесконечное беспокойство о том, как ты выглядишь перед профессиональной публикой, подавление несогласия, увлечение приятной конформностью группового мышления и TED-лекций. Один медиапредприниматель признается: «Я меняю свою должность в профиле на LinkedIn каждые несколько месяцев и слежу за реакцией». Складывается впечатление, что идентичность стала настолько разнообразной и гибкой, что у нее не осталось никаких убеждений, никакого фундамента. Человеческая идентичность размылась до самого основания.

Неподлинность окружает нас со всех сторон. Она распространилась так широко, что становится подлинно реальной. Ее сеть настолько вездесуща и кажется настолько всесильной, что большинство из нас боится признать ее существование. Мы боимся ткнуть в нее пальцем и сказать, что все — наша жизнь, все, что мы делаем, читаем, смотрим и слушаем, и даже то, о чем мы мечтаем, — не имеет значения.

В 1940-х годах Жан-Поль Сартр задумывался над тем, откуда берется негативное отношение к себе самому. Сегодня, когда профессионалы столько говорят о позитивном, положительном и честолюбивом мышлении, разговор о «негативном» отношении кажется странным. Но, может быть, вся эта позитивная показуха нужна, чтобы заставить людей смириться с тем, что они врут сами себе, с тем, что Сартр называет дурной верой (самообманом)? По мнению Сартра, дурная вера «является ложью себе, при условии, что ложь себе непосредственно не отождествляют с просто ложью» [92].

Сартр считает, что дурная вера может быть нормальным аспектом жизни многих людей, который делает их счастливыми. Дурная вера проникает настолько глубоко, что становится правдой, подобно самоисполняющемуся пророчеству. Это игра, в которую играют сами с собой, с собственным отображением в обществе. «Рассмотрим вот этого официанта кафе», — пишет Сартр в знаменитом примере из книги «Бытие и ничто» [93]. Сегодня мы все в некотором роде становимся этим официантом, суетимся, чтобы получить чаевые, получаем дивиденды за «репрезентацию» самих себя для других.

Вот как Сартр описывает официанта: «Его движение — живое и твердое, немного слишком точное, немного слишком быстрое; он подходит к посетителям шагом немного слишком живым, он наклоняется немного слишком услужливо, его голос, его глаза выражают интерес слишком внимательный к заказу клиента; наконец, это напоминает попытку имитации в своем действии непреклонной строгости неизвестно какого автомата и в том, как он несет поднос со смелостью канатоходца и как ставит его в постоянно неустойчивое равновесие, постоянно нарушаемое и восстанавливаемое легким движением

руки и локтя. Все его поведение нам кажется игрой. Он старается координировать свои движения, как если бы они были механизмами, связанными друг с другом; даже его мимика и его голос кажутся

механическими; он показывает безжалостную быстроту и проворство вещей. Он играет, он забавляется. Но в кого, однако, он играет? Не нужно долго наблюдать, чтобы сделать об этом вывод: он играет в бытие официанта в кафе. Здесь нет ничего, что могло бы нас удивить: игра есть вид ориентировки и исследования… официант играет в свою профессию, чтобы реализовать ее».

Так же и мы играем в свою профессию, чтобы реализовать ее. Мы двигаемся подобно подстраивающимся друг под друга механизмам. Наше бытие, как выразился бы Сартр, полностью церемониально.

Сартр описывает гнетущий и безрадостный социальный и психологический процесс: искреннее избавление от дурной веры посредством самовосстановления — задача не из простых. Когда тебе удается убедить себя в том, что дурная вера правдива, и пользоваться плодами дурной веры общества, ты начинаешь смиряться с самим собой, со своим неподлинным «я». Сознательно или нет, но именно этим занимаются профессионалы. У каждой роли есть очень точные социальные правила и нормы. Они определяют, например, что должен делать официант, как себя вести, как играть свою роль и как должны играть свою роль все мы.

Мы приняли правила того, как себя вести, как выглядеть, как представлять себя окружающему миру. Эти правила усваиваются, увековечиваются в ритуалах, в идеологии. Они распределяют нас по отдельным категориям, используют наши роли, и обычно мы их принимаем, охотно или нет. Мы делаем то, что должны. Чтобы пойти против них, избавиться от дурной веры, разоблачить ложь в нашем собственном сознании и перестать играть свою роль, требуется большая, иногда даже самоубийственная, смелость (или безрассудство).

Здесь стоит вновь обратиться к Аллену Хэррингтону и его «хрустальному дворцу». Хэррингтон и сегодня остается прав в том, что скучная, беспросветная рутина — часть наших ролей в «корпоративном театре, в представлениях которого понемногу участвуют все» [94]. У актера и профессионала много общего, замечает Хэррингтон: они оба живут и играют свою роль на сцене. Но то не такая игра, какой ее видел великий русский театральный режиссер Константин Станиславский. Станиславский считал, что актер должен проецировать свою личность на роль, а в хрустальном дворце личность отступает перед ролью. Здесь все игра, командная игра.

Правила холакратии тоже предполагают, что игрок будет действовать, как во время футбольного матча, когда нападающему дают пас не потому, что он друг, а потому, что он находится в лучшей позиции. Даже если ты ненавидишь человека, ты все равно отдаешь ему пас из-за его роли. Хэррингтон утверждает, что «ошибочное представление о том, будто “организация — это все”, привело к пропаганде достоинств игры в команде, сегодня мы все должны использовать командное мышление. Но я не могу избавиться от подозрений». Нужно быть тем, кто не станет частью команды, останется независимым и честным, провозглашая важность «настоящей преданности». «Иначе, — по словам Хэррингтона, — мы превратимся в кучу овощей на зарплате» [95].

Станиславский требует от своих актеров внутренней честности, «бытия для себя», выражаясь словами экзистенциалистов. Об этом стоило бы задуматься. Актеры должны воплощать собственные личности, вжиться в свою роль, а не просто играть ее. Хэррингтон пишет, что так же, как актер по системе Станиславского вливается в роль, «хрустальный дворец» выливается из нас. Самый простой метод смириться с тем, что играешь роль, — сдаться перед напором рутины.

Рутина — как раз то, чего Станиславский старался избегать. «Если мы хотим жить полной жизнью, — пишет Хэррингтон, — мы всегда должны следить за тем, чтобы рутина не пустила в нас свои ядовитые корни». Не сдаваться рутине — значит прекратить прятаться от самого себя и начать задавать себе те вопросы, которые, как считал Станиславский, перед собой постоянно должен ставить актер: кто я? зачем я здесь? откуда я пришел? куда я иду? Только вопросы эти нужно задавать не своему персонажу, а самому себе. Хэррингтон считает, что нужен своего рода шок осознания, чтобы выбить нас из профессионального отыгрывания рутинных ролей и вернуть в полноценную жизнь, чтобы мы перестали быть в ней второстепенными персонажами, незначительными членами команды.

Хэррингтон пишет: «Я думаю, что хрустальный дворец мог бы использовать придворных шутов для того, чтобы изменить порядок нашей жизни. Можно было бы нанять трюкача, клоуна, даже дурака, который привнес бы беспардонность и непочтительность в наши коридоры. Этому шуту должно быть разрешено смеяться над всеми, большими и маленькими, высмеивать каждый процесс — и не нести за это никакой ответственности. Он может называть вещи своими именами, издеваться над ошибками, соваться в залы для совещаний, нарушать правила своими остротами и тут же исчезать. И никто бы не знал, где и когда он появится снова. …Корпоративный шут стал бы раздражителем нашего самодовольства. Издевательство над рутиной не разрушило бы систему, но немного бы ее встряхнуло».

6. Профессиональная демократия

В то время как на рабочем месте участие всячески поощряется, из политической жизни его усиленно выкорчевывают. Круг представительной демократии сузился, все меньше людей извне могут пройти сквозь вращающуюся дверь парламентской политики. Разрыв между идеей демократии и ее практикой разрастается, и профессионализм играет в этом не последнюю роль.

Профессионализм ограничивает демократию, ограждает ее, определяет то, что находится внутри, и еще дальше отталкивает все, что осталось снаружи. За этим заграждением власть перетекает от избираемых политиков к никому не подотчетным технократам. Атрибуты государственности теперь находятся в руках частной элиты. По сути, господство и процветание «профессиональной демократии» представляет собой не что иное, как отсутствие демократии.

Как и многие мои друзья, я был политически активен в 1980-х, однако с приходом 1990-х мой интерес к политике стал угасать. Настоящее разочарование для меня связано с годами правления Тони Блэра, несмотря на то, что я тогда жил в США, управляемых Биллом Клинтоном. К наступлению нового тысячелетия, когда Джордж Буш завладел Овальным кабинетом, большая политика меня совсем перестала интересовать. Я до сих пор не могу заставить себя послушать какого-нибудь политика. Я почти никогда не читаю о парламентской политике в газетах, меня не волнуют обещания и планы профессиональных политиков.

В этом признании нет ничего хорошего, особенно для человека, так сильно увлеченного политикой. Проблема в том, что в государственных институтах никто не говорит о той политике, которая меня интересует. Большинство моих знакомых чувствуют себя так же. Почти все, что можно услышать от представителей власти, звучит как пустые разговоры или вовсе обман, а обычно как и то и другое одновременно. Эта политическая ролевая игра — еще один акт спектакля, плохо сыгранный профессионалами, которые совсем не представляют себе жизнь простых людей. Как кто-то однажды сказал, единственным человеком, вошедшим в парламент с честными намерениями, был Гай Фокс.

Политики руководствуются не идеями равенства и нравственности, а куда более поверхностными и ограниченными интересами. Их волнует не ответственность перед людьми, а доверие бизнеса. Патернализм они превратили в директорство, а управление государством — в бухгалтерскую отчетность. Они проводят закрытые корпоративные заседания и государственные собрания, которые не имеют ничего общего с агорой и общественным форумом. Их главная цель, кажется, состоит лишь в воспроизведении себе подобных и сохранении привилегий. Поэтому я соглашусь с тем, что Ги Дебор писал в 1988 году в своих «Комментариях к “Обществу спектакля”»: «Впервые в современной Европе нет ни одной партии или хотя бы партийной фракции, которая хотя бы на словах желала кардинальных перемен» [96].

Профессионализм колонизировал разделение между общественным и частным, между государством и гражданским обществом, между политикой и экономикой. Государство больше не регулирует экономику, теперь оно в нее интегрировано. Частные компании расхищают бюджет под предлогом заботы об общественном благосостоянии. Политические двери между общественным и частным не просто распахнулись — они крутятся, словно барабан стиральной машины. Люди, которые должны были бы защищать государственные интересы, продаются и покупаются, не пытаясь даже изобразить, что следуют процедурам и подотчетны обществу. Возьмем, к примеру, Дэвида Хартнетта, постоянного заместителя министра в Управлении по налоговым и таможенным пошлинам до 2012 года: его великодушные решения помогли таким гигантам, как Starbucks и Vodafone, избежать оплаты миллиардов корпоративного налога. Теперь Хартнетт работает в бухгалтерской фирме Deloitte, среди клиентов которой те же Starbucks и Vodafone. Живое воплощение политических дверей — секретарь кабинета министров и глава гражданской службы, сэр Джереми Хейвуд. Без особого труда он перешел из казначейства в кабинет Тони Блэра, потом в инвестиционный банк Morgan Stanley, а оттуда отправился работать к премьер-министру правительства тори Дэвиду Кэмерону.

В это же самое время государственные службы приватизируются по особо крупным контрактам, заключенным при посредничестве бухгалтерских фирм. Не так давно радио «Би-би-си 4» попробовало окунуться в эти мутные воды в документальной передаче «Короли бухгалтеров» («The Accountant Kings»). «Общественный сектор переживает крупные трансформации, — начинает программу репортер Саймон Кокс. — Вы знаете, кто руководит вашими [бирмингемскими] службами? Вы все еще думаете, что это муниципальный совет? Только те, кто хорошо осведомлены, знают, что всем руководит не совет, а частная компания Capita». «Всеми финансами занимается Capita, не так ли? — говорит обеспокоенный житель Бирмингема. — Они контролируют все деньги».

Компания Capita начинала в 1990-х со сбора мусора, а сегодня является одним из крупнейших поставщиков услуг для государства, выполняя многие его функции: от содержания тюрем до распределения льгот. Capita — гигантская корпорация, доминирующая в сфере муниципальных услуг по всей Британии; она отвечает за компьютерное обслуживание и работу центров обработки звонков, сбор отходов и многое другое.

Осенью 2006 года Бирмингем заключил с компанией Capita контракт на предоставление услуг стоимостью в 126 миллионов фунтов в год. Но мало кто из городских чиновников знает, как расходуются эти деньги. Контракт длиной в тысячу страниц был составлен аудиторско-консалтинговым гигантом, компанией Ernst and Young; он изобилует сложными уравнениями обоснования цены, труднообъяснимыми финансовыми расчетами и прогнозами. По мнению члена муниципального совета от Лейбористской партии Джона Клэнси, контракт специально составлен так сложно, чтобы никто, кроме искушенного профессионала-бухгалтера, в нем не разобрался.

Дела компании Capita находятся вне ведения общества, в том числе и вне ведения его избранных представителей. Таким образом бухгалтерские компании обладают достаточной властью, чтобы ни с кем не считаться. «Я потерял контроль над будущим», — признается Клэнси. Это шокирующее признание для государственного служащего, впоследствии возглавившего муниципальный совет Бирмингема. «Я не могу раскрыть вам того, что Capita сказала мне, — добавляет Клэнси, — потому что сама суть этих контрактов состоит в их коммерческой конфиденциальности. Я бы очень хотел открыто обсудить этот контракт с другими членами совета и моими избирателями. Я просто-напросто не могу. Крупные контракты на аутсорсинг надежно хранят коммерческую тайну и скрывают системы ценообразования, которые действуют только в рамках данных контрактов и благодаря которым эти контракты приносят прибыль» [97].

В то время как муниципальные советы по всей стране вынуждены придерживаться мер жесткой экономии, чтобы сохранять миллионы фунтов каждый год, компания Capita получает свою прибыль. Тревор Роульс из Группы за права съемщиков жилья (Citizen Tenant Panel) Восточного Квинтона на западе Бирмингема говорит: «На данный момент контроля над этими контрактами нет не только у обычных граждан, но и у избранных представителей. И не похоже, чтобы они хотели его получить».

В 1990-х французский социолог Пьер Бурдье назвал такой раскол в капиталистическом государстве конфликтом правой и левой рук. Левая рука — это небольшая группа стоящих на передовой политиков, подотчетных своим избирателям, а правая — «государственная знать», состоящая из невыборных, никому не подотчетных технократов, финансистов, бухгалтеров, банкиров и юристов, которых никоим образом не волнуют нужды и потребности простых граждан.

По мнению Бурдье, правая рука и левая рука уже не знакомы друг с другом и, что еще хуже, правая рука больше не хочет знать, что делает левая. Она сжимает тиски бюджета, и левая рука уже не может выполнять свою прежнюю работу [98]. Раскол, считает Бурдье, отражает «кризис политики», «гражданскую войну» в государственном аппарате, внутри которого увеличивается разрыв между рядовыми служащими и управленцами, между теми, кто избран на государственную должность, чтобы улучшить жизнь людей, и руководящими чиновниками правого толка, прагматично настроенными, которых интересует только частный сектор, бюджет, банковские счета и снижение расходов.

Именно правая рука занимается профессионализацией политики и самой демократии, превращая ее в собственную вотчину. Справа мы видим знатных агентов власти, которые поддерживают высшие эшелоны министерства финансов и его бухгалтерию. Эта государственная знать — новые аристократырантье, элита, которая обладает всеми привилегиями и авторитетом знати в средневековом смысле слова и которая воспринимает эту власть и привилегии как дар божий.

Безусловно, циничных прагматиков хватает и по левую руку, а на стороне правой находятся не только бессердечные госслужащие. Однако с помощью такого сравнения Бурдье старается описать важную борьбу, которая идет в самом сердце капитализма. Трансформация государства и профессионализация политики свидетельствуют о распространении неолиберальной повестки на весь мир. Происходящее в капиталистических государственных аппаратах является основой и подтверждением этой повестки. Это одновременно ее стартовая площадка и воплощение.

Бурдье имел прекрасную возможность наблюдать, как разворачивалась эта борьба во Франции 1980-х и 1990-х, в эпоху президента Франсуа Миттерана, считавшегося социалистом. Бурдье хотел понять, почему социалистическая программа с таким завидным постоянством подрывается и предается. Почему политики с самыми разными убеждениями систематически отказываются представлять общественные интересы? Почему политика левых и правых оказывается удивительно похожей?

Бурдье преподавал в парижском Коллеж де Франс, элитной высшей школе. Он происходил из крестьянской семьи с юго-запада Франции и никак не мог привыкнуть к роли профессионального ученого, окруженного людьми из высших слоев общества. Бурдье не был прирожденным любителем, но дух любителя со временем проник в его интеллект.

Многие свои идеи он озвучивал на открытых для всех желающих семинарах, которые проходили в конце 1980-х – начале 1990-х. Бурдье мог читать лекции о чем угодно, но он выбрал государство, поскольку считал это политически важным. Эти лекции были собраны из кучи заметок, пояснений, расшифровок, ксерокопий и аудиозаписей Бурдье в книгу «О государстве» [99].

В одной из лекций Бурдье делает предположение, что правая рука — метавласть (méta-pouvoir), организовавшая успешную «бюрократическую революцию» (révolution bureaucratique) [100]. Получается, что теперь «бюрократическое поле» превалирует над «политическим полем», элита технократов и бюрократов доминирует в сфере принятия решений практически везде. Представители народа в политической сфере, некогда стоявшие у руля в «провиденциальном государстве», теперь преклоняются перед своими хозяевами-технократами.

Этому соответствует и классовое разделение, которое во Франции напоминает сюжет дешевого детектива: судьи и высокопоставленные государственные служащие всегда богатые, консервативные, буржуазные парижане, а комиссары полиции и простые полицейские, как и сами выборные представители, не могут похвастаться знатным происхождением, приезжают из провинции и говорят на местных диалектах.

Бурдье никогда не считал себя профессиональным доксо-интеллектуалом. Тысячи лет назад Платон говорил о доксософах — «мнимых ученых и ученых видимостей». Бурдье обновляет это понятие, обозначая им псевдоинтеллектуальных профессионалов, которые занимаются красноречивым разглагольствованием. Они на телевидении, в газетах, на TED-конференциях делают все возможное, чтобы продвигать свои работы и карьеру. Обычно их заумные рассуждения оказываются поверхностными. Они знают все медиаклише, правильные слова и обольстительные тропы — во французских медиа полно производителей интеллектуальной доксы, которых Бурдье ненавидел. Они снабжают правую руку государства идеологическими и интеллектуальными обоснованиями, поддерживают ее, совершенствуют и смазывают ее механизмы.

Как и Эдвард Саид, Бурдье верил, что настоящий ученый должен противопоставлять себя доксософам; настоящий ученый критичен, независим и не боится противоречий, он задает вопросы и избегает прожекторов массмедиа. Сам Бурдье очень неловко выглядел перед камерой, иногда специально [101]. В 1990-х, по мере того как политика продолжала свое движение к технократии, он становился все более воинственным: поддерживал рабочих и прекариат, нелегальных мигрантов, угнетенных и обездоленных — обычных любителей, борющихся за свою жизнь.

В декабре 1995 года во время забастовки служащих государственного сектора он выступал среди бастующих на Лионском вокзале Парижа, обвиняя государственную знать в урезании бюджета, в «уничтожении цивилизации» [102]. Бурдье обвинял государство, управляемое правой рукой, в «уходе из секторов общественной жизни, за которые оно раньше отвечало: от обеспечения жильем, общественного телерадиовещания, школ, больниц и т. д. То, что сегодня называют кризисом политики, антипарламентаризмом, в действительности является полной неспособностью государства защищать общественные интересы».

Текущее противоречие взглядов между «просвещенной элитой» и «желаниями народа» Бурдье считал свойственным реакционному мышлению во все времена и во всех странах. Однако сейчас, пишет Бурдье, «оно приобретает новую форму, поскольку государственная знать основывает убеждение в своей правоте на академических квалификациях и авторитете науки, особенно экономики». Не только божественным правом, но также «разумом и современностью предписано правителям — министрам и “экспертам” — осуществлять перемены, а глупость и архаизм, инертность и консерватизм лежат на стороне народа, профсоюзов и критических интеллектуалов».

Бурдье настаивал на том, что демократию нужно спасать от технократов: они украли государство, провозгласили его упадок, сделали общественные блага частной привилегией, превратили пассивных граждан в активных потребителей. Обычные люди, обычные аутсайдеры, должны сопротивляться исторической неизбежности, выдуманной пророками неолиберализма, бороться с ними и, если это возможно, нейтрализовать их.

Бурдье подчеркивает различие, лежащее в основе современной представительной демократии, разделение внутри государственного аппарата, его палат и департаментов. По словам Бурдье, настоящая профессиональная демократия в состоянии разочаровать даже профессиональных политиков, не говоря уже о простых людях. Это пугающий взгляд на то, к чему идет политика, и он напоминает мне об эссе Вальтера Беньямина о Франце Кафке.

Беньямин написал это эссе в 1934 году, в десятую годовщину смерти Кафки [103]. В нем он пишет о Потемкине, профессиональном политике, фаворите Екатерины Великой, депрессивном пьянице. Во время необычайно долгой депрессии он запирается в своих покоях. Входить не разрешается никому, но без его подписи ничего нельзя сделать. Государственные указы скапливаются, политическая жизнь и работа министерств останавливается, начинаются серьезные проблемы.

Но однажды появляется мелкий чиновник Шувалкин. «Что стряслось, ваши сиятельства?» — спрашивает он. Министры объясняют. «Если дело только за этим, — ответствовал Шувалкин, — то предоставьте, господа, ваши бумаги мне, я даже прошу вас об этом». Министрам нечего терять. Шувалкин берет стопки бумаг и отправляется в покои Потемкина. Он входит без стука и сует бумаги под нос прикованного к постели советника. Он обмакивает перо в чернила и протягивает его Потемкину, и тот абсолютно безразлично подписывает сначала один лист, потом второй, а потом их все.

Шувалкин возвращается к министрам, которые с удивлением смотрят на документы. Никто не говорит ни слова, все замерли в недоумении. Шувалкин спрашивает, в чем причина недоумения господ? Потом он смотрит на подписи на документах: «Шувалкин, Шувалкин, Шувалкин…»

Эта история, по мнению Беньямина, предвосхитила работы Кафки за два века до их появления. Шувалкин, как и Йозеф К. Кафки, сталкивается с властью, почти одерживает победу, однако в конце концов уходит ни с чем, обманутый правой рукой государства. Представители власти правой руки таинственны, отрезаны от мира в своих покоях, на темных недоступных чердаках, скрываются за лабиринтами коридоров, их можно увидеть, иногда даже бросить им вызов, но всегда или почти всегда им удается ускользнуть и избежать противостояния. Их власть остается нетронутой.

Согласно древней парадигме демократии, беспристрастная правая рука должна уравновешивать избыток пристрастности левой. Таков, в общих чертах, идеал демократии Платона. В диалоге «Государство» он описывает правление олигархов, «лучших из стражей». Олигархи руководствуются спокойным философским суждением и олицетворяют правую руку государства, удерживающую простых граждан от вмешательства в вершение правосудия, неразумно осуществляемое представителями левой руки, которые нагнетают страсти и дестабилизируют устоявшийся порядок вещей.

В другой своей книге, «Законы», Платон подтверждает, что правила должны диктоваться сверху и не терпеть несогласия. Вместе с тем он настаивает на системе сдержек и противовесов, которая будет обеспечивать мудрое и честное правление стражей. Сегодня большинство этих мер кажется незаслуженно или даже специально забытыми властью. Платон считает, что стражей должны выбирать все граждане. Граждане должны чувствовать, что система представляет их интересы, что они не бесправны, а каждый чиновник должен нести ответственность за свои действия и отвечать перед людьми.

Для Платона очень важны «судьи», контролирующие власть олигархов и следящие за тем, чтобы ею не злоупотребляли. Он пишет: «Ведь не исключено, что кто-то из них [евфинов], изнемогая под бременем своей должности, выскажет или сделает что-либо неправое или у него не хватит сил для достойного отправления своей должности. Вовсе не легко найти правителя над правителями, притом еще выделяющегося своей добродетелью. Однако надо все-таки попытаться найти таких божественных евфинов: этого требует дело» [104].

Давайте перенесемся на несколько тысяч лет вперед. Сегодня роль стражей представительной демократии отличается от той, которую описывал философ. За последние двадцать лет попечительство незаметно преобразовалось в директорство, а государственные служащие теперь представляют частные интересы. В 1970-х годах опека над государством находилась в руках избранных общественных представителей. На муниципальном уровне ее осуществляли члены советов и администраторы, а «городские менеджеры» отвечали за предоставление коммунальных услуг.

Английский социолог Рей Пал так увлекся изучением работы городских менеджеров, что назвал в их честь новое направление социологии: городской менеджеризм. Под менеджерами Пал подразумевает планировщиков, членов городских советов, социальных работников, инспекторов по предоставлению муниципального жилья и других бюрократов из государственного сектора, которые влияли на процесс распределения общественных благ и услуг. Эти чиновники, по мнению Пала, были «общественными стражами», которые определяли жизненные перспективы людей [105].

Какой бы несовершенной ни была эта система, она руководствовалась принципами непредвзятости и справедливого распределения. Городские менеджеры были слугами общества, и их главной политической задачей было честное и справедливое принятие решений. Городские менеджеры проверяли, насколько добросовестно государственные служащие выполняли свои обязанности. Политика должна была служить обществу, быть прозрачной и открытой для коммуникации. «Неравнодушные граждане, — считал Пал, — должны быть в курсе не только доступности ресурсов и инфраструктуры, но также факторов, определяющих политические и моральные ценности тех, кто эти ресурсы контролирует. Мы должны знать, каким образом принимаются решения, влияющие на жизненные перспективы в городском пространстве».

Но в 1980-х и 1990-х стражи городской системы стали примерять на себя новые роли и обязанности. Они начали выходить из поля зрения общества. Они выступили инициаторами приватизации и аутсорсинга коммунальных служб. Вскоре самовольные вмешательства в государственный бюджет стали обычным делом, менеджеры превратились в предпринимателей, а потом и в технократов среднего звена со своим собственным подходом к управлению. Немногим позже новая знать получила политическую и институциональную власть, создав «парагосударство» (как назвал его Ги Дебор). Правая рука, о которой писал Бурдье, сжалась в кулак.

Прозрачность и добросовестность никого больше не волнуют. И хотя менеджеры продолжают исполнять общественные обязанности и функции, теперь они — участники крупномасштабной экспансии частного сектора. Многочисленные профессионалы управляют приватизацией и продажами, и каждый раз, когда им удается заполучить государственный контракт, они считают это экономическим прорывом, но государственный сектор при этом неизменно проигрывает. Возник новый гибридный вид бюрократов государственно-частного сектора, олицетворением которого стали бюрократы европейской «тройки»: Еврокомиссии, Европейского центрального банка и Международного валютного фонда. Эти международные функционеры, венчурные капиталисты, извлекающие прибыль из общественного сектора, теперь определяют жизнеспособность кризисных зон Европы.

Менеджеры и бухгалтеры управляют частными компаниями вроде Moody’s и Standard & Poor’s, которые определяют судьбу городов и регионов по всему миру, давая свою «экспертную» финансовую оценку их кредитоспособности. Важнейшие условия для получения долгосрочного кредитного рейтинга «ААА» (или кратковременного «Prime-1») — урезание муниципального бюджета и приватизация инфраструктуры.

В результате городские активы выставляются на продажу и задешево покупаются менеджерами другого типа, например из хедж-фонда или управляющими частным акционерным капиталом. Эта система больше десяти лет наживалась на корпорациях, оказавшихся в затруднительном положении, а теперь взялась за неблагополучные муниципалитеты по всей Америке.

Инвестиционная фирма Cogsville из Нью-Йорка уже давно покупает на срочных распродажах активы компаний и имущество, изъятое за неплатежи. В 2012 году компания предложила 11,8 миллиона долларов за оптовую покупку заложенной недвижимости — 94 домов в Чикаго, которые выставила на аукцион ипотечная компания Fannie Mae, контролируемая правительством. Дон Когсвиль, генеральный директор Cogsville Group, заявил: «Мы считаем это выгодной покупкой, ниже рыночной стоимости. Думаю, это открывает для нас много возможностей» [106]. Таким образом компания Cogsville стала владельцем целого квартала в чикагском районе Портедж-парк. Blackstone, еще одна нью-йоркская компания, владеет большими участками изъятой за неплатежи или ожидающей сноса жилой застройки в городе Финикс, штат Аризона. Такие инвестиционные фонды, как Cogsville и Blackstone, Oaktree Capital и Colony Capital, вложили около 8 миллиардов долларов в покупку десятков тысяч домов в неблагополучных районах городов Америки.

В 1960-х бедным американцам систематически отказывали в кредитах. Они не могли получить банковские займы и финансовую помощь потому, что зарабатывали слишком мало или жили не в той части города. Население целых районов и представители этнических меньшинств получали отказы в финансовой помощи на приобретение собственности и развитие малого бизнеса. Одним из огромных общественных достижений той эпохи было принятие в 1977 году закона «О местных реинвестициях», который сделал подобную практику незаконной.

По горькой иронии, в последние десятилетия на бедных людей обрушился целый поток займов, зачастую по невероятно завышенным ставкам и со скрытым набором всевозможных доплат. Хищнические кредиты раздули пузырь ипотечных займов в США, схлопывание которого повлекло целую череду арестов собственности за неуплату долгов (свыше 3 миллионов за период с 2007 по август 2010 года). Затем эту собственность выкупали нечистые на руку кредиторы, которым в конечном итоге пришло на помощь федеральное правительство. Это открыло большие возможности для хедж-фондов.

Простые граждане легко смогли бы подвергнуть критичной оценке деятельность стражей профессиональной демократии. Проблема в том, что сегодня пытливый любитель должен быть искушенным экспертомкриминалистом, знающим юристом и талантливым бухгалтером, чтобы разобраться в профессионально составленных в ходе закрытых переговоров контрактах, полных секретных уравнений, непонятных таблиц и юридических примечаний мелким шрифтом. Кроме знания, нужно иметь достаточно свободного времени. Быть благонамеренным любителем, как писал Оскар Уайльд, требует многих вечеров и выходных и большой доли самоотверженности и преданности делу.

Самоотверженные любители снаружи должны добраться до профессионалов внутри и призвать их к ответу перед общественностью. У граждан должен быть доступ в штаб-квартиры и центры технократии и финансовой власти. Происходящее в этих цитаделях профессиональной демократии должно быть более прозрачным. Давление со стороны любителей извне может поспособствовать тому, что левая рука государства выйдет из тени и постарается отобрать демократию у технократов. А это, в свою очередь, может заставить профессионалов снова стать любителями, вернуть смысл своим действиям, стать менее отчужденными, не такими бессильными и, что самое главное, перестать быть заложниками своих хозяев-управленцев.

Сопротивление снаружи может связать внутреннюю и внешнюю стороны. Официальных представителей в правительстве, залах советов, в прогрессивных партиях и профсоюзах могут держать в тонусе крики любителей на улицах, общественные движения, альтернативные медиа на пиратских волнах. Так можно заставить правую руку отвечать вышедшей из оцепенения левой.

Свидетельством этих процессов служит то, что Джереми Корбин стал лидером Лейбористской партии. Люди устали от замешательства постблэровского периода, милибэндизма [107] и реваншизма тори. Традиционный левый курс Корбина кажется новым и свежим многим людям, особенно молодым и бесправным. Он обещает национализировать общественную инфраструктуру, отменить плату за обучение, отказаться от мер жесткой экономии, обуздать жадность корпораций и восстановить демократию. Многим молодым людям нравится шестидесятилетний Корбин, так же как в США им нравится семидесятилетний Берни Сандерс: они оба звучат как старые записи, а старый поцарапанный винил всегда лучше любого новейшего цифрового носителя [108].

С тех пор как Корбин стал лидером лейбористов в сентябре 2015 года, к партии присоединились сотни тысяч новых членов, в основном молодежь и женщины. Шестого мая 2015 года, за день до того, как Кэмерон выиграл всеобщие выборы, в Лейбористской партии было 201 293 члена, а 10 января 2016 года их количество выросло до 388 407. Такой прирост многие называют «эффектом Корбина» [109]. Сейчас, когда я пишу эти строки, их более пятисот тысяч. Возможно, Британия становится свидетелем массового возрождения социализма, пусть в небольшом масштабе, но с убедительным и последовательным набором идей. Против Корбина ополчились медиа, а также представители правой руки из Консервативной и Лейбористской партий. Его самые горячие сторонники — группа Momentum, созданная ультралевыми активистами из Ливерпуля. (Что неудивительно, ведь бюджет города за последние шесть лет был урезан на 58%.) Достаточно ли этого, чтобы вернуть мне интерес к парламентской политике? Я не уверен. Разве что чуть-чуть.

В ходе битвы за лидерство в партии Корбин предложил другой вид представительной демократии, предполагающий большее участие. В рамках кампании «Будущее севера» его команда разослала электронные письма всем членам Лейбористской партии с севера Англии, предлагая поделиться идеями для региональной политики. На основе 1200 ответов они составили и опубликовали программный документ, который призывал к дальнейшему сотрудничеству сторонников партии и широкую публику. Такой подход гораздо интереснее, чем нанимать занудных политических стратегов или компанию McKinsey [110], какой-нибудь аналитический центр или группу «экспертов», которым придется дорого заплатить за то, чтобы они подготовили очередной бесплодный, не имеющий отношения к реальности политический курс.

Корбин изменил модель общения политика с капиталистическими СМИ. Профессиональные критики замечают, что он ведет себя как любитель и долго так не продержится. Но эта модель работает и может работать гораздо лучше. «Чистосердечный подход лидера лейбористов, — гласят заголовки, — бросает новые вызовы журналистам». (Всегда забавно читать, что честность может быть «вызывающей».) «Его не обучали общению с медиа», — пишут одни. Их коллеги парируют: «Он просто настоящий… он хорошо разбирается в том, что делает. Такой способ общения работает, люди видят его подлинность… он просто отвечает на вопросы. Я думаю, что ведущие просто были сбиты этим с толку» [111].

Одновременно с успехом Корбина по всему миру прошли выступления против многолетнего расхищения бюджета компаниями-подрядчиками. Об этой проблеме критики говорили давно: контракты на основе аутсорсинга ухудшают работу городских служб, при этом увеличивая расходы, а накопленные за счет налогоплательщиков средства превращаются в дивиденды акционеров и премиальные выплаты исполнителям. Пару лет назад 140 местных советов в Британии выступили за возвращение коммунальных служб из частного сектора в государственный. В 2010 году Париж вернул в собственность муниципалитета водоснабжение. Ясно, что «ремуниципализация» не панацея, но она как минимум означает больший контроль со стороны избранной власти, а значит, и большую подотчетность. Таким образом жители города смогут влиять на процесс принятия решений, что крайне важно для общественного благополучия.

Похожие изменения происходят с системой энергоснабжения и вывозом мусора в Германии. А также в Нидерландах, Норвегии, Италии и Бельгии. В Британии муниципальный совет Ньюкасла отказался от приватизации ИТ-услуг и сбора отходов. Местное отделение профсоюза работников государственного сектора (UNISON) участвовало в организации общественной кампании, которая поддержала протест рядовых служащих и призывала общественность оказать влияние извне на политиков, избранных изнутри. В результате муниципалитет уступил, приняв резолюцию о внутреннем управлении — «инсорсинг». Хилари Уэйнрайт в своей статье с говорящим названием «Трагедия частного, потенциал общественного» пишет: «Пример Ньюкасла расширяет наше понимание демократии, раскрывая и проблематизируя то, как происходит управление общественными ресурсами» [112].

Общественно-государственное партнерство (public-public partnerships) — еще один многообещающий способ предоставления общественных услуг демократическим путем. Оно легло в основу вдохновляющей инициативы, предложенной профсоюзом норвежских муниципальных служащих Fagforbundet. И хотя кампания имела традиционную цель — протест против приватизации коммунальных служб, профсоюз неожиданно проявил воображение и амбициозность. Задействовав свое любительское начало, он смог изменить структуру общественной администрации посредством «Модели муниципального эксперимента». Благодаря своей сплоченности работники сектора государственных услуг получили возможность участвовать в принятии решений наряду с официальными представителями власти. Хорошо организованные любители-аутсайдеры могут выступить и в качестве инсайдеров, предложив творческую альтернативу для городского бюджета и справедливое распределение услуг, не позволив им таким образом оказаться в руках частного капитала.

Создается впечатление, что основные принципы могут измениться — под влиянием общественного протеста, под натиском любителей, которые хотят активнее участвовать в принятии общественных решений, благодаря дискуссиям о важности «общественных ценностей». Многие начали с подозрением относиться к недоступным служителям правой руки, неподотчетным технократам, Еврокомиссии, к экспертам, нудным политическим стратегам и политическому истеблишменту. Обвинения, в том числе взаимные, посыпались со всех сторон политического спектра, от ультралевой до ультраправой.

Сегодня людей связывает глубочайшее ощущение собственного бесправия. Но разочарование, вызванное ощущением уязвимости, дало новые возможности разнообразным демагогам, которые стали рупором популистского гнева против системы. Они находят козлов отпущения, нападают на старые и новые ветряные мельницы и придумывают что угодно, чтобы удовлетворить свои корыстные интересы и амбиции. Они нападают на обе руки государства. И многие, желая альтернативы, верят им.

И все же, несмотря на то, что политическая культура настолько отравлена дурной верой, встречаются и примеры хорошей веры, о которых стоит говорить. Удвоившееся благодаря Корбину количество членов Лейбористской партии, миллионные демонстрации в поддержку Берни Сандерса, недовольство истеблишментом в Европе и США — все это свидетельствует о том, что в пелене профессиональной демократии появилась брешь, что правая рука сейчас в невыгодном положении. Эти настроения возродили дух противостояния и как минимум несут ясное послание: с нас хватит, нам нужна политика, основанная на других ценностях. Появляется новое видение понастоящему политической политики: конфликтной, разгоряченной, злой. Это громкий призыв к прекращению разделения между представительством и участием, к преодолению того, что так долго было глубокой темной пропастью.

Такой подход к политике обнадеживает, показывая, что государство — не неприступная крепость. В нем есть трещины и противоречия. Эти противоречия дают возможности и перспективы. Суть не в том, чтобы профессиональное буржуазное государство и его заклятый враг, люди, простые любители оказались по разные стороны баррикад, результатом чего стало бы «двоевластие», о котором говорил Ленин перед большевистской революцией. Демократия — более текучая реальность, она перетекает от правой руки государства к его левой руке, от его профессиональной ипостаси к любительской.

Другими словами, демократия — двойное действие, а не двоевластие. Суть дела в объединении достаточного количества аутсайдеров с товарищески настроенными инсайдерами, чтобы изменить порядок изнутри. Речь не идет о простом противостоянии «внутреннего» и «внешнего»: внутренняя борьба должна сочетаться с давлением извне. Они должны совмещаться в любой версии прогрессивного, основанного на всеобщем участии будущего. Из этого объединения может вырасти демократическое государство, отвечающее нуждам людей. Возможно, даже нуждам любителей.

Несколько лет назад в норвежском Бергене был учрежден «Любительский совет по культуре» — «зонтичная организация для всех, кто занимается культурной деятельностью в свободное время». Он призван помогать развитию любительской культуры и включить ее в городскую общественную инфраструктуру. Любительский совет по культуре присутствует на муниципальных собраниях и содействует созданию новых культурных инициатив. «Мы помогаем нашим организациям найти подходящее помещение и советуем, как получить грант… Мы способствуем созданию связей между разными способами культурного выражения, обмену опытом, идеями и установлению новых контактов». Кто может присоединиться? «Членами могут стать все культурные организации, активные в сфере любительской культуры и/или осуществляющие культурную деятельность на добровольческой основе».

Наконец появилось то, за что стоит голосовать…

7. Гений любознательности

Величайшим ниспровержением эксперта совершенно неожиданно оказывается эссе «Поэт современной жизни», написанное Шарлем Бодлером в 1863 году. Это произведение об искусстве и современности знаменито по многим причинам, но едва ли когда-нибудь получало признание за то, чем я его считаю: это провозглашение интеллектуального любительства и критика профессиональной специализации.

Бодлер описывает любительство «особого человека», который не ищет ничьего одобрения. Он враг того, что сегодня считают успехом. Он не выставляет свою работу на продажу. Его искусство по-настоящему независимо, он подписывает работы собственной душой. И этот человек не хочет, чтобы Бодлер использовал его имя, он желает остаться инкогнито. «А недавно, узнав, что я задумал написать о его творческом облике и таланте, он настойчиво потребовал, чтобы я не упоминал его имени, а работы его рассматривал как анонимные» [113]. Так что Бодлер называет его просто К. Г. За этими инициалами скрывается Константен Гис, художник современной жизни, остающийся в тени Другого современного эксперта [114].

Гис — не обычный художник. Он не «профессиональный специалист», беседа с которым «ограничена крайне узким кругом». Гис, напротив, «гражданин мира», как пишет Бодлер, «человек света». Гис не терпит ярлык специалиста, он даже не любит, когда его называют «художником». Он не желает быть привязанным к профессии, как крепостной к земле или бухгалтер к своим расчетам. Гис интересуется целым миром и хочет узнать, понять, оценить все, что происходит на поверхности нашей планеты, все ее чудеса и ужасы. Он хочет быть связан со всем и изображать это маслом на холсте, карандашом, углем или акварелью на бумаге. Разве может кто-либо настолько открытый быть экспертом, наемным работником?

Гис «страстно любит страсть». Бодлер ищет подходящие слова, чтобы описать Гиса, и называет его «духовным гражданином мира» [115]. Это значит чувствовать себя частью гораздо большей реальности с обширным горизонтом, принимая ее необъятность и считая ее своим домом. Благодаря такому духу джойсовский Стивен Дедал оказывается в мире большем, чем жизнь: «Клонгоуз Вуд Колледж, Сэллинз, графство Килдер, Ирландия, Европа, Земля, Вселенная».

Это в корне отличается от нашей сегодняшней реальности. Царящий в ней культ экспертов связан с пресыщенностью, которую Гис ненавидит: самодовольное всезнание, добровольное ограничение собственных горизонтов рамками интеллектуальной специальности. Гис презирает саму мысль о том, что можно знать все, что можно все увидеть и сделать, и готов проклясть всех тех, кто зарабатывает себе на жизнь этим всезнанием. В современном обществе очень многим заведуют пресыщенные интеллектуалы из аналитических центров и выпускники бизнес-школ, которых уже ничем не удивить. Гис и Бодлер предали бы все это анафеме. Они оба старались сохранить романтическую открытость и скрытую мудрость, которые сегодня нужны как никогда раньше.

Шедевр Бодлера, сборник «Цветы зла», состоит из более чем ста стихотворений, полных горечи и радости. Бодлер продолжал добавлять стихи и после первого выхода сборника в свет в 1857 году, а окончательное издание «Цветов зла» появилось в 1868 году, уже после смерти поэта. В «Цветах зла» часто повторяется мотив физического и психологического одиночества великой музы Бодлера, Парижа, его сладострастной атмосферы, фантастического ландшафта с монстрами, скрывающимися за каждым углом. Постоянно возникают темы, затронутые в стихах «Сплин» и «Идеал». Бодлер старается преодолеть сплин, стремится к искусству и любви, ищет свой идеал. Но сплин не перестает его мучить. (По словам Виктора Гюго, в «Цветах зла» чувствуется «новый трепет».)

Вальтер Беньямин был очарован Бодлером не меньше, а может, и больше моего. Он видел в Бодлере не просто отчужденного мечтателя эпохи позднего романтизма, а социального поэта. Беньямин считал, что Бодлер осознавал формирующие силы современного городского капитализма. Он понимал, что личное непременно становится политическим и что личность волей-неволей поглощается водоворотом современной жизни. Это было новым, абсолютно современным парадоксом: с одной стороны — неограниченная свобода, а с другой — порабощение культурой потребления. Не зря Беньямин назвал Бодлера «поэтом в эпоху зрелого капитализма» [116].

Бодлер не считал поэзию своей работой или специальностью, несмотря на то, что ему за нее иногда платили. Он с радостью занимался бы ею забесплатно, что ему обычно и приходилось делать. Он знал, что при зрелом капитализме у поэта-гуманиста не много вариантов работы. Сегодня их, возможно, меньше, чем было тогда. Художнику всегда трудно заработать себе на жизнь. Согласно подсчетам, за двадцать лет литературного труда Бодлер получил 10 тысяч франков, то есть около 1300 фунтов. Одно из первых опубликованных произведений, сатирическое эссе, дополненное стихами в прозе, описывает эти трудности — «Как платить долги, если вы гениальны» [117].

Бодлер никогда не рассматривал себя как профессионального поэта или критика. Это было не самоуничижением, а своего рода самоутверждением, изящным шагом в сторону неприспособленного, неассимилированного любительства, свободного аутсайдерства. Жизненных сил Бодлеру придавало погружение в современность, создание разнообразных образов, от провокатора до денди, от соблазнителя до моралиста. И хотя он писал в одиночестве, которое может показаться невыносимым, его работы всегда обращены к широкой публике. Многие стихотворения публиковались не в литературных обозрениях, а в газете Le Figaro. Это были ни с чем не сравнимые фельетоны блуждающего репортера, эпизоды современных скитаний, описанные странствующим поэтом. Они скорее провоцировали, чем умиротворяли, и говорили не о пустяках и банальностях, а о страсти и политике.

«Поэт современной жизни» был написан как фельетон в трех частях для газеты Le Figaro. Его самая вызывающая часть называется «Художник — человек большого света, человек толпы и дитя». Порядок слов в заголовке отмечает обращение к любительскому — но от этого ничуть не менее точному — мышлению. Переход от художника как специалиста к человеку большого света, а потом от человека толпы к ребенку ослабляет контроль над реальностью и правдой, о котором мечтает любой эксперт.

Бодлер распознал в Гисе подобного себе любителя. Бодлер — поэт поэта современной жизни. Он ради собственного удовольствия писал критические статьи о таких художниках, как Гис, который, в свою очередь, писал и рисовал тоже для собственного удовольствия. Но Гис, как и Бодлер, был движим серьезными намерениями. У них в головах жило целое тайное общество. Бодлер вспоминает один из своих визитов в мастерскую Гиса:

«А теперь, в час, когда другие спят, — пишет Бодлер, — наш художник склоняется над столом, устремив на лист бумаги те же пристальные глаза, какими он недавно вглядывался в бурлящую вокруг него жизнь; орудуя карандашом, пером, кистью, с размаху выплескивая воду из стакана до самого потолка, вытирая перо о полу рубашки, он полон пыла и напора, он спешит, словно боится, что образы ускользнут от него, он ссорится сам с собой, подталкивает самого себя» [118].

Это замечательное описание художника за работой. Гражданина мира в своем мире. Бодлер описывает и следующий день: «Когда г-н Г., просыпаясь, открывает глаза и видит буйные лучи солнца, заливающие его окна, он говорит себе с сожалением и раскаянием: “Какой властный призыв! Какой праздник света! Вот уже несколько часов повсюду сияет свет! Свет, упущенный из-за сна! Как много освещенных вещей я мог бы уже увидеть — и не увидел!” И он выходит из дома! Он смотрит, как течет поток жизни, величественный и сверкающий».

Отправной точкой для гения Гиса послужила его любознательность, пишет Бодлер. Любознательность важна как для тогдашних граждан мира, так и для современных любителей. Подобно Бодлеру, Гис был одержим любознательной страстью к жизни, он вечно искал что-то новое. Эти поиски служили не самоутверждению за счет уже известного: их целью было неизвестное, «непреходящая ценность новизны». Для Гиса «любопытство стало роковой и непреодолимой страстью». Бодлер легко мог сказать то же самое о себе. Любопытство не дает ответов и не провозглашает известные истины, но задается вопросами, стараясь понять, почему и зачем. Любопытство означает усердие и заботу, с одной стороны, и пристальное изучение скрытого и кажущегося незначительным — с другой. Но часто как раз то, что кажется незначительным, и вызывает любопытство. Быть любознательным — значит искать, но не всегда находить. Этот поиск может походить на слова Сэмюэля Беккета из новеллы «Худшему навстречу»: «Попробуй еще. Провались еще. Провались лучше».

И хотя Гис рисовал денди и фланеров, Бодлер ясно дает понять, что художник не был ни тем ни другим. Денди и фланеры стремятся к холодному отчуждению, безразличной сдержанности, почти как сегодняшние эксперты, к которым обращаются за бесстрастным прагматизмом. Беспристрастность эксперта проявляется через числа и показатели, скрывается за презентацией в PowerPoint, спокойным голосом озвучивая «факты», а не мнения. Эксперты звучат убедительно, лишь вооружившись данными и результатами. Для них, как и для денди Бодлера, пресыщенность объясняется «соображениями тактическими или кастовыми». Это не значит, что любители непременно справились бы лучше, чем эксперты. Проблема в другом: эксперты становятся опасны из-за пресыщенности и нехватки любознательности.

От одухотворенных граждан мира исходит жар, а не холод. Они находятся в состоянии «вечного выздоровления». Выздоровление — странное понятие, заимствованное Бодлером у Эдгара Алана По. В 1852 году Бодлер благосклонно писал о балтиморском поэте и критике в литературном журнале Revue de Paris, а в середине 1850-х перевел его «Ворона» и «Таинственные рассказы»,

обнаружив удивительную духовную близость, похожий темперамент, взгляд на жизнь и искусство. Выздоровление означает восстановление после болезни, поразившей тебя до экзистенциального основания, когда ты оказался на волосок от смерти. Это шок осознания, понимания того, кто ты на самом деле. «Просто дышать — и то казалось наслаждением, — говорит выздоравливающий у По в “Человеке толпы”. — У меня появился спокойный и в то же время пытливый интерес ко всему окружающему». Бодлер развивает идею По. Он говорит, что выздоровление «можно сравнить с возвратом к детству», прогрессом через регресс, возможностью еще раз посмотреть на мир глазами ребенка: со свежестью и «необычайной остротой».

Дети, по словам Бодлера, вечно «пьяны». Они пьют все цвета и формы. Одно из первых слов, которые произносит ребенок и не перестает повторять, пока не получит ответ, — почему. Почему так, почему этак? Мир полон тайн, и они хотят понять его, они ловят каждое слово. Бодлер настаивал, что взрослые должны «опьянеть», никогда не терять способности удивляться, как дети, или же обрести ее вновь. Он говорил, что всегда нужно быть пьяным, и только это имеет значение. «В этом все: это единственная задача… Чем? Вином, поэзией или истиной — чем угодно. Но опьяняйтесь!» [119] Найдите свою страсть, опьяняйтесь ею, исследуйте ее, удивляйтесь, будьте любознательны. Похоже, в этом и заключается мысль Бодлера, «чтобы не ощущать ужасный груз Времени, который давит нам на плечи и пригибает нас к земле».

Талант, по мнению Бодлера, «и есть вновь обретенное детство, но детство, вооруженное мужественной силой и аналитическим умом, который позволяет ему упорядочить в процессе творчества сумму непроизвольно накопленного материала». Что это, как не неутомимость любителя? «Глубокое и радостное любопытство наделяет детей пристальным взглядом, — писал Бодлер, — и наивным жадным восторгом перед всем, что ново, будь то лицо, пейзаж, свет, позолота, краски, переливающиеся ткани, очарование красоты, оттененное изяществом одежды» [120].

Бодлер просит нас видеть в Гисе взрослого ребенка, «человека, который до сих пор обладает гением детства». Гис — «вечный выздоравливающий». Для него ни одна грань жизни не потускнела. Его страсть все видеть и все чувствовать отличается от дендизма. Его самая большая страсть, его

«призвание», как выразился Бодлер, «в том, чтобы слиться с толпой», видеть и чувствовать естественную страсть обычной жизни, какой бы хорошей или плохой она ни была. Толпа — стихия Гиса. Он хочет смешаться и сжиться с людской массой, с ее суетой, движением, «летучей изменчивостью и бесконечностью». Гис хочет жить вне дома и при этом чувствовать себя дома повсюду. Он «проникает в толпу, словно в исполинскую электрическую батарею». Он — «поклонник жизни», который, как памятно высказался Бодлер, «делает весь мир своей семьей» [121].

Поклонник жизни охватывает весь мир, превращаясь в часть того, что Бодлер назвал «вселенской общностью», человеческим сопереживанием и земным, мирским сообществом. Там внизу, в толпе, «“я”, которое ненасытно жаждет, может насытиться “не-я”» [122]. Бодлер цитирует г-на Г., рассказывая: «Как-то раз, в одной из тех бесед, которые он озаряет своим проникновенным взглядом и выразительным жестом, г-н Г. сказал: “Если человек не подавлен тяжким горем, поглощающим все его душевные силы, и при этом скучает среди большого скопления людей, он просто дурак и тупица, и я его презираю!”»

Становится ясно, почему ни Бодлер, ни Гис не были бы высокого мнения об экспертах, о тех, кто избегает толп и считает себя интеллектуально выше людской массы. Эти люди должны выйти из залов для совещаний и увидеть мир за таблицами и схемами. Они смотрят сверху вниз отсутствующим взглядом, не погружаясь в мир. Они здесь, чтобы указывать, а не узнавать. Эксперты приезжают в командировку в какие-то забытые богом места и проводят там всего несколько дней. Всемирный банк дает рекомендации по развитию инфраструктуры и управлению, безусые консультанты из компании McKinsey, «профессионалы в области информации и исследований на глобальном уровне», собирают и сопоставляют данные онлайн, издалека, занимаясь с проектами, для которых у них, несмотря на ученые степени, нет ни опыта, ни сочувствия.

Эти эксперты должны сбросить свой «ореол», как сказал бы Бодлер, взглянуть на реальную жизнь, научиться ей. Бодлер пишет: «“Газет де Трибюно” и “Монитер”, развлекая читателей картинками из жизни высшего света и беспорядочного существования тысяч обитателей городского дна — преступников и продажных женщин,— убеждают нас, что стоит только открыть пошире глаза, и перед нами предстанет героизм наших современников» [123]. Париж полон поэтического и удивительного, его великолепие проникает и раскрывается повсюду, «но глаза наши его не замечают». Наше представление об эпичности далеко от реальности. Мы видим только «официальную» историю, воплощенную в фактах и образах. Трудность в восприятии современного героизма состоит отчасти в том, что нужно выйти за свои рамки и увидеть его, обладать достаточным любопытством для его распознания и воображением для творческого превращения. Бодлер придает воображению почти такое же значение, как и любознательности. Эти чувства идут рука об руку и питают друг друга. Он называл воображение «королевой способностей».

Тема воображения занимает значительное место в сборнике критических статей «Салон 1859 года». Со свойственной ему иронией Бодлер обличает профессиональных художников, которые, приспосабливаясь к доктрине, занимаются только тем, что «копируют природу». Ничего не приносит им большего удовлетворения, чем ее тщательное воспроизведение. Однако, по его мнению, человек, одаренный воображением, мог бы возразить этим поклонникам природы: «Я нахожу бесполезным и скучным изображать реальность, ибо ничто в этой реальности меня не удовлетворяет» [124]. Одаренный воображением человек мог бы, исходя из более философской точки зрения, поинтересоваться у поклонников природы: «так ли уж они уверены в существовании внешнего мира, а может, они сочтут этот вопрос смехотворным, — но так ли уж они уверены, что им доступно знание всей природы, всего, что она в себе содержит». Утвердительный ответ, по словам Бодлера, «был бы пределом бахвальства и несообразности». «…И если, — добавляет он, — вышеозначенным педантам не по вкусу такое истолкование их нравов, то они, видимо, имеют в виду просто-напросто следующее: “Мы сами лишены воображения, так пусть же в нем будет отказано и всем остальным”».

Бодлер восхищается воображением: его таинственностью, тем, как оно возбуждает и провоцирует, тем, что оно создало мир. Разве из этого не следует, что оно должно миром править? Он пишет: «Именно благодаря воображению мы постигли духовную суть цвета, контура, звука, запаха. На заре человеческой истории оно создало аналогию и метафору. Воображение разлагает мир на составные элементы и потом, собирая и сочетая их по законам, исходящим из самых недр души, воссоздает новый мир, вызывая ощущение новизны» [125]. Нет ничего более прекрасного, чем «богатое воображение, располагающее к тому же огромным запасом наблюдений». Бодлер считает, что воображение «восполняет» природу и «содержит в себе также и критическое чутье». Потерять воображение — значит следовать «чисто условным и совершенно произвольным правилам, которые не исходят из человеческой души, а простонапросто навязаны рутинной манерой…» [126]

Одна из главных мыслей Бодлера о воображении состоит в том, что оно дает человеку возможность представить себя самого. Воображение позволяет повзрослеть, сохранив молодость. Благодаря ему мы развиваемся и достигаем зрелости. Воображение помогает работать над собой, сделать шаг в мир, вообразить себя в бесконечной реальности, полной удивительного. «Возможности воображения беспредельны», — говорит Бодлер. Только подумайте, как было бы замечательно, если бы при помощи «королевы способностей» мы выбрались за тюремные стены фактов.

Благодаря воображению мы могли бы стать верными себе, а не рутине, освободиться от условностей и сохранить чувство поэтического вдохновения собой и миром. Видимая вселенная — всего лишь склад образов и знаков; Бодлер говорил, что «воображение усваивает и претворяет». С помощью воображения мы сможем создать собственный героизм повседневной жизни. Герой Бодлера бежит от апатии и рутины, ведь желание «сбежать» живет глубоко в сердце человека. Быть свободным, считал Бодлер, значит жить интенсивно. Интенсивность оспаривает действительность существующей реальности, но и сама эта действительность выступает против интенсивности опыта, старается подавить и приручить ее. Поэтому Бодлер осуждал свое время и потому осудил бы и наше [127].

В моей жизни случалось, что Бодлер был мне просто необходим. Когда я чувствовал себя оторванным от мира и одиноким, я читал его, и эти чувства отступали. Скоро я даже начал утверждаться в своем одиночестве и наслаждаться им. В драматичной ситуации Бодлер помогает стать частью драмы и почувствовать себя лучше. В мечтах я часто следовал за Бодлером: одетый, как и он, в черное, я угрюмо бродил по какому-нибудь городу, сливаясь с его призрачным дном.

В предместье, где висит на окнах ставней ряд,

Прикрыв таинственно-заманчивый разврат,

Лишь солнце высыплет безжалостные стрелы

На крыши города, поля, на колос зрелый —

Бреду, свободу дав причудливым мечтам,

И рифмы стройные срываю здесь и там;

То, как скользящею ногой на мостовую, Наткнувшись на слова, сложу строфу иную.

О новые цветы, невиданные грезы,

В земле размоченной и рыхлой, как песок,

Вам не дано впитать животворящий сок! [128]

Угрюмость Бодлера дает наслаждение. Однажды его спросили, почему он всегда одет в черное, будто носит траур. Бодлер ответил, что его черный сюртук «олицетворяет душу общества». И, кроме того, «все мы ходим на похороны, те или иные».

Такой дух едва ли вписывается в профессиональную атмосферу. Бодлер играет с двусмысленностью. Его любительство комично и иронично. Эта двусмысленность не скрывает неопределенности, она честна, полна ясности и напряжения. Он — странствующее противоядие против принятых профессиональных ролей, мер и шаблонов. Если вы соответствуете шаблону, от этого трудно избавиться. Гораздо труднее стать любителем жизни, чем ее экспертом. Экспертам непросто выбраться из стальной клетки, в которой они одновременно охранники и заключенные. Во многом это завязано на «экономике репутации», маркетинге и индустриализации личности, брендинге специальных навыков, преклонении перед положительными оценками клиентов. Вы можете вообразить, чтобы Бодлера или Гиса волновала их репутация?

Администрации университетов требуют от ученых представить свои исследования с помощью нескольких точных определений, на основании которых формируется база данных о специализации членов каждого факультета, «списки экспертов». В результате такого специфического брендинга, который используют все университеты и исследовательские центры, мы получаем интеллектуальный профиль ученого, урезанный всего до полудюжины ключевых слов. Как же определить лучшего из лучших, самого экспертного эксперта?

Чтобы проникнуть в глубины дивного нового мира экспертов, можно прибегнуть к помощи «Академии экспертов», «профессиональной организации по установлению и продвижению высоких объективных стандартов для экспертов». (Остается непонятным, что значит «объективных».) Здесь вы можете найти применение своему опыту, найти работу или сами кого-то нанять. Академия была основана в Лондоне в 1987 году и «является как профессиональным сообществом, так и органом оценки, первой в своем роде единой базой независимых экспертов со всего мира, обладающих обширным опытом в профессиональной, коммерческой и промышленной сферах». Кроме того, Академия организует комплексные курсы по развитию навыков «медиаторов», «посредников» и «экспертов по принятию решений».

Однажды попав в список экспертов, вы, вероятнее всего, там задержитесь. Однажды эксперт — всегда эксперт. Вам отныне уготована одна роль. Выбраться из своей категории и попасть в другую вам вряд ли удастся. Вас не выпустят за границы выбранной некогда дисциплины, на новые интеллектуальные территории, туда, где у вас нет ни квалификации, ни репутации. Специализация не признает междисциплинарности и любознательности. Она останавливает полет воображения, заставляет отказаться от удовольствия не знать, что делаешь, от проб и ошибок, без которых не бывает прогресса. Настоящая специализация — процесс, который длится всю жизнь, а не продукт, получаемый в результате обучающего курса.

В условиях гегемонии экспертов труд любителей никогда не будет цениться. Стать любителем — значит, как говорил Бодлер, «быть проклятым навсегда». Это станет большим счастьем и вечным бременем, бесконечным вызовом, проклятием и благословением. Это станет борьбой за собственную подлинность, за возможность говорить правду о себе в обществе, которое требует врать, чтобы быть в игре. Путешествие, в которое приглашает нас Бодлер, навсегда приговаривает к поискам призрачного идеала.

8. Конек

Одно из моих любимых произведений о политике идентичности — сказка «Румпельштильцхен», записанная братьями Гримм древняя история, которой около четырех тысяч лет. Я много раз читал ее вместе с дочкой. Больше всего нам нравится, как Тони Росс [129] изобразил гоблина, о котором незаслуженно идет дурная молва [130]. Гоблина принято считать злодеем, тогда как настоящие злоумышленники — мельник, его дочь и король — считаются добрыми и честными, и именно они в конце концов живут долго и счастливо. Но гоблин Румпельштильцхен — единственный, кто честно держит свое слово. Чем старше я становлюсь, тем больше ассоциирую себя с Румпельштильцхеном, а его — с тем городом, откуда я родом. Может быть, ливерпульское происхождение заставляет тебя сочувствовать аутсайдерам, людям с периферии, гоблинам? Может быть, это помогает понять, насколько древняя сказка проникнута идеологией? Гоблина не интересуют деньги и статус. Так почему же общество заставляет наших детей ассоциировать себя с королем, отцом и дочерью, которые стремятся к ним?

Мельник — врун, который отдает свою дочь королю, убедив его, что она может перепрясть солому в золото, на что она, конечно же, не способна. Мерзкий жадный король впечатлен. Он забирает дочь мельника и запирает в подземелье с прялкой. Ради такого богатства король не остановится ни перед чем. «Садись-ка за работу; если ты в течение этой ночи до завтрашнего раннего утра не перепрядешь всю эту солому в золото, то велю тебя казнить», — говорит он. Наступает ночь, девушка заливается слезами, не зная, как выполнить тщеславное обещание отца.

Вдруг появляется маленький гоблин и сочувственно спрашивает, почему она плачет. Узнав, в чем дело, он смеется. «И это все? — спрашивает он, — я справлюсь с этим в мгновение ока». По мнению гоблина, чтобы напрясть золота, особого ума и усилий не требуется (достаточно взглянуть на работу фондовой биржи). Румпельштильцхен знает, что деньги — не главное, в жизни есть и другие ценности, а самореализация может быть бескорыстной и творить чудеса. Он прядет золото в обмен на ожерелье с шеи девушки. Наутро король восхищен. Следующим вечером Румпельштильцхен возвращается и прядет еще больше золота в обмен на колечко. И снова король счастлив. На этот раз девушке больше нечего дать гоблину, и она обещает ему своего первенца. Тогда он наполняет золотом всю комнату, и король, вне себя от радости, женится на дочери мельника в тот же день.

Все королевство радуется свадьбе, а потом и рождению красивой дочери королевы. Когда гоблин узнает об этом, он возвращается за ребенком. «А теперь отдай мне то, что пообещала», — говорит он. Королева плачет, падает на колени и умоляет его не забирать ребенка. И гоблин, снова пожалев ее, говорит: «Я тебе даю три дня сроку. Если тебе в течение этого времени удастся узнать мое имя, то ребенок останется при тебе».

Но королева решает схитрить и посылает слугу, чтобы тот разузнал имя гоблина. Слуга возвращается с радостной вестью: он нашел хижину гоблина и услышал, как тот напевал свое имя. На следующее утро гоблин снова приходит к королеве. Она называет его имя, и он «со злости так топнул правою ногою в землю, что ушел в нее по пояс, а за левую ногу в ярости ухватился обеими руками и сам себя разорвал пополам». Никто больше о нем ничего не слышал, а король, королева и маленькая принцесса жили долго и счастливо, и все такое прочее.

Извращенная и мелочная система ценностей прививается нам с детства. Если следовать правилам, получишь соответствующее вознаграждение и будешь жить счастливо до конца своих дней. В сказке показывается, что победители делают то же, что правящий класс: врут и обманывают, бахвалятся и нарушают договоры. Они готовы шпионить за вами, если это потребуется, и всегда найдут кого-нибудь, кто за них сделает грязную работу. Они не держат свое слово. Королева нарушает условия договора. Короля не интересует ничего, кроме богатства, он даже не любит женщину, на которой женился. Все они двуличны и коварны. Они — хитрые обманщики, которые только и думают о

том, как нажиться на других, все, кроме уродливого гоблина Румпельштильцхена.

Тем не менее их лживые намерения представляются добросовестным и порядочным способом достижения успеха, в отличие от честных, хотя и грубых намерений гоблина. Они — ролевые модели общества. Они живут нормальной, привычной жизнью в реальности, которую формируют профессионалы.

Подготовка к посвящению в «профессионалы» начинается рано. Этот путь навязывается даже при помощи сказок, которые читают детям перед сном. Разоблачить скрытый в них смысл и сопротивляться ему — задача не из простых. Родителям нужно приложить огромные усилия, чтобы сойти с прямого и узкого пути, который, начавшись в детстве, никогда не заканчивается. С каждым шагом вас заставляют выбирать то, что считается «правильным», и стремиться к «успеху», ведь это единственная гарантия счастливой жизни.

Гоблины проигрывают.

Мне никогда не удавалось следовать по этому прямому и узкому пути. Я был безнадежным неудачником, плохо учился в школе, не справлялся ни с чем, ну почти ни с чем: кое-как получил аттестат о среднем образовании, окончив среднюю школу Куорри Бэнк, альма-матер Джона Леннона, не имея абсолютно никакого представления о том, что делать со своей жизнью, и не питая никакого энтузиазма насчет работы. Я не хотел быть ни рок-звездой, ни комиком, ни футболистом, чего обычно ожидают от выходцев из Ливерпуля. Отчасти в этом виновата школа. Лишь окончив ее, я открыл в себе талант, развитию которого она никогда не способствовала. Ни один центр по трудоустройству не принимал его во внимание, учителей не интересовал мой нестандартный ход мышления. Я любил читать и писать, любил писать о том, что сделал, о книгах, которые прочел, и о людях, которых встретил. Но я описывал вещи в странной манере, которая не имела ничего общего ни с одной учебной программой. Дома меня тоже не поддерживали: хотя мои родители были очень любящими, книг у нас в доме не водилось. Отец никогда не читал, мама — очень редко. Они оба трудились на предприятиях в районе Спик: отец — на машиностроительном заводе, мама — на фармацевтической фабрике. Из-за войны они окончили школу в двенадцать.

У меня, наверное, всегда была эта страсть. Но в школе я никого не интересовал, потому что, как всем казалось, школа меня тоже не интересовала. На дворе стоял 1976 год, я вступил во взрослую жизнь, приготовившую мне немало испытаний, как одинокий Румпельштильцхен. Как раз в это время Sex Pistols выпустили свой хит «Anarchy in the UK», а экономический кризис нанес тяжелый удар. Это была эра разрастающегося абсурда, психологического отчуждения и уничтожения промышленности, так что мантра Sex Pistols «БУДУЩЕГО НЕТ» казалась заглавием моего личного манифеста. «В чем смысл?» — спрашивал Джонни Роттен. Смысла я не видел. Я шел по пути гоблина.

Это десятилетие было отмечено чувством потерянной невинности, моя юность растворилась в сырости бесконечно серого Ливерпуля. Я был обречен — и это могло стать моим спасением. Но разве можно было это спланировать? Как я мог заранее помыслить кривую дорогу самопознания и самобичевания? Откуда мне было знать, что прячется во мне? Чтобы понять, потребовалось время, потраченное на бесполезное самокопание, много тоски и боли. И все равно процесс остается незавершенным, он требует дальнейших усилий и уступок.

В некотором смысле я все еще ищу себя, и это одна из причин, по которым я пишу эту книгу. Мы следуем по извилинам жизненного пути в поисках своей страсти, стараемся найти то, что английский писатель XVIII века Лоренс Стерн называл «коньком», что-то, что пробуждает интерес и заполняет мысли. Конек, по словам Стерна, несет нас по пути любознательности, любительскому пути открытий и бесконечного познания. Стерн тоже писал сказки, за десятилетия до братьев Гримм, только это были сказки для взрослых.

В романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», изданном в девяти томах между 1759 и 1767 годом, Стерн задается вопросом: разве не было даже у мудрейших из людей своих коньков, «монет и ракушек, барабанов и труб, скрипок, палитр, — коконов и бабочек?» [131] Мы без оглядки мчимся на своем коньке, и это доставляет нам невообразимое удовольствие. Стерна не заботят материальные богатства и сокровища, он не думает о том, чтобы переплести солому в золото. Конек, которого лелеял дядя Тоби, один из главных героев его книги, был реконструкцией осады Намюра 1692 года на лужайке за усадьбой в деревне Шенди. Милый чудаковатый дядя Тоби был больше увлечен миниатюрными играми в войну, чем настоящими и смертоносными военными играми [132]. Конек — скорее любимое дело, а не профессиональное призвание. По словам Стерна, это «все, на что мы стараемся сесть верхом, чтобы ускакать от житейских забот и неурядиц». На своем коньке мы преодолеваем извилины судьбы, а не следуем по прямому и узкому пути.

Прямой путь — просто последовательность одних и тех же нот. В нем нет музыки. Стерн, напротив, изображает изменчивый путь человека: извилистый, причудливый, музыкальный и волнующий, как сама жизнь. Ритм жизни и сознания прерывист и непостоянен, он зацикливается и скачет, отражая жизненные неудачи и удары судьбы. В одном эпизоде в «Тристраме Шенди» капрал Трим размахивает своей тростью, восхваляя путь свободного человека. Стерн очень живо описывает изогнутую траекторию ее движения, на случай, если у нас возникнут трудности с тем, чтобы ее представить или воспроизвести. Эта пляшущая траектория противоречит всем расчетам, опровергает логические соображения, отказывается двигаться к своей цели без отклонений и отлагательств, как поступают успешные профессионалы Лиги плюща.

Запутанный рассказ о Тристраме пронизывают нити разных историй, многие из которых произошли еще до его рождения. Так переплетаются тропы, по которым шел осел. Есть что-то очаровательное в этом медленном, совершенно любительском животном, которое упорно несет по жизни свой груз [133]. Беспорядочная противоречивость осла разрушала упорядоченную линейность такого непревзойденного профессионала, как Ле Корбюзье, знаменитого архитектора и планировщика. «Человек идет прямо, — писал Ле Корбюзье, — потому что у него есть цель, он знает, куда он идет. Избрав себе цель, он идет к ней не сворачивая. Осел идет зигзагами, ступает лениво, рассеянно; он петляет, обходя крупные камни, избегая крутых откосов, отыскивая цель; он старается как можно меньше затруднить себя». Правящий класс ненавидит кривые.

Кривая подразумевает неизвестность. Вы не можете заранее знать, что случится, вам точно не известно, к чему вы движетесь и чего хотите достичь. Это невозможно знать наверняка в шестнадцать или семнадцать лет, когда вы должны сдать экзамены, выбрать специальность, решить, что будете изучать в университете, выбрать карьеру на всю жизнь. Это пугающая перспектива. Общество уже подготовило вашу личную траншею. Вы должны идти по ней прямо. Невероятно трудно выбраться из нее, оставить намеченный путь, чтобы попробовать что-то другое, почувствовать, каково это. Мы поступаем так, как обязаны, делаем то, чего от нас ожидают. С детства мы запрограммированы на результат в школе, на работе, в жизни. Мы выучили наизусть предназначенные нам роли, отрепетировали и вжились в них.

Некоторые люди находят свой конек, становятся гордыми и страстными любителями. В свободное время на выходных и по вечерам они мастерят что-то в гараже, копаются в огороде и ухаживают за любимым садом, готовят необычные блюда, играют или поют в группе, клубе или баре. Конек — личное дело каждого, иногда даже тайная страсть, хотя иногда на нем скачут в окружении других. Обычно у него нет ничего общего с работой, и именно поэтому это любимое дело, как бы хорошо или плохо оно ни получалось. Многие нашли свой конек, который противоречит их специальности, иногда очень важной и высокооплачиваемой.

Сколько британских юристов обнаружили свое призвание благодаря популярному кулинарному телешоу The Great British Bake Off? Эта передача вдохновила домашних кулинаров развить преданное любительство в настоящее призвание. Эти люди выражают и пробуют себя, приобретают новые навыки и даже достигают высот, оставаясь при этом любителями. Судя по всему, специальность юриста у многих квалифицированных профессионалов не вызывает теплых чувств. И хотя она приносит хороший доход и обеспечивает высокое общественное положение, это не делает ее более увлекательной. Входящие в нее обязанности лишены настоящего значения и смысла, возможности творческого самовыражения.

Наверняка многие любят класть кирпич, заниматься сантехникой и электрикой, учить, читать лекции, заниматься исследованиями, копаться в автомобильных двигателях, водить грузовик. Проблема в том, что это занятие не конек — это работа. И это все портит. Дело не в самом занятии, а в его форме и условиях: организации и начальнике, требуемой от исполнителей скорости и результатах, интенсивности и продолжительности, объеме и принудительном характере работы.

Вот что давит на людей и отвращает их от самого занятия. Проще говоря, работа превращает любовь к труду в отвращение к нему. Работа связана с принуждением: вы можете класть кирпич, но только если кладете нужное количество кирпича за час; вы можете заниматься электрикой, только если делаете проводку в определенном количестве домов за день. Вы работаете на строительную компанию, которую нанимают застройщики, а застройщику нужно, чтобы работа была выполнена как можно быстрее, чтобы они могли продать квартиры и заселить их. Кем бы вы ни были — каменщиком, плотником, инженером, — над вами довлеет бремя профессионализма. Эта логика действует в отношении любых «профессий» и во всех «отраслях», которые, если только автоматизация не привела к снижению требуемой от работников квалификации, становятся профессионально дегуманизированными.

Даже врачи столкнулись с натиском профессионализации их труда. Постоянные нововведения в системе здравоохранения приводят к увеличению нагрузки и ответственности. Работа врача постоянно контролируется и оценивается, многие часы тратятся на написание отчетов, заполнение бланков и подготовку к инспекции по соблюдению качества, в то время как простому пациенту посвящается меньше времени и внимания.

Проблема в институциализации труда. Его форма зачастую определяется профессиональными организациями, аппаратами, «экспертами». Профессионализация уничтожает любовь к труду, лишает возможности получить от него настоящее удовольствие, оседлать свой конек. Условия диктуют профессионалы. Работники занимаются тем, что оправдывают свой труд показателями производительности, которые проверяют профессиональные эксперты. В этом вся суть профессионализма: профессионалы, которые не преподают, устанавливают цели для учителей, а профессионалы, никогда не рывшие траншей и не бывавшие на линии фронта, указывают, какой глубины должны быть траншеи и что такое линия фронта. Профессионалы, ничего не знающие о реальных рабочих процессах, занимаются их профессионализацией, определяют требования к продуктивности, планы и цели, то, для чего служат эти процессы и как ими управлять. Требования профессиональной производительности вселяют страх и тревогу не только у простых работников, но и у самих профессионалов.

По сути, профессионализм — источник дурной веры. Это то, во что она верит. В конечном счете профессионализм приводит к тому, что каждый, кто действует под его диктатом, начинает ненавидеть свою работу, даже если само занятие ему по душе. (Так произошло и со мной в академии.) И хотя некоторые чувствуют связь со своим занятием на личном уровне, отчуждение работника от рабочего процесса и предмета труда только усиливается, выливаясь в разделение субъекта и объекта работы. Чтобы смириться с этим, вы позволяете дурной вере овладеть вами. Основа вашего трудового процесса становится основой для разделения. Зачастую дурная вера — вполне объяснимая попытка людей примириться с этим, поиск психологической компенсации. Как писал Сартр, дурная вера — «двойственная активность внутри единства, стремящаяся, с одной стороны, утверждать и обнаруживать скрывающуюся вещь, с другой — вытеснить ее и завуалировать» [134].

Это разделение прослеживается в «-изме» — профессионализме работы, а также «-изации» — профессионализации работы, человека, общества. Разделение — источник дурной веры для человека и всего положения вещей, до такой степени, что все больше людей не способны увидеть мир возможностей, представить себе альтернативы, за которые стоит бороться. Все больше людей чувствуют себя в тупике из-за того, что слишком тяжело и долго трудятся на ничего не значащей для них работе. Сартр называет дурную веру состоянием «зависимости от настоящего», прикованности к существующему положению вещей, а не обращенности к своим стремлениям. Работать с хорошей верой — значит работать, осознавая свободу выбора, то есть возможность делать что-то еще или то же самое, но по-другому, в других условиях.

Зависимость от настоящего — это зависимость от фактической жизни, от того единственного, что есть здесь и сейчас. Зависимость от непоколебимости фактов. Однако экзистенциализм Сартра (в самых его оптимистичных проявлениях) отвергает ее. Сартр утверждает, что свободные люди обязаны — как бы трудно это ни было — стремиться к преодолению реальности фактов, к становлению субъектом, а не объектом. Мы в силах представить другой мир и создать его. Источник такой силы — активное воображение, «королева способностей», как говорил Бодлер. Добиться этого — значит стать свободным, возможно даже свободным профессионалом, не обремененным тяжким бременем профессионализма.

Это как если бы описанный Сартром официант вдруг понял, что играет в глупую игру, и решил выйти из нее. Избавление от дурной веры не означает отрицание двойственности существования — напротив, это признание двойственности, заложенной в любой ситуации, а вместе с тем возможности ее преодоления. Стать любителем — значит выйти из ограниченного мира воздушных замков и начать действовать по своему усмотрению.

Некоторые профессионалы бизнеса и государственной службы находятся вне нашей досягаемости, хотя и определяют наши жизни. Они верят в то, что делают, и бороться с ними следует политическими средствами. Однако профессионал живет в каждом из нас, а иногда мы и есть профессионалы. Но здесь мы не бессильны. Профессиональные аппараты состоят из профессиональных агентов; аппарат действует, пока агент играет по правилам, соответствует его требованиям, соглашается с ролью послушного профессионального субъекта. Можем ли мы не ответить, когда услышим оклик «Эй, ты!»? Удастся ли нам, посмотрев в зеркало, восстать против идеологического отражения? Разбить стекло и из его осколков суметь собрать настоящих, правдивых себя, действующих в доброй вере?

Когда я думаю о «правдивой» личности, скрытой от нас самих, на память приходит фильм Луи Маля «Мой ужин с Андре», вышедший в 1981 году. В фильме ничего особенного не происходит. Может быть, в этом все дело. В низкобюджетном антикино, снятом мэтром кинематографа, нет действия, нет музыки (кроме первой «Гимнопедии» Сати в конце), никаких уловок, просто два часа медленного повествования. Два друга средних лет, Уоллес «Уолли» Шоун и Андре Грегори (чье имя мы встречаем в названии) [135]. Они играют самих себя, давно не видевшихся приятелей. Но есть что-то, что притягивает внимание зрителя. Они говорят о театре: когда ты играешь, а когда — нет; когда ты на сцене, а когда — нет. «Видишь, — обращается Андре к Уолли, — мы пытаемся найти правдивый импульс». Правдивый импульс, по их словам, заключается в том, чтобы «не делать то, что ты должен или обязан или чего от тебя ждут другие, а попытаться понять, что тебе на самом деле нужно, что ты хочешь или обязан сделать» [136].

Мы узнаем, что Андре помог Уолли получить первую роль в театре. Вскоре Андре ушел оттуда и отправился в таинственные путешествия в Тибет и Индию, а затем в безлюдные польские леса. Все думали, что он сошел с ума. Уолли тоже кажется, что его друг не в себе. Диалог начинается легко, немного причудливо, но постепенно тон становится все более серьезным, напряжение нарастает. В разговоре доминируют экзистенциальные рассуждения Андре — если бы понадобилось, он мог бы говорить дни напролет. Уолли, скептик и реалист на грани цинизма, больше переживает о том, чем заплатить за жилье в следующим месяце. Он, может быть, и не раб дурной веры, но уж точно зависит от нее. Она разрывает его на части, и он не совсем понимает, что ему делать.

Андре — авангардный любитель в поиске других принципов и новых значений. Выступления и игра на сцене — на сцене реальной жизни — в спектакле, который написал и поставил не он, остались в прошлом. Он — пытливый человек, актер в антиспектакле, оплакивающий современный бесчувственный мир, который задыхается от центрального отопления и кондиционированного воздуха, кутаясь в свое электрическое одеяло. Этот мир переполнен расчетами и профессионализмом. У людей больше нет времени думать, им этого и не хочется. Андре говорит об отчуждении, как молодой Карл Маркс. Одна его реплика напоминает слова ситуациониста 1960-х: «Скучно,

нам всем скучно; мы превратились в роботов». «Уолли, тебе никогда не приходило в голову, — спрашивает он друга, — что процесс, который создает завладевшую миром скуку, может быть самовоспроизводящимся и неосознаваемым промыванием мозгов, запущенным тоталитарным правительством для получения прибыли?» «Тот, кому скучно, спит, — говорит Андре, — а тот, кто спит, не скажет “нет”».

Андре разочаровался в традиционном театре и на много лет ушел из него. В повседневной жизни многие люди настолько отдаются игре, что театральные спектакли становятся ненужными и даже непристойными. Андре говорит, что теперь следует по пути, который открыл его близкий друг и учитель, польский театральный режиссер Ежи Гротовский, оставивший в 1970-х традиционный театр, чтобы двигаться в новом направлении, которое он назвал «посттеатр» или «паратеатр».

В 1968 году Гротовский издал книгу «К бедному театру», которая немедленно превратилась в Библию авангардного театра. Гротовский никогда не переставал задаваться фундаментальным вопросом «Что такое театр?». Тому, что он называет «богатый театр», а мы могли бы назвать «профессиональным театром», не хватает стержня и целостности. Вся суть такого театра в грандиозных постановках, ослепительных декорациях, высокотехнологичном освещении, звездных актерах, шикарных костюмах и ловких поворотах сценария. Все это, по мнению Гротовского, способствует скорее развитию пассивности, чем эмпатии. Еще хуже то, что театр маскируется под кинематограф, предпринимая печальные попытки соперничать с кино и телевидением. Но зачем? Почему не обойтись малыми, любительскими ресурсами? «И если уж он не может взять верх над богатством киноискусства, — писал Гротовский, — пусть изберет бедность; если ему не хватает размаха и большого радиуса действия телевидения, пусть станет аскетичным. Если механика, которой он располагает, не несет в себе никакой привлекательности, пусть вообще от механизмов откажется» [137].

Бедный театр обходится без освещения, музыки, декораций и даже без самого театра. Эту впечатляющую концепцию можно перенести на другие сферы жизни. Гротовский расширил экзистенциальные и физические границы театра настолько, что начал преодолевать теоретические ограничения и выходить за границы театра, таким образом развивая его. Он постоянно работал над тем, чтобы разница между зрителем и актером стерлась настолько, что каждый из них превратился бы в новый театральный субъект — участника жизни. «Мы заметили, — говорит Гротовский, — что когда убираем определенные блоки и препятствия, то остается самое простое и элементарное в отношениях между людьми: когда они до определенной степени доверяют друг другу и стараются понять то, что не ограничивается пониманием слов… Именно в этот момент человек перестает играть» [138].

В 1970-х театр-лаборатория Гротовского находилась в пятидесяти километрах от польского города Вроцлава. Самые яркие представители экспериментального театра, включая Андре Грегори, отправлялись туда в паломничество. Почти каждый вечер там разворачивался один из ключевых элементов паратеатра, так называемые ульи: коллективные стихийные импровизации, открытые для всех и управляемые самими участниками. Грегори описал эти встречи как «великий человеческий калейдоскоп», как вечер, проведенный за «разглядыванием калейдоскопа». «Ульи» длились по четыре– пять часов и заканчивались обычно на рассвете.

Андре рассказывает Уолли, что вместо того, чтобы играть роль вымышленного персонажа, например в пьесе Чехова, в «улье» актер сам становится персонажем: «У тебя нет ни воображаемой ситуации, ни другой личности, за которой можно спрятаться». Темой сюжета становится то, кто «мы» все вместе такие. Вопрос в том, как заставить эту тему работать, как найти ее через действие и как действие диктуется импульсом. «В своем роде, — говорит Андре, — это возвращение к детству, когда дети оказываются в комнате, где нет игрушек, и начинают играть. Взрослые заново учились играть».

Андре кажется, что происходящее там имеет нечто общее с самой жизнью. «Я думаю, что впервые ощутил, — говорит он Уолли, — что значит быть на самом деле живым». Самым удивительным в этой практике было то, «как быстро люди начинали чувствовать энтузиазм, торжество, радость, интерес, энергию, дикость, нежность. Что удерживает нас от такой жизни? Может, мы просто боимся жить?»

Эти встречи создавали ситуации, в которых люди следовали «законам театральной импровизации» — делали все, что подсказывали им импульсы их героя, с одной поправкой: их героями были они сами. Не прячась за воображаемыми персонажами и ситуациями, без парализующей дурной веры. «Фактически, — говорит Андре, вспоминая систему Станиславского, — ты задаешь себе вопросы, которые задает каждый актер, вживаясь в роль: кто я? почему я здесь? откуда? куда иду? Но вместо того чтобы задавать их своей роли, ты задаешь их себе». Ты больше не играешь, не вживаешься в роль, ты становишься героем в пьесе жизни.

Проблема в том, что мы не ищем, не думаем, не задаем себе вопросов. Мы слишком просто к себе относимся. Мы будто ходим в тумане, в трансе, как зомби. «Мне даже не кажется, что мы осознаем самих себя и свою реакцию на происходящее». Мы так привыкли к автоматизму нашего сознания, обремененного профессиональной идеологией и ритуалами бессознательного, бессмысленного повторения. «Мы слишком заняты игрой». «И все изображают, что точно знают, как нужно себя вести в этот момент, все кажутся такими уверенными в себе».

«Даже если, — говорит Уолли, прерывая Андре, — мы постоянно прячем настоящих себя от всех вокруг, играя эти роли… Невероятное значение, которые мы придаем нашим так называемым карьерам, делает восприятие реальности совсем не важным, потому что наши жизни построены вокруг стремления к успеху, а то, что ты чувствуешь и испытываешь, становится совсем не важным. Ты просто думаешь, удалось ли тебе сделать то, что планировал? Сделал ли я то, что необходимо для моей карьеры? И таким образом можно закрыться на долгие годы, просто включив своего рода автопилот».

Жизнь становится привычкой. Включается автопилот. «И если ты действуешь просто по привычке, — соглашается Андре, — ты не живешь понастоящему. Знаешь, на санскрите корень слова “быть” такой же, как у слова “расти” или “вырастить”… Проблема с тем, чтобы всегда быть активным и чтото делать, состоит в том, что можно делать что угодно и при этом быть совершенно мертвым внутри. Ты делаешь все это, но потому ли, что чувствуешь настоящий импульс, или просто механически?.. Я верю, что если ты живешь механически, то должен изменить свою жизнь».

«Я думаю, в один прекрасный момент тебе нужно решиться на этот шаг», — говорит Андре в конце фильма.Ресторан опустел, последние посетители ушли несколько часов назад. Начинает играть Сати. «Нужно вырезать шум».

По мере того как жизни людей будут порабощаться профессионализмом и профессионализацией, появятся и новые несогласные. Они постараются сконструировать новое будущее, создать новые «источники света». Они будут сопротивляться, создавая то, что Андре называет «новым типом школы или монастыря», новый тип «убежища». Это убежище, как он говорит, станет островом безопасности, где будут помнить историю, а люди продолжат действовать. Он говорит, что речь идет о «подполье, которое существовало, пусть и в ином виде, в темные века… Задача этого подполья — узнать, как сохранить культуру, как сохранить жизнь».

Конечно, отказ от участия, как мы уже знаем, не откроет путь к подлинности. Помните, к чему это привело Мерсера в «Сфере» Дэйва Эггерса? Хорошая вера должна будет расширить пределы, положенные Гегелем, взглянуть негативному в лицо и пройти сквозь него, как поступал Бодлер с современностью, не бежать от него. Я думаю, Гийом Паоли был прав, когда говорил об отсутствии географических, объективных, технических или экономических пределов современного капитализма. Его ограничения не являются «естественными».

Напротив, это субъективные пределы, существующие внутри нас. Мы можем им сопротивляться, ниспровергать и изменять их. Мы можем оградиться от этой системы изнутри, положить конец интенсивному разрушению человеческой ценности, прекратить падать ниц перед алтарем профессионализма, возносить молитвы экспертам, работать за зарплату, которую они нам выдают, и позволять этой системе представлять нас. В то же время экзистенциалисты правы в том, что нам необходимо изменить существующее положение вещей, преодолеть себя, вернуть жизнь в свои руки и перестроить политическую культуру.

Участие в создании собственной жизни неразрывно связано с участием в политической жизни. Они идут рука об руку: ты можешь не интересоваться политикой, но политика всегда будет интересоваться тобой. В конце своей первой книги «Политика подлинности» Маршал Берман высказывается против отказа от участия, против ухода в «бархатное подполье» или безопасное убежище. Он по-дружески не согласился бы с мнением Андре о побеге. Конечно, когда хорошая вера так далека, возникает желание спастись хотя бы на какое-то время, выбросив свой пропуск на профессиональные крысиные бега [139]. Но это будет лишь мимолетной победой: «Тоталитарному обществу проект отстранения только на руку, — пишет Маршал, — ведь он легко убирает с дороги его самых искренних, а значит, самых опасных граждан» [140].

Другими словами, «любительскую идентичность» можно защитить только «любительской политикой», возможно, даже «любительской революцией». Любительская политика, в свою очередь, может быть выработана только тогда, когда любители будут отстаивать свое коллективное любительство, воплощая свои личные и гражданские убеждения в действии. Любительская политика и любительская идентичность поддерживают и питают друг друга. Это важно, ведь любители остаются уязвимыми перед лицом профессиональной машины. Они — второстепенные персонажи, которым, чтобы обрести силу, нужна поддержка и солидарность других второстепенных персонажей. Вместе они смогут громко и ясно заявить о любительстве, сумеют организовать жизнь вне негатива, за границами бессмысленности и разочарования. Сможет ли каждый найти свой конек и не только зарабатывать им на жизнь, но и организовать при его помощи общество? Я не уверен. Мне бы хотелось думать, что да. Однако необходимо движение, которое создаст возможность проверить эту гипотезу на практике.

Сегодня многие рабочие места представляют собой застойные зоны, организованные для поддержания идеологии работы. Я бы даже решился сказать, что работа — продукт заговора правящего класса и профессионалов. Цель этого заговора — контролировать действия людей, держать их подальше от улицы. Некоторым людям приходится выполнять настолько бессмысленную работу, что объяснить это можно лишь необходимостью занимать их чем-нибудь. По такой работе никто никогда не будет скучать. То же самое можно сказать о высокооплачиваемых должностях в сфере финансов и недвижимости: без них обществу было бы только лучше. Так почему бы не покончить с такими работами и узаконивающими их институциями? Избавление от бессмысленной работы, которое покончило бы со сложным разделением труда, заставляющим профессионалов и непрофессионалов чувствовать себя придатками машин, сборочных конвейеров, компьютерных терминалов и ноутбуков, задача которых работать как можно дольше и быстрее, стало бы величайшим инструментом высвобождения любительской жизненной силы.

Настоящее любительство процветает в царстве свободы, а не необходимости. Общество хорошей веры не столько откажется от разделения труда, сколько его уравновесит, приспособит к общественным нуждам и организует в коллективную работу. Периодическое перераспределение задач позволит людям разнообразить свои занятия и ассоциировать себя со своими действиями. Даже такое занятие, как сбор мусора, может приносить реальное удовлетворение, если объем работы будет не запредельным, а польза обществу — заметной и ощутимой. Главная задача — снизить интенсивность и поток однообразных действий, преобразовать обусловленную технологиями продуктивность в возможность деления одного рабочего места между работниками и увеличение количества свободного времени. Общественно необходимое рабочее время обретет новое значение.

Если из творчества Маркса что-то и стоит вынести, так это то, что время — наша самая драгоценная собственность, потенциальный источник общественных и личных богатств, настоящий человеческий капитал. Время слишком важно, чтобы позволить ему уходить впустую. Умение распоряжаться свободным временем чрезвычайно важно для личности человека, для экспрессивного любительства и самореализации, развития личных способностей и открытия своего конька. Это рецепт создания и поддержания лучшего общества более счастливых людей. В обществе, где время освобождено и люди могут распоряжаться им по своему усмотрению, «вторая жизнь» (как ее называл Маркс) человека вне рабочего места станет его «реальной жизнью».

Этот путь не прост. Но любители наделены силой мыслить критически и жить страстно не для того, чтобы бежать от противоречий. Эта сила нужна, чтобы встретиться с противоречиями лицом к лицу — как в самих себе, так и в обществе. Люди должны создать обратное течение в своем потоке. Эта сила дана, чтобы увидеть себя за масками, которые профессионализированная система заставила нас носить. Меня все еще вдохновляет представление Эдварда Саида о любительстве. Его голос, который я слышал так давно, настаивает на том, что мы должны связать себя с чем-то важным, с личным проектом, с более подлинными мыслями. Разве мы здесь для того, чтобы нас купили, усмирили и пронумеровали? Или чтобы бросить вызов, превратиться в оппозицию, коллективное демократическое действие?

Эти вопросы нам стоило бы задать себе независимо от того, причисляем ли мы себя к интеллектуалам. Быть любителем — значит быть собой, самому писать сценарий собственной жизни, а лучше всего — делать это с участием других. Любительство означает работу на себя самого как состояние души и образ действия. Это значит делать вещи хорошо потому, что ты лично связан со своим занятием, что, в свою очередь, соотносится с тем, чтобы жить и чувствовать себя хорошо. Любительство обогащает нематериально. Любительство — выбор сердца, так же как любовь. Любитель не идет прямой дорогой, зато всегда остается честным перед самим собой.

Политика любителей — полная противоположность профессиональной демократии. С ее помощью освобожденная любительская идентичность отправляется в свободное плавание, приподнимая завесу над привычной нам политикой. Под политикой любителей я подразумеваю политику, невидимую на институциональных радарах, которой занимаются разумные, не ограниченные рамками специализации люди. Скорее всего, политика любителей будет «неофициальной», по крайней мере вначале. Она будет происходить вне политических структур, вне стен парламента, без участия профессиональных организаций и, может быть, даже вне закона.

9. Революция любителей

Перед тем как оказаться в центре, политика любителей обычно развивается на периферии. Она может заниматься чем-то важным и значительным, а может — и нет. Конечно, нельзя предсказать, станет ли однажды незначительная политика любителей важной, и не потеряет ли свое значение то, что важно сейчас. Иногда политика любителей появляется из чего-то мелкого, но потом неожиданным образом создает свой импульс, приводящий к непредвиденным результатам и удивительным, возможно даже революционным, последствиям, которые каким-то образом находят свое продолжение. Иногда малое ведет к большому, а большое неизменно начинается с малого.

Пример большого участия — когда обычные люди, рядовые граждане, присоединяются к кампании или общественному движению, чтобы потребовать то, что им нужно, или выступить против того, чего они не хотят. Малое участие может представлять собой индивидуальные акты прямого или непрямого сопротивления на работе, например отсутствие заинтересованности или замедленное выполнение своих обязанностей, или же может проявляться в общественных пространствах, как это сделала в 1955 году Роза Парк, заняв место для белых пассажиров в автобусе в Бирмингеме, штат Алабама. Этот малый акт неповиновения привел к большим политическим последствиям, стал катализатором большого общественного участия и помог начать целое движение за гражданские права. Второстепенные персонажи становятся главными героями и важнейшими участниками общественных изменений, которые порой оказываются революционными.

Великий русский революционер Ленин предложил иной взгляд на концепцию «профессионализма», настаивая на том, что революционной политике нужны профессиональные революционеры. Он иногда напоминает Платона. Революции, пишет Ленин в «Что делать?» (1902), нужны «умники»: «Под “умниками” в отношении организационном надо разуметь только, как я уже не раз указывал, профессиональных революционеров… Но отсюда вывод тот, что нужен комитет из профессиональных революционеров… Этаким-то “подталкиванием” во сто раз больше должны заниматься и будем заниматься мы, революционеры по профессии» [141]. И в самом деле, профессионализм Ленина привел к осуществлению коллективной мечты о революции под предводительством самоотверженного гуманиста. При этом, однако, проявилась одна из самых диких черт профессиональной политики: прагматичная безжалостность политиков, отказавшихся от любых проявлений человеческих чувств, от всего личного, от любви и страха.

В книге очерков «На Финляндский вокзал» Эдмунд Уилсон рассказывает о том, что Ленин старался не слушать Бетховена, которого тем не менее очень любил: он боялся, что прекрасная музыка тронет его, сделает мягким и усыпит бдительность. «Я не знаю ничего более великого, чем “Аппассионата” [Бетховена], — цитирует Уилсон Ленина. — Я хотел бы слушать ее каждый день. Это изумительная, сверхчеловеческая музыка». Уилсон продолжает: «Потом, улыбаясь и прикрыв глаза, Ленин добавил немного печально: “Но я не могу слушать музыку слишком часто. Она влияет на нервы, вызывает желание говорить глупые милые вещи и гладить людей по голове… А сейчас никого нельзя гладить по голове — руку откусят. Их нужно бить по голове, безжалостно… Наш долг чертовски тяжек» [142].

Среди противников такого взгляда была Ханна Арендт. Возможно, это не простое совпадение, ведь Арендт была не «умником», а «умницей», то есть фактически еще одним любителем. Она была ученым-философом, училась у Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса, но из-за еврейского происхождения была вынуждена бежать из Германии и в 1940-х годах начать все заново в англоязычном Нью-Йорке. Она усердно изучала английский язык, с помощью своих статей в журнале New Yorker познакомила американских читателей, то есть аудиторию неспециалистов, с Вальтером Беньямином и описала судебный процесс над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме [143]. Арендт отстаивала важные неортодоксальные идеи, не признавала дисциплинарных рамок, была независимой и непочтительной, что особенно ценил Эдвард Саид. Она была мыслителем, открыто выражавшим свое мнение, публичным интеллектуалом в вечном изгнании. Она так и не смогла избавиться от ощущения «дистанции» от английского языка и никогда не считала политическую теорию «профессией» [144].

В своей работе «О революции», изданной в 1963 году, Арендт критикует революционную парадигму Ленина. Вместо нее она предлагает говорить о революции любителей. Как отмечает Арендт, во время Парижской коммуны в 1871 году любители не только организовывали жизнь города во время революционного подъема, но и выступили главными зачинщиками восстания. Восстание любителей буквально создало революцию и, кто знает, возможно, сделает это еще раз в будущем. Глубокое изучение истории революций обнаруживает, что любители стояли у истоков того, что Арендт называет «потерянным наследством революционной традиции»: общественных советов, спонтанно образованных органов, в состав которых входили обычные люди, не бывшие членами революционных партий. Такие советы были абсолютной неожиданностью для революционных партий и их лидеров.

Арендт отстаивает интересы широких масс: ни один профессионал, даже профессиональный революционер, не может совершить революцию. Ни одна революция прошлого не произошла благодаря только профессиональным революционерам. Арендт пишет: «Обычно все складывалось противоположным образом: разражалась революция и освобождала профессиональных

революционеров от тех местонахождений, где им случилось в тот момент быть, — тюрем, кафе или библиотек. Даже ленинская партия профессиональных революционеров не была в состоянии “совершить” революцию; максимум, на что они оказались способны, это находиться поблизости или, улучив момент, поспешить домой» [145].

В работе «О революции» Арендт редко упоминает Розу Люксембург, польскую марксистку с трагической судьбой. Но Люксембург выражала схожее недоверие к «ультрацентралистской тенденции» Ленина. Обе женщины были против отрицания Лениным независимой политической деятельности рабочего класса в пользу «объективности» профессиональной партийной элиты. В своей статье «Организационные вопросы русской социал-демократии» 1918) Люксембург писала, что разным прогрессивным федерациям рабочего класса необходима «та свобода действий, которая только и дает возможность как использовать целиком предоставляемые данным положением средства для развития борьбы, так и развернуть революционную инициативу… Отстаиваемый же Лениным ультрацентрализм, по всей сущности своей, проникнут, на наш взгляд, не положительным творческим, но бесплодным будочническим духом». Как и Арендт, Люксембург проявляла большее великодушие, она острее чувствовала подъемы и спады борьбы, сопровождающиеся непредсказуемыми и беспорядочными изменениями в численности организации. Люксембург считала, что социал-демократию нельзя просто «создать», ведь она — «продукт последовательных созидательных актов и зачастую спонтанного поиска развития классовой борьбы».

Арендт соглашается: «Среди общих характеристик советов наипервейшее место принадлежит, без сомнения, спонтанности их возникновения, которая явным образом противоречит теоретической “модели революции ХХ века — планируемой, приготовляемой и осуществляемой с почти бесстрастной научной точностью профессиональными революционерами”». Советы организовывали любители, неопытные, но страстные люди, которые в свободное время создавали коллективную культуру в обществе, сотрясаемом революцией.

Они стали образцом политики любителей, воплощением коллективных романтических чаяний, полных теплых чувств и ярких надежд. Мне нравится такое описание, хотя оно и звучит наивно во времена профессионалов. Горизонты сочувствия расширяются, когда у руля стоят неспециалисты, а профессионалы держатся на расстоянии. И пусть на этом пути люди могут наделать ошибок, важнее то, что он позволяет учиться всем вместе, превращать малое в большое и открывать для себя демократию, вместо того чтобы ее, уже готовую, проглатывать без особых раздумий.

Две современницы Ханны Арендт могли бы с ней согласиться: Джейн Джекобс и Рейчел Карсон, написавшие свои бестселлеры с разницей в год. Книга «Смерть и жизнь больших американских городов» вышла в 1961-м, а «Безмолвная весна»— в 1962 году. И хотя Джекобс была опытным журналистом, а Карсон получила диплом морского биолога, их часто не принимали всерьез из-за того, что они были простыми любителями, домохозяйками, которые якобы плохо владели предметом, в отличие от профессиональных планировщиков и ученых. Журнал Time обрушился с критикой на Карсон, упрекая ее в излишней эмоциональности и «истеричном сочувствии», недобросовестности и однобокости. Неудивительно, что любительской политике часто посвящают себя женщины, а в ее основе лежит простая повседневная жизнь. Джекобс и Карсон занимались домашними делами, отводили детей в школу, ходили за покупками. Карсон, когда не писала и не занималась агитацией, ухаживала за матерью и приемным сыном, несмотря на то, что у нее самой был рак груди в последней стадии.

Как и многие безвестные любители, Джекобс и Карсон противостояли профессионалам, самоотверженно отстаивая свою позицию, и смогли немного, но по-своему значительно изменить ход истории. Джекобс способствовала развитию широкой общественной активности, что было основным пунктом радикальной программы 1960-х, а Карсон стояла у истоков низовых экологических движений, появившихся в 1970-е. Обе они оспаривали принцип «научного» прогресса, который обуславливал послевоенную американскую культуру, а теперь и всю культуру двадцать первого века.

Любительскую политику Карсон и Джекобс можно назвать скорее связанной с воспроизводством (reproductive), чем с производством (productive). Ее принципы были разработаны дома, а не на работе. Эти женщины видели, какой опасности обезличенные профессиональные силы подвергали природу и городскую жизнь. Карсон показывала, какая угроза исходила от фармацевтических компаний, чей пестицид ДДТ убивал птиц и насекомых, загрязнял реки. Токсичный ДДТ распыляли как во Вьетнаме и Юго-Западной Азии, так и в сельских местностях США. Карсон утверждала, что это смертоносное вещество пожирало леса и сельскохозяйственные участки.

Одна из проверенных временем метафор Карсон — «другой путь». «Сейчас мы стоим на перепутье, — писала она. — Дорога, которой мы до сих пор следовали, обманчиво легка. Это ровная автострада, по которой мы с легкостью двигаемся вперед на любой скорости, однако в конце ждет катастрофа. Другая, нехоженая дорога ведет нас к единственному, последнему шансу сохранить нашу землю» [146]. Выбор за нами, говорит Карсон. Но, помогая нам решиться сделать шаг, пишет: «Мы не должны прислушиваться к тем, кто утверждает, что нужно наполнить наш мир ядовитыми химикатами. Нам нужно оглядеться и понять, какой еще выбор у нас есть».

Карсон, как и Джекобс, в одиночку начинала то, что позже стало основой массового протестного движения, пик которого пришелся на 1960-е. Участников этого движения волновали не только слишком крепкие связи между профессиональными учеными и химической индустрией, но и угроза атомной войны и радиоактивного загрязнения, защита прав животных, загрязнение океана вредными отходами (ранее Карсон опубликовала книгу «Море вокруг нас»). Они выступали за то, что Карсон, публично высказывая недоверие специалистам из коммерческих компаний, называла «правом знать». Она говорила о взаимозависимости человека и природы, о связи ближнего и дальнего, ставила под вопрос само отношение индустриальной цивилизации к природе. Сегодня мы живем в «баснях о будущем», о которых она когда-то писала.

В политическом лексиконе Джейн Джекобс также можно выделить идею «двух путей». Первый — путь профессионала — превратился в автомагистраль, отказавшись от узких улочек и местных сообществ, которыми дорожила Джекобс. В погоне за прибылью, которую приносит рациональное уничтожение, планировщики, архитекторы, застройщики и бюрократы проложили автомагистрали посреди жилых кварталов, маскируя свои действия под городскую реконструкцию. Казалось, они ведут войну против городов США, сравнивая с землей целые районы по всей стране, перекрывая источники их экономической и культурной жизни. Конечно же, эти специалисты осуждали замечательную книгу Джекобс о замечательных городах, ведь у ее автора не было ни образования архитектора или планировщика, ни даже университетского диплома. Но именно поэтому ей удалось представить в книге новый, свежий взгляд на происходящее, который основывался на реальной жизни улицы. Незаурядность Джекобс и Карсон заключается не только в их взглядах: важно то, в какой момент они высказали их, как реализовывали и какое настроение в обществе тем самым создали.

Джекобс бросила вызов высокомерию профессионалов, особенно таких тиранов, как застройщик Роберт Моузес. «Потерянная» традиция городов, о которой говорила Джекобс, напоминает «потерянную» традицию революции у Арендт. Первая считала, что «видом планирования, который лучше всего подойдет современным городам, будет разумная, основанная на информации импровизация» [147], а последняя писала о спонтанности возникновения общественных советов. Негодование, вызываемое у Арендт профессиональной политикой, словно заимствовано из книг Джекобс: «Беда в том, что за пределами партий отсутствуют публичные пространства, к которым был бы открыт доступ для народа в целом и где могла бы быть отобрана элита или, скорее, где она могла бы “отобрать” себя. Другими словами, беда в том, что политика стала профессией и карьерой и что “элита” тем самым избирается в соответствии со стандартами и критериями, которые по своей сути являются неполитическими» [148].

Когда Роберт Моузес планировал освободить огромное пространство в нижнем Манхэттене, чтобы построить еще одну гигантскую, многоуровневую автостраду, уничтожив для этого несколько оживленных районов ГринвичВилледж и Сохо, Джекобс и другие жители развернули кампанию «ПОКОНЧИМ С АВТОСТРАДОЙ НЕМЕДЛЕННО». Джекобс арестовали за организацию беспорядков. Но она знала, как защитить себя, как привлечь внимание общественности, как мобилизовать и организовать людей, как объединиться с другими любителями. На одном из слушаний Моузес уничижительно отзывался о своих противниках: «Против этого не выступает никто — никто,никто, никто, кроме кучки мамаш!» — и топнул ногой. Гений Джекобс был в том, что она показала, как любители могут объединиться и создать общественную силу, которой раньше никто, включая ее саму, не мог себе представить.

На слушании нью-йоркской бюджетной комиссии Джекобс и другие граждане забрались на сцену, чтобы поговорить с сидевшими там важными профессорами. «Они так встревожились от того, — вспоминала она, — что невооруженные, очень вежливые люди просто подошли, чтобы поговорить с ними. Такого испуга я в жизни не видала». Это были обычные жители, которые не знали друг друга, между ними вполне могли быть противоречия по другим вопросам, но они сумели объединиться и выступить против профессионального плана застройки. Слабость связывает людей, превращаясь в силу. Это простая, но воодушевляющая формула. За несколько лет до своей смерти в 2006 году Джекобс так сказала об этом в интервью канадскому телевидению: «Ответственные люди выступают против абсурдных идей».

Недавно мне самому выпала возможность наблюдать это во время разрушения Афин, которое происходило практически без ведома жителей города, пытавшихся удержаться на плаву под ударом экономического кризиса и нависшей угрозой краха еврозоны. Когда все потеряно и кажется, что уже ничего не вернуть, у нас есть лишь мы сами. Из этой пустоты можно создать нечто прекрасное. Я видел эту красоту в солидарности и теплоте группы молодых афинских активисток-исследовательниц Encounter Athens.

С 2010 года группа Encounter Athens открыто выступает за возрождение критического обсуждения общественных вопросов в Афинах. Во время уличных демонстраций и семинаров ее участницы говорят о распространении политики страха мейнстримовыми медиа, о росте насилия на почве ксенофобии и нехватке доступного жилья в городе. Они организовывали выступления против приобретения национального культурного наследия Государственным приватизационным фондом Греции (Hellenic Republic Asset Development Fund, TAIPED). И хотя официально эта покупка — часть бюджетной стратегии, на деле она представляет собой надувательскую схему приватизации, предложенную в 2011 году профессионалами стран «большой тройки», которую правоцентристское правительство Греции подписало не глядя.

Фонд TAIPED не столько государственная организация, сколько прибыльная частная инициатива, «компания с ограниченной ответственностью». Она распродает государственные активы, такие как земля, инфраструктура, государственные компании, аэропорты (в том числе аэропорт Эллиникон), береговые линии и даже целые острова для погашения государственного долга. После продажи эти активы уже не могут вернуться государству, они остаются в частной собственности и подчиняются законам частного права. Фонд TAIPED предоставляет льготы, стимулирующие инвестирование, например, право игнорировать правила землепользования и экологические предписания. Фонд работает как двигатель машины по захвату земли, льготный скупщик государственной собственности, которая имеет большое значение как для современного, так и будущего греческого общества. И все это только для того, чтобы выплатить государственный долг, хотя многие считают эту задачу непосильной и разрушительной для греческой экономики. Идет широкомасштабная распродажа активов, вместе с которыми для достижения нереальных финансовых целей стран «большой тройки» в жертву приносится и будущее греческого общества.

С группой Encounter Athens я встретился прекрасным майским вечером в одном из баров Экзархии, обшарпанного анархистского района в нескольких шагах от парка Наварину. Много лет на месте парка была импровизированная парковка, пока анархисты не заняли его в 2009 году. Они потратили немало сил, чтобы превратить бетонную площадку в экзотический зеленый оазис, экспериментальный общественный огород. Здесь выращивают фрукты и овощи, местные жители снова обретают связь с землей, играют дети. Парк также действует как открытое культурное пространство, место для встреч, тусовок и кинопоказов. В тот вечер, когда я был там, выступали музыканты. Их игру было слышно из бара. Отмечалась пятая годовщина создания парка, или, можно сказать, был праздник микросопротивления как образа немонетарного устойчивого развития города.

Несмотря на празднование, участницы группы Encounter Athens были подавлены положением дел в области как личного, так и политического. Они рассказали, что держатся с большим трудом и очень устали от неравной битвы. «Что нам делать?» — спросили они меня. «Не переставать бороться», — ответил я, смущаясь банальной простоте своего ответа. Я бы с удовольствием дал простой, практичный и конкретный совет, но его не существует. Наш разговор был глубоко политическим и затрагивал непростые вопросы. Они рассказали, что остались без денег. Они пишут диссертации, но знают, что после этого им не удастся найти работу, по крайней мере работу в научной сфере. Они не могут позволить себе покупку одежды и обуви. Некоторые оказались вынуждены переехать обратно к родителям, которые и сами с трудом выживают на вечно урезаемые пенсии и пособия.

Мы засиделись допоздна, и улицы Экзархии опустели. В темноте меня поразила мысль о том, что глубоко во всем этом негативе скрыта удивительная перспектива, прекрасный источник вдохновения для строительства другой, новой жизни. Мне не хочется романтизировать трудности, но я привык видеть, как жизнь определяется репрезентациями: деньги как репрезентация ценности, медиа как репрезентация правды, профессиональное правительство в качестве двигателя демократии. Все это исчезло, оставив голую жизнь без каких-либо посредников.

У участниц группы Encounter Athens не такие заботы, как у благополучных молодых мужчин и женщин, которых интересуют мода и светские амбиции, деньги и собственность (и которые попали в рабскую зависимость от кредитов), работа (обычно не очень интересная) и слепое следование банальному капиталистическому образу успеха. Рекламные щиты в Афинах стоят пустыми:

зачем что-то рекламировать, если у людей нет денег, а их жизнь больше не обусловлена постоянным потреблением. Теперь на карту поставлено нечто другое, то, за что следует бороться: нематериальные ценности, общественная жизнь. Поколение 2000-х — новое сообщество молодых людей, увлеченно обсуждающих политику. Они восстанавливают традиции греческой агоры, хотя могут пока этого не осознавать. Они занимают свое время политикой и движутся вперед, возвращаясь к древней традиции, берущей начало в эпохе политических животных — того, что Платон считал подлинно человеческой жизнью.

Нечто похожее я наблюдал в Швеции, где молодежь тоже вселяет надежду, хотя надежда эта выбирает окольные пути и заходит через черный вход. Эгалитарная модель шведских социал-демократов сегодня распадается, отступает под натиском приватизации и коммерциализации. Частные компании теперь зарабатывают на земле налогоплательщиков и финансируемых за счет налогов школ, регулирование рынка жилья прекратилось, и джентрификация стала обычным явлением. Разрыв в уровне доходов растет быстрее, чем в Британии, особенно если сравнить доходы шведских работников с доходами тех, кто приехал из других стран.

В 2013 году стокгольмский пригород Хусбю запылал, в Мальме начались стычки между полицией и иммигрантами. Такие городские взрывы — проявление несогласия, с которым либерально-буржуазные институции не могут справиться. Большинство тех, кто сжигает машины, бросает коктейли Молотова, грабит магазины, равно как и протестует мирно — обычные молодые люди, исключенные из профессионального процесса принятия решений, лишенные атрибутов приватизированного благополучия. У происходящего в Швеции, так же как и в других странах, очень мало общего с немотивированной преступностью: это политический и институциональный провал, провал профессиональной демократии, буржуазного неолиберального общества.

Грядущее сообщество формируется в Мелленвонген, старом рабочем квартале Мальме. В его сердце расположен левый книжный магазин «Амалфея», маленькое автономное пространство, которым занимается группа добровольцев, увлеченных радикальными идеями: студенты, безработные, молодые «профессионалы». Они продают анархистскую, марксистскую и феминистскую литературу и управляют маленьким кафе, а еще проводят лекции, чтения и собрания, не являясь при этом членами какой-либо формальной организационной структуры.

Книжный магазин был назван в честь подрыва корабля «Амалфея», который в 1908 году вез из Британии штрейкбрехеров на замену бастовавшим докерам в Мальме. Трое бастующих подплыли к кораблю на небольшой лодке, и Антон Нильсон, радикальный профсоюзный активист, прикрепил к борту корабля бомбу, которая убила одного и ранила двадцать три штрейкбрехера. Полиция арестовала трех бомбистов и приговорила Нильсона к смерти. И хотя общественность осудила подрыв корабля, ее симпатии были на стороне Нильсона, чей смертный приговор был в итоге заменен на принудительные работы, которые он отбывал вместе со своими соратниками.

Коллектив «Амалфеи» чтит память Нильсона и историю шведского рабочего движения. Любой может стать членом коллектива при условии, что готов посещать собрания, мыть посуду, наводить порядок на полках, сидеть за кассой, обсуждать политику и распространять прогрессивные идеи. Магазин «Амалфея» поднимает над Мальме красный флаг, и не так важно, что этим занимается относительно небольшая группа, ведь мы не хотим превращать человеческую энергию и борьбу в предмет позитивистских подсчетов, будто бы значительным может быть только то, в чем принимает участие множество людей.

В любом случае политика любителей обычно связана с тем, чтобы быть меньшинством и находить другие, близкие по духу меньшинства. Это значит обладать подрывным воображением и использовать его для создания чего-то нового. Молодых людей, посещающих «Амалфею», волнуют такие вопросы, как подъем ультраправых, будущее или его отсутствие, безработица или доступность такой работы, которую они выполнять не хотят. Одни работы лишены смысла, другие наделяются слишком большим значением, которое к простым работникам не имеет никакого отношения. Сталкиваясь с таким негативом, эти молодые люди начинают искать ответы, убеждаясь в том, что они сами создают свое будущее.

Активизм в Мальме, Афинах и других местах по всему миру продолжает дело Джейн Джекобс, даже если те, кто занимается им, этого не знают. Некоторым, впрочем, это известно. Объединившись в коллективы, они отстаивают то, что другой подкованный урбанист, Анри Лефевр, называл «правом на город», которое возвращают себе любители, действующие в соответствии с принципами демократии прямого участия. Участие дает людям возможность стать хозяевами своей судьбы, превращая пассивное согласие в активное осуждение, захват того, что на самом деле принадлежит им и в результате приводит к созданию чего-то нового. Участие подчеркивает важность общественной жизни и активной гражданской позиции. Без него место погибнет, лишившись своего важнейшего элемента.

Большой сторонник демократии, Лефевр родился в 1901 году и тоже был в некотором роде любителем. В 1930-х он пил вино с поэтами-сюрреалистами, в 1940-х был участником сопротивления, в 1950-х водил такси в Париже, а в 1960-х преподавал социологию и философию в нескольких университетах во Франции. Именно тогда он подружился с Дебором и другими ситуационистами. Лефевр был одним из крестных отцов поколения 1968 года. Он написал более шестидесяти книг, познакомил Францию с гегельянским марксизмом и всю жизнь писал на темы урбанизма, повседневности, литературы и пространства. Он получил академическую работу лишь в 1966 году, когда ему исполнилось шестьдесят пять лет. В 1973 году он «уволился», чтобы отправиться в кругосветное путешествие, писать и говорить, постараться разобраться в урбанистическом будущем Азии и Латинской Америки, а также в судьбе ЛосАнджелеса, города, который одновременно восхищал и пугал его.

Лефевр был человеком периферии. «Я пробовал себя во многих сферах, — признавался он в 1970-х. — Так что можно сказать, что я не специалист и с гордостью, хотя и не без трудностей, остаюсь верен этому определению. Не без трудностей потому, что много раз во время конференций и коллоквиумов, на которых я присутствовал в качестве представителя науки, люди спрашивали меня: “Специалистом какой сферы вы являетесь?” Я отвечал: “Никакой, месье”. И эти возвышенные натуры обычно отворачивались от меня» [149].

«Право на город» Лефевра — идея, зародившаяся на периферии. Она дает аутсайдерам право вторжения. Иногда даже вторжения в самих себя. Это право может казаться неопределенным, но на самом деле его суть вполне конкретна. Она в том, чтобы жить в городе, как будто он твой, жить для города, быть счастливым (или несчастным) в нем. Это право на доступное жилье и коммунальные услуги, достойную школу для детей, надежный общественный транспорт. Право на то, чтобы твой городской горизонт был широк или узок настолько, насколько хочешь ты. Это ощущение причастности к твоему району, улице и дому, но также и к тому, что находится за их пределами.

Это право распространяется на весь город, который должен быть местом жизни, открытий, обладания им. Он должен быть местом, к которому ты причастен — если ты этого, конечно, хочешь. Участие не приравнивается к политической деятельности, не обязательно каждый вечер ходить с агитацией по квартирам и посещать митинги. Под участием подразумевается и просто ощущение принадлежности к городской жизни, право голоса в создании ее благополучия. Это значит иметь общие, коллективные цели, не чувствовать себя отчужденным от того, что происходит с городом.

В 1960-х Лефевр связал право на город с «правом на центр» (right to centrality). Тогда он имел в виду географическое право занимать центр города, который был слишком дорогим для простых жителей, джентрифицировался и превращался в туристический спектакль (как в Париже). В США преобладал обратный сценарий: центр города оказывался брошен. Богатое белое население переезжало из центра на буржуазные окраины, а в неблагополучных центральных районах города оставались представители маргинализованных меньшинств, у которых не было возможности уехать. Для них право на центр не имело значения, пока в 1990-х в центр города не начали возвращаться жители окраин, вытесняя оттуда бедных.

Если бы сегодня мы решили переформулировать суть «права на центр», то охарактеризовали бы его не как географическое право, а скорее как экзистенциальное и политическое. Право на центр выражает желание сделать себя центром собственной жизни, центром процесса собственного развития, сделать свой район пригодным для жизни. И если этот район находится на окраине, то право на центр означает, что эта окраина может стать центром вашей жизни.

Так или иначе, но будущее большинства городского населения мира разворачивается, однако, вне понятия центра. Оно формируется через разрастание городов без центра, по крайней мере без четко определенного географического центра. Право на город — право оставаться на своем месте, жить там, где ты живешь, иметь возможность позволить себе это, иметь возможность сделать это место своим. У тебя есть право быть центром места, в котором ты хочешь жить, любого места, которое ты хочешь называть домом. У тебя есть право защищать то, в чем ты находишь утешение, когда окружающий мир предает тебя.

В 1950-х схожий принцип замечательно описала Ханна Арендт: «Так что полис при строгом рассмотрении не есть государство в смысле географической локализации, он скорее представляет собой организационную структуру своего населения, как она складывается во взаимном действии и говорении; его действительное пространство располагается в среде тех, кто живет ради этого бытия-друг-с-другом, независимо от того, где именно они находятся. “Где бы вы ни были, один будет у вас полис”, — эти слова, каким полис напутствовал переселенцев, не просто пароль специфических греческих форм колонизации; в них находит выражение то, что действие и говорение учреждают некое пространство между, не привязанное ни к какой родной почве и способное распространяться повсюду в обитаемом мире» [150].

По словам Арендт, «“буквы”, из которых складывается существо государства, прочерчивают не что иное, как расширенную проекцию устройства человеческой души, призванного до полной точности совпасть с публичным устройством утопической республики».

В 1980-х Лефевр яростно отстаивал мнение, что профессиональные институции являются врагом городской жизни, построенной на принципе участия. Он утверждал, что распространение новой государственной модели приведет к тому, что она окончательно возьмет под контроль муниципалитеты. (Бурдье согласился бы с этим.) И хотя Лефевр не мог даже представить себе глубину и размах этой новой модели и помыслить то, что будет происходить через два десятилетия после его смерти в 1991 году, он все же был дальновиден: профессиональная демократия воспроизводит собственные способы управления и господства. Не будет преувеличением сказать, что и формальные права граждан, и практическая возможность их реализации продолжают ограничиваться. Лефевр указывал на необходимость нового взгляда, новой формы гражданства и принадлежности, а в 1989 году пришел к тому, что «право на город подразумевает ничуть не меньше, чем революционную концепцию гражданства» [151].

Это гражданство имеет мало общего с паспортом. Оно существует вне связи с любым известным нам паспортом со штампами официальных учреждений национального государства. Оно имеет отношение к паспорту другого типа, призрачному и нелегальному. Этот паспорт символизирует гражданство, которое еще ждет своего часа, которому только предстоит утвердиться и поднять свой флаг. Давайте назовем это теневым паспортом, разрешающим выезд документом и удостоверением теневого гражданства.

Сегодня теневые граждане не дают покоя своей противоположности, теневому правящему классу, бесчисленные агенты которого дергают за веревочки профессиональной демократии и диктуют условия практически повсюду. Чтобы стать обладателем теневого паспорта, нужно проявить скрытую или потенциальную общность с другими бесправными гражданами-любителями по всему миру. И хотя теневые граждане незнакомы, они солидарны друг с другом. Они говорят на разных языках, но разделяют общие надежды и ощущают взаимную близость, они схожим образом чувствуют, что их жизнь зависит от результатов чужих действий, зачастую действий наделенного властью профессионала.

Теневые граждане — резервная армия пехотинцев, люди, образующие «относительное перенаселение», обычные люди, которые хотят, чтобы с ними считались, но которых игнорируют. Рассерженные и разобщенные, они выходят из-под контроля в этой войне мер жесткой экономии и коротковолнового пиратства. Теневые граждане существуют там, где социальное исключение сочетается с пространственной маргинальностью. Мы можем описать их как семью чудаков, оставленных без внимания, забытых, обездоленных, отвергнутых и эксплуатируемых. Они — подпольные люди со страниц Достоевского, которые переполнены злобой, отказываются быть жертвами и готовы бросить вызов властным структурам, которые не хотят с ними считаться.

Многие теневые граждане — нелегальные мигранты и беженцы, отвергнутые и оказывающиеся под надзором, куда бы они ни отправились. Теневые граждане — меньшинство, которое стремительно превращается в большинство и становится новой нормой по всему миру. Они — периферия в центре и центр на периферии. Так много людей оказалось вытеснено за границы, что границы раздвинулись, создав еще большее социальное пространство для концепции гражданства, которому еще только предстоит стать суверенным.

Возможно, сегодня не так сложно представить себе, как теневое гражданство примут бесправные жители глобальных окраин, всемирного banlieue. Теневые граждане — фантомы периферии, которые ощущают ее в себе, они ассоциируют себя с периферией, даже если живут в центре. Они представляют поколение без дохода, без работы, без имущества. В их ряды входят участники движения «Индигнадос» (15-М) на улицах Испании и активисты движения Occupy, критикующие растущее имущественное неравенство. Это также греки, попавшие под удар бухгалтеров Европейского центрального банка, бюрократов Международного валютного фонда и технократов Еврокомиссии.

Конечно, некоторые греки поддерживают фашистов из партии «Золотая заря», а многие изо всех сил держатся за «официальный» паспорт, высказываются за чистоту нации и оправдывают неонацизм. Однако обладатели теневых паспортов выступают за совершенно другую форму гражданства. У них больше общего с бедными жителями французских окраин арабского и африканского происхождения, с нелегалами и беженцами без гражданства; с палестинцами, бросающими камни в израильские танки; с курдами из Кобани; с жителями Детройта, оказавшимися на улице благодаря антикризисным управляющим; с бразильцами, протестующими против роста цен на общественный транспорт; с мародерами из Лондона и Стокгольма; с теми, кто выступал против вырубки деревьев в парке Гези в Стамбуле; со студентами, оккупировавшими гонконгский Центральный район; со всеми и каждым, у кого отобрали дом, кто не может выплатить кредит или долги, чьей пенсии и будущему пришел капут.

Теневые граждане — это и анонимные хактивисты, атакующие киберпространство, двойные агенты вроде Кальдена, подпольные мужчины и женщины по всему миру. Среди них участники таких низовых движений, как «Счастливые безработные» или «Ночь на ногах» (La Nuit Debout), которые провели почти всю ночь на парижской площади Республики — и вернулись туда следующим утром. Это разношерстная толпа недовольных мужчин и женщин, в основном молодых, хотя среди них есть и люди постарше, и они хотят «весь мир или ничего» (le monde ou rien). Они приносят дух «Захвати Уолл-стрит» в столицу Франции.

Теневые граждане выражают тот беспокойный дух, который мы встречаем в русской литературе. Теневой паспорт служит лейтмотивом революционного шедевра Андрея Белого — романа «Петербург», написанного в начале 1910-х. Действие разворачивается на заре прерванной революции 1905 года, за десятилетие до окончательного триумфа большевиков. Все чувствовали, что времена меняются, политика и интриги витали в воздухе, «события гремели», скоро что-то должно было случиться. Тогда, так же как и сегодня, «все чего-то ждали, боялись, надеялись; при малейшем шуме высыпали быстро на улицу, собираясь в толпу и опять рассыпаясь» [152]. Белый пишет: «…Этот паспорт — в вас вписан; вы уж сами в себе распишитесь, каким-нибудь экстравагантным поступочком, например... Ну да, поступочек к вам придет: совершите вы сами; этот род расписок признается у нас наилучшим…»

В призрачном мире политической интриги незримые фантомы преследуют то, что официально и видимо. «Словом, жалобы ваши, — слышим мы, — обращенные в видимый мир, останутся без последствий, как вообще всякие жалобы: ведь в видимом мире мы, признаться сказать, не живем... Трагедия нашего положения в том, что мы все-таки — в мире невидимом; словом, жалобы в видимый мир останутся без последствий; и, стало быть, остается вам подать почтительно просьбу в мир теней». «А есть и такой?» — раздается вопрос. Добавив реальности в «четвертое измерение», Белый делает выдумку слишком реальной, она наводит нас на дальнейшие размышления. Три измерения слишком узки и ограничены. Четвертое измерение — зона политики любителей, оно «подчинено неизвестности и на картах не отмечено вовсе, разве что точкою, ибо точка есть место касания плоскости этого бытия к шаровой поверхности громадного астрального космоса».

В Древней Греции тени считались обманом, они принадлежали низшему царству, а настоящее знание было просвещением, светом. В знаменитом мифе, рассказанном Платоном, люди находятся в подземной пещере, оковы на ногах и шее не дают им повернуться к свету, и они видят перед собой только тени, не зная правды ни о себе, ни о мире [153]. Правда лежит вне пещеры, под солнечным светом. Платон говорит, что тени — всего лишь отражение реальности, но не сама реальность. Правда — не тень, и не «глупый фантом», это настоящее, не отраженное «я». Платон задается вопросом: если этих людей освободить из пещеры-тюрьмы, смогут ли они выдержать свет правды, не заболят ли от солнечного света их глаза? С другой стороны, однажды привыкнув к свету, смогли бы они снова вернуться под землю и видеть в темноте?

В период романтизма смысл теней стал более неоднозначным. Они стали сумеречной зоной, в которой правдивое соседствовало с ложным, безопасность с провокацией, защита с одиночеством. В начале XIX века Адельберт фон Шамиссо написал детскую книгу о тенях под названием «Удивительная история Петера Шлемиля». В ней фон Шамиссо рассказывает о безымянном подпольном человеке, который продает свою тень «человеку в сером», или, как мы бы сказали, человеку в сером костюме. («Шлемиль» в переводе с идиш значит «неудачник», человек, чьи начинания всегда плохо заканчиваются. Такое мрачное чувство юмора напоминает Бодлера или Достоевского.)

«Удивительная история Петера Шлемиля»— версия легенды о Фаусте, а человек в сером — дьявол. В обмен на собственную тень наш антигерой получает мешки золота, неограниченное богатство, которое позволяет ему отправляться куда только вздумается и делать что хочет. Вначале он ликует.Теперь он обладает статусом, он больше не неудачник, он «сэр», «господин». Однажды его даже путают с королем Пруссии, и люди преклоняются перед ним. Но спустя какое-то время Шлемиль понимает, что ему чего-то не хватает, он чувствует себя человеком только наполовину. У него нет прошлого, нет связей, и хотя он невероятно богат, ему чего-то недостает, у него нет души. Он продал часть своей личности таинственному незнакомцу и, хотя получил взамен несметное богатство, лишился чего-то важного, какой-то части себя.

Вскоре он решает вернуть свою тень, чтобы снова стать целым. Он сожалеет, что продал ее, и надеется, что еще не поздно ее выкупить и спасти себя. У него есть богатство, но жизнь теряет смысл. «Удивительная история Петера Шлемиля» — история о тех, кто думает, что видит свет, практически достигает его и добровольно калечит себя, чтобы им овладеть. Если избавиться от тени, вы увидите свет и узнаете правду о самих себе. Платон согласился бы с этим, но фон Шамиссо считал иначе, так же как и Белый, Достоевский или Бодлер. В конце сказки фон Шамиссо пишет: «Ты же, любезный друг, если хочешь жить среди людей, запомни, что прежде всего — тень, а уж затем — деньги» [154]. Чтобы остаться собой, мы должны сохранить и нашу темную сторону, а не продавать ее какому-нибудь профессионалу.

Мы уже видели, как теневые граждане выходят к дневному свету на площади и улицы городов. Они заявляли о себе как о теневых гражданах мира, собирались в толпы, но потом снова исчезали в тени. Где же они теперь? Они снова ушли на какое-то время в подполье, может быть, отсиживаются в своих пещерах. Одна из основных мыслей Арендт в ее труде «Vita activa, или О деятельной жизни» заключается в том, что вся эффективная политика происходит при свете дня, как часть видимой общественной жизни, в местах, которые Арендт называет «пространством явления» (the space of appearance). Я думаю, что это правда только отчасти, полуправда, если хотите. Я считаю, что любительский дух более таинствен, скрыт и осторожен. Он должен избегать мейнстрима. Он по сути своей не может быть мейнстримом.

Мне кажется, что со своей идеей о «пространстве явления» Арендт не совсем права. Политика теневых граждан определяется не только «явлением», публичностью, но также скрытностью и анонимностью, секретностью и таинственностью, невидимостью — всем тем, что может вывести из равновесия существующую власть. Благодаря неожиданности действий, тайной организации, скрытой подготовке к восстанию и неожиданному удару по многим целям относительно слабые коллективы оказываются способны бороться с профессиональной властью, намного превосходящей их по силе. Организовываясь, действуя и захватывая открыто, вы становитесь заметными, а значит, уязвимыми.

За последний десяток лет мы видели, как черные «балаклавы» и маски Гая Фокса стали символами радикальной политики, атрибутом внешности безликих любителей, анонимных подпольных мужчин и женщин, лишних людей, которые сознательно скрывают свои внутренние качества. Эти люди избегают публичности и не желают быть теми, кем профессиональный мир стремится их сделать. Они выражаются ярко, но при этом остерегаются раскрывать о себе слишком много и потому скрываются за масками: их настоящая идентичность проявляется через их тела, скрывая при этом лица; они меняют себя, нарушая навязанные им образы внешнего вида и действия.

Как теневым гражданам заявить о своей коллективной идентичности, жизнеспособности, о своем единстве? Как они могут встречаться и поддерживать связь друг с другом? Как им делать это открыто, в публичных пространствах, и скрыто, в тени? Какие новые арены могут создать связь и объединить в коллективы теневых граждан, любителей? Возможно ли придумать новые теневые институции, которые бы встали на защиту любительства? Можем ли мы придумать новые формы доверия и обмена, новые системы коммуникации, новые пространства для любителей? Такие альтернативы помогли бы сообществу любителей сформироваться быстрее и создали бы условия для организации долгосрочного противостояния.

Для древних греков главной ареной была агора, общественное пространство, где афиняне собирались и обсуждали политику и демократию. Может быть, сегодня, когда наша демократия стала товаром, пришло время для новой агоры — агоры теневых граждан, для места, где фантомное сообщество любителей сможет укрепить свое гражданство, сделать его революционным. Как и древняя агора, оно станет сценой для трагической драмы, ведущей теневых граждан к катарсису; форумом, на котором теневые граждане смогут стать участниками эпической постановки, где они смогут вести споры и обсуждения, анализировать и восполнять нехватку демократии.

Агора теневых граждан должна стать чем-то большим, чем сегодня являются похищенные компаниями участки города — находящиеся в частной собственности общественные пространства (Privately Owned Public Spaces, POPS) и брендированные площадки, которые так или иначе брендируют нас самих. Мы можем добиться гораздо большего и своими силами. Нам нужно изобрести новую общественную сферу, где любители будут утверждать общую волю; где сторонники левой руки смогут бросить вызов представителям правой; где, по крайней мере на первых порах, сочувствующие переменам смогут обсуждать и вместе воплощать надежды и преодолевать страхи.

Для этого нам нужны новые клубы и ассоциации, залы заседаний, кафе, молодежные центры и свободные аудитории вне кампусов (как, например, в «Университете Оранжа» — открытом проекте добровольцев из Нью-Джерси, у которого есть собственный оранжевый теневой паспорт [155]). Нам нужны некоммерческие места и пространства для «генеральных ассамблей» и активного взаимодействия, ведь пора признать: мест, где люди могли бы общаться и действовать исключительно на личном уровне, катастрофически не хватает. Трудно найти место, которое не было бы предназначено для покупок и развлечений, где у вас перед глазами не будут мелькать экраны с яркими изображениями. Трудно сделать звук тише, выключить музыку, не обращать внимания на рекламу и начать говорить. На агоре теневых граждан те, кто был вынужден молчать, обретут голос, они будут говорить, обсуждать, слушать и спорить.

Но этого мало: для открытого разговора в обществе, которое стремится к демократическому консенсусу, необходима свободная пресса, альтернативные медиа, в том числе независимые радиостанции. «Радио Аличе» (Radio Alice) — пиратская станция из «красной» Болоньи — было создано в середине 1970-х и сочетало в своей программе политический анализ и освещение протестов рабочих с уроками йоги и кулинарными рецептами. Свободные медиа могут быть созданы в соответствии с тем, как их описывал Реймонд Уильямс в книге «Коммуникации». В ней он набрасывает проект социалистического искусства и каналов медиа, которые не нацелены на прибыль и не подконтрольны государству, а управляются демократически сформированными коллективами и выражают их мнение.

Что касается телевидения, то, по мнению Уильямса, «средства производства и вещания могут быть общественной собственностью, распределенной по нескольким независимым трастовым фондам». Уильямс пишет, что корпорация «Би-би-си», хотя и имеет прекрасную репутацию института «общественного вещания», также «служит примером опасностей, связанных со слишком крупной структурой организации, в которой производители становятся объектом администрирования». Потребуется некоторое время, чтобы преодолеть влияние властей на прессу, но «первый шаг должны сделать местные газеты, не попавшие под влияние финансовых империй». По словам Уильямса, «трастовый фонд местной газеты, в котором большинство голосов будет у журналистов и редакторов, мог бы получать общественное финансирование и таким образом вернуться в собственность общества. Местные трастовые фонды должны гарантировать независимость редакторов и их право обращаться к национальной организации» [156].

Моя копия книги Уильямса — в мягком переплете, купленная задешево у букиниста — по-своему иронично характеризует наше время. На ее обложке ярко-розовыми буквами напечатан рекламный текст: «Самая ценная книга для всех, кого интересует положение основных средств коммуникации в этой стране — телевидения, кино, театра, рекламы, книг и журналов». А на титульном листе стоит большой официальный штамп: «ИЗЪЯТО». Больше на штампе ничего нет: неизвестно, из какой общественной или университетской библиотеки была изъята книга, в каком году, но напечатанное заглавными буквами бюрократическое постановление вызывает беспокойство. Оно будто сошло со страниц «1984» Оруэлла или «V значит Вендетта» и кажется цензурой со стороны тоталитарного государства, которое подобралось неожиданно близко к нам, государства, которое не хочет, чтобы его граждане читали «ценные книги» о «положении основных средств коммуникации в этой стране».

Воображение Уильямса рисует по-настоящему свободные, возможно, даже «любительские медиа», открытые и общественно доступные, которые сегодня имели бы не только печатный, но и цифровой формат [157]. Локальная и общенациональная пресса рассказывала бы об идеях и новостях, о том, что для людей имеет значение — вместо слухов о знаменитостях и правой пропаганды, которыми медиамонополисты извергаются каждый час, вместо страха и ненависти, которыми фонтанируют газета International и телеканал Fox и огрызаются реакционные таблоиды вроде Daily Mail. Распространение должны получить настоящие новости и экспериментальное искусство, новости из разных источников, идеи и правда, на которые обычно не обращают внимания, которые игнорируют и запрещают.

Для открытого обсуждения и встреч теневых граждан необходимы форумы. Демократия должна давать людям возможность собираться мирно, без оружия, но, если в этом «праве» отказывается, если принцип свободы собраний встречает противодействие, в таком случае гражданам следует собраться любым возможным способом, мирно или нет. Агора дает теневым гражданам силу действовать, но сначала они должны выслушать других и высказаться сами. На агоре теневых граждан люди заявляют о себе как участники прямой демократии. Могут ли архитекторы и инженеры помочь в создании общественных пространств новой агоры? Могут ли в этом помочь утопические архитекторы и инженеры, архитекторы-активисты и инженеры, которые будут действовать как настоящие любители, направляющие свою специализацию в лучшее русло, открывая слабую архитектуру, архитектуру антиспектакля и радикального общественного человеческого пространства вместо роскошных коммерческих пространств?

Критик дизайна Джастин Макгирк воодушевился недавними радикальными событиями в Латинской Америке и теперь использует этот опыт для разработки «методологии архитектора-активиста». По словам Макгирка, «речь идет о создании не пассивных, а активных форм: систем, сетей, связей, инфраструктур» [158]. Это не архитектура в своей профессионально-элитарной форме, она создает условия для действий, которые соединяют обычных людей, устанавливают связь между ними и помогают организовать новые радикальные виды инфраструктуры, которые любители не могут создать сами. Для активистской архитектуры город — не столько tabula rasa, сколько terra nova, скрытая под асфальтом.

Это не высокотехнологичный городской дизайн, а скорее низкобюджетная городская акупунктура, раскрывающая новые любительские способы преобразовывать старое, исследовать вещи с тщательностью и любовью, быть внимательными друг к другу, а не закатывать все в асфальт безразличным бульдозером профессионализма. «Для работы в интересах сообщества, — считает Макгирк, — необходимо, чтобы граждане были на вашей стороне, потому что прошли те времена, когда можно было указывать людям, что для них хорошо». По крайней мере, должны были пройти. «Иглоукалывания без тела не бывает, — пишет он, цитируя своего коллегу, — а город и есть тело. Другими словами, микропроекты имеют значительное влияние вне своего непосредственного местонахождения только в том случае, если они — часть сети действий, охватывающей весь город».

Слабая архитектура — противоположность возведению сильных зданий, проектированию и строительству чего-то впечатляющего. Слабая архитектура подпитывает деятельность в пустотах этих огромных зданий, особенно деятельность общественную, коллективную и любительскую, возможно даже политическую. Но еще важнее то, что она развивает уличные и торговые пространства, придает энергию безлюдным сонным площадям и городским пустотам, опровергая саму суть таких эффектных проектов, как «Осколок» [159] и Музей Гуггенхайма, а также шедевров Ле Корбюзье, подпирающих своими крышами небо. Она потрясает самые основания сильных зданий.

В этом сила слабой архитектуры: она воплощает в себе парадокс проектирования спонтанности, парадокс взаимодействия с парадоксом. Речь идет вовсе не о профессиональных архитекторах вроде Роберта Вентури, который просто идет на поводу у поп-культуры, а о подготовке условий, которые Лефевр считал необходимыми для того, чтобы пространство начало пульсировать, жить и дышать, стало политизированным. Эти условия — близость и единство, собрание и взаимодействие, совместное присутствие и различия — имеют для любителей большое значение, перенося любительскую систему ценностей на улицу и делая ее частью пешеходной прогулки.

Необходимо создать человеческое пространство, где коммуникация основывалась бы на опыте и чувствах. Телесность преобразуется в общение. Абстрактные замыслы могут осуществляться только посредством вторжения в реальность, когда их принимают и разделяют в ней. Взаимное осознание того, что мы одновременно участники и зрители нашей коллективной судьбы, приводит к серьезным политическим последствиям. Ги Дебор говорил, что чем больше мы смотрим на жизнь как зрители, тем меньше живем ею. Чем чаще мы ведем себя как пассивные объекты нашего общества и культуры, тем менее активно участвуем в создании нашей собственной жизни. Поэтому события будут происходить с нами, но мы не будем создавать их. Наша способность к самореализации и самоутверждению будет подавляться и притупляться. Сценарий нашей жизни будут писать другие — люди, которые правят нами, которые решают за нас, представляют нас и почти никогда не вступают с нами в диалог.

И Дебор, и Лефевр осуждали разыгрывание ролей в общественной жизни. Они выступали против того, чтобы любители играли роли профессионалов и были вынуждены стремиться к этому. Мы говорим о новой, написанной нами самими системе ценностей; не о профессиональном жаргоне, а о близких нам ценностях, правдивых и естественных, воплощенных в пространстве и архитектуре; системе ценностей, лучше выражающей то, как люди чувствуют на самом деле, чего они хотят и как они могут это получить. Эти ценности включают в себя более инклюзивные языковые игры, глухие раскаты постпрофессионального этоса и воображаемых образов нового общества.

Стандартные паспорта — не для духовных граждан Вселенной, которые, живя в одном месте, ощущают принадлежность ко всему миру. Такая связь знания и чувства, опыта близости и необъятности пробуждает чувство сопереживания, чьим олицетворением может быть гражданство, подтверждаемое теневым паспортом, который ты носишь внутри самого себя. Это «воображаемое сообщество», порожденное глобальным воображением. Мы можем поселиться в нем, стать центром своей жизни: в самом широком экзистенциальном смысле жилище означает совокупность пространств развития и политики, к которой ты чувствуешь свою принадлежность. Гражданство формируется через близость между теневыми личностями, которые узнают друг в друге участников обширной подпольной реальности — реальности существующего и возможного.

Если бы теневое гражданство распространилось на европейский континент, мы бы увидели, как Афины и Франкфурт, Лиссабон и Лондон, Берлин и Париж, Амстердам и Брюссель, Марсель и Мадрид, Барселона и Милан, Рим и Бухарест, Вена и Будапешт, Дублин и Ливерпуль, Краков и Гамбург связаны и сосуществуют как нити, сплетающиеся в единое полотно теневой Европы, альтернативное Европейское сообщество. Эти нити опутывают всех, сшивая лоскуты в континентальный пэчворк. Представьте, что нам удалось собрать делегатов-любителей — теневых граждан, которые работают в сообществе, организовывают и планируют, придумывают экспериментальные проекты и конкретные утопии, — из всех этих городов на большой европейской агоре.Представьте, что на этой новой агоре они объединяют свои идеи и умения, открыто и откровенно говоря о вещах, которые важны для теневых граждан: о гражданстве и праве на город, свободном времени вместо бессмысленных рабочих часов, о творческом самовыражении и своих коньках… Повестка такого диалога будет очень сильно отличаться от профессиональных разглагольствований, которые доносятся из Брюсселя.

Для начала мы бы решили использовать меры жесткой экономии только в том случае, если они направлены на запланированное сокращение бюрократического и финансового секторов, которые скрывают от налогов свои огромные доходы и имеют сильнейшее лобби в Европейской комиссии. Такие инициативы по «затягиванию поясов» избавят нас от государственно-частных банкиров и бюрократов, по которым все равно никто не будет скучать, освободят значительные суммы «скрытых средств» для разработки стратегий обеспечения доступным жильем. Многим жителям Европы эта идея покажется привлекательной и полезной. Полученные средства помогли бы скоординировать и объединить усилия радикальных жилищных активистов по всей Европе. Мы могли бы закрыть Европейский центральный банк и заменить его настоящей теневой банковской программой под названием Центральный банк европейского сообщества (ЦБЕС) под управлением демократически избираемых представителей европейских городов, «советников», которые будут следить, чтобы программа не потеряла связи с повседневной жизнью.

Группа «проверяющих» будет следить за действиями этих советников и функционировать как управляющая организация, принадлежащая «Ночному совету» (идея Платона), состав которого будет меняться каждые два года и включать в себя любителей, теневых волонтеров. При поддержке ЦБЕС может быть создан «Трастовый фонд общественных земель»: земля и собственность будут находиться в коллективном владении и тем самым создадут иное представление об общественной территории, которой управляет и владеет не централизованное государство, а основанный на федеративных и коммунальных началах коллектив людей, напрямую реагирующий на потребности граждан.

Трастовые фонды общественных земель предотвращали бы спекуляции на собственности и способствовали развитию экономики и культурной деятельности на основе принципов потребительной стоимости для местного сообщества вместо грабительской меновой стоимости, изобретая инновационные системы транспортного обеспечения и ограничивая использование автомобилей. Они бы экспериментировали с возобновляемыми источниками энергии, организовывали и развивали велосипедное движение, создавали зеленые зоны на месте бывших офисных районов. Зеленые травяные дорожки пройдут через бывшие финансовые пустыри Канэри-Уорф и сделают центр Брюсселя не таким бледным, ведь он уже не будет бюрократической цитаделью Евросоюза.

Благодаря широкомасштабному сокращению паразитирующей профессиональной элиты мы сможем развить инициативы поддержки «счастливой безработицы», обеспечивающие безусловным гарантированным доходом людей без работы. У них появится время для занятия более полезными «делами», которые будут осуществляться исключительно на некоммерческой основе и вдохнут новую энергию в них самих и их сообщества. Нашей теневой экономической системой могла бы стать Торговая система местного обмена (Local Exchange Trading System, LETS), в работе которой, вполне возможно, захотят поучаствовать бывшие профессионалы, пополнившие ряды «счастливых безработных». Бывшие профессионалы станут новыми людьми, приверженцами любительских взглядов. Частью этой торговой системы могут стать «открытые деньги», которые не накапливают стоимость, не генерируют новые деньги и капитал. «Открытые деньги» будут просто символом относительной ценности товаров и услуг.

Такой вид денег может стать основой для беспроцентных кредитов. Представьте себе, что местные жители могут продавать товары и услуги, при этом имея возможность печатать собственные деньги — местную валюту, которая будет служить их потребностям и позволит финансировать инициативы сообщества. Для осуществления более крупных проектов или решения более сложных инфраструктурных задач сообщества будут обращаться в ЦБЕС, причем не только за получением средств, но и за бесплатной базой знаний и советами независимых «специалистов». Лежащая в основе этого система ценностей содействовала бы «восстановлению конвивельности» (convivial reconstruction), о котором писал Иван Иллич. В новой, конвивельной Европе технологии и наука послужат более эффективному производству «потребительной стоимости», которая будет использоваться для создания новой общественной инфраструктуры, неизмеряемой и не поддающейся измерению профессиональными создателями потребностей.

Замечательные изменения могут ожидать теневых граждан этого конвивельного общества: изменится понимание человеческой индивидуальности и самооценки. Глядя в зеркало, они больше не будут видеть того, кто старается продать себя подороже. Пропадет нужда подстраиваться под мерки дурной веры и несчастливой занятости. Они смогут стать теми, кем хотели быть до того, как пришлось отказаться от собственной системы ценностей, обналичить свою идентичность и вступить в нечестную игру. Когда эти оковы падут, они наконец-то смогут начать процесс самовосстановления.

Мы увидим рождение нового, полного света и энергии человека, который будет двигаться к процветанию через процесс самовосстановления. И, в отличие от Леопольда Блума из «Улисса» Джойса, который пытался на песке описать человека, которым он был, но ему не хватало смелости сделать это, продолжив фразу «Я ЕСТЬ…» («I AM A…»), этот человек сотрет многоточие и впишет себя в пробел, закончив дело Блума, тем самым утвердившись в своем подлинном «Я». Ведь это, прежде всего и в конце концов, и значит быть любителем.

Благодарности

Я в огромном долгу перед Лео Холлисом из издательства Verso за неизменную поддержку этого проекта. Он кропотливо, строчку за строчкой, прочел мой текст и, часто лучше меня понимая то, что я хотел сказать, дал полезные советы, которые помогли придать тексту форму. Кроме того, все это не было бы возможным без Коринны и Лили-Роуз, моих любимых жены и дочери, которым посвящается эта книга.

Content

Мерифилд Энди Любитель. Искусство делать то, что любишь

Предисловие.Чувствовать себя «более живым»

Примечания

1. Профессионалы и любители

2. Вопрос веры

3. Мера знания

4. Город любителей

5. Работа в хрустальном дворце

6. Профессиональная демократия

7. Гений любознательности

8. Конек

9. Революция любителей

Благодарности