Шарль Эксбрайя

НЕ СЕРДИСЬ, ИМОЖЕН

Глава I

Иможен Мак-Картри, за неукротимый характер и морковно-рыжую шевелюру получившая от коллег прозвище Red Bull[1], бодрым шагом двигалась к пятидесятилетию. Стойкость духа она черпала в страстной любви к родной Шотландии (что позволяло ей глубоко презирать сослуживцев-англичан), а также в благоговейном почтении к памяти отца, который до самой смерти воспринимал дочь лишь как преданную и совершенно бесплатную прислугу.

Капитан Генри Джеймс Герберт Мак-Картри женился поздно. Служба в индийских колониальных войсках позволяла ему лишь раз в два года возвращаться в Шотландию, да и то капитан слишком увлеченно ловил рыбу в озере Веннахар, чтобы у него оставалось время на поиски супруги. И Мак-Картри решился на это лишь после первых приступов подагры — болезнь, правда, окончательно испортила ему характер, зато капитан стал мечтать о семейном очаге. Короче, ему захотелось заботы и ласки. Некая Феллис Оутон, прикинув, что военная пенсия — неплохое утешение для будущей вдовы (а вдовства, с ее точки зрения, оставалось ждать недолго), согласилась разделить судьбу старого солдата. Однако злой рок обманул надежды бедняги Феллис — произведя на свет дочь, она умерла. Когда произошло это событие, Генри Джеймс Герберт находился где-то в окрестностях Лахора. По мнению капитана, усопшая жестоко злоупотребила его доверием, а потому он не почувствовал ничего, кроме обиды. Новорожденную, которую, один Бог ведает почему, назвали Иможен, доверили дедушке с бабушкой, жившим в предместье Каллендера, этой жемчужины графства Перт, да и всей Горной Шотландии. Почти одновременная смерть родителей Феллис совпала с сильнейшим приступом дурного настроения капитана Мак-Картри — узнав, что в отряде шотландских стрелков, находившихся под его командованием, решили упразднить кильт[2], Генри Джеймс подал в отставку. Вернувшись в Каллендер, отставной офицер поселился в небольшом, полученном от родителей домике на северной окраине города, у дороги в Киллинг. Поскольку девочке уже исполнилось пятнадцать лет, отец решил лично довершить ее образование. В первую очередь капитан сообщил ей, что Адам наверняка был шотландцем, поскольку именно шотландцы — самый умный народ на земле и пользуется особым расположением Всевышнего. Как только эта истина хорошенько укоренилась в сознании Иможен, отец развил мысль, заявив, что среди шотландцев самое привилегированное положение занимают горцы, к числу которых оба они имеют счастье принадлежать. Жители Нижней Шотландии и Приграничной области, разумеется, вполне достойные люди и хорошие товарищи, но, в конце концов, им не хватает (и всегда будет не хватать) той печати гения, коей отмечен всякий уроженец Верхних Земель с самого рождения. Что до англичан, то это малоинтересное скопище субъектов, обязанных главенствующим положением в королевстве лишь численному превосходству. Валлийцев[3] Генри Джеймс Герберт считал народностью, все еще не достигшей даже той стадии цивилизации, до которой не без труда добрались англичане, а уж ирландцы торчали на самой последней ступеньке в иерархии британских ценностей. Дальше, объяснял Мак-Картри, простирается море, а за ним — мир дикарей, которые являются таковыми независимо от цвета кожи. В представлении девочки, эти дикари разделялись на племена, с главными стоянками в Париже, Мадриде, Брюсселе и Риме. Изложив таким образом самое основное, капитан покончил с общим образованием дочери. Правда, в свободные от рыбной ловли и дружеских пирушек часы он рассказывал Иможен об истории шотландских кланов, призывая всегда помнить, что их семья ведет происхождение от Мак-Грегоров, ибо знаменитый Боб Рой[4], действовавший в округе Троссакса, некогда питал слабость к одной из Мак-Картри. Отставной военный намеревался когда-нибудь написать мемуары, а потому все же разрешил дочери изучить машинопись и стенографию с единственной целью сделать из нее секретаршу, когда наконец почувствует, что пора продиктовать первые строки труда, который покроет Англию позором. К счастью для внутреннего мира Соединенного Королевства, Генри Джеймс Герберт умер от цирроза печени, так и не найдя достойного названия для своей мстительной книги. Зато почти тридцатилетняя Иможен оказалась практически без средств к существованию и совершенно одна, ибо отцовский эгоизм отклонял всех возможных претендентов на ее руку. Капитан грубо выставлял за дверь каждого, кто, по его мнению, не принадлежал к клану, достойному породниться с потомками Мак-Грегоров, и воздыхателям вскоре надоедало ухаживать за рыжей долговязой девицей, которую отец держал чуть ли не в заточении. Но Иможен не затаила на покойника ни малейшей обиды, а, напротив, всегда оставалась верной его памяти, унаследовав горделивую страсть к Шотландии и Мак-Грегорам. Впрочем, это и составляло ее единственное наследство, не считая старого родительского домишки с давно заброшенным и заросшим вереском садом.

Но тут Небо в очередной раз доказало особую симпатию к членам семьи Мак-Картри, обратив внимание Иможен на маленькое объявление в «Таймс». Газета оповещала всех заинтересованных лиц, что в Лондоне состоится конкурс машинисток-стенографисток на замещение вакантных должностей в Адмиралтействе. Собрав все свои скудные сбережения, мисс Мак-Картри отбыла в столицу, одержала решительную победу над английскими конкурентками и приступила к новым обязанностям в надежде со временем заработать пенсию и навсегда вернуться в Каллендер, где в ожидании этой минуты ежегодно проводила отпуск. Так прошло двадцать лет. За это время Иможен, которую начальство весьма ценило за серьезность и рвение в работе, перевели в Разведывательный отдел Адмиралтейства, что позволяло мисс Мак-Картри намекать друзьям из Каллендера, будто она работает на Интеллидженс Сервис (если при этом Иможен и допускала маленькое преувеличение, то почти бессознательно). Это, несомненно, повысило ее престиж, тем более что никто толком не понимал, о чем речь.

С тех пор как мисс Мак-Картри приехала в Лондон, она постоянно снимала маленькую квартирку на Паултон-стрит, в Челси, аккуратно платя за жилье домовладелице миссис Маргарет Хорнер. И зимой, и летом Иможен просыпалась в шесть часов утра. Первым делом она подбегала к окну и, осторожно приподняв тюлевую занавеску, выглядывала на улицу. Чаще всего шел дождь, и мисс Мак-Картри презрительно пожимала плечами.

— Гнусная погода, достойная этой гнусной страны! — говорила она, намеренно забывая, что в Шотландии погода, как правило, еще хуже.

Почистив зубы и причесавшись, Иможен надевала халат (с единственной целью предстать в достойном виде) и шла приветствовать фотографию отца. Облаченный в форму капитана индийской армии Генри Джеймс Герберт глядел на нее с чуть-чуть придурковатой улыбкой, свойственной слишком преданным почитателям виски, но для дочери в этой улыбке воплощалось все остроумие Горной Шотландии, а взгляд слегка выпученных глаз казался ей энергичным.

— Добрый день, папа… Ваша крошка Иможен по-прежнему в изгнании, но настанет час, когда мы с вами вернемся на родину и станем мирно жить среди своих!

По правде говоря, это было лишь данью красноречию, поскольку Иможен отлично знала, с одной стороны, что время отставки наступит через двенадцать лет, и, следовательно, заранее могла определить срок того, что называла изгнанием, а с другой — что ее отец и так остался в Каллендере и покоится на маленьком кладбище подле своей супруги Филлис, своих и ее родителей. Однако для дочери Горной Шотландии действительность не представляет ни малейшего интереса, если ее чуточку не подкрасить. После ритуального приветствия отца Иможен застывала перед гравюрой, хранившейся в их семье с незапамятных времен и изображавшей Роберта Брюса среди холмов у Гейтхауз-оф-Флит в то время, когда он в пылу сражения сочинял знаменитую песню «Призыв Роберта Брюса к армии перед сражением у Баннокберна», которая стала национальным гимном. Глядя на портрет героя Независимости, мисс Мак-Картри не говорила ни слова — ей достаточно было взглянуть на Роберта Брюса, чтобы кровь быстрее заструилась по жилам и все ее существо охватило приятное тепло, а мышцы напряглись, словно готовясь к неизбежным новым схваткам.

Затем, следуя каждодневному ритуалу, Иможен скидывала халат и, оставшись в трусиках и лифчике, критическим взором изучала себя в большом зеркале на дверце шкафа. Здесь не было и намека на кокетство, напротив, мисс Мак-Картри лишь проверяла, в достаточно ли она хорошей форме на случай возможного сражения.

В зеркале отражалась высокая — пяти футов и десять дюймов — крепко, почти по-мужски скроенная женщина с той удивительно белой кожей, какая обычно бывает у рыжих. А уж насчет рыжины Иможен могла побить все рекорды! Наиболее дружелюбно настроенные люди называли ее шевелюру огненной, прочие утверждали, что именно такого цвета бывает по весне морковка. Не обнаружив ни единой складки, ни унции лишнего жира, мисс Мак-Картри с воодушевлением переходила к утренней гимнастике, благодаря которой по-прежнему сохраняла редкую для особы ее пола крепость мышц. Кстати, как раз из-за того что ей далеко не всегда удавалось контролировать свою силу, Иможен и получила кличку Bull.

Покончив с зарядкой, мисс Мак-Картри завтракала большой тарелкой порриджа и выпивала две чашки чаю. С одеждой у нее никогда не возникало проблем, ибо мисс Мак-Картри всю жизнь оставалась верной строгому твидовому костюму и шарфу цвета тартана[5] Мак-Грегоров. Летом она снисходила до блузки, но и тут цвета клетчатой ткани оставались неизменными. Мисс Мак-Картри не могла позволить себе никакого отступничества! Ровно в половине седьмого Иможен закрывала за собой дверь, предварительно наведя в квартире порядок, — причем делала это так энергично, что никто из соседей уже не мог потом сомкнуть глаз. Сначала другие жильцы возмущались, и миссис Хорнер пробовала делать Иможен замечания, но тщетно. Однако в конце концов раздражение сменилось покорностью судьбе, и теперь уже многие годы те, кто жил над квартирой мисс Мак-Картри, под ней или сбоку, не пользовались будильником, в полной уверенности, что в определенный час их разбудит дьявольский грохот в обиталище рыжей шотландки. Это правило нарушалось только по воскресеньям да в те благословенные дни, когда Иможен, взяв отпуск, отправлялась на родину.

Миссис Хорнер считала своего рода делом чести подметать порог в тот самый момент, когда мисс Мак-Картри выходила из дома. С тысяча девятьсот пятидесятого года обе женщины почти не разговаривали, хотя до этого больше десяти лет очень дружили. В тридцать девятом году Иможен даже пригласила хозяйку к себе в Каллендер, и подруги очень мило провели там последние дни перед войной. Все испортило одно неудачное замечание миссис Хорнер после Дюнкеркского сражения, когда всю Англию охватил страх перед возможной высадкой на острове войск вермахта. Как-то утром, комментируя последние сообщения, домовладелица в присутствии жильцов, среди которых была и собиравшаяся на работу Иможен, позволила себе предположить, что немецкий оккупационный флот может сыграть с мистером Черчиллем скверную шутку, высадившись в Шотландии. Подобная перспектива погрузила аудиторию в глубокую задумчивость, как вдруг раздался голос мисс Мак-Картри:

— А с какой это стати, миссис Хорнер, немцам может взбрести в голову несуразная мысль высадиться в Шотландии?

Целиком во власти демона стратегии, домовладелица не обратила внимания на не предвещавшее ничего хорошего дрожание в голосе Иможен, а кроме того, почтенную даму слишком шокировало, что кто-то посмел публично назвать ее предположение «несуразным». Поэтому ответ прозвучал довольно сухо.

— Да просто тогда они оказались бы в тылу у английской армии, мисс Мак-Картри, и, воспользовавшись всеобщим замешательством, имели бы чертовски много шансов подойти к Лондону!

По возникшему в воздухе напряжению аудитория мгновенно угадала, вернее, почувствовала начало конфликта. Все навострили уши.

— А с чего вы взяли, миссис Хорнер, будто гитлеровским солдатам было бы легче высадиться на шотландском берегу, нежели на английском?

Теперь, когда проблема была сформулирована так четко, жильцы, которым уверенность Иможен внушала некоторые надежды, мысленно стали на ее сторону. Домовладелица сразу сообразила, что допустила промах. Здравый смысл подсказывал, что лучше всего — достойно отступить, но вокруг собралось слишком много людей, и она хотела оставить последнее слово за собой, даже рискуя погрешить против истины. И миссис Хорнер презрительно хмыкнула.

— Право же, не представляю, что бы им могло помешать! — заявила она.

Наступила гробовая тишина, и все явственно услышали, как мисс Мак-Картри набирает в легкие воздуха. Те, кто хорошо ее знали, сразу поняли, что надвигается буря. И она тотчас же грянула.

— Что ж, я скажу вам, кто их остановит, этих ваших немцев! (Это «ваших» впоследствии сочли особенно оскорбительным для миссис Хорнер, ибо притяжательное местоимение сразу как бы указывало на ее принадлежность к лагерю врагов Соединенного Королевства.) Шотландцы, моя дорогая! Просто-напросто шотландцы, которые уже не раз доказали, как они умеют сражаться и умирать, защищая англичан! И, если хотите знать мое мнение, в немецком генштабе давно сообразили, что их единственный шанс пробраться в Англию — это напасть непосредственно на англичан! А кроме того, позвольте мне заметить, что, будь в Дюнкерке чуть побольше шотландцев, армии не пришлось бы возвращаться на корабли!

Гнев завел Иможен слишком далеко, и все присутствующие сочли себя глубоко уязвленными столь презрительным отзывом о солдатах Ее Величества. Миссис Хорнер поспешила использовать их ропот в своих интересах.

— От такой девицы, как вы, нельзя было и ожидать ничего, кроме оскорблений в адрес павших за нашу свободу!

(Все с удовлетворением отметили слово «девица», сразу понизившее социальный статус мисс Мак-Картри.)

Но Иможен уже достигла точки кипения, когда говоришь что угодно, лишь бы «спасти лицо».

— Наша свобода не оказалась бы в опасности, если бы вы не посадили на английский трон узурпаторов!

Возмущенная аудитория окончательно перешла на сторону миссис Хорнер, и мисс Мак-Картри пришлось уступить позиции под громкое улюлюканье. С тех пор Иможен жила в полной изоляции — прочие жильцы дома не только не разговаривали с ней, но даже забывали здороваться, случайно сталкиваясь на лестнице. Кое-кто пытался намекать, что, возможно, она шпионка, но Иможен слишком давно знали, и клевета заглохла сама собой. Миссис Хорнер, и та отказалась поверить такой чепухе. Во время блица мисс Мак-Картри набрала несколько очков, ибо в отличие от большинства соседок, поспешивших уехать из Лондона, спокойно осталась дома, заявив тем, кто советовал ей на несколько месяцев вернуться в родную Шотландию:

— Не понимаю, чего ради шотландка должна удирать, пока в Лондоне остается хоть одна англичанка!

Миссис Хорнер охотно поехала бы к родне в Стратфордон-Эйвон, но гордость не позволила ей тронуться с места, раз противница не покинула дом. Таким образом, обе женщины, не желая уступить друг другу, пережили все бомбардировки, и обитатели квартала стали считать их образцом героизма. Вернувшись домой после победы, жильцы помирились с шотландкой и даже пробовали восстановить их прежнюю дружбу с миссис Хорнер. Однако обе женщины дальше обмена приветствиями не пошли. В конце концов время, несомненно, сгладило бы взаимное недовольство, если бы в пятидесятом году шотландские националисты не украли из Вестминстерского аббатства коронационный камень. Иможен не постеснялась заявить, что ее соотечественники забрали лишь то, что принадлежит им по праву, и воров следует искать не среди преследуемых, а среди преследователей. После этого однажды вечером к мисс Мак-Картри явился полицейский инспектор и попросил следовать за ним. Шотландка вышла из дому под ироническим взглядом своей врагини, причем миссис Хорнер громко выразила сожаление, что она без наручников. В участке Иможен узнала, что ее отзывы о похитителях дошли до полиции и теперь ей придется давать объяснения. Объяснения были даны со свойственным ей пылом, и дело могло бы кончиться очень плохо, если бы не звонок из Адмиралтейства, мгновенно уладивший все осложнения. Мисс Мак-Картри вернулась на Паултон-стрит с высоко поднятой головой, но, зная, откуда исходил удар, более не удостаивала домовладелицу даже взглядом и теперь всегда посылала квартплату по почте.

Иможен не забыла уроков папы-капитана и считала пешую ходьбу самым полезным для здоровья упражнением, а потому каждое утро в любую погоду шла в Адмиралтейство пешком, покрывая около шести километров таким размашистым шагом, что у всякого отпала бы охота ее преследовать. Поднимаясь по Кингс-роуд, мисс Мак-Картри полной грудью вдыхала утренний воздух и, по мере того как мышцы разогревались, все ускоряла шаг. Только на Слоан-сквер Иможен позволяла себе слегка перевести дух, ибо там она привыкла ежедневно покупать «Таймс» у слепого, вот уже двадцать лет торговавшего на одном и том же месте. Потом, миновав Хобарт Плейс и Гровенор Гарденс, шла по Викториа-стрит до Вестминстерского аббатства. Там, пройдя в самую глубину нефа, она сворачивала направо, шла мимо хоров и боковых приделов и, наконец, в часовне Генриха VII преклоняла колени у надгробной статуи Марии, королевы Шотландии, умоляя почившую государыню дать ей мужество и терпение выдержать еще один день среди англичан. Умиротворенная этой столь же благочестивой, сколь и националистической акцией, Иможен двигалась дальше и через Парламент-стрит и Уайтхолл выходила к Адмиралтейству.

Мисс Мак-Картри почти не интересовалась спортом, если в соревнованиях не участвовали шотландцы, зато как только начинался Турнир пяти наций[6], у нее на рабочем столе появлялась ваза с букетом прелестного голубоватого репейника — обыкновение, позволявшее одной из наиболее ожесточенных недоброжелательниц утверждать, что, поглядев на Иможен, всякий поймет, почему эмблемой Шотландии стал чертополох.

Приходя на службу, мисс Мак-Картри бросала общее приветствие и тут же погружалась в работу, к величайшему раздражению коллег, которым приходилось следовать ее примеру, в то время как они с удовольствием поболтали бы еще немного, обмениваясь впечатлениями вчерашнего вечера. Однако в то утро атмосфера накалилась еще больше обычного. Едва девушки расселись за машинки, Дженис Левис заявила, что, с позволения начальника бюро Анорина Арчтафта (тут все улыбнулись, ибо прекрасно знали, что Арчтафт более чем дружен с мисс Левис), она просит коллег внести посильный вклад в сбор средств на подарок, который сотрудники Адмиралтейства решили послать Ее Величеству ко дню рождения принцессы Анны. Все дружно поддержали инициативу Дженис, и каждая открыла сумочку, намереваясь положить свою лепту в общий котел… каждая, кроме мисс Мак-Картри, которая и не подумала оторваться от работы. В наступившей тишине мисс Левис решила призвать ее к порядку:

— А вы, Иможен? Разве вы не хотите что-нибудь пожертвовать нашей маленькой принцессе?

— Щедрое жалованье, которое я получаю от Ее Величества за восьмичасовой рабочий день, не позволяет мне швырять деньги на подарки иностранным государям!

Дженис, хорошо знавшая характер мисс Мак-Картри, к величайшему удовольствию коллег, решила ей немножко подыграть:

— Вы называете Ее Величество королеву Елизавету Вторую иностранкой?

— Разве вам неизвестно, мисс Левис, что ее семья приехала к нам с континента? А кроме того, мне совершенно непонятно, с какой стати вы называете ее Елизаветой Второй, если никогда не было даже первой!

— Как? А наша великая Елизавета?

— Не знаю такой, разве что вы намекаете на ту омерзительную стерву, которая не только ограбила Марию Стюарт, но еще и убила! Говорю вам, Дженис Левис, поистине, надо быть англичанином, чтобы осмелиться посадить на трон подобное создание! Да она останется вечным позором в истории Англии!

Игра шла по давным-давно отработанному сценарию, но Иможен всякий раз попадалась на удочку. Как всегда, машинистки разразились возмущенными криками, и Анорин Арчтафт немедленно выскочил из кабинета.

— В чем дело? Что тут происходит, мисс?

Кто-то из девушек объяснил, что Иможен Мак-Картри оскорбила королевскую семью, Ее Величество королеву и всю Англию. Уроженец Майлорда в Уэльсе, Анорин Арчтафт не только не понимал шуток, но и отличался на редкость желчным нравом. Привыкнув трудиться не покладая рук и добившись столь высокого поста лишь благодаря феноменальному усердию, Арчтафт воспринимал все, что хоть на секунду отрывало его от дела, как серьезное нарушение дисциплины и, более того, почти как личное оскорбление. Нечего удивляться, что он терпеть не мог Иможен, эту вечную возмутительницу покоя, и мечтал от нее избавиться. Мисс Мак-Картри, по его мнению, только мешала работать другим. В то утро одно незаконченное досье привело Арчтафта в особое раздражение, которое он и решил сорвать на своей давней противнице. А потому шеф бюро решительным шагом направился к столу Иможен.

— Что вы можете сказать в свое оправдание, мисс Мак-Картри?

— Что я буду вам премного обязана, мистер Арчтафт, если вы перестанете мешать мне работать. Если вам это неизвестно, могу сообщить, что правительство платит мне за вполне определенную работу, а вовсе не за ораторское искусство, как вы, по-видимому, думаете!

В комнате послышались смешки, и Арчтафт нервно оттянул воротничок, словно тот вдруг сдавил ему шею.

— С меня довольно, мисс Мак-Картри!

— Я вас не удерживаю, господин начальник бюро!

— Мисс Мак-Картри, я больше не потерплю, чтобы вы так пренебрегали своим долгом!

Теперь уже и шотландку охватила ярость. Гневно выпрямившись, она завопила на весь отдел:

— Уж не думаете ли вы, случаем, что какой-то полудикий валлиец может мне указывать, в чем состоит мой долг?

Арчтафт никак не годился для такого рода словесных дуэлей. Закрыв глаза, он вознес Господу горячую мольбу, чтобы тот дал ему сил сдержаться и не ударить подчиненную.

— Мисс Мак-Картри, — сдавленным голосом пробормотал несчастный, — вам очень повезло, что вы не мужчина!

— Глядя на вас, мистер Арчтафт, я в этом не сомневаюсь!

Дженис не без лукавства выжидала, пока атмосфера накалится до предела. Наконец она подошла к шотландке и, мягко взяв за руку, произнесла сакраментальную фразу, с утра до вечера повторявшуюся в этой части административных служб Адмиралтейства:

— Не сердитесь, Иможен!

Потом, повернувшись к начальнику, она с улыбкой проговорила:

— Я думаю, это обычное недоразумение, мистер Арчтафт.

Анорин, мечтавший сделать мисс Левис своей супругой, не посмел спорить и, бормоча угрозы, удалился к себе в кабинет. Дженис тоже села на место, и в бюро воцарился покой, во всяком случае — на некоторое время, ибо там, где была Иможен, тишина никогда не наступала надолго.

Меньше чем через час после этого происшествия зазвонил внутренний телефон. Начальник отдела просил мисс Мак-Картри подняться к нему в кабинет. Большинство сослуживиц с сочувствием посмотрели на Иможен. Неужели шутка зашла слишком далеко? Однако шотландка, понимая, что на нее обращены все взгляды, постаралась держаться на высоте.

— Должно быть, очередные происки этого проклятого валлийца! — бросила она, выразительно посмотрев на мисс Левис.

Джон Масберри славился элегантностью на все Адмиралтейство. Закончив Оксфорд, он приобрел ту неподражаемую утонченность, от которой вибрирует сердце каждой англичанки, мечтающей однажды, пусть хоть на денек, попасть в «high society»[7]. Теперь Масберри возглавлял отдел, в одном из бюро которого трудилась Иможен Мак-Картри, знал, что его весьма ценят наверху, и пользовался великолепной репутацией. Даже те, кому не особенно нравилось высокомерие, проглядывавшее за внешней любезностью, предсказывали, что Масберри доберется до высших ступеней лестницы и — кто знает? — возможно, когда-нибудь заменит сэра Дэвида Вулиша, хозяина Разведывательного управления Адмиралтейства. Мисс Мак-Картри принадлежала к числу тех, кто не любил Масберри. Она ставила в вину начальнику отдела, во-первых, то, что он родился в Лондоне от таких же коренных лондонцев, а во-вторых, чванливую снисходительность ко всему персоналу вообще и к ней, Иможен, в частности. От одного этого кровь гордой шотландки мгновенно закипала. Когда она вошла в кабинет, Джон Масберри с обычной ледяной вежливостью поднялся из-за стола.

— Будьте любезны сесть, мисс Мак-Картри… Я только что беседовал по телефону с мистером Арчтафтом, и он жаловался, будто вы его оскорбили…

— Мистер Арчтафт — валлиец…

— Национальность мистера Арчтафта не имеет никакого отношения к делу, и я просил бы вас ответить на мой вопрос.

Иможен начала всерьез нервничать.

— Мы повздорили…

— Мисс Мак-Картри, никакие ссоры между начальником бюро и простой служащей совершенно невозможны! Мне бы хотелось, чтобы вы это хорошенько запомнили.

— Только из-за того, что я простая служащая, как вы мне любезно напомнили, мистер Масберри, я не стану терпеть, чтобы со мной разговаривали непозволительным тоном!

— Вы, очевидно, считаете себя очень важной, а то и незаменимой особой?

— Не думаю, чтобы в этом учреждении хоть кого-то нельзя было бы заменить, мистер Масберри.

— Узнаю шотландский здравый смысл.

— Жаль, что англичане его напрочь лишены!

Мистер Масберри на мгновение лишился дара речи.

— С вашей стороны было бы весьма разумно принести мне извинения, мисс Мак-Картри, — вкрадчиво заметил он.

— Сожалею, сэр, но это не в моих привычках.

— В таком случае мне придется заставить вас отступить от ваших правил!

— Позвольте мне в этом усомниться.

— Я прошу вас уйти, мисс Мак-Картри.

— С удовольствием, мистер Масберри.

Как только шотландка покинула кабинет, мистер Масберри связался с секретаршей Большого Босса и спросил, может ли сэр Дэвид Вулиш его принять.

Сэру Дэвиду Вулишу было лет шестьдесят. Почти никогда не сталкиваясь непосредственно с административным персоналом Разведывательного управления, он тем не менее знал чуть ли не всю подноготную каждого или каждой из служащих. В отличие от Джона Масберри улыбчивый и неизменно доброжелательный сэр Дэвид пользовался всеобщей любовью, но близкие знакомые утверждали, что под улыбкой скрывается железная, непоколебимая воля. Как человеку с чувством юмора ему доставляло большое удовольствие шокировать слишком корректного Джона Масберри. Вот и на сей раз он встретил подчиненного несколько фамильярным обращением:

— Что-нибудь серьезное, Джон?

— Неособенно, сэр, но, поскольку речь идет о служащей, проработавшей у нас много лет, я счел необходимым поговорить с вами. А уж что с ней делать — уволить или по крайней мере, надолго отстранить от должности — решать вам.

— Ого! И кто же это?

— Мисс Мак-Картри.

— Высокая шотландка с огненной шевелюрой?

— Совершенно верно, сэр.

— Но, я полагал, у нее неплохая характеристика?

— В том, что касается работы, мисс Мак-Картри действительно безупречна, но характер…

И Джон Масберри поведал сэру Дэвиду Вулишу о сегодняшних стычках Иможен с Арчтафтом и с ним самим.

— …Ужасающая нелепость! Эта особа воображает, что, раз она шотландка, значит, всегда права, и даже не пытается скрыть презрения к англичанам и валлийцам!

Вулиш с трудом удержался от улыбки.

— Да, кажется, ваша мисс Мак-Картри и в самом деле весьма колоритный персонаж.

— По-моему, чересчур. Авторитет мистера Арчтафта, равно как и мой собственный, поставлен под угрозу!

— Ну, преувеличивать все же не стоит, Джон! Пришлите-ка мне досье этой бойкой особы, присовокупив рапорт обо всем, что вы мне сейчас рассказали. Мы ее приструним, вашу огненную шотландку!

Прежде чем снова предстать перед коллегами, Иможен постаралась изобразить на лице торжествующую улыбку, но в глубине души, трезво оценивая положение, с тревогой раздумывала, чем все это кончится. Расспрашивать шотландку никто не посмел, и она с удвоенной энергией набросилась на работу. Мисс Мак-Картри решилась нарушить молчание, лишь услышав, как Олимпа Фарайт просит Нэнси Нэнкетт перепечатать ей в четырех экземплярах циркуляр, а Нэнси отказывается, ссылаясь на то, что Дженис Левис и Филлис Стюарт и так уже подкинули ей дополнительную работу. Тут Иможен не выдержала.

— За кого вы себя принимаете, Олимпа Фарайт? За еще одного начальника бюро? В таком случае, предупреждаю: с нас и одного хватит! Оставьте-ка Нэнси в покое и делайте сами работу, за которую вам платят!

Толстая Олимпа, давно утратив надежду выйти замуж, стала очень сварливой особой, а потому решила не давать спуску:

— Скажите на милость, Иможен Мак-Картри, почему вы суете нос куда не надо? Какое вам дело до нас с Нэнси Нэнкетт?

— Большое! До тех пор пока я тут, не позволю англичанкам притеснять шотландку!

Страсти быстро накалились, и в конце концов Нэнси, хорошенькая, немного худосочная девушка, похожая на брошенного щенка и тем вызывавшая всеобщую жалость, начала уговаривать свою заступницу:

— Не сердитесь, Иможен!

По правде говоря, Нэнси, поступившая в бюро год назад, не была чистокровной шотландкой, поскольку лишь ее мать могла похвастаться происхождением из Горной Страны, но она родилась в Мелрозе, где покоится сердце Роберта Брюса, и уже это одно давало право на покровительство Иможен.

Во второй половине дня Анорин Арчтафт несколько разрядил атмосферу, предложив машинисткам сообщить ему, кто когда пойдет в отпуск, предварительно договорившись между собой. Иможен, как проработавшая здесь дольше всех, имела привилегию выбирать первой. Однако все заранее знали, какое время она назовет, поскольку дата не менялась на протяжении всех двадцати лет. Разговор о предстоящем отпуске приводил девушек в мечтательное настроение, и одна из них непременно спрашивала шотландку о ее планах. Мисс Мак-Картри понимала, что над ней хотят беззлобно посмеяться, но сама слишком любила поговорить на эту тему и не могла отказать себе в удовольствии принять вызов.

— Что ж, я, как обычно, сначала поеду в Аллоуэй, где родился величайший поэт Соединенного Королевства Роберт Бернс, и, если будет угодно Богу, постараюсь участвовать в чтениях. Там мы почитаем стихи, а образованные люди расскажут об ушедшем гении…

— Попивая виски, — не без лукавства заметила Филлис Стюарт.

— Совершенно верно, мисс, попивая настоящее виски, то, которое вам, англичанам, так ни разу и не удалось подделать! Потом я поеду в Демфермлайн и преклоню колена у могил семи наших королей и Роберта Брюса. А дальше, по дороге домой, в Каллендер, остановлюсь в Бремаре и погляжу на Хайленд Геймз[8] и взгляну, как перетягивают кэбер[9].

На сей раз ее перебила Мэри Блэйзер:

— Это неподалеку от замка Бэлморэл — значит, вы наверняка увидите королевскую семью?

— Да-да, в это время к нам приезжает очень много иностранцев.

Всякий раз как у нее случались неприятности, Иможен обедала несколько плотнее обычного, полагая, что только хорошая форма поможет ей противостоять ударам судьбы. Вот и на сей раз, предчувствуя, что стычка с Джоном Масберри повлечет за собой крупные осложнения, она решила приготовить хаггис — шотландский пудинг, который готовят из печени, сердца, овсянки и лука, сдабривая все это вместо соуса большим количеством виски.

Когда Иможен покончила с готовкой, было уже около полуночи, однако, прежде чем улечься спать, она все же выкурила сигарету и послушала пластинку с записью выступления волынщиков Шотландской гвардии. Напоследок мисс Мак-Картри подошла к фотографии отца.

— Ну, папа, видели, как я сегодня наподдала этим англичанам? — пробормотала она, подмигнув.

Глава II

Наутро после столь богатого приключениями дня Иможен Мак-Картри наверняка проснулась бы в несколько подавленном настроении, не будь это 24 июня, ибо ни один шотландец в мире ни за что не поверит в возможность провала или поражения в этот день. А потому мисс Мак-Картри ощущала обычную энергию и, более того, снова обрела уверенность в собственной правоте и в конечной победе над Анорином Арчтафтом и Джоном Масберри. Выпив чаю, она несколько отступила от правил, отрезав себе большой кусок хаггиса. По правде говоря, кушанье оказалось тяжеловатым, и Иможен пришлось запить его добрым глотком виски. Впрочем, последнее не только не затуманило ей мозг, но привело в боевую готовность. Выходя из дома, Иможен прошла мимо миссис Хорнер с высоко поднятой головой, так что та побледнела от ярости и, не сдержавшись, сказала миссис Ллойд (та ходила за бисквитами и теперь как раз вернулась домой):

— Нет, вы только поглядите на нее! Честное слово, эта особа принимает себя за свою Марию Стюарт! Сразу видно, что сегодня двадцать четвертое июня! Счастье еще, что этот день бывает только раз в году.

Тем временем, ничуть не заботясь обо всяких миссис Хорнер и Ллойд, Иможен шла по Кингс-роуд с тем величественным видом, какой подобает особе, сознающей свою принадлежность к привилегированной части человечества. Слепому торговцу газетами на Слоан-сквер мисс Мак-Картри подала полкроны на чай, и тот пожелал ей счастливо провести день. В Вестминстерском аббатстве Иможен возложила на могилу Марии Шотландской букет цветов, потом перешла в южный поперечный неф и в уголке поэтов поклонилась изображению Роберта Бернса, уже в который раз огорчаясь, что великому поэту дали в спутницы по бессмертию этих невероятных сестер Бронте — с точки зрения мисс Мак-Картри, таких не следовало пускать на порог даже в мире ином. Наконец небольшое паломничество Иможен завершилось в часовне Эдуарда Исповедника, где она на секунду преклонила колени у трона, стоящего на «скоунском камне»[10], украденном у шотландцев в 1297 году и причинившем Иможен столько неприятностей в 1950-м.

С единственной целью до конца исполнить ритуал, нарушить который ее не могла заставить даже мысль о грозящей отставке, мисс Мак-Картри погуляла по Уайтхоллу и явилась на работу с опозданием на пятнадцать минут. Коллеги, давным-давно изучившие привычки Иможен, не задали ей ни одного вопроса, но Анорин Арчтафт никак не мог смириться со столь легкомысленным презрением к дисциплине, ибо в его обязанности входило, в частности, поддержание порядка. Поэтому мисс Мак-Картри, не успев добраться до рабочего места, столкнулась с начальником.

— Мисс Мак-Картри, уже пятнадцать минут десятого! — заявил он, указывая на часы.

— Правда?

— Да, мисс Мак-Картри! Может быть, вы не знаете или случайно забыли, что должны приходить сюда к девяти часам?

— За двадцать лет у меня было время это усвоить, мистер Арчтафт.

— Тогда, возможно, вы будете так любезны объяснить мне причину опоздания?

— Сегодня двадцать четвертое июня.

— А почему эта дата дает вам основания нарушать график?

— Не будь вы полудикарем-валлийцем, мистер Арчтафт, знали бы, что двадцать четвертого июня тысяча триста четырнадцатого года Роберт Брюс разбил англичан под Баннокберном, обеспечив тем самым независимость Шотландии!

— Ну и что?

— А то, мистер Арчтафт, что Роберту Брюсу не было бы никакого смысла задавать англичанам трепку, если бы даже двадцать четвертого июня шотландке приходилось подчиняться рабским законам, придуманным теми же самыми англичанами! А теперь прошу вас не мешать мне работать.

— Это вам так просто не пройдет, мисс Мак-Картри! Вы обо мне еще услышите, и очень скоро!

— Как ни печально, но меня это нисколько не интересует.

Задыхаясь от ярости, валлиец ушел к себе в кабинет. Дверь за ним громко хлопнула.

Сказав, будто собирается работать, Иможен лгала, ибо считала 24 июня праздником и почти ничего не делала в этот день. До самого вечера она читала какой-нибудь роман Вальтера Скотта или развлекала коллег, декламируя стихи Роберта Бернса. Мисс Мак-Картри знала наизусть не одну сотню его стихов. Иможен могла позволить себе побездельничать, зная, что в случае чего коллеги ее прикроют. Впрочем, это пособничество было не таким уж бескорыстным, поскольку 10 апреля коллеги мисс Мак-Картри могли отыграться в полной мере. В этот день Иможен всегда приходила на работу с траурной ленточкой на пиджаке, ни с кем не здороваясь, проходила на свое место и за весь день не говорила ни слова. Девушки нарочно старались подбросить шотландке как можно больше дополнительной работы, но она безропотно выполняла любое поручение. 10 апреля Иможен считала себя самой несчастной женщиной во всем Соединенном Королевстве, ибо три века назад в Каллодене принц Чарлз-Эдуард («Добрый принц Чарли») потерпел сокрушительное поражение от герцога Камберлендского и Шотландия потеряла независимость, о чем товарки мисс Мак-Картри и напоминали ей довольно жестоко.

На сей раз судьбе было угодно именно 24 июня приготовить Иможен немало сюрпризов. Она декламировала очередное стихотворение Бернса, как вдруг в кабинет вошел мистер Арчтафт.

— Прошу прощения, что прерываю ваш концерт, мисс Мак-Картри, — самоуверенно улыбаясь заявил он, — но могу с удовольствием сообщить вам, что сэр Дэвид Вулиш был бы весьма польщен, если бы вы согласились нанести ему визит… и немедленно!

Большой Босс! Служащие бюро ощутили дуновение ледяного ветра, и даже шотландка немного растерялась. Она побледнела, потом залилась краской и пробормотала что-то неопределенное. Мистер Арчтафт ликовал.

— Могу я сообщить сэру Дэвиду Вулишу, что, невзирая на священную дату — двадцать четвертое июня, шотландка согласна подчиниться требованию англичанина, или должен сказать ему, что в память о Баннокберне вы откладываете встречу на потом?

— Пойду… пойду…

— Сэр Дэвид сказал «немедленно», мисс Мак-Картри! Уж простите за напоминание…

И, весьма довольный собой, мистер Арчтафт вернулся в то помещение, которое Иможен называла его логовом. Как только за начальником бюро закрылась дверь, машинистки начали обсуждать событие. Ни у кого, включая главное заинтересованное лицо, не оставалось сомнений, что мисс Мак-Картри из-за ссоры с Арчтафтом и Масберри выгонят с работы, и коллеги уже начали ее жалеть. Нэнси Нэнкетт расцеловала Иможен и шепнула на ухо:

— Крепитесь, Иможен! Если вас уволят, мы все вместе пойдем к сэру Дэвиду Вулишу…

Дружеское участие вернуло мисс Мак-Картри твердость духа. Нет, никто не сможет сказать, что 24 июня она выказала растерянность англичанкам, даже если те питают к ней самые добрые чувства. Пусть даже придется уйти из Адмиралтейства — Иможен не спасует перед сэром Дэвидом Вулишем. В конце концов, невзирая на высокое положение, он всего-навсего англичанин! Уходя, мисс Мак-Картри навела на столе порядок и собрала вещи на случай, если понадобится сразу уйти, потом гордо выпрямилась.

— Должно быть, у сэра Дэвида Вулиша возникли серьезные проблемы и он полагает, что только шотландка способна вывести его из затруднительного положения! — заявила Иможен. — Что ж, поспешу на помощь!

Но девушки были слишком взволнованы, и никто не рассмеялся над шуткой мисс Мак-Картри. Когда она ушла, общее мнение выразила Дженис Левис:

— Иможен — молодчина, и, если она потеряет работу по милости Арчтафта, я больше никогда в жизни не стану разговаривать с этим господином!

Все знали, что Дженис — девушка с характером, а потому сочли (хотя никто ничего не сказал вслух), что начальник бюро, сам того не подозревая, утратил всякую надежду жениться на мисс Левис.

Оказавшись одна в холле, у лестницы, ведущей в кабинет сэра Дэвида Вулиша, Иможен почувствовала, как ее напускное самообладание тает. Шотландка могла сколько угодно хорохориться, но в глубине души понимала, что в присутствии Большого Босса, которого еще ни разу не видела, наверняка оцепенеет от страха. И потом, что она могла ответить на обвинения? Она и в самом деле нарушила дисциплину и потому заслуживала наказания. Мисс Мак-Картри надеялась лишь, что последнее не скажется коротким и ясным приказом навсегда покинуть Адмиралтейство. Наконец слегка дрожащая Иможен предстала перед секретаршей сэра Дэвида. Та встретила ее весьма любезно.

— А, мисс Мак-Картри! Сэр Дэвид Вулиш вас и в самом деле уже ждет. Я сейчас предупрежу его, что вы здесь.

Иможен не посмела сесть. Секретарша почти сразу вернулась.

— Прошу вас, мисс Мак-Картри, идите за мной.

Иможен вспомнила, с каким мужеством шла на эшафот Мария Стюарт. Этот благородный пример так вдохновил шотландку, что она вошла в кабинет Большого Босса почти твердым шагом.

— Счастлив вас видеть, мисс Мак-Картри… Садитесь, пожалуйста.

Слегка ошарашенная столь любезным приемом, Иможен опустилась в кресло.

— Я очень много слышал о вас, мисс Мак-Картри…

«Вот оно, начинается!» — подумала Иможен.

— …и в частности, что вы родились в Каллендере, в очаровательном графстве Перт, что ваш отец был офицером в войсках Ее Величества и что вы очень гордитесь своим шотландским происхождением. Что ж, я вас вполне одобряю.

Иможен все меньше понимала, что происходит.

— Однако не всем же дано быть шотландцами, мисс Мак-Картри, и вам бы не следовало досадовать на тех, кто не имеет такого счастья. Господа Масберри и Арчтафт не виноваты, что родились в Англии и Уэльсе… Не сомневаюсь, что, будь у них выбор, они… а впрочем, и я сам… Но некоторые вещи никак нельзя изменить, не так ли?

Иможен раздумывала, уж не издевается ли над ней, случайно, сэр Дэвид Вулиш.

— Мистер Масберри долго говорил мне о вас. И даже представил рапорт. Он отдает должное вашим профессиональным качествам, но не вполне удовлетворен… как бы это сказать?.. вашим характером. По-видимому, вам особенно тяжело подчиняться дисциплине, когда ее пытается поддерживать не шотландец. Уж простите нас великодушно, мисс Мак-Картри, но Адмиралтейство не может брать на службу исключительно выходцев из Горной Страны, иначе нас упрекнут в предвзятости и начнется масса осложнений.

Теперь Иможен больше не сомневалась, что ее жестоко высмеивают, и на глазах у нее выступили слезы.

— Однако, поскольку я испытываю особое почтение к шотландцам, поскольку ваш отец был человеком долга, храбро сражавшимся за Корону, я верю в вас, мисс Мак-Картри. Именно это обстоятельство и побудило меня вызвать вас, ибо мне очень нужна помощь.

Иможен рот открыла от удивления, но, думая, что ослышалась, не проронила ни слова.

— Не только я, но и все Соединенное Королевство просит Шотландию, в вашем лице, поспешить на выручку. Ее всемилостивейшее Величество еще слишком молода, мисс Мак-Картри, и мы должны всеми силами постараться помочь ей нести столь тяжкое бремя. Вы согласны со мной, мисс Мак-Картри?

— Да… да, конечно, сэр…

— Я не сомневался, что могу рассчитывать на вас. А кроме того, королева-мать — шотландка… Знаете, мисс Мак-Картри, я все больше радуюсь, что не послушал мистера Масберри и не стал воспринимать его рапорт трагически… Иногда бывают совершенно несовместимые характеры… Я еще подумаю и, в случае необходимости, по возвращении переведу вас в другой отдел.

— По возвращении? Я… вы на время… отстраняете меня от работы?

— Ничего подобного, мисс, вас не отстраняют, а направляют с довольно необычной и весьма секретной миссией.

Иможен показалось, будто она грезит наяву.

— Я возглавляю Разведывательное управление, мисс Мак-Картри, и основная моя забота — бороться со шпионажем… Если вы согласитесь, я на неделю включу вас в число своих самых доверенных агентов.

Сердце у Иможен отчаянно застучало. В мгновение ока в памяти промелькнули все прочитанные ею книги о беспощадных схватках агентов секретных служб. Подумав о прекрасных шпионках, мисс Мак-Картри гордо выпрямилась.

— Сэр, я готова умереть за Корону!

— Благодарение Богу, так много я от вас не требую!

Сэр Дэвид вынул из ящика большой конверт, помеченный «Т-34», и показал Иможен.

— Это планы нового реактивного самолета «Кэмпбелл-семьсот семьдесят семь». Их надо тайно переправить одному моему другу. А он, изучив их на месте, сообщит, сколько времени, по его мнению, потребуется для создания опытного образца.

— И только-то? — вырвалось у разочарованной Иможен.

— Боюсь, вы еще не оценили по-настоящему трудностей этой задачи, мисс… За планами охотятся многие иностранные державы, так что, возможно, их попытаются у вас похитить… И, не стану скрывать, к вам могут применить очень… жесткие меры.

— Я еще никогда в жизни не трусила!

Иможен чуть не добавила: «Разве что совсем недавно, у двери вашего кабинета».

— Не сомневаюсь. Именно поэтому я и убежден, что вы — как раз тот человек, который мне нужен. Стало быть, вы отвезете документы и передадите их непосредственно сэру Генри Уордлоу. Он живет в…

Большой Босс немного помолчал, желая насладиться эффектом.

— …в Каллендере!

— У меня на родине!

— Да, у вас, мисс Мак-Картри. Он на три месяца снял небольшой домик — «Торфяники».

— Я его знаю.

— Вот и прекрасно. Завтра вечером вы сядете на поезд, который уходит ровно в девятнадцать часов. Желаю удачи, мисс Мак-Картри.

— Спасибо, сэр…

— Разумеется, завтра вы можете не приходить на работу — надо же собрать чемодан. Я прикажу доставить бумаги к вам на дом. Чем позже они окажутся у вас — тем лучше для вашей безопасности. До свидания, мисс Мак-Картри.

Когда Иможен снова вернулась в бюро, Дженис Левис, сама не зная почему, вспомнила картину, которой однажды любовалась в одной французской церкви — жители Орлеана встречают свою освободительницу Жанну д'Арк. Казалось, мисс Мак-Картри не идет, а парит в нескольких сантиметрах над землей, словно ее осенило вдохновение свыше. Преображение так явственно бросалось в глаза, что Нэнси не выдержала.

— Ну, Иможен, все оказалось не так уж страшно? — спросила она.

— Мы с сэром Дэвидом отлично поняли друг друга.

Девушки слегка опешили.

— Он вас, часом, не пригласил на обед? — кисло-сладким тоном осведомилась Филлис Стюарт.

— Нет, мисс Стюарт, нет, обедать он меня не пригласил. Зато сказал, что весьма ценит мою работу и попросил выполнить одно дело… особого свойства.

— Разве у Большого Босса больше нет секретарши? — спросила Мэри Блэйзер.

— Да, мисс Блэйзер, у сэра Дэвида по-прежнему есть секретарша, но бывает… гм… работа, которую не доверишь простым служащим!

— Но вам — вполне можно, да? — вкрадчиво заметила Олимпа Фарайт.

— Совершенно верно, мисс Фарайт, мне, с вашего позволения, можно!

— Уверяю вас, мне глубоко безразлично, возьмете вы дополнительную работу или нет! Сидите за машинкой хоть круглые сутки! Но что вас так рассмешило, мисс Мак-Картри?

— Да просто, дорогая моя, если бы вы могли угадать, о чем речь, сразу увидели бы, сколь мелочно и смехотворно ваше замечание насчет дополнительных часов.

Мисс Фарайт такая отповедь возмутила, и обе дамы начали ссориться так громко, что на шум снова выскочил Анорин Арчтафт, обуреваемый похвальным намерением восстановить тишину и порядок.

— А! Я бы очень удивился, не увидев вас здесь, мисс Мак-Картри. Стоит вам появиться в бюро — и начинается балаган!

— Вы не могли бы разговаривать со мной другим тоном, мистер Арчтафт?

— Что?

— Вы знаете, с кем говорите?

— С проклятой шотландкой, которая уже надоела мне сверх всякой меры!

— От души советую вам обращаться со мной повежливее, чертов валлиец! Слишком много вы о себе возомнили, ничтожество вы этакое, а сами даже не пользуетесь доверием начальства!

Арчтафт так задохнулся от бешенства, что на мгновение испугался, как бы его не хватил удар. Парализованный возмущением мозг отказывался работать. Наконец Анорин предпринял отчаянную попытку снова завладеть положением:

— Что вы сказали? Что вы посмели сказать?

— Правду!

— Значит, по-вашему, начальство мне не доверяет?

— Я убеждена в этом, мистер Арчтафт, и позволю себе добавить, что полностью разделяю недоверие руководства!

— Мисс Мак-Картри, вы отдаете себе отчет, что оскорбляете меня?

— Понимайте как хотите, но могу заметить только одно: вам сэр Дэвид Вулиш ни за что не доверил бы секретную миссию!

— В отличие от вас, быть может?

— Не исключено!

Наступила такая тишина, что все отчетливо слышали, как секундная стрелка передвигается по циферблату. Начальник бюро вдруг резко изменил тон.

— Мисс Мак-Картри, как вы смотрите на то, чтобы сходить на первый этаж, к дежурному врачу? — мягко спросил он.

— К врачу? С какой стати?

— Пусть он вас посмотрит, дорогая. По-моему, вы бредите, и я боюсь, что это начало мегаломании[11]…

— Вы, вероятно, думаете, это очень остроумно? Правда, в вашей стране дикарей не слишком привередливы… Но вы рискуете жестоко пожалеть о своих словах, мистер Арчтафт, ибо недалек тот день, когда я, быть может, умру за Корону!

— Выполняя опасную миссию, насколько я понимаю?

— А почему бы и нет?

— Послушайте, мисс Мак-Картри, а почему бы в ожидании часа, когда вы падете смертью храбрых на службе Ее всемилостивейшему Величеству, вам не заняться той скромной и, согласен, совершенно недостойной ваших выдающихся способностей работой, за которую вам платят деньги? Надеюсь, вы не сочтете мою просьбу чрезмерной?

Иможен уселась за машинку, громко выражая свое мнение о невосполнимых потерях, понесенных Соединенным Королевством во время войны, ибо самые печальные последствия обнаруживаются только теперь, когда бездари и тупицы занимают совершенно не подходящие им должности.

Оставив подопечных работать, Анорин Арчтафт поспешил к Джону Масберри рассказать о происшедшем и поделиться опасениями насчет умственного состояния мисс Мак-Картри. Сообщение так поразило Масберри, что он бросился прямиком к сэру Дэвиду Вулишу. Нарушение протокола со стороны столь корректного человека несколько удивило последнего.

— Ну, Джон, что стряслось? — спросил он.

— Опять мисс Мак-Картри, сэр.

— Но она только что вышла от меня и, честно говоря, очень мне понравилась.

— Позвольте сказать, сэр, что, будь она в вашем непосредственном подчинении, вы бы очень скоро изменили мнение. И, если уж говорить совсем откровенно, мы с мистером Арчтафтом всерьез опасаемся, что мисс Мак-Картри страдает умственным расстройством.

— О!

— Во-первых, ее всегдашнее возбуждение не вполне нормально. Страсть к Шотландии и презрение к англичанам и прочим жителям нашей страны весьма напоминает навязчивую идею. А теперь эта особа еще и хвастается, будто вы поручили ей секретную миссию, где она рискует жизнью.

— Но это правда, Джон…

— Простите?

— Я поручил мисс Мак-Картри отвезти сэру Генри Уордлоу, который сейчас отдыхает в Каллендере, планы мотора «Кэмпбелла-семьсот семьдесят семь», чтобы он как можно скорее высказал нам свое мнение.

— Но… но… сэр, ведь «Кэпмбелл-семьсот семьдесят семь» — сверхсекретный самолет!

— Вы говорите это мне, Джон!

— И вы… вы доверили бумаги Иможен Мак-Картри?

— Я думаю, она будет на высоте.

— Но разве вы не слышали, что я только что рассказывал, сэр? Эта сумасшедшая рассказывает о тайной миссии всем и каждому!

— Вы ей поверили?

— Нет, но раз вы…

Большой Босс перебил его:

— Арчтафт поверил?

— Конечно, нет!

— И, я полагаю, коллеги по бюро — тоже?

— Естественно.

— В таком случае, Джон, мой план, по-видимому, вполне удался. Поскольку те, кто хорошо знает мисс Мак-Картри, даже мысли не допускают, что она говорит правду, почему вы думаете, будто иностранные агенты, которых так интересуют планы мотора «Кэмпбелла», станут рассуждать иначе, чем вы и все, кто так или этак сталкивался с шотландкой? Успокойтесь, Джон, я не сомневаюсь, что мисс Мак-Картри великолепно справится с задачей и отвезет бумаги сэру Генри Уордлоу скорее, чем лучший из наших агентов, каждый шаг которого будет привлекать внимание. Пусть Иможен продолжает болтать как сорока, но Арчтафту скажите, что все это сказка и мы с вами решили на несколько дней поместить мисс Мак-Картри в клинику.

— Хорошо, сэр… но позволю себе заметить, что не разделяю вашего оптимизма.

— Не стоит беспокоиться, Джон. Все пройдет как по маслу.

Мисс Мак-Картри чудесно провела вечер, собирая чемодан. Шотландке казалось, будто она переживает одно из тех удивительных приключений, которые так потрясали ее на экране. Перед сном Иможен дольше обычного стояла перед отцовской фотографией.

— Надеюсь, вы одобрите мой поступок, папа? — спросила она. — Нельзя же оставить англичан без помощи — ведь сами они ни на что не годятся!

А портрет Роберта Брюса вдруг стал ближе и роднее — Иможен теперь тоже вступала в клан героев.

Наутро, едва пробудившись, шотландка, как того требовал привычный ритуал, сразу же выглянула в окно. Правда, на сей раз она оглядела не только небо, но и улицу и с некоторым разочарованием обнаружила, что ни одна темная тень не юркнула в подворотню. Меж тем созданная ею вчера атмосфера героической борьбы нуждалась в более существенной опоре, чем воображение. Разочарованная тем, что, по-видимому, вражеские агенты не так уж интересуются ее особой, Иможен утешалась мыслью, что шпионы не особенно любят попадаться на глаза. Отныне она должна опасаться всех и каждого. Самая обыденная и даже привычная внешность может скрывать безжалостного врага. Прежде чем идти в ванную, Иможен поклялась себе все время держаться настороже.

Дабы избежать возможных ловушек, мисс Мак-Картри решила сидеть дома, пока не настанет пора ехать на вокзал. Около полудня Иможен достала из шкафа в прихожей пальто, собираясь его погладить. Неожиданно ей показалось, что по лестничной площадке кто-то осторожно крадется. Повинуясь лишь собственному бесстрашию, мисс Мак-Картри широко распахнула дверь и оказалась нос к носу с довольно странным типом. Высокий и толстый незнакомец с невероятно смешными усами смахивал на огромного тюленя. Неожиданное появление Иможен, очевидно, так удивило мужчину, что его и без того слегка выпученные голубые глаза совсем вылезли от орбит.

— Вы кого-нибудь ищете? — сразу перешла в наступление мисс Мак-Картри.

Тот вконец смутился, словно его застали врасплох.

— Да… нет… то есть ищу… мисс Дэвидсон…

Иможен презрительно хмыкнула.

— В этом доме нет и никогда не было никакой мисс Дэвидсон!

— А… В таком случае, я, должно быть, ошибся…

— Я тоже так думаю!

И, отступив обратно в квартиру, мисс Мак-Картри захлопнула дверь перед самым носом мужчины с тюленьими усами. Только вернувшись на кухню готовить соус к остаткам позавчерашнего хаггиса, шотландка сообразила, что вела себя очень неосторожно. А ну как тот тип вцепился бы ей в горло? От удивления Иможен не могла бы даже сопротивляться! Чем больше она обдумывала происшествие, тем менее естественным казалось ей появление на лестничной площадке незнакомца и тем неправдоподобнее выглядел выдуманный им предлог. И мисс Мак-Картри пообещала себе впредь не действовать так необдуманно. В конце концов, это важно как для ее собственной безопасности, так и для выполнения миссии. Сэр Дэвид Вулиш предупредил, что враги могут покушаться на ее жизнь. А его слова нельзя не принять к сведению. Придя к такому выводу, Иможен без колебаний направилась к чуланчику, куда почти никогда не заглядывала, и, подставив лестницу, открыла ящик на самом верху, стоящий там с тех далеких времен, когда мисс Мак-Картри приехала в Лондон. Из офицерского сундучка она достала тщательно запакованный сверток и стала спускаться вниз так осторожно, словно держала в руках необычайно хрупкую вещь. На самом деле это был револьвер ее деда, привезенный им из Трансвааля, где он сражался с бурами. Размеры этого оружия производили сильное впечатление, а вес вполне позволял использовать его как дубинку. Что до стрельбы… разве что поставить на лафет и приделать колеса, иначе трудно даже вообразить, какой выдающейся силой надо обладать для подобного подвига. Дочь и внучка солдата, Иможен научилась от папы-капитана (который, маясь от скуки, иногда воображал, будто дочь — новобранец, и учил ее премудростям военной науки) искусству разбирать и собирать этот музейный экспонат. В свое время она достигла большого мастерства. Шотландка освежила в памяти прежние уроки и очень быстро убедилась, что ничего не забыла. Тщательно почистив револьвер, она, не колеблясь, сняла предохранитель, дабы достойно подготовиться к любым неожиданностям. Однако, взглянув на гигантские пули в барабане, мисс Мак-Картри невольно содрогнулась.

Около четырех часов пополудни в дверь осторожно позвонили. Слишком осторожно, по мнению Иможен! Интуиция подсказывала, что гость не хочет привлекать внимание соседей. Быть может, это второе покушение врага? Прежде чем открыть дверь, шотландка снова выглянула в окно — не стоит ли у крыльца традиционный черный лимузин, на котором ее собираются увезти, после того как похитят? Не заметив ничего похожего, она все-таки взяла огромный револьвер и, крепко сжимая его в руке, открыла дверь. На площадке стоял похожий на коммивояжера молодой человек с большим пакетом в руке. Пакет напоминал те, что обычно доставляют из кондитерской. При виде направленного на него револьвера молодой человек побледнел, потом покраснел и снова побледнел, и только обостренное чувство долга помешало ему задать стрекача.

— Ми… мисс… Мак… Картри?

— Да.

— Де… держите… это… вам!

Он сунул Иможен пакет и, не дожидаясь чаевых, бросился прочь. Мисс Мак-Картри слегка смутилась, но, будучи настоящей шотландкой, поздравила себя с тем, что, по крайней мере, сэкономила таким образом шесть пенсов. Сначала она внимательно оглядела пакет со всех сторон. Кто мог послать ей пирожные? И сразу же в голове мелькнула мысль о Нэнси Нэнкетт, проявившей вчера столько дружеского участия. Иможен развязала веревку, сняла бумагу и тут же чуть не вскрикнула от удивления: под двойным рядом песочных пирожных, зажатый меж двух картонок, виднелся знаменитый конверт, виденный ею вчера у сэра Дэвида Вулиша. Мисс Мак-Картри осторожно вытащила его и узнала пометку «Т-34». Значит, внутри действительно были планы «Кэмпбелла-777»! Иможен восхитилась изобретательностью секретных служб и с этого момента окончательно уверовала в грядущие приключения.

Около пяти часов, не в силах более терпеть одиночество, Иможен позвонила Нэнси в бюро и, сославшись на то, что хочет сообщить важную новость, попросила заехать. Как только девушка переступила порог, мисс Мак-Картри поведала ей о своем отъезде, извинившись, что не может сказать ни куда едет, ни зачем.

— Знайте лишь, дорогая Нэнси, что меня, вероятно, ждут величайшие опасности.

— Опасности?

— Не забывайте, дорогая моя, что мы работаем в Разведывательном управлении Адмиралтейства!

— Скромными машинистками-стенографистками…

— Любому из самых скромных служащих могут поручить и более ответственное дело… Постарайтесь понять с полуслова, поскольку я обещала хранить тайну…

— Иможен, вы меня пугаете!

— Не стоит бояться! Но… в случае, если я не… не вернусь… я хочу, чтобы вы знали: все, что есть в этой квартире, я оставляю вам… Распоряжайтесь моим хозяйством по своему усмотрению… Однако хочу поручить вашему особому вниманию вот этот портрет Роберта Брюса…

— Прекратите, Иможен, или я сейчас расплачусь и обе мы будем выглядеть ужасно глупо! Впрочем, я убеждена, что вы сильно преувеличиваете и через несколько дней вернетесь к нам из этой таинственной поездки в самом добром здравии…

— Да услышит вас Бог, моя дорогая Нэнси!

В улыбке мисс Мак-Картри проглядывала скорбная решимость, свойственная тем, кто «знает тайну», но не может ее открыть, а потому уже как бы не принадлежит этому миру. Пока мисс Нэнкетт готовила чай, Иможен сунула конверт в чемодан и спрятала среди белья, потом положила револьвер в сумочку, которую всегда носила на руке, а фотографию отца — в дорожный несессер. В шесть часов шотландка распрощалась с Нэнси, попросив проследить, чтобы ее непременно похоронили в Каллендере, рядом с папой. В четверть седьмого готовая к путешествию мисс Мак-Картри подхватила багаж и в последний раз оглядела комнату, где она прожила столько лет. При мысли о том, что, возможно, она уже никогда больше сюда не вернется, к горлу шотландки подступил комок. Героини тоже имеют право на человеческие слабости, в том, разумеется, случае, если они их превозмогают. Иможен так и поступила и, закрыв за собой дверь, твердым шагом двинулась навстречу судьбе.

Глава III

Прежде чем выйти из подъезда, мисс Мак-Картри поставила чемодан на землю и, прижавшись к стене, осторожно осмотрелась — не караулит ли кто на улице. Миссис Хорнер, наблюдавшая за ней сквозь щелочку в занавеске, нервно вздрогнула. Не будь она в ссоре с шотландкой, непременно спросила бы о причинах столь странного поведения. Сгорая от любопытства, домовладелица забыла обо всех обидах, так ей хотелось узнать правду, но, к счастью для ее самолюбия, жиличка успела исчезнуть прежде, чем она решилась на унизительный для себя поступок.

На Олд Черч-стрит Иможен остановила первое попавшееся такси и приказала шоферу ехать на Пэддингтонский вокзал, причем крикнула так громко, что бедняга подскочил и стал уверять, что он вовсе не глухой. Мисс Мак-Картри пожала плечами. Не могла же она объяснить, что это лишь ловкий маневр с целью обмануть противника, если таковой прячется где-то поблизости! По дороге Иможен несколько раз оборачивалась, пытаясь угадать, не следят ли за ней, но в таком море машин пойди разбери, едет ли какая-нибудь именно за ее такси! На Пэддингтонском вокзале мисс Мак-Картри смешалась с толпой пассажиров, сновавших по огромному холлу, и через боковой выход выскользнула на Хэмпстед-роуд. Там она снова села в такси и отправилась на вокзал Виктории. Времени добраться до Черринг Кросс уже не хватало, и шотландка решила доехать до Юстона и там сесть на поезд в Эдинбург. Поручив носильщику взять билет, Иможен вместе с группой туристов незаметно вышла на платформу. Она выбрала вагон почти в середине поезда и купе — в середине вагона, а потом позаботилась сесть поближе к кнопке сигнала тревоги. Теперь она полагала, что ничего не оставила на волю случая, и стала спокойно наблюдать в окно за путешественниками, спешившими к поезду.

При мысли о том, что ни вон тот господин, ни та дама, да и вообще никто даже не подозревает, что она агент Икс Разведывательного управления и, возможно, везет в чемоданчике судьбу всего мира, Иможен охватывала необычайная гордость. И мисс Мак-Картри с состраданием думала о пребывающих в полном неведении соотечественниках, и с невыразимым восторгом — о себе самой, причем оба чувства вытекали одно из другого. Шотландка совсем было ушла в приятные грезы, как вдруг ее проняла дрожь. Она заметила странную фигуру, прячущуюся в толпе родственников и друзей, провожавших поезд! Иможен почти не сомневалась, что узнала человека, который так упорно старался не привлекать внимание. Слишком много усилий — вот и добился противоположного результата! Впрочем, тот тип мгновенно исчез, и шотландка с тревогой подумала, уж не сел ли он в поезд. В глубине, в самой-самой глубине сердца Иможен, хотя сама она ни за что на свете в этом бы не призналась, мелькнула легкая тень, происхождение которой мисс Мак-Картри и сама не смогла определить, поскольку до сих пор еще не успела как следует познакомиться со страхом. Ей хотелось, чтобы купе осталось пустым, — тогда ночью можно было бы лечь и устроиться поудобнее, но мысль об одиночестве слегка пугала. Что ж, ради служения Короне можно провести и бессонную ночь! Завтра днем, добравшись до родного дома в Каллендере, она успеет отоспаться.

Поезд уже почти тронулся, когда на перроне вдруг появилось довольно забавное трио. Трое мужчин, обвешанных самыми разнообразными приспособлениями для рыбной ловли. Они едва успели вскочить в первый попавшийся вагон (а это оказался как раз вагон мисс Мак-Картри), когда состав тронулся. Точнее, это произошло в ту самую минуту, когда младший член симпатичного трио оторвал ногу от платформы. Иможен слышала, как они идут по коридору, весело смеясь и радуясь, что не упустили поезд. Увидев сидящую в одиночестве шотландку, самый старший член компании спросил разрешения устроиться рядом, если, конечно, они ей не помешают. Забросив багаж в сетки, они снова поинтересовались у Иможен, не раздражает ли ее табачный дым, и, получив разрешение, закурили. По веселому, оживленному разговору мисс Мак-Картри догадалась, что это горожане, решившие провести отпуск на лоне природы. Еще она вроде бы уловила легкий шотландский акцент, но, зная за собой склонность принимать за шотландца всякого мало-мальски симпатичного человека, решила не делать скоропалительных выводов. Так прошло минут сорок, и они уже миновали Тринг, когда старший из мужчин предложил друзьям выпить по глотку доброго шотландского виски. Младший, молодой человек очень приятной наружности, как показалось Иможен, поглядывавший на нее с некоторой симпатией, заявил, что с удовольствием промочит горло, потому что эти проклятые английские поезда всегда ужасно действуют ему на нервы. Третий, довольно тучный господин среднего возраста, одернул молодого человека:

— Вам следовало бы придержать язык, Аллан! Если мисс — англичанка, ваши слова могли ее обидеть…

Тот, кого назвали Алланом, тут же повернулся к нашей путешественнице, прося прощения, если его слова задели ее национальную гордость. В ответ мисс Мак-Картри с удовольствием сообщила, что она не только шотландка, но и принадлежит к древнему клану Мак-Грегоров. Старший из мужчин сразу вскочил на ноги.

— Встаньте, господа! — обратился он к спутникам. — Мы не можем сидеть в присутствии одной из Мак-Грегоров, иначе как с ее позволения!

Глядя, как перед ней почтительно вытянулись трое мужчин, Иможен переживала едва ли не лучшие минуты в своей жизни. Вот эти господа по-настоящему умеют себя вести! Будь здесь Анорин Арчтафт и Джон Масберри, они получили бы хороший урок! Мисс Мак-Картри с самым любезным видом предложила шотландцам сесть, но они непременно пожелали сначала представиться. Самый старший, Эндрю Линдсей, родился в Абердине, в Горной Шотландии, и вот уже сорок лет жил изгнанником в Лондоне, работая экспертом-топографом.

— А это, — указал он на толстяка, — Гован Росс, уроженец Пиблса, в Нижней Шотландии. Но теперь он тоже обитает в Лондоне и является уполномоченным фирмы «Айрэм и Джордж» в Сити. И, наконец, Аллан Каннингэм, наш проказник. Он, как и Росс, из Нижней Шотландии, только из Дамфриса, и занимается позорным ремеслом театрального агента в Сохо.

Иможен назвалась в свою очередь, но, решив оставаться начеку, сообщила, будто работает секретарем в экспортно-импорной фирме «Смит и Фрэйзер» в Блэкфрайарсе.

В Норсхэмптоне мисс Мак-Картри уже пила виски вместе со своими спутниками, а те радовались встрече с соотечественницей. Узнав, что Иможен родом из Каллендера, все трое завопили от восторга. Оказалось, именно туда они и направляются ловить рыбу в озерах Веннахар и Кэтрин. Что касается Аллана Каннингэма, то он хотел еще побродить по Троссаксу в надежде встретить призрак Боб Роя, знаменитого разбойника. Не удержавшись от искушения, мисс Мак-Картри поведала, что состоит в родстве с Мак-Грегорами именно через Боб Роя, чем вызвала новый всплеск энтузиазма, а во взгляде Аллана она теперь явственно читала восхищение.

В Регби Иможен узнала, что все ее спутники — холостяки. Не то что б они были женоненавистниками, но до сих пор ни один из них не встретил подругу, о которой мечтал всю жизнь. Мисс Мак-Картри тоже сообщила, что живет в полном одиночестве, признав, что порой это довольно тяжко.

В Личфилде, жители которого, если верить доктору Джонсону, — самые вежливые люди во всей Англии, Иможен и ее новые друзья, взявшись за руки, пели старинную Троссакскую песню.

В Крю, во время довольно долгой остановки, спутники попросили Иможен сделать им честь и разделить с ними трапезу. Мисс Мак-Картри любезно согласилась — во-первых, жеманничать было бы, с ее точки зрения, весьма дурным тоном, а во-вторых, она проголодалась. Гован достал ветчину, Эндрю — пирог с яблоками, Аллан — пирожки с салом, купленные им накануне в Истбурне. Все эти припасы быстро исчезли под дружный смех и веселые шутки. Тем временем наступила ночь, и следовало подумать об отдыхе. Иможен пошла в туалет освежить лицо, но в коридоре испытала легкое потрясение — в дальнем конце опять маячила смутно знакомая фигура. Мисс Мак-Картри показалось, что при виде ее мужчина повернулся спиной и бросился прочь. Может, опасался, что его узнают? Иможен все еще не могла вспомнить, где она видела этого типа, но, в любом случае, хорошо, что рядом есть трое надежных шотландцев. Под их защитой она ничем не рискует и может спокойно отдохнуть.

Спутники постарались предоставить Иможен как можно больше места, и она устроилась очень удобно. Потом все пожелали друг другу спокойной ночи, и Линдсей погасил свет. События последних двадцати четырех часов сломили мисс Мак-Картри, и она мгновенно погрузилась в глубокий сон. Однако еще задолго до утра Иможен пришлось выйти из блаженного забытья, в коем она пребывала с самого Крю. Кто-то тихонько трогал ее плечо, вежливо и очень почтительно приговаривая:

— Мисс Мак-Картри, проснитесь… Проснитесь, мисс.

Иможен приоткрыла один глаз и увидела улыбающееся лицо Эндрю Линдсея. Двое его спутников вытаскивали из сеток багаж. Мисс Мак-Картри мигом вскочила.

— В чем дело?

— Мы подъезжаем к Эдинбургу, мисс, а там, как вы знаете, нам придется три часа ждать поезда на Каллендер. Надеюсь, в буфете найдутся места.

Это сказал Аллан, и вроде бы в его словах ничего особенного не было, но Иможен вдруг показалось, что они прозвучали необычайно тепло. Одна мисс Мак-Картри, вероятно, не рискнула бы зайти в станционный буфет, но с такими тремя спутниками она ничего не боялась. Шотландка села рядом с Алланом, и на суровом лице Эндрю Линдсея как будто мелькнула тень разочарования. Или ей просто померещилось? Все существо Иможен радостно затрепетало — впервые в жизни ее ревновал мужчина! Однако она отметила про себя, что Эндрю, единственный из троих друзей, несмотря на ранний час, выглядел вполне проснувшимся. Толстяк Гован то и дело клевал носом, а молодой Аллан все время зевал, каждый раз прося у спутницы прощения за такую слабость. Иможен охотно прощала.

Выпив чаю и проглотив несколько сдобных булочек с изюмом, путешественники стали сопротивляться одолевавшему их в этот уже не ночной, но еще не утренний час оцепенению. Иможен не желала поддаваться, опасаясь, что будет спать с открытым ртом и — кто знает? — возможно, храпеть. Первым не выдержал Гован. Голова его вдруг склонилась, и уже через несколько секунд мерное посапывание оповестило друзей, что толстяк больше не в состоянии поддерживать беседу. Линдсей улыбнулся мисс Мак-Картри, словно предлагая и ей немного подкрепиться сном. Сам он закурил.

— В старости уже почти не заботишься о таких вещах… Грустная привилегия! Я могу не спать несколько ночей подряд. Но вы, мисс Мак-Картри, можете без ложного стеснения немного отдохнуть. А я, подобно пастырю, буду охранять свое маленькое стадо…

Иможен воспользовалась разрешением и прикрыла глаза, слегка откинувшись на спинку скамьи, однако очень скоро почувствовала с левого бока какое-то давление и приоткрыла веки. Это Аллан во сне потерял равновесие и соскользнул в ее сторону. Происшествие взволновало шотландку до глубины души — никогда еще к ней не прижимался мужчина… Заметив, что Эндрю сидит к ним спиной, наблюдая за суетой пассажиров, мисс Мак-Картри тихонько приподняла плечо, чтобы молодой человек мог положить на него голову. Ей хотелось, чтобы рассвет никогда не наступал… Но даже самым лучшим мгновениям нашей жизни приходит конец. Услышав вопль репродуктора, Иможен подскочила.

«Пассажиры на Данблэйн, Каллендер, Лохрнхел, Льюб, Тиндрем, Дэлмеллу, Тэйнюлт, Обан приглашаются на посадку»!

Все четверо, не без труда расправив затекшие члены, поспешили к поезду. Ноги не гнулись, спина ныла, во рту стоял отвратительный привкус, какой всегда бывает после ночи, проведенной на вокзале, в табачном зловонии и угольной пыли. Прелести, свойственные отнюдь не только британским железным дорогам! Едва четверо друзей снова разложили багаж в сетках облюбованного ими вагона, мисс Мак-Картри выскользнула в туалет наводить красоту, несколько пострадавшую от ночных испытаний. Когда она вернулась, трое мужчин дружно воспели ее удивительно свежий вид, уверяя, что ни одна англичанка не в силах соперничать в этом плане с дочерью Горной Страны. Иможен усадили возле окна, причем каждый старался устроить ее поудобнее. Однако удовольствие мисс Мак-Картри очень скоро было жестоко отравлено. Поезд уже почти тронулся, как вдруг среди последних пассажиров, спешивших к их вагону, она снова заметила знакомый силуэт. Шотландка чуть не сказала об этом спутникам, но это наверняка испортило бы царившую в купе чудесную атмосферу, а кроме того, вынудило бы саму Иможен к преждевременным признаниям. Разум подсказывал, что лучше промолчать — в конце концов, не исключено, что она ошиблась.

Проезжая мимо Баннокберна, все умолкли, почтительно созерцая священное место, где шотландцы устроили англичанам столь выдающуюся взбучку. В Стирлинге, вспомнив обо всех царственных покойниках, некогда обитавших в знаменитом замке, мисс Мак-Картри благоговейно перекрестилась. В Каллендере, как всегда по возвращении на родину, Иможен снова почувствовала себя молодой. Забыв о привычных сдержанности и высокомерии, столь свойственных ей в Лондоне, мисс Мак-Картри громко приветствовала с детства знакомых людей, а те спешили разнести по всему городу весть, что дочь капитана Мак-Картри вернулась. Старый констебль Сэмюель Тайлер, наблюдавший у выхода за потоком пассажиров, отдал ей честь.

— А мы и не знали, мисс Мак-Картри, что путешествуем с такой знаменитостью! — заявил Эндрю Линдсей. — С каким почтением вас тут встречают!

Они посмеялись и расстались с самыми дружескими чувствами, договорившись еще встретиться. Иможен обещала непременно поужинать с ними в один из ближайших вечеров и быстрым шагом направилась домой — узнав о ее возвращении, миссис Розмери Элрой уже наверняка навела там порядок. Аллан Каннингэм и Гован Росс поехали в «Герб Анкастера», где заранее заказали комнаты, а любивший одиночество Эндрю Линдсей предпочел гостиницу «Черный лебедь» в Килмахоге, принадлежавшую Джефферсону Мак-Пантишу и его жене Эллисон. Отсюда Линдсей мог в считанные минуты добраться до озера Веннахар и насладиться упоительными радостями рыбной ловли.

Миссис Элрой, в свои почти семьдесят лет соглашавшаяся помогать лишь мисс Мак-Картри, чьи серьезность, сдержанность и вкус к холостой жизни весьма ценила, по-матерински расцеловала Иможен. Злые языки утверждали, будто Розмери соединяла с покойным капитаном индийской армии, плохо переносившим вдовство, не одна только преданная дружба, но в Шотландии, как, впрочем, и везде, сплетники злословят, а жизнь идет своим чередом.

Иможен с удовольствием вошла в свою комнату, где бронзовый бюстик Вальтера Скотта с трудом сохранял равновесие на хрупкой полочке, а напротив висел портрет Роберта Брюса, в изображении живописца XVII века гораздо больше напоминавшего Тамерлана, чем крепкого шотландца. Мисс Мак-Картри начала разбирать чемодан. Разложив белье на полках и развесив в шкафу платья, она отложила в сторону конверт, который должна была передать сэру Генри Уордлоу, а громадный револьвер, чтобы не пугать Розмери, спрятала на дне пустого чемодана, прикрыв старыми газетами. Когда миссис Элрой крикнула, что пора есть, Иможен, снова почувствовав себя прежней маленькой девочкой, послушно отправилась в столовую. За ленчем мисс Мак-Картри без умолку рассказывала старой экономке о Лондоне, на все лады высмеивая англичанок. Розмери, питавшая закоренелое отвращение ко всем иностранцам, получила огромное удовольствие. Накормив Иможен, старушка отправилась домой, обещав снова прийти завтра утром, а мисс Мак-Картри поднялась в спальню — прежде чем она приступит ко второй части возложенной на нее миссии, следовало хорошенько выспаться и отдохнуть.

Вечером мисс Мак-Картри проснулась, уже не чувствуя ни малейших признаков дорожной усталости, благодарно подумала о скрасивших путешествие спутниках, приняла холодную ванну и окончательно пришла в себя. Правда, при мысли о встрече с таинственным незнакомцем, скрывавшимся в Каллендере, сердце Иможен учащенно забилось, но все же она немного досадовала, что увлекательное приключение так быстро закончится. Шотландка тщательно подготовилась к встрече, желая произвести приятное впечатление, но не пытаясь, впрочем, строить из себя роковую женщину, и сунула за корсаж конверт с пометкой «Т-34».

Иможен вышла черным ходом на тропинку, ведущую к пертской дороге и петляющую среди садов. Внезапно она заметила какого-то мужчину. Тот стоял к ней спиной, по-видимому разглядывая дом. Сперва мисс Мак-Картри даже не подумала о незнакомце, которого видела уже дважды — в Лондоне и в Эдинбурге. Скорее всего — потому что, вернувшись на родину, уже не ожидала никаких неприятностей. Она твердым шагом приблизилась к незнакомцу.

— Вы кого-нибудь ищете, сэр?

Тот подскочил, как будто под ногами у него разорвалась бомба, и, обернувшись к Иможен, забормотал извинения. Но шотландка не слушала. Застыв от ужаса, она смотрела на незнакомца, в котором, теперь уже без всяких сомнений, наконец узнала человека, топтавшегося на лестничной площадке в Лондоне, мелькнувшего в коридоре поезда и спешившего к вагону в Эдинбурге. Да, это, бесспорно, голубоглазый тип с тюленьими усами! Значит, враги ее все-таки выследили! Огромным усилием воли Иможен взяла себя в руки и поспешно вернулась в дом. Ей надо было пройти всего несколько метров, но они показались ей самыми длинными в жизни, ибо мисс Мак-Картри в любую минуту ожидала удара — либо камнем по голове, либо ножом в спину. И она взмолилась духу Роберта Брюса, прося вдохнуть в нее мужество, чтобы не поддаться панике. Должно быть, великий шотландец услышал ее мольбы, потому что Иможен добралась до дома, не упав в обморок и не завопив от страха. И лишь дома, после того как задвинула засов, мисс Мак-Картри позволила себе поддаться минутной слабости. Однако и тут с помощью виски ей довольно быстро удалось восстановить равновесие.

Наверху, в спальне, вспомнив о недавних иллюзиях, Иможен грустно улыбнулась. По-видимому, враги Соединенного Королевства твердо решили помешать ей отнести пакет сэру Генри Уордлоу, и, быть может, на коротком отрезке пути, отделяющем от завершения миссии, ее поджидает смерть? На секунду мисс Мак-Картри захотелось позвонить в «Торфяники», но она подумала, что это было бы трусостью. Нет, Иможен Мак-Картри сама передаст письмо из рук в руки, как ей приказали, или падет жертвой долга! И по щеке Иможен невольно скатилась слеза. Умирать всегда грустно, даже за Корону… Во всяком случае, дочь капитана индийской армии поклялась дорого продать свою жизнь. Иможен снова вытащила из чемодана револьвер и, зарядив его, положила в сумочку. Тут-то она и заметила бумажку, сложенную вчетверо, как письмо. Как эта бумага попала в сумку? В полной растерянности шотландка развернула письмо, ожидая, что ей грозят смертью или, по крайней мере, предупреждают, однако, прочитав первые несколько строчек, Иможен застыла, широко открыв рот от удивления. Сердце у нее отчаянно билось.

«Дорогая мисс Мак-Картри.

Я знаю Вас всего несколько часов и тем не менее уверен, что Вы — та женщина, о которой я мечтал всю жизнь. Надеюсь, Вы простите мою смелость и поверите в искренность признания того, кто не решается подписать это письмо и будет терпеливо ждать вашего знака, чтобы открыться.

С нежностью и надеждой.

Ваш Неизвестный».

Впервые в жизни Иможен получила любовное письмо! Она была так потрясена, что разом забыла и о своей миссии, и о недавних страхах. Записку наверняка положили в сумочку ночью… Но кто ее автор? Эндрю Линдсей, Гован Росс или Аллан Каннингэм? Мисс Мак-Картри страстно хотелось, чтобы это оказался последний, но она не очень верила в такую возможность. По возрасту это, скорее, Эндрю Линдсей, так заботливо ухаживавший за ней во время путешествия. Или Гован Росс, чью сдержанность вполне можно объяснить смущением… Ведь пятидесятилетние холостяки так часто стесняются проявлений чувств, более свойственных влюбленным юнцам. Иможен подумала, что автор письма, очевидно, воображает, будто она заметила его влюбленность, иначе он не просил бы какого-нибудь знака… Как же, в таком случае, показать, что она ни о чем не догадывается? Надо вести себя очень осторожно, иначе может получиться недоразумение, очень обидное для ее самолюбия. В конце концов мисс Мак-Картри решила при следующей встрече повнимательнее приглядеться к своим троим спутникам. Тогда-то она и узнает, кто написал письмо. Радуясь, что ее все-таки поведут к алтарю, Иможен больше не испытывала никакого страха перед врагами. Она докажет неизвестному влюбленному, что достойна его любви. И, преисполнившись неукротимой отваги, шотландка в сгущающихся сумерках направилась к «Торфяникам», где ее ожидал сэр Генри Уордлоу.

«Торфяники» — небольшой приземистый домик. Со стороны, противоположной фасаду, крыша его почти касается земли. Мисс Мак-Картри хорошо помнила его прежних владельцев, Гиббонсов. Два года назад они уехали к замужней дочери в Чикаго. По дороге Иможен несколько раз оглядывалась, проверяя, нет ли погони, но предполагаемый агрессор, наверняка сообразив, с кем имеет дело, и не желая терпеть позорное поражение, не показывался. Иможен Мак-Картри не сдается без боя, а теперь, когда ее полюбили, она практически непобедима! Добравшись до калитки заброшенного сада «Торфяников», шотландка в последний раз огляделась вокруг. Как будто ни души… Для очистки совести Иможен на минуту задержала дыхание и прислушалась, но не услышала ничего, кроме шорохов ветра. Не будь она на задании, мисс Мак-Картри непременно постояла бы тут подольше, ибо в бормотании ветра ей чудились нежные слова, слова, которых они никогда в жизни не слышала и которые, оказывается, кто-то только и мечтает ей сказать… Убедившись, что теперь опасаться нечего, Иможен разрядила револьвер и надела предохранитель. Вероятно, лишь это и спасло жизнь сэру Генри Уордлоу, ибо в тот момент, когда гостья потянулась к шнурку колокольчика, ей на плечо легла чья-то рука. Шотландка тихонько вскрикнула и, резко обернувшись, навела на незнакомца револьвер. Курок несколько раз щелкнул вхолостую, и мисс Мак-Картри впервые в жизни смачно выругалась.

— Мисс Мак-Картри, я полагаю? — пробормотал слегка озадаченный сэр Генри Уордлоу.

— Да… да.

— Я — тот, кому вы должны кое-что передать. У нас назначена встреча…

— О, простите, что я чуть не…

— Не будем больше об этом… Пойдемте.

И, не ожидая ответа, сэр Генри скользнул в темноту. Иможен поспешила следом, боясь потерять его из виду. Друг за другом они пробрались среди кустов и, сама не заметив как, мисс Мак-Картри оказалась в уютной гостиной. В камине горели дрова, на столе стояли бутылка виски и два бокала. Гостья с облегчением перевела дух. Только что пережитые минуты позволяли с особой благодарностью оценить чувство полной безопасности, которое она испытывала рядом с сэром Генри. Хозяин дома предложил Иможен сесть.

— Я думаю, вам сейчас больше всего нужен добрый глоток виски, — заметил он.

Шотландка не стала спорить, и, пока сэр Генри наполнял бокалы, украдкой разглядывала его. Хозяин дома показался ей воплощением аристократизма. Высокий, стройный, с лицом аскета и серыми глазами… Кроме того, Иможен углядела в клетчатой ткани твидовой куртки основные цвета Мак-Грегоров. Пожалуй, больше всего сэр Генри напоминал фермера-джентльмена, привыкшего делить время между наукой и обработкой земли. На редкость приятный господин. Он с улыбкой поклонился шотландке:

— Выпейте, мисс, это вас взбодрит…

Оба молча выпили и опустили бокалы на стол.

— Боюсь, что для агента Разведывательного управления вы недостаточно хладнокровны, мисс Мак-Картри, — заметил хозяин.

Упрек вызвал на щеках Иможен краску смущения, но, быстро оправившись, она возразила:

— Узнав о моих приключениях, сэр, вы, несомненно, согласитесь, что у меня были некоторые основания для тревоги…

Шотландка подробно описала первое столкновение с голубоглазым типом на лестничной площадке, свои мимолетные наблюдения в Юстоне и Эдинбурге и, наконец, как всего несколько минут назад она обнаружила, что незнакомец топчется у ее дома. Сэр Генри задумчиво покачал головой:

— Ясно… и больше никто не пытался войти с вами в контакт?

— Никто, сэр. Впрочем, я путешествовала вместе с тремя соотечественниками, как и я, живущими в лондонском изгнании. Они решили провести отпуск в Каллендере. Всю дорогу мы не расставались ни на минуту, и я чувствовала себя в полной безопасности.

— А кто эти господа?

— Эндрю Линдсей, топограф, Гован Росс, коммерсант, и Аллан Каннингэм, театральный агент.

— Что ж, мисс Мак-Картри, теперь, когда мы познакомились, я думаю, вы можете передать мне пакет от сэра Дэвида Вулиша.

Иможен скромно удалилась в другой конец комнаты, вытащила конверт и, снова застегнувшись, подошла к сэру Генри. Протягивая хозяину дома бумаги, шотландка гордо улыбнулась с сознанием достойно выполненного долга. Уордлоу взял нож для бумаги и разрезал конверт. Быстро проглядев листки, он снова повернулся к Иможен.

— Я с сожалением вынужден сообщить вам, мисс Мак-Картри, — холодно заявил он, — что, вопреки вашим предположениям, тот голубоглазый тип или кто-то другой добился своей цели… Взгляните!

Потрясенной Иможен пришлось признать очевидный факт. В конверте лежали чистые листки бумаги.

— Это… не… невозможно… — пробормотала она.

— Увы, мисс Мак-Картри… вы совсем не представляете, когда именно бумаги могли подменить?

— Нет… но ведь конверт — тот же самый, правда?

— Или, по крайней мере, точно такой же.

Иможен вскочила.

— Но вы прикажете арестовать этого человека, правда? Каллендер не так уж велик! Его очень скоро найдут! — гневно воскликнула она.

— Если только он еще не уехал… Успокойтесь, мисс Мак-Картри. Не забывайте, что Разведывательное управление никогда не вмешивает в свои дела полицию… Кроме того, у меня нет полномочий требовать чьего бы то ни было ареста. На что я мог бы сослаться, не выдав вашей тайны? Не говоря о том, что человек, о котором вы мне рассказали, несомненно, гражданин иностранной державы. Представляете, к каким осложнениям могут привести слишком поспешные действия?

— Но как же быть?

— Мисс Мак-Картри, тот, кто согласился работать с нами, должен проявить смекалку и ловкость и самостоятельно завершить доверенную ему миссию. Стало быть, вам предстоит как можно скорее любыми средствами вернуть документ.

— Вы сказали, любыми средствами, сэр?

— Да, мисс, любыми.

Вне себя от унижения и ярости, Иможен возвращалась домой, мечтая только об одном, остаться с голубоглазым наедине в запертой комнате. Уж она вытянула бы из него все жилы, но выяснила, куда этот мерзавец спрятал документы! Однако пока шотландке было не на кого рассчитывать, и чувствовала она себя совершенно беспомощной. Вдруг Иможен вспомнила о своих попутчиках, и ее охватила великая надежда. Один из этих славных ребят любит ее и уж наверняка не откажется помочь! Вместе они рискнут жизнью для спасения Короны и чести самой Иможен. Вот поистине обручение, достойное праправнучки Боб Роя!

Поскольку сон к ней никак не шел, мисс Мак-Картри решила написать письмо Нэнси и хотя бы полунамеками рассказать обо всех своих горестях и надеждах. Накинув халат и подвязав рыжие волосы зеленой ленточкой, Иможен села за стол и принялась за работу.

«Дорогая моя Нэнси,

Представьте себе, я обесчещена. Другой бы я в этом не призналась, но Вы — моя подруга, поэтому я уверена, что Вы разделите мой стыд и пожалеете меня. У меня украли нечто такое, о чем я не могла Вам сказать. Должна также признаться, что кое-кто в меня влюблен и даже написал любовное письмо. Не сомневаюсь, что у него серьезные намерения. Так что не удивляйтесь, дорогая Нэнси, если при следующей встрече Вы увидите меня замужней дамой… Правда, я пока не знаю имени своего воздыхателя, а следовательно, не могу Вам его сообщить. Но захочет ли он жениться на опозоренной женщине? Меня до смерти пугает такая огромная ответственность… Хоть королева и англичанка, я не могу ее предать, даже невольно. Кто знает, какие беды обрушатся на Соединенное Королевство только из-за того, что я не сумела принять достаточных мер предосторожности? Нэнси, я глубоко несчастна и хотела бы умереть, удерживает только мысль о человеке, который меня тайно любит. Как мне Вас не хватает! До свидания, дорогая Нэнси, помолитесь за свою подругу и попросите Небо вернуть ей честь, позволив разыскать то, что она потеряла. Обнимаю Вас.

Иможен Мак-Картри».

В Лондоне перепуганная этим письмом Нэнси Нэнкетт под строжайшим секретом дала его почитать мисс Левис, а та обо всем рассказала Анорину Арчтафту. Тот заявил, что его предсказания сбываются: мисс Мак-Картри вполне созрела для психбольницы. И, надеясь склонить к замужеству саму Дженис, начальник бюро подчеркнул, что, возможно, к столь печальному результату Иможен привело слишком затянувшееся девичество.

Глава IV

Иможен отличалась крепким здоровьем и к тому же привыкла подчиняться военной дисциплине, а потому, несмотря на все огорчения, прекрасно проспала ночь и видела в основном приятные сны. Пробудившись, она не торопилась вставать, а еще некоторое время пролежала в приятном забытье, уже, вероятно, в сотый раз задавая себе один и тот же вопрос: кто умирает от любви к ней, не решаясь признаться открыто? И услужливая память против воли Иможен показывала ей улыбающееся лицо Аллана Каннингэма. Спасаясь от бесплодного наваждения, мисс Мак-Картри поспешила в ванную, и ледяной душ живо привел ее в чувство. Покончив с гимнастикой, она уселась завтракать и заодно разрабатывать план контратаки. Сэр Генри говорил, что не может обратиться в полицию и что ее нельзя вмешивать в дела секретных служб? Пусть так, но что мешает самой Иможен придумать, будто у нее украли какую-нибудь драгоценность, и сказать, что она догадывается, чья это работа? Отличный способ разыскать голубоглазого. Правда, когда его приведут в участок, она рискует поплатиться за ложное обвинение… Что ж, зато уж больше его не упустит и примет необходимые меры! Иможен так хорошо представила себе дальнейший ход событий, что все мышцы у нее напряглись, а костлявые пальцы скрючились, словно уже сжимали горло жертвы. Обрадованная тем, что придумала такую замечательную военную хитрость, мисс Мак-Картри надела туфли без каблука и улыбнулась фотографии отца, клянясь непременно смыть пятно, замаравшее честь их семьи. Иможен чувствовала, что сэр Вальтер Скотт вполне одобряет ее решение, а Роберт Брюс глядит на нее с дружеским участием. Собрав таким образом все свои войска, шотландка вышла навстречу едва народившемуся утру и полной грудью вдохнула целебный воздух Горной Страны, а потом твердой поступью двинулась к полицейскому участку.

Сержант Арчибальд Мак-Клостоу еще не был знаком с мисс Мак-Картри. Получив назначение в Каллендер по собственной просьбе всего несколько месяцев назад, он наконец-то обрел спокойное местечко, где мог без треволнений прожить последние перед отставкой годы. Ничего не делая, но получая за это зарплату, Мак-Клостоу спокойно дожидался того дня, когда снимет форму и уедет наслаждаться заслуженным отдыхом в родную деревушку Хоббкирк, которую считал самым красивым уголком Приграничной области, и тогда-то уж сможет с утра до ночи предаваться всепоглощающей страсти к шахматам. С констеблем Сэмюелем Тайлером Арчи прекрасно ладил, поскольку тот так же мало напоминал полицейского, как и он сам, и, радуясь мирному нраву жителей Каллендера и его окрестностей, с удовольствием проводил чуть ли не все дни напролет на рыбалке. Ни тот, ни другой не сочли нужным обзавестись женами. И нисколько об этом не жалели.

Каждое утро, войдя в участок, сержант с тревогой оглядывал рабочий стол, но тут же с облегчением переводил дух, не обнаружив ни единой бумажки, которая могла бы нарушить его размеренное существование. Потом он спокойно доставал шахматную доску, расставлял черные и белые фигуры и погружался в изучение задач, еженедельно публикуемых «Таймс». Не отличаясь блестящими умственными способностями, Мак-Клостоу обычно корпел над каждой как раз неделю, беря скорее трудом, чем сообразительностью. Арчи твердо стоял на земле и не доверял интуиции. Впрочем, он всегда прекрасно обходился и без нее.

Сэмюеля Тайлера на месте не было, и мисс Мак-Картри сразу вошла в кабинет сержанта. Арчибальд и не подумал отвлечься от шахматной доски — его слишком занимала десятая попытка белых коней в три хода покончить с «черными». Однако, помимо прочих достоинств, Иможен обладала большим упорством. Немного подождав и убедившись, что полицейский не желает обратить на нее внимание, она с такой силой стукнула кулаком по столу, что шахматные фигурки разлетелись в разные стороны.

— Ну? — рявкнула мисс Мак-Картри.

Арчи не сомневался, что на сей раз почти разрешил задачу, поэтому взглянул на Иможен очень сердито.

— Что «ну»?

— А то, что меня очень интересует, соблаговолите вы когда-нибудь заметить, что я здесь, или нет! И, прежде всего, кто вы такой?

— А вы?

— Я Иможен Мак-Картри!

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Я? С чего вы взяли?

— Да просто ни одна порядочная женщина не стала бы носить такое имя!

На мгновение мисс Мак-Картри лишилась дара речи, но тут же последовал яростный взрыв:

— Вы хоть соображаете, что оскорбили моего папу?

— А вы — что отнимаете у меня время?

— Так вы вообразили, будто правительство платит вам за игру в шахматы?

— Мое воображение вас не касается, а если вы сию секунду не уберетесь отсюда, я арестую вас за оскорбление полицейского при исполнении им служебных обязанностей!

Иможен мстительно рассмеялась и ткнула пальцем в шахматную доску.

— Это и есть «исполнение обязанностей»?

— Уйдите или я позову констебля!

— Да ведь вы и сами констебль!

— Что? Ах да, верно… Но в конце-то концов, скажите, Христа ради, что я вам сделал!

— Мне? Ничего!

— Тогда какого черта вы явились сюда морочить мне голову?

— Потому что меня обокрали.

— Это неправда!

— Неправда?

— Да, потому что ни в Каллендере, ни в округе отродясь не было воров со времен этого мерзавца Боб Роя!

Иможен подскочила, словно ее огрели хлыстом.

— Что вы посмели сказать, грязный легавый?

Услыхав такое оскорбление, теперь уже Мак-Клостоу задохнулся от бешенства.

— Ну вы, осторожнее! Полегче на поворотах, мисс! Красные волосы еще не дают вам права…

— Волосы у меня красные потому только, что у моего отца были точно такие же, и я не позволю какому-то паршивому ублюдку…

— Вы назвали меня ублюдком, мисс?

К счастью, в участок после утреннего обхода вернулся Сэмюель Тайлер. Не догадываясь о драме, нарушившей покой его шефа, он вежливо козырнул дочери капитана, с которым в юности ему не раз случалось субботним вечером метать стрелки в «Гордом горце».

— Как поживаете, мисс Иможен? — любезно осведомился он.

— Хорошо, но будет еще лучше, когда управление полицейским участком попадет в более достойные руки!

Сэмюель мигом сообразил, что между его шефом и мисс Мак-Картри отнюдь не царит согласие. Тайлер сделал вид, что не слышит, но тут за него принялся Арчи.

— Вы знаете эту особу, Тайлер?

— И очень давно, сэр.

— Она что, чокнутая?

Иможен хмыкнула.

— Уж чего там! Не стесняйтесь, ведите себя так, будто меня тут нет! Вот что бывает, когда ответственный пост доверяют какому-то иностранцу!

— Слышите, Сэмюель Тайлер? Это она меня обзывает иностранцем! Меня, родившегося в Приграничной области! Да мне мать еще в соску подливала виски, чтобы воспитать настоящим мужчиной!

— Ну, там, в Приграничной области, все вы здорово подпорчены англичанами! А вот мы, горцы…

— Вы, горцы, так и остались дикарями!

Сэмюель, сняв каску, задумчиво поскреб лысину.

— А в чем, собственно, дело?

Первой отозвалась Иможен:

— Я пришла просить у этого фанфарона помощи и защиты, а он, под тем предлогом, что я, видите ли, мешаю играть в шахматы, меня оскорбил, потом оскорбил папу и, наконец, Боб Роя!

Весьма огорченный таким поворотом событий, Тайлер попытался утихомирить страсти:

— Не сердитесь, мисс Иможен, должно быть, тут какое-то недоразумение…

Но мисс Мак-Картри продолжала бушевать.

— Я только что заявила этому типу…

— Сержанту Арчибальду Мак-Клостоу…

— …что меня обокрали…

— А я ответил, что она врет, потому что ни один житель Каллендера не способен на кражу!

— А кто сказал, будто вор — местный?

Арчи и Сэмюель удивленно переглянулись. И мисс Мак-Картри не преминула воспользоваться их замешательством.

— Это чужак! — торжествующе выпалила она.

Обращение Мак-Клостоу сразу переменилось.

— Это совершенно меняет дело, мисс Мак-Картри… Будьте любезны, садитесь… Так… А что именно у вас украли?

— Одну… драгоценность.

Арчи смерил ее недоверчивым взглядом.

— Не очень-то у вас уверенный вид!

— Что за странная мысль? Такое могло взбрести в голову только приграничному жителю!

Тайлер поспешил вмешаться, пока его шеф снова не озверел.

— Прошу вас, мисс Иможен, не надо дразнить мистера Мак-Клостоу…

— Тогда пусть не делает идиотских замечаний!

Сержант призвал на помощь целую дюжину шотландских святых, известных миротворческой деятельностью, и только потом возобновил допрос:

— Какую же драгоценность у вас похитили, мисс?

— Просто драгоценность.

— Понятно, но какого типа? Ожерелье? Кольцо? Диадему? Брошь?

— К-колье.

— Из чего?

— Из золота с драгоценными камнями.

— Какими?

— Это вас не касается!

Тайлер в очередной раз попытался разрядить обстановку:

— Мисс Иможен, сделайте над собой небольшое усилие…

Но Арчибальд резко перебил его:

— Довольно, Сэмюель! Я все понял!

Мак-Клостоу встал и, подойдя к Иможен, воинственно погрозил ей пальцем.

— У вас никогда не крали никакой драгоценности! — что было мочи заорал он. — Вы нарочно все это выдумали, лишь бы привлечь к себе внимание! Убирайтесь, пока я не рассердился по-настоящему! Уведите ее, Тайлер! А если хотите послушать доброго совета, мисс, никогда не злоупотребляйте виски с утра — вам это очень вредно!

И, невзирая на возмущенные вопли, смысл которых, впрочем, им так и не удалось разобрать, Сэмюель твердой рукой проводил Иможен до двери.

Как только рыжая шотландка скрылась из виду, Арчи снова принялся расставлять на доске шахматные фигуры.

— Нам здесь так спокойно жилось, и надо ж чтобы принесло эту сумасшедшую! — сказал он Тайлеру. — Откуда, кстати, она взялась?

— Мисс Мак-Картри работает в Лондоне, в каком-то министерстве. Славная девушка, но ее папа слишком много пил…

— К несчастью, за родителей очень часто расплачиваются дети. Вам бы следовало немного приглядеть за ней, Сэмюель, а то как бы не натворила бед…

Уязвленная столь глубоким непониманием, мисс Мак-Картри решила отправиться в Килмахог, в гостиницу «Черный лебедь», и спросить совета у своего друга Эндрю Линдсея, тем более что, поразмыслив, она все больше проникалась уверенностью, что это он написал письмо. Сказано — сделано. Иможен взгромоздилась на допотопный велосипед, которым не пользовались добрых лет тридцать, и, несмотря на то что разбитое седло причиняло ей невероятные мучения, поехала в Килмахог. Однако в «Черном лебеде» ей сообщили, что мистер Линдсей в Каллендере, где остановились его друзья. Иможен разочарованно повернула обратно. Увы, в «Гербе Анкастера» выяснилось, что господа Каннингэм и Росс полчаса назад ушли вместе с каким-то джентльменом.

Но мисс Мак-Картри так легко не сдавалась. Раз ей нужно разыскать Эндрю Линдсея — она его найдет, даже если все духи и злые гении вересковых пустошей объединятся с этой фантастической тварью Арчибальдом Мак-Клостоу, чтобы ей помешать! Однако Иможен решила сперва хорошенько подумать. Те, кого она ищет, где-то в Каллендере. На главной улице она их не видела, значит, скорее всего, мужчины устроились в таком месте, где можно спокойно поболтать. Воспоминания об отце навели Иможен на мысль, что, если мужчины нет дома, его следует искать либо на рыбалке, либо в кафе, а поскольку Эндрю Линдсей сейчас явно не на озере, мисс Мак-Картри решительно направилась в «Гордого горца», откуда так часто помогала отцу выбраться хотя бы с минимальным достоинством, приличествующим бывшему капитану индийской армии, даже если он преступил грань, за которой элементарные законы равновесия кажутся гнусной ложью.

Появление Иможен вызвало у завсегдатаев кафе легкое потрясение. Хозяин заведения Тед Булит, сорокалетний толстяк с багрово-красной физиономией, сын друга капитана Мак-Картри Николаса Булита, поспешил навстречу.

— Мисс Мак-Картри, я очень рад видеть вас в доме, который вы можете считать почти своим… То есть, я хотел сказать, вашего папы… Чем вас угостить?

— С вашего позволения, Тед, я вообще не стану пить… Мне нужен один джентльмен…

— Здесь у вас богатый выбор, мисс, — послышалось из зала.

Кабачок задрожал от дружного хохота, и Тед смущенно кашлянул. На шум из кухни выскочила его жена Маргарет — бледное создание, удивительно похожее на чахлый куст цикория. Официант Томас что-то шепнул хозяйке, и та подозрительным взглядом уставилась на Иможен — по мнению Маргарет, рыжая дочь капитана разделяла ответственность покойного за все несчастья, свалившиеся на ее голову, с тех пор как она вышла замуж за пьяницу Теда. Неисповедимы пути женской логики… Тед Булит в ярости набросился на клиентов:

— Соблюдайте приличия, джентльмены! Мисс Мак-Картри — единственная дочь того, кто был одним из самых верных друзей этого дома! А потому, джентльмены, я призываю вас уважать гостью, чье посещение для меня — великая честь!

Выслушав назидание, пьянчужки почтительно умолкли.

— Спасибо, Тед, — проворковала Иможен.

Однако неизвестный балагур не желал так легко сдаваться.

— Напрасно ты сердишься, Тед! Мы хотели только оказать услугу мисс Мак-Картри. Раз она ищет мужчину — любой из нас с удовольствием предоставит себя в ее распоряжение!

В зале опять поднялся хохот. Но Иможен была не из тех, кого легко выбить из седла. Она сердито повернулась к насмешнику.

— Я сказала, что ищу джентльмена, господин шутник, и не думаю, чтобы вы соответствовали этому определению! А судя по вашей грубости, я нисколько не удивлюсь, если окажется, что вы даже не горец!

Сама того не зная, мисс Мак-Картри попала в точку, поскольку парень был торговым представителем какой-то фирмы из Глазго. И завсегдатаи, как всякий раз, когда затрагивали их национальную гордость, тут же приняли сторону Иможен. Тед, радуясь такому обороту, тоже пожелал внести свою лепту в победу. Он повернулся к остряку:

— По-моему, мистер Бекет, вам не остается ничего другого, как заказать угощение всем присутствующим. Будете знать, что значит задевать дочь гор!

Тед Булит никогда не упускал из виду собственной выгоды. Предложение поддержали восторженным криком, и Бекету пришлось сделать хорошую мину при плохой игре — он не мог позволить себе ссориться с возможной клиентурой. Иможен привлекла всеобщие симпатии, великодушно согласившись выпить с противником, и, несмотря на то что едва пробило одиннадцать утра, на глазах умиленного Теда Булита, признавшего в мисс Мак-Картри достойную дочь капитана, а также опечаленного констебля Тайлера (чье появление в кабачке прошло незамеченным) залпом выпила бокал виски.

Не обнаружив в «Гордом горце» Эндрю Линдсея, Иможен дружески распрощалась с посетителями Теда и пошла к выходу, но на дороге у нее оказался Сэмюель.

— Шеф прав, мисс Иможен, вам не следовало бы в такую рань приниматься за виски! — тихо проговорил он.

На миг опешившая мисс Мак-Картри, к восторженному изумлению присутствующих, быстро пришла в себя и так отчехвостила констебля, что тот почувствовал себя дурно воспитанным мальчишкой. Когда она ушла, общее мнение выразил Тед Булит:

— Что бы там ни говорили, а она девушка с характером!

Сэмюель, не допускавший никаких покушений на собственный авторитет, с угрожающим видом надвинулся на хозяина «Гордого горца».

— Если вам нравится слушать, как оскорбляют констебля полиции Ее всемилостивейшего Величества, Тед Булит, — дело ваше! Однако предупреждаю, что означенный констебль намерен впредь строго следить за соблюдением закона о торговле спиртным сверх установленного времени!

Уходя, Тайлер не без удовольствия слушал отзвуки ссоры между Тедом и его женой.

Не зная, где искать Эндрю Линдсея, Иможен ехала наугад, а за ней на почтительном расстоянии по приказу шефа следовал констебль Тайлер.

Велосипед изрядно надоел мисс Мак-Картри и, миновав последние дома Каллендера по дороге в Килмахог, она уже стала подумывать, не лучше ли вернуться домой и приготовить обед, как вдруг, застыв от изумления, увидела, что навстречу идет вор — голубоглазый тип с тюленьими усами. На плече он нес удочку. Как хороший агент Разведывательного управления, Иможен сразу оценила хитрость: чтобы не привлекать внимания, противник продолжал играть роль мирного любителя рыбной ловли, наверняка рассчитывая выждать, пока преследователи бросятся по другому следу, и улизнуть. Тогда он сможет беспрепятственно передать краденые бумаги своим хозяевам. Мисс Мак-Картри про себя рассмеялась. Этот негодяй даже не догадывается, что с ним сейчас будет! Поровнявшись с Иможен, он имел наглость улыбнуться, но шотландка, подозревая его в самых коварных замыслах, сочла такую любезность отвратительной. Решение пришло мгновенно. Иможен резко повернула руль, и ее противник рухнул, запутавшись ногами в раме и спицах заднего колеса. Мисс Мак-Картри мигом бросилась на него и, ухватив за ворот рубашки, стала душить.

— Ворюга! — вопила она. — Вернете вы мне бумаги или нет? Отдайте! Или, клянусь потрохами дьявола, — (в минуты крайнего волнения Иможен всегда вспоминала любимые ругательства отца), — я придушу вас, как цыпленка!

Жертва мисс Мак-Картри лежала на земле, вытаращив глаза и не в силах пошевельнуться под тяжестью огромного драндулета, и даже при большом желании никак не могла бы ответить, ибо мстительная шотландка почти перекрыла доступ кислорода. Сэмюель Тайлер, издали наблюдавший за этой сценой, сначала остолбенел, но тут же бросился разнимать эту пару. Однако возраст не позволял констеблю бежать достаточно быстро, и, когда он оказался на месте, мужчина с тюленьими усами уже терял сознание. Ухватив Иможен за плечи, Тайлер оторвал ее от несчастного и тут же бросился на помощь последнему. Тот с такой жадностью глотал воздух, которого чуть не лишился навеки, что в горле у него булькало, как в поврежденной трубе. Убедившись, что побежденный приходит в себя, констебль повернулся к мисс Мак-Картри.

— Предупреждаю вас, мисс Иможен, я не позволю вам сеять смуту и устраивать в Каллендере скандалы! — сурово проговорил он. — Я видел, что вы, как фурия, накинулись на этого несчастного. Может, вы объясните мне, что это значит?

— Это тот, кто меня обокрал!

Констебль снова нагнулся к поверженному врагу Иможен и, помогая ему выбраться из-под велосипеда, спросил:

— Вы слышали?

— Да, но не понял, — все еще задыхаясь ответствовал тот.

Иможен затопала ногами.

— Сэмюель, вы ведь не позволите ему выйти сухим из воды? Предупреждаю: если вы немедленно не арестуете этого типа, я подам на вас жалобу!

Тайлер терпеть не мог, когда ему пытались указывать.

— Мисс Мак-Картри, вот уже почти сорок лет как я занимаю пост констебля, и мне не надо объяснять мои обязанности! Вы обвиняете этого господина…

— Господина? Как бы не так! Скажите лучше, подлого шпиона!

— Мисс Мак-Картри, советую вам думать, что говорите! Клевета уголовно наказуема!

— Но, уверяю вас, это и в самом деле шпион, упрямая голова!

— Осторожнее, мисс Мак-Картри, за оскорбление полицейского при исполнении обязанностей в Кодексе тоже есть статья! Вдобавок шпионы не крадут драгоценностей! Так что давайте разберемся, вор он или шпион…

— И то и другое!

На сей раз Тайлер гораздо любезнее обратился к мужчине с тюленьими усами:

— Простите, сэр, но я вынужден спросить, что вы об этом думаете…

— Я не вор и не шпион, а самый что ни на есть безвредный коммерсант-холостяк из Эбериствича на побережье Кардигана в Уэльсе…

Только энергичное вмешательство Тайлера спасло несчастного от нового нападения Иможен, бросившейся на него, словно тигрица, у которой похитили малышей.

— Валлиец! И как я сразу не догадалась? Только проклятый валлиец и мог сделать мне такую гадость!

Крики привлекли жителей Каллендера, почуявших развлечение. Тайлер заметил их издали и, вовсе не желая служить мишенью для насмешек сограждан, поспешил утихомирить противников.

— Короче, мисс Мак-Картри, вы обвиняете этого господина в краже ценной вещи…

— Вот именно!

— А вы, сэр, это полностью отрицаете?

— Конечно!

— В таком случае вы оба последуете за мной в участок, и сержант примет соответствующее решение!

При виде Тайлера, Иможен и какого-то незнакомца Арчибальд Мак-Клостоу, только что удачно разыгравший гамбит королеве, тихонько застонал. Сердито отпихнув шахматную доску, он набросился на своего помощника с горькими упреками:

— Признайтесь сразу, Сэмюель Тайлер, вы метите на мое место и ради этого готовы на любые махинации! Что еще стряслось?

Тайлер подробно доложил о происшествии, в котором Арчибальд, естественно, ничего не понял. Мисс Мак-Картри попробовала было вмешаться, но Мак-Клостоу так свирепо призвал ее к порядку, что шотландка замолчала. Потом он повернулся к валлийцу:

— Имя, фамилия и род занятий?

— Герберт Флутипол, пятьдесят лет, родился в Эбериствиче, у меня собственный книжный магазин возле университета. Вот мои бумаги…

Арчибальд внимательно прочитал документы, но, прежде чем вернуть их владельцу, потребовал новых уточнений:

— Зачем вы приехали в Каллендер?

— Отдохнуть. Зимой я тяжело болел, а кроме того, страстно люблю рыбалку.

— Ну что ж, все это выглядит вполне нормально…

Иможен, с сожалением взглянув на старшего констебля, вздохнула.

— Неудивительно! Ничего другого я от вас не ожидала!

— Как и я, мисс Мак-Картри, не жду от вас разумного поведения!

— Пусть этот тип отдаст мой пакет, больше я ничего не требую.

— Какой пакет?

— Я имела в виду драгоценность.

— Так драгоценность или пакет?

— И то и другое!

— Мисс Мак-Картри, прошу вас хорошенько усвоить то, что я сейчас скажу! Мне пятьдесят семь лет, тридцать шесть из них я проработал в полиции, и до сих пор никто ни разу не позволил себе издеваться над Арчибальдом Мак-Клостоу, как имели нахальство это сделать вы. Прошу вас немедленно покинуть участок, иначе я посажу вас в тюрьму за пьяную драку в общественном месте!

— Вот как?

— А если вы не перестанете докучать этому джентльмену, я посоветую ему подать в суд за клевету и добавлю от себя такие показания, что будете до конца дней своих расплачиваться за нанесенный моральный ущерб!

Тайлер, предчувствуя грозу, попытался урезонить не в меру раздражительную соотечественницу:

— Не сердитесь, мисс Иможен…

Но та, вне себя от бешенства, завопила:

— И как я сразу не поняла, что вы продажная шкура, Мак-Клостоу?!

Сержант вряд ли испытал бы большее потрясение, даже если бы ему на голову вдруг рухнула крыша.

— Вы… вы, кажется, назвали меня продажным?

— Ясное дело, этот чертов валлиец вас подкупил!

— Мисс Мак-Картри, именем закона…

— Арчибальд Мак-Клостоу, теперь ваша очень хорошенько запомнить мои слова: в один прекрасный день вас повесят!

Думая о будущем, Арчи строил самые разнообразные предположения, но мысль о том, что он может окончить дни свои на виселице, никогда не приходила ему в голову.

— Да, вас повесят как вражеского агента и изменника!

И не успел Мак-Клостоу прийти в себя, как Иможен выскочила из участка. Герберт тоже ушел, но никто из полицейских даже не обратил на него внимания. Поникнув в кресле и беззвучно шевеля губами, Арчи остекленевшим взором уставился в пространство. Он являл собой столь полное олицетворение человека, совершенно уничтоженного ударом судьбы, что у Сэмюеля Тайлера сжалось сердце.

— Шеф… — мягко позвал он.

Взгляд Арчибальда Мак-Клостоу выражал полное отчаяние.

— Констебль Сэмюель Тайлер, вы мне друг? — без всякого выражения спросил сержант.

— Да, сэр.

— А знаете ли вы, что друг обязан говорить правду, какой бы горькой она ни была, тому, кто доверяет его суждениям?

— Да, сэр.

— Скажите по чести и совести, Сэмюель Тайлер, вы считаете меня сумасшедшим?

— Разумеется, нет, сэр.

— И вы ни разу не замечали, чтобы я страдал слуховыми галлюцинациями?

— Никогда, сэр.

— Значит, я действительно слышал, как эта здоровенная рыжая кобыла предрекла, будто меня повесят за измену?

— Бесспорно да, сэр.

— Благодарю вас, Тайлер… Пойдите закажите нам два двойных виски… я думаю, нам обоим не помешает подкрепиться…

— Я тоже так думаю, сэр.

— Так отправляйтесь! Чего вы ждете?

— Денег, сэр.

— Сэмюель Тайлер, я должен с грустью сообщить, что вы меня разочаровали… — И, сунув руку в карман, он добавил: — Пожалуй, возьмите мне двойную порцию, а себе — обычную. Иерархию следует соблюдать везде и во всем!

Мисс Мак-Картри столкнулась с Эндрю Линдсеем в тот момент, когда меньше всего этого ожидала. Шотландка встретила его, бредя по улице, ведущей к вокзалу. Эта встреча вернула ей несколько пострадавшее в стычке с сержантом мужество.

— Дорогой мистер Линдсей, как я счастлива вас видеть!

— Но… и я тоже, мисс Мак-Картри.

— Я ищу вас с рассвета!

— С рассвета?

— Почти. Я на полчаса разминулась с вами в Килмахоге, потом поехала в «Герб Анкастера», но там мне сообщили, что вы ушли вместе с мистером Каннингэмом и мистером Россом.

— Да, правда. Представляете, Аллана срочно вызвали в Эдинбург поглядеть, или, как он выражается на своем ужасном жаргоне, «прослушать» некую многообещающую певицу. В настоящее время эта будущая «звезда» обретается в кабаре «Роза без шипов». А Росс решил составить Аллану компанию.

Иможен тут же возненавидела неизвестную певицу, из-за которой по меньшей мере несколько дней не увидит Аллана.

— А могу я узнать, почему вы искали меня в Килмахоге и чему я обязан такой честью?

— Меня обокрали!

— Невероятно! И что же у вас похитили?

Немного поколебавшись, Иможен солгала:

— Фамильную драгоценность… я очень ею дорожила…

— Весьма огорчен за вас, дорогая мисс Мак-Картри.

— И я знаю вора!

— В таком случае беду, по-моему, легко исправить.

— Ничего подобного! Местная полиция стала на его сторону.

— Правда?

Линдсей украдкой бросил на спутницу тревожный взгляд.

— Они уверяют, что у меня нет доказательств!

— А они у вас есть?

— Честно говоря, нет. Только морального характера…

— В суде они не имеют особого веса… Дорогой друг, мне очень грустно, что столь досадное происшествие портит вам отпуск. Попробуйте обо всем забыть и утешиться, созерцая эту дивную природу. Она, право же, стоит всех драгоценностей в мире! Подумайте, как много мы упускаем, не давая себе труда приглядеться повнимательнее…

Они шли рядом. У Иможен вдруг замерло сердце — Эндрю Линдсей явно намекал на нежные чувства, которые он к ней питает. По-видимому, бедняга отчаялся ждать ответа.

— Любовь, например? — взволнованно спросила шотландка.

Слегка ошарашенный спутник помедлил с ответом.

— Да, и любовь, конечно, тоже… — наконец пробормотал он.

— Вы, кажется, не очень в этом уверены?

— О, знаете, в моем возрасте…

— Любви все возрасты покорны… Только надо встретить человека, вполне подходящего по летам…

— Да-да, совершенно верно, — подтвердил несколько смущенный Линдсей.

— Я понимаю, дорогой мистер Линдсей, что, когда вам не двадцать лет, бывает трудно признаться в чувствах, более свойственных юности… Но, поверьте мне, тут нет ничего постыдного. Главное — сказать себе, что признание, которое вы не решаетесь сделать, быть может, уже угадано…

Линдсей окончательно растерялся и не знал, что сказать.

— Но важнее всего — никогда не отчаиваться… Эндрю, — добавила мисс Мак-Картри.

Вернувшись домой, Иможен вдруг заметила, что напевает, а это случалось с ней крайне редко. Правда, признания в любви она получала еще реже. И не важно, что Эндрю Линдсей вел себя так сдержанно и робко, хотя в глубине души шотландка испытывала легкое разочарование. Она судила о любви лишь по романтическим героям Шекспира и не могла вообразить объяснения между мужчиной и женщиной иначе как на балконе, в крайнем случае — на скамейке в саду, но, во всяком случае, непременно ночью и при луне. Вероятно, в ее возрасте не стоит требовать слишком многого, однако Иможен все же рассчитывала, что Эндрю Линдсей проявит гораздо больше пыла… К счастью, у нее самой хватает мужества на двоих. От счастья мисс Мак-Картри позабыла и о краже, и о ссоре с полицейскими. И, дабы отметить удачный день, она бросилась на кухню. Волнение всегда пробуждало у Иможен особый аппетит, и она приготовила себе такой густой перловый суп, что ложка стояла в нем, словно древко воображаемого знамени.

Воспоминания о пережитых неприятностях вернулись к мисс Мак-Картри, когда она, в блаженной истоме, переваривала обед. Шотландка обругала себя за то, что посмела погрузиться в грезы о радужном будущем, в то время как сэр Дэвид Вулиш рассчитывает на помощь и, возможно, судьба Соединенного Королевства зависит от ее энергии. Исходя из принципа, что всякое решение следует принимать в молчаливом раздумье, Иможен закрыла глаза, чтобы хорошенько пораскинуть мозгами, и почти тотчас же крепко уснула. Когда она проснулась, было уже около семи часов вечера, зато мисс Мак-Картри чувствовала себя великолепно и всей душой рвалась в бой. Вот только с кем? Теперь ей стало совершенно ясно, что в единоборстве с бессовестным валлийцем рассчитывать на помощь полиции не приходится. Сэр Генри Уордлоу, в свою очередь, дал понять, что желает остаться в стороне. Так к кому же обратиться? И мисс Мак-Картри снова подумала о том, кого в глубине души уже называла своим женихом. И почему она не поговорила с ним откровеннее? Кража драгоценности оставила Эндрю равнодушным, но, знай он, что речь идет о национальной безопасности, возможно, стал бы вести себя совсем по-другому? Иможен верила в Линдсея. Эндрю — не только джентльмен, но теперь и ее естественный покровитель. Стало быть, Иможен просто обязана сказать ему правду. Узнав о благородных причинах, побудивших ее солгать, он, конечно, простит, и мисс Мак-Картри, не мудрствуя лукаво, направилась в Килмахог.

В «Черном лебеде» Иможен сказали, что мистер Линдсей у себя в комнате, и предложили позвать его вниз. Шотландка возразила, что они с Эндрю достаточно хорошо знакомы и она вполне может сама подняться на второй этаж. Узнав номер комнаты, мисс Мак-Картри на глазах у шокированного таким нарушением приличий хозяина гостиницы Джефферсона Мак-Пантиша стала подниматься по лестнице. Сначала Джефферсон хотел было призвать Иможен к порядку, но передумал, решив, что, в конце концов, эта дама явно переступила ту грань, за которой лучшей охраной добродетели служит сам возраст. А Иможен, как девочка, радовалась, что подготовила Линдсею такой сюрприз. Она тихонько постучала в комнату человека, которого считала будущим мужем. Приглушенный голос предложил ей войти. Иможен толкнула дверь и переступила порог. Эндрю был в ванной.

— Кто там? — крикнул он.

Мисс Мак-Картри собиралась ответить, но вдруг застыла, выпучив глаза и широко открыв рот: на столике лежал украденный у нее пакет с пометкой «Т-34»! Удивившись, что никто не отвечает, Линдсей в пижаме выскочил из ванной. При виде гостьи он, очевидно, тоже испытал глубокое потрясение и, вдруг сообразив, что оказался перед дамой в совершенно неподобающем виде, воскликнул:

— Прошу прощения!

Линдсей поспешно ретировался в ванную и через несколько секунд вышел уже в сером шелковом халате.

— Мисс Мак-Картри? Вот уж никак не ожидал…

И только тут, заметив, что гостья пребывает в состоянии, близком к каталепсии, он приблизился к Иможен.

— Что с вами? Вы плохо себя чувствуете? — с тревогой спросил Линдсей.

Иможен молча указала дрожащим пальцем на злополучный пакет.

— Этот конверт? Его только что принесли. Кто-то отдал его в приемную гостиницы, сказав, будто я потерял. Вроде бы пакет нашли на дороге сразу после того, как я там прошел. Но, черт меня побери, если я что-нибудь понимаю! Он вовсе не мой!

Избавившись от ужасного подозрения, глодавшего ее мозг в последние несколько минут, Иможен рассмеялась. А Линдсей, ожидая объяснений, смотрел на нее с огромным удивлением. Однако начало ему вовсе не понравилось.

— Дорогой Эндрю, этот пакет — мой! Его-то у меня и украли!

— Но вы, кажется, говорили о драгоценности?

— Не обижайтесь на меня, Эндрю, я не могла сказать вам правду. Просто не имела права. Но знайте: сами о том не догадываясь, вы вернули мне доброе имя!

— Ах вот как?.. Я очень рад…

— Вор, должно быть, потерял пакет. Теперь понятно, почему он сразу не уехал из Каллендера!

— Да-да…

Во взгляде Линдсея все больше сквозило жалостливое участие, с каким обычно смотрят на безнадежных чудаков. Но окрыленная радостью Иможен даже не заметила выражения лица собеседника. Она схватила конверт.

— Прошу прощения, что ухожу от вас так скоро, Эндрю. Но я должна поскорее передать его по назначению…

— Может быть, вы немного подождете? Я бы переоделся и проводил вас…

— Нет, нет, я итак вас побеспокоила! До завтра, мой дорогой, бесконечно дорогой друг… Я никогда не забуду, что вы для меня сделали, так что можете просить о чем угодно!

Линдсей поклонился, и это избавило его от необходимости отвечать.

Пригород, по которому шла чуть-чуть пьяная от счастья мисс Мак-Картри, уже окутывал сумрак. Думая о блистательной победе над валлийским шпионом, она весело смеялась. Вот уж кто, наверное, сейчас бегает, как ошпаренный, пытаясь снова раздобыть драгоценные документы! У самого Каллендера шотландка свернула налево — в сторону «Торфяников», где сэр Генри Уордлоу ждет ее, чтобы поздравить с успешным завершением миссии. Иможен подумала, что не стоит рассказывать, как она нашла пакет — лучше скромно промолчать. Пусть сэр Генри сам домыслит этапы ее героической борьбы и доложит обо всем сэру Дэвиду Вулишу. Как всякая шотландка, мисс Мак-Картри умела всегда блюсти свои интересы.

Иможен почти миновала заросли кустов, за которыми уже виднелись «Торфяники», как вдруг ей показалось, будто небо стремительно летит навстречу земле или земля вдруг рванулась к звездному своду. И, не успев хорошенько обдумать столь странный феномен, мисс Мак-Картри потеряла сознание от страшного удара по голове.

Глава V

Иможен медленно приоткрыла глаза, но, несмотря на то что ее мозг уже стряхнул пелены сна, не узнала окружающей обстановки. Отсутствие сэра Вальтера Скотта на полочке напротив кровати убедило шотландку, что пробудилась она отнюдь не в собственном доме. В чьей же постели она спала? Невзирая на возраст, мисс Мак-Картри оставалась весьма целомудренной особой и тут же припомнила все когда-либо слышанные истории о нехороших мужчинах и доверчивых девушках. Мысль об этом привела Иможен в такую панику, что она совсем перестала что-либо соображать. Иначе до шотландки непременно бы дошло, что она уже далеко не прелестное дитя и вряд ли с ней могло приключиться нечто подобное, а кроме того, в любом случае сохранились бы хоть какие-то воспоминания… Мисс Мак-Картри попыталась вскочить, но тщетно — ноги ее были крепко прикручены ремнями к кровати, а руки скованы наручниками. Взглянув на стальные браслеты, Иможен задумалась, уж не в тюрьму ли ее посадили, но она ни разу не слыхала, чтобы в тюремной камере стояла плита, а между тем в дальнем углу комнаты виднелось именно это украшение кухонь. Посередине стояли некрашеный деревянный стол и два стула один напротив другого. В окно струился солнечный свет, но пленница не могла угадать, куда оно выходит. Потом шотландка припомнила вчерашнее происшествие и только теперь, двенадцать часов спустя, поняла, что ее стукнули по голове, а потом, вероятно, накачали снотворным. Должно быть, подлый валлиец выследил Иможен и, узнав, что документы снова у нее, предпринял новое нападение. А теперь, запертая в каком-нибудь заброшенном доме и к тому же связанная по рукам и ногам, она наверняка умрет с голоду. Такая перспектива привела мисс Мак-Картри в столь глубокое отчаяние, что она невольно испустила горестный вопль — так воют собаки, чуя неизбежную гибель. Это привело к довольно неожиданным результатам. Дверь распахнулась, и влетевший в комнату мерзкий ублюдок подскочил к пленнице.

— И часто это на вас находит? — осведомился он с ужасающим выговором типичного кокни. — Не вздумайте продолжать, а то меня мороз по коже продирает! Еще один звук — и я вам заткну рот, ясно?

Иможен одним рывком села на кровати. Присутствие в доме человеческого существа живо вернуло ей мужество. Что она немедленно и доказала тюремщику.

— Слушайте, вы, подонок, по какому праву вы меня тут держите? Как бы это не довело вас до виселицы, мой мальчик!

Парень фыркнул.

— Заткнитесь, куколка, а то заплачу!

Еще никто никогда не смел называть Иможен Мак-Картри «куколкой». Она остолбенела.

— Я вам вовсе не куколка, и советую вести себя с большим уважением, грязный английский выродок!

— А я вам советую закрыть пасть, да поживее, а то схлопочете по своей шотландской моське!

Ссора обрела патриотический характер. Праправнучка Мак-Грегоров не могла допустить, чтобы ею командовал какой-то мелкий пакостник, явившийся, несомненно, прямиком из Уайтчепела.

— Вы хорошо сделали, что связали мне руки, иначе я бы вам показала, как в Шотландии всегда били англичан!

Парень расхохотался.

— Право слово, забавная вы рыжая дылда! Надо думать, ваш Джонни не скучает!

Подобная фамильярность ужасно не понравилась Иможен, и она с уязвленным видом сообщила, что знать не знает никакого Джонни. Парень окинул ее сочувствующим взглядом.

— Надо ж, чтоб мозги работали с таким скрипом! Джонни — это значит ваш парень, ваш приятель, ваш милый, ясно?

— Я не замужем!

— Оттого-то у вас крыша и едет, моя крошка! Знал я таких, как вы, это кончается дурдомом!

— А вас ждет виселица!

— Повторяетесь, дорогая! Ведите себя тихо, и я, как приказано, выпущу вас отсюда вечерком, ближе к ночи.

— Чтобы ваш шеф успел унести ноги, не так ли?

— Для вашего здоровья полезнее не соваться куда не след… Слово Джимми!

В конце концов, может, парень не так уж прогнил, как ей показалось? Иможен решила испробовать другую тактику.

— Джимми… я могла бы быть вашей старшей сестрой!

— И даже матерью!

Мисс Мак-Картри сочла подобное предположение не слишком уместным. Но какого такта можно ожидать от подобных людей?

— …Поэтому-то я и не хочу причинять вам зло. Обещайте только сидеть смирно, и мы расстанемся вечером в самых дружеских отношениях. Согласны?

Немного поколебавшись, Иможен решила, что обещание, данное врагу, который к тому же подло напал на нее сзади, ни к чему не обязывает.

— Согласна!

— О'кей! А в доказательство, что я совсем неплохой малый, приготовлю-ка я вам закусон! Как насчет яичницы с беконом, а?

— Прекрасная мысль!

— Ну, крошка, сейчас вы увидите, почему Джимми называют королем яичницы с беконом!

Парень притащил полную миску яиц и громадный кусок бекона.

— Есть над чем потрудиться! — воскликнул он, с удовольствием взвесив кусок на руке. — Не поскупился для нас патрон, а?

Он расставил все на столе, достал горшок топленого свиного сала, потом взял сковородку, размеры которой несколько удивили Иможен — на такой можно запросто зажарить сразу дюжину яиц. Джимми бросил на сковороду огромный кусок сала и поставил на огонь.

— Слишком торопитесь! — невольно заметила мисс Мак-Картри.

— Спокойно!

Парень бросал в кипящий жир огромные ломти бекона, отрезая их здоровенными ножом мясника.

— Слишком толстые куски!

— Отвяжись, шотландка!

Бекон начал подгорать, и комнату заполнил едкий дым. Иможен скорчила выразительную гримасу.

— Если все англичане готовят, как вы, ясно, почему у них нет никакого вкуса!

Джимми принялся бить яйца, но Иможен довела его до такого состояния, что парень испортил один желток и выругался. Насмешливое хихиканье мисс Мак-Картри окончательно вывело тюремщика из себя.

— Это вы виноваты! Не приставали бы все время…

— Тот, кто ничего не умеет, всегда сваливает вину на других!

Кипя от злости, Джимми распахнул окно и, вышвырнув все содержимое сковородки на улицу, снова поставил ее на плиту.

— Валяйте сами, раз вы такая умница!

— Я бы не прочь, но меня не учили готовить яичницу со связанными ногами и в наручниках!

Немного подумав, парень решился.

— Ладно, сейчас я вас отвяжу, — проговорил он, беря кухонный нож. — Но предупреждаю: эта игрушка останется у меня в руке и при первом же подозрительном движении я всажу ее вам в спину!

— Прелестная перспектива!

Джимми разрезал ремни и снял наручники, и шотландка принялась массировать затекшие ноги и руки. Как только она встала, парень отступил на шаг, с угрожающим видом сжимая рукоять тесака. Для начала мисс Мак-Картри убавила огонь.

— Сковородку нельзя нагревать слишком сильно, иначе все подгорит… А теперь растопим немного сала…

Джимми следил за каждым ее движением, но Иможен как будто не обращала на него внимания.

— Я попрошу вас нарезать бекон как можно тоньше.

Парень приказал шотландке сесть, чтобы в случае чего он успел пресечь попытку бегства. Мисс Мак-Картри побросала ломтики бекона в теплое сало и, как только они подрумянились, осторожно разбила четыре яйца. Джимми, как зачарованный, наблюдал за готовкой.

— Ловко у вас получается, ничего не скажешь!

Иможен решила, что сейчас самое время попробовать изменить ситуацию в свою пользу и, призвав на помощь тени всех паладинов-горцев, схватила ручку здоровенной сковороды, а потом чуть-чуть отступила.

— Теперь — самое трудное, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Джимми подошел ближе, с любопытством наблюдая за неизвестным ему шотландским способом приготовления яичницы. И тут Иможен с размаху швырнула кипящее содержимое сковороды парню в лицо. Тот взвыл от нестерпимой боли и, выронив нож, поднес руки к залитой раскаленной жижей физиономии. Не теряя времени даром, мисс Мак-Картри подняла сковороду и что было сил опустила на голову Джимми. Парень без единого стона спикировал носом в землю — так дерево падает под ударом дровосека. Иможен ошарашенно поглядела на распростертое у ее ног тело, потом, стряхнув оцепенение, без особой надежды обыскала труп (она не сомневалась, что отправила своего тюремщика к праотцам), но знаменитого пакета, конечно, не нашла. У Джимми вообще не оказалось никаких бумаг. Шотландка выпрямилась и машинально посмотрела в окно. При виде подлого валлийца Герберта Флутипола, с револьвером в руке крадущегося вдоль стены к ее комнате, мисс Мак-Картри едва не вскрикнула от ужаса, но, будучи женщиной мужественной, опять ухватила сковороду и в тот момент, когда ручка двери уже шевелилась, скользнула к стене с твердым намерением отчаянно защищаться. Глаза Иможен горели, губы были плотно сжаты. Со сковородой наготове она ждала… Сейчас Иможен чувствовала себя не машинисткой-стенографисткой Адмиралтейства мисс Мак-Картри, а настоящей дочерью Гор, готовой до последней капли крови сражаться за родной клан с клаймором[12] в одной руке и дирком[13] — в другой. Впоследствии, когда Герберта Флутипола расспрашивали о происшествии, он признавался, что вообразил, будто ему на голову рухнул потолок, причем не один раз, а дважды. Узнав, что первый удар, нахлобучивший ему шляпу до самого подбородка, нанесла Иможен, Герберт почувствовал себя глубоко уязвленным. Вторым же ударом, от которого он распростерся на земле без сознания, Флутипол был обязан лишь аккуратности мисс Мак-Картри, привыкшей всегда доводить начатое дело до конца. И пока поверженный валлиец блуждал в глубоком сумраке, сломленная страхом и усталостью Иможен с ужасом разглядывала лежащих у ее ног противников, а потом, бросив сковороду, галопом бросилась прочь, словно испуганная лань.

Когда служба требовала его присутствия в участке, где, естественно, было совершенно нечего делать, в хорошую погоду Тайлер выносил стул на тротуар и, усевшись верхом, мирно покуривал трубку, наблюдая за прохожими. Само собой, это не слишком соответствовало правилам дисциплины, и какой-нибудь служака-инспектор сказал бы, что Сэмюель создает недостойное впечатление о бдительности полиции Ее всемилостивейшего Величества, но Каллендер — это Каллендер, и живет он по своим собственным законам. Кроме того, наблюдательный пост на улице позволял Тайлеру болтать с друзьями (а таковыми считали себя чуть ли не все жители городка) и, не двигаясь с места, узнавать обо всех новостях и происшествиях.

На сей раз блаженное созерцание констебля грубо нарушила Иможен. Тайлер полагал, что его уже ничем не удивить, однако при виде растрепанной мисс Мак-Картри с перепачканным грязью лицом, в измятом платье и разорванных чулках прославленная невозмутимость оставила Сэмюеля, выпавшая у него из рук трубка разбилась об асфальт, а сам констебль замер, парализованный удивлением. Но прежде чем к нему вернулось хладнокровие, Иможен вбежала в участок. Опрокинув стул и чуть не растянувшись во весь рост, Тайлер бросился следом.

Арчибальд Мак-Клостоу решил покончить с «черными», и теперь разыгрывал «белыми» очередной гамбит королеве, дабы создать необходимые условия для славной победы, как вдруг в кабинет, едва не сорвав дверь с петель, ворвалась Иможен. Арчибальд подскочил на месте, и шахматы снова попадали и перемешались. Перепуганный сержант молча созерцал кошмарное зрелище, которое являла собой посетительница. Вошедшему следом Сэмюелю Тайлеру показалось, будто его шеф издал слабый стон — полухрип-полурыдание, словно заклиная злую судьбу избавить его от этого видения.

Но мисс Мак-Картри уже стояла у стола сержанта.

— Арчибальд Мак-Клостоу, я только что убила двоих мужчин, — заявила она.

Сержант вдруг почувствовал, что стены кабинета начинают сдвигаться, а потолок быстро съезжает вниз — короче говоря, он едва не потерял сознание. Во всяком случае, Арчи был слишком потрясен, чтобы говорить, и лишь в унисон с Тайлером издал недоверчивое восклицание:

— А?

Холодно и спокойно, словно речь шла о самом обыкновенном деле, мисс Мак-Картри повторила:

— Арчибальд Мак-Клостоу, я только что убила двоих мужчин в заброшенном домишке на дороге в Килмахог. Раньше там жили супруги Баннистер.

Сержант наконец отдышался, и, как всякий раз при виде рыжей шотландки, его охватила бешеная ярость.

— А кой черт вас туда занес?

— Меня держали там в заточении!

— Мисс Мак-Картри, неужели вы не можете развлекаться как-нибудь иначе? Или вам непременно нужно изводить двух честных слуг Короны дурацкими россказнями?

— Значит, вы мне не верите?

— Нет, не верю! И в конце-то концов, кому могло взбрести в голову вас похитить? Клянусь кишками Люцифера, ничего глупее не придумаешь!

— Это сделал Герберт Флутипол, которого вы отпустили, нарушив закон!

— Но, Господи Боже, зачем?

Иможен, не желавшая рассказывать подобным ничтожествам о своей тайной миссии, ограничилась полунамеками.

— А вы не догадываетесь?

Арчи немного помолчал, и вдруг его лицо просветлело.

— Вы имеете в виду, что…

И, не договорив, сержант, к величайшему возмущению мисс Мак-Картри, расхохотался.

— Вот, значит, как? — рыдая от смеха, пробормотал он. — Так вы еще и покоряете сердца отдыхающих?

— Арчибальд Мак-Клостоу, только такой дурак и хам, как вы, способен на подобные шуточки!

— Ага… И они, выходит, набросились на вас вдвоем?

— Совершенно верно, но по очереди!

Сержант икал и задыхался от хохота, а Тайлер лишь с величайшим трудом продолжал хранить серьезный вид, думая о милейшем капитане, который еще задолго до рождения дочери слишком злоупотреблял виски. Сумасшествие Иможен — расплата за отцовские грехи.

— Слышите, Тайлер? Все сатиры Горной Страны решили собраться в Каллендере, чтобы соблазнить нашу дорогую мисс Мак-Картри! — И немного успокоившись, он продолжал: — Вам бы надо сходить к врачу, мисс… Знаете, такие вещи очень хорошо лечит…

— Да говорю же вам, я прихлопнула обоих!

— Ладно, пускай вы их убили… Что может быть естественнее, а, Сэмюель? Но, позволю себе спросить, каким оружием вы совершили эти два убийства?

— Сковородой!

— Простите?

— Ско-во-ро-дой!

— Ско… а-а-а, ну конечно! Это ведь самое смертоносное оружие, правда, Тайлер? Мисс Мак-Картри, доктор Джонатан Элскотт — прекрасный врач, и, если угодно, я сейчас же ему позвоню…

На Иможен вдруг снизошло величайшее спокойствие. Насмешки сержанта ее больше не задевали, ибо она заранее предвкушала, в какое смятение придет Мак-Клостоу, обнаружив два трупа.

— Я не сомневаюсь, что среди окрестных пастухов вы могли бы стяжать славу первого остряка, Арчибальд Мак-Клостоу, но не проще ли проверить, обманываю я или нет, прогулявшись вместе со мной к заброшенному дому Баннистеров?

— Думаете, мне больше делать нечего, кроме как выполнять капризы тронутых девиц?

— Неужели ваши шахматы не могут чуть-чуть подождать?

Арчи закусил губу.

— Сэмюель, старина, составьте ей компанию… Может, после этого мисс Мак-Картри наконец оставит нас в покое?

Жители Каллендера не оставили без внимания прогулку Тайлера и дочери капитана индийской армии. Более всего их потряс вид Иможен. Но отправиться следом за парой, возбуждавшей всеобщее любопытство, никто не решился.

По мере того как они приближались к домику Баннистеров, констебль волновался все сильнее. А что, если она сказала правду? Вдруг он сейчас увидит два трупа? Ну и ну! А сколько неприятностей в перспективе! Лучше б уж этой Иможен оставаться в Лондоне, а то с самого возвращения в Каллендер только о ней и говорят! Они со всяческими предосторожностями проникли в заброшенное жилище, но, войдя в кухню, мисс Мак-Картри пришлось признать очевидный факт: если кровать, стол и плита по-прежнему стояли на месте, то трупов там было не больше, чем в кабинете Арчибальда Мак-Клостоу.

— И однако я совершенно уверена… — только и могла пробормотать шотландка.

Сэмюель смотрел на нее с такой жалостью, что слова замерли на языке. Иможен разрыдалась, и констебль отечески похлопал ее по плечу.

— Ну-ну, мисс… Со всяким случается… Не стоит так переживать… Отдохнете несколько дней на свежем воздухе, все придет в норму… И вы опять станете прежней… Забудем об этой истории. Я вас провожу.

Мисс Мак-Картри не стала спорить. Какой смысл? Она поблагодарила Тайлера за любезность и безропотно выпила предложенную Розмери Элрой успокаивающую микстуру. А сержант, выслушав рапорт своего подчиненного, тяжело вздохнул:

— Бедняга… Думаете, слишком долгое девичество так свихнуло ей мозги? Вот что, Тайлер, я думаю, по дороге домой вам стоит зайти к доктору Элскотту и попросить его осмотреть мисс Мак-Картри. Пусть он нам скажет потом, насколько это опасно…

Проспав два-три часа, Иможен встала совсем свежей и отдохнувшей. Шотландку, в чьих жилах струится древняя кровь Мак-Грегоров, не так просто сломить! На кухне она встретила миссис Элрой. Иможен показалось, что Розмери смотрит на нее как-то странно.

— Что-нибудь случилось, миссис Элрой?

Служанка мыла посуду, оставшуюся в раковине со вчерашнего дня. Прежде чем ответить, она аккуратно положила тарелку и губку.

— Мисс Иможен, когда миссис Мак-Картри попросила меня помогать ей по дому, я была еще совсем молоденькой девушкой, и, таким образом, на свет вы появились у меня на глазах. Потом Небо лишило вашего отца верной и преданной подруги, и я по мере сил и возможностей старалась заполнить пустоту в доме, покинутом вашей несчастной матушкой. Долгие годы я заботилась о том, чтобы капитан Мак-Картри пользовался уважением в Каллендерс, а его дочь получила воспитание, достойное барышни из приличной семьи. До тех пор пока капитан Мак-Картри не присоединился к любимой супруге, а вы не подросли настолько, что могли жить самостоятельно, я не давала согласия Леонарду Элрою, хотя он просил моей руки за десять лет до того! Так вот, мисс Иможен, я полагаю, что мои верность и безупречная служба заслуживают уважения!

Это заявление слегка удивило мисс Мак-Картри, хотя она отлично знала слабость Розмери к респекту, а потому шотландка поспешила уверить миссис Элрой, что вполне разделяет ее мнение, но та не желала так легко сдаваться.

— Позвольте заметить вам, мисс Иможен, что возвращаться домой утром в таком виде, как вы, да еще в сопровождении констебля — значит совершенно не считаться со мной! Или я, по-вашему, ничего другого не стою?

— Так ведь меня провожал Сэмюель Тайлер! Надеюсь, вы его все же узнали?

— Разумеется, узнала, — обиженно заметила Розмери. — Тем более что он единственный здешний констебль! Однако порядочную женщину не приводит домой полицейский, да еще такой грязной и оборванной, будто подобрал у порога «Гордого горца»! А кроме того, ваша постель даже не была разобрана…

— Я не ночевала дома.

— Может быть, нынешние нравы и оправдывают подобное поведение, но вы должны понять, мисс Иможен, я уже не так молода, чтобы привыкнуть к поступкам, которые в мое время навсегда поставили бы виновную вне общества!

— Если бы вы только знали, что со мной произошло!

Но миссис Элрой ледяным тоном заявила, что вовсе не желает этого знать, и в знак того, что разговор исчерпан, стала довольно фальшиво насвистывать «В горах мое сердце».

Иможен вернулась в столовую. Возмущение миссис Элрой ее позабавило, но и слегка встревожило, поскольку Розмери не без основания считалась одной из самых злоязыких старух Каллендера, а мисс Мак-Картри совсем не хотела, чтобы та бросила хоть малейшую тень на ее репутацию. В конце концов слухи могут достигнуть ушей Эндрю Линдсея и повлиять на его чувства… Бедняга Эндрю, он, наверное, увлеченно ловит рыбу в озере Веннахар, даже не подозревая, что его невеста чуть не отправилась в мир иной…

За чаем Иможен раздумывала, каким образом снова завладеть в очередной раз улетучившимися документами. От этих мыслей ее отвлекла миссис Элрой. Прежде чем отправиться восвояси, она отдала хозяйке принесенный почтальоном конверт. Служанка немного подождала, надеясь, что мисс Мак-Картри расскажет ей, что внутри и кто прислал письмо, но, поскольку Иможен явно не собиралась делать какие бы то ни было признания, довольно сухо пожелала ей доброго вечера и пошла домой. Розмери пребывала в отвратительном настроении и решила сорвать досаду на мистере Элрое — старик всю жизнь проработал в рыбнадзоре и теперь, прикованный к креслу жестоким ревматизмом, оказался в полной зависимости от жены.

Письмо было от Нэнси Нэнкетт. Девушка признавалась подруге, что ровно ничего не поняла из ее записки. О каком бесчестье писала Иможен? Не связано ли это с таинственным влюбленным, о котором она упомянула? Бедняжка Нэнси совсем растерялась и просила Иможен поскорее написать несколько строчек, чтобы успокоить ее и объяснить, что все-таки происходит.

Мисс Мак-Картри жалостливо пожала плечами. Крошка Нэнси очень мила, но английская кровь отца несколько подпортила ей мозги… Что ж, пожалуй, придется расставить все точки над «i», иначе девчушка Бог знает что вообразит! Иможен не привыкла откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, а потому, достав блокнот и ручку, тут же принялась писать крупным, немного угловатым почерком:

«Моя дорогая Нэнси,

С тех пор как я писала Вам в последний раз, произошло очень много разных событий. Меня стукнули по голове, похитили и посадили под замок. Прошлую ночь я провела связанная по рукам и ногам на чужой постели… Разумеется, я немного беспокоюсь за свою репутацию, однако хочу надеяться, что это не нарушит прекрасных планов на будущее. Он ведет себя очень робко (что немного удивительно для человека его возраста и положения) и не осмеливается открыто сказать о своей любви. К счастью, у меня хорошо развита интуиция, и я все понимаю без слов. Я еще не рискнула рассказать ему о своем бесчестье, поскольку надеюсь очень скоро все исправить. Вы меня хорошо знаете, дорогая Нэнси, и наверняка догадаетесь, что я не из тех, кто может смириться с поражением…»

У двери зазвонил колокольчик, и мисс Мак-Картри, вздрогнув, оторвалась от письма. Кто к ней мог прийти? В первую очередь Иможен подумала об Эндрю, но, решив, что впредь никто больше не застанет ее врасплох, прихватила с собой револьвер. Она уже собиралась открыть дверь, как вдруг сообразила, что, если там враг, ей будет очень неудобно защищаться, а потому, отступив на шаг и тщательно прицелившись, крикнула:

— Входите!

При виде наставленного на него револьвера доктор Элскотт, как ошпаренный, отскочил назад. А Иможен так удивил этот внезапный визит, что она не сразу оценила нелепость ситуации.

— Он з-заряжен? — испуганно пробормотал врач, указывая на оружие.

Мисс Мак-Картри опустила руку.

— Входите, входите, доктор! И простите меня, но я просто вынуждена принимать некоторые меры предосторожности.

— Понимаю…

По дороге в гостиную Джонатан Элскотт клялся в душе как следует отблагодарить Арчибальда Мак-Клостоу и Сэмюеля Тайлера за то, что они возложили на него подобную миссию. Иможен в свою очередь соображала, чему обязана посещением врача, которого ее отец ненавидел за упорные старания отлучить его от виски. Элскотт был тогда начинающим врачом и, как всякий дебютант, проявлял излишнее рвение. Сама Иможен, впрочем, тоже не испытывала к Элскотту особого почтения, ибо, по слухам, он происходил из клана Мак-Леод, с незапамятных времен враждовавшего с Мак-Грегорами.

— Могу я вас чем-нибудь угостить, доктор?

— Вы меня немного напугали, мисс Мак-Картри, и, по правде говоря, я чувствую себя… довольно неважно. Так что, если у вас найдется капелька виски…

Отправляясь за бутылкой и рюмками, Иможен торжествующе улыбалась: Мак-Грегоры одержали новую победу над Мак-Леодами! Потом она вежливо подождала, пока гость выпьет и лицо его вновь обретет нормальные краски.

— Чему я обязана таким удовольствием, доктор Элскотт?

— Арчибальд Мак-Клостоу сказал мне, что у вас неприятности…

— Это касается только меня! — сухо перебила его мисс Мак-Картри.

— Вот как? А здоровье вас не беспокоит?

— Ни в малейшей мере!

— Так вы не хотите, чтобы я вас осмотрел?

— С какой стати?

— Но, насколько я понял…

— Тут какое-то недоразумение… Этот дурень сержант явно переусердствовал! Впрочем, это ему даром не пройдет, я непременно доложу куда следует…

— Ах так? Значит, вы… вы пользуетесь в Лондоне большим влиянием?

— Боже мой, ну разумеется! В определенных кругах очень прислушиваются к моему мнению.

— А-а-а… Но вы, кажется, работаете в машинописном бюро?

— В Адмиралтействе… и причем в секретном отделе… Так что вывеска не всегда соответствует содержанию.

— Ах вот оно что…

Врач допил виски.

— Скажите, мисс Мак-Картри, вы много читаете?

— Простите?

— Я спросил, много ли вы читаете.

— Да, довольно-таки. Но к чему такой вопрос?

— А какие книги вы предпочитаете?

— Исторические…

— А как насчет шпионских романов?

— Тоже неплохо…

— Ага! А вы часто бываете в кино?

— Обычно раз в неделю, но, честно говоря, доктор, я не понимаю…

— И вам, наверное, особенно нравятся фильмы о героических подвигах?

— Должна признать, я и в самом деле смотрю их с большим удовольствием.

— Так-так… Этим-то все и объясняется… Так я и думал…

— Слушайте, доктор, вы мне наконец скажете, что все это значит?

— Последний вопрос, мисс… Когда вы бываете одна у себя в квартире в Лондоне или даже здесь… не случается ли вам… как бы это сказать?.. слышать… м-м-м… голоса? То есть вам не кажется, будто кто-то говорит, в то время как рядом никого нет?.. И этот голос поручает вам какое-нибудь важное дело… например, предлагает совершить… подвиг?

Иможен подумала, уж не издевается ли над ней доктор Элскотт, задавая такие идиотские вопросы, но вдруг до нее дошло, что врач просто-напросто считает ее сумасшедшей. Наверняка его обработал Мак-Клостоу!

— А в призраков вы верите? Ну, скажем, вот в этой комнате, где мы так дружески беседуем, не случалось ли вам видеть что-нибудь необычное, из ряда вон выходящее?

Мисс Мак-Картри вскочила. Ее душило такое бешенство, что в первую минуту слова путались, переходя в какое-то неопределенное мычание.

— Да, я вижу нечто совершенно поразительное! Я вижу грязного, паршивого лекаришку, который пытается сыграть со мной самую скверную шутку, какую только мог измыслить свихнутый потомок Мак-Леодов! И я сейчас покажу этому подлому лекаришке, с кем он имеет дело!

Джонатан Элскотт испуганно взвизгнул и одним прыжком оказался у двери, схватив по дороге шляпу. Потом он так и не смог вспомнить, каким чудом всего за несколько секунд выскочил из кресла, добрался до выхода, открыл дверь и, пробежав сад, плюхнулся в машину. Но всем, кто только желал его слушать, Элскотт рассказывал, что никогда не забудет истерического хохота мисс Мак-Картри и что до сих пор у него от этого воспоминания по коже бегают мурашки.

Глава VI

Наутро Иможен проснулась в полной боевой готовности. Ее немного огорчало, что сэр Генри Уордлоу не подает никаких признаков жизни, но он ведь сам предупреждал: мисс Мак-Картри должна рассчитывать только на себя, а он будет спокойно ждать, пока она доведет миссию до успешного завершения.

Выходя из дому, Иможен решила сначала хорошенько прогуляться. Это прояснит мысли и поможет решить, с чего и как начать контрнаступление.

Погода стояла восхитительная. И шотландка наслаждалась пешей ходьбой, полной грудью вдыхая легкий ветерок, пронизанный целебным ароматом вересковых пустошей. Природа как будто решила смягчить сердце крепкой дочери гор, и свежесть утра настраивала ее на романтический лад. Она решила добраться до озера Веннахар и немного посидеть под сенью деревьев там, где из озера вытекает река Тейт. Возможно, мисс Мак-Картри надеялась встретить там Эндрю Линдсея и услышать наконец признание в любви. Матримониальные грезы напомнили Иможен обо всех упущенных в юности случаях выйти замуж. Она вспомнила Гарри Кремпкета, лейтенанта Колдстримской гвардии, который ухаживал за ней два года, пока капитан Мак-Картри не приказал дочери выбирать между ним и поклонником. Иможен горько плакала, но она так привыкла считать отца единственным светилом своего небосвода, что прогнала Гарри. А теперь он полковник и отец пятерых детей. Двум другим претендентам — Джеймсу и Филиппу, один из которых был мелким землевладельцем, а другой преподавателем, тоже пришлось отступить перед отцовским эгоизмом мистера Мак-Картри.

Став сиротой, Иможен едва не вышла замуж за Гарри Боуленда, клерка одного лондонского нотариуса. Они познакомились на концерте в «Альберт Холле», когда дирижировал сэр Томас Бичем, а потом часто гуляли вместе и обнаружили, что их вкусы сходятся во всем, кроме одного: Боуленд был столь же страстным патриотом Англии, как Иможен — Шотландии. Разрыв произошел на поле в Твикенхеме, куда они вместе приехали смотреть матч по регби между командами Англии и Шотландии во время ежегодного турнира Пяти наций. В тот день Боуленд вдел в бутоньерку розу, а Иможен приколола к лацкану пиджака репейник. В первом полутайме оба еще сохраняли беспристрастие, но положение сильно осложнилось после того, как одного из нападающих шотландской команды оштрафовали за грубость. Судья назначил пенальти, и форварду «Розы» удалось забить гол. Мисс Мак-Картри едко заметила, что судью-валлийца наверняка подкупили англичане. Боуленд ответствовал, что грубияны шотландцы пытаются хамством возместить убожество техники. С тех пор они не обменялись ни словом. Шотландская команда проиграла, и мисс Мак-Картри вернулась в Челси одна. Скверные характеры Иможен и Боуленда помешали примирению — никто из них не желал уступить, и больше они не виделись.

Мисс Мак-Картри обошла весь берег озера, но так и не встретила Эндрю Линдсея. Она миновала заросли кустарника и подошла к самой воде, прозрачность которой вполне соответствовала душевному настрою Иможен. Подобно влюбленной деве лорда Байрона, она присела на берегу и ради собственного удовольствия стала вслух читать одну из поэм Роберта Бернса, которого считала единственным настоящим поэтом во всей истории западной цивилизации. Споткнувшись на каком-то стихе и мучительно вспоминая ускользнувшее из памяти слово, мисс Мак-Картри вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Резко оглянувшись, она успела заметить, как за дерево скользнула какая-то тень. Довольно поэзии! Хватит лирики! Подобно Роберту Брюсу перед решительной схваткой с англичанами при Баннокберне, мисс Мак-Картри сказала себе, что время песен прошло — настало время сражаться, и сражаться хорошо! Иможен бесшумно выпрямилась. Страха она не испытывала, а, напротив, благодарила Небо за то, что оно предает в ее руки врага — как ни мимолетно было движение, мисс Мак-Картри успела узнать котелок валлийского шпиона Флутипола. Шотландка решила, что противопоставит его коварству тонкий интеллект. Проклиная свою беспечность, из-за которой опять забыла прихватить с собой револьвер, Иможен подняла здоровенную палку и двинулась в противоположном направлении, чтобы обойти врага и напасть на него с тылу.

Как некогда в детских играх, мисс Мак-Картри шла с величайшими предосторожностями, старательно обходя сухие ветки и приглушая звук шагов. Она толком не знала, насколько это серьезно, но в любом случае маневр доставлял ей большое удовольствие. Таким образом Иможен в конце концов вышла к небольшой косе, окруженной водой. Идти дальше было невозможно, и, чтобы преодолеть препятствие, Иможен пришлось встать на цыпочки и ухватиться за нависшие над потоком ветки. Потом она резко оттолкнулась, и сухая ветка треснула. Прежде чем упасть в воду, мисс Мак-Картри успела испуганно вскрикнуть, и ее тут же унесло течением. В тот же миг заросли кустарника раздвинулись под чьим-то мощным натиском, и на косу выскочил Флутипол. Чтобы лучше видеть, он приподнялся на цыпочки и имел неосторожность ухватиться за то, что осталось от ветки, сломанной Иможен. В результате валлиец немедленно полетел в озеро следом за шотландкой.

В тот день у констебля Сэмюеля Тайлера был выходной. И, как всегда, он решил пойти на рыбалку. Для констебля этот вид спорта значил не меньше, чем для его начальника — шахматы. Благодаря этому обстоятельству Тайлер слыл одной из лучших удочек всей округи, и не только юнцы, но и старики не стыдились спрашивать у него совета (чем полицейский гордился сверх всякой меры). Все знали, что у Сэмюеля — особая наживка и что червяки, трепещущие на крючке, подвергаются особой обработке, но какой именно — оставалось загадкой, ибо констебль ревниво охранял свою тайну. Остряки утверждали, будто Тайлер маринует наживку в виски и от нее исходит такой запах, против которого шотландские рыбы просто не могут устоять.

Пускай новички и курортники катаются по всему озеру на лодках, полагая, что самая крупная добыча ждет их на глубине, а Сэмюель Тайлер устраивался недалеко от истоков реки Тейт, зная, что рыба любит эту неспокойную воду.

Добравшись до места, констебль приступал к раз и навсегда установленному ритуалу. Сначала он устанавливал раскладной стульчик и готовил наживку. После этого Тайлер позволял себе выкурить сигарету и, распечатав бутылку виски, отпивал добрый глоток. Теперь можно было переходить к серьезным вещам — подготовке крючков, и уж тогда соревнование между рыбами озера Веннахар и Сэмюелем Тайлером начиналось. Рыбак снимал куртку, осторожно складывал в нескольких шагах у себя за спиной, чтобы не забрызгать, и наконец устраивался на стуле, где ему предстояло сохранять каменную неподвижность на протяжении многих часов.

В то утро, едва опустив леску в воду, Тайлер испугался, уж не начались ли у него галлюцинации. Он прикрыл глаза левой рукой и, просидев так несколько секунд, снова посмотрел на озеро: взору предстала та же картина. Значит, это не плод воображения и над поверхностью воды действительно проплывает голова рыжей шотландки? Констебль вскочил, тихонько выругался и с тревогой поглядел на бутылку виски — уж не осушил ли он ее по рассеянности одним махом? Сэмюель еще раз взглянул на озеро и с ужасом обнаружил, что голова шотландки исчезла под водой, зато на ее месте появилась голова валлийца, по-прежнему увенчанная шляпой-котелком, усы джентльмена повисли самым жалким образом… Решив, что он, по-видимому, вдруг лишился рассудка, Тайлер чуть не взвыл от ужаса. Но в тот же миг вновь появилась мисс Мак-Картри. Похоже, эти двое еще и дерутся в воде!

— На помощь! На помощь! На помощь! — в полной панике завопил констебль.

И тут внезапно свершившееся чудо вернуло Тайлера к действительности. Иможен в очередной раз вынырнула и, отплевываясь, заорала на констебля:

— Кретин несчастный! Это мне надо звать на помощь, а не вам!

Сэмюель не мог не признать, что она правда, и устыдился.

— Не сердитесь, Иможен… — сконфуженно пробормотал он.

Голова мисс Мак-Картри и вторая, в шляпе-котелке, уже проплывали мимо.

— Да решитесь вы наконец мне помочь, Сэмюель Тайлер? Или будете невозмутимо наблюдать, как я тону?

Услышав столь энергичное напоминание о его обязанностях, констебль вздрогнул. Само собой, ему уже скоро шестьдесят, а в таком возрасте нырнуть в озеро Веннахар — вовсе не предел мечтаний, но закон велел полицейскому спасать тех, кто оказался в опасности. Под двойным напором закона, чьим безупречным служителем считал себя Тайлер, и религии, верным адептом которой он был, полицейскому пришлось сделать то, к чему он не испытывал ни малейшего желания. И вот только потому, что он носил форму полицейского Ее Величества, Сэмюель, невзирая на преклонный возраст и отчаянный страх подцепить ревматизм, бросился в воду во имя Бога, Англии и этой проклятой шотландки с огненной шевелюрой!

Арчибальду Мак-Клостоу никак не удавалось сокрушить «черных». Самая хитроумная тактика не помогала прорвать линию их обороны, и сержант раздумывал, не атаковать ли пешками, ибо они одни способны произвести смятение во вражеском лагере и толкнуть противника на неосторожный шаг. Двинув вперед двух первых представителей «белой» пехоты, Арчи прикидывал, не стоит ли «черным» контратаковать кавалерией, как вдруг дверь кабинета распахнулась и глазам Мак-Клостоу предстало самое жуткое зрелище, которое когда-либо приходилось созерцать сержанту полиции Каллендера.

Ужасная мисс Мак-Картри вошла в совершенно мокром платье, с которого потоками струилась вода, образуя на полу огромные лужи, рядом — ее враг валлиец, сейчас похожий на только что побывавшего в ванне пуделя, а за ними Сэмюель Тайлер, одетый в штатское, но в не менее плачевном виде, чем прочие. Удивительное трио сопровождал фермер Овид Алланби, но тот хотя бы не счел нужным искупаться в одежде, прежде чем явиться пред очи Мак-Клостоу. Сержант так обалдел, что не мог выдавить из себя ни единого вопроса. Впрочем, его все равно никто бы не услышал, поскольку каждый вопил что было мочи. Сэмюель пытался объяснить, что случилось, Иможен орала, что ее хотели убить, валлиец кричал, что больше не позволит делать из себя мальчика для битья, но шляпа-котелок, похожая на крышу после дождя, придавала ему комичный вид и мешала воспринимать его всерьез. Что до Овида Алланби, тот громко интересовался, кто теперь почистит его чертову машину, после того как чертов Тайлер силой усадил в нее чертовых утопленников, заляпавших чертовы сиденья.

Чувствуя, что его авторитет под угрозой, Арчибальд Мак-Клостоу рявкнул:

— Всем молчать!

От удивления странная компания притихла, да и надо ж было хотя бы перевести дух.

— Не знаю, что вы еще придумали и каким образом устроили этот новый скандал, но предупреждаю вас, мисс Мак-Картри, мое терпение уже на пределе! — сурово предупредил Арчи.

— Выходит, вам совершенно безразлично, что меня в очередной раз пытались убить? — возмутилась Иможен.

— Нет, не безразлично! Но мне было бы гораздо спокойнее, если бы вас и в самом деле прикончили раз и навсегда! Докладывайте, Тайлер!

Констебль рассказал о происшествии, в котором, по просьбе присутствующей здесь мисс Мак-Картри, ему пришлось принять участие. Арчи недоуменно воззрился на Иможен.

— Может, расскажете, какого черта женщину вашего возраста, да еще уверяющую, будто она в здравом уме, могло с утра пораньше занести в озеро Веннахар?

— Не будь вы такой тупой скотиной, сообразили бы, что меня хотели утопить!

— Кто?

— Он!

И мисс Мак-Картри мстительно ткнула пальцем в сторону несчастного Герберта Флутипола. Сержант тут же накинулся на него:

— Ну, что вы можете возразить?

— Я нисколько не виноват в несчастном случае с мисс Мак-Картри.

— Тогда что вам понадобилось в воде?

— Я упал в озеро, пытаясь помочь!

— Лицемерный убийца!

— Замолчите, мисс! Так вы уверяете, будто он на вас напал?

— Не совсем…

— Тогда, значит, толкнул в воду?

— Тоже нет.

— Но тогда скажите, ради всего святого, что вы имели в виду!

— Он меня преследовал!

— А поточнее нельзя?

— Я сидела на берегу и вдруг заметила, как он за мной следит.

— И, чтобы удрать от преследования, прыгнули в воду?

— Нет, я упала в озеро, потому что подо мной подломилась ветка.

— И вы пытаетесь изобразить обыкновенный несчастный случай, как покушение?

— Господи Боже! Вы что, совсем ничего не соображаете?

— Довольно, мисс Мак-Картри! Мои умственные способности вас не касаются! С меня хватит и вас, и ваших выкрутасов! Слышите? Доктор Джонатан Элскотт уже прислал мне заключение! И предупреждаю: еще одна, пусть самая пустяковая выходка — и я вас на несколько недель отправлю к психам! Ясно? А теперь убирайтесь из моего кабинета, да поживее!

Тут Овид Алланби снова решил напомнить о чертовых сиденьях, на которые чертов констебль посадил чертовых утопленников. Но Арчи был уже не в том настроении, чтобы слушать что бы то ни было и кого бы то ни было.

— Овид Алланби! — прогремел он. — Вы чертов дурак и доставите мне чертовское удовольствие, если заткнетесь, сядете в свою чертову машину и как можно скорее самой короткой дорогой доставите эту чертову мисс Мак-Картри в ее чертов дом, иначе я запру вашу чертову персону в свою чертову камеру за нарушение закона! Усекли?

Овид развернулся на каблуках и вышел. Иможен колебалась, не зная, как поступить, как вдруг Флутипол кротко заметил:

— Прошу прощения, мисс Мак-Картри, но позволю себе обратить ваше внимание на то, что вы совершаете ошибку, принимая друзей за врагов, а врагов — за друзей…

— А я позволю себе заявить, что считаю валлийцев самым гнусным вкладом, который Соединенное Королевство внесло в население этой планеты! Тоже мне советчик нашелся! Да плевать мне и на ваши рекомендации, и на попытки меня убить! Правое дело победит, и в один прекрасный день я еще дождусь у двери тюрьмы сообщения, что правосудие свершилось и вас вздернули!

С этими словами шотландка ушла, ни с кем не простившись. Полицейские и валлиец, оставшись втроем, обменялись слегка растерянными взглядами, и Мак-Клостоу подвел итог:

— Не расстраивайтесь, мистер Флутипол, я составлю вам компанию, ибо мисс Мак-Картри и мне тоже пообещала пеньковый галстук. Надо будет поинтересоваться у доктора Элскотта, что может означать столь навязчивое желание отправить всех и каждого на виселицу…

Миссис Розмери Элрой не ответила на приветствие Иможен и, не ожидая вопроса, тут же перешла в наступление:

— Вчера, мисс Иможен, вас привел Тайлер. А сегодня вы являетесь домой в сопровождении этого паршивца Овида Олланби, да еще в каком виде!

— Но я упала в воду!

— Разве, по-вашему, порядочные женщины падают в воду, мисс Иможен? Во всяком случае, предупреждаю: если вы намерены продолжать в том же духе, можете на меня не рассчитывать! Мне надо заботиться о своей репутации. Обидно, конечно, за ваших маму и папу, но, я уверена, они бы меня одобрили.

Иможен чуть не ответила, что старуха может, коли угодно, убираться хоть сию секунду, но Розмери была ей нужна, а потому она прикусила язык и молча ушла в свою комнату.

Переодеваясь, мисс Мак-Картри обдумывала утреннее происшествие, и неожиданно в ее памяти всплыл совет-предупреждение валлийца. Иможен хмыкнула. Если он надеялся запудрить ей мозги такой неслыханной глупостью — значит, считает совсем дурой. Не на такую напал! Иможен начала причесываться, да так и застыла, воздев руки к огненным волосам. А что, если Герберт Флутипол сказал правду? Что, если она ошибается с самого начала? И мисс Мак-Картри припомнила, как она нашла пакет в комнате Эндрю Линдсея. Как она могла, даже не проверив, принять невероятное объяснение Эндрю? Но тогда придется допустить, что Линдсей — шпион… Так, значит, не он написал столь взволновавшее ее признание? Но кто тогда? Гован Росс или… или Аллан? Сердце Иможен учащенно забилось. Но если Линдсей — преступник, то кто Гован и Аллан? Сообщники? Или оба они так же обмануты, как и она? Мисс Мак-Картри интуитивно склонялась ко второму предположению. В любом случае необходимо выяснить правду, и Иможен решила сразу после обеда отправиться в Килмахог. А дабы и на сей раз не забыть о мерах предосторожности, она положила в сумочку револьвер и только потом отозвалась на приглашение миссис Элрой к столу.

Увидев, что к «Черному лебедю» приближается мисс Мак-Картри, Джефферсон Мак-Пантиш нахмурился. Хозяин гостиницы весьма заботился о том, чтобы к его особе относились с должным почтением, а Иможен, по-видимому, имела наглость считать его чуть ли не слугой. Поэтому на вопрос мисс Мак-Картри дома ли мистер Линдсей, Джефферсон сухо ответил, что его клиент ушел немного прогуляться. Иможен, не дожидаясь приглашения, заявила, что подождет в гостиной. Там она сделала вид, будто увлеченно разглядывает журналы. На самом деле шотландка наблюдала за Джефферсоном Мак-Пантишем, а тот в свою очередь, краем глаза следил за Иможен, считая ее весьма подозрительной личностью. Так прошло минут пятнадцать. Оба хранили полное молчание, но бдительности не теряли. Наконец Джефферсона позвали, и он исчез в недрах гостиницы. Мисс Мак-Картри тут же вскочила и бросилась на лестницу. Опыт прочитанных детективных романов подсказывал, что комнату подозреваемого лучше всего обыскать в его отсутствие. На всякий случай Иможен постучала. Никто не ответил. Не сомневаясь, что в комнате пусто, она повернула ручку, но дверь была заперта на ключ. Глубоко разочарованная мисс Мак-Картри снова спустилась в холл, решив играть ва-банк, но с радостью обнаружила, что Мак-Пантиш еще не вернулся. Замирая от страха, шотландка схватила висевший на крючке ключ Линдсея и быстро, хотя и с величайшими предосторожностями, снова поднялась на второй этаж. Мысль о том, что в любую минуту может появиться слуга или кто-то из жильцов, внушала ей трепет. Однако до комнаты Линдсея она добралась без всяких приключений и, сунув ключ в скважину, медленно повернула, потом, придерживая дверь, чтобы та не скрипнула, тихонько проскользнула в номер. Закрывая за собой дверь, Иможен чуть не закричала от страха — за спиной у нее раздался грубый мужской голос.

— По какому праву вы сюда вошли? — с сильным иностранным акцентом спросил он.

Мисс Мак-Картри всерьез решила, что сердце у нее сейчас остановится. За долю секунды в потрясенном сознании Иможен промелькнуло множество самых разнообразных предположений, и в то же время она пыталась определить, что за акцент у незнакомца. Однако, поскольку для шотландки заграница начиналась сразу за пределами Глазго, составить определенное мнение ей так и не удалось. Обернувшись, Иможен увидела, что у окна сидит мужчина. Поскольку лицо этого типа было ей совершенно незнакомо, мисс Мак-Картри сперва подумала, что ошиблась комнатой, и уже хотела извиниться, как вдруг узнала чемодан Линдсея и брошенное на кровать пальто. Незнакомец меж тем продолжал настаивать:

— Ну? Собираетесь вы отвечать или нет?

Иможен ненавидела, когда с ней разговаривали подобным тоном, а потому мигом пришла в себя.

— А вы что тут делаете?

Неожиданное контрнападение, кажется, удивило незнакомца.

— Я? Но я друг Эндрю Линдсея!

— Я тоже.

— Он не сказал мне, что пригласил вас в гости.

— Я полагаю, он не обязан докладывать вам о своей личной жизни? Впрочем, я готова уступить вам место…

И вполне довольная собой, мисс Мак-Картри собиралась выйти из номера, но иностранец вдруг вскочил и преградил ей дорогу.

— Спокойно… Раз уж вы сюда забрались, придется подождать, пока я не уйду…

— Почему это?

— У меня на то есть причины, которые вас совершенно не касаются!

Слегка встревоженная, Иможен отступила на середину комнаты.

— Мне не нравятся ваши манеры…

Незнакомец хмыкнул.

— А мне — ваши, особенно привычка залезать в чужие комнаты, когда хозяина нет дома!

Мужчина запер дверь и вернулся к столу. Мисс Мак-Картри показалось, что этот высокий тощий тип с каким-то странным, угловатым лицом слегка прихрамывает.

— Сидите тихо и не рыпайтесь, пока я не уйду, если не хотите очень крупных неприятностей, — предупредил он.

— Так вы не подождете мистера Линдсея?

— Лучше не стоит.

— Вы меня обманули, верно? Вы ведь не знакомы с Эндрю!

— И что с того?

— Вы вошли в эту комнату без ведома владельца! Я прикажу вас арестовать!

— Не думаю!

Мужчина выхватил из кармана нож.

— Может, вы и успеете крикнуть, мисс, но всего один раз! Однако мне незачем вас убивать, и, если вы обещаете вести себя разумно…

— Вы не джентльмен!

— Естественно. В моей стране таковые не водятся… Сейчас я привяжу вас к стулу и заткну рот. А милейший мистер Линдсей с радостью вас освободит, и вы сможете выразить ему благодарность в какой угодно форме…

— Хам!

Незнакомец вдруг резко изменил тон:

— Прекрати валять дурака, паршивая англичанка, или пеняй на себя!

Иможен оскорбило это презрительное «тыканье», а уж то, что ее назвали англичанкой, обожгло, как каленым железом. И шотландка решила не сдаваться без боя. Ни Роберт Брюс, ни Вальтер Скотт, ни ее отец не поняли бы позорной капитуляции. Мисс Мак-Картри вытащила из сумочки гигантский револьвер и, держа его обеими руками, навела на противника. При виде такого странного оружия мужчина на миг остолбенел, но тут же расхохотался.

— Где, черт возьми, вы откопали такое чудовище? Надеюсь, вы не настолько наивны, чтобы вообразить, будто сумеете запустить эту боевую машину? А ну-ка, давайте сюда…

— Не подходите, или я выстрелю!

— Дура! Неужто, по-вашему, я послушаюсь какой-то старой клячи только потому, что она возомнила себя артиллеристом?

Незнакомец начал приближаться.

— Тем хуже для вас! Я стреляю!

— Я участвовал в семидесяти пяти воздушных боях, и меня четыре раза сбивали… Стало быть, на этой земле мало что может меня напугать…

Все мускулы Иможен напряглись, но у нее все же не хватало духу спустить курок. И, прежде чем мисс Мак-Картри решилась, на нее налетел иностранец.

— Дайте-ка сюда револьвер!

— Нет!

Он наотмашь ударил ее по лицу. Иможен отлетела и шлепнулась на пол, но оружие не выпустила. Падая, она искала точку опоры и нечаяно нажала на курок. Грохнул выстрел, и шотландка с ужасом увидела, как верхняя часть головы склонившегося над ней мужчины исчезла — Иможен стреляла почти в упор, а такая пуля могла бы уложить и слона. От выстрела содрогнулась вся гостиница, и в одной из соседних комнат какой-то пастор вместе со всей семьей упал на колени в полной уверенности, что русские сбросили первую атомную бомбу на Горную Шотландию. Хозяин «Черного лебедя», сидевший в это время в погребе, подумал, что обвалилась крыша. А какой-то рыбак на берегу озера Веннахар, сочтя, что такой удар грома, несмотря на полное отсутствие туч на небе, предвещает редкой силы грозу, быстренько собрал всю рыболовную снасть.

Что до Иможен, то, увидев, что натворил ее револьвер, услышав глухой стук падающего тела и жуткое бульканье кровавой магмы там, где всего секунду назад было человеческое лицо, она в ужасе завопила. Очень скоро дверь вышибли, и, теряя сознание, мисс Мак-Картри успела узнать перекошенные от страха лица Джефферсона Мак-Пантиша и Эндрю Линдсея и лицемерную физиономию Герберта Флутипола.

Несмотря на грядущие осложнения, Арчибальд Мак-Клостоу ликовал. На сей раз проклятая рыжая стерва за все заплатит! Он торжествующе смотрел на Иможен, поникшую в кресле, куда Тайлер усадил ее два часа назад, сразу после того как привез из «Черного лебедя». Расследование убийства не представляло ни малейших сложностей, поскольку и жертва, и убийца, и орудие преступления оказались на месте. Впрочем, Иможен и не пыталась отрицать вину. А в свое оправдание рассказывала совершенно дикую историю. Показания Мак-Пантиша вполне подтверждали виновность шотландки. Судя по всему, мисс Мак-Картри воспользовалась его отсутствием, стащила ключ от номера мистера Линдсея и без разрешения проникла в комнату последнего. Преднамеренность убийства не вызывала сомнений. Неприятно только, что решительно никто не знал покойника. Джефферсон даже не подозревал о его присутствии в гостинице, никогда в жизни не видел и тщетно ломал голову, пытаясь сообразить, что этому типу понадобилось у Линдсея. Помимо всего прочего, обыскивая тело, не нашли ни единого документа. Выслушать показания Герберта Флутипола тоже не удалось, поскольку валлиец как сквозь землю провалился.

Арчи продолжал допрос.

— Мисс Мак-Картри, как зовут человека, которого вы убили?

— Не знаю.

— Стало быть, вы отстреливаете незнакомых людей? Своеобразное времяпрепровождение!

— Повторяю вам, он угрожал мне ножом!

— Короче, насколько я понимаю, вы настаиваете, что это была только самозащита?

— Да, законная самозащита.

— Что ж, побеседуйте со своим адвокатом и желаю вам обоим убедить судью. Но в любом случае вам придется объяснять, откуда у вас револьвер.

— Он принадлежал моему отцу.

— У вас есть разрешение носить оружие?

— Нет.

— Отлично… Это еще одно обвинение против вас.

— А вы и рады, правда?

— Мисс Мак-Картри, рад я или нет, это не имеет отношения к делу, я лишь выполняю обязанности сержанта полиции. Но, если вам так интересно, могу признаться, что и вправду очень доволен, более того, счастлив, что вы отправитесь за решетку, прежде чем свели меня с ума или начали планомерно уничтожать всех иностранцев, приезжающих в Каллендер! Тайлер сходит к вам домой и принесет все необходимое, а я запру вас в камере, мисс Мак-Картри. Тайлер!

Констебль, охранявший участок от наплыва любопытных, бросился к шефу.

— Тайлер, мисс Мак-Картри назовет вам предметы первой необходимости, и вы прогуляетесь к ней домой вместе с миссис Элрой…

Телефонный звонок помешал Арчибальду договорить. Сэмюель, стоявший ближе к столу, снял трубку.

— Полицейский участок Каллендера! — Немного послушав, он добавил: — Пожалуйста, не вешайте трубку, сейчас я его позову.

Прикрыв рукой микрофон, он повернулся к шефу.

— Это вас! Полицейское управление Эдинбурга!

Арчи тяжело вздохнул — неприятности начались!

— У телефона Арчибальд Мак-Клостоу, сержант полиции Каллендера… Мое почтение, сэр… Да, она здесь… И я как раз собирался запереть ее в камере… Что?.. Но… она же призналась!.. Что?.. Шпион?.. У нее нет разрешения на оружие… А?! Но она сама сказала, что… Хорошо… хорошо, я вас понял! Так точно, готов выполнять!..

Арчи повесил трубку и помутившимся взором окинул кабинет.

— Представьте себе, Сэмюель Тайлер, — обратился он к подчиненному, — оказывается, мы с вами полные идиоты… Во всяком случае, так считают в Эдинбурге… Мы должны немедленно выпустить мисс Мак-Картри, поскольку она убила человека без документов, которого вообще в природе не существует, а убийство призраков ненаказуемо по закону. Добавлю также, что, сама о том не ведая, мисс Марк-Картри имеет разрешение носить оружие. Стало быть, Сэмюель Тайлер, согласно приказу из Эдинбурга, вы можете вернуть мисс Мак-Картри ее артиллерию и проводить до дома со всеми почестями, полагающимися особе, которую несправедливо заподозрили в преступлении. Что до меня, мисс Мак-Картри, то позвольте принести вам глубочайшие извинения. Уж простите, что я имел глупость поверить своим собственным глазам и ушам!

Иможен встала, совершенно преобразившись от столь неожиданного поворота событий.

— На сей раз — ладно, Арчибальд Мак-Клостоу, но не вздумайте продолжать в том же духе!

И она вышла, окруженная ореолом величия, подобающим героине, испытавшей преследования и вновь вознесенной на вершину славы. А следом брел Тайлер, не зная толком, грезит ли он наяву или все это происходит на самом деле.

По доброте душевной Тайлер с большой симпатией относился к своему шефу. Догадываясь, в какой он сейчас растерянности, констебль на обратном пути купил две двойных порции виски. Мак-Клостоу и впрямь сидел в кабинете с самым пришибленным видом и тщетно пытался сообразить, что произошло.

— Вот, шеф, выпейте и взбодритесь! — жизнерадостно крикнул с порога Тайлер.

При виде выпивки глаза Арчи сверкнули. Дрожащей рукой сержант схватил стаканчик и поднес к губам. К несчастью, констебль решил еще больше обрадовать шефа.

— И знаете, я заплатил своими кровными!

Это было уж слишком! Мир, в котором убийц приходится отпускать на свободу да еще приносить извинения, а Тайлер из своего кармана оплачивает виски начальнику, этот мир больше ничуть не походил на тот, который знал Арчибальд Мак-Клостоу. И, выронив стаканчик, сержант потерял сознание. А бедняге Тайлеру, дабы привести его в чувство, пришлось, скрепя сердце, пожертвовать собственным виски…

Глава VII

«…И как видите, дорогая Нэнси, очень важно быть готовой в любую минуту пересмотреть даже то, что казалось несомненным. Скажем, мне, как и Вам, всегда внушали, что убийство — серьезное преступление, влекущее за собой ужасные последствия для того, кто его совершил, даже если речь шла о самозащите. Так вот, дорогая, ничего подобного, все это — бредни журналистов! И доказательством тому, что совсем недавно (а точнее, около полудня) я отправила на тот свет гражданина какой-то чужой страны, всадив ему пулю прямо в физиономию. Но не пугайтесь, моя девочка, я сделала это не просто так, а лишь потому, что этот тип позволил себе обойтись со мной невероятно нагло, оскорбив мою честь шотландки (я знаю, что Вы могли вообразить, но это не так). Негодяй хотел заставить меня умолкнуть как опасного свидетеля, но Вы же знаете, дорогая Нэнси, что заткнуть мне рот… Однако такой успех все же не вернул мне утраченной чести, и потому, закончив письмо Вам, я сразу отправляюсь искать то, что у меня украли. В случае поражения даже не знаю, что со мной станет, ибо, потерпев неудачу, я никогда не осмелюсь показаться на глаза сэру Дэвиду Вулишу. На кон поставлена репутация всего нашего пола, дорогая Нэнси. Следовательно, можете не сомневаться, что я намерена приложить все силы, и, если злая судьба пожелает, чтобы я пала в этой битве, прошу Вас, сохраните доброе воспоминание о Вашей

Иможен.

P.S. Что касается другой истории, давшей мне надежду наконец обрести семейный очаг, то тут я очень мало продвинулась вперед. Но я буду держать Вас в курсе, моя дорогая, поскольку, так или иначе, вы, конечно, не откажетесь быть моей свидетельницей вместе с Дженис. Целую Вас».

Мисс Мак-Картри решилась сходить в «Торфяники» к сэру Генри Уордлоу. Тот принял ее очень любезно и сообщил, что вынужден дня на четыре уехать в Лондон, где наверняка встретится с сэром Дэвидом, а потом выразил надежду, что по возвращении Иможен сумеет наконец передать ему документы, доставка которых была ей поручена. Шотландка поклялась сделать все возможное.

— Вы, конечно, знаете о драме, случившейся вчера в «Черном лебеде», сэр?

— Естественно.

— Мне пришлось выстрелить, защищаясь… Вы меня не осуждаете, сэр?

— Ни в коей мере, мисс Мак-Картри. Я, кажется, знаю, как звали вашего противника. Пусть никакие угрызения совести вас не тревожат. Вы оказали нашим агентам огромную услугу. Этот тип был для них постоянной головной болью. И я нисколько не сомневаюсь, что его появление в Каллендере непосредственно связано с похищением секретных планов «Кэмпбелла-семьсот семьдесят семь». Осталось выяснить, кто его здешний агент, то есть установить личность вора.

— Я уверена, что это мерзкий тип, якобы приехавший сюда из Уэльса. Впрочем, судя по тому, что ведет он себя как настоящий дикарь, это вполне может соответствовать действительности. Некто Герберт Флутипол. Он вечно путается у меня под ногами, но Тайлер и Мак-Клостоу не желают верить в его виновность и позволяют действовать безнаказанно. По-моему, это просто позор! Я уверена, что пакет у Флутипола, иначе зачем бы его принесло в «Черного лебедя»?

— Возможно, вы и правы, мисс, но, видите ли, в разведке самое главное — не поддаваться личным симпатиям и антипатиям. Никто не должен априори оставаться вне подозрений, и на вашем месте я бы повнимательнее пригляделся к этому мистеру Линдсею. Ведь именно в его комнате вы пережили такие тяжелые минуты!

— Эндрю?.. Но, сэр… откровенно говоря… мне кажется, он питает ко мне некоторые симпатии и даже, возможно, очень скоро попросит стать его женой…

— Порой под напускной нежностью скрывается обман, мисс Мак-Картри. Однако вам легче судить, как обстоит дело, и я вполне полагаюсь на ваш здравый смысл. Во всяком случае, вот что мне удалось для вас сделать. На почте у меня есть свой человек, и он осматривает все мало-мальски объемистые конверты. Это специалист, умеющий незаметно вскрывать и запечатывать любые письма и бандероли, причем в мгновение ока. Стало быть, у противника очень мало шансов без нашего ведома переправить бумаги по официальным каналам. И, уж простите меня, мисс Мак-Картри, но я дал приказ следить за господами Линдсеем и Флутиполом. Если в мое отсутствие один из этих джентльменов вздумает сесть на поезд или уехать из Каллендера иным путем, Эдинбург немедленно получит уведомление и примет соответствующие меры.

— Спасибо, сэр. Можете не сомневаться, что я не упущу ни единой мелочи, хотя и уверена в полной необоснованности ваших подозрений насчет Эндрю.

— Я всего лишь предупредил вас, мисс…

Сколько бы Иможен ни спорила, а замечания сэра Генри ее все же смутили. Но сердце не желало мириться с возможностью предательства со стороны Эндрю Линдсея. Человек всегда верит лишь в то, во что хочет верить. Однако у мисс Мак-Картри хватало мужества не отступать ни перед какой правдой, и она поклялась себе довести расследование насчет Эндрю до конца.

Возвращаться домой ей надо было через весь Каллендер. Добравшись до центра, Иможен заметила, что прохожие оборачиваются на нее и что-то шепчут друг другу, короче говоря, она вдруг стала привлекать всеобщее внимание. Не зная, радоваться ли такой популярности, мисс Мак-Картри решила зайти купить овсяных хлопьев. Не то чтоб они были ей позарез нужны, но бакалея Элизабет Мак-Грю и ее мужа Уильяма — единственное место, где можно точно узнать обо всем, что происходит в Каллендере.

Появление Иможен произвело сенсацию. Элизабет Мак-Грю, взвешивая фасоль для миссис Плюри, незаметно для себя всыпала в кулек лишние сто граммов. Уильям Мак-Грю показывал чулки миссис Фрэзер, но, увидев Иможен, сразу перестал слушать собеседницу. А старая миссис Шарп, собиравшаяся, как она делала на протяжении полувека, стянуть конфетку, забыв о любви к сладкому, воскликнула:

— Иможен Мак-Картри!

Это послужило сигналом к общему наступлению, и мисс Мак-Картри, окруженная со всех сторон, не знала кому отвечать. Элизабет Мак-Грю пришлось сухо напомнить, что все находятся в ее доме, и, следовательно, право первенства принадлежит ей. Кумушкам пришлось покориться и, отойдя от Иможен, уступить место миссис Мак-Грю. Та не замедлила воспользоваться преимуществом.

— Мисс Мак-Картри, я особенно счастлива вас видеть, с тех пор как узнала, с каким хладнокровием вы сумели выйти из затруднительного положения вчера в «Черном лебеде». Тайлер сказал нам, что вы уложили его одной-единственной пулей… Это правда?

— Одной хватило, миссис Мак-Грю… Я стреляла из папиного револьвера…

Миссис Шарп не удержалась от восторженного замечания:

— Будь милейший капитан еще жив, он бы гордился вами, Иможен Мак-Картри!

— Вы показали этому шпиону, что с девушками Горной Страны лучше не связываться! — поддержала ее миссис Фрэзер.

Иможен чувствовала себя на седьмом небе.

— Мисс Мак-Картри, может, вы расскажете нам, как это произошло? — снова вмешалась бакалейщица.

Мисс Мак-Картри заставила себя просить не больше, чем требовали приличия, и пустилась в повествование о своих приключениях, вдохновенно расцвечивая их такими подробностями, что вполне могла бы претендовать на духовное родство с легендарным Боб Роем, а по значению для нации ее подвиг оказался чуть ли не равен Баннокбернской битве. Все слушали открыв рот, и лишь миссис Мак-Грю, чувствуя, что ее власть и авторитет под угрозой, испытывала легкую зависть. Когда Иможен умолкла, Уильям Мак-Грю пылко пожал ей руку, уверяя, что теперь благодаря мисс Мак-Картри Каллендером заинтересуется все Соединенное Королевство. Элизабет тут же попросила супруга не отлынивать от работы, пользуясь появлением в лавке мисс Мак-Картри, а доставить ей удовольствие и сходить в подвал за керосином, поскольку наверху запас подходит к концу. Уильям рассердился.

— Господи Боже, Элизабет, неужели вы хоть на пять минут не можете оставить меня в покое?

— Во-первых, я попрошу вас, Уильям Мак-Грю, разговаривать со мной другим тоном, особенно при клиентах. А во-вторых, хочу вам напомнить, что мама родила меня на свет и до пятнадцати лет посылала в школу вовсе не за тем, чтобы я содержала никчемного бездельника.

Миссис Мак-Грю била по больному месту, ибо весь Каллендер знал, что если у бакалейщиков нет детей, то вина в этом целиком и полностью лежит на муже. Судя по выражению лиц, покупательницы получали огромное удовольствие: мало того, что они слышали рассказ Иможен, теперь их развлекают еще и семейной сценой! Но Уильям Мак-Грю после такого предательского удара больше не стал возражать и направился к лесенке, ведущей в погреб, однако, прежде чем исчезнуть в недрах бакалейного склада, он выпустил последнюю стрелу:

— Позвольте вам все же заметить, Элизабет Мак-Грю, что вы не уважаете своего мужа!

В этом простом замечании слышались отзвуки шекспировской трагедии, несмотря на то что из дыры в полу торчала лишь верхняя часть туловища Уильяма. Элизабет почувствовала справедливость упрека и, чтобы отвлечь внимание кумушек, снова обратилась к Иможен:

— Мисс Мак-Картри, а что вы ощутили после того, как прикончили мужчину?

Очень неловкий вопрос, поскольку в тот же вечер миссис Плюри разнесла всем сплетникам Каллендера весть, что у четы Мак-Грю дела идут хуже некуда и миссис Мак-Грю даже наводит справки о… короче говоря, миссис Плюри, конечно, пока не хочет никого ни в чем обвинять, но, если однажды в бакалее разразится драма, ее это удивит меньше, чем кого бы то ни было, и уж тогда она расскажет полиции все, что знает. Таким образом, в ближайшие несколько дней Элизабет тщетно ломала голову, почему все женское население Каллендера проявляет к ее особе столь назойливое внимание. Даже Тайлер, получив анонимное предупреждение, явился увещевать миссис Мак-Грю, а та, не понимая, по какому праву констебль вмешивается в ее семейную жизнь, рассердилась, наговорила гадостей и сделала Сэмюеля своим смертельным врагом.

Однако пока дело еще не зашло так далеко, и клиентки Элизабет ждали ответа Иможен.

— Вероятно, это как на охоте… Целишься, спускаешь курок — и добыча падает. Только потом соображаешь что к чему. И, честно признаюсь, нельзя не испытывать некоторого потрясения…

Как опытный оратор, Иможен понимала, что любопытство аудитории никогда не следует удовлетворять до конца, а потому она вежливо распрощалась с женщинами, заметив, что они наверняка увидятся в три часа дня на заседании следственного суда у коронера. Элизабет уже слегка завидовала новоиспеченной героине, а потому, как только мисс Мак-Картри вышла из бакалеи, решила нанести удар в спину.

— Все равно, — проговорила она, напустив на себя равнодушный вид, — если бы мистер Мак-Грю узнал, что я убила человека, пусть даже ради самозащиты… я уверена, он стал бы смотреть на меня совсем другими глазами и… и ему было бы не по себе…

Клиентки выразили бакалейщице полное одобрение, но миссис Плюри, считавшая себя необычайно проницательной особой, подумала, что подобная хитрость может ввести в заблуждение кого угодно, только не ее.

Обязанности коронера исполнял Питер Корнвей, владелец похоронного бюро. Он же делал надгробия и могильные плиты. Это был маленький щуплый человечек, как и требовало его ремесло, всегда одетый в черный костюм, с которого, впрочем, ему никогда не удавалось стряхнуть мраморную крошку, ибо трудолюбивый Питер с утра до вечера обтесывал надгробия.

Судебное разбирательство происходило в большом зале мэрии, куда принесли школьные скамьи. Питеру Корнвею помогали мэр Гарри Лоуден и секретарь Нед Биллингс. Весь Каллендер собрался в зале, не желая упустить ни малейших подробностей события, нарушившего тоскливое однообразие повседневной жизни. Сочтя, что ждать больше некого, Питер Корнвей встал, торжественно объявил заседание открытым и вызвал первого свидетеля, мисс Иможен Мак-Картри.

По просьбе коронера, надо сказать проявившего к ней необычайную предупредительность, Иможен снова рассказала о драме, в которой играла главную роль. Питер Корнвей попросил уточнить кое-какие детали, но как человек деликатный не стал акцентировать внимание на том, что мисс Мак-Картри без законных оснований взяла ключ от комнаты мистера Линдсея и в отсутствие хозяина забралась в жилище холостого мужчины. Выслушав показания Иможен, коронер предложил ей вернуться на место, что шотландка и сделала под общий восхищенный шепоток. И только самые проницательные граждане Каллендера обратили внимание, что Гарри Лоуден сидит с весьма недовольным видом и, по-видимому, не разделяет восторгов аудитории.

К Эндрю Линдсею сначала отнеслись недоверчиво, но ему удалось изменить общественное мнение в свою пользу, заявив, что он не знал покойного и, по-видимому, тот воспользовался отмычкой. Свидетель предполагал, что этот тип, увидев на лестнице «Черного лебедя» мисс Мак-Картри, бросился в первую попавшуюся комнату, но ему не повезло, поскольку именно туда и направлялась шотландка. Линдсей добавил, что он и в самом деле договорился о встрече с означенной мисс, но о причинах и целях этого свидания он никак не может говорить публично, ибо речь идет о высших государственных интересах. Слушатели по достоинству оценили деликатность чужака, а растроганная Иможен поняла, что Эндрю таким образом пытается спасти ее репутацию, и усмотрела в этом нежное признание… Повернувшись, мисс Мак-Картри одарила Линдсея самой лучезарной улыбкой. Эндрю слегка поклонился и тем окончательно завоевал симпатии женской половины аудитории.

Тайлер и Герберт Флутипол рассказали, как, зайдя в холл гостиницы «Черный лебедь» и услышав выстрел, они бросились на второй этаж, обнаружили, что дверь заперта, и, не без труда выломав ее, увидели труп незнакомца и лежащую в обмороке мисс Мак-Картри. На вопрос коронера оба ответили, что у них сложилось впечатление о непреднамеренном убийстве, совершенном в целях самозащиты. Последним давал показания Джефферсон Мак-Пантиш. С ним коронер обошелся гораздо суровее.

— Вы слышали рассказ свидетелей, Мак-Пантиш. Скажите, вы знали человека, которого нашли мертвым в комнате вашей гостиницы?

— Нет.

— А как вы можете объяснить то, что ему удалось проникнуть туда без вашего ведома?

— Я не могу этого объяснить.

Корнвей и Мак-Пантиш испокон веку терпеть не могли друг друга, и коронер не преминул воспользоваться удобным случаем поддеть врага:

— Короче, у вас не гостиница, а проходной двор?

Мак-Пантиш покраснел, как пион.

— Слушайте, Корнвей, вам бы…

— «Господин коронер», будьте любезны!

Джефферсон едва не задохнулся от ярости.

— Послушайте, господин коронер, вам бы не следовало дискредитировать мое заведение!

— Я лишь исполняю свои обязанности, мистер Мак-Пантиш, и вынужден констатировать, что вы предоставляете кров людям, о которых вам ровно ничего не известно. Признайтесь, что это все же довольно странно!

— Не более странно, чем то, что полиция не в состоянии выяснить, кто он такой!

Ответ вполне достойный, и Корнвей промолчал, однако Мак-Пантиш невольно задел честь констебля Тайлера. Сочтя, что Джефферсон позволил себе публично критиковать его действия, Сэмюель решил последить, насколько точно тот соблюдает закон о часах работы питейных заведений и продажи спиртных напитков.

— Короче говоря, мистер Мак-Пантиш, вы ничего не можете сообщить об этом типе?

— Могу. Это был не джентльмен.

— Откуда вы знаете?

— Джентльмены не ведут себя так бесцеремонно и не позволяют отправить себя на тот свет в гостинице, где не выпили даже стаканчика!

Выслушав всех свидетелей, коронер вынес вердикт. Он кратко перечислил все известные факты и заявил, что мисс Мак-Картри убила неизвестного ради самозащиты. Покойный, судя по отсутствию каких бы то ни было документов, был шпионом иностранной державы, а потому мисс Мак-Картри оказала услугу Великобритании и заслуживает поздравлений. Потом Корнвей добавил, что полиция действовала с похвальной оперативностью, а похороны состоятся за общественный счет, поскольку тело никто так и не востребовал. На сем судебное разбирательство закончилось.

Не успела Иможен выйти из мэрии, как к ней подошел Корнвей. Еще раз поздравив шотландку, он шепнул, что с радостью отдаст ей половину суммы, выделенной муниципальным советом на похороны жертвы. Иможен не успела возразить — к ней подскочил Гован Росс.

— Дорогая мисс Мак-Картри, я только сегодня вернулся в Каллендер и даже не подозревал о вашем подвиге! Примите мое глубочайшее восхищение! Какое мужество, какое хладнокровие!

Раздосадованный коронер отошел. Новоприбывший выглядел человеком весьма значительным, и Корнвею хотелось, чтобы мисс Мак-Картри представила их друг другу. Но Иможен при виде Росса тут же вспомнила об Аллане Каннингэме.

— Мистер Росс? Вот это сюрприз! А я уж думала, вы совсем забыли о Каллендере и о своих друзьях! Мистер Линдсей сказал мне, будто вы уехали в Эдинбург вместе с мистером Каннингэмом…

— Да. Аллан не может устоять перед возможностью открыть новую «звезду» мюзик-холла или кабаре. Я отправился с ним, чтобы помешать бездарно растратить отпуск и притащить обратно в Каллендер, на свежий воздух. Но парень совсем запутался в хитросплетениях контракта и приедет только через два-три дня. Надеюсь, мисс Мак-Картри, вы подробно расскажете мне о своем приключении, чтобы я мог потом поразить воображение друзей в лондонском клубе?

Иможен смущенно засмеялась, и этот низкий, грудной смех, по-видимому, глубоко взволновал Гована Росса. Шотландка в полном восторге подумала, уж не влюблен ли в нее и этот тоже. Меж тем к ним подошел Эндрю Линдсей, и все трое вышли из мэрии.

Мужчины решили проводить мисс Мак-Картри до дому, но по дороге Гован Росс попросил разрешения на минутку отлучиться — он хотел купить сигарет. Как только он отошел, Эндрю негромко осведомился, не согласится ли Иможен встретиться с ним в ближайшее время, поскольку он хочет сообщить ей нечто очень важное. Мисс Мак-Картри, догадавшись, что Линдсей решил наконец открыть ей сердце, потеряла голову от волнения и лишь пробормотала весьма неопределенное «да». А Эндрю, заметив, что к ним возвращается Росс, поспешно предложил увидеться через два часа на окраине Каллендера, у дороги в Килмахог. Там он ее подождет.

Иможен охватило такое смущение, что она только кивнула в ответ. Вне себя от счастья, она совсем не слушала болтовню Гована. У двери дома шотландка несколько торопливее, чем того требовали правила вежливости, распрощалась с обоими мужчинами, но ей не терпелось побыть одной, хоть немного прийти в себя и помечтать о ближайшем будущем.

Эндрю Линдсей ждал подругу на дороге в Килмахог, у тропинки, ведущей в лес, где Иможен по милости Флутипола едва не закончила дни свои в водах озера Веннахар. Мисс Мак-Картри показалось, что Эндрю ужасно нервничает. Но она отнесла это на счет естественного волнения, тем более что и сама чувствовала себя не в своей тарелке.

— Спасибо, что пришли, мисс…

— Разве это не естественно, Эндрю?

— Тем не менее это очень любезно с вашей стороны… Куда бы вам хотелось пойти?

Надеясь создать еще более благоприятную для себя обстановку (любовь только выигрывает, если к ней примешивается легкое восхищение), Иможен предложила показать ему место, где она упала в озеро. Как два юнца, охваченных первой любовью, они шли бок о бок, не говоря ни слова. Шотландка думала, что у ее друга, наверное, тоже комок в горле.

— Вон там! — трагическим голосом возвестила мисс Мак-Картри, как только они оказались на берегу, под сенью дерев.

— Простите?

— Вон там я упала в озеро! — немного обиженно уточнила Иможен.

— Ах, да…

Она могла объяснить столь неприличное равнодушие лишь тем, что, вероятно, Эндрю повторяет про себя торжественные фразы и слишком поглощен одной мыслью, чтобы думать о чем-нибудь другом.

— Может быть, сядем?

— С удовольствием.

Линдсей помог ей устроиться у подножия дерева возле самой воды. И легкий плеск волн вплетал в симфонию этого чудесного солнечного дня высокие, чистые ноты.

— Мисс Мак-Картри, мне очень трудно выразить то, что я хочу сказать вам, и я даже не знаю, с чего начать…

— Пусть вам подскажет сердце, Эндрю…

— Сердце?.. Ах, да… конечно… само собой… Мой дорогой, дорогой друг, могу ли я льстить себя надеждой, что вы питаете ко мне чуть больше, чем просто симпатию?

— Можете, Эндрю.

— Спасибо… мне очень нужна поддержка и… осмелюсь ли сказать?.. привязанность…

— Осмельтесь, Эндрю.

— Благодарю! Так вот… Мисс Мак-Картри, я ужасно встревожен!

— Встревожены?

— Почему этот тип сидел у меня в комнате? Вы же понимаете, что я не верю ни единому слову из того, что говорил у коронера. Парень вошел ко мне нарочно и наверняка ждал меня, чтобы убить.

— Убить вас? Но зачем?

— Потому что он несомненно принадлежит к банде, которая следит за нами, с тех пор как мы приехали в Каллендер… Меня часто видели с вами и, вероятно, воображают, будто мы действуем заодно. Сначала хотели уничтожить вас, а теперь решили расправиться и со мной… Эта мысль для меня совершенно невыносима…

Иможен была глубоко разочарована. Можно ли найти опору в человеке, который так празднует труса?

— Вы меня удивляете, Эндрю, — сухо заметила она. — Мне казалось, вы сделаны из другого материала… И чего же вы от меня ждете?

— Чтобы вы помогли мне бежать!

— Бежать? Вот уж слово, которое я не привыкла произносить и ни разу не слышала в доме своего отца! И, более того, позвольте мне выразить крайнее изумление, что, полагая, будто над нами нависла серьезная опасность, вы можете помышлять о бегстве, оставив любимую женщину на произвол судьбы!

— В том-то и дело, дорогая Иможен, в том-то и дело, что я хотел бы бежать вместе с вами!

— Сожалею, Эндрю, но на это вам нечего рассчитывать! В семье Мак-Картри не принято бросать дело на полпути… И не стану скрывать, вы меня очень разочаровали, Эндрю…

— Не сердитесь, Иможен!

— Я и не сержусь, просто мне немножко грустно… Если вы так хотите удрать, то почему бы вам просто-напросто не собрать чемоданы и не сесть в поезд?

— Я уже ездил на вокзал… и у меня сложилось впечатление, что за мной следят…

— Тогда наймите машину!

— Пробовал… но это значило бы оповестить всех и каждого, а кроме того, у гаража я наткнулся на людей, которым там явно нечего делать…

Линдсей врал, и Иможен это знала. Сейчас все в нем выглядело фальшиво: поведение, голос, жесты. Эндрю и в самом деле трясся от страха, но совсем не по тем причинам, которые он изложил мисс Мак-Картри. Иможен с горечью подумала, что Линдсей вовсе не собирается просить ее руки. И при мысли о том, в каком дурацком положении она оказалась, шотландку все больше охватывал гнев. В памяти смутно мелькало какое-то воспоминание, но Иможен пока не могла сообразить, что именно ее тревожит.

— Вы мне не откажете в этой маленькой просьбе, Иможен? У вас, по-видимому, есть очень могущественные покровители… Да-да, не спорьте, я точно знаю… Так что с вами я ничем не рискую… мы могли бы уехать в Лондон и там… вернуться к этому разговору… Я совсем один, дорогой друг, и уже так давно страдаю от одиночества, что, если я вам не безразличен… возможно, вместе…

Тут-то Иможен наконец и вспомнила, что сэр Генри предупредил ее о расставленных им наблюдателях на вокзале и на дорогах. Теперь истина открылась ей во всей наготе. Какой же она была дурой! Мисс Мак-Картри огромным усилием воли взяла себя в руки.

— Вы подлый обманщик, Эндрю Линдсей! — с поразительным спокойствием отчеканила она. — И боитесь вы не друзей того типа, которого я убила, а полиции. Вы не знаете, как выбраться из Каллендера вместе с украденными у меня документами. Да, Эндрю Линдсей, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что такого проходимца, как вы, свет не видывал!

— Но… но, Иможен!

— Тот человек не случайно забрался в вашу комнату, он был вашим сообщником и пришел за бумагами. Как подумаю, что вы посмели разыгрывать всю эту любовную комедию…

— Я? Да вы же сами, старая психопатка, бросились мне на шею! Влюбиться в вас? Поглядите на себя в зеркало! Господи Боже! Да я помирал со смеху, слушая ваше мурлыканье ошалевшей кошки!

— Замолчите, негодяй!

— Вы считаете себя ужасно умной, а? Но я все о вас знал, несчастная дура, решительно все! Только кретин-англичанин мог поручить такое задание впавшей в детство шотландке!

Под градом насмешек и оскорблений Иможен думала только об одном: как бы не разрыдаться на глазах у этого подонка. Она с трудом встала. Линдсей последовал ее примеру.

— А я-то думала, вы шотландец, — сама не понимая, что говорит, пробормотала Иможен.

— Еще чего! Я приехал из страны, где ненавидят и презирают всех вас — англичан, шотландцев, валлийцев! Да-да, всех вас, с вашим эгоизмом и чванством! Но настанет день, когда вам придется чистить нам сапоги! Слышите? Чистить нам сапоги!

— Кое-кто уже пробовал довести нас до подобного состояния…

— Ничего, у нас хватит времени и упорства! А пока вы поможете мне смыться из-под носа у ищеек, которых сэр Уордлоу расставил на дорогах и на вокзале… Я должен увезти планы «Кэмпбелла-семьсот семьдесят семь»!

— Значит, пакет и в самом деле у вас?

— А вы еще сомневались? Да вот он!

Линдсей с самым вызывающим видом достал из кармана знаменитый конверт с пометкой «Т-34» и помахал им перед носом у Иможен. Мисс Мак-Картри почувствовала то же самое, что, вероятно, чувствует на арене бык, увидев перед глазами мулету[14], и отреагировала именно так, как и полагалось истинной дочери гор. Выхватив у противника пакет, она бросилась бежать. Линдсей на мгновение опешил, но тут же опомнился и рванул следом. К пятидесяти годам у Иможен осталось куда больше отваги, чем спринтерских талантов. И очень скоро она сообразила, что преследователь догонит ее гораздо раньше, чем оба они выбегут на дорогу. Мисс Мак-Картри уже раз избежала смерти от воды и теперь инстинктивно свернула в сторону озера. На берегу она выронила драгоценный конверт и успела схватить увесистый камень, о который чуть не споткнулась. В тот же миг Линдсей вцепился в горло шотландки, и она изо всех сил опустила камень на лысину противника. Иможен увидела, как вдавился лоб и лицо негодяя залила кровь. Линдсей только и успел издать какое-то странное восклицание. Впоследствии мисс Мак-Картри так и не удалось точно определить, что именно он крикнул — то ли «ух», то ли «уф»… Но одно она могла сказать с полной уверенностью — это было явно не «ура!» Эндрю, пошатываясь, отступил к озеру и, навзничь рухнув в воду, уже больше не показался на поверхности.

Убедившись, что Эндрю Линдсей в свою очередь навеки вышел из игры, мисс Марк-Картри хотела было издать победный клич, подобный тому, каким ее предки шесть веков назад провожали бегущих англичан при Баннокберне, но не успела. Могучий удар по голове — и шотландка без чувств ткнулась носом в заросли вереска.

Глава VIII

Первым, кого увидела Иможен, вернувшись в наш мир, был Герберт Флутипол. Он стоял над шотландкой с огромной дубиной в руке и, по-видимому, ожидал, пока мисс Мак-Картри придет в себя. Иможен горько улыбнулась, подумав о полицейских, так упорно не хотевших верить, что валлиец ее преследует. И она пожалела, что не сумеет оставить им записку — может, хоть тогда этих паразитов замучили бы угрызения совести! Но, как дочь солдата, всегда готового к безвестной смерти, мисс Мак-Картри, собрав последние силы, крикнула Флутиполу:

— Ну, добивайте! Чего вы ждете?

— Это совершенно не входит в мои намерения… Напротив, я думаю, мы прекрасно сумеем договориться…

Иможен не попалась на удочку. Опасаясь, как бы она не позвала на помощь, Флутипол, вероятно, решил избрать другую тактику, на первый взгляд более соответствующую его лицемерному виду, и наверняка постарается придушить ее, прежде чем они выйдут на открытую местность. Если, конечно, Иможен позволит взять над собой верх, а у нее, честно говоря, не было такого желания. Помогая шотландке встать, Флутипол прислонил дубину к дереву, и мисс Мак-Картри опустила глаза, чтобы он не заметил мелькнувшего в них торжества. Поднявшись на ноги, Иможен с самым ханжеским видом попросила валлийца отвернуться, чтобы она могла поправить платье. И он послушался, дурак! Шотландка твердой рукой ухватила дубину и, по-дикарски радуясь справедливости древнего закона возмездия (око за око!), изо всех сил стукнула Флутипола по голове. Валлиец тут же занял ее место в зарослях вереска. Иможен пожалела, что противник, как всегда, был в шляпе-котелке, но у нее не хватило мужества его добить. И мисс Мак-Картри, решив удовольствоваться достигнутым, пошла в сторону Каллендера.

Однако у первых домов она застыла как вкопанная. А где же пакет? Вне всякого сомнения, он спокойно лежит в кармане у Флутипола. Надо ж было свалять дурака и не обыскать его! Рискуя ввязаться в новое сражение, в случае если Флутипол уже очухался, Иможен двинулась обратно. Не могла же она бросить вверенные ей бумаги! Однако, прежде чем войти в лесок, мисс Мак-Картри вооружилась крепкой палкой. Прислушиваясь к каждому шороху и внимательно осматриваясь по сторонам, Иможен бесшумно подкралась к полю последней битвы, но, увы, жертва исчезла, а вместе с ней и конверт! Видимо, либо валлиец пришел в себя и поспешил смыться, либо сообщники, решив, что парень совсем плох, швырнули его в озеро… Как ни странно, последнее предположение немного опечалило мисс Мак-Картри, но она решила, что это связано лишь с угрозой дополнительных осложнений — ведь тогда придется иметь дело с совершенно незнакомыми людьми, в то время как Флутипол стал уже чуть ли не своим…

Арчибальд Мак-Клостоу, вопреки до сих пор свято соблюдаемой традиции, решил сжульничать и хоть таким образом наконец сокрушить в три хода непобедимых «черных», как того требовал гроссмейстер, ведущий шахматную рубрику «Таймс». Он уже протянул было руку, но вошедший в кабинет Тайлер спас начальника от безнравственного поступка.

— Шеф…

Арчи поднял глаза.

— Она здесь!

Мак-Клостоу не стал спрашивать, кто именно, — отчаяние, написанное на лице его подчиненного, было достаточно красноречиво. И сержант счел появление мисс Мак-Картри наказанием Божьим. Очевидно, Всевышний решил немедленно покарать его за едва не совершенное жульничество. Впрочем, Мак-Клостоу не пришлось обдумывать дальнейшие действия, поскольку Иможен без приглашения вошла в кабинет.

— Арчибальд Мак-Клостоу, к вам, кажется, труднее проникнуть, чем к премьер-министру?

— Мисс, я воображал себя начальником полиции Каллендера и, как любой гражданин Соединенного Королевства, думал, что в своем доме я хозяин, — смиренно отозвался сержант. — Вероятно, это было ошибкой, раз сюда входят, как в бар, не спрашивая разрешения. Благодарю, что хоть доложили о своем приходе через Тайлера. Весьма полезная предосторожность! Вы, конечно, пришли сообщить мне о новом убийстве?

— Нет.

— Удивительно!

— О двух.

Тайлер со странным хрипом опустился на стул, чтобы не упасть, а его шеф побледнел. Заметив их волнение, Иможен уточнила:

— Но насчет второго я не очень уверена, поскольку тело исчезло.

— Скверная работа, мисс Мак-Картри. Но я убежден, что вы наверстаете упущенное… А могу я узнать имя господина, которого вы отправили в лучший мир?

— Эндрю Линдсей. Он жил в «Черном лебеде».

— Это невозможно… совершенно невозможно, — не поднимаясь со стула, тупо бормотал Сэмюель.

Мак-Клостоу не преминул обратить внимание гостьи на состояние констебля.

— Бедняга никак не может привыкнуть к новым нравам, — вкрадчиво проговорил он, — но не беспокойтесь, мисс, со временем наверняка закалится. А главное, пусть это не мешает вашей деятельности…

Сержант взял карандаш и блокнот:

— Итак, вы говорили, Эндрю Линдсей, проживающий в «Черном лебеде»… Вы что, в ссоре с Джефферсоном Мак-Пантишем?

— Нет, с чего вы взяли?

— Просто я вижу, что благодаря вам он очень скоро потеряет всех клиентов… А где тело?

— В озере.

— Отлично. Тайлер, надо бы предупредить, чтобы его выловили. Не сочтите за нахальство, мисс, но могу я узнать, каким оружием вы воспользовались, чтобы избавиться от этого господина?

— Камнем.

— Как Давид Голиафа… А потом вы, разумеется, его утопили?

— О нет, он сам… Видите ли, когда я разбила Линдсею череп, он пошатнулся от удара и упал в воду.

— Ну да, что может быть естественнее? А второй?

— Насчет второго, как я уже сказала, у меня нет полной уверенности.

— В таком случае, подождем… Да, еще одна мелочь, мисс, если, конечно, вы не сочтете, что я слишком злоупотребляю вашим терпением… Я не сомневаюсь, что у вас были серьезные основания прикончить мистера Линдсея. Но не будете ли вы так любезны тем не менее сообщить их и мне?

— Он украл у меня письмо и…

Тайлер чуть не упал со стула, и шеф тут же призвал его к порядку.

— Что это с вами, Сэмюель? У мисс Мак-Картри немного оригинальный способ забирать свою корреспонденцию, вот и все. Не понимаю, что вас так взволновало? Но сходите все же в соседнюю комнату и позвоните в Эдинбург, это избавит нас от лишней ответственности.

Однако лишь через два часа Эдинбург соблаговолил откликнуться и сообщить, что управление уже в курсе, а сержанта Мак-Клостоу просят не беспокоиться, поскольку выяснилось, что вторую жертву, не менее таинственную, чем первую, звали вовсе не Линдсеем. Но этот человек тоже известен как шпион, и контрразведка уже довольно давно искала случай накрыть его с поличным. Так что, если мисс Мак-Картри будет продолжать в том же духе, возможно, она наконец очистит Англию от всех вражеских агентов, живущих на ее территории.

День клонился к закату. Сержант Мак-Клостоу отпустил Иможен на все четыре стороны, не забыв предварительно поздравить с новым успехом, и она вернулась домой. Шотландка очень устала, и от всех приключений этого дня сохранила лишь сильнейшую мигрень. Она решила лечь спать без ужина, но сначала отправить письмо Нэнси Нэнкетт и сообщить ей последние новости.

«Моя дорогая Нэнси,

Как я рада, что всегда отказывалась следовать этой смехотворной моде на короткие волосы! Можно не сомневаться, что сегодня я осталась в живых только благодаря шиньону… Представьте себе…»

На рассвете рыбаки выловили из озера тело знаменитого Эндрю Линдсея и тут же побежали вытаскивать из постели Тайлера. Доктору Элскотту тоже пришлось встать ни свет ни заря и ехать на экспертизу в дом Корнвея, куда перевезли труп. Гробовщик не мог скрыть радостного оживления, а узнав, что и этим новым клиентом он обязан мисс Мак-Картри, завопил от восторга. Врач заявил, что Линдсей умер еще до того, как попал в воду, и обещал в свое время прислать заключение Мак-Клостоу. А пока, буркнул Элскотт, пусть от него отстанут и дадут спокойно отдохнуть те несколько часов, на которые, по крайней мере теоретически, имеет право любой подданный Ее всемилостивейшего Величества. Как только врач уехал, коронер не без удовольствия позвонил мэру, сообщил ему новость, а заодно предупредил, что судебное разбирательство состоится сегодня же в два часа в большом зале мэрии. Потом он поднял на ноги Мак-Пантиша, радуясь случаю отравить врагу утро, и наконец, весело насвистывая, принялся выбирать доски для гроба.

Тем временем констебль в отвратительном настроении отправился в «Гордого горца» выпить укрепляющего, и заодно рассказать Теду Булиту и его жене о последних событиях. Официант Томас, которого послали в бакалею за дегтярным мылом, не преминул пересказать все это Элизабет. Миссис Мак-Грю тут же поделилась новостью с мужем, но, поскольку такая аудитория была для нее явно недостаточна, оповестила всех соседних торговцев. Иможен еще спала, а весь Каллендер уже обсуждал ее новый подвиг. Однако, по правде говоря, вчерашнего энтузиазма сильно поубавилось. По общему мнению, мисс Мак-Картри явно хватила через край, а самые разумные утверждали, что город прекрасно обошелся бы без репутации, которая вполне может отпугнуть туристов. Короче говоря, слава дочери капитана индийской армии потихоньку тускнела, и если пока лишь то тут, то там раздавался ядовитый шепоток, то стараниями мисс Мак-Грю, все еще не простившей Иможен триумфального выступления в ее лавке, он грозил вот-вот перерасти во всеобщее громкое осуждение.

Ничуть не догадываясь, что о ней судачит весь город, мисс Мак-Картри открыла глаза и, как всегда, сразу увидела бюст сэра Вальтера Скотта. Иможен улыбнулась писателю, чувствуя, что все больше напоминает его героинь. Она немного понежилась в постели, считая, что после вчерашнего вполне заслуживает небольшой разрядки. Мысль об Эндрю Линдсее, который, пусть всего несколько дней, казался ей вполне подходящим кандидатом в мужья, вызвала у мисс Мак-Картри легкое сожаление, но ненадолго — бесплодных сожалений шотландка не любила. Впрочем, этот мерзавец не только хотел ее убить, но и признался, что не писал любовного письма, которое Иможен нашла в сумочке…

Так кто же тогда?

Теперь вопрос решался еще проще: либо Гован, либо Аллан. Сердцем мисс Мак-Картри мечтала, чтобы это оказался второй, но здравый смысл подсказывал, что скорее речь может идти о Говане. Иможен вспомнила добродушную круглую физиономию и неподдельное волнение, выказанное Россом после судебного разбирательства. Разумеется, он нисколько не похож на сказочного принца, но шотландка прекрасно понимала, что в ее возрасте не следует требовать невозможного.

В ванной мисс Мак-Картри не без тщеславия подумала, что, должно быть, Каллендер с гордостью обсуждает новый подвиг той, кто, несомненно, станет одной из его величайших дочерей. И она решила, что не откажет себе в удовольствии еще раз наведаться в бакалею миссис Мак-Грю. В таком счастливом расположении духа Иможен вышла на кухню. Однако миссис Элрой, даже не пожелав доброго утра, сразу набросилась на нее с упреками:

— Ну что, вчера вечером вы, говорят, опять понатворили дел?

— А вы уже в курсе?

— Еще бы! Все только об этом и говорят! Те, кто знает, что я работаю у вас, липнут с вопросами, как мухи!

Мисс Мак-Картри, радуясь, что ее подвиги вызвали такой переполох, изобразила на лице величайшее смирение.

— Да, мне очень повезло… — скромно заметила она.

— Может, там, в Лондоне, вы и называете это везением, а вот здесь говорят, что с таким ожесточением убивать ближних — очень нехорошо!

— Но это же враги Англии!

— Ну и что? Пусть ими и занимаются те, кому это положено по работе! Скажите на милость, разве дело, чтоб барышня из приличной семьи палила из пистолета или разбивала людям головы? Вас ведь совсем не так воспитывали, я — свидетель!

Иможен, которую очень злило такое непонимание, чуть не поставила эту дуреху на место, но промолчала, решив, что Розмери — существо слишком ограниченное и вступать в пререкания на недоступную ее разуму тему совершенно недостойно праправнучки Мак-Грегоров. Миссис Элрой, сочтя это признанием вины, возжаждала укрепить победу:

— Во всяком случае, такой особе, как я, о ком в жизни ничего не болтали, не очень-то хорошо служить у барышни, о которой толкуют больше, чем о нашем чудовище с озера Лох-Несс! Мисс Иможен, я вам честно говорю: коль вы собираетесь продолжать свои фокусы, предупредите меня сразу, и я уберусь отсюда прежде, чем подожгут дом!

Настойчивый звонок в дверь избавил мисс Мак-Картри от необходимости отвечать. Это оказался почтальон. Разбирая почту, Иможен на мгновение остолбенела — среди газет, журналов и рекламных проспектов лежал знаменитый конверт с пометкой «Т-34». Что бы это значило? Ведь не убийца же, в конце концов, его вернул? Но тогда… Мисс Мак-Картри так растерялась, что совсем перестала слушать Розмери, и та обиженно замолчала. Шотландка механически поднялась к себе в комнату, тщетно ломая голову над этой новой загадкой. Может быть, валлиец, боясь ареста, отправил ей конверт по почте в надежде потом снова забрать? Но в таком случае он должен знать, что сэр Генри Уордлоу в отъезде… А впрочем, Линдсей-то был в курсе… В конце концов, оставив всякие попытки решить эту непостижимую загадку, Иможен положила конверт между лифчиком и поролоновой прокладкой, которую носила, дабы создать иллюзию округлости там, где годы несколько подпортили линию. А потом, с чувством исполненного долга, мисс Мак-Картри отправилась в город слушать разговоры и наслаждаться пьянящим чувством собственной значимости.

Элизабет Мак-Грю как раз говорила мужу и клиенткам, что, если бы ее родители узнали, что она, Элизабет, ведет себя, как мисс Мак-Картри, они бы перевернулись в гробу! И кто знает? Возможно, они даже восстали бы из гроба и явились сюда за ней! Если на миссис Плюри, миссис Фрэзер и миссис Шарп столь зловещая перспектива произвела удручающее впечатление, то перед Уильямом она, очевидно, открывала самые радужные горизонты.

— Черт возьми, это было бы первой услугой, которую они мне оказали! — заявил он.

Услышав столь неприличное и, более того, клеветническое заявление, Элизабет на мгновение лишилась дара речи. Наконец, собрав всю свою энергию, она повернулась к кассе, за которой сидел супруг, и тоном неизбывной горечи проговорила:

— Уильям Мак-Грю…

Но судьбе было угодно, чтобы бакалейщица так и не смогла одержать над мужем решительную и к тому же прилюдную победу, ибо появление в лавке Иможен Мак-Картри отодвинуло семейную ссору на задний план.

— Добрый день, сударыни, добрый день, мистер Мак-Грю…

Ответил только бакалейщик…

— Здравствуйте, мисс Мак-Картри… Говорят, вы продолжаете вносить в жизнь нашего городка некоторое оживление?

Но соперница Иможен, не желавшая, чтобы та выиграла хоть одно очко, перебила мужа:

— Это правда, что вы убили еще одного?

Польщенная таким вниманием, но совершенно не уловив истинного значения вопроса, Иможен пустилась в драматическое повествование о схватке с Эндрю Линдсеем. Элизабет тут же заметила, с каким страстным вниманием следят за рассказом ее покупательницы, и, чтобы отвратить новую угрозу своему авторитету, грубо перебила героиню:

— Я, конечно, не хочу оскорбить вас, мисс Мак-Картри, но, по-моему, с порядочной женщиной не может дважды приключиться такая неприятная история… Иначе невольно подумаешь, что она ищет приключений нарочно.

Иможен не могла снести подобного оскорбления.

— На что это вы намекаете, миссис Мак-Грю?

Теперь враждебные действия, бесспорно, начались, и покупательницы, предвкушая неизбежную схватку, плотоядно облизнулись.

— Я не намекаю, мисс Мак-Картри, а, напротив, говорю честно и ясно, что женщине, которая слишком любит мужскую компанию и не боится назначать свидание в лесу, в случае неприятностей следует пенять только на себя!

— Миссис Мак-Грю!

— Да, мисс Мак-Картри! Девушкам Каллендера не раз случалось встречаться с мужчинами в укромных уголках, хотя обычно эти девушки несколько моложе вас…

Замечание звучало достаточно ехидно, и кумушки встретили его шумным одобрением. Впрочем, растерянность Иможен, сбитой с толку таким неожиданным выпадом, и без того подталкивала их на сторону победительницы. А та, чувствуя моральную поддержку, продолжала наступать:

— Но чтоб дама к тому же прикончила кавалера — такое у нас случилось впервые!

— Миссис Мак-Грю, вы нахалка!

— А вы — бесстыдница, мисс Мак-Картри! И уж позвольте мне высказать вслух то, о чем каждый думает про себя: совершенно непонятно, почему Арчибальд Мак-Клостоу до сих пор не засадил вас в тюрьму!

— На самом деле, миссис Мак-Грю, вы просто завидуете!

— Завидую? Хотела бы я знать, чему и кому!

— Да тому, что на вас мужчины никогда не смотрели!

Бакалейщица торжествующе рассмеялась.

— Может, они на меня и не смотрели, но нашелся хотя бы один, кто на мне женился!

— Вероятно, как раз потому, что не рассмотрел хорошенько, Элизабет, — невозмутимо заметил Мак-Грю.

Бакалейщицу совершенно вывело из себя то, что ее муж неожиданно помог противнице, и она в ярости завопила:

— А вы вообще молчите!

И она снова набросилась на Иможен:

— А на вас, может, и смотрели, только никто не захотел связываться с подобной особой! И, судя по тому, что сейчас происходит, совершенно правительно сделали!

Миссис Фрэзер трусливо и подло бросилась добивать поверженную жертву.

— Кому ж охота раньше времени отправиться на тот свет? — ядовито пропела она.

Как некогда англичане при Баннокберне, столкнувшись с новой тактикой шотландцев, впали в полную панику, мисс Мак-Картри, пораженная непредвиденной изменой, не выдержала и, пробормотав несколько весьма благородных слов (на которые никто не обратил внимания, поскольку на лице Иможен слишком явственно читалось глубокое потрясение), поспешно отступила за пределы бакалейной лавки. Бесславный финал! Закрывая за собой дверь, она услышала, как Элизабет снова принялась отчитывать мужа:

— А теперь, Уильям Мак-Грю, объясните-ка мне, что вы имели в виду насчет моих родителей?

Когда Иможен вернулась домой, Розмери еще не ушла. И мисс Мак-Картри, не желая рассказывать ей о своем поражении (и так, увы, слишком быстро узнает!), бросилась к себе в комнату и заперла дверь на ключ.

Иможен была какой угодно, но только не злой женщиной. При всей своей отваге, сталкиваясь с мелкой людской злобой, она терялась, как младенец. Теперь она понимала все величие той работы, за которую ненадолго взялась. Непонимание, презрение и даже ненависть современников — вот награда неизвестным героям секретных служб! Испытав на себе мстительную глупость мисс Мак-Грю, Иможен чуть не крикнула ей в лицо, что, убивая тех, кто покушался на нее, мисс Мак-Картри, она защищала всех этих хихикающих идиоток, а вместе с ними и миллионы других жителей Великобритании. Но, не желая нарушать клятву, Иможен промолчала. Никто не должен знать, что сейчас она — один из неведомых борцов с врагами Короны! Немного поразмыслив о тернистых путях тайных агентов, о преданности и безвестности, мисс Мак-Картри окончательно успокоилась и взяла себя в руки. Она внимательно поглядела на портрет Роберта Брюса, хотя за долгие годы знала наизусть каждую мелочь, и прошептала:

— Теперь я понимаю, Роберт, что герои обречены на полное одиночество…

В дверь постучали, но Иможен, для которой миссис Элрой сейчас составляла одно целое с глупыми сплетницами Каллендера, вовсе не испытывала желания с ней болтать.

— Ну, что там еще? — самым неприязненным тоном спросила она.

— С вами хочет поговорить какой-то господин, — отозвалась из-за двери старая служанка.

— Он не сказал, как его зовут?

— Кажется, Росс.

— Пусть подождет в гостиной, я спущусь через минуту!

На лестнице послышались тяжелые шаги — Розмери спускалась вниз. Гован Росс? Что ему нужно? Может, тоже пришел упрекать Иможен в смерти своего друга? А что, если он сообщник убитого шпиона? Или, подобно самой мисс Мак-Картри, лишь по наивности попал впросак? Однако среди множества вопросов, теснившихся в голове шотландки, все же явственно слышался голосок, нашептывавший, что теперь, после гибели человека, которого считал своим соперником, Росс пришел признаться, что это он написал письмо, и сказать о своей любви. В гостиную вышла гордая, уверенная в себе женщина, ничуть не похожая на несчастную барышню, расстроенную неблагодарностью жительниц Каллендера и робко проскользнувшую в свою комнату.

При виде ее Гован Росс с трудом высвободил грузное тело из кресла, в котором его устроила миссис Элрой, и поспешил навстречу хозяйке дома.

— Дорогая мисс Мак-Картри… сегодня утром я узнал… ужасную новость… я… я… просто не знаю, как вам выразить… Вот негодяй!.. Мне и в голову не приходило…

Гован так волновался, что его речь весьма походила на бессвязное бормотание, но Иможен, тронутая таким вниманием к ее особе, приняла его очень сердечно.

— Успокойтесь, мистер Росс. Давайте сядем.

— Да… конечно… с удовольствием. Я так рад, что вы живы и здоровы!

Иможен вновь поведала о драматической схватке с Линдсеем. Рассказ звучал достаточно патетично, и Гован Росс внимал каждому слову, вытаращив глаза и широко открыв рот от удивления. Когда мисс Мак-Картри добралась до подлого нападения Флутипола, Росс не мог больше сдержать возмущение и, вскочив, отчаянно замахал короткими ручками.

— Мисс Мак-Картри, если позволите, я сейчас же пойду и изобью этого типа!

— Успокойтесь, дорогой друг… Он слишком хитер… для вас, для нас обоих… по крайней мере, пока… Надо действовать осторожно и противопоставить хитрости еще большую хитрость. У меня нет свидетелей, а выдумать он может что угодно.

— Мерзавец!

— А что вы думаете о покойном Эндрю Линдсее, мистер Росс?

Гован заявил, что познакомился с Линдсеем у себя в клубе и дружба возникла из-за общей страсти к рыбалке. А кроме того он ничего не знал и, конечно, не мог даже вообразить, что за приятным, хоть и несколько суровым фасадом скрывается такое низкое и подлое создание. И Гован попросил у Иможен прощения за то, что против воли оказался сообщником негодяя Эндрю (да накажет его Небо!), признав, что в пятьдесят два года он, Росс, так и не научился разбираться в мужчинах.

— Должна ли я из этого сделать вывод, что в отношении женщин вы настоящий эксперт? — кокетливо спросила Иможен.

Гован покраснел до корней волос.

— Нет-нет… ничего подобного! И доказательство — то, что я до сих пор хожу холостым, в то время как мои ровесники давным-давно обзавелись внуками…

— Быть может, вы ненавидите особ моего пола?

— О, мисс Мак-Картри, как вы могли подумать такое! Нет, видите ли, я ужасно застенчив… не знаю, возможно, вы это заметили? Поэтому я не осмеливаюсь говорить из опасения показаться смешным.

Иможен поймала мячик на лету.

— Так вы, значит, пишете?

Удар, казалось, совершенно сразил Росса, и хозяйка дома испугалась, как бы он не упал в обморок.

— Вы… вы догадались? — пробормотал Гован.

— Это было нетрудно! — цинично солгала Иможен.

— Наверное, вы считаете меня очень дурно воспитанным?

— Женщину, получившую такого рода признание, обычно не слишком волнует, соответствует оно правилам хорошего тона или нет.

— Тогда… могу ли я надеяться?..

— Дорогой мистер Гован… Прежде чем думать о себе и о своем будущем, я должна выполнить некую миссию…

— Да, верно! Я слышал, вы заняты поисками украденных у вас документов?

— Благодарение Господу! Они снова у меня.

— А, тем лучше! Но вы не боитесь, что их снова похитят?

Мисс Мак-Картри с восхитительной стыдливостью намекнула, что документы в надежном тайнике и, дабы украсть их, врагу придется сначала убить ее, Иможен, а потом еще и раздеть. Такая перспектива, по-видимому, бесконечно взволновала Гована Росса.

— Дорогая мисс Мак-Картри, я не успокоюсь, пока вы не покончите с этими ужасными приключениями. А до тех пор, надеюсь, вы позволите мне стать вашим телохранителем? Хотите, завтра с утра я заеду за вами и мы устроим пикник в скалах Троссакса?

Иможен приняла предложение с восторгом, и они договорились, что Росс наймет машину и заедет за шотландкой в десять утра. Расстались они в самых дружеских отношениях, решив отныне называть друг друга по имени.

Визит мистера Росса и нежное полупризнание вернули Иможен утраченное мужество. Теперь она могла противостоять плохо скрываемой враждебности публики, собравшейся на заседании коронера. Последнее оказалось точным повторением предыдущих слушаний. Корнвей заявил, что покойный Эндрю Линдсей именовался совсем по-другому, был, судя по всему, иностранцем и по приказу свыше должен упокоиться на кладбище Каллендера за общественный счет. Наиболее интересным моментом были показания доктора. От его рассказа о том, что именно произошло с черепом Линдсея, когда мисс Мак-Картри ударила его камнем, по рядам слушателей прокатилась волна ужаса. На Иможен стали смотреть очень косо, и даже слышались весьма резкие замечания на ее счет. Это, однако, не помешало ей дать показания. Потом выступил Герберт Флутипол. Он заявил, что присутствовал при нападении на мисс Мак-Картри, но был слишком далеко, чтобы разглядеть виновника. Тем не менее он, Флутипол, уверен, что именно его крики спасли даме жизнь. Любопытство аудитории вызвал рассказ о том, как, подбирая дубину, он позаботился обернуть руку носовым платком, чтобы не повредить отпечатки пальцев. Но констебль Тайлер немедленно высмеял мирных туристов, слишком увлеченных детективными романами, а потому воображающих себя великими сыщиками. Разумеется, на дубине не обнаружили никаких отпечатков, и красный от смущения Флутипол вернулся на место. Коронер вынес заключение, что мисс Мак-Картри совершила непреднамеренное убийство ради самозащиты, но на сей раз, боясь повредить собственной популярности, поздравлять ее не стал.

Выходя из зала, мэр довольно невежливо заявил Иможен, что, если она вознамерилась разорить муниципальную казну, пусть предупредит сразу — тогда, по крайней мере, они успеют обсудить возможность займа. Зато, вернувшись домой, мисс Мак-Картри получила коробку шоколадных конфет от коронера.

Вечером этого обильного приключениями дня констебль Тайлер по обыкновению метал стрелки в «Гордом горце», как вдруг хозяин заведения, Тед Булит, громко осведомился, почему уже два дня никто не видел его шефа, Арчибальда Мак-Клостоу. Тайлер положил стрелки и, повернувшись к другим игрокам, начал рассказ:

— Представьте себе человека, который терпеть не может никаких осложнений. Он находит прелестный, мирный уголок и надеется спокойно дослужить там до отставки… А теперь вообразите, что в этом тихом городке однажды вечером появляется шотландка с огненной шевелюрой…

Глава IX

Иможен спала плохо. Всю ночь она проворочалась в постели от лихорадочного нетерпения. Шотландке казалось, что утро никогда не настанет и не придет самый важный в ее жизни день, день, когда мисс Мак-Картри должна принять самое важное в своей жизни решение: ответить Говану Россу «да» или «нет». Но имеет ли Иможен право приобщить постороннего к культу Роберта Брюса, сэра Вальтера Скотта и своего отца? Если Гован любит Иможен, ему придется разделить ее вкусы, ибо она ни в коем случае не согласится пожертвовать старыми друзьями ради нового.

Услышав, что миссис Элрой пошла в кухню, мисс Мак-Картри оторвалась от приятных грез.

Мрачный вид старой служанки, ее угрюмое молчание и то, как она сквозь зубы ответила на весьма любезное приветствие Иможен, достаточно красноречиво свидетельствовали, что Розмери по-прежнему разделяет мнение Каллендера о слишком экстравагантном поведении своей подопечной. Но мисс Мак-Картри не могла допустить, чтобы дурное настроение прислуги испортило ей такой прекрасный и долгожданный день. Она позавтракала с большим аппетитом и вернулась к себе в комнату придумывать туалет, в котором строгость, приличествующая безупречной добродетели, сочеталась бы с ноткой непринужденности, располагающей к пылким признаниям и мудрой решимости. Мисс Мак-Картри была готова еще до назначенного срока и, сама не зная зачем, положила в сумочку револьвер.

Ровно в десять часов снизу послышался негромкий сигнал клаксона, и сердце Иможен учащенно забилось. Тотчас же Розмери, не поднимаясь на второй этаж, крикнула:

— Мисс Иможен, вас спрашивает вчерашний господин!

— Иду!

Уходя, мисс Мак-Картри окинула взглядом привычную обстановку комнаты — возможно, по возвращении она станет смотреть на все это другими глазами… Но подойти к Роберту Брюсу, Вальтеру Скотту и отцу Иможен не решилась, ибо в глубине души чувствовала себя почти предательницей.

Шотландка с удовольствием проскользнула бы, не прощаясь с миссис Элрой, но та, как будто угадав намерения хозяйки, стояла на пороге. Очевидно, Розмери не желала упустить ни единой подробности.

— Так вы, значит, уезжаете?

— Да, мы решили позавтракать на природе.

— Вдвоем?

— Да, а что?

— Ничего, но вот что подумал бы капитан, узнав, что его дочь едет за город с мужчиной, не прихватив с собой компаньонку!

Мисс Мак-Картри невольно рассмеялась.

— Вы, кажется, забыли, что мне скоро пятьдесят лет, миссис Элрой?

— Неважно. Девушка есть девушка! И уж во всяком случае, постарайтесь хоть этого привезти обратно живым!

Выпустив эту парфянскую стрелу, очень довольная собой старуха повернулась на каблуках и исчезла на кухне, а слегка сбитая с толку Иможен смотрела ей вслед. Но тут подбежал Гован, радостно бормоча, как он рад провести с ней целый день на свежем воздухе. Такое воодушевление глубоко тронуло мисс Мак-Картри, но она все же не могла не посетовать про себя, что сочетание цветов в одежде ее поклонника изрядно грешит против чувства гармонии. Впрочем, Иможен решила, что, как только они поженятся, уж она привьет Говану хороший вкус.

В Троссаксе, где за каждой скалой ей мерещились лучники Боб Роя, Иможен подумала, что Росс выбрал далеко не лучшее место для ухаживаний. И в самом деле, эта знаменитая местность настраивала скорее на героический лад, нежели располагала к нежностям. Мисс Мак-Картри старалась отогнать наваждение и почувствовать себя женщиной, которой вот-вот предложат руку и сердце, но, невзирая на все усилия, слышала не биение собственного сердца, а далекий галоп конницы Боб Роя.

— Иможен, я хочу еще раз принести вам извинения за Линдсея, вернее, за типа, которого я так звал… Я все же чувствую некоторую ответственность… Мое присутствие рядом было для него в какой-то степени прикрытием. Но, повторяю, это лишь клубное знакомство, как, впрочем, и Аллан Каннингэм.

На сей раз шотландка все же услышала, как затрепетало ее сердце, но постаралась изобразить полное равнодушие.

— Мистер Каннингэм показался мне хорошо воспитанным молодым человеком, — спокойно заметила она.

— Да, по-моему, он джентльмен… Я говорил, что он просил передать вам привет?

— Очень любезно с его стороны. Так он скоро вернется в Каллендер?

— Я думаю, Аллан не замедлит появиться, как только покончит со своей певичкой.

Иможен снова почувствовала уколы ревности.

— Вероятно, очаровательное создание?

— Вот уж не сказал бы! Голос и в самом деле чудесный, но сама девица показалась мне на редкость вульгарной…

Росс вдруг стал Иможен гораздо симпатичнее.

Оставив машину на обочине дороги, Гован прихватил корзинку с провизией, и они отправились бродить среди скал. Очень скоро толстяк вспотел и начал задыхаться, и мисс Мак-Картри подумала, что непременно заставит его по утрам делать хоть несколько гимнастических упражнений. Хуже всего было то, что Росс, полагая, будто он обязан болтать без умолку, то и дело застревал посреди фразы, отчаянно хватая ртом воздух. Шотландка с трудом сдерживала смех, хотя речь шла о предметах вполне серьезных: Гован рассказывал ей о своей жизни. Отца он не знал, и воспитывала его мать, судя по всему, женщина с очень крутым характером, ни разу не позволившая сыну высказать мнение, отличное от ее собственного. Разумеется, о том, чтобы водворить вторую женщину в доме, где желала единолично царить миссис Росс, не могло быть и речи. Из запуганного ребенка получился забитый подросток, потом безвольный мужчина, а затем и старый холостяк, в пятьдесят лет боявшийся мамочки точно так же, как и в два. А в прошлом году миссис Росс неожиданно скончалась, предоставив сына себе самому. И теперь бедняга Гован пребывал в полной растерянности. Короче, мисс Мак-Картри сразу поняла, что, избавившись от рабства, Росс только и мечтает скинуть слишком тяжкое для него бремя свободы. Такого человека проще простого водить за нос, и мисс Мак-Картри, в чьих жилах текла деспотичная кровь капитана индийской армии, с удовольствием представляла себя в роли полновластной хозяйки дома. Да, из Гована Росса получится вполне подходящий для нее муж.

Наконец они добрались до скалы, возвышавшейся над всеми прочими. Иможен вскарабкалась на вершину первой и, протянув руку, одним мощным рывком втащила за собой Росса. Переводя дух, оба оглядели окрестности и сразу пришли к единодушному заключению, что Шотландия — самая красивая на свете страна и только полное отсутствие чувства справедливости мешает иностранцам это признать.

Гован Росс открыл корзину и стал доставать припасы. Сначала — омлет с конфитюром на картонной тарелке, украшенный незабудками, потом салат из сырой моркови и, наконец, главное блюдо — холодный рассыпчатый пудинг, один вид которого заставил бы в ужасе отшатнуться любое человеческое существо, родившееся к югу от Чивиот Холлз. Поистине лишь желудок шотландца способен без особых затруднений переварить это жуткое месиво из потрохов и овсянки! Последним Росс извлек из корзины главное украшение этой импровизированной трапезы — бутылку виски. Для начала Иможен и ее спутник выпили по капельке во славу Шотландии, потом еще по одной за дружбу и по третьей — за поражение врагов мисс Мак-Картри. На высокой скале, овеваемой ароматным ветром вересковых пустошей, Иможен и Гован чувствовали себя почти как Адам и Ева до закрытия земного рая. И Росс, собрав наконец все свое мужество, решился.

— Позвольте мне, дорогая Иможен, признаться, что в вашем обществе я чувствую себя особенно хорошо…

— Вы мне льстите… Гован…

— И что… что… короче говоря, я бы хотел… больше не расставаться с вами…

Мисс Мак-Картри издала тихий грудной смешок, в котором слышались и нежное воркование горлинки, и ласковое подшучивание.

— Уж не следует ли мне из этого заключить, Гован, что вы просите меня стать вашей женой?

— Это мое самое горячее желание!

— Я думаю, мы будем очень счастливы вместе.

— О! О! Дорогая Иможен!

И Росс, как влюбленный юноша, принялся покрывать поцелуями руку мисс Мак-Картри. Иможен хотелось и смеяться, и плакать. В то же время ее охватила великая гордость: никто еще не обручался столь романтическим образом — на скалах Троссакса и без иных свидетелей, кроме неба Шотландии! Оба выпили за будущее счастье, и от виски их охватила легкая эйфория. В нескольких метрах поодаль корявое, но еще крепкое дерево стояло словно часовой, охранявший их от возможного нашествия врагов. Однако Иможен, как истая шотландка, никогда не забывала о практической стороне вопроса.

— В Адмиралтействе мне платят двенадцать фунтов в неделю…

— А я каждую пятницу вечером получаю от «Айрэма и Джорджа» двадцать один фунт.

— Значит, в сумме у нас получится тридцать три…

— По-моему, нам вполне хватит, верно?

— Я тоже так думаю. И мы, разумеется, поселимся у меня, в Челси.

— Я всегда мечтал там жить!

С удовольствием убедившись, что ни одна мелочь не вызывает у них разногласий, Иможен и Гован выпили еще немного за взаимопонимание. Затем они расправились с салатом из сырой моркови, и, прежде чем приняться за пудинг, Росс заметил:

— Если бы вы только захотели, Иможен, мы могли бы стать гораздо богаче и устроиться с большим комфортом… Разве вам бы не понравилось зимой греться на солнышке?

Мисс Мак-Картри подумала, что Гован переносит виски гораздо хуже ее самой.

— И я бы перестала работать в Адмиралтействе?

— Как и я — у «Айрэма и Джорджа»!

— Но каким чудом?

— У вас есть документы, которые стоят очень много денег…

Иможен сочла это довольно тяжеловесной шуткой.

— К несчастью, они принадлежат Англии!

— Но вы же не англичанка, а шотландка!

Мисс Мак-Картри помрачнела — направление разговора нравилось ей все меньше и меньше.

— Когда речь заходит о национальной безопасности, нет больше ни англичан, ни шотландцев, Гован, — очень сухо заметила она.

— Но я уверен, что вы могли бы получить не меньше десяти тысяч фунтов…

В голове Иможен мелькнуло ужасное подозрение: а что если Росс ухаживал за ней лишь в надежде толкнуть на эту гнусную сделку?

— Перестаньте так шутить, Гован, по-моему, это совсем не остроумно!

— Зато я нахожу шутку на редкость забавной.

От внезапно изменившегося тона спутника по позвоночнику мисс Мак-Картри пробежала дрожь. Что все это значит?

— Я не понимаю вашего поведения, Гован, — уже без прежней самоуверенности проговорила она.

— Мне очень жаль, Иможен, но, я думаю, мы уже достаточно позабавились и пора переходить к более серьезным делам.

На глазах перепуганной шотландки Росс вдруг совершенно преобразился. Куда подевался кругленький застенчивый человечек с детски наивным взглядом, красневший из-за каждого пустяка? Перед Иможен сидел, правда, невысокий, но очень крепкий мужчина, и стальной блеск глаз придавал всему его облику некую пугающую монолитность. Чувствуя, что ее охватывает паника, мисс Мак-Картри вскочила.

— Гован Росс, прошу вас немедленно отвезти меня обратно в Каллендер! — крикнула она, стараясь совладать с голосом.

Он тоже встал.

— Не сердитесь, Иможен, а лучше послушайте меня внимательно.

— Если вы опять собираетесь говорить об этом глупом предложении, лучше помолчите, а то…

— А то — что?

— Я заберу обратно данное вам слово!

Гован разразился таким грубым хохотом, что мисс Мак-Картри сразу поняла горькую правду: миссис Росс ей не стать так же, как и миссис Линдсей… Однако, не желая услышать подтверждение своей догадке, Иможен решила прекратить разговор. Вот только, чтобы уйти, ей нужно было пройти мимо Росса!

— Стойте на месте, мисс! Мне нужны документы, и имейте в виду: не отдадите добром — возьму силой!

Иможен с отчаянием поглядела на сумочку с револьвером, но, увы, она лежала за спиной у Росса. Шотландка попыталась хитростью выиграть время.

— А я-то поверила в вашу любовь!

— Нельзя же быть такой дурой! У меня есть дела поважнее, чем нашептывать нежности пожилым шотландкам… И, само собой, я и не думал писать любовную записку, которая так поразила ваше воображение! Вы убили моего старого друга, моего боевого товарища и дорого за это заплатите! Ну, гоните бумаги, или я сам до них доберусь!

Мисс Мак-Картри отступила на самый край площадки, но дальше шел пятиметровый обрыв, и шотландка не решилась спрыгнуть. Сломай она руку или ногу — оказалась бы в полной власти этого бандита! Как сестра Анна на своей башне, Иможен без всякой надежды поглядела вокруг, но ничего утешительного не увидела и поняла, что это конец.

— Ну, пеняйте на себя!

И Гован Росс бросился к Иможен Мак-Картри. Но, очевидно, призрак Боб Роя, витавший в этих краях, не мог допустить, чтобы его далекая праправнучка пала от руки предателя, а потому он устроил так, чтобы подлый негодяй, в нетерпеливом стремлении завладеть бумагами, наступил на омлет с конфитюром, поскользнулся и, упав навзничь, хорошенько треснулся головой о скалу. Иможен охватила жажда мщения, и она всем телом навалилась на грудную клетку поверженного врага. Тот зашипел, как проткнутая шина. Похоже, Гован Росс надолго вышел из строя… И мисс Мак-Картри, сидя на бесчувственном теле противника, с облегчением переводила дух, как вдруг рядом послышался спокойный голос:

— В конце концов, может, вы и впрямь переломали ему все ребра?

Иможен, испуганно вскрикнув, вскочила, готовясь встретить нового врага лицом к лицу. Это, разумеется, был Герберт Флутипол, несомненно явившийся исправить неудачную попытку сообщника, а может, и соперника (в конце концов, кто знает, из какой он разведки?). Флутипол стоял в том месте скалы, где Иможен с Гованом поднялись на вершину. Мисс Мак-Картри сообразила, что теперь вполне может добраться до сумочки, и, не успел противник опомниться, как она уже целилась в него из револьвера.

— Молитесь, проклятый валлиец! — завопила мисс Мак-Картри. — Сейчас вы предстанете перед Богом!

Он мигом поднял руки:

— Не сердитесь, Иможен…

К счастью для Флутипола, пуля пролетела в добрых четырех метрах от его головы и в щепки разбила ветку дерева-часового, которым шотландка любовалась всего несколько минут назад, ветку диаметром по меньшей мере в полдюйма! Валлиец не стал ждать новой пули и задал стрекача, причем полы его пиджака подпрыгивали, как пачка балерины. Иможен выстрелила еще раз, и пуля отбила от скалы громадный кусок. Призрак Боб Роя мог спокойно удалиться!

Грохот привел Росса в сознание, и он со стоном попробовал распрямиться. Но мисс Мак-Картри теперь снова чувствовала себя дочерью доблестных Мак-Грегоров. Она опустилась на колени рядом с противником и как следует стукнула его по голове рукоятью револьвера. Из раны на лбу хлынула кровь, и Гован совершенно утратил интерес к происходящему. Приняв таким образом необходимые меры предосторожности, Иможен стала связывать врага. Не колеблясь ни минуты, она вытащила рубаху Росса из брюк и, оторвав несколько полосок, обзавелась достаточно прочными пеленами. Тщательно скрутив ему руки и ноги, мисс Мак-Картри решила, что, поскольку хорошее воспитание не позволяет ей слушать площадную брань, неплохо бы заткнуть Говану рот. Сказано — сделано. Иможен замотала нижнюю часть лица Росса, заботливо оставив нос открытым. Теперь можно съесть кусочек пудинга и запить добрым глотком виски! Гован уже очнулся и наблюдал эту сцену горящими от ненависти глазами. Мисс Мак-Картри подняла стакан.

— За ваше здоровье, Гован Росс, и будете знать, как нападать на горянок!

Покидая место так и не состоявшегося праздника, Иможен ухватила Росса за шиворот и как мешок с картошкой поволокла к машине, оставленной ими у дороги. Надо полагать, пленник испытал множество на редкость тягостных минут. При этом он так отчаянно извивался, всячески демонстрируя глубокое недовольство столь невежливым обращением со своей особой, что мисс Мак-Картри пришлось сурово предупредить его о возможных последствиях:

— Послушайте, Гован, по-вашему, я делаю это для собственного удовольствия? Напротив, мне ужасно тяжело вас тащить, но, к сожалению, это необходимо. Так что не усложняйте мне работу, иначе придется снова ударить вас по голове револьвером. Ясно? Ну вот и подумайте хорошенько, стоит ли так себя вести!

Фермер Питер Говенан пребывал в замечательном настроении. Он только что съездил в гости к Коллинзам, на чьей единственной дочери, Рут, мечтал жениться. Молодого человека приняли весьма любезно, и он пришел к заключению, что дела идут как нельзя лучше, а их с Рут ждет безоблачное будущее. Полагая, что подобный успех следует отметить, Питер решил съездить в Каллендер и пропустить стаканчик в «Гордом горце». Но в двух километрах от городка он увидел у обочины дороги машину и склонившуюся над мотором женщину. Галантный кавалер, Говенан готов был видеть свою возлюбленную Рут в каждой особе ее пола, а потому сразу затормозил. Он тут же узнал машину Билла Васкотта, владельца гаража из Каллендера, и вежливо предложил услуги высокой рыжеволосой женщине. Почему-то она с первого взгляда показалась Питеру на редкость бойкой особой.

— Что-нибудь не в порядке, мисс?

Иможен озабоченно повернулась к доброму самаритянину:

— Мотор пару раз икнул, и машина остановилась.

Питер льстил себя надеждой, что неплохо разбирается в механике, и очень скоро пришел к выводу, что мотор в полном порядке. Он уже раздумывал, как выйти из положения, не потеряв лица, но вдруг его осенила счастливая мысль проверить уровень горючего. Молодой человек с облегчением вздохнул.

— Вы когда-нибудь слышали, мисс, что эти штуковины работают на бензине?

— Что за странный вопрос, молодой человек!

— О, я сказал это просто потому, что у вас в баке не осталось ни капли этой жидкости.

— Ну и ну!

— А вам далеко ехать?

— Да нет же, всего-навсего до Каллендера!

— В таком случае, я могу вас выручить — у меня есть в запасе пятилитровый бидон.

Говенан сходил за бидоном и заправил машину Иможен. Мисс Мак-Картри рассыпалась в благодарностях и, собираясь расплатиться, открыла сумочку. При виде громадного револьвера Питер едва не подскочил на месте. Теперь ему хотелось только одного: удрать отсюда как можно быстрее! Он проклял рыцарский порыв, побудивший его броситься на помощь такой опасной женщине. Когда мисс Мак-Картри отдала деньги за бензин, молодой человек пробормотал «спасибо» и торопливо пошел к своей машине. Только тут он заметил на заднем сиденье автомобиля Иможен окровавленного и скрученного в бараний рог мужчину. У Питера едва не подкосились ноги. На долю секунды он задумался, как поступить. Не будь у той рыжей пистолета, Говенан попытался бы спасти несчастного, но при нынешнем раскладе самое разумное — как можно скорее добраться до полицейского участка в Каллендере. Питер заставил себя спокойно сесть в машину, мягко тронуться с места и, проезжая мимо, вежливо помахать рукой Иможен. Лишь увидев в зеркальце, что ужасная женщина больше не обращает на него внимания, молодой человек изо всех сил нажал на газ, и машина рванула прочь. Мисс Мак-Картри опустила капот и, с удивлением обнаружив, что ее спаситель под жалобный стон покрышек уже исчезает за поворотом, покачала головой: нынешняя молодежь порой ведет себя очень странно.

Смирившись с неизбежным, после недельной борьбы Арчибальд Мак-Клостоу решил отказаться от бесплодных попыток совладать с «черными». Но самолюбие его жестоко страдало. Трагическим жестом сержант указал на шахматную доску, на которой в очередной раз были в безукоризненном порядке расставлены черные и белые фигуры.

— Как, по-вашему, Сэмюель, можно ли вообще сделать «черным» мат в три хода? — спросил Арчи, и констебль уловил в его голосе всю горечь побежденного воина.

Тайлер погрузился в изучение предложенной проблемы, но не успел высказать свое мнение, ибо у полицейского участка под бешеный скрип тормозов остановилась машина, а долю секунды спустя в кабинет Арчи как бешеный ворвался Питер Говенан.

— Шеф! Шеф!.. — вопил он.

И, не в силах сказать больше ни слова, молодой человек упал на стул — очевидно, потрясение было слишком сильным. Полицейские переглянулись, не понимая толком, то ли парень пьян, то ли это дурацкий розыгрыш. Мак-Клостоу ухватил Питера за плечи и хорошенько встряхнул.

— Ну, что на вас нашло, мой мальчик? Вы хоть понимаете, где находитесь?

— Ох, если б вы только знали, шеф…

— Что?

— Эта женщина…

Полицейские опять невольно переглянулись, ибо с тех пор как они поближе узнали мисс Мак-Картри, слово «женщина» означало для обоих неминуемую катастрофу.

— Да соберетесь вы когда-нибудь рассказать, в чем дело?

— Она прячет в сумочке пистолет! Я его заметил, когда она расплачивалась! И еще тот тип, весь в крови, связанный и с кляпом во рту… Она забыла налить в бак бензин, иначе я бы ничего не заметил…

— Я не раз слышал, что безумие заразительно, — спокойно проговорил Арчибальд Мак-Клостоу. — И вот вам пример, Тайлер. Достаточно было этой рыжей чертовке появиться в наших краях, как все стали свихиваться один за другим…

Питер вскочил.

— Да, она и впрямь рыжая! Я даже подумал сначала о сестре пастора…

Тайлеру удалось немного успокоить молодого человека, и тот в конце концов почти связно рассказал о встрече с Иможен.

— Мы хорошо знаем вашу незнакомку, — с отвращением проговорил сержант. — Это мисс Мак-Картри.

— Та, которая…

— Да, она самая.

— И вы даже не попытаетесь спасти несчастного?

— Успокойтесь, молодой человек, мисс Мак-Картри имеет обыкновение приносить добычу нам… Впрочем, судите сами — вот и она!

И глазам обалдевшего Питера предстала Иможен.

— У меня для вас кое-что есть, Тайлер, — сказала она констеблю. — Там, в машине…

Арчибальд подмигнул молодому фермеру:

— Ну, что я вам говорил? А теперь — брысь отсюда!

Говенан попробовал было схитрить и остаться. Ему страшно хотелось поглядеть, что будет дальше, но Мак-Клостоу без колебаний выставил парня за дверь.

Зато Иможен пришлось ждать, пока за Гованом Россом приедут полицейские из Эдинбурга. Арчибальд, как того требовали правила, сразу позвонил в управление сообщить о новом подвиге мисс Мак-Картри и с раздражением узнал, что начальство уже в курсе (каким чудом — Мак-Клостоу не понимал, и это-то злило его больше всего) и что за преступником уже выехала машина. Совершенно деморализованный Гован Росс настолько утратил всякую волю к сопротивлению, что сразу во всем признался. И лишь когда его уводили полицейские из Эдинбурга, Росс позволил себе гневный выпад: остановившись перед мисс Мак-Картри, он весьма невежливо обозвал ее стервой. И в наступившей тишине громко и отчетливо послышалась реплика Арчибальда Мак-Клостоу:

— Порой и бандиты отличаются наблюдательностью…

Иможен, бросив на него испепеляющий взгляд, вышла из участка. При виде ее уже собравшиеся на тротуаре зеваки беззвучно расступились, и это молчание ранило шотландку больнее, чем самая грубая ругань. Что она им всем сделала? Неужели не понимают, что это ради них Иможен рискует жизнью? Вот она, неблагодарность толпы… Миссис Элрой, по-видимому, ожидала возвращения хозяйки.

— Вы вернулись, миссис Элрой?

— Да, мисс Мак-Картри, вернулась, но только для того, чтобы сказать о своем уходе.

— Вы уходите?

— Я вас предупреждала! Узнав о том, как вы поступили с тем мужчиной в Трассаксе…

— Но это же преступник!

— Моя мать говорила: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты»… Если бы покойный капитан узнал…

— Если бы покойный капитан узнал, что идиотка вроде вас вмешивается не в свое дело да еще позволяет себе рассуждать о том, в чем абсолютно ничего не смыслит, он бы восстал из гроба и хорошенько пнул ее в задницу!

Миссис Элрой чуть не подавилась вставной челюстью. Впервые за семьдесят лет с ней посмели разговаривать подобным тоном! Розмери хотела было дать отпор, но, поглядев на Иможен, раздумала.

— Вы мне должны два фунта и шесть пенсов, — только и сказала она.

Мисс Мак-Картри пошарила в сумочке.

— Вот они, а теперь — убирайтесь!

— Еще бы я осталась в доме такой особы!

После того как миссис Элрой ушла, вконец измотанная Иможен ушла плакать к себе в комнату. Сейчас ее не успокаивало даже привычное трио покровителей — Роберта Брюса, Вальтера Скотта и отца. Да и что могли противопоставить злобе живых бесплотные тени? Шотландка едва не впала в отчаяние, как вдруг в беспросветном мраке мелькнула мысль, наполнившая ее сознание самым нежным, теплым и бодрящим светом: если ни Линдсей, ни Росс не писали любовного письма, это мог сделать лишь Аллан Каннингэм!.. Аллан, милый Аллан, стоило только подумать о нем, и мисс Мак-Картри чувствовала себя юной Джульеттой… Правда, она годилась скорее в тетушки своему Ромео, нежели в возлюбленные, и это соображение несколько охлаждало пыл дочери капитана индийской армии. Однако она уговаривала себя, что для сердца возраст не имеет значения, тем более если это сердце так и осталось невостребованным. Наверное, Аллан пережил какую-то трагедию и теперь ищет подругу, которая была бы для него и матерью, и сестрой, и возлюбленной одновременно. Мисс Мак-Картри считала, что вполне способна сыграть все эти роли. Бедняжка, как он, должно быть, скучает среди всех этих певичек и танцовщиц в «Розе без шипов»! И, наверное, думает, будто о нем забыли? Безумец!.. А как он будет гордиться своей Иможен, узнав, сколь ловко она разоблачила двух шпионов, которых сам Аллан наивно считал друзьями! Пока сэр Генри Уордлоу не вернулся в «Торфяники», мисс Мак-Картри сочла, что заботу о ее безопасности должен взять на себя тот, кто со временем станет ее естественным покровителем: Аллан Каннингэм. Поэтому шотландка тут же решила написать письмо и позвать на помощь. И она сочинила очень милую записку, в которой, не отступая, разумеется, от целомудренной сдержанности (молодой человек не преминет ее оценить), все же намекала, что ему не стоит терять надежду, поскольку его мечты, возможно, сбудутся даже раньше, чем он думает…

Поставив точку в конце этого первого в своей жизни любовного письма, Иможен вдруг сообразила, что не знает точного адреса своего Ромео. Но такой пустяк не мог остановить мисс Мак-Картри: как все влюбленные, она полагала, что мир не без добрых людей и о ее любви позаботятся, а потому взяла чистый конверт и крупным угловатым почерком написала: «Эдинбург, кабаре «Роза без шипов», Аллану Каннингэму. Поручаю заботам почтальона».

И мисс Мак-Картри, снова уверовав в себя, твердым шагом отправилась на почту, а вернувшись, обнаружила в саду Нэнси Нэнкетт.

Глава X

Иможен отличалась большой сдержанностью во всем, что касается проявлений чувств, но на сей раз, едва справившись с первым удивлением, открыла подруге объятия и пылко расцеловала ее, прежде чем отвести в дом. Готовя легкий обед, она с любопытством расспрашивала Нэнси.

— Каким чудом вы оказались в Каллендере, дорогая Нэнси?

— Из-за ваших писем…

— Из-за моих писем?

— Ну да! Они меня так напугали! Вы писали о нападениях на вас, о каких-то мужчинах, которых вы убили с поразительным хладнокровием! Вот я и подумала, что вас больше нельзя надолго оставлять одну… Дженис Левис уступила мне свою очередь в отпуск, я села в первый же поезд на Каллендер — и вот я здесь!

Иможен поставила перед ней тарелку порриджа.

— Нэнси, я никогда не забуду, что вы для меня сделали! — дрожащим от волнения голосом проговорила она.

— Ну, вы ведь всегда стояли за меня горой, Иможен!

— Это еще не повод тратить на меня отпуск!

— Не беспокойтесь, Иможен, я твердо намерена просить вас показать мне Горную Страну, так что отпуск не пострадает.

— Обещаю вам, Нэнси, что, как только закончу миссию (а осталось совсем немного), я стану вашим экскурсоводом, и, вернувшись в Лондон, вы будете знать наши края не хуже любого горца!

Как только они перешли в гостиную, Иможен, несмотря на возражения Нэнси, открыла бутылку виски, заявив, что из-за последних приключений несколько утратила вкус к вечернему чаю, а портвейн для человека, то и дело играющего со смертью, по правде говоря, пресноват. Эти слова произвели на мисс Нэнкетт такое впечатление, что она больше не решилась спорить.

До поздней ночи шотландка рассказывала подруге обо всем, что случилось с тех пор, как она уехала из Лондона. Решив, что теперь, когда сэр Генри Уордлоу вот-вот вернется, уже нет особых причин держать все в полной тайне, мисс Мак-Картри рассказала Нэнси о поручении сэра Дэвида и о том, что теперь носит драгоценные бумаги при себе. Мисс Нэнкетт в отличие от подруги не напоминала всегда готовую к бою амазонку. Рассказ ее так напугал и взволновал, что, несмотря на легкое отвращение к виски, она то и дело подносила рюмку к губам. Наконец Иможен предложила ей высказать свое мнение. Нэнси заявила, что, очевидно, безжалостные враги мисс Мак-Картри (особенно тот голубоглазый тип с тюленьими усами) не отступятся до той решающей минуты, когда им волей-неволей придется признать поражение. А раз полицейские Каллендера никуда не годятся, то не подсказывает ли элементарный здравый смысл, что надо бы попросить подкрепления из Лондона? Вот тут-то Иможен и призналась, что ждет Аллана Каннингэма, и рассказала о любовных переживаниях, так тесно сплетавшихся с ее героической деятельностью. Эта сторона вопроса заинтересовала Нэнси гораздо больше. Иможен подробно описала, каким образом обнаружила в сумочке любовную записку (она даже не поленилась достать письмо из шкафа и, в подтверждение своих слов, показать Нэнси), как сначала, из осторожности, решила, что автор — Эндрю Линдсей или Гован Росс, и лишь потом, когда два члена троицы отпали, пришла к выводу, что это Аллан Каннингэм любит ее и не решается открыть свои чувства иначе, как в такой деликатной манере. По просьбе мисс Нэнкетт Иможен набросала восторженный и такой точный портрет Аллана, что подруга не могла скрыть удивление.

— Но… он, кажется, совсем молод? — невольно вырвалось у нее.

Иможен покраснела.

— Знаете, ему все же около сорока…

— Но сорока еще нет?

— Пожалуй… О, я догадываюсь, о чем вы думаете…

— Уверяю вас…

— Да, да, и это вполне естественно! Каким образом молодой человек мог увлечься уже далеко не юной женщиной!?! Как вы понимаете, я тоже задавала себе этот вопрос. Однако любовь порой выбирает причудливые тропы, и, благодаренье Богу, возможно, на свете еще есть мужчины, более чувствительные к внутреннему совершенству, нежели к внешнему… Впрочем, Аллан так давно возится с певичками, что ему наверняка уже осточертели безмозглые красотки… А кроме того, против очевидности не попрешь, так что нет смысла ломать голову.

Утро уже почти миновало, когда Иможен приготовила завтрак и на подносе отнесла гостье. Та приняла его с благодарностью и легким смущением. Пока Нэнси ела, мисс Мак-Картри, устроившись у изголовья постели, рассказывала о придуманной ею программе на день. Главным образом Иможен собиралась показать подруге места своей боевой славы. Однако объяснения прервал звонок — кто-то твердой рукой дергал колокольчик у калитки. Мисс Мак-Картри вскочила на ноги:

— Это Аллан!

И, подбежав к зеркалу (чем немало позабавила и умилила Нэнси), шотландка бросилась открывать.

— Я ужасно смешна, верно? — крикнула она на бегу.

Мисс Нэнкетт рассмеялась.

— Нет, просто вы влюблены, моя дорогая!

Но это оказался не Аллан — разочарованному взору мисс Мак-Картри предстал констебль Тайлер.

— Что вам надо? — весьма нелюбезно осведомилась Иможен.

— Прошу прощения за беспокойство, мисс, но я пришел к вам не совсем официально…

— И зачем?

— По просьбе сержанта…

— Ну?

— Дело вот в чем… у шефа сегодня выходной… и он хотел бы половить рыбу…

— А мне какое дело, поедет Арчибальд Мак-Клостоу на рыбалку или нет? Да пусть отправляется хоть к самому дьяволу! Я полагаю, ему не требуется мое разрешение?

— В какой-то мере, мисс… Шефу хотелось бы знать, намерены ли вы сегодня продолжать опустошения… Тогда, как вы понимаете, он останется в участке ждать трупов…

— Сэмюель Тайлер, вы что, уже с утра пьяны? Или Арчибальд Мак-Клостоу совсем идиот? А может, вы просто издеваетесь надо мной?

— Не сердитесь, Иможен, и…

— Прочь отсюда, Тайлер, пока я и вправду не разозлилась, и передайте сержанту, что он самый тупой кретин во всей Шотландии!

И, подведя таким образом итог разговору, мисс Мак-Картри повернулась спиной к озадаченному констеблю.

Нэнси надела фартук и принялась помогать Иможен по хозяйству. Обе дамы бодро орудовали тряпками и вениками, что не мешало им разговаривать, причем главную роль играла, разумеется, мисс Мак-Картри — накануне она далеко не все успела рассказать подруге. Так, в хлопотах и разговорах, прошло время до полудня. Потом они отправились на кухню готовить простой, но достаточно плотный обед: как-никак им предстояла долгая прогулка по окрестностям Каллендера. Иможен чистила лук, когда в калитку сада неожиданно постучали. Она вытерла тыльной стороной кисти распухшие от слез глаза и сняла фартук.

— Надеюсь, это не Алан! Видок у меня сейчас…

Но это был он. Увидев мисс Мак-Картри, молодой человек бросился навстречу и схватил ее за руки.

— Я очень спешил… Но вы, кажется, плачете?

— Я чистила лук.

Столь прозаический ответ несколько подпортил романтический порыв Аллана, и на мгновение молодой человек совсем растерялся, но Иможен поспешила на помощь:

— Входите скорее, дорогой Аллан! Я уверена, что теперь, когда вы здесь, моим несчастьям конец!

— Во всяком случае, я твердо намерен вас защищать и живейшим образом посоветовал бы тем, кто вам докучает, держаться подальше. Не в моих привычках позволять кому-либо отравлять жизнь человеку, которого я… который мне… Короче говоря, вы ведь понимаете, что я имею в виду?

— Да, Аллан…

Шотландка вложила в этот коротенький ответ все чувства, на какие только была способна. Они вместе пошли на кухню. Нэнси встала.

— Дорогая Нэнси, позвольте представить вам Аллана Каннингэма… Аллан, это Нэнси Нэнкетт, она тоже приехала мне помогать.

— Мистер Каннингэм, Иможен много говорила о вас…

— Весьма польщен, мисс… Надеюсь, вы не услышали ничего особенно дурного?

— О нет, скорее, наоборот!

Иможен покраснела.

— Прошу вас, Нэнси, замолчите… А вы, Аллан, уж будьте любезны, расскажите мне, по каким таким причинам вы бросили меня, едва приехав в Каллендер?

— Избавьте меня от необходимости отвечать, Иможен… Честно говоря, прочитав ваше такое доверчивое, такое теплое письмо, я надеялся, что вы… поняли истинные причины моего… бегства?

Мисс Мак-Картри не знала, смеяться ей или плакать.

— Кто бы мог подумать, Нэнси, что такой большой мальчик настолько застенчив?

— В самом деле… Ну что ж, в наказание мистер Каннингэм поможет нам готовить!

— С удовольствием!

Занимаясь стряпней (один чистил овощи, другой резал мясо, третий накрывал на стол), обитатели старого дома вели оживленный разговор. Впрочем, Нэнси очень скоро вышла из игры. Узнав о покушениях Линдсея и Росса, Аллан не мог сдержать возмущение и пару раз довольно грубо выругался, но, правда, тут же попросил у дам прощения. По мнению молодого человека, клубные знакомые решили использовать его как прикрытие. Аллан собирался по делам в Эдинбург, и, когда Линдсей заговорил о поездке в Шотландию, с восторгом принял предложение отдохнуть вместе: он ведь тоже заядлый рыболов. А потом, познакомившись в поезде с Иможен и решив, что ей гораздо симпатичнее Линдсей, Аллан воспользовался звонком из Эдинбурга, чтобы отойти в сторонку. Иможен, искренне забыв о матримониальных планах насчет Линдсея и Росса, заявила, что Эндрю ее нисколько не интересовал. Молодой человек расцвел от удовольствия.

— Но я все же кое-чего не понимаю, Иможен… — наконец проговорил он. — Зачем этой парочке непременно понадобилось ехать в Каллендер? Почему они с таким ожесточением вас преследовали и даже пытались убить?

Мисс Мак-Картри колебалась всего несколько секунд. Считая, что не вправе утаивать от будущего мужа правду, она поведала ему о своей миссии и о том, что благодаря скорому приезду сэра Генри Уордлоу дело близится к развязке. Потрясенный Каннингэм едва верил собственным ушам, а потом с чисто юношеским пылом заявил, что Иможен — самая удивительная женщина, какую он когда-либо встречал. Нэнси поддержала молодого человека, и покрасневшая от счастья мисс Мак-Картри, чтобы скрыть смущение, побежала за виски.

После обеда (Аллан признался, что в жизни не ел ничего вкуснее) трое друзей отправились на прогулку. Предварительно они решили, что Каннингэм тоже поселится в доме — присутствие Нэнси спасало приличия.

Когда они зашли в «Гордого горца» выпить чаю, Аллан Каннингэм, по описанию Иможен, сразу узнал Герберта Флутипола. Валлиец что-то спокойно жевал в дальнем углу зала и, по-видимому, не обращал ни на кого внимания. Тед Булит, разливавший по кружкам пиво, радостно приветствовал Иможен и немедленно послал Томаса принять заказ. Мисс Мак-Картри устроилась так, чтобы видеть Герберта Флутипола: под защитой Аллана она чувствовала себя очень храброй. Для начала она отпустила несколько весьма нелестных замечаний в адрес валлийцев, потом посмеялась над любителями носить слишком длинные усы. Каннингэм с удовольствием поддержал разговор, зато Нэнси, вне себя от смущения, умоляла их прекратить. Герберт Флутипол вскинул голубые глаза и стал пристально смотреть на обоих насмешников… Те попытались было продолжать в том же духе, но тяжелый взгляд валлийца портил все удовольствие. Наконец Аллан встал и двинулся к столику Флутипола.

— Мне не нравится, как вы нас разглядываете, сэр…

В зале мгновенно наступила тишина, а Тед Булит, вытирая руки, поспешно вышел из-за стойки.

— Не нравится — пересядьте.

Шотландцы привыкли к бурному кипению страстей, и невозмутимое спокойствие Флутипола по контрасту выглядело жестоким оскорблением. Почувствовав это, посетители «Гордого горца» уставились на противников и уже не отводили от них глаз, а официант Томас подошел к телефону, готовясь в случае неприятностей сразу позвать на подмогу Сэмюеля Тайлера. Тед Булит попробовал вмешаться:

— Джентльмены! Не забывайте, что здесь дамы…

— Именно поэтому я не могу допустить, чтобы этот тип так по-хамски себя вел! — хмыкнул Каннингэм.

Герберт тяжело вздохнул.

— Вы, кажется, хватили лишку?

— Я? Ну и наглость! Встаньте-ка, и я вам покажу, что с координацией движений у меня все в порядке!

— Пожалуйста, если вы так настаиваете… Но, по-моему, это ужасно глупо…

Валлиец тяжело поднялся на ноги. Присутствующие сразу решили, что шансы у двух противников удручающе неравны, и внезапно прониклись острой неприязнью к Аллану. Тед Булит, сообразив, что его миротворческие усилия ни к чему не привели, подал условленный сигнал Томасу, и тот потихоньку набрал номер полицейского участка, а потом начал отодвигать столы и стулья, чтобы освободить врагам место. По правде говоря, Каннингэм не слишком гордился собой: хорошенький подвиг — лупить толстого, рыхлого старика! Не будь здесь женщин, он бы пошел на попятную, но теперь уже не мог отступить. Флутипол, аккуратно положив на стол шляпу, поглядел на Аллана — тот возвышался над ним почти на голову.

— Ну?

— Если хотите избежать трепки, извинитесь перед дамами!

— Предпочитаю трепку!

Спокойствие и твердость валлийца произвели на окружающих такое благоприятное впечатление, что теперь почти все симпатии были на его стороне.

— Так пеняйте на себя!

Аллан приподнялся на цыпочки и, сделав два-три обманных движения, нанес короткий удар левой рукой. Целился он в переносицу, полагая, что боль и вид крови мигом урезонят противника. Но кулак Каннингэма не коснулся лица Флутипола, а то, что за этим последовало, так и осталось для молодого человека тайной. Придя в себя, он обнаружил, что лежит на спине, а все тело мучительно ноет — похоже, Аллан каким-то образом перелетел через валлийца и тяжело грохнулся об пол. Приятели Теда Булита разразились громким «ура!», а Иможен, спеша на помощь своему поверженному рыцарю, как фурия налетела на Флутипола, который, по-видимому, вовсе не думал продолжать сражение. Но, услышав чей-то суровый голос, все застыли на месте.

— Ну, что еще такое?

В дверном проеме высилась внушительная фигура Сэмюеля Тайлера. При виде Иможен констебль вздохнул.

— Мне следовало бы сразу догадаться…

Появление стража порядка сразу успокоило кипение страстей. Посетители снова уселись за столики, и, поскольку никто не подавал жалобы, констебль согласился выпить стаканчик, предложенный ему Тедом Булитом в награду за беспокойство. Мисс Мак-Картри и ее друзья при общем неприязненном молчании покинули «Гордого горца», и шотландка с грустью подумала, что продолжает наживать в Каллендере врагов.

Когда они добрались до дома, Нэнси сказала, что ее слишком напугало происшествие, и попросила разрешения лечь спать без ужина. Иможен отпустила ее, пообещав принести чашку чая. Она очень любила девушку, но сейчас гораздо больше беспокоилась о здоровье Аллана. Заставив молодого человека проглотить изрядную порцию виски, мисс Мак-Картри осведомилась, как он себя чувствует и не болит ли у него что-нибудь.

— Нет, ничего, кроме самолюбия, дорогая Иможен… Так опозориться у вас на глазах! Никогда себе этого не прощу!

— Не болтайте чепухи, дорогой друг!

— Этот тип казался ужасным размазней… Откуда я мог знать, что он так здорово владеет дзюдо?!

— Разумеется, Аллан! И только трус способен пользоваться подобными приемами!

— Вы и вправду на меня не сердитесь, дорогая Иможен?

Растроганная мисс Мак-Картри погладила молодого человека по щеке.

— Аллан… Я никогда не забуду, что ради меня вы рисковали жизнью… Но сейчас мне надо отнести чаю бедняжке Нэнси. Расслабьтесь и отдохните. Я скоро вернусь.

Мисс Нэнкетт слишком разнервничалась, чтобы уснуть. Ее лихорадочное возбуждение встревожило шотландку, и она подумала, не разумнее ли вызвать врача. Однако Нэнси, узнав о ее намерениях, резко воспротивилась. Девушка сказала, что волнуется только потому, что до нее наконец дошло, какой опасности подвергается Иможен. Сама Нэнси еще не скоро забудет мрачный взгляд этого ужасного валлийца! Она нисколько не сомневалась, что он без колебаний убьет Иможен, лишь бы завладеть документами, и дрожала от страха за подругу. Мисс Мак-Картри еще никто никогда не выказывал такого участия, и, вне себя от смущения, она с трудом сдерживала слезы.

— Я обещаю вам вести себя очень осторожно, дорогая Нэнси!

— Этого мало, Иможен… Мы не может все время быть рядом с вами, а я чувствую, как это чудовище бродит вокруг, выжидая удобного момента!

В голосе Нэнси звучала такая убежденность, что мисс Мак-Картри невольно прониклась ее тревогой.

— Дорогая моя, не могу же я ускорить возвращение сэра Генри!

— Зато, быть может, стоит подыскать другой тайник? Это избавило бы вас от необходимости таскать документы при себе!

— Я не знаю ничего надежнее!

— Но, послушайте, это ведь так опасно!

— Тем хуже.

— Не говорите так, Иможен, вы сводите меня с ума… Вот что, а почему бы вам не доверить бумаги мистеру Каннингэму?

— Аллану?

— Вы ведь ему доверяете, правда?

— Разумеется, но не могу же я подставить Аллана под удар вместо себя!

— А кто об этом узнает? Наоборот, отдать бумаги мистеру Каннингэму — самый надежный способ уберечь их от этого гнусного типа! И я уверена, что мистер Каннингэм будет глубоко тронут таким знаком доверия…

Последний аргумент открывал перед мисс Мак-Картри весьма заманчивые перспективы. Поистине, вручив Аллану свою честь, Иможен сделает тем самым нежнейшее признание, и, возможно, тогда молодой человек решится сказать слова, которых она так ждет…

— Вы, несомненно, правы, Нэнси… Я подумаю…

Каннингэм по-прежнему сидел в гостиной. Виски мисс Мак-Картри, несомненно, пришлось ему по вкусу. Как только она вошла, молодой человек вскочил и продолжал стоять, пока Иможен не опустилась в кресло напротив.

— Как себя чувствует мисс Нэнси?

— Лучше… Бедная девочка тревожится за меня. Боится, что на меня снова нападут и отнимут планы «Кэмпбелл-семьсот семьдесят семь», а потому даже уговаривала отдать пакет вам.

— Блестящая мысль! Клянусь, что уж у меня его точно никто не отнимет!

— Не сомневаюсь, Аллан… но вы ведь должны понимать, что эти бумаги доверили мне… и я не могу передать их постороннему.

— Разве я для вас посторонний, Иможен?

— Нет, конечно, но…

Молодой человек быстро схватил ее за руки.

— Иможен… пора открыть вам всю правду… Вы ведь догадались, какие чувства я к вам питаю, да? Я не осмелился подписать то письмо… Но, быть может, теперь вы позволите мне сделать признание, на которое я так долго не решался?

— Про… прошу вас…

— Иможен, я люблю вас… Хотите стать моей женой?

Шотландка вскрикнула, как раненая птичка.

— Я рассердил вас? Вы мне отказываете?

— Нет-нет, Аллан… но… я старше вас… на много лет…

— И что с того? Любовь не обращает внимания на возраст… У вас сердце двадцатилетней девушки! Гораздо моложе моего… Скажите «да», Иможен! И вы сделаете меня счастливейшим из людей!

— Подождите… подождите минутку… я…

Мисс Мак-Картри вскочила и, выбежав на кухню, поспешно заперла за собой дверь. Потом она выпила стакан холодной воды, расстегнула платье, достала драгоценный пакет и, снова застегнувшись, вернулась в гостиную.

— Вот документы, которые едва не стоили мне жизни, Аллан… То, что я отдаю их вам, — знак наивысшего доверия… Но раз мы поженимся и будем делить горе и радость, вполне справедливо уже сейчас нести бремя ответственности вдвоем.

Каннингэм положил конверт в карман.

— Иможен, пока я жив, они его не получат!

— Им придется убить и меня вместе с вами, дорогой Аллан!

Романтический порыв вознес обоих на такую высоту, что теперь они смущенно переминались с ноги на ногу, не зная толком ни что говорить, ни что делать. Наконец, поборов стыдливость, мисс Мак-Картри проговорила:

— Разве обычай не требует, чтобы жених поцеловал невесту?

— Я не осмеливался…

Каннингэм заключил Иможен в объятия, и она протянула губы, надеясь насладиться первым в жизни поцелуем, но Аллан чмокнул ее в лоб. И шотландка подумала, что ее милый и в самом деле слишком робок.

Перед сном Иможен решила выпить чашечку чаю, и Аллан побежал на кухню. Вернувшись, он заявил, что теперь каждый вечер будет сам готовить ей чай. Такая забота слишком тронула мисс Мак-Картри, и она не посмела сказать жениху, что чай у него получился очень неважный — и горьковат, и сахар он явно забыл положить. Наверное, от волнения, решила она.

Скоро Иможен погрузилась в блаженное тепло, перед глазами замелькали приятные видения, и она поняла, что засыпает. Шотландка попыталась бороться со сном, но усталость одержала верх над ее волей. Иможен распрощалась с Алланом и, еле передвигая ноги, стала подниматься по лестнице. Проходя мимо комнаты Нэнси, она хотела было заглянуть к девушке и рассказать об их с Алланом обручении, но сил не хватило. Даже раздевалась она бесконечно долго, то и дело впадая в сонное оцепенение и лишь с величайшим трудом возвращаясь к действительности. Наконец мисс Мак-Картри натянула ночную рубашку и упала на кровать. Последнее, что она успела заметить, — это шум ветра, налетевшего с вересковых пустошей. И в его завываниях Иможен явственно расслышала звуки «Свадебного марша» Мендельсона.

Глава XI

Пробудившись, мисс Мак-Картри чувствовала себя так, будто провела бессонную ночь в переполненном вагоне, пассажиры которого твердо решили скорее наглотаться всевозможных микробов, чем открыть окно хотя бы на миллиметр. Распухший язык едва ворочался во рту, в горле пересохло, а голову железным обручем сдавила невыносимая мигрень. Иможен попробовала вспомнить, что она пила, но так ничего и не припомнила, кроме чая… Неужто она заболеет именно теперь, когда в доме ее жених? Столь отвратительная мысль быстро вернула шотландке прежнюю энергию. Мисс Мак-Картри вскочила с кровати, но перед глазами все поплыло, и она чуть не упала. Звать на помощь Иможен не посмела, понимая, что первым прибежит Аллан, а показываться ему на глаза в таком виде она не хотела. Цепляясь за кровать, за стол, за спинку кресла, шотландка кое-как добралась до шкафа, где на случай недомогания всегда стояла бутылка виски. Иможен отвинтила крышку и прямо из горлышка отхлебнула большой глоток. Сначала ей показалось, будто в горло льется раскаленная лава, но уже в следующую секунду все ее существо окутало блаженное тепло. Старое доброе виски!.. С умилением глядя на спасительную бутылку, мисс Мак-Картри едва не запела песнь Роберта Брюса, но, поразмыслив, решила, что рискует разбудить Аллана, а он, быть может, не оценит ее искусства в такой ранний час.

В доме царила полная тишина. Должно быть, гости еще спали. Иможен собиралась снова скользнуть под одеяло, но внезапно почувствовала странную необъяснимую тревогу. В ее привычном мирке что-то было явно не так. Мисс Мак-Картри стала раздумывать, в чем же дело, и вдруг до нее дошло, что мертвая тишина совсем не вяжется с ярким дневным светом. В легкой тревоге шотландка поглядела на часы, потом недоверчиво поднесла их к уху. Равномерное тиканье убеждало, что механизм в полном порядке, меж тем стрелки показывали половину двенадцатого! Еще ни разу в жизни Иможен так долго не валялась в постели! Что подумают Аллан и Нэнси? Но почему в доме не слышно ни единого шороха?

Стыдясь столь несвойственного ей приступа лени, Иможен быстро надела халат и со всяческими предосторожностями выскользнула из комнаты. В ванной она облегченно перевела дух. Несмотря на поздний час, мисс Мак-Картри дольше обычного приводила себя в порядок, ибо хотела предстать перед женихом в самом выгодном свете. Увидев в зеркале четко обозначившиеся морщины, Иможен пришла в ужас, тем более что очень отчетливо представляла себе молодое и гладкое лицо Аллана. Решительно, приходилось признать, что утро начинается довольно скверно, если, конечно, полдень можно назвать утром…

Покончив с умыванием, шотландка выбрала самое красивое платье и постучала в дверь Нэнси. Никто не отозвался, и мисс Мак-Картри вошла. Пусто. В комнате Каннингэма тоже не было ни души. Иможен вышла в сад и позвала:

— Ал-лан! Нэн-си!

Никакого ответа. Немного удивленная мисс Мак-Картри отправилась на кухню. Вероятно зная, что она спит, и не желая нарушать благотворный отдых после всех пережитых за последние дни тревог, Нэнси и Аллан пошли гулять. И правильно сделали! В наказание за слишком долгое бездействие шотландка приговорила себя к каторжным работам на кухне. Великолепный обед будет для друзей самым приятным сюрпризом, а для нее, Иможен, лучшим способом заслужить прощение. Мисс Мак-Картри достала тетрадь с рецептами и принялась готовить огромный сливовый торт, который она решила подать после «бабл и сквик»[15] и бараньей лопатки (к счастью, мясник, мистер Хэчмори, уже выполнил заказ и прислал баранину на дом). Обед, конечно, получится малость тяжеловат, но шотландские желудки не реагируют на подобные пустяки.

К двум часам Иможен покончила с готовкой, правда, теперь волосы ее торчали в разные стороны, а по лбу стекали струйки пота. Но ни Аллан, ни Нэнси по-прежнему не подавали признаков жизни, и теперь мисс Мак-Картри начала тревожиться. Не обращая внимания на то, что торт обугливается, баранья лопатка пересыхает, а «бабл и сквик» уже превратился в бесформенную массу, Иможен решила накинуть еще полчаса. Теперь она больше не сомневалась, что на Аллана напали и отняли документы. И зачем только она согласилась с предложением Нэнси? А кстати, что с ней? Шотландке стало стыдно. До сих пор она нисколько не думала о судьбе бедняжки мисс Нэнкетт… В четверть четвертого мисс Мак-Картри решилась на очень трудный для нее шаг, но она чувствовала себя не вправе и дальше увиливать от правды…

У Арчибальда Мак-Клостоу оставалось всего двадцать четыре часа на то, чтобы отправить в «Таймс» свое решение шахматной задачи. В очередной раз расставив фигуры на доске, он напряженно думал. Когда Тайлер сообщил, что пришла мисс Мак-Картри, сержант подскочил как ужаленный.

— О нет, нет!

Но Сэмюель проявил настойчивость:

— Она сама не своя, шеф…

— А?

— Да, какая-то погасшая, словно убита горем…

Мак-Клостоу в отчаянье указал на доску:

— Все как будто сговорились не дать мне решить эту задачу!

И тут этот дурень Тайлер, какой-то жалкий констебль, взял белого коня, потом слона того же цвета и, передвинув две черные фигурки, заявил:

— Вот «черные» и получили мат в три хода, шеф… Теперь можно мне впустить мисс Мак-Картри?

Но Арчи сидел вытаращив глаза, не в состоянии ответить что бы то ни было. И Сэмюель, решив, что молчание — знак согласия, пошел за Иможен. При виде рыжей шотландки сержант снова обрел дар речи.

— Опять вы? — проворчал он.

— Мак-Клостоу… Сегодня утром никто не находил труп?

— Право же, нет… А по-вашему, это должны были сделать?

— Не знаю… не знаю…

— Уж не боитесь ли вы, случаем, конкуренции?

Но Иможен слишком страдала, чтобы ввязываться в перепалку с Мак-Клостоу. Дрожащим голосом она поведала об исчезновении Аллана и Нэнси.

— А с чего, черт возьми, вы взяли, будто их прикончили? Жители Каллендера, вообще говоря, не имеют обыкновения развлекать гостей таким образом! Они молоды?

— Кто?

— Эти мистер Каннингэм и мисс Нэнкетт?

— Да.

— Так успокойтесь. Наверняка милуются где-нибудь на природе и совершенно забыли о времени.

Тупость сержанта так возмутила Иможен, что она чуть не взорвалась и не рассказала Мак-Клостоу о своей помолвке с Алланом. Но какой смысл? Этот грубиян все равно ничего не поймет. И мисс Мак-Картри предпочла гордо ретироваться. Мак-Клостоу так и не понял, почему, уходя, она снова обозвала его дураком.

Сколько бы Иможен ни хорохорилась, но засевшее в голове замечание сержанта насчет Аллана и Нэнси причиняло ей боль. Возвращаясь домой, она твердила себе, что Мак-Клостоу не знает Каннингэма и судит о нем по другим молодым людям. Только она одна знает истинную цену Аллану. А Нэнси? Добрая и ласковая Нэнси, примчавшаяся из Лондона на помощь подруге… Разве можно заподозрить ее в такой черной измене? Чепуха! Она, Иможен, напрасно морочит себе голову! Однако в памяти всплыло виденное утром отражение в зеркале, и мисс Мак-Картри невольно сравнивала собственное поблекшее морщинистое лицо со свеженькой мордашкой Нэнси. Шотландка так погрузилась в мрачные думы, что едва не сбила с ног коронера Питера Корнвея.

— Счастлив вас видеть, мисс Мак-Картри.

— Как поживаете, мистер Корнвей?

— Намного лучше, чем мои клиенты, мисс!

Эту шутку давно знал весь город, и она больше никого не смешила, кроме самого Питера. Иможен выдавила из себя улыбку и хотела попрощаться, но Корнвей был настроен поболтать.

— Что ж это друзья так быстро вас покинули?

Шотландка вдруг почувствовала, что у нее подгибаются колени.

— Мои друзья, мистер Корнвей?

— Ну да, молодой человек и девушка, с которыми вы вчера гуляли. Разве они жили не у вас?

— Да.

— Жених и невеста, наверное?

Мисс Мак-Картри показалось, будто вся кровь застыла в жилах, а тело вдруг превратилось в камень.

— Сегодня в девять утра я видел, как они садились на поезд в Эдинбург, — продолжал коронер. — Все время под ручку — что твои голубки. Сразу видно, влюбленные… Но что с вами, мисс?

— Ничего… Просто со вчерашнего вечера я себя очень неважно чувствую… Прошу прощения, мистер Корнвей…

Питер Корнвей, недоуменно глядя вслед едва бредущей мисс Мак-Картри, как и прочие жители Каллендера, внезапно подумал, уж не унаследовала ли дочь от папы-капитана пагубное пристрастие к бутылке…

И они посмели так с ней обойтись?.. Но почему? Почему они решили так жестоко подшутить над Иможен? К чему вся эта гнусная игра? Зачем было подсовывать ей в сумочку любовное письмо? Для смеху? Только потому, что нет ничего забавнее старой девы, поверившей, будто ее любят? Нэнси… Нэнси так хорошо знала Иможен… Как же она согласилась участвовать в этой жестокой шутке? Быть может, как дурочка, не устояла перед очарованием Аллана? А вдруг она сейчас сгорает от стыда, думая о подруге? Бедная Нэнси…

Мисс Мак-Картри с огромным трудом выбралась из кресла, где сидела, перебирая в уме невеселые мысли. Сейчас она чувствовала себя древней старухой. Заставив себя подойти к зеркалу и безжалостно оценить собственное изображение, Иможен пожала плечами. Куда ей соперничать с молодостью Нэнси! Все правильно. Молодые — с молодыми, старики… С кем? Шотландка поглядела на фотографию капитана индийской армии.

— Ну скажите, папа, с кем же?

Роберт Брюс… Вальтер Скотт… Иможен угадывала, что теперь ей будет трудно довольствоваться только их обществом. Неужто и она тоже способна на предательство? Мисс Мак-Картри пошла на кухню и вдруг замерла, пораженная ужасной мыслью. Откуда Аллан и Нэнси знали, что сегодня утром Иможен проснется так поздно? Ведь обычно она вскакивает с первыми лучами солнца! Шотландка сразу вспомнила странный вкус приготовленного Алланом чая, охватившее ее потом оцепенение, а утром — горечь во рту и мигрень… Снотворное! Они подсыпали ей снотворного! Но, в таком случае… У мисс Мак-Картри замерло сердце… Бумаги! Она бросилась на лестницу, распахнула дверь и радостно вскрикнула: драгоценный конверт лежал на камине, на самом видном месте! От волнения у Иможен подкосились ноги, и она тяжело упала на стул. По крайней мере Аллан хоть не вор… Обычная любовная история! Хороший урок для тебя, Иможен! В следующий раз хорошенько подумаешь, прежде чем забывать о возрасте! Интересно, посмеет ли Нэнси теперь поглядеть ей в глаза, когда обе вернутся на работу? Дрожащей рукой мисс Мак-Картри схватила бесценный пакет. Наверное, сэр Генри уже вернулся в «Торфяники»… надо как можно скорее завершить миссию и уехать в Челси, в свою уютную квартирку… И больше ничего ей не надо, ничего…

Шотландка сменила платье на грубый твидовый костюм, а изящные туфельки — на привычные башмаки без каблука и, снова превратившись в ту Иможен, которую так хорошо знал Каллендер, отправилась в жилище сэра Уордлоу.

Сэр Генри принял ее немедленно. Взглянув на измученное лицо мисс Мак-Картри, хозяин дома задумался, уж не переборщил ли малость его друг сэр Дэвид Вулиш.

— Садитесь, мисс Мак-Картри… Тяжко пришлось, да?

— Очень тяжко. Но вот планы «Кэмпбелла-семьсот семьдесят семь».

— Я не сомневался в вашем успехе.

— Спасибо.

Сэр Генри взял нож для бумаги и распечатал большой конверт. И снова ему в руки скользнула пачка чистых листов. Уордлоу не решался посмотреть на гостью, боясь, что такой удар ее окончательно добьет, но, когда наконец поднял глаза, с изумлением обнаружил, что всего за несколько секунд с шотландкой произошла невероятная метаморфоза — все следы растерянности исчезли, лицо посуровело, и выражение отчаянной решимости, казалось, вновь вернуло ему краски молодости. Иможен сама заговорила первой:

— Так, значит, он был их сообщником…

— Простите?

— У меня не было оснований ему мстить, но теперь это уже совсем другое дело… До завтра, сэр Уордлоу.

— Куда вы идете?

— За планами «Кэмпбелла-семьсот семьдесят семь».

— Вы знаете, где они?

— Во всяком случае — у кого.

— Будьте осторожны!

— Зачем? Мне больше нечего терять.

Линдсей, Росс, Каннингэм… Вся троица! Они сговорились ограбить Иможен, но каждый действовал по-своему. И дурочка Нэнси могла поверить обещаниям этого проходимца? Мисс Мак-Картри должна не только вернуть похищенное, но и вырвать глупенькую мисс Нэнкетт из когтей негодяя. «Роза без шипов»… Иможен не забыла сведений, сообщенных ей Гованом Россом. В чемодане она везла револьвер.

Мисс Мак-Картри прибыла в Эдинбург в десять часов вечера и сняла номер в гостинице «Рутланд» у самого вокзала. Быстренько смыв следы усталости и переложив огромный револьвер из чемодана в сумочку, шотландка спустилась в холл. Элегантный молодой человек из справочной чуть не упал в обморок, узнав, что Иможен нужен адрес «Розы без шипов». Он, правда, ответил на вопрос, но счел своим долгом предупредить:

— Позвольте обратить ваше внимание, мисс, что это совсем не подобающее место для столь достойной особы…

— Позволить-то позволю, но это не помешает мне туда отправиться.

И она вышла решительной поступью, достойной гренадера Кольдстримской гвардии. Услышав свисток швейцара, таксист подогнал машину к крыльцу гостиницы. Когда пассажирка приказала ехать в «Розу без шипов», он тоже на мгновение остолбенел.

— Прошу прощения, мисс, но вы и в самом деле сказали: «В «Розу без шипов»?

— Совершенно верно.

— Однако это не очень… э-э… приличное место…

— Догадываюсь!

Шофер не стал спорить, но, переключая скорости, подумал, что Соединенное Королевство ждет печальная судьба, коли даже пожилые мисс, по виду похожие на школьных учительниц, вздумали проводить вечера в самом зловещем притоне, какой только можно найти во всей Шотландии.

Однако ни изумление служащего гостиницы «Рутланд», ни удивление шофера такси не могли сравниться с тем, что испытал швейцар «Розы без шипов», когда до него дошло, что Иможен и в самом деле намерена войти в кабаре.

— Прошу прощения, мэм…

— Мисс!

— Простите, мисс, но здесь не кино…

— Откровенность за откровенность, молодой человек: я не королева Англии. Мне нужен Аллан Каннингэм.

— Как вы сказали?

— Аллан Каннингэм.

— Сожалею, мисс, но такой джентльмен к нам не ходит.

— Вы что, смеетесь надо мной, приятель? Он очень важная шишка в вашем заведении!

И шотландка подробно описала мерзавца Аллана. Швейцар добродушно ухмыльнулся:

— Так вы ж мне рассказываете о хозяине, о мистере Освальде Фертрайте!

Выходит, Каннингэм, как Линдсей и Росс, назвался вымышленным именем… Мошенники!

— Я хочу немедленно поговорить с ним!

— Вам назначена встреча?

— Последнюю ночь он провел у меня, в Каллендере!

— Не может быть!

Но мисс Мак-Картри была слишком наивна, чтобы уловить оскорбительный смысл замечания, и парень, смеясь про себя, впустил ее в кабаре. Девица-гардеробщица, одетая в лифчик и коротенькую юбчонку, едва прикрывавшую попку, сразу перестала улыбаться и растерянно пробормотала:

— Вы кого-нибудь ищете, мэм?..

Иможен долго сверлила ее пристальным взглядом.

— На вашем месте, дитя мое, — наконец сухо заметила она, — я бы сбегала одеться. Ну можно ли выходить на люди в таком виде? А что если бы вместо меня сюда вошел мужчина?

И мисс Мак-Картри повернулась спиной, оставив девицу в легком столбняке. Придя в себя, та еще долго не могла сообразить, что это было: галлюцинация или чей-то розыгрыш.

Чуть подальше Иможен остановил управляющий. Всю жизнь прожив вне закона, чего он только не навидался, но, столкнувшись в кабаре с мисс Мак-Картри, невольно вздрогнул. Богатый жизненный опыт подсказал ему правильное обращение:

— Что вам угодно, мисс?

— Я хочу видеть мистера Освальда Фертрайта… Он меня ждет!

Управляющий поклонился, не сомневаясь, что подобная особа врать не станет.

— Будьте любезны следовать за мной, мисс.

Он проводил Иможен до конца коридора и, отодвинув драпировку, с поклоном указал на лесенку:

— Первая дверь направо, мисс.

Несмотря на внешнюю чопорность, управляющий любил подшутить. Поэтому он тут же подскочил к телефону и набрал номер шефа. Услышав голос телохранителя Билла, он сообщил, что к ним поднимается потрясающая куколка.

Иможен постучала в дверь и, услышав голос человека, которого по-прежнему называла про себя Алланом, на мгновение ощутила легкую слабость. Но он крикнул: «Войдите!», и мисс Мак-Картри быстро взяла себя в руки. Фертрайт складывал в чемодан бумаги и не сразу заметил шотландку, зато гигант Билл, широко открыв глаза, ошарашенно пробормотал:

— Ну ничего себе «куколка»…

Почувствовав по тону телохранителя, что происходит нечто не совсем обычное, Аллан поднял голову и удивленно присвистнул.

— Каким образом, черт возьми… Билл, скажи Майку, что он уволен! Будет знать, как впускать кого бы то ни было без моего разрешения!

— Ясно, патрон.

А Каннингэм с насмешливым видом повернулся к Иможен:

— Вы решили устроить мне сцену, дорогая?

Мисс Мак-Картри затрясло от ярости, но она сдержалась.

— Вы не шотландец, верно?

— Только этого не хватало!

— Прошу вас немедленно сказать мне, куда вы подевали Нэнси Нэнкетт, и вернуть украденные бумаги.

— Слышишь, Билл? — расхохотался Аллан.

— Похоже, нахальства ей не занимать, а, патрон?

— Дорогая мисс Мак-Картри, за Нэнси можете не волноваться — у нее все в полном порядке. А что касается документов, которыми вы так дорожите, то тут я вынужден признать, что они действительно у меня и у меня же останутся.

И, желая лишний раз поддеть Иможен, молодой человек показал ей большой конверт с пометкой «Т-34».

— Вы бессовестный вор, Освальд Фертрайт!

— Ну-ну… не сердитесь, Иможен!

— Вряд ли это возможно, подлый негодяй!

— Решительно, вы начинаете меня утомлять, дорогая… Закрой-ка дверь, Билл.

Телохранитель задвинул засов.

— В таком смысле, какой вкладывают в это понятие господа из Скотленд-Ярда, я вовсе не вор, милейшая Иможен… Коли угодно, можно сказать, что у нас с вами просто разные работодатели.

— Но вы предаете родину!

— У меня нет родины… И это очень удобно, поскольку избавляет от ненужных терзаний… Но я счастлив, что познакомился с таким феноменом, как вы, мисс Мак-Картри. Будь все англичанки похожи на вас, вы бы остались первой нацией в мире. Жаль только, что вы так сентиментальны…

— Я не англичанка, а шотландка, и прошу вас немедленно вернуть то, что вы у меня стащили.

Мужчины весело переглянулись.

— Простите великодушно, дорогая Иможен, но нас с моим другом Биллом ждет самолет, и, поскольку я вовсе не хочу, чтобы вы какими-нибудь эксцентричными выходками создавали мне осложнения, посидите до завтра в чулане. Утром уборщица вас выпустит. Ну как, пойдете добровольно или Биллу придется тащить вас силой?

— Сначала, Освальд Фертрайт, я хочу вам кое-что показать!

— Правда?

Иможен открыла сумочку, сделала вид, будто что-то ищет, и, сняв предохранитель, вдруг выхватила револьвер.

— Отдайте бумаги, или я вас пристрелю! — крикнула она, держа Освальда на мушке.

Мужчины окаменели от удивления.

— Я еще ни разу не видал такой штуки, патрон, — не веря собственным глазам, проворчал Билл. — Это что, атомная пушка?

Фертрайт выпрямился.

— Хватит, Иможен! Прекратите валять дурака, мне вовсе не смешно!

— А вам вообще недолго осталось смеяться! Если я выстрелю…

— Довольно! Билл, забери у нее эту дурацкую игрушку!

Телохранитель осторожно шагнул к мисс Мак-Картри.

— Ну, тетенька, это ж несерьезно, в вашем-то возрасте… Разве вы не слыхали, что с огнестрельным оружием играть запрещено?

— А вы, горилла, лучше стойте на месте!

Билл замер и с тревогой посмотрел на Освальда.

— Как вы думаете, она выстрелит, патрон?

Фертрайт пожал плечами.

— Дурень! Эта штуковина годится разве что как дубина, да и то…

— Уж больно страшный у нее вид…

— В любом случае, если эта идиотка выстрелит в тебя, я ей такое устрою, что перед смертью горько пожалеет, зачем полезла в эту историю!

Обещание, по-видимому, не особенно утешило Билла.

— Да, но со мной-то что будет?

— Продолжай в том же духе — и живо окажешься безработным!

Угроза подействовала, и гигант двинулся к Иможен с протянутой рукой.

— А ну, тетенька, отдайте игрушку племяннику!

Иможен выстрелила, когда их отделяло друг от друга не более метра. Она не могла промахнуться — разве что повернулась бы спиной. Заряд угодил в грудную клетку, и Билл замер. Комнату наполнил дикий грохот. Телохранитель, инстинктивно зажав рану рукой, с удивлением смотрел на сочащуюся между пальцами кровь. Он еще успел обиженным тоном заметить Фертрайту:

— Она все-таки выстрелила, патрон! — и ничком рухнул на пол.

Мисс Мак-Картри отошла в сторону, не желая, чтобы ее сшибло с ног это громадное тело, от падения которого, казалось, вздрогнули даже стены. На лестнице послышался топот, и в запертую дверь отчаянно забарабанили. Бледный от злости и страха Освальд поспешно закрыл чемоданчик и, сунув большой конверт в карман, бросился к потайной двери на лестницу, откуда пришла к нему мисс Мак-Картри. Но Иможен снова подняла револьвер и выстрелила беглецу в спину, буквально пригвоздив его к деревянной панели. Мгновение Фертрайт простоял неподвижно, потом тяжело осел. Мнимый Аллан Каннингэм последовал за столь же мнимыми Эндрю Линдсеем и Гованом Россом. У мисс Мак-Картри хватило мужества перевернуть тело, вынуть из кармана конверт и положить его за вырез платья. Потом она открыла дверь, готовясь лицом к лицу встретить тех, кто так упорно ломал дубовую дверь.

Майк и трое его официантов чуть не растянулись посреди комнаты. Увидев, что творится в кабинете, все четверо лишились дара речи. Майк первым стряхнул оторопь.

— Это вы, а? Вы устроили такую бойню? — зарычал он, угрожающе надвигаясь на Иможен.

Не ожидая ответа, управляющий с искаженным от злобы лицом подскочил к шотландке и наотмашь ударил по щеке. Мисс Мак-Картри покачнулась от удара. Майк снова замахнулся, но, услышав насмешливый голос, замер.

— Что, Майк, теперь вы принялись колотить женщин?

На пороге стояли двое полицейских, и Иможен с облегчением перевела дух.

Глава XII

Вопреки ожиданиям мисс Мак-Картри, полиция Эдинбурга не стала чинить ей ни малейших неприятностей. По-видимому, здесь о ней прекрасно знали. Принимавший Иможен комиссар чуть ли не поздравил соотечественницу с тем, что она избавила столицу от пары самых отъявленных негодяев, а заодно дала правосудию отличный повод прикрыть наконец «Розу без шипов». Правда, как человек осторожный, он тут же посоветовал мисс Мак-Картри незамедлительно вернуться в родной Каллендер.

Не считая служащих вокзала, коронер Питер Корнвей первым узнал о возвращении Иможен Мак-Картри. Гробовщик уже неделю ждал новую партию сосновых досок и приехал узнать, не прибыл ли наконец его заказ. Узнав ту, кого он считал своей благодетельницей, Питер бросился приветствовать ее и настоял, что сам отвезет домой и поможет отнести вещи. По дороге коронер не преминул выразить надежду, что мисс Мак-Картри надолго обоснуется в Каллендере, где без нее существование выглядит более чем тусклым. Корнвею очень хотелось узнать, почему у Иможен ссадины и синяки на лице, но задать прямой вопрос он не посмел, ибо, во-первых, считал себя джентльменом, а во-вторых, слишком хорошо знал характер мисс Мак-Картри. Избавившись от верного почитателя у крыльца, она сразу поднялась к себе в комнату. Шотландке казалось, что она не была там много лет, но, вспомнив, как еще только позавчера Нэнси и Аллан гостили в этом доме, Иможен чуть не всплакнула.

Питер Корнвей не мог отказать себе в удовольствии оповестить всех и каждого о возвращении мисс Мак-Картри. Завсегдатаи «Гордого горца» разразились троекратным «ура!» в честь «рыжеволосой воительницы», как окрестил ее Тед Булит. Миссис Элизабет Мак-Грю расценила приезд соперницы как личное оскорбление и жестоко обругала мужа, посмевшего заявить, что всякий гражданин Соединенного Королевства имеет полное право ездить куда ему вздумается. Весть о возвращении в Каллендер ужасной шотландки глубоко потрясла констебля Сэмюеля Тайлера. Полагая, что его долг — как можно скорее предупредить Арчибальда Мак-Клостоу, Тайлер помчался в участок. Сержант сначала воспринял это как неудачную шутку и сурово призвал подчиненного к порядку, однако убедившись, что тот и не думает его разыгрывать, бросился звонить доктору Джонатану Элскотту. Арчи потребовал, чтобы врач немедленно приехал в участок, где его ждет больной. Элскотт стал спорить, ссылаясь на другие срочные вызовы, но сержант не желал ничего слушать. Если врач сию же секунду не явится, заявил Мак-Клостоу, он, сержант; по всей форме напишет жалобу за отказ в медицинской помощи и подаст на Элскотта в суд. Через несколько минут доктор с чемоданчиком в руках влетел в кабинет Арчи.

— Ну, где раненый?

Мак-Клостоу окинул его враждебным взглядом.

— Насколько я помню, речь шла не о раненом, а о больном!

— Ладно. Так где он?

— Перед вами.

— Что?

— Я болен, Элскотт, и требую, чтобы вы на неделю уложили меня в постель!

— Вы что, издеваетесь надо мной, Арчибальд Мак-Клостоу?

— Не понимаю, с чего вы…

— Вот как? Как мне передали, вчера вы оставались в «Гордом горце» до самого закрытия этого заведения, демонстрируя невероятную ловкость в метании стрелок…

— Дело в том… что вчера я чувствовал себя в прекрасной форме, — скромно подтвердил польщенный сержант.

— И ничего не предвещало внезапной болезни, которая вас будто бы скрутила?

— А то вы и без меня не знаете, что болезнь всегда обрушивается на нас неожиданно?

— Да? А ваш недуг называется, случаем, не мисс Мак-Картри?

— Послушайте, Элскотт, мы с вами дружим с того дня, как я приехал в Каллендер… И я прошу, как о дружеской услуге: найдите у меня какую-нибудь болячку, которая могла бы избавить меня от этого чудовища хоть на неделю! Неужели трудно сделать для меня такой пустяк?

Элскотт снова подхватил чемоданчик.

— Арчибальд Мак-Клостоу, я, как, впрочем, и вы, давал присягу, — сухо заметил он. — И если вы готовы грешить против совести, обманывая Корону, то я на это никогда не пойду. До свидания.

И, весьма гордый собой, врач покинул полицейский участок, оставив сержанта терзаться стыдом и тревогой.

Иможен приводила себя в порядок, когда ей вдруг показалось, что на первом этаже кто-то ходит. Шотландка прислушалась. Да, без сомнения, кто-то крадучись поднимается по лестнице. Иможен в панике оглянулась, ища оружие, но ничего подходящего так и не нашла. Сейчас она горько жалела, что оставила револьвер эдинбургской полиции. Делать нечего, надо хотя бы попытаться спрятать конверт, но не успела Иможен сунуть его в привычный тайник, как дверь открылась и вошла мисс Нэнкетт. От удивления мисс Мак-Картри застыла на месте.

— Нэнси!

— Оставьте этот конверт на столе, Иможен!

Пораженная шотландка только сейчас заметила, что в руках у гостьи — маленький блестящий револьвер и дуло его угрожающе смотрит в ее, Иможен, сторону.

— Нэнси! — повторила она.

— Отойдите, Иможен, иначе я выстрелю!

Мисс Мак-Картри попала в безвыходное положение. Пришлось уступить. Нэнси схватила пакет.

— Но как же так, Нэнси…

— Сейчас я вас прикончу, Иможен. Вы мне ответите за смерть Освальда!

— Не может быть, чтобы вы поверили лживым уверениям этого проходимца, Нэнси!

— «Проходимец», как вы его назвали, три года был моим мужем, а вы застрелили его!

— Вашим му…

Иможен совсем растерялась. Мысли отчаянно путались в лихорадочно горящем мозгу. Нэнси, Аллан, Линдсей, Росс…

— Вы… так вы обо всем знали?

— А для чего, по-вашему, я устроилась на работу в Адмиралтейство?

— Шпионка? Вы?

— И что с того? Каждый сражается за свою страну как может! Я ненавижу Англию и англичан! А кому бы пришло в голову, что робкая незаметная девушка передает на сторону все сведения, какие ей только удастся раздобыть… И вы, несчастная дура, еще воображали, будто оказываете мне покровительство! Вы сами разболтали о своей миссии, и мне оставалось только предупредить Освальда, а уж он сообщил друзьям… И только невероятное везение помогло вам выпутаться и уничтожить людей, которые были в сто раз достойнее вас! Это я, зная о вашей дурацкой сентиментальности, посоветовала товарищам сыграть на чувствах, а вы, жалкая идиотка, попались на крючок! Но теперь вам уже не удастся передать бумаги сэру Генри — они у меня, и никто больше их у меня не отнимет! Помолитесь, пока я не отправила вас следом за вашим любимым папочкой, грязная шотландка!

Иможен стерпела бы любые оскорбления в адрес Англии и англичан, но, как известно, она не допускала ни малейших непочтительных замечаний насчет Шотландии и своего отца. Услышав, что ее обозвали грязной шотландкой, мисс Мак-Картри уже не думала о смертельном риске и, как бык кидается на мулету тореро, ринулась отстаивать честь Мак-Грегоров и славу Шотландии. От удивления Нэнси не успела толком прицелиться и выстрелила наугад. Мисс Мак-Картри почувствовала, как ей обожгло плечо, но такая мелочь не могла остановить ее порыва. Шотландка с лету стукнула мисс Нэнкетт головой в живот, и та, не выдержав натиска, отлетела в другой конец комнаты. Вот тут-то сэр Вальтер Скотт, несомненно ожидавший подходящего момента принять участие в схватке, не преминул воспользоваться случаем. Нэнси ударилась о стену под полочкой, на которой, улыбаясь вечности, стоял бронзовый бюстик писателя, и, таким образом, духу сэра Вальтера оставалось лишь слегка шевельнуть пальцем — и его скульптурное изображение спикировало вниз, прямиком на голову мисс Нэнкетт. Последняя на время утратила интерес к происходящему.

Теперь, когда противница лежала без сознания, Иможен снова забрала у нее конверт и, благоговейно стерев с бюстика Скотта пятнавшую его капельку крови, с почтением водрузила на место. Но что делать с Нэнси? В память о прошлом мисс Мак-Картри очень не хотелось сдавать ее в полицию. В то же время она не могла позволить себе проволочку — стоит мисс Нэнкетт очухаться, и молодая женщина быстро возьмет верх над ней, Иможен, ибо, при всей ее жизненной энергии, годы все же брали свое. Может, лучше всего позвонить сэру Генри и спросить у него совета? Обдумывая положение, шотландка внезапно почувствовала боль в плече и увидела, что ее левая рука залита кровью. Иможен затошнило, и перед глазами появился легкий туман. Ей вдруг показалось, что стены качаются, пол куда-то едет, а сэр Вальтер Скотт вот-вот опять спрыгнет со своей полочки и отправится поболтать с висящим напротив портретом Роберта Брюса. Да и капитан индийской армии, похоже, намерен покинуть привычное место на комоде и присоединиться к двум остальным. Чтобы не упасть, шотландка схватилась за деревянную спинку кровати. Она хотела добраться до ванной, но тут с ужасом увидела, как дверь снова бесшумно открылась, а на пороге с револьвером в руке вырос Герберт Флутипол. Голову его, как всегда, украшала шляпа-котелок, а усы висели даже печальнее обычного. Это было больше, чем утомленные нервы мисс Мак-Картри могли выдержать, и, подобно кораблю, под градом пушечных ядер противника камнем идущему на дно, она без чувств медленно осела на пол.

Придя в себя, мисс Иможен Мак-Картри увидела склоненное над ней лицо доктора Элскотта и, покраснев от стыда, обнаружила, что лежит в постели. Врач улыбнулся.

— Ну, мисс, вы все же решили вернуться к нам?

Однако Иможен не хотелось поддерживать шутливый тон доктора. Поглядев туда, где лежала Нэнси, мисс Мак-Картри убедилась, что молодая женщина исчезла. Элскотт, проследив за направлением ее взгляда, заметил:

— Ваша подруга уехала.

— Уехала?

— Ну да, с двумя джентльменами. Одного зовут Арчибальд Мак-Клостоу, второго — Сэмюель Тайлер. Могу добавить, что оба весьма радовались ее обществу. Во всяком случае, судя по тому, как крепко они держали молодую особу за руки… А вам, мисс, в первую очередь нужен отдых. Рана — пустячная, просто царапина. Я ее перевязал, и через несколько дней вы обо всем забудете. Послать вам кого-нибудь?

— Нет, спасибо, доктор. Мне и так хорошо.

Как только Элскотт ушел, Иможен принялась искать конверт, не питая, впрочем, особых иллюзий. Теряя сознание, она видела зловещего валлийца, и это убивало всякую надежду. Мисс Мак-Картри провалила доверенную ей миссию… Побежденная обстоятельствами, Иможен уступила. Презирая себя, она набрала номер сэра Генри и сообщила, что больше ничего сделать не в силах, а потому возвращается в Лондон. Однако, к ее огромному удивлению, Уордлоу заявил, что знает о последних событиях, поблагодарил за мужество и обещал позвонить сэру Дэвиду Вулишу, чтобы поздравить его с удачным выбором агента и дать ей, Иможен, самую лестную характеристику. Кроме того, он просил мисс Мак-Картри не беспокоиться из-за Герберта Флутипола — его агенты не спускают с валлийца глаз, так что далеко ему не уйти. И сэр Генри закончил разговор пожеланием приятного путешествия и уверениями, что был счастлив познакомиться с мисс Мак-Картри.

Иможен приехала в Лондон поздно ночью и добралась до Паултон-стрит на такси. Закрыв за собой дверь, она, не раздеваясь, села в холле на стул. Таким образом шотландка надеялась побороть страшную усталость, словно огромный камень, пригибавшую ее к земле. Теперь, когда Иможен вернулась в привычную обстановку Челси, Каллендер казался ей очень далеким… Скорее всего, мисс Мак-Картри туда больше не вернется… Даром что в Каллендере остались папин дом и родные могилы на маленьком кладбище… Во всяком случае, Иможен понадобятся долгие годы, чтобы забыть и убитых ею мужчин, и Нэнси… Подумать только, что за все эти несчастья, смерти и жуткие воспоминания ее не вознаградил даже успех! Негодяй с тюленьими усами наверняка уже едет в какую-нибудь чужую страну с планами «Кэмпбелл-777» в кармане. Иможен не слишком поверила словам сэра Генри Уордлоу. Шотландка впала в такую депрессию, что стала подумывать, не подать ли Арчтафту просьбу об отставке. Уж очень страшно было возвращаться в машбюро. Безжалостные коллеги, конечно, обо всем знают и непременно постараются отомстить Иможен за прежнее высокомерие… Но пока следовало в первую очередь выспаться и набраться сил для завтрашних тяжких испытаний. Иможен встала и, собираясь наконец снять пальто и шляпу, включила свет. Только теперь она заметила, что под дверь подсунули телеграмму из Адмиралтейства. Сэр Дэвид Вулиш просил мисс Мак-Картри зайти к нему до работы.

Утром Иможен лишь с огромным трудом впихнула в себя немного порриджа. Такое отсутствие аппетита свидетельствовало о полной растерянности. Что она скажет сэру Дэвиду? Как объяснит свой провал? Но даже больше, чем самого сурового порицания, мисс Мак-Картри боялась жалости. От одной мысли о таком унижении лицо у нее горело огнем. Бедняга Иможен снова чувствовала себя как в детстве, когда после какой-нибудь глупой шалости просила у отца прощения в надежде избежать заслуженной порки… Уходя, мисс Мак-Картри взяла в руки фотографию отца.

— Простите меня, папа, — прерывающимся голосом пробормотала она, — я опозорила нашу семью…

А в Адмиралтействе ее ожидал еще больший удар. Войдя в кабинет сэра Дэвида, она увидела, что в кресле рядом с Большим Боссом сидит начальник ее отдела, как всегда, элегантный и подтянутый Джон Масберри. Дэвид Вулиш сердечно поздоровался с Иможен и предложил сесть напротив. Не обращая внимания на правила дисциплины, мисс Мак-Картри решилась сжечь все мосты и заговорить первой:

— Простите меня, сэр… Мне не удалось выполнить ваше поручение… Я не смогла передать документы сэру Генри Уордлоу… У меня… их… украли… Я… прошу отставки… Я… я оказалась ни на что не способной… вот и все…

Услышав, как, заканчивая это признание, мисс Мак-Картри тихонько всхлипнула, Джон Масберри презрительно рассмеялся.

— Нашли время скулить! Сэр Дэвид, позвольте мне заметить, что, если бы вы сделали мне честь и послушали моего совета, я бы непременно отговорил вас от мысли доверить планы «Бэ-сто двадцать восемь» этой тщеславной шотландке! Иного от нее и ждать не следовало! Мисс Мак-Картри, надо думать, воображает себя воплощением покойной Марии Стюарт! Жаль только, что из-за ее дурацкой гордыни урон понесли мы! И, с вашего позволения, сэр Дэвид, я бы с удовольствием принял ее прошение об отставке…

Иможен молчала, опустив голову. Да и что она могла бы возразить? Шотландка лишь дрожала от ярости и думала, с каким удовольствием она бы сейчас схватила со стола Большого Босса тяжелую стальную линейку и стукнула по голове этого Масберри! Ведь он просто мстит ей, да еще так подло… Сэр Дэвид отозвался не сразу. Он спокойно закурил и откинулся в кресле.

— Хоть я и англичанин, но всегда восхищался шотландцами, — наконец проговорил он. — А теперь я думаю, что и шотландки вполне достойны преклонения, особенно когда у них огненные волосы…

Удивленно вскинув голову, Иможен увидела, что сэр Дэвид смотрит на нее с улыбкой. Значит, Большой Босс не сердится! И мисс Мак-Картри, сама не зная толком почему, вдруг снова обрела надежду. Зато Масберри, на секунду растерявшись, опять пошел в наступление:

— Но, сэр Дэвид, после ее провала…

— Ни о каком провале не может быть и речи, мистер Масберри… Благодаря мисс Мак-Картри уничтожена целая шпионская сесть, и мы знаем, кто из наших сотрудников был предателем… Нэнси Нэнкетт, точнее, Мэри Фертрайт. Позвольте заметить вам, мистер Масберри, что в этом деле вы допустили очень серьезную небрежность…

— Не мог же я предположить, что у этой девицы хватит нахальства…

— А шпионаж как раз и требует изрядной доли этого качества, и не мне вам об этом напоминать, дорогой мой.

— А кстати, сэр Дэвид, вы вполне уверены, что Нэнси — предательница? Стоит ли верить на слово мисс Мак-Картри? Она, как известно, может выдумать что угодно!

Иможен вскочила:

— Как вы смеете так говорить? Мне пришлось хорошенько стукнуть ее по голове, чтобы вернуть бумаги!

— Вот как? Но если вы забрали документы, где они теперь?

— У меня их украли!

— Кто ж это?

— Герберт Флутипол!

— Мы в курсе и прекрасно знаем Флутипола, — вмешался сэр Дэвид.

— Вы его арестуете?

— Это уже сделано, мисс Мак-Картри.

— А… а документы?

— Вот они.

Сэр Дэвид открыл ящик стола и, достав знаменитый конверт, бросил его на стол.

— Мисс Мак-Картри, мне придется извиниться перед вами…

— О! Передо мной?

— Да, мы вели с вами не слишком честную игру, но не могли поступить иначе, не загубив всю операцию…

— Я… я не понимаю, сэр…

— Мисс Мак-Картри, мы заметили, что уже около года в Управлении идет утечка информации… После тщательного расследования выяснилось, что противник сумел заслать своего агента в одно из наших бюро… Я решил расставить ловушку, а потому, к величайшему возмущению мистера Джона Масберри, поручил вам, мисс, передать сэру Генри Уордлоу якобы очень важные документы. Я знал, что вы, с вашим пылким, неукротимым характером, — прямая противоположность тайному агенту, а потому догадывался, что коллеги очень скоро узнают о вашей миссии и тот или та, кого я ищу, непременно попытается украсть бумаги. На самом деле вам передали поддельные чертежи, и их исчезновение никому бы не повредило. Поэтому-то я и вынужден просить у вас прощения, мисс Мак-Картри: вы рисковали жизнью из-за ничего не стоящих бумажек.

Иможен вспомнила все перенесенные испытания.

— Если бы я только знала… — невольно вырвалось у нее.

— Вот именно, мисс, вы ни в коем случае не должны были знать правду! Нас ведь интересовали не документы, а те, кто попытался бы их стащить! Наши секретные службы прекрасно знали людей, которые представились вам как Эндрю Линдсей, Гован Росс и Аллан Каннингэм. Мы видели, как они вошли в ваш вагон, и могли бы арестовать сразу по приезде в Каллендер, но, как я уже сказал, важнее всего было выяснить имя того или той, кто их предупредил. Мы тут же поняли, что это кто-то из близких вам людей, следовательно, из машбюро, и, когда Нэнси Нэнкетт приехала в Каллендер, сочли, что обнаружили наконец недостающее звено, а ее бегство с Фертрайтом окончательно подтвердило подозрения. Сэр Генри нарочно уехал — мы не могли допустить, чтобы вы передали ему документы, пока преступник не попался с поличным. Вы играли роль подсадной утки с таким хладнокровием и мужеством, мисс Мак-Картри, что привели и сэра Генри, и меня в полное восхищение. Я поздравляю и благодарю вас от имени Короны.

Джон Масберри с явным неудовольствием присоединился к поздравлениям начальства.

А сэр Дэвид меж тем продолжал:

— Только учитывая строго секретный характер миссии, я не могу, и вы, надеюсь, это поймете, представить вам официальное доказательство того, как высоко Ее Величество оценила ваши заслуги…

Иможен, полузакрыв глаза, наслаждалась триумфом. На мгновение ей пришла в голову мысль, что, возможно, следовало бы встать и во всю силу легких исполнить шотландский гимн, но, решив, что это не слишком соответствовало бы секретности, о которой только что упомянул сэр Дэвид, она воздержалась от бурных проявлений восторга. Впрочем, не без сожалений…

— Тем не менее, мисс Мак-Картри, я считаю необходимым вознаградить вас за столь поразительные решимость, энергию и отвагу, а потому с сегодняшнего дня вы будете возглавлять бюро вместо мистера Арчтафта.

Иможен так растрогалась, что не могла произнести ни слова. Зато Масберри отреагировал очень болезненно:

— Сэр, неужели вы хотите лишить меня мистера Арчтафта, такого великолепного администратора? Но его присутствие просто необходимо для нормальной работы отдела!

— Напрасные опасения! Арчтафт там и останется, поскольку я решил назначить его на ваше место.

— На мое место? А как же я?

— А с вами дело обстоит намного неприятнее… Боюсь, вам придется сесть в тюрьму, Масберри.

Тот вскочил:

— Что вы сказали?

— Разве что вы сумеете немедленно представить убедительные объяснения кое-каких весьма странных фактов, — невозмутимо продолжал сэр Дэвид. — Например, почему вы приняли на работу Нэнси Нэнкетт без необходимой проверки, каким чудом за последние пятнадцать месяцев так резко увеличился ваш счет в банке, и, наконец, откуда вы знали, что в пакете, переданном мисс Мак-Картри, планы «Бэ-сто двадцать восемь», а не «Кэмпбелла-семьсот семьдесят семь», как думала она сама и все остальные… Серьезная ошибка, Масберри, и я очень опасаюсь, как бы она не привела вас на эшафот…

Иможен казалось, что все это страшный сон. Выходит, Джон Масберри работает на врага?! А тот выхватил из кармана револьвер.

— Ладно, сэр Дэвид, вы меня раскусили… Но я вовсе не хочу попасть на виселицу, так что уж извините. Я буду стрелять в каждого, кто попытается встать поперек дороги, а потому, если хотите избежать кровопролития, не мешайте мне удрать отсюда!

— Бегство вас не спасет, Масберри!

— Это уж мое дело! Дайте мне слово, что в ближайшие десять минут не поднимете тревогу.

Вулиш пожал плечами:

— Мы поймаем вас раньше, чем вы покинете пределы Лондона. А слово я вам даю.

Столь неожиданная уступчивость Большого Босса возмутила Иможен. На его месте шотландка скорее рискнула бы жизнью, чем позволила мерзавцу сбежать. Шпион, не сводя глаз с сэра Дэвида и по-прежнему держа его на мушке, попытался быстро отступить к двери, но мисс Мак-Картри, которую он имел глупость упустить из виду, в мгновение ока подставила подножку. Масберри споткнулся и сел на пол. Иможен не дала ему опомниться — схватив со стола сэра Вулиша тяжелую линейку, она с огромным удовольствием стукнула бывшего шефа по голове. Тот без чувств растянулся на ковре. Сэр Дэвид смеялся до слез.

— Мисс Мак-Картри, вы просто великолепны!

— Я не хотела, чтобы он сбежал!

— Не беспокойтесь, у Масберри не было ни единого шанса. Оглянитесь!

Иможен повернула голову и чуть не взвыла от ужаса: на пороге с револьвером в руке стоял Герберт Флутипол. Шотландка ткнула пальцем в его сторону.

— Ва-ва-валлиец! — заикаясь крикнула она. — Арестуйте его! На-на помощь!

Сэр Дэвид поднялся на ноги и, опасаясь, что шотландка набросится на старого врага, встал между ними.

— Мисс Мак-Картри, позвольте представить вам старшего инспектора Дугласа Скиннера из Скотленд-Ярда. Ему было поручено охранять вас во время путешествия в Шотландию.

Полицейский поклонился Иможен:

— Как поживаете, мисс Мак-Картри?

Но Иможен уже не знала толком, как она поживает, — уж слишком быстро, на ее вкус, чередовались события…

— Мы избрали старшего инспектора Скиннера, — с напускным равнодушием продолжал сэр Дэвид, — во-первых, поскольку это первоклассный полицейский, а во-вторых… потому что он шотландец!

Скиннер улыбнулся.

— Из Дорноха, в Горной Шотландии, — уточнил он.

Когда мисс Мак-Картри переступила порог машбюро, все коллеги встали и дружно приветствовали ее громким пением «Its a very jolly good felloy!»[16]. Иможен разрыдалась. Дженис Левис обняла ее, а Арчтафт поздравил от всего машбюро. Мисс Мак-Картри улыбнулась сквозь слезы и, сделав вид, будто сердится, крикнула:

— Только не пытайтесь меня растрогать, вы все! Вы еще увидите, чем шотландка отличается от валлийца и как я умею заставить англичанок вкалывать!

Дженис Левис изобразила крайний испуг.

— Не сердитесь, Иможен! — шутливо взмолилась она.

В тот день в машбюро мисс Мак-Картри никому не пришлось слишком много работать.

Вечером того памятного дня, принесшего Иможен величайший триумф, а ее врагам — жестокое поражение, мисс Мак-Картри вернулась домой слегка опьяненная собственной славой. Даже не сняв пальто и шляпку, она бросилась к фотографии отца.

— Папа, надеюсь, теперь вы гордитесь своей дочерью?

Потом она заговорщицки подмигнула Роберту Брюсу — теперь они были на равной ноге. Надевая халат, Иможен поставила на проигрыватель пластинку с записью выступления волынщиков Шотландской гвардии — единственную музыку, которая в настоящий момент соответствовала ее душевному настрою. Из-за пронзительных звуков волынки мисс Мак-Картри не сразу расслышала, что в дверь стучат. Она пошла открывать. На пороге стоял смущенный Дуглас Скиннер со шляпой-котелком в руке. Иможен не могла сразу забыть, что все эти невыносимо тяжелые дни считала его своим злейшим врагом, а потому встретила инспектора не слишком ласково.

— Мистер Скиннер?

Такой холодный прием, казалось, совсем расстроил полицейского, и он еще больше смутился.

— Прошу вас, позвольте мне войти, если я вам не очень мешаю…

Не нарушив приличий, мисс Мак-Картри не могла отклонить столь вежливую просьбу, и ей пришлось уступить.

— Прошу вас…

Она проводила Скиннера в гостиную.

— Садитесь…

Инспектор опустился в кресло.

— Мисс Мак-Картри, я пришел просить у вас прощения за то, что не представился сразу, но я получил строгий приказ и не мог его нарушить…

— Разумеется.

— А еще я хочу сказать, как меня восхищало ваше мужество во всех этих трудных испытаниях…

Иможен оттаяла.

— Не стоит преувеличивать, мистер Скиннер…

— Но я говорю чистую правду! По долгу службы мне пришлось наблюдать за работой очень многих людей, но я еще ни разу не встречал такой удивительной женщины, как вы, мисс Мак-Картри… И, если позволите, я бы даже сказал, что только истинная дочь гор способна проявить подобное присутствие духа!

Иможен подумала, что при ближайшем рассмотрении Скиннер гораздо симпатичнее, чем на первый взгляд. Сколько детской кротости в его голубых глазах… А что до усов, то человек, мнением которого он дорожит, всегда сумеет уговорить инспектора от них избавиться…

— Хотите чашечку чаю, мистер Скиннер?

Предложение, судя по всему, вознесло полицейского на седьмое небо, и мисс Мак-Картри решила, что ему очень немного нужно для счастья.

Они пили чай с печеньем и обсуждали трагические часы, пережитые обоими в Каллендере. Скиннер объяснил Иможен, что, в сущности, ни на минуту не сводил с нее глаз, чтобы в нужный момент прийти на помощь. Он признался, что очень грустил, когда мисс Мак-Картри решила, что это он ударил ее по голове, хотя на самом деле, после того как тело Линдсея исчезло в озере, на нее напал Росс. Потом полицейский поведал, как он расстроился, когда Аллан стал нарываться на ссору, и с каким удовольствием грохнул его об пол…

— С удовольствием, мистер Скиннер?

— Конечно! Ведь я думал, что вы его любите!

В неожиданно наступившей тишине Иможен обдумывала смысл этого невольного признания, а Дуглас молчал, понимая, что выдал себя с головой. Мисс Мак-Картри попыталась все свести к шутке:

— Гм… послушать вас, мистер Скиннер… еще вообразишь… буд… будто вы… ревновали, а?

— Но я и в самом деле ревновал, мисс!

Эти слова так потрясли Иможен, что ей пришлось глотнуть чая. Почти пятьдесят лет мужчины, в сущности, не интересовались ею, и вдруг на закате дней мисс Мак-Картри то и дело выслушивает любовные признания! Правда, любовь первых трех воздыхателей на поверку оказалась ложью и надувательством, но, быть может, на сей раз…

— Мисс Мак-Картри, не сочтите меня слишком назойливым, но, честно говоря, я уже не первый год работаю в основном с Управлением сэра Дэвида и давным-давно вас заметил. Я очень хотел познакомиться с вами, но не решался ни подойти, ни попросить кого-нибудь представить меня… Именно из за своей нерешительности я в конце концов совершил поступок, который до сих пор камнем лежит у меня на совести, и хотел бы получить прощение…

— Поступок? По отношению ко мне? — удивилась Иможен.

— Да… письмо, которое я положил вам в сумочку, пока вы спали…

— Что? Так это вы…

— Д-да…

Мисс Мак-Картри не знала, смеяться ей или плакать. Подумать только, какой ужас внушал ей этот робкий воздыхатель, псевдо-Герберт Флутипол!

— Вы… вы очень сердитесь на меня?

— Да нет, нисколько, даже наоборот… В моем возрасте только лестно получить такое милое письмо… Мне ведь скоро пятьдесят, Дуглас…

Старший инспектор покраснел и тем окончательно растрогал мисс Мак-Картри.

— А мне через месяц стукнет пятьдесят три, Иможен…

И снова наступило молчание. Они понимали, что сейчас решается их судьба.

— Вы когда-нибудь думали о замужестве, Иможен?

Шотландка не посмела признаться, что сама-то она думала, да желающих что-то не находилось.

— Я ни разу не встретила человека, которому могла бы полностью доверять…

— А как вы думаете… на меня вы могли бы положиться?

Наслаждаясь смятением Скиннера, Иможен ответила не сразу, а потом протянула руку:

— Да, кажется, могу, Дуглас.

Два часа спустя они уже обо всем договорились и знали друг о друге почти все. Решили, что венчание состоится в Каллендере во время очередного отпуска Иможен. Просто, чтобы позлить бакалейщицу миссис Мак-Грю! А на свадьбу они пригласят Арчибальда Мак-Клостоу, Сэмюеля Тайлера, Теда Булита и его жену.

Мисс Мак-Картри заявила, что не может в день свадьбы надеть белое платье, хотя, как она подчеркнула, стыдливо опустив глаза, имеет на это полное право. Но она должна всегда носить цвета своего клана, родственного Мак-Грегорам. Дуглас выразил полное одобрение, сказав, что тоже наденет галстук с тартаном[17] своего собственного, связанного с Мак-Леодами. Иможен взвилась как ужаленная.

— Что вы сказали?

Совершенно сбитый с толку Скиннер не понимал, с чего она вдруг разозлилась.

— Но… только то, что собираюсь надеть галстук… цветов…

— Тартан Мак-Леодов! Никогда, слышите, никогда праправнучка Мак-Грегоров не свяжет свою судьбу с Мак-Леодами! Вы можете вернуться в Скотленд-Ярд и оставить меня в покое!

— Послушайте, Иможен, неужели вы готовы разрушить наше счастье из-за каких-то старых счетов? Надо ведь когда-нибудь положить конец древней вражде! Разве мы с вами виноваты, если наши предки повздорили несколько веков назад?

В глубине души мисс Мак-Картри понимала, что он совершенно прав, но не любила признавать свои ошибки.

— Прошу вас, Иможен, не сердитесь!

Шотландка улыбнулась, очень довольная тем, что Скиннер сумел найти столь приятный для ее самолюбия выход, и снова села.

— Обещаю вам больше никогда не сердиться, Дуглас… — нежно заверила Иможен.

Она лгала.

ОВЕРНСКИЕ ВЛЮБЛЕННЫЕ

I

Всякий раз как он пытался поцеловать ее в губы, женщина ловко отстранялась, а комнату наполнял вызывающе насмешливый хохот. Франсуа не понимал поведения Сони, тем более что она лежала почти голая в его постели. Может, ей доставляло удовольствие унижать его? Однако Соня достаточно умна и не может не понимать, что, достигнув наконец предела своих страстных желаний, Франсуа не отступит. Уж лучше убьет и ее и себя! Надеясь сломить сопротивление, он навалился на нее всем телом, но тут же скатился с кровати и… проснулся. Франсуа Лепито, двадцатичетырехлетнему клерку мэтра Альбера Парнака — самого почитаемого нотариуса в Орийаке, как всегда, снилось, что он спит с женой хозяина.

Три года назад мэтр Альбер Парнак после семилетнего вдовства привел в дом новую жену. До этого хозяйство вела его дочь, Мишель, очаровательная блондиночка, еще не достигшая двадцати лет. Темноволосая Соня, которую нотариус привез из Бордо, была на редкость красивой женщиной. Она уже перешагнула тридцатилетний рубеж и, по слухам, до того дня, как поймала в сети весьма состоятельного законника, вела довольно бурную жизнь. Мишель очень мило встретила мачеху, несмотря на то что великолепие Сони несколько заслоняло ее собственный блеск. Один мсье Дезире, старший брат мэтра Парнака, невзлюбил невестку. Он считал ее вульгарной и терпеть не мог ее претензий на утонченную изысканность. Благодаря браку с дочерью владельца мукомольного завода из Клермон-Феррана, у которой хватило тактичности пораньше умереть, оставив мужу прекрасные воспоминания и внушительный счет в банке, мсье Дезире слыл самым богатым человеком в семье. Что же до Франсуа Лепито, то он был сиротой. Ценой многих лишений он добился возможности заниматься юриспруденцией и вот уже три года, работая в конторе мэтpa Парнака, готовил диплом. В Соню Франсуа влюбился, как говорится, с первого взгляда. Молодую женщину эта юношеская страсть очень забавляла, и она не без налета довольно-таки порочного кокетства поощряла поклонника. Кроме того, Соня догадывалась, что ее падчерица, Мишель, питает к Франсуа нежные чувства, и ей нравилось без всякой борьбы торжествовать над более молодой соперницей.

Привычный к одиночеству, Франсуа населил свою комнатку на улице Пастер пленительными мечтами. Как человек, купивший билет национальной лотереи, порой начинает уповать на будущее, полное великолепия, так и Франсуа грезил о том, что в один прекрасный вечер он похитит Соню Парнак и они уедут наслаждаться возвышенной и бессмертной любовью на какой-нибудь остров греческого архипелага. Грецию Франсуа избрал потому, что она казалась ему менее всего похожей на Орийак. Никто, и в первую очередь сам Лепито, не мог бы сказать, действительно ли он надеется осуществить свою мечту, но все говорило о том, что достаточно лишь малейшего поощрения, чтобы нежная страсть переродилась в настоящее исступление.

Как и у многих одиноких людей, у Франсуа появилась скверная привычка разговаривать с самим собой. Ясно, что все его речи были обращены к Соне, словно она была безмолвной, но готовой согласиться с любым его утверждением супругой. В ответ на столь глубокую привязанность Франсуа считал своим долгом поверять ей все свои заботы. Об этой его мании знал лишь один человек — Софи Шерминьяк, пятидесятилетняя овернская вдова, могучая, словно из камня вытесанная, женщина, не лишенная своеобразного величия и чем-то напоминавшая вулканы своей родины. Порой кажется, что такой вулкан угас окончательно и бесповоротно, на самом же деле незатухающий огонь в его недрах только и ждет подходящего момента, чтобы вырваться наружу. Софи была одновременно и владелицей и консьержкой дома на улице Пастер, куда допускались лишь самые благовоспитанные жильцы.

Мадам Шерминьяк любила подглядывать в замочную скважину и подслушивать у дверей холостяков, которым она преимущественно и сдавала меблированные комнаты, правда с условием никогда не принимать у себя гостей противоположного пола. Можно представить, как было подогрето и без того неуемное любопытство Софи, когда она услышала страстные тирады Франсуа. Сначала сердце домовладелицы пронзило ужасное подозрение, что молодой Лепито, несмотря на категорический запрет, прячет у себя какую-то «особу». С решительностью прокурора почтенная матрона почти без стука толкнула дверь в комнату и, к своему величайшему изумлению, никого там, кроме молодого человека, не обнаружила. Операция была проделана мадам еще несколько раз, пока наконец с облегчением она не уразумела, что ее подопечный беседует сам с собой.

Что бы там ни думали все те, кто принимает овернцев за грубых ограниченных материалистов, озабоченных лишь пополнением денежного мешка, — на самом деле это люди с богатым воображением, страстные и увлекающиеся. Будучи настоящей уроженкой Оверни, Софи Шерминьяк без труда внушила себе, что это к ней Франсуа Лепито пылает тайной страстью, что он обожает ее точно так же, как в стародавние времена паж мог обожать хозяйку замка — и только разница в возрасте мешает ему открыться.

Эта разница в возрасте, которая, как ей думалось, пугает Франсуа, саму Софи ничуть не беспокоила. Она чувствовала себя еще достаточно молодой и вполне способной сделать мужчину счастливым. И вовсе не обязательно для этого, считала вдова, заставлять его предварительно пройти через мэрию или церковь. Опьяненная мыслью о предполагаемых ранах, нанесенных ею сердцу Франсуа, мадам Шерминьяк удвоила внимание к постояльцу, надеясь, что в один прекрасный день или лучше вечер клерк позволит себе какой-нибудь жест, который освободит их обоих от излишней робости. Обоих, поскольку Софи, при всей широте ее взглядов, получила от папы-фармацевта слишком строгое воспитание, чтобы отважиться на первый шаг. Что до Франсуа, то, ни сном ни духом не догадываясь о нежных чувствах Софи Шерминьяк, он простодушно радовался, что у него такая заботливая домовладелица.

Отчасти из благодарности, а отчасти потому, что этого требовали элементарные правила вежливости, уходя утром из дому, Франсуа никогда не проходил мимо мадам Шерминьяк, не сказав ей несколько любезных слов. Это случалось каждое утро, ибо, по правде говоря, Софи ежедневно поджидала своего жильца и, разумеется совершенно случайно, оказывалась у него на дороге.

— Здравствуйте, мадам Шерминьяк, — поздоровался Франсуа в то знаменательное утро. — Надеюсь, вы хорошо провели ночь?

— Прекрасно, мсье Лепито, благодарю вас. И это несмотря на то, что имела глупость приготовить на ужин потроха. Нам, одиноким женщинам, приходится искать утешения в гастрономических причудах… одиночество порой так тягостно…

Подобные замечания обычно сопровождались весьма выразительными вздохами.

— А как вы, мсье Лепито? Хорошо отдохнули?

— Так себе… я очень неспокойно спал… представляете, даже свалился с кровати.

— В вашем возрасте, да еще когда вы влюблены… — заметила Софи голосом, в котором звучало обещание безграничных наслаждений.

— О мадам, не воображайте, пожалуйста, будто…

Она заговорщицки подмигнула.

— Шило в мешке не утаишь… В ваши годы, мсье Лепито, мужчины воображают, будто женщины — бесчувственные или слепые создания… и что разница в положении, а тем более в возрасте — непреодолимое препятствие… Какая глупость! Каждой женщине приятно и лестно чувствовать себя любимой… так что наберитесь мужества, мсье, и смело бросайтесь в бой!

— Вы… вы действительно думаете, что…

— Если вы не просите, то как же вам могут предложить… — В ее голосе послышались более чем многообещающие интонации. — Как же вам осмелятся предложить то, чем, несомненно, мечтают одарить вас?

Посмотрев вслед озадаченному постояльцу, мадам Шерминьяк вернулась в свою квартиру на первом этаже, уверенная, будто сильно продвинулась в осуществлении своих греховных замыслов. Вся в предвкушении грядущих страстных объятий, она отдалась потоку своего воображения…

Выйдя на улицу, Франсуа стал размышлять о том, каким образом мадам Шерминьяк пронюхала о его нежной страсти к Соне. Никогда он не говорил ей об этом, да и Соня никогда не была у него в гостях… Откуда же тогда? Однако намеки на разницу в положении и особенно в возрасте несомненно означают, что домовладелица обо всем знает…

Нисколько не догадываясь о смятении, которое он внес в сердце почтенной дамы, Франсуа окольным путем — как всегда, в последнее время — направился в контору мэтра Парнака. Контора находилась слишком близко от дома, и молодому человеку пришлось изобретать довольно фантастический маршрут, чтобы прогуляться, а главное — помечтать о Соне. С улицы Пастер он шел на бульвар Монтион, потом от площади Жербер — к площади Рузвельта и, наконец, по улице Фрэр добирался до авеню Гамбетта. Там в тенистом саду стоял особняк мэтра Парнака, часть которого занимала процветающая нотариальная контора. Сегодня прогулка особенно затянулась — услышав от мадам Шерминьяк, что возраст не помеха, Франсуа явно был на седьмом небе от счастья. Гуляя, он разглядывал витрины, особенно охотно останавливаясь у тех, где выставляли подарки, платья и манто. Возле первых молодой человек выбирал, что бы он подарил Соне, будь у него достаточно средств, а возле вторых пытался представить себе, пойдет ли то или иное платье или нет. Словом, забот у молодого влюбленного было предостаточно.

Еще ни разу Франсуа не удалось открыть решетку ограды, окружавшей владения мэтра Парнака, не испытав сильнейшего сердцебиения — ведь здесь же обитала его Возлюбленная! Стараясь идти как можно медленнее, но так, чтобы это не было слишком экстравагантным, Франсуа двигался по главной аллее, естественно пренебрегая более короткой тропинкой, ведущей в офис и к отдельному павильону, обиталищу «Мсье Старшего» — Дезире Парнака, который занимался финансовыми делами конторы. Наконец Лепито добрался до дому, поднялся на три ступеньки крыльца и вошел в офис, занимавший правое крыло особняка. Толкнув дверь, Франсуа тут же покинул область грез и оказался в самой суровой действительности. Молодой клерк всегда приходил последним, но это не значит, что он постоянно опаздывал. Просто другие — кто по привычке, а кто от избытка рвения — являлись раньше времени.

Такое рвение, например, круглый год с утра до вечера демонстрировал старший клерк, Антуан Ремуйе. Сорокалетний холостяк, он мечтал когда-нибудь стать нотариусом в одном из крупных городов Оверни, а для этого нуждался в моральной и финансовой поддержке мэтра Парнака, чьей правой рукой он себя считал. Добродушный толстяк, скорее трудолюбивый, чем умный, Антуан пользовался в приличном обществе Орийака репутацией человека серьезного и положительного, а потому многие матушки, обремененные дочками на выданье, считали его неплохим кандидатом в зятья. Благодаря этим тайным умыслам Ремуйе получал множество приглашений на семейные обеды и, надо отдать ему должное, никогда не отказывался — таким образом он увеличивал сбережения и копил жирок. Старший клерк отличался жизнерадостным нравом, любил довольно-таки соленые шутки, вкус к которым унаследовал от предков-крестьян, и в различных обществах, где обычно исполнял роль казначея, слыл весельчаком.

Роже Вермелю и Мадлен Мулезан было уже не до рвения, оба действовали по привычке. Проработав в конторе по сорок лет (они начинали еще у Парнака-отца, воспоминания о котором почтительно хранили до сих пор), ни тот, ни другая не мечтали ни о чем ином, кроме как попозже уйти в отставку, а потому приходили первыми и уходили последними, чтобы доказать свою незаменимость. Невысокий худенький Роже Вермель, по обычаю прежних времен, которым он оставался верен — ведь надо же быть чему-то верным до конца, — всегда работал в черной шапочке, и все недоумевали, каким образом ему удалось раздобыть сей анахронизм. Мадлен Мулезан, серенькая, бесцветная, словно из тумана сотканная старушка, была тремя годами моложе Вермеля и утверждала, будто ей шестьдесят два. Ничто в ней не привлекало взгляд, как если бы она была не живым человеком, а просто тенью. Если Вермель любил поворчать, то мадемуазель Мулезан воплощала безграничную любезность. Еще ни разу на своей памяти она никому не отказала в услуге, и коллеги, естественно, частенько этим злоупотребляли.

В эту несколько склерозированную среду молодость Франсуа вносила свежую, жизнетворную струю. Только Вермелю это немного действовало на нервы, но настроения мсье Вермеля решительно никогда не волновали. Короче, весь этот благообразный мирок жил в тишине и добром согласии. Иногда, правда, мсье Антуан вносил некоторое возмущение, рассказывая о своих победах, но мадемуазель Мулезан делала вид, будто она ничего не слышит. Роже Вермель изредка поверял своей ровеснице тайные сведения о случайно обнаруженной бакалейной или мясной лавке, где можно купить еду подешевле, а та в благодарность делилась с ним рецептом, как использовать с толком остатки курицы или кролика. Таким образом, здесь царила атмосфера тусклой, но честной посредственности.

Если за делами, порученными двум старожилам, первый клерк и не думал следить, зная, что они сами разберутся гораздо лучше него, то в отношении Франсуа он выполнял свой долг в полной мере. Не без тайной мысли он видел в молодом человеке своего будущего преемника. Если ему доведется открыть собственное дело, думал Ремуйе, то он сумеет оставить достойную замену, а это побудит мэтра Парнака поблагодарить его гораздо теплее и… ощутимее.

— Послушайте, Франсуа, вчера вечером, уходя отсюда, я положил на ваш стол досье дела «Мура-Пижон». Изучите его внимательно и составьте для патрона краткую выжимку.

— Ладно, сейчас примусь.

И Франсуа тотчас погрузился в одну из тех бесконечных тяжб, когда наследники никак не могут договориться и дело затягивается, причем каждое судебное разбирательство порождает лишь новые жалобы. Добравшись до пятой страницы, Лепито тихонько чертыхнулся. Услышав приглушенное ругательство, мадемуазель Мулезан возмущенно охнула, а Вермель пробормотал, что молодое поколение привносит в нотариальные нравы довольно странные новшества. Антуан Ремуйе лишь с любопытством взглянул на молодого клерка, сидевшего на другом конце стола, напротив него. Франсуа, похоже устыдившись того, что нарушил атмосферу всеобщего прилежания, покраснел и как будто бы вновь погрузился в изучение досье. На самом же деле его чрезвычайно занимал вопрос, у кого это хватило наглости сунуть в дело «Мура-Пижон» фотографию, увидев которую он утратил самообладание. Поразмышляв, он решил, что это могла сделать лишь та особа, чье личико улыбалось ему с фотокарточки, а именно Мишель Парнак, единственная дочь нотариуса.

Вот уже больше года юная Мишель усердно осаждала Франсуа Лепито. Она любила его так, как любят в двадцать лет, то есть безоглядно. Ей и в голову не могли прийти соображения о тех материальных осложнениях, которыми чревата ее нежная страсть, девушка грезила лишь о том дне, когда выйдет из храма Нотр-Дам-о-Неж в белом подвенечном платье под руку со своим мужем — Франсуа Лепито. Разумеется, она не открыла этих намерений никому, кроме своего героя. Тот же изрядно приуныл, поскольку не испытывал к Мишель ничего, кроме братской симпатии, и не без оснований опасался с ее стороны какой-нибудь нескромности или, хуже того, весьма несвоевременных открытий. Да и нежность Мишель была на его вкус слишком навязчива.

— Что-нибудь не так, Франсуа? — осведомился Антуан Ремуйе.

— Нет-нет, пустяки, просто нервы…

Мадемуазель Мулезан не могла упустить такой удачный случай и тут же посоветовала превосходную микстуру от нервов, которая — уж она-то точно знала — очень помогает молодым людям. Вермель хмыкнул и сказал, что, по его мнению, их коллега нуждается не в микстурах, а кое в чем другом. Мадемуазель Мулезан искренне удивилась.

— Что же ему тогда, по-вашему, нужно?

— Напомните мне, и я объясню вам на досуге.

Обожавший такие шутки, Ремуйе рассмеялся, а вконец смущенный Франсуа не поднимал головы от досье.

Мэтр Парнак, войдя в контору вместе с братом, испытал, как всегда, величайшее удовлетворение — служащие не отлынивали от работы и он имел все основания полагаться на их трудолюбие. Нотариус каждому сказал несколько любезных слов и остановился около старшего клерка расспросить о срочных делах. Если Альбер Парнак, казалось, всеми порами излучает добродушие, то суровый мсье Дезире являл собой полную противоположность брату. Впрочем, в них вообще не было ни малейшего сходства. Маленький и кругленький Альбер с его вечно улыбающимся лицом и большой лысиной, обожавший поговорить — чаще всего просто так, из любви к искусству, — был чувствителен и сентиментален. Ничего не стоило тронуть его до слез или вырвать из него какое-нибудь обещание, а приступы величайшего воодушевления быстро сменялись столь же глубоким отчаянием. «Паяц, — говорил о нем брат, — паяц, пляшущий под Сонину дудку». Клерки любили нотариуса, хотя и не особенно принимали его всерьез. По общему мнению, контора недолго бы продержалась без надроза мсье Дезире.

Мсье Дезире, человек на редкость серьезный, считал смех почти что непристойностью. Злые языки утверждали, будто супруга Парнака-старшего тут же скончалась, как только поняла, что ее муж не изменится никогда. Для мсье Дезире любая слабость граничила с преступлением, а ошибка была просто предательством. Длинный, худой и желчный, с тщательно прилизанными редкими волосами, он никогда и ничему не радовался и даже в блестяще выполненной работе умудрялся найти предлог для язвительных замечаний. Не будь у Дезире столько денег, которые рано или поздно должны были перейти к нотариусу или его дочери, Альбер давно расстался бы с братом, ведь, по правде говоря, с годами он делался совершенно невыносимым.

После того как старший клерк упомянул, что дело «Мура-Пижон» передано для изучения Франсуа Лепито, нотариус с улыбкой подошел к молодому человеку.

— Придется вам поднапрячься, юноша. Все эти наследники, устав от грызни, теперь-то уж не замедлят согласиться на наши предложения.

— Досье будет скоро готово, мэтр.

— Прошу вас… э-э-э… отнеситесь к делу повнимательнее, — и, немного поколебавшись и слегка понизив голос, нотариус добавил: — Я говорю это потому, Франсуа, что в последнее время, мне кажется, вы немного рассеянны… Я, конечно, понимаю — на дворе весна, а в вашем возрасте в это время больше тянет преследовать нимф и дриад, которые, наверное, все еще прячутся в наших лесах, чем заниматься тяжбами этих склочников.

— Благодаря этим склочникам мы и зарабатываем на жизнь! — резко оборвал брата мсье Дезире.

— Разумеется… Так я могу положиться на вас, Франсуа?

— Да, мэтр.

Нотариус собрался уходить, как вдруг его брат счел нужным добавить:

— Поверьте, мсье Лепито, ничто не принесет вам такого покоя, такого душевного равновесия, как изучение Права. Со своей стороны я был бы счастлив видеть, что вы посвящаете ему все свое время, а не лезете туда, где вам совершенно нечего делать.

Эти слова и особенно тон, каким они были произнесены, заставили всех притихнуть и с затаенным любопытством воззриться на «Мсье Старшего». Только задиристый, как молодой петушок, Франсуа возмутился:

— Я, кажется, не совсем уловил, на что вы намекаете, мсье?

— Знайте, молодой человек, я никогда и ни на что не намекаю! Я всегда говорю то, что я говорю, ни больше и ни меньше, нравится это кому-либо или нет. А кроме того, я попросил бы вас вспомнить о своем положении в этом доме и говорить со мной другим тоном!

— Но послушай, Дезире… — вмешался нотариус.

— Оставь меня в покое! Мы с мсье Лепито отлично поняли друг друга. Не так ли, мсье Лепито?

Тут только до Франсуа дошло, что «Мсье Старший» мог проведать о его записках Соне. Эта мысль пронзила его, и он просто оцепенел от страха.

— Я… я уверяю вас, что…

— Так вот! В следующий раз я поставлю все точки над i! Но в ваших же интересах, чтобы этого не произошло!

Нотариус с трудом утащил брата из конторы и, едва они оказались за дверью, воскликнул:

— Я совершенно не понимаю, за что ты устроил ему такую выволочку, Дезире!

— Да ты просто убил бы меня, если б хоть что-нибудь когда-нибудь заметил!

— Ладно-ладно, поди узнал, что у Франсуа есть подружка. И что с того? Он еще молод, разве нет? Не все же такие, как ты!

Мсье Дезире с состраданием поглядел на брата.

— Мой бедный Альбер, порой ты бываешь глуп… ну просто до умиления.

— Я запрещаю тебе…

— Отвяжись! В отличие от тебя мне надо работать!

И, повернувшись на каблуках, «Мсье Старший» проследовал в свой кабинет.

После ухода хозяев оставшиеся принялись обсуждать выпад мсье Дезире. Мадемуазель Мулезан громко возмущалась, что с клерком публично разговаривают столь резким тоном. «Да-а, теперь не то, что раньше, — философски заметил мсье Вермель, — добрые отношения между хозяевами и нами, увы, уходят в прошлое безвозвратно». Ремуйе очень заинтересовала причина разноса. И только Франсуа, испуганно помалкивал. У него не было никакого желания откровенничать. Заметив эту растерянность молодого коллеги, старший клерк немедленно поспешил на помощь.

— Не отчаивайтесь, старина… Мсье Дезире всегда готов отделать человека… Да еще помешан на морали — другого такого чистоплюя навряд ли найдешь. Полагаю, пронюхал о какой-то вашей интрижке… а, приятель?

— Да что вы, какая еще интрижка?!

Франсуа говорил вполне искренне. Ему бы и в голову никогда не пришло назвать подобным пошлым словом то исключительное, божественное чувство, которое влекло его к Соне Парнак. Антуан пожал плечами.

— В конце концов это ваше дело! Во всяком случае, никто не имеет права соваться в вашу личную жизнь! А кстати, подите-ка погуляйте немного, это вас успокоит. Заодно отнесите досье Мулиэрна мэтру Живровалю, он как раз просил его прислать. А дело «Мура-Пижон» дайте-ка мне, я его малость приведу в порядок.

Обрадовавшись, Франсуа живо собрал бумаги, кое-как запихал их в папку и протянул ее Ремуйе. В этот момент из папки вывалилась фотография Мишель Парнак. Практически тут же три пары округлившихся от удивления губ издали громкое «О-о-о!»

— Так вот где собака зарыта! — ухмыльнулся довольный Антуан.

Слегка смущенный Лепито подхватил это чертово фото.

— О чем это вы еще? — пробормотал он.

— Как о чем? Да ведь мсье-то выступал потому, что не хотел, чтоб вы обхаживали племянницу!

— А я ее и не обхаживаю!

— Ну конечно, вы совершенно ни при чем — вот только фото! Не крали ж вы его, а?

— Да нет, конечно…

— Малышка Мишель… — умиленно вздохнула мадемуазель Мулезан.

— А мальчуган неглуп… Конечно, в наше время люди были щепетильнее, — кило-сладким голосом начал было Вермель.

Но тут Ремуйе встал, обнял Лепито за плечи и вывел за дверь.

— Не слушайте этих старых идиотов… Я вполне вас понимаю, будь я помоложе, сам не отказался бы приударить… У мэтра Парнака нет сына, стало быть, зять, знающий наше дело, вполне может прийтись ко двору… Даю только добрый совет: нужно как можно скорее получить диплом. Это ключик к богатству и любви. С мсье Дезире поосторожнее: этот тип все видит!

Франсуа хотел было уверить коллегу, что между ним и Мишель ничего нет, но, подумав, вовремя смекнул, что заблуждение Антуана и всех прочих, особенно мсье Дезире, очень кстати, а потому и не стал спорить.

Возвращаясь от мэтра Живроваля, Лепито решил немного прогуляться по берегу реки. Хорошо было Франсуа в одиночестве мечтать о Соне, не опасаясь любопытных и подозрительных глаз… Так он и бродил, совершенно не замечая никого вокруг, пока не услышал звонкий голосок:

— Франсуа! Постойте же!

Молодой человек обернулся и увидел, что к нему бежит Мишель Парнак. Ну вот только этого ему и не хватало! Если об этой встрече станет известно мсье Дезире, то теперь-то уж наверняка он незамедлительно попросит молодого клерка перенести свои немногочисленные познания в другую контору. Видимо, эти опасения так явственно проступили на лице Лепито, что девушка невольно остановилась и воскликнула:

— Ну и личико сегодня у вас! Что стряслось-то?

— Да ничего… А что, по-вашему, со мной могло случиться?

— Откуда же мне знать?

— Да, кстати… Признайтесь, Мишель, вам не стыдно?

— Стыдно? Это еще почему?

— Посмотрите-ка, можно подумать, что это не вы сунули свой снимок в досье «Мура-Пижон»?

Девушка лукаво рассмеялась.

— Я думала, что вам быстро надоест смотреть эти бумажки и приятно будет обнаружить мое фото между страницами.

— Не об этом же речь!

— Как раз об этом, Франсуа! Вы же знаете — я люблю вас!

— Не смейте произносить слова, смысл которых вам неизвестен!

— Послушайте, Франсуа, уж не считаете ли вы меня слабоумной? Можно подумать, что и в двадцать лет я продолжаю считать, будто детей находят в капусте?

— Тс-с, что это вы кричите! Нас же могут услышать…

— Вот еще, да пусть все знают, что я люблю вас!

— Ах, боже мой, но зачем же вы преследуете меня?

— Какой непонятливый — да потому что я вас люблю, люблю!

«Экая бестолочь», — подумал про себя Франсуа и сказал:

— Но в конце концов должна же быть какая-то причина?

Мишель отступила на шаг, склонила голову набок и внимательно лукавыми глазами оглядела его с ног до головы.

— При-чи-на?! — протянула она насмешливо. — Причина в том, что вы похожи на пингвина…

— А я и не знал, что вы питаете особую слабость к водоплавающим.

— Ну раз они похожи на вас…

— Вы что, издеваетесь надо мной?

К ужасу Франсуа, девушка взяла его под руку. Если они встретят хоть одного знакомого, об этом узнают не только братья Парнак (о том, что тогда произойдет, лучше вообще не думать), но еще и Соня решит, что он ее обманывает.

— Франсуа… почему вы не хотите меня полюбить?

— Но я очень люблю вас, Мишель.

— На черта мне такая любовь? Ну что вам во мне не нравится? Посмотрите, я совсем не плохо сложена!

— Ну я прошу вас… на эту тему…

— А что тут особенного? У нас, как и у всех, будет брачная ночь, разве нет? И я предупреждаю, что вам не грозит разочарование, вот и все! Что вас так удивило? А может быть, вы ханжа?

— Нет, нисколько, но знаете ли… как-то не принято…

— Я умираю со смеху от этих ваших приличий! Мой папа тоже считал, что как только переспал с женщиной, так уже и обязан жениться — вот и приволок сюда эту шлюху!

— О, как вы можете так… говорить о мадам Парнак!

— Да просто потому, что она шлюха, черт возьми! — невозмутимо ответила Мишель.

— О!

— Вы так поражены? Бедненький, только вам это неизвестно! — А ну-ка поглядите мне в глаза!

Мишель притянула молодого человека за плечи и впилась в него подозрительным взглядом.

— Уж не влюбились ли вы в нее? Смотрите, я этого не потерплю!

— Но вы-то здесь причем?

— Ах, вот оно что? Да вы просто гнусный тип, Франсуа! Предпочесть потасканную бабу такой девушке, как я? Так вот почему вы меня не любите?

Франсуа обратил к небу взгляд, полный безнадежности — рассчитывать на поддержку оттуда не приходилось, ибо силы небесные крайне редко приходят на помощь тем, кто не слишком почитает святость семейного очага.

— И как только это взбрело вам в голову?

— Ну нет, Франсуа, я не поверю, пока не поклянетесь, что это неправда!

Лепито был убежден, что истинный рыцарь, защищая честь дамы, может пойти даже на клятвопреступление, а потому, не дрогнув, выполнил требование. Клятва вполне успокоила Мишель — ну как не поверить тому, кому хочется верить. Но здравый смысл редко покидал эту девушку.

— Запомните, Франсуа, я вас люблю и вы женитесь на мне, хотите вы этого или нет! Надо поскорее рассказать о нашей любви отцу!

— Ни в коем случае — нет, нет и нет!

— Вы что, боитесь?

— Боюсь? Почему это я должен бояться?

— Но почему тогда вы против?

— Да просто потому, что я не люблю вас и вовсе не собираюсь на вас жениться!

Услышав это, девушка пришла в такую ярость, что закричала гораздо громче, чем это допускают принятые в Орийаке нормы благопристойности:

— Да как вы осмелились сказать, что не любите меня?

— А почему бы и нет — ведь это правда!

— Ох какой лжец! Какой обманщик!

Не в силах вынести такое оскорбление, мадемуазель Парнак, забыв о правилах приличия, посреди улицы, при всем честном народе влепила Франсуа Лепито, клерку своего отца, звонкую пощечину. С этого момента он приобрел репутацию молодого человека весьма сомнительных нравов, способного — ну не ужас ли? — делать благовоспитанным девушкам предложения, которые они не в силах слушать, не отреагировав самым бурным образом. И в тот же день добродетель мадемуазель Парнак получила высочайшую оценку законодателей общественного мнения, а лицемерие молодого Лепито, так долго притворявшегося приличным юношей, стало предметом пересудов кумушек Орийака. Осуждение было тем более суровым, что весьма скромные доходы Франсуа не позволяли видеть в нем возможного жениха.

Мишель возмущенно вскрикнула и — не иначе как женская логика подсказала такой выход — бросилась бежать. Некоторые потом утверждали, будто клерк имел наглость преследовать дочь своего хозяина как бесстыдный козлоногий сатир, жаждущий совратить испуганную нимфу. Но те, кто это говорил, были люди грамотные, воспитанные Святыми Отцами, а потому наделенные богатым воображением.

В действительности же Франсуа никак не мог побежать за обидчицей, он просто остолбенел от изумления, не в силах понять, что за странный ход мысли заставил Мишель счесть его достойным подобной награды.

— Вот как, вы уже деретесь на улице?

Этот вопрос вернул Лепито на землю. Перед ним стоял инспектор Ансельм Лакоссад, с которым клерк всегда поддерживал дружеские отношения. Полицейский был пятью-шестью годами старше Франсуа, но мягкость характера и застенчивость делали его в умственном отношении ровесником Лепито. Высокий, нескладный и рыжеволосый Лакоссад, несмотря на блестящие оценки на конкурсных экзаменах, был послан обычным инспектором в Орийак, весьма далекий от его родной Тулузы, — и все только потому, что вечно витал в облаках. Для полицейского это большой недостаток. Одержимый жаждой познания, Ансельм был готов на любые подвиги во имя просвещения, но как-то не находил им применения, пока однажды не наткнулся у какого-то старьевщика на сборник пословиц, сентенций и максим. Лакоссад хотел просто полистать его, но был сражен им навечно. В двадцать девять лет Ансельм проникся той простой истиной, что все в этом мире уже сказано. С тех пор он отказался от учебы, которая вдруг стала ненужной, и даже от надежд на повышение, поскольку и это теперь не вдохновляло: Ансельм с наслаждением окунулся в беззаботную жизнь. Так он и жил, стараясь держаться этой прекрасной грани между реальным и воображаемым, обретая трезвость рассудка, лишь когда этого требовала работа. Ансельм выполнял ее, надо сказать, без особой радости, но честно. Короче говоря, он являл собой овернский вариант «Доктора Джекила и мистера Хайда»[18], и, что бы там ни думали другие, такая жизнь доставляла инспектору массу удовольствия, и даже более чем скромное финансовое положение не мешало наслаждаться ею.

— Но ведь это не я…

Лакоссад улыбнулся.

— Влюбленному, как и слуге, лучше не зарываться, приятель. Арабская мудрость гласит: «Если у муравья отрастают крылья, то лишь ему же на погибель».

У Лепито как-то не было настроения рассуждать о достоинствах арабских пословиц.

— Да начхать мне на ваших арабов, и на муравьев тоже!

— Ну-у, вы не правы, приятель. Берусь вам это доказать.

— Возможно! Но мне, знаете ли, не до того: если так пойдет и дальше, то в конце концов я кого-нибудь прикончу непременно.

— Да, вот в это я верю. Не скажите ли, кого же конкретно? — вкрадчиво осведомился полицейский.

— Пока не знаю! Но убью точно, непременно убью. Прощайте!

И клерк быстрыми шагами двинулся прочь — так некогда Аристид удалялся в изгнание по вине предателя Фемистокла.

Вернувшись в сад мэтра Парнака, Лепито все еще кипел от негодования, но дурное настроение мигом улетучилось, едва он увидел идущую навстречу (вернее, к калитке) женщину своей мечты. Владычица грез, Соня Парнак и в самом деле была красавицей. Высокая, плотная, но вовсе не толстая, она обладала всеми достоинствами, которые вызывают вожделение у любого мужчины. На ходу Соня покачивала бедрами почти без нарочитости, но достаточно, чтобы пробудить интерес. У нее были темные волосы, серьге глаза и полное румяное лицо — впрочем, такой цветущий вид свойствен многим молодым южанкам. Озорной смех придавал облику Сони особое очарование, своего рода изюминку. Короче говоря, это была одна из тех женщин, о которых мужчина грезит с юных лет и до глубокой старости. Было, правда, небольшое «но», заметить которое могли лишь наиболее разборчивые (и, надо сказать, не без оснований), — это некоторая вульгарность, выдававшая довольно темное происхождение. Однако на сей счет в салонах Орийака лишь строили тщетные предположения.

По мере того как Франсуа приближался к той, кого мечтал однажды заключить в объятия, сердце его колотилось все отчаяннее. Еще издали он увидел, что молодая женщина улыбается, и ощутил такое блаженство, что почти утратил земное притяжение.

— Добрый день, мадам…

— Здравствуйте, Франсуа… Вы сегодня не работаете?

— Я… меня послали отнести досье мэтру Живровалю…

— Вас что, перевели в посыльные?

— Нет… это Антуан… он увидел, что я нервничаю… и почел за благо дать мне возможность немного расслабиться…

— А почему это вы нервничали, мой маленький Франсуа?

— Я поссорился с мсье Дезире.

Соня пожала красивыми плечиками.

— Охота вам связываться с этой старой развалиной! Ладно, можете немного проводить меня, я хочу с вами поговорить…

— Но… но… нас могут увидеть! — пробормотал Франсуа, замерев от страха и восторга.

— И что с того?

Молодой человек так мечтал, чтобы его уговорили, что сразу же сдался. Они вместе вышли из сада и двинулись по авеню Гамбетта.

— Малыш Франсуа… Вы ужасно неосторожны… Эта записка в моей шляпе… ведь ее мог прочесть кто угодно!

— Вы… вы сердитесь?

— Нет, конечно, но нужно вести себя умнее. От вас такое беспокойство. За столом я не решаюсь развернуть салфетку, а если кто-то рядом, то даже не могу ни сумку открыть, ни туфли надеть — везде может оказаться ваша записка. Вы что же, подкупили кого-то из слуг, а? Наверное, Розали, да? Признайтесь, плутишка!

— Нет-нет, клянусь вам! Просто я выдумываю всякие предлоги, чтобы попасть в дом, когда там нет ни вас, ни мэтра Парнака…

— Это все-таки опасно. Бросили бы вы эту писанину…

— Я не могу!

— Правда?

— Когда я вам пишу, мне кажется, будто я говорю вам то, что не осмеливаюсь высказать вслух.

— Это уж точно, у вас просто духа не хватит произнести эти ужасные слова, — с легким смешком и какой-то двусмысленной улыбкой сказала мадам Парнак.

— Ужасные слова? — растерялся Франсуа.

— Черт возьми! Вы ведь говорите не только о порывах своего сердца… вы описываете меня… причем в таких подробностях, что я чувствую себя как у оценщика… Это очень гадко…

Но это «очень гадко» было произнесено таким воркующим голоском, так многообещающе, что Франсуа решил развивать тему и дальше.

— Так вы меня любите, Франсуа?

— И вы еще сомневаетесь?

— Мужчины так легко лгут, чтобы добиться своего…

В распоряжении Сони Парнак был небогатый набор весьма расхожих истин, которые она пускала в ход при всяком удобном случае. Это позволяло ей сойти за умную в глазах дураков. Франсуа был далеко не глуп, но, как всегда и везде на этом свете, любовь превратила его в невольное подобие идиота.

— Мне труднее судить о вашей искренности — вы-то ведь никогда мне ничего не говорили…

— Злючка…

Молодой Лепито уже не шел, а парил над землей.

— Вы… вы могли бы полюбить меня?

— Ну не знаю, да ведь у меня есть муж!

— О-о-о!

Это «о-о-о» красноречиво свидетельствовало, что мэтр Парнак не внушает особых опасений своему клерку.

— Но, Франсуа, как это дурно предполагать, что я способна любить кого-то, кроме мужа… во всяком случае…

— Да-а-а, и… что же? — До ошалевшего от счастья Лепито как-то не доходили столь очевидные истины.

— …для этого мне надо встретить искреннюю любовь… человека, который бы жил только для меня… чтобы я могла положиться на него до конца своих дней…

— Такого человека не нужно искать, моя Соня! Он уже есть, и это я!

Совершенно неожиданный хохот мадам Парнак обрушился на молодого человека словно холодный душ.

— Да вы… вы издеваетесь надо мной? — задохнулся юный обольститель.

— Да нет же, уверяю вас… — трясясь от смеха, едва произнесла красавица.

— Не нужно уверений. К несчастью, это так… Вы не принимаете меня всерьез… Ни единого знака расположения от вас… — с грустной надеждой канючил опустивший крылышки голубок.

— Неблагодарный! А кто же нашел для вас комнату у этой опасной вдовы?

— Что ж говорить теперь о моем жилье?

— Вам там не нравится? Меня это очень огорчает, — поворачивает разговор опытная в амурных делах Соня.

— Дело не в этом.

— А в чем же?

— Вы обещали зайти в гости, но так ни разу и не пришли! Почему?

— Мне это нелегко, я не слишком уверена в себе…

Франсуа опять понесло на седьмое небо:

— Соня — вы моя любимая, моя жизнь, моя милая, моя единственная… Соня…

Молодой женщине пришлось довольно ощутимо похлопать его по руке — без шлепков Франсуа, видимо, в последнее время просто не мог жить.

— Прошу вас, Франсуа…

Лепито схватил ее за руку.

— Обещайте прийти ко мне в гости!

Она попыталась вырваться.

— Вы с ума сошли! А вдруг нас увидят?

— Пусть видят! — клерка несло.

— Ладно, ладно, обещаю.

— Нет, скажите: я клянусь!

— Клянусь!

Франсуа отпустил руку мадам Парнак.

— Мне бы следовало рассердиться, — без всякого раздражения заметила она.

— Но вы не можете сердиться на меня, потому что в глубине души понимаете, как я люблю вас, как я вас обожаю, как я преклоняюсь перед вами…

Соня поспешила оборвать эти излияния.

— Франсуа, милый, вам давно надо быть в конторе…

— Я подчиняюсь, потому что люблю вас, и ухожу, потому что спешу исполнить ваше желание!

Лепито оставил молодую женщину и танцующими, легкими шагами двинулся серединой улицы обратно. Встретившийся ему настоятель храма Сен-Жеро поначалу опешил от такого способа передвижения, потом окинул Франсуа весьма суровым взглядом, призывая к порядку. Клерк его даже не заметил: Соня его любит! Все сомнения рассеялись сегодня как легкие облачка в летнем небе. Она будет принадлежать ему! Что его ждет впереди, молодого человека нимало не заботило. Он был счастлив сегодня и, наверное, навсегда. Франсуа вошел в сад мэтра Парнака, танцуя фарандолу на манер пастушка Ватто. Он уже собирался взлететь на крыльцо, как вдруг знакомый резкий голос словно пригвоздил его к месту.

— Мсье Лепито?

Франсуа испуганно обернулся. Дезире Парнак жег его взглядом.

— Мсье Лепито, как только вам надоест изображать клоуна — кстати, по-моему, это занятие вовсе не обязательно для клерка нотариуса, — будьте любезны зайти в мой кабинет. Я вас там подожду.

Столь внезапно отрезвленный, Франсуа с видом побитой собаки вошел в контору. Не поднимая глаз, он сообщил Антуану, что мсье Дезире засек его пляшущим в саду и требует теперь вот пред светлые очи. Старший клерк воззрился на него круглыми от изумления глазами.

— Танцевали в саду?! М-м… любопытно… С кем же это вы… танцевали?

— Один! — скромно сказал Франсуа.

— Один?! Но… почему?

— Потому что она меня любит!

Ремуйе просиял.

— Не может быть!

— Честное слово!

— Но тогда, стало быть, ваши дела идут лучше некуда?

— По-моему, да.

— В таком случае, старина, не забудьте обо мне…

— Что? Не забыть о вас — простите, но вы-то здесь причем?

— Черт побери! Неужто вы, став зятем патрона, не подсобите мне открыть дело?

Франсуа не сразу, но все же сообразил, что и старший клерк, как и мсье Дезире, воображает, будто он пытается попасть в семейство Парнак через парадный вход, в то время как на самом деле…

— Ну, разумеется! Какие тут могут быть сомнения? — сказал он, правда, не слишком уверенно.

— Благодарю! Благодарю, дружище! Я хочу первым поздравить вас и пожелать всевозможного счастья. Раз девчушка с вами заодно — она уговорит отца, и тогда «Мсье Старшему» придется заткнуться!

— Ну а пока мне все же придется его выслушать.

— Не позволяйте ему помыкать вами!

— Вот этого я уж не позволю! — распетушился Лепито и в самом воинственном настроении отправился в кабинет мсье Дезире. Но едва он увидел Парнака-старшего, весь заряд куда-то исчез. Ему даже не предложили сесть.

— Я раскусил вашу игру, мсье, и она мне очень не нравится, — сухо и презрительно бросил Дезире Парнак.

— Мне очень жаль.

— Перестаньте валять дурака, это может дорого вам обойтись!

— Поверьте, мсье, я не намерен ни валять дурака, ни тем более выслушивать оскорбления! — встрепенулся Лепито.

— Вы можете покинуть наш дом немедленно — это зависит лишь от меня и от вас, мсье Лепито.

— От вас — возможно, но от мэтра Парнака — наверняка.

— Думаете, он встанет на вашу сторону?

— А почему бы ему не сделать это?

— Действительно, ему сразу же нужно встать за вас горой, как только узнает о ваших шашнях с его женой!!!

Это был нокаут — в одну секунду Франсуа утратил всякую возможность сопротивляться.

— Что же вы вдруг замолчали, молодой человек?

— Но это… это неправда… — едва прошептал он.

— Морочьте кого угодно, только не меня! Я только что видел вас обоих. И как это вы посмели шляться вместе? Положим, эта женщина способна на любую низость, но вас-то я считал совсем другим…

— Мадам Парнак просила немного проводить ее.

— И под каким же предлогом?

— Я… я не помню, — пролепетал загнанный в угол Франсуа.

— Не морочьте голову! Мне достаточно известно: я прочитал одну из тех записок, что вы имели наглость писать ей почти ежедневно. Чушь ужасная, но, должен признать, у вас хороший слог.

Франсуа вдруг потерял опору под ногами и ухватился за спинку стула, чтобы не упасть. Но и в таком жалком положении он пытался защищаться.

— Вы… вы не имели права читать!

«Мсье Старший» издал что-то вроде довольного ржания.

— А вы, значит, вправе рушить семью моего брата, марать дом, в котором вас пригрели? Да вы стопроцентный маленький негодяй, мсье Лепито.

— Я… я не разрешаю вам…

— Молчать! Я один могу здесь что-либо разрешать или запрещать! — И, выдержав довольно мучительную для Франсуа паузу, мсье Дезире язвительно добавил: — Итак, мы изображаем юного менестреля и поем серенады жене хозяина? Чтобы хвастать потом перед приятелями, выставляя на позор дом Парнаков? Так вот, каналья, зарубите себе на носу, я этого не позволю!

— Это неправда!

— Что неправда?

— То, что вы сейчас сказали! Я люблю ее, я просто люблю ее, вот и все, и ничего больше.

— Каков нахал — говорит мне о любви к жене моего же брата!

— Но ведь это святая истина!

— Мсье Лепито, да вы просто начисто лишены чувства порядочности! Я боюсь, что это убьет Альбера, иначе тут же сообщил бы ему о ваших безобразиях… Хотя нам он все равно не поверил бы… Эта шлюха его просто околдовала! Что это вы вытаращились? Не знаете, что она шлюха! Ну конечно, только такой кретин, как вы, можете это не заметить. В любом случае совершенно ясно одно: вы должны немедленно убраться из этого дома.

— Вы меня прогоняете?

— Вам лучше без скандала подать прошение самому.

— Никогда!

— Вот как?!

— Мне здесь неплохо и работа нравится…

— Так-так, решили держаться поближе к Соне и продолжать свои гнусные игры?

— Думайте что хотите, но я не уйду!

— Поживем — увидим. Пошлите-ка ко мне Ремуйе.

Ремуйе провел в кабинете мсье Дезире более получаса. Вернулся он красный и встревоженный. Поджидавшему старшего клерка Франсуа никак не удавалось встретиться с ним взглядом. Полдень уже наступил, но Вермель и мадемуазель Мулезан, почувствовав, что происходит что-то необычное, никак не решались уйти обедать. Старший клерк не оставил без внимания слишком откровенный маневр снедаемых любопытством стариков.

— Что это вы застряли сегодня в конторе? — рявкнул он.

— Но, Антуан, мы с мадемуазель Мулезан… — вяло начал Вермель.

— Убирайтесь! Мне надо поговорить с Франсуа наедине!

— Нас никогда не интересовали чужие секреты, — заметила обиженная старая дева. — Нескромность нам совершенно не свойственна.

— Дожить до ваших лет и так и не избавиться от иллюзий — ну что может быть прекраснее?!

Когда надувшиеся скромники закрыли за собой дверь, Антуан повернулся к Лепито.

— Мсье Дезире жаждет вашей крови.

— Я знаю.

— И он своего добьется.

— Это еще посмотрим!

— О, уверяю вас, тут все однозначно. Он поручил мне выставить вас за дверь из-за какой-нибудь профессиональной ошибки.

— Какой подлец!

— Совершенно с вами согласен.

— Надеюсь, вы послали его к черту?

— Нет, разумеется.

— Что? Вы заодно с этим подонком против меня?

— Презирайте меня, осыпьте ругательствами, старина, но я просто обязан совершить эту маленькую подлость ради собственного благополучия. Понимаете, Франсуа, мне уже сорок лет и я как проклятый работаю, чтобы стать нотариусом у себя на родине… В том городке три тысячи душ… Через год место освободится. Без моральной и финансовой поддержки Парнаков все мои мечты обратятся в прах. А поэтому, при всей моей к вам симпатии, придется принести вас в жертву.

— И вам не противно, а?

— Что делать, старина, — сама жизнь отвратительна.

— Так что же вы намерены предпринять?

— Вы оказали бы мне громадную услугу и помогли сохранить остатки уважения к себе, если бы уволились по собственному желанию, — смиренно предложил Антуан.

— И не надейтесь!

— Это ваше окончательное решение?

— Да, и бесповоротное.

— Паршиво, старина… вы, видимо, желаете, чтоб я поступил как последняя сволочь… Ну что ж, раз вы этого хотите? У меня-то ведь нет ни малейшего призвания к мученическому венцу.

Франсуа с любопытством поглядел на Антуана.

— И что же вы собираетесь делать?

— О, это очень несложно… Все мелкие погрешности, ошибки, которые вам раньше прощались, надо слегка, чуть-чуть преувеличить и составить солидное досье… боюсь, что после этого вам вообще придется расстаться с нашей профессией… Прошу вас, Лепито, подумайте… Зачем терять любимую работу?..

— Все эти мерзости подсказал вам мсье Дезире?

— Разумеется…

— Я пойду к нему!

— Не делайте этого!

Немного поколебавшись, Франсуа снова сел.

— Пожалуй, вы правы. Я готов убить его!

Франсуа ушел из конторы, заявив, что к завтрашнему дню обдумает положение и окончательно решит, как быть. А там, чем черт не шутит, вдруг мсье Дезире немного успокоится за ночь? Старший клерк воспринял такое предположение весьма скептически.

Некоторое время Лепито провел спрятавшись неподалеку от дома Парнаков. Молодой человек надеялся подкараулить Соню и рассказать ей о том, что произошло, а главное — спросить, как теперь себя вести, чтобы не потерять ее окончательно. Но Соня так и не показалась, и во избежание ненужных пересудов влюбленному пришлось покинуть засаду ни с чем. Домой, на улицу Пастер, Франсуа вернулся разбитый и несчастный. На душе было скверно, и он не мог решить напиться ли ему, или покончить с собой. Мадам Шерминьяк, по обыкновению наблюдавшая между делом за прохожими в окошко, очень удивилась раннему возвращению молодого клерка. Она живо отбросила работу и поспешила навстречу Лепито.

— Что случилось, мсье Франсуа?

Он удрученно пожал плечами.

— Что-нибудь серьезное?

— Да, я уезжаю, мадам Шерминьяк.

— Уезжаете? Куда же это?

— Не знаю… Но в Орийаке я не останусь…

— Но… но почему?

— О… несчастная любовь… Я не хочу больше жить с ней в одном городе…

Вдовье сердце гулко застучало. «Бедный мальчик, — думала она, ни секунды не сомневаясь, что юноша страдает от любви к ней, — он не решается открыть свое сердце». Мадам Шерминьяк была и счастлива, и встревожена одновременно, и, когда она наконец собралась ответить, в голосе ее звучала и бесконечная нежность, и пленительные обещания, и мягкое поощрение к действию.

— Если вы искренни, Франсуа, любовь не может быть несчастной.

— Я тоже так думал, мадам Шерминьяк.

— И вы не ошиблись!

— Нет, мадам, я заблуждался! Я не подумал, что вокруг люди, и не принял в расчет их злобу…

— Какое вам дело до других, если ваша любовь взаимна!

— Ах, если бы это было так!

— Но, уверяю вас, вы любимы!

— …Д-да?!

Лепито ошарашенно воззрился на мадам Шерминьяк, а та ласково улыбалась ему (по правде говоря, улыбка показалась молодому человеку довольно странной). Франсуа с тревогой спрашивал себя, что может знать домовладелица о его отношениях с Соней и откуда у нее такая уверенность, что мадам Парнак его любит?

— Но… мадам Шерминьяк, как вы это узнали?

— Допустим, догадалась.

— И вы думаете, меня любят так же страстно, как я сам?

— Не требуйте от меня ответа, Франсуа… во всяком случае, пока… но обещаю, что очень скоро все ваши сомнения развеются… до встречи!

И, сделав изящный пируэт, мадам Шерминьяк упорхнула к себе, оставив клерка мэтра Парнака в полном недоумении.

Франсуа никак не мог понять загадочного поведения домовладелицы — об истинной причине он, разумеется, даже не подозревал. Весь вечер он провел у себя в комнате и рано лег спать, но сон не шел. Около часа ночи молодой человек встал и решил прогуляться по пустынному городу в надежде немного успокоиться. Софи Шерминьяк тоже не спалось. Услышав шаги Франсуа, она очень удивилась, что он бродит по ночам, а потом и перепугалась — вдруг молодой человек решил вот так, на цыпочках, осуществить свое намерение — навсегда покинуть город? Тревога терзала ее целых полтора часа, пока клерк не вернулся. Успокоившись, Софи снова нырнула под одеяло, раздумывая, куда это мог ходить ее предполагаемый воздыхатель.

II

Добродушная толстуха Агата Шамболь отличалась удивительно спокойным нравом. В свои двадцать шесть лет она уже нисколько не сомневалась, что так до конца жизни останется служанкой у овернских буржуа. Одна из немногих оставшихся в живых представителей племени дворовых людей, давно ушедшего в прошлое, Агата вела размеренное существование, всецело подчиняясь раз и навсегда установленному хозяевами графику. Весь день ее был рассчитан по минутам. Так, в шесть часов Агата принималась готовить завтрак для всего семейства Парнак. При этом соблюдалась строгая иерархия: в семь часов следовало отнести чай в комнату «Мсье Старшего», в семь тридцать — подать в столовую чай для мэтра Парнака и его дочери, в восемь тридцать — разбудить мадам и поставить ей на колени поднос с чашкой шоколада и рогаликами. После этого Агата возвращалась на кухню и готовила основную часть завтрака, поджидая горничную Розали, в чьи обязанности входила уборка комнат.

В то утро кухарка, как всегда, поставила на маленький подносик, специально предназначенный для мсье Дезире, чайник с заваркой, кувшин горячей воды, сахарницу и пошла через сад к павильону. Постучав, она по привычке, не ожидая ответа, распахнула дверь, вошла, поставила поднос на столик и принялась раздвигать шторы. Все это Агата проделывала каждый день, а потому действовала механически, думая о чем-то своем. Покончив с занавесками, девушка подошла к постели, собираясь похлопать «Мсье Старшего» по плечу и крикнуть: «Семь часов!»

Однако на сей раз Агата так и не произнесла традиционного утреннего приветствия. Рука замерла в воздухе, слова — в широко открытом рту, дыхание пресеклось. Жуткое зрелище предстало перед ее расширившимися от ужаса глазами. На подушке, залитой кровью, неподвижно застыла разбитая голова. На полу у изголовья кровати валялся пистолет. Однако кухарка не закричала и не упала в обморок — природная флегма ее была непробиваема. Практически тут же придя в себя, она благочестиво, словно делала это каждый день, прикрыла глаза «Мсье Старшему» и спокойно, без какой-либо спешки, не то что паники, ровным шагом отправилась стучать в дверь мэтра Парнака.

— Спасибо, Агата! Я уже проснулся…

— Мсье…

— Что еще, Агата?

— Несчастье, мсье…

— Несчастье… подождите минутку!.. Так, теперь входите!

Заспанный мэтр Парнак в спешно накинутом халате встретил кухарку, прямо скажем, не слишком любезно.

— Что это вы болтаете?

— Настоящее несчастье, мсье!

— Несчастье, несчастье, — передразнил он ее, — да дело-то в чем? Говорите же скорей. Боже мой.

— Мсье Дезире умер.

— Да вы что? С чего бы ему умереть?

— Ну, знаете, с пулей-то в голове…

— Что-что?

На крики мэтра Парнака прибежала его дочь, Мишель. Узнав о смерти дяди, она бросилась в павильон, а следом побежали мэтр Парнак и служанка. Все оказалось так, как сказала Агата. Они молча взирали на труп, не понимая, как это могло произойти. Через какое-то время появилась и Соня, а за ней, не успев снять шляпы, — Розали. Обе остановились несколько сзади пришедших раньше. Перед лицом трагедии те стояли в гробовом молчании, не в силах отвести глаз от чудовищной картины крови и смерти. На этом фоне некоторая суетливость мадам Парнак, обиравшей свою ослепительную ночную рубашку, казалась почти непристойной.

— Дезире болен? — спросила наконец она.

— Он умер, мадам, — невозмутимо объяснила Агата.

— Умер? — удивилась Соня, подошла поближе и, увидев изуродованную голову деверя, воскликнула: — Боже мой! Его убили!

— Прошу тебя, Соня, не болтай чепухи, — резко одернул ее муж. — Мой несчастный брат покончил с собой.

— Самоубийство? Но… почему?

— Откуда мне знать? Надо вызвать врача.

Соня тут же вышла и из кабинета покойного позвонила доктору Жерому Периньяку, жившему на улице Карм. Он обещал быть на месте через десять минут.

Жером Периньяк был домашним врачом семейства Парнак, как, впрочем, и всех сколько-нибудь состоятельных семей города. Этот красивый и элегантный сорокалетний мужчина с равным успехом ставил диагнозы, играл в бридж и теннис. Светское общество охотно прощало ему многое, даже нежелание жениться. Все знали, что Периньяк обожает женщин, «шалит» (как это стыдливо называли благовоспитанные дамы) исключительно вне города. А потому с огромной благодарностью воспринимали то, что здесь, в городе, напротив, Жером Периньяк вел себя безукоризненно. Все в один голос утверждали, что ни одна из многочисленных больных ни разу не пожаловалась на какую-либо вольность или хотя бы неуместное слово. Впрочем, завистливые коллеги прекрасного Жерома возражали, так как вряд ли эти особы станут жаловаться мужьям на некоторое внимание к себе, если сами только о том и мечтают. Как бы то ни было, доктор Периньяк обзавелся преданной клиентурой и репутация позволяла ему при желании устроиться в каком-нибудь городе покрупнее Орийака.

Доктор, как обещал, приехал очень быстро и немедленно занялся покойным. Долгого обследования не потребовалось.

— Мне очень жаль, мэтр, — сказал он Альберу, — но я вынужден подтвердить то, о чем вы уже догадались: ваш старший брат покончил с собой, и мне остается лишь написать свидетельство о смерти. Позвольте принести самые искренние соболезнования и вам, мсье, и вам, мадам, и вам, мадемуазель… Я мало знаком с мсье Дезире, ибо, как вам известно, он относился к медицине с величайшим презрением, однако я знаю, что это был в высшей степени достойный человек. Весьма сожалею о его кончине. К несчастью, мы очень плохо знаем, что творится в душах ближних… Разве кто-нибудь сможет сказать, что побудило такого человека, как мсье Парнак-старший, наложить на себя руки? Быть может, вскрытие…

Нотариус подскочил от возмущения.

— Вскрытие? Какой ужас! Нет, я не позволю такого надругательства! И потом, какой смысл узнать, почему брат поступил так ужасно? Увы, он уже это сделал.

Как всегда, мягко и дипломатично — одно из качеств, позволивших ему достичь завидного положения в Орийаке, — доктор заметил, обращаясь к Парнаку:

— Во всяком случае, зная, какие чувства покойный питал к вам, зная его несомненную приверженность святой вере, пожалуй, можно смело сказать, что в тот момент он был не в себе… Вероятно, депрессия… Я уверен, что клир Нотр-Дам нас прекрасно поймет. А в случае необходимости я сумею все объяснить… с медицинской точки зрения, разумеется…

Успокоив Альбера тем заверением, что поможет избежать скандала и даже создать что-то вроде дружеского сочувствия драме, копаться в которой, в сущности, никому не захочется, доктор принял благодарность нотариуса как вполне заслуженную.

Если Мишель и ее отец были явно не в себе, то Соня не особенно стремилась скрывать равнодушие. Она давно знала, что деверь не одобрял ее появления в семействе Парнак, и не хотела, да и не понимала, зачем лицемерить, раз уж случай избавил ее от врага. Нотариус посмотрел на нее и вздохнул.

— Теперь, когда вы его осмотрели, доктор, может быть, Агата и мадам Невик, наша верная горничная, займутся покойным… уберут моего несчастного брата…

— Конечно-конечно… чуть попозже… после того как мы получим разрешение полиции.

— Полиции?

— Да, мэтр. О каждом случае самоубийства сообщают полиции. Таков закон. Не беспокойтесь так — это пустая формальность. Если вы не против, я займусь этим, позвоню комиссару Шаллану, расскажу о вашем горе, попрошу прислать офицера и… лично выбрать, кого именно.

Комиссар Шаллан был кругленький, улыбчивый, очень вежливый и покладистый коротышка. Единственное, пожалуй, чего он не мог терпеть, так это когда его беспокоили во время одного из важнейших, как он считал, моментов бытия, а именно во время завтрака. Намазывая поджаренный хлеб маслом и медом, он обсуждал со своей женой, Олимпой, меню на день. Оба страстные гастрономы, они считали стол неким священным алтарем, доступ к которому может получить далеко не каждый. Сейчас Олимпа Шаллан рассказывала, как она собирается сегодня готовить по рекомендованному ей рецепту знаменитую «Пулярку моей мечты». Рецепт не был ее изобретением — комиссарша славилась в основном замечательной точностью исполнения, с фантазией у нее было слабовато.

— Понимаешь, Эдмон, сначала я разрезаю пулярку на куски, потом выкладываю в сотейницу двести пятьдесят граммов мелко нарезанного лука, три толченые дольки чеснока и шесть очищенных и измельченных помидоров. Все это я подогреваю и постоянно помешиваю, пока не получится однородная масса, а тогда кладу туда кусочки пулярки, добавляю базилика и грибов и ставлю томиться на медленном огне примерно на полчаса, а дальше…

Звонок доктора Периньяка оборвал это кулинарное блаженство так же неожиданно, как если бы молния прочертила внезапно и резко безоблачное августовское небо. Супруги вздрогнули и переглянулись, ощутив одинаковую враждебность к тому, кто нарушил их покой. Комиссар помрачнел, встал и пошел к телефону. Вернулся он еще более мрачный.

— Скверное дело, Олимпа… да и, вправду, очень скверное…

Хорошо зная своего супруга, мадам Шаллан не стала приставать с расспросами и молча — о боже! — стала убирать со стола.

— Надеюсь, моя пулярка тебе понравится, — только и вымолвила она.

— Не сомневаюсь, милая, — так же коротко ответил комиссар.

Когда жена вышла из комнаты, Шаллан снова взял трубку и, набрав номер инспектора Лакоссада, попросил его зайти.

Лакоссад глубоко уважал своего шефа. Не столько как полицейского, сколько за чисто человеческие качества. Особенно привлекала его та эпикурейская философия, которую с давних пор исповедовал комиссар Шаллан. Словом, было кое-что общее, что сближало двух столь несхожих внешне людей. Ансельм не сомневался, что, коли уж комиссар решил прибегнуть к его помощи, значит, дело не простое и требует, скажем так, некоторой сообразительности.

Через несколько минут Лакоссад уже стоял у небольшого домика на улице Жюль-Ферри, где главной комнатой считалась, безусловно, кухня. Его встретил сам Шаллан и тут же проводил в столовую.

— Чашечку кофе?

— Если бы я был уверен, что не слишком обеспокою мадам Шаллан… но ее кофе так хорош!

— Вы нарочно расхваливаете кофе, чтобы ей польстить, старый ловелас!

Олимпа поздоровалась с Лакоссадом — единственным из подчиненных мужа, кого она ценила за любезность и хороший вкус, а потом подала обоим мужчинам кофе.

— Речь идет не о расследовании, — объявил Шаллан, когда жена вышла из комнаты. — Это, скорее, гм-гм… мероприятие… Но нужно проявить максимум деликатности: сегодня ночью покончил с собой Парнак-старший.

— Не может быть! — выдохнул инспектор.

— Да, Лакоссад, от него меньше чем от кого бы то ни было можно было ожидать столь экстравагантного поступка, но таковы факты, и доктор Периньяк, сделав заключение, уже выписал свидетельство о смерти. Вам остается лишь подтвердить его заключение и принести наши соболезнования семье.

— Но я не понимаю, зачем…

— Дорогой мой, — прервал его комиссар, — мы живем, к сожалению, может быть, не в вашей очаровательной и всегда… как бы это сказать… немного еретичной Тулузе. Увы, овериды — это суровые пуритане и не мыслят своей жизни без предрассудков. А как вы знаете, самоубийца, по крайней мере теоретически, отторгается от лона церкви. Хороший тон — считать, что человек из приличного общества мог решиться на подобный шаг лишь в минуту помрачения ума. Это всех устраивает и никому не вредит. Итак, я жду от вас рапорта… как бы это сказать… не слишком противоречащего медицинскому заключению. Отметьте, например, что с некоторых пор покойный выглядел мрачным и… Ну, да сами знаете всю эту музыку. Я думаю, вы не будете возражать, если Парнаку-старшему устроят отпевание в церкви?

— Нисколько.

— Что ж, вот и отлично. Попозже зайдите все-таки сюда и расскажите о своих впечатлениях. Я жду вас здесь.

У Парнаков Лакоссада встретил доктор Периньяк. Мужчины давно знали и даже уважали друг друга, хотя и принадлежали к разным кругам общества и встречались не чаете.

— Если б не эти трагичные обстоятельства, я бы сказал, что счастлив видеть вас, инспектор.

— Я тоже, доктор, уверяю вас.

Врач повел полицейского в комнату покойного.

— Как и положено, я запретил что-либо трогать до вашего прихода.

— Вы очень мудро поступили, доктор.

— Признаться, у меня лично не вызывает сомнений, что это самоубийство. Взгляните на коричневый кружок вокруг раны. Мне вряд ли стоит объяснять вам, что это следы пороха, и, значит, дуло было прижато к самому виску.

— Кто-нибудь слышал выстрел?

— Насколько я знаю, нет.

— И как вы считаете, в котором часу наступила смерть?

— Приблизительно часа в два-три ночи. Точное время может показать только вскрытие. Но зачем?

— Больше всего в этой истории меня удивляет, что в ночной тишине звук выстрела не перебудил весь дом.

— Как человек воспитанный, мсье Дезире не пожелал тревожить близких даже своей смертью и потому обернул револьвер простыней. Я не сомневаюсь, что обнаружил бы в ране фрагменты ткани. А револьвер лежит у ваших ног.

Лакоссад нагнулся и, осторожно обернув платком, поднял оружие.

— Что ж, доктор, думаю, мне тут почти что нечего делать. Он не оставил какого-нибудь письма или записки?

— Насколько мне известно, нет.

— Ну хорошо, тогда до встречи, доктор! Пойду задам пару-другую вопросов тому, кто первым обнаружил тело, — надо же хоть что-то написать в рапорте.

— До свидания, инспектор.

На сей раз Лакоссада встретила Мишель. Пробормотав все полагающиеся соболезнования, тот поглядел на девушку и решил, что у Франсуа совсем недурной вкус. Потом полицейский попросил привести к нему того, кто утром первым вошел в комнату мсье Дезире. Мишель проводила инспектора в маленькую гостиную и тут же послала к нему Агату. Увидев эту Юнону, посвятившую себя конфоркам, он был восхищен могучими формами, и ему подумалось, что подобная величавость, почти совершенно утраченная в наши дни, должно быть, и придавала женщинам прошлого такую непобедимую уверенность в себе, что никакие бури не могли поколебать их невозмутимого покоя.

— Как вас зовут? — обратился он к царице плодородия.

— Агата Шамболь.

— Когда вы родились?

— В тысяча девятьсот тридцать втором.

— Где?

— В Польминьяке.

— Расскажите мне, пожалуйста, поподробнее о том, как вы обнаружили утром господина Парнака.

— Да тут и говорить-то вроде нечего…

И Агата все подробно рассказала.

— Это вы обычно будили мсье Дезире? — спросил инспектор, когда кухарка умолкла.

— Каждый божий день, вот уже четыре года.

— Я не совсем понял, постучали вы, прежде чем войти в комнату, или нет?

— Если я и стучала, то больше для виду, ну просто потому, что так полагается. Когда мсье Дезире спал, его и пушка бы не разбудила, не то что стук.

— Вот как? И он не запирал дверь на ключ?

— Никогда! Бедный мсье Дезире боялся, что ему станет плохо и никто не успеет прийти на помощь… а потому не только дверь не закрывал, но и одно окно держал приоткрытым и летом и зимой…

— Правда? И много людей знало об этой мании мсье Дезире?

— Да почитай все домашние!

— Это очень интересно… Спасибо, Агата. Спросите, пожалуйста, мсье Парнака, не согласится ли он принять меня.

Кухарка быстро вернулась и повела инспектора в кабинет, где его ждал мэтр Парнак. Лакоссад с первого взгляда понял, что горе нотариуса непритворно. Распухшее от слез лицо свидетельствовало о том, что этот, в общем-то не привыкший к бурным проявлениям скорби, человек много плакал. «Да-а, — подумал полицейский, — никто бы сейчас не узнал в мэтре Парнаке того весельчака и жизнелюба, каким его привыкли считать в Орийаке».

— Вы хотели поговорить со мной, инспектор?

— О каждой… скажем так, не совсем обычной кончине мы должны писать рапорт…

— Я к вашим услугам.

— Прежде всего, мэтр, могли бы вы сказать, что побудило вашего брата так неожиданно свести счеты со своей жизнью?

— Совершенно не представляю. По крайней мере ни здоровье, ни материальное положение не могли послужить причиной.

— Простите, но, быть может, причину стоит поискать в области чувств и…

— Эта область была совершенно закрыта для моего брата, — прервал его мэтр Парнак. — Рано овдовев, он упорно хранил верность покойной супруге… Я ни разу не слышал ни о каком, хотя бы мимолетном увлечении… Дезире вообще трудно представить в роли влюбленного.

— Да, в самом деле это верно…

— Более того, он был почти что женоненавистником. Знаете, он женщин презирал и всегда старался их избегать. Симпатию брат испытывал лишь к своей племяннице, моей дочери.

— А в чем причина такой враждебности к слабому полу?

— По правде говоря, Дезире было очень трудно понять… Мне всегда казалось, что, искренне оплакивая Маргариту — так звали мою невестку, — в глубине души брат не мог простить ей преждевременного ухода. Он воспринимал ее смерть как своего рода дезертирство. Ну, а тут недалеко до вывода, что ни на одну женщину нельзя положиться.

— А какова была роль мсье Парнака-старшего в вашей конторе?

— Дезире вложил в нее большую часть капитала, поэтому и вел, коротко говоря, всю финансовую часть.

— А теперь, когда его больше нет? Это тяжелый удар для конторы?

— Моральный — бесспорно, поскольку Дезире обладал в своем деле феноменальными качествами, редкостным нюхом к биржевым спекуляциям. Он умел удивительно выгодно вкладывать деньги, находить самые надежные акции. Но в целом материально ничто существенно не изменится, поскольку я его наследник.

— Мсье Дезире составил завещание в вашу пользу?

— Совершенно верно. И если я первым уйду из жизни, то все состояние перейдет к моей дочери.

Узнав о смерти «Мсье Старшего», мадемуазель Мулезан расплакалась, а мсье Вермель омрачился, усмотрев тут предвестие собственной кончины — они с Дезире принадлежали к одному поколению. Что до Антуана, то, когда первые минуты растерянности прошли, он почувствовал большое облегчение от того, что теперь не придется выполнять порученное ему дело. Однако его очень волновало, будет ли он прощен Франсуа. Старший клерк не сомневался, что теперь, когда мсье Дезире не сможет ставить палки в колеса, молодой человек добьется своего. Женившись на Мишель, он станет зятем и преемником мэтра Парнака. Согласится ли тогда Франсуа помочь ему, Антуану, устроить свои дела? Вспомнит ли король Англии об оскорблениях, нанесенных принцу Уэльскому? Ах, если бы Антуан мог предвидеть… но кому бы такое пришло в голову?

— Правду говорят: что одному — горе, другому — счастье, — вдруг брякнул Вермель, тоже, видимо, вспомнивший о Франсуа.

— О да! — всхлипнула мадемуазель Мулезан.

Антуан был не в том состоянии, чтобы спокойно слушать такого рода банальности.

— А ну-ка тихо, вы! Возьмитесь-ка лучше за работу, чем болтать попусту. Ну будь в ваших рассуждениях хоть крупица оригинальности, я бы еще как-то простил… Вам, Вермель, придется завершать работу над «Мура-Пижон», ну, во всяком случае, если к нему снова не подключится Франсуа.

Старик подскочил от возмущения.

— Франсуа? Уж не хотите ли вы сказать, что у него хватит наглости вернуться, после того что произошло вчера?

— Это было бы просто позорно! — поддакнула мадемуазель Мулезан.

Старший клерк рассердился не на шутку.

— Заткнете вы когда-нибудь свои поганые глотки или нет?

От такой грубости по тощей спине мадемуазель Мулезан пробежал озноб, и она притихла.

— Насколько мне известно, — продолжал Ремуйе, — Франсуа никто не выгонял.

— Но вы же отлично знаете, что мсье Дезире… — попытался что-то пискнуть взъерошившийся Вермель.

— Мсье Дезире разговаривал со мной! — перебил его старший клерк. — И могу вам сообщить только одно: этот господин замышлял изрядную подлость!

— О!

— Никаких «о»! Если хотите знать, ваш Дезире был отъявленным мерзавцем! И Франсуа достойно займет свое место, — заколачивал гвозди Антуан. — Впрочем, он никогда его и не лишался. А вам, я чувствую, нужно вспомнить о возрасте, и коли не хотите крупных неприятностей, лучше б помалкивать.

Лакоссад, входивший в это время в контору, услышал конец фразы. Поздоровавшись со служащими, он вежливо поинтересовался:

— Франсуа Лепито еще нет?

Расстроенный Антуан ляпнул первое, что пришло в голову:

— Вчера он неважно себя чувствовал и появится только во второй половине дня.

— Это неправда! Совершенная неправда! — взвилась мадемуазель Мулезан, она вскочила, закинув голову подобно христианской мученице, готовой принять удары порочной толпы. Глаза ее горели гневом, щеки пылали, и даже очки вздрагивали от негодования. Наверное, вот так праведницы вещали истину миру, поддавшемуся искушениям сатаны. — Пусть со мной сделают что угодно, но я скажу правду! Никакие угрозы и оскорбления не заставят меня молчать!

— Да заткнешься ты или нет, старая дура! — загремел Антуан, поборов первое замешательство. Но мученица закусила удила.

— Никто, никто не принудит меня к молчанию!

Вермель, предосторожности ради закрыв лицо досье, наслаждался сценой.

— И что за истину вы хотите провозгласить, мадемуазель? — осведомился Лакоссад, которого эта сцена тоже позабавила.

— Вчера вечером мсье Дезире вышвырнул Франсуа за дверь! Он собирался сообщить об этом мэтру Парнаку лишь сегодня утром и, как нарочно, ночью умер! Выводы можете делать сами! Что до меня, то я выполнила свой долг!

— Ах ты чертова старая коза! Да тебе лечиться надо, истеричка!

— Хам!

— Ну погоди, гадюка!..

Инспектор попытался восстановить тишину.

— А могу я спросить вас, мадемуазель, не знаете ли вы о причинах увольнения мсье Лепито?

— Причина нравственного свойства, инспектор! Больше я ничего не скажу!

— Сумасшедшая! Шизофреничка! — прохрипел Антуан, чувствуя, что его вот-вот хватит удар.

— Не сердитесь, мсье Ремуйе, — мягко успокаивал его Лакоссад. — Вы же знаете: «в каждом из нас таится безумие, только одни лучше умеют это скрывать…» — начал он было декламировать, но тут же понял, что нужны более сильные средства.

— Мсье, я думаю, нам стоит выйти в сад… и немного побеседовать… Прошу вас.

Взглянув на стенные часы в столовой, комиссар Шаллан решил, что Лакоссад слишком долго возится с таким пустяковым заданием. Но тут в дверь позвонили, и комиссар сам впустил инспектора.

— А знаете, я уже начал подумывать, куда это вы могли провалиться.

— Боюсь, что у меня возникли некоторые сложности, господин комиссар.

— У вас, сложности? С чего бы это вдруг?

— Мсье Дезире Парнак прострелил себе голову. Так говорится в выписанном по всей форме свидетельстве о смерти.

Комиссар с любопытством поглядел на своего подчиненного.

— Вы что же, не согласны с врачом, Ансельм?

— Еще не знаю…

— Вот как?.. Ну что ж, сейчас вот раскурю трубку, а вы расскажите мне подробненько обо всех своих сомнениях.

Шаллан знал, что Лакоссад не любитель фантазий на криминальные темы, и если уж его что-то смущает, то не иначе как какая-то серьезная причина.

— Ну, старина, я вас слушаю.

Инспектор спокойно и точно передал содержание своих разговоров с доктором, Агатой и нотариусом. Не забыл он описать и словесную баталию между старшим клерком и мадемуазель Мулезан, объяснив комиссару, почему счел необходимым увести Антуана Ремуйе в сад и выжать из него всю правду.

— И там-то, господин комиссар, он рассказал, что у мсье Дезире и Франсуа Лепито накануне произошла бурная сцена и первый потребовал от второго немедленно уволиться.

— Почему?

— По-видимому, молодой Франсуа ухаживает за мадемуазель Парнак и ему отвечают взаимностью.

— Что, род Растиньяков еще не угас? — улыбнулся Шаллан.

— Похоже, что нет, господин комиссар, но сегодня они уже не считают нужным ехать за состоянием в Париж и вполне довольствуются провинцией. Как бы то ни было, мсье Дезире, будучи, похоже, против предполагаемого союза, предложил Франсуа Лепито добровольно покинуть контору. Судя по всему, молодой человек отказался это сделать весьма категорично. Тогда «Мсье Старший» посоветовал ему все-таки подумать и к утру принять окончательное решение. Потом он переговорил со старшим клерком, и тот довел до Франсуа, что мсье Дезире поручил ему отыскать в работе Франсуа любую ошибку, которая оправдывала бы увольнение. Таким образом он собирался положить конец интриге между мадемуазель Парнак и мелким служащим.

— Не очень-то красиво со стороны покойного, а?

— Конечно, но вы не хуже меня знаете, господин комиссар, что в целях самообороны наши буржуа порой используют не слишком высоконравственные средства.

Шаллан выбил трубку о край пепельницы.

— И что вы обо всем этом думаете, Лакоссад?

— Даже не могу сказать точно.

— Вернее, не хотите, хе-хе-хе, есть тут маленькая разница. Что ж, придется мне сделать это самому. Итак, у вас есть смутное подозрение, что Франсуа Лепито, желая спасти свою любовь, вынужден был прикончить мсье Дезире. Так?

— Да, комиссар.

— Но у нас только свидетельство о смерти и никаких мало-мальски весомых улик, чтобы начать расследование, верно?

— Вы, как всегда, правы, шеф.

— Послушайте, Ансельм, мы не можем, не имеем никаких оснований судить по внешним признакам. У нас пока не вызывает сомнений, что для Лепито самое главное — любовь к Мишель. Можно не сомневаться и в том, что у мсье Дезире наверняка были какие-то более серьезные проблемы, чем брак племянницы с тщеславным, но, в сущности, довольно приятным молодым человеком, не лишенным к тому же вполне очевидных достоинств. Теперь давайте посмотрим с другой стороны: о покойном мы ничего конкретно не знаем, все, что нам известно о Лепито, никак не позволяет видеть в нем возможного убийцу. При таком раскладе, Лакоссад, лучше оставить убийство безнаказанным, чем устроить скандал без всяких на то оснований… Внешность, вечно нас обманывает внешность… Вот, например… м-м-м… возьмем хоть мою жену, Олимпу. Для всех она что: дурнушка, с плохой фигурой, больше похожа на замарашку, чем на богиню.

— Господин комиссар! — насколько мог, возмутился инспектор.

— Но такую Олимпу, малыш, видят другие… — с лукавой укоризной произнес Шаллан. — Только один я знаю, какой поразительной красавицей бывает вдохновенная Олимпа, когда, сидя рядом со мной, пробует блюдо, которое ей особенно удалось. Опять же, когда эта обиженная природой женщина садится за арфу, разве может кому-то прийти в голову, что, как только ее пальцы коснутся струн, она станет и моложе, и прекраснее любой другой. Вам, Ансельм, я могу признаться, что во всей Франции нет и двадцати таких арфисток, как Олимпа.

— Охотно верю вам, господин комиссар… Да-а, еще две тысячи лет назад Квинт Курций учил нас: «Самые глубокие реки всегда безмолвны».

Тихий и вежливый с виду инспектор Ансельм Лакоссад отличался вместе с тем фантастическим упрямством. Он, конечно, всегда внимательно прислушивался к чужому мнению, но его собственная точка зрения от этого, как правило, не менялась. К комиссару Шаллану Лакоссад питал особое уважение и охотно внимал его теориям. Однако Ансельм был еще слишком молод, чтобы проникнуться философией комиссара до конца и научиться сразу и безошибочно отделять факты, которые полицейский не имеет права упускать из виду, от менее важных. Лакоссад любил свою работу за то, что она позволяла ему общаться со многими людьми, и он старался выполнять ее как можно лучше. Инспектор еще недостаточно устал от расследований, чтобы закрывать на что-то глаза вопреки укорам совести, а потому худому миру предпочитал пока добрую ссору.

Чем больше Лакоссад размышлял над кончиной мсье Дезире, тем меньше, верил, что это самоубийство. Он, конечно, не знал, что произошло на самом деле, но и доводы комиссара Шаллана его не убедили. Человек, раздумывал инспектор, может наложить на себя руки только в случае каких-либо неразрешимых для него проблем: финансового или сентиментального характера либо же если он смертельно болен. Между тем, по всей видимости, Парнак старший отличался довольно завидным для своих лет здоровьем, материальное его положение также не внушало ни малейших тревог, ну а уж о какой-либо пассии никто никогда и не слышал. Так с чего бы ему это вдруг вздумалось прострелить себе голову?

Пока у Лакоссада не было никаких доказательств, кроме доводов здравого смысла (а стало быть, с точки зрения закона — ничего). Впрочем, подумал он, эта ссора между покойным и Франсуа Лепито может дать какую-то зацепку. Внезапно приняв решение, инспектор, вместо того чтобы отправиться в комиссариат, пошел к молодому клерку.

У входа в дом на улице Пастер Лакоссад столкнулся с вдовой Шерминьяк.

— Будьте любезны, мадам, подскажите мне, пожалуйста, где живет мсье Лепито? Он дома сейчас?

Софи окинула пришельца подозрительным взглядом.

— Кто вы такой?

— Инспектор Лакоссад.

— Из полиции?

— Ну… да.

— Разве… разве Франсуа что-нибудь…

— Не беспокойтесь так, мадам, я добрый знакомый Франсуа Лепито и просто пришел просить его помочь мне разобраться в одной довольно запутанной истории.

— Не уверена, что от него сейчас большой прок…

— Вот как? А почему?

— Он в расстроенных чувствах… из-за несчастной любви…

— Правда?

— Да, правда… Франсуа до смерти влюблен в женщину. Но она старше его и у нее к тому же большое состояние… Вот бедняжка и не решается открыть ей свое сердце.

— Стало быть, он и в самом деле ее любит, ибо, если верить Петрарке, «кто может сказать о страданье, тот страстью не так опален».

— Ах, вы совершенно правы, инспектор! Но как же Франсуа не понимает, не догадывается, что эта женщина, быть может, готова упасть в его объятия и лишь ждет первого знака? Я говорю вам это только потому, что очень волнуюсь за Франсуа…

— Неужто его состояние столь плачевно?

— Бедный, он почти не ест и не спит… Вчера ночью, например, я слышала, как он вышел на улицу где-то в час, а вернулся только лишь около трех. Ну скажите, господин инспектор, разве это нормально для такого порядочного молодого человека, как мсье Лепито?

— Разделяю ваше мнение, мадам. Оно мне кажется весьма рассудительным.

Польщенная, мадам Шерминьяк тут же приосанилась.

— Бог свидетель, еще никто не жаловался на мои советы. Вот только Франсуа почему-то не хочет довериться мне. Ну, разве любовь — это преступление?

— О нет-нет, мадам, всего-навсего болезнь.

— …Что? — опешила женщина.

— Прошу прощения. Просто я вспомнил один английский афоризм: «Любовь — как ветрянка, чем позже ее подхватишь, тем тяжелее протекает». А теперь, мадам, скажите мне, где обретается наш романтик?

— На последнем этаже. Вы увидите на двери его визитную карточку.

Франсуа проснулся в самом скверном расположении духа. В ближайшие часы ему надо было принять окончательное решение… Впрочем, уже одно то, что молодой клерк не пошел в контору, означало, что он готов склониться перед волей «Мсье Старшего». «Что ж, — успокаивал он себя, — отыщется какая-нибудь другая возможность видеться с Соней. Да и контора Парнака в конце-то концов не единственное место, где можно работать». Такое рассуждение взбодрило Франсуа, он ощутил заманчивый привкус свободы. Твердым шагом наш герой двинулся было к шкафу, где висели оба его костюма, как вдруг в дверь тихонько постучали.

— Кто там? — удивленно спросил Лепито.

— Лакоссад… мне нужно сказать вам пару слов, дорогой мой.

— Минутку!

Накидывая халат, Франсуа подумал, зачем это он понадобился полицейскому, и открыл дверь.

— Я не застал вас сегодня в конторе, приходится беспокоить дома, — немного насмешливо извинился инспектор.

— Ничего страшного, вы не особенно меня потревожили.

— Любезная дама снизу многое рассказала мне о вас. Она так волнуется о вашем здоровье, особенно о сердечных делах…

Франсуа рассмеялся.

— Да-а, вдова — добрейшая женщина — опекает меня, как наседка цыпленка.

— Но знаете, после разговора с прекрасной вдовой я в некотором заблуждении. В конторе мне рассказывали, будто вы поссорились с мсье Дезире из-за его племянницы, в которую, как они говорят, вы влюблены. И вдруг мадам Шерминьяк заявляет, что вы сохнете по какой-то старушенции! Как вам это понравится, Франсуа? Вы не находите тут некоторого противоречия?

— Моя личная жизнь — это моя личная жизнь. Она касается меня одного, мсье инспектор! Но уж если так угодно, то, во-первых, мадам следовало бы перестать совать нос в чужие дела! А во-вторых, я вовсе не влюблен в мадемуазель Парнак, она сама не дает мне проходу!

— Так что ж, мсье Дезире ошибся?

— Ну нет, мерзавец попал в самую точку.

— А из-за чего тогда вышла ссора?

— Послушайте! Вам не кажется, инспектор, что вы несколько назойливы?

— Что делать, такое уж ремесло!

— Вы пришли по-приятельски или официально!

— И то и другое.

— Это как же?

— Вы мне симпатичны, поэтому как друг я не хочу, чтобы вы влипли в историю, из которой не так-то легко будет выпутаться…

— В какую еще историю? — возмутился Франсуа.

— Сейчас скажу… Я по делу, приятель, из-за того, что мсье Дезире сегодня ночью не стало.

— Что-о? Мсье Дезире… не стало…

— Вы, что же, не знали об этом?

— Да откуда же мне знать? Я еще не выходил из дому!

— Утром-то — да, ну а вот ночью?

— Ночью?!. Ах, ну да… Ночью действительно я ходил гулять. Ну так и что?

— И где же вы гуляли?

— Где гулял? По правде говоря… бродил, знаете ли, просто так, наугад, точно не помню. Вам-то это зачем?

— Жаль… А как, по-вашему, мсье Дезире мог покончить с собой?

— Покончить с собой? Он? Никогда! Да вы что сегодня?

— Странно… Между тем врач сделал заключение о самоубийстве.

— Этого просто не может быть!

— Вот и я тоже никак не могу в это поверить. Сдастся мне, что мсье Дезире прикончили.

— Прикон-чи-ли? — заикаясь произнес Лепито.

— Да-да. При-кон-чи-ли. Только не спрашивайте меня почему да кто — я не сумею пока ни ответить, ни объяснить. Это чисто интуитивно.

— Да что вы сегодня, право? Несете какую-то чушь! Ну кому это могло понадобиться убивать мсье Дезире?

Лакоссад пристально посмотрел на Франсуа.

— Вам, — очень мягко заметил он.

— Мне-е-е? — почти шепотом протянул опешивший и вытаращивший глаза Франсуа.

— Сами подумайте. Достаточно убрать мсье Дезире, проникшего в тайну ваших любовных дел (а насколько я понял, они весьма деликатного свойства), и вы можете спокойно продолжать свой нежный дуэт, да еще и место сохранить в конторе.

— И что вам за охота пришла задаваться нелепицами! Ну не может же быть, чтобы вы и в самом деле так думали!

— Увы, но пока вы единственный, кому, как говорится, выгодна смерть мсье Дезире. Насколько я помню, кто-то при нашей последней встрече горел желанием кого-то убить. Разве не мсье Дезире вы имели в виду, Франсуа? Что вы теперь на это скажете?

— Да причем здесь ваш Дезире! Меня просто достала приставаниями со своей любовью Мишель! Но, разумеется, я говорил тогда не всерьез.

— Конечно, в шутку… Ну что ж, по официальной версии мсье Дезире сам покончил счеты с жизнью, так и нечего вам портить себе кровь.

Франсуа плюхнулся в кресло. Выглядел он очень подавленно.

— Господи! И каких только неприятностей не приносит любовь!..

— Это заметили задолго до вас, дорогой друг… К примеру, я читал у Овидия: «В любви не меньше горя и скорбей, чем на брегу морском ракушек разных».

Когда Франсуа проходил мимо двери мадам Шерминьяк, которую та всегда держала приоткрытой, чтобы следить за передвижениями жильцов, вдова бросилась на него, как паук на запутавшуюся в сетях добычу. Молодой человек казался таким убитым и расстроенным, что полное любви сердце дамы не выдержало и она буквально затащила его в комнату, заставив выпить стаканчик «Аркебюза». Мадам считала его — и, видимо, не без оснований — панацеей от всех недугов — как сердечных, так и телесных.

— Вы что-то плохо выглядите сегодня, мсье Франсуа. Наверное, вы заболели?

— Да, мне в самом деле как-то не по себе, мадам Шерминьяк.

— Пожалуйста, зовите меня Софи… Так будет душевнее.

— Почему Софи? — спросил размякший и, похоже, потерявший остатки соображения Франсуа.

— Да потому что это мое имя!

— Я… я никогда не осмелюсь…

— Вы слишком застенчивы, мсье Франсуа, так нельзя. Я же вам говорила: не надо бояться людей… Искренность трогает даже самые непреклонные сердца… Ну, смелее!

— Это трудно… она так прекрасна… просто богиня…

Софи Шерминьяк закрыла глаза от удовольствия. Вдова уже так отдалась своим мечтам, что сейчас ей казалось возможным решительно все — даже то, что кто-то мог счесть ее красивой.

— А вы, случайно, не преувеличиваете, ну хотя бы самую малость? — проворковала она. — По-моему, от любви вы немножко утратили чувство реальности… Конечно, она недурна… я бы даже сказала, прекрасно сохранилась, новее же не настолько, чтобы сравнивать ее с богиней…

— Так вы знаете, кому я поклоняюсь?

— Думаю, да, дорогой Франсуа, думаю, да! — жеманно просюсюкала мадам Шерминьяк.

— Тогда вы должны понимать всю силу моего отчаяния…

— О нет! Вот этого как раз я и не понимаю! Вы делаете из мухи слона. Послушайте, Франсуа, ну почему бы вам не отправиться вдвоем со своей милой в Лимож или в Клермон-Ферран?

— На это нужны деньги, а у меня их нет.

— Господи, деньги! Они наверняка есть у той, кого вы любите? Кто сам страстно любит, разве откажется помочь вам устроиться?

— Вы правы… Софи. Вы и представить не можете, как поддержали меня! Я просто воспрял от ваших слов! Я снова верю, верю в возможность счастья… и ни за что не уеду из Орийака. Раз вы говорите, что она меня любит или полюбит очень скоро…

— Уже полюбила! — воскликнула вдова, сделав было движение, но, вспомнив о стыдливости, опустила глаза и добавила: — Во всяком случае, я так думаю.

Уходя, Франсуа Лепито опять оставил Софи Шерминьяк во власти самых радужных грез.

В особняке же на авеню Гамбетта была совершенно иная атмосфера. Здесь все говорили вполголоса и ступали неслышно. Темные костюмы, креповые повязки, венки из поникших от грусти цветов — все это медленно перемещалось к комнате, где возлежал «Мсье Старший», а мэтр Парнак принимал соболезнования. Лепито подошел к нему. Нотариус с большой признательностью выслушал набор банальных фраз и сжал руки клерка.

— Спасибо, Франсуа… Вы знаете, я сейчас подумал, как брат доверял вам, как ценил вас… Да, да, это большая утрата для нас обоих…

«Да, — сказал себе Лепито, — порой с усопшими происходят поразительные метаморфозы». Он не осмелился подойти поздороваться с мадам Парнак и отправился в контору.

Если Антуан Ремуйе громко выразил радость по поводу возвращения молодого коллеги, то оба старика обдали его просто-таки ледяным презрением. Лепито же как ни в чем не бывало уселся за стол и занялся многострадальным досье «Мура-Пижон». Вторая половина дня прошла в сосредоточенном молчании, как, впрочем, и полагается в порядочном доме, где каждый знает, что ему делать. Только около пяти часов тишину особняка нарушили тяжелые шаги гробовщиков. Как какая-нибудь длинноногая птица на краю африканского болота, поднимающая голову к небу и прислушивающаяся к шороху ветра, чтобы узнать, не грозит ли ей опасность, так и мадемуазель Мулезан с трагическим видом воздела нос к потолку.

— Всегда найдутся люди, которых смерть ближних очень устраивает, — изрекла она.

— Таков уж наш несправедливый мир, дорогой друг, — поддержал Вермель. — Вы же знаете, что первыми всегда уходят самые лучшие…

— Не понимаю, чего вы ждете в таком случае, — зарычал старший клерк. — Кому-кому, а уж вам-то давно пора. Или оба уже не стоите ни шиша?

— Как вы смеете говорить такое женщине, которая вам в матери годится? — взорвалась старая дева.

— По счастью, Бог, в его безмерном милосердии, избавил меня от такого горя! Уж простите, мадемуазель, но мой отец был человек с хорошим вкусом!

Мадемуазель Мулезан задохнулась от негодования.

— И все это потому… что вы… постыдно… защищаете Франсуа.

Прикрывшись досье, Франсуа в это время грезил о Соне. Услышав свое имя, он удивленно поднял голову.

— А от чего это меня надо защищать?

— От угрызений!

— Меня, от угрызений? Это от каких же?

— Не слушайте, старина, — вмешался Антуан, — вы же видите, она не в своем уме! Так всегда с этими девственницами. Их трясет при виде любой пары брюк!

— Да вы просто представления не имеете о порядочности, мсье Ремуйе!

— Если порядочность хоть что-то имеет от вас, я предпочту никогда с ней не встречаться!

В спор полез Вермель.

— Но вы же не станете отрицать, что мсье Дезире покончил с собой почти сразу после ссоры с Лепито? — задребезжал он, считая, что задал коварнейший вопрос.

— Видимо, не вынес угрызений совести?..

— В любом случае, — прошипела мадемуазель Мулезан, — теперь нашему честолюбцу двери открыты. Никто не помешает строить куры богатой наследнице! Что бы вы там ни говорили, а смерть мсье Дезире ему очень на руку!

— Ну нет, гораздо больше нас всех устроило бы совсем другое! Не догадываетесь что именно, мадемуазель Мулезан? Так это ваша кончина!

— Я не могу допустить, Ремуйе, чтобы вы в моем присутствии подобным образом третировали нашу достопочтенную коллегу, — продекламировал Вермель.

— Оставьте этот номер для старых маразматиков вроде вас, Вермель, а сейчас постарайтесь-ка лучше отработать хоть часть тех денег, что вам тут каждый месяц платят из чистой благотворительности?

— Из благотворительности? — почти завизжал оскорбленный хранитель добродетелей.

— Вот именно.

И тут наконец вступил Франсуа. Он встал и обратился к старшему клерку:

— Вы считаете меня воспитанным человеком, мсье Ремуйе?

— Несомненно.

— Что же, тогда постарайтесь угадать, что я, при всем своем хорошем, нет, блестящем воспитании, думаю об этих двух мокрицах, погрязших в злословии и клевете?

— Могу предположить.

Лепито повернулся к мадемуазель Мулезан и Вермелю.

— Дорогая мадемуазель Мулезан, почтеннейший мсье Вермель, имею честь сообщить вам: вы гов-но! Я надеюсь, мы не разошлись в мнениях, мсье Ремуйе?

— Нисколько, мсье Лепито.

После этого инцидента — самого серьезного из всех, когда-либо происходивших в конторе мэтра Парнака, — временно оставленные врагами позиции вновь охватила тишина. Наконец пробило половину шестого — время окончания рабочего дня для клерков. Звон часов долго отдавался в пустом доме раскатами мрачного эха и, казалось, рвал на части обретенный после схватки покой. Собираясь уходить, мадемуазель Мулезан заметила:

— В мое время, когда в доме кто-то умирал, все часы останавливали.

— Не всем удалось пожить в средние века, — невозмутимо парировал Антуан.

После того как шаги мадемуазель Мулезан и Вермеля затихли в саду, Лепито тоже собрался уходить. Старший клерк задержал его.

— Хочу сказать вам пару слов, Франсуа.

— Вот как? Ну что ж, выкладывайте, старина!

— Я должен просить у вас прощения за то… за то, что собирался сделать по приказу мсье Дезире…

— Ладно, забудем об этом.

— Войдите в мое положение.

— Я и так все понял…

— …и не держите на меня зла, когда вы станете… короче, потом.

— Успокойтесь, я уже выкинул это из головы.

— Честное слово?

— Клянусь.

— Благодарю вас!

Появление Мишель Парнак прервало это изъявление взаимных симпатий. При виде девушки Франсуа подскочил от досады. Зато Антуан заговорщически улыбнулся.

— Добрый вечер, мадемуазель Мишель… Я как раз ухожу. Мы с Франсуа немного задержались, потому что говорили о вас.

— Обо мне?

Лепито попытался угомонить старшего клерка, решившего оказать ему услугу.

— Прошу вас, Ремуйс!

— Вы только посмотрите, мадемуазель, как он смущен! И знаете почему? Другой темы, кроме «мадемуазель Парнак» для него не существует. Он просто замучил меня.

— Ну сколько можно, Ремуйс? Прекратите!

— Хорошо-хорошо, умолкаю. У меня никакого желания выболтать эту очаровательную тайну. До свидания, мадемуазель! Франсуа, до свидания…

Молодые люди проводили Ремуйе глазами, помолчали.

— Это правда? — наконец спросила Мишель.

— Да нет, конечно!

— Тогда почему он это говорит?

— Воображает, будто я в вас влюблен!

— А вы опять скажете, что это не так?

— Ну конечно, что же еще?

— Я вижу, вы все такой же трусишка!

— Умоляю вас, оставим этот разговор!

— Не понимаю: какой смысл прятаться! Ведь все уже знают, что мы любим друг друга. Ну что может помешать вам любить меня?

— Уверяю вас, Мишель…

— Ах, лучше молчите! Ну кто, скажите, сумеет любить вас больше меня. Кто, лгунишка? И в конце-то концов я единственная дочь мэтра Парнака… Это тоже кое-что значит, разве я не права?

— Но в конце-то концов, Мишель, что вы во мне-то нашли?

— Как что, вы же ужасный растяпа. Что может быть лучше мужчины, у которого вечно такой вид, будто он с луны свалился… Вы прозрачны, Франсуа, как стекло, это просто восхитительно, водить вас за нос… в ваших же интересах, — заливалась довольная Мишель.

— Очень мило с вашей стороны, но я предпочитаю передвигаться самостоятельно.

— Господи, Франсуа, неужто вы не понимаете, что совершенно на это не способны?

— С меня хватит. Я, пожалуй, пошел.

— Однако вы забыли принести мне свои соболезнования, Франсуа! Печально, что вам приходится напоминать такие вещи.

— Простите… Благоволите принять мои… Нет, к черту! Ваш дядя ненавидел меня, и я платил ему той же монетой!

— Наконец-то вы говорите искренне! Не стану скрывать, я не ожидала от вас такой правдивости!

В это время в дверь постучали.

— Тут кто-нибудь есть?

— Соня! — растерянно пробормотал Лепито.

Мишель смерила его подозрительным взглядом.

— Вы зовете мою мачеху просто по имени?

— О, это по привычке.

— По привычке?

— Да, когда мы тут говорим о мадам Парнак без посторонних… короче говоря, немного фамильярничаем… но это все из-за большой нежности…

— Нежности?

— Ну да, коллективной… вернее сказать, из-за привязанности…

— Почему?

— Что почему?

— Почему вы испытываете коллективную привязанность к Соне?

— Но… потому что она — супруга мэтра Парнака.

— Вы что, меня за дуру принимаете?

— Нет, за кого угодно, только не за дуру.

В окно они видели, как Соня спустилась в сад.

— Что-то вы темните, Франсуа… и похожи на клятвоотступника. Может, вы не так уж равнодушны к моей мачехе?

— Вы с ума сошли!

— Не знаю… Во всяком случае, еще раз предупреждаю: я этого не потерплю!

— Господи боже мой! Оставьте меня в покое! Займитесь наконец своим делом!

— Вот именно, дорогой мой Франсуа, это как раз мое дело, и только из упрямства вы не хотите этого признать. До свидания.

Сделав вид, будто раскладывает оставшиеся на столе досье, Франсуа подождал, пока Мишель отойдет подальше, а потом побежал догонять Соню. Он догнал ее на улице Поль-Думе.

— Мадам Парнак!

Молодая женщина с притворным удивлением обернулась.

— Мсье Лепито?

— Мне необходимо поговорить с вами, это очень важно, — прошептал он.

— Важно?

— Очень!

— Надеюсь, вы меня не обманываете? — немного поколебавшись, спросила она.

— Мне? Обманывать вас? О!

— Что ж, ладно! Тогда в одиннадцать часов в саду, за павильоном моего покойного деверя.

Франсуа пошел обратно и у самого поворота на улицу Пастер столкнулся с вконец расстроенной Мишель. Лепито застыл на месте.

— Вы…

Девушка смотрела на него, не пытаясь скрыть огорчения.

— И вы туда же, Франсуа…

«Уж лучше бы она кричала!» — подумалось незадачливому влюбленному.

— Я… я не понимаю… по крайней мере не совсем… — лепетал он.

— Так вы тоже ее любовник?

— Уверяю вас, Мишель, я даже не знаю, о чем вы…

— Значит у вас у всех такая привычка, да? Вы называете ее просто по имени… из почтения к мужу… Низкий вы человек, Франсуа!

— Позвольте мне все объяснить.

— Какие уж тут объяснения! Все и так ясно. Вы мне казались совсем другим… Я думала: такой человек наверняка полюбит хорошую девушку…

— Вроде вас?

— Вот именно, вроде меня, мсье Лепито! Во всяком случае, уж не эту потаскуху, которая позорит моего отца с первым встречным!

— С первым встречным?

— Уж не считаете ли вы себя единственным ее избранником? Ничто такую не останавливает! Даже в день смерти дяди отбирает жениха у его племянницы. Признайте все-таки, что ваша любовь — первостатейная стерва!

— Я не позволю вам…

— Ах, вы не позволите? А как насчет этого?

И Франсуа Лепито второй раз за двое суток умудрился получить оплеуху от влюбленной девушки.

— Так, теперь, я вижу, вы наконец в состоянии меня выслушать! Несмотря на ваше предательство, я все-таки люблю вас, Франсуа Лепито! И как только вы станете моим мужем, можете в этом не сомневаться, я заставлю вас заплатить за все, что мне пришлось пережить сегодня!

— Да никогда я на вас не женюсь!

— Поживем — увидим!

— Тут и смотреть нечего, все и так ясно!

— Значит, вам мало разрушить семью моего отца? Вы хотите уничтожить еще и нашу?

— Голову даю на отсечение: у меня с вашей мачехой отношения совсем не те, что вы себе вообразили!

— Тем лучше для нее! Но имейте в виду: если эта дрянь не прекратит свои штучки, я ее просто убью!

Франсуа нехотя пообедал — у него начисто пропал аппетит. От мысли о предстоящем свидании немного лихорадило. Неспокойно было на душе и от раздумий о том, что может выкинуть еще пылкая Мишель.

По правде говоря, пробираясь в саду мэтра Парнака к павильону, где еще недавно жил «Мсье Старший», Франсуа чувствовал себя довольно неуверенно. Где-то в одиннадцать Соня не замедлила присоединиться к нему, внезапно появившись из темноты.

— Ну, что случилось? Неужто и в самом деле что-то серьезное? Сами без ума и меня на всякие авантюры толкаете?

Молодой человек рассказал о разговоре с покойным мсье Дезире и о том, как сурово тот отзывался о своей невестке. Но Соня восприняла этот эпизод довольно беззаботно.

— Он меня ненавидел… и хотел, видимо, чтобы брат, как и он сам, был верен покойной жене… Брак Альбера он считал предательством. Впрочем, не стоит и говорить об этом, раз Дезире умер. Ему теперь не до нас…

— Я бы хотел… позвольте мне задать один вопрос?

— Ну, в чем дело?

— Мсье Дезире сказал мне… будто у вас есть… другие мужчины…

Услышав грудной смех Сони, Франсуа почувствовал, как по его коже побежали мурашки.

— Ревнуете?

— До смерти!

Молодая женщина тонкими пальчиками провела по щеке влюбленного.

— Дитя… мой деверь готов был сказать что угодно, лишь бы опорочить меня в ваших глазах…

— Но зачем?

— Может быть, он догадывался, что вы мне не безразличны?

Блестя глазами и быстро наклонившись, Соня слегка коснулась губами губ Франсуа.

— Со… ня, лю… бовь моя! — полузадушенно прохрипел тот.

— А теперь — уходите живо!

Лепито не шел, а летел.

Единственное, что могло нарушить покой Агаты Шамболь — так это привидения. С детства напичканная жуткими историями о потустороннем мире, девушка боялась не столько самого покойника, сколько того непонятного и страшного, что было в нем после смерти. То, что мертвый Дезире, а стало быть превратившийся в нечто совершенно иное, все еще лежит в доме, наполняло ее неясной тревогой. Агата не могла бы точно сказать, чего именно она боится, но была достаточно встревожена, чтобы не спать.

Примерно в четверть двенадцатого кухарка встала, подошла к окну и в лунном свете увидела вдруг, как какой-то мужчина проскочил в калитку и исчез за оградой. Почти в это же время послышалось что-то вроде крика о помощи. Накинув халат и сунув ноги в тапочки, кухарка направилась на улицу. Проходя по коридору мимо комнаты, где лежал покойный мсье Дезире, она быстро перекрестилась — что, если покойник встал из гроба и поджидает ее?

Выйдя в сад, Агата на мгновение остановилась, прислушиваясь. На сей раз она совершенно явственно услышала стон. Он донесся из-за павильона, где жил раньше брат хозяина. У кухарки кровь застыла в жилах от ужаса. Придя в себя, она вернулась в дом, взяла на кухне фонарик и, немного поколебавшись и решив, что будить хозяина все-таки не стоит, отправилась к павильону. Освещая дорогу перед собой, Агата обошла его и за углом неожиданно наткнулась на Соню Парнак. Молодая женщина лежала на газоне лицом вниз, затылок у нее был весь в крови. Подумав, что она мертва, кухарка так пронзительно завизжала, что перебудила весь дом.

III

Врач, которого мэтр Парнак разбудил среди ночи, утром снова находился у изголовья больной. Там и увидел его комиссар Шаллан, решивший, что, учитывая общественное положение жертвы, он обязан лично выяснить все обстоятельства покушения. Поздоровавшись с нотариусом и с врачом, который, как он знал, был другом дома, комиссар выяснил, что Соня, ненадолго придя в себя, пробормотала лишь несколько бессвязных слов, и Агате, бывшей рядом с ней, показалось, будто хозяйка повторяла один и тот же странный вопрос: «Ты… ты, дитя мое… но… но почему?» Никто из присутствующих не мог понять, что значит эта фраза. А та, что могла бы дать объяснение, после лечебных манипуляций, проделанных с ней доктором, впала в глубокий сон, и врач категорически запретил будить ее. Шаллан решил пока допросить Агату. Девушка рассказала обо всем, что видела.

— Вы уверены, что, незадолго до того, как вы услышали стоны, из сада выбежал мужчина? — первое, о чем спросил ее комиссар.

— Уж что-что, а отличить мужчину от женщины я, наверное, сумею? — усмехнулась Агата.

— Он был высокий или маленький? — невозмутимо продолжил комиссар.

— Среднего роста, — буркнула кухарка.

— Толстый, худой?

— Средний.

— Вы не заметили, откуда он бежал?

— С того места, где чуть не прикончил мадам, черт возьми!

— Подумайте… Вы действительно видели, как он двигался со стороны павильона, или домыслили это, увидев окровавленную мадам Парнак?

Агата наморщила лоб, изо всех сил стараясь вспомнить, как было дело.

— Да, теперь, когда вы сказали… Точно-точно, я увидела его, когда он уже был у ограды…

— Значит, вы не могли заметить, с какой стороны он появился?

— Нет, этого я не говорю, но раз мадам…

— Ну и долго вы его видели?

— Нет, не долго, мсье. Как раз, когда он удирал за калитку.

— Так… всего несколько десятых секунды… И вам этого хватило, чтобы разглядеть, мужчина перед вами или женщина?

— Черт возьми! Но он же был в брюках!

— Вы меня удивляете, Агата… Вы что же, ни разу не видели женщин в брючном костюме?

— Ах, да… об этом я как-то не подумала.

— Короче, это могла быть и женщина?

— Да, в таком разе всяко может быть…

Комиссар посмотрел на нотариуса и врача.

— Вот, пожалуйста! И так всегда… Ну хоть вы, доктор, можете сообщить какие-то детали, способные навести меня на след?

— Боюсь, что нет, комиссар… Попытки убить человека тупым предметом обычно требуют физического усилия, и потому мы привыкли ожидать этого скорее от мужчины, но нынешние женщины и девушки почти не уступают сильному полу… Так что я не в состоянии сказать, кто напал на мадам Парнак — мужчина или женщина. Могу лишь заметить, что рана очень глубока, и сначала я даже опасался, не поврежден ли череп.

— Вы делали рентген?

— К счастью, не вижу необходимости.

— Простите, я, конечно, не смею давать вам советы, но не спокойнее ли было бы нам всем, если бы…

— Уверяю вас, комиссар, — сухо оборвал полицейского врач, — что, будь у меня хоть тень сомнения…

— О, разумеется… А что вы скажете, мэтр?

Нотариус пожал плечами.

— После всех пережитых волнений я крепко спал… Меня разбудил крик Агаты. Я еще не успел перемолвиться с женой ни единым словом.

— Да, боюсь, это не очень продвинет мое расследование… Ну а вы, мадемуазель Парнак? Я полагаю, вас тоже разбудили крики Агаты?

— В самом деле.

— Мадам Парнак не говорила вам о каких-то своих заботах и опасениях? Что-нибудь такое тревожило ее в последние дни?

— Мачеха не считает нужным рассказывать мне о своих делах.

По ее тону Шаллан понял, что женщины не слишком любят друг друга.

— Значит, вы не представляете, зачем мадам Парнак вышла в сам в такое позднее время?

От полицейского не ускользнуло, что, прежде чем ответить, девушка немного смутилась.

— Нет, — наконец сказала она.

«Врет, — подумал Шаллан, — но почему?»

Вернувшись в комиссариат, он погрузился в размышления. Некоторые подробности дела выглядели довольно странно: что означает вопрос, который в полубреду повторяла Соня? Какое дитя она имела в виду? Может, Мишель? Она ведь явно солгала, сказав, что не знает, зачем ее мачеха вышла в сад? И врач почему-то не стал делать рентген? От Сони мысли комиссара вернулись к мсье Дезире и его неожиданной кончине… Мсье Дезире… Мадам Парнак… Кто следующая жертва? Больше всего Шаллана раздражало, что он ничего не понимает. Между мсье Дезире и его невесткой — никакой связи, напротив, все знали, как они ненавидят друг друга. Но кому тогда они оба так сильно мешали? Если, конечно, самоубийство мсье Дезире сымитировано, что еще требуется доказать.

Отчаявшись добраться до истины, комиссар набрал номер Лакоссада.

Франсуа Лепито заканчивал последние штрихи туалета. В тот день он одевался с особой тщательностью. Во-первых, ему придется через весь город идти за гробом Дезире Парнака, а во-вторых, и это главное, там будет Соня, его Соня. Парень был так влюблен, что даже похороны воспринимал как предлог для нежного свидания. Когда инспектор постучал в дверь, Франсуа завязывал галстук — эта сложная операция требовала особой заботы, и молодой человек всегда посвящал ей уйму времени.

— Войдите!

Дверь распахнулась.

— Вы? — удивленно воскликнул Франсуа при виде Лакоссада.

Полицейский с улыбкой поклонился.

— Спасибо, что не сказали: «Опять вы!», даже если и подумали это про себя.

— Чем могу служить?

— Покажите мне свои подошвы.

— Простите, не понимаю.

— Я хочу посмотреть на ваши ботинки.

— На мои ботинки? Но они у меня на ногах!

— Нет, мне нужны те, которые на вас были вчера.

— Зачем?

— Вот взгляну, а уж потом объясню вам причину своего любопытства.

— Ну и странный вы народ, полицейские!

— Это, наверное, потому, что у нас работа такая?

Франсуа принес ботинки, которые снял накануне, перед сном. Они были все в глине.

— Прошу прощения, но я не успел их почистить.

— Надеюсь!

Лакоссад внимательно осмотрел ботинки.

— Вы гуляли где-нибудь за городом?

— Я? Ну что за дикий вопрос? Разумеется, нет!

— Тогда откуда на подошвах земля?

— По правде говоря, не знаю.

— Зато я знаю!

— В самом деле?

— Из сада мэтра Парнака, где вы прогуливались сегодня ночью.

— Но…

— Дорогой мой Лепито, позвольте мне как старшему сказать вам, что из-за своей романтической любви вы впутались в очень темную историю. Вам бы следовало усвоить персидскую поговорку: «Никогда не открывай дверь, если не уверен, что сможешь ее закрыть».

— И что это значит?

— Зачем вы пытались убить Соню Парнак?

Увидев, какое впечатление произвели эти слова на Франсуа, Лакоссад подумал, что вряд ли этот парень виновен.

— Она… она…

— Нет, убийца не достиг цели.

— Благодарю Тебя, Господи!

— Вы встречались с Соней Парнак в саду сегодня ночью?

— Да.

— С какой целью?

— Мне очень нужно было с ней поговорить.

— Вы что, поссорились?

— Этого просто не может быть! Никогда!

— Во сколько вы расстались?

— Не знаю… часов в одиннадцать… минут десять двенадцатого. Мы провели вместе всего несколько минут. Она ранена?

— Насколько я узнал по телефону от комиссара, рана пустячная.

— Но когда же это случилось?

— Почти сразу после того, как вы ушли.

— И кто же это сделал?

— Мы думали, признаться, что вы.

— Как мило с вашей стороны!

— Просто тогда все встало бы на свои места. Но, насколько я вижу, мы ошиблись. О вашем свидании никто не знал?

— Сами понимаете…

Внезапно вспомнив о Мишель, Франсуа запнулся.

— Вы о ком-то подумали? — насторожился Лакоссад.

— Нет-нет, а Соня ничего не сказала?

— В полубреду она, похоже, обвиняла какого-то молодого человека, а может быть, девушку, — трудно сказать.

— Девушку?

— Как вы думаете, кого она могла иметь в виду?

— Не знаю. Просто не могу себе представить.

— Вы, конечно, врете, Лепито, но это не имеет значения. Ваше молчание говорит куда больше, чем любая история, сочини вы ее, чтоб кого-то выгородить. До скорого.

Легкими шагами спускался Лакоссад по лестнице. Опыт, приобретенный им за время работы в полиции, говорил ему: Франсуа невинен, как выпавший из гнезда птенец.

У последней ступеньки лестницы инспектора караулила бледная, с лихорадочно сверкающими глазами мадам Шерминьяк. Ни слова не говоря, она ухватила полицейского за руку, втащила к себе в комнату и, плотно закрыв дверь, задвинула засов. Лакоссад много повидал за время службы, но такое, надо признать, с ним произошло впервые.

— Садитесь, господин инспектор…

Лакоссад повиновался.

— Хотите капельку ратафии?

— Нет, спасибо.

— Тогда, если позволите, я тоже сяду.

— Прошу вас.

— Господин инспектор, я слышала все, что вы рассказали мсье Лепито.

— Вот как? Вы нас подслушивали?

— Только ради него.

— Ну-ка, ну-ка, объясните, в чем дело.

— Франсуа не любит ту женщину, с которой он виделся в саду!

— Но почему в таком случае…

— Это она заставила его прийти! Хотела посмеяться над его простотой и наивностью! А может, попросить о какой-то услуге… Он так любезен, так услужлив! Во всяком случае, если эта Соня (между нами говоря, такое имя годится только какой-нибудь певичке из кабаре), так вот, если она говорила вам, будто Франсуа ее любит, это наглая ложь!

— Откуда вы знаете?

— Просто его сердце уже занято.

— Вот как?

— Женщиной старше его, но еще красивой и сумевшей сохранить девичью душу, несмотря на вдовство.

— Это, конечно, вы? — прошептал Лакоссад.

— Я, — чуть слышно выдохнула мадам Шерминьяк.

— И вы уверены в его чувствах?

— Я женщина, господин инспектор. Франсуа не осмелился пока объясниться, да и я сама, из вполне понятного целомудрия, не сочла нужным разжигать страсти… И потом, молодой человек беден… а он, наверное, догадывается, что у меня есть кое-какие средства… и это, конечно, мешает ему открыть сердце… Франсуа боится, что его сочтут корыстным…

— Но он же ничего вам не сказал, откуда…

— Ах, это молчание так красноречиво! Вы когда-нибудь любили, господин инспектор?

— Как все, мадам, как все…

— Тогда вы должны понимать, какие муки испытывает Франсуа! Он может умереть!

— Успокойтесь, мадам, еще Маргарита Наваррская писала, что «любовная болезнь убивает лишь тех, кому и так пришло время умирать».

— Я никогда не слыхала об этой даме, но, должно быть, она не очень-то разбиралась в любви!

— История утверждает обратное. А могу я спросить, почему вы сами не поговорите с Франсуа, если настолько уверены в его чувствах? Вы ведь, кажется, чуть-чуть постарше?

— Вы думаете, я могу так поступить, не нарушив законов благопристойности?

— Совершенно убежден в этом.

— Спасибо, господин инспектор! Вы указали мне, в чем мой долг. Уж я сумею защитить Франсуа от всяких интриганок!

Покинув улицу Пастер, Лакоссад из первого попавшегося кафе позвонил комиссару Шаллану.

— Господин комиссар? Это Лакоссад. Я только что от Лепито. Не думаю, что он как-то замешан в покушении на мадам Парнак. Говорит, правда, будто об их свидании никто не знал. Врет, конечно.

— Не беспокойтесь, в доме Парнаков мне тоже наврали. Я имею в виду крошку Мишель. Не удивлюсь, если тот, кого не хотел назвать ваш приятель, и моя маленькая лгунья — одно и то же лицо… Пойдите-ка поболтайте с ней, Лакоссад, а потом зайдите ко мне домой — а я как раз соберусь на похороны.

— Договорились. Я скоро приду.

В особняке Парнаков теснился народ. Люди, желавшие проститься с «Мсье Старшим», непрерывно входили и выходили, и особый церемониймейстер, приглашенный из похоронного бюро, регулировал оба потока. Лакоссад, остановившись невдалеке, раздумывал, как поприличнее выполнить возложенную на него миссию, но вдруг счастливый случай послал ему на помощь Агату. Кухарка, собираясь на рынок, выскользнула через черный ход. Полицейский поспешил к ней.

— Мадемуазель Агата! Я очень рад, что встретил вас. Может, вы сумеете оказать мне одну услугу? Дело вот в чем. Шеф приказал мне во что бы то ни стало поговорить с мадемуазель Парнак. Сделать это сегодня вообще нелегко, а тут еще и дом полон людей. Будьте любезны, пожалуйста, попросите ее выйти в сад. Хорошо?

Поручение не слишком обрадовало Агату.

— Ладно. Так уж и быть… но как бы мне за вас не нагорело… если я запоздаю с завтраком, так только по вашей милости…

— Сомневаюсь, чтобы у ваших хозяев был сегодня хороший аппетит.

— Ну уж это глупости! Ничто так не действует на желудок, как горе.

Кухарка ушла и очень скоро вернулась вместе с Мишель.

— Вот господин, который хотел вас видеть, мадемуазель. А я пошла, иначе на рынке ничего не останется.

И богиня конфорок двинулась прочь. Твердой ее поступи мог бы позавидовать любой гвардеец, охраняющий Елисейский дворец.

— Что вас привело ко мне, мсье?

— Нам надо поговорить о Франсуа Лепито.

— Вот как?

— Он влип в ужасную историю.

— Тем хуже для него!

— Вряд ли вы так думаете на самом деле.

— Именно так я и думаю! Нечего было тащиться на это свидание! Дурак!

— А откуда вы знаете, что у него было свидание с вашей мачехой? — вкрадчиво осведомился Лакоссад.

— Догадалась… Франсуа глуп поразительно: ухаживает за одной, а любит совсем другую…

— И кого же он любит?

— Как кого? Разве не ясно? Меня! Да-да, меня он любит, кретин такой, но не хочет признаться! А все потому, что эта охмурила его: и бедрами-то вихляет, и жеманничает, и воркует, а уж грудь прямо под нос ему сует…

Инспектора позабавила ярость девушки.

— Насколько я понимаю, вы не особенно любите мачеху, а? — прервал он ее.

— Терпеть не могу!

— А это не вы, случайно, стукнули ее по голове?

— К несчастью, нет…

— К несчастью?

— Потому что вся эта история с покушением — просто туфта! Если бы я шарахнула эту красотку по макушке, она бы сейчас лежала рядом с дядюшкой!

— А вы бы угодили в тюрьму, и надолго.

— Да, признаю, это было бы ужасно досадно.

— Слабовато сказано, мадемуазель. Так, говорите, никакого покушения не было? Откуда тогда рана взялась?

— Ударилась, наверное. Уверяю вас, эта особа способна на что угодно.

— Но врач заявил…

— О, этот-то! — сердито оборвала его девушка. — Да он на все готов, лишь бы ей понравиться! Честно говоря, просто не понимаю, и что в этой бабе такого особенного, но ведь всех мужчин превратила в идиотов? Вам, поди, она тоже нравится?

— Никогда об этом как-то не задумывался. А вот вы, конечно, влюблены в Франсуа Лепито?

— Естественно.

— И уверены, что он вас тоже любит?

— Никаких сомнений. Любит, но сам этого не понимает.

— И вы ревнуете?

— Ну и что? Обычное дело!

— Обычное, но очень опасное… Нинон де Ланкло, прекрасно разбиравшаяся в таких вещах, утверждала: «Ревность душит любовь, как пепел — огонь». Кстати, как это вы узнали о свидании Франсуа со своей мачехой?

— Вчера вечером я последила за Франсуа, когда он побежал за мачехой. Разговор у них был короткий, и я догадалась, что они договорились где-то встретиться. Тогда я стала наблюдать за мачехой. Но мне и в голову не пришло бы, что у них хватит наглости встречаться чуть ли не на глазах у моего отца!

— Значит, это он ударил вашу мачеху?

— Отец?! Эта мокрая курица?! Вот уж кто на такие вещи не способен! Он же слушается ее, как собака хозяина!

— Но кто же тогда?

— Говорю же вам, долбанулась где-то, а потом решила напугать всех.

— Что ж, может быть, и так. Очень рад, что поговорил с вами.

— Скажите… положение Франсуа все-таки не очень… серьезно?

Инспектор улыбнулся.

— Ради вас мы не станем причинять ему особых неприятностей.

— Спасибо… Но все-таки какой кретин!

— После того как мы познакомились поближе, мадемуазель, трудно с вами не согласиться.

Когда Лакоссад пришел к комиссару, тот пребывал в отвратительном расположении духа. Шаллан терпеть не мог всяких светских обязанностей, и необходимость явиться на похороны при полном параде выводила его из себя. Мадам Шаллан, вытащив из шкафа все; что могло потребоваться мужу, благоразумно ушла к себе в комнату.

— Помоги мне надеть этот чертов галстук, Лакоссад!.. Дайте же мне рожок для обуви — он лежит вон там, на столике. Спасибо!

Облачившись наконец, комиссар вновь обрел обычное добродушие.

— Давайте хлебнем немножко черносмородинного вина, и вы мне все расскажете.

Шаллан принес бутылку «Пуйи-Фюиссе» и вино из черной смородины. Приготовив смесь, он опустился в кресло напротив инспектора.

— Ну, теперь валяйте!

— Прежде всего, господин комиссар, скажите, известно ли вам, что Франсуа Лепито настоящий Дон-Жуан и женщины не дают ему проходу?

— Кроме шуток?

Заинтриговав начальство, Лакоссад с большим воодушевлением стал рассказывать, что Франсуа, по всей видимости, до безумия увлечен Соней Парнак, в то время как его не менее страстно любит Мишель.

— Между нами говоря, у вашего Лепито все ли в порядке с головой? Когда человек в его положении имеет счастье вызвать нежные чувства красивой дочки мэтра Парнака…

— Во всяком случае, ваше мнение вполне разделяет главное заинтересованное лицо — сама юная Мишель! А кроме того, есть еще вдова Шерминьяк!

— А это кто такая?

— Владелица дома, в котором живет наш герой. Особа лет под пятьдесят, натуральная Федра! Тоже убеждена, что Франсуа ее боготворит, хотя тот и словом не заикнулся. Парню будет нелегко вырваться из ее когтей!

— Это его забота! Как, по-вашему, кто покушался, Лепито?

— Похоже, нет. Он был просто потрясен, когда услышал, что его любовь подверглась нападению.

— Может быть, та девушка?

— Мишель тоже ни при чем. Но, как она сама говорит, «возьмись я за дело, мачеха тут же б отправилась в мир иной».

— Крошка с характером! Она мне нравится! Но если это не Лепито и не Мишель, то кто же тогда?

— Мадемуазель Парнак полагает, что вся эта история с покушением — я цитирую ее собственные слова — «просто туфта».

— Но зачем тогда?

— Чтобы привлечь к себе внимание.

— В полночь, в саду? Да еще весь этот шум! По-моему, мадам Парнак гораздо больше бы устроило, чтобы ее ночные похождения остались тайной. Нет, такая версия никуда не годится. В то же время очень сомнительно, что тут работал профессионал… иначе бы ей не выжить.

— Загадка…

— Да, не слишком-то мы продвинулись. И что за напасть вдруг свалилась на Парнака? Сначала брат застрелился, потом это покушение… Вырисовывается цепочка, если б не самоубийство Дезире.

— Самоубийство-то, прямо скажем… подозрительное.

— Да, верно, но подкопаться невозможно, придется смириться. Ладно, Лакоссад, пошли, проводим «Мсье Старшего» в последний путь.

Миновав богатые кварталы, растянувшийся кортеж двигался вдоль нескончаемой улицы Курмали. Впереди молча шли мэтр Парнак и его дочь. Остальные, чуть поотстав, как обычно, болтали и злословили о покойнике и его родственниках. Комиссар, шагавший рядом с инспектором, тихонько шепнул:

— Как вам это нравится, а, Лакоссад?

— Да, господин комиссар… Лучше не умирать… По крайней мере надеюсь, что покойники не слышат.

— Странно, как это вы не вспомнили сегодня какую-нибудь подходящую поговорку.

— Ну как же! Китайцы, например, говорят: «На похоронах богачей есть все, кроме людей, которые бы о них пожалели».

— Всякий раз поражаюсь мудрости сыновей Неба.

На ходу провожающие перемешивались: одни слишком торопились, другие, напротив, еле передвигали ноги, и комиссар оказался рядом с Роже Вермелем. Тот вежливо приветствовал соседа.

— Здравствуйте, господин комиссар.

— Добрый день, мсье Вермель… В какой печальный момент мы с вами встретились…

— Увы, не все испытывают грусть.

— Что вы имеете в виду?

— Бывает, что чья-то смерть кого-то очень устраивает.

— Может быть, но ведь нельзя же заставить человека покончить с собой.

— Ну уж в это я никогда не поверю! Чтобы мсье Дезире покончил с собой… быть этого не может!

— Однако…

— Да… Да… я хорошо знал «Мсье Старшего», он иногда делился со мной своими мыслями.

— И что же?

— Так вот, уверяю вас: мсье Дезире, человек глубоко верующий, никогда бы не решился на самоубийство. Для него это самый непростительный грех. Кроме того, он страшно боялся всякого огнестрельного оружия. Мсье Дезире избегал даже простого участия в охотах…

— Но врач говорил, что во время депрессии…

Вермель хмыкнул.

— Откуда бы ей взяться! Во всяком случае, за несколько часов до смерти мсье Дезире пребывал в достаточно здравом уме. На моих глазах он так, знаете ли, отделал этого интригана Лепито! Да, мсье Дезире вывел его на чистую воду…

Они вошли на кладбище, народ стал тесниться, и комиссар не смог больше продолжать эту содержательную беседу. Он подошел к Лакоссаду и попросил передать его соболезнования семье и сказать, что комиссара-де срочно вызвали. Сам же, воспользовавшись тем, что выкроил свободные полчаса, помчался обратно, к Парнакам. Там Шаллан сразу прошел на кухню, где Агата месила тесто для торта.

— Вы меня узнаете? Я комиссар Шаллан.

— Да-да, мсье, но каким образом…

— Вряд ли нам дадут спокойно поговорить, Агата. Поэтому не станем отвлекаться на пустяки. Скажите, как складывались отношения между мадам Парнак и ее деверем?

— Отношения?

— Они ладили между собой?

— Ну что вы! Он вообще ни с кем не ладил. Ко всем придирался. Хозяина упрекал, что тот не занимается конторой. Мадам он терпеть не мог. Его бесило, что она заняла место прежней хозяйки. Даже мадемуазель читал нотации, что она плохо себя ведет и тратит слишком много денег.

— Мсье Дезире был добрым католиком?

— По-моему, да. Каждое утро ходил к мессе.

— Мне говорили, он был превосходный охотник.

— Он? Охотник? Ну надо же! Да мсье Дезире ни в жизнь не притрагивался к оружию… он пуще чумы боялся всего, что стреляет!

— Может быть, и боялся, Агата, но, к несчастью, как мы теперь знаем, он все же взял в руки пистолет…

— Верно, конечно… и все-таки мне не верится, что мсье мог это сделать…

— А что, он всегда держал пистолет у себя в комнате?

— Можно сказать и так… Мсье спрятал его в комоде, под кучей нижнего белья, но об этом весь дом знал.

— Ясно… Я помню, вы говорили, что мсье Дезире спал очень крепко?

— Еще бы! Даже будильника не слышал. Потому-то я и приходила будить его каждое утро, а уж заодно приносила и чай.

Разговор с кухаркой испортил настроение комиссару. «Действительно, — размышлял он на ходу, — кто-то вполне мог проникнуть в комнату Дезире через незакрытое окно, вытащить из комода пистолет, обернуть его тряпками, а потом простыней, чтобы никто не услышал выстрела, и прижать дуло к виску Парнака-старшего». К несчастью, никаких подтверждений этой любопытной гипотезы у комиссара не было.

В день похорон Дезире Парнака контора открылась во второй половине дня. Взволнованный мсье Альбер прочитал своим служащим проповедь, в которой долго и нудно воспевал несравненные достоинства покойного брата. В конце концов у присутствовавших на лицах появилось одно и то же кислое выражение, призванное засвидетельствовать, что все поняли, какую невосполнимую утрату они понесли. Уловив это, довольный нотариус попросил удвоить усилия в память о том, кто, хоть и ушел навсегда, но чей дух, несомненно, навеки останется здесь. Мадемуазель Мулезан, как водится, пролила слезу, и мсье Альбер со скорбным достоинством покинул контору. Не успел он закрыть дверь, как Вермель тоже завел что-то вроде надгробной песни в честь «Мсье Старшего». Рассказ об исполненной благородства жизни Дезире Парнака поверг мадемуазель Мулезан в величайшую скорбь. Похоже, покойник все-таки ошибался, оценивая мадемуазель: он считал ее дурой и, ничуть не стесняясь, говорил об этом во всеуслышание.

Как только Вермель покончил с панегириком мсье Дезире, старший клерк велел мадемуазель Мулезан перестать изображать плакучую иву и приниматься за работу.

— Простите меня, мсье Антуан, — пролепетала она, — но я глубоко привязана ко всем членам семьи Парнак… Ведь я начинала работать еще у мэтра Альсида, отца мсье Дезире и мсье Альбера… При мне родилась мадемуазель Мишель, а мадам Анриэтта, первая супруга хозяина, была так добра ко мне… Ах, ее смерть тоже стала для нас невосполнимой утратой…

Вермель не мог упустить случая позлословить.

— Уж ее-то точно не нашли бы ночью в саду с разбитой головой и почти без одежды…

— Почему? — сухо осведомился Франсуа.

— Потому что мадам Анриэтта была порядочной женщиной! Она почитала семейный очаг!

— Так вы считаете, что вторая супруга мэтра Парнака…

— …не много стоит, если хотите знать мое мнение!

А мадемуазель Мулезан сочла нужным ввернуть очередной «коварный» вопрос:

— С чего бы это вдруг мадам в столь легком одеянии оказалась среди ночи в саду?

— Да еще за домиком мсье Дезире, где ее никто не мог ни увидеть, ни потревожить, — уточнил казуист Вермель.

— Не иначе на свидание с одним из своих любовников выскочила, уж можете не сомневаться! — хихикнула старая дева.

Франсуа резко вскочил, в очередной раз уронив многострадальное досье «Мура-Пижон», и запальчивым фальцетом завел:

— Мадемуазель Мулезан и вы, Вермель, вы просто низкие, подлые люди!

— Что? — вскричали оба старейшины в один голос.

— Как вы смеете говорить такие вещи о супруге своего хозяина?

— Мы знаем, что говорим, — прошипел Вермель.

— Вы ненавидите ее за то, что она молода, а вы — старые развалины! Вы хотите опорочить женщину из-за того, что она красива, а вы — уроды!

— Господи, и что нам только не приходится выслушивать последнее время! — простонала мадемуазель Мулезан.

— Ах, вот оно что, вам уже мало дочери? — нанес неотразимый удар Вермель.

Ремуйе едва успел схватить Франсуа, бросившегося на обидчика.

— А ну, успокойтесь! Как только вам не стыдно! Придется все рассказать мсье Альберу. Сядьте на место, Франсуа, и займитесь наконец делом! А вас, одры, чтоб я больше не слышал. Если еще хоть что-то пикните, погоню к мэтру Альберу пинками в зад! Вот там все и расскажите!

Выволочка возымела мгновенное действие, и до самого вечера в конторе стояла свинцовая тишина, лишь изредка нарушаемая всхлипываниями мадемуазель Мулезан и тихим ворчанием в животе Вермеля. Поверх досье Антуан с любопытством поглядывал на Лепито. Неужели он и вправду втрескался в мадам Парнак? А как же быть с Мишель? Старший клерк был кем угодно, но только не дураком, и в голове у него роилось множество вопросов.

К вечеру мадам Парнак просила передать мужу и падчерице, что чувствует себя лучше и хотела бы повидать их. Нотариус, до сих пор влюбленный в жену как мальчишка, бросился к изголовью ее постели. Мишель отправилась навещать мачеху с гораздо меньшей поспешностью. Увидев отца, опустившегося на колени возле тумбочки и державшего мачеху за руку, девушка явно расстроилась. Нотариус млел от удовольствия, а жена свободной рукой теребила ему волосы и сюсюкала.

— Неужто мы так боялись потерять свою маленькую Соню? — ворковала она. — Значит, мы все-таки любим нашу маленькую Соню?

— Глупышка! Как будто ты этого не знаешь.

— А что, если б меня убили?

— Запрещаю тебе даже говорить об этом! О ужас! Что бы со мной было без моей дорогой крошки?

Мишель и смешно и неприятно было видеть это унизительное слюнтяйство со стороны отца, и она не без иронии заметила:

— Надеюсь, я вам не помешала?

Оба с удивлением посмотрели на нее, и мэтр Парнак простодушно уверил дочь, что ее приход никого не потревожил.

— В таком случае, — резко возразила девушка, — меня смущают подобные неумеренные излияния чувств.

— Уж не ревнуете ли вы, Мишель? — рассмеялась Соня.

— Да нет, скорее, мне просто… гадко.

Нотариус вскочил.

— Мишель!

— Мне гораздо больше нравится, когда ты стоишь, папа, а не полозишь, как только что.

— Я не позволю тебе…

— Пощадите! — закатила глаза мадам. — Ваши крики для меня — пытка!

И она театральным жестом подняла руки к голове. Альбер тут же бросился с извинениями.

— Любовь моя, прости… прости меня, ради бога… — И, повернувшись к дочери, строго выговорил: — Видишь, что мы натворили! И все из-за тебя! Как только тебе не стыдно?

— Ах, папа! Бедный мой папа… Ну ладно, с супружескими нежностями покончено. Соня, может, вы все-таки объясните, что с вами произошло?

— Да-да, верно, расскажи нам, как это случилось, мой ангел? — подхватил Альбер.

— Я не знаю.

— Не знаешь?

— Нет. Я шла по газону и вдруг как будто камень, что-то тяжелое свалилось с крыши и прямо мне на голову. Удар! — и больше ничего не помню…

— Это ужасно, дорогая моя! Попадись мне только этот мерзавец…

— Успокойся, мой Мишук, я ведь еще жива…

Находившийся, видимо, на супружеской диете нотариус воспринял это как сигнал и бросился было обнимать жену, но, услышав голос дочери, вынужденно остановился.

— Что за странная манера: гулять по саду в ночной рубашке в одиннадцать часов ночи! — с издевкой заметила Мишель.

Соня слегка отстранила мужа и пристально посмотрела на недоброжелательницу.

— Что же здесь странного, милочка? Представьте себе, меня мучила страшная мигрень, никакие таблетки не помогали. Вот я и подумала, может, на воздухе станет легче. Это ведь так естественно.

— Ну конечно, моя маленькая, конечно! Ты только не волнуйся. Никто с тобой и не думает спорить… — заблеял обеспокоенный супруг.

— Однако мне показалось, что Мишель…

— Дорогая, прошу тебя, не обращай внимания! Мишель сегодня что-то не в духе, уж не знаю почему… Похоже, нынешние девушки все такие — нахальные и невыносимые.

— Может, и нахальные, зато верные! — резво вставила Мишель.

Отец какое-то время молча смотрел на нее.

— Верные? Кажется, ты решила изъясняться загадками? Верные кому?

— Допустим… своим обязательствам…

— Интересно, ну что ты-то можешь в этом понимать? Помолчи-ка лучше, в конце концов ты меня рассердишь! Соня, любовь моя, прости, но я должен уходить — меня ждут клиенты.

— Да, мой толстячок, иди…

— Я приду как только освобожусь, но, если ты заснешь, не стану тебя будить.

— Как ты деликатен, мой дорогой…

Поцеловав еще раз больную в лоб, Альбер попросил дочь немного побыть с мачехой в его отсутствие. Оставшись одни, женщины с нескрываемой ненавистью взглянули друг на друга. Первой не выдержала мадам Парнак.

— Вы терпеть меня не можете, правда?

— Не то слово!

— Вот как? И за что же?

— Святая невинность! Разве не по вашей милости отец оказался в столь жалкой роли?

— Какой еще роли?

— Обыкновенной — рогоносца.

— Какие гадкие слова, — насмешливо бросила Соня, — напрасно вы слушаете сплетни.

— Тут и без посторонних ясно что к чему.

— Ну-ну!

Мишель подошла к постели.

— Вот тебе и ну! Зарубите себе на носу, мадам. На ваших любовников мне плевать. Раз отцу нравится, когда его топчут ногами, то это его личное дело! Но Франсуа вам лучше бы не трогать!

— Франсуа?

— Да-да, того самого Франсуа, с которым вы встречались ночью!

— Хотите сказать, что это он меня ударил?

— Вы же отлично знаете, что не он!

— Тогда… это вы?

— Будь это я, вы бы так легко не отделались.

Соня расхохоталась.

— Приятно видеть, моя крошка, как ревность делает из вас настоящую женщину… безоружную, правда.

— Ничего, у меня есть то, чего больше нет у вас: молодость!

Соня пожала плечами.

— Это быстро проходит.

— Да, в этом нетрудно убедиться, глядя на вас!

Мадам Парнак улыбнулась.

— Неплохо… Но успокойтесь, крошка, я вовсе не желаю зла вашему Франсуа…

— Вот это и настораживает!

— Можете думать все что угодно, Мишель, но я еще не в том возрасте, чтобы связываться с сосунками.

— Поэтому-то он все время и крутится вокруг вас.

— По-вашему, я уж и понравиться не могу?

— Конечно-конечно, Франсуа настолько вам безразличен, что вы, замужняя женщина, назначаете ему ночью свидание!

— Причем здесь свидание? Он сказал, что должен сообщить мне что-то очень важное!

— Какой все-таки дурак!

— Это верно, вы составите неплохую пару… если, конечно, не станет возражать третий, ваш отец.

— Как-нибудь разберемся, только не мутите воду!

— Мне-то зачем?.. Но вы забыли одну вещь, Мишель, — Франсуа не любит вас.

— Главное, чтоб вы не лезли, а это уже мое дело! — закончила Мишель и вышла из комнаты мачехи. В холле она наткнулась на Франсуа Лепито.

— Ах, и вы здесь! — воскликнула Мишель, даже не дав ему времени поздороваться. — Какого черта вас сюда занесло?

— Но… я хотел узнать, как себя чувствует мадам Парнак…

— И вам не стыдно?

— Стыдно? — изумился Лепито.

— Какой наглец! Только отец в кабинет, а этот уже шасть к его жене? — возмущалась Мишель. — Что вам здесь нужно в конце-то концов? Ну?

— Ничего, обычный долг вежливости. Повторяю, я хотел узнать о ее здоровье.

— Так я вам и поверила! Долг вежливости!.. Вам-то что за дело до здоровья моей мачехи?

— По-моему…

— Молчали б лучше! Одно у вас на уме, развратник! А может, вас, как всякого убийцу, тянет на место преступления?

— Ну что вы несете? Совсем рехнулись? — слабо отбивался Лепито.

— Во-первых, попрошу вас разговаривать со мной вежливо! А во-вторых, нечего из меня дуру делать!

— Совершенно не понимаю, в чем…

— Вы что же, воображаете, будто ваше ночное свидание с мачехой для меня тайна? Это вы ее стукнули?

— Нет-нет, клянусь вам, это не я!

— Жаль! Это единственное, что я охотно простила бы вам! А теперь убирайтесь!

В это время нотариус вышел из своего кабинета и, увидев, что молодой клерк разговаривает с его дочерью, спросил:

— Вы хотели меня видеть, Франсуа?

— Пальцем в небо! — фыркнула Мишель.

— Я… я пришел… вернее, я хотел… узнать, как себя чувствует мадам Парнак.

— Очень мило с вашей стороны, Франсуа.

— Просто нет слов, как мило! — сквозь зубы пробормотала девушка.

Мэтр Альбер рассердился.

— В конце концов это просто невыносимо, Мишель! Какая муха тебя сегодня укусила? Твои замечания нелепы и неуместны.

— Нелепы и неуместны, да?

— Вот именно!

— Что ж, разбирайтесь сами! Почему б тогда не отвести его к Соне? Пусть убедится, что твоя супруга жива.

— Очень хорошо! Как раз это я и собираюсь сделать. Вы идете, Франсуа?

Мишель испустила вопль, похожий на крик бешеного слона, готового вонзить бивни в соперника.

— О-о-о! Полтора идиота!

И, повернувшись на каблуках, она выбежала в сад. Мэтр Парнак покачал головой и повел клерка в комнату жены.

— С моей дочерью что-то неладное. По-моему, она ревнует.

Франсуа показалось, что у него остановилось сердце.

— Ревнует? — прошептал он, побледнев.

— Да, Мишель, наверное, считает, что я люблю ее меньше, чем раньше. Глупенькая! Разве можно сравнивать любовь к жене и любовь к дочери!

Если Соня и удивилась, увидев Франсуа, то никак не выдала своего недоумения.

Эдмон Шаллан и Ансельм Лакоссад разрабатывали план действий на завтрашний день. Неожиданно дежурный сообщил, что с комиссаром хотел бы поговорить мэтр Парнак.

Нотариус снисходительно поздоровался, как и подобало богатому буржуа в разговоре с полицейским.

— Господин комиссар, я позволил себе побеспокоить вас, чтобы просить, не щадя сил, искать виновника покушения, которое едва не стоило жизни моей жене.

— Поверьте, мэтр, мы делаем все возможное, но у нас слишком мало исходного материала. Мадам Парнак не сообщила вам никаких подробностей?

— Нет. Жена ничего не помнит. Она вышла в сад, надеясь облегчить тяжелый приступ мигрени, и неожиданно получила страшный удар по голове и сразу потеряла сознание.

— Крайне скупая информация, мэтр. Согласитесь, что нам будет довольно трудно добиться результата… Я лично считаю, что виновен какой-нибудь бродяга, задумавший ограбить домик мсье Дезире, после того как узнал, что хозяин умер и там никого нет… Внезапно встретив мадам Парнак, он ударил ее исключительно из чувства самозащиты… Впрочем, мог быть и другой вариант…

— Да? Какой же?

— Допустим… кто-то и в самом деле хотел убить вашу жену.

— В конце-то концов, ну кто ж это может так ненавидеть Соню, чтобы желать ей смерти?

— Пока я не могу ответить на этот вопрос, мэтр, и вы сами понимаете почему. У вас есть враги?

— Насколько мне известно — нет. Завистники наверняка есть, но вряд ли кому-то из них может прийти в голову убить мою жену.

— Позвольте задать вам несколько нескромных вопросов, мэтр. Уж простите, но это необходимо.

— Прошу вас. Мне нечего скрывать. Жизнь Альбера Парнака прозрачна как горный хрусталь.

— Вы богаты, мэтр?

— И впрямь странный вопрос, но я все же отвечу. Да, я богат, особенно теперь, когда получаю наследство брата — его состояние гораздо значительнее моего.

— Вы уже составили завещание?

— Разумеется. Оно лежит у мэтра Вальпеля.

— Не согласились бы вы сообщить мне его содержание? Обещаю хранить профессиональную тайну.

— Право же, не вижу никаких причин напускать туману. Все мое состояние в равных долях переходит жене и дочери, а после смерти одной из них все получит другая. Но откуда такой интерес к моему имуществу и наследникам?

— По правде говоря, еще не могу сказать точно, почему это нас заинтересовало. Мы бредем на ощупь и, как слепые, то и дело останавливаемся, ожидая, пока кто-нибудь подскажет дорогу.

— В таком случае будем надеяться, что сострадательный прохожий скоро появится… Мне было бы весьма жаль, господин комиссар, если бы пришлось просить ваше начальство несколько оживить ход расследования. До свидания, господа.

— Будьте осторожны, — бросил вслед нотариусу Шаллан, — особенно по ночам. После того как с вашей женой случилось несчастье, лишние предосторожности не повредят.

— Предосторожности?

— А вдруг тот, кто напал на вашу жену, вздумает приняться за вас?

— Какая ерунда!

Однако в голосе мэтра Альбера не было уверенности. Когда он ушел, комиссар обернулся к Лакоссаду.

— Что вы думаете об этом типе?

— Могу лишь с удовольствием повторить фразу Публия Сира: «Лишь людская алчность сделала из Фортуны богиню».

— Да, кажется, наш нотариус — хорошее тому подтверждение.

Франсуа Лепито возвращался домой в полной растерянности. Ссора с Мишель, а потом свидание с Соней так потрясли молодого человека, что на некоторое время он совершенно утратил способность размышлять. Клерк даже не заметил, что Софи Шерминьяк поджидает его у порога, и обратил на нее внимание, лишь когда не в меру страстная вдова крепко схватила его за руку и втянула к себе в комнату. Франсуа почувствовал себя так же, как, видимо, чувствует себя рыба в щупальцах осьминога. Софи усадила его на стул, заставила проглотить стаканчик «Аркебюза», от которого молодой человек мучительно закашлялся, и, пока он переводил дух, бросилась в атаку.

— Ну, Франсуа, пора с этим кончать!

Тот ошарашенно уставился на вдову.

— Кончать? С кем?

— Как это с кем? Со всеми, кто решил вас извести: с полицейскими, конечно, но прежде всего с этой бесстыжей распутницей.

— Мадам Шерминьяк! — округлив глаза, выдохнул Франсуа.

— Ни слова больше! Я знаю все! Мадам Парнак заманивает вас в сети. Но я этого не допущу! Она еще не знает Софи Шерминьяк!

— О чем? Я ни слова не понимаю…

— О, я знаю, у вас душа дворянина и вы не можете обвинить женщину! Но вы не должны угодить в ее ловушку. Тем более что любите другую и любимы ею!

Лепито подумал, что, наверное, к вдове приходила плакаться Мишель.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— По некоторым признакам. Они никогда не обманывают! Да, Франсуа, можете не сомневаться — вам платят взаимностью… или, если хотите, чтобы я поставила все точки над i, — вас любят! От вас ожидают лишь слова или жеста, чтобы открыть объятия! Одно движение — и вы сможете прикорнуть у нее на груди!

Все еще думая, что вдова имеет в виду Мишель, молодой человек возразил:

— Прикорнуть! Не такая уж у нее большая грудь!

— Для вас она станет огромной, ибо любовь способна на все! Ну, теперь вы верите мне?

— Право же…

— Надеюсь, вы не заставите порядочную женщину совершить насилие над собственной стыдливостью и первой кинуться в ваши объятия?

— Нет, конечно, нет…

— Так решайтесь же!

— Вы думаете, надо?

— Чем раньше — тем лучше!

— Вы находите?

— Послушайтесь наконец веления своего сердца!

Но, вопреки тому, на что, вероятно, надеялась вдова Шерминьяк, веление сердца толкнуло Лепито не к ней на грудь, а на лестницу, ибо молодой человек мечтал сейчас только об одном: лечь спать и хотя бы на время забыть о кошмарном лабиринте, в котором он окончательно заблудился.

Лакоссад только собрался попрощаться с комиссаром и отправиться домой, как дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет ввалились дежурный полицейский и Альбер Парнак. Что касается последнего, то это был уже не тот самоуверенный буржуа, совсем недавно свысока беседовавший с полицейскими, а бледный, растерянный и вконец перепуганный человечек. Прежде чем дежурный успел открыть рот, собираясь извиниться за подобное вторжение, нотариус воскликнул:

— Вы были правы, господин комиссар! Кто-то преследует всю мою семью! Я лишь чудом избежал смерти!

Мэтра Парнака усадили в кресло, дали стакан воды, и, когда он немного пришел в себя, Шаллан спросил:

— Так что с вами случилось?

— В мою машину подложили бомбу!

— Бомбу?

— Да, и она разнесла машину через несколько минут после того, как я из нее вышел!

— Надо думать, не рассчитали время, — меланхолично заключил Ансельм Лакоссад.

IV

Комиссар поудобнее устроился в кресле.

— А что, если вы расскажете нам все поподробнее, мэтр?

— Хорошо… В первую пятницу каждого месяца я езжу в Польминьяк к вдове Форэ. У этой дамы весьма значительное состояние, и я веду ее дела с незапамятных времен. Точнее говоря, еще мой отец взял на себя заботу об интересах этой семьи. И вот сегодня я, как обычно, поехал навестить свою клиентку. У мадам Форэ очаровательная вилла чуть в стороне от деревни. Мы с мадам Форэ разговаривали, как вдруг услышали ужасный взрыв. Я бросился к окну и увидел охваченные пламенем обломки моей машины. Можете мне поверить, я был потрясен до глубины души!

— Охотно верю.

— Мадам Форэ всегда отличалась завидным хладнокровием, а кроме того, она в том возрасте, когда все волнения далеко позади. Поэтому она нисколько не утратила присутствия духа и немедленно позвонила пожарным. Они примчались довольно быстро, но все уже было кончено. Таким образом, меня спасла лишь счастливая случайность!

— Мэтр, вы помните слова Макиавелли: «Случай управляет лишь половиной поступков, остальное — в наших руках»? — не замедлил вставить Лакоссад.

— И что с того?

— Легче всего объяснить все как случайность, мэтр.

— По-прежнему не понимаю, куда вы клоните.

— Скажите, каждую первую пятницу месяца вы выезжаете в Польминьяк в одно и то же время?

— Точность — моя болезнь, инспектор, поэтому я выезжаю ровно в восемнадцать тридцать — ни минутой раньше, ни минутой позже. К своей клиентке я приезжаю в восемнадцать пятьдесят, покидаю ее в девятнадцать тридцать и в девятнадцать пятьдесят возвращаюсь домой.

— А когда произошел взрыв?

— В восемнадцать сорок.

— Но если вы приезжаете в Польминьяк в восемнадцать пятьдесят, то должны были находиться в дороге?

— Да, но сегодня я выехал на пятнадцать минут раньше. Мне хотелось вернуться еще до того, как моя жена уснет.

— По-видимому, это решение спасло вам жизнь, мэтр. Теперь вы видите, что случай управляет далеко не всем.

— Вы правы. Я сам себя спас.

— Вот именно.

— Блестящие логические построения Лакоссада, — заметил, в свою очередь, комиссар, — вполне очевидно доказывают, что преступник прекрасно знает все ваши привычки и имеет возможность, не привлекая внимания, подойти к машине. Иными словами, мэтр, это кто-то из вашего окружения.

— Уж не намекаете ли вы, что преступником может быть кто-то из моих родных? Невероятно! Подобное предположение просто чудовищно!

Ансельм Лакоссад не мог упустить случай прочесть нравоучение:

— У датчан есть такая пословица: «Нет худших друзей, чем родня, — говорила лисица преследующей ее собаке».

— Плевать мне на датчан и на их пословицы! Из всей родни со мной живут только жена и дочь! Вы ведь не станете утверждать, что…

— Не волнуйтесь так, мэтр, — успокоил его комиссар, — я говорил не о родственниках, а об окружении. Кроме того, ваша жена и дочь, раз уж вы сами о них упомянули, не могли не знать, что вы решили выехать пораньше. Кстати, когда вы приняли это решение?

— Почти перед отъездом.

— Стало быть, преступник не знал об этом и полагал, что вы, как обычно, уедете в восемнадцать тридцать. Кто, кроме жены и дочери, может подойти к вашей машине, не вызывая недоумения?

— Боже мой…

— Позвольте ответить за вас: прислуга…

— Абсурдно!

— …или кто-то из служащих конторы…

— Вы отдаете себе отчет, комиссар, что, по сути дела, обвиняете одного из моих клерков в попытке меня убить?

Зазвонил телефон, и Шаллану передали, что с ним хочет поговорить жена.

— Я слушаю… что случилось, Олимпа?

— С чем тебе приготовить на ужин телячью отбивную — с лисичками или со сморчками?

— Я занят и…

— Занят ты или нет, но на вопрос-то ответить можешь. Так с чем?

— Со сморчками.

— Ладно, только если я положу сморчки…

И пока нотариус обсуждал с инспектором леденящую кровь историю неудачного покушения, открывшую перед мэтром Альбером самые мрачные перспективы, Эдмон Шаллан и его жена ушли в дебри одной из тех бесчисленных кулинарных бесед, которые доставляли так много удовольствия им обоим. Когда комиссар наконец повесил трубку, глаза его блестели, словно он уже сидел над тарелкой и видел золотистую корочку котлетки, покрытой белым соусом бешамель, а сморчки распространяли тот волшебный аромат, от которого у любого гурмана заранее слюнки текут. Возмущенный таким равнодушным отношением комиссара к своей особе нотариус раскричался:

— По правде говоря, я вас не понимаю! На мою жизнь покушались, и я все еще в опасности, ибо ничто не доказывает, что убийца отступится…

— Можете не сомневаться, он не отступится, — вкрадчивым голосом перебил Шаллан.

— …и вместо того, чтобы защищать, вы ведете разговоры о кухне? Неужели у вас совсем нет сердца?

— Позвольте не согласиться с вами, мэтр, — возразил Ансельм Лакоссад, — и напомнить слова Вовенарга: «Только у человека с душой может быть хороший вкус».

— Когда мы имеем дело с преступным умыслом, — снова заговорил комиссар, — самое главное, мэтр, — не утратить хладнокровия, только тогда есть шанс остаться в живых. Этот разговор с женой для меня своего рода профессиональная уловка. Таким образом я восстанавливаю равновесие и даю другим возможность обсудить положение. Теперь, мэтр, мой помощник и я сам, мы нисколько не сомневаемся, что по какой-то пока неизвестной причине (впрочем, некоторые подозрения у нас уже есть) кто-то вознамерился устранить одного за другим почти всех членов вашей семьи. Сегодня мы можем вам признаться, что инспектор Лакоссад всегда питал глубокие сомнения относительно самоубийства вашего брата.

— Сомнения?

— Инспектор считает, что его убили. Должен признать, то, что произошло вчера с вашей женой, а сегодня с вами, побуждает меня разделить его точку зрения.

— Но это же безумие! Послушайте, ведь доктор Периньяк высказался вполне определенно!

— Доктора Периньяка могла ввести в заблуждение тонко продуманная инсценировка. Вспомните, выстрела ведь никто не слышал!

— Но доктор сказал, что мой несчастный брат обернул пистолет простыней.

— Этого мало! Чтобы заглушить шум, нужна была более плотная ткань, и преступник — если таковой существует — унес ее. Разумеется, вы понимаете, мэтр, что это строжайшая тайна. Не исключено все же, что мы ошибаемся. А поэтому дайте мне слово никому не говорить о наших подозрениях, решительно никому!

— Даю вам честное слово.

— Благодарю. Если же мы с инспектором не ошиблись и вашего брата действительно убили, то опять-таки придется признать, что для преступника многое не было секретом: тайник с револьвером, открытое окно, крепкий сон жертвы и так далее. Стало быть, как и в вашем случае, это был кто-то из ближайшего окружения. Вы не согласны со мной?

— Увы… Но представить, что кто-то из тех, кого я считал самыми преданными друзьями, мог попытаться прикончить меня и покушаться на моих близких…

Комиссар вздохнул, показывая тем самым, что вполне понимает смятение нотариуса и глубоко сочувствует, а Лакоссад, как всегда, выразил занимавшие его мысли пословицей:

— Еще наши далекие предки мудро заметили, что «рукоять топора обращается против родного леса».

Франсуа Лепито плохо спал той ночью — ему снилось, словно в кошмарном бреду, что его рвут на части разъяренные фурии, похожие на Соню, Мишель и вдову Шерминьяк. В доме Парнаков тоже мало кто наслаждался покоем. Охваченный лихорадкой, нотариус вздрагивал от каждого скрипа половицы и с минуты на минуту ожидал появления некоего безликого убийцы, замыслившего стереть его семью с лица земли. Соня раздумывала над всем происшедшим, а Мишель вертелась с боку на бок, не в силах побороть подозрение, что Франсуа решил уничтожить ее отца как главное препятствие между ним и Соней. Комиссар Шаллан благодаря прекрасному пищеварению спал сном праведника и не видел снов, а инспектор Ансельм Лакоссад бодрствовал до поздней ночи — он обнаружил очаровательный сборник исламских пословиц. Софи Шерминьяк проводила время в раздумьях о том, как ей строить свое будущее, после того как она превратится в мадам Лепито. Никогда не упускавшая случая вздремнуть, Агата Шамболь мирно почивала и сегодня.

Утром все изменилось.

Встав спозаранку, Мишель отправилась на бульвар Монтион поджидать появления Франсуа. Увидев молодого человека, она с воинственным видом бросилась навстречу.

— Вы, конечно, направляетесь в контору?!

— О боже! Она опять за старое?

— А вы?

— Что я?

— Хотите еще раз попробовать отнять жизнь у моего отца?

— У вас явно не все дома!

— Нет, это у вас не хватает мужества отвечать за свои поступки. Подлый трус!

— Мишель, я очень хорошо отношусь к вам…

— Ах, подлец! И как не стыдно говорить это, после того что было?

— …я очень хорошо отношусь к вам, и мне бы не хотелось, чтобы вы заболели… Вам надо подлечиться.

— Перестаньте крутить! Уж лучше сразу скажите, что я чокнутая!

— Лучше возьмите себя в руки, иначе действительно этим может кончиться. И не вздумайте снова бить меня по лицу! Предупреждаю: на сей раз получите сдачу.

— У меня достаточно здравого смысла, чтобы не связываться с убийцей!

— С кем, с кем?

— С убийцей! С «мокрушником», если вам так больше нравится! Ну что вам сделал мой бедный папа? Мало того, что вы пытаетесь увести у него жену, бесстыдник этакий! Имейте в виду, я никогда не выйду замуж за человека, на котором хоть капля крови моего отца! Я выдам вас полиции, слышите? Я все расскажу!

И, оставив в очередной раз нокаутированного клерка, Мишель помчалась на частные курсы, где отнюдь не числилась среди лучших учениц.

Всю дорогу до дома мэтра Парнака Франсуа не мог прийти в себя. Едва он коснулся двери конторы, как вдруг услышал, что кто-то тихонько зовет его. Молодой человек обернулся и увидел Соню, стоявшую на пороге своей комнаты. Молодая женщина знаком предложила ему войти. Клерк вне себя от смущения поспешил исполнить приказ. Мадам Парнак пропустила его в комнату и закрыла дверь.

— Мой бедный Франсуа, — взволнованно спросила она, — вы до такой степени меня любите?

Лепито подумал, что, должно быть, злой рок сегодня утром не дает ему понять ни слова из того, что говорят ближние.

— Вы же знаете, Соня, я… я обожаю вас.

— Но я никак не ожидала, что ваша страсть может быть так сильна! Мой бедный малыш, как же вы, наверное, страдали, если пошли на такое дело?

— На какое?

— Тс-с-с! Вы с ума сошли! Безумец! Оставим лучше эту ужасную тему! Незачем все это вспоминать… Хорошо? Слушайте, хоть вы этого и не заслуживаете, но я хочу навестить вас сегодня часов в пять.

— Ах, Соня…

— А теперь бегите, только посмотрите сначала, нет ли вокруг нескромных глаз.

Вне себя от радости, Франсуа довольно ловко выскользнул за дверь, но тут же едва не растянулся в полный рост посреди коридора, так он был поражен, услышав шепот своей возлюбленной:

— Только не пытайтесь убить моего мужа! Прошу вас! Мне не нужно никаких доказательств вашей любви!..

Сначала Мишель, а теперь еще и Соня подозревают его в каких-то мрачных умыслах против мэтра Парнака… Что все это значит? Тут он увидел Агату Шамболь — воплощение повседневности и домашних забот. Одно ее присутствие придавало каждой вещи весомость и рассеивало любые грезы.

— Агата… это в самом деле вы? И я действительно стою тут, напротив вас?

Она взглянула на него с невозмутимостью коровы, созерцающей уступы родных гор.

— Господи, вас тоже выбило из колеи это преступление!

— Преступление?

— Разве вы не знаете, что нашего хозяина пытались взорвать?

— Взорвать?

— Представьте себе! В его машину засунули бомбу. И вот сидит он у дамы из Польминьяка, как вдруг — бум!

— Бум?

— Машина хозяина разлетелась на тысячу кусков. Счастье еще, что его там не было… Тот, кто это затеял, плохо рассчитал время… Ну, Иисусе Христе, есть же на земле такие злые люди!

Франсуа в каком-то заторможенном состоянии, как сомнамбула, толкнул дверь в контору. Он совершенно ничего не мог понять. Разумеется, коллеги уже знали о происшествии, но, вопреки его ожиданиям, никто не проронил ни слова, и клерк прошел к своему столу в полном молчании. События превосходили всякое понимание. Каждый из этих людей привык жить в том мире, где даже мысли о преступлении не допускалось. И то, что в их размеренное существование вдруг проникло нечто страшное и отвратительное, о чем можно прочитать разве что на страницах криминальной хроники, совершенно не укладывалось в голове.

Около девяти часов в контору вошел нотариус. Он появился с таким скорбным и мрачным лицом, какое, вероятно, было бы у Цезаря, если б он узнал о намерениях Брута. Мэтр Альбер замер посреди комнаты, пристально вглядываясь в лица служащих. Кто же из них убийца? Под чьей улыбкой прячется смертельная ненависть? Кто под подчительностью скрывает измену?..

— Мадемуазель, господа…

Все положили перья и со смутной, почти болезненной тревогой воззрились на хозяина.

— …вы не можете не знать о покушении и о том, что я лишь чудом избежал смерти… Я думал, меня окружают одни друзья, и вот…

Голос нотариуса сорвался.

— Мне мучительно думать, что кто-то из живущих рядом жаждет моей гибели…

Никто не возразил. Взрыв бомбы заранее обесценил любые уверения в преданности.

— Естественно, я обратился в полицию и попросил начать расследование. Я хочу знать своего врага. Пока же могу только сказать, что он трус. Мадемуазель, мсье… Полицейские обязаны предпринять определенные шаги. И я попрошу вас в меру своих возможностей облегчить им задачу. Заранее благодарю вас.

Увидев, что мэтр Альбер собирается уходить, старший клерк вскочил.

— Мэтр, я думаю, что выражу общее мнение, сказав, как все мы были потрясены, узнав…

— Общее мнение, Ремуйе? — с горечью прервал его нотариус. — Боюсь, что вы ошибаетесь.

И он, не желая больше ничего слушать, вышел из конторы. Антуан повернулся к коллегам.

— Честное слово, он, кажется, подозревает кого-то из нас?

— Так ли уж он не прав? — хмыкнул Вермель.

Появление Агаты предотвратило грозу, которую едва не вызвало замечание старого клерка.

— Хозяин ожидает мадемуазель Мулезан у себя в кабинете, и немедленно!

Нотариус предоставил свой кабинет в распоряжение инспектора Лакоссада. В первую очередь тот решил выяснить, кто из служащих разбирается в механике. Если человек не смыслит в механизмах, вряд ли он сможет сделать бомбу и тем более установить ее в мотор, ничего не нарушив.

Допрос мадемуазель Мулезан и Вермеля не отнял много времени. Первая даже не понимала, о чем ее спрашивают, а второй, напротив, стараясь показать, будто он в курсе всех современных технических достижений, с самым претенциозным видом изрекал невероятные глупости. Зато Антуан Ремуйе, не будучи специалистом, все же знал достаточно, чтобы инспектор оставил его в числе подозреваемых. Однако зачем все эти преступления старшему клерку? Напротив, все его надежды зиждутся на долголетии Парнаков. Он занимает в конторе привилегированное положение, а, кроме того, нотариус обещал помочь ему открыть собственное дело. Само собой, это обещание может быть выполнено только при жизни мэтра Альбера. Прикинув все это, Лакоссад решил, что подозревать Антуана не имеет смысла. Что до Франсуа, то он, как и все современные молодые люди, знал о механике все, что только можно узнать. Немного помолчав, полицейский спросил:

— Вы догадываетесь, почему я вам задаю все эти вопросы, нисколько не связанные с юриспруденцией?

— Полагаю, что это связано с покушением на мэтра Парнака.

— Верно. И должен с грустью сообщить вам, что вы — основной подозреваемый.

— Я?

— Подумайте сами: покушение явно подготовлено здесь, в доме. О том же, что нотариус несколько изменил расписание, знали только домашние, стало быть, жену и дочь мы исключаем. Не думаю также, чтобы можно было всерьез рассматривать вопрос о виновности Агаты. Остаются служащие. Вероятно, вас нисколько не удивит, что я тут же отбросил мысль о мадемуазель Мулезан и Вермеле. Остаетесь вы с Ремуйе. К несчастью, из вас двоих только у вас есть мотив.

— И какой же?

— Мадам Парнак.

— Какая глупость!

— Ничуть. На редкость обычная история. Влюбленный убивает мужа в надежде занять его место.

— У вас богатое воображение!

— Нет, просто кое-какой опыт.

— Я люблю мадам Парнак, это правда. И, судя по тому, с какой невероятной быстротой распространяются сплетни, скоро в неведении останется разве что муж. Да, я люблю ее, но не настолько, чтобы стать убийцей!

— А может быть, вы оказались настолько дороги этой даме, что она готова даже пойти на преступление? Как говорят англичане, «мужчина ищет женщину до тех пор, пока она его не поймает». По-моему, вас уже изловили.

Лепито только руками развел.

— Ну что я могу вам ответить? Раз уж все так уверены, то я хочу прикончить своего хозяина, тащите меня за решетку. Это защитит его.

— Вы сказали все?

— Конечно, все. Сегодня утром Мишель обвинила меня в том, будто я пытался взорвать ее отца, чтобы он не мешал мне ухаживать за Соней. И Соня тоже в этом уверена. Она просто в восторге — думает, что только сильное чувство может толкнуть на такой поступок. Впрочем, мадам Парнак очень просила меня прекратить покушения на ее супруга. Похоже, что все, кажется, не видят ничего странного в том, что я вдруг стал убийцей…

— Да, ситуация неприятная. Вам надо держаться настороже. Как говаривали в таких случаях в прежние времена на Руси, «Христа распяло общественное мнение». Что ж до вашего стремления за решетку, то мы об этом еще поговорим, если угодно. Но несколько позже.

Покинув дом Парнаков, Лакоссад отправился докладывать о результатах комиссару Шаллану. Инспектор сказал, что всерьез подозревать можно пока только Франсуа Лепито, однако сам он не верит в виновность молодого человека.

— Почему?

— По-моему, я достаточно хорошо его знаю. Франсуа — человек мягкий, хорошо воспитанный и очень застенчивый…

— Ну не так уж он робок, раз ухлестывает за женой хозяина!

— Это как раз лишнее свидетельство его наивности.

— Если не хитрости.

— Честно говоря, не понимаю…

— А вдруг вся эта его страсть к прекрасной Соне Парнак — сплошное притворство? Может, ваш Франсуа разыгрывает спектакль для отвода глаз?

— Зачем?

— Чтобы разбогатеть.

— Не улавливаю…

— Я долго думал обо всей этой истории, старина, и если мсье Дезире в самом деле убили, то цепь преступлений, начавшаяся гибелью первой жертвы, ранением второй и лишь чудом сорвавшимся покушением на третью, находит только одно объяснение: деньги.

Давайте прокрутим все еще раз. Мсье Дезире умирает, и его деньги переходят к брату. После его кончины состояние обоих братьев в равных долях унаследуют жена и дочь. Со смертью Сони (а ведь это едва не случилось) все деньги получает Мишель. Может быть, крошка не прочь получить внушительное наследство?

— А вам не кажется, что здесь небольшой перебор? Девушка убивает подряд дядю, отца, мачеху… Я, конечно, не слишком высоко ставлю человеческую породу, но тут все-таки вы хватили через край…

— Я думал не о Мишель Парнак, а о Франсуа Лепито.

— Но какого черта он мог…

— Позвольте мне изложить вам свою версию, а уж потом высказывайте любые замечания. Жил-был неглупый молодой человек приятной наружности, любимец женщин… Короче, из тех, кто мужчинам внушает доверие, а в наших спутницах пробуждает материнскую любовь. Меж тем парень честолюбив, а скромное материальное положение не позволяет ему развернуться. Рядом оказывается состоятельная семья, и, к счастью для нашего честолюбца, в него влюбляется единственная дочка хозяина. Но предполагаемого приданого барышни ему мало. Парень хочет получить сразу все. Поэтому он изображает бешеную страсть к жене хозяина (на мой взгляд, эта любовь уж слишком демонстративна), чтобы, не вызывая подозрений, обогатить ту, на которой хочет жениться. Кому придет в голову обвинять воздыхателя Сони? Ведь в таком случае миллионы Мишель его нисколько не касаются. Зная о завещании мсье Дезире, молодой человек устроил его «самоубийство», потом попытался убрать Соню, а следом едва не отправил к праотцам и нотариуса. Мишель, возможно, действовала с ним сообща, но, по правде говоря, я склонен согласиться с вами, что они здесь ни при чем. Некоторые моменты настолько не укладываются в голове, что лучше воздержаться от этого предположения. Поэтому я готов ставить на полную невиновность девушку. А вот Соня наверняка знает, что ее ударил Франсуа, но не хочет ничего сказать, опасаясь скандала. По-моему, ей угрожает опасность. Лепито незачем оставлять мадам Парнак в живых, она одна знает о его преступлениях. Ну что вы об этом скажете?

— Пожалуй, я слишком растерян, чтобы составить определенное мнение. Мне надо хорошенько обдумать вашу версию. Во всяком случае, если Франсуа виновен, ему бы следовало обмозговать испанскую пословицу: «Кто ждет богатства к концу года, не дотянет и до лета».

Увидев в окно, как Франсуа Лепито возвращается домой с букетом цветов, Софи Шерминьяк подумала, что молодой человек наконец решился сделать признание, и сердце ее бешено застучало. Софи хотела выпить для храбрости капельку «Аркебюза», но, подумав, что ее ждет первый поцелуй, воздержалась. Мадам Шерминьяк уселась в свое самое красивое кресло, быстро поправила волосы и приняла позу, сочетавшую, как ей казалось, нежную покорность и чувство собственного достоинства, приличествующее владелице собственного дома.

Софи ждала напрасно. Франсуа, не останавливаясь, прошел мимо ее двери и поднялся по лестнице. Если эти цветы не для нее, то кому же они предназначены? Змея ревности обвила сердце пылкой вдовы.

Уходя из конторы, Франсуа предупредил Антуана, что плохо себя чувствует и поэтому не вернется после обеда. Чтобы скрасить ожидание, он решил навести порядок в комнате. Молодой человек расставил цветы, перелил в унаследованный от родителей хрустальный графин бутылку только что купленного портвейна и с особой нежностью разгладил складки на диван-кровати. Чем ближе подходил час свидания, тем больше он нервничал. В четверть пятого в дверь постучали, и Лепито окончательно растерялся. Почему Соня пришла на целых сорок пять минут раньше? Все надежды на успех вдруг улетучились. Прежде чем открыть дверь, Франсуа еще раз оглядел убранство комнаты — так генерал перед штурмом проводит последний смотр полков.

Это оказалась не Соня, а Мишель.

— Вы?

— Я! — И, обведя комнату изучающим взглядом, она добавила: — Ну конечно! Весь в ожидании своей Сони, не так ли?

— Зачем вы сюда пришли, Мишель?

— Во-первых, сказать, что я больше не думаю, будто это вы пытались прикончить папу.

— А, так, значит, все-таки не я?

— А во-вторых, хочу сообщить, что вы — последний мерзавец!

— Спасибо!

— И наконец, что я не позволю вам изменять мне с этой шлюхой.

— Мишель, я запрещаю вам…

— Только попробуйте мне что-нибудь запретить, и я мигом все переломаю в вашем гнездышке! Будь вы таким, как я себе представляла, вас вряд ли тянуло бы на всякие гнусности, уже давно бы схватили того, кто покушался на папу! Тогда бы он точно согласился отдать вам мою руку!

— Да не хочу я вашей руки!

— Ах подлец! — и возмущенная девушка влепила Франсуа пощечину. — Тем не менее вам придется ее взять!

— Господи боже мой! Откуда у вас эта привычка! Мне бы следовало устроить вам хорошую трепку!

— О-ля-ля! Уж это мне не грозит!

— Это почему?

— Вы же меня не любите? А бьют, я знаю, только любимых женщин!

— Ничего себе представления! Вас этому научили в монастыре?

Неожиданно гостья расплакалась и рухнула на диван. Франсуа, вне себя от досады и не отводя глаз от часов, обхватил девушку за плечи.

— Ну-ну, возьмите себя в руки и… уходите быстрей.

— Оставьте меня! Вы радуетесь моим страданиям, да? Приятно смотреть, как я плачу? Это щекочет самолюбие, верно?

— Да ничего они мне не щекочут, ваши рыдания! Эти слезы просто действуют мне на нервы, и особенно сейчас.

Мишель поднялась и с решительным видом двинулась на Лепито.

— Ну мне это надоело! Запомните хорошенько, Франсуа! Вам не удастся стать любовником Сони!

— Ах, вот вы как, ну так знайте, барышня, что если у меня возникнет такое желание, то уж у вас я разрешения спрашивать не стану!

— Барышня сумеет подпортить вам планы!

Лепито рассердился и слегка струсил, но изобразил полное презрение.

— Понятно… Решили шантажировать меня? Предупредить своего драгоценного папу, да?

— Мне никто не нужен, я сама в состоянии помешать вашим шашням! — И, резко сменив тон, Мишель торжественно проговорила: — Франсуа Лепито, если вы не откажетесь от Сони, если вы сейчас же не поклянетесь просить у отца моей руки, то через несколько минут, войдя в эту комнату, мачеха найдет здесь мой труп!

— Ваш… что? — ошалело переспросил молодой человек.

— Мой труп!

Девушка вытащила из сумки флакончик с прозрачной жидкостью и сунула его под нос строптивому возлюбленному.

— Видите этот пузырек? Там яд! Он действует не очень быстро, но достаточно надежно. Смерть наступает примерно через час. Так что я еще успею высказать вам обоим все, что у меня накипело!

— Мишель, не будьте дурочкой, отдайте мне флакон!

— Никогда! Даю вам десять секунд: либо вы на мне женитесь, либо я умру.

— Послушайте…

— Ничего не хочу слушать! Решайте, куда вы меня повезете — в мэрию или на кладбище?

Взглянув на часы, Франсуа едва не зарыдал от отчаяния.

— Раз вы настаиваете, — сдался он, — обещаю вести себя с Соней самым почтительным образом.

— Клянетесь?

— Клянусь.

Воспользовавшись тем, что торжествовавшая победу Мишель на секунду утратила бдительность, Лепито вырвал флакон у нее из рук. Девушка была так счастлива, что и не думала протестовать.

— Вы любите меня, Франсуа?

— Что за вопрос? Просто обожаю!

— Я так и знала!

— Ну а теперь, раз все уладилось, вам остается уйти.

— Вы скажете Соне, что любите меня?

— Ну разумеется! Именно для этого я ее и позвал.

— Я сейчас еду к бабушке в Лимож. Надеюсь, к моему возвращению вы успеете поговорить с папой?

— Несомненно.

— Представляю, как он обрадуется!

— Очень, он очень обрадуется…

Мишель была так довольна, что без сопротивления позволила Франсуа выпроводить ее за дверь. Девушка прислонилась к стене и немного постояла, приходя в себя.

Снедаемая ревнивым беспокойством, Софи Шерминьяк в закутке под лестницей ожидала ухода Мишель. Увидев девушку, она облегченно вздохнула. Тем не менее следовало все же потребовать у Франсуа объяснений. Считая себя невестой молодого человека, Софи видела свой долг в защите их любви от всех интриганок. Вдова на секунду заскочила в свою комнату, чтобы придать себе как можно более соблазнительный вид, и побежала выяснить, в чем дело, но у лестницы нос к носу столкнулась с Соней.

— Будьте любезны, как мне найти мсье Лепито? — самым светским тоном спросила мадам Парнак.

— Четвертый этаж, напротив, — механически отозвалась оглушенная новым ударом судьбы вдова.

— Благодарю вас.

Когда мадам Шерминьяк пришла в себя, Соня уже стучала в дверь Франсуа. Что понадобилось этой Иезавели? Ревность вдовы сменилась гневом. Уж не ошиблась ли она в маленьком Лепито? Может, он вовсе не романтичный и нежный влюбленный, каким она его себе воображала, а Дон-Жуан, задумавший пополнить ею список своих побед? Однако Софи настолько уверовала в свои мечты, что почла за благо проявить сдержанность. В конце концов эти женщины могут оказаться его родственницами. Девушка-то была в его комнате совсем недолго. И вдова решила подождать.

Пока мадам Шерминьяк переживала эту внутреннюю бурю, Франсуа млел от восторга рядом с Соней. Молодой человек пытался выразить всю свою радость от того, что любимая наконец-то с ним, в его доме, но мадам Парнак одной фразой оборвала эти нежные излияния.

— Вы знаете, я ведь только на минутку.

— На минутку?! — воскликнул Лепито таким тоном, будто его окатили ледяной водой.

— Я пришла поговорить с вами. Признаюсь, что ваш безумный поступок глубоко тронул меня как женщину. Но я никогда бы не одобрила его как супруга. Убийство мужа может только закрыть вам дорогу к моему сердцу!

— Но… но я и не собирался этого делать!

— Не лгите! Какой смысл обманывать! Я вас уже простила и обещаю хранить эту тайну.

— Но клянусь вам…

— Ладно, хватит! Я чувствую, что в конце концов разочаруюсь в вас и пожалею, что пришла.

Оба умолкли, почти враждебно глядя друг на друга. Но Франсуа так долго ждал этого момента, что был готов на все, лишь бы она не ушла.

— Ладно… если вам так хочется… не будем больше об этом… Но я ждал от нашей встречи совсем другого…

— На что же вы надеялись?

— А вы не догадываетесь?

— Да, молодчина, переходите к действиям без задержек, — рассмеялась Соня.

— Просто я вас люблю!

— Милый мальчик, вам это просто кажется… вы еще слишком молоды, Франсуа…

— Я бы хотел похитить вас, чтобы мы жили вдвоем, только вдвоем.

Горячность молодого человека позабавила, а может, и немного тронула Соню, и она опустилась на диван, на что так рассчитывал негодник Лепито.

— Ну, Франсуа, расскажите-ка же мне, куда вы собирались меня увезти?

Словно герой любовного романа, Лепито опустился на колени рядом со своей возлюбленной и взял ее за руку. Соня не возражала.

— Так куда же мы едем? — проворковала она.

— В Венесуэлу!

— Почему же именно туда?

— Потому что там орхидеи растут прямо на стенах, как у нас плющ.

— Да, это, конечно, серьезная причина.

— Вы смеетесь надо мной!

— Ничуть. Я тоже в детстве постоянно мечтала о путешествиях… Например, Мексика завораживала меня одним своим именем…

— Мы поедем и в Мексику, и в Перу, и в Чили, и в Бразилию, и…

— Хватит, хватит, малыш, я уже устала!

Лепито хотел воспользоваться этой минутной слабостью и поцеловать молодую женщину, но она проворно ускользнула.

— Ну-ну, успокойтесь, не то я рассержусь. Дайте-ка мне лучше попить!

Раздосадованный клерк поднялся.

— У меня есть портвейн…

— Да вы, как я погляжу, не промах, встречаете по всем правилам…

Желая увести разговор от опасной темы, жена нотариуса указала на принесенный ее падчерицей флакон.

— А это что за пузырек?

— Микстура.

— Вы заболели?

— Да нет же! Что за странная мысль!

— Чего здесь странного? Кто ж еще принимает микстуру?

— Да, конечно… У меня иногда немножко саднит горло… Это… это смягчающая микстура… А вы, наверное, подумали, что это что-то другое, да? Признайтесь!

— Я? Да ничего я не подумала! Почему вы вдруг так разозлились, Франсуа? У меня тоже побаливает горло, но я же не злюсь из-за этого на весь белый свет!

— Простите меня, Соня… но я так разочарован… Вы и представить себе не можете, как мне больно…

Тихий стук в дверь оборвал защитительную речь Франсуа.

— Вы ждете кого-нибудь еще? — с тревогой спросила Соня.

— Никого, кроме вас. Не волнуйтесь, кто бы это ни был, я живо отправлю его восвояси.

Лепито вышел и быстро закрыл за собой дверь. Перед ним стояла вдова Шерминьяк.

— В чем дело? Я занят!

— Вот именно, что занят! Кто эта Иезавель?

— Простите?

— Я хочу знать имя этой женщины! Зачем она сюда явилась?

— Но, мадам Шерминьяк, вы, кажется, теряете рассудок?

— О, прошу вас, не пытайтесь сбить меня с толку! Вы напоминаете мне покойного мужа — тот тоже как придет, бывало, в стельку пьян, так начнет уверять, будто это у меня в глазах двоится и что я же не стою на ногах!

— Я весьма сочувствую пережитым вами страданиям, но, умоляю, отложим этот разговор на потом.

— А если я скажу этой воровке все, что я о ней думаю?

— Довольно, мадам Шерминьяк!

— Нет, мсье Лепито, не довольно! Когда человек почти обручен, он не имеет права так себя вести!

Франсуа решил, что эта маленькая негодяйка Мишель по дороге обо всем рассказала вдове. Должно быть, когда Соня поднималась по лестнице, они обе сплетничали в квартире домовладелицы. Но в таком случае каким образом мадам Шерминьяк проведала о приходе Сони? Впрочем, решил молодой человек, с этой загадкой можно разобраться и попозже. Сейчас гораздо важнее поскорей отделаться от навязчивой вдовы, а для этого надо успокоить ее насчет своих отношений с Соней.

— Умоляю вас поверить мне, мадам Шерминьяк. Эта дама пришла ко мне по делу, и я не хотел бы, чтобы об этом узнал мой хозяин. Ему может не понравиться, что я работаю не только для его конторы. Что касается той, с кем я почти обручен, то успокойтесь, я нисколько не намерен изменить ей… Она одна занимает мое сердце!

— Вы мне клянетесь?

— Клянусь!

— Ох, Франсуа, — нежно проворковала вдова, — и когда же вы официально объявите ей о своей любви?

— Как только наберусь мужества…

— А стоит ли тянуть, Франсуа? Если ваша нежность взаимна (а я в этом нисколько не сомневаюсь), то вам мгновенно пойдут навстречу! Не понимаю, ну что вас останавливает!

Не будь у него сейчас Сони, Лепито непременно спросил бы у вдовы, не стыдно ли ей с таким упорством лезть в чужие дела. Но нужно было любой ценой избежать скандала.

— Она богата, а я беден…

— Какая разница, если она вас любит?

— Если бы я мог быть в этом уверен, — лицемерно вздохнул клерк.

— Но раз я вам это говорю, то не стоит сомневаться! — радостно произнесла вдова.

Неожиданно, так что Франсуа не успел отстраниться, она наградила его звучным поцелуем и, напевая романтическую песенку, удалилась. Лепито ошарашенно смотрел, как она прыгает через ступеньку и пляшет на каждой лестничной площадке. На мгновение ему даже показалось, что мадам Шерминьяк вот-вот оседлает перила и таким образом спустится вниз. «Да, — сказал себе молодой человек, — видимо, ближе к пятидесяти годам на некоторых овернских вдов находят этакие странные помрачения».

На вопрос Сони, кто приходил, Лепито ответил, что это якобы один его знакомый, за которого он обещал похлопотать, когда мадемуазель Мулезан или мсье Вермель уйдут на пенсию. Приятель-де хотел выяснить, не решился ли наконец кто-то из стариков уступить место.

Франсуа так разволновался, что почти без сил опустился на диван. Соня решила, что начинающего соблазнителя удручает ее холодность, и ласково погладила его по лбу.

— Ну-ну, прогоните эти мрачные мысли… Нельзя же получить все сразу… Знаете, то, что я пришла сюда, и так чудо! Ради вас я рискую своим добрым именем! Вы думаете, я бы пошла на это, если бы не испытывала симпатии к некоему Франсуа Лепито?

Клерк мгновенно пришел в себя и попытался обнять Соню, но та опять увернулась и при этом случайно уронила флакон Мишель. Франсуа подхватил его на лету и хотел снова поставить на камин, как вдруг заметил, что пузырек наполовину пуст. Молодой человек оцепенел от страха.

— Только этого не хватало! — с ужасом произнес он.

— В чем дело? — удивленно уставилась на него мадам Парнак.

— Это вы… выпили то, что… было в пузырьке?

— Пока вы отделывались от незваного гостя, у меня пересохло в горле — вот я и отхлебнула вашей микстуры. Вы ведь говорили, она смягчает горло. Мне не следовало этого делать?

— Нет, не следовало… и вы даже не догадываетесь, до какой степени не следовало! — побледневшими губами прошептал бедный влюбленный.

— Послушай, малыш, ну что за трагедия, если я отпила немного микстуры?

— К несчастью, это именно трагедия, — чуть не плача похоронным тоном проговорил он.

Соня схватила молодого человека за руку и, смеясь, потащила к дивану.

— Пойдемте, я хочу послушать, что мы стали бы делать в Венесуэле.

— О, вы знаете, Венесуэла очень далеко…

— Что это с ней случилось? Только что была рядом. Неужто она так отдалилась за эту пару минут?

— Вы даже не представляете себе, насколько… Мы вечно мечтаем о всяких путешествиях, а потом в конце концов начинаем жалеть о родном доме.

— Что это на вас нашло, Франсуа?

Не мог же он признаться мадам Парнак, что жаждет сейчас только одного: чтобы она поскорее ушла и отправилась на тот свет где угодно, но никак уж не здесь.

— Нам надо быть очень осторожными, Соня, — постарался как можно убедительнее произнести не на шутку встревоженный Франсуа. — А что, если ваш муж…

— Минуту назад вы хотели уехать со мной в Венесуэлу! Нам надо обсудить все… подробнее… Я думаю, часика нам вполне хватит, а?

— Боюсь, вам придется уйти раньше…

— Что это с вами, Франсуа? Вы что, хотите, чтобы наше первое свидание стало последним?

— О, умоляю вас, не говорите так! Не говорите так!

Соня никак не могла понять столь резкой перемены в своем воздыхателе. Он зачем-то стал показывать ей цветы, трогательно расставленные по всей комнате.

— Как вы думаете, сколько времени они еще проживут?

— Цветы? Не знаю и знать не хочу.

— Пять-шесть дней, не больше, а потом начнется угасание… С каждой минутой эта красота будет все больше вянуть… Порой спрашиваешь себя, стоит ли жить дальше…

Молодую женщину вдруг охватила смутная тревога, и она подозрительно уставилась на Лепито.

— Но цветы по крайней мере оставят в памяти воспоминание о свежести и красоте, не тронутых тлением, — продолжал молодой человек. — Умереть молодым! Не это ли лучший выбор, если мы хотим оставить живыми прекрасные воспоминания?

— Франсуа… мне что-то страшно… я чего-то боюсь…

— И вы правы, любовь моя… Послушайте, вот если бы вам сказали, что через полчаса вы умрете, разве это вас не обрадовало бы?

— Обрадовало? Да вы с ума сошли, честное слово! Я вовсе не хочу умирать!

Лепито грустно вздохнул.

— Увы, черная гостья уводит нас, не спрашивая согласия… У вас и в самом деле нет желания умереть, Соня? Я бы сохранил о вас самые нежные воспоминания, и осенью, когда желтеют и осыпаются листья, я бы ходил молиться над вашей надгробной плитой…

Беспокойство мадам Парнак мгновенно сменилось яростью. Она никак не могла понять причин омерзительной комедии, которую вдруг вздумалось разыгрывать Франсуа, и это доводило ее почти до исступления.

— Человек может, конечно, вести себя нелепо, но всему же есть предел! Прощайте! Мы больше никогда не увидимся!

— Увы! Я в этом не сомневаюсь! — простонал Лепито, провожая ее до двери.

Соня уже почти переступила порог, но неожиданно передумала.

— Ну нет! Еще никто не позволял себе так издеваться надо мной!

Она снова захлопнула дверь и, выйдя на середину комнаты, заявила:

— Я не уйду, пока вы не признаетесь, что побудило вас вести себя так глупо и мерзко? Ну говорите, я жду!

Лепито почувствовал, что это самая тяжелая минута в его жизни.

— Соня… я ничего не хотел говорить вам… но время идет… и вынуждает меня к откровенности… придется открыть ужасную истину…

Мадам Парнак задрожала от мрачного предчувствия…

— Та микстура, которую вы пили…

— Ну?

— Она… она была…

— Да что же, в самом деле?

— …отравлена…

Соня пошатнулась, это слово поразило ее.

— Отравлена… отравлена… отравлена, — лишь тупо повторяла молодая женщина, пытаясь сообразить, кому и зачем это было нужно.

— Будьте мужественны, дорогая… не пройдет и часа, как вы покинете этот мир…

— Через час?..

— Теперь даже меньше.

Жену нотариуса внезапно охватил животный страх.

— Это неправда! Неправда! — вскричала она и, опустившись на диван, горько зарыдала.

Потрясенный Франсуа обнял молодую женщину. Она прижалась к нему.

— Франсуа… маленький Франсуа… он так меня любит… но долго ли продлится эта любовь?

— До самой смерти!

Соня резко высвободилась из его объятий.

— Не так уж долго! — с горечью заметила она.

Мадам Парнак подошла к камину, взяла пузырек и долго разглядывала его. Потом дрожащим от волнения голосом спросила:

— Вы и в самом деле меня любите, Франсуа?

— Как вы можете сомневаться?

Соня протянула ему пузырек.

— Я не хочу уходить одна, Франсуа… мне страшно…

— Но… и я тоже… оч… чень боюсь… смерти…

— Значит, вы такой же, как все…

И, сделав столь грустный вывод, Соня шатаясь подошла к дивану. Клерк следил за ней глазами, полными стыда и тревоги.

— Может быть, вам… лучше вернуться домой? Подумайте, какой поднимется скандал, если вас найдут в моей комнате?

— Нечего было меня сюда заманивать!

— Если бы я только знал…

— Хам!

Франсуа сел рядом с молодой женщиной.

— Простите меня, Соня, я немного потерял голову… Поверьте, наконец, что во всей этой истории лишь одно остается истинным — моя любовь к вам… Я никогда вас не забуду — вы останетесь моей первой и последней любовью. Умоляю, поверьте мне… Я сумел бы сделать вас счастливой! Подумать только, все обратил в прах этот флакон! Он же здесь совершенно случайно!..

— Случайно… — задумчиво повторила Соня и тут же глаза ее загорелись гневом.

— И как я не подумала об этом раньше? Вы ведь знали, что я выпью этот пузырек, не правда ли?

— Я?

— Теперь мне все ясно: если бы я сама не отхлебнула вашей микстуры, то вы бы заставили меня силой!

— Вы с ума сошли!

— Согласитесь, что в подобных обстоятельствах это нетрудно!

— Но, послушайте, зачем бы я стал это делать? Зачем мне желать вашей смерти?

— Потому что это входит в вашу программу!

— В мою… что?

— В вашу программу или, если угодно, планы. Вы хотели убить меня, как недавно пытались прикончить моего мужа!

— Я?.. Прикончить… вас, вашего мужа?

— Вот именно! Ну не станете же вы отрицать, что я пришла сюда, чтобы умолять вас пощадить жизнь Альбера?

— Клянусь вам, Соня, я…

— Да перестаньте притворяться! Вы убийца, Франсуа Лепито!

— Умоляю вас, Соня, успокойтесь!

— Клянусь Богом, все это не пройдет вам даром!

Жена нотариуса встала с дивана и пошатываясь побрела к тумбочке, где стоял телефон. Франсуа с тревогой наблюдал.

— Что в-вы с-собираетесь… делать? — заикаясь пробормотал он.

— Позвонить своему мужу!

— Нет! Нет! Только не это!

— Вы за все заплатите! Говорю вам, за все! Я вспомнила: это вы тогда ударили меня в саду!

— И вы можете так чудовищно лгать?

— Вы тогда только сделали вид, будто ушли, на самом же деле тихонько подкрались сзади! Вы хотели убить меня и ударили по голове! К несчастью для вас, рана оказалась легкой. Тогда вы решили действовать по-другому и на сей раз пустили в ход яд!

— Нет, это просто безумие!

Франсуа ухватил молодую женщину за плечи.

— Соня, что вы такое говорите?

— Я вижу, вы способны расправиться даже с умирающей?

Дверь распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся мадам Шерминьяк.

— На помощь! На помощь! — закричала Соня, как только увидела ее.

— Что происходит? — остановилась несколько сбитая с толку Софи.

— Он хотел меня убить!

— Браво!

— Он отравил меня ядом… Я сейчас умру, мадам! И все из-за него…

— В добрый час!

— Да неужели до вас не доходит, что я умираю, что я убита, загублена этим чудовищем?

— Просто превосходно! Отлично! Всякие Иезавели вроде вас только сеют смуту и нарушают идиллии чистых душ! Франсуа любит и любим! И нечего было сюда соваться! Это не ваше дело!

— Ах, вот как? Так вы его сообщница?

Вдова с лучезарной улыбкой посмотрела на Лепито.

— Все зависит только от него.

Но Франсуа был сейчас совершенно не в состоянии что-либо решать. Действительность с каждой секундой становилась все кошмарнее. Что тут можно выбрать? Эти женщины доконают его! Одна, казалось бы, вот-вот умрет, о вечном должна бы думать — так нет же, жаждет навлечь на его голову все возможные беды и навсегда лишить надежд на будущее. И другая не лучше: помощница, черт ее побери, лезет не в свои дела… Эта бабы просто осатанели! Ничего с ними не сделаешь!

Словно подтверждая его мысли, Соня с яростью кинулась на вдову:

— Как я вижу, чары мсье Лепито не оставляют равнодушными перезрелых красоток!

Правнучка лесоруба, Софи Шерминьяк, не могла безнаказанно спустить насмешку, а уж тем более оскорбление. У вдовы была неплохая реакция, она мгновенно отвесила сопернице оглушительную затрещину.

— Это чтоб показать вам, моя красавица, что у перезрелой дамы еще довольно крепкие руки!

— Старая хрычовка! Тоже, видно, считает, что я зажилась на этом свете?

Соня бросилась к телефону, схватила трубку и быстро набрала домашний номер. Франсуа в последний раз попытался смягчить ее:

— Умоляю вас…

Но сил уже, видимо, не оставалось, и молодой человек прилег на диван. Софи Шерминьяк присела рядом и с материнской нежностью положила его голову себе на колени.

— Никто не посмеет вредить вам, пока я тут! — шепнула она.

Услышав, что мадам Парнак разговаривает с мужем, Франсуа в бессильном отчаянии развел руками. Что поделаешь, такова воля судьбы!

— Алло! Это ты, Альбер?.. Да, да… Где я? У Франсуа… Как у какого? Да у твоего клерка… Что я здесь делаю? Умираю!.. Ты не понимаешь? Меня это ничуть не удивляет! Франсуа Лепито только что убил меня! Ведь это он, оказывается, напал на меня тогда, ночью, у нас в саду! Бомба в машине — это тоже его работа! Я сошла с ума? Шучу? Приезжай быстрей, и ты увидишь, шучу ли я! Что? Мне придется дать тебе объяснения? Мне бы очень хотелось, но, увы… скорее всего, другие тебе все расскажут, мой зайчик… Вот-вот… Поторопись все-таки, если хочешь услышать мой последний вздох!

Соня повесила трубку и, обернувшись к мадам Шерминьяк и Франсуа, торжествующе бросила:

— Он едет!

V

Войдя в комнату, Альбер сразу бросился к прилегшей на диван жене.

— Соня! Бедная моя! Что он с тобой сделал, этот негодяй?

— Мне уже никто не поможет, Альбер, — прохрипела молодая женщина.

— Я спасу тебя, дорогая! За мной едет Периньяк.

Нотариус выпрямился и налетел на Франсуа.

— Мерзавец! Почему…

— Я… я не виноват…

— Не отпирайтесь, Франсуа, вы убийца! Я все знаю!

Мадам Шерминьяк ринулась в бой.

— Прошу вас выбирать выражения! Если бы эта… Иезавель сидела дома, она бы и сейчас была в добром здравии! Так нет же, она приперлась совращать ребенка — вот и получила по заслугам!

Удивленный неожиданным нападением, нотариус повернулся к Франсуа.

— Это еще что?

Софи, возмутившись, что ее сочли неодушевленным предметом, накинулась на мэтра Альбера.

— Да вы, я вижу, забыли, где находитесь? Так я напомню вам! Я — вдова Шерминьяк, урожденная Софи Шальмазель, владелица этого дома! Извольте немедленно выйти вон!

— Не вам мне приказывать! Уйду, когда сочту нужным!

— Ах, вот как! Значит, если вашей похотливой супруге вздумалось преследовать беззащитного молодого человека… даже у него дома, то вы считаете себя вправе вламываться сюда? Что вы здесь ищете? Уж не деньги ли?

— О! За такие слова, мадам, вам придется отвечать по суду!

Софи разразилась недобрым смехом.

— И вы сможете объяснить судьям, что ваша законная половина забыла у моего постояльца?

Пораженный этим замечанием, мэтр Альбер вернулся к жене.

— По крайней мере в одном эта мегера права, Соня. Зачем вы здесь? Согласитесь, что добродетельной супруге не пристало глотать яд на квартире холостяка?

— Тебя ничто не изменит, Альбер, — с горечью простонала умирающая. — Ты всегда будешь видеть только внешнюю сторону… Думай теперь все, что тебе угодно, но дай мне спокойно умереть!

— Однако…

На сей раз вдова Шерминьяк поддержала соперницу.

— Верно, отвяжитесь от нее! А я тем временем позвоню в полицию. Пусть они мне скажут, по какому праву совершенно посторонние люди являются в мой дом умирать!

Софи сняла трубку, и в это время вбежал перепуганный доктор Периньяк. Волнение, однако, не помешало ему действовать хладнокровно. Выяснив, что произошло, он сунул пузырек в карман и сказал, что немедленно отвезет мадам Парнак к себе в клинику. Там больной сделают промывание желудка, а в лаборатории исследуют содержимое флакона. Таким образом, выяснится, что там за яд.

Выходя из комнаты, нотариус обернулся к Франсуа.

— Молите Небо, чтобы она выжила, иначе… Думаю, излишним будет говорить, что я больше не желаю видеть вас в конторе. Ремуйе принесет вам заработанные деньги, а вы напишете расписку.

Оставшись вдвоем с мадам Шерминьяк, Лепито в полном отчаянии стал жаловаться на горькую судьбу?

— Господи! За что мне такое? Ну почему она думает, будто это я ударил ее в саду, а теперь еще и отравил? Как она может это думать про меня… Нет, эта женщина безумна, совершенно безумна!

— Интриганка! Хочет привлечь к себе внимание, не больше! — толковала на свой лад вдова.

— Привлечь к себе внимание самоубийством?

— А почему бы нет?

— Но ведь она, наверное, умрет?

— Такова жизнь…

— …А я теперь вот потерял работу!

— Не волнуйтесь, Франсуа… Нечего тужить, пока есть я!

И вдова уже хотела приступить к самым нежным признаниям, как в дверь с величайшей деликатностью постучали. Войдя, инспектор Лакоссад сразу принялся за Лепито.

— Я, конечно, знаю утверждение наших соседей, немцев, что «здравый смысл у молодых людей — все равно что весенний лед», но, право же, Лепито, последнее время вы заставляете нас слишком много заниматься своей особой! Почему вы звонили в полицию, мадам?

Софи Шерминьяк, обрадовавшись неожиданному слушателю, со многими подробностями и отступлениями изложила свою сугубо личную версию происшедшего; как ни странно, но инспектор все же кое-что понял.

— Значит, так… Мадам Парнак пришла в гости к мсье Лепито, и этот последний отравил ее. У несчастной все же хватило сил позвонить мужу, а тот, в свою очередь, вызвал доктора Периньяка, который сейчас отхаживает мадам Парнак у себя в клинике. Я правильно изложил суть дела?

— Почти… — отозвался Франсуа. — Только это не я напоил ядом мадам Парнак, она выпила его по собственному почину.

— Зная, что это яд?

— Нет… я сказал, что это микстура от горла…

— А у мадам Парнак болело горло?

— Да…

— Плохо… очень плохо!

— Клянусь вам, я никак не предполагал, что она возьмет флакон!

— В таком случае, почему вы не помешали?

— Потому что она отхлебнула этого чертового снадобья, пока я разговаривал с мадам Шерминьяк на лестничной площадке.

— А что там был за яд?

— Понятия не имею.

— В самом деле?

— Мне его принесли всего за несколько минут до этого.

— Значит, вы его заказывали?

— Нет.

— Странный подарок, вы не находите?

— Я забрал пузырек у одного человека, который собирался покончить с собой.

— Здесь?

— Да.

Немного помолчав, Лакоссад заметил:

— Как нарочно, припомнилась одна мысль Дидро: «Недоверчивость бывает пороком глупца, а доверчивость — недостатком умного человека…» Тем хуже! Я согласен прослыть дураком, но уж слишком ваш рассказ неправдоподобен. Мсье Лепито, я попрошу вас следовать за мной в комиссариат.

Вдова вскочила.

— Вы не имеете права тащить его в участок как какого-то злоумышленника!

— Да нет, что вы, пока мсье Лепито просто подозреваемый.

— Но вы не имеете права!

— Вы так думаете? Идемте, Лепито.

— Я готов, инспектор.

Софи вцепилась в молодого человека.

— Нет-нет! Не ходите! Этот человек вас ненавидит! Он служит вашим врагам!

Когда Франсуа вышел, Лакоссад шепнул мадам Шерминьяк:

— Я не стану сердиться на вас за эти глупые и обидные слова, ибо еще Демокрит писал: «Подобно тому как облака скрывают солнце, страсть помрачает человеческий разум».

Набивая трубку, комиссар Шаллан признался своему подчиненному:

— Эта семейка Парнак начинает здорово действовать мне на нервы: сомнительное самоубийство, непонятное нападение, покушение без всякой видимой причины и в довершение всего — совершенно бредовая попытка отравления. Это уже слишком. Вы не находите?

— Да, вне всякого сомнения, вы правы.

— И больше всего в этой истории раздражает полная бессмысленность всех этих действий.

— Да, комиссар, полная… Разве что нам удастся все же найти логику, которая движет этой, на первый взгляд более чем странной, чередой событий.

— Возможно! Но черт меня побери, если я вижу хоть какую-то связь между настоящим или мнимым самоубийством мсье Дезире и попыткой пылкого воздыхателя отравить Соню Парнак!

— Или тем, кто лишь притворяется воздыхателем. Как говорят в Будапеште, «торговец ядом рисует на вывеске цветы».

— Теперь уже вы обернулись против Лепито, а?

— Сейчас я не вижу другого объяснения.

— Ну-ка выкладывайте, что у вас на уме!

— Предположим, Франсуа Лепито прикидывается порядочным человеком, но на самом деле это не имеющий ни крупицы совести честолюбец. Нужны доказательства? Пожалуйста, кто б иной сумел одновременно тронуть сердце дочери хозяина, очаровать домовладелицу и при этом осаждать еще Соню Парнак?

— А вдруг по каким-то непонятным для нас причинам этот молодой человек просто-напросто неотразим?

— Почему в таком случае он не разуверит вдову Шерминьяк? Почему не скажет правды Мишель Парнак? Зачем увивается за Соней?

— Не исключено, что просто ради забавы. Конечно, это довольно цинично, но такие вещи стары как мир.

— Цинизм, доходящий до покушения на жизнь?..

— Так-так, интересный поворот, продолжайте.

— Итак (естественно, это только предположение), наш Лепито, если можно так выразиться, хладнокровный соблазнитель. В таком случае он никогда не теряет голову и никакая страсть не нарушает его расчетов. Оставим в стороне нежные чувства, которые питает к Лепито домовладелица, хотя это наверняка приносит ему кое-какие материальные выгоды… Зато я уверен, что крошка Мишель очень и очень нравится молодому человеку. Она молода, свежа, недурна собой и, скорее всего, получит немалое приданое. Наш Лепито собаку съел в искусстве обольщения, а потому делает вид, будто девушка ему безразлична. И чем больше он изображает равнодушие, тем больше влюбляется Мишель. Она не может допустить, что ею, богатой наследницей, пренебрегает какой-то нищий клерк. Может быть, Лепито ухаживает за мачехой как раз для того, чтобы вызвать ревность у ее падчерицы? Но вообще-то я склонен считать, что наш честолюбец хочет получить все сразу, и немедленно. Ему известно, что мсье Дезире завещал все имущество брату. Он знает и то, что мсье Альбер все оставит жене и дочери. Нетрудно предположить, что после смерти одной из женщин другая станет единственной наследницей состояния Парнаков. Стало быть, задача Лепито проста: сделать так, чтобы в живых осталась одна Мишель, которая его любит и ни о чем не мечтает, кроме как выйти за него замуж. Ну, остальное, как говорится, дело техники. Помните, как все началось? Вначале произошла ссора между мсье Дезире и Лепито, потом, через несколько часов смерть старика. По-видимому, Парнак-старший вывел предприимчивого клерка на чистую воду, и Франсуа вынужден был в целях самозащиты убить «Мсье Старшего». Затем он пытался прикончить Соню, назначив ей свидание в ночном саду, подсунул взрывчатку в машину мсье Альбера. Но тут у него произошли две осечки подряд. В темноте он не заметил, что в тот вечер на Соне был пышный шиньон, значительно смягчивший удар. Не знал он и о том, что нотариус выедет несколько раньше против прежнего. И наконец, Франсуа совершает повторную попытку отправить Соню на тот свет: под видом микстуры он подсовывает несчастной женщине яд. Такова, на мой взгляд, логика событий, если я прав, конечно. Вот так вот, а вы еще сетовали на их бессвязность, господин комиссар. В сущности все это лишь подтверждает замечание Эсхила: «Из нарушения меры произрастает безумие, а жатву приходится пожинать слезами».

— Дорогой мой Лакоссад, вы всегда призываете на помощь столь великие авторитеты, что с вами почти невозможно спорить. Из ваших логических построений я могу вынести по крайней мере одну, но глубокую мысль: все эти несчастья отнюдь не случайны. За каждым из них стоит чья-то злая воля, наметившая вполне определенный план, осуществлению которого могли частично помешать лишь непредвиденные обстоятельства: шиньон на затылке Сони Парнак или решение нотариуса выехать из дому раньше, чем обычно. Я согласен с вами, главный побудительный мотив убийцы — деньги. Вместе с тем я отнюдь не испытываю вашей уверенности в том, что касается личности преступника. Во-первых, Лепито до сих пор не привлекал нашего внимания и ни разу ни в чем не проявил какого-то особого честолюбия. Так что все, что вы поставили ему в вину, можно толковать совершенно иначе. А что, если Франсуа любит Соню Парнак больше, чем Мишель со всем ее приданым? Ведь неопытные молодые люди довольно часто влюбляются в красивых и зрелых женщин! На домовладелицу вообще не стоит обращать внимания. Она напоминает мне мадам Потифар, готовую проглотить бедняжку Иосифа. А вдруг убийца, зная о страсти Лепито к Соне, решил воспользоваться этим, чтобы свалить на молодого человека собственные преступления? Услышав о ссоре между Франсуа и «Мсье Старшим», он решил, что это прекрасная возможность избавиться от старика. Скандала он не хотел, поскольку это могло бы насторожить будущие жертвы, предпочел сымитировать самоубийство, отлично понимая, что, если полиция заподозрит неладное, расплачиваться придется Лепито. И вы действительно сочли его виновным, Лакоссад. А кроме того, мой дорогой Ансельм, позвольте заметить, что Соня Парнак наверняка отправилась к клерку своего мужа вовсе не для того, чтобы потолковать о Кодексе. Ну как, убедительно? Вот так вот, дорогой! Между нами говоря, ваша версия страдает довольно крупным изъяном.

— В чем же?

— В основном, дружище Лакоссад! Вы приписываете Франсуа Лепито какое-то совершенно дьявольское коварство, и если ваши предположения верны, то он хитер как змей. Но тогда чем вы объясните, что он как последний дурак отравил Соню у себя дома? Действуя таким образом, он выдал себя с головой мужу, потерял работу и утратил всякую надежду жениться на Мишель!

— Да… вы правы, получается ужасная чепуха. Но если не он, то кто же?

— Давайте честно признаем, что не имеем об этом ни малейшего представления.

— И что в таком случае нам делать с Лепито?

— Допрошу его, как полагается, а потом подождем, не подаст ли Соня Парнак жалобу, хотя, по правде сказать, меня бы это очень удивило. Не думаю, чтобы он просидел тут больше чем до завтрашнего утра. А теперь приведите-ка мне этого молодого человека, за чье сердце, на его беду, сражается так много дам.

Франсуа больше походил на мальчишку, пойманного с поличным за кражей варенья, чем на матерого преступника. Глядя, как молодой человек смущенно переминается с ноги на ногу, не зная, куда деть руки, Шаллан вдруг подумал, что он отчаянно напоминает пингвина. Лакоссад усадил Франсуа напротив комиссара и тоже остался в комнате.

— Вы причиняете нам слишком много хлопот, мсье Лепито, а мы, полицейские, не особенно любим возмутителей покоя, — сказал Шаллан.

— Поверьте, господин комиссар, я…

— Не перебивайте. Так вот, пока вам не предъявлено никаких официальных обвинений и я не собираюсь держать вас под арестом. Сейчас вы просто свидетель, от которого я надеюсь получить кое-какие разъяснения насчет того, что творится у Парнаков. А поэтому вам придется ответить на все мои вопросы.

— С удовольствием, господин комиссар.

— Превосходно. С вашей внепрофессиональной деятельностью, мсье Лепито, тесно связаны три женских имени. Прошу вас, проясните наше недоумение и признайтесь, в которую из них вы влюблены на самом деле?

— Вы никому не скажете, господин комиссар?

— Все останется между нами, если судопроизводство не потребует обратного.

— В Соню Парнак…

— Вот как? А что же тогда с Мишель Парнак?

— Ее я тоже очень люблю, но совсем по-другому. Это всего-навсего дружеское чувство. Мишель сама во что бы то ни стало хочет, чтобы я на ней женился… Но, сами понимаете, отец ни за что на это не согласится. Впрочем, отказ меня не огорчил бы, поскольку я люблю другую.

— А Софи Шерминьяк?

Франсуа вытаращил глаза.

— Что?!

— Разве вы не ухаживаете за своей домовладелицей?

— Вы что, ни разу ее не видели?

— Однако вдова убеждена, будто вы умираете от любви к ней и только никак не решитесь признаться, — вступил в разговор Лакоссад.

— Ну и ну…

— Что вы об этом думаете, Ансельм? — осведомился Шаллан.

— Пожалуй, тут мсье Лепито вполне искренен. В надежде немного скрасить свое существование вдова приняла желаемое за действительное. Кстати, это напоминает мне высказывание Шамфора: «Воображение, порождающее иллюзии, подобно розовому кусту, цветущему круглый год».

— Допустим, вы сказали нам правду, мсье Лепито. Но вы же не станете отрицать, что всего за несколько часов до смерти мсье Дезире между вами произошла бурная ссора?

— Это верно.

— Из-за чего вы не поладили?

— Мсье Дезире узнал о моей любви к мадам Парнак.

— Каким образом?

— Старик нашел одно, а может и несколько писем, которые я писал его невестке.

— А эта дама отвечала вам взаимностью?

— Я так думал.

— Но теперь считаете иначе?

— Да.

— Однако у вас было ночное свидание в саду?

— Я сам просил о нем, чтобы рассказать о своей ссоре с ее деверем. «Мсье Старший» ненавидел Соню.

— Скажите, мсье Лепито, что вас толкнуло на преступление — оскорбленная любовь, ревность? Почему вы пытались отравить мадам Парнак?

— Это не я!

— Но кто же тогда?

— Она отравилась сама!

И Франсуа снова рассказал, как все это случилось, не упоминая, однако, имени Мишель.

— Но если у вас не было преступных замыслов против мадам Парнак, зачем вы сказали ей, будто это микстура?

— Я ляпнул первое, что пришло в голову.

— Самое досадное, что вы назвали яд микстурой от горла, в то время как у мадам Парнак и в самом деле болело горло.

— Тогда я об этом не знал!

— Не очень-то удобоваримая история, мсье Лепито… Назовите имя человека, который принес вас пузырек.

— Не могу.

— Почему?

— Это было бы постыдно.

— Еще постыднее — оказаться на скамье подсудимых по обвинению в убийстве. А именно это может с вами случиться, если будете так себя вести.

— Господин комиссар, бывают низости, на которые порядочный мужчина не пойдет даже ради собственного спасения!

— Прелестно! Понадеемся, что это благородное убеждение утешит вас, если дело обернется совсем скверно. Пока мы не получим известий из клиники, мсье Лепито, вы останетесь здесь. Уведите его, Лакоссад, и оставьте у себя в кабинете. Я уверен, что у мсье Лепито хватит ума не пытаться сбежать.

— А знаете, старина, — проговорил комиссар, когда Лакоссад вернулся, — сдается мне, молодой человек говорит правду. Ну и путаница! Все, за исключением мсье Дезире, были уверены, что он ухаживает за богатой наследницей, а на самом деле клерк вздыхал по хозяйке дома!.. Кто знает, быть может, именно проницательность стоила Парнаку-старшему жизни… Но я бы очень хотел знать имя того или той, кто принес Лепито пузырек с ядом…

— Вы и в самом деле верите его рассказу?

— Да.

— Почему же?

— Интуитивно. Или вы отрицаете интуицию?

— Ничуть! Вот, например, в «Тысяче и одной ночи» я прочитал, что «слепец обходит ров, в то время как зрячий туда падает».

Вошел мэтр Парнак.

— Моя жена спасена! — сразу воскликнул он.

Комиссар и инспектор тепло поздравили нотариуса с доброй вестью.

— Я знаю, господа, что должен был бы плясать от радости, ибо, хоть нынче это и вышло из моды, очень люблю свою жену. Однако обстоятельства, которые едва не кончились трагически, не дают мне покоя. Я не могу поверить, что Соня изменяла мне с этим молодым человеком… ведь я пригрел его в своем доме… Нет, будь это так, я бы, наверное, покончил с собой.

— Вы рассуждаете как романтик, мэтр, уж простите, если я вас обидел.

— От великого до смешного… Утратив веру в Сонину порядочность, я бы не смог больше жизнь…

— Странно слышать такие вещи от человека ваших лет.

— Может быть… но уж такой я уродился. Все были против нашего союза, и я бы не хотел смотреть, как они торжествуют победу. А кроме того, мне невыносимо думать, что моя жена могла войти в соглашение с человеком, пытавшимся убить меня…

— Вы имеете в виду Франсуа Лепито?

— А кого же еще, черт возьми!

— В таком случае, зачем ему понадобилось убивать вашего брата, а потом дважды покушаться на мадам Парнак?

— Понятия не имею.

— Я лично почти уверен в невиновности молодого человека.

— Тогда зачем к нему понесло мою жену и откуда у Лепито взялся яд?

— Боюсь, вы смешиваете две совершенно разные вещи, мэтр: с одной стороны, убийство вашего брата и серию неудачных покушений на вашу супругу и на вас, а с другой — отношения мадам Парнак и Франсуа Лепито. Что об этом говорит ваша супруга?

— Признает, что Франсуа по уши влюблен в нее… Заподозрив, что Лепито покушался на мою жизнь из ревности, она пошла его урезонивать.

— А насчет яда?

— Говорит, что и вправду сама его выпила, но лишь после того, как ее уверили, будто это микстура от горла.

— Она проглотила яд в присутствии Лепито?

— Нет.

— Вот видите!

— Да, конечно. Но ведь он же соврал, будто это микстура! Если у Лепито были честные намерения, почему он не сказал, что в пузырьке яд?

— Должен признать, тут кое-что есть…

— Что ж, поймите меня правильно, комиссар, я человек мягкий, но если будет доказано, что этот молодой человек пытался убить и меня и мою жену, я его уничтожу! — И совсем тихо он добавил: — А коли выяснится, что между ними что-то было, я наложу на себя руки.

— Прежде чем употребить крайние меры, давайте подождем заключения доктора Периньяка. Да, забыл у вас спросить, собираетесь ли вы подавать жалобу на Франсуа Лепито?

— Не хочу ничего решать, пока не получу твердое доказательство его виновности.

— А мадам Парнак?

— Она поступит так, как я прикажу. Больше всего мне бы хотелось избежать огласки. А теперь, господа, я возвращаюсь дежурить у постели жены. Я во что бы то ни стало хочу узнать правду.

Лакоссад, по обыкновению, подвел итог беседы.

— Осторожнее, мэтр… Желание любой ценой докопаться до истины погубило многих… Всегда надо помнить совет Пиндара: «Показав лицо, правда отнюдь не всегда выигрывает».

— У меня есть заботы поважнее, чем размышлять над высказываниями Пиндара, инспектор!

— Позвольте заметить, мэтр, это очень грустно!

После чего нотариус удалился в клинику доктора Периньяка.

— Кто бы мог подумать, — заметил Шаллан, — что у представителя сутяжного сословия столь нежная душа!

— Страсти не вяжутся со здравым смыслом…

— Однако нам нужен кто-то, способный мыслить логически. У меня есть предчувствие, Ансельм, что, разгадав тайну пузырька с ядом, мы бы очень продвинулись к конечной цели. Почему в комнате Лепито оказался яд? Откуда он его взял? И если молодой человек сказал правду, то кто и с какой целью принес пузырек? Ведь в конце концов подобные подарки не делают без соответствующей просьбы!

Появление доктора Периньяка прервало едва начавшийся разговор. Впрочем, было заранее ясно, что пока обсуждать тему яда бессмысленно — все равно не на чем построить хотя бы мало-мальски устойчивую конструкцию. Но и рассказ врача разочаровал полицейских — они ожидали гораздо большего.

— Ну, доктор, судя по тому, что сообщил нам мсье Парнак, дело обошлось легким испугом?

— Позвольте не согласиться с вами, комиссар. Даже если попытка отравления сорвалась, она все же остается преступлением.

— Разумеется. Но в этом-то и весь вопрос! Была ли в самом деле попытка отравления!

— По-моему, факты…

— То-то и оно, что факты ровно ничего не доказывают, во всяком случае, твердой уверенности у нас нет. Ваша больная сама признает, что никто не заставлял ее пить из пузырька.

— Вы играете в слова! Представьте себе, что вы налили мне яду, сказав, что это портвейн, а потом вышли из комнаты. Сам ли я выпью отраву, или вы мне ее поднесете — в любом случае это будет убийство, и притом умышленное. Разве не так?

— Конечно, но, насколько я знаю, Лепито вовсе не предлагал мадам Парнак отведать микстуры! Разве он знал, что у жены нотариуса болит горло?

— Честное слово, понятия не имею… Наверное, нет.

— Тогда вам придется согласиться, что вряд ли Лепито приготовил яд специально для мадам Парнак. Скорее, можно было предположить, что ей вовсе не захочется пить микстуру. А кстати, что там был за яд?

— Дигиталин. Мадам Парнак спасло лишь своевременное промывание желудка — мучительное и очень эффективное средство.

— А где яд?

— Я оставил его в клинике.

— Вам следовало принести пузырек сюда.

— Пожалуйста, за ним можно послать. Насколько я понимаю, вы не уверены в виновности этого Лепито?

— Нет, не уверен.

— А как же нападение на мадам Парнак в саду? Или, по-вашему, она сама разбила себе голову?

— Естественно, нет.

— Так вот, я считаю, что Лепито виноват в обоих преступлениях!

— Что же его к этому побудило?

— Ревность! Он влюблен в мадам Парнак, но та не хотела нарушить супружеский долг. Вот Лепито и мстил ей за равнодушие!

— Значит, взорвать мэтра Парнака пытался тоже он?

— По-моему, это очевидно.

— Допустим, вы правы, доктор. Попытки убить мсье и мадам Парнак таким образом объясняются, но как быть с убийством мсье Дезире?

— С убийством м…

— Да-да, мсье Дезире.

— Но он же покончил с собой!

— Боюсь, что убийца обвел вас вокруг пальца, доктор.

— Невозможно! Послушайте, я бы непременно заметил обман!

Из угла донесся голос Лакоссада:

— Я как-то читал у Диогена Лаэртского, что «настоящее не надежнее вероятного».

— А если бы мы получили неопровержимое доказательство, что мсье Дезире убили, вы бы по-прежнему думали, что виновный — Лепито?

Доктор Периньяк совершенно растерялся. Впрочем, он и не пытался скрыть замешательство.

— Ну вот, а мне-то казалось, что все ясно, как божий день! И вдруг теперь, после того что вы сказали, я чувствую, что, кажется, вел себя как полный идиот!

— Не стоит преувеличивать, доктор!

— Да-да, надо же было так дать маху! Просто в себя не могу прийти… Ну что ж, господа, забудьте все, что я тут болтал, и мои неосторожные обвинения… А мне пора возвращаться в клинику — время вечернего обхода больных… До свидания, господа… Разумеется, я остаюсь в вашем полном распоряжении.

— Спасибо, доктор.

Периньяк вышел далеко не с тем горделивым видом, с каким недавно появился в кабинете. Оба полицейских пришли к выводу, что врач тяжело переживает то, что ему кажется поражением, серьезной профессиональной ошибкой. Ничто не могло бы уязвить его сильнее. Люди, подобные Периньяку, мучительнее всего воспринимают раны, нанесенные их самолюбию. Сейчас он, должно быть, с ужасом воображает, как весь Орийак будет потешаться над доктором, выдавшим свидетельство о смерти убитому. Подобная история способна нанести жесточайший удар его карьере. В провинции не так легко прощают ошибки, как в Париже.

— А что теперь, патрон?

— Пойдем по домам и постараемся уснуть пораньше, в надежде, что никакие новые события на нарушат наш покой.

— Нет, я имел в виду дело Парнак.

— Подождем. Терпение в нашей работе — главное, старина. Да-да, ждать и еще вовремя оказываться там, где хоть на миг проскользнет какая-нибудь мелочь, позволяющая опознать убийцу. Кроме того, мы должны держать в руках нервы и подавлять внезапные побуждения. Мне не меньше вашего хочется пойти в дом этого почтенного семейства и перевернуть там все вверх дном, но к чему это приведет? Разве что обоих погонят с работы… Меж тем мне очень нравится в Орийаке… А вам?

— Мне тоже…

— В таком случае…

Однако обоим полицейским так и не удалось сегодня пораньше вернуться к желанному уюту домашнего очага. Только они собрались уходить, как в кабинет, подобно ожившей статуе оскорбленной справедливости, вплыла вдова Шерминьяк. Ради такого случая она облачилась в черное платье (отчего лицо казалось еще более желтым, чем обычно) и огромную шляпу из рисовой соломки, украшенную перьями.

— Господа, — торжественно заявила она с порога, — я пришла к вам требовать справедливости!

Шаллан и Лакоссад посмотрели друг на друга и вздохнули, понимая, что им предстоит. Комиссар предложил Софи сесть, и та опустилась на стул с достоинством, приличествующим особе, привыкшей черпать в прекрасном воспитании и развитом нравственном чувстве силы, необходимые для борьбы с грубой прозой жизни.

— Чем могу вам служить, мадам Шерминьяк?

— Освободите Франсуа Лепито!

— Поскольку никто не подал жалобу, обвиняя мсье Лепито в покушении на убийство, он будет свободен не позднее завтрашнего утра.

— Это уже слишком! Мальчик невинен как агнец!

— Откуда вы знаете?

— Я знаю его лучше, чем вы! Бедный ребенок не способен совершить преступление.

— Мадам, — заметил Лакоссад, — еще Расин говорил: «К преступлению, как и к добродетели, идут постепенно». Вполне возможно, что Франсуа, если он виновен, всего лишь дебютант… Но это вовсе не тот случай, когда полиция должна закрывать глаза.

— Никто и не требует, чтобы вы закрывали глаза, — уверенно поставила его на место вдова Шерминьяк. — Напротив, откройте их пошире, и вы увидите, что Франсуа нисколько не похож на преступника! А кстати, господин комиссар, Иезавель умерла?

— Простите?

— Пала ли Иезавель, как того заслуживала ее, черная душа, под действием так называемого яда?

— А, вы имеете в виду мадам Парнак?.. Нет, она спасена.

— Тем хуже!

— Если Лепито вам действительно дорог, вам следовало бы поблагодарить Небо, что его жертва не скончалась!

— Благодарить Небо? Ничего себе! Да эта женщина — чудовище, господин комиссар! Она преследует молодых людей даже дома. Бесстыдница! Если хотите знать мое мнение, она сама все это подстроила!

— Что подстроила?

— Не знаю… ну, все это…

Ненадолго в кабинете воцарилась тишина.

— Мадам Шерминьяк, — холодно осведомился Шаллан, — будьте любезны сообщить мне, по каким причинам вы с таким рвением защищаете Лепито?

Софи слегка покраснела.

— Господин комиссар, — смущенно проговорила она, — мы с Франсуа любим друг друга…

— Вот как?

— О, я давным-давно обо всем догадалась… Знаки внимания, недвусмысленные намеки, взгляды… Тут женщину почти невозможно обмануть… Я долго колебалась, не решаясь ответить на его страсть, вы сами понимаете почему, господин комиссар… Но в конце концов у любви свои законы, и общественные представления над ними не властны. Я решила выйти замуж за Франсуа Лепито, как только бы его отпустите. Познав горечь темницы, он заслуживает истинного счастья!

— Лепито просил вашей руки?

— Он не осмеливается, бедняжка. Но поскольку я все-таки немного старше, то, пожалуй, могу себе позволить нарушить правила и сделать первый шаг. Вы согласны со мной?

— Без сомнения. Но выразил ли он свою нежность к вам достаточно ясно?

Вдова слегка смутилась.

— Нет. Франсуа так робок… и не позволяет себе ничего, кроме намеков…

— А может, вы заблуждаетесь?

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что все мы бываем склонны принимать желаемое за действительное. На вашем месте, мадам Шерминьяк, я бы хорошенько подумал, прежде чем решиться на столь деликатное объяснение. А кстати, кроме мадам Парнак, к Лепито никто не приходил в гости?

— Да какая-то взбалмошная девица.

— Вы не могли бы мне ее описать?

Вдова выполнила просьбу, и полицейские понимающе переглянулись.

— Благодарю вас, мадам вы нам очень помогли. А теперь прошу прощения, но нам с инспектором еще предстоит большая работа.

Софи Шерминьяк сурово посмотрела на комиссара.

— Я вижу, вы уже стали на сторону Иезавели, потому что она могущественна и несправедливо вознесена, но будьте осторожны, господин комиссар, безвинно пролитая кровь падет на вашу голову, а Бог за все потребует ответа!

И вдова, даже не удостоив полицейских взглядом, гордо удалилась. Шаллан весело подмигнул Лакоссаду.

— Это, наверное, самая живописная часть истории. Старая лошадь совсем потеряла рассудок.

— Каждый из нас немного безумен, — нравоучительно заметил Лакоссад, — просто некоторым удается это скрывать.

— Слушайте, Ансельм, сдается мне, что юная гостья Лепито подозрительно смахивает на Мишель Парнак. Как вы думаете?

— Наверняка она.

— Значит, это Мишель принесла яд.

— С какой целью?

— Тут либо ревность, либо корысть. Она хотела избавиться или от соперницы, или от сонаследницы.

— Но тогда Франсуа — или сообщник, или жертва.

— Вот именно.

Телефонный звонок прозвучал заключительным аккордом этой интересный беседы. Шаллан снял трубку.

— Комиссар Шаллан слушает… А? Что-нибудь новенькое, доктор? Что?! Мы немедленно выезжаем!

Повесив трубку, комиссар повернулся к Лакоссаду.

— Только этого не хватало! — воскликнул он. — Мэтр Парнак отравился у постели своей жены. Он мертв.

Убитый горем, доктор Периньяк принял полицейских у себя в кабинете и рассказал им, что совершил страшную ошибку. Произошло это только потому, что он никогда не умел отказать женщине. Соня умолила врача оставить ей пузырек с ядом, чтобы она могла показать орудие преступления мужу и убедить его в вероломстве клерка. И вот, когда Периньяк вместе со старшей медсестрой находился у одной из больных, они услышали душераздирающий вопль. Помчавшись в палату мадам Парнак, они обнаружили на полу тело нотариуса, а его жена билась в истерике.

Оставив снедаемого угрызениями совести врача размышлять о последствиях, которые сулила ему допущенная слабость, полицейские отправились в комнату мадам Парнак. Та встретила их жалкой улыбкой.

— Похоже, господин комиссар, мы с вами уже никогда не расстанемся.

— Зато мэтр Парнак, судя по всему, покинул нас навсегда, — сухо заметил Шаллан. — Так что же произошло, мадам?

— Это я во всем виновата, — задыхаясь от слез, простонала Соня. — Что за дурацкая мысль пришла мне в голову? Зачем я выпросила у Периньяка флакон с ядом? И какого черта этот идиот согласился?

— Для чего вам был нужен яд?

— Я хотела доказать мужу, что не лгу и что этот Франсуа, которому он так доверял, на самом деле мерзавец! А потом… я хотела разжалобить мужа… думала, этот флакон будет для него своего рода символом моих страданий и смертельной опасности… Знаете, комиссар, мы, женщины, иногда любим, чтобы с нами обращались как с детьми… Вот только…

И она снова разрыдалась, не в силах справиться с горем.

— Я понимаю вас, мадам… Все мы глубоко скорбим о потере, которую понесли в лице вашего почтенного супруга… Но, как бы это ни было мучительно, вам придется продолжить рассказ… Мужайтесь, мадам!

— Благодарю вас, комиссар. Вы очень добры… Так вот, вопреки моим надеждам, Альбер поддался дурным подозрениям… Он потребовал, чтобы я сказала, зачем пошла в гости к этому молодому человеку… Я немного запуталась в рассказе, и муж понял, что той ночью в саду, когда меня ударили, я тоже виделась с Лепито. Альбер ужасно рассердился. Таким я его никогда не видела. Он был так страшно разгневан, что говорил почти шепотом… Как он ругал меня, господин комиссар! Вы и представить себе не можете, какие оскорбления он бросал мне в лицо! Я тщетно пыталась объяснить, что этот Франсуа со своей детской любовью, скорее, умилял меня, чем будил ответные чувства, и что на ночное свидание я согласилась исключительно ради того, чтобы избежать какой-нибудь безумной выходки с его стороны. Альбер так и не захотел понять главного. Только потому, что я не сомневалась в виновности Лепито, я и пришла уговорить его перестать покушаться на жизнь моего мужа… Впрочем, именно из-за этого изверг и хотел убить меня! Он понял, что мне все известно…

— Лепито сам сказал вам об этом?

— Нет, но как иначе объяснить преступление? Ведь я никогда не причиняла ему ни малейшего зла…

— И что же ваш муж?

— Это было чудовищно, господин комиссар! Он сказал, что самоубийство брата уже и так запятнало его имя и что неверность жены, которую теперь не удастся скрыть, завершила бесчестье. И потому он решил умереть. Альбер схватил флакон, и прежде чем я успела хоть как-то помешать, поднес его к губам и рухнул мертвым.

Соня, рыдая, зарылась в подушки.

— Пойдемте, Лакоссад, дадим мадам Парнак возможность успокоиться.

И тут Ансельм задал совершенно неуместный вопрос?

— Вы уже пили кофе, мадам Парнак?

— Да, чашка еще стоит на тумбочке.

Шаллан подумал, что его подчиненный, кажется, тоже начинает потихоньку терять разум.

Вернувшись в кабинет Периньяка, комиссар пересказал все, что услышал от мадам Парнак.

— Я уже в курсе, — устало подтвердил врач, — она говорила мне то же самое.

— Я не понимаю лишь одного, доктор. Каким образом один и тот же яд убил мэтра Парнака на месте, в то время как его супруга почти час не испытывала ни малейших признаков отравления и в конце концов отделалась легким испугом?

— Я думаю, что в первую очередь это связано с количеством. Мадам Парнак, скорее всего, проглотила гораздо меньше яда, чем ей кажется. Вероятно, флакон был не полон. А кроме того, нельзя не учитывать состояние здоровья нотариуса… у него было очень слабое сердце… То, что у одного вызвало лишь сильный спазм, у другого, видно, привело к обширному инфаркту. Но только вскрытие даст истинную картину.

— На сей раз, доктор, я попрошу вас не выписывать свидетельство о смерти, не повидавшись со мной.

Шаллан и Лакоссад отпустили машину и медленно двинулись по авеню Аристид-Бриан — обоим хотелось пройтись пешком.

— Помимо весьма странно действующего яда, в истории с мадам Парнак есть и другие несообразности. Почему нотариус сказал жене, будто самоубийство брата запятнало его имя? Ведь он знал от нас, что мсье Дезире, скорее всего, убили…

— Вопрос на вопрос, господин комиссар: зачем мадам Парнак понадобилось мыть чашку, после того как она выпила кофе? Разве в клинике Периньяка принято, чтобы больные мыли за собой посуду?

— Осторожно, Ансельм! На этой дорожке легко поскользнуться! Не забывайте, что яд принесла Лепито вовсе не мадам Парнак.

На площади Дворца правосудия друзья расстались.

— Спокойной ночи, Лакоссад… Попытайтесь уснуть, и будем надеяться, что завтрашний день хоть немного прояснит это дело. Во всяком случае, мы узнаем что-нибудь новенькое.

— Как и Лихтенберг, я считаю, господин комиссар, что «новое редко бывает истинным, а истина — новой».

На следующее утро не успел комиссар побриться, как в дверь позвонили.

— На сей раз кто-то слегка перебарщивает! — крикнул он из ванной. — Половина восьмого утра! Ты можешь открыть, Олимпа?

Олимпа ответила, что на ней пеньюар и бигуди, а потому, открыв дверь, она рискует сделать непрошенного гостя заикой.

— А мне, значит, можно показываться в таком виде? — возмутился Шаллан.

— Ну, дорогой, у тебя давно выработался иммунитет!

Однако в дверь продолжали названивать, и комиссар, ворча, вытер лицо, натянул подтяжки и поплелся открывать. На крыльце стоял Лакоссад.

— Ах, это вы… Олимпа, поставь на стол чашку для инспектора. Что вас привело в такую рань, Ансельм?

— Несчастье.

Шаллан удивленно посмотрел на инспектора.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет… но дело едва не окончилось очень скверно… так что я подозреваю тут новое покушение на убийство.

— Опять?

— Логическое продолжение абсурда.

— Только не говорите, что жертва в очередной раз кто-то из Парнаков!

— Да, патрон. Мишель Парнак.

— Господи Боже! Пойдемте в ванную, Лакоссад, вы мне все расскажете, пока я добреюсь.

Инспектор поведал то немногое, что ему удалось узнать. Девушка вернулась из Лиможа в два часа ночи. У самого дома на нее налетела машина, ехавшая с погашенными фарами. К счастью, у Мишель хватило самообладания и ловкости увернуться в последний момент. Впрочем, автомобиль все же довольно сильно задел ее крылом и отбросил к решетке сада. Однако особых травм, если не считать ушибов, нет. Шофер, естественно, и не подумал остановиться.

— Где сейчас мадемуазель Парнак?

— Дома. Плантфоль и Жерье нашли ее во время обхода в полубессознательном состоянии. Ехать в больницу девушка отказалась, и ее поручили заботам Агаты. Плантфоль и Жерье вызвали врача — доктора Гро, тот сразу приехал к Парнакам, но не обнаружил у Мишель ничего серьезного. По-видимому, барышне крупно повезло.

— Вот уж чего не скажешь о нас! Теперь вообще ничего не поймешь. Если это и впрямь очередное покушение, то кто виноват? Лепито — за решеткой, Соня — в больнице, а мэтр Парнак — в морге. Все это превращается в загадку, а я терпеть не могу загадок!

— Я тоже, ибо, как заметил Бурк, «там, где начинаются загадки, правосудию конец».

Несмотря на бурные протесты Олимпы, мужчины, даже не выпив кофе, помчались на авеню Гамбетта, где их встретила очень хмурая Агата. Сославшись на то, что барышня спит, кухарка отказалась провести к ней полицейских. Комиссар и его помощник двинулись вслед за Агатой в кухню и с удовольствием согласились выпить кофе. Олимпа наверняка была бы глубоко уязвлена, узнай она, что ее муж и гость удостоили девушку чести, в которой отказали ей самой: спокойно сели за стол. Похвалив искусство кухарки, комиссар спросил:

— Скажите, Агата, после того как я позвонил вам и попросил сообщить мадемуазель Парнак о несчастье с господином нотариусом, вы сразу же связались с ней?

— Да, сразу же.

— А она не говорила, в какое время собирается вернуться в Орийак?

— Нет, сказала только, на какой поезд сядет в Лиможе.

— А вы никому не рассказывали об этом?

— Да вроде нет. За весь вечер я не видела ни души и в ожидании мадемуазель смотрела телевизор. Тем не менее сон меня все-таки сморил, так что проснулась я, лишь когда господа полицейские позвонили в дверь… Ах, да! Теперь вспомнила! Часов в десять из больницы звонила мадам и спрашивала, знаю ли я о нашем горе. Я ответила, что да, конечно, сказала также, что предупредила барышню и та вернется сегодня с последним поездом.

Позвонив в клинику, Шаллан узнал, что мадам Парнак все еще в постели и ночью, естественно, никуда не отлучалась.

Вскоре проснулась Мишель и согласилась принять полицейских. Девушка лежала на кровати с распухшим от слез лицом. Она любила отца и тяжело переживала его смерть. Кроме того, это самоубийство, необъяснимое с моральной точки зрения и очень непохожее на обычные поступки весельчака нотариуса, придавало происшедшему что-то зловещее и непостижимое.

— И все по вине этой стервы! — с ненавистью вскричала девушка. — Должно быть, папа узнал, что она ему изменяет, и, не в силах пережить такой удар, потерял голову!

— Во всяком случае, мадемуазель, должен с прискорбием сообщить вам, что на Франсуа Лепито ложится тяжкая ответственность. Если бы у него не оказалось этого пузырька с ядом… может, ничего бы и не произошло. Впрочем, он уверяет, будто этот пузырек ему принесли… Довольно жалкая отговорка!

— Франсуа говорит правду! — возмутилась Мишель. — Это я принесла пузырек!

Шаллан и Лакоссад переглянулись. Наконец-то хоть одно их предположение подтвердилось.

— Разрешите спросить, мадемуазель, зачем вы носите с собой яд, способный убить человека на месте?

— Яд? Да вы что, издеваетесь надо мной? Это была вода, но Франсуа так наивен, что готов верить любой чепухе!

— Вода?

— Ну конечно! Я налила ее из крана на кухне. Впрочем, можете спросить у Агаты — это она нашла мне флакончик, и воду я наливала у нее на глазах.

— Но… зачем?

Мишель пришлось рассказать все: о сцене, которую она устроила Франсуа, узнав о приходе мачехи, и о том, каким образом она вырвала у молодого человека обещание не разыгрывать Дон-Жуана.

Полицейские не могли прийти в себя от удивления. Наконец Шаллан спросил у своего помощника:

— Что вы об этом думаете, Лакоссад?

— По-моему, мадемуазель Парнак говорит правду. Эта девушка с характером. Кстати, она напомнила мне одну чешскую поговорку: «Причесывай дочь до двенадцати лет, до шестнадцати — не спускай с нее глаз, а потом скажи спасибо супругу, что избавил тебя от забот».

— Да, но если наша барышня права, то как объяснить отравление мадам Парнак у Лепито?

— Вранье! — воскликнула Мишель. — Эта женщина на все способна, лишь бы привлечь к себе внимание! Отравление такая же чепуха, как и то, что на нее якобы напали в саду!

— Но, мадемуазель, доктор Периньяк…

— О, этот… Нашли кого слушать! Ради моей мачехи Периньяк готов расшибиться в лепешку. Каждое ее желание для него — закон!

— Почему?

— Что почему?

— Почему доктор так покорен вашей мачехе?

Мишель с явным недоумением воззрилась на полицейских.

— Как, вы не в курсе? А я-то думала, только папа и Франсуа ни о чем не догадываются!

— О чем же все-таки, мадемуазель?

— Да просто доктор Периньяк уже больше года спит с Соней!

Агата полностью подтвердила историю с пузырьком и водой из крана.

Отпустив Франсуа, Ансельм посоветовал ему навестить Мишель, а сам пошел в кабинет комиссара, и полицейские принялись обсуждать положение.

— Похоже, все несколько прояснилось, а, Лакоссад?

— Право же…

— Наконец-то мы получили первое доказательство козней, которые подозревали с самого начала!

— Нам здорово помог яд, надо сказать.

— Доктор Периньяк солгал. Почему?

— Не хотел упускать редкую возможность избавиться от мэтра Парнака.

— По-моему, это очевидно. Но раз мы выяснили, что он солгал насчет смерти Парнака и отравления Сони, то почему бы не допустить, что заключение о смерти мсье Дезире тоже ложно?

— Как вы считаете, мадам Парнак — его сообщница?

— Будь у нас только отравление, я бы еще усомнился, но покушение в саду…

— И какова их цель?

— По-моему, тут не может быть двух мнений. Они задумали присвоить состояние Парнаков, а потому не исключено, что это Периньяк сегодня ночью пытался сбить Мишель. Таким образом, Соня осталась бы единственной наследницей своего мужа, а заодно и его брата. Ловко придумано, а? Если б мы пораньше узнали о тайных отношениях Периньяка и мадам Парнак! Выходит, в курсе были все, кроме нас… Нечего сказать, хороша полиция!

— Да, вы правы. Достаточно предположить, что виновен Периньяк, и вся история великолепно увязывается. Смотрите, доктор знал, что мсье Дезире терпеть не может невестку и вполне способен предупредить брата о ее поведении. Подстроить «самоубийство» мсье Дезире — для него детская игра. Периньяк — свой человек в доме нотариуса. Потом он предпринимает липовое покушение на Соню. Зачем? Во-первых, таким образом она будет выглядеть одной из жертв и, естественно, не вызовет подозрений, а во-вторых, предосторожности ради преступники накапливают улики против Лепито. Кроме того, во время визита к больной Соне врачу нетрудно проникнуть в гараж, куда он, вероятно, поставил и свою машину, и сунуть бомбу в мотор автомобиля нотариуса. Шутка с ядом, разыгранная Мишель, перепугала Соню, но врач сразу усмотрел здесь отличную возможность разом избавиться и от Лепито, и от нотариуса, которому жена могла без помех подсунуть отравленный кофе (поэтому, кстати, она и вымыла чашку). Если бы Периньяку удалось сегодня ночью убить Мишель, никто и никогда не докопался бы до истины. Можно предполагать, что через несколько месяцев Соня продала бы контору, а доктор — свой кабинет и оба навсегда исчезли бы из Орийака. И ничто не помешало бы им в чужих краях наслаждаться плодами нечестно приобретенного богатства. Но замысел провалился. Теперь уже им не помогут никакие деньги. Можно подумать, это с них писал некогда Сервантес: «Фортуна посылает миндаль тем, у кого больше нет зубов».

— Оставьте в покое Сервантеса, Лакоссад, и поспешите отправить побольше народу на поиски сведений о прошлом доктора Периньяка. Как только они с этим покончат, я пойду к прокурору.

Еще до полудня комиссар узнал, что доктор Периньяк по уши увяз в долгах, а в два часа уже звонил в дверь прокурора. Учитывая социальное положение предполагаемых преступников, тот долго не мог поверить в их виновность. Однако доказательства, приведенные комиссаром, в конце концов убедили представителя судебной власти. В три часа Шаллан, Лакоссад и еще два инспектора явились домой к доктору Периньяку. Последний сначала выразил изумление, а потом возмутился. Но комиссар быстро оборвал возражения.

— Не трудитесь напрасно, доктор. Мы едем прямиком из клиники. Мадам Парнак во всем созналась: и в убийстве братьев Парнак, и в покушении на жизнь его дочери, предпринятом этой ночью.

Неисправимый игрок, доктор принял поражение с тем же фатализмом, как если бы поставил не на ту масть или вытащил неудачную карту. Он сам передал полицейским тряпки, которыми обернул пистолет, оборвавший жизнь мсье Дезире. А начав признания, Периньяк довел их до конца и рассказал все. Таким образом, полицейские с удовлетворением узнали, что все их выводы нисколько не грешат против истины. Отправив врача в тюрьму, Шаллан и Лакоссад уже вдвоем пошли в клинику разговаривать с Соней. Та встретила их с достоинством, подобающим вдове, только что потерявшей супруга.

— Не знаю, какова причина вашего визита, господа, но буду вам очень признательна, если вы поторопитесь — мне надо одеваться и ехать домой. Вы же понимаете, я должна позаботиться о том, чтобы мой несчастный супруг достойно отправился в последний путь.

— Напрасно вы так спешите, мадам, — холодно заметил Шаллан. — Мы с инспектором подождем, а потом поедем вместе с вами.

— Очень любезно с вашей стороны, господин комиссар.

— Ошибаетесь, мадам, не такая уж это любезность — мы собираемся везти вас в тюрьму.

— Вы с ума сошли?

— Доктор Периньяк уже там. Кстати, он подписал полное признание.

— Вот сволочь!

От неожиданности Соня потеряла контроль над собой и мгновенно превратилась в то, чем была на самом деле — жестокую, безжалостную и циничную уличную девку. Комиссар улыбнулся.

— Вам следовало понимать, что Периньяк сломается, столкнувшись с первым же затруднением.

— Верно… Я знала, что он не сдюжит, но сама себя обманывала. Уж очень он мне нравился… Что ж, тем хуже для меня.

Эта история наделала так много шума, что в Орийаке о ней говорят до сих пор. После того как преступных любовников должным образом судили и отправили на каторгу, а мэтр Парнак обрел вечный покой в семейном склепе рядом со старшим братом, жизнь вошла в привычную колею. Антуан Ремуйе взял на себя руководство конторой, а Франсуа Лепито, глубоко разочарованный преображением Сони, вновь приступил к повседневной работе. Полицейские тоже окунулись в обычную рутину. Комиссар Шаллан, как и прежде, наслаждался восхитительной кухней Олимпы, а инспектор Лакоссад, размышляя о легкомыслии тех, на кого обрушилась тяжкая десница закона, неизменно повторял арабскую пословицу: «Кто хочет украсть минарет, должен заранее вырыть подходящий колодец».

Как-то утром Мишель зашла в контору и объявила Ремуйе, что собирается обговорить со своим опекуном (тот жил в Париже и нисколько не жаждал переселиться в Орийак) все необходимые меры к тому, чтобы впредь старший клерк мэтра Парнака заменил покойного хозяина. Антуан рассыпался в благодарностях, но девушка, махнув рукой, попросила Франсуа следовать за ней в бывший кабинет отца.

— Ну, Франсуа, — сказала она, закрыв за собой дверь, — решитесь вы наконец или нет?

— На что?

— Просить у меня руки, дурень этакий!

— Я не позволю вам разговаривать со мной таким тоном!

— Вы мой служащий, а потому я буду разговаривать с вами так, как мне заблагорассудится!

— Нет, честное слово, вы, кажется, воображаете, будто у нас до сих пор монархия! А была ведь и революция, мадемуазель, но вы, конечно, о ней позабыли?

— Плевать мне на нее!

— Ну раз так, я ухожу!

— А я вам запрещаю!

— Ха-ха!

— Ну что же, смейтесь, болван!

И она изо всех сил треснула Франсуа по физиономии. Из разбитого носа сразу хлынула кровь, а глаза наполнились слезами. От неожиданности и боли клерк сел на ковер, да так и застыл, не понимая толком, что с ним стряслось. Перепуганная Мишель опустилась рядом на колени.

— Ох, Франсуа, простите, — бормотала она, нежно гладя и утешая молодого человека, — я не хотела… Но это сильнее меня! Почему вы так упорно не желаете признаться, что любите меня?

— Не знаю… не знаю… — без всякого выражения прошептал еще не оправившийся от потрясения клерк.

— Так я вам скажу почему! Просто вы до идиотизма застенчивы!

— А?

— Но вам нечего бояться!

Глядя на окровавленный платок, Лепито вовсе не испытывал такой уверенности.

— Будьте умницей, Франсуа, скажите, что вы меня любите и хотите жениться!

Прежде чем ответить, Лепито встал.

— Не то что бы я не любил вас, Мишель, но, пожалуй, мои чувства не так глубоки, чтобы жениться.

— Ах, вы опять за старое!

— В конце-то концов свободный я человек или нет?

— Нет! Вы меня скомпрометировали и теперь обязаны жениться!

— Я? Я вас скомпрометировал?

— Разумеется! Неужели вы не помните, как я приходила к вам, собираясь покончить с собой в вашей комнате?

Подобное лицемерие так возмутило Франсуа, что он сперва остолбенел, а потом завопил что есть мочи:

— Лгунья! Подлая лгунья!

Не в силах снести обиду, Мишель закатила молодому человеку пощечину и тут же получила в ответ еще более увесистую оплеуху. Теперь уже она села на попку, но почти сразу вскочила, и между противниками завязалась отчаянная потасовка.

Агата первой услышала странные звуки, доносившиеся из кабинета покойного мэтра Парнака. Она на цыпочках подошла и, приоткрыв дверь, увидела такое зрелище, что, при всей своей невозмутимости, едва не закричала на весь дом. Поспешно закрыв дверь, кухарка опрометью кинулась в контору.

— Быстро! — завопила она, ворвавшись туда. — Бегите скорее! Мсье Лепито убивает нашу барышню!

На мгновение все оцепенели. Как и следовало ожидать, первым опомнился Ремуйе и побежал в кабинет нотариуса. За ним по пятам мчались Агата, задыхающийся от астмы Вермель и, наконец, мадемуазель Мулезан — последняя сидела без туфель и потому поотстала.

Влетев на поле боя, изумленные служащие увидели опрокинутую мебель, несколько разбитых ваз и безделушек. А среди всего этого невообразимого хаоса сидели рядышком держась за руки Франсуа и Мишель. Несмотря на сильно помятые физиономии, молодые люди нежно улыбались друг другу.

— Я всегда знала, что вы меня любите, — ворковала девушка.

— А я и не подозревал, до какой степени… — признался прижатый к стенке Франсуа.

Тут они заметили присутствие посторонних, и мадемуазель Парнак довольно сухо осведомилась:

— Что вы хотите?

Ремуйе, не в состоянии произнести ни слова, обвел красноречивым жестом разгромленный кабинет, и Мишель, поняв общее замешательство, любезно снизошла до объяснений:

— Франсуа попросил моей руки, и я дала согласие.

— Вот уж никогда не думала, что это происходит таким образом, — говорила по дороге в контору мадемуазель Мулезан Вермелю.

Вдова Шерминьяк услышала, что Франсуа возвращается насвистывая модный мотив. Это было настолько не в обычаях воспитанного молодого человека, что она вышла посмотреть, в чем дело. Клерк не стал ждать вопроса.

— У меня великолепная новость, мадам Шерминьяк! Я решил жениться.

— Да-а?

В это «да» Софи сложила всю нежность, все предположения и надежды, скрашивавшие ее тусклое существование.

— На мадемуазели Парнак.

— Да-а?

В этом «да» звучала вся горечь обманутых влюбленных с начала веков и до наших дней. Оставив Франсуа Лепито, Софи Шерминьяк удалилась к себе готовить липовый чай, должно быть надеясь утопить в нем собственные иллюзии.

ВЫ ПОМНИТЕ ПАКО?

Преклонив колени и закрыв лицо руками, она всей душой погрузилась в молитву.

В такое время в церкви Сеньора де лос Рейес людей почти не бывало. Возможно, благодаря сохранившимся с 1936 года следам пожара тут особенно явственно ощущалось присутствие милосердного к своим творениям Бога, и в полумраке, среди скользящих в неверном пламени свечей благочестивых теней, она чувствовала себя уверенно, как дома. Женщина всегда устраивалась в одном и том же месте — у надгробия святого Хосе Орьоля. Всю жизнь прожив в другом приходе, она стала одной из самых верных прихожанок этого храма. Ризничий дон Хасинто давно знал ее в лицо и считал весьма достойной особой.

Дон Хасинто привык уже издали, по походке узнавать тех, кто приходил на утреннюю службу, — это надежное и крепкое в вере стадо Господне. Знал он и тех, кто заглядывал в церковь на минутку, между делом — просто поклониться Святой Деве. Так влюбленный никогда не упустит случая напомнить о себе возлюбленной. Среди этих чистых сердцем дон Хасинто уже довольно давно заметил женщину, которая в один и тот же час опускалась на колени у гробницы святого Хосе Орьоля. Ризничему нравилось наблюдать за ней из-за колонны. По его мнению, незнакомка избрала самую праведную стезю и, скорее всего, страстно молит о знамении свыше, чтобы окончательно посвятить себя Господу. Однако дон Хасинто ошибался.

Она и в самом деле молила Всевышнего, но лишь о том, чтобы Он вернул ей Пако. Пако, которого она полюбила чуть ли не с первой встречи. Пако, обещавшего увезти ее далеко от Барселоны и начать жизнь заново. Пако, не дававшего о себе знать вот уже много дней. Пако, без которого и жизнь не мила.

Глава I

Нина не сомневалась, что только Хоакин Пуиг может рассказать ей о Пако, не выдав немедленно Виллару. Нина презирала Пуига не меньше, чем прочих прихвостней Игнасио Виллара, но тот хоть обращается с ней повежливее. Может, потому что тайно влюблен? Однако Нина знала, что Хоакин трус, а потому способен на любое предательство. Никто не должен знать, что ее интересует судьба Пако. Стоял чудесный теплый день, и казалось, вся Барселона оживает под лучами весеннего солнца. Не обращая внимания на восторженные восклицания красивых бездельников, болтавшихся на улице в поисках приключений, Нина шла к рамбла[19] дель Сентро. У поворота на калле[20] Конде дель Азальто группа туристов слушала гида, объяснявшего, что они находятся на границе «баррио чино»[21] — одного из самых скверных мест во всей Европе, но агентство, которое он имеет честь представлять, покажет им его сегодня же ночью, во время экскурсии под названием «Ночная Барселона». И под неодобрительными взглядами англичанок и голландок, замерших вместе с мужьями на пороге этого запретного мира, Нина свернула на Конде дель Азальто.

Хуанита тоже не спешила оказаться в старом городе, на улице Хайме Хираль, где ее ждала мать. От одной мысли, что та сразу начнет причитать над внезапным исчезновением Пако, у Хуаниты сдавали нервы. Нет, слезами парня не вернешь. Хуанита не питала насчет Пако никаких иллюзий, но она его любила, а потому верила, что сумеет превратить в приличного человека, за которого не стыдно выйти замуж. Впрочем, в последнее время он и так очень изменился к лучшему. Похоже, Пако вдруг понял, что самое прекрасное на свете — спокойная жизнь у семейного очага, когда нечего опасаться, что в любую минуту неожиданно нагрянет полиция. Парень клялся, будто пошел официантом в кабаре «Лос Анхелес и лос Демониос»[22] на Конде дель Азальто лишь для того, чтобы выполнить определенную миссию, но какую именно — так и не сказал. Хуанита не слишком поверила его словам. Как и все в Барселоне, она знала, что знаменитое кабаре на самом деле принадлежит не его директору, Хоакину Пуигу, а Игнасио Виллару, под прикрытием экспортно-импортной фирмы творившему всякие темные делишки, которые превратили его в одного из бесспорных властителей «баррио чино».

Конча прекрасно видела, что, с тех пор как исчез Пако, ее муж Мигель беспрестанно себя грызет. Мигель вообще страдал обостренным, даже болезненным чувством ответственности. И Конче не терпелось, чтобы парень скорее пришел к ним в гости — тогда ее муж перестанет нервничать и в доме снова воцарится атмосфера непоколебимого спокойствия. Кстати, именно из-за этой невозмутимости, неизменно исходившей от сеньоры Мохи, не слишком проницательные люди считали ее холодной и равнодушной. Конча с самого начала была против того, чтобы Пако шел работать в кабаре Виллара — со слов мужа она знала, как тот ловок, хитер и недоверчив. Куда уж мальчишке справиться с типом, за которым долгие годы безуспешно охотится полиция? Но разве переубедишь Мигеля с его вечной манией навязывать тем, кого он уважает, испытания не по силам?

В кабинете Альфонсо Мартина, возглавлявшего «ла бригада де Инвестигасион Криминаль»[23] в «Хефатура Супериор де Полисиа»[24] на виа Лайетана, инспектор Мигель Люхи в очередной раз делился с шефом своими опасениями насчет Пако.

— Никак не могу выяснить, что с ним случилось… За шесть месяцев, что парень работает у Виллара, не проходило и двух дней, чтобы он не зашел ко мне с докладом. И вот уже десять — как о нем ни слуху, ни духу… Я боюсь, шеф.

Комиссар пожал плечами.

— Не стоит его оплакивать, пока у нас нет никаких доказательств… А вообще-то, все эти наводчики прекрасно знают, на что идут, верно?

— Пако не был обыкновенным наводчиком… Он хотел в какой-то мере искупить вину…

— Вы не заходили к его приемной матери?

— Мы с Пако договорились, что я не стану показываться в его квартале. Это могло бы возбудить подозрения. Я сдержал слово. Если за домом наблюдают, мое появление подпишет парню смертный приговор.

— Значит, остается только ждать.

— Это очень тяжко…

— Такая уж у нас работа, Мигель, но мы ведь сами ее выбрали.

Увидев у себя в кабинете Нину, Хоакин Пуиг не мог скрыть изумления. По мнению управляющего, в столь ранний час звезде его кабаре полагалось отдыхать, восстанавливая силы после утомительной ночи. Но молодая женщина заявила, что хочет еще раз отрепетировать одну из песен своего репертуара — «Amor demi alta»[25], поскольку якобы еще не вполне уверена в себе. Пуиг, который всегда аккомпанировал Нине, уверил певицу, что накануне она выступала блестяще, и посетовал на внезапный отъезд дона Игнасио в Мадрид — патрон был бы счастлив видеть ее триумф. Однако Нина ничего не желала слушать, и Хоакину пришлось сесть за рояль. Они поработали минут пятнадцать, и директор «Ангелов и Демонов» отметил про себя, что певица не сделала ни единой ошибки и без малейших колебаний исполнила песню, якобы внушавшую ей некоторые опасения. Что все это значит? Чего ради Нина явилась в такой неурочный час? Теряясь в догадках, Пуиг пошел провожать певицу. Официанты старательно приводили в порядок зал.

— А что-то я уже довольно давно не видела такого высокого, стройного, темноволосого парня? — вдруг спросила Нина. — Как, бишь, его звали… погодите… Педро?.. Нет, Панчо?..

— Пако.

— Вот-вот! Пако.

— Он от нас ушел.

— Вот как?

— Все они одинаковы! Деньги зарабатывать хотят, а вот насчет работы — это уж совсем другое дело… И потом, этим людям не сидится на месте. Воображают, будто где-то еще им будет лучше… Поверьте мне, дорогой друг, крайне неинтересная публика…

Пуиг долго смотрел, как «звезда» идет прочь по Конде дель Азальта. Чудесная фигурка… Но какого черта девушка спрашивала о Пако? У Хоакина невольно возникло впечатление, что Нина пришла только ради этого. Возвращаясь в кабинет, он раздумывал, не сообщить ли Игнасио Виллару. Но тут надо держать ухо востро — как бы не промахнуться. Похоже, Виллар здорово увлечен Ниной, так что ссориться с ней, пожалуй, опасно. И Хоакин Пуиг решил не вмешиваться — в конце концов, это вовсе не его дело. Так или иначе, девушка все равно никогда ничего не узнает о судьбе Пако…

Час, проведенный с матерью, которая так оплакивала Пако, будто уже получила официальное извещение о его смерти, совершенно измотал Хуаниту. По дороге на работу, на калле Пелайо, она думала, что непременно должна узнать правду, иначе сойдет с ума. В представлении Хуаниты, будущее связывалось только с Пако, и если ему не суждено вернуться — что ж, значит, она навсегда останется одинокой. Проще всего, конечно, пойти в «Агнелов и Демонов» и спросить, где Пако, но коли его втянули в какую-нибудь темную историю, уж ей-то об этом точно не расскажут, а просто выпроводят вон. Не говоря о том, что «баррио чино» — не совсем то место, где без ущерба для собственной репутации может показываться порядочная девушка… Контора Хуаниты находилась на углу улиц Пелайо и Вергара, неподалеку от фирмы Игнасио Виллара. Девушка знала, что только он один при желании мог бы сообщить ей о судьбе Пако. Но как до него добраться? И как убедить сказать правду? Если Хуанита не сумеет найти более серьезного основания для расспросов, нежели простое любопытство, ее даже не примут. Собственное бессилие приводило Хуаниту в ярость. Пользуясь тем, что до начала рабочего дня оставалось еще несколько минут, девушка заставила себя пройти мимо окон фирмы Игнасио Виллара. Думая о том, что лишь тонкое стекло мешает ей увидеть человека, от которого, быть может, зависит все ее счастье, Хуаните хотелось кричать. Девушка успокоилась, только дав себе клятву, что, если Виллар причинил зло Пако, ее Пако, отныне у нее появится цель в жизни: отомстить…

Уже по тому, как муж закрыл за собой дверь, Конча поняла, что о Паке по-прежнему ничего не известно. Обычно, входя в уютную квартиру на каллер Росельон (неподалеку от площади Гауди, где возвышается удивительная церковь Святого Семейства) в новой части Барселоны, старший инспектор Мигель Люхи громко хлопал дверью, словно желая показать, что вернулся хозяин дома и счастливый обладатель лучшей в мире жены.

Зато когда Мигеля что-то сильно беспокоило, он появлялся почти бесшумно, и становилось ясно, что мысли его витают очень далеко. Именно так он и вошел, когда старые часы, привезенные Кончей из родной арагонской деревушки Сопейра, негромко прозвонили два раза. Сеньора Люхи знала, что в подобных случаях лучше всего молча ждать, пока муж сам расскажет о своих заботах. Едва Мигель переступил порог кухни, Конча, поглядев на его хмурое лицо, предложила выпить рюмку мансанилы, пока она закончит последние приготовления к обеду. Мигель лишь молча кивнул и, тяжело опустившись на стул, принялся барабанить пальцами по столу, что делал лишь в минуты крайнего нервного напряжения. А Конча склонилась над плитой и с удвоенной энергией взялась за готовку, чтобы не поддаться искушению пристать к мужу с расспросами.

Все знакомые считали Мигеля и Кончу на редкость дружной парой. Поженились они десять лет назад. Однажды, когда ему уже стукнуло тридцать, Мигель получил на службе ранение и поехал лечиться в Сопейру. Там его и познакомила с Кончей дальняя родственница, старая каталанка Мария Поль, переехавшая в эту арагонскую деревушку, чтобы умереть поближе к монастырю О (старуха особенно почитала Святую Деву, которой посвящен этот монастырь). К тому времени, когда Конча Кортес познакомилась с Мигелем Люхи, ей исполнилось двадцать пять лет, и девичество грозило затянуться навеки. Высокая, крепко скроенная, она отличалась суровостью, вообще свойственной арагонцам, и, по слухам, куда больше склонялась к религии, чем к радостям земного бытия. Именно ее серьезность и поразила Мигеля. Но больше всего их, несомненно, сблизило то, что оба остались в этом мире совершенно одни. Конча потеряла родителей в раннем детстве, и воспитывал ее дядя, но и он погиб во время гражданской войны. Полученный в наследство домишко да кое-какие крохи позволяли худо-бедно сводить концы с концами, однако бедность отнимала надежду на замужество, которое избавило бы ее от одинокого прозябания в этой арагонской деревушке. О браке же с каким-нибудь местным крестьянином Конча и думать не хотела — при ее воспитании подобный мезальянс был бы просто оскорбительным. И сеньорина Кортес уже подумывала о постриге, когда в ее жизни неожиданно появился Мигель.

Единственный сын рядового полицейского, убитого в «баррио чино» во время облавы, Мигель пошел работать в полицию из ненависти к бандитам, по чьей вине он стал сиротой, а его мать — преждевременно состарившейся прислугой. Он, в свою очередь, надел форму и ночи напролет бродил по грязным кварталам, расположенным между Паралело и казармой Атарасанас, а потом с редким упорством принялся за учебу, чтобы эту форму снять и превратиться в офицера полиции.

Мать Мигеля умерла прежде, чем ее сын достиг цели. От этого ненависть Люхи к шпане из «баррио чино» только возросла, ибо теперь он обвинял своих врагов еще и в безвременной кончине матери. Оставшись один, Мигель с головой ушел в работу, и начальство, отдавая должное его достоинствам — редкой отваге и чувству долга, слегка забеспокоилось, ибо Мигель от избытка рвения превращал каждую порученную ему миссию в сведение личных счетов. Получив инспекторский чин, Люхи попросил, чтобы его перевели в Отдел уголовных расследований, — мелкая сошка его не интересовала. Там на него сразу обратили внимание, а Альфонсо Мартин, непосредственный шеф Мигеля, стал считать его своим лучшим помощником. В «баррио чино» тоже скоро узнали инспектора Люхи, и очень многие бандиты с удовольствием скинулись бы, лишь бы обеспечить ему уютное жилище в конце проспекта Икариа — на кладбище. Но душа, казалось, накрепко приколочена к телу Мигеля, или какой-нибудь особо заботливый каталанский святой ни на секунду не сводил с него глаз. Люди рядом умирали, а Люхи оставался невредим. За десять лет расследований в «баррио чино» он заработал всего два удара ножом и пулю в бедро. Женитьба на Конче нисколько не умерила его пыл и не укротила ненависть. Но у Мигеля все же хватило человеколюбия перебраться с молодой женой из двухкомнатной квартирки на улице Монкада в старой части Барселоны в новое здание на улице Росельон. Инспекторское жалованье позволяло им жить вполне прилично.

Во время рейдов в «баррио чино» Мигель Люхи нередко сталкивался с выросшими мальчиками и девочками, с которыми когда-то играл в родном квартале. Инспектор преследовал их так же безжалостно, как и остальных, но в глубине души очень страдал и только еще больше ненавидел каидов[26], превращавших некогда симпатичных мальчишек в преступников, а девочек, чьих кукол он не раз чинил, — в уличных девок, по ночам поджидавших прохожих на улице Сида и в окрестных переулках. Конча, быстро разобравшись в психологии мужа, поддерживала его всей душой. Возможно, порой она и хотела, чтобы Мигель хоть немного расслабился, но, по-видимому, он был на это просто не способен. Даже ночами Люхи не мог спать спокойно и часто в кошмарных видениях вновь переживал мучительные часы, проведенные у тела отца, видел его вспоротый живот… Тогда Конча тихонько вставала, поила супруга подслащенной водой и вытирала вспотевший лоб. Жизнь подле Мигеля стала для сеньоры Люхи чем-то вроде сурового религиозного служения, а их дом превратился в пусть не слишком веселое, но зато надежное пристанище. Полицейский искренне любил жену, однако ни за что на свете не согласился бы хоть на минуту отвлечься от раз и навсегда поставленной цели. Теперь он был уже старшим инспектором, и ходили слухи, что скоро его назначат заместителем комиссара, но, положа руку на сердце, Мигель не мог бы сказать, что перспектива такого повышения его радует, ибо это неизбежно лишило бы его самой любимой части работы — участия в операциях.

Из всех каидов, царивших над преступным миром Барселоны, Мигель больше всего ненавидел Игнасио Виллара и поклялся не принимать обещанного повышения, пока не положит конец карьере этого бандита, благодаря поддержке весьма влиятельных лиц до сих пор ловко ускользавшего из всех ловушек полиции. В глазах Люхи Виллар был воплощенной насмешкой над законом, одним из преданнейших слуг которого считал себя инспектор. Эта мысль мало-помалу превращалась в своего рода манию, и в конце концов Мигель стал воспринимать Виллара как живое олицетворение мирового зла и пришел к убеждению, что, как только бандит исчезнет, вся Барселона вздохнет с облегчением. Уже пять лет Люхи тщетно искал способа покончить с врагом. Дон Игнасио, узнав об упорном преследовании полицейского, сначала лишь посмеивался. В безрассудной отваге букашки, без колебаний налетающей на того, кто способен уничтожить ее в мгновение ока, ему виделось нечто глубоко комичное. Но со временем дону Игнасио пришлось признать, что этот полицейский становится не в меру докучлив: несколько людей Виллара оказались за решеткой, и, вызволяя их, бандит потратил немало денег, ибо помощь сомнительных адвокатов, чья совесть значительно уступает таланту, обходится очень дорого. Убедившись, что Люхи никогда не оставит его в покое, дон Игнасио попробовал подкупить полицейского. Он еще не знал, что для Мигеля все деньги в мире — ничего по сравнению с местью, ставшей смыслом существования, единственной целью в жизни. Обозленный неудачей, Виллар пустил в ход все свои связи, чтобы добиться отставки Люхи, но тут он натолкнулся на сопротивление комиссара Мартина, заявившего, что инспектор Люхи незаменим в его отделе и что сама возможность увольнения такого замечательного офицера с безупречной репутацией вызвала бы крайне неблагоприятную реакцию его сослуживцев, да и всех, кто в той или иной мере связан с отделом уголовных расследований. Впрочем, комиссар немедленно предупредил Люхи, что ему следует вести себя осторожнее. Инспектор поблагодарил, но даже не подумал ничего менять в своих привычках. Он по-прежнему бродил по «баррио чино», держась поближе к «Ангелам и Демонам», расспрашивая того, угрожая другому и пытаясь отыскать хоть какое-нибудь доказательство преступных махинаций Игнасио Виллара. Но стоило полицейскому повернуться спиной, допрашиваемые бежали предупредить людей из непосредственного окружения каида и передать, какие именно вопросы тот задавал. Виллар принял все необходимые меры предосторожности, а потому мог ничего не опасаться, и все же в душу его — почти бессознательно — закрадывалась смутная тревога. Бандит привык к полному повиновению и беспрекословному исполнению своей воли, а потому сопротивление какого-то жалкого чиновника, получающего всего несколько сотен песет в месяц, выводило его из себя. Впервые в жизни Виллар столкнулся с человеком, совершенно равнодушным к деньгам, и это сбивало его с толку.

Истинная причина глубокой ненависти Мигеля к бандиту коренилась в подспудной уверенности, что тот участвовал в убийстве его отца. В те времена нынешний каид был еще дебютантом, одним из тех мелких проходимцев, что днем спят, а по ночам шляются по «баррио чино» между Санта-Мадрона и Конде дель Азальто, Паралело и набережной Санта-Моника. Из хранившихся в архиве полицейских досье Люхи вычитал, что Виллар был среди свидетелей, ставших очевидцами преступления. Игнасио (тогда еще никому бы и в голову не пришло величать его «доном») задержали дольше, чем прочих, ибо на его руках и жилете обнаружили следы крови, но тот заявил, будто испачкался, пытаясь помочь умирающему. Разумеется, многие из тех, на кого полиция уже успела завести дело, подтвердили уверения Виллара, и его пришлось отпустить, хотя стражи закона прекрасно знали, что Игнасио работает на Хуана Грегорио, торговца наркотиками, давно точившего зуб на Энрико Люхи — отца Мигеля. Тот, наплевав на высокое положение Грегорио, как-то раз арестовал его за серьезное нарушение правил дорожного движения. Теперь Хуан Грегорио уже умер, окруженный богатством и почетом, и ходили слухи, что Виллар занял его место.

При всем своем упорстве инспектор Мигель Люхи уже начал отчаиваться в возможности когда-либо взять верх над Игнасио Вилларом, но тут в игру вступил Пако Вольс.

Когда инспектор Люхи в первый раз застукал Пако, пытавшегося стянуть кошелек у английского туриста на калле Арко де Театро, парню едва исполнилось девятнадцать лет. С несвойственным ему благодушием Мигель тогда отпустил воришку, дав ему вместо напутствия хорошего пинка. Инспектор Люхи обладал великолепной памятью на лица и сразу узнал Пако, когда того привели к нему в кабинет пять лет спустя, арестовав вместе с другими участниками драки в кабачке на калле дель Ольмо, закончившейся смертью одного из скандалистов. Во время допроса Мигеля поразили ответы Пако Вольса. Казалось, он не так уж испорчен, как можно было предполагать. Судя по всему, парнем руководило не столько желание жить вне закона, сколько полное неумение найти себе порядочное место в жизни. Вне всякого сомнения, его еще можно спасти из «баррио». Этот полицейский с таким суровым лицом однажды уже помог Пако, и, памятуя об этом, молодой человек выложил ему всю свою историю. Родился он в «баррио чино», отца не знал, а мать добывала пропитание себе и сыну благодаря мужчинам, ненадолго проявлявшим к ней внимание. В такой грязи Пако и вырос. Просто чудо, что он не развратился окончательно. Вопреки тому, чего можно было бы ожидать от подобного воспитания, парень мечтал о тихой, спокойной жизни. Вонью и шумом знаменитого квартала он был сыт по горло и теперь хотел лишь покоя. По-видимому, Вольс ничего так не желал, как получить место посыльного в какой-нибудь небольшой конторе, что свидетельствовало и об умеренности его амбиций, и о страстной жажде выбраться из окружающей среды. К несчастью, парень ровным счетом ничего не умел и до сих пор занимался ремеслом, не имеющим определенного наименования ни на одном языке, то есть передавал адресатам предложение встретиться, водил иностранных туристов по Барселоне, за скромное вознаграждение выступал посредником во всяких сомнительных сделках и разносил сплетни. Если присовокупить к этому природную лень, нашептывавшую ему, что сиеста — самое лучшее изобретение человечества, вполне понятно, почему к двадцати четырем годам Пако превратился в типичного бездельника, одного из тех, что сотнями толкутся во всех средиземноморских портах и отличаются друг от друга лишь цветом лохмотьев или слишком плотно облегающих тело костюмов. Кроме того, природа наделила Вольса на редкость привлекательной внешностью, и, хоть он ни словом не обмолвился об этом, Люхи без труда сообразил, что парень наверняка умеет извлекать выгоду из своей незаурядной красоты.

При всем том Пако Вольс не был одинок, ибо считал матерью старуху лет семидесяти, подобравшую его много лет назад, после смерти той, что произвела его на свет. Эта старуха в молодости тоже вела легкомысленный образ жизни, но любовь рабочего-водопроводчика вырвала ее из «баррио чино» и превратила в хорошую, трудолюбивую и преданную домохозяйку. Маленькая квартирка на калле Хайме Хираль стала для нее всем миром, миром, который она изо всех сил старалась содержать в безукоризненной чистоте. Старуха считала пыль злейшим врагом и большую часть дня подметала, мыла и скребла дом. В законном браке она довольно поздно родила дочь, Хуаниту, вырастила ее в самых строгих моральных устоях, и теперь девушка работала машинисткой-стенографисткой в небольшой конторе на калле Пелайо. Старуху звали Долорес Каллас. При всей своей любви к сыну подруги, она не сумела проявить в его воспитании достаточную суровость и помешать ему вернуться в «баррио чино». Виной тому — сохранившееся с прошлых времен безмерное почтение к мужчине и привычка беспрекословно подчиняться во всем хозяину дома. Долорес по-настоящему сердилась, только когда пачкали ее паркет и мебель. Однако даже живя в «баррио чино», Пако всегда проводил воскресенье с приемной матерью и той, кого называл своей младшей сестренкой. (Хуанита была младше его на три года.) К двадцати четырем годам Вольс сообразил, что благодаря постоянной работе и гарантированному заработку девушка гораздо счастливее его, и именно ее пример внушил парню желание изменить образ жизни. Вот только, не отличаясь ни большой силой воли, ни избытком мужества, Пако всерьез опасался, что его благие намерения навсегда останутся таковыми.

К огромному удивлению Вольса, ожидавшего, что после задушевной беседы инспектор Люхи даст ему еще один шанс, тот отправил парня за решетку. Зато месяц спустя полицейский ждал Пако у ворот тюрьмы.

Мигель привел парня домой и представил Конче, которая, насколько позволял ей суровый нрав, постаралась встретить молодого человека как можно любезнее. Строгая красота этой неулыбчивой женщины внушала почтение. Пако немного оробел и оттого проникся еще большим уважением к инспектору. Люхи так и не обзавелись детьми, и молодость Вольса несколько оживила атмосферу в квартире на калле Росельон. После вкусного обеда, когда они принялись за кофе, Мигель приступил к серьезному разговору.

— Слушай, Пако, я рассказал о тебе своему шефу, комиссару Мартину. Как и я, он готов тебе поверить и помочь снова занять место среди порядочных людей, но для этого ты сперва должен доказать, что на тебя можно полагаться в серьезных делах.

— И что я должен сделать?

— Помочь нам загнать в угол Игнасио Виллара.

Парень чуть не захлебнулся кофе.

— Но ведь никто и никогда не сумеет справиться с Вилларом! — воскликнул он, отдышавшись.

— Я это сделаю, если ты мне поможешь.

Пако долго вглядывался в решительное лицо инспектора, мысленно сравнивая его с доном Игнасио, и в конце концов пришел к выводу, что, возможно, полицейский и в самом деле способен взять верх.

— И чем я смогу быть вам полезен?

— Ты вернешься в баррио и попробуешь устроиться на службу к Виллару.

— Чтобы его предать?

Реакция парня понравилась Мигелю.

— Если бы ты сообщил мэру своей деревни, что знаешь, где логово кабана, который уничтожает всходы, разве ты счел бы это предательством по отношению к кабану?

— Но ведь дон Игнасио все-таки не животное!

— Гораздо хуже, поскольку он творит зло сознательно!

Тут, против обыкновения, в разговор вмешалась Конча. Несмотря на то, что Мигель ее ни о чем не спрашивал, сеньора Люхи заявила, что, с ее точки зрения, не следует поручать такому молодому человеку крайне сложное задание и Мигель, пожалуй, не очень-то вправе понуждать гостя взяться за непосильную для него задачу. В глубине души Люхи понимал, что жена рассуждает совершенно справедливо, но воспринял это как попытку разрушить тщательно разработанный план и рассердился. Честно говоря, судьба Пако сейчас не особенно заботила Мигеля. Самое главное — добраться до Виллара. Однако вопреки опасениям инспектора, вмешательство Кончи не только не дало парню желанный предлог отклонить слишком опасное предложение, но, по-видимому, задело его за живое. Вообразив, что эта красивая женщина сочла его молокососом, Пако решил во что бы то ни стало доказать, как жестоко она заблуждается. Расхорохорившись, парень согласился выполнить поручение и поклялся скрутить дона Игнасио намного быстрее, нежели кое-кто думает. Конча больше не вмешивалась, и мужчины договорились, что Вольс попросит у Хоакина Пуига место официанта в кабаре «Ангелы и Демоны» — Люхи не сомневался, что именно там находится штаб-квартира всех грязных махинаций дона Игнасио, а Пако, по идее, должен вызвать тем меньше подозрений, что только-только вышел из тюрьмы.

Еще до разговора с Пако Мигель изложил план операции своему другу и покровителю Альфонсо Мартину. Тот выслушал его очень внимательно.

— Насколько я понимаю, в этом приключении парень рискует собственной шкурой, а, Мигель? — заметил комиссар.

— Разумеется, шеф, но, не разбив яиц, омлет не приготовишь…

— Ты что ж, никогда не испытываешь жалости, Мигель?

— Никогда! Никто не пожалел моего отца, дон Альфонсо. Никто не щадил ни мою мать, ни меня. Так почему вы хотите от меня жалости к другим?

— Ты ненавидишь Виллара, не так ли?

— Как и все мы, шеф.

— Нет, Мигель, больше, чем все мы.

— Возможно…

— Нет, Мигель, не возможно, а наверняка!

— И что с того?

— Ничего… Только поостерегись, как бы ненависть однажды не возобладала над чувством долга… например, заставив забыть, что этот Пако Вольс имеет такое же право на жизнь, как и все прочие. А засим, разрешаю тебе действовать по собственному усмотрению, при условии, что вся ответственность целиком лежит на тебе. Если сумеешь свалить Виллара, хочешь — не хочешь, а я вставлю тебя в льготный список на повышение. Впрочем, даже если тебя ждет неудача, повышения все равно не миновать, Мигель. Уж слишком долго ты живешь на нервах! Тебе будет только полезно поруководить районным комиссариатом, прежде чем вернешься сюда моим заместителем, а потом — кто знает? — возможно, сменишь меня на этом посту. И кроме того, есть еще донья Конча, к которой я питаю величайшее почтение…

— Что вы имеете в виду, дон Альфонсо?

— Послушай, Мигель, я старше тебя на пятнадцать лет и с давних пор, еще с того дня, как ты пришел сюда, испытываю к тебе большую симпатию… Так вот, ты заставляешь жену вести слишком аскетичный образ жизни. А ведь она еще молода, черт возьми! Ты никогда не выводишь ее на люди!

— Конча счастлива дома, дон Альфонсо. Она арагонка. Не будь такое существование ей по душе, жена давно бы мне это выложила и, невзирая на всю нашу взаимную привязанность, стала жить по-своему.

— Тогда забудь о моих словах, поклонись от меня донье Конче и передай, что мы с женой будем счастливы пригласить вас на ужин в один из ближайших вечеров.

С тех пор минуло около шести месяцев. Пако, поступив на работу к Хоакину Пуигу, терпеливо завоевывал доверие начальства. Полицейские облегчили ему задачу, дав возможность отличиться перед Вилларом. Несколько раз, вовремя предупредив, Вольс избавил дона Игнасио от мелких неприятностей. Ради конечной победы Мартину и Люхи пришлось пойти на такие уступки. Пако старался ничего не менять в своем образе жизни, по-прежнему проводил воскресенья у названой матери и почти два месяца не решался приходить в новые кварталы Барселоны, туда, где жили Люхи. Лишь убедившись, что закрепился на месте и больше не вызывает ни малейших подозрений, парень стал чаще видеться с инспектором, впрочем, не забывая обо всех необходимых мерах предосторожности.

И вот, десять дней назад Пако явился к Люхи и торжествующе объявил, что, кажется, наконец близок к желанной цели. Он случайно подслушал разговор между Вилларом и Пуигом об отправке в Южную Америку партии «танцовщиц». Дон Игнасио и Хоакин ожидали «сопровождающего», чтобы обсудить детали путешествия. И Вольс надеялся услышать в тот вечер достаточно, чтобы полиция смогла изловить всю банду.

С тех пор Пако не появлялся. Сначала Мигель думал, что молодой человек решил удвоить меры предосторожности, но день проходил за днем, и по прошествии недели инспектор встревожился. Теперь у него почти не осталось надежды когда-либо увидеть Пако. А что до Виллара, то, увы, счастливого мгновения, когда Мигель защелкнет на его запястьях наручники, наверняка придется ждать еще очень долго.

Сидя напротив жены, Мигель мрачно жевал, даже не соображая толком, что у него в тарелке. Но Конча не желала смириться с поражением — одна мысль об этом была противна ее натуре.

— Напрасно ты отчаиваешься, Мигель, он еще вернется! — упрямо заявила она.

Инспектор пожал плечами.

— Нет, моя Конча… не вернется… — напряженным от волнения голосом проговорил он. — Должно быть, парня застукали… Не знаю, что с ним сделали, но когда выясню…

Полицейского охватила такая ярость, что вены у него на лбу вздулись, как веревки. Он конвульсивно сжал кулаки. Донья Конча ласково накрыла руку мужа своей.

— А я не теряю надежды…

Гнев и печаль туманили инспектору глаза, и все же он с невольным восхищением поглядел на жену. Нет, ничто и никогда не сможет сломить Кончу!

Глава II

Прошло уже три недели с тех пор как исчез Пако. Зайдя как-то на калле Хайме Хираль повидать приемную мать Вольса, Конча Люхи нашла старуху в слезах. Та, по-видимому, окончательно смирилась с мыслью о гибели Пако и не надеялась на новую встречу в этом мире. Хуаниту жена инспектора не застала — та еще не пришла с работы. Теперь уже и Конча начала проникаться уверенностью, что Пако мертв, и лишь ради мужа делала вид, будто еще на что-то надеется.

Ради здоровья Мигель Люхи взял за правило дважды в день ходить через весь город пешком — на работу и обратно.

Выйдя из дому, инспектор направлялся к площади Гауди, где с неизменным удивлением окидывал взором церковь Святого Семейства, начатую еще в 1884 году, но все еще не законченную, словно отцы города не осмеливались завершить это здание, напоминающее одно из бредовых видений другого великого каталанца, Сальватора Дали. От площади по калле Мальорка Мигель выходил на Тетуан, а дальше, через пасеро Сан Хуан, добирался до границ старого города. Дальше он шел по калле дель Коммерсио и калле делла Принсеса. Царившее в этих кварталах добродушное оживление приводило его в восторг. Здесь Мигель чувствовал себя гораздо лучше, чем в новом городе, чья безликая холодность его очень угнетала. У Люхи было множество знакомых, и ему редко удавалось сделать хотя бы несколько шагов без остановки. Одни просто здоровались, другие расспрашивали о житье-бытье, третьи рассказывали о собственных горестях, и все уверяли в нерушимой дружбе с той пронизанной солнцем горячностью, которой не следует особенно доверять. Но в тот день инспектору не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Он думал лишь о Пако и не желал отвлекаться от этих мыслей.

Каким образом от него избавились? И почему до сих пор не найдено тело? Но Мигель слишком хорошо знал «баррио чино» и помнил, что там великолепно умели избавляться от возмутителей спокойствия, не оставляя за собой ни малейших следов. Пережевывая так и не зажженную сигару, инспектор бесконечно ломал голову над единственным занимавшим его вопросом: кто убил Пако? Он должен узнать имя убийцы и не успокоится, пока не выяснит всей правды. Тогда Мигель доберется до негодяя и прикончит его своими собственными руками, даже если это будет стоить ему карьеры. И его семья, и сам инспектор слишком долго получали удары, не имея возможности отплатить той же монетой. А потому никакие материальные блага не могли угасить жажду мщения, вечно сжигавшую сердце инспектора Мигеля Люхи.

От калле Принсеса ответвляется калле Монкада, где Мигель родился и прожил большую часть жизни. Он всегда проходил ее с начала до конца, здороваясь со стариками, которые знали его мальчишкой. Иногда они просили полицейского о какой-нибудь мелкой услуге, ибо, не умея, по большей части, ни читать, ни писать, получив какую-нибудь официальную бумагу, не знали, что делать. Если на работе его не ждало неотложное дело, Мигель обычно заходил к старухе, которую весь квартал, с тех пор как помнил себя сам Люхи, называл просто Вьюда. Старуха присматривала за ним в те далекие времена, когда он еще не дорос до школы, а мать уходила на работу. Инспектор взбирался по шатким ступенькам и стучал в дверь крохотной клетушки, где жила старейшая из его друзей. А потом они пили кофе, вспоминая своих мертвых. Полицейский никогда не уходил от Вьюды, не сунув хотя бы несколько песет в старую сморщенную руку — недаром же она так часто его шлепала…

Но сегодня Люхи не стал подниматься к старой Вьюде. Чужие беды его сейчас не трогали, ибо в голове навязчиво звучал, словно отбивая каждый шаг, один и тот же вопрос: кто убил Пако? Вдохновитель этого нового преступления, несомненно, Виллар, но кто взял на себя исполнение приказа? Пуиг чересчур труслив, чтобы совершить убийство. Он слишком потрепан жизнью и окончательно выдохся, а потому мечтает лишь об одном: спокойно дотянуть до конца под защитой дона Игнасио. Нет, Пуиг не убийца. Зато трое бандитов, бессменно охраняющих Виллара в последние несколько лет, явно способны зарезать собственную мать за несколько сотенных банкнот. Но кто из этой троицы прикончил Пако? Антонио Рибера, мадридец, с его изяществом бывшего тореро, еще способным волновать потрепанные сердца обитателей квартала? Хуан Миралес, громадный детина, чьи мозги изрядно пострадали на боксерских рингах Астурии? Но Люхи при всем желании не мог представить, чтобы кто-то из этих двух ограниченных бандитов мог отважиться на столь рискованный шаг. Нет, самый опасный и безжалостный из них — андалусиец Эстебан Гомес, в последние два года, по-видимому, ставший правой рукой Игнасио Виллара. Полиция отлично знала, что Пуиг употребляет наркотики, Миралес — пьяница, а Рибера — гомосексуалист, но об Эстебане Гомесе ей не удалось выяснить ровно ничего. Было известно лишь, что приехал он из Севильи и до гражданской войны работал старшим пастухом у крупного скотопромышленника на заливных лугах Гвадалквивира, однако весь период между тем временем и появлением парня в «баррио чино» так и остался покрыт мраком тайны. Но Люхи не сомневался, что, если этому типу приказали убить Пако, он выполнил приказ без малейших колебаний.

Мигель медленно брел по калле де Платериас, откуда уже рукой подать до виа Лайетана, где находится Главное полицейское управление. Ему совсем не хотелось возвращаться на работу, ибо все мысли занимала судьба Пако, а с мелкими повседневными делами вполне могут справиться помощники. Но куда пойти? Кого допросить, чтобы выяснить хоть что-то? Пуиг захлопнется как устрица и в ответ на все вопросы будет только лицемерно улыбаться. Он ведь всего-навсего управляющий «Ангелами и Демонами» и, хоть сеньор Виллар действительно вложил крупные средства в это кабаре, он, Пуиг, решительно ничего не знает о действиях дона Игнасио, поскольку тот не считает нужным ставить его в известность, и господину инспектору следовало бы это понимать…

Стоило Люхи вспомнить этот медоточивый голос и лакейскую улыбку, как его тут же затошнило. А где искать Риберу, Миралеса и Гомеса? Впрочем, они тоже ничего не скажут — как ни прогнили эти подонки, а все же не чета Пуигу… Куда ни кинь — все клин, и полицейский внезапно решил нанести визит самому Игнасио Виллару. Само собой, он рискует поднести спичку к пороховому погребу, навлечь на собственную голову крупные неприятности и ужасно рассердить комиссара Мартина, но Мигель больше не мог оставаться в бездействии — нервы не выдерживали.

Роскошная приемная фирмы «И.Виллар и Компания. Экспорт-импорт», обеспечивавшей социальный статус ее главе, была битком набита хорошенькими девушками. Их привлекло сюда объявление в утренней газете, что «И.Виллар и Компания» ищет опытную секретаршу, знакомую с делопроизводством. Большинство этих барышень, правда, довольно слабо разбирались в тонкостях ремесла и рассчитывали вовсе не на опыт работы в коммерческих конторах, а на другие достоинства, которые помогут им получить место в фирме Виллара и сделать карьеру, весьма далекую от пишущей машинки и блокнота для стенографии. Почти все разоделись в пух и прах и позаботились выставить напоказ обтянутые нейлоном ножки. Девушки коротали время, поверяя друг другу прежние достижения и неудачи. Впрочем, дружеское перешептывание не мешало обмениваться критическими взорами и безжалостно оценивать шансы соперниц. Время от времени болтовня прерывалась, и все дружно хихикали над сидевшей на отшибе девушкой в строгой белой блузке с глухим воротом и черной плиссированной юбке, да еще и в очках с пластмассовой оправой «под черепаху», окончательно лишавших выразительности не накрашенное лицо. И на что эта девица рассчитывает, если всей Барселоне известно, что дон Игнасио далеко не равнодушен к хорошеньким мордочкам? Внезапно все разговоры замерли — дверь распахнулась, и в зал вошло создание, казалось, спорхнувшее прямо с обложки киножурнала. Высокую стройную фигуру этой черноглазой блондинки облегало платье, явно сшитое очень далеко от Барселоны и уж наверняка задуманное не здешним модельером, а на плечах красовался небрежно накинутый норковый палантин. Все претендентки на место, онемев от восторга и зависти, созерцали знаменитую Нину де лас Ньевес, которая для каждой из них была образцом и идеалом. Все знали, что Нина — официальная любовница дона Игнасио, и это он сделал ее «звездой» кабаре «Ангелы и Демоны». Молодая женщина на мгновение остановилась и с веселым любопытством окинула взглядом это собрание красоток. Несмотря на улыбки, во всех взглядах читалась откровенная зависть, от которой леденеют даже самые прелестные глаза. Нина слегка кивнула и без стука распахнула дверь с надписью «Секретарь» на матовом стекле. Пройдя через комнату, опустевшую с тех пор как сеньорита де лас Ньевес заставила дона Игнасио уволить секретаршу, на ее взгляд, слишком приятную для глаз шефа, Нина без стука вошла в кабинет Виллара.

Игнасио Виллар, высокий худой мужчина лет пятидесяти с коротко стриженными седыми волосами и грубоватым, но энергичным лицом, напоминал актера, из тех, что обычно играют безжалостных и бессовестных международных дельцов. С одного взгляда в эти холодные глаза становилось ясно, что пытаться его растрогать бесполезно, а вставать поперек дороги — еще и опасно. Когда вошла Нина, дон Игнасио разговаривал по телефону. Он тут же повесил трубку, встал и, подойдя к гостье, поцеловал ей руку.

— Нина, какой сюрприз! А я-то думал, ты еще отдыхаешь после вчерашнего триумфа… кстати, он меня необычайно порадовал…

— Публика была настроена очень дружелюбно.

— Дорогая моя, так всегда бывает, когда та, или тот, кто выходит на сцену, обладает талантом.

— Спасибо, Игнасио…

— По-моему, твои песни очень хороши, и надо будет устроить так, чтобы их поскорее напевала вся Испания.

— Чудесная мысль…

— Тем не менее я сомневаюсь, что ты пришла только ради удовольствия меня повидать… Так чему я обязан таким сюрпризом?

Молодая женщина протянула дону Игнасио газету с отчеркнутым красным карандашом объявлением, которое вызвало столь мощный наплыв красоток в приемную.

— Вот это!

Виллар рассмеялся.

— Ты что ж, хочешь стать моей секретаршей?

— Нет, только помочь тебе выбрать. Я вовсе не желаю, чтобы с новенькой повторилась та же история, что и с Антониной.

— Уверяю тебя, Нина, ты напрасно вообразила Бог знает что, у меня с этой девушкой ровно ничего не было.

— Я предпочитаю избавить тебя от искушений, Игнасио, потому что, если тебе я, пожалуй, могу доверять, то им — нисколько!

Польщенный Виллар счел это проявлением ревности, а потому не стал сердиться на Нину, хотя обычно не допускал ни малейшего вмешательства в свои дела и пресекал подобные попытки в зародыше. Он нежно обнял певицу.

— Только ты одна могла на это отважиться, Нина… за это я тебя и люблю… Готов признать, мне даже нравится, когда ты так своевольничаешь… И уже одно это доказывает, с какой нежностью я к тебе отношусь, моя Нина…

Он тихонько коснулся губами ее щеки и, слегла отстранившись, с восхищением посмотрел на девушку.

— А знаешь, ты и вправду очень красива, Нина… Только набитый дурак мог бы предпочесть другую… Да, теперь ты совсем не похожа на девчонку, которую я подобрал в Паралело… Честно говоря, я этим немного горжусь! Ты — моя самая большая удача, Нина.

Да, ей и в самом деле пришлось проделать долгий путь… Два года назад начинающая певичка приехала из родной Эстрамадуры с твердым намерением покорить Барселону. В те времена она еще звалась Магдаленой Лопес. В Бадахосе ее талант оценили, а потому девушка не сомневалась, что быстро сделает карьеру в Барселоне, где, по слухам, критика не так строга, как в Мадриде. Магдалена быстро убедилась, что сделала ошибку — прежде чем ей удалось выступить в Паралело, где так мирно уживаются талант и бездарность, прошло много месяцев, когда сеньорита Лопес мучительно ломала голову, не зная ни где переночевать, ни на что купить еды. Зато в Паралело ее однажды вечером заметил дон Игнасио. Он нанял хороших педагогов и скоро превратил Магдалену в блистательную Нину де лас Ньевес, чье имя огромными буквами сверкало на всех барселонских стенах. Несмотря на успех, молодая женщина не могла забыть того, что ей пришлось вынести, и, при всей щедрости Виллара, вовсе не чувствовала себя счастливой. О, она, разумеется, умела смеяться, когда нужно, но глаза оставались печальными… Странная женщина.

Получив от дона Игнасио разрешение самостоятельно выбрать ему секретаршу, Нина снова пересекла пустую комнату и, выйдя в приемную, подозвала девушку в очках, что вызвало некоторое оживление в рядах претенденток. В секретарской она предложила оробевшей девушке сесть и сама устроилась напротив. Чувствуя, как волнуется это юное создание, Нина вспомнила, какая безумная тревога охватывала ее при каждой встрече с новым импрессарио, от которого зависели все будущие завтраки и обеды… А потому певица старалась говорить как можно мягче.

— Как вас зовут?

— Хуанита Каллас.

— Вы уже работали в Барселоне?

— Нет, но я хорошо знаю свое дело.

— Сейчас мы это проверим… Где вы живете?

— В гостинице «Муньос» на калле Фернандо.

— Замужем?

— Нет.

— Обручены?

— Нет.

— Почему?

— Я ненавижу мужчин, — вдруг с необычайной резкостью бросила эта дурнушка. — Мой отец самым законным образом вколотил в гроб мою мать. Всю жизнь он лупил ее почем зря, а когда Господь прибрал эту мученицу к себе, принялся за меня. Несколько месяцев назад он умер.

— И вы не носите траур?

— А чего ради?

Нина с удовольствием подумала, что, если Хуанита окажется хорошей секретаршей, сама она сможет спокойно отдыхать после ночных тягот — дону Игнасио наверняка даже в голову не придет волочиться за новой сотрудницей. Не то чтобы Нина очень дорожила Вилларом, но, по ее мнению, достаточно дорого заплатила за роскошь, которой теперь окружена, чтобы допустить конкуренцию. Во всяком случае, она не желала, чтобы другая заняла ее место, прежде чем ей самой заблагорассудится его освободить. Певица встала и, перейдя в соседнюю комнату, попросила сеньору Польхис, старейшую и самую опытную из служащих фирмы, быстренько проэкзаменовать претендентку. Не прошло и нескольких минут, как сеньора Польхис заявила, что из Хуаниты получится отличная секретарша. Нина, радостно улыбаясь, приказала отправить восвояси всех ожидающих в приемной и пошла к Виллару.

— Игнасио, по-моему, я нашла настоящую жемчужину! — торжествующе заявила она.

— Правда?

— Сеньора Польхис провела испытание и осталась очень довольна.

— Ну, если Польхис — за, то и я не против. Ты мне покажешь это чудо?

Нина позвала Хуаниту.

— Madre de Dios,[27] — невольно пробормотал Виллар.

Потом дон Игнасио перевел взгляд на певицу, насмешливо наблюдавшую за его реакцией, и, как хороший игрок, от души рассмеялся. Виллар объяснил новой секретарше, что ей надлежит сидеть в соседней комнате, следить за его личной корреспонденцией, приходить, как только на столе загорится лампочка, отвечать на телефонные звонки и спрашивать по интерфону, хочет он разговаривать или нет. Наконец он передал девушке дневную почту для перепечатки и отпустил, велев поговорить о зарплате с сеньором Баутисто Речем.

— Честное слово, у тебя не было никакой надобности приставлять ко мне такое пугало! — заявил он, снова оставшись вдвоем с Ниной.

— Лишняя предосторожность никогда не повредит, дон Игнасио! До вечера?

— Разумеется… После концерта поужинаем в «Ригате».

На пороге Нина чуть не столкнулась с Мигелем Люхи, но, не зная инспектора в лицо, не обратила на него никакого внимания. Зато полицейский, узнав певицу, долго провожал ее глазами. Его интересовал каждый, кто в той или иной мере входил в окружение Виллара, а Мигель, как и все в Барселоне, имел точное представление об отношениях Нины и дона Игнасио.

Мигель Люхи стал первым посетителем, о котором Хуаните пришлось докладывать новому шефу. Уже по тому, как долго Виллар не отвечал, девушка почувствовала, насколько он удивлен. Наконец, решившись, дон Игнасио приказал впустить полицейского.

Эти двое еще ни разу не сталкивались лицом к лицу. Они долго мерились взглядом, не говоря ни слова, и каждый ощущал всю силу ненависти другого. Оба пытались оценить возможности противника. Виллар сразу узнал в Мигеле опасного врага, быть может, самого опасного за всю его жизнь. А Люхи, глядя на этого холодного, невозмутимого мужчину, в свою очередь, понимал, что борьба может стоить ему жизни. Не ожидая, когда ему предложат сесть, инспектор опустился в кресло.

— Обычно у моих посетителей хватает воспитанности не садиться, пока я их об этом не попрошу, — сухо заметил Виллар.

— Вы, несомненно, забыли это сделать, а я привык стоять только перед старшими по званию.

Снова наступила тишина.

— Итак, вы здесь, инспектор… — наконец вкрадчиво проговорил дон Игнасио.

— Да, я здесь, синьор Виллар… Рано или поздно это должно было случиться, не так ли?

— Разумеется… А вам известно, что вы уже слишком давно мне мешаете?

— Придется потерпеть. Ибо я собираюсь продолжать в том же духе.

— До тех пор, пока у меня не лопнуло терпение, инспектор?

— Нет, пока мне так хочется, сеньор.

Дон Игнасио выпрямился.

— Вы, кажется, очень уверены в себе?

— Да, это правда, сеньор.

Виллар презрительно хмыкнул.

— Я всегда полагал, что самоуверенность — свойство юнцов и идиотов.

— Я не так уж молод, сеньор, и вовсе не дурак. Просто я хорошо знаю, чего хочу.

— А можно узнать, чего именно?

— Покончить с вами, сеньор Виллар.

Дон Игнасио чуть заметно вздрогнул — спокойствие противника невольно производило на него сильное впечатление. Однако каид не желал дать волю душившей его ярости — это значило бы показать, что он встревожен.

— Замечательный план… но очень трудно осуществимый.

— Я готов потратить на него столько времени, сколько потребуется.

— При условии, что вам дадут такую возможность.

— Уж об этом я позабочусь.

Стиснув зубы и сжав кулаки, мужчины сверлили друг друга взглядом, пытаясь обнаружить в обороне врага хоть малейшую брешь. Если Мигель держался более откровенно, то Виллар лучше владел собой. Постоянная борьба приучила его сохранять по крайней мере внешнюю невозмутимость. И не какому-то жалкому фараону заставить его изменить тактику! Тем не менее дону Игнасио почему-то вдруг стало не по себе. Чтобы избавиться от этого неприятного чувства, он решил повести разговор более жестко.

— Я не на государственной службе, инспектор, а потому очень дорожу временем.

— Я тоже, сеньор.

— Вот уж не сказал бы, но, тем более, лучше закончить этот разговор как можно скорее. Что вас сюда привело?

— Мы разыскиваем некоего Пако Вольса, работавшего в кабаре «Ангелы и Демоны». Несколько недель назад он исчез, и мы хотели бы узнать куда.

Дон Игнасио закурил.

— Сходите к Хоакину Пуигу, — небрежно заметил он.

— Пуиг скажет нам только то, что вы ему прикажете, а потому я предпочел обратиться за интересующими нас сведениями непосредственно к вам.

— Что ж, вы ошиблись адресом, инспектор. Я ни в коей мере не занимаюсь персоналом этого заведения, подобными вопросами ведает исключительно Пуиг.

Полицейский с самым невозмутимым видом в свою очередь закурил.

— Вы лжете, сеньор, — спокойно бросил он.

Дон Игнасио отреагировал не лучшим образом, но спохватился слишком поздно.

— Убирайтесь! — рявкнул он.

Полицейский улыбнулся.

— Не раньше, чем вы мне расскажете об этом Пако, сеньор, — мягко сказал он.

Виллар огромным усилием воли подавил клокотавшее в нем бешенство.

— Вы провоцируете меня на драку, не так ли, инспектор?

— Признаюсь, ничто не доставило бы мне большего удовольствия.

— В таком случае, вы, кажется, скоро его получите.

Дону Игнасио, похоже, изменило обычное самообладание. Он снова совершил ошибку, поддавшись очередному приступу ярости.

— Я с вами разделаюсь, Люхи! — завопил он. — И с вами, и с этим дурнем Мартином!

На губах Мигеля снова появилась улыбка, совершенно выводившая каида из себя.

— Это нелегко, Виллар, подонки из «баррио чино» еще не захватили власть в Барселоне. Так что, может, тем временем поговорим о Пако?

— Повторяю вам, я его не знаю!

— А я повторяю, что вы лжете.

Дон Игнасио встал.

— Вы уже закончили свой номер? В таком случае, прошу вас уйти, пока я не позвонил вашему начальству спросить, позволяет ли вам закон являться ко мне с оскорблениями.

— Ни закон, ни начальство не помешают мне выполнить то, что я считаю своим долгом.

Виллар пожал плечами.

— Ваш долг…

Люхи встал, и, поскольку дон Игнасио торопился его выпроводить, мужчины снова оказались лицом к лицу.

— Видите ли, Виллар, я сын полицейского, убитого в «баррио чино»…

— Ну и что?

— А то, что я поклялся заставить убийцу отца уплатить по счету.

— Значит, вы хороший сын, и это вполне в традициях нашей страны. Но какое отношение эта семейная история имеет ко мне?

— Это вы его убили.

— Я?

— Или, во всяком случае, помогли это сделать… еще в те времена, когда работали на Хуана Грегорио.

— Так ваше ожесточение против меня выросло из навязчивого желания малыша отомстить за папу? Очень трогательно, инспектор! Только вам будет чертовски трудно доказать, что это давнее преступление совершено мной. К тому же вы наверняка знаете, что не в моих привычках баловаться с ножом.

— Так вам в довершение всего прочего известно, что его зарезали?

Дон Игнасио прикусил губу.

— Именно это оружие чаще всего используют в «баррио чино».

— Так не его ли ваши люди пустили в ход, чтобы избавиться от Пако Вольса?

Виллар с жалостью взглянул на полицейского и покачал головой.

— Вы ужасно упрямы, инспектор.

— Невероятно.

— Стало быть, этот Пако принадлежал к числу ваших друзей?

— Это вас не касается.

— Странные мысли иногда приходят в голову… Например, послушав вас, я начинаю думать, уж не был ли парень, которого вы разыскиваете, подсадной уткой, подкинутой вами Пуигу, чтобы мне навредить…

— Выходит, работая у Пуига, можно навредить вам? Каким образом? Возможно, понаблюдав, что там творится за закрытыми дверьми?

— Вот это воображение! Ну, инспектор, возвращайтесь, как паинька, к себе на работу. Дельце не выгорело.

Мигель уже направился было к двери, но, услышав его слова, резко обернулся.

Виллар с напускным добродушием подмигнул.

— Ба! Мне известно, как трудно живется на жалкую зарплату служащего, — заговорщическим тоном заметил он. — Вот вы и смекнули, что Игнасио Виллар богат, а потому вполне можно попытаться вытянуть из него несколько тысчонок песет, малость пошантажировав… во имя сыновней любви…

Мигель Люхи отвесил дону Игнасио такую оплеуху, что тот покачнулся и умолк, не успев договорить. Оба на мгновение остолбенели. Полицейский прикидывал, чем для него может обернуться такая несдержанность. Что до Виллара, то его просто парализовало от изумления. Впервые за последние тридцать лет на него осмелились поднять руку. Лицо бандита пылало, голова шла кругом. В душе его боролись страх и дикая жажда убийства. Страх — ибо подобное бесчестье рушило целый мир, мир, где царил дон Игнасио, где его боялись и слушались. В то же время Виллара душила бессильная ярость, ибо этот убийца прекрасно понимал, что не может сейчас же, на месте прикончить Люхи. Но более всего дона Игнасио терзала мысль, что он перестал быть прежним, великим каидом. Мертвенно бледный, он стоял, прикрыв глаза и не чувствуя, как по лбу стекают струйки пота.

— Я убью вас, Люхи, — хрипло пробормотал Виллар, — убью за то, что вы сейчас сделали…

Но к Мигелю уже вернулось самообладание, и он решил воспользоваться смятением противника.

— А пока, может, все-таки поговорим о Пако Вольсе?

Игнасио Виллар не выдержал. Воля его ослабла и ослепление ярости заставило отбросить привычную осторожность.

— Пако Вольс — ваш друг? Так вы его еще увидите, не беспокойтесь!

Немного помолчав, каид тупо, сам не понимая, что говорит, добавил:

— И я даже уверен, что вы его увидите очень скоро!

— Почему?

Улыбка Виллара больше походила на гримасу.

— Да так, пришло в голову…

Мигель пересек комнату секретарши, снова не обратив на девушку никакого внимания, как вдруг, уже у двери, словно почувствовав в воздухе странное напряжение, обернулся. Инспектора поразил тяжелый, колючий взгляд этой невзрачной особы. Он уже собирался спросить, в чем дело, но девушка вдруг снова превратилась в ничем не примечательную мелкую служащую и склонила голову над письмами. Изумленный полицейский подумал, что из-за ссоры с Вилларом у него, должно быть, разыгралось воображение.

В полицейском управлении дежурный предупредил инспектора Люхи, что комиссар Мартин немедленно хочет его видеть у себя в кабинете. Это нисколько не удивило Мигеля. Как он и предполагал, неприятности не заставили себя ждать.

Несмотря на старую дружбу, дон Альфонсо принял Люхи довольно прохладно.

— Инспектор, кто вам поручил допрашивать Игнасио Виллара?

— Никто.

— Тогда по какому праву…

— По праву любого честного человека сказать подонку все, что он о нем думает.

— Только не в том случае, когда этот честный человек состоит на государственной службе и обязан подчиняться начальству!

Мигель пребывал в таком нервном возбуждении, что, только вспомнив все, чем обязан Альфонсо Мартину, подавил искушение послать его ко всем чертям.

— Ладно, комиссар… Приношу вам свои извинения…

Дон Альфонсо встал и, обогнув стол, подошел к подчиненному.

— Прошу тебя, Мигель, не валяй дурака… Я знаю, с какой симпатией ты относишься к этому Пако, и понимаю твои терзания. Ты наверняка считаешь себя виновным в его исчезновении… То, что ты хочешь отыскать парня живым или мертвым, вполне естественно, но будь, черт возьми, осторожнее! Один раз мне уже удалось помешать Виллару добиться твоего увольнения, но это вовсе не значит, что я смогу защитить тебя в случае новых неприятностей. У этого типа огромная власть… Он звонил мне, как только ты ушел, и, похоже, вне себя от бешенства… Что между вами произошло?

Инспектор рассказал о столкновении с доном Игнасио и о негодовании, охватившем его, когда каид стал высмеивать его сыновние чувства. Комиссар перебил Люхи.

— Я хорошо знал твоего отца, Мигель. Энрике был славным малым и очень любил свою работу… Как и ты, я всегда подозревал, что Виллар замешан в его убийстве, но одних подозрений мало — нужны доказательства. И ты сам знаешь это лучше, чем кто бы то ни было. А потому я вынужден с сожалением отметить, что ты вел себя, как новичок. Обещаю тебе, если когда-нибудь мы сумеем раздобыть доказательства против Виллара, его арестуешь именно ты, но пока я категорически запрещаю — слышишь, Мигель? — запрещаю тебе подходить к нему даже на пушечный выстрел! Впрочем, я немедленно передам расследование дела Пако Вольса инспекторам Паскуалю и Морильо — ты слишком взвинчен, чтобы справиться с этой задачей, если, конечно, она вообще разрешима… Клянусь Христом, это никуда не годится! Подумай, ведь если дон Игнасио записал ваш разговор на магнитофон, тебя уже ничто не спасет!

— И, меж тем, вы не все знаете, комиссар…

— А что еще ты натворил?

— Дал пощечину Игнасио Виллару.

Дон Альфонсо пошатнулся и почел за благо снова сесть в кресло.

— А ну-ка, повтори, что ты сказал!

— Я дал пощечину Игнасио Виллару.

Мигелю показалось, что его шеф слегка задыхается.

— Мигель Люхи, неужели меня не обманывает слух? Ты действительно признался, что ударил по лицу Игнасио Виллара?

— Да.

— Отлично… А у тебя, случаем, нет желания заодно съездить по физиономии губернатору или министру внутренних дел?

— Ничуть. Эти господа не сделали мне ничего дурного, в отличие от Виллара, который меня оскорбил!

— Честное слово, да он, кажется, еще и доволен собой! Ты что, рехнулся, Мигель? Нет, не отвечай, я не желаю становиться твоим сообщником!

— Но…

— Помолчи! Вот мой приказ, инспектор: завтра с утра вы явитесь сюда и наведете порядок в делах, а послезавтра утром вместе с женой сядете в первый же поезд на Сарагосу. Оттуда вы поедете к себе в Сопейру и будете там сидеть, пока я не позову обратно. Все ясно?

— Да, комиссар.

— Тогда возвращайтесь домой и сообщите донье Конче, что ей надо собирать чемоданы. Я вовсе не хочу, чтобы мне пришлось арестовывать вас по обвинению в убийстве или увидеть в морге. Надо думать, теперь Виллар наверняка спустит с ошейника своих убийц!

— Я выполню ваш приказ, сеньор комиссар.

— И отлично сделаете, инспектор!

Мигель уже взялся за ручку двери, но Мартин снова его позвал:

— Мигель…

— Да, дон Альфонсо?

— Хотел бы я видеть физиономию дона Игнасио, когда ты его стукнул… И, раз уж ты принялся за это дело, следовало влепить сразу две пощечины: одну — от себя, другую — от меня.

Глава III

Мигелю пришлось изобретать всякие вымышленные предлоги — Конча никак не могла взять в толк, с чего вдруг им дали отпуск в столь неурочное время. Когда прошло первое изумление, сеньора Люхи воздала должное проницательности комиссара Мартина, почувствовавшего, как устал ее муж. Пристыженный инспектор нехотя выложил истинные причины их немедленного отъезда. Но Конча снова одобрила решение комиссара.

— Я с удовольствием снова побываю в Сопейре… Вся дорога в О, наверное, уже усыпана цветами…

У Мигеля отлегло от сердца, и он с нежностью посмотрел на жену. За десять лет невозмутимое хладнокровие подруги нисколько не утратило власти над ним и по-прежнему чудесно успокаивало нервы. От Кончиты исходила тихая уверенность, более склонявшая к покою, нежели к оптимизму. От суровой юности сеньора Люхи унаследовала серьезную сосредоточенность, свойственную тем, кто успел познать тяготы жизни. Все ненужное, излишнее было ей чуждо. Кто-кто, а Конча ничуть не походила на кумушек, стрекочущих за чашкой шоколада. Не отличаясь блестящим умом, она компенсировала это последовательностью, думала медленно, неторопливо переходя от одной мысли к другой, но если уж делала определенный вывод и ставила перед собой цель, ничто не могло заставить ее отступиться. Мигель в шутку утверждал, что его супруга унаследовала свое упрямство от арагонских мулов.

Готовя кофе, Конча чувствовала, что веселость Мигеля — напускная и на самом деле ее муж глубоко страдает из-за вынужденного отъезда в тот самый момент, когда дон Альфонсо снова затеял поход против Игнасио Виллара. Сеньора Люхи и без объяснений понимала, что за нежной заботой и предусмотрительностью комиссара кроется своего рода наказание, и угадывала, как уязвлен ее супруг. Пытаясь развеять его плохо скрываемую горечь, Конча сделала вид, будто ее несказанно радует этот неожиданный отпуск. Наконец они снова увидят горы и старую добрую хижину, из которой ее увез Мигель! Жена нашла очень удачный тон, ибо воспоминания о прошлом лучше, чем что бы то ни было, помогают изгнать заботы настоящего, и скоро, забыв о дурном настроении, инспектор вместе с Кончей погрузился в минувшее. Сеньора Люхи напомнила, что Мигель так и не поставил в монастыре О обещанную свечу за дело танжерских контрабандистов — он тогда разрешил его в одиночку и благодаря этому подвигу окончательно остался в отделе уголовных расследований. Потом Конча пообещала каждый день готовить знаменитый омлет с креветками, секрет которого знают только в Арагоне. И вот, вспоминая о не столь уж далеком прошлом, оба развеселились — время окрасило минувшее в обманчиво привлекательные тона. Попив кофе, Конча принялась мыть посуду, а Мигель все еще наслаждался второй чашкой, покуривая сигару. В разговоре наступила небольшая пауза — оба уже успели исчерпать список воспоминаний. Часы пробили полночь, и на инспектора вдруг снова нахлынуло все, о чем он на какой-то миг забыл.

— И все-таки, Конча, уехать — значит бросить Пако, — с грустью вырвалось у него.

Сеньора Люхи уже вытирала руки. Она вовсе не желала, чтобы ее мужем снова овладел мрачный настрой.

— Но мы его вовсе не покидаем! Ведь дон Альфонсо обещал поручить розыски двум твоим коллегам!

Он вздохнул.

— Знаю, но это не то же самое… И потом, кому, как не мне, искать парня? Ведь это мне он доверился… Ох, если его вообще удастся разыскать…

— Что?

— Это правда, Конча… Я уверен, они убили Пако и хорошенько спрятали тело…

— Почему ты всегда видишь все в черных тонах?

— Будь Пако еще жив, он бы непременно дал о себе знать!

— А вдруг он вышел на какой-нибудь след?

Мигель хмыкнул.

— Может, и вышел… потому парня и прикончили… К тому же Виллар, в сущности, мне на это намекнул!

— Он, что же, признался в убийстве?

— Наоборот, предсказал скорую встречу…

— И что же?

— А то, что он врал, хуже того, издевался надо мной!

— Так вот, имей в виду: я продолжаю верить, что Пако вернется!

— Почему?

— Потому что иначе это было бы слишком несправедливо… потому что это доказывало бы, что в нашем мире больше нет ни жалости, ни сострадания… потому, наконец, уж не знаю, как тебе объяснить, но тогда уж ни во что нельзя было бы верить и не на что надеяться…

Конча смущенно засмеялась.

— Ну вот, теперь уже я иду по твоим стопам! Нет, Мигель, я все больше убеждаюсь, что дон Альфонсо прав и нам обоим совершенно необходимо отдохнуть. Вот увидишь, когда мы вернемся, Пако встретит нас у дверей!

— Да услышит тебя Бог, Конча!..

— А теперь пора спать!

Инспектор тяжело поднялся, но сеньора Люхи вдруг тихонько вскрикнула.

— Ох, Мигель, совсем забыла! Как раз перед тем как ты вернулся, принесли посылку…

— Посылку?

— Да, я положила ее в спальне… Довольно объемистый сверток.

— Кто тебе его передал?

— Посыльный.

— И ты расписалась в получении?

— Нет, это не понадобилось… Между прочим, Мигель, готова спорить, это дон Альфонсо решил сделать тебе подарок к отпуску!

— С него станется… Пошли, поглядим…

— О, Мигель, можно мне первой?

На сей раз инспектор от души рассмеялся. Эта страсть разворачивать подарки, любопытство и готовность верить в чудо была единственной чертой, сохранившейся у его жены с детства и делавшей ее по-настоящему молодой. Конча так и не сумела отделаться от этой страсти, оставшейся у нее с тех времен, когда, еще девчонкой, она, вытаращив глаза, смотрела, как бродячие торговцы раскладывают свои сокровища и открывают бесчисленные коробочки на большом столе в нижней комнате, а вокруг собирается вся семья. При виде тщательно перевязанного свертка Кончу охватывало лихорадочное возбуждение, которого она немного стыдилась, но никак не могла побороть. Муж, знавший об этой ее слабости, всегда старался подарить жене на Рождество или на день рождения как можно больше разных коробочек и, таким образом, продлить удовольствие.

Тронутый детским любопытством Кончи, Мигель нарочно задержался на кухне. Он уже тушил сигару в пепельнице, раскрашенной в традиционные цвета Барселоны, как вдруг из спальни послышался шум падающего тела. Полицейский мигом вскочил.

— Конча! — позвал он.

Долю секунды он колебался, не зная, уж не плод ли это воображения, но, не получив ответа, бросился в спальню.

Жена Мигеля, как мертвая, вытянулась на полу. Иссиня-бледное лицо, судорожно стиснутые зубы… Казалось, она и в самом деле умерла. У Люхи перехватило дыхание.

— Конча… — с трудом выдохнул он.

Инспектор опустился на колени. В голове вертелись самые дикие предположения. Сердце не выдержало… да, наверняка сердце… Мигель пощупал тело, и оно показалось ему холодным. А может, только показалось? Ведь врач, осматривавший Кончу после выкидыша, ни словом не упомянул о больном сердце… Инспектор тихонько приподнял голову жены и положил к себе на колени.

— Конча… Конча моя… Кончита…

Только потому, что сейчас речь шла о его жене, инспектор Люхи, уже больше десяти лет не моргнув глазом обследовавший самые жуткие, обезображенные трупы, вдруг растерялся почище какой-нибудь старой кумушки с калле Монкада. К счастью, Конча отнюдь не была одним из тех слабонервных созданий, которых не приведешь в чувство без нюхательной соли. По телу пробежала долгая судорога. Сеньора Люхи туманным взором поглядела на мужа, будто не узнавая, потом издала какой-то странный хрип и расплакалась. Мигель был так счастлив, что она жива, действительно жива, что не сразу поинтересовался, чем вызваны слезы. Наконец, немного успокоившись, он спросил:

— Что случилось, Конча?

Сеньора Люхи подняла заплаканные глаза.

— О, Мигель… Какой ужас!

— Что? Где?

— Вон там…

Конча кивнула в сторону открытого пакета на столе. Муж помог ей встать, усадил на постель и пошел выяснять, что привело в подобное состояние женщину, вовсе не склонную ни к обморокам, ни к слезам. На столе стоял крепкий ящик вроде тех, в какие виноградари упаковывают марочное вино. Скорее удивленный, чем взволнованный, Мигель резко поднял крышку и окаменел при виде головы Пако Вольса, аккуратно обернутой в вату. Отправитель позаботился тщательно прикрыть шею. Глаза были закрыты, и голова походила на восковую. Мигель не мог оторвать глаз от жуткого мертвенного лица, превращенного смертью в подобие мраморной скульптуры. Всхлипывания Кончи доносились откуда-то издалека… Парализованный ужасом инспектор не мог ни говорить, ни думать. Да ведь невозможно, чтобы они посмели сотворить такое… нет, невозможно! Подобные вещи делались в иные времена… но чтобы теперь… в Барселоне? Конча прогнала наваждение… Она подошла к мужу, желая помочь и показать, что он не один, и, преодолев отвращение, заставила себя прикрыть крышкой зловещую коробку. Только тут Люхи смог пробормотать «Пако», словно в голове после долгой остановки включился некий механизм. Казалось, зовя убитого по имени, он надеялся стряхнуть оторопь. Все еще во власти потрясения, инспектор повернулся к жене, и только ее искаженное страданием лицо вернуло его к действительности.

— Они убили Пако, — громко сказал Мигель.

Потом, высвободившись из рук Кончи, обнявшей его, как мать обнимает мучимого кошмарами ребенка, Люхи пошел к телефону. Он старался ни о чем не думать, пока не выполнит свой долг. Позвонив в отдел уголовных расследований, он вызвал тех, кому надлежало провести предварительное расследование и доставить страшный груз в морг. Повесив трубку, он снова на мгновение застыл у телефона и все тем же деревянным голосом повторил:

— Они убили Пако…

Мигель медленно повернулся к Конче.

— Я ошибся — дон Игнасио не лгал. Я и в самом деле увидел Пако! Должно быть, парня держали под замком, и мое появление у Виллара обрекло его на смерть!

— Мигель… — мягко начала жена.

Он вздрогнул и разразился сухим, невеселым смехом, пытаясь освободиться от пузырьков клокотавшего внутри и сотрясавшего все его тело гнева.

— Мигель… — снова проговорила Конча.

Люхи невидящим взглядом посмотрел на жену. Он сейчас ничего не видел, кроме обескровленного лица Пако. Пако… отец… мать… и все это сделал Виллар… мать… Пако… отец… Виллар… Хоровод в голове вертелся все быстрее. Люхи зашатался, как пьяный. А впрочем, инспектор и в самом деле опьянел, опьянел от ненависти. Отец… Пако… и опять Виллар! Он открыл тумбочку, достал из ящика хранившийся там револьвер и, сняв предохранитель, сунул в карман. Теперь перед глазами Мигеля стояло не восковое лицо Пако, а ненавистная улыбка дона Игнасио, улыбка, которую он навсегда сотрет с физиономии врага. Конча следом за мужем вышла в холл. Инспектор надел шляпу.

— Ты куда, Мигель?

— Убивать Игнасио Виллара.

Жена повисла у него на шее.

— Не ходи сейчас, Мигель! Ты не имеешь права…

— А они? Им, по-твоему, все дозволено?

Слова так теснились в голове Кончи, что она не сразу нашлась с ответом.

— Останься, Мигель! Тебя арестуют! А потом будут судить и отправят в тюрьму… Ты станешь убийцей! Нет, ты не должен так поступать!

— Но кто же тогда?

Он оттолкнул жену, и еще долго стук захлопнувшейся за ним двери болью отдавался в груди Кончи Люхи. Однако не успел Мигель свернуть с калле Росельон, как его жена уже лихорадочно набирала 70,333 — номер домашнего телефона комиссара Мартина.

Мигель брел по улице, как слепой. Прохожие, на которых он натыкался, сыпали проклятиями, но Люхи ничего не слышал. Пако зарезали. Его, Мигеля, отцу вспороли живот. Прикончили, как животных на бойне… В мирной тишине барселонской ночи Люхи двигался наугад, ничего не видя и не слыша, словно сгусток ненависти, чуждый мягкого очарования ночной жизни. Он шел мимо небольших компаний, громко смеявшихся и болтавших, мимо не желавших расставаться парочек. Иногда какой-нибудь загулявший молодой человек у запертой двери своего жилища провожал инспектора удивленным взглядом, недоумевая, куда запропастился серено[28] или он так крепко заснул на своем табурете, что не слышит, как один из жильцов отчаянно хлопает в ладоши. Люди под руки прогуливались по набережным. Мигель не обращал на них внимания, как не заметил и патрульных с автоматами за спиной, цепочкой двигавшихся вдоль тротуара.

Только свернув на калле Конде дель Азальто, Люхи начал потихоньку воспринимать окружающий мир. Полицейский замер и огляделся. Он стоял на подступах к «баррио чино», на границе старого города, которую столько раз пересекал… Черт возьми, каким образом он сюда попал? Этого Люхи не мог вспомнить… Он закурил сигарету и, прижавшись спиной к стене дома, стал думать. Внутренний голос настойчиво твердил, что, убив Виллара, Мигель потеряет Кончу, любимую работу и свободу, и, таким образом, дон Игнасио даже после смерти возьмет над ним верх. При воспоминании о жене его охватила такая нежность, что напряженные мышцы вдруг ослабли. Имеет ли он право в благодарность за годы любви и преданности покрыть жену позором? Не повелевает ли долг пожертвовать эгоистичной ненавистью ради счастья Кончи? Он бросил сигарету, раздавил носком ботинка и подошел к краю тротуара, собираясь подозвать первое же такси и вернуться на калле Росельон.

— Здравствуйте, сеньор инспектор!

Люхи обернулся. Перед ним стоял старый полицейский, которого Мигель знал с незапамятных времен и очень любил — старик немного напоминал сохранившийся в памяти образ отца. У Энрико Люхи было такое же честное лицо с покрасневшими от бесконечных ночных дежурств глазами.

— Доброй ночи, Агвилар!

Полицейский побрел прочь тяжкой поступью человека, уставшего отмерять километр за километром, а Мигель с волнением смотрел ему вслед. Должно быть, точно так же ходил и его отец… И вот уже отцовский призрак возник перед глазами инспектора, мешая поднять руку и подозвать такси. Силуэт старого полицейского уже почти растаял вдали. Что ж, коли им взбредет в голову такая фантазия, убийцы Виллара могут зарезать и его тоже… Ведь закон не позволяет требовать око за око и зуб за зуб и велит полицейским — под тем предлогом, что они, видите ли, работают в полиции! — спокойно смотреть, как бандиты режут их друзей и выпускают кишки отцам. Дома, на улице Росельон, Мигеля ждет Конча, но в кабинете Пуига его поджидают Энрико Люхи и Пако Вольс… Тем более что Виллар тоже наверняка там. Да и сможет ли Конча быть счастливой подле человека, который уже ничему не сможет радоваться из-за этих неотомщенных мертвых? И, не успев даже хорошенько обдумать решение, инспектор углубился в калле Конде дель Азальто.

При виде Мигеля швейцар «Ангелов и Демонов» невольно вздрогнул. Что тут понадобилось полицейскому? Встревоженный парень быстро перебрал в уме все, что он худо-бедно припрятал у себя в каморке, и не слишком уверенным голосом осведомился:

— Надеюсь, вы не собираетесь войти, сеньор инспектор?

— А кто мне помешает?

По тону полицейского швейцар сразу понял, что этой ночью ему лучше не становиться поперек дороги, и, сняв фуражку, широко распахнул дверь. В это время в программе наступила небольшая пауза, и на площадке кружились пары. Знатоки утверждали, что оркестр «Ангелов и Демонов» — лучший во всей Барселоне. Стараясь не привлекать внимания, Мигель скользнул вдоль стены к стойке бара. При виде его бармен соскочил с табурета и бросился к телефону. Но полицейский действовал так же быстро, и оба схватили трубку одновременно. Они смерили друг друга взглядом.

— Докладывать обо мне ни к чему, Федерико, — вкрадчиво заметил инспектор.

Тот сквозь зубы пробормотал какое-то ругательство и вернулся к своим бутылкам. Не обращая больше ни на кого внимания, Люхи приподнял драпировку, за которой начиналась лестница, ведущая наверх, в кабинет Пуига. Добравшись до последней ступеньки, он услышал голос Виллара, отвечавшего кому-то по телефону. Наверняка бармен все же позвонил! Мигель ногой распахнул дверь и застыл на пороге.

В кабинете собралась вся банда. Пуиг стоял, а Виллар сидел на его месте. Слева от него, на подлокотнике кресла пристроилась Нина де лас Ньевес. У стены на красных бархатных стульях — бывший боксер Миралес и конченный матадор Рибера переговаривались вполголоса, а андалусиец Эстебан Гомес, прижавшись ухом к приемнику, тихонько слушал музыку. При виде инспектора все замерли, и Мигелю эта сцена показалась похожей на какой-нибудь семейный портрет, запечатленный фотографом начала века. В гробовой тишине полицейский шагнул в комнату и, не отводя глаз от присутствующих, затворил за собой дверь. Одного за другим, он окинул их взглядом и отметил про себя, что Гомес смотрит с вызовом, Нина — удивленно, Виллар мертвенно бледен и конвульсивно стиснул зубы, Пуиг позеленел от страха, а физиономии Миралеса и Риберы не выражают ровно ничего — оба бандита, не отличаясь умом, в подобных неожиданных ситуациях привыкли целиком полагаться на патрона. Наконец тишина стала невыносимой. Первой не выдержала Нина.

— Что все это значит? — почти крикнула она. — Кто он такой?

Виллар, к которому уже вернулось хладнокровие, сделал вид, будто очень удивлен.

— Как, Нина, ты не знаешь всем известного инспектора Мигеля Люхи?

— А что его сюда привело?

— Понятия не имею, но полагаю, он сам скажет. А, инспектор?

Мигель знал, что в этой компании опаснее всех Гомес. Уловив чуть заметное движение бандита, который, очевидно, намеревался сунуть руку за пазуху, он спокойно заметил:

— Оставь нож, Гомес… Я стреляю очень быстро.

Бандит по достоинству оценил реакцию полицейского и, улыбнувшись, вернулся к своему радио, как будто утратил интерес ко всему остальному, но Люхи понимал, что от парня не ускользает ни одно его движение. Оба они прекрасно поняли друг друга и ожидали какой-нибудь каверзы. Миралес и Рибера медленно встали.

— Скажите своим убийцам, Виллар, чтоб сидели спокойно.

— Здесь приказываю я один, Люхи!

Миралес приблизился, размахивая длинными, как у гориллы, руками. Полицейский вытащил револьвер.

— Вернись на место, Хуан, так будет лучше!

Боксер поглядел на дона Игнасио и по чуть приметному знаку хозяина ворча удалился на прежние позиции. Рибера сделал вид, будто происходящее его нисколько не интересует. Пуиг шелковым платком вытирал лоб. Здесь, среди своих, Виллар чувствовал себя в безопасности, а потому решил отыграться.

— А теперь, когда вы покончили с дрессировкой хищников, может, поведаете, что вас сюда привело, Люхи?

— А вы разве не догадываетесь?

— По правде говоря, нет… Разве что комиссар Мартин приказал вам извиниться передо мной?

— Комиссар Мартин тут ни при чем, Виллар. Я больше не служу в полиции.

— Вас наконец-то решились выгнать?

— Не совсем… Я сам ухожу в отставку.

— И когда же?

— Как только я вас убью.

Мигель почувствовал, что Гомес весь подобрался для прыжка, а обалдевшие Миралес и Рибера глупо таращили глаза. По их мнению, полицейский совсем спятил, коли смеет так разговаривать с патроном. Пуиг вцепился в спинку кресла Виллара. Нина смотрела то на Мигеля, то на дона Игнасио, ожидая, чем же все кончится. Как и днем, спокойный голос инспектора совершенно вывел Виллара из равновесия. И снова страх вцепился ему в живот, ледяным обручем сжал сердце… Бандиту ни на мгновение не пришло в голову, что полицейский блефует. Напротив, он не сомневался, что сейчас заработает пулю. В полной тишине вдруг охрипший голос дона Игнасио показался каким-то странным карканьем:

— Вы что, пьяны, инспектор?

— Неужто вы и впрямь так думаете?..

Он вскинул револьвер. Парализованный страхом дон Игнасио даже не пытался встать.

— Я убью вас, Виллар, чтобы отомстить за своего отца и за Пако Вольса, чью аккуратно отрезанную голову вы мне сегодня прислали…

Нина тихонько вскрикнула и без чувств упала на пол. Пуиг поспешил ей на помощь, а Гомес изготовился броситься на полицейского.

— Ты хочешь тоже умереть, Гомес?

Андалусиец замер и снова улыбнулся. Крепкий орешек этот полицейский, противник как раз по нему… Гомес любил смелых людей. В конце концов, пусть дон Игнасио выкручивается самостоятельно! Пуиг усадил Нину на стул, пытаясь привести в чувство, но Виллар не обращал на девушку внимания. Он видел лишь дуло револьвера. Бандит не решался приказать своим подручным броситься на Люхи, понимая, что тот успеет выстрелить раньше. Впервые в жизни оказавшись лицом к лицу со смертью, дон Игнасио испытывал страх, самый омерзительный страх. Он хотел жить, жить любой ценой! Перед Мигелем сидел сейчас дрожащий старик.

— Я… я клянусь вам, что не убивал Вольса!

Гомес поглядел на патрона с удивлением и даже некоторой брезгливостью, и это помешало ему в нужный момент прыгнуть на Люхи. Это сделал за него Миралес, верный Миралес! Но инспектор, вовремя отскочив, ударил боксера по лицу револьвером. Тот механически поднес руку к щеке, и пальцы покраснели от крови. Миралес покачнулся — удар Люхи раскроил ему скулу до кости. А инспектор снова вскинул руку.

— За моего отца и за Пако, Виллар…

— Нет, нет, нет! Подождите! Подождите!

— Мигель!

Этот, новый голос помешал Люхи спустить курок. Понимая, что, если не выстрелит сейчас же, уже не сделает этого никогда, он все-таки не мог ослушаться своего шефа, комиссара Мартина, это было сильнее его. Инспектор опустил руку и в отчаянье обернулся. На пороге высилась мощная фигура дона Альфонсо.

— Иди сюда, Мигель.

Люхи приблизился.

— Дай мне свой револьвер!

Инспектор выполнил приказ, и дон Альфонсо положил оружие в карман.

— А теперь подожди меня на улице.

Люхи молча вышел. Виллар, все еще не веря своему счастью, учащенно дышал. Гомес с любопытством взирал на толстяка, так лихо овладевшего положением. Еще один прелюбопытный тип! Комиссар вошел в кабинет.

— Представление окончено. Убирайтесь отсюда вы все, кроме Виллара!

Пуиг попытался было возражать, ссылаясь на то, что он здесь у себя. Дон Альфонсо даже не удостоил его взглядом.

— Я велел всем убираться!

Хоакин ушел вместе с прочими. Нина, которой повелительный тон комиссара, очевидно, действовал на нервы, повернулась к дону Игнасио.

— Я останусь с тобой!

— Я очень терпелив, сеньорита, — не повышая тона и не двигаясь с места, проговорил Мартин, — но все же не стоит перегибать палку!

Нина ожидала возражений Виллара, но тот молчал, и ей, в свою очередь, пришлось удалиться, трепеща от унижения. Как только молодая женщина вышла, комиссар тщательно закрыл дверь, подвинул себе стул и уселся напротив Виллара.

— Почему?

— Почему — что?

— В чем причина всего этого переполоха?

Теперь, когда его жизни больше ничто не угрожало, Виллар, позабыв о минутной слабости, вновь обрел прежнюю самоуверенность.

— Ваш инспектор сбрендил! Не появись вы так вовремя, он бы меня прикончил.

— Почему?

— Да потому что он меня ненавидит!

— Почему?

— Ваши «почему» начинают действовать мне на нервы, комиссар! Кажется, я вам уже сообщал, что сегодня днем ваш инспектор явился ко мне в кабинет и устроил совершенно нелепую сцену. Вечером он решил продолжить… Будь вы человеком долга, уже давно положили бы конец его бесчинствам.

— Мне нравится, что о долге рассуждаете именно вы, дон Игнасио! Приятно слышать это слово из ваших уст…

— Я не потерплю…

— Еще как потерпите, дон Игнасио! Лучше расскажите-ка мне о посылке с головой Пако Вольса, которую вы сегодня отправили Мигелю Люхи!

— Понятия не имею, что это еще за новая история…

— Вот как? А по-моему, на сей раз вы зашли слишком далеко, дон Игнасио… Прямо-таки хватили через край… А между прочим, при вашем ремесле никак нельзя поддаваться вспышкам раздражения. В таких случаях голова работает плохо и невольно ляпаешь глупости… Именно это с вами и произошло. Вы сделали ошибку, которая вас и погубит. Так что в очень скором времени я надеюсь познакомить вас с гароттой[29]… Это доставит мне огромное удовольствие, дон Игнасио…

Пытаясь придать себе уверенности, Виллар закурил, и комиссар заметил, как дрожат у него руки.

— Ваша хитрость шита белыми нитками, комиссар… Все это вы говорите мне с одной-единственной целью — чтобы я не подал жалобу на инспектора Мигеля Люхи, совершившего вооруженный налет и в присутствии пятерых свидетелей угрожавшего мне смертью!

— Ох уж эти ваши свидетели, дон Игнасио… Сборище подонков!

— Это не имеет значения. И сколько бы вы ни оскорбляли моих друзей, комиссар, имейте в виду: это не помешает мне обратиться в суд!

Альфонсо Мартин с трудом встал.

— Жалуйтесь, дон Игнасио, мне это безразлично. Если понадобится принять административные меры против моего подчиненного, я их приму. Но помните: воюя с Мигелем Люхи, вы объявляете войну всей барселонской полиции. Вы будете иметь дело со мной, дон Игнасио, и очень быстро убедитесь, что, пусть я не такой романтик, как Люхи, но зато гораздо опаснее его. Желаю вам спокойной ночи, сеньор Виллар!

Швейцар делал вид, будто не замечает стоящего на тротуаре Мигеля Люхи. Как и весь остальной персонал, он знал, что полицейский пришел убить Игнасио Виллара, и сразу принял сторону хозяина. Когда комиссар вышел из кабаре, Люхи не двинулся с места. Мартин приблизился, и они молча пошли рядом. Только у набережной комиссар наконец нарушил молчание.

— Надеюсь, ты понимаешь, что, не предупреди меня твоя жена, сидеть бы тебе сейчас в наручниках!

— Да.

— Ты меня разочаровал, Мигель… Я думал, у тебя гораздо больше выдержки.

— Они убили Пако, шеф.

— Ну и что? Полицейских убивают каждый день, и твоя обязанность — ловить преступников, а не самому становиться убийцей.

— Видели б вы только эту голову в коробке…

— Для доньи Кончи это, я думаю, было особенно ужасно… И за одно это я разделаюсь с Вилларом. Положись на меня, Мигель… Если только в человеческих возможностях сломать дона Игнасио, повторяю тебе, я это сделаю. А ты, разумеется, ни на минуту не задерживаясь, отправишься в Сопейру. Следующий поезд уходит через несколько часов, вам с женой как раз хватит времени собрать чемоданы.

До самого дома Люхи они больше не сказали друг другу ни слова.

— Счастливого отпуска, Мигель! И не волнуйся — я буду держать тебя в курсе, — пообещал на прощание комиссар.

— Спасибо, шеф.

— Послушай, Мигель… Мне бы очень хотелось, чтобы ты как следует понял: я в первую очередь полицейский и никогда не позволю личным чувствам взять верх над моими обязанностями. Я должен справиться с убийцей не потому, что он мой личный враг, а потому, что он враг общества, тот, кто мешает порядочным людям спокойно жить. Тогда я бросаюсь в бой и, как тебе известно, лишь в редчайших случаях не добиваюсь того, чтобы парня познакомили с гароттой или, по крайней мере, надолго отправили за решетку. Если я питаю к нему особую ненависть — тем лучше, если люблю — тем хуже. Я выполняю свой долг, Мигель, во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило мне самому. Если бы ты прикончил Виллара, несмотря на всю мою привязанность, я поступил бы с тобой так же, как с любым другим убийцей. Все это я говорю тебе исключительно для того, чтобы ты хорошенько понял, чего только что избежал, Мигель.

— Благодаря вам, дон Альфонсо.

— Нет, лишь той, что ждет тебя там, наверху. Ей одной ты обязан тем, что не сидишь сейчас в тюрьме.

Глава IV

Поднимаясь по лестнице к себе в квартиру, Мигель с тревогой думал о той минуте, когда они с Кончей посмотрят друг другу в глаза. Хотя в глубине души Люхи признавал правоту дона Альфонсо, как настоящий испанец, он считал, что никакие, пусть самые разумные основания не оправдывают отказа от мести за Пако, а потому обвинял себя в трусости. Комиссар Мартин напрасно вмешался не в свое дело. Когда затрагивали его честь, Мигель переставал быть не только гражданином и полицейским, но и вообще цивилизованным человеком, с него мигом слетала вся мягкость и прирученность, свойственные людям нового времени, и оставался лишь жаждущий мщения дикарь. Инспектор понимал, почему Конча предупредила дона Альфонсо. Действуя таким образом, она тоже выполняла свой долг, как справедливо подчеркнул Мартин, долг преданной супруги, но будучи уроженкой Арагона, она, возможно, предпочла бы иметь мужа-арестанта, которому грозит смертная казнь, нежели человека, из уважения к субординации пренебрегшего честью.

Конча ждала у двери. Она не бросилась мужу на шею, поскольку бурные проявления чувств были вообще не в ее привычках, а лишь окинула его беглым взглядом и с облегчением перевела дух.

— Все хорошо…

Потом сеньора Люхи отвела супруга на кухню, давно уже ставшую их любимой комнатой, тем более что посторонние никогда не переступали ее порога.

Садись, Мигель, я приготовила тебе кофе…

Люхи, вне себя от счастья, не стал спорить. Рядом с Кончей он, как всегда, успокоился. От одной мысли о том, что он мог бы попасть в тюрьму и надолго, если не навсегда расстаться с женой, инспектора охватил такой панический ужас, что недавние благородные сожаления мигом улетучились.

— Ты звонила дону Альфонсо, Конча?

— Да, я страшно испугалась… ты на меня сердишься?

— Нет, ты правильно поступила… и избавила меня от ошибки, которая могла бы очень дорого обойтись нам обоим…

Мигель описал жене сцену в кабаре. Услышав, как вовремя явился комиссар Мартин, сеньора Люхи быстро осенила себя крестным знамением.

— Дон Альфонсо требует, чтобы мы сели в первый же поезд на Сарагосу… значит, ты только-только успеешь собрать вещи, Конча.

Сеньора Люхи ужи встала, но муж удержал ее.

— …Но если ты не против, мы никуда не поедем.

— И ты ослушаешься приказа дона Альфонсо?

— Да.

— Из… из-за Пако?

— Ради моих мертвых.

Мигелю так хотелось заслужить одобрение Кончи, что он вдруг начал с величайшим пылом объяснять свою точку зрения.

— Мне не следовало нападать на них открыто. Видела бы ты эту банду убийц, Конча… Как бы мне хотелось запираться с каждым по очереди в хорошо изолированной комнате и лупить до тех пор, пока не сдохнут! Кроме, быть может, Нины де лас Ньевес… Она, похоже, ничего не знала и даже упала в обморок, услышав о смерти Пако…

Конча глухо застонала.

— Замолчи, Мигель, хоть из жалости…

Но Люхи уже вновь охватила навязчивая жажда мщения, и он даже не слышал слов жены.

— Убей я сейчас Виллара, это было бы для него слишком мягким наказанием… Надо разделаться с ним публично… надо, чтобы он с позором вошел под конвоем в зал суда… прочувствовал весь ужас ожидания в камере смертников, ожидая, пока его поведут на казнь. И это я, слышишь, Конча, я, а не дон Альфонсо должен подвести его к этой минуте. Дон Альфонсо не имеет права занять мое место, а поэтому мы не поедем в Сарагосу!

— Но все будут против тебя!

— Что за беда, если ты рядом?

— Ну, во мне можешь не сомневаться… А вдруг дон Альфонсо потребует, чтобы ты подал в отставку?

— Что ж, подам.

— Но ты ведь не сможешь жить без своей работы, Мигель.

— Научусь.

— Тогда поступай как хочешь, и да хранит тебя Бог!

— Теперь для меня самое главное — действовать быстро, быстрее дона Альфонсо. Я не стану показываться в управлении и буду выходить только по ночам…

— Зачем?

— Слушай, Конча… Я только что очень хорошо рассмотрел их всех — Виллара, Пуига, Миралеса, Риберу и Гомеса… и уверен, что по меньшей мере один из них здорово напуган… У него не такие крепкие нервы, как у прочих, и он меньше других верит во всемогущество Виллара… Именно с ним мне и надо поговорить наедине и убедить выложить всю правду.

— Кого ты имеешь в виду, Мигель?

Инспектор вытащил из кармана несколько фотографий и разложил на столе.

— Сегодня днем я прихватил в картотеке фото всех членов банды. Посмотри на них, Конча… Вот это Хоакин Пуиг, директор «Ангелов и Демонов», трус и наркоман, но я сомневаюсь, что кто-то сумеет нагнать на него больший страх, чем Виллар. Вряд ли Пуиг расколется. А это андалусиец Гомес, самый опасный и храбрый из всей компании. Он наверняка отступит последним. Это Миралес, бывший боксер из Бильбао.

— Какой жуткий тип!

Склонившись над плечом мужа, Конча разглядывала отталкивающие физиономии бандитов, которые представлялись ей лишь разными ликами смерти.

— Теперь, после того как я разбил ему скулу рукоятью револьвера, Миралес наверняка выглядит еще гаже… Это полубезумная зверюга, но преданная, как сторожевой пес. Только Миралес и пытался спасти хозяина. Не думаю, чтобы я смог заставить его изменить Виллару…

Инспектор взял последнюю фотографию и поднес к глазам.

— Остается Хуан Рибера. Я думаю, он-то мне и нужен… Хуан уязвимее других. Я сейчас пойду к нему, Конча. Вряд ли сегодня ночью парень ожидает меня увидеть, неожиданность сыграет мне на руку, а если мне удастся расколоть Риберу — оттащу его к дону Альфонсо.

Перепуганная Конча выпрямилась.

— Мигель! Ты же не собираешься возвращаться в баррио? Это было бы безумием!

— Успокойся, моя Кончита, кроме Хоакина Пуига, который обосновался над залом кабаре, никто из членов банды не живет в баррио. Они не желают якшаться со шпаной! Нет, ты только погляди на адреса! Я их записал на каждой фотографии. Миралес и Гомес устроились в старом городе: первый — на калле Руль, второй, как добрый андалусиец, поселился рядом с церковью, выбрав храм Санта-Мария дель Марна калле Эспадериа, Рибера снимает квартиру на калле де ла Аурора, а у главаря банды есть своя вилла в Тибидабо. Я еду на калле де ла Аурора. Если Рибера дома — тем лучше, а нет — подожду.

Она попыталась удержать мужа.

— Неужто не понимаешь, в каком ты сейчас состоянии, Мигель? Тебе необходимо отдохнуть!

— Вот сядет Виллар в тюрьму — тогда и отдохну. Отпусти меня, Кончита… Сама понимаешь, надо действовать немедленно, пока они не пришли в себя.

— Послушай, он не откроет тебе дверь, а то и вызовет полицию!

— Еще нет и трех часов, Конча, а я уверен, что Рибера, как и прочие, не уходит из кабаре раньше четырех-пяти. Так что мне придется караулить на улице.

— Он не пустит тебя в дом!

— Еще как пустит! Я напугаю парня больше, чем все быки, какие только нагоняли на него страху на аренах!

Смирившись с неизбежным, сеньора Люхи отпустила мужа.

— Будь осторожнее, Мигель… Ты хоть вооружен?

— Дон Альфонсо отобрал у меня револьвер, но я прихвачу нож.

Инспектор ушел в спальню и почти тотчас вернулся, держа в руке одну из тех страшных арагонских навах, рукоять которых украшает гордый девиз во славу мести.

— Помнишь, Конча?

Еще бы она не помнила! В день помолвки в Сопейре они обменялись ножами, пообещав хранить друг другу верность до гроба.

Сразу после ухода комиссара Мартина все вернулись в кабинет, к Игнасио Виллару. Все, кроме Нины, пребывавшей, по-видимому, в отвратительном настроении. Миралес с залепленной пластырем щекой выглядел довольно забавно. Гомес опять подошел к приемнику. Андалусийца занимали не столько намерения полицейских, сколько дальнейшие планы дона Игнасио. Впервые он увидел своего патрона испуганным и готовым покориться, и доверие Эстебана к Виллару пошатнулось. Однако, прежде чем принять окончательное решение, следовало выяснить, временная ли это слабость или, напротив, за все еще внушительным фасадом скрывается окончательно сгнившее и уже никуда не годное нутро. Как только все собрались, Виллар заговорил:

— Возможно, я напрасно так подшутил над инспектором… а может, и нет… ибо, если, с одной стороны, эта, несколько специфическая шутка настроила полицию против нас, то, с другой — она толкнула Мигеля Люхи на действия, которые будут стоить ему карьеры, и мы от него навсегда отделаемся… По правде говоря, в последнее время инспектор стал что-то уж слишком назойлив.

— А по-моему, патрон, вы сделали ошибку. Во-первых, избавиться от одного фараона, чтобы посадить себе на хвост целую свору — далеко не лучшая политика, а во-вторых, неуважение к мертвым еще никого не доводило до добра.

Наступило тягостное молчание. Все смотрели то на дона Игнасио, то на того, кто осмелился ему перечить. Виллар чувствовал, что для него настал решающий момент. От его реакции зависело, восстановится ли подорванный полицейским авторитет. При этом он вовсе не желал ссориться, понимая, что в случае серьезных неприятностей положиться можно лишь на Эстебана Гомеса. В конце концов дон Игнасио решил слегка одернуть парня, от души надеясь, что андалусиец не станет лезть на рожон и окончательного разрыва не произойдет.

— Я не спрашивал вашего мнения, Гомес! Не забывайте, что пока тут распоряжаюсь я, а ваше дело — подчиняться.

И, не давая Эстебану времени возразить, он быстро продолжал:

— Что до полицейского, я думаю, можно не уточнять, какая его ожидает судьба…

Возможно, Гомес, которому очень не понравилось замечание Виллара на его счет, и затеял бы свару, но вмешательство Миралеса разрядило обстановку.

— Позвольте мне им заняться, патрон! Мне бы ужасно хотелось хорошенько обработать фараона, прежде чем он сдохнет!

Дон Игнасио с облегчением перевел дух: этот старый добрый дурень Миралес спас положение. Вот на ком можно безнаказанно сорвать злость!

— Заткнись, Хуан! И прежде чем молоть чушь, старайся шевелить мозгами, если, конечно, ты вообще на это способен!

Рибере, Гомесу и Пуигу он объяснил:

— Комиссар Мартин знает, что его любимчику конец и что я разделаюсь с ним, когда захочу. А потому он будет следить за нами в надежде поймать на какой-нибудь глупости. Для Мартина это единственный способ доказать начальству, что поведение Люхи можно оправдать. Следовательно, сейчас главное — осторожность. Я запрещаю трогать хотя бы волос на голове этого полицейского.

Слова патрона не убедили Миралеса. Негодование возобладало над привычной покорностью хозяину.

— Значит, ему все сойдет с рук? А то, что он меня изуродовал, не в счет?

Дон Игнасио охотно расцеловал бы Миралеса. Глупость парня и его смехотворная злоба окончательно рассеяли неловкость, наступившую после стычки патрона с Гомесом.

— Хуан, ты преувеличиваешь! Куда уж фараону тебя изуродовать! По-моему, это сделали задолго до него!

Все рассмеялись, и Виллар понял, что опасность со стороны Гомеса миновала… по крайней мере на время. Однако за андалусийцем придется приглядывать.

— В любом случае, распоряжения будут таковы (и советую исполнять их неукоснительно, если не хотите рассердить меня по-настоящему): сидите смирно и занимайтесь своим делом, как и надлежит честным гражданам. Если заметите какого-нибудь ангела-хранителя, приставленного Мартином, не обращайте внимания. Это лишь придаст веса его рапорту. А сейчас расходитесь по домам. Пуиг сообщит, когда вы мне снова понадобитесь. До встречи, господа.

Когда Мигель Люхи вышел на Каталунью, там было еще довольно людно. Он свернул в сторону набережных и по калле дель Кармен двинулся в сторону квартала Риберы.

Гомес, Моралес и Рибера вместе вышли из кабаре. Пожелав тысячу раз всяческого благополучия швейцару и услышав в ответ, что Бог их не покинет, приятели пошли к набережной — ни дать ни взять мирные буржуа после трудового дня. Если бы не поздний час, иллюзия была бы полной. Они спокойно обсуждали события этого вечера, но ни погруженный в размышления Эстебан Гомес, ни Миралес и его приятель Рибера, слишком увлеченные разговором, не заметили, как за их спиной от стены дома на Конде дель Азальто отделилась тень и скользнула следом.

Вся троица благополучно добралась до калле де Фернандо. Тут им предстояло распрощаться. Гомес и Миралес свернули направо — к старому городу, а Рибера продолжал идти к калле дель Хоспиталь. Прежде чем расстаться, приятели пожали друг другу руки и договорились встретиться завтра в кафе на площади Каталунья. Теперь, когда Виллар предоставил им неограниченный отпуск, можно было изображать мирных рантье. Темная тень скользнула за дерево и, подождав, пока андалусиец с Миралесом углубятся в старый город, последовала за Риберой.

Антонио любил бродить по пустынным ночным улицам. В такие минуты он мог дать волю воображению и утешиться, забыв о безнадежно загубленной жизни. Грезя наяву, Рибера населял безлюдные проспекты призраками восторженных зрителей и улыбался приветственным крикам, которые слышал лишь он один. Антонио гордо распрямлялся и начинал слегка пританцовывать, как будто снова шел по залитой солнцем арене и, пьянея от тщеславия, переживал минуты величайшего триумфа, словно и не было того дня, когда этот бык в Саламанке не только нанес ему тяжелую рану, но и заронил в душу страх. А ведь страх — смертельный враг любого тореро… Но Рибера так и не смог от него избавиться, несмотря на все насмешки и оскорбления публики, два сезона наблюдавшей, как Антонио уклоняется от решительной схватки со зверем. В конце концов перед ним закрылись все арены Испании. Парень навсегда запомнил быка из Саламанки, и порой тот являлся ему по ночам, в кошмарных видениях. Чтобы прогнать наваждение, Рибера все больше пил, и Виллар держал его в банде только потому, что в свое время присутствовал на мадридской корриде, когда Антонио получил альтернативу[30] из рук Мартиаля Лаланды, и сочувствовал его несчастью.

Антонио Рибера сохранил от прежнего ремесла необычайную легкость шага и чуть заметное покачиванье бедер, свойственное тем, кто привык в расшитом плаще открывать блистательные пасео перед корридой. На площади Бокьериа Антонио свернул налево, на калле дель Хоспиталь и только теперь заметил, что за ним следят. Рибера мысленно поблагодарил дона Игнасио за предупреждение и от души восхитился его проницательностью. Антонио остановился и закурил. Бравады ради он нарочно как можно дольше держал у лица зажженную спичку — пусть, мол, фараон убедится, что не ошибся. Слежка так забавляла Риберу, что он решил облегчить бедняге работу. Правда, желая продлить удовольствие, Рибера не пошел домой кратчайшим путем, а стал блуждать по улочкам и переулкам квартала. Эта прогулка без всякого видимого толка и смысла наверняка поставит в тупик вынужденного таскаться следом ангела-хранителя. Сейчас, перед рассветом, весь город наконец уснул, и шаги бывшего тореро звонко отдавались на мостовой. Порой Антонио вдруг замирал, пытаясь уловить эхо шагов преследователя, но тот, надо думать, хорошо знал свое дело, ибо Рибера ни разу не услышал ни единого звука. Это злило его, как личное оскорбление. И без того слабую голову потихоньку затуманивала злоба. Забыв о наставлениях дона Игнасио, парень решил оторваться от полицейского. Быстро промчавшись вниз по калле Мендизабаль, он еще быстрее поднялся обратно по параллельной ей калле де Робадор, свернул на калле Сан-Рафаэль и вылетел на калле Сан-Херонимо, но, обернувшись, увидел, что преследователь держится на прежнем расстоянии. Риберу охватила слепая ярость. Юркнув за угол, на Беато Орьоль, он прижался к стене и стал ждать, когда ангел-хранитель на него наткнется. Так и вышло. Антонио не мог устоять перед искушением унизить того, кто так навязчиво шел за ним по пятам.

— Ну? — спросил бандит, поймав его за руку.

Но полицейский и не подумал вырываться, а, напротив, подошел вплотную. Бывший тореро самодовольно рассмеялся.

— Ты хочешь поближе познакомиться с Антонио Риберой, мой мальчик?

И в тот же миг его живот пронзила острая боль. Антонио выпустил руку противника, и тот бросился прочь. Рибера ошарашенно смотрел ему вслед, еще не понимая толком, что произошло. Тронув живот, он увидел, что рука в крови, и недоверчиво уставился на окровавленные пальцы. Фараоны не убивают! Полицейский не мог пырнуть его ножом! Но от живота поднималась волна боли, и Рибера был не в силах осмыслить происшедшее. Бандит хрипло вскрикнул, пытаясь позвать на помощь и чувствуя, как вместе с кровью из него уходит жизнь. Антонио зажал рану руками и с трудом переставляя ноги побрел к калле Сан-Пабло, где наверняка еще должны быть люди. Шаг… еще один… и вдруг ему показалось, что улицу окутал густой туман, мешая видеть и продвигаться вперед. Рибера споткнулся и чуть не упал. Пытаясь сохранить равновесие, он невольно застонал от боли. Очень странный туман… Антонио внезапно понял, что никогда не доберется до калле Сан-Пабло, и перепугался. Он хотел крикнуть, но это причиняло такую боль, что он тут же умолк. Стиснув зубы, Рибера сделал еще два шага. Теперь уже он почти ничего не видел. Никогда еще бывший тореро не сталкивался с таким туманом, даже в Севилье, даже зимой на болотах Гвадалквивира… Намокшие брюки прилипали к рубашке и к коже. Антонио не знал, туман ли так пропитал ткань или его собственная кровь. Впрочем, он и не хотел этого знать. Обессилев, парень упал на колени, попробовал глубоко вздохнуть, но все нутро обожгло, как огнем. Страх заставил Антонио рвануться изо всех сил, и ему почти удалось снова выпрямиться, но в последний момент Рибера пошатнулся и упал ничком.

Когда, на рассвете, Мигель вернулся домой, Конча все еще ждала его в кухне. Усталость привела инспектора в дурное расположение духа.

— Почему ты до сих пор не легла?

— По-твоему, я могла бы уснуть?

Не отвечая, Мигель подвинул себе стул.

— Я бы с удовольствием чего-нибудь выпил, — проговорил он, не глядя на жену.

Конча достала бутылку хереса, хранившуюся в доме для торжественных случаев. Полицейский осушил две рюмки подряд.

— Похоже, я не скоро забуду эту ночь! — вздохнул он.

— Ты его видел? — робко спросила жена.

— Риберу? Нет… Должно быть, он остался в баррио. Я ужасно устал. Пойду лягу.

Мигель встал и по дороге ласково положил руку на плечо жены.

— Прости, что заставил тебя волноваться… Боюсь, я уже ни на что не годен… Только и делаю, что ошибку за ошибкой, а из-за этого Пако…

Конча перебила мужа.

— Не думай больше о Пако, Мигель. Мы не должны о нем говорить…

— Но ты одобряешь мое решение отомстить за него, правда?

— Возможно, но, повторяю, лучше бы ты оставил эту заботу другим. У тебя и без того неприятности.

— Хорошо, Кончита, — немного поколебавшись, сказал он, — раз ты так хочешь… Мы немного поспим, а потом уедем в Сопейру.

Их разбудил телефонный звонок. Оба проспали всего несколько часов. Конча с трудом открыла глаза. Мигель же погрузился в такое оцепенение, что не мог двинуться с места.

— Пусть себе звонят, — проворчал он.

Инспектор снова уснул, а его жена натянула на голову одеяло, чтобы больше не слышать пронзительного звонка. Однако, надо думать, тот, кто хотел с ними поговорить, отличался большим упрямством, ибо телефон продолжал трезвонить. В конце концов Конча не выдержала и подошла к телефону.

— Алло!

— Донья Конча?

— Да.

— Это Мартин… Так вы не поехали в Сопейру?

— Мы слишком поздно легли, дон Альфонсо, и решили сесть на дневной поезд.

— Мигель дома?

— Да, спит.

— Разбудите его! Нечего валяться в постели в десять часов утра!

— Послушайте, дон Альфонсо, не могли бы вы дать Мигелю еще немного отдохнуть? Он совсем недавно вернулся…

— А ведь я не так уж поздно привел его домой, верно, донья Конча? Или Мигель опять куда-нибудь ходил?

По тону комиссара Конча поняла, что для него очень важно получить ответ на этот, вроде бы безобидный вопрос. Лгать дону Альфонсо она не решилась, но попробовала уклониться.

— Вообще-то…

Но голос комиссара на том конце провода вдруг зазвучал необычайно сухо.

— Я хочу знать, выходил ли Мигель из дому. Так да или нет?

Пришлось отвечать.

— Да.

Дон Альфонсо совсем посуровел.

— Немедленно разбудите мужа, донья Конча, и передайте ему, чтобы сейчас же ехал в управление. Слышите? Сейчас же!

И, забыв попрощаться с собеседницей, комиссар повесил трубку. Это так не походило на всегда любезного Мартина, что Конча встревожилась. Мигель спросонок очень плохо принял распоряжение начальства и, сердито ворча, побрел в ванную. Увидев в зеркале собственное отражение, он подумал, что не раз задерживал людей, куда меньше смахивающих на висельника, нежели он сам в данную минуту. Из дома инспектор вышел с мучительной мигренью, однако он надеялся, что пока доберется пешком до управления, боль несколько поутихнет.

Когда Мигель вошел в кабинет комиссара Мартина, тот поглядел на часы и сухо заметил:

— Четверть двенадцатого… Вы, я вижу, не слишком торопились.

Тон дона Альфонсо не понравился Люхи.

— Я шел пешком, — буркнул он.

— Кажется, я достаточно ясно дал понять вашей жене, что хочу видеть вас безотлагательно!

Мартин держался так агрессивно, что Мигель сразу ощетинился.

— У меня болела голова, и я подумал…

— Я люблю, когда мои приказы исполняют неукоснительно, инспектор!

— По-моему, я всегда так и делаю. Разве нет?

— Я тоже так думал, но не вам ли было приказано сегодня утром уехать в Сопейру?

— Я слишком устал и никак не думал, что отсрочка всего на несколько часов…

— Что вы думали или не думали, меня не интересует, инспектор. Между прочим, вы достаточно давно здесь служите и должны бы знать, что приказ есть приказ!

— Я уеду сразу после полудня, жена уже собирает чемоданы.

— Возможно, это больше не понадобится.

— Не понимаю, сеньор комиссар…

— В последнее время вы что-то многого не понимаете, Люхи, слишком многого… С недавних пор вы начали изрядно своевольничать, инспектор. И я вынужден снова напомнить вам, что здесь отнюдь не приветствуются действия по собственному почину. Мы не любим тех, кто воображает, будто он умнее всех на свете, а в результате делает одни глупости, если не кое-что похуже!

Мигель хорошо помнил, чем обязан дону Альфонсо, но допустить, чтобы с ним разговаривали подобным тоном, не мог.

— Я полагал, что сегодня ночью мы уже окончательно объяснились на сей счет?

— Я тоже так думал, но, очевидно, ошибся, раз вы продолжаете делать по-своему. Инспектор Люхи, я должен с прискорбием отметить, что вы не заслуживаете доверия, которое я оказывал вам до сих пор.

Мигель вскочил, побледнев от обиды.

— В таком случае, сеньор комиссар, прошу вас принять мою отставку!

— Боюсь, что не могу этого сделать.

— Простите?

— Инспектор, в отставку может подать лишь тот, кто состоит на действительной службе, а вы более не служите у нас, Мигель Люхи.

— И с каких же пор?

— С десяти часов этого дня.

— Иными словами, вы меня увольняете?

— Возможно, дело гораздо серьезнее… В котором часу вы вернулись домой?

— Но вы ведь были со мной и…

— Нет, во второй раз?

Вопрос застал Мигеля врасплох, и на мгновение он растерялся.

— Что ж… пожалуй, часов в пять…

— И куда же вы ходили?

— Просто погулять… никак не удавалось уснуть…

— А в каких краях вы гуляли?

— Да так, брел наугад…

— А вы, случаем, не побывали на калле дель Хоспиталь? Точнее, в окрестностях калле де Аурора?

Мигель опешил. Откуда, черт возьми, дон Альфонсо об этом узнал?

— Верно, сеньор комиссар.

— Так-так… Быть может, вы хотели повидаться с Антонио Риберой?

— Да, действительно.

— И… зачем же?

Люхи пожал плечами.

— Сами знаете… Пако…

— Так вы виделись с Риберой?

— Нет… Я битых два часа прождал у двери, но парень так и не появился.

— Странно. И однако он был совсем неподалеку — на калле Беато Орьоль.

— И что же он там делал?

— Умирал… и, я думаю, очень мучительной смертью. Риберу пырнули ножом в живот. Точно так же, как некогда вашего отца…

— Не может быть!

— Но это правда, Мигель Люхи. И мне было бы очень интересно узнать, каким образом вы докажете, что не вы его убили.

Мигель так ясно понимал всю безвыходность положения, что даже не отреагировал. Кто-то другой прикончил Антонио Риберу, который мог бы рассказать ему об убийстве Пако. По этой ли причине разделались с парнем или тут дурацкое совпадение? В конце концов, его мог ударить ножом и какой-нибудь бродяга… Мигель слишком хорошо знал полицейскую кухню, и тут же сообразил, что угодил в тупик и выпутаться почти нет надежды. Все оборачивалось против него: и желание отомстить за Пако, и ссора с Вилларом и его подручными, и то, что он побывал ночью в квартале, где произошло убийство… Даже самый щепетильный судья не колеблясь отправит его на эшафот. Люхи с трудом проглотил слюну. Но больше всего его заботила не столько собственная незавидная судьба, сколько будущее Кончи. Что станется с ней, если его приговорят к смерти? На что она будет жить? Он, Мигель, не желал подчиняться ничему, кроме жажды мщения, и прислушивался лишь к ненависти, с давних пор поселившейся в его душе, и вот результат. Он не только потерпел поражение, но и погубил ту, что ни разу не причинила ему никакого зла, наоборот! Не говоря уж о том, что на дона Альфонса тоже могут возложить ответственность за ошибки подчиненного — все ведь знают об их дружбе… Люхи посмотрел на комиссара.

— Так, значит, тюрьма?

Мартин промолчал.

— Дон Альфонсо, в память о прежних временах я хотел бы, чтобы вы сами сообщили об этом Конче…

Мигель подождал ответа, но комиссар опять не проронил ни слова.

— Вы сумеете объяснить ей все, что нужно… Я не сомневаюсь, Конча поверит в мою невиновность.

— Ты что ж, вообразил, будто я в нее не верю?

Мигель даже рот открыл от удивления. Комиссар обогнул стол и подошел к Люхи.

— Да в конце-то концов, что происходит, Мигель? Совсем ты сдурел, что ли?

— Но вы мне сказали…

— Убивал ты Риберу или не убивал?

— Нет.

— Ну, вот это мне уже больше нравится.

— А вы и в самом деле подумали, будто…

— Даже не знаю… В тебе есть что-то жесткое, какое-то постоянное внутреннее напряжение, и это мешает тебе жить нормально… Если пользоваться модным жаргоном, ты закомплексован… Уже тридцать лет у тебя навязчивая мысль — отомстить за отца. И все твое существование подчинялось этому наваждению. А теперь появился новый долг — смерть Пако. Не отдавая себе в том отчета, ты стал бесчеловечен… Даже судьба Кончи не в счет по сравнению с твоей ненавистью! Не спорь! Бросившись в одиночку на банду Виллара, ты отлично знал, чем рискуешь, но мысль о горе, которое это причинит донье Конче, тебя не остановила… Коллеги уважают тебя, но не любят, потому что ты внушаешь им страх. Узнай они, где ты был сегодня ночью, ни один не поверил бы в твою невиновность.

— Но вы-то поверили!

— С трудом, Мигель, с трудом! И то пришлось забыть, как вчера вечером ты стоял в кабинете Пуига с револьвером в руке, готовый совершить одно, а то и несколько убийств! Но я слишком хорошо тебя знаю и, думаю, ты не способен хладнокровно прикончить жалкую шестерку вроде Риберы. Если бы труп нашли дома — другое дело. Там могла произойти ссора, а под горячую руку ты вполне мог бы наделать любых глупостей. Однако лучший способ доказать, что ты не повинен в смерти Риберы, — это найти его убийцу. Стало быть, ни в какой отпуск ты больше не едешь. Принимайся за дело.

— Но каким же образом…

— Понятия не имею. Но заруби себе на носу: если Виллару взбредет в голову, что это твоя работа, я недорого дам за твою шкуру. Либо он прикажет своим убийцам отправить тебя на тот свет, либо подаст в суд, ссылаясь на то, что ты публично угрожал ему расправой. Меж тем, он неизбежно сопоставит одно с другим, и это для тебя очень опасно. И тут уж я ничем не смогу помочь.

— А что бы вы мне посоветовали, дон Альфонсо?

— Во-первых, и это самое главное, не рыпаться и оставаться в тени, чтобы дон Игнасио и его присные малость подзабыли о твоем существовании. А кроме того, я просил Виллара принять нас обоих сегодня в пять часов.

— Но вы, надеюсь, не заставите меня извиняться перед ним?

— Нет, но надо попытаться его хоть немного умаслить.

Глава V

Игнасио Виллар никогда не читал газет до двух часов пополудни, то есть пока не садился за столик в ресторане на площади Каталунья, где имел обыкновение обедать.

На калле де Вергара он приезжал лишь к одиннадцати часам, с трудом расставаясь с роскошной виллой на склоне Тибидабо, которую сейчас с ним делила Нина де лас Ньевес. Оттуда вся Барселона виднелась как на ладони. В таком географическом расположении своего жилища тщеславный каид видел своего рода символ и гарантию процветания. Спал Виллар очень мало, и наибольшее удовольствие ему доставляли два-три часа, проведенные в парке, точнее, в великолепно ухоженных теплицах, где произрастали самые редкие цветы, ибо именно они больше всего интересовали этого безжалостного человека. Нина, знавшая о страсти дона Игнасио к экзотическим растениям, в восторге замирала перед каким-нибудь чудищем растительного мира, но никогда к ним не прикасалась, поскольку Виллар разрешал лишь созерцать свои сокровища и сама мысль срезать хотя бы один цветок казалась ему кощунственной. А потому, дабы украсить ложу своей любовницы в «Ангелах и Демонах» или собственный кабинет, дон Игнасио ежеутренне посылал к цветочнице на Пассо де Грасиа.

В тот день Виллар явился в контору в прескверном настроении. На приветствия служащих он не отвечал, а Хуанита, принеся почту прежде, чем шеф ее вызвал, получила нагоняй. Дон Игнасио все никак не мог переварить ночную сцену: столкновение сначала с инспектором, а потом и с комиссаром, странное, чуть ли не дерзкое поведение Гомеса и, еще того хуже, Нины, уехавшей на виллу «Тибидабо», даже не удосужившись его подождать. Когда же Виллар, в свою очередь, вернулся домой, молодая женщина встретила его с каменным выражением лица. А меж тем, именно в тот момент ему очень хотелось заботы и понимания. Он надеялся, что Нина почувствует снедавшую его тревогу, хотя сам он не мог обмолвиться о своих неприятностях ни словом — это уронило бы его в глазах любовницы. По ожесточению полицейских дон Игнасио угадывал, что предстоит серьезная схватка, самая тяжелая из всех, что он вел до сих пор. И впервые за очень и очень долгие годы Виллар не был уверен, что все козыри у него на руках.

Дон Игнасио распекал Хуаниту, которой диктовал письмо, думая совсем о другом, как вдруг в кабинет ворвался Хоакин Пуиг. Подобная бесцеремонность настолько не вязалась с обычным поведением директора кабаре, что до Виллара даже не сразу дошло все неприличие такого вторжения. Однако стоило Хоакину заговорить, как он пришел в себя и дал волю раздражению. Да что же это такое? Кажется, все решили обращаться с ним самым недопустимым образом! Вчера полицейские и Нина, сегодня — еще и Пуиг!

— Дон Игнасио, вы видели…

— Кто вам позволил войти сюда без доклада, Пуиг? Вы даже не постучали!

— Но, дон Игнасио…

— Вон!

— Уверяю вас…

— Вот! И постучите, прежде чем войти!

Хоакин покорно вышел и тихонько поскребся в дверь. Виллар поглядел на Хуаниту. Побледневшая девушка с ужасом наблюдала эту сцену. Она, по-видимому, ничего не поняла, но явно перепугалась. По тому, как стучал Пуиг, угадывалось, что и он тоже далеко не спокоен. Дон Игнасио умиротворенно улыбнулся: он все еще внушает страх!

— Войдите! — неожиданно любезно позвал он.

Пуиг вернулся в кабинет, улыбаясь той застывшей улыбкой, которая словно приклеилась к его лицу.

— Ну, так что у вас за важная новость?

— Вы читали газеты, дон Игнасио?

— Вы отлично знаете, что до обеда у меня нет времени заниматься пустяками… А в чем дело? Новая война? Или революция?

— Нет, там пишут о Рибере.

— О каком Рибере?

— О нашем… об Антонио…

Виллара снова охватила тревога.

— И что он натворил? — сухо осведомился каид.

— Антонио мертв.

Решительно, в последнее время все как будто сговорились перевернуть весь жизненный уклад дона Игнасио. А ведь до сих пор он жил так спокойно, испытывая ровно столько волнений, сколько нужно, чтобы придать существованию легкую пикантность. Но не таких же, черт возьми, волнений! Голова отказывалась верить в правдивость сообщения, и Виллар слегка растерялся. Дон Игнасио так привык сам править бал, а теперь ему казалось, будто вожжи вдруг выскользнули из рук. Можно подумать, с тех пор как Мигель Люхи в этом самом кабинете поднял на него руку, кто-то упорно пытался сорвать с дона Игнасио маску и показать, что он вовсе не тот, за кого себя выдает. Однако, заметив, что Пуиг наблюдает за его реакцией, Виллар взял себя в руки.

— От чего он умер? — спросил каид.

— От ножевой раны.

Итак, кто-то посмел тронуть одного из его людей! И снова на дона Игнасио накатило бешенство, смешанное с тревогой и боязнью за свой авторитет, пошатнувшийся от пощечины полицейского.

— Где это все произошло? — крикнул он.

— На калле Беато Орьоль… когда Антонио, очевидно, возвращался домой.

— И кто это сделал?

Пуиг пожал плечами.

— Пока неизвестно, дон Игнасио… Но я бы не удивился, если это работа того фараона… Вы слышали, как он грозился отомстить за смерть Пако Вольса?

Виллар не успел ответить, поскольку его секретарша издала весьма неприятный звук — нечто среднее между рыданием и возмущенным воплем. Дон Игнасио в ярости повернулся к девушке, но, увидев искаженное мукой лицо, не решился ее обругать.

— Вы-то что тут делаете?

— Вы… вы не приказали мне уйти, сеньор…

— Разве вы не знаете, что должны исчезнуть, если ко мне пришел друг? А кстати, что это с вами?

— Я… не знаю… сегодня с утра чувствую себя очень плохо… Голова кружится… и в ушах звенит…

— Так оставались бы дома!

— Я не осмелилась…

— Собирайте монатки и бегите!.. И не возвращайтесь сегодня, если не станет лучше!

Хуанита, смущенно пробормотав «до свидания», выскользнула из комнаты. А Виллар немедленно дал волю раздражению:

— Находка Нины! Ох, стоит только не сделать что-то самому… А вы еще ляпнули при этой дуре про Пако Вольса!

— Я ее даже не заметил!

— Еще бы! И когда все вы научитесь действовать, как разумные люди? Всякий раз, когда я не держу вас за руку, получается катастрофа! А насчет того, чтобы взваливать убийство Антонио на легавого… вам не кажется, что это малость того… через край?

Как многие робкие люди, Пуиг отличался упрямством. Узнав о смерти бывшего тореро, он сразу вспомнил перекошенное от ненависти лицо Мигеля Люхи. Конечно, полицейские крайне редко совершают убийства, но вчера вечером тот фараон очень походил на человека, готового пустить кровь. И как раз после этого Рибера… Очень странное совпадение.

— Послушайте, Хоакин, вы самый умный из всей компании, и чертовски жаль, что у вас не хватает пороху, иначе вы бы непременно кое-чего добились… Но уж что есть — то есть, в вашем возрасте не меняются! Однако, раз у вас есть мозги — шевелите ими! Предположение насчет фараона-убийцы — полная чушь. Поймите, легавый — все равно что священник, только в другом роде. Существуют вещи, которых они не делают, просто не могут сделать, даже если очень хочется. Срабатывает что-то вроде предохранителя. Ясно?

— Пожалуй, да, дон Игнасио.

— Так вот, надо поискать, кто убил Антонио, Хоакин… Я хочу знать, случайность это или…

— Деньги у него не забрали.

— Может, тут замешана женщина?

— Антонио не очень-то ими интересовался.

— Ну, в тех кругах тоже есть и ненависть, и ревность, все как у нас.

— Верно, дон Игнасио. Но, по-моему, от этого убийства посреди улицы, без борьбы и без ограбления так и несет местью. Но я, конечно, распоряжусь, чтобы ребята собирали все слухи, какие будут бродить в баррио.

Виллар размышлял. Когда нападение не заставало его врасплох, каид оставался «великим» доном Игнасио, выученным и выдрессированным еще в школе Хуана Грегорию, чью память многие обитатели баррио глубоко почитали до сих пор. Просто у Виллара с годами малость сдали нервы. Впрочем, если ему давали время очухаться, дон Игнасио по-прежнему оставался очень опасным противником.

— Скажите, Хоакин… А вы не подозреваете Миралеса или Гомеса?

Пуиг с удивлением воззрился на патрона.

— Да что вы, дон Игнасио! Это невозможно! Миралес очень дружил с Риберой, а Гомес, тот вообще ни с кем не общается…

— Многообещающий малыш… Надо за ним приглядывать. Ну, а вы, Пуиг?

— Я?

— Вы не особенно любили Антонио, и, помнится, он не раз обращался с вами крайне невежливо… А вы ведь терпеть не можете, когда вас унижают, Пуиг…

— Это правда, дон Игнасио, я презирал Риберу с его ужимками матадора-неудачника… А этот болван к тому же продолжал корчить из себя знаменитого тореро… Но я бы никогда не решился напасть на него с ножом… Для такого рода работы в баррио есть другие специалисты.

— А кто мне поручится, что вы не наняли одного из них?

— Моя преданность вам, дон Игнасио… я ни за что не стал бы действовать наперекор вашим интересам…

— Самое удивительное, Хоакин, — что так оно, несомненно, и есть. Но пока мы не выяснили, кто прикончил Риберу, ваше предположение поможет мне окончательно «утопить» фараона. Мы еще поглядим, осмелится ли Мартин защищать подчиненного, на котором висит обвинение в убийстве!

Виллар снял трубку и набрал номер полицейского управления.

На улице она купила газету. Ей хотелось знать, что пишут о смерти Риберы. Заметку об убийстве напечатали на последней полосе. Тело обнаружили слишком поздно, и журналисты не успели выяснить подробности. Автор статьи, вероятно, афисьонадо[31], долго распространялся о карьере покойного. Говорил о надеждах, которые матадор подавал вначале, напоминал о великолепной схватке с громадным мьюхийским быком, о триумфе, одержанном Риберой в Севилье на арене Маестранца в 1933 году, и о тяжелом ранении в Саламанке, по-видимому, лишившем его качеств, необходимых первоклассному тореро. Во время гражданской войны следы Риберы окончательно затерялись, и многие считали его погибшим. По мнению журналиста, немало афисьонадос узнают о последних годах жизни тореро только теперь, после его смерти. Статья заканчивалась пожеланием скорейшей поимки убийцы.

Она улыбнулась. А Пако? Кого волнует Пако? Кто станет искать его убийцу или убийц? Полиция — само собой, да и то… Она любила Пако и будет любить его всегда, ведь с ним связывались все надежды на будущее. И теперь, когда Пако погиб, ее больше ничто не интересовало, ничто, кроме мести… Всю душу, все силы она положит на то, чтобы те, кто убил Пако и сломал ее собственную жизнь, заплатили за свое преступление. Она добралась до своего обычного пристанища, церкви Нуэстра Сеньора де лос Рейес, и возблагодарила небесную Матерь за то, что Рибера открыл счет, а потом стала горячо молиться, чтобы и остальные, все остальные уплатили цену пролитой крови.

Ризничий дон Хасинто, спрятавшись за колонной, наблюдал, как страстно молится эта женщина. Служитель храма не сомневался, что у нее чистое сердце, такое чистое, что она недолго останется среди мужчин и женщин нашего испорченного мира. Скоро — дон Хасинто искренне в это верил — прихожанка сделает ему знак и, освободившись наконец от земных скорбей, закроет за собой монастырскую дверь.

Конча с содроганием слушала рассказ Мигеля о его разговоре с доном Альфонсо. Сеньора Люхи понимала, что, не будь ее муж другом комиссара, быть может, он уже сидел бы сейчас в тюрьме. Урок, по-видимому, принес пользу, ибо инспектор признавал, что вел себя самым недопустимым образом. Теперь ему предстояла встреча с Вилларом, не внушавшая особого оптимизма. Надо думать, дон Игнасио не забыл о пощечине. Удастся ли его урезонить? Вряд ли теперь, когда представился столь редкостный случай избавиться от Мигеля, каид откажется от бесспорной победы над противником. Но, возможно, у дона Альфонсо есть какие-то свои соображения? Только на это Люхи и мог уповать. А потому, невзирая на уговоры Кончи, он навел в делах полный порядок на случай, если уже не вернется домой.

Люхи, как всегда, отправился в управление пешком. Сегодня, больше чем когда бы то ни было, ему хотелось пройти по родной улице Монкада. Зашел он и попить кофе с той, кого считал своей няней. Однако эта прогулка не только не принесла Мигелю облегчения, но и окончательно повергла в растерянность. Неужто всем Люхи на роду написано погибнуть по вине бандитов? Мысль о том, что его собственная судьба — в руках убийцы отца, выводила инспектора из себя. Мигель знал, что, несмотря на принятые решения и обещания, данные Конче, он не сможет сдержаться, если Виллар оскорбит его, как вчера. В конце концов мозг его охватило такое лихорадочное возбуждение, что полицейский начал жалеть, зачем не прихватил с собой оружие. Если уж придется сесть в тюрьму за преступление, которого не совершал, почему бы не прикончить заодно дона Игнасио, а уж потом отбывать вполне заслуженное наказание? Нет, из-за Кончи он не имеет права так поступить…

Нина наконец соблаговолила позвонить из кафе «Рамблас», где пила чай, и обещание хорошего подарка, равно как и нежные извинения, по-видимому, успокоили девушку. В свою очередь, Хуанита тоже вернулась в контору — очевидно, утреннее недомогание прошло. Таким образом, день заканчивался лучше, чем можно было предполагать, судя по его началу, и дон Игнасио, уже почти не думая о дурне Рибере (вольно ж было подставлять брюхо под нож кого-то из своих дружков!), снова чувствовал себя в блестящей форме и готовился достойно встретить комиссара Мартина с инспектором Люхи.

Секретарша доложила, что полицейские ждут в приемной. Ну, сейчас он покажет этим двум типам, где раки зимуют! Будут знать Игнасио Виллара! Каид приказал ввести посетителей, но тут же сделал вид, будто страшно занят, и со злобным удовольствием, по обыкновению, даже не предложил полицейским сесть. Мигеля трясло от ярости, но дон Альфонсо сжал ему руку, призывая к спокойствию. Наконец, подняв голову от досье, которое он якобы изучал, дон Игнасио притворился, будто только что заметил посетителей.

— Ну, садитесь… сейчас я освобожусь…

Еще немного помариновав кипящих от нетерпения полицейских, Виллар счел, что достаточно ясно показал, как мало значения придает их появлению в конторе.

— Вы просили меня о встрече, сеньор комиссар, — заметил он. — Не понимаю, зачем вам это понадобилось, но готов выслушать.

— Дон Игнасио, я пришел к вам со своим помощником немного поговорить о насильственной смерти Антонио Риберы, одного из ваших служащих. Вы не против?

Виллар улыбнулся — это вполне отвечало его планам.

— Напоминаю, сеньор комиссар, — отчеканил каид, — что Рибера работал на Хоакина Пуига и, лишь опосредованно, на меня. К тому же, я полагаю, тут нечего особенно обсуждать, тем более что вы, по-видимому, решили прихватить с собой убийцу Риберы!

Мигель едва не вцепился в горло дона Игнасио, но комиссар сухо призвал его к порядку:

— Инспектор!

Люхи покорно забился в кресло. Лоб его покрывали крупные капли пота.

— Я не ослышался? — невозмутимо спросил Мартин у хозяина конторы. — Вы и в самом деле обвинили инспектора Люхи в убийстве Антонио Риберы?

— Вот именно.

— Очевидно, у вас есть бесспорные доказательства? Иначе ваше обвинение было бы просто диффамацией…

— Диффамацией? Не смешите меня! Вчера вечером вы сами стали свидетелем отвратительной сцены, устроенной этим инспектором в кабинете Хоакина Пуига, не так ли? Вы слышали его угрозы? Так чего ж вы еще хотите, каких доказательств? Он наверняка подождал, пока Рибера выйдет, пошел следом и пырнул ножом… По-моему, все ясно. Разве не так?

— О, ясно-то ясно, сеньор, даже прозрачно… но только совершенно неверно. Видимость обманчива… поскольку я сам проводил инспектора домой.

— Ну и что это доказывает? Как только вы ушли, он снова выскользнул из дому, вот и все!

— Видите ли, сеньор, дело в том, что я никуда не уходил.

— Надеюсь, вы не станете уверять меня, будто сидели у Люхи до утра?

— Но так оно и есть, сеньор, мы очень долго разговаривали.

— Долго?.. Вероятно, тема была более чем захватывающей, раз вы совершенно забыли о времени?

— О да, сеньор! Мы обсуждали разнообразные средства, какие только можно пустить в ход, чтобы предъявить вам обвинение в убийстве Пако Вольса.

Виллар вскочил как ужаленный.

— Вы позволили себе обвинить меня…

— Но вы ведь тоже обвиняете инспектора, сеньор?

Дон Игнасио снова плюхнулся в кресло. Партия получалась куда труднее, чем он воображал.

— Вы, разумеется, лжете, сеньор комиссар? — вкрадчиво спросил бандит.

— Кто знает, сеньор?

— И вы готовы под присягой заявить, что всю ночь провели с Мигелем Люхи?

— А вы сами? Готовы ли вы присягнуть, что совершенно не причастны к убийству Пако Вольса?

— Ну конечно!

— В таком случае — я тоже.

Мигель почувствовал, что ему стало легче дышать. Вот уж никогда бы он не подумал, что дон Альфонсо любит его до такой степени, чтобы совершить лжесвидетельство, нарушив данную при поступлении на службу присягу. Очевидно, комиссар искренне верит в его невиновность, и Люхи, сам не зная почему, вдруг чуть не рассмеялся. Дон Игнасио смотрел то на одного, то на другого. Спокойное, чуть ли не дружелюбное выражение лиц полицейских выводило его из себя.

— Вы стакнулись, да?

— Ну, это слово вам известно лучше, чем нам, сеньор Виллар.

В дверь постучали, и, в ответ на приглашение дона Игнасио, вошла Хуанита. Наконец-то Виллар нашел, на ком сорвать обуревавшее его бешенство.

— Ну? Вам-то чего еще надо? Я, кажется, ясно сказал, что не желаю, чтобы меня беспокоили!

Напуганная таким приемом, секретарша застыла между дверью и столом.

— Надо думать, вы опять больны? Если только не хотели узнать, о чем тут говорят? Ну? Намерены вы наконец отвечать или нет?

— Сеньор… это… письмо… Тут пометки «лично» и «срочно»… Я… я думала, надо поскорее принести его вам…

— Давайте письмо и убирайтесь отсюда!

Девушка поспешно убежала, а дон Игнасио с раздражением вскрыл конверт. Однако, едва взглянув на записку, он в ярости повернулся к Люхи и заорал:

— Надеюсь, теперь вы не станете отрицать, что это вы убили Риберу?

Каид швырнул инспектору письмо, и дон Альфонсо, перегнувшись через плечо Мигеля, прочитал:

«Se recuerda de Paco?»[32]

Эту коротенькую записку скрепкой скололи со статьей о смерти бывшего тореро. От мысли, что еще кто-то хочет отомстить за Пако Вольса, у Мигеля потеплело на душе. Дон Альфонсо с улыбкой наблюдал за Вилларом.

— Ну, так что же, сеньор?

— Эта записка доказывает, что убийца Риберы мстил за Пако Вольса. Вчера ночью инспектор Люхи обвинил нас всех в гибели последнего, и вот, Антонио уже мертв!

— Стало быть, убийца находился в том же кабинете?

— Еще бы его там не было! Говорю вам, это Люхи! И никакие липовые алиби не помешают мне подать жалобу на вашего инспектора!

Мартин встал.

— Поступайте как угодно, дон Игнасио, — вздохнул он, — но вы подвергаете себя большой опасности…

— Опасности? Вы намекаете на свое вчерашнее обещание загнать меня в угол?

— Нет. Но попытайтесь хоть на секунду допустить мысль, что это преступление совершил не инспектор Люхи, тогда вам волей-неволей придется признать, что у вас и у вашей банды появился враг, поклявшийся вас уничтожить, и этот враг, судя по тому, как он обошелся с Риберой, не остановится ни перед чем. В подобной ситуации вам бы очень не повредила защита, а инспектор Мигель Люхи — отличный полицейский.

— Я и сам могу за себя постоять! И потом, Люхи — вовсе не единственный фараон в Барселоне!

— Вряд ли вы сможете особенно рассчитывать на других, после того как они узнают, что вы без всяких оснований преследуете их коллегу.

— Ну и сволочь же вы, Мартин…

— Вы мне льстите, дон Игнасио, в этом плане я и в подметки вам не гожусь…

Виллар прекрасно отдавал себе отчет, что, если глубинная ненависть инспектора чревата серьезными неприятностями, то такой враг, как комиссар, стократ опаснее. Он знал, что в крайнем случае сумеет без особого труда защититься от порывов мстительной злобы Мигеля Люхи, но спокойная вежливость дона Альфонсо внушала серьезные опасения. Дон Игнасио прекрасно знал, что Мигель Люхи не убивал Риберу. Он слишком давно имел дело с полицией, чтобы хорошо разбираться в ее служащих. Те, у кого есть природная склонность к убийству, туда не идут. Но в таком случае, кто расправился с Риберой? Виллар чувствовал, что не успокоится, пока не получит официального ответа на этот вопрос. Как ни парадоксально, ему во что бы то ни стало хотелось услышать заключение следователей, что это было: банальное сведение счетов или, как на то намекала только что полученная записка, убийца Риберы метил в него, Игнасио Виллара. В последнем случае, не разумнее ли заручиться поддержкой полиции? Действуя сообща, подчиненные комиссара Мартина и его собственные люди наверняка быстрее добьются результата и прояснят тайну, которая так раздражает и тревожит его сейчас. За долгую жизнь вне закона дону Игнасио не раз приходилось не давать воли чувствам и ради интересов дела отказываться от немедленного возмездия.

— Будь по-вашему, дон Альфонсо… Я готов признать, что инспектор Люхи ни при чем. Он не убивал Риберу и не посылал мне этой дурацкой записки… Но, чтобы окончательно убедить меня в этом, вы должны разыскать виновного!

— Мы в любом случае обязаны поймать и обезвредить убийцу, сеньор Виллар.

— Кем бы он ни был?

— Разумеется. Даже если это вы сами, дон Игнасио.

— Я? Вы что, с ума сошли? Какого черта я бы стал убивать или приказывать убить одного из своих людей?

— Вы хотели сказать, одного из людей Хоакина Пуига, дон Игнасио? — любезно поправил его комиссар Мартин. — Однако при желании можно найти немало достаточно очевидных оснований… Например, что, если Рибера попытался вас шантажировать?

— Шантажировать меня? И каким же образом, скажите на милость?

— Быть может, угрожая рассказать о подпольном бизнесе в вашем кабаре?

— У вас богатое воображение, сеньор комиссар!

— Да, очень, и в моем ремесле это совершенно необходимо. Кстати, можно с равным основанием предположить, что Рибера знал, каким образом Пако Вольс покинул этот мир, и пообещал вам, что поделится с нами сведениями?

— Так вы по-прежнему упорно хотите взвалить на меня убийство этого парня?

— Кажется, ваш таинственный корреспондент разделяет эту точку зрения. А теперь, сеньор, нам более не хотелось бы отнимать у вас время.

Полицейские встали и направились к двери. Провожая их, Виллар вежливо встал.

— Комиссар, — сказал он на прощание, желая выиграть хоть несколько очков, — а вам не приходило в голову, что, если бы я мог хоть в чем-нибудь себя упрекнуть, то наверняка не стал бы добиваться расследования всех обстоятельств смерти Риберы? Что за причина могла бы толкнуть меня на подобный поступок?

— Да самая веская из всех, дон Игнасио, — страх.

— Что вы болтаете?

— Вы боитесь, дон Игнасио…

Уже на пороге дон Альфонсо вдруг обернулся.

— И, если хотите знать мое мнение, сеньор, — бросил он, — вы чертовски правильно делаете, что боитесь!

Глава VI

Все очарование толстухи доньи Мерседес, жены комиссара Мартина, составлял веселый нрав. От севильской юности у нее остались красивые черные глаза и звонкий смех, по поводу и без повода с утра до ночи оживлявший квартиру на калле Веллингтон, откуда сеньора Мартин выходила лишь к поставщикам, ибо годы никак не повлияли на отличный аппетит и любовь к вкусной пище. Давным-давно махнув рукой на все попытки сохранить стройную фигурку, когда-то позволявшую Мерседес без устали плясать всю ночь напролет, она целыми днями лакомилась всевозможными сластями. Редкий ужин обходился без приготовленного руками сеньоры Мартин типично андалусийского торта — приторного от меда и сахара. Сначала дон Альфонсо сердился, но неизменная веселость жены победила упрямство комиссара и, махнув рукой, он смирился с мыслью быть мужем необъятной супруги. Женщина далеко не глупая, Мерседес быстро сообразила, в чем дело, и, затворившись дома, предоставила мужу в одиночку являться на официальные приемы и ходить в гости к кому и с кем угодно.

Однако, если донья Мерседес отклоняла все приглашения, сама она очень любила принимать гостей. И среди всех, кто бывал в их доме на калле Веллингтон, особое предпочтение отдавала супругам Люхи. Она бесконечно уважала Мигеля, за чьим продвижением по службе внимательно следила с помощью мужа, и очень любила суровую спокойную Кончу, наверное, как раз потому, что видела в молодой женщине полную противоположность себе. Что до сеньоры Люхи, то она чувствовала себя с доньей Мерседес, как с ребенком, чья болтовня ее сначала немного раздражала, но потом стала действовать удивительно освежающе, как прохладная ванна. После обеда, когда мужчины удалялись в библиотеку дона Альфонсо курить сигары, их жены поверяли друг другу мелкие тайны. Женщины великолепно ладили и соглашались во всем, кроме сравнительных достоинств своих святых покровительниц. Конча превыше всего ставила Нуэстра Сеньора де ла О, а Мерседес клялась, что никто и никогда не сравнится с Макареной.

Вечером этого богатого волнениями дня дон Альфонсо настоял, чтобы Люхи пришли ужинать в его дом. С одной стороны, он догадывался, что Конче из-за ненависти мужа к Виллару и всех связанных с этим неосторожных поступков пришлось пережить немало тягостных минут, а с другой — комиссар хотел убедиться, что Мигель искренне расположен не только слушать его советы, но и следовать им. Едва они покончили с десертом и выпили по первой чашке кофе, дон Альфонсо потащил Мигеля в библиотеку, а Конча стала помогать хозяйке дома убирать со стола.

Стоило им опуститься в кресла и закурить сигары, Мартин взял быка за рога:

— Надеюсь, ты понимаешь, Мигель, что теперь между нами и Вилларом началась война не на жизнь, а на смерть и кончится она либо его арестом, либо нашей отставкой?

— Конечно, дон Альфонсо, и я вам очень благодарен…

— Оставь свои благодарности… Я ненавижу Виллара не меньше твоего. Возможно, по другим причинам, но с той же силой. Я хочу очистить от него Барселону и сделаю это или уйду. Нам повезло, что Виллар сейчас здорово напуган. Сам знаешь, от страха человек всегда может наделать глупостей. Этого-то я и жду. Кроме того, наши осведомители в баррио получили приказ бросить другие дела и заниматься исключительно «Ангелами и Демонами». Пока я больше ничего не могу предпринять. Но у нас есть еще убийство Риберы. До сих пор оно интересовало меня очень мало (кроме, разумеется, того факта, что Виллар хотел взвалить его на тебя, а ты имел глупость вести себя так, что обвинение выглядело бы достаточно правдоподобно), но эта странная записка совершенно меняет дело.

— Вы думаете, ее написал убийца?

— Понятия не имею. Возможно, и убийца… В таком случае, нам придется признать, что убийство Риберы — лишь эпизод в длинной цепочке и все члены банды — под угрозой. Однако не исключено, что кто-то просто решил воспользоваться ситуацией и нагнать на Виллара страху. И этот человек знает о смерти Пако Вольса, хотя никто, даже журналисты об этом еще не пронюхали. Это не ты, случаем, решил сыграть скверную шутку с доном Игнасио?

— Клянусь вам, нет.

— Я тебе верю, но это очень осложняет дело. Пако никогда не рассказывал тебе о своих друзьях?

— Нет.

— А о родных?

— У Пако никого не было, кроме старухи, которую он считал матерью, и ее дочери.

— Надо бы их повидать.

— Не думаю, чтобы та или другая могли броситься на Риберу с ножом…

— Я тоже не думаю, но нельзя упускать ни единой мелочи. Пойми меня хорошенько, Мигель: мы начинаем вести двойную игру. При свете дня и совершенно открыто мы будем разыскивать убийцу Риберы, и ты позаботишься вести дело так, чтобы Виллара больше всего занимали твои действия. А под покровом темноты мы примемся за совсем другое — попробуем застукать дона Игнасио с поличным. Ты согласен?

— Согласен, дон Альфонсо. Но если вам удастся свалить Виллара, обещайте, что это я его арестую!

— Да ведь я уже дал тебе слово, упрямая голова!

Две подруги тем временем болтали на кухне. Донья Мерседес дала донье Конче рецепт сегодняшнего торта, а потом обе сеньоры, как всегда, заговорили о своих мужьях. Жена дона Альфонсо в очередной раз поздравила себя с удачным выбором спутника жизни. А донья Конча поделилась своей тревогой за Мигеля. Вечно он живет на нервах, в постоянном напряжении, вечно его осаждают мрачные мысли… Не утаила она от хозяйки дома и то, что ее беспокоит здоровье мужа. Даже по ночам он не знает покоя — засыпает с огромным трудом да еще почти всякий раз мучается кошмарами. Смущенная и взволнованная (как обычно, когда кто-то из близких рассказывал ей о своих огорчениях), донья Мерседес достала из аптечки снотворное и живейшим образом посоветовала подруге давать его Мигелю, чтобы тот мог спокойно отдыхать по ночам. Сеньора Люхи отнеслась к совету скептически — ее муж терпеть не мог лекарств и всегда хвастался, что никогда не глотал таблеток, разве что в детстве и в больнице, где его пичкали всякими снадобьями насильно.

В тот же вечер, по дороге домой, Конче пришлось убедиться, что ее супруг далеко не успокоился, как на то рассчитывал дон Альфонсо. Мигель объяснил жене план комиссара, соглашаясь, что мысль и вправду замечательна, но сам он не питал никаких иллюзий: на самом деле друг просто отстранял его от основной операции, и, если Виллар падет, вся заслуга достанется другим, а он, Люхи, так и не отомстит ни за отца, ни за Пако. Мысль об этом казалась инспектору нестерпимой. Во всяком случае, Мигель твердо решил, не оповещая о том комиссара, поискать автора записки, полученной доном Игнасио, и, если поиски увенчаются успехом, не собирался выдавать его шефу.

— Но ты же нарушишь свой долг, Мигель! — возмутилась Конча.

— Мой долг — наказать убийцу отца и Пако!

Видя, что муж снова начинает горячиться, Конча не стала спорить. Она уговорила Мигеля лечь спать и, пустив в ход все возможные ухищрения, заставила принять порошки доньи Мерседес. Инспектор с величайшим отвращением выполнил ее просьбу. Уложив мужа, Конча легла рядом и взяла его за руку, как ребенка, чтобы он скорее уснул.

Вся банда собралась в кабинете Хоакина Пуига. Председательствовал Виллар. Сейчас он пытался как можно четче обрисовать положение, а Нина де лас Ньевес, Гомес, Миралес и Пуиг внимательно слушали. Несмотря на все попытки дона Игнасио сохранить полную невозмутимость, все чувствовали, что каид озабочен. В первую очередь следовало выяснить, дружил ли Пако Вольс с кем-нибудь в баррио и есть ли у него родня. Виллар рассуждал так же, как дон Альфонсо, и по тем же причинам: он хотел найти автора письма. Пуиг по-прежнему считал, что этот незнакомец зовется Люхи и что Рибера погиб от его руки. Оба факта слишком хорошо совпадали, чтобы не вызвать подозрений. По мнению Гомеса, гибель Риберы — несчастный случай, но, возможно, Люхи воспользовался этим, чтобы посеять замешательство в рядах тех, кого он считал своими противниками. У Миралеса не было никакого особого мнения, он просто-напросто считал, что самое лучшее — если патрон позволит ему как можно скорее покончить с фараоном. Парня обругали и строжайше запретили предпринимать что бы то ни было без спросу. Нина, как будто позабыв о недавней размолвке с доном Игнасио, тоже советовала вести себя поосторожнее. Тем не менее все ее попытки выяснить что бы то ни было об этом Пако, из-за которого начались все неприятности, ровно ни к чему не привели. Виллар сообщил лишь, что парень оказался агентом полиции, а Пуиг легкомысленно взял его на работу. Узнав о нездоровом интересе Вольса к подпольным делам в кабаре, его пришлось убрать. Дон Игнасио ни словом не упомянул, что вовсе не собирался убивать парня, полагая, что тот заботится исключительно о собственном кармане, пока инспектор Люхи не явился требовать отчета о судьбе своего осведомителя.

Миралес вдруг рассмеялся. Он вспомнил, как удивился Пако, три недели просидевший под замком, когда к нему неожиданно пришли и пригласили немного прогуляться. Вольс сначала решил, что его отпускают на свободу, но быстро разобрался, что к чему, и умер, как положено мужчине. Однако, по мнению Миралеса, с парнем обошлись чересчур мягко, потому как, если бы его чуть-чуть обработали (а во время гражданской войны отставной боксер изучил самые разные методы воздействия), Пако наверняка раскололся бы и поведал немало интересного. Со времен последнего боя, после которого Миралеса отстранили от ринга, у него появилась привычка вслух разговаривать с самим собой, так что в конце концов парень разучился думать про себя. Благодаря этому присутствующие и узнали его мнение насчет слишком легкой смерти Пако. Никто, кроме Нины, не обратил на слова Хуана ни малейшего внимания. Но молодая женщина, которая ненавидела и побаивалась бандита, все же не выдержала:

— Лучше бы вы помолчали, Миралес, чем говорить такие гадости. Похоже, душа у вас не менее уродливая, чем физиономия. Настоящее чудовище!

При виде вытянутой физиономии бывшего боксера все захохотали — тот страшно не любил, когда распространялись о его уродстве. Миралес вовсе не считал себя красавцем, но не желал, чтобы об этом говорили, и, не будь Нина любовницей патрона, он бы хорошенько ей врезал и поглядел, выдержит ее нос или сломается точно так же, как и его собственный. После боя в Сантандере, когда его вынесли с ринга на носилках, поглядев в зеркало в раздевалке, он сам себя не узнал. Тогдашняя подружка, увидев лицо Хуана, закричала от ужаса. Миралес тогда стукнул ее, чтобы заставить замолчать, но не рассчитал силы, и его забрали в полицию. К счастью для боксера, девчонка выжила, а психиатры, осмотрев парня, решили, что он «готов», и в результате Хуан отделался всего несколькими месяцами в больнице. В конце концов врачи сочли, что Миралес выздоровел, и отпустили его на свободу, и лишь он один знал, что головокружение и странная слепота, накатившие на него тогда, в Сантандере, мешая видеть и парировать удары, иногда появляются снова.

В такие минуты Миралес, чтобы восстановить равновесие, еще больше пил и от страха становился агрессивнее обычного. Как только мир для него опять заволакивало туманом, Миралес подсознательно ожидал града ударов — коротких прямых, крюков и апперкотов. Эх, вот бы загнать эту Нину в угол и показать ей… А тут еще эта проклятая дымка заволакивает все вокруг… Хуан протер глаза, но сам знал, насколько это бесполезно… Дьявольский хоровод уже снова завертелся! И подумать только — все из-за того, что он так глупо открылся в седьмом раунде и пропустил апперкот, от которого, казалось, в башке вдруг зазвонили все колокола Сантандерского кафедрального собора. Миралес сидел на стуле, широко расставив ноги и немного нагнувшись. Сначала медленно закачалась его голова, потом туловище… направо-налево… Так порой какой-нибудь бык на пастбище, ошалев от жары и от мух, изливает раздражение в мерном покачивании, прежде чем в слепой ярости бросится бежать. Гомес, хорошо знавший отставного боксера, быстро почувствовал неладное. Воспользовавшись тем, что Виллар и Нина завели разговор вполголоса, он подсел к приятелю и тихонько хлопнул его по колену.

— Эй, Хуан, тебе плохо? — окликнул он Миралеса.

Тот поднял на андалусийца остекленевшие глаза. Голова так кружилась, что парень почти не различал лица Эстебана.

— Что, скоро мой выход? — пробормотал боксер.

Он все еще воображал, будто сейчас выйдет на ринг сразиться с тем злосчастным арагонцем, который задал ему такую жуткую трепку, положив конец дальнейшей карьере. Удар кулака остановил жизнь Миралеса на определенной минуте, и теперь, двадцать лет спустя, как только начинался приступ, больной мозг возвращал его к той давней схватке с поразительной точностью, невзирая на годы. Гомес, знавший историю приятеля, шепнул:

— Погоди еще… Отдохни… Я за тобой приду.

— Я не дам этому арагонцу продержаться больше пяти раундов!

— Не сомневаюсь… Расслабься, Хуан…

На Эстебана Гомеса производила сильное впечатление эта бесконечная схватка. Казалось, Миралес сражается с самим временем, пытаясь изменить то, что уже давно произошло. Оставив боксера во власти видений, он вернулся к остальным и тихонько сообщил о своем беспокойстве насчет состояния Хуана. Те, в свою очередь, стали издали наблюдать за Миралесом, и Нина, глядя на это безумное полуживотное, с пеной на губах раскачивающееся на стуле, не могла сдержать дрожь.

— Он просто ужасен! — с отвращением выдохнула молодая женщина.

— Возможно, но лучше не говорить парню об этом в лицо, как вы это только что сделали, сеньорита… Ваши слова и спровоцировали приступ.

Нина, не любившая андалусийца, поглядела на него свысока и не упустила случая одернуть:

— Когда мне понадобится урок, Гомес, я вас позову!

Эстебан стиснул зубы. Попробовала бы только женщина так разговаривать с мужчиной в его краях! У нее мигом отшибли бы подобное желание! Но эти каталонцы готовы терпеть что угодно… Виллар, понимая, что творится в душе андалусийца, почел за благо вмешаться.

— Он прав, Нина. Тебе не следует вмешиваться в дела Миралеса. Занимайся своими песнями, а в остальном оставь нас в покое!

— Прекрасно, Игнасио! Раз ты всегда встаешь на сторону своих бандитов, я возвращаюсь домой! Спокойной ночи!

Виллар пришел в бешенство. Он не мог допустить, чтобы с ним так разговаривали в присутствии подчиненных, и в ярости вскочил.

— Нина, изволь немедленно…

Но за певицей уже захлопнулась дверь, и продолжать не имело смысла. Дабы «спасти лицо», дон Игнасио принужденно рассмеялся, но напускная веселость не обманула Гомеса, и тот начал всерьез раздумывать, долго ли еще стареющий Виллар сумеет держаться на должной высоте, обеспечивая безопасность им всем…

Гомес вытащил Хуана из бара, где тот накачивался коньяком в надежде прояснить мозги, и повел домой. Проницательный и тонкий андалусиец проникся странной привязанностью к грубому верзиле, почти лишенному мозговых извилин.

— Ты надрался, Хуан…

— Я не надрался… просто очень плохо вижу… голова кружится… все вокруг вертится… понимаешь?

— Я провожу тебя до дому.

— Если я не появлюсь на ринге, меня дисквалифицируют и не заплатят денег!

Опьянение вкупе с навязчивыми видениями прошлого создавало новый, нереальный мир. И Эстебана Гомеса, унаследовавшего от далеких арабских предков почтительный страх перед безумием, завораживало это смещение времен. Понимая, что его приятель сейчас целиком во власти призраков и урезонивать его бесполезно, а отчасти и потому, что сам он испытывал некоторое удовольствие, хоть ненадолго отрешаясь от действительности, Гомес поддержал игру.

— Ты лишь малость отдохнешь.

— По-твоему, я не опознаю?

— Да нет же! Иначе разве я стал бы тебя задерживать?

Успокоенный, Миралес двинулся вперед широким, нетвердым шагом лунатика.

Они спустились по рамбла лос Капучинос и свернули налево, на калле де Эскудельера. Бывший боксер говорил без умолку. Следя, чтобы у приятеля не заплетались ноги (ему бы ни за что не поднять Миралеса, если бы тот вдруг упал!), Гомес слушал бредни, не имевшие ничего общего с реальностью. В конце концов, возможно, эти приступы — единственные мгновения, когда Миралес по-настоящему счастлив. Ведь они перечеркивали все неудачи, и Хуан получал возможность начать сначала. Гомес почти завидовал приятелю. Начать сначала!.. Будь это только возможно! Эстебан остался бы в гвадалквивирском хозяйстве и теперь уже наверняка стал управляющим. Но в двадцать лет гражданская война оторвала его от мирных радостей родной Андалусии, и Эстебан вообразил, будто перед ним открыт весь мир. Понадобилось несколько лет, прежде чем Гомес понял всю обманчивость миража, в который имел глупость поверить. Не желая работать за гроши, Гомес познал нищету и, когда его подобрал дон Игнасио, почти умирал с голоду. Нет, сначала ничего не начнешь…

Потом они свернули направо и вышли на калле Нуева де Сан-Франсиско, откуда вытекает крохотная улочка Буль. Там-то и жил Миралес. Гомес устал — Хуан наваливался на него всей тяжестью. Наконец он втащил приятеля в комнату и толкнул на кровать.

— Так… Отоспись хорошенько, Хуан… А когда проснешься, снова будешь в полном порядке.

— Скажи, Эстебан, по-твоему, я поколочу этого арагонца?

— Спрашиваешь! Одной рукой!

— Вот и я так думаю… А уж потом заживем, увидишь, Гомес! Эх, заживем!

— Договорились, amigo[33], спи!..

Андалусиец на цыпочках вышел из комнаты. Выходя, он как будто заметил тень, метнувшуюся за угол дома, но не придал этому особого значения. Наверняка какой-нибудь нищий ищет пристанища на остаток ночи… Однако, будучи человеком осторожным и предусмотрительным, Гомес на всякий случай вытащил нож и, выпустив лезвие, снова сунул в карман.

Не прошло и десяти минут после ухода Гомеса, как Хуан свалился с постели. Боксеру казалось, будто, не сумев увернуться от страшного удара арагонца, он рухнул на ринг. Миралес вскочил, пока арбитр не закончил счет, и в полном обалдении огляделся. Почему здесь так тихо и сумрачно? Так, значит, он не на ринге? Но где же тогда? Ведь не умер же он, по крайней мере? Все нутро Миралеса сжалось от дикого страха.

— Гомес! — крикнул он.

И в тот же миг дверь тихонько отворилась.

— Это ты, Гомес? — спросил Хуан.

Андалусиец, не отвечая, приближался к Миралесу.

— Мне страшно, Эстебан…

Почему друг не желает с ним говорить? Да еще эта темнота, из-за которой не видно ни зги… Выскользнувшая из-за облака луна заглянула в комнату и высветила приближающийся силуэт. Хуану показалось, что ночной гость меньше и тоньше, чем Эстебан. Бывший боксер так обалдел от удивления, что даже не подумал двинуться с места. Все равно это Эстебан! Никто другой не мог сюда прийти! Эстебан, его друг… Но почему он не говорит ни слова? Гость подошел совсем близко, прежде чем Миралес успел понять, что происходит. Однако он все же еще раз позвал друга:

— Эстебан…

Дикая боль, пронзившая все тело, сначала напомнила ему запрещенный удар во время боя в Орвьедо, после которого его противника лишили права выступать. Но удивление мешало ему думать о боли и сравнивать ощущения. Почему Гомес его ударил? Такой друг! Гость уже выскользнул из комнаты, а Миралес все еще стоял, покачиваясь, и пытался понять, что случилось. Потом боль заслонила собой все остальное. Хуан опустился на колени. Мозг еще сопротивлялся, по-прежнему во власти старых наваждений. Это был запрещенный удар! Лишь бы только арбитр заметил! Падая, Миралес попытался привлечь внимание судей:

— Es un golpe…[34]

И, не договорив, парень рухнул как подкошенный, словно бык на бойне под ударом колотушки мясника, и долго, страшно кричал — полыхающая в животе боль причиняла невыносимые страдания.

Глава VII

— En nombre de la ley! Abra![35]

Эстебан спросонок подскочил на кровати. Сквозь сон он плохо понял, что кричат там, за дверью, но когда она задрожала под мощными ударами кулака, последние обрывки сновидений рассеялись.

— Gomes! Sabemos este agui! En nombre de la ley, abra![36]

Андалусиец помнил, что однажды утром его точно таким образом уже будила полиция, и это обернулось для него несколькими годами тюрьмы.

— Un momento![37] — крикнул Эстебан.

Натягивая штаны и башмаки, он обдумывал все свои действия за последние несколько недель. Нет, вроде бы ничего такого… если только дон Игнасио его не выдал. За дверью уже теряли терпение, и снова принялись барабанить. Гомес пожал плечами. Скорее всего, очередная облава. Его отведут в участок, а потом Виллар вызволит на свободу. В конце концов, не впервой. И тут Эстебан вспомнил, как вызывающе нагло Нина де лас Ньсвес разговаривала с доном Игнасио. Если патрон и в самом деле сдает, дело и впрямь может кончиться очень худо… не считая этой истории с Пако. Гомес поглядел в окно. Внизу ждала полицейская машина. Стало быть, не просто облава… Фараоны побеспокоились ради него лично. Эстебан нервно сглотнул. Он не хотел возвращаться в тюрьму. Но куда сбежишь и каким образом? Нет ни денег, ни друзей… А потом, Эстебан уже привык к спокойной, размеренной жизни. У него сейчас просто не хватило бы пороху бегать по дорогам, как затравленный заяц, спасаясь от полиции.

— Entonces, Gomes? Abre la puerta о si la derribamos?[38]

Слишком поздно, Эстебан… Ты загнан, как крыса, в мышеловку! Он глубоко вздохнул и, вознеся горячую молитву Макарене, чья улыбка согревала его из-за резной решетки, открыл дверь. На пороге стояли инспектор Люхи и двое полицейских в форме. Прежде чем войти, инспектор заметил:

— Долгонько же вы решались открыть!

— Я не привык спать одетым, инспектор.

— Ладно… покажите мне свой нож.

— Нож?

— Надеюсь, вы не заставите нас его искать?

— Нет… пожалуйста…

Эстебан Гомес окончательно растерялся. Зачем им понадобился его нож? Он протянул оружие инспектору, но тот сначала надел перчатки. Теперь до андалусийца наконец дошло: его подозревают в чем-то чертовски серьезном. К счастью, в истории с Пако он не пускал в ход свой нож. Инспектор тщательно осмотрел оружие и, завернув в носовой платок, сунул в карман.

— Это то, что на вас было ночью? — спросил он, указывая на стул, где лежала остальная одежда.

— Да, а что?

— Снимайте штаны!

Эстебан знал, что Люхи просто хочет нагнать страху, и решил показать, какие крепкие у него нервы. Бандит спокойно стянул брюки. Мигель разложил содержимое их карманов на столе, проделал ту же операцию с пиджаком, взял рубашку и галстук и приказал одному из подчиненных упаковать все это и отправить в лабораторию. Гомес попытался хорохориться.

— Хотите пополнить свой гардероб, инспектор?

— Одевайтесь!

— Легко сказать, вы ж забрали мои тряпки!

Но вещи не пожелали возвращать, и пришлось Эстебану достать из шкафа другой костюм. Одеваться под враждебными взглядами троих полицейских было крайне неприятно. Покончив с этой задачей, Гомес повернулся к Мигелю.

— А что теперь?

— Следуйте за нами!

— Куда вы меня ведете?

— А вы не догадываетесь?

Гомес пожал плечами.

— Да, разумеется, но почему?

— Там вам объяснят.

Они явно не собирались ничего говорить, и Эстебан, смирившись с неизбежным, вышел из дома. Теперь он мог уповать лишь на свою счастливую звезду и заступничество Макарены.

Несмотря на ранний час, комиссар Альфонсо Мартин уже сидел у себя в кабинете, когда Мигель Люхи привел туда Гомеса. Андалусиец решил скрыть тревогу под напускным нахальством.

— И часто вас посещают подобные фантазии, сеньор комиссар? Вытаскивать из постели порядочных людей и тащить в управление, даже не объяснив причин столь вопиющего злоупотребления властью!

Дон Альфонсо с хорошо разыгранным удивлением посмотрел на Люхи.

— Вы тревожили покой мирных граждан, инспектор?

— Насколько мне известно, нет, сеньор комиссар.

— Да, это и впрямь на вас не похоже, инспектор.

Эстебана трясло от ярости. Эти двое полицейских явно и намеренно издевались над ним.

— Вы забрали у него нож, Люхи?

— Да, и уже отправил в лабораторию вместе с одеждой.

— Тогда остается подождать результатов.

Гомес отлично знал, что наступившая в кабинете тишина — лишь часть мизансцены и полицейские просто хотят его деморализовать, но никак не мог справиться с охватившей его тревогой. Комиссар что-то записывал в досье, а инспектор проглядывал испещренный заметками блокнот. Ни тот, ни другой, по-видимому, не обращали внимания на Эстебана.

— Можно мне позвонить Игнасио Виллару?

Гомес, тщетно прождав ответа, встал, но дон Альфонсо, не отрываясь от бумаг, приказал:

— Сидите на месте Гомес, и помалкивайте.

Эстебан замер, но не смог сдержать гневной вспышки.

— Вы не имеете права! Слышите, сеньор комиссар? Вы не имеете права держать меня здесь!

Мартин повернулся к Люхи.

— Как, по-вашему, инспектор, у меня нет права задерживать сеньора Гомеса?

— По-моему, есть, сеньор комиссар.

— Вы меня успокоили, но, быть может, стоит узнать мнение какого-нибудь знаменитого юриста?

— В такое время знаменитые юристы спят, сеньор комиссар.

— Верно. Тем не менее, возможно, сеньор Гомес знаком с каким-нибудь видным законником, и тот с удовольствием встанет с постели, дабы обсудить этот щекотливый вопрос?

— Почему вы не даете мне позвонить Игнасио Виллару?

Дон Альфонсо снова разыграл удивление.

— Вы знали, Люхи, что сеньор Виллар, оказывается, еще и юрист?

— Впервые слышу, сеньор комиссар!

— У меня складывается впечатление, что, должно быть, сеньор Гомес путает его с кем-то другим.

— Я тоже так думаю, сеньор комиссар.

Андалусиец, не выдержал.

— Довольно! Хватит! — заорал он. — Прекратите надо мной измываться! Скажите лучше, в чем вы меня обвиняете!

— Вы предъявляли сеньору Гомесу какие-нибудь обвинения, инспектор?

— Нет, господин комиссар, и не думал.

— Вот видите, сеньор Гомес!

— Но тогда почему я здесь?

— Скажем, просто отдыхаете, пока я не сочту нужным задать вам несколько вопросов.

— О чем?

— О смерти Хуана Миралеса.

— А?

Гомес отлично понимал, что, несмотря на мнимое благодушие, полицейские пристально следят за его реакцией, но весть о смерти бывшего боксера так вышибла его из колеи, что андалусиец даже не пытался скрыть полное замешательство.

— Хуан умер?

— Уж куда мертвее…

— Но… каким образом?

— От удара ножом.

— Вы хотите сказать, его убили?

— Тут не может быть никаких сомнений.

— Где?

— В его же комнате.

— Не может быть!

— Почему?

— Но ведь…

Гомес вдруг прикусил язык, понимая, что чуть не ляпнул лишнее, но дон Альфонсо почти ласково продолжил за него:

— Потому что вы были вместе.

— Но когда я уходил, Хуан спал!

Чувствуя, что ловушка вот-вот захлопнется, андалусиец утратил всякую осторожность.

— Видите ли, сеньор Гомес, самое странное — то, что, прежде чем испустить последний вздох, Миралес весьма отчетливо пробормотал следующий вопрос: «За что. Эстебан?» А вас ведь, кажется, так и зовут?

— Да.

— Крайне неприятно…

— Но в конце-то концов, с какой стати мне убивать Миралеса?

— Ну, если вы убийца, вам лучше знать… Возможно, из-за Пако Вольса?

— Я не знал этого типа.

— Странно… Он работал в «Ангелах и Демонах». А вы, кажется, тоже там служите?

— Это еще ничего не значит!

— А по-моему, да.

— Я не убивал Хуана, сеньор комиссар, мы с ним дружили.

— Болтливый друг опаснее врага.

Остаток ночи превратился для дона Игнасио в сплошной кошмар. Нина так и не вернулась. Не найдя ее на вилле, каид позвонил Пуигу и приказал искать девушку по всем кабаре Барселоны, а потом до четырех часов ждал у телефона. Наконец Пуиг позвонил, но лишь для того, чтобы сообщить о неудаче. Нина де лас Ньевес исчезла. Виллар улегся спать в холодном бешенстве. Он больше не позволит этой девке издеваться над собой. Сегодняшний бунт — первый и последний. Он, Виллар, вышвырнет ее вон. Вспоминая, как Нина вышла из кабинета Хоакина, и насмешливый взгляд Гомеса, дон Игнасио корчился от стыда. Для начала он уберет Нину из программы кабаре. Пусть-ка поторгует в зале сигаретами, как дебютантка, а захочет уехать — ей устроят такое путешествие, что вовек не забудет! А кроме того, Виллар поручит Гомесу следить за Ниной и в случае чего принять меры.

В семь часов утра телефонный звонок прервал лихорадочный сон дона Игнасио. Звонил снова Пуиг, и его дрожащий голос предвещал самые скверные новости. Сперва каид решил, что Хоакин сообщит сейчас о смерти Нины, и сердце у него болезненно сжалось, ибо, несмотря на размолвку, он все же по-своему любил эту крошку. А потому, услышав, что речь идет всего-навсего о Миралесе, каид с облегчением перевел дух.

— Должно быть, вы совсем рехнулись, Пуиг, если посмели разбудить меня, чтобы потолковать об этой скотине!

— Дело в том, что и он тоже мертв, патрон!

— Мертв?

— Хуан убит у себя в комнате. Его, как и Риберу, пырнули ножом в живот.

— А-а-а… ну что ж, ладно… Я разберусь. Утром мы с вами наверняка увидимся… А пока попытайтесь собрать как можно больше сведений.

Дон Игнасио медленно опустил трубку. Сон как рукой сняло. Итак, кто-то преследует его людей, а потом, очевидно, примется за него самого. Но кто этот неизвестный враг? Виллар накинул халат и заглянул в комнату Нины. Постель так и осталась неразобранной… Выругавшись сквозь зубы, дон Игнасио пошел в кабинет. Там он опустился в кресло, закурил первую за этот день сигарету и принялся размышлять. Нависшая над всей бандой угроза вернула каиду самообладание. Он как будто снова помолодел. Во-первых, надо найти замену Рибере и Миралесу. Задача несложная — уж чего-чего, а такого добра в баррио навалом. Виллар с легким нетерпением раздумывал о другом: получит ли он опять, как и после гибели бывшего матадора, записку с напоминанием о Пако Вольсе? Это вполне устроило бы Виллара — тогда он бы точно знал, что убийцу следует искать в непосредственном окружении парня, которого ему пришлось убрать с дороги. И тогда уж, черт возьми, его людям не понадобится много времени, чтобы добраться до типа, посмевшего бросить такой наглый вызов самому дону Игнасио! Подумав об этом, Виллар прикрыл глаза — он уже предвкушал удовольствие от встречи. Нет, он не станет приканчивать этого романтичного убийцу на месте, а сначала в полной мере насладится его поражением!

Неожиданно, сам не зная по какой странной ассоциации, дон Игнасио снова подумал о Нине. А вдруг убийца из ненависти к нему решил разделаться с молодой женщиной? Но тут снова зазвонил телефон, и Виллар чуть дрожащей рукой снял трубку. Хоакин Пуиг сообщил, что Гомес сидит в отделе уголовных расследований Центрального полицейского управления как подозреваемый в убийстве Миралеса. Виллар пожал плечами и велел Пуигу предупредить мэтра Хосе Ларуби, чтобы тот сделал все возможное для скорейшего освобождения андалусийца.

Радуясь, что его тревога за судьбу Нины пока не получила подтверждения, Виллар снова откинулся в кресле и стал размышлять о необъяснимом исчезновении девушки. Гордость не позволяла ему даже допустить мысль о появлении более молодого соперника, любовь к которому оправдывала бы любые безумства. Однако факт остается фактом: в эту ночь, когда убили Миралеса, Нина не ночевала дома. Подумав о бывшем боксере, Виллар невольно вспомнил и об отставном тореро — в ночь его гибели Нина тоже отсутствовала. Дону Игнасио потребовалось довольно много времени, чтобы сопоставить эти два факта. Но как только мысль о странном совпадении мелькнула у него в голове, каид напряженно застыл. Необычайная жизненная энергия, независимость, которую она выказывала в работе, — все доказывало, что в определенных обстоятельствах Нина вполне способна осмелиться на шаг, сама мысль о котором отпугнула бы других женщин. Но зачем бы Нине мстить за Пако? Разве что… Теперь уж Виллар сам позвонил Пуигу.

— Скажите, Хоакин, как, по-вашему, Нина знала Пако?

— Нина де лас Ньевес? Право же, дон Игнасио, затрудняюсь сказать… Она наверняка видела парня, как и всех служащих заведения, но вряд ли это можно назвать знакомством, верно?

И однако в тот же миг голос директора кабаре слегка дрогнул — он вспомнил о странном поведении певицы, явившейся якобы еще раз отрепетировать песню, а на самом деле — узнать о судьбе Пако Вольса. Виллар тут же заметил неуверенность собеседника.

— В чем дело, Пуиг? Вы, кажется, не слишком уверены в том, что говорите? Уж не пытаетесь ли вы что-то скрыть от меня? Это было бы большой глупостью с вашей стороны…

Хоакина охватила паника.

— Нет-нет, дон Игнасио… Просто я вспомнил одно происшествие, которому в свое время не придал никакого значения…

И он подробно рассказал обо всем Виллару, а тот, выслушав до конца, молча повесил трубку. Некоторое время каид просидел неподвижно, пытаясь справиться с обуревавшим его бешенством. Теперь в памяти стали всплывать сцены, на которые он сначала не обратил внимания: обморок Нины, когда инспектор заговорил о зловещей посылке, ее упорное стремление выяснить подробности смерти Пако, внезапное отвращение к Миралесу… От напряжения на висках у Виллара вздулись жилы. Если Нина и в самом деле совершила эти два убийства, придется признать, что у нее были очень серьезные основания. А какие же, если не любовь? Виллар припомнил красивое лицо Пако. Была ли Нина его любовницей? Неужто она посмела обмануть, оскорбить того, перед кем дрожит весь «баррио чино»? Жестокая гримаса исказила лицо дона Игнасио. Бедняжка Нина… Она и не подозревает, что ее ждет, если хозяин когда-нибудь найдет доказательство измены…

Принимая от нее деньги за свечу, дон Хасинто испытывал необычное волнение. Ризничему давно хотелось сказать этой женщине, как он горд за свою церковь, видя такое страстное почитание Нуэстра Сеньора де лос Рейес. С робостью юного влюбленного, осмелившегося на первое признание, старик пробормотал:

— Сеньорита, я уверен, что Матерь исполнит ваше желание, и сам помолюсь за вас…

Она с удивлением посмотрела на бесхитростное лицо старого служителя. Сквозившая в глазах дона Хасинто нежность делала его удивительно симпатичным. Она шепотом поблагодарила старика и пошла на свое обычное место, не забыв предварительно поставить свечу у ног статуи Богоматери. Однако, прежде чем погрузиться в молитву, она с жалостью улыбнулась — бедный дон Хасинто… как бы он был потрясен, узнав, что прихожанка явилась благодарить Святую Деаву за позволение совершить убийство и молить о помощи в осуществлении еще нескольких…

Виллар уже собирался ехать в город, как вдруг возле виллы затормозило такси. В окно дон Игнасио видел, как Нина расплачивается с шофером и идет через парк к дому. Не желая, чтобы молодая девушка вообразила, будто он поджидает ее возвращения, каид отступил в глубь комнаты. Не стоит доставлять ей такое удовольствие! Однако он нарочно встал напротив двери, и, войдя, Нина на мгновение замерла от неожиданности.

— Здравствуй, Игнасио! Хорошо спал?

Он лишь молча сверлил ее взглядом. Только сжатые кулаки свидетельствовали о жестокой внутренней борьбе.

— Иди за мной! — наконец хрипло бросил Виллар.

Потом, не ожидая ответа, дон Игнасио повел Нину в кабинет и запер дверь на ключ.

— Откуда ты? — сухо спросил он, прежде чем молодая женщина успела сесть.

— Из «Колона». Я там ночевала.

Виллар немедленно позвонил в отель. Там ему подтвердили, что Нина приехала одна в два или три часа ночи и примерно полчаса назад покинула гостиницу. Дон Игнасио немного смягчился.

— Почему ты не приехала сюда?

— Не хотелось тебя видеть!

— Послушай, Нина, ты должна раз и навсегда запомнить: я не привык, чтобы со мной обращались, как с каким-нибудь жиголо с набережной!

— Тогда для начала сам прекрати вести себя со мной, как с девкой из баррио!

— Этой ночью ты разговаривала со мной совершенно недопустимым тоном, да еще при моих служащих!

— Тебе тоже не следовало унижать меня при своих бандитах!

Виллар с нескрываемым восхищением посмотрел на молодую женщину: что есть — то есть, храбрая крошка и умеет за себя постоять!

— Нина… ты знала Пако Вольса?

— Не особенно хорошо…

— Ты уверена?

Виллар впился взглядом в ее лицо, ища малейших признаков страха или неуверенности.

— Разумеется… А почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется странноватым, что, узнав о смерти Пако, ты упала в обморок.

— Я актриса, Игнасио… Не знаю, понимаешь ли ты, что это такое… Во всяком случае, я никак не могу привыкнуть к вашим дикарским нравам. Дома меня воспитывали в уважении к жизни ближнего… И, когда я слышу, как эти мерзавцы кичатся совершенными преступлениями, меня тошнит!

— Так ты, значит, и меня считаешь, как ты говоришь, мерзавцем?

— Да.

Виллар едва не поддался искушению избить Нину, дабы внушить ей должное почтение, но он хотел сначала узнать всю правду.

— Очевидно, ты забыла, что я для тебя сделал? И что ты всем обязана мне?

— У меня настолько хорошая память, что лишь воспоминание обо всех моих долгах тебе помешало уехать.

— Ты никуда не уедешь, Нина!

Молодая женщина немедленно встала на дыбы.

— Я сделаю это, когда сочту нужным!

— Нет, когда этого захочу я!

И Нине вдруг снова стало страшно…

Результаты лабораторных исследований не выявили на одежде и на ноже Гомеса никаких следов крови, а потому комиссару Мартину волей-неволей пришлось по требованию мэтра Ларуби отпустить андалусийца на свободу.

Как только Гомес покинул кабинет, дон Альфонсо подвел итог:

— Теперь уже не осталось никаких сомнений, Мигель: кто-то решил уничтожить банду дона Игнасио. Однако, как бы я сам ни относился к такой перспективе, мы не можем этого допустить. Согласен, Мигель?

— Естественно… Но с чего начать поиски?

— Надо покопаться в прошлом Пако Вольса, Мигель. Эта серия убийств, последовавших за его собственным, на мой взгляд, ясно указывает, что именно оно и стало первопричиной.

— Парень ни разу не упоминал о своих друзьях…

— Подождем, не получит ли Виллар еще одного письма с напоминанием о Пако Вольсе. Если да, то из этого нам и следует исходить, ибо другой путеводной ниточки все равно нет.

Только с вечерней почтой дон Игнасио снова обнаружил записку, сколотую со статьей о преступлении на калле Буль. Как и в прошлый раз, отправитель ограничился одной-единственной фразой, напечатанной на машинке: «Se recuerda de Paco?»

Глава VIII

Дон Альфонсо Мартин подождал, пока Мигель Люхи уйдет подальше, и, выскользнув из подъезда, где до сих пор прятался, перешел улицу, а потом на глазах у возмущенной Розы Ламос, старой девы, целыми днями наблюдавшей, что происходит у соседей, на калле Росельон, — других развлечений у беспомощной калеки просто не было. Но донья Конча выказала гораздо меньшее удивление, когда, открыв дверь, узнала в столь раннем госте комиссара. Сеньора Люхи порадовалась, что привела себя в порядок раньше обычного, а накануне хорошенько убрала в доме.

— Дон Альфонсо!.. А Мигель только что ушел…

— Знаю, донья Конча, знаю, — я видел, как он уходил.

Это заявление так поразило сеньору Люхи, что, забыв о правилах вежливости, она не пригласила Мартина войти, но тот, улыбаясь, сам напомнил ей о правилах хорошего тона:

— Надеюсь, помятуя о моем возрасте и положении, вы все же позволите мне переступить порог?

— О, дон Альфонсо… тысяча извинений… Прошу вас…

Она посторонилась и, впустив гостя, проводила его в гостиную, куда входили лишь по особо торжественным случаям или принимали очень близких друзей.

— Вы знаете, как я уважаю Мигеля, донья Конча, и о моей привязанности к вам обоим… Именно эти уважение и дружба и заставили меня прийти сюда так рано и… неожиданно. Во избежание лишних осложнений, я попрошу вас, донья Конча, ничего не говорить мужу — я пришел поговорить только с вами.

— Со мной?

— Я очень волнуюсь за Мигеля, донья Конча, и как раз об этой тревоге хотел бы с вами побеседовать.

— Вы волнуетесь за Мигеля? Но почему?

— Мы достаточно давно знакомы, донья Конча, а потому притворяться бесполезно, верно? Пожалуй, я знаю Мигеля не хуже вашего. У парня очень трудный характер. Его терзают навязчивые мысли, особенно желание отомстить за отца. Теперь к этому прибавилось имя Пако Вольса — поскольку Мигель считает себя виновным в его смерти. Мне нужна ваша помощь, донья Конча.

— Моя?

— Уговорите его взять отпуск.

Сеньора Люхи грустно покачала головой.

— Он не станет меня слушать, дон Альфонсо.

— Притворитесь, будто плохо себя чувствуете.

— Мигель отправит меня отдыхать… одну.

— Но ведь он вас любит, не так ли?

— Думаю, да, но еще больше он дорожит возможностью отомстить. Дон Альфонсо… а чего именно вы опасаетесь?

— Всего и в то же время — ничего определенного. Вы знаете, над чем мы сейчас работаем. С тех пор как мы узнали о смерти Пако Вольса, погибли два члена банды Виллара. И оба они погибли от такой же раны, как и отец Мигеля… А кто мог знать, каким образом убили старика Люхи?

— Вы имеете в виду, что…

— Я ничего не сказал, донья Конча, не имею права… да и доказательств — тоже… Но меня не было рядом с Мигелем в то время, когда прикончили Риберу и Миралеса…

— Зато я была!

— Вы его жена, донья Конча, а потому ваши показания в расчет не примут… Я-то вам верю… во всяком случае, пытаюсь… И тем не менее, Люхи ведет себя очень странно. Мигель блестящий детектив, но, как только речь заходит о розыске убийцы Риберы и Миралеса, ведет себя, как новичок… И при этом ссылается на несуществующие предлоги… Честно говоря, донья Конча, он как будто не желает работать! А тут могут быть только два объяснения: либо он сам совершил оба преступления…

— Дон Альфонсо!

— …либо не хочет отправить за решетку того, кто, быть может, сам того не подозревая, помогает Мигелю отомстить.

— Дон Альфонсо… неужели вы… вы больше не доверяете Мигелю?

— В том, что касается этой истории, донья Конча, я вынужден с грустью ответить: нет.

Несмотря на все угрызения совести и отчаянные попытки взять себя в руки, Мигель чувствовал, как между ним и доном Альфонсо углубляется пропасть и происходит это исключительно по его, Люхи, вине. Никогда раньше инспектору не приходило в голову, что все внутренние стремления могут вступить в такой конфликт с чувством долга, которое олицетворяет комиссар Мартин. В сорок лет он никак не мог отказаться от того, что давно уже стало целью жизни. Мигель не видел причины ожесточенно преследовать незнакомца, избавлявшего Барселону от самых отъявленных подонков. Кто знает, быть может, у этого парня получится то, на что не способна барселонская полиция: покончить наконец с Игнасио Вилларом. Заставляя Мигеля искать след убийцы, его невольно вынуждали защищать Виллара. А по какому праву комиссар придает большее значение убийству двух бандитов, чем гибели Пако? Пусть дон Альфонсо арестует Виллара, и он, инспектор Люхи, поймает того, кто убил Миралеса и Риберу! Услуга за услугу!

Люхи не отказывался повиноваться. Просто он выполнял возложенную на него задачу без всякого воодушевления. Выполнял приказ, но не проявлял инициативы. При этом Мигель понимал, что, действуя таким образом, обманывает доверие начальства, и ему было стыдно перед доном Альфонсо. Но, чтобы избавиться от этого стыда, пришлось бы предать отца и Пако… А такого он позволить себе не мог. Инспектор хотел было подать в отставку, но не сделал этого не только ради Кончи, которую тогда ждало бы довольно трудное существование, но еще и потому, что, лишившись защиты закона и действуя на собственный страх и риск, окончательно утрачивал надежду победить Виллара.

В то утро он пошел навестить женщину, воспитавшую Пако Вольса.

Боясь повредить Пако и внушить подозрения противнику, Люхи еще ни разу не появлялся на калле Хайме Хираль. Он никогда не видел вдовы Каллас, но достаточно долго прожил среди барселонской бедноты, чтобы прекрасно представлять себе ее облик, а потому, когда старуха открыла дверь, она показалась ему старой знакомой. Долорес ничем не отличалась от других измученных жизнью и совершенно обессилевших к концу пути женщин. Даже больше, чем выцветшие глаза и слегка сгорбленная от постоянной домашней работы спина, о степени изношенности говорили руки. Стоило Мигелю упомянуть о Пако, вдова Каллас расплакалась. Люхи пожал плечами. Здорово же дон Альфонсо погряз в рутине, если послал его попусту тратить время к несчастной старухе, способной лишь стонать и жаловаться! Не желая больше смущать бедняжку Долорес, он встал и огляделся. Жалкое убранство комнаты живо напомнило инспектору детство. Буфет украшала фотография Пако. Инспектор подошел, чтобы разглядеть ее получше, и за рамкой обнаружил другую. В результате Мигелю пришлось с раздражением признать, что комиссар Мартин отлично знает свое дело. Убедившись, что хозяйка дома ничего не замечает, Мигель вытащил вторую фотографию из дешевой рамки и сунул во внутренний карман пиджака. Возвращаясь к Долорес, Люхи проходил мимо окна, выходившего во двор. Механически поглядев в ту сторону, он заметил приближающегося к дому Хоакина Пуига. Инспектор застыл на месте. Означает ли это, что Виллару пришла в голову та же мысль, что и дону Альфонсо? Мигель быстро подошел к старухе и, обхватив за плечи, постарался говорить как можно убедительнее:

— По лестнице поднимается мужчина, и идет он наверняка к вам. Я его знаю. Это не полицейский, а бандит. Я спрячусь, пока он будет тут, и ничего не бойтесь — он не сможет причинить вам зла. Но не отвечайте ни на какие расспросы, слышите? Ни на один вопрос! Речь идет о вашей жизни!

Долорес, не понимая, в чем дело, ошарашенно слушала распоряжения инспектора. Мигель даже усомнился, поняла ли его старуха. За дверью уже раздавались шаги.

— А что я должна ему сказать? — вдруг спросила вдова Каллас.

— Гоните его вон!

— А вдруг он не захочет?

— Тогда я сам вышвырну мерзавца!

В дверь постучали. Люхи притаился в отгороженной части комнаты, служившей старухе спальней, и стал наблюдать сквозь неплотную ткань занавески. Еще не видя Пуига, Мигель услышал его голос:

— Сеньора Каллас?

— Это я, сеньор, но мне надо уходить.

— Вы уделите мне пару минут?

С этими словами Хоакин закрыл за собой дверь и подтолкнул Долорес обратно в комнату. Управляющий кабаре «Ангелы и Демоны» аккуратно положил светлую фетровую шляпу на стол, не забыв предварительно убедиться, что там чисто. Он тоже сразу заметил фотографию Пако. Хоакин снял ее с комода и показал Долорес.

— Ваш сын?

— Нет… повторяю вам, сеньор, мне надо идти…

— Погодите чуть-чуть. У вас есть еще дети?

— Вас это не касается!

— Ого, не очень-то вы любезны, как я погляжу!

— Уходите!

Пуиг хмыкнул.

— Я уйду, когда вы ответите на несколько вопросов, и не вздумайте кричать, а то я живо заткну вам глотку!

И вот, услышав угрозу человека, на котором она сразу почувствовала печать того круга, откуда ей самой некогда удалось бежать, Долорес вдруг на мгновение вновь почувствовала себя девкой из «бардио чино». Безумная ярость стерла из памяти годы покорного служения домашнему очагу и вернула жизненную энергию. Ведь недаром же Долорес когда-то случалось драться с соперницами на ножах! Она гордо выпрямилась.

— А ну, валите отсюда!

Столкнувшись с неожиданным сопротивлением, Хоакин заколебался. А потом решил, что уж на такой-то жалкой противнице можно отыграться за все прежние унижения. Он приблизился к старухе.

— Придется тебе поучиться вежливости, моя красавица, а то я сам объясню тебе, как надо встречать гостей… Ну, отвечай, были у твоего Пако друзья или нет!

— Не знаю.

— Правда? — на губах Пуига мелькнула жестокая усмешка.

Он подошел еще ближе.

— Так ты ничего не знаешь?

Старуха не отступила.

— Значит, это вы убили Пако? — просто спросила она.

И, не успел бандит опомниться от удивления, как Долорес сбегала на кухню и вернулась с шинковальным ножом.

— Вы убили моего Пако?

Хоакин попятился. Не будь необходимости дать потом отчет Виллару, он бы немедленно задал стрекача, но признаться дону Игнасио, что сбежал от какой-то старухи, Пуиг ни за что не посмеет…

— Да ну же, мамаша, не стоит так нервничать!

— Убирайтесь!

— Ладно-ладно, но сначала я должен вам все объяснить насчет Пако…

Упоминание о молодом человеке на мгновение отвлекло Долорес, и Пуиг воспользовался случаем, чтобы схватить ее за руку. Нож упал на стол.

— А теперь побеседуем тет-а-тет!

— Нет, Пуиг, втроем!

Подручный Виллара вздрогнул, как будто его хлопнули по спине. Обернувшись, он увидел Мигеля Люхи. Лицо бандита залила мертвенная бледность, лоб сразу вспотел.

— Вы… вы были здесь?

— Да, я был здесь… Какой смельчак этот сеньор Пуиг!.. Он даже не побоялся бы ударить женщину, которая годится ему в матери…

— Она мне… у… угрожала… Нет!

Хоакин предвидел удар, но не смог увернуться, и кулак полицейского угодил ему в переносицу. Бандит взвыл и грохнулся бы на пол, не удержи его Мигель за лацканы пиджака. Люхи оттащил его в сторону и швырнул на стул.

— А теперь ты все расскажешь, Пуиг! Клянусь, ты у меня заговоришь!

Хоакин лишь беззвучно плакал и отчаянно шмыгал носом, пытаясь унять хлещущую из носа кровь. От нового удара голова его закачалась, как маятник.

— Я не перестану тебя колотить, пока не ответишь, ясно? Ну, это ты убил Пако?

— Нет!

— Тогда кто?

— Не знаю…

И снова кулак Мигеля врезался в физиономию Пуига…

— Кто?

— Ри… бера… Миралес…

— Почему?

— Я не знаю…

Мигель утратил всякую власть над собой. Странное наваждение внушило ему мысль, что сейчас перед ним не Хоакин Пуиг, а Виллар — убийца его отца и Пако Вольса. И полицейский принялся колотить его изо всех сил, с ненавистью, копившейся многие годы… Лицо Пуига уже потеряло человеческий облик, но Люхи не мог остановиться. Задыхаясь от ярости, он вдруг почувствовал, как кто-то тянет его за пиджак.

— Вы убьете его, сеньор… — донесся до полицейского слабый голос.

Мигель замер. Внезапно придя в себя, он вдруг осознал, что натворил. Пуиг медленно сполз на пол. Люхи едва не совершил преступление… Он глубоко вздохнул.

— Спасибо, мать…

Опустившись на колени возле Хоакина, Мигель с облегчением убедился, что слышит не хрип умирающего, а просто в носоглотке булькает кровь. Инспектор принес воды и вымыл лицо своей жертвы. Нос сломан, губы разбиты, глаза не открываются — страшно смотреть… Наверняка придется вызывать скорую помощь. Мигель влил Пуигу в рот изрядный глоток водки, которую вдова Каллас хранила в шкафу на всякий случай. Раненый пришел в себя. Люхи решил разыграть последнюю карту, хорошенько напугав Хоакина.

— Послушай, Пуиг, если я не отвезу тебя в больницу, ты сдохнешь… Понятно? Но я согласен доставить тебя к врачу только в том случае, если скажешь правду… Это Виллар приказал убить Пако Вольса?

— Да.

— Гомес в этом участвовал?

— Да.

— А ты?

— Нет.

— Где с ним расправились?

— На дороге в Манресу.

— Ты повторишь все, что сейчас рассказал, комиссару Мартину?

— Мне нужен врач…

— Ты поедешь к нему, если поклянешься повторить комиссару Мартину все, что сказал мне.

— Я… клянусь…

— Ладно, сейчас вызову машину.

В больнице, поглядев на удостоверение Люхи, не стали расспрашивать, что произошло с раненым. Полицейские знают, что делают, и не врачам вмешиваться в их дела. С доном Альфонсо дело обошлось не так гладко. Войдя в кабинет шефа, Люхи сразу сообщил:

— Пуиг в больнице.

— А что с ним такое?

— Я задал ему трепку.

Мартин ответил не сразу.

— По-моему, на сей раз ты переборщил, Мигель, — сурово заявил он, поднявшись. — Отдай мне свой жетон.

— Погодите. Пуиг признался мне, что это Виллар приказал убить Пако и что Рибера, Миралес и Гомес расправились с парнем на дороге в Манресу!

Дон Альфонсо, поглядев на Люхи, взял шляпу и устало заметил:

— Ради твоего блага надеюсь, что Пуиг это подтвердит.

Хоакин вернулся к жизни — раны перевязали, наложили швы. Здесь, в светлой палате, среди медсестер, он чувствовал себя в полной безопасности, а потому при виде Мартина и Люхи ничуть не испугался. Дон Альфонсо склонился над кроватью.

— Будьте любезны повторить мне все, в чем вы признались инспектору Люхи насчет убийства Пако Вольса, Пуиг.

— Разве я что-нибудь говорил инспектору?

— Поберегитесь, Пуиг! Вы влипли в очень неприятную историю. Единственный способ выпутаться — сказать правду.

— Но что я могу рассказать, сеньор комиссар? Я ничего не знаю о смерти этого Вольса, кроме того, что нам сообщил ваш инспектор в ту ночь, когда приходил ко мне в кабинет…

Мигель чуть не бросился на Хоакина, но Мартин, угадав его намерения, резко одернул инспектора:

— Довольно, Люхи!

Пуиг знал, что полицейские бессильны против него. Мигель попытался сбить с бандита излишнюю самоуверенность:

— Вдова Каллас подтвердит, что вы во всем сознались!

— Вы меня так избили, что я признался бы в чем угодно, лишь бы спасти свою шкуру…

Дон Альфонсо понимал, что Пуиг лжет, но никто не смог бы этого доказать, а кроме того, его помощник не имел ни малейшего права так зверски избивать свидетеля.

— Что вам понадобилось у вдовы Каллас?

— Я хотел спросить у нее, были ли друзья у Пако Вольса.

Вот и все, больше говорить не о чем. Комиссар подвел итог:

— Значит, вы отрицаете, что рассказали инспектору об убийстве Вольса?

— Еще бы!

При виде искаженного лица полицейского Пуиг возликовал. Дон Альфонсо повернулся к подчиненному.

— Пошли, нам тут больше нечего делать.

— А вы не запишете мою жалобу на инспектора, сеньор комиссар?

— Поскольку вы не на смертном одре, сами придете в управление и все изложите!

— Можете на меня положиться — не премину!

Полицейские направились было к двери, но Мигель неожиданно снова вернулся к постели Пуига.

— Может, вы и убедили комиссара, Пуиг, но вот доказать Виллару, что вы его не предали, будет гораздо труднее!

— Я вас не понимаю, инспектор.

— Виллар тоже сделал вид, будто ничего не понимает, когда я поделился с ним вашими признаниями об обстоятельствах гибели Пако Вольса…

Хоакин вдруг почувствовал, что над его головой нависла неотвратимая угроза.

— Вы… вы ходили к… дону Игнасио?

— Да, и Виллар, по-видимому, очень заинтересовался, узнав, что вы указали на него как на организатора убийства Пако Вольса… До свидания, Пуиг, я думаю, мы еще встретимся, так что выздоравливайте поскорее.

Дон Альфонсо ждал Мигеля в машине. До самого полицейского управления они не обменялись ни словом. Наконец, когда оба вошли в кабинет комиссара, последний сурово посмотрел на инспектора.

— А теперь тебе все же придется отдать мне жетон, Мигель. Я не могу поступить иначе… Ты избил человека, надеясь выжать из него показания… Я слышал, как ты сказал Пуигу, что передал его признания Виллару. Ты изменил долгу, Мигель.

Люхи положил значок на стол шефа.

— Мне очень жаль, Мигель, но ты сам не захотел меня слушать. Я приостанавливаю твои полномочия на неделю… Постарайся за это время взять себя в руки.

— Бесполезно, дон Альфонсо, я не вернусь.

— Ты с ума сошел? Не можешь же ты бросить любимую работу?

— Да, раньше я любил эту работу, а теперь больше не люблю, сеньор комиссар. С тех пор как я стал замечать, что полиция из страха перед сильными мира сего покрывает бандитов, а то и помогает им, всякая любовь прошла!

Дон Альфонсо окаменел.

— Думайте, что говорите, Люхи!

— Почему бы вам не посадить меня в тюрьму вместо Виллара, раз уж его вы не осмеливаетесь тронуть?

— Тебя ослепляет гнев, Мигель. Ты достаточно давно меня знаешь, чтобы…

— Да, я думал, что знаю вас, но вы — такой же, как другие! Какое кому дело до убийства парня вроде Пако? Осведомителей можно найти сколько угодно… И, тем более, кто станет тратить время на поиски убийцы какого-то старого фараона? Что за беда, если ему выпустили кишки! Но стоит отлупить подонка, состоящего под защитой Виллара, и вся барселонская полиция ополчается против мерзавца, который посмел тревожить покой дона Игнасио!

— Ты сам не понимаешь, что несешь, Мигель!

— Достаточно, сеньор комиссар, чтобы сказать вам, как я рад, что ухожу с опротивевшей мне работы! В отличие от других я не желаю идти в услужение к Виллару!

Дон Альфонсо изменился в лице. На него вдруг навалилась страшная усталость. Комиссар сидел в кресле совсем по-стариковски. Горло перехватило от обиды и боли, и лишь с огромным трудом он проговорил:

— Вот уж никогда бы не подумал, Мигель, что когда-нибудь ты меня оскорбишь…

— Весьма сожалею, но для меня справедливость — превыше дружбы, и поэтому я ухожу.

— А Конча?

— Уж она-то сумеет понять.

— А если нет?

— Тогда я буду продолжать один! Теперь, когда у меня есть подтверждение вины Виллара, пусть даже оно не имеет законной силы, я разделаюсь с этим бандитом! Слышите, сеньор комиссар, я с ним покончу!

Дон Альфонсо, вновь обретя прежнюю энергию, распрямился.

— Осторожнее, Люхи! Пока вы все еще состоите у меня в подчинении, я запрещаю вам вмешиваться во что бы то ни было! А нарушите приказ — никакая дружба не помешает мне арестовать вас!

— Разумеется! Мигеля Люхи гораздо проще посадить под замок, чем Игнасио Виллара!

— Уходите! И имейте в виду, что только моим дружеским чувствам к вашей жене вы обязаны тем, что можете свободно покинуть этот кабинет!

Мартин слушал, как в глубине коридора затихают шаги Мигеля… Господи, до чего глупая штука жизнь! Он снял трубку и позвонил жене предупредить, что задерживается на работе и не вернется к обеду. На самом деле дон Альфонсо пока просто не мог объяснить, что потерял лучшего друга.

Едва выйдя на улицу, Люхи почувствовал, что все недавнее возбуждение улетучилось, и ему стало стыдно. Люхи хотелось вернуться, попросить у дона Альфонсо прощения за все те гадости, которые он наговорил, и объяснить, что на самом деле ничего подобного не думает. Но самолюбие не позволило так просто все уладить. Нет, за свои поступки следует отвечать! Теперь Мигель остался один против дона Игнасио. Чтобы поразмыслить, он вошел в кафе на площади Каталунья. Теперь придется действовать особенно осторожно, поскольку помимо людей Виллара могут возникнуть осложнения с бывшими коллегами. Пуиг сказал, что непосредственных убийц Пако — трое, но единственный, истинный виновник все же Виллар. И Мигель поклялся себе не знать отдыха, пока не защелкнет наручники у него на запястьях и не отведет в тюрьму по обвинению в убийстве.

Необходимо внести смятение в ряды противника и заставить его наделать ошибок, и Люхи вспомнил, что он сказал на прощанье Пуигу. Почему бы и в самом деле не сходить к Виллару и не передать ему признания Хоакина? Если дон Игнасио поверит Мигелю, то наверняка попытается навеки заткнуть Пуигу рот. Возможно, на этом он и поскользнется.

Люхи вошел в комнату секретарши дона Игнасио. Та уже собиралась уходить. Мигель вдруг подумал о фотографии, которая все еще лежала у него в кармане, и Люхи попросил девушку оказать ему небольшую услугу — напечатать письмо. Хуанита колебалась, ссылаясь на то, что сеньору Виллару может не понравиться, если она станет работать на чужих. Мигель улыбнулся.

— Что ж, сеньорита, напечатайте хотя бы одну фразу: «Господин комиссар, я знаю, кто послал Игнасио Виллару письма с вопросом, помнит ли он о Пако Вольсе». Но, я вижу, вы не печатаете, сеньорита?

Хаутина испуганно смотрела на Мигеля.

— Повторяю фразу и советую поторопиться, поскольку лучше не привлекать внимание вашего патрона. Итак, начинайте: «Господин комиссар, я знаю, кто посылал Игнасио Виллару письма с вопросом, помнит ли он о Пако Вольсе».

Хуанита как автомат отбарабанила предложение под его диктовку. Поставив точку, девушка застыла, и Люхи пришлось самому вытащить из машинки лист бумаги. Он поглядел на безукоризненно грамотный текст и сунул бумагу в карман.

— Ждите меня в «Пуньялада», в расео де Грасиа, — приказал инспектор. — Нам необходимо поговорить… И заберите все свои вещи — сюда вы больше не вернетесь.

— Вы меня арестуете?

— Да нет же, не бойтесь! Наоборот, это мера предосторожности. До скорой встречи!

И Мигель без доклада вошел в кабинет Игнасио Виллара.

Когда инспектор толкнул дверь, дон Игнасио трудился над черновиком письма в аргентинское посольство — он хотел добиться видного места на тамошнем рынке, поскольку это сулило немалые прибыли. Прежде чем Виллар успел возмутиться, Люхи бросил:

— Дело в шляпе, Виллар!

— Что такое?

— У нас есть доказательство, что вы приказали Рибере, Миралесу и, несомненно, Гомесу убить Пако Вольса.

— Правда? А позвольте полюбопытствовать, где вы его отыскали?

— Мы не искали, дон Игнасио, нам его принесли.

— Вы в очередной раз блефуете, инспектор!

— Выслушав признания Хоакина Пуига, в управлении так больше не думают.

Удар попал в цель, и Виллар как-то сразу сник. В полной растерянности, он тщетно пытался скрыть свое замешательство от полицейского.

— Я уверен, вы лжете! Не может быть, чтобы Пуиг…

— Вас предал? Увы, дон Игнасио, своя шкура всегда дороже. Вам придется вместе с Гомесом прогуляться с нами на дорогу в Манресу.

Это уточнение совсем доконало Виллара. Приходилось смотреть правде в глаза: негодяй Пуиг все выложил!

— Я вам не верю! — без особой уверенности крикнул он. — Вы с доном Альфонсо нарочно придумали такую хитрость, чтобы уклониться от поисков убийц Риберы и Миралеса! А кроме того, где Пуиг?

— В больнице… Что ж вы хотите? Мне пришлось долго убеждать парня перейти на нашу сторону.

— Так вы пришли меня арестовать?

— Пока нет — Пуиг еще не в состоянии подписать показания.

— Тогда что привело вас сюда?

— Хотелось поглядеть на вашу физиономию, когда вы узнаете правду. До скорого свидания, дон Игнасио. Я сам отвезу вас в тюрьму.

Теперь, когда ловушка расставлена, надо лишь подождать, пока она сработает. Если Виллар и в самом деле таков, как думает Мигель, он непременно попытается заставить Пуига умолкнуть. Останется только застукать его с поличным, и тогда дону Альфонсо придется принести ему, Люхи, извинения.

Хуанита ждала у самой двери «Пуньялада». Девушка выглядела подавленной. Мигель сел напротив и заказал официанту поскорее принести обед на двоих. Хуанита, казалось, ничего не слышит.

— Да ну же, детка, встряхнитесь! Вы совершили не такой уж серьезный проступок. Зачем вы отправили эти письма?

— Чтобы отомстить за Пако.

— И давно вы работаете у Виллара?

— Несколько дней.

— Вы устроились туда после исчезновения Пако?

— Да.

— А зачем вы пошли секретаршей в контору дона Игнасио?

— Пако работал в кабаре, принадлежащем дону Игнасио, и я надеялась узнать, что с ним случилось… Именно так я и узнала о смерти Пако…

— Почему вы не обратились в полицию?

— А какой смысл?

Мигель вполне разделял скептицизм Хуаниты, а потому не стал спорить. Вытащив из кармана фотографию, которую он взял на калле Хайме Хираль, полицейский протянул ее девушке.

— Счастье еще, что я пришел к вашей матери раньше Пуига. Как и я, он бы сразу узнал вас, и тогда вы вряд ли дожили бы до старости. Осторожности ради вам следовало по крайней мере печатать письма Виллару не на своей машинке. Но, так или иначе, я запрещаю вам возвращаться к Виллару. Пошлете ему записку с объяснением, что врач настоятельно рекомендует вам отдохнуть пару недель. А за это время немало воды утечет. Вы меня поняли?

— Да.

— И сделаете так, как я сказал?

— Да.

Принесли заказ, и некоторое время они молча ели, потом Люхи спросил:

— Вы знали, что Пако работает на меня?

— Нет, только — что он взял на себя какую-то трудную задачу.

— Вы любили Пако, Хуанита?

Девушка подняла на инспектора полные слез глаза.

— Я и сейчас его люблю.

— А он? Он любил вас?

— Я никогда об этом не спрашивала, а Пако не говорил…

Глава IX

Хоакина Пуига терзал страх, но он ни с кем не мог поделиться своими опасениями.

В первые минуты после ухода полицейских Пуиг гордился собой. Как и Игнасио Виллар, он посмеялся над фараонами! Полностью доверяя дону Игнасио, управляющий кабаре не сомневался, что тот сумеет защитить его от мести Мигеля Люхи.

Раны уже почти не причиняли Хоакину страданий, и он мог наслаждаться покоем в больничной палате, в полной безопасности от каких бы то ни было ударов судьбы. Пытаясь поставить себя на место инспектора Люхи, Хоакин соображал, что бы он сам предпринял против сеньора Пуига, который так мастерски обвел его вокруг пальца. Разнежившись, Хоакин воображал, как его врага распекает комиссар, как, вне себя от злости и досады, тот возвращается домой, а потом снова идет в баррио и в бессильной ярости бродит вокруг кабаре… И тут Пуиг вспомнил нечто такое, от чего у него кровь застыла в жилах: Мигель Люхи ходил к Игнасио Виллару и рассказал о его, Хоакина, предательстве. Не вырви у него инспектор кое-какие подробности убийства Вольса, дон Игнасио еще мог бы счесть это очередной ловушкой полицейских, но теперь… У Пуига тут же пропало желание смеяться над поражением инспектора. Представив себе, как бесшумно умеет подкрадываться Гомес и как ловко тот управляется с ножом, Хоакин невольно содрогнулся. Прежде дон Игнасио, может, и решился бы на войну с полицией, но теперь — бесспорно нет. Дон Игнасио стареет, а потому готов пожертвовать кем и чем угодно, лишь бы его оставили в покое. А рассказав Мигелю Люхи об убийстве Пако Вольса, Пуиг стал смертельной угрозой спокойствию Виллара…

Придя к этому заключению, Хоакин пришел в такой ужас, что мгновенно взмок, словно у него начался приступ малярии.

Едва закрыв за собой дверь, Мигель объявил Конче:

— Вот и все, querida mia[39]… Я больше не служу в полиции… Дон Альфонсо выставил меня за дверь.

— Окончательно?

— Окончательно… Прости меня.

— А за что он тебя прогнал, Мигель?

Люхи рассказал о столкновении с Пуигом и как он верил, что наконец добился успеха, пока Хоакин не отрекся от прежних показаний.

— Я нанес ему тяжкие телесные повреждения, понимаешь, Конча? Дон Альфонсо не мог поступить по-другому.

— Но ведь комиссар Мартин — твой друг, Мигель, почему же он не закрыл на это глаза?

И тут Люхи пришлось признаться жене, что он жестоко оскорбил комиссара.

— Ты был не прав, Мигель… Следовало бы вспомнить, что у дона Альфонсо нет таких веских причин ненавидеть эту банду, как у тебя.

— Надеюсь, ты все же не хочешь, чтобы я попросил прощения?

— Мой муж не может унижаться.

Мигель обнял Кончу и приник к ее губам долгим поцелуем. Поведение жены внушало ему не только гордость, но и успокаивало — Мигель понял, что может рассчитывать на ее поддержку при любых обстоятельствах. Конча осторожно высвободилась.

— А что теперь, Мигель?

— Мы уедем из Барселоны, поскольку здесь я не могу взяться за первую попавшуюся работу… Но мы сделаем это не раньше, чем я исчерпаю все возможности покончить с Вилларом. Ты согласна?

— Я помогу тебе!

Представив, как суровая Конча сражается с бандитами, Мигель улыбнулся.

Люхи рассказал жене, каким образом он выяснил, что именно Хуанита, платоническая возлюбленная Пако, посылала Виллару так беспокоившие его письма с одной-единственной фразой: «Вы помните Пако?» А потом, до самого вечера они разрабатывали план операции. Супруги решили, что самое разумное — снова взять за грудки Пуига и заставить его еще раз исповедаться, но на сей раз — в присутствии дона Альфонсо. Добившись этого, Мигель не только покончит с Вилларом, но Мартину не останется ничего другого, как вновь принять Люхи на службу, да еще с поздравлениями. Мигель позвонил в больницу узнать, когда Хоакина отпустят домой, и выяснил, что, поскольку состояние больного более не внушает никаких опасений, его, несомненно, выпишут рано утром. За вечерним кофе Люхи вдруг пришло в голову, что Пуиг наверняка догадывается, что у дверей больницы его встретят не только полицейские (парень достаточно умен и, безусловно, сообразил, что комиссар Мартин не поверил ни единому его слову), но и, вне всяких сомнений, люди Виллара. При таком раскладе вполне возможно, что Хоакин попытается удрать ночью и спрятаться. Тогда ищи ветра в поле! И Мигель решил провести ночь, притаившись у входа в больницу Сан-Пабло.

С наступлением темноты Пуиг страстно возжелал лишь одного — чтобы эта ночь никогда не кончалась. В голове, как кинолента, прокручивалась вся бездарно прожитая жизнь. Ни среди порядочных людей, ни в банде Виллара Хоакину так и не удалось пробиться в первые ряды. В пятьдесят два года у него не осталось никаких надежд. Да и на что надеяться человеку с совершенно разрушенным здоровьем и таким больным желудком, что невозможно ни толком поесть, ни выпить? Правда, он отложил на черный день несколько тысяч песет, но с такой суммой далеко не уйдешь. Без Виллара Хоакина ждет гибель. Один он не сможет организовать подпольный бизнес, который бы принес ему достаточно денег, чтобы продолжать вести безбедное существование. А сунуться в другую банду — и думать нечего, все достаточно хорошо знают возможности Пуига, чтобы взять его на работу. Как ни верти, Хоакину приходилось признаться себе, что без дона Игнасио он пустое место. Представив, что однажды он может снова попасть в эту больницу, но уже среди других нищих, подобранных на тротуаре, Пуиг содрогнулся и беззвучно заплакал.

Устроившись в кресле напротив стола шефа, Эстебан Гомес медленно потягивал сигару и сквозь полуопущенные веки наблюдал, как Виллар крупными шагами меряет комнату. Теперь уже андалусиец не сомневался, что его патрон потерял почву под ногами. Он хорошо помнил, как растерялся дон Игнасио, когда в кабаре пришел инспектор Люхи. Правда, потом Виллар сумел взять себя в руки, но воспоминание о его перекошенном от страха лице вставало перед мысленным взором Гомеса, как неотвратимая реальность. Виллар трусил, а Эстебан терпеть не мог трусов. Выслушав рассказ об измене Пуига, он вздрогнул, но ничем не выдал своего волнения. Похоже, дело начинает портиться. Гомес продолжал рассеянно слушать Виллара, но сам уже прикидывал, как бы унести ноги, да побыстрее. Дон Игнасио вдруг перестал метаться, как медведь в клетке, и замер перед Эстебаном.

— Если Пуиг снова попадет к фараонам в лапы — нам конец. Они заставят его все выложить.

Гомес кивнул.

— Он не должен им попадаться!

Андалусиец снова кивнул.

— Вы меня поняли, Гомес?

— Разумеется, понял, дон Игнасио. Вы хотите, чтобы я его убил.

— А вы видите другое средство?

— Нет.

— Значит, договорились?

— Не совсем.

— Что вы хотите этим сказать?

— Сколько вы можете предложить, чтобы я избавил вас от Пуига?

— Но, послушайте, Гомес, тут речь идет не только о моей, но и о вашей собственной свободе!

— В таком случае, почему бы вам не прикончить его своими руками?

— Я несколько поотвык от такой работы.

— А кроме того, если хорошенько подумать, у меня складывается впечатление, что инспектора Люхи куда больше интересуете вы, нежели я…

— И что это значит?

— С вас пятьдесят тысяч песет.

— Вы что, рехнулись?

— И билет на самолет в Буэнос-Айрес.

— Хотите удрать?

— А по-вашему, сейчас не самое подходящее время? Разрешите дать вам добрый совет? Так вот, и для вас тоже разумнее всего — последовать моему примеру!

— Я еще ни разу ни от кого не удирал!

Эстебан пожал плечами.

— Все когда-нибудь приходится начинать, дон Игнасио.

— Но пятьдесят тысяч песет!

— У вас в сто раз больше.

— Вы хотите приставить мне нож к горлу, Гомес!

— Не вам, сеньор, а Хоакину Пуигу!

— А я-то считал вас своим другом!

— Так оно и есть, дон Игнасио, так и есть, а потому вы, конечно, не захотите потерять надежного, да еще такого полезного союзника из-за каких-то пятидесяти тысяч?

Виллар даже не пытался скрыть, что не в силах бороться. В нем что-то вдруг бесповоротно сломалось. Дон Игнасио неожиданно обнаружил, что вокруг — одни враги: предатель Пуиг, шантажист Гомес и Нина, чье поведение остается пока не вполне понятным… И тут он, подобно Эстебану, подумал о бегстве. Но поедет ли Нина вместе с ним? А кроме того, слишком поздно начинать жизнь заново в другой стране, где придется противостоять более молодым противникам… Дикие звери и то возвращаются умирать в родные края, и дон Игнасио знал, что не сможет жить вне Барселоны. Естественный ход вещей вернет его в «баррио чино», откуда он выбрался столько лет назад. И в Вилларе вдруг заговорило самолюбие. Все его бросают? Ну что ж, тем хуже, он и один готов противостоять бегущей по пятам своре, а если и погибнет, то, во всяком случае, будет защищаться до последнего! И главным его оружием станет не грубая сила, а хитрость. Важнее всего сбить преследователей со следа. Придется здорово попетлять, но сейчас основная задача — устранить непосредственную угрозу в лице Хоакина Пуига, а для этого ему нужен Гомес. Он, Виллар, уже не может лично браться за подобное дело. Стало быть, придется выполнить требования андалусийца, а уж потом свести с ним счеты.

— Договорились, Эстебан, — вздохнул он. — Пусть будет пятьдесят тысяч песет… Да и билет в Буэнос-Айрес достать несложно. Хотите получить аванс?

— Не надо, дон Игнасио.

— Так вы мне доверяете? Вот удивительно!

— Почему, сеньор? Вы меня достаточно хорошо знаете, чтобы понимать: если, паче чаяния, вы не пожелаете расплатиться за сделанную работу, я просто-напросто отправлю вас следом за Хоакином.

Всего несколько дней назад никто бы не осмелился разговаривать с Игнасио Вилларом таким тоном. Дерзость подручного со всей очевидностью показывала дону Игнасио степень его падения. Однако про себя он поклялся, что Эстебан заплатит за всех остальных. А пока приходится прятать ярость под улыбкой.

— И когда вы рассчитываете выполнить это… поручение?

— Придется подождать, пока Пуиг выйдет из больницы.

— Верно…

И Виллар, в свою очередь, позвонил в справочную Сан-Пабло, дабы выяснить, когда сеньор Пуиг вернется домой.

— Он переночует в больнице, так что у вас есть время, — заявил дон Игнасио, повесив трубку.

— Вы уверены?

— Но старшая медсестра сказала, что…

— Видите ли, сеньор, — небрежно перебил его Гомес, — на месте Пуига я бы пораскинул мозгами и наверняка сообразил, что утром у двери меня будут поджидать полицейские, жаждущие узнать дополнительные подробности.

— И что же?

— А то, что, поскольку больница — не каталажка, я бы нашел способ тихонько улизнуть ночью.

Эстебан встал и, лихо надвинув шляпу на правое ухо, пошел к двери. На пороге он обернулся.

— Учитывая такую возможность, дон Игнасио, я проведу эту ночь у ворот Сан-Пабло.

— Минутку, Гомес! Прежде чем предпринимать что бы то ни было, привезите Пуига в «Тибидабо». Надо поточнее узнать, что он понаболтал Люхи. Возьмите мою машину. Пусть Фелипе останется за рулем — он очень тактичный парень. Если Хоакин сумеет достаточно убедительно оправдаться, вы сразу же переправите его на «Симона Боливара», который на рассвете уходит в Ливерпуль. А там уж пусть выкручивается как знает.

— А если его объяснения нас не удовлетворят, сеньор?

— Фелипе доставит вас обоих куда скажете.

— Я уверен, что объяснения Хоакина меня не удовлетворят, дон Игнасио.

Ему во что бы то ни стало надо добраться до дона Игнасио и убедить патрона, что его, Пуига, совершенно нечего опасаться. И сделать это надо прежде, чем Виллар подошлет к нему убийц. Эта мысль не давала Хоакину покоя. Страх настолько парализовал его мозг, что он даже не мог хорошенько обдумать, каким образом поскорее увидеться с доном Игнасио. Захлебываясь от беззвучных рыданий, Пуиг лишь кусал одеяло.

Когда дон Альфонсо рассказал жене о сцене, происшедшей между ним и Мигелем Люхи, которого временно пришлось отстранить от должности, пока сверху не пришло распоряжение о, несомненно, еще более суровых мерах, которые, очевидно, навеки закроют парню дорогу в полицию, у Мерседес пропал ее прекрасный аппетит. Еще больше, чем об испорченной карьере инспектора, сеньора Мартин сокрушалась о судьбе Кончи, которая, право же, не заслуживала подобного наказания. Слушая объяснения супруга и вглядываясь в его расстроенное лицо, она раздумывала, каким бы образом примирить обоих мужчин и сохранить подругу.

— А не чересчур ли ты был суров, Альфонсо?

— Я выполнил свой долг, Мерседес.

— Конечно… но не резковато ли?

— На моем месте кто угодно действовал бы еще решительнее.

— Но другие ведь не знают Мигеля Люхи так хорошо, как ты!

— Если бы ты только слышала, чего он посмел мне наговорить!

— Гнев — плохой советчик.

— Но я же как-никак его начальник!

— Только по службе, Альфонсо…

— А это разве не служебное дело?

— Я не уверена… Будь тут замешан кто-то другой, а не убийца Пако и его отца, Люхи ни за что так бы не поступил, и ты это прекрасно знаешь!

Комиссар проворчал что-то неопределенное, и Мерседес почувствовала, что выигрывает партию.

— Вы, католанцы — и я не устаю твердить тебе это много лет — слегка отстали в развитии.

Дон Альфонсо сделал вид, будто принял замечание жены всерьез.

— Отстали? Это от кого же, скажи на милость? Уж не от вас ли, андалусийцев?

— Совершенно верно! Вот мы никогда не оставляем оскорбление безнаказанным!

— А для чего тогда, по-твоему, полиция?

— Наказывать обидчиков вместо тех, у кого не хватает пороху делать это самостоятельно!

— Неудивительно, что ты так говоришь… Если родился и вырос среди дикарей…

— Ну да, а вы, северяне, только и мечтаете получить одну из этих дикарок в жены!

Супруги обожали подобные перепалки, и Мерседес нарочно избрала обходной путь. Прежде чем перейти в наступление, следовало вернуть Альфонсо доброе расположение духа и дать ему расслабиться.

— Скажи, мой Альфонсо, — вдруг совсем другим тоном спросила она. — А ты подумал о бедняжке Конче? Как она, должно быть, страдает… ведь теперь все их будущее испорчено…

— Сама виновата! Поискала бы супруга поуравновешеннее!

— Но ты-то женился на мне! Думаешь, коллеги тебя не жалеют за то, что связался с такой сумасшедшей?

Растроганный комиссар встал и расцеловал жену в пухлые щеки.

— Ну, я — другое дело. И потом, я же тебя люблю!

— Так ты, что ж, воображаешь, будто она его не любит, а?

— Знаю, Мерседес, знаю… Но, послушай, Мигель меня пугает…

— Пугает?

— Парень не в себе… Это сплошной комок ненависти… В любой момент он способен превратиться в убийцу, и я отстранил его от работы прежде всего из этих соображений… Вот только не уверен, что даже это остановит Мигеля.

— Не лучше ли тогда держать его при себе? Тогда он хоть будет под наблюдением.

Дон Альфонсо с улыбкой посмотрел на жену.

— Ловко ты это провернула, Мерседес… Так ты хочешь, чтобы я ему позвонил?

— Как будто ты сам этого не хочешь, Альфонсо!

— И что же, мне просить прощения?

— Не болтай глупостей! Просто вызови для окончательного объяснения.

— Видимо, мне на роду написано никогда ни в чем тебе не отказывать!

Глубоко вздохнув, он пошел к телефону, но в глубине души был очень доволен. Трубку сняла донья Конча. Мерседес пыталась по лицу мужа угадать, что ему отвечают, и по хмурому виду Мартина сразу поняла, что ее надежды на то, что все уладится, не оправдались. Сухо попрощавшись с доньей Кончей, Мартин бросил трубку и повернулся к жене.

— Ну, что я тебе говорил? Мигель совсем спятил! Знаешь, где он сейчас? У больницы Сан-Пабло! Караулит Хоакина Пуига. Мигель, видите ли, не теряет бдительности и подозревает, что тот попытается удрать сегодня ночью!

— Чего ради он там ждет?

— Чтобы снова отколотить Пуига, черт возьми, и снова вынудить к признаниям! Люхи вполне способен его доконать.

— А что говорит Конча?

— Она одевается. Хочет попробовать урезонить мужа или по крайней мере повиснуть у него на шее и помешать совершить непоправимую глупость.

Комиссар Мартин снова снял трубку и, позвонив в управление, приказал двум дежурным инспекторам незаметно подойти к больнице Сан-Пабло, найти инспектора Люхи и, не показываясь, не сводить с него глаз, пока тот не вернется домой, а потом явиться с докладом, да не в управление, а на квартиру. Наконец, к величайшей досаде дежурной медсестры, Мартин тоже решил выяснить, когда Хоакин Пуиг покинет пределы больницы. Медсестра решила, что судьбой этого господина интересуется чересчур много народу.

В конце концов Хоакин Пуиг погрузился в какое-то странное забытье. Страх улегся, но предварительно успел измотать его, как долгая пробежка. В палате, где Хоакину предстояло провести последние несколько часов, царил полумрак. В неверном свете ночника забывшиеся тревожным сном больные при каждом движении отбрасывали на стены самые фантастические тени. Безмолвие и духота нагоняли сон. Внезапно какой-то чуть слышный стон вернул Пуига к действительности. Сначала он даже не сообразил, где находится, потом сразу вспомнил об Игнасио Вилларе, и его вновь охватило отчаяние. В голове промелькнула мысль об американских гангстерах времен Аль Капоне, когда врагов убивали даже в клинике. Испуганно поглядев на дверь, Хоакин чуть не вскрикнул. Но вошла старшая медсестра, совершавшая ночной обход.

Больные и побаивались, и любили эту крепкую женщину. Сестра подошла к каждой постели, поговорила с теми, кому никак не удавалось уснуть, одним поправляла подушки, других успокаивала и наконец подошла к Хоакину. Заметив испуганный взгляд и вспотевшие виски, сестра спросила, не нужно ли ему что-нибудь. Но Пуигу никто не смог бы дать то, в чем он больше всего нуждался. И Хоакин лишь покачал головой. Добрая женщина решила порадовать больного:

— Да ну же, вам осталось всего несколько часов, а утром вернетесь домой… И как не стыдно драться в вашем-то возрасте, тем более, у вас, видно, очень много друзей! Во всяком случае, судя по телефонным звонкам… Просто удивительно, сколько людей хотят знать, в котором часу вас выпишут! У меня такое впечатление, что у входа вас встретит целая процессия!

Пуиг не видел, как она ушла, и не слышал ободряющего смеха. Так его поджидают, и завтра, переступив порог, Пуиг попадет в лапы наиболее расторопного из этой своры! В подобной ситуации Хоакин готов был предпочесть полицию. Он отлично знал, что не выдержит допросов, особенно если за дело примется Люхи, но все же лучше тюрьма, чем нож Гомеса! А кроме того, почему бы не попытаться шантажировать дона Игнасио? Достаточно передать на волю, что, если тот не придет на помощь, он, Пуиг, все выложит. Правда, выйдя на свободу, Хоакин снова угодит в объятия Виллара и тот заставит его дорого заплатить за эту торговлю. Пуиг так вспотел, что простыни прилипали к коже. Он ни разу не сидел в тюрьме, зато навещал там менее удачливых приятелей. От этих посещений в памяти осталось впечатление ужасающих грязи, тесноты и уродства. И какого черта он нанял этого Пако Вольса? С него-то и начались все неприятности! Но кто ж мог догадаться? Годы и годы тюрьмы… до самой смерти! От одной мысли об этом у Пуига застучали зубы. Да никогда он не вынесет такого существования! Все равно что превратиться в зверя в зоопарке… Нет, пока его не схватили, надо повидаться с доном Игнасио. Он удерет еще до рассвета, а те, кто явится подстерегать у дверей больницы, пускай охраняют пустую клетку! Виллар всегда относился к нему по-дружески. Он, Хоакин, все объяснит. Виллар обязательно поверит и даст денег, чтобы сбежать от полиции. Если удрать пораньше, можно еще поймать такси и добраться до «Тибидабо», а там подождать дона Игнасио. И потом, Нина, конечно, поможет уговорить патрона. Он, Пуиг, всегда хорошо обходился с Ниной и считал ее хорошей девушкой. Но тут на память пришло очень неприятное воспоминание, и Хоакин обложил себя последними словами. Какого черта он выболтал Виллару, что певицу, кажется, очень интересует этот Пако Вольс? Правда, дон Игнасио сам его спросил, и все-таки лучше бы придержать тогда язык.

Потихоньку, стараясь не шуметь, он стал собирать вещи. Где-то в дальнем помещении часы пробили одиннадцать. До часу ночи лучше даже не пытаться удрать. И Хоакин, стараясь дышать спокойно, стал выжидать, когда же наступит время пустить в ход последнюю карту.

Мигелем владела одна навязчивая мысль — изловить Пуига и заставить его повторить прежние показания при доне Альфонсо, а потому он не заметил, как две фигуры скользнули в дверной проем напротив больницы. Инспекторы Муньиль и Валербе не понимали, с чего вдруг им дали такое задание, но оба достаточно давно работали в полиции и привыкли сначала выполнять приказ, а уж потом задавать вопросы. Заметив своего коллегу Люхи, к которому оба инспектора не питали ни дружбы, ни вражды, они думали только о том, как бы не упустить его из виду. Валербе оставил товарища сторожить, а сам вернулся в управление, пообещав через четыре часа сменить Муньиля на посту, если, конечно, тот по-прежнему не двинется с места. В противном случае Муньиль заскочит в управление и предупредит коллегу, что никуда ехать не надо.

Люхи раздумывал, верен ли его расчет. Если он прав, никто не будет ставить палки в колеса и он успеет достаточно напугать Пуига, чтобы заставить следовать за собой. В противном случае он проведет лишь еще одну бессонную ночь. Ладно, не впервой. Мигель закурил и, в свою очередь, занял наблюдательный пост.

Около полуночи с бесконечными предосторожностями на место прибыл Эстебан Гомес. Однако, привыкнув к ночным вылазкам, прежде чем выйти на открытое пространство перед больницей, парень долго наблюдал за ближайшими домами. Благодаря этому он и заметил огоньки сигарет Люхи и Муньиля. Андалусиец улыбнулся. Ему, конечно, и в голову не пришло, что эти двое не заодно. Эстебан сразу решил, что предусмотрительный Мартин расставил своих людей так, чтобы они сгребли Хоакина в охапку, едва он высунет нос из больницы. И Гомес с симпатией подумал о доне Альфонсо, который, как и он сам, сообразил, что Пуиг попробует удрать, не дожидаясь утра. О том, чтобы мериться силами с представителями закона, не могло быть и речи. Эстебан попытался представить себе, что сделает Пуиг, если заметит, что его поджидают. Хоакин достаточно хитер, чтобы не совать голову в львиную пасть. Поскольку другого выхода у него все равно не было, андалусиец решил положиться на сообразительность добычи, и спрятался в тени.

Ровно в час ночи Пуиг бесшумно соскользнул с кровати. Стараясь не слишком размахивать руками, он быстро оделся. Время от времени Хоакин напряженно замирал, прислушиваясь, не проснулся ли кто-нибудь из больных и не идет ли по коридору медсестра. Наконец Пуиг подхватил ботинки и на цыпочках подкрался к двери. К счастью, благодаря хорошо смазанным петлям она не скрипнула. Вестибюль освещала лампа, но Хоакин не увидел ни души. Сдерживая дыхание, он в одних носках спустился по лестнице и чуть ли не ползком пробрался мимо ординаторской, где спал дежурный врач. У парадной двери Хоакин выругал мощную лампу — из-за нее его силуэт китайской тенью будет выделяться на пороге. В привратницкой слабо мерцал синий ночник. Пуиг снова встал на четвереньки, надеясь, что, даже если цербер еще не заснул, ему удастся проскочить незамеченным. Сердце отчаянно колотилось.

Хоакин добрался до калитки, прорезанной в деревянной панели ворот. Ну, теперь — или пан, или пропал! Если дверь заперта, волей-неволей придется будить привратника, а тот, естественно, не выпустит его без объяснений. Стараясь унять дрожь в руках, Пуиг тихонько потянул створку, и дверца приоткрылась. Хоакин глубоко вздохнул. Ему не терпелось поскорее оказаться на улице, но осторожность подсказывала, что лучше несколько унять нетерпение. И Пуиг стал вглядываться в ночь сквозь щель чуть приотворенной двери. Прошло несколько минут, и Хоакин уже собирался ступить на тротуар, как вдруг заметил огонек сигареты. Он замер. Значит, его уже поджидают! Враги угадали его намерения. Сначала Пуиг так перепугался, что чуть не побежал обратно, в палату. Ему хотелось кричать от злости. Все шло так хорошо! Ему почти удалось сбежать, не привлекая ничьего внимания, даже дверь оказалась открытой… И вдруг — на тебе! Такого его нервы выдержать не могли. Хоакину хотелось упасть прямо здесь, на цементированной дорожке и больше не двигаться с места, но он взял себя в руки и так же осторожно снова закрыл дверцу. С теми же предосторожностями Хоакин миновал все опасные места и снова подошел к лестнице, по которой недавно спускался, окрыленный надеждой. У Хоакина замерзли ноги и ужасно хотелось чихнуть. Он стукнул себя кулаком по носу — любой звук мог выдать его присутствие. Пуиг решил выйти во внутренний дворик и поискать спасения там. Дверь склада была заперта, несколько других — тоже, но в конце концов удача улыбнулась Пуигу. Рядом с часовней он обнаружил особый вход, предназначенный для поставщиков. Дверь тоже заперли на ночь, но замок оказался достаточно простым, и Хоакин быстро с ним справился. В свое время Пуиг не раз имел дело с замками, и теперь впервые за долгие годы, утекшие с тех пор как Хоакин был всего-навсего мелким воришкой, прежняя практика ему пригодилась.

И снова он долго вглядывался в темноту, прежде чем решиться покинуть убежище. Все казалось спокойным. Увидев кошку, без опасений бредущую по улице, Пуиг окончательно решил, что поблизости никого нет. Оставив за собой приотворенную дверь, Хоакин надел ботинки и быстро пошел прочь. Теперь он больше не испытывал страха и даже гордился собой. Фараоны могут торчать у ворот сколько влезет! Но, когда Хоакин почти миновал затененную часть улицы, на плечо ему легла рука, и чей-то голос шепнул у самого уха:

— Поздравляю, Пуиг…

Хоакин не стал кричать. Он застыл как громом пораженный и пришел в себя, лишь когда Гомес взял его под руку.

— Пойдемте, Пуиг, патрон хочет вас видеть.

Хоакин безропотно позволил отвести себя к машине, стоявшей с потушенными фарами в нескольких метрах оттуда, и без сопротивления забрался на сиденье. Как только они оказались внутри, машина рванула с места.

— Куда вы меня везете? — прерывающимся голосом спросил Пуиг.

— В «Тибидабо».

На виллу дона Игнасио! В сердце Хоакина снова забрезжила надежда. Виллар не станет заманивать его в ловушку, и, захоти он избавиться от Пуига, Гомес наверняка прикончил бы его на месте. Ведь Пуиг даже не заметил, как он подошел! В конце концов, возможно, приказав отвезти его к себе на виллу, дон Игнасио пошел навстречу желаниям самого Хоакина, и нечего портить себе кровь. Они объяснятся, и его, Пуига, отправят на травку, пока полицейские не перестанут интересоваться его особой. Решив, что он спасен, Хоакин расслабился.

Дон Игнасио принял их у себя в кабинете. Пуига он встретил с обычным дружелюбием, и, как только слуга, налив каждому виски, удалился, спросил:

— Судя по тому, что мне рассказали, да и по вашему лицу, Пуиг, вас постигли крупные неприятности?

— К счастью, я с ними справился, дон Игнасио.

— А что, если вы расскажете обо всем поподробнее?

Хоакин начал рассказ довольно сдержанно, но сочувственные лица слушателей воодушевили его, и, осмелев, Пуиг заговорил так пылко, словно речь шла о ком-то другом. Дольше всего он распространялся о чудовищной жестокости инспектора. Дон Игнасио кивнул и вкрадчиво заметил:

— Этот полицейский — просто зверь… Хорошо еще, что он не убил вас, Хоакин. Но вы, естественно, не могли долго сопротивляться?

— Естественно.

— И что же он хотел знать?

— Да все то же: что мы сделали с Пако Вольсом.

— И вам пришлось рассказать?

— Я держался, сколько мог.

— Охотно верю… Но что именно вы ему сказали? Вы же понимаете, Пуиг, мы должны это знать, чтобы избежать возможных ловушек…

— Что ж, дон Игнасио, пришлось рассказать, как мы покончили с Пако на дороге в Манресу.

— Ясно… и он заставил вас признаться, что это я дал приказ о… казни?

— Боюсь, что да, дон Игнасио.

— А вот это очень скверно…

— Но при комиссаре Мартине я все отрицал!

— Догадываюсь… Вот что, Пуиг, я думаю, вам лучше на какое-то время исчезнуть…

— Я тоже так считаю, дон Игнасио.

— Вот и прекрасно… Гомес отвезет вас в «баррио чино», а рано утром вы отправитесь в Англию на «Боливаре»… В «Ангелах и Демонах» вас ждет чек на двадцать тысяч песет — я положил его вам на стол. Капитан корабля предупрежден, он поменяет вам деньги — я не успел заехать в банк… Ну, а там, в Англии, ждите дальнейших распоряжений…

Виллар встал и протянул Пуигу руку. Гомес счел это излишним — не стоит пожимать руку тому, кого собираешься прикончить.

Хоакин Пуиг выходил с виллы «Тибидабо» вне себя от счастья. Он сердился на себя за то, что мог усомниться в Вилларе, и, считая это своего рода неблагодарностью, испытывал угрызения совести. Дон Игнасио отнесся к нему с сочувствием, истинно по-братски, и Пуиг теперь убедился, что патрон его никогда не оставит на произвол судьбы.

Пуигу хотелось, чтобы Гомес тоже разделил его радость, но андалусиец помалкивал и явно не желал поддерживать беседу. Хоакин вспомнил, что за все время его разговора с доном Игнасио Эстебан ни разу не открыл рта. Уж не завидует ли парень, что Виллар обращается с ним, Пуигом, так по-дружески? Погрузившись в размышления, Хоакин не обращал внимания на дорогу. Ночь выдалась довольно темная, но Хоакин знал наизусть каждый метр дороги на виллу «Тибидабо» и, очнувшись, не без удивления сообразил, что они не стали сворачивать на авенида[40] де ла Республика Архентина, а оттуда — в центр Барселоны через калле Майер и пасео де Грасиа, но свернули налево. Он поделился своим недоумением с Эстебаном.

— Вы решили не ехать кратчайшей дорогой?

— По-моему, короче не бывает.

— И однако, чтобы добраться до баррио…

— Мы не едем в баррио, Пуиг.

— Не едем?.. Но куда же тогда…

— На дорогу в Манресу.

Хоакин не сразу сообразил, что это значит. Радужные надежды сменила такая растерянность, что Пуиг никак не находил точки опоры, дабы ясно оценить положение. В конце концов, ведь не приснился же ему дружеский прием дона Игнасио? Ведь не померещилось, что тот обещал чек на двадцать тысяч и прогулку на «Боливаре»? И вдруг с неожиданной резкостью — как шум в ушах, на который сначала не обращаешь особого внимания, внезапно вытесняет все другие звуки, так что в конце концов слышишь только его, — последние слова Гомеса заполонили сознание Пуига: «На дорогу в Манресу!» На дорогу в Манресу! Туда, где закончилась последняя прогулка Вольса… На дорогу в Манресу! Хоакин был совершенно уничтожен.

— Но разве вы получили приказ… — пробормотал он.

— Да… Вы должны понять, что мы не можем оставить вас в живых после всего, что вы наболтали полицейским. Рано или поздно они снова заставят вас говорить.

— А если я буду в Англии?

— Не слишком ли жирно?

— Но дон Игнасио обещал!

— Дон Игнасио вообще очень много обещает, Пуиг!

Хоакин вдруг ощутил удивительную пустоту внутри. Что тут станешь делать? Ему солгали. Провели, как мальчишку. А теперь он погибнет из-за того, что доверял друзьям. В порыве бешенства Хоакин едва не бросился на Гомеса, но тот предвидел такую возможность, и Пуиг почувствовал, как сквозь рубашку к его груди прижалось острие ножа.

— Не делайте глупостей, Хоакин… и не вынуждайте меня убить вас в машине. Я вовсе не хочу причинять вам лишние страдания.

Возбуждение сменилось у Пуига полной апатией. Он достаточно хорошо знал андалусийца и даже не стал пытаться его разжалобить. Итак, он умрет так же, как Пако Вольс… Что за стервозная жизнь — одни неудачи! Хоакин забился в уголок, смирившись с неизбежным финалом.

Когда они подъезжали к Таррасе, машину остановил патруль, разыскивавший угнанный автомобиль. Увидев приближающегося сержанта, Гомес приказал:

— Не валяйте дурака, Пуиг, я…

Но Хоакин уже ничего не слышал. Неожиданно оттолкнув андалусийца, он выскочил из машины в тот момент, когда сержант открыл дверцу. Последний объяснил, в чем дело, и вместе с Пуигом пошел к багажнику взглянуть на номера. Гомес не решился выйти из машины. Он ломал голову, расскажет ли Пуиг патрульным правду. В таком случае оставалось одно: как можно скорее удрать.

Эстебан предупредил водителя и велел не выключать мотор. Если все закончится благополучно, они быстро догонят Пуига. Хоакин это тоже понимал. Выдать дона Игнасио и Эстебана означало сесть в тюрьму вместе с ними, а он не хотел за решетку. Хоакин раздумывал, каким образом задержать полицейских. Сержант уже распрямился, закончив осмотр, как вдруг Хоакин шепнул:

— Господин сержант, может, я, конечно, вообразил невесть что, но эти типы там, в машине, не внушают особого доверия… Видите ли, они подобрали меня на дороге, когда я искал попутку, и…

— Да? И чем они вам не понравились, сеньор?

— По правде говоря, точно не знаю… но у того, кто сидел рядом со мной, во внутреннем кармане очень подозрительный предмет, весьма похожий на внушительных размеров нож, короче говоря, оружие, какое порядочные люди таскают при себе крайне редко. Во всяком случае, я бы предпочел ехать дальше на такси…

— Вы совершенно правы, сеньор, и спасибо за предупреждение… Сейчас поглядим, что там такое…

Воспользовавшись тем, что сержант вернулся к Гомесу, Пуиг бросился искать такси, которое отвезло бы его обратно в Барселону. На первом же углу он обернулся поглядеть, как обстоят дела у Эстебана. Тот стоял навытяжку, подняв руки, а полицейские обыскивали его карманы. Один из патрульных подозвал офицера, и все вместе, включая шофера Фелипе, куда-то пошли. Хоакин понял, что у него достаточно времени.

Пуиг запихивал в чемодан все самое ценное, и в первую очередь деньги, которые, ничуть не доверяя банкам, долгие годы копил дома. Было еще только половина четвертого, и Хоакин собирался на вокзал. Он сядет на первый попавшийся поезд, неважно — куда. Сейчас Пуига занимала только одна мысль: ускользнуть от дона Игнасио и Гомеса. Остальное не имело никакого значения. Хоакин в последний раз огляделся. Очень не хотелось покидать уютное гнездышко, которое благодаря особому расположению Виллара он устроил себе на втором этаже — над кабаре. Но, уж коли речь идет о жизни и смерти… Пуиг подсчитал, что по крайней мере на час опередил Эстебана — отделавшись от полицейских, тот, конечно, тут же рванет сюда. Если портье увидит Хоакина с чемоданом, Гомес наверняка сообразит, что его строптивая жертва попробует добраться до вокзала. А потому Пуиг решил улизнуть черным ходом и невольно вздрогнул, вспомнив, что именно туда отвел Пако и передал поджидавшим его убийцам. Стараясь как можно меньше шуметь, Хоакин скользнул по служебной лестнице и толкнул дверь во дворик, откуда можно было выйти на калле д'Эсте. Небо над морем уже немного прояснилось, ветер посвежел. Пуиг споткнулся о ящик, чертыхнулся, но устоял на ногах. Инстинктивно он оперся на руку выскользнувшего из тени незнакомца. Пуиг не сразу сообразил, что означает это внезапное появление. Только пробормотав слова благодарности, он понял, что рядом кто-то есть. От снова накатившего страха Хоакин выронил чемодан. Неужто Эстебан уже здесь? Да нет, этот отделившийся от стены силуэт нисколько не похож на фигуру андалусийца. Наверно, какой-нибудь нищий, собирающий милостыню? Или бездомный бродяга, которому вздумалось переночевать тут, во дворике? Хоакин уже собирался оттолкнуть побирушку, но тот подошел еще ближе.

— Вы помните Пако? — прошептал он.

И только тут Пуиг сообразил, что перед ним убийца, уже прикончивший Риберу и Миралеса. Он хотел крикнуть, но лишь широко открыл рот, не в силах произнести ни звука. И прежде чем Хоакин успел шевельнуться, острая боль пронзила его живот.

ГЛАВА X

Бледный от бессонницы и нервотрепки Мигель, подождав, пока откроют двери больницы и там снова начнется повседневная жизнь, подошел к консьержке. Предъявив полицейское удостоверение, он спросил, когда выпишут сеньора Хоакина Пуига, и, едва веря своим ушам, услышал в ответ, что означенный сеньор исчез и есть основания полагать, что он потихоньку ушел ночью. Кипя от ярости, Люхи довольно резко отозвался о недостатке внимания к больным, но окончательно он вышел из себя, увидев за воротами больницы своего коллегу Валербе. Тот тщетно попытался уклониться от встречи. По правде говоря, инспектор покинул укрытие, лишь полагая, что Мигель надолго застрянет в Сан-Пабло. До предела взвинченный Люхи, радуясь, что есть на ком сорвать дурное настроение, набросился на коллегу.

— Что вы здесь делаете?

— Выполняю задание.

— За кем вы следите?

Валербе лишь пожал плечами. Но Мигель не отставал:

— За мной, да?

— А за кем же еще, по-вашему?

— Что, приказ комиссара Мартина?

— Да.

— Куда он велел явиться с докладом?

— К нему домой.

— Что ж, пойдемте вместе, так я смогу засвидетельствовать, что вы не обманываете.

— Вы поставите меня в затруднительное положение, но, полагаю, вам это безразлично?

— Абсолютно.

Дверь открыл сам дон Альфонсо. Если появление Мигеля его и удивило, то он ничем этого не выдал. Проводив обоих гостей в кабинет, комиссар выслушал рапорт Валербе.

— Поскольку инспектор Люхи не появлялся, я подумал, что он мог выйти через другую дверь, и подошел поближе. А тут он как раз вышел, и я не успел снова спрятаться, — подвел итог Валербе.

— Это не важно. Вы даете мне слово, что вы и ваш коллега Муньиль не теряли инспектора Люхи из виду, скажем, с полуночи до семи утра?

— Даю вам слово, сеньор комиссар.

— Отлично, Валербе, спасибо. А теперь идите отдыхать и не приходите в управление до вечера.

Как только инспектор ушел, дон Альфонсо и Мигель переглянулись. Первым заговорил комиссар:

— Ты помнишь, как разговаривал со мной вчера вечером?

Ни тот, ни другой не выказывали ни гнева, ни раздражения, скорее, были печальны — оба слишком дорожили своей дружбой. Мигель вспомнил слова Кончи и, глубоко вздохнув, хрипло пробормотал:

— Дон Альфонсо… На самом деле я вовсе так не думаю… Это все… ярость… разочарование… Короче, вы ведь понимаете?

Комиссар так радовался, что вновь обрел своего Мигеля, что на глазах у него выступили слезы.

— Отлично знаю, дурень ты этакий! — ворчливо проговорил он, стараясь скрыть волнение. — Тем не менее подобные вещи ужасно неприятно слушать…

Тут сияющая донья Мерседес принесла кофе — она подслушивала за дверью. Все возвращалось на круги своя, и можно снова веселиться и любить друг друга, не задавая ненужных вопросов. Добрая толстуха сказала, что приготовит огромный апельсиновый торт и непременно хочет завтра за ужином угостить Мигеля и Кончу. Люхи пришлось клятвенно обещать, что они придут, и только потом выслушать шефа.

— Повторяю, Мигель, я не меньше твоего хочу разделаться с Вилларом, но я обязан, вернее, мы оба обязаны соблюдать закон — этот тип достаточно влиятелен, а его адвокаты так ловки, что он снова может от нас ускользнуть, отступи мы хоть на йоту от кодекса. Тут нужно только терпение, и у меня его хватает. Жаль, что нельзя немного одолжить тебе.

— Как подумаю о Пако и о своем отце — глаза застилает от ярости!

— И ты полагаешь, что отомстишь за них, угодив за решетку по обвинению в убийстве?

— Так вы поэтому приказали Валербе и Муньилю следить за мной?

— Да.

— Прошу прощения, но никак не могу вас за это поблагодарить!

— И однако тебе бы следовало это сделать, если не хочешь проявить черную неблагодарность!

— Ну да? А почему?

— Потому что благодаря рапорту моих двух инспекторов тебя никак не смогут обвинить в убийстве Хоакина Пуига.

— Пуиг… Пуига… — только и смог пробормотать потрясенный Люхи.

— Сегодня утром его тело нашли во дворике за кабаре.

Теперь Мигель понял, какой опасности чудом избежал. После того, что вчера произошло между ним и Пуигом, и при полной невозможности представить какое бы то ни было алиби, ему наверняка пришлось бы предстать перед судом и оправдываться в преднамеренном убийстве. Люхи содрогнулся.

— Дон Альфонсо… Тяжко признавать такие вещи, но, пожалуй, я все-таки дурак.

— Да нет же, нет, Мигель, просто ты идешь на поводу у собственных эмоций. Тебе надо поучиться лучше владеть собой.

— Вряд ли из этого выйдет что-нибудь путное, раз я не научился за столько лет.

— А вот увидишь! Я уверен: когда мы посадим Виллара в камеру, ты сразу станешь другим человеком.

— Я тоже так считаю, дон Альфонсо, но когда же это случится?

— Кто знает? Возможно, раньше, чем тебе кажется.

— А нельзя его арестовать за убийство Пуига?

— Нет доказательств.

— И однако, это наверняка Виллар прикончил его, чтобы навсегда заткнуть рот.

— Бесспорно. И это по твоей вине погиб Пуиг, Мигель. Если бы ты не рассказал дону Игнасио…

— Тем хуже… но я ни о чем не жалею. Пуиг участвовал в убийстве Пако. Как с ним разделались?

— Снова пустили в ход нож.

— Тогда остается еще раз задержать Гомеса. Он один способен орудовать ножом, дон Игнасио слишком боится запачкать руки!

— Я согласен с тобой, но нам от этого не легче.

— Как так?

— В то время, когда убили Пуига, Гомес сидел в полицейском участке Таррасы.

Комиссар рассказал Мигелю о событиях этой ночи и о том, как Пуиг, вероятно, ускользнул от Гомеса, лишь чтобы угодить в лапы другого убийцы.

— Виллара?

— Вероятно, да, но как мы это докажем? И потом, вполне возможно, что мы ошибаемся и на самом деле убийца — враг всей банды. Скажем, какой-нибудь друг Пако?

— Не думаю. Пако рассказал бы мне об этом друге.

— Тогда кто писал Виллару письма, спрашивая, помнит ли он о Пако? Ты же не думаешь, что дон Игнасио сочинял их сам?

— Нет, я знаю автора, но убийца — не он.

Мигель, в свою очередь, поведал дону Альфонсо печальную историю Хуаниты. Но его рассказ, судя по всему, не произвел особого впечатления на шефа.

— Возможно, она сказала тебе правду, а может, и солгала. Любящая женщина способна на что угодно. На твоем месте я бы понаблюдал за девушкой и постарался выяснить, где она была этой ночью.

— Означает ли это, что… вы возвращаете мне жетон?

— Найдешь его в ящике моего стола.

После того как Люхи ушел, еще раз поклявшись донье Мерседес, что они с Кончей непременно отведают завтра ее апельсинового торта, жена комиссара Мартина расцеловала мужа.

— Ты доволен, а, Альфонсо?

— Конечно.

— Что-то ты говоришь это странным тоном…

— Уверяю тебя…

— Не ври, дон Альфонсо! Опять что-то не так? В чем дело?

— Ну… все эти убитые…

— Да?

— …ножом в живот…

— В живот или еще куда — какая разница? Важно, что их прикончили, разве не так?

— Ты не поняла, Мерседес… Все они умерли от точно такой же раны, как и отец Мигеля… Ты не находишь это очень подозрительным?

Дон Игнасио возвращался от своих драгоценных цветов, когда на виллу приехал Гомес. Как только оба мужчины заперлись в кабинете Виллара, тот нетерпеливо спросил:

— Ну как, все кончено?

Андалусиец покачал головой.

— Что? Он от вас ускользнул?

Эстебану пришлось признаться, как Пуиг обвел его вокруг пальца при невольном попустительстве полицейских, которые только что выпустили его из участка.

— Так вы думаете, Пуиг теперь бросится за помощью к полиции?

— А что бы сделали на его месте вы, дон Игнасио?

— В таком случае, почему фараоны еще не явились сюда? Уже одиннадцатый час… Встряхнитесь, Гомес!

Несмотря на снедавшую его тревогу, Виллару удалось сохранить полную невозмутимость. Он тоже отдавал себе отчет, что, если Пуиг раскололся, всему конец, и мысленно разрабатывал план бегства так, чтобы пустить ищеек по следу андалусийца. Чтобы дать себе время хорошенько подумать, он включил радио. Послышалось несколько музыкальных тактов, а потом оркестр уступил место журналисту, сообщавшему утренние новости. Виллар уже собирался снова выключить радио, как вдруг дикторша сообщила, что на рассвете во дворике, примыкающем к знаменитому кабаре, управляющим которого он был, нашли тело Хоакина Пуига, убитого ударом ножа.

Гомес вскочил и обалдело уставился на дона Игнасио. Тот улыбался.

— Ну что ж, Эстебан! Как видите, вы напрасно волновались. Хоакин ничего не расскажет полиции.

— Дон Игнасио, я снимаю шляпу! Вы куда круче меня. Но как вы догадались?

— О чем?

— Во-первых, что Пуиг удерет от меня, а во-вторых, что он вернется в кабаре?

— Да ни о чем я не догадывался! Вы что, решили меня разыграть, Гомес?

Андалусиец окончательно перестал понимать что бы то ни было.

— Зачем вы отказываетесь от поздравлений и от денег, которые я вам должен, Эстебан? Или вы надеялись поднять ставку, уверив меня, что Пуиг все еще жив?

— Я не выполнил условий нашего договора, дон Игнасио.

— То есть?

— Это не я убил Пуига!

— Рассказывайте!

— Вы забываете, что я вышел из полицейского участка в Террасе только в девять часов, а угодил туда — в два. Это легко проверить, и я не сомневаюсь, что комиссар Мартин так и поступил. И я совершенно не понимаю, чего ради вам вздумалось свалить на меня убийство, которое совершили вы, за что я, впрочем, могу вас только поздравить и поблагодарить. Таким образом мы избавились от крайне неприятной занозы.

— Послушайте меня внимательно, Гомес: даю вам слово, что с тех пор, как вы с Пуигом вышли отсюда, я ни на шаг не отходил от дома.

— Но, если не вы и не я, то кто же это сделал?

Оба знали ответ, но никто из них не решился произнести его вслух.

Она страстно молилась на глазах у растроганного дона Хасинто. Перед тем как войти в церковь, она уже прочитала в утренней газете, что тело Хоакина Пуига обнаружено, и подумала о Вилларе и Гомесе, на которых тоже лежит вина за смерть Пако. Трое уже заплатили. И она просила Нуэстра Сеньора де лос Рейес не дать ускользнуть остальным. Они должны умереть, и тогда Пако будет отомщен. Возможно, после того как все виновные переселятся в мир иной, мысль об испорченной жизни перестанет приносить такие страдания? Ведь Пако обещал увезти ее далеко от Барселоны. Пако любил ее, а она любила его. Пако доказал ей, что она живет не так, как следовало бы, и достойна гораздо лучшей участи.

Женщина поднялась с колен, и дон Хасинто поклонился как только мог низко, а потом проводил к кропильнице, считая для себя великой честью подать ей святой воды. Глядя ей вслед, ризничий не сомневался, что коснулся пальцев будущей святой.

Они так погрузились в размышления, что не сразу услышали телефонный звонок. Теперь они знали, что убийца идет по пятам, убийца непреклонный и, кроме того, прекрасно знающий их привычки. Тут никакие компромиссы невозможно. Либо он, либо они. Но как победить врага, если даже не знаешь его в лицо? И как хотя бы спрятаться от него? Виллар подошел к телефону.

— Виллар слушает, — буркнул он.

И тут на другом конце провода очень любезно осведомились:

— Вы помните Пако, сеньор?

И, не успев прийти в себя от удивления, дон Игнасио услышал легкий щелчок, а потом гудки. Каид страшно побледнел и, плотно сжав губы, в свою очередь, повесил трубку. Наблюдавший эту сцену Гомес заметил, как исказилось лицо его патрона.

— Кто звонил, дон Игнасио?

— Убийца.

Андалусиец встал.

— И чего он хотел?

— Спросить, помню ли я Пако.

— А… вы не узнали голос?

Виллар поглядел на Эстебана безумными глазами.

— Кажется, да…

— Слава Пречистой! Теперь ему недолго осталось над нами издеваться! Кто это?

— Нина.

Гомес так оторопел, что не сразу сообразил, о чем толкует Виллар, потом выразительно пожал плечами.

— Нина? Нина де лас Ньевес?.. Ваша Нина?

— Да.

— Так, по-вашему, дон Игнасио, она позвонила из своей комнаты, чтобы сыграть с нами эту скверную шутку?

— Нина здесь не ночевала.

— Не но…

— Я еще не знал точно, как нам придется поступить с Пуигом, и не хотел лишних свидетелей… А потому отправил Нину в «Колон» и отпустил всю прислугу…

— Возможно, вам стоило бы позвонить в гостиницу и узнать, там ли еще Нина и не звонила ли она вам?

Служащий гостиницы сообщил, что сеньорита уехала добрых четверть часа назад и никому не звонила.

Гомес с облегчением вздохнул — он страшно не любил ситуаций, превосходящих пределы его разумения.

— Должно быть, вы ошиблись, дон Игнасио.

— Может быть… и все же я, кажется, узнал характерную для нее интонацию… Правда, мой собеседник явно говорил через платок.

В отличие от андалусийца он не испытывал полной уверенности, что ошибся. Как все великие мира сего, в случае поражения он склонен был видеть причину в измене. От всех его прежних спутников в живых остался один Гомес, но он никак не мог совершить всех этих преступлений. Зачем бы он стал искать лишних осложнений со стражами закона? Тогда кто их так ожесточенно преследует, если не Нина? Гомес, решив, что понял, какая буря поднялась в сердце его патрона, почел за благо ободрить Виллара.

— В любом случае, такие женщины, как Нина де лас Ньевес, не убивают, а уж тем более Хоакина, к которому она всегда относилась с большой симпатией. А кроме того, с чего бы ей вдруг взбрело в голову мстить за Пако?

— Вот это-то я и хотел бы выяснить, Эстебан.

И, вдруг почувствовав себя очень старым и усталым, Виллар поделился своими заботами с андалусийцем. Он рассказал о странном появлении Нины в кабинете Пуига и ее попытках разузнать о судьбе Пако. Потом обратил его внимание на то, что в ту ночь, когда убили Риберу, его любовница возвращалась на виллу «Тибидабо» одна, а в другую — когда прикончили Миралеса — ночевала в «Колоне». Наконец, по какому-то странному совпадению выяснить, что делала молодая женщина в тот час, когда Пуиг отдал Богу душу, тоже невозможно. Все это не укладывалось у Гомеса в голове.

— Но в конце-то концов, дон Игнасио, даже если допустить, что вы правы, чего ради она совершила бы все эти преступления? Откуда такое ожесточение против нас? И против вас…

— Все это легко объяснить, если Пако был ее любовником и Нина решила наказать нас за то, что мы лишили ее возлюбленного.

Должно быть, Виллар и в самом деле здорово растерялся, коли решился при постороннем допустить возможность измены своей любовницы. Гомесу же казалось, будто рушится весь привычный для него мир, в котором женщины не играют никакой роли. От одной мысли, что его могли до такой степени ввести в заблуждение, бешеная ярость скручивала узлом все мускулы.

— Ну, что мы теперь будем делать? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Подождем милую крошку и зададим ей несколько вопросов.

Нина де лас Ньевес скорчилась в кресле, куда ее толкнул Гомес, едва она вошла в комнату. Лицо ее заливали слезы, голова бессильно моталась под градом пощечин дона Игнасио, но Нина крепко стиснула зубы, чтобы не кричать. Один и тот же вопрос, непрестанно повторяемый Вилларом, сверлил мозг:

— Почему ты убила Пуига?

Сначала Нина слишком удивилась, чтобы отвечать, но потом ее охватило возмущение. Ей убивать беднягу Хоакина, который был с ней всегда так услужлив и предупредителен, что певица раздумывала, уж не влюблен ли в нее тайно директор кабаре! Что за бредовая мысль! На мгновение она испугалась, уж не повредился ли дон Игнасио в уме, и повернулась к Гомесу, словно ища защиты, но андалусиец смотрел на нее с нескрываемой ненавистью, и молодая женщина сразу поняла, что с этой стороны поддержки ожидать нечего.

— Ну, будешь ты отвечать? Да или нет?

Нина угадывала, что за бешеной злобой Виллара кроется панический страх. Узнать, что убийца — она, для него было бы облегчением. Признание молодой женщины избавило бы дона Игнасио от страха, все неотступнее преследовавшего его с тех пор, как убийца подбирался ближе и ближе. Однако не могла же Нина взвалить на себя преступления, которых не совершала? А кроме того, он наверняка не удовольствуется простым подтверждением, а потребует подробностей, а Нина не только не сумела бы ничего выдумать, но ее ответы наверняка не соответствовали бы тому, что произошло на самом деле. В голове звонил колокол, а щеки так горели, будто Нина неосторожно подошла слишком близко к костру.

— Будь осторожнее, Нина! Имей в виду, я не остановлюсь, пока ты не ответишь, даже если придется тебя прикончить!

Она не сомневалась, что дон Игнасио выполнит угрозу. Но что тут поделаешь?

— Убей меня, если хочешь, Игнасио, раз уж ты настолько взбесился, что считаешь меня способной потрошить мужчин!

Все еще изящный силуэт этой растрепанной куколки и вправду мало походил на фигуру мясника, зарезавшего Риберу, Миралеса и Пуига. Как будто пораженный такой очевидностью, Виллар перестал избивать Нину. Он налил себе рюмку коньяка и, залпом осушив ее, вернулся к своей жертве.

— Ты вынуждаешь меня делать то, чего я терпеть не могу, Нина… Но я хочу знать правду! Почему ты расспрашивала Пуига о Пако Вольсе?

Нина слишком устала, и ей хотелось лишь умереть, а кроме того, она догадывалась, что теперь, когда его преследуют и полиция, и неизвестный убийца, Виллар, не колеблясь, убьет всякого, кто станет у него на пути. Но если ей и суждено стать следующей жертвой, она хотя бы нанесет своему палачу последний удар.

— Потому что он был моим любовником, — вкрадчиво проговорила молодая женщина, открыто глядя в глаза дона Игнасио.

Ожидая удара, она прикрыла глаза. Но вместо ожидаемого взрыва в комнате наступила такая тишина, что удивленная женщина снова их открыла. Виллар, словно окаменев, ошарашенно таращился на Нину. Пораженный Гомес широко открыл рот. Он не понимал, каким образом, имея счастье быть подругой такого человека как Игнасио Виллар, эта идиотка решилась изменить ему с каким-то ничтожеством вроде Пако Вольса, которого он, Эстебан, убил, как комара. Что касается Виллара, то признание Нины уничтожило последний покров, до сих пор скрывавший от него грустную истину.

Дерзость молодой женщины лучше всяких других доказательств открыла Виллару, в каком положении он оказался. Все его предали. На какой-то миг ему захотелось все бросить. Пусть убийца делает что угодно… Пусть полиция продолжает плести сети… У каида пропало желание сопротивляться, раз даже Нина против него. А потом старый инстинкт самосохранения взял верх. Пока остается хоть один шанс выйти сухим из воды, его упускать нельзя. Дон Игнасио медленно приблизился к Нине.

— Ты догадываешься, что тебя ждет, не так ли?

— Конечно.

— Раз ты так любила этого Лако, я готов в последний раз доказать тебе свою привязанность, отправив следом.

Он повернулся к андалусийцу.

— Этим займетесь вы, Гомес.

Эстебан в знак полного равнодушия пожал плечами. Во время гражданской войны ему уже случалось убивать женщин. Нина решила еще раз уколоть дона Игнасио.

— Что, не хватает мужества убить меня своими руками?

Но Виллар уже взял себя в руки. Он с улыбкой отвесил поклон.

— Такая работа ниже моего достоинства, дорогая.

Гомес с облегчением перевел дух. Наконец-то он узнавал прежнего дона Игнасио! Ну нет, еще не все потеряно! А Виллар, не обращая больше внимания на Нину, стал объяснять андалусийцу план дальнейших действий.

— Я думаю, здесь для нас все кончено, Гомес.

— Кончено?

— Надо уметь вовремя признать поражение, иначе тупое упрямство приведет к катастрофе. Нам не ускользнуть от убийцы, тем более что полиция явно не торопится его найти. Возможно, потому что он там служит? Прикончив этого стукача Пако, я никак не ожидал, что это вызовет подобную реакцию. Выходит, я вытащил слабую карту, что ж, тем хуже! А теперь придется выкручиваться. Мы удерем отсюда, Гомес. У меня достаточно денег в Лондоне, да и здесь, собрав всю наличность, я прихвачу с собой немалый куш. Я заберу вас с собой, и мы попытаемся начать все заново в другом месте. Однако понадобится день на подготовку. Очень хорошо, что мне пришло в голову отпустить прислугу. Оставайтесь здесь, Гомес, пока я не позвоню и не скажу, что делать дальше, прежде чем вы присоединитесь ко мне там, где я скажу. Сегодня же ночью мы уедем в Португалию на машине. А в Лиссабоне перед нами откроются все дороги. А как только полиция соблаговолит наконец арестовать убийцу, вернемся в Барселону.

Нина насмешливо рассмеялась.

— Короче, вы удираете, дон Игнасио?

— Бегство — тоже тактический ход, моя дорогая.

Комиссар Мартин положил трубку.

— Виллар только что пришел в контору. Я поставил там людей и велел не спускать с дона Игнасио глаз и повсюду следовать за ним. Надеюсь, на сей раз нам больше повезет, чем с Пуигом, и мы накроем убийцу прежде, чем он отправит Виллара к праотцам.

— А почему бы не дать ему это сделать?

— Потому что я полицейский, Мигель, и должен заботиться о безопасности своих сограждан, кем бы они ни были и как бы я к ним ни относился.

— А вы уверены, что следующей жертвой станет Виллар?

— Либо он, либо Гомес, но где искать второго, никто не знает. Парень не возвращался домой, а сейчас я поеду к себе, Люхи, и малость передохну, поскольку намерен эту ночь провести на работе. Таким образом, я тебя сменю. Оставайся тут, а потом, когда я вернусь, поедешь к Конче.

— Иначе говоря, дон Альфонсо, вы не очень-то хотите, чтобы я вмешивался во что бы то ни было?

— Да, это и в самом деле так, Мигель.

Глава XI

За все утро они не обменялись ни словом. Однако Гомес позволил Нине умыться и немного привести себя в порядок. Вернувшись, она снова села в кресло и курила сигарету за сигаретой, раздумывая, какую хитрость пустить в ход, чтобы избавиться от убийцы, не спускавшего с нее глаз. Нина всегда опасалась андалусийца больше, чем остальных подручных Виллара. Даже походка Эстебана нагоняла на нее страх. Для нее это был дикий зверь, для которого убить — проще, чем съесть кусок хлеба. За Гомесом не водилось никаких пороков, и Нина ни разу не слышала, чтобы он интересовался женщинами. Эстебан всегда держался особняком, и никому не дозволялось совать нос в его личную жизнь. Молодая женщина знала, что он религиозен, но вера андалусийца скорее основывалась на суеверии, чем на глубокой вере в истинность церковных догм. Почитание Святой Девы ни в коей мере не мешало Эстебану совершать преступления. Как настоящий севилец, он, несомненно, воображал, будто сможет искупить грехи, заключив сделку с Богом, причем его часть договора включала толстые свечи и молитвы. Скорее изворотливый, нежели умный, Эстебан всегда жил в варварском мире, созданном им по его собственному образу и подобию.

— Я голодна… — пожаловалась Нина около часу дня.

— Ну и что?

— Если хотите, можно приготовить еду — в холодильнике полным-полно продуктов.

Чем он рискует? Достаточно не отходить от Нины ни на шаг. А кроме того, он бы и сам с удовольствием перекусил. Пока Нина готовила, Эстебан с невольным восхищением наблюдал за ее спокойными и ловкими движениями. Нина, казалось, нисколько не думает об уготованной ей судьбе. Может, надеется его растрогать? Гомес презрительно хмыкнул — у всех женщин куриные мозги. Да и эта не лучше других, раз могла изменить Виллару с мелким жуликом, который питался бы ее же подачками.

Они пообедали вдвоем, и поглядев со стороны, никто бы не подумал, что еще до наступления вечера один из сотрапезников погибнет от руки другого. Сначала они не разговаривали, но постепенно очарование Нины начало действовать, и Гомес немного оттаял. Наконец они разговорились, словно давние друзья, и Эстебан полюбопытствовал, что заставило молодую женщину пожертвовать обеспеченным положением подле Виллара ради сомнительной интрижки с Пако. Нина рассмеялась, и андалусиец чуть было снова не пришел в ярость. Но тут она заговорила о молодости Пако и о старости дона Игнасио, который к тому же обращается с ней далеко не лучшим образом. Нина объяснила, что такой девушке, как она, нужно кое-что большее, нежели просто обеспеченное существование, не говоря уж о том, что она никогда не доверяла Виллару, зная, что ради выгоды он пожертвует кем и чем угодно. Гомес возразил, но без особой уверенности, поскольку так и не смог забыть, какая метаморфоза произошла с его патроном, когда инспектор Люхи пришел в кабаре. В сущности, Эстебан стал спорить лишь из принципа. Нина спокойно его выслушала.

— Что ж, сами увидите, — только и сказала она.

Молодая женщина снова устроилась в кресле и закурила. Подобное безразличие поразило Гомеса.

— Что увижу?

Нина не ответила, и это лишь еще больше взбудоражило андалусийца.

— Ну, так что? Скажите же, что я увижу!

— Вы действительно верите, будто дон Игнасио возьмет вас с собой в Португалию? — медовым голосом спросила Нина.

Парень на мгновение растерялся, но быстро пришел в себя.

— Разумеется, возьмет!

— А почему?

— Как так почему? Он же мне обещал!

Нина лишь улыбнулась, и эта улыбка окончательно взвинтила нервы Гомеса. В душу его стала закрадываться смутная тревога. Да, верно, в конце концов, у него нет ничего, кроме обещания дона Игнасио. Меж тем Нина негромко, словно разговаривая сама с собой, продолжала:

— Виллару вовсе незачем вас кормить. К тому же, когда придется начинать жизнь заново, вы станете для него не столько помощником, сколько помехой. Право, не понимаю, чего ради Виллару таскать вас с собой, если только он вдруг не превратился в филантропа…

Гомес никогда не был силен в дискуссиях, а потому чувствовал себя совершенно сбитым с толку.

— Я никогда не изменял дону Игнасио… Я оказал ему важные услуги…

— Вот именно… А теперь можете только скомпрометировать… И кроме того, в глубине души Виллар не так уж уверен, что это не вы прикончили Миралеса, Риберу и Пуига…

— Нет, уж это-то он знает!

— Или пытается себя убедить, но я готова спорить, что некоторые сомнения остались… Я хорошо знаю подозрительность дона Игнасио, и вряд ли он прихватит с собой человека, который, быть может, попытается его зарезать.

Эстебан при всем желании не мог найти никаких возражений. Ему не следовало ввязываться в разговор, но теперь слишком поздно. Слова Нины уже въелись в сознание, и Гомес чувствовал, что не сможет отделаться от опасений. Не ожидая ответа, молодая женщина продолжала рассуждать вслух, а он не посмел заткнуть ей рот. Андалусиец и боялся услышать, что она еще скажет, и хотел этого.

— Убийство Пако Вольса было ошибкой, но Виллар не мог предугадать, что смерть этого парня так расшевелит всю уголовную полицию Барселоны. И тогда он испугался. Друзья превратились во врагов, поскольку могли бы указать на него, как на организатора убийства. Сначала умер Рибера, потом Миралес, а за ними — и Пуиг. Теперь в курсе только мы с вами, Гомес, а потому опасны для дона Игнасио. Меня он уже приказал вам уничтожить. И тогда останетесь вы один. Так почему вы решили, что он вас помилует, если ваше исчезновение избавит его от преследований и позволит спокойно остаться в Барселоне? В возрасте Виллара не очень-то любят эмигрировать…

А ведь то, что болтает эта девица, запросто может оказаться правдой! Гомесу еще никто ничего не делал даром, и он понимал, что было бы чистым безумием воображать, будто Виллар станет тревожиться о его судьбе. И однако предположение, что дон Игнасио мог неожиданно превратиться в убийцу, не укладывалось в голове.

— Только что вы намекали, будто дон Игнасио не доверяет мне, подозревая, что это я ухлопал остальных, а теперь, похоже, толкуете, что он сам…

— Да нет же, я отлично знаю, что Виллар не способен убить кого бы то ни было, и доказательством тому — что покончить со мной он поручил вам. И тем не менее в последнее время вокруг него все мрут, как мухи. Можете вы доказать, что таинственный убийца действует не по приказу дона Игнасио? Я думаю, ради самозащиты Виллар на все способен.

В наступившей тишине Эстебан лихорадочно соображал. В конце концов, от этого зависит его жизнь… Насчет убийства Пако никто не сможет дать против него ни малейших показаний. А вот убить Нину де лас Ньевес — уже совсем другое дело. «Звезда» кабаре слишком знаменита, и ее смерть, как пить дать, не пройдет незамеченной. Полиция тут же начнет искать в непосредственном окружении Виллара, а в этом окружении остался только он, Гомес. И что, если дону Игнасио расхочется уезжать? У самого Эстебана слишком мало денег, чтобы смыться. А кроме того, бегство было бы равнозначно признанию вины. Но Гомес так привык подчиняться приказу, что никак не мог решиться на что-либо определенное.

— Гомес… А вы подумали, что в случае чего я одна могу обеспечить вам алиби на ту ночь, когда убили Пако?

— Как так?

— Ну, допустим, полиция загонит вас в угол… Так кто помешает мне сказать, будто вы провели эту ночь со мной?

— И вы бы на это пошли?

— Чтобы спасти свою жизнь и отомстить дону Игнасио, я еще и не на то способна…

Теперь ей оставалось лишь ждать решения андалусийца. Все прояснится в ближайшие несколько минут. Не желая показывать, что нервничает, Нина снова закурила. Сквозь дым она наблюдала за выражением лица Эстебана и угадывала его внутреннюю борьбу. Наконец парень встал и подошел к Нине.

— И что, по-вашему, нам надо делать?

Атмосфера офиса всегда успокаивала нервы дона Игнасио. Здесь он по-прежнему чувствовал себя хозяином, а потому вновь обретал хладнокровие и судил о положении вещей более трезво. На самом деле ему незачем срочно удирать из Барселоны. Не разумнее ли подготовить деловую поездку в Южную Америку и потом больше не возвращаться? Это займет всего несколько дней и ни у кого не возбудит подозрений. Избавившись от Нины (Виллар решил пустить слух, что у «звезды» нервная депрессия, и ей необходимо отдохнуть), они останутся вдвоем с Гомесом. Но андалусийцу он прикажет хорошенько спрятаться до отъезда. Досадная помеха этот Гомес, и чертовски не хочется таскать его с собой. Но, подумав, что неизвестный убийца, возможно, избавит его от Эстебана, Виллар улыбнулся. Правда, тот может сначала напасть на него самого… По спине дона Игнасио пробежала неприятная дрожь. Однако, вспомнив, что до сих пор преследователь строго соблюдал некое подобие иерархии, Виллар немного успокоился. Для пущей безопасности он больше не пойдет в «баррио чино», а из конторы сразу поедет на виллу. И потом, кто знает? Возможно, в конце концов полиция доберется-таки до виновника стольких преступлений? В таком случае он, Виллар, сможет остаться в любимом городе и не отказываться от множества дорогих сердцу привычек…

Как только достаточно стемнело, дон Игнасио позвонил Гомесу и приказал выполнить поручение, а потом возвращаться домой, поскольку их отъезд немного откладывается. Повесив трубку, Виллар несколько удивился, что Эстебан не стал ни возражать, ни требовать объяснений, но, должно быть, парень слишком привык доверять патрону… Что ж, в конечном счете не исключено, что Гомес будет не такой уж обузой, как он опасался. Подумав о Нине, дон Игнасио ощутил легкий укол в сердце — но, что ж, она сама виновата! А кроме того, Виллар всегда считал жалость очень опасным пороком. Прощай, Нина!

Дежурство Мигеля получилось на редкость скучным. Время от времени звонили агенты, наблюдавшие за конторой Виллара, но и они сообщали, что ничего интересного там не происходит. Подчиняясь приказу шефа, Люхи послал за Хуанитой, чтобы выяснить, чем она занималась в ту ночь, когда убили Пуига. Девушка заявила, что не выходила из дому. А мысль о том, что ее могли заподозрить в преступлении, так напугала Хуаниту, что инспектор окончательно убедился в ее невиновности. Впрочем, он и раньше не испытывал особых сомнений на этот счет… Мигель отпустил девушку домой, уверив, что полиция вот-вот арестует убийцу Пако.

Когда комиссар Мартин наконец пришел сменить своего помощника, Люхи с облегчением перевел дух и осведомился, каковы дальнейшие планы дона Альфонсо.

— А чего бы ты от меня хотел? У нас по-прежнему нет никаких веских улик против Игнасио, так что адвокаты вызволили бы его прежде, чем мы успели бы предъявить обвинение в чем бы то ни было. Придется подождать, пока Виллар сделает какую-нибудь ошибку. Поэтому-то за ним и установлено круглосуточное наблюдение.

— Но в конце концов он это наверняка заметит.

— И что с того? Возможно, такое навязчивое внимание выведет Виллара из себя, и он натворит глупостей. Во всяком случае, как только удастся разыскать Гомеса, я не отстану от него, пока не заставлю выложить все начистоту.

— За домом следят?

— Нет, я не хочу настораживать парня, но домовладелица кормится из нашего бюджета и сообщит нам, когда появится жилец. Кстати, она пока не звонила?

— Нет.

— Тогда мы можем лишь надеяться на лучшее. Возвращайся домой и попробуй отдохнуть, завтра тебе самому предстоит ночное дежурство в этом кабинете.

Около девяти часов Виллар еще сидел у себя в конторе. Служащие давно разошлись по домам, и дон Игнасио решил, что ему тоже пора возвращаться-на виллу «Тибидабо». По его расчетам, Гомес уже избавился от Нины. Виллар погасил свет, собираясь уходить, как вдруг его осенила неприятная мысль: разве сама логика не требует отправиться в «баррио чино» проверить, как справляется со своими обязанностями преемник Пуига и, главное, выразить недовольство отсутствием «звезды»? Нельзя же пренебрегать алиби! Поразмыслив, дон Игнасио вернулся в кабинет и вдруг увидел в окно двух полицейских — те, очевидно, не понимая, почему Виллар не выходит, хотя свет в окнах погас, приблизились к машине каида. Дон Игнасио хотел было возмутиться, но тут же расплылся в улыбке: сам о том не догадываясь, комиссар Мартин обеспечил ему лучшее из алиби, да еще подкрепленное свидетельством полицейских. Он нарочито шумно открыл дверь, чтобы наблюдатели успели спрятаться, а потом медленно сел в машину. Поглядев в зеркальце и убедившись, что за ним по-прежнему следят, Виллар облегченно вздохнул.

В четверть одиннадцатого донья Мерседес по телефону сообщила мужу, что звонила какая-то молодая женщина и спрашивала «сеньора комиссара». Она не пожелала назвать свои имя, но, узнав, что Мартин в управлении, сказала, что немедленно едет туда. Донья Мерседес со смехом пообещала подвергнуть мужа самым страшным карам, если когда-нибудь выяснит, что он назначает ночные свидания в управлении полиции всяким прекрасным незнакомкам. Решительно, донья Мерседес никогда ничего не принимает всерьез! Но известие слишком заинтриговало дона Альфонсо, что он мог по достоинству оценить шутку жены.

В скором времени дежурный полицейский доложил комиссару, что его хочет видеть сеньорита Нина де лас Ньевес. Мартин вздрогнул. Любовница Виллара! Возможно, дон Игнасио подослал ее, желая прощупать почву? Но почему в такой поздний час? Ведь сейчас Нина должна была бы петь в «Ангелах и Демонах». В конце концов дон Альфонсо счет, что, пожалуй, девушка явилась по собственному почину, решив предосторожности ради просто-напросто покинуть тонущий корабль. Комиссар сперва хотел позвонить Мигелю, но, подумав, счел, что всегда успеет это сделать, если Нина подтвердит его догадки. И дон Альфонсо жизнерадостно приказал ввести посетительницу.

В кабаре Виллар блестяще играл свою роль. И все служащие с ужасом наблюдали за приступом дикой ярости, охватившей его, когда выяснилось, что Нины де лас Ньевес нет в ложе. Он велел позвонить в «Тибидабо», но никто не снял трубку. Потом позвонили в «Колон», но и там певицы не оказалось. Нина как в воду канула. Узнав, что концерт не состоится, публика стала шумно возмущаться, и дон Игнасио предложил вернуть недовольным деньги. В конце концов, по обоюдному согласию, решили, что дирекция устроит бесплатное угощение, и все успокоились. В результате вечер прошел очень оживленно. Весьма довольный собой, Виллар решил вернуться на виллу «Тибидабо». Успех кружил каиду голову, и, садясь за руль, он вдруг подумал, а не разыграть ли преследователей? Когда труп Нины обнаружат, судебные эксперты установят время смерти и выяснится, что в это время Виллар находился под наблюдением полиции. И даже в том случае, если точное время выяснить не удастся, ни у кого не вызовет сомнений, что певица умерла задолго до того, как дон Игнасио покинул «Ангелов и Демонов». А поскольку агенты Мартина начали наблюдение уже довольно давно, ему ничто не угрожает.

Покинув пределы города, Виллар не стал подниматься к «Тибидабо», а через Педральбес и Эсплугас выехал на дорогу в Таррагону. Мало-помалу увеличивая скорость, он без особого труда оторвался от преследователей — их старенький, изношенный на службе автомобиль, разумеется, не мог тягаться с американским лимузином дона Игнасио. В Вильнуэва он неожиданно свернул налево, в сторону Вильяфранка дель Панадес, а уж оттуда медленно поехал в «Тибидабо», радуясь, как мальчишка, что натянул нос ищейкам комиссара Мартина.

Дон Альфонсо выслушал Нину де лас Ньевес, ни разу не перебив. Когда молодая женщина закончила рассказ о дневных приключениях, не забыв упомянуть, что должна встретиться с Эстебаном Гомесом на Французском вокзале и двухчасовым поездом отбыть в Сарагосу, комиссар с наслаждением закурил. Его переполняла такая радость, что полицейский решил немного упорядочить мысли, и лишь потом спокойно обдумать план дальнейших действий. Впрочем, оставалось лишь уточнить кое-какие детали.

— Итак, сеньорита, вы утверждаете, что Игнасио Виллар приказал убить Пако Вольса?

— Да, сеньор комиссар.

— Зато вам неизвестно, кто убил Риберу, Миралеса и Пуига?

— Да, сеньор комиссар, но вот Гомес наверняка в курсе.

— И вы думаете, он мне обо всем расскажет?

— Да, если вы заявите, будто его выдал Виллар. И я даже думаю, что для вящего правдоподобия лучше, если на вокзале вы арестуете заодно и меня.

— А вы не дурочка, сеньорита! Я и в самом деле намереваюсь так поступить. Спасибо вам, сеньорита, я думаю, с вашей помощью мы сумеем положить конец махинациям дона Игнасио. А теперь, могу я узнать, что толкнуло вас на подобный поступок?

— Не понимаю…

— Почему вы решили выдать мне Виллара и Гомеса?

— Во-первых, потому что мне страшно. Виллар приказал Гомесу меня убить, и я лишь с величайшим трудом уговорила андалусийца, что, послушавшись человека, который, судя по всему, решил его предать, он сделает огромную глупость.

— Согласен, это достаточно серьезная причина. Но вы сказали «во-первых»… Это указывает, что должно быть продолжение, верно? Так какова же вторая причина?

— Пако.

— Понимаю. Вы любили этого молодого человека?

— Да.

— А он?

— И он тоже.

В это время дежурный принес комиссару записку. Хозяйка дома, где снимал комнату Гомес, сообщала, что ее жилец вернулся. Это доказывало, что Нина не лжет. Как только дежурный ушел, дон Альфонсо продолжил разговор:

— Я не был знаком с Пако Вольсом, но на первый взгляд представляется, что между ним и вами, сеньорита, существовало некое различие… скажем, социальное, что ли…

— Послушайте меня, сеньор комиссар… Я не совсем такая, как думают те, кто читает мое имя на афишах. Тот образ жизни, который меня заставлял вести Виллар, внушал мне отвращение, но у меня не хватало мужества все бросить и вернуться домой. Там ведь пришлось бы признаться, что меня постигла неудача… Меж тем, без Виллара у меня не было ни малейших шансов сделать карьеру и добиться успеха — желающих слишком много, и одного таланта, даже если он у меня есть, далеко не достаточно. А потом я встретила Пако. Он тоже страдал из-за своего положения. Это был хороший человек, и он мечтал о лучшей доле. Наша взаимная симпатия родилась из одинакового отвращения к тому, что нас заставляли делать. Мы стали потихоньку встречаться, а потом полюбили друг друга и решили в один прекрасный день уехать из Барселоны в Эстремадуру. Вместо славы и лавров я привезла бы с собой мужа, вот и все.

— И что бы вы оба стали там делать?

— Уж как-нибудь сумели бы заработать на жизнь. А кроме того, у меня достаточно денег, чтобы открыть небольшую лавчонку.

— И Пако не… смущало, что ему придется жить за ваш счет, по крайней мере какое-то время?

— А почему это должно было его смущать, сеньор комиссар, если мы любили друг друга?

— Да… А вы знали, сеньорита, что Пако Вольс работает на нас?

— Я узнала об этом после его смерти.

Неожиданно зазвонил телефон. Дон Альфонсо снял трубку. Агенты, следившие за Вилларом, сообщали шефу, что дон Игнасио от них ускользнул. Комиссар тихонько чертыхнулся и приказал обоим ждать его на Французском вокзале.

— Дурные новости, сеньорита. Виллар ушел от моих людей. Интересно, зачем ему понадобилось освободить себе руки?

— Если он меня найдет, я погибла.

— Успокойтесь, не найдет или, во всяком случае, одновременно найдет и меня, поскольку мы с вами не расстанемся до тех пор, пока не покончим с этой историей. А кроме того, зачем Виллару искать, если он считает вас мертвой?

За несколько минут комиссар Мартин отладил механизм, который, как он надеялся, поможет наконец победить Виллара, что до появления Нины де лас Ньевес казалось ему почти безнадежным делом. Двух инспекторов он отправил на виллу «Тибидабо», приказав неотступно следить за домом дона Игнасио и сообщать о результатах каждые полчаса. Двое других получили задание следовать за Эстебаном Гомесом, как только тот выйдет из дому, и проводить до самого вокзала, но не показываться на глаза, пока не увидят, что к парню подошел комиссар Мартин. И наконец, дон Альфонсо распорядился подключить к телефону Виллара в «Тибидабо» прослушивающее устройство и немедленно передавать текст каждого разговора непосредственно в управление, к нему, Мартину, в кабинет.

— А теперь, сеньорита, уже скоро полночь и нам осталось ждать всего два часа. Через час мы выедем и займем наблюдательные позиции на вокзале. Вам дадут три чемодана, чтобы Гомес, увидев багаж, ничего не заподозрил. Вам придется послужить нам приманкой, сеньорита.

Несмотря на все мольбы жены, Мигель так и не пожелал лечь, заявив, что все равно не сможет уснуть. Как ловчий, преследующий оленя, чувствует, что зверь при последнем издыхании, Люхи угадывал, что охота на Игнасио Виллара вот-вот начнется, и опасался, как бы его не лишили участия в ней. Мигель не понимал ни поведения дона Альфонсо, ни его внезапного недоверия. И, сколько бы Конча ни уверяла, что комиссар просто пытается спасти друга от себя самого, Мигель не желал ничего слушать. Разочарование делало его несправедливым, непонимание рождало ненависть.

— Все это — пустые слова! — ярился Мигель. — Дон Альфонсо отлично знает, что я не сумасшедший и не стану делать глупостей, когда мы почти у цели. Почему он мне обещал, что в нужный момент я, и никто другой, арестую Виллара?

— А может, он выполнит обещание?

— Как же!.. Мартин нарочно хочет меня отстранить, чтобы присвоить всю славу и…

Телефонный звонок помешал ему договорить. Мигель снял трубку.

— Люхи у телефона, — мрачно бросил он.

Наблюдавшая за ним Конча видела, как от слов невидимого ей собеседника лицо мужа потихоньку преображается. Положив трубку, он уже ничуть не напоминал того Мигеля, который всего несколько секунд назад высказывал столь горькие опасения.

— Это был дон Альфонсо, верно?

Люхи посмотрел на Кончу невидящим взглядом лунатика, и она снова встревожилась.

— Что с тобой, Мигель? В чем дело?

Инспектор подошел к жене и, взяв ее за руки, воскликнул, как человек, неожиданно избавившийся от тяжкого бремени:

— Наконец-то, Кончита миа! Наконец-то!

— Да что случилось?

— Любовница Виллара заговорила. В два часа она встречается с Гомесом на Французском вокзале, чтобы сбежать за границу. Мы схватим андалусийца, и, клянусь тебе, уж я заставлю его выложить все, что он знает о Вилларе… Мартин велел мне ехать к нему на вокзал. Знаешь, Конча, я готов поверить, что ты была права и дон Альфонсо сдержит слово!

— Ох уж эта твоя вечная подозрительность! Только бы Святая Дева помогла вам скорее покончить с этой историей! И ты снова сможешь жить, как нормальные люди!

— Обещаю тебе, querida mia, как только Виллар окажется под замком, мы с тобой повторим свадебное путешествие!

— Осторожнее, Мигель Люхи, не бросай слов на ветер, я ведь тоже никогда не забываю обещаний!

Весело смеясь, они поцеловались — оба были счастливы. Когда Мигель уже собирался уходить, жена удержала его за руку.

— А вдруг Гомес не придет на вокзал?

— Тогда мы явимся к нему домой. Двое моих коллег ждут его у двери, чтобы незаметно проводить до вокзала.

— Обещай мне, что позвонишь, как только вы разделаетесь с этим типом!

— Клянусь!.. А теперь отпусти меня, я не хочу опаздывать на встречу с комиссаром…

— Но еще только четверть первого!

— Да, но дон Альфонсо хочет, чтобы мы были на месте уже в час и успели расставить ловушку понадежнее. Наконец-то счастье изменит дону Игнасио…

Где-то в ночи часы пробили один раз, оповещая спящий город о начале нового дня. Эстебан сложил в чемодан все, что мог захватить с собой. Для него начиналась новая жизнь. Гомес радовался, что снова увидит Андалусию. Ни Барселона, ни общество столь отличных от него каталонцев парню не нравились. Эстебан считал их слишком хитрыми и недостаточно надежными. Как только Виллар сообщил ему по телефону, что отъезд откладывается, Эстебан окончательно уверовал в правоту Нины. Дон Игнасио явно хочет его обмануть. Гомеса беспокоило лишь, что придется покинуть город, не расплатившись с предателем, но он рассчитывал, что когда-нибудь судьба еще сведет их лицом к лицу и уж в тот день… Красивая девушка эта Нина. Гомеса удивляло, как он не заметил этого раньше. Может, из нее получится надежная спутница, на которую он сможет опереться в новой жизни? От калле Эспадериа, где жил андалусиец, до Французского вокзала всего несколько минут ходу, и осторожность подсказывала, что самое разумное — оставаться в убежище как можно дольше, но Эстебан хотел зайти в соседнюю церковь Санта-Мария дель Map и попросить Матерь Спасающую взять его под свое святое покровительство. Гомесу даже в говору не приходило, что, быть может, Святую Марию не очень интересует судьба преступников вроде него.

Эстебан в последний раз огляделся. Скоро у него будет светлая комната, днем залитая лучами чудесного андалусийского солнца, а ночью — мерцанием звезд… Ночное небо в Севилье всегда пронизано светом… Гомес вскрикнул, заметив, что чуть не забыл на стене образ Макарены. Он любовно снял изображение Мадонны в резном окладе и положил в чемодан, между рубашек.

Увидев, как на пороге дома возник силуэт Эстебана Гомеса, полицейские замерли, вжавшись в стену чуть поодаль. Андалусиец, напряженно вытянув шею, долго оглядывал пустынную улицу и лишь потом наконец решился покинуть укрытие. Полицейские позволили ему уйти вперед, немного удивляясь, что парень избрал направление, противоположное тому, чего они ожидали, и направился вовсе не к вокзалу. Крадучись вдоль стен, они старались совершенно слиться с окружающими домами. Оба не спускали глаз с добычи и не заметили, что, едва они покинули укрытие, из темноты за спиной вынырнула еще одна тень и двинулась следом.

На углу площади Санта-Мария полицейские остановились, издали наблюдая, как Гомес с чемоданом в руке направляется к церкви. Они видели, как парень снял шляпу, словно приветствуя статуи святых Петра и Павла, которые, казалось, ожидали его у входа, и вошел в святое место. Инспекторы, слегка растерявшись, не знали толком, как быть. Что могло понадобиться Гомесу в церкви в столь поздний час? Решив, что, войдя следом в пустынную церковь, лишь привлекут внимание андалусийца, наблюдатели подошли поближе и, спрятавшись за выступом портика, стали ждать, пока Гомес покончит со своим благочестивым занятием и снова покажется на глаза. Ни тот, ни другой не обратили внимания на загулявшего прохожего, который, пройдя через площадь, направился мимо церкви Санта-Мария дель Map в сторону калле де Платериас.

Гомес любил эту церковь — под величественными сводами он чувствовал себя в полной безопасности. Три нефа церкви поддерживали восьмиугольные колонны, и Эстебану всегда казалось, что, переступив порог, он попадал в совершенно иной мир да и сам становился другим человеком. Бандит, готовый на все, что угодно, ради нескольких тысяч песет, вдруг бесследно исчезал, и Гомес опять превращался в мальчугана, вместе с другими верующими участвующего в процессии лихорадочными ночами Святой Недели в Севилье. Проскальзывая под высокие узкие своды бокового предела, Эстебан наслаждался восхитительным ощущением полного покоя. Здесь он был дома.

Гомес подошел к главному приделу, где над алтарем, освещенная дрожащим пламенем свечей, улыбалась сама Дева. Он преклонил колени у подножия алтаря. В гулком пространстве церкви стояла полная тишина. И любое, чуть заметное потрескивание рождало пугающе громкое эхо. Но андалусиец не испытывал никаких опасений. Здесь, под покровительством самой Богоматери, с ним не может случиться ничего дурного. Он уже довольно долго молился с непритворной страстью. В том мире, который он сам для себя создал, Эстебан Гомес раз и навсегда отделил вопросы веры от повседневной жизни. И сейчас не убийца молил Деву помочь ему беспрепятственно покинуть Барселону, а верующий, искренне убежденный, что в смертный час он оставит на земле бренную оболочку преступника и предстанет пред Всевышним Судией в первозданной чистоте. Он знал, что Святая Дева будет сидеть одесную Господа, и она поможет маленькому андалусийцу, который так скверно вел себя среди людей. Она скажет своему небесному Сыну, что Эстебану, ее малышу Эстебану просто не повезло.

Слова молитвы струились из приоткрытых губ, как освежающая влага, и жестокий зверь, всегда живший в глубине души Гомеса, успокоился. Однако бдительности он не потерял. Привычка всегда держаться настороже помогла андалусийцу расслышать осторожные, крадущиеся шаги. Губы еще шептали молитву, но сигнал тревоги сработал, и Эстебан стал внимательно прислушиваться. Ему показалось, что рядом кто-то учащенно дышит. Но даже больше, нежели чувства, об опасности предупреждал инстинкт. В первую очередь он поспешил выскользнуть из круга света. Эстебан покинул центральный предел и, нырнув в темноту, стал ловить малейшие шорохи. Все мышцы напряглись для прыжка. Андалусиец вытащил нож и, придержав пружину, чтобы не щелкнула, выпустил лезвие. Как только глаза привыкли к темноте, Гомес стал вглядываться в ту сторону, откуда, как ему показалось, исходил звук. Там как будто белело бледное пятно. Лицо? Медленно и осторожно, как зверь к добыче, Эстебан стал подкрадываться все ближе и ближе. Каждые два шага он останавливался и внимательно слушал. Вскоре он снова уловил чье-то дыхание. Теперь Гомес больше не сомневался, что не ошибся. Рука сжала рукоятку ножа. Добравшись до колонны, за которой, по его расчетам, прятался неизвестный враг, Эстебан замер. Пусть только выдаст свое присутствие! Минуты тянулись бесконечно долго, но Гомес обладал невероятным терпением. Едва темный силуэт отделился от скрывавшей его тени, андалусиец прыгнул. Однако, против ожидания, незнакомец и не подумал сопротивляться, и тот, кого он схватил за плечи, бессильно повис на руках. От растерянности Эстебан не решился нанести удар. Он склонился над лицом противника.

— Так это ты за мной охотился? Почему?

И тут до него донесся чуть слышный шепот:

— Вы помните Пако, сеньор?

Убийца! Открытие обрушилось на него, как разряд тока, и Гомес, отпустив руки, взмахнул ножом. Но прежде, чем он успел нанести удар, в живот вонзилось стальное лезвие. Эстебан на мгновение застыл, и убийца еще раз пырнул его ножом. Андалусиец понял, что никогда больше не увидит Андалусию. Он выронил нож, и под сводами прокатилось гулкое эхо. Оцепенев в неподвижности, Гомес даже не чувствовал боли. Голова лихорадочно пылала, отказываясь признать очевидный факт. В церкви!.. Он умрет в церкви! Забыв, что сам чуть не совершил здесь убийство, Эстебан оторопел от такой чудовищной несправедливости. Эхо шагов убийцы замирало где-то у хоров. Вероятно, он намеревался ускользнуть через дверь, ведущую на зеленый и рыбный рынок. Но Гомес уже не думал о том, кто нанес ему смертельную рану. Волны боли, поднимавшиеся от живота, наливали все тело тяжестью. Андалусиец инстинктивно зажал раны руками и чуть не потерял сознание, почувствовав под пальцами теплую кровь.

— Santa Madre de Dios…[41] — прошептал он.

И Гомес, сам не отдавая себе в том отчета, заплакал. Что-то в его вере вдруг сломалось, и это пугало даже больше, чем неминуемая смерть. Как такое могло произойти, когда он находился под покровительством Девы? Быть может, Эстебан заблуждался? Стиснув зубы, Гомес едва сдерживал рвущийся из глубины души крик. С трудом волоча ноги, он побрел к алтарю, который недавно покинул, отправляясь навстречу судьбе. Почти достигнув цели, андалусиец упал на колени, но снова выпрямился. Наконец он рухнул на ступени алтаря. Даже на красной ткани покрывавшего их ковра отчетливо выделялись крупные пятна крови. Подняв глаза, Эстебан посмотрел на нежно улыбающуюся ему Деву.

— Мама…

Ему еще раз удалось встать и добраться до алтаря. Вцепившись в его край, Гомес левой рукой схватил тяжелый подсвечник и постарался поднять его как можно выше, чтобы получше разглядеть чудесную, полную обещаний улыбку. Эстебан хотел перекреститься, но для этого ему пришлось отпустить опору. В этот миг его и настигла смерть. Гомес скатился со ступенек алтаря, и подсвечник с невообразимым грохотом запрыгал по плиткам пола. Поджидавшие андалусийца полицейские бросились в церковь.

Стоя среди чемоданов у окошка кассы, где продавали билеты на поезда дальнего следования, Нина и впрямь походила на путешественницу, поджидающую спутника. В нескольких шагах от нее оживленно беседовали двое полицейских, переодетых носильщиками, а комиссар Мартин из-за приоткрытой двери служебного помещения наблюдал за действующими лицами, ожидая, когда придет его черед появиться на сцене. Люхи в форме железнодорожника и с красным флажком в руке, казалось, внимательно изучает бумаги механика, стоявшего тут же, рядом, но на самом деле он ждал появления Гомеса и должен был, сразу повернувшись к андалусийцу спиной, взмахнуть флажком. А потом, едва Гомес подойдет к Нине, носильщики предложат свои услуги, молодая женщина согласится, и оба полицейских скрутят парня прежде, чем тот успеет сообразить, в чем дело. У андалусийца не было ни единого шанса избежать уготованной ему судьбы, но все следовало проделать как можно незаметнее для посторонних.

Без двадцати два в зал ожидания вошел один из инспекторов, которым надлежало следить за Гомесом, и разочарованный дон Альфонсо сердито выругался. Сначала комиссар подумал, что его подчиненный просто упустил добычу, но, по тому, как тот держался, не принимая никаких мер предосторожности и явно кого-то ища, быстро понял, что их постигла неудача и ловушка уже не сработает. Еще больше приоткрыв дверь, Мартин подозвал инспектора. Тот немного поколебался, соображая, откуда его окликнули, и поспешил к шефу.

— Сеньор комиссар, ждать дальше бесполезно. Гомес не придет — он умер!

Дон Альфонсо напряженно замер. Итак, полицию в очередной раз обвели вокруг пальца!

— Умер? И каким же образом?

— Его убили… две ножевых раны в живот…

— Дома?

Инспектор, казалось, страшно смутился.

— Увы, нет, сеньор комиссар… В церкви Санта-Мария дель Map.

— В церкви?.. Да вы представляете, какой разразится скандал? Убийство в церкви! Сколько понадобится одних очистительных церемоний! Уж не знаю, возможно, епископу придется даже заново святить храм, а до тех пор запретить богослужения! Право же, лучшей рекламы для нашего отдела просто не придумаешь. Я вас поздравляю!

— Сеньор комиссар, мы с Педро ничего не могли сделать…

— Об этом судить только мне одному. Я вас слушаю, инспектор!

Несчастный полицейский поведал обо всем происшедшем и почему его коллега не поехал на вокзал, а побежал к настоятелю храма. Сам же он, сообщив в управление, поскольку самое главное — поскорее убрать труп из церкви, поспешил с докладом.

— И никаких следов убийцы?

— Нет, сеньор комиссар.

— Что, ни единой улики?

— Мы нашли только нож, но, поскольку на лезвии никаких следов, должно быть, он принадлежал жертве.

— Гениальная мысль! Но по крайней мере это доказывает, что нашего андалусийца не застали врасплох или он хотя бы решил защищаться.

— На всякий случай я отправил нож в лабораторию.

— Вероятно, это не принесет результатов. И больше вам нечего сообщить?

— Мы обнаружили еще вот эту квитанцию.

Инспектор протянул дону Альфонсу бумагу, и тот внимательно ее изучил.

— Выдана на вокзале дель Норте? Странно… Зачем бы Гомесу оставлять там вещи, если он собирался ехать отсюда?

— А может, квитанция принадлежит убийце, сеньор комиссар? Если они подрались, тот вполне мог ее выронить…

— Проверьте. Отправляйтесь на вокзал дель Норте и отвезите ко мне в кабинет то, что вам отдадут в обмен на эту бумажку.

Собравшиеся в кабинете комиссара Мартина выглядели довольно кисло. Они так уверовали в близкую победу, что воспринимали провал с особой горечью. Люхи не думал о скандале, который вызовет это убийство в церкви. Вне себя от ярости, он думал лишь о том, что смерть Гомеса лишила их важного свидетеля обвинения против Виллара. Неужто им так никогда и не одолеть дона Игнасио?

Дежурный принес сообщение от полицейских, следивших за виллой «Тибидабо». Они докладывали, что дон Игнасио вернулся домой полчаса назад, прошел к себе в кабинет и теперь, с сигарой в зубах, читает газеты. Дон Альфонсо стукнул кулаком по столу.

— Полчаса? Значит, у него было время убить Гомеса и вернуться домой. Все отлично совпадает. Тем хуже! Я готов взять на себя всю ответственность за возможные последствия. Будь что будет, но Виллара мы заберем! И черт меня возьми, если я не заставлю его говорить!

Нина, которую смерть андалусийца повергла в легкое оцепенение, казалось, вновь обрела вкус к жизни.

— Значит, он и есть убийца, которого все так долго разыскивают, сеньор комиссар? Я всегда это подозревала, а Гомес не желал верить!

— Вы возьмете меня с собой, шеф? — с легкой тревогой спросил Люхи.

Мартин улыбнулся.

— Я не забываю о своих обещаниях, Мигель! Ты сам его арестуешь!

Даже если бы Люхи сообщили, что его назначают комиссаром, он бы так не обрадовался.

Пока дон Альфонсо раздавал приказы, Мигель вдруг вспомнил о данном жене обещании. Он позвонил Конче и предупредил, что до утра наверняка не вернется, поскольку сейчас едет в «Тибидабо», где наконец-то арестует своего давнего врага. Конча встревожилась и не желала успокоиться, пока не получила заверения, что дон Альфонсо отправится вместе с ее мужем, а этот последний ни на шаг не отступит от приказа. Прежде чем повесить трубку, она сказала, что подождет Мигеля, — надежда на скорое завершение всех их горестей в любом случае помешает уснуть. Люхи поклялся, что неприятностям и вправду конец, и посоветовал складывать чемоданы для нового свадебного путешествия.

Собрав всех нужных людей, комиссар повернулся к Нине.

— Я думаю, для вас вся эта история окончена, сеньорита. Гомес — в морге, Виллар, правда, еще дома, но мы за ним едем. В подобных обстоятельствах, я думаю, вам больше нечего опасаться кого бы то ни было, так что можете спокойно отдыхать. Где я завтра смогу вас найти в случае необходимости?

— В «Колоне».

— Превосходно. Хотите, я дам вам провожатого?

— Благодарю вас, сеньор комиссар, не нужно. Я наверняка сумею найти такси.

— А мы сейчас вам его вызовем. Спокойной ночи, сеньорита, и спасибо.

Глава XII

Переодевшись, она тихонько выскользнула из дому и в первый попавшийся почтовый ящик бросила письмо дону Хасинто, ризничему церкви Нуэстра Сеньора де лос Рейес. Она улыбнулась, представив, какое выражение лица будет у славного старика, когда он вытащит из конверта сто песет и записку с просьбой купить на эту сумму свечей, дабы горели они в честь Непорочной. Вместо подробных объяснений она написала просто: «За оказанную милость». Нельзя же было уточнять, что таковой она считает смерть Эстебана Гомеса, одного из убийц Пако… Женщина двигалась легким танцующим шагом — ей и в самом деле хотелось плясать. Если повезет и все пойдет по ее плану, еще до рассвета последние из тех, кто виновен в смерти Пако и ее собственном загубленном будущем, покинут этот мир.

Вернувшись к себе в комнату после недолгой ночной прогулки, она сняла трубку телефона и набрала номер, а потом, опустившись в кресло, стала мечтать о Пако, ибо теперь у нее ничего не осталось, кроме воспоминаний и грез.

Не желая раньше времени оповещать Виллера о своем появлении, они оставили машины довольно далеко от виллы Тибидабо. Мартин и Люхи, а за ними еще два инспектора, стараясь не шуметь, продвигались к дому. Однако едва они успели подойти к воротам, как из темноты выскочили полицейские, наблюдавшие за всеми передвижениями вокруг виллы. Дон Альфонсо шепотом отдал приказ перелезть через стену и войти в парк. Возможно, это не очень законно, но комиссар устал быть единственным, кто во всей этой истории играет по правилам. А кроме того, он рассчитывал нагрянуть к бандиту неожиданно. Однако самому Мартину оказалось не по силам перебраться через стену, и двум инспекторам пришлось подсаживать его снизу, в то время как третий, сидя верхом на стене, подтягивал шефа наверх. Несколько минут дон Альфонсо переводил дух, но едва его старое сердце перестало отчаянно трепыхаться, все снова двинулись в путь.

Спрятавшись за деревьями в парке, полицейские отлично видели Виллара. Тот сидел в кресле, спокойно покуривая сигару, а рядом, под рукой на столе поблескивала рюмка коньяка. Мартин подумал, что скоро все это спокойствие разлетится вдребезги, и невольно порадовался про себя. Комиссар чувствовал, что Люхи рядом с ним дрожит от нетерпения. Двух инспекторов он послал наблюдать за черным ходом и приказал хватать всякого, кто попытается бежать, минуя парадную дверь. Двое других остались на наблюдательных местах перед фасадом. Дон Альфонсо строго запретил всем покидать позиции иначе, как по его свистку. Каждому надлежало оставаться на месте, даже если начнется пальба — Виллар может прибегнуть к такой хитрости, чтобы освободить путь к бегству. После этого полицейские растворились в ночной темноте, оставив Мартина и Люхи вдвоем. Комиссар положил руку на плечо друга.

— Твой ход, Мигель! Если будешь действовать с умом — мы уедем отсюда вместе с убийцей Пако, Риберы, Миралеса, Пуига и Гомеса… а быть может, и твоего отца… Для тебя наконец наступил долгожданный час. Как только ты схватишь его за шиворот, я свистну и мы все войдем. Я дам тебе время влепить несколько пощечин, которых этот подлец давно заслуживает, но, гляди, не больше! А, Мигель? Веди себя разумно! Впрочем, на всякий случай стоит принять дополнительные меры предосторожности… Дай-ка мне свой револьвер!

— Пожалуйста, шеф, мне и кулаков хватит!

Люхи протянул Мартину оружие, и тот сунул его в карман пиджака.

— Так ты хорошо меня понял? Ты незаметно входишь и, воспользовавшись замешательством, которое не может не вызвать твое внезапное появление, говоришь, будто Гомес у нас в руках и обвиняет его в известных тебе преступлениях. И ни в коем случае не пускай его к телефону!

— Положитесь на меня!

— Ну, так иди, Мигель, и желаю тебе удачи!

Мартин проводил глазами фигуру своего помощника, а когда тот скрылся в темноте, снова поглядел на Виллара. Тот по-прежнему сидел в кресле. Все это дьявольски незаконно, и комиссар знал, что очень крупно рискует, но что поделаешь! Некоторые счеты никогда не сведешь, строго придерживаясь буквы закона. Люхи, должно быть, почти добрался до виллы, как вдруг зазвонил телефон. Дон Альфонсо видел, как Виллар поднял трубку, немного послушал, потом быстро опустил трубку на рычаг, бросился к секретеру и, достав из ящика пистолет, снял предохранитель, а затем повернулся к двери. Комиссар понял, что дона Игнасио предупредили и он, Мартин, сам о том не догадываясь, быть может, послал подчиненного на смерть. Уже не заботясь о том, услышат его или нет, дон Альфонсо бросился к дому, но, едва он успел подняться на крыльцо, прогремели два выстрела. Комиссар тоже выхватил револьвер. Оказавшись в доме, он пинком распахнул дверь кабинета.

— Брось оружие, Виллар!

— Но…

— Брось оружие, или я выстрелю!

Дон Игнасио послушно выпустил из рук револьвер.

— Это был случай законной самозащиты, — слегка задыхаясь от страха, пробормотал он.

Между ними лежало тело Мигеля. Мартин опустился на колени.

— Мигель… Мигель, старина… — прошептал он.

Люхи открыл глаза.

— Мне конец, дон Альфонсо… Он не промазал…

Комиссара охватила такая печаль, но язык не поворачивался бесцельно лгать. По лицу его беззвучно струились слезы.

— Прости меня, Мигель, я не мог знать заранее… — снова шепнул он.

Люхи слабо улыбнулся.

— Ни… чего… это… не… важно. Моя смерть… его по… губит… Он… он… не выйдет… сухим… из воды… скажите, ко… миссар?

— Клянусь тебе!

— Тогда… все… хорошо…

Мигель опять закрыл глаза.

— Конча… ро… pobre… cita…[42]

Все было кончено. Мигель Люхи пал при исполнении служебных обязанностей. Мартин медленно встал.

— Игнасио Виллар, я арестую вас по обвинению в убийстве инспектора Люхи, — без всякого выражения сказал он.

— Вы не имеете права! Это была законная самозащита! Он пришел меня убить!

— Каким образом? Инспектор был безоружен!

— Откуда же я мог знать? Он сам ворвался в мой дом ночью, и любой адвокат докажет, что я не виноват!

Дон Альфонсо понимал, что это правда. Знал он, что теперь, когда Гомес мертв, несмотря даже на показания Нины, Виллар вполне может выкрутиться. Его показания — против показаний молодой женщины. Шансы равны. И Мигель останется неотомщенным, как и его отец, как и Пако… Нет, такое нельзя допустить…

— Виллар, ты помнишь Энрико Люхи, беднягу полицейского, которого ты когда-то зарезал по приказу Грегорио? Помнишь Пако Вольса? Это ты приказал Гомесу его убить. А помнишь, жил на свете инспектор Мигель Люхи, и он не хотел, чтобы эти преступления остались безнаказанными? Инспектор, которого ты только что застрелил…

Дону Игнасио снова стало страшно.

— Вы с ума сошли, комиссар, — с трудом выдавил он из себя. — Что это еще за россказни? Насчет вашего Люхи — не спорю, но…

— Подними револьвер!

— А?

— Я сказал: подними с полу свой револьвер!

Окончательно выбитый из колеи Виллар выполнил приказ, и как только револьвер снова оказался у него в руках, комиссар снова приказал:

— Стреляй!

— Что?

— Стреляй!

— Но, Господи Боже, куда вы хотите, чтобы я выстрелил?

— Вот сюда… в стену… примерно на таком уровне… и постарайся хорошенько прицелиться!

— Но зачем вам это понадобилось?

— Потом объясню!

— А если я откажусь?

— Тогда я сам выстрелю в тебя и, уж можешь поверить, не промахнусь!

Дон Игнасио понял, что полицейский выполнит угрозу, и, тщательно прицелившись, выстрелил.

— Браво, Виллар! Как раз рядом с моей головой!

— Но зачем…

— Чтобы обеспечить мне алиби!

И комиссар, в свою очередь, выстрелил. Получив пулю в лоб, дон Игнасио широко открыл глаза от удивления и без звука рухнул ничком. Мартин снова опустился на колени у тела Мигеля.

— Готово дело, малыш… Теперь можешь спать спокойно.

Комиссар Мартин только что хладнокровно убил человека, но ему так и не удалось вызвать в себе ни малейших угрызений совести. Не думал он также, что потом, когда придется давать отчет о земном бытии, Всевышний поставит ему это убийство в вину.

Рассвет потихоньку прояснял небо над морем. Полагая, что комиссар Мартин составляет рапорт, никто из инспекторов не решался войти к нему в кабинет. Однако, по правде говоря, дон Альфонсо не написал еще ни строчки. Не позвонил он и Мерседес, чтобы сообщить о смерти их друга. Потрясенный и опечаленный, он вновь переживал в памяти все радости и огорчения, пережитые вместе с Мигелем Люхи. Но больше всего его тревожила необходимость поехать на калле Росельон и объявить Конче, что она стала вдовой. Как она примет такой удар? На какое-то мгновение комиссару захотелось малодушно перепоручить эту страшную миссию жене, но ему тут же стало стыдно за подобную мысль. Нет, он должен до самого конца остаться с Мигелем и Кончей.

Невзирая на советы коллег, дежурный осмелился войти в кабинет комиссара. Тот встретил его не слишком любезно.

— Что вам надо?

— Сеньор комиссар, вот чемоданчик, который получили в камере хранения в обмен на квитанцию на вокзале де Норте, и текст разговоров, которые записывали по вашему приказу.

— Ладно. Положите все это на стол и убирайтесь!

Дежурный не заставил его повторять приказ дважды, а тем, кто ждал в приемной, объяснил, что в настоящий момент дона Альфонсо лучше не беспокоить. Однако не успел парень покончить с объяснениями, как дверь распахнулась и на пороге появился комиссар Мартин. Всем вдруг показалось, что перед ними глубокий старик.

— Валербе, — каким-то тусклым голосом окликнул он одного из инспекторов. — Позвоните моей жене и скажите, что я скоро вернусь, но не рассказывайте больше ни о чем. Я сам сообщу ей о смерти нашего коллеги… А теперь я еду к сеньоре Люхи…

По выражению лица дона Альфонсо Конча поняла, что произошло нечто весьма серьезное.

— Мигель? — выдохнула она, едва осмеливаясь произнести имя мужа.

— Сейчас я вам все объясню, донья Конча, — вкрадчиво проговорил комиссар Мартин.

Оба молча вошли в гостиную, и, казалось, сама смерть ступает рядом. Как только они уселись, дон Альфонсо заметил, какое усталое и измученное у доньи Кончи лицо.

— Скажите мне, дон Альфонсо… — простонала она. — Мигель… он… умер?

Мартин лишь кивнул в ответ. Что тут можно сказать?

— Это Виллар его…

— Да.

— Вы… вы его арестовали?

— Нет, застрелил.

Она с облегчением вздохнула.

— Значит, все?

— Да, донья Конча.

— Бедный мой Мигель…

Комиссар встал и положил руку ей на плечо.

— Я счастлив, что он мертв.

Конча вздрогнула.

— Что такое вы говорите?

— Я сказал, что рад его смерти.

Она удивленно воззрилась на комиссара.

— Но это… невероятно… Вы, дон Альфонсо?.. А ведь Мигель был вашим другом! Вашим лучшим другом!

— Да, моим единственным и последним другом.

— Так почему же вы радуетесь его смерти?

— Благодаря этому Мигель не узнал, что его убила собственная жена.

— Что?

— Успокойтесь, донья Конча. Я приказал подключить к линии Виллара подслушивающее устройство и сегодня получил текст предупреждения, полученного доном Игнасио в тот момент, когда к нему уже шел Мигель. Надо ли пересказывать вам эти слова, донья Конча? Я знаю их наизусть: «Осторожно, дон Игнасио, инспектор Люхи — на подступах к вашему дому, и он собирается вас убить!» И звонили отсюда, донья Конча. Кто же еще мог предупредить Виллара, тем более что мои инспекторы узнали женский голос?

Она тяжело опустилась на стул.

— То, что вы сказали, просто гнусно… Почему, о, почему я бы стала пытаться убить Мигеля, который так меня любил?

— Да потому что вы его не любили… А любили вы Пако Вольса и считали Мигеля таким же виновником его смерти, как и остальные… те, с кем вы тоже разделались, донья Конча.

Комиссар поставил на стол чемоданчик, открыл крышку и достал платье.

— Оно вам знакомо, не так ли? Во всяком случае, я сам помню, что видел его на вас… Так что давайте покончим с этим делом. Где нож и костюм?

— Я вас не понимаю, — без особого убеждения в голосе пробормотала она.

— Входя в дом, я обещал вам все объяснить… Итак, вы были любовницей Пако Вольса. Что это вам давало? Не знаю, возможно, обещание второй молодости. Вы рассердились на Мигеля, когда, вопреки всем моим возражениям, он послал Пако к Виллару. Получив страшную посылку и убедившись, что Вольса убили, вы одинаково возненавидели Виллара, Мигеля и непосредственных убийц. Но все же сделали вид, будто поддерживаете намерения мужа. На самом же деле вы всеми средствами пытались его скомпрометировать и внушить мне, будто эту серию преступлений совершил Мигель. Вы наносили рану в живот только потому, что знали, каким образом погиб отец Люхи, и совершенно справедливо полагали, что подобное совпадение не сможет меня не насторожить. Как только Мигель бросался преследовать противников, вы тоже выходили из дому, ехали на вокзал де Норте и там, в туалете, переодевались. Входила молодая женщина, а выходил паренек. Чемоданчик с одеждой вы оставляли в камере хранения, а потом снова переодевались. Не знаю, есть ли в камере сторожиха, но если так, должно быть, вы рассказали ей, что вынуждены менять платье, отправляясь на свидание с возлюбленным. Мы, испанцы, так помешаны на любви, что готовы поверить самым нелепым россказням, стоит придать им романтическую окраску… Однако в стычке с Гомесом вы потеряли квитанцию.

Пока ваш муж поджидал Риберу у него дома, вы успели прикончить парня, и, не знай я так хорошо Мигеля, непременно поверил бы в его виновность. Вы попросили у моей жены снотворное, пожаловавшись, что Мигель плохо спит по ночам, и, усыпив мужа, спокойно пошли убивать Миралеса. Что касается Пуига, то вам просто повезло. Но, впрочем, можно было не торопиться. Упусти вы его той ночью — вернулись бы на следующую. А если бы Мигель заметил ваше отсутствие, всегда можно было сослаться на терзавшую вас тревогу — вы, мол, бросились его искать. А о Гомесе вам рассказал сам Мигель после моего звонка. Он об этом упоминал.

В тот вечер, когда Люхи помчался в кабаре, вы позвонили мне вовсе не для того, чтобы его спасти. Нет, вы надеялись, что я возьму Мигеля с поличным, над трупом Виллара. Предупредив же дона Игнасио сегодня ночью, вы рассчитывали, что он убьет Люхи, а мое присутствие на месте преступления гарантировало, что и он не уйдет от наказания. Чудовищно ловко разыграно, донья Конча, и не будь потерянной квитанции да подслушанного разговора, вам бы удалось выйти сухой из воды. А теперь принесите мне нож и костюм.

Она тяжело поднялась и, ни слова не говоря, подошла к платяному шкафу. Дон Альфонсо шел следом. Все так же молча сеньора Люхи передала ему нож, который комиссар тут же аккуратно обернул платком, и костюм Пако, служивший ей в ночных приключениях. Мартин сложил это все в чемоданчик.

А потом они долго смотрели друг на друга. Без ненависти, лишь с огромной грустью. Конча тусклым, безжизненным голосом попыталась объяснить свое поведение:

— Невесело было жить с Мигелем… Молодость давно ушла из его сердца, и он убивал то, что осталось от моей. Я уже почти смирилась с этой тоскливой жизнью, как вдруг появился Пако. Он все время смеялся. Он ухаживал за мной, на что до того никто никогда не осмеливался. Он говорил мне слова, которых я раньше не слышала. Я полюбила Пако. И он меня полюбил. Мы поклялись друг другу вместе уехать в Южную Америку и начать жизнь заново, а потом они его убили… Для меня все было кончено. Я не могла надеяться, что встречу другого Пако, да и не хотела этого. Мстя убийцам, я доказывала ему свою любовь. Не я, а сам Пако моей рукой наносил удары этим людям. Да, я ненавидела Мигеля, потому что без него Пако ни за что не ввязался бы в такую авантюру, без него Пако остался бы жив и мы оба смогли бы обрести счастье…

Конча умолкла. Она даже не пыталась просить прощения и явно не чувствовала за собой никакой вины. На висках дона Альфонсо поблескивали капельки пота — он отлично понимал, что может сейчас совершить второе преступление. Комиссар вытащил из кармана револьвер и положил на стол.

— Вот револьвер Мигеля, донья Конча, — мягко, почти по-дружески проговорил он. — Люхи не вынес бы мысли, что его жене придется предстать перед судом… Около полудня я вернусь арестовать вас… Adios![43]

Конча, по-прежнему в прострации, не ответила. А дон Альфонсо, уже собираясь уходить, вдруг обернулся:

— Кстати, вы должны знать… что убили Мигеля совершенно зря…

Она удивленно вскинула голову.

— Да, ваш Пако был мелким проходимцем… Все, что он обещал вам, он обещал и другой женщине, еще одной своей любовнице… А от вас же он хотел денег и только денег.

— Это неправда! — вскрикнула Конча.

— Даю вам честное слово, сеньора.

И дон Альфонсо закрыл за собой дверь.

Комиссар Мартин в рассеянности не ответил на приветствие консьержки, поджидавшей его на пороге дома, и уже успел отойти на несколько шагов, когда вдруг прогремел выстрел. Дон Альфонсо на мгновение замер. Обернувшись, он увидел искаженное страхом лицо консьержки:

— Что это такое?

— Выстрел.

— Madre de Dios! И где же это?

— Идите за мной!

Они, как могли быстро, стали карабкаться по лестнице, не обращая внимания на расспросы встревоженных жильцов, уже успевших высыпать на лестничную площадку. Остановившись у квартиры Люхи, Мартин тщетно попытался открыть дверь.

— У вас есть дубликат?

Консьержка дрожащей рукой протянула комиссару ключи. Дон Альфонсо вошел, не замечая, что следом идут любопытные. Конча упала там, где он оставил ее несколько минут назад. В руке она сжимала револьвер Мигеля. Дуло его так и осталось прижатым к сердцу. При виде трупа женщины разразились воплями и стенаниями. Они призывали Всевышнего, Богоматерь и всех святых, недоумевая, что могло толкнуть такую порядочную женщину, как сеньора Люхи, на подобный поступок. Консьержка повернулась к дону Альфонсо:

— Вы ведь из этой квартиры вышли, сеньор?

— Да… я приходил сообщить, что ее супруг пал при исполнении служебных обязанностей.

Рыдания и стоны возобновились с удвоенной силой. И снова причины трагедии объяснила консьержка. Призвав всех к молчанию, она торжественно изрекла:

— Если хотите знать мое мнение, la pobrecita наложила на себя руки, потому что не мыслила жизни без своего мужа… И за это Господь ее простит!

Комиссар вздохнул: этого он и ожидал. Соседи, высказавшись в том же духе, тихонько вышли из квартиры. Дон Альфонсо и консьержка снова остались вдвоем.

— Лучше ничего пока не трогать, верно?

— Да, действительно, лучше не трогать… Я сделаю все, что нужно.

Они заперли дверь и бок о бок пошли вниз.

— Вы думаете, их похоронят вместе?

— Не знаю.

— А надо бы! Уж как эти двое друг друга любили — ни разу не видала ничего подобного!

Примечания

1

Рыжий бык (англ.).

2

Юбочка шотландских воинов. — Примеч. авт.

3

Жители Уэльса. — Примеч. перев.

4

Так в оригинале. Вне всякого сомнения, Эксбрайя имеет в виду Роб Роя, знаменитого разбойника и одного из горских вождей и героя одноименного романа Вальтера Скотта. — Примеч. перев.

5

Особый подбор цветов клетчатой ткани. — Примеч. авт.

6

Ежегодное соревнование по регби между командами Англии, Шотландии, Ирландии, Уэльса и Франции. — Примеч. авт.

7

Высшее общество (англ.).

8

Спортивные игры. — Примеч. авт.

9

Брус, длинная балка. — Примеч. авт.

10

Скоун — ячменная лепешка. Страной ячменных лепешек именовали Шотландию. «Скоунский камень» — камень, на котором короновали королей Шотландии. — Примеч. перев.

11

Мания величия.

12

Старинный палаш, древнее орудие шотландских горцев. — Примеч. перев.

13

Кинжал. — Примеч. перев.

14

Кусок пурпурной ткани, которым матадор дразнит быка. — Примеч. перев.

15

Картофельное пюре с тушеной капустой. — Примеч. авт.

16

«Лучший парень» — баллада Роберта Бернса. — Примеч. перев.

17

Специальный подбор цветов в шотландской клетчатой ткани. — Примеч. перев.

18

Имеется в виду один из персонажей романа Р.Л.Стивенсона.

19

Набережная (исп.)

20

Улица (исп.)

21

Китайский квартал (исп.)

22

«Ангелы и Демоны» (исп.)

23

Бригада уголовных расследований (исп.)

24

Центральный полицейский участок, полицейское управление (исп.)

25

«Любовь души моей» (исп.)

26

Каид — главарь банды.

27

Матерь Божья (исп.)

28

Sereno (исп.) — сторож.

29

Дубинка, которой приводят в исполнение смертный приговор.

30

Официальный прием ученика в число матадоров.

31

Страстный поклонник корриды.

32

Вы помните Пако? (исп.)

33

Друг (исп.)

34

Это удар… (исп.)

35

Именем закона! Откройте! (исп.)

36

Гомес, мы знаем, что вы здесь! (исп.)

37

Подождите минутку! (исп.)

38

Ну, Гомес? Откроете вы дверь или мы ее вышибем? (исп.)

39

Дорогая моя (исп.)

40

Avenida — проспект (исп.)

41

Святая Матерь Божья (исп.)

42

Бедняжка (исп.)

43

Прощайте (исп.)

Content

Шарль Эксбрайя

НЕ СЕРДИСЬ, ИМОЖЕН

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

ОВЕРНСКИЕ ВЛЮБЛЕННЫЕ

I

II

III

IV

V

ВЫ ПОМНИТЕ ПАКО?

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

ГЛАВА X

Глава XI

Глава XII

Примечания