Шарль Эксбрайя

ОПЯТЬ ВЫ, ИМОЖЕН?

Денизе Шмит-Крейс — в знак дружеского почтения.

Ш.Э.

Главные действующие лица

Иможен Мак-Картри.

Арчибальд Мак-Клостоу — сержант, начальник полиции Каллендера.

Сэмюель Тайлер — констебль.

Эндрю Копланд — суперинтендант полиции графства Перт.

Кейт Мак-Дугал — директор колледжа Пембертон.

Мойра — его жена.

Оуэн Риз — преподаватель английского языка.

Морин Мак-Фаддн — преподаватель французского языка.

Элспет Уайтлоу — преподаватель физики и химии.

Гордон Бакстер — преподаватель физкультуры.

Флора Притчел — преподаватель изобразительных искусств.

Дермот Стюарт — преподаватель истории и географии.

Патрик О'Флин — преподаватель математики.

Норман Фуллертон — преподаватель истории британской культуры.

Элисон Кайл — ученица колледжа Пембертон.

Джерри Лим — ученик колледжа Пембертон.

Хэмиш-Грегор-Александр Кайл — отец Элисон.

И все уже знакомые читателю обитатели Каллендера.

Пролог

С тех пор как он научился мыслить, Норман Фуллертон всегда жалел, что не родился в Шотландии. Сын профессора, Норман решил пойти по стопам родителя, но, получив диплом, тут же отправился преподавать в Горную страну. И, как человек упорный, достиг цели. Благодаря своим статьям и исследованиям Фуллертон мог бы с легкостью получить место в любом британском университете, но, словно поэт, влюбленный в мечту, предпочел выбрать наиболее удаленный от всех центров цивилизации уголок, зато такой, где в полной мере чувствовалась связь с древней землей Верхней Шотландии. Именно таким образом в 1962 году Фуллертон стал читать курс истории британской культуры ученикам колледжа Пембертон в графстве Перт.

Большой любитель пешей ходьбы, в свободный от занятий часы Норман совершал долгие прогулки по пустошам, где, казалось, каждый камешек, каждый клочок земли дышит легендой. Среди небольших городков и деревень, попадавшихся на его пути, Фуллертон особенно полюбил Каллендер и очень подружился с Тедом Булитом, хозяином «Гордого Горца». Последний с воодушевлением стал рассказывать новому приятелю о своей любимой героине, славе городка Иможен Мак-Картри. В это время неистовая рыжая шотландка доживала последние дни и часы в Лондоне. Годы вынуждали ее покинуть пост начальницы машбюро в Адмиралтействе и уйти в отставку. Все (по крайней мере друзья Иможен) надеялись, что она вернется на родину и внесет в тамошнюю слишком монотонную жизнь некоторое оживление. Короче, Тед так много и увлеченно рассказывал о подвигах дочери капитана, что Фуллертон искренне уверовал: пока он не познакомится с мисс Мак-Картри, истинной Шотландии ни за что не узнает.

В тот вечер Норман допоздна засиделся, правя статью о творчестве Джона Нокса. Он любил эти часы полного безмолвия, когда все обитатели колледжа от директора до горничной наслаждаются заслуженным отдыхом от дневных забот. В такое время Норману казалось, будто он еще глубже проникается духом шотландской поэзии. Собираясь спать, Фуллертон хотел выпить воды, но графин оказался пустым. Чем страдать от жажды, он решил прогуляться в другой конец коридора и наполнить графин в ванной. Дабы не нарушить мирный сон коллег, Фуллертон старался ступать по ковру как можно тише и вдруг с удивлением заметил, что из-под одной двери выбивается полоска света. А он-то воображал, будто один бодрствует в столь поздний час! Норман собирался постучать к товарищу по бессоннице и пожелать ему спокойной ночи, как вдруг до него донеслись отзвуки ссоры. Противники явно пытались приглушать голоса, но все же чувствовалось, что они терпеть не могут друг друга. В колледже Пембертон далеко не каждый день услышишь, чтобы люди разговаривали между собой в таком тоне, поэтому Фуллертон, несмотря на природную сдержанность и такт, от изумления стал прислушиваться, сдерживая дыхание. Услышанное его потрясло. По-видимому, собеседники питали друг к другу безграничную ненависть, и их взаимные угрозы отнюдь не выглядели безобидной шуткой. Норман чувствовал, что оба говорят совершенно искренне, всерьез. С этой минуты он не сомневался, что очень скоро кто-то из обитателей Пембертона погибнет насильственной смертью. Фуллертону захотелось скорее отойти подальше и вернуться к себе в комнату, но страх настолько парализовал его движения, что бедняга едва передвигал ноги, и, прежде чем он успел скрыться, где-то за спиной скрипнула дверь. Норман приказал себе не оборачиваться, но всем телом ощущал чей-то взгляд. Его, конечно, узнали. А может, если он спокойно пойдет дальше, ссорившиеся подумают, что он ничего не слышал?..

Фуллертон лег в постель, но, невзирая на темноту и поздний час, сон не шел. Да и можно ли уснуть, зная, что готовится убийство? И каким образом помешать намерениям преступника? Предупредить директора? Но он лишь возмутится, ибо раз и навсегда решил, что в его колледже работают исключительно леди и джентльмены, а потому даже слушать не станет. Полиция просто рассмеется, посоветует не так плотно ужинать и таким образом избавиться от ночных кошмаров. Чувствуя, что совершенно бессилен, Фуллертон в отчаянии вертелся с боку на бок, как вдруг вспомнил об этой Иможен Мак-Картри, которую с таким пылом воспевал Тед Булит. Если эта женщина способна совершить хотя бы половину того, что о ней рассказывают, то уж наверняка сообразит, как помешать преступлению.

Глава I

Суперинтендант Эндрю Копланд не без основания полагал, что жизнь прекрасна. Во-первых, ему еще не стукнуло пятидесяти и он чувствовал себя мужчиной в расцвете лет, тем более что на здоровье не жаловался, а Мэгги, прожив с мужем двадцать лет, продолжала считать его незаурядной личностью. Во-вторых, сын Копландов Дэвид очень неплохо учился в колледже Пембертон, и это позволяло надеяться, что в один прекрасный день он получит-таки вожделенный диплом врача. В-третьих, Копланд не сомневался, что либо в следующем, либо уже в этом году его назначат старшим суперинтендантом. Ну и в довершение прочих радостей как не добавить, что Эндрю посчастливилось жить «в славном городе» Перте? Из окна кабинета он мог любоваться, как Тэй протекает под Пертским мостом и мостом Королевы. А по другую сторону реки раскинулись загородные виллы — в одной из них Мэгги наверняка уже готовит супругу обед. Так что не обремененный всякими комплексами суперинтендант вполне мог считать себя одним из счастливейших людей во всей Шотландии и охотно благодарил за это Всевышнего.

Во вверенном ему графстве Перт царило полное спокойствие, и Копланд, которого обычно не одолевали никакие важные и безотлагательные заботы, мог мечтать о будущем в таких радужных тонах, что на его, уже чуть расплывшемся от домашней стряпни лице блуждала улыбка. Постучав в дверь кабинет, дежурный Томас Джонсон нарушил блаженную дремоту шефа.

— Ну? — слегка встряхнувшись, крикнул тот.

Джонсон сообщил, что какой-то сержант пришел на аудиенцию, назначенную ему самим же суперинтендантом. Копланд взглянул на календарь и убедился, что действительно именно в этот день и час согласился принять некоего Арчибальда Мак-Клостоу, ответственного за общественный порядок в Каллендере.

— Ладно, пусть войдет…

Несколько секунд спустя Копланд узрел в дверном проеме колосса, облаченного в форму полиции Ее Величества. Грудь сержанта, словно огромное пятно крови, покрывала удивительная огненно-красная борода. Новоприбывший щелкнул каблуками и представился начальству:

— Сержант Арчибальд Мак-Клостоу из Каллендера, сэр.

— Рад видеть вас, сержант. Садитесь…

— С вашего позволения, сэр…

Мак-Клостоу церемонно снял каску и, устроив ее на сгибе локтя, вежливо опустился на краешек предложенного ему кресла.

— Ну, сержант, в Каллендере что-нибудь случилось?

— Пока все идет отлично, сэр.

— Превосходно! Население ведет себя благопристойно?

— Как нельзя лучше, сэр!

— Сколько у вас помощников?

— Один, сэр. Констебль Сэмюель Тайлер.

— Вы им довольны?

— Истинный пример для молодежи, сэр.

— Просто замечательно, а? Так чего же вы от меня хотите?

— Я пришел просить вас немедленно перевести меня в другое место, а если это невозможно — до срока отправить в отставку.

Копланд недоверчиво поглядел на собеседника:

— Надеюсь, это не глупая шутка, сержант?

— Нет, сэр, о нет!

— Может, вас беспокоит здоровье?

— Спасибо, сэр, нисколько.

— Тогда я ничего не понимаю… Вы сами уверяете, будто Каллендер — великолепный пост для полицейского, что ваш помощник не оставляет желать лучшего… Или вам больше не нравится в Каллендере?

— Я успел полюбить здешние края, сэр, и мне очень грустно их покидать… Это разобьет мне сердце…

— Что ж, оставайтесь!

— Невозможно, сэр, я вовсе не хочу умереть в клинике для умалишенных, в смирительной рубашке!

— Что вы болтаете, сержант?!

Копланд терпеть не мог непонятных разговоров, и, если что-то выходило за рамки его разумения, начинал подозревать собеседника в неуместном желании поиздеваться.

— Если вы не хотите, чтобы я счел вас злым шутником, Мак-Клостоу, живейшим образом советую объяснить наконец, в чем дело! — сухо заметил суперинтендант.

Сержант огромным усилием воли подавил сотрясавшую его дрожь и попытался говорить достаточно спокойно:

— Сэр… Вы когда-нибудь слышали об Иможен Мак-Картри?

— Иможен Мак-Картри… Что-то знакомое… Во всяком случае, я уже где-то слыхал это имя… А! Не та ли это удивительная особа, что очистила Каллендер от целого шпионского гнезда? [1] А год или два назад с помощью уголовной полиции Глазго сумела прояснить преступление, до того остававшееся безнаказанным? [2]

— Совершенно верно, сэр… Эта рыжая баба — настоящее исчадие ада! Стоит ей появиться в нашем мирном Каллендере — и мы только и делаем, что подбираем покойника за покойником! А весь город приходит в страшное волнение! Всякий раз мой помощник Сэмюель Тайлер стареет сразу на несколько лет, а я чуть ли не схожу с ума… Я больше не в силах выносить это дьявольское создание, сэр! Одного ее вида достаточно, чтобы у меня начался припадок…

Суперинтендант Копланд с удивлением видел, что его собеседник совершенно искренен. Даже от упоминания об Иможен Мак-Картри этого колосса бросало в дрожь…

— Я не совсем понимаю вас, сержант… Насколько мне известно, особа, внушающая вам столь сильные опасения, вовсе не живет в Каллендере. Правильно?

— Да, сэр. Она живет и работает в Лондоне… кажется, в Адмиралтействе.

— Так в чем же дело?

В голосе Арчибальда Мак-Клостоу послышались истерические нотки:

— А в том, что Иможен Мак-Картри уходит в отставку, сэр! И окончательно возвращается в Каллендер! Слышите, сэр? О-кон-ча-тель-но! Ее ожидают со дня на день…

— Короче, вы просите у меня разрешения дезертировать?

— Не знаю… Я совсем запутался… Все, о чем я мечтаю, сэр, это больше никогда не видеть Иможен Мак-Картри!.. Умоляю вас, сэр! Я не желаю свихнуться или совершить убийство! Я вовсе не хочу угодить на виселицу!

— Какое еще убийство?

— Я убью ее, сэр! Я чувствую, что прикончу ее собственными руками!

Эндрю Копланд, которого обычно никто и ничто не могло вывести из себя, мгновенно взорвался:

— Молчать!

Приказ прозвучал так грозно, что трудившиеся над досье в соседней комнате инспекторы немало удивились. Копланд, слегка устыдясь, что настолько утратил хладнокровие, продолжал уже более спокойно:

— Замолчите, сержант! Я предпочитаю сделать вид, будто ничего не слышал. Сколько лет вы прослужили в полиции, Мак-Клостоу?

— Двадцать шесть, сэр.

— И, проработав у нас двадцать шесть лет, вы готовы спасаться бегством от женщины?

— Да, но от какой, сэр!..

— Если мне не изменяет память, по-моему, мисс Мак-Картри не преследовали по закону?

— Наоборот, сэр, еще и поздравили!

— И вы так боитесь честной гражданки Соединенного Королевства? Живо возвращайтесь в Каллендер, сержант Мак-Клостоу, и, если вы верующий, помолитесь Всевышнему, чтобы я забыл о вашей смехотворной выходке! Вы свободны!

Арчибальд с трудом встал. Стоя перед суперинтендантом, он колебался между терзавшим его страхом и чувством долга, привычным уважением к дисциплине.

— Сэр…

— Что еще?

— С тех пор как дошли слухи, что она возвращается навсегда, в Каллендере — настоящее светопреставление!

— Тем больше у вас оснований, сержант, внимательнее следить за порядком, а не покидать вверенный вам пост из-за всяких пустяков!

Мак-Клостоу снова надел каску, еще раз щелкнул каблуками, отдал честь и вышел из кабинета суперинтенданта, как обреченный на адские муки грешник — со Страшного суда, где Отец и Сын будут взвешивать наши дурные и добрые дела.

Выйдя на набережную, Мак-Клостоу склонился над Тэем. Не испытывай сержант столь сильного отвращения к воде, возможно, он бросился бы в реку — уж слишком не хотелось больше иметь дело с гнусной рыжей шотландкой. Однако у Арчибальда была острая аллергия на воду, а потому он отправился в бар «Опоссум и Священник» в робкой надежде с помощью «Джонни Уокера» хоть на время забыть о кипящем в ожидании мисс Мак-Картри Каллендере.

А в Каллендере меж тем действительно кипели страсти: одни вспоминали недавнее прошлое, другие рассуждали о будущем, полагая, что оно должно превзойти все возмож ные ожидания. Так или иначе, обыватели ждали чего-то из ряду вон выдающегося. Когда Розмери Элрой, после смерти матери ставшая нянькой Иможен, а потом и прислугой, сообщила своему мужу Леонарду, что мисс Мак-Картри возвращается на родину, намереваясь дожить здесь остаток дней, старик передал новость закадычному другу, сторожу рыбнадзора Фергусу Мак-Интайру, а уж от него о великом событии мигом проведали в «Гордом Горце», хозяин коего Тед Булит в честь праздника угостил всех, кто в тот момент оказался в кабачке, в то время как его жена Маргарет, запершись на кухне, грозила Господу перейти в католичество, если эта проклятая Иможен не прекратит сеять смятение и раздор в порядочных семьях Каллендера.

Услышав новость, Джефферсон Мак-Пантиш, хозяин гостиницы «Черный Лебедь» стал подумывать, не продать ли заведение, пусть даже с убытком для себя. Бакалейщица Элизабет Мак-Грю торжественно предупредила мужа, Уильяма, что, коли супруг допустит хоть малейшую фамильярность с рыжей стервой, она, Элизабет, немедленно покончит с собой прямо у него на глазах. Мак-Грю ответил жене, что лучше б ей не вводить его в искушение! Миссис Плери, миссис Шарп и миссис Фрэйзер тотчас побежали к преподобному Хекверсону, и святой человек совершил смертный грех, усомнившись в благосклонности Всевышнего к Шотландии вообще и Каллендеру в частности. Доктору Элскотту сообщили о скором приезде Иможен Мак-Картри, когда он сидел у постели миссис Элеанор Меррей, страдавшей особо упорным бронхитом. Известие настолько потрясло врача, что вместо больной он стал щупать пульс ее мужу Ясону. С тех пор Меррей начали подозревать, что врач относится к своим обязанностям недостаточно серьезно.

Встревоженный констебль Сэмюель Тайлер бегал по всему городу, наблюдая, как растет всеобщее лихорадочное возбуждение. Но если подобно своему непосредственному шефу Сэмюель и опасался буйного нрава Иможен, то все же не мог не испытывать к ней глубокой привязанности. Оба были примерно одногодками и вместе играли, в то время как Мак-Клостоу, в конце концов, — чужак и приехал в Каллендер из пограничной зоны. Кроме того, Тайлеру столько раз приходилось помогать покойному капитану Мак-Картри, отцу Иможен, добираться до дому, когда виски слишком туманило ему мозги и мешало самостоятельно отыскать дорогу… Подобные воспоминания связывают порой крепче любых других уз… Констебль прислушивался к разговорам, отмечал про себя реплики обывателей, как можно уклончивее отвечал на вопросы сограждан и в конечном счете пришел к выводу, что все идет по-прежнему. Друзья мисс Мак-Картри остались ей верны, но и противники не сложили оружия.

Пока в Каллендере кипели страсти, виновница такого волнения, Иможен Мак-Картри, готовилась покинуть маленькую квартирку на Паултонс-стрит в Челси и, в последний раз сходив в Адмиралтейство, навеки распрощаться с коллегами. Когда она закончила укладывать чемоданы и сумки, комната приняла зловещий, мрачноватый вид, свойственный необитаемым помещениям. На душе у Иможен было довольно тоскливо. Нелегко расставаться с привычками, обретенными за четверть века. Напоследок Иможен оставила главное — аккуратно положить в большую сумку, с которой никогда не расставалась, фотографии покойного отца — капитана индийской армии Генри-Джеймса-Герберта Мак-Картри, и Дугласа Скиннера, своего жениха, погибшего при исполнении служебного долга, а также гравюру с изображением любимого героя — Роберта Брюса накануне Баннокбернской битвы. Иможен тщательно переложила каждую фотографию бельем, чтобы не помять во время путешествия. Потом, выпрямившись, мисс Мак-Картри поглядела в зеркало и пришла к выводу, что практически не изменилась с того далекого дня, когда впервые провела ночь в этой квартире: все такая же плоская с обеих сторон фигура, ни единого лишнего миллиметра в талии, а огненно-рыжая шевелюра не поседела ни на волос. Ну — куда деваться? Дисциплина есть дисциплина, и ей положено подчиняться. Государство полагает, будто впредь может обойтись без услуг мисс Мак-Картри? Прекрасно! Воля его. А впрочем, разве можно удивляться нелепости законов, если их придумали англичане?

В последний раз Иможен заперла за собой дверь квартиры и отправилась привычным маршрутом. Такую прогулку она совершала уже двадцать пять лет день за днем даже во время войны. Внизу, у входа, шотландку поджидала домовладелица, миссис Хорнер. Обе женщины, повздорив в дни «блица» (они постоянно соревновались в мужестве, и ни одна не желала уступить другой), помирились после победы.

— Доброе утро, миссис Хорнер!

— Здравствуйте, мисс Мак-Картри!

И домовладелица вдруг разрыдалась. Растроганная шотландка дружески похлопала ее по спине.

— Ну-ну, миссис Хорнер, успокойтесь… что с вами такое?

Та захлюпала носом.

— Мне так печально, что я больше никогда вас не увижу, — икая от огорчения, пробормотала она. — Мы не всегда ладили, но я уважала вас, мисс…

— И я тоже, Марджори…

Впервые в жизни шотландка назвала миссис Хорнер просто по имени, и та, еще больше расстроившись, дала торжественную клятву вечно помнить Иможен. Бедняжка вообще с трудом понимала, как она сможет нормально жить теперь, не видя мисс Мак-Картри ни утром, ни вечером…

— Успокойтесь, Марджори… Вы будете навещать меня в Каллендере — и отдохнете там хорошенько, и всласть поболтаем о прежних временах.

Такая перспектива несколько успокоила миссис Хорнер и, вновь обретя вкус к жизни, она предложила мисс Мак-Картри зайти в гости и, ради вящего укрепления духа, выпить по капельке джина. Отказаться шотландка сочла бы крайне невежливым.

А в «Опоссуме и Священнике» изрядно накачавшийся виски Арчибальд Мак-Клостоу поверял хозяину бара свои тревоги и опасения, вызванные известием об о-кон-ча-тель-ном возвращении Иможен Мак-Картри в Каллендер. Для начала бармен убрал подальше бутылку.

— Если хотите знать мое мнение, сержант, — сказал он, — то я посоветовал бы вам на некоторое время отказаться от виски и не пить, пока организм малость не очистится от спиртного…

Столь вопиющее отсутствие понимания возмутило Арчибальда.

— Да неужто до вас еще не дошло, что эта рыжая баба — самая настоящая чертовка? Что она терзает меня дни и ночи? Что она хочет запереть меня в сумасшедшем доме?

Бармен грустно покачал головой, и Мак-Клостоу, преисполнившись отвращения ко всему миру, заплатил по счету, а потом отправился на вокзал — пришло время возвращаться обратно, в Каллендер. Дорогой Арчибальд твердил про себя, что человек человеку всегда останется волком и сержанту Ее Величества бесполезно ожидать хоть малейшей поддержки от ближних. Тем временем хозяин «Опоссума и Священника» Реджинальд Хорсберг доверительно сообщал одному из завсегдатаев:

— Надеюсь, вы мне поверите, Гарольд, что, тридцать лет проработав в баре, я повидал массу разнообразных пьяниц, и у каждого было свое наваждение. Многим мерещится, будто по телу все время ползают какие-то твари, другие видят розовых слонов или синих мышей, но, честное слово, впервые в жизни вижу типа, которого преследует рыжая дьяволица!..

После джина миссис Хорнер никак не хотела сразу отпустить свою дорогую шотландку и пригласила ее на ленч, довольно скудный, но зато приготовленный от чистого сердца. Женщины перекусили вдвоем, осушив множество бутылок пива, что привело их в отличное настроение. Даже на улице слышались отзвуки веселого смеха. Это несколько удивляло и даже шокировало соседей, не ожидавших ничего подобного от таких приличных и уважаемых в квартале дам. В два часа, поблагодарив радушную хозяйку за гостеприимство, мисс Мак-Картри снова направилась в Адмиралтейство.

Войдя в свой кабинет, Иможен увидела множество цветов, причем каждый букетик позаботились перевязать клетчатыми ленточками, тщательно соблюдая верность цветам клана Мак-Грегор, к которому принадлежала мисс Мак-Картри. До слез тронутая таким вниманием, шотландка вышла в большую комнату, где обычно трудились машинистки. Почти все начинали работать при ней — юные и полные надежд, а теперь превратились в зрелых дам, многие поседели и отрастили животы. Как только Иможен вошла, машинистки встали и начали громко петь: «Это только до свиданья…» Услышав шум, к ним заглянул начальник отдела, Анорин Арчтафт, валлиец, так часто в свое время ссорившийся с шотландкой, а теперь тоже через год собиравшийся в отставку. Арчтафт с легким смущением откашлялся (за двадцать пять лет совместной работы он все еще немного робел перед Иможен) и произнес от имени всех сотрудников отдела очень милую речь, уверяя мисс Мак-Картри, что, невзирая на сварливый нрав и упорное нежелание считать англичан, валлийцев и ирландцев цивилизованными людьми, ее все любят и уважают. Анорин не без юмора напомнил о некоторых из их прежних стычек, чем немало насмешил новеньких, знавших «сагу» Иможен Мак-Картри только понаслышке. В конце концов Арчтафт преподнес шотландке подарок на память — прекрасную статуэтку Марии Стюарт из слоновой кости. У Иможен перехватило дыхание, но при этих англичанках и валлийцах она ни за что не могла позволить себе никаких слабостей. Когда наступил ее черед благодарить, мисс Мак-Картри начала с того, что для валлийца Анорин Арчтафт совсем неплохо умеет выражать свои мысли. Все засмеялись. Но, заговорив о долгих годах, проведенных здесь, в машбюро Адмиралтейства, Иможен не смогла-таки сдержать слез. Ее принялись утешать, а Дженис Арчтафт чуть лукаво заметила:

— Ну кто бы мог подумать когда-то, что, уезжая из Англии в родную Шотландию, вы будете плакать?

Мисс Мак-Картри мигом пришла в себя.

— Любой имеет право малость взгрустнуть, навсегда покидая колонию, где провел двадцать пять лет жизни, разве не так? — гордо ответствовала она.

Уильям Мак-Грю, загнав констебля Сэмюеля Тайлера в угол между собственной бакалейной лавкой и домом галантерейщицы миссис Пинкертон, с жаром заметил:

— Досадно, что вы на дежурстве, Сэм, а то я непременно угостил бы вас стаканчиком виски или джина!

— С чего вдруг? У вас что, праздник? Может, день рождения?

Уильям, человек кроткого нрава, которого удавалось вывести из себя только жене, Элизабет, покачал головой.

— Нет, Сэм, ничего такого… Но я узнал сегодня лучшую на свете новость: Иможен Мак-Картри возвращается к нам навсегда!

— Ну и что?

— То есть как это? Я не без тревоги подумывал, что мне придется без всякого просвета, до конца дней своих мыкаться с миссис Мак-Грю (у нее, знаете ли, с годами характер отнюдь не мягчает), но возвращение Нашей Иможен совершенно меняет дело!

— Почему?

— Да потому, старина! Раз приезжает мисс Мак-Картри, можно не сомневаться: что-нибудь непременно произойдет, и жизнь в Каллендере станет гораздо веселее и разнообразнее!

Именно этого Сэмюель Тайлер и опасался больше всего.

С тяжелым сердцем, нагруженная подарками, мисс Мак-Картри уже собиралась навсегда уйти из Адмиралтейства, как вдруг узнала, что ее ожидает сэр Дэвид Вулиш. Иможен весьма польстило, что столь высокое начальство тоже хочет пожелать ей счастливого пути, и шотландка тут же направилась в кабинет сэра Дэвида. Секретарша немедленно распахнула перед ней дверь.

— Я слышал, вы покидаете нас, мисс Мак-Картри?

— Не то чтоб по доброй воле, сэр… но закон есть закон…

— Просто не верится, что вас отправляют в отставку по возрасту…

— Мне тоже трудно в это поверить, сэр, но, увы…

— И вы уезжаете в Каллендер?

— Да, сэр, на родину. Сяду в поезд сегодня же вечером.

— Нам жаль расставаться с вами, мисс Мак-Картри…

— Спасибо, сэр… мне тоже грустно, и…

Иможен так и не смогла договорить, более того, она настолько утратила чувство собственного достоинства, что расплакалась при англичанине. Растроганный сэр Дэвид Вулиш попытался, как мог, утешить шотландку.

— Я прекрасно понимаю вас, мисс Мак-Картри… но, к несчастью, все мы — рабы дисциплины… Хотя должен признать, что порой наши уставы, регламенты и прочее выглядят сущей нелепостью… Ну для чего, спрашивается, принуждать к бездействию полного энергии и сил человека?

Однако в гораздо большей степени, нежели теплые слова начальства, Иможен вернула хладнокровие мысль о том, что подумал бы ее отец, а если заглянуть чуть дальше в глубь времен — и Роберт Брюс, увидев ее в столь жалком состоянии.

— Извините, сэр, мне самой очень стыдно за эту минутную слабость… Но она — первая за двадцать пять лет службы! Надеюсь, по доброте душевной вы забудете, что я позволила себе…

Вулиш улыбнулся.

— Несгибаемая вы женщина, мисс Мак-Картри! Ах, будь в Соединенном Королевстве только такие, как вы, мы бы до сих пор занимали первое место в мире!

— Простите великодушно, сэр, но, я думаю, если бы «добрый принц Чарли» не потерпел тогда поражения при Каллодене…

— Шотландцы сумели бы сохранить нам это почетное место?

— Несомненно, сэр!

Сэр Дэвид откровенно рассмеялся:

— Главное — никогда не меняйтесь, мисс Мак-Картри! И всегда оставайтесь такой же…

— А с чего бы мне вдруг меняться? Не вижу причин, сэр.

— Верно… Но я позвал вас сюда, мисс, не только для того, чтобы пожелать на прощание доброго здоровья. В первую очередь мне хотелось бы знать, можем ли мы в случае крайней необходимости по-прежнему рассчитывать на вас, на ваши услуги, если случится что-нибудь вроде той истории с похищением планов «Бэ-сто двадцать восемь», помните? [3] Тогда вы нас здорово выручили.

У Иможен отчаянно заколотилось сердце.

— Вы имеете в виду… борьбу со шпионами?

— Совершенно верно.

— О да!

— Я заранее знал, что вы согласитесь… Тогда запомните номер: ФРИ-девять-девять-девять-девять. Там живет некий мистер Суини… Джеймс Суини… Если по той или иной причине вам понадобится связаться со мной, позвоните Джеймсу Суини и скажите, что хотели бы побеседовать с его отцом. Я тут же подключусь к линии… Никаких имен не называйте, скажите просто: «Это Иможен», а я отвечу: «Чарльз слушает»… Понятно? Хорошо запомнили?

Обычно в тот день, когда человека провожают на пенсию, он вдруг ощущает груз прожитых лет и как будто сразу дряхлеет, но тем, кто видел Иможен Мак-Картри после разговора с сэром Дэвидом Вулишем, она казалась помолодевшей лет на десять. Миссис Хорнер не поверила своим глазам.

— Боже милосердный! — удивленно воскликнула она. — Да что с вами случилось, мисс Мак-Картри?

— А то, что это еще далеко не конец! — громогласно объявила шотландка. — Все, наоборот, только начинается! Вот что… Мой поезд уходит только в половине одиннадцатого, давайте-ка отправим мои вещи в камеру хранения, на Хьюстонский вокзал, а сами поужинаем в Блумсбери. Я отведу вас в один шотландский ресторанчик, где еще не разучились готовить так, как принято у нас, в Горной стране.

Марджори Хорнер с восторгом приняла предложение, но настоятельно попросила «дорогую Иможен» помочь ей сначала управиться с бутылочкой джина, а уж потом идти за вещами.

Подруги поужинали с большим аппетитом. Начали они с «фиш кестед» — филе трески с гоголь-моголем и лимонной цедрой, потом отведали «Кайкерс Хот Пот» — довольно рискованной смеси говяжьих жил, свиной колбасы, помидоров, картошки, яблок, лука, соли и перца, а закончили «Грэннис Лофа» — потрясающей мешаниной из муки, сахара, масла, изюма, яиц, гвоздики, тмина, корицы, молока и соды, которую просто физически не в состоянии переварить ни один человек, если только он не имел удовольствия родиться неподалеку от устья Твида. Поэтому миссис Хорнер, появившаяся на свет в Лидсе, едва не отдала Богу душу, так что пришлось влить в беднягу добрых полпинты виски — иначе ей бы никогда не прийти в чувство.

В тот день сержант Арчибальд Мак-Клостоу сошел в Каллендере с поезда, примчавшего его из Перта. Как всякий порядочный шотландец, Арчи пьянел и трезвел с невероятной скоростью. Немного подремав в вагоне, он вошел в полицейский участок свеженьким как огурчик и вполне готовым, если представится случай, осушить перед обедом еще бутылочку горячительного. Сэмюель Тайлер, вернувшись после очередного обхода, с несказанным облегчением встретил шефа.

— Ох, до чего ж я рад, что вы тут…

— Спасибо, Тайлер.

— Удачно съездили, шеф?

— Нет, Сэмюель, нет… я наткнулся на безжалостного и совершенно непрошибаемого суперинтенданта… Он не пожелал ничего понять.

— Но я всегда слышал, что Эндрю Копланд — человек на редкость обходительный…

— Циник! Подумать только, ведь я просил о таком пустяке, а, Тайлер? Просто-напросто либо перевести меня в другой город, либо до срока отправить на пенсию! Ну что ему стоило выполнить мою просьбу?

Тайлер недоверчиво уставился на сержанта.

— Вы хотели нас бросить, шеф? Не может быть! — воскликнул он.

— Увы, Сэмюель, это самая что ни на есть чистая правда!

— Но почему?

Арчибальд снял каску, расстегнул китель и тяжело плюхнулся в кресло.

— Потому что я не хочу видеть Иможен Мак-Картри! — простонал он, запустив обе пятерни в густую шевелюру. — Потому что я не хочу окончить дни свои в смирительной рубашке! Потому что я не хочу, чтобы меня повесили за убийство!

Констебль онемел от изумления.

— Вас — вешать? Да какого ж черта? Взбредет ведь в голову… И кого это вы вознамерились прикончить, шеф?

Мак-Клостоу вскочил и замогильным голосом, вобравшим в себя целую бездну обид и огорчений, во всю силу легких рявкнул:

— Иможен Мак-Картри!

Потом он снова опустился в кресло и залепетал нечто настолько невразумительное, что вконец перепугал добряка Сэмюеля.

— Шеф, может, вам капнуть немножко виски? — с тревогой осведомился он.

— Вы меня угощаете?

Тайлер уже не мог отступить, но с досадой отметил, что подобные предложения слишком быстро восстанавливают умственные способности начальства.

— Само собой, шеф, — недовольно скривившись, проворчал констебль.

Неожиданная щедрость подчиненного как будто разом вернула Мак-Клостоу утраченное самообладание. Сэм вернулся с двумя рюмками виски, и сержант, чокнувшись с ним, залпом выпил свою порцию. Потом он меланхолически повертел в руках пустую посудину.

— Не то чтоб я хотел вас упрекнуть, Тайлер, — заметил Арчибальд, — но по такому случаю вы вполне могли бы взять двойное… Великодушие, так и оставшееся на полпути между расточительностью и скаредностью, совершенно недостойно констебля полиции Ее Величества. И я с сожалением должен это отметить, Сэм…

— Я вас понимаю, шеф, и уверен, что вы подадите мне добрый пример, которому в крайнем случае я мог бы последовать…

Как ни странно, сержант тут же впал в прежнее оцепенение и, по-видимому, просто не слышал слов подчиненного. Перечислив все несчастья, которые не преминут обрушиться на его голову с приездом Иможен в Каллендер, Мак-Клостоу выпрямился во весь рост и торжественно объявил:

— Именно в столь тяжкие минуты и понимаешь, что такое настоящая дружба, Сэм. Но, боюсь, нам и вдвоем будет трудно совладать с тем, что грозит городу. Я никогда на забуду виски, которым вы угостили меня в час испытания, а то, что вы настойчиво предлагаете мне еще рюмочку, по-моему, просто грандиозно, дорогой Тайлер!

Констебль вздрогнул.

— Да я ни о чем таком даже не заикался, шеф!

— Правда? Но я, кажется, ясно слышал…

— Вы ослышались, шеф, просто ослышались…

— То-то я сразу подумал, что такая широта души очень не похожа на Сэмюеля Тайлера, самого жадного из обитателей шотландских гор!

— Ну, по-моему, в этом отношении кое-кто из уроженцев пограничной зоны может дать мне сто очков форы!

— Тайлер!

— Да, шеф?

— Уж не на меня ли вы позволили себе намекнуть?

— Предпочитаю оставить этот вопрос на ваше усмотрение, шеф.

Дело могло бы обернуться очень скверно, но в участок вошла миссис Элрой. Сэмюель на правах старого знакомца дружески приветствовал ее:

— Привет, Розмери! Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет, наоборот!

Полицейские удивленно переглянулись. Миссис Элрой, гордясь тем, что ей выпала честь первой сообщить потрясающую новость, нарочно выдержала паузу.

— Мисс Мак-Картри приезжает завтра утром… — наконец изрекла она, пророчески вскинув указующий перст.

Долгий стон сержанта Мак-Клостоу, словно эхо, прокатился по всему участку.

— Как, уже? — пробормотал констебль.

Миссис Элрой с любопытством поглядела на обоих.

— Что это на вас нашло?

Арчибальд подскочил на стуле.

— Как это — что? И у вас еще хватает нахальства спрашивать, миссис Элрой? Вы что ж, совсем забыли, какие муки заставила нас вытерпеть эта проклятая Иможен?

— То-то и оно… Я затем и пришла, чтобы сказать вам заранее: мисс Мак-Картри — уже совсем не та…

— Не та, что прежде?

Розмери Элрой кивнула.

— Да, джентльмены… и, честно говоря, я боюсь, не захворала ли она…

Сержант испустил столь мощный вздох, что седые волосы миссис Элрой затрепетали, как на ветру, а констебль торопливо предложил старухе сесть.

— Да ну же, успокойтесь, Розмери… Так, значит, мисс Иможен несколько утратила прежний… запал?

— Какой уж там запал… О чем вы толкуете, мой бедный Сэм? Нет, все потухло, угасло…

Арчибальд попытался скорчить сочувственную мину.

— Неужто так худо, миссис Элрой? — лицемерно спросил он.

— Мисс Иможен написала мне письмо и сама призналась, что в душе ее произошли глубокие перемены, что возраст дает о себе знать, а потому она мечтает лишь спокойно дожить последние дни на родине… Мисс Иможен надеется, что старые друзья все поймут и не станут ждать от нее былых подвигов… В конце концов, всему свое время. Короче, мисс Иможен была бы весьма признательна, если бы на нее обращали не больше внимания, чем на любого другого жителя Каллендера. Впрочем, во избежание недоразумений, которые мисс Иможен заранее считает неуместными, она сойдет с поезда в Стирлинге, а оттуда спокойно доедет на машине до дому, где и просит меня ждать.

Заявление миссис Элрой настолько поразило обоих полицейских, что в участке надолго воцарилась полная тишина. Первым нарушил ее Тайлер.

— Я не сомневаюсь, что когда-нибудь мисс Иможен предстанет перед нами в лучшем свете, — чуть дрогнувшим голосом пробормотал он.

Мак-Клостоу с самым серьезным видом поддержал подчиненного.

— Спасибо, что пришли и предупредили нас, миссис Элрой. А когда увидите мисс Мак-Картри, скажите ей, что я забыл все наши столкновения и готов взять ее под особое покровительство. Передайте также, что я бесконечно благодарен ей — теперь у меня есть надежда дожить до отставки, не окочурившись от апоплексического удара!

Все трое снова помолчали, чувствуя, что переживают переломный момент в истории Каллендера, потом сержант с констеблем церемонно проводили миссис Элрой до двери участка, и та отправилась распространять последнюю новость по всему городку.

Оставшись наедине с Тайлером, Арчибальд в полном упоении схватил его за руки.

— Сэмюель!.. Вот, несомненно, один из лучших вечеров за всю мою жизнь! Это надо отпраздновать!

Как всякий осторожный и привыкший считать каждый грош шотландец Тайлер возразил:

— Но, шеф, я не взял с собой денег, и…

Сержант поглядел на него с тяжким укором.

— У нас, в Нижней Шотландии, которую вы, горцы, якобы презираете, не принято предлагать другу стаканчик, а потом ему же подсунуть счет! — заявил он.

Слегка пристыженный констебль опустил голову, а Мак-Клостоу, открыв шкаф, вытащил из-за кипы досье нетронутую бутылку «Блэк энд Уайт». Тайлер аж рот раскрыл от восторга и удивления. Сержант отвинтил пробку, налил до краев два стакана, и оба полицейских залпом осушили их, пожелав друг другу здоровья. Что-что, а пить и Мак-Клостоу, и Тайлер умели и благодаря упорным, почти полувековым тренировкам держались в блестящей форме. Сержант, внезапно преисполнившись необычной кротости, ласково обнял Тайлера за шею, чем немало удивил констебля.

— Сэм… ну до чего я вас люблю! Хоть вы и родились на севере, но все равно славный малый! И мне ужасно хочется сделать для вас что-нибудь хорошее и приятное!

Тайлер, тронутый дружеским участием начальства, подумал о крупной премии, повышении, которое несколько облегчило бы его жизнь в отставке, или хотя бы медали…

— И знаете, что я сделаю, мой дорогой старина Сэмюель?

— Нет, шеф, но заранее спасибо вам.

— Вот и прекрасно, Сэм, я знал, что вы — человек благодарный! Я хочу научить вас играть в шахматы! Садитесь!

У потрясенного неожиданным ударом судьбы констебля не хватило сил возразить. До сих пор ему удавалось ускользнуть от страсти Мак-Клостоу к шахматам, но на сей раз его определенно загнали в угол. Через полчаса приятели, прикончив бутылку, уже плохо различали белые и черные фигуры и почти не помнили, кто какими играет. В результате получались прелюбопытные комбинации, когда кто-то из партнеров пытался прорваться сквозь собственные ряды. Однако с пьяным упрямством они продолжали игру, разработав идеальную стратегию — каждый изо всех сил стремился помочь противнику одержать победу. Наконец Мак-Клостоу «съел» своего короля своим же ферзем, объявил себе шах и мат и с гордостью заметил, что счастлив, ибо его помощник оказался прирожденным шахматистом и скоро станет гордостью Каллендера! Изрекши это пророчество, Арчибальд Мак-Клостоу ткнулся носом в шахматную доску и захрапел, а его разложенная веером борода закрыла большую часть фигур. А Тайлер, вытаращив глаза, взирал на эту картину и думал, что, наверное, именно так выглядели фараоновы войска, когда их захлестнули волны Красного моря.

Как только Каллендер благодаря усилиям миссис Элрой узнал о перемене, случившейся с Иможен, любой беспристрастный наблюдатель подумал бы, что город вдруг окутала легкая завеса печали, и лишь кое-где эту чуть заметную пелену пробивали волны злобного торжества противников той, что некогда звалась «несгибаемой мисс Мак-Картри». Мужчины вроде бакалейщика Уильяма Мак-Грю, хозяина «Гордого Горца» Теда Булита или же коронера и гробовщика Питера Конвея отказывались верить в столь чудовищную нелепость, но, поскольку не могли привести ровным счетом никаких доводов в свою пользу, со скорбью и отчаянием наблюдали, как торжествуют Элизабет Мак-Грю, Маргарет Булит и три кумушки, когда-то жестоко посрамленные Иможен[4], — миссис Плери, миссис Фрэйзер и миссис Шарп.

В баре «Гордого Горца» посетители, чтобы не расстраивать Теда, старались не обсуждать новость, тем более им было о чем поговорить — в следующую субботу местная команда регби давала ответное сражение ребятам из Доуна. Но Тед, хоть и торговал всю жизнь пивом да крепкими напитками, оставался джентльменом, и то, что друзья из симпатии к нему идут на такое самопожертвование, глубоко тронуло кабатчика. Проглотив двадцать третью за этот день рюмку джина, Булит долго откашливался и наконец громко объявил:

— Джентльмены!

Все мгновенно умолкли.

— Господа, я благодарен вам, что до сих пор никто не позволил себе упомянуть о потрясшей наш город новости, которую наиболее осведомленные люди якобы слышали из уст самой миссис Элрой. Мы все давно знаем старую Розмери и ее материнскую привязанность к мисс Мак-Картри. Стало быть, никакие сомнения в правдивости тут неуместны. Нам остается лишь смириться с фактом. Вероятно, годы сокрушили-таки Нашу Иможен, а по-моему, сказалось и то, что она слишком долго жила среди англичан. Эти субъекты могут только порчу навести на доброго шотландца или шотландку. Так давайте наберемся мужества и, чего бы нам это ни стоило, поглядим правде в глаза. Нашей Иможен больше нет… Ладно, пусть, но разве из-за этого мы должны забыть, какой она была?

Из всех концов зала послышались горячие возгласы одобрения.

— Надеюсь, мисс Мак-Картри сделает мне честь и не раз заглянет сюда. Если вы не против, джентльмены, давайте относиться к ней как к старому доброму другу и не напоминать о прежних подвигах, чтобы не причинять лишнюю боль… Зачем напоминать хорошему человеку, что он одряхлел?..

У Булита пере хватило дыхание, и он с огромным трудом закончил эту небольшую речь, однако все сочли ее превосходной. Итог подвел Кейт Мак-Каллум:

— Пусть живет тут, как ветеран в инвалидном доме Челси.

Тед кивнул.

— Вот именно, Кейт. Ведь не приходит же никому в голову упрекать этих старых вояк, что они уже не могут разить врага?

Иможен довольно уютно устроилась на ночь в поезде, увозившем ее с Хьюстонского вокзала домой. Железный организм нисколько не страдал ни от слишком плотного ужина, ни от обильных возлияний виски. Кроме того, обещание сэра Дэвида Вулиша помогло Иможен скинуть добрых десять лет. Шотландка без особого труда убедила себя, что не ушла в отставку, а просто получила более важное и опасное назначение. Вспомнив, в какой подавленности она пребывала всего несколько дней назад, так что даже написала миссис Элрой совершенно идиотское письмо, Иможен улыбнулась. Нет, она потрясет Каллендер, явившись туда с высоко поднятой головой и в полной готовности при первом же удобном случае сцепиться с этим чудовищным болваном Арчибальдом Мак-Клостоу! Однако постепенно, под убаюкивающий стук колес мисс Мак-Картри слегка расслабилась, воинственное настроение исчезло, и она стала подумывать, не разумнее ли, дабы усыпить бдительность возможных шпионов, прикинуться сломленной и побежденной. Кто заподозрит, что несчастная, уставшая от жизни и разочарования старая дева еще очень даже дееспособна?

Из целомудренного почтения к славному прошлому, равно как из сочувствия к Теду Булиту посетители «Гордого Горца» тут же прекратили разговор об Иможен Мак-Картри и перешли к обсуждению назначенного на субботу матча по регби между командой соседнего городка Доуна и каллендерскими ребятами во главе с Гарольдом Мак-Каллумом.

Такие соревнования устраивались дважды в год, и для всех обитателей Каллендера и Доуна становились чуть ли не главными событиями. К обычному спортивному азарту примешивались довольно глупое тщеславие и самолюбие, так что каждое поражение воспринималось как трагедия, а победа позволяла чувствовать себя этаким племенем сверхчеловеков. Довольно скоро состязания переходили в настоящие бои, так что машины «скорой помощи» не успевали развозить по больницам и игроков, и зрителей. Судить эти матчи обычно посылали новичков, потому как опытные судьи предпочли бы навсегда вернуть Лиге свисток, чем демонстрировать свои таланты на полях Доуна и Каллендера, ибо всякий раз там возобновлялась своего рода война Горациев и Куриациев[5]. В ход пускались любые уловки (в том числе далеко не благородные), лишь бы взять верх над противником. Увы, к несчастью Каллендера, соседская команда играла гораздо лучше, а его собственная, хоть и состояла из крепких и отважных ребят, имела довольно смутные представления о правилах игры.

Гарольд Мак-Каллум, окруженный болельщиками во главе со своим отцом, Кейтом, клялся скорее погибнуть на поле, чем оставить без справедливого возмездия отвратительную низость одного из защитников Доуна — капитана команды Питера Лимберна, во время прошлого матча едва не оторвавшего ему ухо. Дружный хор поддержал Гарольда, совершенно запамятовав, что именно он во время схватки так зверски покусал одного из «передних» Доуна, что бедняге пришлось ввести противостолбнячную сыворотку. В общем, в Каллендере, как и в Доуне, готовились к жаркой битве.

Иможен Мак-Картри проснулась далеко за полдень. Вокруг стояла глубокая тишина, сначала несколько озадачившая привычную к лондонскому шуму горожанку. Еще не вполне пробудившееся сознание не сразу вспомнило этапы ночного и утреннего путешествия — сначала Хьюстонский вокзал, потом долгий путь от Эдинбурга до Стирлинга и наконец рано утром, но уже не на поезде, а на такси, она подъехала к самому крыльцу родного дома. Несмотря на столь ранний час, миссис Элрой ждала Иможен. Они обнялись, радуясь встрече и немного смущенно думая, что теперь уже не расстанутся, пока одна из них не проводит другую на кладбище. Розмери заставила мисс Мак-Картри плотно позавтракать, а потом уложила в постель и сама заботливо подоткнула одеяло. Порой миссис Элрой так погружалась в воспоминания, что напрочь забывала, как сильно подросла за последние пятьдесят с лишним лет ее крошка.

Увидев, что Иможен открыла глаза, Розмери торопливо приготовила чай. Мисс Мак-Картри накинула халат и с удовольствием еще раз подкрепилась, но не успела покончить со вторым завтраком, как у калитки зазвенел колокольчик. Старуха отодвинула занавеску и объявила, что видит Тайлера и Мак-Клостоу. Иможен чуть не подавилась последним кусочком кекса.

— Как, эти клоуны уже тут? Неужели не могли дать мне хотя бы дух перевести с дороги?

Миссис Элрой покачала головой.

— Не думаю, что они пришли сюда с дурными намерениями, мисс Иможен… Вчера вечером, когда я сказала, что вы решили впредь вести себя тихо и вообще как можно меньше показываться в городе, оба чуть не расплакались, особенно Мак-Клостоу…

— Ну да?

— Еще бы! Вспомните-ка, какую веселенькую жизнь вы им устроили! А мои слова хоть и обнадежили, но вряд ли окончательно усыпили прежние опасения, вот наши молодцы и хотят проверить… наврала я или нет.

Шотландская амазонка решила, что сейчас самое время выяснить, справится ли она с ролью, тщательно обдуманной накануне, в поезде. Если Иможен сумеет провести полицейских, никто уже не станет ее опасаться, и сэр Дэвид Вулиш, когда ему понадобится помощь, сможет тем спокойнее воззвать к мисс Мак-Картри, что ни единой живой душе ни за что не догадаться о ее тайных деяниях. Иможен потуже запахнула халат, подняла воротник и прилегла на диван в позе умирающей, не забыв прикрыть ноги пледом. Теперь можно было послать Розмери за полицейскими.

Сержант с первого взгляда понял, что перед ним совсем не та женщина, о которой он сохранил столь кошмарные воспоминания. А Тайлер просто вылупил глаза, недоумевая, как можно настолько измениться за такой короткий срок. И беднягу констебля охватила глубокая грусть. Мак-Клостоу объяснил, что они с помощником пришли приветствовать новую обитательницу Каллендера и предложить ей свои услуги. Трудно сказать, кто из них больше лицемерил — Мак-Клостоу, так и светившийся благожелательностью, или Иможен, глухо бормотавшая слова благодарности. Лишь Розмери и Тайлер нисколько не играли, и констебль совершенно искренне схватил протянутую руку шотландки, от души пожелав, чтобы воздух родных гор поскорее вернул ей утраченную бодрость.

— Спасибо, Сэмюель… спасибо, Мак-Клостоу… Во всем Каллендере не найдется человека, чье посещение порадовало бы меня больше вашего… Когда-то мы ссорились…

— Пустяки, мисс, — самым любезным тоном пробормотал Арчибальд, — забудем об этом…

— Да-да, часто я вам обоим доставляла лишние хлопоты… и теперь испытываю некоторые угрызения совести…

Тайлер чуть не плакал — ему казалось, он слушает предсмертную исповедь Иможен.

— Не надо так, мисс Иможен, не надо! — почти простонал он. — Мы тоже наделали немало глупостей!

Сержант счел, что Сэмюель малость перегибает палку, и сердито зашипел ему на ухо:

— Говорите, черт возьми, за себя, Тайлер, и только за себя!

Меж тем мисс Мак-Картри продолжала:

— Впрочем, та, что брала на себя смелость поступать таким образом и добивалась-таки блестящих результатов — уж об этом, надеюсь, вы не станете забывать, друзья мои? — увы, теперь бесконечно далека от меня… примерно как младшая сестра, с которой давно разошлись пути… Вы не против, джентльмены, если я буду иногда с грустью и нежностью вспоминать о ней?

Давненько Арчибальду Мак-Клостоу не доводилось испытывать столь благородных чувств.

— Мы никогда не позабудем той, что была славой Каллендера!.. — задыхаясь от волнения, воскликнул он.

— …и, отчасти, его кошмаром? — лукаво добавила Иможен.

Сержант отвесил галантный поклон.

— Совсем чуть-чуть… Ну, Тайлер, я думаю, теперь, когда мы выразили мисс Мак-Картри всю свою преданность, пора и честь знать…

Но констебля так душили слезы, что он не мог пробормотать ни слова. Сэмюель лишь поклонился и побрел следом за шефом и миссис Элрой. Оставшись одна, Иможен бросилась в спальню, открыла чемодан и отхлебнула приличный глоток виски из бутылки, купленной накануне в Лондоне, дабы уберечь себя от дорожной усталости.

Констебль и сержант возвращались в Каллендер под впечатлением недавней сцены. Встреча с Иможен оживила воспоминания. Наконец Тайлер нарушил молчание, спросив Мак-Клостоу, что тот думает о мисс Мак-Картри. Арчибальд ответил не сразу — он любил производить впечатление человека рассудительного, а когда все же решился открыть рот, голос его звучал скорбно и сурово:

— Вы хотите знать мое мнение, Сэмюель… Ну так вот… По-моему, бедняжка вряд ли долго протянет…

Глава II

Агнес Неджент не понимала, что за муха укусила ее супруга, почтенного Малькольма Неджента, владельца скобяной лавки на улице Джона Нокса в славном городе Перте. Несмотря на субботний день, ей пришлось встать спозаранку, ибо до полудня предстояло заниматься магазином в одиночку — муж, видите ли, уезжает в Каллендер, где, как мальчишка, облачившись в смешные короткие штанишки и курточку, должен трусцой бегать по полю то под аплодисменты, то под улюлюканье сотен мужчин и женщин. Нет, Агнес решительно не понимала своего Малькольма, хоть и прожила с ним двадцать два года, успев нарожать за это время пятерых детей. А Малькольм Неджент просто-напросто мечтал о славе. Политическая карьера показалась ему слишком трудной, и мысли сами собой обратились к спорту — другой не менее блестящей возможности добиться желанной известности. А поскольку ни малейшего спортивного дарования у Неджента не обнаружилось, он решил заняться арбитражем. К несчастью, Малькольм отнюдь не блистал умом, и ему было очень трудно с нужной быстротой штрафовать нарушителей правил и замечать ошибки в схватке или нападении. Инструкторы скоро утратили на его счет какие бы то ни было иллюзии: если с теоретической точки зрения Неджент отвечал безукоризненно, то практические результаты далеко не дотягивали даже до среднего уровня. Дело обстояло так скверно, что к пятидесяти годам Малькольму Недженту лишь впервые предстояло самостоятельно судить состязания по регби. Злые шутники, очевидно решив навеки отбить у бедняги охоту к спортивной карьере, ибо та сулила ему одни неприятности, предложили назначить Неджента арбитром на матче между командами Каллендера и Доуна, хотя все отлично знали, что таковые значительно больше напоминают корриду, нежели дружескую встречу соперников. Узнав о назначении, Мальком ног под собой не чуял от счастья. Совершенно забросив торговлю, он погрузился в изучение разнообразных комбинаций, могущих возникнуть в ходе матча. Несчастной Агнес то и дело приходилось задавать мужу каверзные вопросы насчет спорных случаев и других ловушек, в которые часто попадают арбитры. И всякий раз Малькольм выходил из положения с таким блеском, что кроткая супруга, ничуть не подозревавшая о широте познаний Неджента в области регби, взирала на него с возрастающим изумлением.

Утром, входя в гостиную, где Агнес уже поставила на стол яичницу с ветчиной и чайник, Неджент гордился собой не меньше, чем маршал Монтгомери, узнав о паническом отступлении маршала Роммеля. И, словно разделяя восторг, переполнявший сердце Малькольма, небо над Пертом в тот день поражало необычной голубизной и явно обещало на редкость хорошую погоду. Неджент уселся за стол и, энергично работая вилкой, начал быстро уничтожать яичницу.

— Поймите же, Агнес, для меня это великий день! — объяснял он жене, проглотив очередной кусок. — Надеюсь, в Каллендере я сумею так провести матч, что заслужу одобрение обеих команд и восхищение публики. Я буду тверд, но справедлив, и придираться не стану. Возможно, тогда джентльмены из Шотландской лиги уразумеют наконец, что я прирожденный арбитр, а тогда — вы только представьте, Агнес! — не исключено, что уже в следующем сезоне я выйду на поле в Эдинбурге или Глазго. Честно говоря, дорогая, нынче ночью я уже видел во сне, что меня назначили арбитром на турнир пяти наций в Твикенхеме… Но это, конечно, пока лишь сон…

Однако, судя по горящему взору и самодовольству, написанному на лице супруга, миссис Неджент заподозрила, что на самом деле ее благоверный считает подобную перспективу весьма близким будущим. Когда Малькольм садился в машину — до Каллендера ему предстояло проехать около сорока миль, — Агнес подумала, что он очень напоминает воина, с верой в победу спешащего в Каллендер громить англичан. Это мрачное сравнение так расстроило миссис Неджент, что она из-за сущих пустяков отшлепала подвернувшееся под руку последнее по счету чадо.

В Каллендере царило праздничное возбуждение. Каждый расхаживал с таким решительным видом, будто собирался лично участвовать в матче. Последний намечался во второй половине дня на поле Кейта Мак-Каллума, чей сын Гарольд, капитан «Непобедимых», сидя в «Гордом Горце», объяснял почитателям, каким именно образом задаст нынче хорошую трепку доунским «Бульдозерам» и отомстит за поражение со счетом 38:3, нанесенное их команде два месяца назад. Разумеется, виски текло рекой, и можно было предсказать заранее, что примерно пятая часть мужского населения Каллендера наверняка не сможет присутствовать на матче. Тед Булит и его официант Томас не успевали откупоривать бутылки и наполнять бокалы и кружки. Миссис Булит подумывала, что регби — весьма прибыльный вид спорта, а Элизабет Мак-Грю, бакалейщица, как всегда, пилила супруга:

— И главное, Уильям, не вздумайте под тем предлогом, будто вам нужно отпраздновать победу или утешиться после поражения, прийти домой пьяным как свинья! Я этого не потерплю! В пьяном виде вы ведете себя по-хамски даже со мной! Можно подумать, вы совершенно забываете, что я ваша законная жена!

— Будь это так, Элизабет, я бы не трезвел ни на минуту!

Доктор Элскотт, большой любитель регби, прикрепил к двери записку, что едет на матч, и, взывая к спортивному духу сограждан, умолял не отвлекать его от состязания без крайней нужды. Преподобный Хекверсон дал такие же указания своей экономке Элизе, от души надеясь, что Господь не станет призывать к себе никого из его прихожан в ближайшие два часа, то есть во время схватки «Непобедимых» и «Бульдозеров».

В сотрясавшей Каллендер лихорадке все и думать забыли об Иможен Мак-Картри. На какое-то время она как будто умерла для соотечественников. Мало-помалу люди привыкли говорить о ней в прошедшем времени. Все знали, что Иможен вернулась домой уже четыре дня назад, но, поскольку до сих пор она ни разу не показывалась в городе, даже самые ярые поклонники — Тед Булит, Уильям Мак-Грю, Питер Конвей — смирились с горькой мыслью, что Воительница, о которой они сохранили столь волнующие воспоминания, теперь принадлежит Истории. Матч по регби помешал им окончательно впасть в уныние.

Мэр Нэд Биллингс (его предшественник Гарри Лоуден потерпел поражение на последних выборах из-за неприкрытой враждебности к Иможен Мак-Картри) и Питер Конвей как боковой судья от Каллендера решили устроить в мэрии прием для приезжего судьи и хорошенько угостить его виски. Уже задолго до матча они придумали достойный самого Макиавелли план, каким образом сразу же вывести из игры беднягу Неджента и в соответствии с регламентом заменить его другим арбитром — Мердоком Мак-Кензи из Стирлинга, чья племянница недавно вышла замуж на сына Нэда Биллингса. Мердок, хоть и крепкий малый, смертельно боялся своей супруги Джойс, а та просто обожала племянницу, Джоан. Поэтому ни мэр, ни Конвей ни секунды не сомневались, что, если Мак-Кензи придется судить матч, ради Джойс он начнет подыгрывать «Непобедимым», ибо Джоан, конечно, захочет сделать приятное мужу, польстив его самолюбию коренного каллендерца, не говоря уж о том, что Джордж Биллингс был одним из нападающих «Непобедимых».

«Бульдозеры» во главе с капитаном Питером Лимберном и боковым судьей от Доуна Марлоном Скоттом явились в Каллендер около часу дня. Пятнадцать опасных противников… С первого взгляда на этих статных парней кто угодно понял бы, что они приехали сюда не просто погулять. По молчаливому уговору защитники Доуна отклоняли любые приглашения — они отлично знали, что болельщики противной стороны способны на все, и потому сразу поехали на поле. Тренер команды, Рольдрик Форестер (в обычное время довольствовавшийся скромной ролью мясника) стал уже на месте давать им последние наставления.

К несчастью для себя, «Бульдозеры» забыли предупредить Малькольма Неджента, чтобы и он соблюдал такую же осторожность. В результате ничего не подозревающий владелец скобяной лавки из Перта остановил машину возле мэрии, пожал руку встретившим его Нэду Биллингсу и Питеру Конвею и охотно познакомился с членами муниципалитета. Подчеркнутое уважение виднейших граждан Каллендера льстило самолюбию Малькольма, и он, сам того не заметив, успел еще до обеда выпить четыре бокала виски. Ну как тут было отказаться от настойчивого предложения Нэда Биллингса слегка перекусить перед матчем? Недженту впервые в жизни воздавали подобные почести, и ему это очень понравилось.

Обед состоялся в «Лисице и Розе» у старого Уолтера Крисхольма. За торжество «Непобедимых» тот охотно заплатил бы даже собственным местом в раю и без малейших угрызений совести согласился участвовать в заговоре Биллингса и Конвея. Бедная невинная жертва, Малькольм Неджент, ни о чем не догадываясь, после первого же блюда начал излагать доброжелательным хозяевам свои представления об арбитраже. Его внимательно слушали и соглашались. Это так тешило самолюбие Малькольма, что он не мог не выпить за процветание регби, за арбитраж, за Шотландию и за свободу. Все шло как по нотам, и чуть больше часа спустя, после целой серии тостов, в том числе за супружескую верность (находка Нэда Биллингса, думавшего при этом о Джоан и своем сыне Джордже), за шотландскую кухню, за виски — короче, за все, что вообще заслуживает внимания, Малькольм Неджент весьма смутно представлял и где он находится, и когда должен судить матч — сегодня или завтра. Мэру пришлось запихнуть его в машину и везти на уже окруженное беснующейся от нетерпения толпой поле. Малькольм хотел приветствовать игроков обеих команд, но язык не слушался, и бедняга арбитр лепетал нечто настолько невразумительное, что его сразу же отвели в раздевалку. Атлеты из Доуна удивленно таращили глаза, а Мердок Мак-Кензи с помощью жены и племянницы начал распаковывать заранее захваченные вещи — форму, свисток и прочие принадлежности судьи. Уж он-то нисколько не сомневался, что Малькольм Неджент недолго продержится на ногах.

Мисс Мак-Картри уже почти втолковала старой Розмери, как готовить необыкновенно вкусный кекс, рецепт которого она записала в Корнуолле. Сама Иможен хотела отправиться на поле Кейта Мак-Каллума и поглядеть на матч между Каллендером и Доуном, но у калитки неожиданно затренькал колокольчик.

Миссис Элрой, вернувшись, сообщила, что какой-то тип просит мисс Мак-Картри уделить ему несколько минут.

— Какой-то тип? — переспросила Иможен.

— Ну, я так сказала, потому что раньше ни разу его не видела, а вообще-то, там джентльмен, уж это точно…

Известие настолько заинтриговало Иможен, что она сама пошла в сад встречать незнакомца. У калитки дожидался еще совсем молодой, прилично одетый мужчина. Внешность его отнюдь не поражала воображение, но открытый и честный взгляд вполне искупал заурядность всего остального. Джентльмен поклонился.

— Мисс Мак-Картри?

— Да… А с кем имею честь?..

— Меня зовут Норман Фуллертон. Я преподаватель Пембертонского колледжа и хотел бы поговорить с вами…

Иможен знала о существовании в Пембертоне, расположенном всего в нескольких милях от Каллендера, колледжа, но понятия не имела, что от нее понадобилось тамошним ученым. Вероятно, этот Фуллертон — какой-нибудь приезжий и, услышав историю мисс Мак-Картри, решил написать книгу о ее приключениях…

— Понимаете, мистер Фуллертон, сейчас я ужасно тороплюсь — хочу взглянуть на матч по регби. Если я останусь дома, сограждане этого не поймут. Может, отложим разговор на потом?

— Давайте сделаем лучше, мисс. Раз вы одна, не позволите ли мне сопровождать вас? Я на машине и…

— С удовольствием.

Миссис Элрой никак не могла окончательно уверовать, что Иможен уже не девочка и вовсе не нуждается в постоянной опеке. Увидев, что ее «крошка» уезжает с каким-то незнакомцем, Розмери недовольно вскинула брови — ей и в голову не пришло, что при первом же неуместном движении означенного джентльмена мисс Мак-Картри вполне способна хорошенько его отшлепать, а потом посадить на ближайшее дерево.

Население Каллендера рекой текло к полю Кейта Мак-Каллума. Все так оживленно обсуждали разные тактические ходы и способы разделаться с Доуном и наконец стереть позор последнего поражения, что никто даже внимания не обратил, в чьей машине прибыла на состязание мисс Мак-Картри. Поездка заняла слишком мало времени, и спутник Иможен успел рассказать только, что преподает в Пембертонском колледже историю британской культуры и недавно сделал там поразительное открытие, которое не может не заинтересовать особу с репутацией мисс Мак-Картри, поэтому и позволил себе побеспокоить ее.

Иможен пока не удалось узнать ничего больше, поскольку они подъехали к полю и обоим пришлось поработать локтями, пробиваясь к одной из поспешно возведенных трибун.

Питер Конвей и Марлон Скотт, боковые судьи от обеих команд, отказались пожать друг другу руки, и любители потасовок сочли, что матч начинается очень хорошо. Питер Лимберн, капитан «Бульдозеров», прежде чем выйти на поле, в последний раз собрал игроков.

— Слушайте, ребята, эти олухи вообще не умеют играть. Мы уже задали им по первое число, но здешние парни так тупы, что до них еще не дошло, в чем дело… Ну так покажем им! Для начала в схватке заберем мячи — вперед, и «трехчетвертные»! Настоящий фейерверк игры вручную! Я хочу, чтобы через пятнадцать минут ни одна деревенщина уже не таскала ног, ясно? А если кто-нибудь из вас упустит мяч и хоть на секунду даст его этим якобы непобедимым — тьфу, пропасть! — будет иметь дело со мной! И, клянусь, он до конца жизни запомнит нынешнюю встречу в Каллендере!

Гарольд Мак-Каллум тем временем тоже пришпоривал соратников:

— Я еще готов смириться, если они уползут с поля живыми, но не более того! Усекли? Их «передние» не посмеют сунуться к нам в лоб — мы гораздо сильнее, стало быть, предстоит атака с флангов! Ваша забота — так отделать их «трехчетвертных», чтобы больше и близко не подходили! А если кто-то из вас даст с собой совладать, я сам так изукрашу ему физиономию, что родная мать не узнает и пинками вышвырнет за дверь, чтобы впредь всяким нахалам неповадно было выдавать себя за ее сына!

Малькольм Неджент, сидя в уголке, отчаянным усилием воли пытался припомнить, для чего на него напялили такой странный наряд и что надо делать дальше. Бедняге казалось, будто он дремлет, задыхаясь под тройной периной, а вокруг стоит странный глухой шум. Однако при виде двух команд, вышедших на поле, память частично вернулась к Недженту. Он должен судить состязание по регби! Малькольму сразу полегчало, но он все же никак не мог взять в толк, чего ради его сначала заставляют кататься на американских горках. Выбравшись на поле, несчастный почувствовал себя настолько скверно, будто вдруг оказался на манеже, вертящемся с головокружительной скоростью. К огромному удивлению публики и игроков, судья несколько раз повернулся вокруг собственной оси и во весь рост растянулся на поле, носом в траву. Решив, что арбитр скоропостижно скончался, все присутствующие встали и затянули псалом «К Тебе, Господи…» Доктору Элскотту и преподобному Хекверсону пришлось бегом мчаться к предполагаемому покойнику, дабы первыми оказаться у тела. Однако пастор, опередивший врача на добрых полкорпуса, тут же встал с колен.

— Господи Боже, Элскотт, да это не человек, а какой-то перегонный аппарат!

Врач, в свою очередь склонившись над судьей, кивнул:

— Точно, от одного его дыхания опьянеть можно!

Неджента перенесли в раздевалку, вернее, в помещение, временно отданное в распоряжение арбитража, и миссис Мак-Каллум нехотя (ибо принадлежала к числу самых ревностных сторонниц Общества трезвости) согласилась приготовить крепкий кофе. Конвей и Биллингс, радуясь, что их дьявольский план так блестяще удался, собрали игроков обеих команд и объявили, что, поскольку внезапный недуг помешал мистеру Недженту выполнять возложенные на него обязанности, его заменит Мердок Мак-Кензи из Стирлинга. Питер Лимберн, капитан «Бульдозеров», и Марлон Скотт, боковой судья от Доуна, почуяв какой-то подвох со стороны противника, сбегали поглядеть на Неджента и мигом сообразили, что за болезнь свалила судью. Оба решительно отказались играть, пока им не докажут, что назначенный Лигой арбитр и впрямь не в состоянии судить матч. Доунцы потребовали и, поскольку имели на это полное право, добились-таки отсрочки состязания на полчаса.

И пока доктор Элскотт прилагал титанические усилия, приводя Неджента в чувство (что он только не делал — и промывание желудка, и горячие ножные ванны), возбуждение публики дошло до предела. Болельщики обеих команд обменивались оскорблениями и угрозами. Игроки же так рвались в бой, что готовы были просто наброситься друг на друга. Сержанта Арчибальда Мак-Клостоу и констебля Сэмюеля Тайлера охватила легкая тревога.

Мисс Мак-Картри и ее спутник устроились подальше от любопытных глаз, и там, где они сидели, еще царила более спокойная атмосфера. Как только объявили, что матч откладывается на полчаса, ибо еще есть надежда, что недомогание арбитра — временное, Иможен повернулась к новому знакомцу.

— Ну вот, мистер Фуллертон, по-моему, эта отсрочка дает вам прекрасную возможность поговорить со мной. Я вас слушаю.

Преподаватель быстро огляделся и, к легкому удивлению Иможен, прошептал:

— Здесь так много посторонних ушей… Не разумнее ли принять кое-какие меры предосторожности?

Подобное начало не могло не воодушевить неукротимую шотландку. Сердце нашей воительницы забилось сильнее.

— Может, прогуляемся немного? — тоже понизив голос, предложила она.

— К вашим услугам…

Попросив доброхотов постеречь места, мисс Мак-Картри увела Фуллертона на несколько сотен метров от толпы. По сравнению с кипящим, как котел, импровизированным стадионом, здесь было особенно спокойно.

— Итак, мистер Фуллертон, насколько я поняла, вы преподаете в Пембертонском колледже историю британской культуры?

— Совершенно верно, мисс.

— Однако, надеюсь, вы пришли не для того, чтобы предложить мне частные уроки?

— Конечно нет, мисс, но прежде всего хочу выразить вам глубокое восхищение…

Щеки мисс Мак-Картри порозовели от гордости, и если, приличия ради, она стала возражать, то, честно говоря, довольно вяло.

— По-моему, вы немного преувеличиваете, а, мистер Фуллертон?

— Ничуть, мисс… Я знаю, какую удивительную отвагу вы проявили, рискуя жизнью ради Короны!

Мисс Мак-Картри сухо перебила спутника:

— Ошибаетесь, мистер Фуллертон, — во благо Соединенного Королевства!

— Простите, я не совсем уловил разницу.

— Вы англичанин, не так ли?

— Ну да…

— В таком случае я с сожалением вынуждена признаться, что не понимаю, зачем вы явились ко мне. Ваши соотечественники для меня — угнетатели родины, мистер Фуллертон, и я не испытываю к ним особой симпатии.

— И все же, мисс, я полагал, что королева…

— Ваша королева, мистер Фуллертон, а не наша!

Слегка сбитый с толку неожиданным раздражением мисс Мак Картри, преподаватель машинально повторил:

— Не ваша?

— Нет! Наша — это Мария-Мученица! Мария Стюарт, сначала ограбленная, а потом и убитая англичанами! Мы, шотландцы, никогда ничего не забываем! У нас нет права на короткую память… Но настанет день, и…

Она вдруг умолкла, словно сообразив, что сболтнула лишнее, и уже мягче осведомилась:

— И все-таки, что привело вас ко мне, мистер Фуллертон? Я по-прежнему теряюсь в догадках…

— Дело вот в чем, мисс… Вообще-то я человек спокойный и страшно не люблю вмешиваться в чужие дела… Но сейчас, по-моему, самоустраниться было бы преступлением…

— Вы, кажется, сказали «чужие дела», мистер Фуллертон? А кого вы имели в виду?

— Своих коллег, преподавателей Пембертонского колледжа.

— А почему на сей раз вы решили изменить правилу?

— Потому что я совершенно уверен: там готовится убийство!

— Убийство?

— Да… и, к несчастью, преступник знает, что я слышал его угрозы.

Со стороны стадиона донесся оглушительный шум, предвещавший начало матча.

— Я не могу упустить такое зрелище… — заявила Иможен. — Но ваши слова меня весьма заинтересовали и даже взволновали, мистер Фуллертон… Так что оставайтесь поблизости, а потом, за чашкой чаю, доскажете остальное.

— Прошу вас, мисс Мак-Картри, еще одно только слово: вы не откажете мне в помощи?

— Хотела б я знать, с чего бы вдруг мне отказывать?

Фуллертон, вне себя от радости, схватил Иможен за руки и крепко пожал, но шотландка с живостью отстранилась.

— Мистер Фуллертон!.. А вдруг нас кто-нибудь увидит?

— И что с того?

— Могут вообразить, что вы за мной ухаживаете… и очень настойчиво!

Преподаватель на мгновение лишился дара речи. Одна мысль о том, что кому-то взбрело бы на ум, будто он способен ухлестывать за этой рыжей дылдой, да еще по меньшей мере на двадцать лет старше, напрочь парализовала разум. Иможен, приняв внезапную немоту за раскаяние, благодушно похлопала его по локтю.

— Не сердитесь, мистер Фуллертон… Мне, конечно, очень лестно и все такое, но я не замужем, а значит, должна беречь свою репутацию… Надеюсь, вы меня понимаете?

— О да, мисс, прекрасно понимаю!

— Тем не менее, если угодно, можете поцеловать мне руку…

Фуллертон, мучительно раздумывая, уж не ошибся ли он в этой чокнутой шотландке, все-таки не посмел отказаться. Тут-то их и заметил Арчибальд Мак-Клостоу. Острая потребность поскорее справить естественную нужду заставила его целомудренно отойти подальше от трибун. Решив, что у Иможен объявился неведомый поклонник, он с умилением улыбнулся. Из памяти сержанта еще не изгладилось впечатление о последней встрече, и он лишь обрадовался, что мисс Мак-Картри, похоже, вновь обретает вкус к жизни. Правда, молодость воздыхателя его несколько удивила, но Арчи достаточно долго прожил на свете, чтобы понимать: любовь смеется над доводами рассудка. Боясь нарушить уединение влюбленных, Мак-Клостоу деликатно удалился. Однако, вернувшись на стадион, он весело хлопнул Тайлера по плечу.

— Мы можем больше не беспокоиться за мисс Мак-Картри. Сэм!

— Да?

— Я только что накрыл ее наедине с джентльменом — и, по-моему, совсем недурным на вид… Так вот, он явно добивался благосклонности мисс Мак-Картри, и очень решительно…

— Решительно?

— Вы даже не представляете, как, Сэм!

— Вы не шутите, шеф?

— Вы что, считаете меня лгуном?

— Ни в жизнь, шеф!

— Или, может, у меня галлюцинации?

— Само собой, нет, шеф!

— Или я впал в маразм?

— Ничуть, шеф!

— В таком случае повторяю вам, Сэмюель Тайлер: я только что видел, как какой-то джентльмен страстно целовал руки Иможен Мак-Картри!

— Страстно?

Мак-Клостоу, немного поколебавшись, решил, что не может отказаться от своих слов, не поставив под сомнение рассказ в целом.

— Вот именно, Сэм! — подтвердил он.

Когда Малькольм Неджент вышел из полукоматозного состояния, в которое погрузили его неумеренные возлияния, и на подгибающихся ногах снова вышел на поле (впрочем, глаза все еще застилал легкий туман и каждое движение давалось с трудом), раздались бурные аплодисменты. Правда, часть публики свистела в отместку за то, что, по милости арбитра, ей пришлось петь «К Тебе, Господи…» Кое-кто даже поговаривал о мошенничестве, но Малькольм не слышал ни криков восторга, ни улюлюканья. Казалось, он передвигается в ватном облаке, и сквозь эту плотную завесу шум почти не достигал ушей. Судья вызвал обе команды и приказал капитанам, оросив монетку, разыграть, кто на какой стороне играет. Удача улыбнулась «Бульдозерам», и те решили занять такую позицию, чтобы солнце било в глаза противнику. Неджент с ужасом думал, как он будет бегать за игроками по полю и к тому же наблюдать за развитием игры. Едва он подал сигнал, изнывавшие от нетерпения игроки «Бульдозеров» бросились вперед, и двадцать восемь мужчин сцепились в непримиримой схватке. Лишь защитники, терзаясь бездействием, остались на месте. Малькольм явственно видел, как «передний» Каллендера дал здоровенного пинка склонившемуся над мячом «трехчетвертному» Доуна. Он тут же свистнул, назначая штрафной удар, и счет открылся в пользу «Бульдозеров». Болельщики Каллендера немедленно завопили о продажности судьи, а игроки Доуна продолжали наступать. «Передние», тренированные спецы по подсечкам, устроив схватку, завладели мячом. Это развязало руки «трехчетвертным», и те трижды за первые пятнадцать минут пробивали оборону противника. В результате всего за двадцать две минуты на табло красовался счет 15:0 в пользу Доуна.

Иможен у себя на трибуне сходила с ума от ярости. Шотландке казалось, что, выйди на поле она сама, уж сумела бы смести «передних» Доуна, как ураганом. Но эта молодежь — просто никуда не годится! Фуллертон с легким изумлением наблюдал, как мисс Мак-Картри доходит до белого каления. Нет, это, конечно же, не женщина, а некая первобытная, стихийная сила в чистом виде!

Арчибальд Мак-Клостоу почем зря ругал пробегавших мимо игроков Каллендера, а мэр Нэд Биллингс и коронер-плотник Кэнвей в бешенстве от того, что их покушение на судью не достигло желаемой цели стали обдумывать новый план.

Меж тем на поле команда Каллендера терпела сокрушительное поражение. «Бульдозеры» играли так слаженно, что под надежной защитой «передних» «трехчетвертные» Доуна то и дело наносили удар за ударом. Довольный Питер Лимберн, когда один из его игроков заработал двадцать пятое очко, в то время как противнику даже не удалось «размочить» счет, громко крикнул:

— Потише, ребята, а то в Каллендере больше не захотят иметь с нами дело!

Гарольд Мак-Каллум охотно вцепился бы обидчику в горло, но разгром словно парализовал его волю. Парень чувствовал себя мучеником на Голгофе. Такое унижение — да еще дома, на глазах у своих!.. Бедняга уже всерьез подумывал о самоубийстве, как вдруг откуда-то с трибуны послышался пронзительный голос:

— Да неужто во всем Каллендере больше не осталось ни одного мужчины?

Биллингс и Конвей так и подпрыгнули на месте. А Тед Булит, указывая на высокую женщину, угрожающе воздевшую над толпой сжатый кулак, завопил на весь стадион:

— Иможен Мак-Картри!!!

Уильям Мак-Грю, доктор Элскотт и преподобный Хекверсон, даже не успев сообразить, что говорят, поддержали кабатчика:

— Ур-ра Иможен Мак-Картри!

Булит, задыхаясь от волнения, обнял бакалейщика Мак-Грю.

— Она здесь!

— Да, Тед, она здесь!

И оба заголосили что есть мочи:

— Иможен с нами!

А там, на поле. Гарольд Мак-Каллум вдруг понял, что к нему пришла неожиданная помощь.

— Ну, сборище бездельников! — рявкнул он. — Позор Шотландии, вот вы кто! Ишь, чего захотели! Чтоб нас разбили в пух и прах при Иможен Мак-Картри? Да не бывать этому!

Игроки ринулись в атаку, прорвали оборону противника, и Мак-Каллум, подлетев к линии ворот доунцев, заработал для Каллендера первое очко. В том же порыве всеобщего воодушевления Генри Покет почти сразу увеличил счет до пяти, но тут окончательно оклемавшийся Малькольм Неджент свистнул, объявляя перерыв.

Пока обе команды отдыхали, Биллингс и Конвей нашептывали Гарольду Мак-Каллуму полезные советы, а друзья и почитатели бросились к Иможен. Каждому не терпелось сказать, как он счастлив снова видеть ее в прежней, боевой форме. Но мисс Мак-Картри была не в настроении тратить время на пустую болтовню. Ее так и трясло от ярости.

— Пора вашей команде проснуться и начать играть, джентльмены, а то на будущий год мы подготовим свою, женскую, и без труда добьемся лучших результатов!

Дабы взбодрить игроков, Иможен (по-прежнему вместе с Фуллертоном) пробралась к самому полю. Зрители потеснились, пропуская ее вперед, и чьи-то услужливые руки мгновенно принесли два стула.

— Если наши ребята и теперь оплошают, Сэмюель, на Шотландии можно ставить крест! — шепнул Тайлеру Мак-Клостоу.

Милейший Арчи совершенно забывал, что Доун тоже шотландский городок и расположен всего в нескольких милях от Каллендера. Однако Тайлер, куда менее доверчивый и наивный, чем его шеф, не разделял восторга сержанта. Тот сразу заметил его сдержанность.

— В чем дело, Сэм?

— Да просто я малость беспокоюсь, шеф…

— С чего это?

— По-моему, Иможен Мак-Картри не так сильно изменилась, как мы вообразили в день ее приезда… Уж не разыграла ли она нас нарочно?

Мак-Клостоу не ответил. В глубине души он не мог не признать обоснованность подозрений Тайлера, но злился на констебля за то, что испортил ему такие радостные минуты.

Игра возобновилась. Теперь команды поменялись сторонами, и боковой судья от Доуна стоял совсем рядом со зрителями Каллендера. В тот момент, когда парень, без всякого дурного умысла, пробегал мимо Иможен, последняя громко заметила:

— Кое-кому очень даже стоило бы внимательнее следить за мячом… особенно если этот кто-то хочет вернуться домой в приличном состоянии…

И в первый раз с начала матча Марлону Скотту, боковому судье от Доуна, а в обычной жизни — клерку поверенного и отцу троих детей, стало по-настоящему страшно. Ему вдруг безумно захотелось, чтобы свисток судьи поскорее положил конец этому проклятому матчу. Но, увы, сейчас он означал как раз начало второго тайма. Игроки Доуна мгновенно переместились на половину противника. «Крайний» Финн, в очередной раз обойдя защитников Каллендера, вышел на линию броска и уже собирался забить гол, как вдруг перед самым его носом выросла здоровенная рыжая тетка и сухо спросила:

— Ну и чего вы добиваетесь?

От неожиданности Финн выронил мяч, и тот выкатился за боковую линию. Очень довольная собой, Иможен вернулась на место, а Финн схватил за руку капитана своей команды:

— Пи… Питер… я болен, старина… Мне сейчас такое померещилось, что прямо жуть берет!

Марлон Скотт помахал было флажком, указывая, с какого места заново начинать игру, но у него за спиной раздался такой возмущенно-яростный вопль, что несчастный едва не рухнул на траву без чувств. И, невзирая на угрозы и оскорбления своих, Марлон трусливо отодвинулся по меньшей мере на десяток метров в пользу Каллендера. Неджент свистнул, и все игроки бросились за мячом. В тот же миг Малькольму показалось, что его голова, оторвавшись от шеи, навеки исчезла в небытии. Злосчастный судья совершенно утратил интерес к происходящему, и уже во второй раз с начала матча его нос познакомился с газоном Мак-Каллума. Занятые игрой болельщики даже не заметили, как, воспользовавшись случаем, Гарольд Мак-Каллум, по наущению Биллингса и Конвея, незаметно угостил судью сокрушительным апперкотом. Меж тем бессовестный мэр Каллендера, приказав своему сообщнику Конвею любым способом хоть ненадолго задержать врача, мчался к распростертому на поле арбитру. Подбежав, он опустился на колени, похлопал бесчувственного Малькольма по щекам и начал протирать мокрой губкой его щеки, виски, затылок и лоб. Неджент с трудом разлепил веки, но прежде чем он успел окончательно прийти в себя, подлый Биллингс, пользуясь беспомощностью все еще витавшего между небом и землей арбитра, сунул ему в рот горлышко и заставил проглотить по меньшей мере полбутылки виски. В результате, едва поднявшись, Малькольм Неджент снова упал. И когда доктор Элскотт, наконец избавившись от назойливого Питера Конвея, подошел к месту происшествия, то с крайним недоумением констатировал, что судья снова в дымину пьян.

— Невероятно!.. Но, черт побери все на свете, когда ж он ухитряется так надраться? Просто позор, что к нам посылают вместо судей всякую пьянь! Хорошенький пример для молодежи!

Нэд Биллингс лицемерно кивал, а Малькольм Неджент, тщетно пытаясь хоть что-нибудь понять, падал всякий раз, как его ставили на ноги. В конце концов капитану доунцев пришлось признать, что судья никак не сможет довести дело до конца, и разрешить замену кипевшим от нетерпения Мак-Кензи. Появление Мердока на поле встретили такой овацией, что «Бульдозеры» почти сразу сообразили, какими неприятностями для них чревата эта перемена. Впрочем, подтверждение не заставило себя ждать. Для начала доунцам не засчитали три гола из-за ошибок, которых никто, кроме нового арбитра, не заметил. Лишь когда Финн на глазах у всех сделал самый что ни на есть классический бросок и загнал мяч между стоек противника, Мердоку пришлось неохотно начислить очки и предоставить ему штрафной. Однако едва доунский «крайний» хорошенько прицелился и снова нанес точный удар, судья подошел к нему вплотную.

— По-вашему, это гол?

Чем-чем, а большим умом Финн не отличался.

— Э-э-э… мне и в самом деле казалось, что… а разве нет?

— Нет!

— Почему же?

— Потому что вы допустили ошибку!

— Это я-то? Любопытно бы узнать, какую…

— Не ваше дело!

Финн позвал на помощь своего капитана Питера Лимберна, и Мак-Кензи приказал повторить удар. Парень повиновался, и снова его удар был точен.

— Вы нарочно делаете ту же ошибку, а? — сердито заворчал судья.

— Но, Господи Боже, какую?

— Я здесь не для того, чтобы учить вас игре в регби!

— Это вам надо бы подучить правила!

— Вот как?.. Вон с поля!

— Что?

— Выйдите с поля! Я вас удаляю!

Питер Лимберн попытался было спорить и тоже был удален с поля, таким образом, к величайшей радости каллендерцев, игроков из Доуна оказалось тринадцать против пятнадцати их собственных. Мисс Мак-Картри громогласно сообщила спутнику, что, по ее мнению, новый арбитр много лучше прежнего. В следующей схватке кто-то из игроков Доуна отскочил, закрывая лицо руками и вопя, что его ударили. Судья приказал всем встать, и раненый с приятелем тут же набросились на обидчика — Гарольда Мак-Каллума. Арбитр не упустил прекрасной возможности убрать с поля еще двух противников своих подопечных. Одиннадцать доунцев уже ничего не могли поделать против пятнадцати ребят из Каллендера. За десять минут до конца игры счет стал равным — 31:31. Все уже думали, что матч закончится вничью, но за пять минут до конца вдруг вспыхнуло ужасающее сражение между всеми игроками и частью болельщиков. Повинуясь лишь собственной отваге, Мак-Клостоу ринулся в гущу боя, увлекая за собой и Тайлера Мак-Кензи невозмутимо наблюдал за потасовкой, твердо решив за первую же провинность снова наказать доунцев.

Сержант хотел оттащить кого-то из каллендерцев, мертвой хваткой вцепившегося в трусы доунского игрока, так что эта важнейшая часть спортивной формы вполне могла остаться у него в руках, явив глазам публики несовместимое с нравами Соединенного Королевства зрелище. Однако, прежде чем Арчибальд успел укротить не в меру рьяного болельщика, чья-то рука схватила его за бороду, и злосчастный Мак-Клостоу исчез в общей свалке. Вскоре лишь его помятая каска, словно обломок потерпевшего кораблекрушение судна, возвышалась над немыслимой грудой сцепившихся рук и ног, рея над спинами и головами дерущихся. Прекрасно понимая, чем это может закончиться для его начальника, констебль Тайлер стал раздавать могучие пинки направо и налево, колотя всех, кто подворачивался под руку, пока не вытащил изрядно потрепанного Арчи. Сержант изрыгнул такую порцию отборных проклятий, что преподобный Хекверсон, упав на колени, принялся молить Всевышнего заткнуть уши. Те из игроков обеих команд, кто еще хоть как-то держался на ногах после битвы, потихоньку распрямлялись, плохо понимая, что делать дальше. Внезапно Иможен, обеспечив себе тем самым бессмертную славу, как по наитию, вмешалась в ход борьбы. Схватив каску Мак-Клостоу, она сунула ее в руки ближайшего игрока доунской команды. Парень еще не совсем очухался после града ударов, а потому решил, что наконец-то получил мяч, и, естественно, бросился к линии ворот противника. В ту же секунду Иможен спокойно протянула мяч, на котором до сих пор сидела, Гарольду Мак-Каллуму, и тот вместе с «трехчетвертными» разыграл великолепную серию передач. И наконец случилось невероятное: обе команды, повернувшись друг к другу спинами, мчались к воротам соперника.

По злой иронии судьбы, Малькольм Неджент именно в эту минуту более-менее пришел в себя и, пошатываясь, вышел на поле. Бедолага свято веровал, что туда призывает его долг арбитра, хотя ни за что на свете не смог бы объяснить почему. Не соображая, что игра идет полным ходом, он брел навстречу новым неприятностям. Первым на судью наскочил один из нападающих Каллендера, Чарли Гаррисон. Парень как раз передавал мяч Гарольду Мак-Каллуму. Неджент, отлетев, потерял равновесие, машинально попятился, и весивший более центнера громадный Мак-Каллум с лету врезался в арбитра. Прежде чем в очередной раз зарыться в уже привычную траву, несчастный успел подумать, что заблудился на железнодорожных путях и, вероятно, угодил под «Летучего Шотландца». Благодаря этому обстоятельству Неджент лишился возможности лицезреть выдающийся подвиг Гарольда Мак-Каллума: влепив мяч в ворота доунской команды, тот наконец обеспечил своим ребятам окончательную победу над традиционными соперниками, а те, на другой стороне площадки, скорбно взирали на каску Арчибальда Мак-Клостоу, которую упорно дотащили до самых стоек «Непобедимых». В конце концов они со злости принялись топтать ни в чем не повинный головной убор шефа местной полиции, да так старательно, что Мак-Клостоу, получив свое добро обратно, едва не скончался на месте от возмущения. И Сэмюелю Тайлеру немалых трудов стоило вразумить сержанта, во что бы то ни стало жаждавшего засадить в тюрьму всю доунскую команду. Тогда гнев Мак-Клостоу обрушился на Иможен Мак-Картри. Воительница принимала поздравления тех из соотечественников, кто заметил ее хитрый ход. Твердой рукой отстранив почитателей, сержант приблизился и молча протянул Иможен каску, вернее, то, что осталось от этого важнейшего атрибута всех британских стражей порядка.

— Это еще что такое? — ошарашенно спросила мисс Мак-Картри.

— Это каска сержанта полиции Ее Всемилостивейшего Величества, — холодно ответствовал Мак-Клостоу.

— Не может быть!

— Да, мисс… Каска, за которую я несу личную ответственность! Каска, выданная мне правительством! Каска, оплаченная деньгами налогоплательщиков! Каска, которую у вас хватило наглости стащить и превратить в… вот в это самое!

— О, Арчи… Неужели вам не стыдно так разговаривать со мной? Или я ослышалась?

Тон мисс Мак-Картри произвел сильное впечатление, и вокруг сержанта поднялся недовольный ропот. Жители Каллендера дружно осудили некоторых скупердяев и жмотов, чья бессовестная жадность не делает чести городу. Мак-Клостоу хотел было возразить, но мэр не дал ему сказать ни слова.

— По-моему, с нас достаточно, Мак-Клостоу! Благодаря вашей каске и, главное, благодаря мисс Мак-Картри мы победили! Муниципалитет купит вам новую каску, а откажется — это сделаю я сам и заплачу своими кровными!

Все закричали «ура» мэру, а пристыженный сержант, покраснев от стыда, умолк. После такого унижения Мак-Клостоу оставалось лишь вернуться к констеблю и, как всегда, сорвать раздражение и обиду на нем.

— Ну, Сэмюель, довольны, что выставили меня на посмешище?

— Посмешище, сэр?

— А на что, по-вашему, похож полисмен без каски, Тайлер? Или начальник вокзала без фуражки? Или епископ без митры? Ну отвечайте же, Тайлер!

— Ни на что, шеф.

— Вот именно! Из-за вашей подружки Иможен я стал ни на что не похож, и это — на глазах у всего Каллендера! Ну, спрашивается, разве не смешно?

Но в это время горестные стенания Мак-Клостоу прервал отчаянный вопль, и сержант вместе с констеблем бросился в ту часть стадиона, куда уже спешили другие зрители, не успевшие разойтись после игры. Арчибальд и Сэмюель, энергично проложив себе дорогу среди любопытных, увидели Иможен и распростертого у ее ног мужчину. Мак-Клостоу тут же признал в нем воздыхателя мисс Мак-Картри. Доктор Элскотт, прибежавший почти одновременно с полицейскими, бегло осмотрев Фуллертона, сразу понял, что тот мертв. Кто-то всадил англичанину под мышку кинжал, да так глубоко, что лезвие пробило сердце. Потрясенные жуткой картиной, болельщики молчали, а Иможен безуспешно облизывала пересохшие губы.

Мак-Клостоу обескураженно поглядел на труп, потом на шотландку и снова — на покойника. Наконец, устав смотреть то на одну, то на другого, он жалобно простонал:

— Подумать только, ведь вы обещали мне, мисс…

Констебль попытался спасти Иможен от собиравшейся над ее головой грозовой тучи.

— Может, нам стоило бы… а, шеф?.. — пробормотал он.

Но Арчибальд заткнул ему рот:

— А вы, Тайлер, вы просто жулик!

— Я?

— Да, вы! У вас хватило цинизма выманить у меня бутылку виски под тем предлогом, что мисс Мак-Картри, дескать, наконец угомонилась! Бессовестный, я вам это еще припомню!

— Но, шеф…

— Молчите! Я никому не позволю издеваться над сержантом Арчибальдом Мак-Клостоу! И предупреждаю любителей дурацких шуток: у них этот номер не пройдет!

Слова полицейского произвели некоторое впечатление на аудиторию. Почувствовав это, сержант немного успокоился и взял себя в руки.

— Это вы кричали, мисс Мак-Картри? — сурово осведомился Мак-Клостоу самым «официальным» тоном.

— Да.

— Почему?

Иможен ошарашенно поглядела на полицейского.

— Как так — почему? Перестаньте задавать идиотские вопросы, Арчи!

Сержант гордо выпрямился:

— Я попросил бы вас, мисс Мак-Картри, во-первых, не мешать мне вести допрос так, как я считаю нужным, а во-вторых, называть меня только сержантом. Ясно?

— Ясно, Арчи.

Мак-Клостоу так неприлично выругался, что доктору Элскотту пришлось призвать его к порядку и напомнить, что сержанту полиции Ее Величества негоже показывать согражданам дурной пример. В ответ Арчибальд буркнул, что, мол, лучше б врач заткнулся и быстренько шел домой писать заключение. Такая грубость глубоко уязвила Элскотта, и он пошел прочь, громко объявив напоследок, что не желает больше иметь ничего общего с дурно воспитанными типами вроде этого чертова сержанта. К огромному удовольствию всех, кто еще оставался на стадионе, Мак-Клостоу окончательно вышел из себя.

— А если я вас арестую?

— Меня? Попробуйте только — и мы поглядим, что из этого выйдет! А для начала имейте в виду: ваш покойник меня больше нисколько не интересует, понятно? Так что, если угодно, можете вскрывать его сами!

— Доктор Элскотт! Приказываю вам…

Но врач, совсем взбеленившись, ответил замечательным по краткости и выразительности словом, которое ни разу не слетало с его уст со времен далекой студенческой юности. Все настолько остолбенели от удивления, что никто, даже Тайлер, не помешал Элскотту уйти с места происшествия. Арчибальд, не зная на ком сорвать злость, накинулся на Иможен:

— Так или иначе, мисс, а вы все еще не ответили на мой вопрос! Почему вы кричали?

Иможен ткнула пальцем в сторону покойника.

— По-вашему, это недостаточно серьезная причина?

— Мое личное мнение тут ни при чем, мисс!.. Вы что, впервые в жизни увидели человека, погибшего насильственной смертью?

— Ну и ну, Арчи! Уж кому бы спрашивать меня об этом, только не вам, а?

Вне себя от ярости, сержант прикусил карандаш и едва не швырнул на землю блокнот. Констебль подошел к изнемогающему от злобы начальству и попытался его успокоить:

— Возьмите себя в руки, шеф!

— Вздумали мне приказывать, Тайлер? Хорошенькое дело! А вас, мисс Мак-Картри, предупреждаю: недолго вам осталось изгаляться над правосудием! Да, знаю, вы уже не раз видели тех, кто умер насильственной смертью, причем — от ваших же рук! Я ничего не забыл, мисс Мак-Картри, потому-то и спрашиваю, чем этот труп отличается от прочих и почему столь привычное зрелище заставило вас взвыть почище любой сирены? Вы что, хотели напугать мирных обывателей? Что ж, я уверен: в округе ближайших двух миль нашлось немало таких, кто, услышав ваш крик, забился от страха в погреб.

— Значит, по-вашему, я выла?

— Вот именно!

— Не хотелось бы лезть в ваши дела, Мак-Клостоу, — вмешался мэр, — но, по-моему (хотя я уверен, что присутствующие здесь джентльмены вполне согласны со мной), вы позволяете себе разговаривать с мисс Мак-Картри самым недопустимым образом! Имейте в виду, она вправе подать на вас жалобу!

Неожиданная поддержка слегка удивила Иможен, но она быстро сориентировалась в ситуации.

— Спасибо, Нэд Биллингс! Но если бы я стала жаловаться, всякий раз, как этот тип с пьяных глаз обращается со мной по-хамски, его бы давным-давно выгнали из полиции. Однако надо быть человечнее, Нэд Биллингс… Во что превратился бы этот несчастный, как не в жалкую развалину? Он и так уже…

Тайлер едва успел вовремя удержать сержанта, чуть не набросившегося на Иможен с кулаками.

— Отпустите меня, Сэмюель! Сейчас же отпустите! Она смеет говорить, будто я пьян!

— А если это не так, — медовым голосом заметила мисс Мак-Картри, — то как же вы могли предстать перед согражданами, и особенно перед дамой, в подобном виде?

Мак-Клостоу, совершенно не понимая, куда она клонит, растерянно пробормотал:

— Я?.. Я?.. По-вашему, у меня непристойный вид?..

— Насколько мне известно, у нас не принято, чтобы полицейский в служебное время появлялся на людях без каски… Или я ошибаюсь?

Этот бессовестный удар ниже пояса окончательно сразил Мак-Клостоу. Арчибальд, смертельно побледнев, прикрыл глаза, и те, кто стоял поближе, видели, как угрожающе напряглись и вспухли вены у него на висках. А Нэд Биллингс и коронер Питер Конвей, бакалейщик Мак-Грю и хозяин «Гордого Горца» Тед Булит во что бы то ни стало хотели с триумфом нести в город свою вновь обретенную Иможен. Наконец-то она опять с ними!

Конвей сжал руку бакалейщику.

— Совсем прежняя, а? — с жаром заметил он.

— Да, не хуже, чем в старые добрые времена!.. Сдается мне, у нас на глазах свершилось величайшее чудо, Конвей!

Булит обнял Биллингса.

— Нэд, в эту счастливейшую минуту мне нужно кого-нибудь обнять! Каллендер еще ждут чудесные денечки!

Тайлер укоризненно посмотрел на мисс Мак-Картри.

— Я вижу, вы опять за свое, мисс Иможен? — спросил он с горечью, словно позабыв, как сам же недавно сокрушался, увидев дочь капитана чуть ли не на смертном одре.

— По-моему, он сам первый начал, разве нет?

Спор, изначально обреченный на полную безысходность… Но тут кто-то громко заметил, что о покойнике, видать, все забыли, и чувство долга заставило Мак-Клостоу стряхнуть оцепенение. Он вышел вперед.

— Только не я!.. Мисс Мак-Картри, вы знали этого человека?

— Очень мало…

— Правда? — насмешливо хмыкнул сержант, причем ни от кого не ускользнула оскорбительность его тона. — Но все же, я полагаю, достаточно, чтобы сообщить нам хотя бы имя, мисс?

— Норман Фуллертон, преподаватель Пембертонского колледжа.

— А можно узнать, мисс, почему вы сочли необходимым отправить его к праотцам?

Вопрос настолько потряс присутствующих, что все разом умолкли. До сих пор никому и в голову не приходило, что Иможен может иметь какое бы то ни было отношение к этому убийству. Реакция шотландки не заставила себя ждать.

— В конце концов вы все-таки выведете меня из терпения, Мак-Клостоу! И что за манера всякий раз, как в окрестностях появляется труп, пытаться всучить его мне?

— Да просто без вас тут не бывает никаких трупов, мисс! А насчет этого… по-моему, у вас могли быть достаточно веские причины от него избавиться!

— Хотела бы я знать — какие?

— Я прекрасно видел, как он ухлестывал за вами и целовал руки!

— Ну и что? По-вашему, я должна убивать каждого, кто целует мне руки? Честное слово, это вовсе не в моих привычках?

— Разве что вы пытались заставить его жениться, а бедняга не пожелал!

От вопля, который испустил Мак-Клостоу, когда Иможен вцепилась ему в бороду, даже у жителей отдаленного Троссакса побежали по коже мурашки, и многие из них свернули палатки, решив, что, возможно, рассказы о чудовищах, коими якобы кишит Шотландия, не так уж преувеличены…

В этот вечер Каллендер снова охватило лихорадочное возбуждение. У Булита стоял такой шум и гам, что констеблю Сэмюелю Тайлеру уже трижды пришлось появиться на пороге бара и попросить джентльменов несколько умерить восторги, если они не хотят, чтобы сегодня заведение закрыли раньше обычного. Виски текло рекой. Пили в честь Гарольда Мак-Каллума, наконец сумевшего привести свой отряд к победе и отомстить за последнее поражение, но, быть может, еще больше тостов произносилось во славу Иможен Мак-Картри, столь удивительно помолодевшую прямо на глазах у пламенных почитателей. Маргарет Булит тихо плакала на кухне, предчувствуя возвращение тяжелых времен. Теперь муж опять будет то и дело презрительно сравнивать Маргарет с проклятой Мак-Картри… Элизабет Мак-Грю у себя в бакалее с трепетом слушала рассказ миссис Фрэйзер, миссис Плери и миссис Шарп об убийстве на поле Мак-Каллума, хотя ни одна из означенных дам ничего не видела собственными глазами. Наконец, когда они умолкли, миссис Мак-Грю тяжело вздохнула.

— Вероятно, сами о том не подозревая, мы чем-то ужасно прогневили Небеса! — заметила она. — Иначе Всевышний не послал бы нам такое тяжкое наказание! Эта Мак-Картри — хуже, чем ящур или гонконгский грипп!

Этот субботний вечер навсегда войдет в хроники Каллендера, и тем не менее кое-кто из обывателей городка был настолько занят, что держался в стороне от бушующих сограждан. Так, доктор Элскотт, вняв мольбам вечного миротворца Тайлера, вскрывал останки несчастного Нормана Фуллертона. При этом выяснилось, что сердце бедняги англичанина пронзил очень тонкий и острый кинжал и смерть наступила мгновенно. Покончив с неприятной обязанностью, врач хорошенько вымыл руки до локтя и сел писать заключение для сержанта Мак-Клостоу. Последний в это время тоже трудился над рапортом для суперинтенданта Эндрю Копланда. Арчибальд докладывал, что в Каллендере произошло убийство, личность жертвы установлена и он, Мак-Клостоу, почти уверен, что означенное преступление — дело рук мисс Иможен Мак-Картри. В доказательство сержант приводил сцену, подсмотренную им перед началом матча, и напоминал о прошлом Иможен. Преподобный Хекверсон, в свою очередь, не сидел без дела. Священник сочинял письмо, которое твердо решил сегодня же отправить в Перт представителю Ассоциации регби. Как истинный поборник морали и спорта пастор возмущался тем безобразным обстоятельством, что судьей на состязании между командами Каллендера и Доуна назначили беспробудного пьяницу, настолько закореневшего в пороке, что два или три раза во время матча он вел себя неподобающим образом, пока не свалился окончательно, заставив организаторов мероприятия срочно искать замену.

Иможен очень плохо приняла упреки Розмери Элрой, уже узнавшей от мужа о последних событиях, с которыми, к ее огорчению, опять связывали имя мисс Мак-Картри.

— Неужто вы никогда не изменитесь, мисс Иможен? — стонала старая служанка. — А ведь твердо обнадежили меня…

— Послушайте, миссис Элрой! Во-первых, перестаньте, пожалуйста, хныкать! А во-вторых… Вы не хуже меня видели того джентльмена, что приходил ко мне пополудни. Надо думать, вы обратили внимание, что я видела его в первый раз в жизни?

— Само собой!

— Так вот, он проводил меня на матч, а потом, пока я… улаживала одно недоразумение, беднягу убили. Ну и как же, по-вашему, я могла этому помешать?

Сраженная простой логикой Иможен, Розмери опустила голову:

— Да, конечно… Но почему такие истории случаются только с вами?

Наконец, проводив домой ту, что когда-то была ее нянькой, а теперь стала скорее подругой, Иможен тщательно закрыла все окна и дверь. Потом села на диван в гостиной, поставила рядом бутылку виски, закурила и стала думать. Еще одно приключение!.. И опять этот кретин Мак-Клостоу, не способный видеть дальше собственного носа, пытается отравить ей жизнь… а впрочем, к черту Мак-Клостоу! Все его дурацкие выходки не имеют никакого значения…

Для Иможен важным оставалось только одно: Фуллертон не соврал. Сама смерть преподавателя колледжа доказывала, что его подозрения были весьма обоснованны. Похоже, в Пембертоне кто-то здорово испугался разоблачений. Но почему убийца нанес удар в Каллендере? Может, все время следил за Фуллертоном? Тогда он знал, что тот ездил к Иможен домой… или, во всяком случае, видел, как они разговаривали… А значит, жизнь мисс Мак-Картри тоже под угрозой и очень скоро она это почувствует… Скорее всего, убийца предполагает, что несчастный преподаватель истории британской культуры успел сделать ей немало опасных для него признаний. Подумав об этом, Иможен невольно содрогнулась, и по всему телу забегали мурашки. Крайне неприятное ощущение! Хотя… чему быть, того не миновать. Мисс Мак-Картри отхлебнула виски и уже спокойно, с полным сознанием дела и несокрушимой уверенностью в себе решила, что долг велит ей продолжить то, что начал и не успел завершить покойный Фуллертон. Значит, надо ехать в Пембертон и занять место, оставшееся после его гибели свободным. Да, но для этого нужно университетское образование и документы, а у Иможен ни того, ни другого нет. Ба! При желании сэр Дэвид Вулиш без труда раздобудет для нее все необходимое. И мисс Иможен Мак-Картри, преисполнившись решимости сражаться за Правосудие и Справедливость, сняла трубку. Она назвала лондонский номер ФРИ 99–99 и стала ждать. Не прошло и десяти минут, как на другом конце провода раздался голос собеседника, и, право же, удивительно приятный голос!

— Алло!

— Алло! Мистер Джеймс Суини?

— Он самый.

— Будьте любезны, сэр, передайте, пожалуйста, вашему почтенному отцу, что с ним хотела бы поговорить Иможен.

— Не вешайте трубку. Я сейчас посмотрю, вернулся он или нет.

Услышав, как хорошо знакомый голос сказал: «Алло, Иможен?», — мисс Мак-Картри почувствовала, что сердце ее забилось быстрее, и окончательно уверовала: да, все начинается сначала!

Глава III

Весть об убийстве Фуллертона привела суперинтенданта Эндрю Копланда в ужасное негодование. Не то чтобы он питал особо дружеские чувства к покойному — по правде говоря, ненадолго заезжая в Пембертон, Копланд видел его всего несколько раз, и то мельком. Но уже сам факт, что кто-то смел покуситься на жизнь одного из преподавателей сына, казался суперинтенданту чуть ли не кощунственным. Копланд позвонил Мак-Дугласу и без обиняков выложил все, что думает по этому поводу, и насколько подобные приключения несовместимы со статусом такого учебного заведения, как Пембертонский колледж. Директор поклялся, что никто не огорчен этим больше него самого и что покойный Фуллертон никоим образом не производил впечатление человека, способного умереть насильственной смертью. Поэтому, если суперинтендант соблаговолит выслушать его, Мак-Дугласа, мнение, то, очевидно, вышла какая-то ошибка и преподавателя убили случайно. Удар нанесли сзади и, очень возможно, Фуллертона перепутали с кем-то другим. Но Эндрю Копланд все-таки приказал директору приехать в управление ближе к вечеру и подробно объяснить, что за причины заставили его принять на работу человека, чья смерть так мало соответствует репутации Пембертонского колледжа.

Незадолго до полудня суперинтенданту передали рапорт Арчибальда Мак-Клостоу об убийстве Нормана Фуллертона. Больше всего его внимание привлекли серьезные подозрения сержанта насчет этой столь ненавистной ему Иможен Мак-Картри. Сначала Эндрю Копланд пожал плечами, решив, что Мак-Клостоу просто ищет повода отомстить за прежние огорчения, но, дочитав до конца, согласился, что, пожалуй, утверждения сержанта не совсем безосновательны. Арчибальд видел, как жертва ухаживала за мисс Мак-Картри, так, может, тут и впрямь самая обычная старая история с разрывом и местью за обман? Копланд позвонил Мак-Клостоу и велел явиться в Перт сразу же после того, как коронер проведет предварительные слушания. Суперинтендант хотел как можно скорее прояснить дело и примерно наказать убийцу (какого бы пола он ни оказался). С его точки зрения, молниеносность возмездия в какой-то мере искупила бы сам факт убийства в Пембертоне. Наконец, сочтя, что все возможные меры приняты, Копланд поехал домой обедать. Как у всех людей с чистой совестью, не мучимых никакими угрызениями, у суперинтенданта был превосходный аппетит. Однако для всех, кто так или иначе имел отношение к убийству Фуллертона, этот день готовил еще немало сюрпризов.

Первой жертвой стал несчастный Малькольм Неджент, которого злая судьба привела в Каллендер судить матч между местной и доунской командами. После тяжкого опьянения он вернулся в Перт очень поздно, еще плохо соображая, тут же лег спать и, к ужасу Агнес, вообразившей, что ее супруг впал в летаргический сон, пробудился лишь около полудня. Но и это пробуждение Малькольм до конца жизни считал одним из самых тягостных испытаний, какие только выпадали на его долю. Неджент не понимал, что с ним произошло. Голова казалась сплошной цементной глыбой, глаза не открывались, а попробовав оглядеться, несчастный владелец скобяной лавки чуть не взвыл от боли. Что до языка, то Малькольм ни за что не смог бы объяснить, куда он подевался, поскольку весь рот производил впечатление крепкого, без единой трещины куска дерева. Прибежавшей на его стоны испуганной Агнес Неджент признался, что боится, не заболел ли он какой-нибудь страшной, неизлечимой болезнью. Однако, не желая пугать жену до бесчувствия, Малькольм разрешил вызвать врача лишь в том случае, если ему не полегчает после полудня. Обоих немного обнадеживало то, что температура оказалась совершенно нормальной. В половине второго зазвенел телефон, и Недженту показалось, что каждую клеточку его измученного мозга пронзила острая игла. Миссис Неджент сняла трубку и тут же оповестила супруга, что с ним хочет говорить Джеральд Пилчет, представитель Ассоциации регби в Перте. Даже в агонии Малькольм ни за что не отказался бы разговаривать с мистером Пилчетом, ибо тот в его глазах олицетворял самое лучшее, самое благородное занятие на свете — игру в регби.

— Алло! Мистер Пилчет?

— Неджент? Как ни печально, но я вынужден сообщить, что после вашего скандального поведения в Каллендере, справедливо возмутившего всех местных жителей, остается только вычеркнуть вас из списков Лиги регби. И я буду вам весьма признателен, если вы забудете даже мое имя. Хотя бы из уважения к собственной семье я вовсе не хочу, чтобы меня видели в обществе самого чудовищного пьяницы во всем графстве! Я больше никогда не подам вам руки и вообще сожалею, что мы были знакомы!

Щелчок в трубке показался Малькольму Недженту похоронным звоном. С того дня несчастный хозяин скобяной лавки начал стареть с поразительной быстротой. Соседи относили такое преждевременное и внезапное дряхление на счет чисто коммерческих огорчений, но люди знающие шептались, что здоровье Неджента разрушило пьянство и ничто другое. В графстве Перт, как и повсюду, справедливость торжествует отнюдь не всегда.

Второе потрясение того памятного дня предназначалось Эндрю Копланду. Сидя у себя в кабинете, суперинтендант блаженно переваривал восхитительный обед, приготовленный женой с обычными для нее заботой и тщанием, когда вдруг раздался звонок из Лондона. Узнав, что на проводе — одна из важнейших фигур всей британской полиции, Копланд нервно сглотнул, с опасением ожидая выволочки и в то же время надеясь на повышение. Сердце его учащенно забилось. Однако собеседник развеял и тревоги, и ожидания Команда. Речь пошла совсем о другом. Большой босс звонил только для того, чтобы дать суперинтенданту подробнейшие указания. Копланд слушал, широко открыв рот от удивления, но, коль скоро начальство не сочло нужным ничего объяснять, сам спросить не посмел. Наконец, положив трубку, суперинтендант снова раскурил сигару и начал приводить в порядок легкую путаницу, царившую у него в голове. Впрочем, как всякий хороший чиновник, неизменно готовый одобрить любое исходящее сверху решение, очень скоро Копланд пришел к выводу, что таинственность начальства объясняется только одним: необычной важностью дела. Будучи оптимистом по натуре, суперинтендант быстро внушил себе, что участие в расследовании такого дела может принести немалую пользу его карьере. И полицейский поклялся от души послужить и интересам Короны, и своим собственным.

Объявив, что Норман Фуллертон погиб от руки одного или нескольких неизвестных, Питер Конвей, плотник и коронер Каллендера, закончил предварительные слушания, едва не обернувшиеся очередным скандалом. Показания Арчибальда Мак-Клостоу снова выдвинули на первый план Иможен Мак-Картри. Та не замедлила нанести контрудар и обозвала сержанта «чертовым тупицей-переростком» и «плодом противоестественной любви». Арчибальд потребовал, чтобы коронер внес в протокол гнусные оскорбления, нанесенные ревнителю государственных интересов, но Конвей лишь ответил, что Мак-Клостоу первым позволил себе более чем недоброжелательные намеки в адрес мисс Мак-Картри. На помощь Иможен, как всегда, бросились мэр Нэд Биллингс, кабатчик Тед Булит и бакалейщик Уильям Мак-Грю, а женщины дружно стали на сторону Арчибальда Мак-Клостоу. Коронер поспешил вызвать врача, обсудить показания с помощниками и вынести обычное в таких случаях заключение, развязывающее руки полиции. Кипя от злости, Мак-Клостоу предоставил Тайлеру следить за порядком в Каллендере, а сам поехал в Перт. К чаю он уже добрался до столицы графства. Там сержанта ожидал третий удар из коллекции потрясений, заготовленных на тот день лукавой судьбой для некоторых обитателей Горной страны, словно она вдруг вознамерилась доказать последним, как далеко от воображаемого до действительного.

Мак-Клостоу вошел в кабинет Эндрю Копланда, горя жаждой раз и навсегда покончить с ненавистной Иможен Мак-Картри. Всю дорогу из Каллендера в Перт он только и делал, что собирал всевозможные доказательства ее виновности. Суперинтендант принял его гораздо холоднее, чем ожидал, судя по любезному тону утреннего разговора, Мак-Клостоу. Тогда Копланд даже сказал, что с большим интересом прочел рапорт об убийстве Нормана Фуллертона, начале расследования и предварительных выводах насчет предполагаемой виновницы, но теперь настроение у него, похоже, резко изменилось.

— Я прочитал ваше донесение, сержант. Насколько я понял, вы подозреваете, что этого Фуллертона убила мисс Мак-Картри?

— Не только подозреваю, а почти уверен.

— Почему?

— Во-первых, из-за ее прошлого… На совести мисс Мак-Картри слишком много покойников!

— Ради государственной пользы, сержант, ради государственной пользы!

— Так меня уверяли, сэр, но все-таки человек, которому так нравится убивать ближних, особенно женщина, — личность, не внушающая особого доверия… Короче, волей-неволей начинаешь думать…

— Меня интересуют факты, а не домыслы, сержант!

— Факты, сэр? Да весь Каллендер подтвердит вам, что за мисс Мак-Картри по пятам следует смерть! Да, знаю, до сих пор ей всегда удавалось выкрутиться, но все же… Поэтому, увидев, как мисс Мак-Картри флиртует с каким-то мужчиной, я сразу почувствовал: не миновать беды!

— И что особенного делала мисс Мак-Картри?

— Клянусь, сэр, это так же верно, как то, что я сейчас здесь, у вас в кабинете! Иможен Мак-Картри позволила Фуллертону целовать ей руки!

— Ну и что?

— Но, сэр, если женщина может так неприлично вести себя при людях — значит, она способна на все! Несомненно, убитый полюбил — уж не знаю, какое ослепление на него нашло, но факт есть факт… так вот, он любил Иможен Мак-Картри и от этого умер. Как и тот инспектор из Ярда, что просил ее руки! До сих пор от нее удалось спастись только одному — дальнему родичу миссис Элрой. Он тоже вздумал ухаживать за этой кошмарной рыжей ведьмой, но после короткого разговора с ней умчался быстрее лани, и с того дня в наших краях никто о парне не слышал[6]! А Фуллертон, судя по данным предварительного расследования, ни с кем, кроме мисс Мак-Картри, не общался. Нет, у меня нет ни тени сомнений — это она его прикончила!

— Почему?

— В тюрьме сама признается! Но, по-моему, он отказывался жениться.

— Понимаю…

— Как вы считаете, можно мне ее арестовать, сэр? — сгорая от нетерпения, спросил сержант.

— Арестовать? Вы хоть соображаете, что говорите, Мак-Клостоу? Лучше внимательно выслушайте, что я вам скажу, и, коли не хотите нажить очень крупные неприятности, советую тщательнейшим образом выполнить все указания. Я категорически запрещаю вам трогать мисс Мак-Картри, слышите? Ка-те-го-ри-че-ски! Более того, запрещаю даже намекать или позволять кому бы то ни было в вашем присутствии вести разговоры о том, будто мисс Мак-Картри имеет хотя бы отдаленное отношение к смерти Нормана Фуллертона! Вы не обращаете внимания на Иможен Мак-Картри! Вы не видите Иможен Мак-Картри! Ее больше не существует для вас!

— Ох, если б это и в самом деле было возможно, сэр!

— Нашли время острить, Мак-Клостоу! Имейте в виду, ваше неоправданное ожесточение и преследование в высшей степени достойной особы может обернуться самым суровым наказанием! Лично я готов забыть о ваших подозрениях, хотя они, в сущности, граничат с клеветой. Но оставим это. Я понимаю, что, действуя таким образом, вы хотели как можно лучше послужить Короне. И все-таки впредь поостерегитесь, я вас предупредил. Неповиновение будет стоить вам головы.

Арчибальд медленно встал.

— Я вас отлично понял, сэр, — с горечью отозвался он. — Иможен Мак-Картри может очистить от жителей хоть всю Шотландию — я ничего не знаю, ничего не вижу и не двигаюсь с места. М-м-м, да… Некоторые вяжут, кто — крючком, кто — спицами… Ну а она коллекционирует трупы… Говорят, это хорошо… Что ж я могу поделать?.. Я подчиняюсь, сэр… Я всегда и со всем согласен вот уже двадцать шесть лет, сэр…

— Поверьте, для человека, решившего дожить до отставки без приключений, это самое полезное, сержант.

— Да, самое полезное, сэр, несомненно… Я согласен, сэр… Всегда и со всем согласен… Сержант Арчибальд Мак-Клостоу всегда на все согласен!..

Суперинтендант пристально посмотрел на подчиненного. Во взгляде его сквозили тревога и любопытство.

— Вам нехорошо, друг мой?

Мак-Клостоу вскинул на него полуобезумевшие глаза.

— Мама мне это предсказывала, сэр, но я не поверил своей маме…

— Маме? А что такое она могла вам предсказать, сержант?

— Что нельзя играть при луне, сэр, а я… я продолжал делать по-своему!

Он пророчески воздел указующий перст.

— «Арчи, — уговаривала меня она, — не выходи из дому в полнолуние! Иначе всю жизнь тебя будут преследовать призраки, пока не умрешь в смирительной рубашке…» — Мак-Клостоу ударил себя кулаком в грудь. — Эта святая женщина, моя мать, была права, сэр! — горестно взвыл он. — Я вижу призраков! Призраков с рыжими волосами! И впереди маячит психбольница, но… я согласен, сэр… всегда согласен… вот уже двадцать шесть лет…

И сержант вышел из кабинета, забыв отдать честь Копланду. А тот настолько опешил, что даже не подумал призвать его к порядку.

Увидев сержанта, хозяин «Опоссума и Священника» Реджинальд Хорсберг добродушно улыбнулся:

— Ну как, она больше не возвращалась?

— Вы про кого?

— Да та рыжая, что, видать, крепко засела у вас в голове, когда мы виделись в последний раз?

Арчибальд тихонько застонал и, ринувшись к бутылке «Джонни Уокера», которую Реджинальд Хорсберг имел неосторожность оставить на стойке, выпил четыре рюмки подряд. Кабатчик наблюдал эту сцену с видом знатока и любителя спортивных достижений такого рода.

— Вы уже выпили на семь шиллингов, — спокойно заметил он, как только сержант остановился немного перевести дух.

От волнения сержант несколько ослабил хватку, и Реджинальд не упустил случая убрать бутылку подальше.

— Для полицейского вы, по-моему, малость перебарщиваете…

— А кто бы на моем месте мог удержаться?

— Человек благоразумный.

— О каком благоразумии, скажите на милость, может идти речь, если суперинтендант приказывает вам покрывать преступников?

Реджинальд Хорсберг терпеть не мог осложнений. И ему вовсе не светило, чтобы до ушей Эндрю Копланда дошло, какие разговоры вел тут один из посетителей. Супер, чего доброго, вообразил бы, будто Реджинальд вполне их одобряет.

— Вам бы лучше поскорее вернуться домой, сержант, — добродушно заметил он.

— У меня больше нет дома среди свободных людей… Я искупительная жертва… Да, они предпочтут запереть в сумасшедшем доме меня, Арчибальда Мак-Клостоу, двадцать шесть лет беспорочно прослужившего Короне, чем тронуть хоть волос на голове у этой рыжей чертовки и помешать ей творить преступления!

Кабатчик вздохнул.

— Что, опять накатило, а? — с жалостью спросил он.

— Мне свободно дышится, только когда ее нет!

Реджинальд Хорсберг вышел из-за стойки бара, по-дружески обхватил Мак-Клостоу за плечи и повел к двери.

— Ну, старина, возвращайтесь-ка спокойно домой… и попробуйте больше не думать о своем призраке, ладно?

Всхлипывания Мак-Клостоу растрогали бы и самую черствую душу.

— Вы говорите, совсем как мама… моя покойная мама… чудесная была женщина, клянусь вам!

— Не сомневаюсь, старина… Но, думаете, она обрадовалась бы, увидев вас в таком состоянии?

Слегка отупевший Арчибальд ушел, раздумывая, что, черт возьми, хозяин «Опоссума и Священника» хотел этим сказать.

И, наконец, последним, кому довелось испытать на себе в тот день причуды судьбы и оказаться в полной растерянности перед непредсказуемым поворотом событий, был Кейт Мак-Дугал, директор Пембертонского колледжа. Вопреки ожиданиям Мак-Дугала, его сразу же принял любезный, улыбающийся и весьма благожелательно настроенный суперинтендант. Директору тут же полегчало — зря он готовился к тяжелым объяснениям.

— Разумеется, мой дорогой, то, что произошло в Пембертоне, неприятно, в высшей степени неприятно…

Директор колледжа поспешил согласиться с полицейским.

— Миссис Мак-Дугал всю ночь не смыкала глаз!.. — хнычущим голосом проговорил он. — Никак не может себе простить, что ничего не почувствовала заранее… Однако в ее оправдание должен признать, что этот Фуллертон казался вполне приличным джентльменом… Впрочем, в ином случае я бы ни за что не взял его на работу…

— Знаете, мистер Мак-Дугал, иногда убивают и джентльменов.

— Правда?

Директору колледжа было трудно поверить, что воспитанный молодой человек может кончить жизнь столь вульгарным образом. Поэтому он промолчал и лишь поклонился в знак того, что ни секунды не сомневается в проницательности и талантах Эндрю Копланда.

— Ну а кто же займет место Фуллертона?

Несколько удивленный тем, что суперинтендант вмешивается во внутренние проблемы его колледжа, Мак-Дугал все же смиренно признал, что пока он в некоторой растерянности, но немедленно займется поисками нового преподавателя.

— Не стоит так себя утруждать, дорогой Мак-Дугал… Случайно получилось, что я как раз знаю особу, способную не только по праву занять место жертвы, но и придать Пембертону еще больший блеск…

Директор совсем опешил. Тем не менее в словах собеседника он усмотрел лишь живейший интерес к колледжу и мысленно поздравил себя с таким успехом. Эндрю Копланд пользовался в Перте немалым влиянием. Поэтому Мак-Дугал рассыпался в благодарностях.

— А можно узнать, кого вы имеете в виду?

— Мисс Иможен Мак-Картри.

— Молодая барышня?

— Не совсем… Честно говоря, дорогой друг, мисс Мак-Картри только что ушла на пенсию после долгой и блестящей службы в Адмиралтействе…

— На пенсию? Так это пожилая дама?

— Ничего подобного! Насколько я знаю, мисс Мак-Картри живет вне времени, и годы ее нисколько не тяготят. Очень властная и энергичная особа.

— Разумеется, у нее есть все необходимые знания, чтобы…

— Ну, тут уж вы — лучший судья… От себя добавлю только одно: взяв на работу мисс Мак-Картри, дорогой Мак-Дуглас, вы окажете очень большую услугу и мне, и куда более могущественным людям…

Проникновенный тон и таинственность Копланда заставили директора колледжа задуматься. А вдруг эта мисс Мак-Картри — какой-нибудь незаконный отпрыск королевского дома? В таком случае вполне понятно, что ее стараются держать подальше от Букингемского дворца, но под покровительством и неусыпным надзором. Как все шотландцы, Мак-Дугал обладал богатым воображением, и потому, возвращаясь домой, уже чувствовал себя неким особо доверенным лицом Двора, достаточно уважаемым, чтобы ему поручили хранить важную государственную тайну.

Иможен получила из Лондона целую кипу замечательных и стопроцентно фальшивых бумаг, оповещающих весь культурный мир, что мисс Мак-Картри — одна из самых блестящих выпускниц Джиртонского колледжа, основанного королевой Викторией в Кембридже в 1869 году. С легким удивлением Иможен продолжала читать эти, по виду настоящие, государственные документы. Покончив с этим делом, она почти поверила, что с блеском выдержала все экзамены и достигла высоких степеней в ожесточенной борьбе. Как ни странно, шотландка даже немного возгордилась. И миссис Элрой заметила про себя, что ее «протеже» держится еще высокомернее обычного. Тем не менее, узнав, что, едва успев приехать в Каллендер, Иможен снова уезжает, Розмери разразилась возмущенными воплями. Никак не могла она привыкнуть к невероятной жизненной энергии своего великовозрастного дитяти! И Розмери взмолилась ко всем известным ей небесным покровителям Шотландии, прося заронить хоть несколько гранов здравого смысла в постоянно охваченный лихорадочной деятельностью мозг мисс Мак-Картри.

— Господи Боже, неужто и впрямь собрались опять куда-то бежать? Это в вашем-то возрасте?

— Не валяйте дурака, Розмери! Я еду всего-навсего в Пембертонский колледж, не так уж далеко!

— Учиться, что ли, надумали?

— Нет, преподавать.

Старая служанка онемела от изумления и с восторгом поглядела на Иможен. То, что на склоне лет мисс Мак-Картри вдруг превратилась в светило науки, нисколько ее не волновало, нет, она думала только о том, как воспрянут духом и обрадуются все друзья Иможен. Что бы там о ней ни болтали, мисс Мак-Картри, несомненно, личность! Вечером она не преминула поделиться потрясающей новостью с мужем.

— Представляете, Леонард?.. Преподаватель Пембертонского колледжа… это ого-го, а?

— А я и не знал, что у нее есть диплом и все такое прочее…

— Не можете же вы все знать, Леонард!

— Да, и в том числе — почему вы до сих пор не наливаете мне чаю, хотя позвали сюда добрых пять минут назад!

С годами Леонард Элрой становился все прозаичнее, что не всегда делало его приятным спутником жизни для, само собой, вполне респектабельной, но зато весьма склонной к мечтаниям особы. Естественно, Леонард, по обыкновению, передал новость сторожу рыбнадзора Фергусу Мак-Интайру, а уж тот постарался поставить в известность остальных жителей Каллендера. Преданные сторонники Иможен восприняли известие с горделивым восхищением, а противники не могли скрыть досады.

Бакалейщица миссис Мак-Грю попробовала было хорохориться и громко объявила покупателям, что с ее-то одаренностью при желании запросто могла бы поступить в университет, но никто явно не принял этих слов всерьез, а Уильям лишь презрительно свистнул сквозь зубы, и собравшиеся немедленно сочли этот свист куда более оскорбительным, чем любые возражения. А Маргарет Булит, жене хозяина «Гордого Горца», довелось сформулировать вслух, то, что думали злопыхатели, страстно желавшие Иможен провалиться в преисподнюю. Какой же надо обладать наглостью, во всеуслышание спросила миссис Булит, чтобы занять еще теплое место человека, которого она же сама, возможно, и убила? Вопрос произвел сильное впечатление, даже слишком, как с беспокойством подумала Маргарет, представив, насколько страшной будет реакция Теда, если до него дойдут слухи о болтовне жены. Однако слухи дошли не до хозяина «Гордого Горца», а до самой Иможен. Она тут же отправилась в кабачок.

— Говорят, вы нас покидаете, мисс Мак-Картри? — с обычным дружелюбием спросил Булит.

— О, я еду совсем недалеко… в Пембертон…

— Надеюсь, вам там понравится… Но вы ведь не забудете ни Каллендер, ни друзей?

— Ни врагов, Тед… А кстати, я хотела бы перекинуться парой слов с вашей женой. Вы не против?

Слегка удивленный кабатчик кликнул супругу, а посетители застыли в напряженном ожидании. При виде Иможен Мак-Картри у Маргарет Булит сжалось сердце.

— Вы меня звали, Тед? — с трудом выдавила она из себя.

— Мисс Мак-Картри хочет поговорить с вами, Маргарет.

Миссис Булит облизала пересохшие губы и с гримасой, весьма мало напоминавшей улыбку, повернулась к Иможен.

— Чем могу служить, мисс? — охрипшим от страха голосом спросила она.

— Попридержать язык, миссис Булит!

Тед, вытиравший в это время бокал, тут же поставил его на стойку и подошел поближе.

— Вас трудно понять, мисс Мак-Картри! — отозвалась кабатчица, решив, что пропадать — так с музыкой.

— Не волнуйтесь, я как раз пришла объясниться начистоту! — отчеканила Иможен. — Вам известно, что такое клевета, миссис Булит?

— Ну, это…

— Например, когда отсутствующего и, стало быть, не способного защищаться человека обвиняют в поступках, которые могут нанести урон его репутации, как это сделали вы сегодня пополудни, громко объявив, что беднягу Фуллертона, убитого во время матча между «Непобедимыми» и «Бульдозерами», возможно, отправила на тот свет я.

— Вот как, Маргарет, вы позволили себе чернить мисс Мак-Картри? — ласково спросил Тед, но и жена, и посетители сразу усмотрели в столь не свойственной ему кротости особенно зловещие предзнаменования.

— Уверяю вас, Тед…

Но Иможен безжалостно продолжала:

— А знаете, миссис Булит, я бы запросто могла подать на вас жалобу и вчистую разорить… Счастье ваше, что ухитрились выйти замуж за одного из лучших людей на свете и друга моего отца, покойного капитана!

Растроганный Булит схватил руки мисс Мак-Картри и горячо пожал. Потом официант Томас не раз признавался, что никогда в жизни его ничто так не задевало за живое, как эта простая и трогательная демонстрация нерушимой дружбы. Наконец мисс Мак-Картри осторожно высвободила руки и неожиданно для всех влепила миссис Булит увесистую оплеуху.

— На сегодня с вас хватит, миссис Булит!

Бледная от ярости жена Теда стала искать глазами что-нибудь тяжелое, намереваясь швырнуть в голову обидчицы, но муж предусмотрительно заметил:

— На вашем месте, Маргарет, я бы поспешил спрятаться на кухне, если, конечно, вы не хотите, чтобы я задал вам прямо сейчас, на людях, порку и научил держать свой проклятый язык за зубами!

По общему мнению, Иможен снова показала всем пример хладнокровия и отваги, столь свойственных душам незаурядным, и не стоит удивляться, если миссис Булит сопьется, пытаясь забыть это горькое унижение.

Узнав от Тайлера все подробности описанной сцены, сержант Мак-Клостоу не позволил констеблю вызвать Иможен для строгого внушения, как тот намеревался.

— Нет, Тайлер, я запрещаю вам беспокоить эту проклятущую старую деву!

— Но закон, шеф…

— Мисс Мак-Картри выше закона, Сэм! И если до сих пор вы об этом не догадывались, то теперь я вас оповестил!

— Но ведь все-таки… а, шеф?..

— Не спорьте, Тайлер! Знайте: мисс Мак-Картри может позволить себе все, что угодно. Даже если ей взбредет в голову сделать из любого взрослого шотландца охотничий трофей, мы и пикнуть не посмеем! Честное слово, Сэм, можно подумать, Корона держится, лишь пока эта чертова рыжая ведьма живет и дышит! И все, больше ни гу-гу, а то у меня опять начнется лихорадка… А еще имейте в виду: попробуйте только хоть раз произнести имя этого дьявольского создания в моем присутствии, и при всей дружеской симпатии я выпущу весь магазин вам в потроха, а потом застрелюсь сам! Так что зарубите это на носу!

Получив восторженный отклик от Мак-Дугала, на которого, по его собственным словам, произвели сильное впечатление отправленные мисс Мак-Картри документы, шотландка решила ехать в тот же вечер.

Пембертонский колледж стоит на берегу Артни, на равном расстоянии между Каллендером и Комри, в глухом и живописном уголке. Такая уединенность и отгороженность от внешнего мира радуют и успокаивают родителей, чьи дети еще не доросли до университета. Вверив чадо попечению Кейта Мак-Дугала, они не сомневались, что в колледже оно получит хорошее образование и простую, но здоровую пищу, приготовленную заботливыми руками Мойры Мак-Дугал, и, кроме того, несравненную жизнь на свежем воздухе. К огромному удовольствию Мак-Дугалов, все состоятельные семейства графства Перт оспаривали друг у друга честь получить место в Пембертонском колледже, так что супруги не сомневались: очень скоро настанет счастливый день, когда, сколотив приличное состояние, они наконец смогут уехать на родину Мойры, в Драммадрохет, неподалеку от Лох-Несса, и мирно доживать остаток дней на покое. Гибель Нормана Фуллертона почти не нарушила их блаженного ожидания.

С тех пор как она решила занять место покойного преподавателя, Иможен пыталась вообразить атмосферу колледжа и действовать в полном соответствии со своими представлениями. Именно поэтому мисс Мак-Картри воображала, будто ее неожиданное появление в сумерках должно особенно смутить преступника, ибо она вдруг возникнет перед ним, словно призрак. Ни один британец, из какой бы части острова он ни происходил, до конца дней своих не может полностью изжить в себе шекспировские страсти. И мисс Мак-Картри льстила себя надеждой, что, явись она вдруг перед виновным — твердая и несгибаемая, как само правосудие, — тот смутится, испугается и тем самым выдаст себя проницательному взору Иможен. Тогда начнется неутомимое преследование, пока измученный убийца не падет к ее ногам и не запросит пощады. Подобные видения так опьяняли воительницу, что она «била копытом» от нетерпения.

Питер Конвей с радостью согласился отвезти Иможен в Пембертон на своей машине. Отъезд назначили на шесть часов вечера. Дорога предстояла трудная, но все же чуть больше десятка километров, отделявших Пембертон от Каллендера, можно было проехать за полчаса, а то и быстрее, зато мисс Мак-Картри появилась бы в колледже в сумерки, этот неверный час между днем и ночью, когда даже самые упорные немного расслабляются.

Констебль Сэмюель Тайлер так быстро, как позволяли его вечно больные и усталые ноги, влетел в полицейский участок, где Арчибальд Мак-Клостоу мирно дремал, мечтая об отставке. От неожиданности сержант едва не грохнулся со стула. Сначала он подумал о каком-нибудь катаклизме вроде пожара, землетрясения, наводнения, подземного взрыва, однако очень быстро все картины бушевания сил природы в его сознании вытеснила ненавистная фигура и, смирившись с неизбежным, он безжизненным голосом спросил запыхавшегося Тайлера:

— Опять она, да?

Констебль кивнул. Мак-Клостоу застегнул пояс, водрузил на голову каску и встал.

— Кого она прикончила на сей раз?

Констебль уже успел немного перевести дух.

— Никого! — жизнерадостно крикнул он.

Арчибальд недоверчиво поглядел на подчиненного.

— Вы уверены, Сэм?

— Уверен, шеф. Она уезжает!

— Уез…

— Да, шеф! Уже с сегодняшнего вечера начнет преподавательствовать в Пембертонском колледже. А повезет ее туда на своей машине Питер Конвей! Узнав новость, я помчался вас предупредить!..

Мак-Клостоу снял каску, расстегнул пояс и, повесив его на спинку кресла, с самым торжественным видом обнял Тайлера за плечи.

— Будь я королевой, Сэм, за такую потрясающую новость сделал бы вас лордом… но, поскольку я всего-навсего мелкий государственный служащий, то дайте-ка я вас расцелую!

— Я не против, шеф!

И в эту трогательную минуту два верных полисмена Ее Всемилостивейшего Величества упали друг другу в объятия. Столь бурные излияния братской привязанности вполне объяснимы, поскольку оба они испытывали ту особую легкость, что всегда свойственна людям, чудом избежавшим казалось бы неминуемой катастрофы, и преисполняет их сердца внезапной, хотя и крайне недолговечной любви к ближнему. Мак-Клостоу и Тайлер так блаженствовали, что даже не заметили, как дверь участка открылась и вошла Иможен. При виде двух нежно обнявшихся полицейских, громко чмокающих друг друга в обе щеки, мисс Мак-Картри остолбенела. Мак-Клостоу стоял спиной к двери. Слегка откинув голову, но продолжая держать подчиненного за плечи, он нараспев проговорил:

— Неужто это правда, Сэм, и мы опять сможем наслаждаться спокойной жизнь? Ох, Сэм, никогда не забуду этой минуты, проживи я хоть тысячу лет! В последние дни я ни разу не притрагивался в шахматной задаче из «Таймс», но сейчас наверняка справлюсь с ней в два счета! И это — благодаря вам, мой дорогой, мой добрый, мой незаменимый друг!

Однако, вопреки ожиданиям сержанта, лицо Тайлера отнюдь не сияло таким же счастьем. Приоткрыв рот, констебль слегка остекленевшими глазами уставился в какую-то точку довольно высоко над плечом шефа и явно витал мыслью где-то далеко-далеко. Арчибальд удивленно замолчал и обернулся поглядеть, что вызвало такой пристальный интерес его подчиненного. Увидев Иможен, бедняга чуть не скончался на месте. Колени у него подогнулись и, чтобы не упасть, Мак-Клостоу вцепился в китель Тайлера. Тот потерял равновесие и едва не загремел вместе с шефом. А мисс Мак-Картри, уже отойдя от первого изумления, спросила:

— Что, тренируетесь? В каскадеры решили податься?

Звук ненавистного голоса вернул сержанту утраченное хладнокровие. Он выпрямился, одернул китель и слегка поклонился Иможен.

— Надо полагать, вы пришли сообщить нам, что решили повысить процент смертности в графстве Перт, мисс? В таком случае, согласно распоряжениям сверху, я могу лишь одобрить ваши намерения и вместе с Тайлером предложить помощь. Однако, с вашего позволения, мисс, я бы посоветовал вам воспользоваться автоматом. Тогда вы могли бы поражать два, три, четыре и больше объектов сразу и, я уверен, очень скоро оставили бы нас с Тайлером поддерживать общественный порядок в пустыне!

— Вам нехорошо, Арчи?

— С чего бы вдруг, мисс, как, по-вашему?

— Понятия не имею. Но, войдя сюда, я видела, что вы с Сэмюелем воркуете, как два голубка. Это что, какие-нибудь новые правила у вас, в полиции?

Смущенный Тайлер переминался с ноги на ногу, как медведь с кольцом в носу, а к лицу сержанта медленно прихлынула краска — впрочем, никто этого не заметил, поскольку виски давным-давно придало ее физиономии кирпично-красный оттенок.

— Это было выражением чисто дружеской привязанности, мисс.

— А кроме того, Арчи, вы ведете какие-то странные разговоры! Послушав вас, какой-нибудь посторонний мог бы не понять шутки и, чего доброго, вообразить, будто я на редкость кровожадна… Это я-то! Самая нежная и заботливая женщина во всей Горной стране!

Мак-Клостоу пошатнулся и лишь огромным усилием воли подавил желание вцепиться Иможен в горло.

— Самая нежная и заботливая, да? — бросил он, не повышая голоса. — Ну а я вам скажу, что вы самая потрясающая стерва, какую когда-либо носила шотландская земля! В сравнении с вами даже вампиры невинны, как агнцы Божьи, а жениться на вас могло бы разве что чудовище с озера Лох-Несс… Да и то если бы вы поймали его врасплох!

Прекрасно понимая, что у сержанта есть более чем серьезные основания яриться на Иможен, сам Тайлер продолжал видеть в ней подругу детских игр, дочь самого удивительного пьяницы во всем графстве Перт, и не мог позволить кому бы то ни было разговаривать с ней таким тоном.

— Зря вы это, шеф…

Но констебль не успел договорить — Мак-Клостоу повернулся к нему.

— Уже измена и предательство, Сэм? — перебил он.

В голосе сержанта звучала целая гамма оскорбленных чувств — боль, горечь, отвращение, смешавшись воедино, превратили простой вопрос в некий настолько огромный мир страданий непонятой души, что Тайлер, не выдержав, вышел из кабинета. Иможен воспользовалась этим, чтобы снова перехватить инициативу.

— Вот что, Арчи… Не знай я, что вы — самый глупый полицейский во всем Соединенном Королевстве, уж заработали бы хорошую трепку, но я люблю вас таким, какой вы есть. В вашем возрасте уже нечего и надеяться поумнеть, и я от души надеюсь, что после смерти из вас набьют чучело и оставят здесь, в участке, на веки вечные. Тогда в Каллендер начнут стекаться туристы и ходить сюда, как, скажем, в дом «Пертской красавицы». С той, однако, разницей, что тут они смогут лицезреть самого фантастического кретина, какого когда-либо видели под небесным небосводом. А теперь, мой милый Арчи, если вы еще способны сделать над собой небольшое усилие и попытаться понять хотя бы самые простые вещи, то знайте: я пришла попрощаться и сообщить вам, что уезжаю.

— Слава Всевышнему! Мы устроим Ему молебн!

— Только не пойте слишком громко, Арчи! Вы ужасающе фальшивите, и там, на Небе, могут рассердиться…

— Слушайте, мисс Мак-Картри, я готов вынести любые оскорбления, если только вы и вправду уезжаете!

— Меня пригласили в Пембертонский колледж.

— Мыть посуду?

— Ну, Арчи, тут уж вы перегнули палку… При всем моем терпении и симпатии к вам… еще несколько слов в таком тоне — и я привезу в Пембертон, как охотничий трофей, вашу бороду!

— Так вы решили возглавить колледж?

— Тоже нет… Собираюсь прочитать курс лекций по истории британской культуры и цивилизации…

— Вы будете читать лекции о культуре?!

— Да, я.

— Но… они что ж, совсем вас не знают?

— Зато видели мои дипломы и прочие бумаги… Этого достаточно.

— Вот никогда бы не подумал, что в графстве Перт так много умственно отсталых… Но скажите, мисс, Фуллертон, которого убили у нас, здесь… он, случаем, не из того же колледжа?

— Совершенно верно.

— А-а-а… теперь понимаю!

— И что же вы поняли, дорогой мой Арчи?

— Одно из двух, мисс: либо вы решили уничтожить весь преподавательский состав Пембертона, чем, несомненно, заслужите горячее одобрение суперинтенданта, либо опять вздумали совать свой чертов нос в то, что вас совершенно не касается!

— Я мало знала мистера Фуллертона, но все же достаточно, чтобы не позволить его убийце спокойно разгуливать на свободе! Хоть это-то вы можете понять, Арчи?

— В первую очередь я думаю о том, что Пембертон входит в число вверенных мне территорий, так что, видать, нас с Тайлером, по вашей милости, ждут веселые денечки!

— И вы еще жалуетесь, неблагодарный?

— Я не стану жаловаться, мисс, но при условии, что в один прекрасный день меня вызовут составить протокол о вашей смерти от железа, огня, воды или яда!

— Как плохо вы умеете притворяться, Арчи… В глубине души вы ведь отлично знаете, что не можете без меня жить!.. До свидания и, надеюсь, очень скорого!

Когда констебль Тайлер наконец решился предстать пред грозные очи начальства, то обнаружил, что сержант, бессильно поникнув в кресле, заливается бессмысленным смехом. Сэмюель вдруг испугался, что голова Мак-Клостоу не выдержала испытаний.

— Шеф?.. Шеф?.. Это я… Тайлер… Вы хоть узнаете своего друга Сэмюеля?

Мак-Клостоу окинул его ничего не выражающим взглядом, встал и подошел к шкафу. Вытащив оттуда всегда бережно хранимый за кипами досье запас — нераспечатанную бутылку виски, он отвинтил пробку, поднес горлышко к губам и на глазах у восхищенного констебля одним махом отпил добрую половину.

— Оказывается, я жить без нее не могу! — блаженно рыгнув, сообщил Арчибальд. — Это я-то! Да я только и мечтаю о том дне, когда ее зароют глубоко-глубоко в землю!.. Скажите, Сэм, только честно, как, по-вашему, может, теперь, уйдя на пенсию, чертовка решила положить на меня глаз, а?

Решив, что сержант шутит, Тайлер ответил в том же духе:

— Очень может быть, шеф… Из вас получится великолепная парочка!

Глаза Арчибальда Мак-Клостоу чуть не вылезли из орбит. Несколько мгновений он стоял, пошатываясь, словно высказанное констеблем предположение упорно прокладывало дорогу в слегка затуманенном парами виски мозгу, потом снова поднес к губам бутылку и допил до дна. Сэмюель на своем веку повидал немало любителей крепко выпить, но на сей раз и он удивленно замер, раздумывая, как отреагирует организм Арчибальда на такое мощное влияние спиртного. Ответ он получил очень быстро. Сначала из рук сержанта выскользнула бутылка, потом Мак-Клостоу совершенно обалделыми глазами окинул комнату, неуверенно хихикнул и, повалившись, как сноп, во всю длину вытянулся на полу. Лоб с таким звоном стукнулся о деревянные паркетины, что у Сэмюеля дрожь пробежала по позвоночнику. Ничуть не сомневаясь, что его шеф мертв, бедняга констебль подумал, что мисс Мак-Картри, сама того не ведая, совершила свое первое настоящее убийство.

В городе умер какой-то старик. Поскольку перед этим он долго болел, родные попросили как можно быстрее положить покойника в гроб, и Питер Конвей не смог в назначенное время приехать за Иможен. Мисс Мак-Картри пришлось терпеливо ждать, и когда плотник наконец объявил, что готов ехать, было уже около восьми часов вечера. Сумерки быстро сгущались. Иможен сочла, что, раз она обещала приехать сегодня, лучше опоздать, чем откладывать поездку на завтра. Шотландка не любила нарушать слово. Будь на то его воля, Питер Конвей охотно подождал бы до утра, ибо, честно говоря, не особенно любил шататься ночами по пустошам. Питер, конечно, не слишком верил всяким россказням о гномах, домовых и прочей нечисти, но, живя в стране, где привидения — расхожая монета, волей-неволей задумаешься о возможности существования других сверхъестественных существ, быть может, не особо расположенных к живым. Впрочем, присутствие Иможен успокаивало Конвея. По его мнению, даже самые могущественные духи, затаившиеся в пустошах, вряд ли решатся напасть на рыжую воительницу.

Питер Конвей заблуждался. Не успели они отъехать от Каллендера и на несколько миль, как начались неприятности. Мотор, вероятно, питавший такое же глубокое отвращение к странным обитателям пустошей, как и его хозяин, вдруг начал чихать, хрипеть и захлебываться, пока наконец не умолк совсем. А молчание мотора куда неприятнее, чем любые звуки, какие он только способен издавать. Конвей скинул куртку и, подрагивая на ветру, поднял капот машины. Проковырявшись в моторе около часу, он заявил, что можно ехать.

Питер, против обыкновения, молчал, а Иможен напустила на себя полную безмятежность, но оба чутко ловили завывания ветра, казалось, доносившиеся из потустороннего мира. Меньше чем в миле от Пембертона машина опять вышла из строя. Питер, ощупав механизм, пришел к выводу, что на сей раз они застряли очень надолго, и снедаемая нетерпением мисс Мак-Картри, к восторженному изумлению спутника, решила идти пешком. Ее неукротимая воля настолько поразила плотника, что тот не посмел и заикнуться, как страшно ему будет тут одному.

Поэтому мисс Мак-Картри, поручив заботам Питера привезти чемодан, как только управится с мотором, и прихватив с собой только сумку, двинулась в путь. Едва она исчезла из глаз, Конвей достал всегда хранившуюся среди инструментов бутылку виски и принялся пить прямо из горлышка в надежде справиться наконец с охватившей его дрожью. Тем временем мисс Мак-Картри, явственно различая в стонах ветра многоголосый шум армии Роберта Брюса, выступившей в Баннокберн лупить англичан, шла широким, размашистым шагом. Крупный нос Иможен с удовольствием вдыхал ночные запахи, а перед глазами стояли внятные лишь ей одной видения. Куда полезнее, естественно, было бы смотреть на дорогу, потому что всего минут через пятнадцать, перестав слушать волынщиков Брюса и вернувшись к реальности двадцатого века, мисс Мак-Картри пришлось признать, что она совсем заблудилась и даже не помнит ни где, ни когда случайно свернула с Пембертонской дороги на эту болотистую почву. На мгновение шотландка впала в полную растерянность, но, представив, как будет насмехаться над ней Арчибальд Мак-Клостоу, взяла себя в руки и решительно отправилась на поиски колледжа, дороги или хотя бы машины Питера Конвея. Полтора часа спустя она так и не нашла ни того, ни другого, ни третьего.

Ничуть не догадываясь о постигших его спутницу неприятностях, Питер Конвей успел осушить бутылку виски и блаженно вытянулся на одеялах, которые никогда не забывал прихватить с собой на всякий случай. Почти тотчас же Питер погрузился в тот удивительно крепкий, здоровый сон, что так странно роднит детей и пьяниц. Ни холод, ни возможное нашествие нечистой силы его больше не заботили. А Иможен упорно продолжала бродить по пустошам, и какой-то пастух, решивший поискать отставшего от стада барана, увидев издали ее высокую фигуру, бросился ничком на землю, закрыв глаза и заткнув уши. Бедняга не сомневался, что это одна из тех могущественных ведьм, с которыми некогда поддерживали тесные связи предводители кланов, и теперь скоро пробьет его смертный час. Наконец, убедившись, что никогда не найдет дороги в густо засеянном полосками тумана однообразном пространстве, мисс Мак-Картри решила позвать на помощь. Она издала нечто вроде протяжного воинственного клича, и Дункан Фергюсон, старик, дремавший у себя в хижине примерно в четверти мили оттуда, сквозь сон подумал, что, как во времена его юности, по пустошам снова рыщут волки. А незадачливый пастух, оставив всякую надежду отыскать потерянного барана, с пеной на губах влетел к себе в стойло и остаток ночи провел в молитвах святой Ниниан, прося еще хоть ненадолго забыть о нем и оставить среди живых. Питеру Конвею, растянувшемуся на одеялах и под большой мухой, снилось, будто Елизавета Вторая, вызвав его в Букингемский дворец, предлагает корону Шотландии.

В Пембертонском колледже все спали или, по крайней мере, должны были бы спать. Однако дверь флигеля, где спали девушки, тихонько приоткрылась, и Элисон Кайл, ученица «второго года», в плотно запахнутом плаще выскользнула в залитый бледным и романтическим светом луны парк. Стараясь держаться в тени, девушка беззвучно прокралась к каменной скамье у черного хода, где ее поджидал высокий молодой человек — ученик «четвертого года» Джерри Лим. Элисон считала Джерри самым красивым парнем на свете, а по мнению Джерри, обскачи хоть всю Шотландию — все равно не найдешь девушки, которая хоть в подметки годилась бы Элисон. Отец этой новой Джульетты жил в Данди и зарабатывал массу денег на апельсиновом джеме, а родитель Ромео образца шестьдесят первого года обитал в Керколди и тоже не бедствовал — его линолеумный завод приносил очень недурные доходы. Оба главы семейства решили отправить единственных чад в Пембертон, надеясь, что там, в глуши, они целиком погрузятся в науки, но в Шотландии, как, впрочем, и везде, любовь разрушает самые хитроумные планы. Джерри и Элисон твердо решили пожениться, но прекрасно понимали, что родители ожидают от их пребывания в Пембертоне вовсе не свадьбы. И юноша, и девушка упорно, но безуспешно гадали, как это «старики» могут обращать внимание на что-нибудь, кроме любви. Они считали себя непонятыми и, проклиная слишком нежный возраст, мечтали сбежать или вдвоем кончить жизнь самоубийством, причем мысль о последнем тут же доводила обоих до слез. Настоящие маленькие шотландцы!

Взявшись за руки, они в очередной раз шептали друг другу слова любви, клеймили предполагаемую суровость отцов (пока даже не подозревавших об их намерениях) и непроходимую глупость сочинителей нелепых законов, мешающих пожениться людям, не достигшим какого-то там возрастного предела, как вдруг Элисон умолкла и по лицу ее скользнула тень беспокойства.

— Вы слышали, Джерри? — шепотом спросила девушка.

Юный Лим готов был исполнять любые причуды возлюбленной, но, как бы старательно ни напрягал слух, в конце концов признался, что не улавливает ни единого необычного звука. Элисон, дрожа, крепче прижалась к Джерри, чем доставила ему немалое удовольствие.

— Джерри… а что, если там привидение? — прошептала она.

Парень, даром что шотландец, высокомерно хмыкнул.

— Да ну же, darling, разве вы не знаете, что их давным-давно делают только на экспорт?

Элисон, отпрянув, изумленно посмотрела на Лима.

— Вы… не верите в привидения?

Она с тревогой ждала ответа. Так искренне верующая женщина мучительно задает любимому главный вопрос, в душе опасаясь, как бы он не оказался атеистом. Но Джерри, почувствовав волнение девушки, крепко прижал ее к груди.

— Вы же их ни разу не видели, правда?

— Нет, конечно, но…

— И, слово даю, никогда не увидите!

Хоть Элисон и решила верить всему, что говорит Джерри, ибо тот, кого она любит, никак не может ошибаться, но все же не могла сразу отринуть укоренившиеся за шестнадцать лет представления. И когда она уже собиралась неуверенно возразить, в тишине ночи отчетливо послышался скрип калитки. Девушка тихонько застонала от страха и спрятала голову на груди возлюбленного, но и тот уже не чувствовал прежней уверенности, ибо на сей раз тоже явственно уловил необычный звук.

— А не разумнее ли вернуться, darling? — шепнул он на ухо подруге.

Не поднимая головы, она чуть слышно пробормотала:

— Если по парку бродит привидение, я не двинусь с места!

— Готов поклясться, Элисон, никаких привидений тут нет!

Успокоенная его мужественным тоном, мисс Кайл встала и поплотнее запахнула плащ, но, едва она повернулась лицом к колледжу, как с ужасом увидела всего в нескольких шагах от себя залитое бледным светом весьма охочей до таких проделок луны привидение. Прежде чем упасть в обморок, Элисон так дико завизжала, что в нескольких окнах колледжа сразу зажегся свет, а Джерри, заикаясь от страха и уже нисколько не думая о возлюбленной, как заведенный бормотал:

— Леди Макбет!.. Леди Макбет!.. Леди Макбет!..

Однако пронзительный голос мисс Мак-Картри живо привел его в чувство.

— Не время сейчас блистать эрудицией, молодой человек! Занялись бы лучше этой крошкой, у которой, видать, в жилах не кровь, а водица! Вы шотландец?

Сбитый с толку Джерри окончательно перестал понимать что бы то ни было.

— Да…

— А она?

— Тоже.

— Просто не верится! В мое время никто не шлепался в обморок ни с того ни с сего!

Элисон, на которую никто не обращал внимания, потихоньку пришла в себя, но, открыв глаза, снова увидела перед собой высокую рыжую ведьму с горящим взором и чуть не закричала от ужаса, однако Иможен успела предотвратить новый обморок.

— Да вставайте же! Приличные девушки так себя не ведут! А для начала мне бы очень хотелось знать, какого черта вы тут делаете в такой поздний час?

Элисон, убедившись, что имеет дело вовсе не с привидением, сухо бросила:

— А вы?

Мисс Мак-Картри уже собиралась достойно ответить на возмутившую ее дерзость, но к ним подошел мужчина в халате и с фонариком в руке.

— Что тут происходит? Кто кричал?

Элисон призналась, что кричала она, а испугало ее неожиданное появление в лунном свете, среди кустов, вот этой дамы.

— Если бы вы сейчас спали у себя в комнате, как того требуют правила, Элисон Кайл, да и вы тоже, Джерри Лим, подобные треволнения вам бы не грозили! Возвращайтесь домой, но имейте в виду: за эту выходку вам придется объяснять свое поведение дисциплинарному совету.

Пока джентльмен вежливо, но твердо отдавал приказания, мисс Мак-Картри внимательно его изучала. На вид она дала бы ему лет сорок пять. Наверняка получил прекрасное воспитание. Усталое и изрезанное морщинами лицо ни красивым, ни уродливым не назовешь, но в целом оно производило очень приятное впечатление. Выразительный, хорошо поставленный голос с головой выдавал выпускника Оксфорда, но чувствовалось, что незнакомец старается смягчать крайности произношения. На долю секунды его взгляд остановился на Иможен, и джентльмен с трудом скрыл удивление. Правда, говоря по совести, мисс Мак-Картри явилась в Пембертон в довольно жалком виде. Она слишком долго бродила по пустошам, хотя в основном, не отдавая себе в том отчета, топталась на одном месте. Усталая и измученная бесцельной ходьбой, Иможен перепачкалась в лужах, изорвала платье о колючки кустарников и растрепала волосы, пока в конце концов случайно не наткнулась на стену Пембертона. Выбрав неверное направление, шотландка вошла в парк не через главные ворота, а в калитку позади здания, которой почти не пользовались, но всегда держали открытой.

— Могу я спросить, мисс, с кем имею честь?..

Но Иможен всегда терпеть не могла елейного тона.

— По-моему, простая вежливость требует, чтоб вы представились первым!

— Оуэн Риз. Последние четыре года преподаю английский здесь, в Пембертоне.

— А я — Иможен Мак-Картри.

— Только не говорите, будто вы и есть преподавательница, которую мы сегодня вечером ждали взамен бедняги Фуллертона!

— А почему бы и нет? Кстати, должна с огорчением отметить, что вы мне ужасно не нравитесь, мистер Риз!

Собеседник Иможен расхохотался:

— Ну да? Очень жаль, потому что я уже успел проникнуться к вам большой симпатией, мисс Мак-Картри! Но осторожно: вот идет достопочтенный Мак-Дугал собственной персоной, да не один, а со свитой!

При виде их взъерошенный, заспанный и облаченный в клетчатый четырехцветный (в полном соответствии с основными цветами его клана — красно-зелено-бело-голубой) халат директор колледжа сердито заверещал:

— Опять одна из ваших шуточек, Риз? В таком случае я вынужден предупредить, что…

Но преподаватель английского невозмутимо перебил его:

— Мистер Мак-Дугал, позвольте представить вам мисс Иможен Мак-Картри, приехавшую заменить нашего дорогого Фуллертона.

Кейт Мак-Дугал и двое его спутников — один в ярко-зеленом спортивном костюме, второй в пижаме — круглыми глазами уставились на Иможен. Наконец Кейт отвернулся и еще раз посмотрел на Риза — тот чуть заметно кивнул. А мисс Мак-Картри уже начинала сердиться.

— Странная, как я погляжу, у вас, в Пембертоне, манера встречать преподавателей! — загремела она.

Но Кейт, когда что-то, по его мнению, задевало честь колледжа, тоже мгновенно воспламенялся.

— Видите ли, мисс, мы пока еще не привыкли к вторжениям в столь поздний час и в таком виде! Тем не менее позвольте сказать вам: «Добро пожаловать в Пембертон!» Хотя, по правде говоря, вы меня несколько удивили…

Иможен рассказала о перипетиях мучительной поездки из Каллендера. Узнав, что Питер Конвей до сих пор не привез ее чемодана, она пришла в такую ярость, что директор не на шутку встревожился. Зато Риз от души веселился, не сомневаясь, что новый педагог внесет в жизнь Пембертона большое оживление. Наконец, выразив Иможен глубокое сочувствие, Кейт представил ей своих спутников:

— Нашего преподавателя английского, Оуэна Риза, вы уже, несомненно, знаете… А это Гордон Бакстер — он преподает естественные науки и занимается спортивной подготовкой… — Молодой человек в зеленом костюме отвесил легкий поклон. — И, наконец, Дермот Стюарт, знаток истории и географии…

Взглянув на невысокого, коренастого Бакстера, Иможен подумала, что, вероятно, в нем есть примесь валлийской крови. Зато светловолосый Стюарт был высок и строен, хотя и сохранил еще остатки чисто юношеской неловкости. Очевидно, в Пембертон он попал сразу после университета.

Теперь, когда знакомство состоялось, Мак-Дугал хотел уже проводить Иможен в отведенную ей комнату, но вдруг вспомнил, что все они прибежали в парк, услышав чей-то вопль, и потребовал объяснений. Узнав, что Элисон Кайл и Джерри Лим, в нарушение всех правил дисциплины, прогуливались в парке посреди ночи, директор колледжа обещал строго наказать виновных, но не успел перечислить и малой толики кар, которые обрушит на голову непослушной парочки, когда одно из дотоле темных окон внезапно осветилось, с грохотом распахнулось и пораженным взорам собравшихся предстал заросший волосами обнаженный торс сорокалетнего атлета.

— Да кончится когда-нибудь этот шум и гам? Право слово, можно подумать, вы все спятили! Думаете, под такую дьявольскую возню мой истерзанный мозг сможет отдохнуть?

К огромному удивлению Иможен, Кейт Мак-Дугал начал оправдываться с величайшим смирением:

— Простите нас, мистер О'Флинн… тут двое юнцов нарушили дисциплину… но, если вы не возражаете, мы продолжим этот разговор завтра утром…

— Я хочу одного: чтобы меня оставили в покое! Иначе я немедленно уеду подальше от вашего сумасшедшего дома и местных психов!

— Уверяю вас, мистер О'Флинн…

Мисс Мак-Картри, недоумевая, как можно позволить так с собой разговаривать, ждала резкого отпора от стоявших рядом педагогов, но, поскольку никто из них и не подумал вмешиваться, сочла, что за честь колледжа придется постоять ей самой — в конце концов, разве мисс Мак-Картри теперь не такой же преподаватель, как и все прочие? Подойдя поближе к окну, шотландка со свойственной ей решимостью осадила грубияна:

— Довольно! Постыдились бы ругаться, как извозчик!

Удивленный как неожиданным нападением, так и чудовищным видом Иможен, О'Флинн на мгновение утратил дар речи.

— Господи! — наконец простонал он. — Это еще что за чучело?

Мисс Мак-Картри окончательно вышла из себя.

— Это, чтоб вы знали, ирландский дебил, настоящая шотландка — из тех, что на дух не выносит пьяниц вашей гнусной страны!

Оцепеневшие от ужаса мужчины (кроме Оуэна Риза, который не согласился бы отдать свое место на представлении и за тысячу фунтов) отчетливо видели, как могучая грудь Патрика О'Флинна выкатилась колесом, а тот, набрав полные легкие воздуха, что есть мочи заорал:

— Клянусь святым Коломбаном, сейчас я разделаюсь с этим шотландским пугалом!

О'Флинн отошел от окна, явно намереваясь немедленна выполнить угрозу, а Кейт Мак-Дугал, Гордон Бакстер и Дермот Стюарт поспешили совместными усилиями утащить Иможен из парка и втолкнуть в комнату. Закрывая дверь, директор не забыл предупредить:

— Завтрак — в половине восьмого утра, мисс… Спокойной ночи!

Но еще долго в коридорах коттеджа, где жили преподаватели, раздавались крики и проклятия обезумевшего от ярости Патрика О'Флинна, от имени зеленого Эрина[7] бросавшего вызов нахальной шотландке, а Иможен боролась с собой, кипя отчаянной жаждой встать лицом к лицу с противником и показать всем, что дочери гор не боятся каких-то папистов и пожирателей клевера! [8]

Глава IV

Мисс Мак-Картри проснулась, как всегда, в блестящей форме. Только мысль о том, что сегодня ей придется вести уроки, хотя она не имеет ни малейших представлений о педагогике, легким облачком омрачила радостное возбуждение утра. Однако Иможен быстро утешилась, подумав, что обучать юнцов наверняка не труднее, чем получить постоянную и весьма ответственную работу в Адмиралтействе. А кроме того, мисс Мак-Картри не собиралась задерживаться в Пембертоне больше чем на несколько дней — за это время она надеялась поймать и передать полиции убийцу Нормана Фуллертона. Хотя опыт и научил Иможен не доверять внешности, шотландка невольно думала, что зловещий О'Флинн, с которым она сцепилась ночью, изрядно смахивает на преступника.

В столовой Иможен встретила Оуэна Риза. Поздоровавшись, он представил ее директрисе, Мойре Мак-Дугал. Жена Кейта, слегка расплывшаяся, но благодаря пышным формам весьма соблазнительная сорокалетняя женщина вела в колледже уроки домоводства. Вероятно, миссис Мак-Дугал уже знала о ночных приключениях, поскольку встретила мисс Мак-Картри довольно прохладно. Потом Риз познакомил Иможен с Морин Мак-Фаддн, красивой женщиной лет тридцати с хвостиком, преподававшей французский язык. Она весело улыбнулась.

— Мистер Риз уже рассказал мне, как вы проучили Патрика О'Флинна, грозу всего Пембертона… Позвольте вас поздравить!

Мисс Мак-Фаддн очень понравилась Иможен, чего никак не скажешь об Элспет Уайтлоу, долговязой особе с огромными, выступающими вперед зубами. Мисс Уайтлоу интересовали только физика и химия и держалась она с сердечностью айсберга. Классическая старая дева лет пятидесяти. Наконец мисс Мак-Картри представили очаровательную златокудрую девушку с огромными наивными глазами — мисс Флору Притчел, учительницу рисования. Та пролепетала, что искренне восхищается Иможен и завидует ее мужеству, ибо мало у кого хватило бы духу повздорить со знаменитым Патриком О'Флинном, великим математиком, гордостью Пембертона, которую то и дело оспаривают другие колледжи и университеты Шотландии, Уэльса и Англии. К величайшему удивлению мисс Мак-Картри, всегда вежливый Оуэн Риз резко оборвал мисс Притчел:

— Вам так нравится мужество, моя дорогая? Уж не потому ли, что сами вы его начисто лишены?

В прекрасных глазах Флоры тут же блеснули слезинки, и Дермот Стюарт, судя по всему, ее верный рыцарь и защитник, сердито вскочил со стула.

— Риз! Я не позволю вас…

— Ну-ну, спокойно. Айвенго!.. По-моему, теперь вы перезнакомились со всеми, мисс Мак-Картри…

Он усадил шотландку за стол и чуть слышно шепнул:

— До чего ж мне действует на нервы эта крошка Флора со своими стонами перепуганной голубки!

— Это еще не повод вести себя так несправедливо… Она прелестна!

— Да, и превосходно об этом знает!

Наливая себе чай, Иможен раздумывала, не влюблен ли Оуэн Риз во Флору Притчел. Возможно, его неоправданное раздражение объясняется самой обыкновенной ревностью? Эта мысль немного огорчила мисс Мак-Картри, поскольку Риз ей очень понравился. Войдя в столовую, Кейт Мак-Дугал отвесил общий поклон, спросил у Иможен, хорошо ли она провела первую ночь в колледже, и, получив утвердительный ответ, явно обрадовался. Когда на стол подали яичницу с ветчиной, директор заявил, что твердо намерен как следует наказать Элисон Кайл и Джерри Лима, но для начала хотел бы знать мнение каждого из коллег. Одни предлагали запретить молодым людям прогулки по меньшей мере на месяц, другие удовольствовались бы просто публичным выговором. Наконец настала очередь мисс Мак-Картри. Она высказалась коротко и ясно:

— Встречаясь по ночам и обманывая таким образом доверие преподавателей колледжа и родителей, эти молодые люди совершили самую тяжкую провинность. Я полагаю, их надо исключить из Пембертона.

Директор вскочил со стула, а его жена возмущенно закричала:

— Исключить дочь «джема» Кайла и «линолеума» Лима?

— Ну и что? Чем мы тут занимаемся, обучением или коммерцией?

Оуэн Риз и Морин Мак-Фаддн низко склонились над тарелками, пытаясь скрыть душивший их смех. Но Кейт Мак-Дугал тут же отчитал обоих.

— Не понимаю, что тут смешного!

— Ох… простодушие мисс Мак-Картри меня просто очаровало, — признался Риз. — По-видимому, она искренне думает, будто с «джемом» и «линолеумом» можно обращаться, как со всеми остальными… Не сомневаюсь, что мисс Мак-Картри прекрасный педагог, но, чтобы управлять колледжем, ей пришлось бы еще очень многому учиться…

— У меня складывается впечатление, что вы опять насмешничаете, мистер Риз.

— Правда, господин директор?

Не обращая внимания на стынущую яичницу, Иможен внимательно следила за перепалкой, доказывавшей, что в Пембертоне отнюдь не царит полная гармония. О'Флинна, похоже, все боятся и ненавидят, Риз вроде бы терпеть не может Флору Притчел (или, наоборот, слишком любит?), то, как юный Дермот Стюарт бросился защищать девушку, красноречиво свидетельствует о его чувствах. Несколько раз перехватив взгляд Морин Мак-Фаддн, мисс Мак-Картри догадалась, что молодая женщина, кажется, любит Оуэна Риза. Сердце у Иможен ревниво сжалось, и она невольно подумала, что в крайнем случае эта на вид спокойная и уравновешенная особа вполне могла бы прикончить соперницу. Но убийство Фуллертона подобное предположение ни в коей мере не объясняло. А может, он подслушал угрозы Морин Оуэну Ризу? Но тогда пришлось бы допустить, что мисс Мак-Фаддн твердо решила привести свои мрачные замыслы в исполнение. Целиком во власти буйного воображения, мисс Мак-Картри уже прикидывала, что из Флоры Притчел вышла бы прелестная жертва, но появление Патрика О'Флинна отвлекло ее от зловещих мыслей.

Кейт Мак-Дугал поднялся.

— Мы все вас ждали, О'Флинн…

— А мне-то что за дело?

— Просто мы волновались, не заболели ли вы…

— Вот уж было бы неудивительно, после того как эта чокнутая красноволосая шотландка испортила мне всю ночь!

Наступило неловкое молчание, всегда предвещающее тяжкие потрясения и катастрофы. Сидевшая напротив О'Флинна мисс Мак-Картри, нарочно не глядя на математика, сердито зашипела:

— Очевидно, в Ирландии это новая манера здороваться? Если только вас не воспитывали на конюшне, мистер О'Флинн…

Ирландец сделал вид, будто только что ее заметил.

— Гляди-ка, и вы тут!

Он повернулся к Кейту Мак-Дугалу.

— Какого черта вам понадобилось брать в колледж эту бабу? Клоуном, что ли?

Терпение не входило в число основных добродетелей Иможен. Быстро подхватив тарелку с яичницей, она молниеносно швырнула ее вместе со всем содержимым в физиономию ирландца, который как раз только что успел выпрямиться и поднести вилку к губам. Как хороший математик он должен был бы оценить меткость мисс Мак-Картри, влепившей тарелку точно по центру, но, будучи лицом заинтересованным, никак не мог сохранить объективность. Реакция наступила не сразу. Свидетели необычайного происшествия замерли, не понимая, уж не привиделось ли им все это. Жертве тоже понадобилось время, чтобы сделать один-единственный непреложный вывод: нет, это не кошмарное видение и не галлюцинация — у кого-то и в самом деле хватило наглости швырнуть яичницу с ветчиной в лицо ему, Патрику О'Флинну, одному из самых уважаемых математиков Соединенного Королевства! Тарелка упала на пол и разлетелась вдребезги. Яичный желток золотистыми струйками стекал по лицу О'Флинна, к ресницам на правом глазу прилип кусочек бекона, а густая черная борода, испещренная пятнами и полосами, выглядела более чем живописно. Первой очнулась миссис Мак-Дугал и, стряхнув оцепенение, с пронзительным криком бросилась вытирать лицо математика, но тот ее резко оттолкнул и, вскочив со стула, заорал директору:

— Слушайте, Мак-Дугал, если эта мегера не уберется отсюда к вечеру, я сначала сверну ей шею, а потом пойду собирать чемодан!

Услышав презрительный смех Иможен, историк Дермот Стюарт подумал, что, вероятно, так же горделиво ржал конь Калигулы, когда хозяин, римский император, сделал его консулом. Бледная от страха Флора Притчел взирала на эту сцену вытаращенными глазами. Гордон Бакстер тихо сказал Морин Мак-Фаддн, что у мисс Мак-Картри великолепный бросок. По его мнению, в юности она могла бы достигнуть потрясающих успехов в крикете.

Мак-Дугал все еще не мог опомниться и лишь беззвучно разевал рот. Оуэн Риз заметил, что он похож на утопленника в первые мгновения после того, как ему добрых полчаса делали искусственное дыхание. Наконец директор уцепился за спинку стула, с трудом встал и, с самым мстительным видом ткнув пальцем в сторону Иможен, сипло каркнул:

— Мисс!

Иможен посмотрела на него невинными глазами и с вежливой улыбкой отозвалась:

— Да, мистер Мак-Дугал?

Ее цинизм так потряс директора, что бедняга лишь слабо застонал и, не в силах сказать больше ни слова, снова плюхнулся на стул. Но место мужа немедленно заняла жена.

— Мисс Мак-Картри, мистер О'Флинн — слава Пембертона!

— Очень обидно за колледж, миссис Мак-Дугал!

— Знания этого человека поистине безграничны!

— Как и его хамство! Впрочем, все ирландцы такие… Если хотите знать мое мнение, Господь давно забыл об этом племени… — Немного помолчав, мисс Мак-Картри ледяным тоном продолжала: — …но я, конечно, не думаю, будто в шотландском колледже кто-нибудь посмеет стать на сторону ирландца против шотландки! Учить измене и предательству родины — вовсе не в университетских правилах, насколько мне известно… Миссис Мак-Дугал, вы не дадите мне еще порцию яичницы?.. Моей уже распорядился мистер О'Флинн…

Присутствующие видели, как директор быстро поднес руку к воротничку, словно у него началось удушье, потом выпрямился, несколько раз судорожно взмахнул руками и пулей выскочил из комнаты. Прежде чем броситься следом за мужем, директриса укоризненно бросила Иможен:

— Вы… О!.. Вы…

— Не надо слишком сильно поджаривать яйца, миссис Мак-Дугал!

По общему мнению, если обоих Мак-Дугалов в тот день не сразил апоплексический удар, то лишь потому, что, невзирая на привычку Кейта выпивать по четыре бокала виски в день, а Мойры — рюмку джина перед сном, супруги не страдали гипертонией.

Узнав, что его вызывает Пембертон, Эндрю Копланд сразу вообразил, что с его сыном Дэвидом случилось несчастье, и смертельно испугался. К счастью, директор звонил только для того, чтобы объяснить, какой катастрофой для Пембертона обернулись первые же шаги протеже суперинтенданта. Копланд внимательно выслушал взволнованный рассказ о ночном появлении Иможен и о ее стычках с О'Флинном. Наконец, узнав, как лихо мисс Мак-Картри расправилась с ирландцем, суперинтендант восхищенно заметил:

— С характером женщина, насколько я понимаю, а, мистер Мак-Дугал?

— Несомненно, господин суперинтендант, несомненно, но я не могу отказаться от услуг мистера О'Флинна!

— И что это означает?

— То, что мне придется попросить мисс Мак-Картри оставить мой колледж.

— Вы хозяин у себя в доме, мистер Мак-Дугал, — сухо отозвался полицейский. — Поступайте как сочтете нужным, однако увольнение мисс Мак-Картри меня бы очень огорчило. До свидания.

И, не интересуясь ответом собеседника, Копланд повесил трубку. Кейт в полной растерянности подумал, что, кажется, угодил ненароком в осиное гнездо. Либо он выставит за дверь Иможен и навлечет на себя гнев суперинтенданта, либо О'Флинн, краса и гордость Пембертона, уедет в другой колледж. Не зная, куда деваться, в полном отчаянии, он поручил Мойре попробовать уломать ирландца и добиться отсрочки.

По расписанию первую лекцию Иможен предстояло читать во второй половине дня, и все утро у нее оказалось свободным. А в два часа ее ждали ученицы «второго года». Дожевав завтрак в полном молчании, она вернулась в парк и около часу с удовольствием провела на той самой скамейке, где ночью встречались Элисон и Джерри. Для первого выхода шотландка нарядилась в странное, несколько напоминающее монашескую рясу одеяние. Наконец, слегка продрогнув от утренней сырости, мисс Мак-Картри ушла в большую гостиную, служившую в основном библиотекой, устроилась в кресле-качалке спиной к двери и со спокойной совестью задремала. Проснулась она внезапно, чувствуя, что в комнате кто-то есть. Иможен сразу вспомнила об убийстве Фуллертона. Осторожно, так, чтобы кресло не скрипнуло, она повернулась и рискнула выглянуть из-за спинки. За столом сидел ее враг ирландец и что-то писал. Шотландка замерла. От одной мысли, что она оказалась наедине с далеко не дружелюбно настроенным колоссом, становилось не по себе. Однако, прежде чем мисс Мак-Картри успела решить, как ей поступить дальше, в гостиную вошла миссис Мак-Дугал и тут же бросилась к ирландцу.

— Мистер О'Флинн!

Математик вздрогнул.

— Неужели в этом проклятом доме нет ни единого места, где бы мне не мешали?

— Мистер О'Флинн… вы ведь не уедете, правда?

— Это уж решать вашему мужу. Коли оставит чокнутую — уеду я.

Иможен чуть не прыгнула на обидчика, но, вцепившись в кресло, сдержалась.

— Мне ведь, знаете ли, не составит труда найти другое место, — насмешливо заметил ирландец.

Мойра подошла к нему ближе и начала мурлыкать. Мисс Мак-Картри подумала, что она похожа на огромную жирную кошку, после долгих и томительных лет спокойной жизни вдруг взбесившуюся какой-то весной. О'Флинн, по-видимому, удивился не меньше шотландки.

— Что с вами, миссис Мак-Дугал?

— Меня зовут Мойра… Патрик, — проворковала директриса.

Колосс ужасно смутился.

— Я… я не понимаю…

— О, Патрик… пощадите мою стыдливость…

— Вы хотите сказать…

— Да, я люблю вас, Патрик!.. В тот день, когда вы переступили порог этого дома, я почувствовала, что всю жизнь ждала именно вас… Вы настоящий мужчина, сказала я себе, тот, без кого мне и свет не мил… Неужто и теперь, зная мою тайну, у вас хватит жестокости бросить меня одну?

— Слушайте, миссис Мак-Дугал, если вы таким способом пытаетесь удержать меня в колледже, предупреждаю…

— А вы посмотрите мне в глаза, Патрик! Неужели вы ничего не видите? Что говорит мой взгляд?

— Давайте объяснимся раз и навсегда, миссис Мак-Дугал. В последние двадцать пять лет я живу одной математикой, и у меня никогда не было времени подумать о чем-нибудь другом. О человеческом роде я сужу по его способности более или менее быстро понять равенство прямоугольных треугольников. Кстати, я совершенно уверен, что ваш муж не в состоянии доказать теорему Фалеса… Бакстер — что сумма углов прямоугольного треугольника равна двойной величине прямого… А что до вашего нового приобретения, то оно, похоже, не знает и таблицы умножения!

Только желание узнать, чем закончится эта сцена, укротило воинственный пыл мисс Мак-Картри. Она слышала, как директриса в полном экстазе шепнула:

— Никто не умеет говорить о математике так, как вы, Патрик!

Польщенный ирландец гордо выпрямился.

— Правда?

— Я думаю… если бы вы согласились мне немножко помочь… я могла бы понять геометрию…

— Клянусь святым Колумкием, вы меня искушаете!

Увидев, как О'Флинн схватил миссис Мак-Дугал за руки и приблизил крупную взъерошенную голову к самому ее лицу, Иможен испугалась, что сейчас он ее укусит. Однако математик лишь спросил страстным шепотом:

— Мойра… чему равен квадрат гипотенузы?

— Сумме квадратов катетов!

— Клянусь святым Падрэгом, я вас люблю! И теперь не уеду!

О'Флинн раскрыл объятия, и миссис Мак-Дугал прильнула к его груди. Именно в этот миг дверь распахнулась, и в библиотеку вошел Кейт Мак-Дугал. Пораженный представшей его глазам картиной, директор застыл как вкопанный.

— Мойра! — взвыл он.

Мисс Мак-Картри, по-прежнему прячась за спинкой кресла-качалки, вкушала сладость отмщения. Виновные отпрянули друг от друга. Мак-Дугал подошел к жене.

— Мойра… вы! Не верю своим глазам! В вашем-то возрасте!

— Это жестоко, Кейт! Умоляю, сжальтесь!

Математик с достоинством вмешался в разговор:

— Давайте решим проблему по-джентльменски, Мак-Дугал… Мы с вашей женой любим друг друга.

— С каких же пор?

— Уже несколько минут.

— Вы, кажется, издеваетесь надо мной, О'Флинн? Не советую!

— Нет, это вы начинаете действовать мне на нервы, Мак-Дугал!

— Я выгоняю вас из колледжа, О'Флинн! Ясно? Вон отсюда!

— Ладно, но я уеду, когда сам захочу.

— Если завтра я еще застану вас здесь — убью на месте!

Мойра, захрипев от ужаса, упала в обморок. Муж привел ее в чувство парой оплеух и рывком поднял на ноги.

— Чем изображать Джульетту, идите-ка лучше читать «кухню» ученицам «третьего года», дорогая моя!

Оставшись один, математик хотел было снова взяться за перо, но при виде выходящей из своего укрытия мисс Мак-Картри слегка оторопел. Она прошла мимо молча, но не отказала себе в удовольствии скорчить ирландцу ужасающую рожу. О'Флинн, родившийся в стране, где на каждом шагу попадаются эльфы, духи и домовые, вцепился обеими руками в волосы, дабы проверить, не спит ли он и не стал ли во сне жертвой порчи, насланной этой жуткой рыжей шотландкой, так поразительно смахивающей на настоящую ведьму. Ирландец ошарашенно проводил мисс Мак-Картри глазами. На пороге она повернулась и, присев в реверансе, насмешливо бросила:

— Good bye… Ромео!

Успокоив наконец бушевавшую в нем ярость, О'Флинн обнаружил, что ему придется заплатить солидный штраф за нанесение колледжу ущерба — от столика, за который он сел писать, почти ничего не осталось.

За ленчем в столовой царил ледяной холод. Один Дермот Стюарт, с восхищением и нежностью взиравший на Флору Притчел, ничего не видел и не слышал. Остальные же, глядя на хмурую физиономию Кейта Мак-Дугала, мертвенно-бледную — его жены, сердитое молчание О'Флинна и полную раскованность очень довольной собой мисс Мак-Картри, сделали вывод, что грядут крупные неприятности, но, поскольку об истинных причинах повисшего в воздухе напряжения никто, конечно, не догадывался, во всем винили утреннюю сцену и незавидную участь директора, которому пришлось выбирать между ирландцем и шотландкой. Когда принесли пудинг с изюмом, Мак-Дугал вдруг объявил:

— Дорогие коллеги, я вынужден с грустью сообщить вам о скором отъезде мистера О'Флинна…

Все посмотрели на мисс Мак-Картри, недоумевая, какие же влиятельные лица поддерживают эту шотландку, коль скоро ей в одночасье удалось покончить с таким опасным противником, как математик, чей отъезд, несомненно, чреват для колледжа очень большими финансовыми потерями. Всех настолько занимало поведение Иможен, что никто даже не заметил слез, навернувшихся на глаза миссис Мак-Дугал. Общее мнение выразил Оуэн Риз:

— Каждого из нас, я думаю, удивляет внезапность его решения…

— Удивляет не удивляет, — перебил его О'Флинн, — но так оно и есть. И у вас, мистер Риз, я разрешения спрашивать не стану!

— Никто не спорит, О'Флинн, — очень спокойно отозвался Оуэн. — Нам жаль терять хорошего преподавателя, утешает лишь, что заодно мы избавимся от самого невероятного хама, какого мне когда-либо доводилось видеть!

Ирландец с угрожающим видом вскочил, и несколько секунд все с ужасом ждали, что он набросится на Риза, но тут в тишине раздался подобный трубному гласу крик мисс Мак-Картри:

— Сядьте на место, Ромео, вы пугаете Джульетту!

Мойра уронила ложечку и опрометью выскочила из комнаты. А ее муж, не понимая, откуда, черт возьми, шотландке все известно, с тревогой подумал, что она запросто может наболтать лишнего. Зато ирландец покорно плюхнулся на стул.

— Повезло вам, шотландская ведьма, что я уезжаю, — проворчал он себе под нос, — а то наверняка бы не выдержал и свернул вам шею!

— Как Норману Фуллертону?

Патрик О'Флинн уткнулся в чашку, надеясь немного охладить клокотавшее в нем бешенство. Услышав вопрос, он чуть не захлебнулся, чай весьма неэстетично потек из ноздрей, и лишь энергичные усилия нескольких коллег спасли математика от неминуемой смерти. Отдышавшись, он злобно бросил шотландке:

— И вы смеете болтать, будто Нормана Фуллертона прикончил я?

— Ничего подобного. Я только заметила, что вполне могли бы.

— Предупреждаю: лучше не доводите меня до крайности! Вы не имеете права…

— А вы, Ромео? Вам, значит, можно лопать из чужой кормушки?

Вспомнив сцену, прерванную появлением директора, ирландец покраснел до ушей.

— Мисс Мак-Картри, нравится это мистеру Мак-Дугалу или нет, но я уеду завтра утром. К сожалению, первый поезд, на котором я могу выбраться из этой страны дикарей, уходит в полдень из Каллендера. А до того настоятельно советую вам не попадаться мне под руку, иначе я за себя не отвечаю! И прошу вас отнестись к совету с должным вниманием: я не шучу и действительно готов вас убить!

— А я, по-вашему, буду в это время спокойно распевать псалмы? Нет, мистер О'Флинн, послушайтесь-ка лучше вы доброго совета и обходите меня сторонкой… Уже не раз мужчины пытались отправить меня на тот свет…

— Как я их понимаю!

— Но, по-моему, даже вы должны сообразить, что раз я все еще здесь — значит, это они покинули наш мир…

Как и следовало ожидать, за столом наступила мертвая тишина. Вся воинственность О'Флинна вдруг куда-то исчезла.

— Но вы же не станете уверять нас, будто сами помогли им это сделать? — почти робко спросил он.

— Почему ж нет?.. Первому я расшибла голову камнем, а двух других прихлопнула из револьвера[9].

Флора Притчел, нервно хихикнув от ужаса, прижалась к Дермоту Стюарту, что преисполнило последнего огромной благодарности к покрутившей столько народу мисс Мак-Картри. Морин Мак-Фаддн скептически улыбалась. Гордон Бакстер, сначала немного удивленный, сейчас рассматривал Иможен под новым углом зрения, весьма близким к восхищению. Зато Элспет Уайтлоу брезгливо скривила губы. Оуэн Риз, от души забавляясь, проникался к шотландке все большей симпатией. А Кейт Мак-Дугал явно отрешился от происходящего. Все это просто не укладывалось в голове. Несчастный директор даже заподозрил суперинтенданта в недобрых намерениях. Может, полицейский, решив сыграть с ним чудовищную шутку, нарочно послал в колледж эту женскую разновидность Джека Потрошителя? Патрик О'Флинн видел только два возможных решения задачи: либо шотландка и впрямь сумасшедшая, либо на самом деле совершила преступления, которыми только что хвасталась… Впрочем, возможно, тут и то, и другое сразу… Оуэн Риз первым решился попросить объяснений.

— Надеюсь, вы понимаете, мисс Мак-Картри, как трудно нам поверить…

— Первого звали Эндрю Линдсей, двух других — Каннингхэм и Билл… А если вам хочется узнать подробнее — позвоните в Каллендер. Сержант Мак-Клостоу так меня ненавидит, что с удовольствием все расскажет. Вот, мистер О'Флинн, почему я говорю: если кто-то из нас двоих может прикончить другого, то никак не вы!

Ирландец почел за благо не спорить с Иможен, но, желая все-таки оставить последнее слово за собой, повернулся к убитому горем Мак-Дугалу:

— Право же, Пембертон превращается в довольно странное учебное заведение… Надеюсь, вы поймете, что я с радостью оставлю колледж, в котором математику скоро заменит изучение самых разнообразных способов избавиться от ближнего. Желаю вам хорошо повеселиться, Мак-Дугал!

Уходя, он так сильно хлопнул дверью, что со стола посыпалась посуда. А мисс Мак-Картри, растроганная несчастным видом директора, поспешила его успокоить:

— Не волнуйтесь, мистер Мак-Дугал, я убиваю только ради самозащиты.

Мисс Мак-Картри никогда в жизни не преподавала что бы то ни было и, не имея хотя бы поверхностных представлений о педагогике, даже не догадывалась, каким образом надо вести занятия. Более того, она понятия не имела, что входит в курс изучения истории британской культуры. При всей своей природной самоуверенности у двери класса Иможен едва не впала в настоящую панику, но, как всегда в трудную минуту, призвала на помощь Роберта Брюса, и это ее сразу успокоило. А потому к ученицам «второго года» вошла прежняя неукротимая Иможен Мак-Картри, достойная представительница клана Мак-Грегор.

При виде высокой рыжеволосой женщины с отнюдь не ласковым взглядом девочки притихли. Почти каждую из них появление шотландской воительницы и сам ее облик изрядно напугали. Иможен тут же заметила Элисон Кайл, нарушительницу дисциплины, пойманную ею сегодня ночью в парке. И мисс Мак-Картри решила приглядывать за ней. Наконец она устроилась за кафедрой, и надо было начинать эту чертову лекцию. «Дьявол меня забери, — подумала Иможен, — если я знаю, о чем рассказывать этим девицам из обеспеченных семей». И шотландка прибегла к старому, давно испытанному приему.

— Мисс Кайл!

Элисон встала, с неприкрытой враждебностью глядя на новую учительницу. Мисс Мак-Картри почувствовала, что рано или поздно столкновение с этой крошкой неизбежно, и решила сразу поставить ее на место.

— О чем вам рассказывали на последнем занятии?

— О поэтах, которые жили при дворе…

— При каком дворе?

— Ну, в Лондоне, естественно!

— А я и не знала, что мистер Фуллертон занимался с вами иностранной литературой…

— Простите, что?

— Вы шотландка, мисс Кайл?

— Разумеется! Мой отец — «джем» Кайл из Данди!

— И шотландка из приличной семьи считает своей королевой иностранку, какую-то узурпаторшу из Лондона?

Среди учениц появилось волнение. Одна из них, Мэри Бэнкс, возмущенно вскочила.

— Я англичанка, мисс, и не могу допустить, чтобы о Ее Величестве говорили в таком тоне! Это наша королева!

— Ваша королева, а не наша! И, раз уж вы англичанка, мисс, живейшим образом советую вам помолчать, ибо шотландцы не всегда будут терпеть — и особенно здесь! — чтобы англичане отдавали им приказы!

Ученицы разделились. Шотландки (за исключением Элисон, все еще не забывшей, что ее ночная эскапада обнаружилась благодаря Иможен) зааплодировали. Несколько англичанок попытались на них шикнуть, и очень скоро девушки сцепились врукопашную. Одни кричали «Святой Георгий!», другие — «Святой Андрей!». В конце концов поднялся такой шум, что Кейт Мак-Дугал, услышав его из своего кабинета, бросился в класс, но на пороге ошеломленно замер. Вихрь взметающихся юбок, растрепанные волосы, пронзительный визг и душераздирающие рыдания… Новый удар судьбы так поразил директора, что в первые минуты он совершенно онемел. Наконец, видя, что, невзирая на его присутствие, бой идет с прежним ожесточением, Мак-Дугал взял себя в руки.

— Довольно! — рявкнул он.

Сражающиеся мгновенно утихомирились.

— Ученицы Пембертона! Какой позор! Вот, значит, каковы результаты двухлетнего утонченного образования? Мисс Бэнкс, не может быть, чтобы вы позволили себе столь непристойное поведение! Не вас ли я всегда приводил в пример новичкам?

Мисс Бэнкс, глотая слезы, указала на Иможен.

— Это она виновата!

Кейт Мак-Дугал настолько ожидал чего-нибудь подобного, что почти не выказал удивления.

— Вот как?

— Она оскорбила английскую Корону!

Директор вопросительно поглядел на мисс Мак-Картри. Та пожала плечами.

— Я всего-навсего уточнила один исторический вопрос, а барышни воспользовались случаем свести личные счеты.

Мисс Бэнкс снова вскочила.

— Она назвала королеву узурпаторшей, а нас, англичан, — иностранцами.

— А разве это не так? — с улыбкой спросила директора Иможен.

Кейт Мак-Дугал заколебался. Будучи сам шотландцем и имея в основном клиентов-соотечественников, он не мог откреститься от священных идеалов «шотландского освобождения», не рискуя заработать кличку «изменник». И в то же время… Подумав, директор предпочел уклониться от прямого ответа и слегка изменить тему.

— Здесь, в колледже, не должно быть ни шотландок, ни англичанок, ни валлиек, ни ирландок! Все вы — соученицы, которым нужно вместе научиться вести себя как леди, а потом и в Великобритании, и во всем мире на собственном примере доказать превосходство образования, полученного в Соединенном Королевстве! Я бы очень попросил вас, юные особы, хорошенько это запомнить. И вы, мисс Мак-Картри, пожалуйста, не забывайте о моих словах!

Закончив эту благородную речь, Кейт Мак-Дугал с достоинством удалился. В классе снова наступила тишина, девочки, как могли, перевязали легкие ранения, а Иможен заняла прежнее место. Не желая оживлять утихшую вражду, она решила рассказать об Индии тех времен, когда закон и порядок поддерживали там британские войска. Не то чтоб мисс Мак-Картри хорошо знала вопрос, но зато он давал возможность публично воздать по заслугам отцу, Генри-Джеймсу-Герберту Мак-Картри. Сперва она набросала моральный портрет покойного капитана, мгновенно поставивший его в один ряд с общепризнанными святыми. Девочки слушали сначала с недоумением, потом начали хихикать. А Иможен, ничего не замечая, воспевала военную доблесть и мужество родителя, и из ее пылкого рассказа явственно следовало, что, по сравнению с достоинствами Генри-Джеймса, те, что принесли бессмертную славу Веллингтону, — лишь звук пустой. Юная Элисон, с самого начала урока искавшая случая отомстить мисс Мак-Картри, встала.

— Если я правильно поняла вас, мисс, — самым светским тоном осведомилась она, — проживи ваш достойный родитель подольше — Соединенному Королевству не пришлось бы предоставить Индии независимость?

Ученицы «второго года» затаили дыхание, боясь упустить хотя бы миг назревающей схватки. Слегка ошарашенная Иможен попыталась уклониться от ответа.

— Что-то я не очень хорошо поняла смысл вопроса, мисс Кайл…

Элисон торжествующе оглядела подруг и все с тем же напускным простодушием заметила:

— Я думаю, мисс, вам удивительно повезло, что у вас был такой необыкновенный отец…

— Вне всяких сомнений!

— Да только, уж простите, мисс, нам-то какое дело до вашего папочки? Мы ведь пришли сюда не за тем, чтоб слушать воспоминания детства… потому как на ваше детство, мисс, нам, извините, тоже чихать!

Послышались приглушенные смешки. Иможен заставила себя очень медленно и спокойно сосчитать до тридцати, иначе она непременно поддалась бы первому порыву и хорошенько взгрела нахальную девчонку. Класс, удивляясь молчанию учителя, совсем притих, и даже Элисон явно удивляло полное отсутствие реакции жертвы. Но, когда Иможен наконец вскинула голову, все содрогнулись.

— Знаете, мисс Кайл, почему я не ответила вам сразу?

— Может, просто нечего сказать, мисс?

— Ну уж насчет этого не сомневайтесь — тут все в порядке! Я не ответила, потому что медленно считала до тридцати.

— А зачем?

— Только для того, чтобы не устроить вам более чем заслуженную трепку!

И она осмелилась так разговаривать с Элисон Кайл из Данди?! Класс замер как громом пораженный. Опешившая от неожиданного выпада девочка слегка побледнела и с непривычки к такого рода аргументам, как все дети, попыталась укрыться за надежной стеной родительского авторитета.

— Вы, наверное, просто не знаете, с кем говорите, мисс! — высокомерно вздернув острый носик, заметила Элисон. — Я — единственная дочь Хэмиша-Грегора-Александра Кайла из Данди! Вы слышали о кайловском джеме, мисс?

— Ну и что?

Прямой вопрос выбил Элисон из колеи. А мисс Мак-Картри не преминула воспользоваться ее растерянностью:

— У нас готовить джем всегда поручали слегка придурковатым служанкам… Так вы, значит, из прислуги, мисс Кайл?

— О!

Видя, что их товарка явно не способна противостоять Иможен, девочки мгновенно переметнулись на сторону последней. Многие радостно захихикали, показывая тем самым, что полностью одобряют такое определение могущественного клана Кайлов. Кое-кто воспринял эту сцену как неожиданную возможность отыграться за прежние унижения. Элисон, еще, в сущности, совсем ребенок, чуть не плача от обиды, попыталась настоять на своем.

— И вы… вы смеете?..

И тут Иможен нанесла противнице сокрушительный удар.

— У вас очень бедный словарный запас, мисс Кайл! — насмешливо бросила она и, соскочив с кафедры, приблизилась к Элисон. — А теперь, мисс Кайл, вы извинитесь передо мной, и мы забудем об этом досадном происшествии.

— Извинюсь? По-вашему, Кайлы из Данди просят у кого-то прощения?

— А что, ума не хватает?

— Нет, но мы можем извиниться только перед человеком своего круга…

— Вы, надо думать, имеете в виду кухарок, мисс Кайл?

Весь класс откровенно захохотал. Эта рыжая начинала нравиться девочкам. А обиженная и сердитая Элисон совсем потеряла чувство меры:

— Я не позволю, чтобы меня оскорбляла какая-то темная личность!

Звук пощечины произвел на учениц «второго года» такое же впечатление, как если бы небо разверзлось и перед ними в раскатах грома и всполохах молний предстал сам Создатель. Девочки не верили своим глазам. Элисон Кайл получила затрещину! Наследница Александра Кайла все так же по-детски бросилась на обидчицу, но получила вторую оплеуху и шлепнулась на стул. Лицо ее горело, в горле стоял ком, все тело сотрясалось от рыданий. А Иможен, оглядев класс, спокойно заметила:

— Я еще ни разу в жизни не делала джем, но сейчас, кажется, готова попробовать!

Забыв, что ей уже перевалило за сорок и что никакие сердечные огорчения не сделают ее талию ни на сантиметр тоньше, Мойра Мак-Дугал оплакивала отъезд Патрика О'Флинна, а заодно и существование, которое ей уготовано подле мужа, видевшего наглядное доказательство измены, способное разом перечеркнуть семнадцать лет беспорочного супружества. И еще, с тех пор как она утром выбежала из столовой, Мойру терзал стыд. Короче говоря, достойная директриса Пембертона имела массу оснований проливать горючие слезы, и потому, когда дверь распахнулась и влетел явно доведенный до белого каления Кейт, она рыдала. Мойра, женщина начитанная, сразу подумала о сцене, разыгравшейся между Отелло и Дездемоной, и приготовилась к скорой смерти. Благодаря этому ее речь звучала особенно патетично:

— Прежде чем нанести мне последний удар, Кейт, знайте: я ни в чем не виновата! Я вела себя неосторожно, но не более того… и только ради славы нашего колледжа…

Мак-Дугал думал совсем о другом, и шекспировская фраза супруги повисла в воздухе. Наконец Кейт в полуобмороке рухнул в кресло и замер, по-видимому, совсем отключившись от действительности. И Мойре стало страшно. Неужели после стольких лет муж все еще любит ее до такой степени, чтобы повредиться в уме при первом же намеке на супружескую измену? Растроганная и польщенная директриса подошла к Кейту, нежно обняла за плечи и, нагнувшись, проворковала:

— Кейт… darling… не надо воображать то, чего нет и не было…

Казалось, этот ласковый, грудной голос мог бы смягчить даже камни, но Мак-Дугал и бровью не повел.

— Вы слышите меня, darling?

Обращение «дорогой» так удивило Кейта, что он стряхнул оторопь.

— Прошу прощения, Мойра… Что вы сказали?..

— Я говорила, что не надо воображать то, чего не было… Это приносит одни ненужные страдания…

— К несчастью, что бы вы ни сказали, Мойра, результат один! Я своими глазами видел…

— Вам показалось, darling!

— Ах, показалось? Вы что, совсем за дурака меня держите, Мойра?

— Разумеется, нет, darling, но иногда мы принимаем за реальность совсем не то…

Директор окончательно пришел в себя. Поднявшись с кресла, он пристально посмотрел на жену.

— Не понимаю, Мойра, куда вы клоните?

К огромному удивлению Мак-Дугала, жена крепко прижалась к нему. Кейт настолько не привык к подобному обращению, что счел его почти непристойным и резко оттолкнул Мойру.

— Вы с ума сошли? А если кто-нибудь войдет? Да что с вами сегодня?

Униженная ж раздосадованная миссис Мак-Дугал ответила гораздо суше, чем ей хотелось бы:

— Я просто-напросто хотела вас успокоить, Кейт… умерить ваши необоснованные подозрения…

— Необоснованные? Скажете тоже! Да весь класс это видел!

Теперь уже Мойра перестала понимать, о чем толкует супруг.

— Но… что они видели, Кейт?

— Последний подвиг этой окаянной рыжей ведьмы!

— Господи! Что она еще натворила?

— Влепила пощечину «джему»!

— О!

— Чистая правда, дорогая моя!

— Да это какой-то дьявол в юбке! После того, как она обошлась с мистером О Флинном…

— Я вас настоятельно попрошу не упоминать при мне об этом субъекте… хотя бы приличия ради. Не желаю думать о вашем поведении!

— Клянусь вам, Кейт…

— Довольно, Мойра… Я не желаю думать ни о чем, кроме Пембертона, и его одного! Надо во что бы то ни стало уговорить Элисон Кайл не жаловаться отцу. Представляете, каким ударом для колледжа станет ее отъезд? Многие родители доверяют нам своих детей, следуя примеру Кайлов и Лимов. Я надеюсь на вас, Мойра…

— На меня?

— Да, я просил мисс Кайл прийти сюда… Вы ее примете… поговорите с ней по-матерински, скажете, что вам вполне понятно ее возмущение… Короче, намекните, что вы на ее стороне, а мисс Мак-Картри очень скоро отсюда уедет… В общем, попробуйте отбить у Элисон желание звонить домой. Защищая интересы колледжа, вы, может быть, и сумели бы доказать мне, что между вами и О'Флинном не было ничего серьезного…

— Как вы добры, Кейт!

Оставшись одна, Мойра Мак-Дугал попыталась выкинуть из головы Патрика О'Флинна и обдумать, каким образом успокоить самолюбие юной Элисон Кайл и умолить ее не думать больше о варварском нападении мисс Мак-Картри… Господи, и что за деревенщина эта рыжая? Неужто и в самом деле не понимает, кто такие Кайлы из Данди и какой внушительной суммой они ежегодно подкармливают Пембертон? И все же, несмотря на жизненную важность порученного мужем разговора, Мойра никак не могла отрешиться от мыслей о хоть и грубоватом, но таком могучем ирландце. Стоило директрисе закрыть глаза — и она, забыв о тридцатилетних муках воздержания, уносилась куда-то далеко-далеко в объятиях О'Флинна… возможно, даже на лошади… Грезы не имеют ничего общего с реальностью, и задыхающаяся от восторга миссис Мак-Дугал, пьянея от счастья, прижималась к мощной груди всадника, а тот, держа на сгибе левой руки арфу и каким-то чудесным образом ударяя по струнам, нараспев читал теоремы. И математика представлялась очарованному взору Мойры самым поэтичным из всех изобретений человечества. Услышав, что дверь отворяется, директриса широко открыла глаза. Однако, против ожидания, увидела она не Элисон Кайл, а О'Флинна.

— А, вы здесь? — буркнул ирландец.

Забыв обо всех клятвах, миссис Мак-Дугал снова поддалась настоятельным велениям страсти.

— Только не говорите, что не хотели меня видеть, Патрик, это разобьет мне сердце! — жеманно просюсюкала она.

— Я вам больше не верю, — заворчал О'Флинн.

— О Патрик…

— Сегодня, когда нас застукал ваш муж, вы живо переметнулись, так или нет?

— Пощадите мою стыдливость, Патрик…

— Клянусь святым Илтудом, это-то тут при чем?

— Ну не могла же я стать на вашу сторону при Кейте?.. Хотя, если честно, Патрик, мне безумно этого хотелось!..

О'Флинн, этот добродушный медведь, тут же смягчился и уже ласково пробормотал:

— Хоть сейчас-то вы говорите правду, Мойра?

— Клянусь вам…

И, сама не зная, как это получилось, директриса снова упала в объятия учителя математики. К несчастью, именно в эту минуту Элисон Кайл, выполняя просьбу Кейта Мак-Дугала, вошла в комнату. Увидев нежно обнявшуюся парочку, девушка и не подумала незаметно удалиться, а, напротив, удивленно охнула. Элисон поступила так без злого умысла, но влюбленные так стремительно отпрыгнули друг от друга, что ее изумленное восклицание перешло в громкий смех. О'Флинн вне себя от ярости набросился на девочку.

— Вы не могли сначала постучать в дверь?

— Я стучала, но… но вы наверняка не слышали… Что, впрочем, вполне естественно и понятно!

— Правда? Значит, вам все понятно, да?

— Ну, это не так уж трудно…

— Чего никак не скажешь о свойствах конусов, которые вам придется изучать, и очень внимательно!

— Конусов?.. Но я вовсе не собиралась…

— Ошибаетесь, мисс Кайл! В субботу и воскресенье, когда ваши подруги разъедутся по домам или уйдут гулять, вам придется добросовестно покорпеть над обычными и усеченными конусами, дабы написать небольшое, но блестящее исследование и убедить меня, что вы действительно постигли, чему равна площадь каждой поверхности и их сумма! Тогда, клянусь святым Маклоу, недостаток такта восполнится хотя бы скромными знаниями по геометрии!

Элисон Кайл, подобно всем юным созданиям, не выносила несправедливости. Суровость незаслуженной кары повергла ее в глубочайшее недоумение.

— Вы… вы наказываете меня… за то, что я… тут застала вас вместе? — заикаясь, пробормотала девочка.

— Вы нахалка, мисс Кайл! И к тому же лгунья!

— Лгунья?

— Я пытался вытащить соринку из глаза мисс Мак-Дугал, а вы хотите раздуть из этого Бог знает какую грязную историю! И как вам только не стыдно, мисс Кайл!

— Мне? Мне должно быть стыдно? О!

Девочка убежала в парк, где ее в конце концов и разыскал Джерри Лим. Увидев, что его возлюбленная исходит слезами злости и обиды, Джерри утащил Элисон на скамейку, которую оба уже считали своей «частной собственностью», несмотря на то что именно там ночью их поймала Иможен. Когда молодой человек узнал, что мисс Мак-Картри наградила его милую пощечиной, он хотел тут же бежать к оскорбительнице и удавить ее на месте. Но известие о том, что в воскресенье они с Элисон не смогут погулять вместе только из-за скандального поведения Патрика О'Флинна и Мойры Мак-Дугал, повергло молодого человека в такую ярость, что девушке пришлось утихомиривать не в меру рьяного защитника.

— Не стоит преувеличивать, Джерри… Меня же никто не убил!

— Но вас ударили, Элисон, а этого я никак не могу допустить!

— Darling… так вы меня по-настоящему любите?

— О, darling, как вам не совестно сомневаться? Вы — женщина моей жизни… вы станете матерью моих детей и…

— Прошу вас, Джерри, ни слова больше… это нехорошо… Как, по-вашему, нас выгонят из колледжа?

— За то, что вас избили?

— Не валяйте дурака, Джерри! За ночное свидание…

— Что ж, уедем, если они не хотят больше видеть нас здесь!

— Вы просто прелесть, Джерри, но, к несчастью, мозгов у вас не больше, чем у моего щенка Плум-Пудинга!

— Не понимаю…

— Если меня выгонят из Пембертона, а уж тем более за встречи с вами, можете не сомневаться — родители ушлют меня куда-нибудь к черту на рога, а ваши позаботятся, чтобы вы уехали в противоположном направлении!

— Верно! Об этом я совсем не подумал…

Элисон ласково потрепала возлюбленного по щеке.

— Не очень-то вы привыкли ломать голову, a, darling?

Джерри вскочил.

— Может, это из-за того, что я чересчур много думаю о вас? — обиженно спросил он. — Но, так или иначе, я не могу позволить, чтобы на вас поднимали руку, Элисон, и немедленно выложу свою точку зрения мисс Мак-Картри!

Иможен сидела у себя в комнате. Она нисколько не жалела, что так круто обошлась с Элисон Кайл (в конце концов, время от времени этим юным индюшкам из богатых семей надо показывать, что не вся земля у них в услужении), но охотно признавала, что, пожалуй, выбрала не лучший подход к педагогике. Впрочем, это не имело особого значения. Иможен приехала в Пембертон не для того, чтобы заново сделать карьеру, а в надежде разоблачить убийцу Нормана Фуллертона, просившего ее о помощи. Мисс Мак-Картри опустилась в кресло и стала мысленно перебирать всех преподавателей Пембертона. Кейта Мак-Дугала и его жену она тут же вычеркнула из списка подозреваемых. Ни у того, ни у другой не хватило бы пороху, оба больше всего боятся скандала, а именно к этому и привело убийство преподавателя… Нет, обоих можно спокойно отбросить.

А насчет остальных… Поглупевший, как все влюбленные, Дермот Стюарт, похоже, просто не способен думать ни о ком и ни о чем, кроме этой гусыни Флоры Притчел. Последняя тоже явно никуда не годится — она умеет только совершенно по-идиотски хихикать, чем доводит мисс Мак-Картри до исступления. Гордон Бакстер, судя по всему, интересуется исключительно спортом. Мисс Уайтлоу похожа на преступницу, но одного этого мало, и даже, наоборот, пожалуй, внешность свидетельствует в ее пользу, поскольку злоумышленники крайне редко выглядят отталкивающе. Тем не менее Иможен пообещала себе как можно больше узнать о прошлом преподавателя физики и химии.

Оставались Морин Мак-Фаддн и Оуэн Риз, оба — сплошное очарование… Но именно то, что Морин и Оуэн казались такими симпатичными и всячески выказывали Иможен дружеские чувства, особенно настораживало шотландку. Вне всякого сомнения, они любят друг друга. Может, Фуллертон, пока неизвестно каким образом, помешал этой любви? Допустим, Риз убил соперника, а Морин его покрывает? А кроме того, не надо забывать об этом грубом животном О'Флинне. Буйная кельтская кровь запросто могла толкнуть его на убийство. И если бы Фуллертона нашли здесь, в колледже, с разбитой всмятку головой или удавленным, Иможен без колебаний указала бы полицейским на ирландца, но удар кинжалом в спину… По правде говоря, при всей своей враждебности к математику мисс Мак-Картри признавала, что это никак не вяжется с его характером.

Морин Мак-Фаддн, тихонько постучав, просунула голову в щель и вежливо спросила, не помешает ли она Иможен и может ли зайти поболтать. Мисс Мак-Картри с улыбкой ответила, что очень рада гостье, и тут же рассердилась на себя за избыток радушия: не стоит поддаваться чарам учительницы французского языка!

— Мисс Мак-Картри, мне хотелось сказать вам наедине, как меня восхитили все ваши подвиги! Всего за несколько часов вы так много успели…

Как ни старалась Иможен держаться начеку, лесть всегда приятно щекотала ее самолюбие. А эта Мак-Фаддн к тому же казалась совершенно искренней.

— Вы слишком добры ко мне, мисс… По-моему, я, наоборот, вела себя ужасно глупо…

— Ничуть! Элисон Кайл давно заслуживала пощечины, а скотина О'Флинн поделом схлопотал полную тарелку яичницы! Так что ваши поступки более чем целительны для атмосферы колледжа, мисс Мак-Картри!

— Вряд ли с вами согласен мистер Мак-Дугал!

— Не важно! Мы все поддержим… я имею в виду Оуэна Риза и себя… На других особенно рассчитывать нечего… Элспет Уайтлоу ненавидит весь мир… Гордон Бакстер помешан на беге и крикете… Дермот Стюарт не видит никого и ничего, кроме Флоры Притчел, а Флора думает только о себе… В каком году вы закончили Джиртон?

Застигнутая врасплох, Иможен растерялась:

— Что?

— Я спросила, в каком году вы закончили Джиртон-колледж?

Мисс Мак-Картри разозлилась на себя — следовало предвидеть и расспросы, и ловушки… Она быстро подсчитала в уме.

— В тысяча девятьсот двадцать пятом…

— Вот как? Тогда вы наверняка помните мисс Планкет, она вела греческий…

— О да, конечно!

— А помните, как смешно она выглядела в парике, всегда надетом чуть-чуть набекрень?

Мисс Мак-Картри принужденно рассмеялась.

— Честно говоря, я совсем забыла милейшую Планкет… Но сейчас вижу ее, как живую, словно она сидит рядом с вами, мисс Мак-Фаддн.

— А как вас звали? Мод? Или Марджори?

— Да вроде бы Марджори…

— Ай, как нехорошо обманывать, мисс Мак-Картри…

Каллендерские друзья наверняка бы страшно расстроились, увидев выражение лица своей любимой амазонки.

— Но… мисс Мак-Фаддн… я не понимаю, о чем вы…

— Бросьте, мисс Мак-Картри, прекрасно вы все понимаете! Планкет никогда не существовало, а вы и не думали учиться в Джиртон-колледже, верно?

Голос Морин звучал так мягко и дружелюбно, что Иможен предпочла сразу признать поражение.

— Ну хорошо, я и вправду не заканчивала Кембриджа… И никакой я не преподаватель… А теперь, мисс Мак-Фаддн, может, вы к тому же не прочь узнать, что привело меня сюда, в Пембертон?

— Нет, это меня не касается. Простите, что я пристала к вам с расспросами, да еще и схитрила, но мне никак не верилось, что учитель, то есть человек, вынужденный постоянно думать о заработке, может так независимо держаться с начальством. Я очень рада знакомству с вами, мисс Мак-Картри. Хотите дружить?

Какой-то незнакомый голос нашептывал Иможен, что надо поостеречься, что обаятельная Морин в считанные минуты вывела ее на чистую воду и, окажись она не тем, за кого себя выдает, может быть очень опасным противником, а кроме того, кинжал, уложивший Фуллертона, — скорее женское оружие. Но, несмотря на все доводы рассудка, Иможен протянула мисс Мак-Фаддн руку. Во-первых, она никак не могла отделаться от симпатии к Морин, а во-вторых, решила немного отыграться за поражение. Поэтому, удержав руку преподавательницы французского в своей, она вдруг спросила:

— Вы любите Оуэна Риза, правда?

— Неужели это так заметно?

— Во всяком случае, достаточно, чтобы привлечь внимание старой девы вроде меня, совершенно равнодушной к таким вещам.

— Да, я люблю Оуэна Риза… Мы познакомились здесь два года назад… как только я приехала из Глазго…

— Я была бы счастлива завоевать и дружбу мистера Риза.

— Положитесь на меня, это несложно. Оуэн очень ценит людей мужественных.

В такую чудесную погоду грех было бы сидеть взаперти, и мисс Мак-Картри в перерыве между занятиями решила посидеть на скамейке, где Элисон и Джерри проводили много счастливых часов, пока другие спали и влюбленные могли воображать, будто они одни на свете. Юный Лим, заметив ее издали, тут же подбежал:

— Мисс Мак-Картри, у вас не найдётся для меня нескольких минут?

Несколько удивленная его тоном Иможен вздрогнула. Решительно, в этом колледже ее ждут сплошные сюрпризы! Тем не менее шотландка кивнула с обычной царственной снисходительностью.

— Я вас слушаю.

— Вы и в самом деле дали пощечину Элисон Кайл?

— Да вроде бы так.

— А вы знаете, что она дочь Кайла из Данди? Это «джем»!

— Ну и что?

— Неужели вы не понимаете? Кайловский джем!

— Вы начинаете действовать мне на нервы, молодой человек! Ну что вы ко мне пристали со своим джемом? К тому же я его терпеть не могу… И что дальше?

— Я требую, чтобы вы извинились перед Элисон Кайл!

— Что?

— Я требую, чтобы вы сказали Элисон, как жалеете о своем поступке!

— Ну да? А с чего бы я, по-вашему, стала это делать?

— Да хотя бы потому, что, если вы откажетесь, я все расскажу отцу!

— А почему это должно меня волновать?

— Как? Но ведь мой папа — «линолеум»!

— Я им не пользуюсь…

Джерри долго не мог опомниться от удивления. Эта шотландка явно не придавала никакого значения богам, царствовавшим над привычным ему мирком. Не желая приводить юношу в полное смятение, мисс Мак-Картри мягко посоветовала:

— Не пора ли вам присоединиться к друзьям?

— Мой отец добьется вашего увольнения из Пембертона!

— Меня бы это очень удивило… и вообще, хватит! Зарубите себе на носу, юный идиот, что ни ваш папа, ни вы, ни линолеум меня нисколько не интересуете!

— Не может быть! Значит, вы просто сумасшедшая!

Мисс Мак-Картри никому не позволяла вести себя непочтительно и вовсе не собиралась делать исключение для Джерри Лима, сына Хьюга Лима из Керколди. Нанесенный ею прямой короткий удар был достаточно силен, чтобы воздыхатель Элисон отлетел на несколько шагов и уселся на пятую точку.

Мойра, забыв прежние обещания и клятву, данную в присутствии пастора, а заодно растоптав долгие годы супружеской верности, решила бежать с О'Флинном. Сидя рядышком и нежно взявшись за руки, они обдумывали, как каждый из них поодиночке доберется до Каллендера. Наконец сошлись на том, что Мойра присоединятся к Патрику в Глазго, а оттуда они поедут в Ирландию. Пускай во грехе, но они проживут вместе много бесконечно счастливых лет. Время не властно над надеждами и мечтами! Войдя в комнату, Кейт снова застал их сидящими слишком близко друг к другу, чтобы не замышлять ничего дурного, но и глазом не моргнул. Пока виновные пытались принять более пристойную позу, директор, прислонившись к двери, переводил дух, потом рванул воротничок, словно воздуха все равно не хватало.

— Боже, Кейт, что с вами! — воскликнула перепуганная Мойра.

Поймав укоризненный взгляд Патрика, она невольно покраснела — не следовало бы так сильно сопереживать Кейту, но многолетняя привычка заставила ее поспешить на помощь мужу. Ирландец великодушно разделил с ней хлопоты. Они вдвоем ухватили директора под мышки и, дотащив до дивана, усадили. О'Флинн снял с него галстук и расстегнул воротник, а Мойра начала похлопывать по рукам, чувствуя, что Кейт вот-вот потеряет сознание.

— Умоляю, скажите, что с вами?

На губах директора Пембертона появилась легкая пена, глаза закатились.

— Эта женщина… О эта женщина… — прохрипел он.

— О ком вы, Кент?

— Об Иможен Мак-Картри…

— Что еще она натворила?

Мак-Дугал, громко икнув от отчаяния, признался:

— Нокаутировала «линолеум»!

В тот же вечер едва оправившийся от недавних волнений Мак-Дугал, подождав, пока все соберутся к ужину, сурово объявил:

— Мисс Мак-Картри, я думаю, коллега поддержат меня, если я скажу вам, что нам нужен преподаватель истории британской культуры, а не чемпион по боксу. Мистер Бакстер вполне справляется со спортивной программой. Вы позволили себе ударить двух учеников, которыми Пембертон особенно дорожит…

— Вы что же, самый обычный торговец, мистер Мак-Дугал?

Кейт стукнул кулаком по столу:

— Не ваше дело, кто я такой, мисс Мак-Картри! Я запрещаю вам судить меня и хочу, чтобы завтра же с утра вы покинули этот дом! Жалованье колледж выплатит вам за месяц вперед… А теперь, когда вопрос решен, желаю вам приятного аппетита, леди и джентльмены!

Оуэн Риз и Морин Мак-Фаддн, не сомневаясь, что Мак-Дугал совершил крайне неосторожный поступок, следили за реакцией Иможен. И та не заставила себя ждать. Высокая шотландка постучала по бокалу, требуя тишины. Одни посмотрели на нее с тревогой, другие — с беспокойством.

— Дорогие мои коллеги, наш директор слишком склонен принимать желаемое за действительное и воображать, будто достаточно отдать приказание, и все склонятся перед его волей. Однако, позволю себе заметить, он жестоко заблуждается.

Бледный от гнева Кейт Мак-Дугал положил ложку.

— И что это значит, мисс Мак-Картри?

— Только то, что я не уеду, пока не сочту нужным!

— Я вызову полицию, и вас вышвырнут вон!

— Более чем сомнительно, мой дорогой Мак-Дугал.

— Это еще почему?

Несмотря на внешнее спокойствие, Иможен кипела от гнева, а в таком состоянии она плохо соображала, что говорит.

— Потому что я приехала сюда помогать ей!

— Помогать полиции? Господи Боже, но в чем?

— Разоблачить убийцу Нормана Фуллертона!

Если бы мисс Мак-Картри объявила, что герцог Эдинбургский подал на развод, чтобы жениться на Брижит Бардо, вряд ли это произвело бы на аудиторию большее впечатление. Все застыли: одни — широко открыв рот, другие — с вилкой или ложкой у самых губ, третьи явно пытались сообразить, не обманул ли их слух. Спортивная тренировка помогла Гордону Бакстеру первым отойти от странного паралича, вдруг охватившего всех преподавателей Пембертонского колледжа.

— Вы хотите сказать, что преступник — один из нас, мисс?

Кейт Мак-Дугал поперхнулся, и Мойре пришлось долго хлопать его по спине. Наконец, когда из салфетки появилось красное от напряжения лицо и залитые кровью глаза, все поняли, что директор надолго вышел из строя.

— А вы не преувеличиваете немного, мисс Мак-Картри? — мягко спросил Оуэн Риз.

— Если я говорю, что убийца здесь, в Пембертоне, значит, мистер Риз, у меня есть на то основания. Я просто-напросто знаю, кто он!

Теперь уже О'Флинн счел нужным вмешаться:

— Клянусь святым Коломбаном! Да откуда вы можете это знать?

— От самого Нормана Фуллертона!

Ирландец, громко захохотав, выразительно покрутил пальцем у виска.

— Выходит, призрак бедняги Фуллертона явился к вам в спальню и, как тень отца Гамлета, назвал имя преступника?

— Нет, он сказал мне его перед смертью.

Иможен окинула сидящих за столом свирепым взглядом.

— Да, всего за несколько секунд до того, как его ударили кинжалом, Фуллертон предупредил меня, кого считать убийцей, если он погибнет насильственной смертью.

О'Флинн засмеялся еще громче.

— Тогда к чему столько выкрутасов? Почему бы четко и ясно не сказать, о ком речь!

— Фуллертон поделился опасениями со мной одной. Теперь нужно найти доказательства. Для того я и приехала в Пембертон. А за сим — желаю вам спокойной ночи!

И, не думая больше о том, что начнется в столовой после ее ухода, Иможен встала, с самым важным видом отвесила легкий поклон и направилась к двери. Однако, прежде чем шотландка успела удалиться, ее окликнул Оуэн Риз:

— Мисс Мак-Картри!

Она обернулась:

— Да, мистер Риз?

— Не забудьте покрепче запереть дверь на ночь!

— Спасибо за участие, мистер Риз, но, интересно, чего ради вы советуете мне принимать такие предосторожности?

— Если вы сказали нам правду, мисс Мак-Картри, теперь, когда преступник знает, что его имя известно вам, и только вам одной… вашей жизни угрожает большая опасность!

Раздеваясь, Иможен, в точности исполнившая рекомендации Оуэна Риза, думала, что вела себя как последняя дура. Она швырнула на стол все карты, насторожила убийцу, а меж тем, вопреки ее собственным утверждениям, понятия не имела, кто он. И что означают слова Риза? Искреннюю заботу или завуалированную угрозу? А может, он предупреждал сообщника, как действовать дальше? И героине Калдендера вдруг стало страшно. В полной панике мисс Мак-Картри бросилась к наконец привезенному Конвеем чемодану за револьвером, но оружие, к ее величайшему ужасу, исчезло. Револьвер украли. А кто это мог сделать, если не убийца Нормана Фуллертона?

Когда колледж уже готовился ко сну, Кейт Мак-Дугал, вцепившись в телефонную трубку и чуть не плача, рассказывал суперинтенданту Копланду, какие несчастья обрушила на его голову Иможен.

— О том, как мисс Мак-Картри обошлась с нашим лучшим преподавателем, я вам уже говорил, но, мало этого, теперь, когда О'Флинн уезжает, она вдобавок нанесла еще и сокрушительный удар по репутации колледжа. Мисс Мак-Картри не только надавала пощечин Элисон Кайл, дочери «джема» Кайла, которого вы наверняка знаете, мистер Копланд, не только подбила левый глаз Джерри Лиму, единственному наследнику «линолеума» Керкольди (хотя, если этих двух детей заберут, дело обернется катастрофой для Пембертона). Нет, этого ей показалось недостаточно! Ладно, пусть она распространяла гнусные сплетни, будто между моей женой и мистером О'Флинном существуют некие внеслужебные отношения — да, так и сказала публично! — но за ужином эта особа к тому же громко объявила, что убийца Нормана Фуллертона — один из наших преподавателей и она не уедет, пока не разоблачит его!.. Вот я и спрашиваю вас, мистер Копланд: какие грехи навлекли на меня это тяжкое наказание? И почему в такой короткий срок на меня свалялось сразу столько несчастий?

Эндрю Копланд слушал сначала недоверчиво, но потом, по мере того как несчастный директор называл все новые и новые беды, обрушившиеся на его колледж с появлением мисс Мак-Картри, начал про себя посмеиваться. К концу повествования суперинтендант проникся невольным преклонением перед незаурядной личностью Иможен. Мисс Мак-Картри казалась какой-то могучей стихией, всегда готовой сеять страх к разрушения.

— Мне говорили, мистер Мак-Дугал, что это довольно необычная женщина, но я никак не думал, что до такой степени! Может, я и ошибаюсь, но, по-моему, очень скоро она станет истинной королевой Пембертона!

— В таком случае мисс Мак-Картри придется управлять пустыней! Уверяю вас, никто не сможет выдержать долго, а сам я уже просто мечтаю покончить самоубийством!

— Да ну же, Мак-Дугал, не говорите глупостей! Завтра утром я приеду в Пембертон и постараюсь умерить рвение мисс Мак-Картри. Надеюсь, до тех пор не случится ничего страшного. Спокойной ночи.

Вопреки надеждам суперинтенданта, ночью произошло еще одно несчастье. Рано утром на скамейке в парке, где Элисон и Джерри назначали друг другу ночные свидания, нашли тело Патрика О'Флинна. Голову математика пробила пуля.

Глава V

— Повторяю вам, Сэмюель, вы не имеете права так двигать коня! Смотрите: раз, два, три… четыре! Или вот: раз, два, три… четыре! Это же совсем не трудно! А может, вы нарочно так делаете, Сэмюель?

Констебль Тайлер вздохнул. Он терпеть не мог шахматы и ровно ничего в них не понимал. Сержант Мак-Клостоу понимал не намного больше, но не отдавал себе в том отчета и самоуверенно пытался научить благородной игре несчастного констебля, превращая таким образом каждую минуту отдыха в нестерпимую пытку.

— Ну а теперь что скажете, Сэмюель? Здорово разыграно, а?

Радуясь удачному ходу, Мак-Клостоу требовал восторга и одобрения от подчиненного, иначе он не мог в полной мере насладиться успехом.

— И — хоп! Вам конец, Сэм! Мой ферзь держит вас с этой стороны, а ладья и кони готовы наброситься, если попытаетесь бежать, с другой! Чертовски красивая комбинация, Сэм! Вы согласны со мной?

— Знали б вы, шеф, до какой степени мне на это плевать…

Сержант сурово посмотрел на Тайлера.

— Отвечая мне так, констебль, вы проявляете неуважение к начальству и ясно показываете, что недостойны моей дружбы! Вы неблагодарны, Сэм!

Обличения сержанта прервал телефонный звонок. Он снял трубку.

— Полицейский участок Каллендера! Я вас слушаю… Что?.. Вы уверены?.. Ладно, договорились… Ничего не трогайте, мы выезжаем!

Положив трубку, Мак-Клостоу встал.

— Поехали в Пембертон, Тайлер, там только что убили преподавателя.

— Опять?

— То есть как это? Что вы имеете в виду?

— Ну, помните, шеф, того типа, которого убили на матче по регби… Фуллертон его звали…

— Господь Всемогущий! А ведь верно! Он тоже преподавал в Пембертоне!

— Да, шеф!

Застегивая последнюю пуговицу, Арчибальд Мак-Клостоу проворчал:

— Хотел бы я знать, кому взбрело в голову уничтожить всю пембертонскую профессуру…

— Маньяку или сумасшедшему.

Сержант на мгновение замер.

— Иможен Мак-Картри! — вдруг завопил он.

Констебль подскочил.

— Где? — с тревогой поинтересовался он.

Арчибальд, в странном возбуждении, схватил его за руку.

— Сумасшедшая! Вот что натолкнуло меня на мысль… И она сейчас в колледже! Значит, за убийцей далеко ходить не надо! Вы знаете, что я думаю об этом гнусном создании, Сэм… Не сомневаюсь, что и Фуллертона прикончила она, а теперь добавила к другим охотничьим трофеям еще одного преподавателя. Что может быть естественнее? Раз этой кошмарной женщине все дозволено, то почему бы ей не охотиться на учителей, как другие на куропаток?

Констеблю страшно не нравилось стойкое предубеждение сержанта против Иможен.

— Шеф, вы ее обвиняете без всяких доказательств!

— Знаю, Тайлер, воспоминания детства мешают вам увидеть эту Мак-Картри в ее истинном свете… И вы, не колеблясь, предаете меня… Я не стану вас упрекать, Тайлер… Раз уж вы уродились с низменной душой и прозаическим складом ума, ничего не попишешь… Во всяком случае, нам ни к чему ехать в Пембертон…

— Почему, шеф?

— А зачем? Как только я установлю несомненную виновность мисс Мак-Картри, меня тактично попросят больше не вмешиваться в эту историю, поскольку речь идет о безопасности Короны! Хотел бы я знать, что общего может быть между Иможен Мак-Картри и Короной, а, Тайлер?

Кейт Мак-Дугал лежал в постели с ледяным компрессом на лбу. Мойра то оплакивала смерть того, с кем собиралась бежать, то с тревогой поглядывала на мужа, с которым теперь ей предстояло остаться навеки. Короче говоря, ни один из Мак-Дугалов никак не мог играть в пембертонской трагедии отведенную ему роль, и с общего согласия обязанности директора взял на себя Оуэн Риз как дольше других работавший в Пембертоне. Он и встретил Мак-Клостоу с Тайлером. Узнав, в каком состоянии Мак-Дугалы, сержант объявил, что пока они ему не нужны. Прежде всего он хотел осмотреть труп и место происшествия. Но ни то, ни другое не позволило сделать определенных выводов, и Мак-Клостоу попросил собрать всех преподавателей в столовой. По его приказу туда же доставили убитого горем директора, и жена, которая, кстати говоря, произвела на сержанта очень приятное впечатление, усадила его в кресло. Зато при виде мисс Мак-Картри Арчибальд испуганно отскочил — ни дать ни взять путник, вовремя заметивший, что едва не наступил на змею. А Иможен улыбнулась полицейским и даже имела неосторожность дружески помахать рукой сержанту. Арчибальд усмотрел в таком поведении особый цинизм и явное желание его унизить.

— Леди и джентльмены, вряд ли я особенно удивлю вас, сообщив, что здесь и речи быть не может ни о естественной смерти, ни о самоубийстве. Патрика О'Флинна несомненно убили. И, памятуя о гибели Нормана Фуллертона, я бы сказал, что убийца действовал хладнокровно, по заранее продуманному плану. Я уверен, леди и джентльмены, вы согласитесь со мной, что такое необычное в университетской жизни событие требует нового расследования.

Жалобный стон Флоры Притчел взволновал Дермота Стюарта до глубины души. Он бросился к девушке и пылко сжал ее руки.

— Что с вами, мисс? — удивленно спросил Мак-Клостоу.

А Флора, очевидно решив, что вопрос таит скрытую угрозу, расплакалась.

— Это не я! Клянусь, не я! — рыдала она.

Сержант растерянно попытался ее успокоить.

— Но никто вас ни в чем не обвиняет, мисс!

— Довольно, Флора! — сухо заметила Морин Мак-Фаддн. — Перестаньте строить из себя маленькую девочку, это и глупо, и неуместно!

Мисс Притчел побледнела.

— Вы… вы меня ненавидите, правда?

Дермот Стюарт поспешил на помощь возлюбленной.

— Не тревожьтесь, Флора, я здесь!

Мак-Клостоу посмотрел на Тайлера, словно говоря, что, если поведение Флоры Притчел — типичный образчик университетских нравов, они тут не соскучатся.

— Я никого не обвиняю, — продолжал Арчибальд, — поймите это раз и навсегда! Полиция Ее Величества не имеет обыкновения обвинять кого бы то ни было без весомых доказательств. Патрика О'Флинна застрелили. Стало быть, мы должны попытаться найти револьвер. Констебль Тайлер вместе с кем-нибудь из вас… Может быть, вы согласитесь пойти с ним, мистер Бакстер?

Преподаватель физкультуры молча поклонился.

— …Итак, констебль в вашем присутствии быстро обыщет комнаты. И не спорьте! Это мой долг, и никто не помешает мне его выполнить!

Когда Сэм и Бакстер ушли, Оуэн Риз попросил разрешения сходить к ученикам — должен же кто-нибудь объяснить им, почему занятия откладываются. Сержант решил, что разумнее и к Ризу тоже приставить наблюдателя, а потому отправил с ним Элспет Уайтлоу. Таким образом они приглядят друг за другом, подумал он.

Едва Тайлер (по-прежнему вместе с Гордоном Бакстером) вернулся в столовую, по выражению его лица Мак-Клостоу сразу почувствовал, что его подчиненный сделал очень важное открытие, и от удовольствия по позвоночнику сержанта пробежала дрожь.

— Ну, Тайлер?

Констебль, не говоря ни слова, протянул ему обернутый платком револьвер. Мак-Клостоу так же аккуратно взял оружие и долго обнюхивал дуло.

— Из этого револьвера стреляли совсем недавно, — наконец торжественно объявил Арчибальд. — И я думаю, в голове жертвы обнаружится пуля того же калибра, согласны, Тайлер?

— Да, шеф… судя по отверстию и по виду раны, очень похоже на то, но окончательное заключение можно сделать только после вскрытия.

— Благодарю за информацию, Сэм, но, представьте себе, я тоже неплохо знаю свое дело! — холодно бросил Мак-Клостоу.

— Прошу прощения, шеф…

— А теперь, Сэм, я задам вам один вопрос и попрошу всех присутствующих особенно внимательно выслушать ответ… Где вы нашли револьвер, констебль Тайлер?

Сэмюель с тоской посмотрел на Иможен.

— В комнате, которую, как мне сказали, занимает мисс Мак-Картри…

Все повернулись к шотландке, но та хранила прежнюю невозмутимость.

— Ну и что? — спокойно спросила она. — Не вижу тут ничего странного. Это мой револьвер, и вполне естественно, что его нашли у меня в комнате. Как по-вашему?

— Я знаю, мисс, что, раз в деле замешаны вы, удивляться нечему, — иронически заметил сержант. — Вам даже могло показаться совершенно нормальным преподавать с револьвером в руке… И отстрел не понравившихся вам коллег, конечно, тоже выход из положения… Но, уж простите, я никак не могу разделять ваших вкусов!

— Арчибальд, это безнадежно… вы так дураком и помрете…

Наступило неприязненное молчание. В Пембертоне не привыкли к такому обращению со стражами порядка. И сержант, чувствуя неожиданную поддержку, приободрился.

— Честно говоря, меня не особенно трогает ваша ругань, мисс Мак-Картри, тем не менее, если вы не смените тон, придется подать в суд за оскорбление полицейского при исполнении служебных обязанностей. А теперь — я вас слушаю, мисс!

— Лучше не надо, Арчи… Потому как, вздумай я и в самом деле выложить все, что о вас думаю, даже вы, при всей своей поистине гиппопотамьей чувствительности, наверняка покраснеете!

Мак-Клостоу колебался. Можно ли считать сравнение полицейского с гиппопотамом оскорбительным? Разумеется, есть британские бегемоты, но все же… И на всякий случай Арчибальд решил промолчать.

— Я буду вам очень признателен, мисс, если вы будете повежливее разговаривать с полицейскими и перестанете называть меня «Арчи», — только и сказал он.

— Ладно, Арчи… Но это не помешает мне все так же смеяться над вами!

— В таком случае, может, посмеемся вместе, мисс, когда вы объясните мне, почему мистера О'Флинна убили именно из вашего револьвера?

— Просто-напросто у меня его позаимствовали!

Мак-Клостоу насмешливо фыркнул:

— Не очень-то оригинальная система защиты, мисс!

— Правда никогда не бывает оригинальной, Арчи!

— Что ж, мисс, я нисколько не удивлюсь, коли это вы убили мистера О'Флинна, а возможно, и Нормана Фуллертона…

— Ваше упорство достойно лучшего применения, Арчи! И чего ради я совершила эти два убийства, как, по-вашему?

Мак-Клостоу не выдержал. Вспомнив все прежние обиды, он завопил:

— Потому что вы — чудовище! Потому что с тех пор как я приехал в Каллендер, вы хотите свести меня с ума! Потому что убийство — ваше любимое занятие! Потому что до сих пор вы нахально пользовались полной безнаказанностью! Потому что я не желаю уходить в отставку, не поглядев, как на вас накинут петлю! Потому что мне житья нет, пока вы попираете эту землю!

К огромному удивлению преподавателей Пембертона, Арчибальд Мак-Клостоу плакал и кричал в самой настоящей истерике. Расстроенный констебль Тайлер, пытаясь успокоить шефа, подвинул ему стул, и сержант сел, задыхаясь от избытка чувств. Иможен по-матерински заботливо растерла ему виски лавандовой водой и дала выпить разбавленного виски.

— Да ну же, Арчи, успокойтесь…

Мак-Клостоу выпил и вернул мисс Мак-Картри бокал.

— Надеюсь, вы подлили в это пойло яду? — пробормотал он.

— Простите, Арчи, забыла прихватить с собой пузырьки… Самой досадно, но уж придется, видно, отложить до следующего раза…

Услышав приглушенный смех, Арчибальд, как всегда, решил сорвать раздражение на Тайлере.

— Ну, констебль? До коих пор вы позволите ей тут паясничать? А если бы эта ведьма меня отравила, а? Вас бы, естественно, это очень устроило! Вы украли бы мой пост! Да, именно украли, Тайлер, потому что не годитесь в сержанты, никчемный вы полицейский!

Оторопевший констебль не знал, куда деваться от такого позора, но Иможен поспешила его ободрить.

— Не слушайте, Сэм… Вы же знаете, что Арчи скорее глуп, чем зол!

Мак-Клостоу вскочил со стула.

— Ну, на сей раз вы свое получите! — заорал он. — Сами нарывались!

По правде говоря, словесная дуэль между мисс Мак-Картри и Мак-Клостоу настолько занимала обитателей Пембертона, что о бедняге О'Флинне совсем забыли. Казалось, сержант вот-вот возьмет верх, но в столовую неожиданно вошел суперинтендант Эндрю Копланд.

— Ну, Мак-Клостоу, что у вас здесь происходит? Даже в парке слышно, как вы кричите! Полное неприличие. Но прежде всего я хочу знать, что привело вас с констеблем сюда?

Суперинтендант еще не слышал об убийстве О'Флинна и приехал выполнить обещание, данное Мак-Дугалу. Узнав о разыгравшейся ночью трагедии, Копланд пришел в ярость.

— А почему вы не позвонили мне в Перт и не поставили в известность, сержант? Вот уж не ожидал от вас такого легкомыслия! Но свое поведение вы объясните позже… Что вам удалось выяснить?

— Мы нашли орудие преступления… в комнате мисс Мак-Картри, и та признала, что это ее револьвер…

Эндрю Копланд повернулся к высокой рыжей шотландке. Так вот она, знаменитая мисс Мак-Картри?

— Это правда, мисс?

— Правда.

— Хорошо. В таком случае, сержант, по-моему, можно отпустить преподавателей к ученикам. Вы, мисс Мак-Картри, оставайтесь здесь. Вы, Мак-Клостоу, позвоните в управление, попросите прислать фотографов и предупредить медицинского эксперта. А потом пусть забирают тело. Более чем странно, сержант, что вы до сих пор всего этого не сделали и мне приходится говорить такие вещи! Тайлер, последите, чтобы мне не мешали.

Оставшись вдвоем с Иможен, Эндрю Копланд предложил ей сесть.

— Я много слышал о вас, мисс… и, естественно, заранее склонен с доверием отнестись к вашим словам и поступкам, но, к несчастью, уже не раз изворотливый ум вводил в заблуждение даже самых опытных специалистов…

— И в данном случае изворотливый ум — это я?

— Простите, если я вас шокировал, но…

— Ничуть. Я прекрасно понимаю ход ваших рассуждений. Однако с тем же успехом можно предположить, что ради места суперинтенданта полиции вы ввели в заблуждение опытных специалистов и побудили начальство доверить такой важный пост опасному, самодовольному кретину, верно?

Еще ни разу никто не осмеливался так разговаривать с Копландом. Это так потрясло суперинтенданта, что он не сразу нашелся с ответом. Наконец, собрав всю свою энергию, он величественно встал.

— По-моему, вы теряете голову, мисс! Я жду, чтобы вы немедленно извинились!

— Это не в моих привычках, суперинтендант.

— Что ж, я заставляю вас их изменить, уж положитесь на меня!

— Вряд ли вам это удастся.

— Вы хоть отдаете себе отчет, что все указывает на вас как на убийцу этого О'Флинна?

— Ну и что?

— Вы действительно так глупы, мисс, или только прикидываетесь?

— Если я прикидываюсь, то уже одно это отличает меня от вас! — буркнула Иможен и, не ожидая ответа, продолжала: — Выходит, преступнику достаточно подстроить ловушку, в которую не угодил бы и умственно отсталый, чтобы вы тотчас же попались на крючок? Ну скажите на милость, с какой стати мне понадобилось убивать О'Флинна?

В это время, опираясь на жену, в столовую вошел Мак-Дугал. Пытаясь поклониться, он чуть не рухнул перед носом суперинтенданта. Ни дать ни взять «Больные чумой из Яффы перед Бонапартом», разве что директор Пембертона был одет поприличнее. И все же его вид произвел сильное впечатление на Эндрю Копланда.

— Это уж слишком! — сварливо захныкал Мак-Дугал. — Ничего не скажешь, хорошенького педагога вы мне порекомендовали, суперинтендант! Помимо всех несчастий, которые она обрушила на мою голову всего за двадцать четыре часа, мисс Мак-Картри вздумалось еще и совершить убийство! Господи Боже! Невольно подумаешь, будто вы нарочно послали ее сюда, чтобы вконец меня разорить! Но, будь вы хоть тридцать три раза суперинтендант полиции, я подам на вас в суд!

Слегка опешивший поначалу Копланд быстро сообразил, что все словно сговорились не оказывать его особе должного почтения и давно пора положить этому конец.

— Думайте, что говорите, Кейт Мак-Дугал! На каких основаниях вы обвинили мисс Мак-Картри в убийстве?

— Ага, ну конечно! Надеетесь ее обелить и таким образом снять с себя ответственность?

— Мак-Дугал!

Мойра попыталась угомонить мужа, но тот, вне себя от бешенства, набросился и на нее:

— Оставьте меня в покое, Мойра Мак-Дугал! Мне надоело быть для всех козлом отпущения, и никто не помешает высказаться до конца!

Спокойствие Иможен странно контрастировало с истерическим возбуждением директора колледжа.

— Болтайте что вздумается, Мак-Дугал, но предупреждаю: взвешивайте каждое слово! Попробуйте только задеть мою честь — и вас вырвут из моих рук только для того, чтобы отправить в больницу!

— Слыхали, суперинтендант, слыхали? Вчера вечером она при всех обещала расправиться с О'Флинном! Так кто же совершил убийство? Ваша протеже посоветовала математику обходить ее стороной, если не хочет умереть до срока. Так или нет, мисс Мак-Картри?

— Ну, отвечайте, мисс! — приказал Копланд.

— Слова, слова… пустое сотрясение воздуха! Мало ли чего я могла наговорить препротивному, самовлюбленному субъекту! Это куда безобиднее угроз, которыми осыпал ирландца Мак-Дугал, увидев, как тот обнимает его жену!

Кейт Мак-Дугал онемел от ужаса, а его жена стыдливо закрыла лицо руками. Копланд не мог скрыть удивления.

— Это правда? — с любопытством осведомился он.

Директор колледжа, немного поколебавшись, решил, что отпираться бесполезно.

— Да… — пробормотал он.

Суперинтендант присвистнул.

— По-моему, это совершенно меняет дело. Вы не согласны со мной?

Несчастный хозяин Пембертона, на которого меньше чем за двое суток свалилось столько тревог, несчастный и униженный, только руками развел в знак того, что отказывается от неравной борьбы со злой судьбой. Несмотря на то что устав защищает полицейским показывать свои чувства, отчаяние Мак-Дугала не могло не тронуть Эндрю Копланда, и он пожалел, что служебный долг повелевает еще больше разбередить раны бедняги.

— Я очень сочувствую вам, Мак-Дугал, но черт меня побери, если я понимаю, каким образом мисс Мак-Картри оказалась на месте, когда миссис Мак-Дугал позволила себе… гм… столь необдуманный поступок!

Мойра Мак-Дугал испытывала невыразимые муки и с ужасом спрашивала себя, какая же страшная расплата, должно быть, ожидает тех жен, что окончательно забыли о супружеском долге.

— Понятия не имею, господин суперинтендант! Когда произошла эта злополучная сцена, я мог бы поклясться, что в библиотеке нет никого, кроме нас троих! Но, вероятно, эта посланница Сатаны пряталась в каком-нибудь темном углу!

— Во всяком случае, я вынужден отметить, Мак-Дугал, что у вас были довольно веские причины избавиться от Патрика О'Флинна… Боюсь, вас ожидают большие неприятности…

Констебль Тайлер, просунув голову в щель, доложил, что с суперинтендантом хочет поговорить один из преподавателей, мистер Оуэн Риз. Копланд приказал впустить его в столовую. Риз ему сразу понравился, потому что, невзирая на все несчастья, сумел сохранить полное хладнокровие.

— Вы хотели меня видеть, мистер Риз?

— С вашего позволения, господин суперинтендант, я считаю нужным поделиться с вами кое-какими соображениями насчет гибели О'Флинна…

— Если угодно, мы можем поговорить наедине.

— О, это липшее.

— Тогда я вас слушаю.

— Дело вот в чем. Я довольно давно знаю мистера Мак-Дугала и уверен, что даже в состоянии аффекта он не способен никого убить. Более того, вероятно, он ни разу в жизни не прикасался к револьверу и понятия не имеет, как с ним обращаться.

— Спасибо, — сквозь слезы пробормотал бедняга директор.

— Что до мисс Мак-Картри, — продолжал Риз, — то с ней мы знакомы всего несколько часов, и тем не менее могу с полной уверенностью сказать, что наносить удар в спину противно ее натуре. А кроме того, задумай мисс Мак-Картри прикончить О'Флинна, наверняка не стала бы стрелять из своего собственного револьвера и уж тем более предварительно оповещать об этом весь колледж… Мисс Мак-Картри не настолько глупа, чтобы нарочно навлекать на себя подозрения!

— Короче, если я вас правильно понял, мистер Риз, ни мисс Мак-Картри, ни мистер Мак-Дугал преступления не совершали? Зато кто-то другой, узнав либо о вражде, возникшей между жертвой и обманутым мужем, либо о ссоре О'Флинна с мисс Мак-Картри, воспользовался случаем свести с математиком личные счеты и свалить вину на кого-то еще?.. Но тогда возникает новый вопрос: кто так люто ненавидел Патрика О'Флинна?

— Никто.

— А, вы все же это признаете?

— И тем более охотно, господин суперинтендант, что почти не сомневаюсь: тут произошла ошибка.

— Ошибка? Что вы имеете в виду?

— На О'Флинне был темный халат, очень похожий на платье мисс Мак-Картри… Ночью убийца вполне мог их перепутать, тем более что наверняка трусил… Вероятно, он сам заметил ошибку, но слишком поздно. Иными словами, на жизнь ирландца никто не покушался и застрелили его просто по недоразумению. Такой вывод подсказывает элементарная логика.

— Не совсем так, мистер Риз! Не представляю, кто мог страстно желать смерти мисс Мак-Картри, кроме того же О'Флинна, с которым у нее произошло серьезное столкновение, или опять-таки мистера Мак-Дугала, опасавшегося, что ее пребывание в колледже может обернуться для него финансовым крахом.

— Нет, господин суперинтендант, есть еще и третье лицо… Убийца Нормана Фуллертона. Вчера вечером мисс Мак-Картри имела неосторожность публично заявить, что знает его и приехала в Пембертон искать доказательства.

Как только Каллендера достигла весть, что Иможен Мак-Картри опять замешана в историю с убийством, все общество охватило глубокое волнение. Возмущенная бакалейщица Элизабет Мак-Грю громко вопрошала, чего ждет правительство Ее Величества и почему до сих пор не угомонило проклятую бабу? Подруги и неизменные покупательницы — миссис Плери, Фрэйзер и Шарп горячо поддержали мнение Элизабет, но Уильям Мак-Грю с отвагой, несколько поразившей кумушек, не колеблясь заявил, что считает Иможен выдающейся личностью и был бы счастлив и горд принять ее в семью. Уязвленная миссис Мак-Грю вообразила, будто муж публично признался, что предпочитает ей мисс Мак-Картри. Какая горькая обида для порядочной женщины, ни разу не изменявшей супружескому долгу (не считая, конечно, романа с торговцем бисквитами из Абердина, но это старая история и никто о ней даже не подозревает)! А Уильям Мак-Грю, нимало не беспокоясь о задетом самолюбии жены, воспользовался случаем удрать в кабачок Теда Булита, еще одного преданного друга Иможен.

Как только Мак-Грю переступил порог «Гордого Горца», его окликнул Булит:

— Вы уже в курсе, Уильям?

— Конечно, Тед. Именно потому и пришел. По-моему, такую новость надо обмыть.

— В самую точку, Уильям! Более того, я как раз придумываю новый коктейль и хочу назвать его «Иможен». Как вам нравится треть джина, треть рому, а вот насчет последней трети я еще окончательно не решил…

К стойке подошла с подносом вымытых бокалов и кружек миссис Булит.

— А почему бы вам не добавить крысиного аду, Тед? — предложила она.

Миссис Булит ненавидела Иможен, об этом знал весь город, но все слышали также, что муж не раз пребольно колотил ее в тщетной надежде заставить относиться к мисс Мак-Картри с большей симпатией. Рачительный хозяин, Булит подождал, пока жена поставит поднос на стойку, и лишь потом принялся ее воспитывать.

— Маргарет! Сколько раз я запрещал вам вмешиваться в мои разговоры?

— Жена я вам или нет, мистер Булит?

— Увы, да!

— А в таком случае вы не должны ничего от меня скрывать и я имею полное право совать нос куда вздумается!

— Верно, Маргарет, но и я, следуя правилам и традициям нашей доброй старой Шотландии, имею полное право полировать вам шкуру, когда взбредет в голову или в наказание за дерзость! И в настоящий момент честь требует от меня примерно высечь вас за оскорбление, нанесенное мужу и, что еще больше отягчает вашу вину, мисс Мак-Картри, гордости всех порядочных людей Каллендера!

— И пьяниц!

Не к добру вырвалось это у Маргарет! И очень скоро во всех домах по соседству с «Гордым Горцем» хозяйки, прекратив варить обед, навострили уши. «Опять Тед лупит бедолагу Маргарет», — говорили одни с веселым любопытством, другие — с жалостью.

А преподобный Хекверсон, узнав новость, побежал в церковь молить Всевышнего остановить упорствующую во грехе мисс Мак-Картри и не дать ее душе погибнуть безвозвратно.

Доктору Элскотту о событии рассказал пациент, но он лишь философски пожал плечами.

— Иможен Мак-Картри ничто не исправит, кроме могилы… да и то, честно говоря, вряд ли. По-моему, если ее впустят в рай, она и там сумеет вести себя отвратительно и даже у Всевышнего не хватит терпения выдерживать ее фокусы… да еще целую вечность! Готов спорить, эта особа и там ухитрится создать осложнения!

Миссис Элрой только вздохнула. Иможен и в старости оставалась для своей няни младенцем, и та в какой-то мере винила во всех ее выходках себя.

Однако самый большой успех, несомненно, выпал на долю Арчибальда Мак-Клостоу. Вернувшись домой из Пембертона, где он оставил констебля Тайлера, сержант решил заглянуть в «Гордого Горца» и пропустить стаканчик — за долгие часы в колледже его истомила жажда. Всеобщее внимание так льстило самолюбию Мак-Клостоу, что сначала он сделал вид, будто не скажет ни слова. Не сомневаясь, что после того как он сообщит такие потрясающие новости, Тед не осмелится требовать денег, Арчибальд молча пил одну рюмку за другой. Наконец упорное молчание Мак-Клостоу вывело кабатчика из терпения.

— Ну, сержант, по слухам, наша Иможен снова стала сама собой? — дрожащим от восторга голосом спросил он.

Мак-Клостоу допил до последней капли и, поставив рюмку на стойку, тихонько подтолкнул к Булиту. Тот снова налил виски. Арчибальд блаженно вздохнул. Теперь можно и удовлетворить всеобщее любопытство! Не зная о разговоре суперинтенданта с Ризом, он полагал, что расследование закончено.

— Вашей Иможен, мистер Булит, недолго осталось отравлять жизнь порядочным людям!

Торжественное заявление сержанта обрушилось на кабачок, как чума. Будь Мак-Клостоу поумнее, он бы заметил на лицах окружающих явное неодобрение и придержал язык, но, думая только о собственных счетах с ненавистной воительницей, сержант выложил все, что переполняло его душу:

— И давно пора! Сколько лет она не дает Каллендеру покоя! Нам и так слишком долго затыкали рот, позволяя этой ведьме убивать ближних сколько вздумается! А знаете, почему нам не давали вмешиваться, мистер Булит?

— Да потому, черт возьми, что мисс Мак-Картри ни в чем не виновата, а правосудие у нас есть, хотя некоторые его слуги напрочь не способны выполнять свои обязанности!

Слепое ожесточение помешало Арчибальду обдумать слова кабатчика.

— Нет, потому что она всегда чертовски ловко изворачивалась и умело прикидывалась невинной овечкой! Но на сей раз ей крышка! Человек, которому накануне вечером мисс Мак-Картри прилюдно угрожала расправой, застрелен из ее же револьвера!.. Ну, что скажете?

Тед пристально посмотрел Мак-Клостоу в глаза.

— Скажу, что мне противно смотреть, с каким ожесточением полицейский преследует Дочь Гор! — отчеканил он. — И еще, сержант, скажу, что Иможен Мак-Картри — гордость Каллендера и благодаря ей мы поколотили доунских «Бульдозеров»! Могу добавить, что только дураки, неудачники и завистники в нашем городе ополчились против нее!

Грубость выпада на мгновение парализовала Мак-Клостоу. Наконец, оправившись от потрясения, он встал и, приблизив к кабатчику побагровевшее от злости лицо, рявкнул:

— Сообщник! Вот кто вы такой! Я закрою ваше заведение, Тед Булит, как угрозу общественному здоровью! А ваше виски так разбавлено, что его не станет пить даже трехлетний малыш!

За спиной сержанта поднялся угрожающий ропот, и кто-то из посетителей громко проговорил:

— Это недоразумение ругает виски и еще смеет называть себя шотландцем! Да откуда, черт возьми, к нам принесло такого наглеца!

Сержант так резко обернулся, будто в ягодицу ему вонзили булавку.

— Кто это сказал? Пусть сейчас же признается, подлый трус, и я вколочу ему эти слова обратно в глотку!

— Прошу вас не устраивать скандал в моем кафе, мистер Мак-Клостоу, — холодно бросил Тед. — Иначе я позову полицию и попрошу выставить вас вон!

— Полицию? Ну вы даете! Полиция — это я и есть!

Тед широким жестом обвел зал.

— В крайнем случае присутствующие здесь джентльмены засвидетельствуют, что вы вели себя совершенно не подобающим полицейскому образом, если, конечно, он не пьян…

— Значит, по-вашему, я пьян?

— Вы уже выпили семь рюмок виски…

— Ну и что?

— Ничего, просто вы должны мне семнадцать шиллингов и девять пенсов!

Еще долго после этого все, кто сталкивался в тот день с сержантом Мак-Клостоу, ломали голову, на что он намекает, обвиняя мисс Мак-Картри в мошенничестве, и почему клянется отречься от собственного имени, если не заставит дочь капитана вернуть ему семнадцать шиллингов и девять пенсов. Томительные часы одинокого бдения ничуть не укротили ярость Арчибальда даже к вечеру, когда он поехал в Пембертон сменить на дежурстве Тайлера, — суперинтендант опасался нового убийства. Мак-Клостоу думал иначе, но очень надеялся, что мисс Мак-Картри совершит еще одно покушение. Арчибальд твердо решил не спускать с нее глаз и застукать с поличным. Для начала он устроит ненавистной врагине трепку, какой она еще не видывала за всю свою собачью жизнь, а потом за шиворот притащит в тюрьму Каллендера, где и предложит Теду Булиту навестить любимую подружку. Какое восхитительное мщение!

Эндрю Копланд вернулся в Перт. Мак-Дугал, подобно кораблю, обреченному затонуть посреди Атлантического океана без всякой надежды на помощь, проникся той удивительной суровостью, что свойственна лишь тем, кто твердо знает, как близок их смертный час. Директор нисколько не сомневался, что и он сам, и его счет в банке безвозвратно погибнут вместе с репутацией Пембертона. Уже и суперинтендант не скрывал, что не испытывает особого желания держать сына в доме, где, судя по всему, преподает один из учеников Томаса де Квинси[10]. Кроме того, кошмарное обращение мисс Мак-Картри с Элисон Кайл почти не оставляло надежды, что магнат джема и король линолеума не заберут детей из колледжа, где с ними так непростительно грубы. Стараясь смягчить удар, Мак-Дугал предупредил Джерри и Элисон, что хочет поговорить с ними после ужина.

Но у обоих молодых людей тоже было далеко не спокойно на душе. Мисс Флора Притчел проговорилась, что на собрании преподавателей их недоброжелательница мисс Мак-Картри требовала отчисления. Поэтому, когда им передали приглашение директора, ни юная Элисон, ни ее возлюбленный не сомневались ни секунды, что Мак-Дугал хочет отправить их домой. И молодые люди уныло бродили вдвоем по бесконечным коридорам Пембертона. Джерри терзала не только перспектива скорого отъезда, но и другие, столь же неприятные чувства. Поэтому молодой человек пребывал в очень скверном настроении. Наконец он остановился и скрестил на груди руки.

— Подумать только, я так хорошо все придумал на воскресенье! И угораздило же нас влипнуть в историю!

Элисон безуспешно пыталась сохранить невозмутимость.

— Вы… ведь не пойдете гулять с другой? — робко спросила она.

— Пока не знаю!

— О Джерри…

В голосе девочки звучало такое отчаяние, что юный Лим тут же обнял ее и стал утешать.

— Я тоже никуда не пойду и составлю вам компанию.

— Правда?

— Клянусь вам, но впредь постарайтесь не охать, увидев, что кто-то обнимается!

— Дайте слово, что любите меня одну, Джерри!

— Да что это с вами?

— В доме, где царит несправедливость, вполне могли украсть у меня и ваше сердце! Предупреждаю вас, Джерри, когда мы поженимся…

Но юноша перебил ее.

— Пока мы еще не женаты, darling… — с самым зловещим видом заметил он. — Если нас выставят отсюда, папочка отправит меня в Сент-Эндрюс, и можно не сомневаться, что ваши родители тут же пристроят вас под опеку тетушки, в Глазго…

— Это было бы ужасно, Джерри…

— Еще бы нет! — с чувством подтвердил молодой человек. — Потому что мы не сможем встречаться, а если я не буду вас видеть, Элисон, то со временем забуду… Разлука разобьет мне сердце, но я не смогу долго любить девушку, которую больше никогда не увижу…

— А вот я буду любить вас вечно, Джерри… Нет, никак нельзя допускать, чтобы нас выгнали отсюда!

— Теперь это от нас больше не зависит, darling…

— Очень даже зависит, если с умом взяться за дело…

— Что вы имеете в виду?

— Я готова забыть о пощечине и идти умолять мисс Мак-Картри не настаивать на отчислении.

— Вряд ли вы чего-нибудь добьетесь, Элисон…

— Ну, если меня постигнет неудача, попробуете вы!

— Неужели вы хотите заставить меня извиняться, после того как она совершенно бессовестным и неожиданным ударом подбила мне глаз, да так, что он теперь почти не открывается?

— Вам придется сделать даже больше, Джерри… Я настолько доверяю вам, что разрешаю охмурить эту Мак-Картри!

— Мне? Мне — любезничать со здоровенной старой козой? Но, Господи Боже, каким же, по-вашему, образом я мог бы заставить ее влюбиться?

— Самое время попробовать «систему» Чарли Бойера! Не вы ли хвастались, будто изучили ее до тонкостей? Ну-ка, как там? Пристальный взгляд и нежное, похожее на воркование голубя, покашливание… Или вы не особенно уверены в себе?

— О, об этом можете не беспокоиться! Но вдруг уродине взбредет в голову кинуться мне на шею?

— Не бойтесь! Я буду рядом!

— Ну да? И вы воображаете, будто я смогу обольщать другую женщину у вас на глазах?

— Я подожду вас за дверью… Ну, идемте?

— Да, но имейте в виду: что бы ни случилось, за все отвечаете вы!

Взявшись за руки, они пошли к преподавательскому коттеджу, но, прежде чем успели добраться до дома, Элисон вдруг замерла.

— Ой, Джерри, и как я раньше не подумала! Ведь работать в воскресенье велел мне О'Флинн! А его убили!

— Ну и что?

— А то, что, раз математик умер, наказание не считается! Там, где он теперь, бедняге, должно быть, все равно, пойду я гулять в воскресенье или нет, верно?

Джерри окинул девушку суровым взглядом.

— И вы посмеете ослушаться мертвого? Захотели, чтобы он являлся вам по ночам и укорял за непослушание?

— О'Флинн был ирландцем!

— Ну, уж как-нибудь шотландские привидения потеснятся и дадут ему местечко!

Констебль Сэмюель Тайлер сказал молодым людям, что Иможен сидит одна в маленькой читальне.

Шотландка нарочно ушла подальше от коллег — ей хотелось подумать. Может, разоблачения Оуэна Риза и спасли ее от следственной тюрьмы, но тем реальнее сейчас выглядела перспектива угодить в морг. А кроме того, Иможен терзали угрызения совести. Шотландка с раскаянием думала, что О'Флинна убили вместо нее, и только из-за дурацкой болтовни за ужином. И зачем понадобилось хвастаться, будто она знает убийцу Фуллертона? Но так или иначе, а теперь у мисс Мак-Картри больше не осталось никаких иллюзий: преступник и в самом деле тут, в Пембертоне, и постарается как можно скорее исправить ошибку, отправив ее следом за ирландцем. Впервые в жизни Иможен усомнилась, так ли уж она проницательна, как ей нравилось думать?

У шотландки настолько разошлись нервы, что, услышав, как открывается дверь, она подскочила в кресле и чуть не закричала. Однако, узнав Элисон Кайл, мисс Мак-Картри быстро успокоилась — желание оставаться для всех «несгибаемой Иможен» взяло верх над остальными чувствами. А девушка, ничуть не догадываясь о том, что на уме у высокой шотландки, спросила:

— Я не помешала вам, мисс?

— Чего вы от меня хотите, мисс Кайл?

— Сказать, что решила забыть о пощечине…

— Вот как?

— …и не жаловаться папе…

Иможен встала и приблизилась к девушке.

— Послушайте, мисс Кайл, вы, похоже, вообразили, будто ваш папочка чуть ли не солнце на нашем небосводе? Как дочь вы совершенно правы. Но меня торговцы джемом не интересуют ни в малейшей мере. И, честно говоря, мы, потомки вождей древних кланов Горной страны, презираем шотландцев, унизившихся до торговли. Ну а теперь говорите, чем я могу вам помочь!

Элисон, широко открыв глаза, взирала на мисс Мак-Картри. Неужели она и вправду такое чудовище? Только какая-нибудь коммунистка могла так пренебрежительно отзываться не только о знаменитом джеме, но и о самом Хэмише-Грегоре-Александре Кайле, с которым ни одно живое существо не может поддерживать простых человеческих отношений…

— Ничем, мисс… ничем… Мне очень жаль… Простите…

И девушка убежала к поджидавшему ее в коридоре юному Лиму.

— Ну как?

— Ох, Джерри!.. Теперь ваша очередь попробовать… Не хотелось бы вас обескураживать, но, по правде говоря, боюсь, у вас тоже ничего не выйдет. Она ужасна!

— Не бойтесь, Элисон, я в полной боевой готовности! Ваша Мак-Картри ни за что не устоит!

Но девушку все еще терзали сомнения.

— Вы уверены?

— Судите сами, darling!

И Джерри, отступив на шаг, окинул Элисон таким страстным взглядом, что девушка затрепетала от счастья, а услышав нежное, тихое воркование, чуть не упала в обморок. Нет, подумала она, если эта Мак-Картри не ходячий айсберг, ее это не может не взволновать, а когда женщина взволнована — легче забывает о неприятном, будь она хоть сто раз профессор! И Элисон больше не сомневалась в успехе. Она упала в объятия Джерри в ту самую минуту, когда в коридоре появился Тайлер. Полицейский с умилением хлопнул Джерри по плечу, и тот живо отпрянул от девушки.

— По-моему, тут не самое подходящее для этого место, — добродушно улыбаясь, заметил Сэмюель.

— Сейчас я вам все объясню… — пробормотала сконфуженная Элисон.

— Не стоит, мисс. Я не настолько стар, чтобы совсем забыть свою молодость…

Мисс Кайл зарделась от смущения и, чтобы не отвечать, подтолкнула Лима к двери, за которой Иможен, раздумывая о будущем, начинала горько жалеть о тихом доме в Каллендере и спокойном кабинете в Адмиралтействе. Однако появление Джерри вновь вернуло ей хладнокровие.

— Теперь вы, молодой человек, пришли уверять меня, будто нисколько не сердитесь, что я, может, и немного жестоко, напомнила вам о почтении к женщинам?

Хитрюга Лим прикинулся взволнованным.

— Мисс… я пришел поблагодарить вас…

— Поблагодарить?

— За то, что наставили меня на путь истинный…

Глядя на раскаявшегося грешника, Иможен, больше привыкшая к баталиям, слегка растерялась.

— Ну вот и хорошо… Вот и отлично… — пробормотала она. — Право же, не знаю, что еще тут можно добавить…

— И потом, на вас сейчас действуют чары…

Мисс Мак-Картри не поняла, что он имеет в виду. Поглядев на молодого человека, она заметила, что тот уставился на нее каким-то странным взглядом.

— Что?

Но Джерри, не сомневаясь в могуществе своей «системы», продолжал:

— И это еще что! Скоро вы сами убедитесь…

— А вы, случаем, не потешаетесь надо мной, молодой человек?

— Расслабьтесь… не защищайтесь… Впрочем, сопротивление все равно не поможет…

— Ничего не понимаю! Что за чушь вы несете? И вообще, я попрошу вас не смотреть на меня так, это просто нахальство!

Джерри еще больше вытаращил глаза.

— Вы растаяли… Я чувствую, что вы готовы сдаться…

— Да вы спятили, что ли?

Иможен хотела еще что-то сказать, но, услышав, что ее собеседник издал какой-то странный звук — то ли икнул, то ли захрипел, бросилась на помощь.

— Вы больны, мой мальчик? Вам плохо?

Однако «мальчик» снова издал тот же звук. Мисс Мак-Картри побежала к двери.

— Я вижу, вам и вправду очень скверно! Сейчас позову врача!

— Не стоит… — признался разочарованный Лим. — Номер не вышел…

Иможен с удивлением поглядела на него.

— Что не вышло?

— Да этот чертов вздох!

— А-а-а, так это рычание больного тигра было всего-навсего вздохом? А могу я узнать, какой в нем прок?

— Ну, чтобы очаровывать женщин…

Поняв, что собеседник не прикидывается, Иможен расхохоталась.

— Ну да? Видать, у нового поколения очень своеобразные представления об ухаживании за женщиной! Так, значит, если я правильно поняла, вы хотели меня соблазнить?

— Да.

— Отвага младенца! Это у вас от наивности! Но, знаете, малыш, от души советую вам испробовать свои таланты на ком-нибудь другом, хотя бы из уважения к возрасту…

— Ну, знаете, бывают просто замечательные бабушки!

Мисс Мак-Картри обиделась.

— Вы просто дурак! Убирайтесь отсюда!

Расстроенный неудачей и униженный явным презрением Иможен, Джерри встал на дыбы.

— Это вас мой отец уберет из колледжа!

Шотландка налетела на юного Лима, как смерч. Ухватив его за руку, она с размаху влепила ему пощечину, а потом, открыв дверь, изо всех сил швырнула в коридор, так что парень на глазах у остолбеневшей от ужаса Элисон проехал на одной ноге к противоположной стене и, врезавшись в нее, упал подле девушки. Элисон склонилась над его распростертым на полу телом.

— Джерри! О Джерри, darling! Что она с вами сделала?

Лим открыл глаза и окинул подругу разочарованным взглядом.

— Одно из двух: либо моя «система» подкачала, либо у этой женщины нет сердца…

Мойра Мак-Дугал долго колебалась, прежде чем сообщить мужу об очередном подвиге Иможен, боясь еще больше его расстроить, но директор уже впал в такое состояние, когда человек может выслушать что угодно. Узнав, что Иможен чуть не до потери сознания уходила Джерри Лима, Кейт только вздохнул.

— Порадуемся, что она его не убила!.. Сказали б вы этой женщине, Мойра, что она напрасно тратит кучу времени! Раз она явилась сюда уничтожить Пембертон, посоветуйте просто поджечь здание… Так будет гораздо быстрее!

И, к неизъяснимому ужасу Мойры, некогда блестящий выпускник кембриджского Корпуса Кристи Кейт Мак-Дугал начал смеяться как одержимый. Супруга раздумывала, как прекратить этот приступ нездорового веселья, но внезапно в коридоре послышался громкий шум. Он и вернул Кейта на землю. Директор вскочил и вылетел за дверь: Элспет Уайтлоу порадовала его новым известием — из ее лаборатории стащили пузырек с сулемой, и ее там больше чем достаточно, чтобы отравить весь колледж!

С этой минуты Пембертон, казалось, охватила волна безумия. Каждый из преподавателей внимательно смотрел, как ест или пьет другой, словно ожидая, что тот сейчас же упадет мертвым. Прежде чем сделать глоток, бокал долго обнюхивали, а еду жевали по крохам, не решаясь проглотить. Дермот Стюарт больше не отходил от Флоры Притчел ни на шаг и просил, чтобы она разрешила ему, как подопытному кролику, пробовать для нее еду и питье. Элспет Уайтлоу все время бормотала под нос, припоминая уголки, куда могла случайно положить флакон, но его так и не нашли. Гордон Бакстер поставил возле тарелки открытую бутылку молока, готовясь проглотить ее содержимое при первых же признаках рези в желудке. Испуганная Мойра вообще отказалась есть, а ее муж, наоборот, жадно глотал пищу в надежде, что яд избавит его от мучительного стыда, вот уже сутки не дававшего ему ни минуты покоя. Иможен старалась, чтобы ей накладывали еду в последнюю очередь — в отличие от других она точно знала, для кого убийца стащил сулему. Сказать, что шотландка относилась к этому спокойно, значило бы соврать, но в панику не впадала. Иможен хотела показать, что она — не чета этим жалким людям, по большей части не достойным чести родиться в Горной стране.

Но больше всех перепугался, пожалуй, констебль Тайлер. Сэмюелю не терпелось поскорее смениться с дежурства и уступить место шефу — его мучил страх, что вот-вот совершится новое преступление и вся ответственность за начало следствия ляжет на него. Поэтому, увидев Арчибальда Мак-Клостоу и его взъерошенную бороду, констебль вздохнул с неизъяснимым облегчением. Первым делом он рассказал сержанту о краже яда. Тот молча выслушал и тут же успокоил подчиненного:

— Сэм, старина, можете нисколько не волноваться! Не думаю, чтобы в моем присутствии убийца посмел продолжать свое грязное дело!

— А вдруг, шеф?..

— Да ничего не случится, уверяю вас! Преступник отлично отдает себе отчет, что я его знаю!

Тайлер в полном обалдении воззрился на сержанта.

— Вы знаете убийцу, шеф?

— Не хуже, чем вас, Сэм!

— Но кто же он такой, шеф?

— А кто же еще, Сэм, как не это жуткое создание, вечно жаждущее крови ближних?

— О, шеф! Вы все еще подозреваете мисс Иможен?

— Вот именно, Сэм! Вас она может обмануть, но меня — никогда! И я уверен, что еще до ухода в отставку увижу и услышу, как мисс Мак-Картри приговаривают по меньшей мере к пожизненной каторге!

В эту минуту Арчибальд походил на Калхаса, предрекающего грекам всевозможные беды, и даже его борода мстительно трепыхалась. На Тайлера все это произвело тягостное впечатление.

— Я ни на секунду не спущу с нее глаз, Сэм, и при первом же подозрительном поползновении наброшусь, слегка придушу (просто чтобы малость успокоить нервы), надену наручники, суну в рот кляп и заставлю выложить всю правду!

Но такую программу было куда проще изложить, чем выполнить. Когда Мак-Клостоу заглянул в столовую, Иможен уже ушла. К тому времени там оставалась лишь Флора Притчел и, разумеется, Дермот Стюарт, не отводивший от учительницы рисования влюбленного взора. Сержант очень вежливо спросил, где найти мисс Мак-Картри, на что ему довольно резко ответили, что понятия не имеют и вообще плевать хотели и на означенную особу и на все на свете. Арчибальд, которого несчастья, свалившиеся на него по милости Иможен, сделали особенно чувствительным, рассердился.

— Может, я университетов не кончал, сэр, но, когда мне задают вопрос, все-таки стараюсь отвечать полюбезнее!

Дермот, парень в глубине души совсем не злой и не грубый, немедленно подошел и пожал сержанту руку.

— Простите, но рядом с ней время для меня всегда летит слишком быстро, поэтому я начинаю воспринимать всех остальных как приставал и подозревать, что все нарочно сговорились помешать мне по-настоящему насладиться таким счастьем!

Флора издала очень приятный грудной смешок.

— Не слушайте Дермота, сержант, — пропела она, — он всегда преувеличивает!

Сержант заподозрил, что эта парочка решила поиздеваться над ним и нарочно ломает комедию. Однако полной уверенности Арчибальд не испытывал, поэтому сделать внушение не посмел и предпочел уйти из столовой. Узнав от слуги, что мисс Мак-Картри, кажется, гуляла в парке, он бросился туда.

А Иможен в это время как раз возвращалась в дом. Она устала за день и хотела поскорее лечь спать. Но, свернув в коридор, она вдруг заметила, что ручка ее двери шевелится. Шотландка быстро отскочила в тень и благодаря этому маневру увидела Оуэна Риза, выходившего из ее комнаты. Все его поведение выдавало крайнее беспокойство. Иможен, не вмешиваясь, позволила учителю английского уйти. Будь это не Оуэн Риз, а кто-нибудь другой, ему бы пришлось объяснить, что он забыл в комнате мисс Мак-Картри, но Риз ей нравился. И шотландка знала, что ужасно огорчится, если выяснится, что у него темная душа. Она в свою очередь вошла в комнату. Закрыв дверь, Иможен внимательно огляделась, пытаясь угадать, зачем приходил Риз, потом осмотрела каждую вещь, припоминая, как они лежали раньше. Тщетно. Комната выглядела точно так же, как в тот момент, когда она уходила ужинать. Смирившись с поражением, шотландка оставила бесполезные поиски, но пообещала себе утром же спросить у Оуэна, что означают его тайные вторжения на чужую территорию. Забравшись в постель, мисс Мак-Картри хотела проглотить таблетки (в последние несколько лет она принимала легкое снотворное), но графин у изголовья оказался пустым. Иможен удивилась, поскольку сама наполнила его перед ужином, но встала и пошла за другим, стоявшим на туалетном столике. Но и там было пусто. Шотландка тут же снова подумала об Оуэне Ризе. Так вот зачем он приходил? Какое ребячество! Во всяком случае, если ее хотели помучить жаждой — просчитались, так как Иможен всегда заботливо хранила в запасе бутылку виски.

Вот и теперь мисс Мак-Картри достала из чемодана бутылку «Блэк энд Уайт», улыбнулась ей, как старой подруге, и уже хотела жизнерадостно поднести горлышко к губам, но призадумалась: а что, если к виски подмешали яд? Иможен осторожно понюхала бутылку и, как ей показалось, почувствовала странный запах. Но, может, это обычная игра воображения? И тут мисс Мак-Картри внезапно поняла, зачем приходил Оуэн Риз. Угадав, что преступник попытается ее отравить, учитель английского предусмотрительно вылил воду из обоих графинов. Но о виски Риз не подозревал, в отличие от убийцы, который наверняка заметил бутылку, когда стащил револьвер. Только Элспет Уайтлоу могла быстро выяснить, отравлено виски или нет. Иможен накинула халат, сунула ноги в шлепанцы и с бутылкой в руке выскользнула в коридор. Мак-Клостоу, наблюдавший за ее дверью из укрытия, решил, что сейчас наконец поймает мисс Мак-Картри с поличным, и двинулся следом.

Мисс Уайтлоу решала задачу по физике и еще не ложилась. Не испытывая особой симпатии к героине Каллендеpa, она встретила Иможен подозрительным взглядом. Однако, узнав, в чем дело, Элспет так и затрепетала от удовольствия — ничто ее не радовало больше, чем химические опыты. Выхватив у мисс Мак-Картри бутылку, она быстро побежала в лабораторию, но на пороге столкнулась с сержантом.

— А вам-то что тут надо? Взбредет же в голову в такой поздний час стучаться к девушке! Может, вас мучают комплексы и вы надеетесь от них избавиться? Предупреждаю: я терпеть не могу бородатых! Да, потому что борода — ретроградна, негигиенична и выражает зверскую сущность! Или вы думали удовлетворить здесь самые низменные инстинкты? Впрочем, у вас поперек физиономии написано, что вы любитель клубнички… Наверняка не даете проходу маленьким девочкам, а? Противно смотреть! А теперь — убирайтесь с дороги!

Этот неожиданный душ настолько поразил сержанта, что бедняга так и замер с открытым ртом, а мисс Мак-Картри не преминула воспользоваться его молчанием.

— У вас поразительное чутье, мисс Уайтлоу, — заметила она, — этот тип в точности таков, как вы его описали. Я знаю его очень давно, и весь Каллендер не устает повторять, что, будь у сержанта хоть крупица порядочности, он бы давным-давно сам заперся в тюрьме и не высовывал носа!

И они удалились прежде, чем несчастный Арчибальд успел хотя бы шелохнуться. Наконец он очнулся, рванул за обидчицами, обогнал их и, раскинув руки крестом, преградил дорогу. Мисс Уайтлоу была не из робкого десятка.

— Убирайтесь отсюда, сержант, да поживее, — сухо бросила она, метнув на Мак-Клостоу испепеляющий взгляд. — Для вас же лучше…

— Но, послушайте, мисс…

Иможен решила подлить масла в огонь.

— Да ну же, Арчи, угомонитесь! Сейчас совсем не время играть в салочки…

И, повернувшись к спутнице, она лукаво добавила:

— Вечно он так… резвится, как малыш…

Элспет Уайтлоу продолжала буравить сержанта недоверчивым взглядом.

— Никогда еще не видала малыша с этой отвратительной штуковиной на подбородке! Ну, пойдемте скорее!

Мак-Клостоу покорно опустил руки.

— Как малыш… как малыш… — бормотал он словно заведенный.

Однако, прежде чем обе женщины исчезли в лаборатории, сержант пришел в себя и повторил прежний маневр. Мисс Уайтлоу, не привыкшая к такому упорству, остановилась.

— Эту бутылку дала вам мисс Мак-Картри, мисс! А вам известно, что внутри? — быстро спросил Арчибальд, воспользовавшись их молчанием.

— Разумеется, яд! А что, хотите попробовать?

А Иможен невозмутимо добавила:

— Раз наш Арчи так любит сулему, мы ему оставим капельку!

Это окончательно добило сержанта, и он не стал больше настаивать, сказав себе, что у преподавателей Пембертона — довольно странные причуды. То, что мисс Мак-Картри могла пить яд, не особенно удивило Арчибальда — он искренне считал ее способной на все.

Мисс Уайтлоу знала, что ищет, а потому исследование не заняло много времени. Очень скоро Элспет обнаружила в виски яд и сообщила Иможен, что даже на первый взгляд видно: там достаточно сулемы, чтобы отправить на тот свет пару быков в расцвете сил.

— Вы уже попробовали, дорогая коллега?

Мисс Мак-Картри почудилось, что химичка задала вопрос с тайной надеждой понаблюдать за ее агонией, и это ее глубоко уязвило.

— Я не знаю, что вам обо мне наговорили, мисс Уайтлоу, но, уверяю вас, я не имею обыкновения пить вместо аперитива сулему!

Иможен возвращалась к себе в комнату, внимательно оглядывая каждый поворот, каждый выступ или нишу в коридоре. Любой темный уголок внушал ей подозрения. Шотландку нисколько не удивляло, что ее пытались убить, — в конце концов, у того, кто прикончил Фуллертона и О'Флинна, в сущности, не было другого выхода. А вот странное поведение Оуэна Риза оставалось загадкой. Раз он так хорошо знал планы убийцы и, более того, точное время, когда тот попытается привести их в исполнение, следовало предположить одно из двух: либо Риз — сообщник преступника, либо ни на миг не выпускает его из поля зрения. Но как из одного, так и из другого вытекало, что, хоть учитель английского и пытается разрушить преступные замыслы, личность убийцы ему, бесспорно, известна. Тогда почему он молчит? Неужели не понимает, что это может стоить новых человеческих жизней? Какие важные причины толкают честного, порядочного и неглупого Риза на подобное безумие? Только одно может заставить умного человека совершать идиотские поступки — любовь! Это логическое заключение подвело мисс Мак-Картри к одному-единственному имени, и то она не решилась произнести его даже вполголоса — Морин Мак-Фаддн вызывала у нее слишком горячую симпатию. Иможен стало бесконечно грустно, а в утешение она вспомнила лишь, как много людей внушали ей самые нежные чувства, а на поверку оказывались стопроцентными мерзавцами. И с годами их число неуклонно росло…

Горькие размышления нисколько не мешали нашей шотландке держаться настороже, и, увидев, что впереди маячит притаившаяся в густой тени фигура сержанта Мак-Клостоу, она грустно улыбнулась. Однако Иможен не стала показывать, что заметила соглядатая, и, лишь поравнявшись с ним, негромко проговорила:

— Спокойной ночи, Арчи!

Но вместо ответа на мисс Мак-Картри набросились сзади, и чьи-то руки крепко сдавили ей горло. Шотландка попробовала крикнуть, рванулась изо всех сил, но упала, так и не сумев избавиться от мертвой хватки врата. Потом где-то в отдалении послышался топот бегущих ног, и мисс Мак-Картри потеряла сознание.

Впоследствии Гордон Бакстер уверял, будто крики, заставившие его выскочить из постели, поразительно напоминали о тех днях на отцовской ферме в графстве Нэрн, когда работники резали свинью. В свою очередь Оуэн Риз, прибежавший на место происшествия почти одновременно с учителем физкультуры, клялся, что, проживи он хоть тысячу лет, все равно не забудет этого фантастического зрелища. А увидели они, что мисс Мак-Картри лежит на спине, обеими руками вцепившись в бороду Арчибальда Мак-Клостоу и встряхивая его голову, как какая-нибудь домохозяйка — корзину с салатом. Вопли несчастного сержанта их и разбудили. Наконец с огромным трудом мужчинам удалось спасти Мак-Клостоу. Едва отдышавшись, Иможен обвинила полицейского в покушении на ее жизнь, а бедняга Арчибальд с залитым слезами лицом и насквозь промокшей бородой объяснял, как, услышав, что кто-то назвал его по имени, побежал в этот коридор и уже издали увидел две сцепившиеся в смертельной схватке фигуры. Один явно нападал, другой защищался. Сержант сразу же попробовал схватить нападавшего, но тот оказался на редкость ловким и подвижным, а мисс Мак-Картри еще больше осложнила дело: в полубеспамятстве она схватила Арчибальда за штанину и, резко дернув, опрокинула на пол, а потом принялась за бороду. Шотландку отвели в ее комнату, сержанта угостили двойным виски, но и много дней спустя после ночного сражения из этой части коридора выметали клочки бороды.

Глава VI

На следующее утро, после того как коллеги дружно выразили мисс Мак-Картри сочувствие (причем шотландка с горечью думала, что среди них наверняка был и тот, кто ночью пытался ее убить), она столкнулась с директором колледжа. Тот даже не поздоровался.

— Вы, вероятно, не знаете, мистер Мак-Дугал, что сегодня ночью меня чуть не убили? — удивленно и обиженно спросила Иможен.

— Меня не интересуют благие намерения, так и не увенчавшиеся успехом, мисс Мак-Картри!

— Насколько я понимаю, господин директор, вы жалеете, что я осталась в живых?

— Да, жалею! Тот, кто на вас напал, — бездельник и лодырь, иначе он сумел бы покончить с вами раз и навсегда! Да, мисс Мак-Картри, вы — ходячая катастрофа, и тот, кто поможет от вас избавиться, заслужит вечную признательность человечества вообще и Пембертона в частности! А на сем — позвольте откланяться!

Несмотря на весь свой апломб, Иможен немного расстроилась: выпад был и неожиданным, и несправедливым. На мгновение шотландке захотелось все бросить и вернуться в Каллендер, но почти тотчас же перед глазами мелькнуло тонкое, одухотворенное лицо Нормана Фуллертона, и мисс Мак-Картри укорила себя за недостойную слабость. Она поклялась не отказываться от борьбы, пока убийцу Фуллертона и О'Флинна не посадят под замок. И эта клятва далась Иможен с тем большим трудом, что она почти не сомневалась в виновности Морин Мак-Фаддн, обаятельной учительницы французского языка, ибо ради кого еще Оуэн Риз стал бы так рисковать?..

Констебль Тайлер мирно проспал всю ночь, а утром, усевшись на полицейский мотоцикл, поехал сменить на дежурстве своего шефа Арчибальда Мак-Клостоу. Человек недалекий и простодушный, констебль даже не заметил смущенного вида обитателей колледжа. К огромному удивлению Тайлера, его проводили на кухню, где он и обнаружил сержанта. Взгляд Арчибальда выражал смертную муку, веки покраснели, а подбородок покрывал густой слой мази.

— А-а-а… это вы, Сэм… — пробормотал сержант.

Сам не зная почему, Тайлер почувствовал, что у него сжалось сердце. Этот тусклый, смиренный голос даже отдаленно не походил на привычный рык его шефа. Даром что Мак-Клостоу втемяшилось во что бы то ни стало научить его играть в шахматы, Сэмюель всегда относился к нему по-дружески.

— Шеф… что-нибудь неладно?

В глазах Арчибальда констебль увидел целый мир несправедливых обид и незаслуженных страданий.

— Да все неладно, Сэм… Сегодня ночью я чуть не погиб, спасая человека от смертельной опасности… Это едва не стоило мне бороды…

Констебль окончательно растерялся.

— Бороды, шеф?

— Не знаю, каким чудом она выдержала такой зверский натиск… и как ее не оторвали вместе с кожей…

— Но кто же…

— КТО?

Арчибальд медленно встал и навис над констеблем, словно живое воплощение оскорбленной справедливости, обманутой добродетели и попранной чести, так что пораженный Тайлер отшатнулся.

— Кто? И вы еще смеете спрашивать, Сэмюель?

Тут констебля наконец осенило.

— Шеф! — в отчаянии завопил он. — Надеюсь, вы не хотите сказать, будто это…

— А кто же еще, Тайлер? Кто, как не эта фурия, очевидно поклявшаяся самому дьяволу отправить меня на старости лет в сумасшедший дом? Кто, если не гнусная Иможен Мак-Картри, которая вцепилась в меня, как гарпия, и не перестает терзать ни на минуту? Послушайте, Тайлер, на сей раз решено: я прикончу ее, а потом наложу на себя руки!

— Шеф, вы не имеете права…

— Не говорите мне о правах, Сэм, я уже за гранью всего этого! Не могу больше… Любому терпению есть предел… А меня одно упоминание о ней доводит до истерики…

— Но скажите, шеф, почему мисс Иможен так отвратительно с вами обошлась?

— Потому что я спасал ей жизнь!

Мак-Клостоу подробно рассказал констеблю о ночных приключениях, которые, по его мнению, погубили репутацию сержанта полиции Ее Величества и нанесли серьезный урон его бороде.

— Кто-то из нас двоих явно спятил — либо я, либо эта женщина! — мрачно подытожил он. — И чтобы выяснить это раз и навсегда, я должен ее прикончить! Как только увижу — возьму и без всяких там предупреждений выпущу в брюхо весь магазин! Ну а уж потом послушаю объяснения!

— У вас нет оружия, шеф!

— Я прихватил с собой револьвер, Сэм.

— Но это же запрещено!

— Говорю вам, мне уже не до правил и уставов!

И, дабы показать незыблемость своего решения, Мак-Клостоу принялся тщательно разбирать и протирать револьвер. Щелкая курком, он с такой дикой радостью стиснул зубы и так блаженно улыбнулся, что, даже не кончая Оксфорда или Кембриджа, любой бы сообразил: сержант представил, как стреляет в Иможен Мак-Картри. У честного Тайлера застрял комок в горле. Эта хладнокровная подготовка к бойне и пугала, и возмущала его простую душу. Сэмюель не желал Иможен смерти, ибо для него это означало бы убийство самой юности, и не представлял, как поведет в тюрьму собственного шефа. С точки зрения констебля, это было бы ужасным кощунством. Иможен Мак-Картри спасло только то, что, когда она вошла на кухню, сержант еще не успел собрать револьвер.

— Ну, Сэм, как дела? Все в порядке? — весело спросила она. — Я счастлива вас видеть, Арчи, тем более что уже довольно давно ищу…

Легенды рассказывают, что путешественники баснословных времен, забредавшие на край света, порой встречали неких дам по фамилии Горгона, и если злая судьба сталкивала их с Медузой — самой страшной из сестер, то застывали на месте, не в силах удрать от неминуемой гибели. Но, сколько бы глубоко ни было описанное в легендах оцепенение, вряд ли оно отличалось от полного паралича, в который повергло Арчибальда Мак-Клостоу неожиданное появление Иможен Мак-Картри. А шотландка, не подозревая о чуть не разыгравшейся драме, продолжала:

— Арчи, сегодня ночью я вела себя ужасно глупо, но меня слишком крепко придушили, и я просто не узнала вас… А потом выяснилось, что я обязана вам жизнью… Теперь вы станете для меня братом… Я принимаю вас в клан Мак-Грегоров!

И в доказательство самых благородных намерений Иможен, склонившись над сержантом, нежно облобызала его в обе щеки.

— Ну и колючая у вас борода, Арчи! — кокетливо заметила она. — Кажется, будто целуешь медвежонка…

Прямое напоминание о бороде, так жестоко пострадавшей от той же мисс Мак-Картри, вернуло сержанту способность соображать. Он вскочил, довольно грубо оттолкнул Иможен и разразился истерическими воплями:

— Она меня поцеловала!.. Иможен Мак-Картри меня поцеловала!..

Потом он закружил по кухне, как больная вертячкой овца, прыгнул на один стул, с него — на другой и, распахнув дверь, выскочил прямо в парк, где до полусмерти напугал стайку девушек, разучивавших фигуры джиги. Да и как не испугаться, если перед вами внезапно вырастает какой-то огромный бородач и принимается сыпать проклятиями, каких отродясь никто не слыхал в учебном заведении, а потом галопом мчится куда-то в глубину парка?

Иможен, не веря своим глазам, так и осталась на кухне.

— Скажите честно, Сэм, неужели это мой поцелуй привел его в такое состояние? — ошарашенно спросила она Тайлера.

Констебль ткнул пальцем в разложенные на столе части револьвера.

— Вы чудом избежали смерти, мисс…

— Что? Вы хотите сказать, будто Арчи… Но почему? Что я ему сделала?

Мисс Мак-Картри не понимала, с чего вдруг столько людей возжаждали отправить ее в мир иной. Чего им надо? Ведь, в конце-то концов, Иможен добивается лишь справедливости… Мак-Клостоу, Мак-Дугал, не говоря уж об убийце, шастающем по колледжу… Шотландка не привыкла сидеть сложа руки и спокойно ждать, пока ей свернут шею, она давно знала, что лучшая защита — это нападение, а потому решила сходить к Морин Мак-Фаддн и при случае прямо сказать, что считает ее убийцей двух преподавателей и советует поскорее самой во всем признаться, если хочет хоть немного облегчить свою участь. Повторяя про себя пылкую обвинительную речь, мисс Мак-Картри постучала в дверь учительницы французского языка.

Морин сидела в кресле-качалке и читала. Узнав Иможен, она с улыбкой пригласила ее в комнату. Героине Каллендера мисс Мак-Фаддн показалась еще очаровательнее, чем обычно, но с такого рода слабостями следовало бороться.

— Прошу прощения, мисс Мак-Фаддн, я побеспокоила вас…

— Наоборот, я очень рада, что вы зашли в мою комнатенку, мисс Мак-Картри. Садитесь, пожалуйста.

Иможен подвинула себе что-то вроде пуфика и села лицом к хозяйке.

— Чем могу вам служить, мисс Мак-Картри?

— Ничем… Пожалуй, скорее я могла бы помочь вам устроить красивый финал…

— Простите, что?

— Несмотря ни на что, вы мне очень симпатичны, мисс Мак-Фаддн… и, по правде говоря, я не сержусь на вас за сегодняшнюю ночь…

— Боюсь, я плохо понимаю вас, мисс Мак-Картри…

— Прошу вас, не надо хитрить, это не поможет… Оуэн Риз вас любит, правда? Хоть с этим-то вы не станете спорить?

— Ничего подобного.

Словно налетев на невидимое препятствие, Иможен вдруг потеряла всякую уверенность в собственной правоте, и весь боевой задор улетучился.

— Однако, глядя на вас… все думают…

— И ошибаются, мисс Мак-Картри… Это я люблю Оуэна Риза. Что до него… Надеюсь, Оуэн испытывает ко мне нечто большее, чем обычная дружеская симпатия, но и то не уверена… Поверьте, мне нелегко делать такие признания, и я решилась на это только потому, что вы, по-моему, вышли на ложный след… Или я заблуждаюсь?

— Нет.

— Оуэну приятно мое общество… У нас общие вкусы и склад ума… Но для любви этого мало, не так ли? Да, конечно, время романтической влюбленности для меня давно прошло, но мне бы очень хотелось в один прекрасный день услышать от любимого человека, что он меня любит и хотел бы видеть спутницей жизни… Меж тем, если уж быть до конца откровенной, для нас этот день так и не настал…

— Почему?

Морин чуть заметно пожала плечами.

— Оуэн — человек очень скрытный. Я знаю, он был когда-то женат… и крайне неудачно. Он много настрадался… потому-то, будучи валлийцем, в конце концов переехал в Шотландию… словно бежал. Возможно, Оуэн просто боится новых брачных экспериментов? Или же просто не любит…

Иможен не отличалась особой чувствительностью, но все же угадала, что эта приятная утонченная женщина глубоко несчастна, и неожиданно для себя самой взяла ее за руки.

— Мисс Мах-Фаддн, вы и представить себе не можете, как меня обрадовала ваши слова!

— Вам приятно узнать, что меня не любят так, как вы думали?

— Да. Позвольте, я вам все объясню…

Мисс Мак-Картри рассказала Морин, как увидела Риза выходящим из ее комнаты, как она догадалась о причинах этого странного визита и как Риз, по всей видимости, вылил воду из графинов, не зная, к несчастью, о тайных запасах Иможен (касаясь этого эпизода, шотландка покраснела, ибо ей невольно пришлось признаться в слабости). Мисс Мак-Фаддн слушала молча и, лишь когда Иможен умолкла, задумчиво проговорила:

— Так вы решили, что я и есть преступница, которую вы разыскиваете? А Оуэн, зная о моих кровожадных наклонностях, ради любви ограничивался только разрушением темных замыслов?

— А иначе зачем бы ему выливать воду из графинов?

— Вы наверняка правы… Но Оуэн поступил так вовсе не из-за меня… В какой-то мере я даже сожалею об этом, ведь такая забота доказывала бы, что я ему не безразлична…

— Простите, мисс Мак-Фаддн… но не значит ли это, что мистер Риз любит другую?

— Нет… Будь это так, я бы давно догадалась, да и та женщина, несомненно, сумела бы омрачить нашу дружбу… и духовную близость, обманувшую вас. Нет, мисс Мак-Картри, никакой другой женщины тут нет…

— Тогда, значит…

— …значит, Оуэн выгораживает мужчину. Если, конечно, вы правильно истолковали его действия.

— Мужчину?

— У Оуэна культ дружбы… Например, Гордона Бакстера устроил сюда он… Кажется, когда-то давно Бакстер спас ему жизнь… Оуэн этого не забыл и, когда наш спортсмен попал в трудное положение — вроде бы он работал где-то в Гане, — предложил ему место здесь, в колледже. Насколько я знаю, мистер Мак-Дугал специально придумал эту вакансию из симпатии к Оуэну, которого хочет сделать своим преемником.

— А Гордон Бакстер способен на убийство?

— Я почти ничего о нем не знаю. Гордон удивительно замкнут и, похоже, не думает ни о чем, кроме крикета, бега и гимнастики. С чего бы ему убивать такого милого и благожелательного человека, как Фуллертон? Правда, у каждого из нас с мотивами преступления очень скверно… тем более что Фуллертон, уверяю вас, отлично ладил со всеми. Короче говоря, мисс Мак-Картри, может, вы ошиблись, решив, что убийца здесь?

— Нет, мисс Мак-Фаддн. Я не ошиблась. Фуллертона и О'Флинна, вне всяких сомнений, убил кто-то из преподавателей.

— Меня восхищает ваша убежденность. Но могу я спросить, на чем она основана?

— На том, что послужило поводом к убийству Фуллертона. Он сам говорил мне о готовящемся преступлении, еще не зная, что сам станет жертвой.

— Больше всего меня пугает, что нас совсем немного… круг ограничен и, по идее, убийцу должны бы найти очень быстро… но тем не менее… Давайте переберем всех. Мак-Дугала заподозрить трудно. Его беспокоит только репутация Пембертона. И уж коли нашему директору взбрела бы фантазия кого-нибудь прикончить, он постарался бы сделать это как можно дальше от любимого Пембертона. Может, у него и были причины сердиться на О'Флинна, но, по-моему, для Мак-Дугала процветание колледжа куда важнее, чем измены супруги… А кроме того, он, безусловно, ценил Нормана Фуллертона…

— Стало быть, оставим Кейта Мак-Дугала в покое, а заодно я бы исключила из числа подозреваемых и его супругу. Мойра, на мой взгляд, слишком глупа и не способна придумать что-нибудь оригинальное, а кроме того, она любила О'Флинн…

— Дермот Стюарт, если разговаривать с ним тет-а-тет, далеко не глуп. Это богатый молодой человек, и сюда он залетел очень ненадолго. Родители Дермота — ливерпульские Стюарты, одни из крупнейших судовладельцев Соединенного Королевства. Наш историк попал в Пембертон только потому, что поссорился с ними, заканчивая Оксфорд. Но он — единственный сын в семье… А Флора — как раз то, что нужно Стюартам: красивая, элегантная и небольшого ума, зато умеет носить платье и будет хорошо держаться на приемах. Так можно ли желать лучшего?

— Значит, по-вашему, Дермот Стюарт и Флора Притчел — тоже вне подозрений?

— А разве вы не заметили, что весь мир для них как будто перестал существовать? Эти двое любят друг друга. И, по крайней мере, он — до безумия. А Флора, как мне кажется, слишком ограниченна интеллектуально, чтобы полностью осознать эту страсть и должным образом на нее ответить. Вот она и хихикает все время от смущения. И вы думаете, эти молодые люди или хотя бы один из них пребывают в подходящем для убийства умонастроении?

— А как насчет ревности?

— Она могла бы затронуть лишь Стюарта, поскольку ни Элспет Уайтлоу, ни я не представляем для Флоры ни малейшей опасности. О'Флинн считал мисс Притчел дурой и просто не обращал на нее внимания. Да и Фуллертона наша Флора, скорее всего, только забавляла. Нет, мисс Мак-Картри, боюсь, что копать с этой стороны — дело безнадежное…

— Ладно, оставим и их тоже… Круг подозреваемых сужается.

— И сузится еще больше, потому что я бы предложила вам исключить из него и Элспет Уайтлоу — кроме пробирок и колб, ее ничто не занимает.

— Стало быть, у нас остаются Оуэн Риз, Гордон Бакстер и… вы…

— Разумеется, будь я виновна, все равно стала бы уверять, будто ни при чем, но, честно говоря, сколько ни ломаю голову, никак не соображу, какие такие причины могли бы толкнуть меня на убийство. Фуллертон был на редкость приятным коллегой. Мы очень симпатизировали друг другу, и нередко он вместе с Оуэном заходил ко мне попить чаю. Я искренне ценила тонкость и глубину ума Фуллертона. Жениться он не собирался, поскольку, как некогда знаменитый «мистер Чипс» [11], безраздельно отдавался преподаванию и обожал «академическую» атмосферу. Да, это был по-настоящему хороший человек… Что до О'Флинна, то меня всегда отталкивала его грубость, и я старалась как можно реже иметь с ним дело, но, честное слово, бедняга математик никогда не внушал мне такой ненависти, чтобы схватиться за револьвер.

— Значит, остаются только Оуэн Риз и Гордон Бакстер.

— По-моему, я неплохо изучила Оуэна… Но даже не представляю, зачем бы он мог совершить эти два убийства… Разве что Риз — сумасшедший и временами становится совершенно другим человеком, но это уже смахивает на историю доктора Джекила и мистера Хайда. К тому же мы уже третий год живем бок о бок, и я бы наверняка что-нибудь заметила.

— А Бакстер?

— Странный молодой человек… Он почти ни с кем не разговаривает. И не потому, что грубиян вроде покойного О'Флинна, а просто как бы не замечает окружающих… Бакстер оживает только на спортивной площадке или в своем зале. Мне кажется, мисс Мак-Картри, он панически боится неподвижности.

— Не понимаю, что вы…

— Движение избавляет Бакстера от необходимости думать. По-моему, у него какая-то навязчивая мысль, но я так и не смогла разобраться в этом сама, а Оуэна спросить не решилась.

— Короче говоря, Бакстер кажется вам наиболее подозрительным из всех?

— Пожалуй, хотя я опять-таки не понимаю, чем ему мог помешать Фуллертон. Об убийстве О'Флинна я не говорю, раз, судя по всему, это случайность.

Расставшись с Морин, мисс Мак-Картри твердо решила повнимательнее приглядеться к Гордону Бакстеру. Тем более что у нее были к тому и дополнительные причины. Иможен ни слова не сказала об этом мисс Мак-Фаддн, не желая влиять на ход ее мыслей, но сама хорошо запомнила, что, по признанию Арчибальда Мак-Клостоу, тот, кто покушался на ее жизнь, выскользнул из его рук только благодаря крепким мускулам и невероятной гибкости — двум качествам, обычно отличающим спортсменов. Иможен хотелось хорошенько поразмыслить в тишине, и она направилась к каменной скамье в глубине парка. Шотландка беззвучно ступала по траве и вдруг с досадой услышала негромкие голоса, доносившиеся с ее излюбленного места. Иможен сердито подумала, что, вероятно, там снова сидят неисправимые Элисон Кайл и Джерри Лим, и поклялась на сей раз проучить их по-настоящему, но потом до нее внезапно дошло, что в это время молодые люди должны слушать лекции и их отсутствие сразу бы заметили. Ночное приключение настроило мисс Мак-Картри на подозрительный лад, поэтому она тихонько подкралась к скамейке, обогнула ее и только тогда решилась кинуть любопытный взгляд из-за кустов. Иможен чуть не выругалась — на любимом месте свиданий Элисон и Джерри, взявшись за руки, сидели Флора Притчел и Дермот Стюарт. «Неужели не могли поворковать где-нибудь еще?» — негодовала шотландка. Однако, не теряя надежды, что молодые люди очень скоро уйдут, мисс Мак-Картри села прямо на землю. Ей и в голову не приходило, что это ужасная бестактность. Сначала Иможен не обращала внимания на то, что говорил Дермот Стюарт, она и литературу-то такую не любила, считая слишком пресной, и всегда отдавала предпочтение Вальтеру Скотту, но мало-помалу, поддаваясь очарованию тихого, музыкального голоса, начала прислушиваться.

— Как мне хорошо с вами, Флора…

— О, не надо…

— Вы запрещаете мне чувствовать себя счастливым?

— Нет, называть меня по имени… это слишком фамильярно.

— Простите, но именно так я обращаюсь к вам, когда вас нет рядом!

Мисс Притчел, по обыкновению, идиотски хихикнула.

— Вы что, разговариваете со мной, когда меня нет?

— И даже чаще, чем когда мы вместе, потому что тогда у меня хватает решимости высказать все, что так и переполняет мое сердце!

— Но… почему?

— Потому что я люблю вас!

— О, мистер Стюарт, вам бы не следовало…

— Что, любить вас?

— Нет… говорить об этом…

— Но если я не скажу, то как вы узнаете о моей любви, Флора?

— Замолчите, мне стыдно…

— Право же, тут нечего стыдиться, Флора! Я порядочный человек. Я люблю вас. И вы должны узнать об этом, поверить мне! Я до смерти люблю вас, и вы одна занимаете все мои мысли!

— Все время?

— Да, все время!

Дурацкий смех Флоры выводил Иможен из себя. Она никак не могла взять в толк, каким образом красивый молодой человек вроде Дермота Стюарта мог влюбиться в эту чудовищную гусыню.

— Но не на лекциях же, наверное?

— Наоборот! К примеру, рассказывая о Мессалине, о Лукреции Борджиа, Анне Болейн или Помпадур, я говорю о вас, а сам чувствую себя то Клавдием, то Александром Шестым, то Генрихом Восьмым или Людовиком Пятнадцатым, и только благодаря этому нахожу подходящие слова, чтобы описать прелесть этих навсегда исчезнувших фавориток, любимых сильными мира сего точно так же, как я люблю вас, Флора, с той разницей, что я испытываю к вам гораздо большее уважение!

Мисс Притчел в экстазе сложила руки.

— О, подумать только, меня любят четыре короля сразу!

— А на уроках географии я путешествую по всему земному шару, и, куда бы ни вела дорога, на горизонте всегда возникает ваше прелестное личико, Флора! Оно манит меня в блаженный край, к истокам реки Любовь!

Иможен показалось, что мисс Притчел больше не в силах сопротивляться. До нее донесся похожий на вздох шепот:

— Дермот…

— Флора! Неужто вы отвергнете любовь, бросившую к вашим ногам Историю и Землю?

— Нет…

— Флора!

— Дермот!

— Вы любите меня, дорогая?

— Я… я думаю, да…

— И… вы согласны стать моей женой?

— А что скажет мистер Мак-Дугал?

— Ему-то какое до этого дело?

— Мистер Мак-Дугал хочет, чтобы у него преподавали только холостяки…

— Надеюсь, вы не думаете, что миссис Стюарт останется в каком-то захолустном колледже? Ну нет, мои родители с распростертыми объятиями примут ее в своем ливерпульском особняке!

— А полюбят ли они меня, Дермот?

— Не сомневаюсь, Флора! Кто же может вас не любить? Флора… можно мне поцеловать вас?

— О, Дермот!..

Иможен почувствовала, что эта очаровательная дурочка сейчас опять примется за свои обезьяньи ужимки, и нетерпеливо вскочила на ноги.

— Да поцелуйтесь же, если он так просит! — крикнула она.

Мисс Мак-Картри появилась внезапно, как чертик из табакерки, и влюбленные невольно вскрикнули от удивления.

— Вы подслушивали? — возмутился разъяренный Дермот.

— Так заперлись бы в комнате, если хотите держать свои тайны при себе!

Предложение совершенно ошарашило несчастную мисс Притчед.

— О, неужели вы меня так презираете, мисс Мак-Картри?

— Черт возьми, вы что, действительно дура или прикидываетесь?

Флора разразилась слезами.

— Так я и знала, не следовало мне вас слушать, Дермот, — всхлипывала она. — Я поступила дурно… Мисс Мак-Картри Бог знает что обо мне подумает… О, Дермот, зачем только я согласилась пойти сюда с вами?

Вне себя от ярости, молодой человек зарычал на Иможен:

— Видите, что вы натворили? Из-за вас у Флоры теперь будет комплекс вины!

— Так отхлещите ее по щекам, это очень помогает!

— О!!! Бить Флору? Но… Неужто вы совсем чудовище?

И, схватив возлюбленную за руку, Стюарт так быстро потащил ее прочь, словно девушке и вправду грозила опасность. Наконец-то мисс Мак-Картри получила возможность устроиться с комфортом, но, вопреки первоначальным намерениям, не смогла сосредоточиться на поисках убийцы. Несмотря на все старания шотландки, в голове ее все еще звучала нежная музыка слов Дермота Стюарта, и это рождало в душе непривычную истому. Иможен думала о Дугласе Скиннере, который хотел жениться на ней, но погиб, так и не успев привести в исполнение свои матримониальные планы[12]. Потом на память мисс Мак-Картри пришел родич Розмери Элрой, Ангус Мак-Дональд. Он тоже пришел просить ее руки, но, наслушавшись неосторожных рассказов о ее героическом прошлом, в ужасе сбежал[13]. Шотландка мысленно возвращалась и к тем, кто ухаживал за ней только для того, чтобы усыпить подозрения… А теперь уже никто никогда не заговорит с ней о любви. Мисс Мак-Картри чувствовала себя приговоренной к одинокой старости в Каллендере. Невеселая перспектива… И из плоской груди Иможен вырвался вздох.

Шотландка переживала одну из тех тоскливых минут, когда одиночество кажется худшим из зол и вы готовы обрадоваться кому угодно, лишь бы избавиться от гнетущего молчания. Поэтому, подняв глаза и заметив, что к дому мирно бредет уже оправившийся от недавних волнений Мак-Клостоу, мисс Мак-Картри окликнула его почти с нежностью:

— Арчи!..

Сержант вздрогнул, словно грешник, которого внезапно похлопал по плечу и позвал Ангел Мщения с огненным мечом.

— Подойдите поближе, Арчи, я хочу с вами поговорить.

Мак-Клостоу отчаянно хотелось удрать, но Иможен подавляла его, лишала воли к сопротивлению, и сержант, как под гипнозом подойдя к скамейке, сел рядом с дочерью капитана.

— Арчи, вы не должны на меня сердиться за то, что случилось ночью… Поставьте себя на мое место… Я была в полуобмороке… А потом открываю глаза и вдруг вижу, что рядом кто-то есть… ну и ухватила вас за бороду, решив дорого продать свою жизнь…

Напоминание об этом тягостном эпизоде исторгло у сержанта легкий стон. Мисс Мак-Картри по-матерински склонилась к его плечу.

— Если хотите, мы можем стать друзьями, Арчи. Ни вы, ни я уже не первой молодости, но то-то и оно, что мы как раз достигли возраста, когда дружба предстает в своем истинном значении — как чувство, гораздо более надежное, чистое и возвышенное, чем любовь… Ну, Арчибальд Мак-Клостоу, хотите стать моим другом?

Сержант, не веря собственным ушам, слушал удивительный монолог мисс Мак-Картри и в конце концов пришел к выводу, что Иможен, отбросив всякое целомудрие, нахально намекает, будто женитьба — самый почетный выход из положения для них обоих. Как истинный шотландец, он тут же заподозрил амазонку, что ее интересует не столько он, Арчибальд Мак-Клостоу, сколько его будущая пенсия. Неужто рыжая ведьма хочет наложить лапу и на нее? Сержант содрогнулся от негодования.

— Хотите заграбастать мою пенсию, а? — грубо спросил он.

Иможен так погрузилась в нежно-голубую меланхолию, что смысл вопроса не сразу дошел до ее сознания. И Мак-Клостоу пришлось объяснять. Только тут шотландка оценила всю гнусность предположений сержанта.

— Арчи… И вам не стыдно?

— Это вы постыдились бы вот так бросаться на шею мужчине! И, если хотите знать мое мнение, мисс Мак-Картри, вы ведете себя неприлично!

— Видит Бог, Мак-Клостоу, я изо всех сил старалась исправить все недоразумения, но вы будто нарочно то и дело усложняете положение! Ну, теперь берегитесь!

И тут сержант совершенно озверел. Вспомнив прежние несчастья и предвидя то, что эта проклятая стерва еще заставит его пережить, Мак-Клостоу потерял голову. Он бросился на Иможен, схватил ее за плечи и принялся трясти как грушу. Мисс Мак-Картри онемела от возмущения. Наконец, когда она уже собиралась дать достойный отпор бессовестному нападению представителя полиции Ее Величества ни на в чем не повинную гражданку Соединенного Королевства, совсем рядом послышался спокойный голос:

— Ну, сержант, что на вас нашло? Ничего не скажешь, хорошенькое поведение для полицейского! Вы что же, пытаетесь оказать физическое давление на свидетеля?

Арчибальд Мак-Клостоу взирал на мисс Мак-Картри и неизвестно откуда взявшегося суперинтенданта с таким ошарашенным видом, будто в него неожиданно угодила молния. Не в силах издать ни звука, он лишь конвульсивно открывал и закрывал рот. Эндрю Копланд с любопытством смотрел на подчиненного.

— Ну, Мак-Клостоу, что означают эти странные упражнения? Приказываю вам отвечать!

Но парализованный страхом и стыдом Арчибальд мог выдавить из себя лишь какое-то бессвязное бормотание. Выглядело это весьма непочтительно. Суперинтендант едва не вышел из себя, но шотландка, решив, что судьба предоставила ей возможность одержать окончательную победу над всегдашним противником, вмешалась в разговор:

— Простите его, суперинтендант… Арчи очень смущен… Сегодня в его жизни произошло великое событие…

— Правда?

Сержант повернулся к ненавистной врагине, пытаясь сообразить, какую пакость она опять задумала.

— Когда вы так неожиданно появились, суперинтендант, Арчи со свойственным ему пылом умолял меня выйти за него замуж. И я счастлива, что теперь могу в вашем присутствии ответить согласием. Это еще больше скрепит наш союз, суперинтендант.

— О, мисс, позвольте мне искренне поздравить будущую миссис Мак-Клостоу!

Эндрю Копланд долго жал руку Иможен, потом по-медвежьи сдавил пальцы совершенно оцепеневшего Арчибальда.

— Я очень рад за вас, мой мальчик! Не сомневаюсь, что будущая Иможен Мак-Клостоу станет для вас превосходной супругой!

Только теперь до сержанта как будто дошло, о чем ему толкуют. И, к огромному удивлению свидетелей этой сцены, подскочив на месте, Арчибальд громко завопил:

— Иможен Мак-Клостоу!.. Иможен МАК… КЛОС… ТОУ! Ха-ха-ха!

Все тело сержанта сотрясал безумный, истерический смех, и суперинтендант даже испугался за его рассудок. Позже он уверял, что, хотя семь лет подряд выезжал в Танганьику охотиться на крупных зверей, ни разу не слышал воплей, по силе звука и свирепости хоть отдаленно сравнимых с ревом бешеного слона, мычанием гиппопотама и рыком голодного льва, прозвучавшими одновременно в диком крике Мак-Клостоу, сержанта полиции Ее Величества, прежде чем тот, прижав локти к туловищу, бросился бежать куда-то вслепую. Столь мало соответствующее уставу поведение глубоко поразило суперинтенданта. В душе его бушевала лавина самых разнообразных чувств. Непочтительность подчиненного пугала и озадачивала, начальственный гнев требовал выхода, не говоря уж о том, что как джентльмен Эндрю Копланд не мог смириться с такой невероятной грубостью. К счастью, Иможен, очень довольная очередным триумфом и полным смятением давнего врага, попыталась уладить его отношения с начальством.

— Арчи немного переутомился в последнее время… Попытайтесь его понять…

Но суперинтендант Эндрю Копланд, при всем желании, понять не мог. Как, впрочем, и барышни, чей танец Мак-Клостоу уже нарушил сегодня. Только они успокоились и снова собрались в круг, намереваясь изучать какую-то особенно сложную фигуру, как вдруг, откуда ни возьмись, опять вылетел этот странный полицейский и все испортил. С тех пор многие барышни (все они происходили из приличных семей и никогда не имели дела с полицией) сохранили смутные опасения и подспудную уверенность, что полицейские — очень необычные существа.

Наконец суперинтендант ушел искать сержанта и констебля, и мисс Мак-Картри могла вернуться к своим мечтам. Вокруг скамейки снова царили тишина и покой. Иможен немного мучили угрызения совести за то, что, пожалуй, она сыграла с Мак-Клостоу слишком злую шутку, но мало-помалу шотландка убедила себя, что Арчи давно заслуживал хорошего урока и впредь, возможно, поостережется приставать к ней, как только в окрестностях происходит что-то из ряда вон выходящее. Кроме того, мисс Мак-Картри твердо решила показать сержанту, как должен работать полицейский, во всяком случае, умный. А Мак-Клостоу умом явно не отличался. И шотландка представляла, как посрамит его, разоблачив убийцу Нормана Фуллертона и Патрика О'Флинна. Да, именно она передаст карающей деснице правосудия того, кто пытался прикончить Иможен Мак-Картри! С ее точки зрения, проблема теперь значительно упростилась. Исключив из числа подозреваемых Элспет Уайтлоу, Дермота Стюарта, Флору Притчел, Морин Мак-Фаддн и обоих Мак-Дугалов, она могла выбирать лишь между Оуэном Ризом и Гордоном Бакстером. Объяснения Морин, разумеется, можно было бы принять в расчет, но мисс Мак-Картри с огорчением отмечала всю их неубедительность. Нет, как ни грустно, а странные поступки Риза больше похожи на сообщничество, чем на самопожертвование ради дружбы.

Об этом и размышляла Иможен, когда мимо нее трусцой пробежал Гордон Бакстер в спортивном костюме. Чувствовалось, что молодой человек занят исключительно отработкой дыхания и игры мышц. Похоже, для него все трудности на свете разрешались каким-нибудь спортивным подвигом — лазаньем по канату, бегом по пересеченной местности или боксом. Просто и ясно. Но действительно ли Гордон Бакстер так примитивен? Может, это только маска, скрывающая преступную сущность? О том, чтобы преследовать спортсмена, не могло быть и речи, поэтому шотландка так и осталась сидеть на скамейке, обдумывая все те же вопросы и с раздражением убеждаясь, что никак не находит ответа, во всяком случае, пока. Зато, увидев в конце аллеи фигуру Оуэна Риза, мисс Мак-Картри побежала прятаться за живую изгородь. Валлиец казался озабоченным. Каждые два-три шага он настороженно озирался, словно боясь, что за ним следят. Сердце Иможен забилось от предчувствия, что она приближается к развязке. С грустью подумав о Морин Мак-Фаддн, которой теперь придется признать, что ее любимый — совсем не тот человек, каким ей казался, шотландка крадучись двинулась следом за Оуэном Ризом.

Иможен сразу поняла, что преподаватель английского языка направляется к старым, заброшенным конюшням, давно уже служившим кладовой. Древний охотничий инстинкт возбуждал шотландку. Не отрывая горящих глаз от спины Риза, она тихо шла следом и вновь ощущала лихорадочную атмосферу прежних приключений. По мнению мисс Мак-Картри, Оуэн Риз хотел тайком поговорить с Гордоном Бакстером. Разгоряченное воображение подсказывало, что учитель физкультуры шантажист, заставляющий беднягу валлийца участвовать в своих преступлениях. Иможен настолько погрузилась в драматические размышления и так сосредоточенно смотрела на спину Риза, что не слышала шагов у себя за спиной. Лишь когда под чьей-то ногой обломилась ветка, мисс Мак-Картри почуяла неладное, но было уже поздно. Прежде чем она успела обернуться, на голову обрушился удар. Густая шевелюра несколько смягчила его, но перед глазами все поплыло. Падая, она подумала, что Гордон Бакстер, обежав круг, напал на нее сзади. Иможен вытянулась на траве, и ее горло тут же сдавили сильные руки.

Увидев стайку испуганных девушек, темпераментно обсуждавших странную манеру сержанта Мак-Клостоу то и дело мешать их хореографическим упражнениям, констебль Тайлер встревожился, тем более что никак не мог разыскать ни шефа, ни Иможен Мак-Картри. Добряк Сэмюель с ужасом думал, как бы они снова не сцепились, и побежал разыскивать обоих так быстро, как только позволяло ему достоинство (Сэм искренне полагал, что полицейский всегда должен выглядеть внушительно). В конце концов он разыскал Арчибальда Мак-Клостоу в укромном уголке парка, противоположном тому, где Иможен выслеживала Оуэна Риза. Сержант с самым решительным видом делал петлю на конце веревки, привязанной к толстой ветке у него над головой.

— Шеф!

Мак-Клостоу окинул подчиненного отрешенным от земных треволнений взглядом человека, твердо решившего умереть.

— Уйдите, Тайлер…

— Не раньше, чем выясню, что вы задумали!

— А что, разве и так не видно?

— Так вы… и впрямь хотите… повеситься, шеф? — с ужасом пролепетал Сэмюель.

— Вот именно!

— Но… почему?

Сержант издал долгий стон, странно не вязавшийся ни с могучей фигурой, ни со свирепой физиономией этого здоровенного бородача, потом пошатнулся и, вне себя от отчаяния, уткнулся Сэмюелю в плечо.

— Я больше не могу, Сэм… Проклятая Мак-Картри сказала суперинтенданту, что я просил ее руки и она согласна! Слышите, Сэм? Она согласна! И суперинтендант меня поздравил! Мало того, даже назвал ее «будущей Иможен Мак-Клостоу»!.. А, каково, Сэм?! Иможен Мак-Клостоу! Нет, лучше умереть!

— Шеф…

— Замолчите, Тайлер, и уходите отсюда! Это приказ! Не мешайте мне раз и навсегда покончить с существованием, которое гнусная ведьма превратила в ад!

— Вы это окончательно решили, шеф?

— Да, и бесповоротно!

— И ничто не заставит вас передумать?

— Ничто! Я вернусь в Каллендер только мертвым!

— В таком случае…

Констебль подтянулся и безукоризненно четко отдал честь.

— Слушаюсь, шеф!

И на глазах у слегка опешившего Арчибальда Мак-Клостоу констебль Тайлер, как и полагалось по уставу, начал разворачиваться, однако на самом деле он лишь хорошенько размахнулся и что было сил стукнул сержанта в челюсть. Арчибальд рухнул как подкошенный, и Сэм взвалил его на плечи. В ту же секунду примерно в сотне метров оттуда упала Иможен.

Открыв глаза, Арчибальд Мак-Клостоу с ужасом узрел лежавшую на кровати Иможен Мак-Картри. Сначала он ничего не понял, но потом вдруг с ужасом почувствовал, что тоже лежит. И Арчи вообразил, будто его уже женили.

— Тайлер! — в дикой панике заорал он.

Констебль немедленно вошел в комнату.

— Тайлер… что она тут делает? И вообще, где это мы?

— В больнице колледжа… На жизнь мисс Мак-Картри опять покушались… очень сильно ударили по голове.

— Она умрет?

Вопрос явно прозвучал с надеждой, и Сэм рассердился.

— О нет! Всего-навсего легкое сотрясение, как и у вас. Потому-то обоих и принесли сюда отлежаться…

— Ясно… Но, скажите, Тайлер, кто и каким образом напал на меня?

Констебль глубоко вздохнул — ему наверняка предстояло пережить несколько очень тяжелых минут. Добряк уже хотел было признаться, как, нарушив все правила иерархии, поднял руку на шефа и тем самым спас ему жизнь, но тут Иможен Мак-Картри открыла еще затуманенные глаза и, смутно различая силуэты двух мужчин в полицейской форме, выдохнула:

— Хелло, Арчи!

Сержант встал, и оба полицейских подошли к постели мисс Мак-Картри. Она улыбнулась.

— Так я не умерла?

— Увы, нет!..

И, повернувшись на каблуках, Мак-Клостоу вышел из комнаты. Иможен не стала метать громы и молнии.

— Бедняжка Арчи начисто лишен чувства юмора, — лишь заметила она. — Вы уже знаете, как я его разыграла, Сэм?

— Нехорошо это, мисс Иможен… Честное слово, вы сведете сержанта с ума! И часу не прошло, как он пытался покончить с собой, и мне пришлось стукнуть собственного шефа, иначе он повесился бы в парке на суку! Нет, мисс, положа руку на сердце, не могу сказать, что вы по-честному поступили с сержантом Мак-Клостоу!

— Да ну, Сэм, не стоит плакать! Обещаю вам оставить Арчи в покое, как только он сам прекратит ко мне цепляться! А теперь объясните лучше, каким чудом я осталась в живых. Последнее, что я помню, — это железная хватка на горле…

— Я пока точно не знаю, что произошло, мисс. Верзила валлиец — ну, знаете, учитель английского? — принес вас сюда на руках, сказав, что нашел возле старых конюшен.

Естественно, Оуэн Риз не станет выдавать своего друга Гордона Бакстера, даже после того как тот чуть не придушил Иможен! Ну и пусть! Преступника это не спасет. Шотландка все равно уже не сомневалась в виновности учителя физкультуры, а Риз, вероятно, против воли подчинялся определенным требованиям убийцы. Мысль о том, что скоро она разоблачит Бакстера, придала амазонке новых сил.

— Сэм… Принесите мне капельку виски… Я чувствую, что только это поставит меня на ноги.

— Но, мисс Иможен, здесь же колледж, а не бар!

— Ба! Я не сомневаюсь, что в шотландском доме виски непременно найдется. Вам надо просто хорошенько поискать, пока я ловлю убийцу! Или вы хотите взвалить всю работу на меня одну, Сэмюель?

За ленчем все поздравляли раскрасневшуюся и повеселевшую Иможен (Сэм раздобыл-таки бутылку вески) с тем, что ей уже дважды удалось избежать смерти. Эндрю Копланд долго пытался выяснить у мисс Мак-Картри, кто на нее напал, но так и не достиг цели, более того, в конце концов героиня Каллендера заявила, что обойдется без его помощи, чем глубоко уязвила самолюбие суперинтенданта. В отместку за унижение он без обиняков выложил Мак-Клостоу все, что думает о нем самом и о его манере вести расследование, печальные результаты чего уже налицо. После такой выволочки всякий раз, как сержанту случалось поглядеть на ненавистную шотландку, в глазах его вспыхивал мрачный огонь. Мак-Дугалы даже не спускались в столовую, и, по слухам, с тех пор как суперинтендант объявил о намерении поскорее забрать своего единственного отпрыска из Пембертона, Кейт слег, а Мойра, неотлучно наблюдая за мужем, все время мерила ему температуру. Короче, над колледжем сгущались грозовые облака. Эндрю Копланд вернулся в Перт, предварительно поклявшись, что, если сержант Мак-Клостоу не позвонит ему сегодня же вечером и не сообщит об аресте убийцы, он, суперинтендант, лишит его звания и отправит патрулировать улицы, поскольку, к великому стыду всей шотландской полиции, Копланду придется звать на помощь Скотленд-Ярд, а все — из-за скандальной бездарности Арчибальда Мак-Клостоу!

Физиономия констебля Тайлера вытянулась на добрый локоть — он отлично знал, что в конечном счете начальственный гнев обрушится на него. Мак-Дугалы обдумывали двойное самоубийство как единственный шанс не увидеть окончательного крушения Пембертона. Элспет Уайтлоу впервые в жизни как будто заметила, что мир не ограничивается ее лабораторией. Флора Притчел, по-видимому не вполне понимая происходящее, все же ощущала гнет всеобщей подозрительности, воцарившейся в колледже, и время от времени испуганно вскрикивала. Но если Дермота Стюарта это умиляло, остальные выходили из себя. Гордон Бакстер, похоже, ни на что не обращал внимания и лишь поигрывал мускулами незаметно для других. Иможен восхищалась таким самообладанием и думала, что оно может обмануть кого угодно, но не ее. Оуэн Риз, явно не в своей тарелке, время от времени искоса поглядывал на мисс Мак-Картри. Иможен делала вид, будто ничего не замечает, но наслаждалась смятением сообщника, очевидно готового «расколоться».

Морин Мак-Фаддн смотрела лишь на Оуэна Риза. Она тоже чувствовала его беспокойство и с ужасом ждала развязки. И только одна мисс Мак-Картри среди всех этих людей, откровенно мечтавших оказаться подальше от Пембертона, сохраняла полную безмятежность и более чем солидный аппетит. Тайлер, время от времени заглядывая в столовую, смотрел на нее с восхищением. Какая женщина! И констебль сочувственно думал об Арчибальде Мак-Клостоу. Конечно, у сержанта нет никаких шансов выстоять против Иможен. А несчастный, поруганный и избитый Арчибальд, забившись в тихий уголок парка, мучительно пытался понять хоть что-нибудь не только в убийстве Фуллертона и О'Флинна, а заодно и в покушениях на мисс Мак-Картри, но и, главным образом, в своих собственных несчастьях. Тщетно.

После ленча Иможен решила немного передохнуть и поднялась к себе в комнату. Удар по голове обернулся ужасной мигренью. Но едва Иможен закрыла глаза, кто-то тихонько поскребся в дверь. Шотландка тут же вскочила. Не задумал ли убийца новое покушение? Мисс Мак-Картри, прихватив револьвер, подошла к двери.

— Кто там? — почти прошептала она.

— Мисс Мак-Фаддн…

Иможен сразу распахнула дверь, и Морин скользнула в комнату. Судя по красным, распухшим векам, молодая женщина недавно плакала.

— Простите, что побеспокоила вас, но… мне страшно…

Мисс Мак-Картри тщательно заперла за гостьей, положила револьвер рядом с собой и указала Морин на кресло.

— Вы узнали что-нибудь новое?

— Ко мне только что заходил Оуэн Риз…

— И что же?

— Вы не ошиблись, мисс Мак-Картри, Оуэн знает виновного. Он признался, что не может его выдать… не имеет права… из-за прошлого…

— Значит, Гордона Бакстера он прямо не назвал, но косвенно снова указал на него?

— Я тоже так думаю.

— Мистер Риз знал, что вы мне все расскажете?

— Да. В определенном смысле это он и послал меня к вам.

— Зачем?

— Предупредить, что заглянет сюда, когда все соберутся в столовой пить чай. Оуэн сказал мне, что хочет представить на ваш суд все свои сомнения, и уверен, что вы его поймете.

— Каковы бы ни были моральные обязательства мистера Оуэна Риза, пусть не рассчитывает, будто я тоже стану покрывать преступника, после того как уже две смерти ясно показали, сколь чудовищную ошибку он совершил из-за своей щепетильности!

— А еще Оуэн признался, что сегодня же поговорит с человеком, виновным во всех этих ужасах, и пригрозит публичным разоблачением, если тот немедленно не уедет из колледжа.

— Это лишь иной способ назвать преступника…

— По-моему, Оуэн не прочь обезвредить убийцу, но сам не может выдать его полиции. Честно говоря, мисс Мак-Картри, мне трудно простить Оуэну такую преданность прошлому. Пусть даже он и в самом деле обязан Бакстеру жизнью, но, право же, это не повод разрешать ему безнаказанно убивать других!

Иможен задумалась.

— Простите, если я причиняю вам боль, мисс Мак-Фаддн, но как вы объясните то, что благодарность Гордону Бакстеру мешает Оуэну Ризу признаться вам в любви?

— Не знаю… Возможно, в конце концов он просто меня не любит и я приняла за действительность мечты, которые в тот или иной момент появляются у любой женщины…

Элисон Кайл и Джерри Лим решили, что, пожалуй, осторожности ради лучше предупредить удар и самим пожаловаться родителям, а не ждать, пока их с позором выставят из колледжа. Поэтому оба позвонили домой и сказали, что здесь с ними обращаются невыносимо грубо. Отцы отреагировали на сообщение совершенно по-разному. Мистер Лим, внимательно выслушав повесть о злоключениях сына, заметил:

— Джерри, эта женщина подбила вам глаз за то, что вы непочтительно разговаривали с ней…

— Клянусь вам, отец…

— Помолчите, Джерри, а то мне придется самому приехать в Пембертон и довершить то, что начала ваша мисс Мак-Картри! Впрочем, все мои симпатии — на стороне этой решительной женщины! Вы прекрасно знаете, Джерри, что я всегда считал вас негодным бездельником. Ради вашей матери я долго позволял вам терять время в колледжах, но лишь до тех пор, пока эта шутка мне не надоест. И теперь, если вас вышвырнут из Пембертона, я сразу же отправлю вас грузчиком к себе на завод. По крайней мере научитесь зарабатывать на кусок хлеба, и у вас появятся мускулы! А насчет преступлений — оставьте все эти глупости для своей маменьки (она так наивна, что, пожалуй, поверит вам), а меня попрошу оставить в покое. В отличие от вас мне нужно работать!

И Джерри Лим в самом подавленном настроении поплелся к себе в комнату, решив, что конвейерное производство линолеума ужасно иссушает родительские сердца.

Зато отец Эдисон считал дочь восьмым чудом света и, помимо отцовской любви, перенес на девочку всю нежность, так и не нашедшую воплощения в супружестве из-за отвратительного характера миссис Кайл (он искренне считал, что сможет вновь полюбить свою лучшую половину, только когда она навеки упокоится на кладбище в Данди). Поэтому, когда король джема Хэмиш-Грегор-Александр Кайл услышал, что его милое дитя, его бесценную жемчужину, гордость всего рода Кайлов и утеху его старости побили, у него тут же закипела кровь.

— Элисон, если это мужчина, я его поколочу, а если женщина — добьюсь, чтобы ее выставили вон! Я еду!

Приехав в Пембертон, Хэмиш-Грегор-Александр Кайл поднял страшный шум и потребовал, чтобы его немедленно принял директор. Кайл намеревался устроить этому типу такую встряску, что тот навсегда запомнит, как надо обращаться с его дочкой, а пока Мак-Дугал готовился к встрече, магнат вышел в парк и с гордым видом начал прогуливаться по аллее. Там он и столкнулся с сержантом Мак-Клостоу. Кайл мог ожидать, что встретит в колледже кого угодно, но только не полицейского в форме, поэтому от удивления остановился как вкопанный.

— Что вам здесь понадобилось, сержант?

Но Арчибальд сейчас был совсем не в настроении терпеть какую бы то ни было фамильярность.

— А вам? — сердито буркнул он.

Хэмиш-Грегор-Александр Кайл так привык, что в Данди все, включая полицейских, при виде его почтительно кланяются, что сразу взбеленился.

— Нет, послушайте, может, все-таки смените тон?

— А вы?

— Это уж слишком! Я покажу вам, с кем вы так дерзко разговариваете, мой мальчик!

— И поторопитесь! Не то я живо составлю протокол и вам придется отвечать за оскорбление полицейского при исполнении служебных обязанностей! Ну, выкладывайте: имя, фамилия, род занятий!

Кайл хмыкнул. Как этот грубиян побледнеет, узнав, с кем имеет дело!

— Хэмиш-Грегор-Александр Кайл, — старательно отчеканивая каждый слог, представился он. — Владелец заводов джема в Данди! Ну, мой мальчик, это вам о чем-нибудь говорит?

— Ни о чем.

У Кайла началось весьма неприятное головокружение. Неужто этот полицейский никогда не слыхал о всемирно известном джеме?

— Знайте, мой мальчик, я зарабатываю по меньшей мере пятьдесят тысяч фунтов в год, ежеутренне поставляя изысканное лакомство к завтраку миллионов цивилизованных людей!

— А я и семидесяти фунтов не получаю, хотя приходится рисковать собственной шкурой ради людей вроде вас!

Кайл высокомерно улыбнулся:

— Ну, сейчас-то мне вряд ли угрожает опасность…

— Ошибаетесь, мистер Кайл. Смерть так и бродит по колледжу!

— Что вы болтаете?

— Ну, если, по-вашему, два убийства и два покушения — недостаточный повод для беспокойства, то я молчу.

— З-здесь? — заикаясь от волнения, спросил король джема.

— Вот именно.

Хэмиш-Грегор-Александр Кайл представил себе крошку Элисон с перерезанным горлом или изрешеченную пулями.

— Где директор этой проклятой лавочки? — зарычал он.

— Уж наверное не в парке!

Но Кайл уже не слушал. С невероятной для себя прытью он мчался в кабинет директора.

Мойра с массой предосторожностей разбудила супруга, и тот постарался ради богатейшего из своих клиентов одеться как можно элегантнее. Зная, что Элисон звонила отцу, он готовился принести от всего Пембертона глубокие извинения за то, что с дочерью джемного магната обошлись без должного пиетета. Но едва Мак-Дугал успел опуститься в кресло, дверь распахнулась и перед ним предстал запыхавшийся Кайл. Перекошенная физиономия Хэмиша-Грегора-Александра выглядела настолько необычно, что директор даже забыл поздороваться, а когда наконец попытался загладить неловкость, отец Элисон заткнул ему рот:

— Кейт Мак-Дугал! Вы просто негодяй!

Разговор начинался очень скверно, тем более что такая грубость в устах богатого джентльмена вроде Кайла выглядела довольно странно. Но директор лишь смиренно вздохнул. Ему, бесспорно, предстояло пережить очень неприятные минуты, тем более что ни о каких объяснениях речи вообще идти не могло, ибо Кайл сразу расставил все точки над «i».

— Уж не воображаете ли вы, часом, будто я плачу около тысячи фунтов в год за то, чтобы мою дочь оскорбляли, били, а возможно, и прикончили кровожадные убийцы, которые завелись в вашем колледже? Ну, я вас спрашиваю, что у вас тут: учебное заведение или разбойничий вертеп?

— Послушайте, мистер Кайл, я…

— Нет, ничего не желаю слушать! Позовите мою дочь! Я забираю ее домой, и сейчас же! А вы не только не получите денег за этот триместр, но еще и мои поверенные возбудят уголовное дело, и вас будут судить, как мошенника! Я разорю вас, разорю вчистую, Мак-Дугал! Ясно?

С этой минуты уже ничто не трогало директора Пембертона. Он приказал вызвать Элисон Кайл в кабинет, где ее ждет отец, а сам вернулся в спальню и снова лег. А Элисон в это время разговаривала с Джерри. Узнав, что Хэмиш-Грегор-Александр здесь, девушка поспешила успокоить возлюбленного — она знала, что отец выполнит любые ее желания, — и обещала скоро вернуться с головой Иможен Мак-Картри на блюде.

Кайл обнял дочь с такой нежностью, будто она только что спаслась от величайшей катастрофы. Девушка слегка удивилась, но не показала виду.

— Немедленно собирайтесь, Элисон! Мы уезжаем!

— Как, я бросаю колледж?

— По-вашему, это колледж? Смех, да и только! Но хватит болтать! Бегите за вещами, Элисон!

— Папа, я никуда не поеду, пока вы не разберетесь с этой Мак-Картри! Она дала мне пощечину!

— Верно! Пусть ее немедленно вызовут сюда да предупредят, что с ней хочет поговорить «джем» Кайл!

По мнению Иможен, стрелки часов совсем обленились — уж очень ей не терпелось поскорее выслушать признания Оуэна Риза. Когда в дверь постучали, она подумала, что это учитель английского, но в комнату заглянула всего-навсего Элисон.

— Папа здесь! — торжествующе бросила она прямо с порога.

— Ну и что?

— Он хочет вас видеть!

Смех мисс Мак-Картри напоминал ржание боевого коня.

— Ах, он хочет? Ну что ж, зато я не хочу!

— Не забывайте, что папа делает знаменитый кайловский джем!

— Настаивать бесполезно — у меня уже есть свои поставщики!

— Постав… О!

Когда Хэмиш-Грегор-Александр Кайл узнал, что нахалка Мак-Картри считает его каким-то жалким коммивояжером, только и мечтающим, как бы всучить покупателю хоть немного товара, он мигом позабыл все правила хорошего тона, какие любой джентльмен выполняет чисто автоматически, и вместе с дочерью ринулся прямиком в комнату Иможен. Магнат влетел туда, как таран в ворота неприятельской крепости. Шотландка настолько не ожидала такого стремительного нападения, что на секунду дрогнула. Кайл воспользовался ее удивленным молчанием.

— Значит, вы и есть мисс Мак-Картри, о которой так много говорят… даже слишком много?

— А вы, надо думать, торговец джемом?

— Торговец дже… О! Я Кайл из Данди!

— И что, у вас в Данди не учат, что нельзя входить к людям без спросу?

— Речь не о том! Вы позволили себе ударить по щеке мою дочь!

— И готова проделать то же самое с ее папашей, если он сейчас же не уберется отсюда!

— Со мной?! И вы посмеете ударить меня?.. Меня-я?!

Элисон, смутно чувствуя, что, столкнувшись с неожиданным сопротивлением, ее отец несколько растерялся, решила поддержать в нем воинственный пыл.

— Не поддавайтесь, daddy!

Хэмиш-Грегор-Александр Кайл сразу пришел в себя.

— Поддаваться? Вы шутите, Элисон? Тот, в чьих жилах течет благородная кровь Мак-Леодов, никогда не уступит какой-то…

— …праправнучке Мак-Грегоров, мистер Кайл! И для меня все Мак-Леоды — просто дерьмо!

В эту минуту столкнулись не оскорбленный отец, решивший отомстить за обиду нежно любимой наследницы, и не старая дева, отстаивающая право на неприкосновенность жилища, нет, из глуби веков вдруг вернулась и обрела прежнюю силу древняя клановая вражда. И снова, как некогда, среди пустошей с клаймором[14] в руке лицом к лицу встретились Мак-Грегоры и Мак-Леоды. Кайл тут же бросился в атаку:

— Мне бы следовало сразу догадаться, что вы в родстве с этими трусишками, которые всегда нападали только на слабых!

— Ваша дочка — не слабая, а слегка придурковата, что, впрочем, меня нимало не удивляет, поскольку у Мак-Леодов испокон веков было плохо с головой!

Все это, разумеется, не имело под собой ни малейших оснований, но, коль скоро ни Иможен, ни Кайл лезть в драку не хотели, оставалось лишь обмениваться обидными словами. По правде говоря, смысл уже не имел особого значения, важнее всего было с блеском ответить.

Кайл, привыкший слушать свары рабочих завода, несомненно, обладал гораздо более выразительным словарем, чем его противница, и мисс Мак-Картри почувствовала, что ей грозит поражение. И, в полной уверенности, что затронута не только ее собственная честь, но и репутация сотен почивших Мак-Грегоров, Иможен без колебаний швырнула в физиономию Кайла стакан с водой, который держала в руках, когда он вошел. А пока Хэмиш-Грегор-Александр, внезапно получивший душ, испуганно протирал глаза, героиня Каллендера перешла в наступление. Элисон с громкими воплями кинулась помогать отцу, но, получив вторую пощечину, отлетела в другой конец комнаты и толкнула туалетный столик. Столик перевернулся и придавил девушке ноги, а стоявший на нем горшок с цветами упал ей в объятия.

Сначала все подумали о землетрясении, потом о новом покушении и наконец пришли к выводу, что загнанный в ловушку убийца яростно отбивается от полицейских. Опасаясь какого-нибудь нового несчастья, преподаватели во главе с Кейтом Мак-Дугалом побежали на шум. В свою очередь, Мак-Клостоу и Тайлер спешили к месту, из которого доносились отзвуки сражения. При виде полицейских директор колледжа резко затормозил, и те, кто бежал сзади, стали наступать друг другу на ноги. Если ни сержант, ни констебль не дерутся с убийцей, то кто же поднял такой тарарам? Сообразив, что комната мисс Мак-Картри совсем рядом, бедняга Мак-Дугал почувствовал, что по его позвоночнику пробежал холодок. Теперь он ждал чего угодно!

Но только не поразительного и страшного зрелища, представшего его глазам, когда Мак-Клостоу открыл дверь. Хэмиш-Грегор-Александр Кайл лежал на полу, а Иможен Мак-Картри, усевшись на него верхом, добросовестно молотила кулаками.

— Признайтесь, что ни один Мак-Леод и в подметки не годится Мак-Грегорам, или я вас уничтожу! — приговаривала она.

Кейт Мак-Дугал без чувств грянул навзничь. Никто сначала даже не заметил, что в уголке тихонько плачет зажатая столиком Элисон. А потом все долго ломали голову, каким образом у нее в руках оказался горшок с цветами. Но, не желая еще больше расстраивать девушку, никто так и не стал ее об этом спрашивать. Впрочем, она все равно вряд ли сумела бы ответить вразумительно. А мисс Мак-Картри, воспользовавшись всеобщим замешательством, сжала шею Кайла тощими костистыми пальцами.

— Поторопитесь, мистер Кайл, или я отправлю вас следом за вашими проклятыми Мак-Леодами!

Хэмиш-Грегор-Александр Кайл почувствовал, что близится его смертный час.

— Со… гласен… М… Мак-Леод не… не стоит Ма… Мама… Мак-Грегора… — прохрипел он.

В тот же миг Мак-Клостоу и Тайлер отодрали от врага торжествующую амазонку.

— Ну, все слыхали? Мак-Леод снова опозорился перед Мак-Грегорами! — в полном упоении воскликнула она.

Полицейские унесли из ее комнаты мистера Кайла.

Джерри поджидал Элисон там, где она назначила ему свидание, — у старых конюшен. Будучи довольно далеко от главного здания колледжа, он не слышал шума и ничего не знал о новом скандале, потрясшем Пембертон. Как только в конце аллеи появилась фигурка возлюбленной, молодой человек побежал навстречу, но, заметив, что девушка опять плакала, резко затормозил.

— Что случилось, darling? — спросил он, уже предчувствуя катастрофу.

— Она опять дала мне пощечину!

Новая грубость мисс Мак-Картри окончательно выбила юного Лима из колеи. Все это превосходило его понимание, поэтому несчастный молодой человек лишь машинально открыл объятия и прижал плачущую Элисон к груди.

— Но послушайте, дорогая, надеюсь, ваш отец не мог позволить так жестоко обращаться с вами?

— Мой отец?

И она рассказала о сокрушительном поражении «джема» Кайла, а заодно и всех Мак-Леодов, нанесенном девой-воительницей из Каллендера. Джерри не верил своим ушам.

— Но ваш отец добьется ее увольнения, правда?

— Когда я в последний раз видела их обоих, — с горечью призналась Элисон, — папа жалел, что он не вдовец и из-за этого не может жениться на мисс Мак-Картри, ибо она лучше любого мужчины сумела бы держать в руках весь персонал! А потом сказал мне, что, если я еще раз попробую противиться воле мисс Мак-Картри, он пошлет меня в пансион к англичанам!

Как перипетии сражения, так и скромное торжество общепризнанной победы не помешали Иможен думать о свидании с Оуэном Ризом. Наконец-то она узнает имя убийцы, и перспектива нового триумфа, после того как она посрамила ненавистное племя Мак-Леодов, заранее опьяняло шотландку. Попив чаю, ибо мистер Кайл, прежде чем вернуться домой, в Данди, непременно хотел разделить с ней «кекс дружбы» и «джем примирения» (разумеется, его собственного производства), Иможен поднялась к себе в комнату и стала поджидать учителя английского.

Около семи часов вечера мисс Мак-Картри начала подумывать, уж не посмеялись ли над ней Морин Мак-Фаддн, Оуэн Риз и Гордон Бакстер, как вдруг в глубине коридора послышались чьи-то шаги. Сама не зная почему, Иможен сразу подумала, что валлиец идет на обещанное свидание. Мисс Мак-Картри подошла к двери, решив открыть ее заблаговременно, чтобы посетитель мог проскользнуть понезаметнее, но не успела повернуть ручку, как раздался приглушенный крик и почти сразу же — шум падающего тела. Мисс Мак-Картри, не раздумывая, выбежала из комнаты и увидела, что в глубине коридора исчезает неясный силуэт, а на полу, совсем рядом, скорчился какой-то человек. Подбежав, шотландка узнала Оуэна Риза. Из раны под мышкой текла кровь, а рядом лежало орудие преступления — длинный тонкий кинжал, уже оборвавший жизнь Нормана Фуллертона. Не думая об опасности, Иможен подняла нож, и почти сразу насмешливый голос спросил:

— По-моему, на сей раз, мисс Мак-Картри, вам будет очень трудно доказать свою невиновность, а?

Вернувшись к реальности, Иможен увидела перед собой четыре ноги. Шотландка вскинула глаза и узрела суровые лица Арчибальда Мак-Клостоу и Сэмюеля Тайлера.

Глава VII

Узнав об аресте Иможен Мак-Картри, Кейт Мак-Дугал вновь обрел вкус к жизни. Он выскочил из постели, где всего несколько минут назад призывал смерть, ибо только она могла бы избавить его от бесчестья, и торопливо оделся, собираясь в полной мере насладиться отмщением, на которое даже надеяться не смел. В то же время суперинтендант Эндрю Копланд, поговорив по телефону с Мак-Клостоу, торопливо покинул кабинет и помчался из Перта в Пембертон. Но предварительно он строго наказал сержанту не предпринимать самостоятельно никаких шагов, поскольку, до тех пор пока все не прояснится окончательно, отказывается верить в виновность Иможен Мак-Картри. Уверения Арчибальда, будто он поймал преступницу с поличным, остались втуне.

Все собрались в гостиной — едва приехав в колледж, суперинтендант решил устроить там что-то вроде заседания следственного суда. Копланд попросил созвать преподавателей и предупредить директора с женой. Наконец, когда все они расселись по местам, он отправил Тайлера за Иможен, запертой в больничной палате под надзором Мак-Клостоу. Она вошла с гордо поднятой головой, и, не будь Морин Мак-Фаддн так озабочена судьбой Оуэна Риза, наверняка с улыбкой подумала бы, что воинственная шотландка ни за что не сдастся без боя. Для начала суперинтендант напомнил о двух убийствах, заметив, что оба преступления противоречат версии о виновности мисс Мак-Картри. Сержант попытался было возражать, но его в самых резких выражениях призвали к порядку. Укротив Мак-Клостоу, Копланд продолжал:

— Сержант, а вместе с ним и констебль Тайлер заявили, будто обнаружили мисс Мак-Картри на месте пре… Вы хотите что-то сказать, Тайлер?

Съежившись под грозным взглядом шефа и не смея глядеть ему в глаза, констебль уточнил:

— Простите, господин суперинтендант, но я должен объяснить, что мы не видели, как мисс Мак-Картри наносила удар. Она просто сидела на корточках рядом с раненым и держала в руке кинжал, которым, если верить врачу, чуть не убили мистера Риза…

— Это верно, сержант?

Арчибальд недовольно заворчал, но Копланд принял эти странные звуки за знак согласия.

— Я с огорчением вынужден отметить, сержант, что, по-видимому, вы испытываете к мисс Мак-Картри особую враждебность, поэтому впредь ваши показания придется тщательно взвешивать. Скажите, констебль, вы не обратили внимания, каким образом мисс Мак-Картри держала кинжал?

— Да, конечно, сэр.

— Сложилось ли у вас ощущение, что мисс Мак-Картри держит его так, будто только что нанесла удар и собирается ударить снова?

— Безусловно нет, господин суперинтендант. Скорее, так разглядывают необычную вещь…

— Спасибо, Сэм! — громко сказала Иможен. — Вы, по крайней мере, честный человек! Не то что этот ублюдок, родившийся где-то на границе Шотландии!

— Вы слышали? — взвыл сержант, обращаясь к Копланду.

— Кажется, я еще не оглох! А вы что, узнали себя в этом описании?

Все засмеялись, и Мак-Клостоу позволил себе намекнуть, что чудовищную ведьму, должно быть, поддерживают очень высокие «шишки», коли ей позволяется безнаказанно убивать кого ни попадя. Суперинтендант пришел в бешенство:

— Выйдите отсюда, сержант! Встаньте у двери с той стороны и не выпускайте никого из этой комнаты, пусть даже силой, пока я не разрешу всем присутствующим разойтись!

Мак-Клостоу вышел.

— Смерть Нормана Фуллертона с логической точки зрения невозможно приписать мисс Мак-Картри, поскольку они познакомились всего за полчаса до трагедии, а, при всей горячности нашей воительницы, я не думаю, чтобы она истребляла ближних просто развлечения ради!..

Иможен с благодарностью улыбнулась суперинтенданту и заговорщически подмигнула.

— Кроме того, по-видимому, О'Флинна застрелили по недоразумению. Эту версию подтверждают два последовавших за этим покушения на мисс Мак-Картри. Следовательно, и, я полагаю, вы согласитесь со мной, леди и джентльмены, что если все указывает на невиновность мисс Мак-Картри, то у нас есть серьезные основания считать, что убийца принадлежит к числу преподавателей Пембертона и находится сейчас в этой комнате.

Слова суперинтенданта вызвали сильное волнение, и даже Кейт Мак-Дугал, несколько утративший интерес к происходящему после того как угадал, что его мучительница снова выйдет сухой из воды, вздрогнул.

— К счастью, мистер Риз пострадал не так сильно, как нам сначала показалось… Я думаю, он обязан жизнью мисс Мак-Картри, чье появление спугнуло убийцу. Мисс, не могли бы вы нам его описать?

— Нет… Все произошло так быстро… И я в основном смотрела на Оуэна Риза.

— А кто-нибудь знает, куда направлялся Риз, когда на него напали? — вмешался директор колледжа.

— Ко мне!

Все взгляды тут же обратились к Иможен, но она и не подумала смутиться.

— Он шел с какой-нибудь определенной целью? — спросил суперинтендант. — Я хочу сказать: имеет ли это отношение к нашему расследованию?

— Насколько я понимаю, Оуэн Риз хотел извиниться передо мной за тогдашнее нападение в парке.

— Извиниться? То есть получается, это он на вас напал?

— Нет, просто знал, кто это сделал.

— Вы уверены?

— Вполне!

— Тогда, как только мистеру Ризу станет лучше, мы попросим его назвать нам имя виновного.

— Он ничего не скажет!

— Но почему?

— Потому что мистер Риз воображает, будто связан с ним долгом чести! Я же свободна от подобных обязательств и не вижу причин скрывать от вас, что убийца Нормана Фуллертона и Патрика О'Флинна, а также тот, кто дважды пытался отправить меня в мир иной и ранил Оуэна Риза, — это он!

И, словно само воплощение правосудия, Иможен торжественно указала на Гордона Бакстера. На несколько секунд воцарилась тишина, потом все разом закричали. Учитель физкультуры, казалось, не сразу понял, в чем дело, а когда до него наконец дошло, что его обвиняют во множестве разнообразных преступлений, вскочил и кинулся к мисс Мак-Картри. Дермот Стюарт попытался его остановить, но получил короткий прямой удар в переносицу, и нос несчастного тут же превратился в фонтан. Флора Притчел едва не упала в обморок. Мисс Мак-Фаддн помогла ей довести Дермота до дивана и уложить. Учительница рисования опустилась на колени возле Стюарта и, вытирая окровавленный нос, умоляла не умирать. Эти двое полностью утратили интерес к сражению. Благодаря ловкой подножке Сэмюелю Тайлеру наконец удалось повалить Бакстера, и тогда уж они с суперинтендантом вдвоем надели на парня наручники. Покончив с этой операцией, Копланд спросил учителя физкультуры:

— А теперь, мой мальчик, может, вы нам дадите кое-какие объяснения?

— Вы просто рехнулись! А эта рыжая дылда — больше всех остальных!

— Не думаю, Бакстер, что вам поможет такая глупая система самозащиты!

— Мне нечего защищаться, потому что я ни в чем не виновен!

— Он действительно не виновен, господин суперинтендант!

Все повернулись к двери. На пороге стоял мертвенно-бледный Оуэн Риз. Морин бросилась к нему.

— Оуэн, какая неосторожность!

— Я слишком долго молчал, Морин… и теперь обязан говорить. Констебль, вы можете снять наручники с бедняги Бакстера. Он провинился не больше, чем новорожденный ягненок.

Суперинтендант заколебался, но от Риза исходила такая уверенность, держался он так спокойно и властно, что Копланд кивком приказал Тайлеру освободить спортсмена. А Иможен начала опасаться, что ошиблась.

Оуэн Риз опустился в кресло.

— Несколько лет назад, — начал он, — одного преподавателя, до тех пор жившего исключительно для науки, потрясла нежданная встреча. В мюзик-холле того города, где он преподавал, учитель познакомился с неземным существом — танцовщицей-акробаткой — и по уши влюбился. В те времена на него возлагали большие надежды, молодая особа об этом узнала и, хотя страстно любила только деньги, согласилась выйти замуж. Таким образом она обрела очень скромное положение, но зато избавилась от социального круга, где ей не особенно нравилось, тем более что барышня получила прекрасное образование и в мюзик-холл попала случайно — просто потому, что считала учительский заработок нищенским. Эту сколь эрудированную, столь и бессердечную танцовщицу звали Фанни Песлер… Очень скоро она убедилась, что муж никогда не обеспечит ей желанную роскошь… Но Фанни так безумно жаждала денег, что потихоньку начала мошенничать. Дальше — больше, пока однажды не случилось то, что и следовало ожидать: ее посадили в тюрьму. Мужу пришлось уехать из того города, махнуть рукой на карьеру и перебраться в один отдаленный колледж, где никто не слышал о его печальной истории. А Фанни, освободившись через четыре года, решила, что надежнее всего скроет ее позор столь презираемая прежде работа учителя… Она изменила имя, ухитрилась подделать бумаги, и, по иронии судьбы, вышло так, что через несколько лет, когда Фанни уже почти стукнуло тридцать (хотя выглядела она гораздо моложе), она осела в колледже, где работал ее бывший муж.

Оуэн Риз на минуту прервался и выпил воды.

— К тому времени муж получил развод, но ему и в голову не пришло мстить женщине, испортившей ему жизнь и карьеру. Он просто решил не обращать на Фанни внимания. Так все и шло до тех пор, пока он не понял, что Фанни замышляет новый обман. Жертвой этого классического жульничества она избрала богатого и наивного молодого человека. Фанни собиралась выйти за него замуж, обобрать до нитки и сбежать. Бывший муж пригрозил разоблачением, и Фанни поклялась убить его, если посмеет выполнить угрозу. Этот отвратительный разговор случайно услышал Норман Фуллертон. Испугавшись, что он все расскажет, Фанни совершили первое убийство. Когда мисс Мак-Картри сказала, что знает от Фуллертона имя убийцы, Фанни еще больше перепугалась и решила разделаться с опасным свидетелем. Ссора мисс Мак-Картри с О'Флинном давала ей возможность свалить вину на другого. Как вы верно угадали, господин суперинтендант, О'Флинна Фанни застрелила случайно, перепутав его в темноте с мисс Мак-Картри. Об раза покушалась на жизнь нашей новой коллеги тоже Фанни. Тогда, в парке, мисс Мак-Картри думала, будто я иду на встречу с Бакстером, а на самом деле я собирался объявить бывшей мисс Песлер, что больше не намерен молчать. Зная, что я хочу объяснить все мисс Мак-Картри, Фанни напала на меня в коридоре…

Никто из присутствующих, напряженно ловивших каждое слово, не обратил внимания, как кто-то из них незаметно выскользнул из комнаты. Но почти тотчас же послышался крик, все повернулись к двери и увидели сержанта Мак-Клостоу с Флорой Притчел на руках. Арчибальд испуганно таращил глаза.

— Должно быть, я стукнул слишком сильно…

И, поглядев на Иможен, он, словно извиняясь, добавил:

— Я думал, это вы!

— Ладно уж, все равно спасибо!

Дермота Стюарта попросили освободить диван, чтобы уложить туда потерявшую сознание Флору. Молодой человек застонал и принялся грозить Мак-Клостоу всевозможными административными карами, но Оуэн Риз сухо оборвал поток проклятий:

— Да замолчите же, Стюарт, и попытайтесь вести себя как мужчина!

Удивленный неожиданным выпадом, Дермот огрызнулся:

— Не вам меня учить, Риз! Продолжайте лучше рассказывать байки, они меня не интересуют!

— Ошибаетесь, это — до тех пор, пока вы не знаете, что тот преподаватель — я сам, а Фанни Песлер, танцовщица, влюбленная только в деньги, теперь зовется Флорой Притчел!

Поднялся невообразимый шум. Дермот Стюарт пронзительно выкрикивал что-то невразумительное, совершенно преобразившаяся мисс Притчел осыпала Оуэна Риза руганью, суперинтендант Копланд приказывал Мак-Клостоу и Тайлеру надеть наручники на изящные запястья Фанни-Флоры. А раздосадованная Иможен думала, что опять угодила впросак и рискует очень сильно попортить себе репутацию. Однако как только Флору-Фанни увели, Оуэн Риз повернулся к шотландке.

— Ваша хитрость, мисс Мак-Картри, была крайне неосторожным, но зато ловким ходом… Указав на Гордона Бакстера, который, как я надеюсь, простит вам несколько неприятных минут, вы усыпили бдительность Фанни. По-моему, вы блестяще выполнили свою задачу и сумели достойно отомстить за Нормана Фуллертона.

Иможен так никогда и не узнала, смеялся над ней Оуэн Риз или нет. Во всяком случае, героиня Каллендера без всяких угрызений совести приняла поздравления суперинтенданта и недавних коллег. Даже Кейт Мак-Дугал почел своим долгом извиниться за то, что питал к шотландке такую враждебность, и сделал это тем охотнее, что знал о поразительных переменах в поведении Хэмиша-Грегора-Александра Кайла. И когда Питер Конвей приехал за мисс Мак-Картри, все в Пембертоне жалели о ее отъезде.

Конвей по собственному почину затормозил возле «Гордого Горца». Тед Булит и Уильям Мак-Грю поджидали Иможен на пороге. Шотландка не заставила себя упрашивать и тут же вошла в бар. Друзья встретили ее овацией. Как только Тед налил всем виски и произнес тост за здоровье мисс Мак-Картри, красы и славы Горной страны, амазонку стали просить рассказать, каким образом ей удалось разоблачить убийцу Нормана Фуллертона и Патрика О'Флинна. Приличия ради Иможен немного поупрямилась, но очень быстро уступила уговорам.

— С самого начала, то есть когда я приехала в Пембертон, эта молодая женщина показалась мне подозрительной…

А дальше добрых два часа мисс Мак-Картри вдохновенно лгала, но никто не усомнился в правдивости ее слов, и в первую очередь — сама Иможен.

За рассказом последовало множество тостов во славу мисс Мак-Картри, благодаря которой Каллендер стал самым знаменитым городком Шотландии, за дружбу Теда Булита и Уильяма Мак-Грю, за посрамление врагов Иможен, за добрую старую родину. Потом перешли к более высоким материям: пили за несчастную королеву Марию Стюарт и за избавление от англичан. Иможен, явно утратив чувство реальности, предложила назначить комиссию и потребовать от Елизаветы Второй признать независимость Шотландии, в противном же случае объявить войну. Мисс Мак-Картри привела в пример Роберта Брюса и заметила, что надо бы создать новый гимн, который призывал бы к отмщению и воспламенял кровь всех добрых шотландцев. Однако дальше первой ноты дело не пошло, ибо виски напрочь парализовало голосовые связки присутствующих. В это время мимо «Гордого Горца» проходил преподобный Хекверсон. Услышав шум, он очень удивился и решил сурово одернуть слишком буйных пьяниц. Но при виде Иможен Мак-Картри весь его энтузиазм куда-то исчез. А рыжая воительница указала на Хекверсона как на один из столпов английского гнета, и священнику пришлось поспешно ретироваться, да и то он лишь чудом спасся от беды — какой-то нечестивец размахнулся, и бокал виски угодил в дверь прямо над головой бедняги пастора.

Сержант Мак-Клостоу собирался идти спать, когда в участок неожиданно влетел его земляк, преподобный Хекверсон. Вытаращенные глаза пастора метали молнии.

— Во имя Того, кто властвует как на земле, так и на небе, я призываю вас, Арчибальд Мак-Клостоу, воспользоваться данными вам полномочиями и прогнать бесстыдную суку!

Сержант косо поглядел на земляка.

— Вам что, нехорошо, преподобный?

— Арчибальд, она сидит на столе! Она пьяна! И заправляет целым хором пьяниц! А когда я попытался их пристыдить, меня высмеяли, осыпали оскорблениями, и мне пришлось бежать от ужасных угроз!

— Это еще что за новости, преподобный?

— Да говорю же вам: я видел ее, бессовестную!

— Клянусь Сатаной и всеми его потрохами, не понимаю, о ком вы толкуете!

— Об Иможен Мак-Картри, которая устраивает настоящий шабаш в «Гордом Горце» у Теда Булита!

— Ах, об Иможен Мак-Картри, да?

— О ком же еще?

Мак-Клостоу медленно встал, подошел к пастору и почти ласково попросил:

— Убирайтесь отсюда!

Вконец ошарашенный Хекверсон не верил своим ушам.

— А? Что? И вы смеете…

— Говорю же вам: убирайтесь, пока у меня не лопнуло терпение!

— Но, Арчибальд…

— Первого, кто еще раз произнесет имя этой проклятой твари в моем присутствии, я удавлю собственными руками! Ясно?

— Не может быть, Арчи, чтобы вы настолько утратили почтение к…

— Слушайте, преподобный, я все потерял, так что в подробности входить не стоит. До сих пор я твердо верил, что законы существуют для всех. Так вот, я ошибался: Иможен Мак-Картри выше закона!

— Но послушайте, Мак-Клостоу…

— Выше закона, преподобный! Ей можно убивать, вдребезги разнести колледж, испортить карьеру такому человеку, как я, — и она будет права, всегда права! Мисс Мак-Картри дебоширит в «Гордом Горце», хотя по правилам его следовало закрыть час назад? Ну и что? Часы закрытия питейных заведений уже никого не волнуют, если Иможен Мак-Картри вздумалось их отменить! Хочет петь всю ночь — пожалуйста, имеет полное право! Если я узнаю, что мисс Мак-Картри нагишом прогуливается по Каллендеру, то посажу в тюрьму не ее, а тех, кто посмеет возмущаться! А захочет поджечь полицейский участок — сам принесу спички! Завтра же собираю чемоданы, оставляю ключи Тайлеру и еду добровольно сдаваться в пертский дурдом — лучше уж я сам туда явлюсь, чем меня привезут в смирительной рубашке!

Опьяненная аплодисментами, поздравлениями и неумеренными возлияниями виски, Иможен вернулась домой около одиннадцати вечера. Миссис Элрой встретила хозяйку суровым, неодобрительным взглядом.

— П-п… вет, Роз… мери…

— И вы так поздно возвращаетесь домой, мисс Иможен? Подумать только, больше трех часов просидели в «Гордом Горце»!

— Н-не м-может б-быть!

Миссис Элрой подошла поближе и с подозрением принюхалась.

— Клянусь Святым Милосердием Спасителя, вы пили виски!

— О… а… а… оу…

— Что это значит, вы лаете, мисс Иможен?

— О… ч… чуть-ч… чуть…

— Мисс Иможен, вы пьяны!

— Я?! Н-ни-ког-да в ж-жизни!

Потрясенная миссис Элрой умоляюще сложила руки.

— Господь Всемогущий, я как будто снова слышу вашего отца!

Мисс Мак-Картри издала самый настоящий воинственный клич, и Розмери Элрой на всякий случай отскочила поближе к двери, готовя быстрое отступление — она хорошо помнила, что с пьяных глаз покойный капитан иногда бывал опасен.

— Daddy!.. Дуглас!.. Роберт!..

Мисс Мак-Картри во всю силу легких выкликала своих домашних богов — отца, навеки сгинувшего жениха и непревзойденного борца за свободу Шотландии.

— Daddy!.. Дуглас!.. Роберт!.. Миссис Элрой, я должна рассказать им, что снова, к великой славе Горной страны, я боролась с преступностью и разоблачила убийцу!

Изображения героев стояли наверху, в спальне, и мисс Мак-Картри ринулась к лестнице — так последние сторонники «доброго принца Чарли», увидев, что их дело обречено, налетели на войска Кемберленда в последней, отчаянной попытке прорваться. Первые шесть ступенек она с лету перескочила, о девятую споткнулась, на двенадцатой поскользнулась, пятнадцатую не нашла и тут же съехала вниз на животе. К ужасу миссис Элрой, платье Иможен задралось до подмышек. Очутившись на полу, мисс Мак-Картри замерла и больше не двигалась, так что старая служанка сочла ее мертвой.

Иможен спала.

НУ И НАЛОМАЛИ ВЫ ДРОВ, ИНСПЕКТОР

Посвящается Пьеру Буало и Тома

Нарсежаку, великим знатокам глубин человеческой души.

Ш.Э.

Главные действующие лица

Ларри Гендерсон — торговый представитель.

Джойс Гендерсон — его жена, учительница в Уотфорде.

Ричард Болтон — суперинтендант Скотленд-Ярда.

Джанет Болтон — его жена.

Кристофер Мортлок — инспектор Скотленд-Ярда.

Глэдис Джилмон — соседка Гендерсонов.

Бенни — ее сын.

Сержант Бредли из полицейского участка Уотфорда.

Мелвин Дэвис — владелец ресторана «Роуг'с Мач» в Сохо.

Барбара Коукбэн — его невеста.

Перри Сэдлер — служащий Дэвиса.

Свэн Лейк — служащий Дэвиса.

Джордж Фиппс — служащий Дэвиса.

Глава I

Никому из коллег по Скотленд-Ярду не пришло бы в голову назвать инспектора Кристофера Мортлока весельчаком. За десять лет службы в полиции Кристофер не обрел ни одного друга, ему так и не довелось встретить человека, способного вынести его хмурый вид, ничего не выражающую физиономию и замкнутый характер. Всем, кто пробовал завязать с Мортлоком какие-либо отношения, помимо служебных, пришлось оставить бесплодные попытки. Когда лет пять назад инспектор женился, на свадьбу пришел только его шеф, старший инспектор Ричард Болтон. Другие лишь жалели новобрачную Сьюзан, теряясь в догадках, что ее могло пленить в такой заурядной личности, как Крис. Этот последний не обладал ничем, что могло бы привлечь взгляд или задержать внимание. Для повседневной работы полицейского это превосходное качество, но куда менее ценное, когда хочешь понравиться взбалмошной девушке вроде Сьюзан. В конце концов случилось то, чего и следовало ожидать: прожив два года с Крисом и окончательно утратив надежду, что тот добьется успеха, молодая женщина оставила его.

Несомненно, она воображала, будто инспектор Скотленд-Ярда — супермен вроде тех частных детективов, героев популярных кинофильмов, которые проводят время либо в шикарных авто, либо в модных ресторанах. Однако довольно быстро до Сьюзан дошло: ее муж — обыкновенный британский чиновник, каких много, и она с досадой призналась себе, что с тем же успехом могла выйти замуж за почтового служащего или клерка министерства. В конечном счете Сьюзан выложила это Крису и тут же заявила, что собирается подать на развод.

Обдумывая ответ, Мортлок заперся у себя в спальне и долго изучал собственное отражение в зеркале. Среднего роста, он никоим образом не напоминал киноактера, а скорее походил на типичного англичанина — их тысячи можно встретить на улице в часы пик. Крис носил мягкую шляпу, а не котелок, но и от этого не выглядел романтичнее. Короче, самый обычный мужчина — заурядное лицо, полное отсутствие хотя бы редкостной физической силы. Даже развлечений Крис не любил и всегда мечтал о семейном очаге, где бы за ним ухаживали, а преданная жена подарила бы крепких парнишек, которые затем стали бы хорошими полицейскими. Было совершенно очевидно, что эта роль — не для Сьюзан, и муж предоставил ей свободу. Очень немногие из коллег Мортлока знали о его маленькой домашней драме, да и тех, кто знал, она не слишком интересовала; некоторые зубоскалили, говоря, мол, ничего удивительного: какой нормальный человек может ужиться с инспектором Крисом Мортлоком? Только старший инспектор Ричард Болтон на следующий день после объявления о разводе вызвал подчиненного и впервые назвал его по имени.

— Кристофер, хочу сказать вам одно: в подобной ошибке нет никакого бесчестья. Не повезло раз — повезет в другой. Я намного старше и считаю вас одним из своих лучших инспекторов, а потому позволю себе посоветовать вам не предаваться бесполезным сожалениям. Немало славных девушек не останутся к вам равнодушны и с удовольствием выйдут замуж за порядочного парня… Говорю вам это, чтобы вы знали о моих дружеских чувствах. Джанет, моя жена, очень обрадуется, если в субботу вы придете к нам ужинать.

Когда Крис Мортлок ушел от Болтонов, искренне, хотя и неловко поблагодарив за прекрасный вечер, проведенный в их компании, Джанет Болтон честно высказала мужу свое мнение о госте:

— Либо этот парень круглый дурак, либо набит комплексами!

Раскуривая последнюю за вечер трубку, Ричард возразил:

— Мортлок далеко не глуп, дорогая… Просто он удивительно цельная натура. Крис способен служить лишь одной страсти, одной идее… Можно позавидовать той, кого он полюбит, если любовь окажется взаимной… И жаль того, кого он возненавидит… Под внешней невозмутимостью таится личность, способная на необыкновенные поступки, если Мортлок действительно уверует в то, за что возьмется.

Миссис Болтон питала поистине слепое доверие к суждениям супруга, а посему твердо решила отнестись к Кристоферу с большим уважением и участием. В тот момент она даже вспомнила двух-трех незамужних приятельниц по колледжу. Если представится случай… Джанет обожала соединять людей. Что до комплексов инспектора, то с ними справиться нетрудно.

Со временем Мортлок подружился с Болтонами. Общаясь с ними, он постепенно избавился от привычной замкнутости и за два года совершенно переменился. Следуя советам Джанет, Крис с большим вниманием относился к своей внешности и, совсем позабыв о неудаче со Сьюзан, начал подумывать о новом браке. Этим жена его шефа обещала заняться сама. Коллеги по Скотленд-Ярду тоже стали лучше относиться к Крису. Назначение Болтона суперинтендантом они отпраздновали втроем, устроив роскошный обед в ресторане. За десертом Ричард сообщил Мортлоку, что тот скоро унаследует его пост старшего инспектора. Для этого от Криса ждут лишь успешного завершения какого-либо дела.

Как-то апрельским днем Скотленд-Ярд взбудоражило отвратительное происшествие, одно из тех, что доводят общественность до белого каления, и жажда увидеть, как виновный понесет суровую кару, становится единодушной. В предместье Харрогит водитель, очевидно пьяный, сбил женщину с ребенком, и местная полиция, потоптавшись на месте, призвала на помощь Скотленд-Ярд.

Решив дать помощнику возможность блеснуть, Болтон направил туда Мортлока в сопровождении сержанта Хелда. Но расследование не принесло ничего, кроме разочарования. Никто ничего не видел. Мистер Шап, муж жертвы, пребывал в своего рода столбняке, из которого вопросы полицейских так и не смогли его вывести. Он был бухгалтером на местном заводе и, задержавшись на работе, лишь случайно не пошел с женой к друзьям, где они собирались отпраздновать год со дня рождения малышки Эми, погибшей вместе с матерью. Только около одиннадцати вечера соседи, сами узнав о трагедии от какого-то автомобилиста, отправились на поиски мистера Шапа, чтобы как можно осторожнее сообщить ему страшную весть. Водителя-доброхота полиция тоже расспросила о происшествии. Но парень сказал лишь, что, не окажись на дороге коляски, он мог бы, не заметив, проехать по телам матери и ребенка. Осмотрели машину этого человека, но никаких подозрительных вмятин не обнаружили. По мнению жителей Харрогита, лихач, по-видимому нездешний, при виде содеянного потерял голову и скрылся. Инспектор и сержант обошли всех владельцев гаражей в округе, разыскивая машину со следами столкновения. Увы, единственная, побывавшая в аварии за последние недели, принадлежала сыну фармацевта, который в компании приятелей, таких же юных сумасбродов, врезался в дерево, но этот случай произошел задолго до гибели миссис Шап и ее малышки. Короче, неразрешимое дело! Мортлок вернулся в Лондон раздосадованный. Еще одно преступление, когда виновник, скорее всего, так и останется безнаказанным.

Скотленд-Ярд получил предписание продолжать обычное расследование. Возбужденное общество постепенно успокоилось, а затем с живейшим интересом занялось пересудами по поводу предстоящей женитьбы Мелвина Дэвиса. Этот хорошо известный в Сохо гангстер в пятьдесят лет, из которых добрый десяток провел в тюрьмах Ее Величества, задумал жениться. Он открыл ресторан под названием «Роуг'с мач»[15] и обручился с некоей Барбарой Коукбэн. Последнюю возраст постепенно вытеснил со сцен мюзик-холла, и она все ниже и ниже спускалась по лестнице успеха. Начав танцовщицей, за десять лет Барбара дошла до положения стриптизерши в третьесортном кабачке. Мелвин знал Барбару, когда та была еще девчонкой из его квартала, и понимал, что с ней можно не опасаться каких-либо осложнений. Столь назидательный эпилог похождений гангстера порадовал добрые души в Сохо и вызвал усмешку у других. Среди последних был и Крис Мортлок.

Субботним утром, спустя несколько дней после безрезультатного расследования Мортлока в Харрогите, какая-то женщина явилась в Скотленд-Ярд и выразила желание поговорить с полицейским, ведущим дело о дорожном происшествии, в котором погибли мать с ребенком. Сержант Хелд, занимавшийся обычно «процеживанием» попрошаек и других посетителей, отсутствовал. Болтона тоже не было на месте, и Крис согласился принять женщину, представившуюся как Джойс Гендерсон, учительница начальной школы в Уотфорде.

Посетительница с первой минуты сразила Мортлока наповал, хотя ни в ее манере держаться, ни в туалете не было ничего, что могло бы вызвать не только восхищение, но даже просто интерес. Одета она была очень скромно, как и подобает учительнице. Лицо тоже не назовешь необыкновенным. Слишком правильные черты могли бы даже показаться банальными, но их освещали глаза, которые инспектор тотчас же счел самыми прекрасными, какие только ему доводилось видеть. Свет этих огромных глаз смягчали шелковистые ресницы. Когда миссис Гендерсон смотрела на вас, невольно возникало ощущение дружеской теплоты. Крис сразу утратил свою обычную жесткость. Женщина села на стул, указанный ей инспектором, положив на колени сумочку. Больше всего она сейчас походила на благонравную воспитанницу старого монастыря.

— Чем могу вам служить, миссис Гендерсон?

— Я боюсь, — скорее прошептала, чем сказала она.

Посетительница действительно казалась сильно напуганной. Несколько удивленный Мортлок едва не ответил резкостью, но эту женщину, сидевшую перед ним, по-видимому в самом деле терзала тревога, хотя она совсем не выглядела истеричкой.

— Вы в Скотленд-Ярде, миссис Гендерсон… и, поверьте, здесь вам ничто не угрожает.

— Я боюсь не за себя, сэр, а за своего мужа…

— А! Ну тогда давайте по порядку…

Он притянул к себе стопку бумаги и ручку.

— Кто ваш муж?

— Ларри Гендерсон… Представитель фирмы «Смит и Браун», садовый инвентарь.

— Сколько ему лет?

— Пятьдесят два.

— Со здоровьем все в порядке?

— Физически — да.

— Должен ли я понять, что душевно?..

— Во время войны Ларри был ранен, затем попал в плен. Обращались с ним чудовищно… С тех пор Ларри живет замкнуто, сторонится людей. О, не надо думать, будто он обрек меня на заточение! Вовсе нет! У нас есть друзья… Иногда мы приглашаем к себе на чашку чая… Бываем и в гостях… Но Ларри избегает любых споров… Он испытывает непреодолимый страх перед любой ответственностью. Я думаю, это последствия войны. Однажды в плену немцы приказали Ларри отобрать среди своих товарищей группу для опасной работы, и ни один человек из этой группы не выжил. С тех пор он уклоняется от всякого ответственного поста. У «Смита и Брауна», где Ларри очень ценят, он мог бы достичь высоких должностей. Но всегда отказывается от предложений такого рода, предпочитая место, где бы он работал один и никем не распоряжался.

— Представляю… Ну а дома?

Губы миссис Гендерсон искривила жалкая улыбка.

— В семейной жизни это самый покладистый человек, и, хотя у нас двадцать лет разницы в возрасте, именно я все решаю… Нет, отнюдь не потому, что люблю командовать, но надо же кому-то… правда?

— Очевидно. А вы никогда не пытались… вернуть его, в конце концов, к более здравому взгляду на жизнь?

— Еще бы! И не один год, но безуспешно. Ларри очень любит меня, у меня нет оснований в этом сомневаться. Да и я сама сильно привязана к нему. Но это скорее материнское чувство, нежели супружеское. Ларри работает. Прямой, честный, чистосердечный… он, однако, избегает всего, что могло бы его связать, возложить на него любую ответственность. И при этом очень упрям. Если он вбил что-то себе в голову, переубедить его невозможно.

— Прекрасный портрет, миссис Гендерсон… ну а как внешне выглядит ваш муж?

— Его очень трудно описать… Словно внутренняя безучастность сказалась на его внешности. Никто не замечает Ларри. В окружении людей он как будто исчезает, сливается с толпой. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Очень хорошо.

Мортлок едва не сказал посетительнице, что в этом отношении она напоминает своего мужа, если не считать глаз. Внешность миссис Гендерсон тоже не запоминалась.

— Я полагаю, вы пришли к нам не для того, чтобы описать душевный разлад мистера Гендерсона: мы в Скотленд-Ярде — не психиатры.

— Я боюсь, сэр… Я разрываюсь между желанием увидеть преступника наказанным и страхом за жизнь своего мужа.

Внезапно Крис заметил, что миссис Гендерсон плачет. Она не всхлипывала, не рыдала. Отчаяние было сдержанным, как и сама личность учительницы из Уотфорда. Сьюзан не приучила Мортлока к подобной кротости. Стоило закрыть глаза, чтобы вновь услышать ее крики, брань, угрозы. Женщины вроде миссис Гендерсон как будто излучают умиротворение. Перед этой возвышенной печалью инспектор совершенно растерялся. Может быть, ему следовало подняться и ласково похлопать миссис Гендерсон по плечу, выразив таким образом сочувствие, но он не посмел и ограничился словами:

— Ну же, миссис Гендерсон… полноте! Прошу вас, пожалуйста, миссис Гендерсон…

— Извините меня, сэр, — с видимым усилием заговорила учительница. — Это от смущения… Вообще такое — не в моих привычках. Но я дошла до крайности… и даже не сплю. Вот уже две ночи…

— Может быть, вы спокойно расскажете, что вас тревожит?

— Постараюсь… Мой муж давно работает у «Смита и Брауна» и может сам выбирать себе «охотничьи угодья» — так он называет районы, закрепляемые за торговыми агентами. Ларри родом из Лидса, поэтому и остановил свой выбор на Йоркшире и Ланкашире. Он отправляется каждый вторник утром и возвращается в пятницу или рано утром в субботу.

— Не очень веселая жизнь для вас?

Бледная улыбка промелькнула на ее губах.

— За десять лет, что мы женаты, я уже привыкла. Месяц, а может быть, недель пять назад, Ларри вернулся в субботу с большим опозданием. И его явно что-то глубоко потрясло. Обычно мы по субботам после полудня делаем покупки. На этот раз муж отказался сопровождать меня. И за время моего отсутствия выпил почти целую бутылку виски. А он практически никогда не пьет… Я ничего не стала говорить… Так уж устроен Ларри, он доверится вам, только если сам этого пожелает. Я просто ждала. Это был ужасный вечер. Как сейчас вижу Ларри в кресле с потухшей трубкой в руке. Ему то и дело приходилось ее вновь раскуривать. Несколько часов я ждала, но напрасно. Потеряв терпение, я встала, пожелала ему спокойной ночи, и тут муж взял меня за руку. Для него это не совсем обычный жест. Затем торопливо, будто спешил избавиться от тяжкого бремени, он признался, что знает, кто задавил женщину и ребенка в Харрогите.

Мортлок невольно вскрикнул. За все время службы ему еще не подворачивался такой счастливый случай. Учительница из Уотфорда давала инспектору редкий шанс отличиться.

— Это уже становится захватывающим, миссис Гендерсон, умоляю вас, продолжайте!

— В Харрогите Ларри обычно останавливается на ночлег в «Оловянной кружке». Он из тех, кто очень редко меняет привычки. Но в тот вечер мужа оставил у себя обедать один из старых клиентов, и он возвращался далеко за полночь. Недалеко от Харрогита Ларри на большой скорости обогнал «хиллмэн». Спустя несколько секунд он услыхал крик и визг тормозов. Почти тотчас вслед за этим Ларри подъехал к остановившемуся на дороге «хиллмэну». Он вышел из машины и, увидев на дороге два тела, бросился к ним, как вдруг владелец «хиллмэна» преградил дорогу. «Проклятое невезенье… — проворчал он. — Шляются ночью по шоссе с коляской и без света!» Мой муж хотел что-то сделать для этих несчастных, но мужчина удержал его за плечо, бросив: «Они мертвы, старина. Лучше садитесь в свою тачку и отправляйтесь спать, позабыв обо всем увиденном». Ларри пытался возражать, тогда этот тип вытащил револьвер: «Вы ведь не хотите умереть, не так ли? Тогда молчите… Этим двоим там… никто уже не в силах помочь. Просто несчастный случай. Тут ничего не попишешь, и точка. А теперь мотайте отсюда, мистер Гендерсон из Уотфорда…»

— Он знал вашего мужа?

— Нет, прочитал нашу фамилию и адрес на приборном щитке… Так как Ларри не хотел уходить, этот тип добавил: «Я собираюсь сматываться, приятель… Но если когда-нибудь узнаю, что ты позвонил, к примеру, в полицию, наживешь крупные, очень крупные неприятности… Усек?» Тогда Ларри сел в свою машину. Всю ночь напролет он боролся с собой — совесть не давала покоя, он корил себя за трусость, но в то же время не хотел вмешиваться в эту историю. Не думайте, сэр, мой муж не трус… Но достаточно хотя бы попытаться навязать ему мало-мальски решительное действие, и он сразу сопротивляется. В тот вечер мы поссорились. Я уговаривала Ларри заявить в полицию, но он отвечал, что будет все отрицать. Три дня мы не разговаривали. А потом, со временем, притворились, будто все забыто, но что-то в наших отношениях сломалось. Я совсем перестала верить в Ларри… и испытывала только жалость… безмерную жалость.

— Я понимаю вас… Но скажите, почему вы пришли сюда пять недель спустя?

— Позавчера Ларри увидел в газете фотографию человека из Харрогита.

— Того, что задавил?..

— Да.

— В газете? В какой рубрике?

— О бракосочетаниях.

— Кого же он видел? Миссис Гендерсон, вы должны мне это сказать!

Совсем недолго поколебавшись, она на одном дыхании произнесла:

— Мелвина Дэвиса.

Крис на минуту онемел… Мелвин Дэвис!.. Сколько долгих лет инспектор выслеживал его! Крис с досадой видел, как комфортабельно устроился этот гангстер, ведя жизнь добропорядочного буржуа, несмотря на свое грязное прошлое. Скрутить Мелвина Дэвиса в тот момент, когда бандит убежден в своей полной недосягаемости для закона, — какая сладкая мечта!

— Но, миссис Гендерсон, ваш муж видел преступника только глубокой ночью… Как же он сразу узнал парня на фотографии?

— По ночам Ларри всегда берет с собой фонарик. Еще одно следствие войны… Когда он осветил лицо Дэвиса, тот пришел в ярость.

— Послушайте, миссис Гендерсон: мы очень хотели бы отправить Дэвиса в тюрьму хотя бы на несколько лет. Многих приводит просто в бешенство, что этот тип может спокойно пользоваться награбленным. Наркотики, алкоголь, проституция — все годилось для наживы. Сотни несчастных женщин и мужчин умерли либо опустились, лишь бы Мелвин Дэвис теперь разыгрывал из себя удалившегося от дел рантье. От имени этих несчастных я заклинаю вас, миссис Гендерсон: убедите своего мужа дать показания!

Она покачала головой:

— Я бы с удовольствием вам помогла, но Ларри не уступит. Я слишком хорошо его знаю.

— Даже если я сам с ним поговорю?

— Только попусту потеряете время.

— Разрешите мне все-таки попробовать.

— Ну, что ж, попытайтесь… Мы живем в Уотфорде, Грегори-лейн, сто шестьдесят семь.

— Если мой шеф не станет возражать, я приду к вам в ближайшую субботу.

— Под каким предлогом?

Крис помолчал. Действительно, в глазах этого странного Ларри Гендерсона нужно как-то оправдать свой визит, иначе он немедленно замкнется. Джойс пришла на помощь полицейскому.

— У вас есть дети, сэр?

— Нет… Я уже довольно давно не женат… Вряд ли прежняя миссис Мортлок согласилась бы иметь ребятишек. Они могли бы нарушить ее образ жизни, ее привычки.

Учительница не ответила, не позволила себе никаких замечаний, но в ее взгляде Крис уловил сочувствие.

— Я был бы счастлив стать отцом… но… — добавил он.

— А что, если это желание поможет вам с большей ответственностью прийти поговорить о дочери… которой на самом деле не существует?

— Простите, не понял?

— Вы могли бы прийти ко мне поговорить, поскольку якобы собираетесь переехать в Уотфорд и хотите устроить свою дочку в мой класс… Это выглядело бы вполне естественно… Приходите к пяти часам — тогда я смогу пригласить вас на чашку чая и Ларри это не покажется странным.

— Договорились.

— Имейте в виду: мне придется задавать вам вопросы о школе, где училась прежде ваша малышка… кстати, как бы ее назвать?

— Ну, скажем… Кэт. Это имя моей матери.

— Согласна на Кэт. Так я жду вас к пяти часам.

— Приду, можете не сомневаться! Чтобы вновь надеть наручники на Мелвина Дэвиса, я готов приползти в Уотфорд на коленях! Ну как, страх вас больше не мучит?

— Нет. И ваш кабинет, и твердая решимость покончить с этим человеком придали мне столько сил, что я сама не заметила, как страх вдруг исчез… Все тревоги поджидают меня снаружи.

— А что еще беспокоит вас, кроме проблем с мужем?

— Я боюсь, как бы этому Дэвису не вздумалось заставить Ларри умолкнуть навсегда. Преступник ведь понимает, что пока Ларри жив, он может рано или поздно заговорить.

— Почему вы этого боитесь?

— Мне кажется, вокруг нашего дома шатаются какие-то странные типы.

— Можете вы описать их?

— Нет… Несколько раз ночью мне почудилось, будто я вижу какие-то тени… Понимаете, я ни в чем не уверена — могло ведь и показаться. Ну а если это действительно так? Как мне уберечь мужа?

— Если хотите, я мог бы установить наблюдение за вашим домом.

— Это возможно?

— Во всяком случае, ночью и в течение некоторого времени. Скажем, до тех пор, пока вы не успокоитесь.

— Не знаю, как благодарить вас. Мне так трудно было решиться прийти в Скотленд-Ярд, а теперь я рада этому. Вы проявили столько понимания…

— Если мне удастся засадить Дэвиса в тюрьму, то это я должен буду поблагодарить вас, миссис Гендерсон!

После ухода учительницы из Уотфорда мысли Криса не сразу обратились к Мелвину Дэвису и представившейся возможности прижать его как следует. Инспектор думал о Джойс Гендерсон: сведи его судьба не с легкомысленной Сьюзан, а с женщиной вроде Джойс, Крис был бы счастлив. Совсем размечтавшись, Мортлок воображал, как вечером возвращается домой миссис Мортлок, весьма напоминающая Джойс Гендерсон, встречает его, расспрашивает о том о сем, что нового на работе, а их дочь, маленькая Кэт, бежит за отцовскими шлепанцами и трубкой.

Войдя в кабинет своего подчиненного, суперинтендант Болтон пробудил его от грез.

— Ничего интересного, Крис?

— Напротив, довольно любопытная история. Случай, дающий возможность прищучить Мелвина Дэвиса.

— Черт возьми!.. Пошли ко мне!

Когда они устроились, Болтон позвонил на коммутатор и предупредил, что его ни для кого нет. Положив трубку, шеф повернулся к Мортлоку.

— Докладывайте, Крис.

Суперинтендант слушал, полузакрыв глаза. Лицо его хранило полную невозмутимость. Когда Мортлок закончил рассказ и сообщил, что намерен предпринять, Ричард Болтон наконец высказал свое мнение.

— Знаете, Крис, вы говорили главным образом об этой миссис Гендерсон. Судя по всему, она произвела на вас сильное впечатление? Вы созрели для женитьбы, мой мальчик! Эта новость приведет в восторг Джанет.

Крис покраснел, и суперинтендант расхохотался.

— Шучу, дружище, не сердитесь. Я не пожелал бы вам влюбиться в замужнюю женщину, к тому же, по-видимому, очень привязанную к супругу. Конечно, этот Гендерсон — больной человек, живущий в постоянном страхе перед бременем ответственности. Постарайтесь, насколько сумеете, уговорить его дать показания. Но я знаю подобных невротиков и сильно сомневаюсь в успехе. Вы правильно поступили, пообещав взять дом под наблюдение. Я позвоню в Уотфорд и распоряжусь на этот счет. Остается Мелвин Дэвис. Понятно, вы не питаете к нему нежных чувств, ведь именно с этим типом связаны редкие неудачи в вашей работе. Но даже на Дэвиса нельзя бросаться вслепую. В нашем деле личным чувствам не должно быть места. Конечно, если вам удастся изобличить Дэвиса в убийстве перед присяжными, сразу же отхватите чин старшего инспектора, но не принимайте желаемое за действительное. Подумайте хорошенько: уж за пять-то недель Дэвис успел привести свой автомобиль в полный порядок и устранить все следы столкновения.

— Я попытаюсь разыскать механика, выполнившего эту работу.

— Трудно. У бандитов вроде Дэвиса есть свои мастера, которым хорошо платят за молчание.

— Так что же, по-вашему, все бросить?

— Конечно нет, Крис! И не смотрите на меня так осуждающе — еще, чего доброго, дойдет до обвинений, будто я покрываю Дэвиса! Что я от вас требую, так это продвигаться шажками, осторожно. Пока у нас нет никакой возможности раздобыть что-либо весомое против Мелвина Дэвиса. Начинайте с Уотфорда. Если этот Гендерсон не захочет выполнить свой гражданский долг, мы еще подумаем и решим, какие меры принять. Но до тех пор оставьте Дэвиса в покое. Любое неосторожное движение, уж поверьте мне, только вспугнет добычу.

Крис Мортлок не узнавал себя. Что бы он ни делал, что бы ни пытался предпринять, все мысли витали вокруг Джойс Гендерсон, и, казалось, время до следующей субботы тянется бесконечно долго. Глупости, конечно, и он прекрасно сознавал это, но тем не менее никак не мог выбросить из головы учительницу с прекрасными испуганными глазами. Каждое утро Крис звонил в полицию Уотфорда. Ему неизменно отвечали, что ночь прошла спокойно и ничего подозрительного вокруг жилища Гендерсонов не замечено. Эти успокаивающие новости то радовали, то раздражали Мортлока. В глубине души ему хотелось, чтобы Джойс и ее мужу угрожала опасность. Тогда он поспешил бы им на помощь. Инспектор не смел себе в том признаться, но, убей кто-нибудь Ларри, его, Криса, это бы не слишком огорчило. После смерти Гендерсона Джойс стала бы свободной… Как человек порядочный, Мортлок стыдился подобных мыслей, но они словно нарочно лезли в голову.

В субботу в четыре часа дня Крис явился в полицию Уотфорда. Поскольку он тревожился о Гендерсонах, дежуривший в тот день сержант Бредли заверил:

— Я понимаю, инспектор, миссис Гендерсон — уж не ведаю по каким причинам — беспокоится. Такое часто бывает: люди, особенно женщины, приходят к нам и рассказывают, будто вокруг их дома шатаются какие-то неизвестные. А в итоге невозможно понять, то ли они и впрямь напуганы, то ли в восторге от такого знака внимания.

— Вы знаете Гендерсонов, сержант?

— Главным образом ее, потому как часто патрулирую рядом со школой, когда заканчиваются занятия. По-моему, очень приличная женщина, во всяком случае, я никогда не слыхал дурного слова по ее адресу. Директриса ставит ее в пример начинающим учителям, и даже самые злые языки не нашли еще тут повода позлословить. А это, уж будьте уверены, верный знак, что даму уважают.

— А он?

— Настоящий бирюк. Едва отвечает на ваше приветствие при встрече. Когда миссис Гендерсон нет дома, он даже дверь не откроет. Стучи не стучи в надежде получить вспоможение на какой-нибудь праздник или на благотворительные цели. Странный тип, если хотите знать мое мнение!

Слушая, как сержант честит Ларри Гендерсона, Мортлок испытывал в душе что-то вроде злорадства, он не сомневался, что этот тип не заслуживает такой женщины, как Джойс. Инспектор с удовольствием слушал рассказ, лишь подтверждающий его собственное мнение. Не пообещай Крис миссис Гендерсон не досаждать ее мужу, он бы не отказал себе в удовольствии выложить этому джентльмену, что думает о его поведении, недостойном гражданина Британии.

Гендерсоны жили в ничем не примечательном домике. Крис толкнул неприметную калитку из некрашеного дерева, ведущую в традиционный садик с небольшим газоном, заросшим люпином и рододендронами, поднялся по трем ступеням и позвонил в дверь. Ему открыла Джойс.

— Что вам угодно, сэр? — с хорошо разыгранным удивлением спросила она.

— Я хотел бы поговорить с миссис Гендерсон.

— Это я.

— Меня зовут Кристофер Беннет. Служу я в полиции и скоро меня переведут в Уотфорд. А так как у меня есть дочурка Кэт и я хочу отдать ее в ваш класс, с радостью поговорил бы с вами об этом, если, конечно, не помешаю.

— Прошу вас, мистер Беннет, входите, пожалуйста.

Учительница старалась держаться естественно, но чувствовалось, с каким трудом она сдерживает смех. Крис решил: эта женщина не способна скрытничать, и заметил, что от оживления ее лицо выглядит намного моложе. Гостиная, где инспектору предложили кресло, производила впечатление мещанской добропорядочности. Все здесь соответствовало британским представлениям о достатке. Не хватало лишь хотя бы малейшего намека на оригинальность.

— Мы как раз собирались пить чай, мистер Беннет. Не желаете ли присоединиться?

— С удовольствием, миссис Гендерсон, если это вас не стеснит.

— Никоим образом. Ларри!

Мистер Гендерсон, войдя в комнату, несколько удивился присутствию постороннего. Джойс представила их друг другу.

— Мой муж, Ларри Гендерсон.

— Мистер Беннет, из полиции Уотфорда.

Мистер Гендерсон явно смутился.

— Полиции?.. У нас нет никаких дел с полицией, насколько мне известно.

Он устремил встревоженный взгляд на жену, и Мортлок понял, до какой степени этот человек болен. Если хочешь что-нибудь узнать, ни в коем случае нельзя пугать Гендерсона. Крис постарался немедленно успокоить Ларри.

— Я пришел сюда отнюдь не как полицейский, мистер Гендерсон, а как отец маленькой Кэт, которой предстоит учиться в классе вашей супруги.

— А! Ладно…

Ларри, как видно, успокоился и даже счел нужным извиниться.

— Простите, что явился к чаю в столь неподобающем виде, но я люблю мастерить и субботние вечера отдаю своему хобби.

— Мне тоже нравится что-нибудь делать своими руками, заниматься всякими поделками. Это удивительно снимает напряжение.

Коснувшись столь интересной для него темы, Гендерсон увлекся и начал разглагольствовать об инструментах, дереве, железе и так далее. Когда он умолк, Крис заговорил о своей воображаемой дочке с миссис Гендерсон. Та старалась не задавать слишком конкретных вопросов. Когда проблема с Кэт была улажена, разговор перешел на служебные обязанности мнимого Беннета.

— О! Розыск преступников, слава Богу, лишь эпизод в нашей деятельности.

Джойс, великолепно игравшая свою роль, спросила:

— И чем же вы занимаетесь большую часть времени?

— Дорожными происшествиями.

Инспектор почувствовал, как напрягся Ларри Гендерсон, но старался на него не смотреть.

— Каждый или почти каждый день к нам обращаются за помощью: составление протоколов, вызов скорой помощи и так далее. Если имеешь дело со здравомыслящими людьми, это несложно уладить, но чаще видишь таких субъектов, что только с огромным трудом удается избежать драки, причем каждый уверен в своей правоте.

Хозяин дома явно нервничал и машинально мешал ложечкой в пустой чашке.

— Порой случается, что лихач, виновник несчастного случая, спасается бегством, боясь ответственности…

Резкий звон разлетевшейся вдребезги чашки прервал разговор.

— Я чем-нибудь расстроил вас, мистер Гендерсон? — спокойно осведомился Крис.

Ларри вспылил:

— А чем, по-вашему? Какое мне-то дело до всех ваших историй?

Учительница хотела вмешаться, но Мортлок знаком удержал ее. Он надеялся, что смятение побудит хозяина дома во всем признаться.

— Такое же, как всем добропорядочным гражданам, мистер Гендерсон, и я уверен, что вы сами, случайно увидев, к примеру, лихача, задавившего кого-либо…

— Замолчите!

Весь всклокоченный, мертвенно-бледный, дрожащий Гендерсон поднялся со стула:

— Вы нарочно пришли, чтобы заманить меня в ловушку, да?

— Я не понимаю вас, мистер Гендерсон.

Крис всерьез полагал, что Гендерсон сейчас выложит все, что видел на дороге, но раздался звонок в дверь. Напряжение сразу спало.

— Это Бенни, — сказала Джойс.

Полицейский проклял неизвестного Бенни, чье несвоевременное вмешательство позволило Гендерсону взять себя в руки. Внезапно успокоившись, Ларри изменил тон:

— Извините меня, мистер Беннет… я крайне раздражителен в последнее время… В… в юности я стал… свидетелем ужасной автокатастрофы и сохранил об этом жуткие воспоминания… Скажем прямо, у меня аллергия на такого рода истории.

Снова прозвенел звонок.

— Я пойду открою…

Он выскользнул из комнаты, оставив раздосадованного Мортлока с Джойс.

— Я уверен, все в порядке!

— Я тоже… однако боюсь, как бы теперь Ларри не замкнулся в себе пуще прежнего.

Послышался веселый голосок. Миссис Гендерсон улыбнулась:

— Бенни — сын наших соседей. Восьмилетний мальчуган, очень смышленый и обожает всякую механику. Каждую субботу в шесть вечера он приходит к Ларри и торчит в мастерской, пока мать не загонит его домой.

И меланхолично добавила:

— Я думаю, Ларри был бы счастлив иметь такого малыша, как Бенни. Его рождение, несомненно, полностью изменило бы нашу жизнь. Спасибо за участие, инспектор, жаль только, что побеспокоила вас попусту.

— В нашем деле это распространенное явление. Во всяком случае, если появится что-нибудь новое, звоните мне. Спросите инспектора Мортлока. А коли меня не окажется на месте, оставьте сообщение. И, будьте любезны, извинитесь за меня перед вашим мужем…

— У своего верстака Ларри забывает обо всем на свете!

Рассказывая о своей неудаче суперинтенданту Болтону, Мортлок не мог скрыть разочарования и все твердил: если б не пришел этот маленький Бенни, он, Крис, сумел бы заставить Ларри Гендерсона выложить все о происшествии в Харрогите.

— Вряд ли.

Инспектор удивился.

— Почему вы так думаете?

— Из-за вашего рассказа, Крис. Реакции этого человека просто невозможно просчитать заранее, как бы нам этого ни хотелось. Гендерсон раздавлен страхом. Похоже, у него это превращается в навязчивую идею, поскольку даже обычное упоминание о дорожном происшествии приводит его в ужас. Поверьте мне, Крис, вы теряете время. Что бы вы ни предприняли, Мелвин Дэвис, если он действительно виновен, выпутается. Поэтому нелепо предоставлять ему еще один случай посмеяться над нами.

— По-вашему, мы должны бросить этот след?

— Не вижу другого выхода.

Примиряющий тон Болтона резко контрастировал с подчеркнуто сухим Мортлока.

— Итак, вы согласны допустить, чтобы Мелвин Дэвис снова ускользнул от нас и мог безнаказанно убивать людей?

— Полноте! Полноте, Крис… Не приписывайте мне того, чего я не говорил. Так же, как и вы, хотя и по другим причинам, я был бы счастлив снова засадить Дэвиса в тюрьму. Но для этого правосудию нужны улики.

— Я их найду!

— Очень сомневаюсь, Крис, и не могу позволить вам тратить время на разработку бесперспективной версии.

— Слушаюсь!

Сдерживая гнев, Мортлок встал, холодно попрощался с начальником и направился к выходу. Он уже переступал порог, как вдруг суперинтендант сказал:

— Крис… Эта учительница слишком занимает ваши мысли. Позвольте дать вам совет…

— Не позволю, сэр!

Ричард Болтон в свою очередь почувствовал, что теряет самообладание. Но, человек хладнокровный, миролюбивый и привыкший хорошенько все обдумывать, прежде чем действовать, суперинтендант не вернул Мортлока, а лишь вздохнул. Он действительно глубоко симпатизировал Крису и тревожился, видя, как тот вступает на путь, ведущий в никуда. Болтон вновь пожалел, что его не было в Ярде в тот день, когда приходила миссис Гендерсон. Суперинтендант не позволил бы ей заморочить себе голову россказнями о муже, несомненно тяжело больном, которому следовало бы как можно скорее обратиться к психиатру, а не жить, дрожа от беспредметного страха. Что касается Дэвиса, то Мортлок знает, конечно, что множество проходимцев всякого рода ухитряются ускользнуть от полиции. Почему же он столь безумно упорствует в деле, обреченном на провал? Суперинтендант сознавал, что в этой истории Крис, подстегиваемый безотчетной нежностью к миссис Гендерсон, разыгрывал роль этакого доблестного рыцаря Круглого Стола, всегда готового на самые невероятные, опасные приключения ради Прекрасной Дамы, не помышляя об иной награде, кроме улыбки или благодарности. Кто бы мог подумать, что у хмурого Криса Мортлока такая романтическая душа?

Когда Болтон рассказал Джанет о том, что произошло между ними, она удивилась гораздо меньше мужа. Когда речь заходила о любви или даже о привязанности не столь пылкой, ее воображение тут же разыгрывалось. В данном случае оно оправдывало Мортлока и осуждало неспособность мужа — выработанную или природную — воспарить над реальностью. Ричард успокоился, полагая, что вскоре Мортлок перестанет думать об этой авантюре, не сулящей ничего в будущем.

Вернувшись в кабинет, Крис уже не так гордился собой. Но поскольку согласиться с суперинтендантом означало бы в его глазах предать Джойс, Мортлок не сожалел о своем поведении, хотя Болтон неизменно выказывал ему самую искреннюю дружбу. Однако на что он, Крис, надеялся? Почему не мог перестать думать об этой женщине, хотя видел ее всего дважды? Тут, несомненно, сыграла роль не сама личность Джойс, хотя она и волновала его, а другое: будучи замужем, молодая учительница оставалась совершенно одинокой. Это приводило инспектора в отчаяние. Он ненавидел Ларри Гендерсона, не ценившего своего счастья — жить в маленьком домике в Уотфорде рядом с безгранично преданной ему женой. Нет, Крис не покинет миссис Гендерсон. Он вернет ей покой, в котором Джойс так нуждается, — тут-то проявится его внимание к молодой женщине. Несмотря на запрет Болтона, Крис не оставит дела Мелвина Дэвиса до тех пор, пока не найдет улики, не вернет самообладание Ларри Гендерсону, не восстановит безмятежность семейного очага. Ненависть Мортлока к гангстеру из Сохо еще более усиливалась его собственной неблагодарностью в отношении Ричарда Болтона. Инспектор ощущал покалывание в сердце. При мысли о Джанет, всегда такой доброжелательной, такой дружески расположенной, у инспектора покалывало в сердце. Сумеет ли она понять?

В следующую субботу вечером Крис Мортлок, против обыкновения, не пошел к Болтонам. За всю неделю они с суперинтендантом не обменялись и словом, разве что по служебной надобности. Днем, закрывшись в комнатке, Крис непрестанно вспоминал о доме в Уотфорде.

Воскресенье прошло пусто и бесцельно. В понедельник Мортлок появился на службе в очень скверном настроении. Коллеги терялись в догадках, какая муха его укусила. Вечером инспектора вызвали к телефону. Телефонистка сообщила, что с ним хочет поговорить миссис Гендерсон. Сердце Криса неистово забилось.

— Да, да, соедините меня!

Сгорая от нетерпения, он ловил щелчки в трубке и почти сразу же услышал голос, который все никак не мог забыть.

— Алло! Мистер Мортлок?

— Это я… Как поживаете, миссис Гендерсон?

— К несчастью, у меня ничего хорошего, инспектор…

— Что случилось?

— Я получила письмо с угрозами.

Глава II

Не желая вступать в конфликт с суперинтендантом, Мортлок встретился с Джойс Гендерсон в баре на Нортумберленд-авеню, где почти не рисковал столкнуться с кем-либо из коллег. Молодая женщина обратила к полицейскому осунувшееся лицо и, не говоря ни слова, протянула письмо. На конверте стоял ее адрес, а внутри лежал листок бумаги с напечатанным текстом: «Мы знаем, что вы ходили в Скотленд-Ярд. Если это насчет Харрогита, то лучше б вам держать язык за зубами и не дергаться. Или овдоветь захотели?» Естественно, без подписи.

Итак, Мелвин Дэвис забеспокоился. Что ж, очень хорошо. Теперь, когда гангстер начал военные действия, Болтону придется отнестись к делу всерьез. Инспектор, взяв руку миссис Гендерсон, стал уговаривать ее не волноваться, поскольку к Ларри приставят охранника, и, во всяком случае в Уотфорде, ему ничто не грозит. Правда, во время поездок охранять мистера Гендерсона намного сложнее. Может быть, Джойс убедит мужа взять отпуск? Миссис Гендерсон пожала плечами.

— Обычно Ларри отдыхает одновременно со мной. Не знаю, удастся ли заставить его вдруг изменить привычкам.

— А вы по-прежнему думаете, что лучше держать мистера Гендерсона в полном неведении?

— Да. Ларри и без того сильно встревожен, а если заподозрит, что за ним наблюдают… может сойти с ума! На какие только безумства он тогда не решится!

— Но как Дэвис узнал о вашем посещении Ярда?

— Они, скорее всего, следили за домом.

— Столько времени после происшествия? Это неправдоподобно… Вы никому не говорили об этом?

— Никому.

— Не сорвался ли у вас во время разговора какой-нибудь намек, даже бессознательно?

— Да нет! И ни один из моих знакомых не имеет ничего общего с Дэвисом.

— Ладно. Мы примем необходимые меры. Спокойно возвращайтесь домой. Даю вам слово: ничего страшного с вашим мужем не случится.

Джойс улыбнулась ему, и эта доверчивая улыбка согрела Крису душу. Он сжал руку миссис Гендерсон несколько более пылко, чем приличествовало, та быстро ее отдернула, и наступило неловкое молчание.

— Миссис Гендерсон, я обещаю сделать для вашего мужа все возможное. Это письмо даже суперинтенданта заставит изменить мнение. Я уверен, он немедленно прикажет установить охрану.

— Я верю вам…

— Спасибо. Во всяком случае, предупредите меня, если случится что-нибудь новое.

— Хорошо.

— Как вы смотрите на то, чтобы вновь увидеться здесь завтра? Я бы рассказал вам, как развиваются события.

— Дело в том, что… У меня работа… и мой муж рассердится, если узнает, что я встречаюсь с кем-то в баре… Это, конечно, глупо, но мы ведь не можем рассказать Ларри об истинной причине наших встреч… и он может вообразить другую…

Позабыв свою извечную робость перед женщинами и печальный опыт с Сьюзан, Крис признался:

— Возможно, их много… этих других причин, по крайней мере у меня.

Она покраснела.

— Господин инспектор… Я порядочная женщина и совсем не из тех, кто способен нарушить супружескую верность.

От смущения Крису хотелось сквозь землю провалиться, и он забормотал какие-то жалкие извинения. Это несколько смягчило его спутницу.

— Так я могу по-прежнему рассчитывать на вашу помощь? — спросила она.

— Ну конечно! Я, возможно, неловок, миссис Гендерсон, но все же честный человек.

— Не сомневаюсь, инспектор. Если все уладится и мне больше не придется вас беспокоить, я сохраню самые добрые воспоминания о вашей любезности и… симпатии.

Суперинтендант принял Мортлока с холодностью, установившейся между ними в последние несколько дней.

— Вы хотите мне что-нибудь сообщить, инспектор?

— Да, по поводу этой истории в Уотфорде.

— Вы по-прежнему интересуетесь ею?

— Не я один.

И Крис положил на стол Болтона письмо, полученное Джойс. Суперинтендант прочел его.

— И что это означает?

— Простите, но смысл, по-моему, достаточно ясен.

— Тогда вы гораздо сообразительнее меня.

Нарочно, что ли, он это делает? Мортлок сдержался и терпеливо объяснил:

— Это письмо означает, что за Гендерсонами следят.

— Допустим. И что дальше?

— Возможно, следовало бы поговорить с Мелвином Дэвисом?

Болтон сухо прервал его:

— Почему с Мелвином Дэвисом?

— Но мне кажется, что…

— Уж слишком много вам кажется, инспектор. Не угодно ли вам подчеркнуть в этом недописанном письме то, в чем мы могли бы обвинить Мелвина Дэвиса?

— Мы знаем от миссис Гендерсон…

— И вы полагаете, слов этой дамы достаточно, чтобы уличить Дэвиса в том, что он замышляет убийство?

— Но, суперинтендант, в конце концов, это письмо…

— …вполне мог послать кто-то, захотевший сыграть злую шутку с вашей «протеже». Такого рода истории нас не касаются. Посоветуйте миссис Гендерсон обратиться в полицию Уотфорда. У вас все?

— Да.

— Тогда до свидания. У меня много работы, и более срочной, чем тревоги какой-то истерички!

Мортлок взвился:

— Вы не имеете права…

Болтон холодно взглянул на него.

— На что я не имею права, инспектор? Возвращайтесь к себе в кабинет, попробуйте остыть и поразмыслить трезво. Спросите себя, не могла ли такая женщина, как миссис Гендерсон, нервная, с богатым воображением… Не возражайте? Целую неделю за ее домом велось наблюдение, и ничего необычного агенты не заметили. Так вот, не могла ли такая женщина углядеть призраки гангстеров там, где никого нет?.. Не могла ли она поделиться своими страхами с другими людьми? Разве вы не допускаете мысли, что кто-то из них счел забавным разыграть ее? Хотите знать мое мнение? Ваша миссис Гендерсон страдает манией преследования, и, если б не ее прекрасные глаза, вы сами отправили бы ее к психиатру!

Криса трясло от сдерживаемой ярости. Подобная слепота со стороны Ричарда Болтона могла быть только намеренной.

— Значит, вы не верите в то, что случилось с ее мужем?

— Что он стал свидетелем происшествия? Верю. Но это все. Я даже не уверен, действительно ли он опознал Мелвина Дэвиса. Не забывайте, эти сведения вы получили от миссис Гендерсон, и только от нее!

— Но, ради Бога, зачем ей понадобилось ломать комедию?

— Наверное, миссис Гендерсон и не играла. Несомненно, эту женщину — а ведь она учительница, не забывайте об этом, то есть обучает морали! — возмутило поведение мужа. Будучи женой Гендерсона, она страдает от комплекса вины, принимая на себя часть ответственности за малодушие супруга. Миссис Гендерсон, вероятно, уверена, что ее муж, а следовательно, и она сама заслуживают наказания. Поскольку таковое не может исходить от правосудия, ибо полиция не имеет к тому никаких официальных оснований, миссис Гендерсон внушила себе, что их покарают другие. Те пресловутые другие, что фигурируют во всех случаях мании преследования. Этих «других» она наделила лицом Мелвина Дэвиса, случайно увиденным на страницах газеты. Единственное извинение для миссис Гендерсон — то, что она искренна и оказалась в незавидном положении. Если у вас есть какое-либо влияние на эту женщину, посоветуйте ей сходить к врачу.

— Вы забываете, что я видел ее мужа и тот показался мне еще более встревоженным!

— И по тем же причинам, очевидно. Во время войны этот человек перенес тяжелую психическую травму. И стоит ли удивляться, если жена тоже подпала под влияние навязчивых идей?

— Но письмо?

— Дурацкая шутка неизвестного, сыгравшего на мании преследования миссис Гендерсон.

— Но по какой причине?

— Мортлок… неужто вы, в вашем возрасте, до сих пор не знаете, что люди не нуждаются в причинах, дабы творить зло?

Вернувшись к себе в кабинет, Крис стал раздумывать над предположением Болтона. Оно казалось правдоподобным. Однако все в Мортлоке восставало при мысли о том, что Джойс может быть не вполне нормальной. Мания преследования выглядела удобной уловкой — лишь бы не обращать внимания на раздражающие жалобы. Будь Джойс действительно не в своем уме, болезнь проявлялась бы не только дома. Любую ненормальность, отклонение в характере и манерах мгновенно заметили бы коллеги-учителя и воспитатели! Крис снял телефонную трубку и, вызвав полицию Уотфорда, приказал сержанту Бредли аккуратно провести опрос в школе, где преподавала миссис Гендерсон: не замечали ли за ней каких-нибудь странностей? Сержант не придал большого значения этому делу, однако обещал заняться им на следующий день.

В споре с суперинтендантом Мортлоку не удалось одержать верх. Он был убежден, что Болтон ошибается, но его аргументы от этого не стали менее весомыми. Почему начальник Криса отказывается даже рассматривать вопрос о возможной виновности Мелвина Дэвиса? И внезапно инспектор вспомнил о ходивших некогда слухах, будто Дэвис пользовался безнаказанностью благодаря взяткам и подкупу кое-кого из видных полицейских. А вдруг и Болтон… Подумав об этом, инспектор устыдился. Все, что он узнал о суперинтенданте за время их совместной работы, опровергало подобные подозрения. Но чем же вызвано упорное нежелание Болтона хотя бы допросить Дэвиса по делу в Харрогите? Да пожелай он выгородить гангстера, все равно ничего лучшего не смог бы придумать!

В этот момент дежурный сообщил, что его хочет видеть Джанет Болтон. Мортлок не мог отказаться принять ее — это было бы неприличной грубостью по отношению к женщине, неизменно выказывавшей ему самые дружеские чувства. Джанет вошла с улыбкой.

— Добрый день, Крис… Я пришла повидать Ричарда, но он на совещании. Вот и воспользовалась случаем забежать к вам на минутку. К тому же вы как будто изменили нашему дому?

Инспектор очень смутился и поспешно заверил жену шефа:

— Я искренне рад вас видеть, Джанет.

— Честно?

— Честно.

— Вы сняли с моей души огромную тяжесть! Я-то воображала, будто вы сердитесь именно на меня… Значит, дело в Ричарде?

— Разве он не объяснил вам?

— Нет. Просто муж перестал говорить о вас, но… я знаю, как он страдает, поскольку глубоко к вам привязан. Может, вы объясните мне, что произошло?

Крис выполнил просьбу. Когда он умолк, Джанет сказала:

— Мне трудно судить о позиции Ричарда. Но он — человек прямой, страстный приверженец справедливости. И если поступает подобным образом — значит, есть на то серьезные причины. С другой стороны, я вас отлично понимаю. На вашем месте я бы тоже устремилась на помощь этой несчастной женщине. Просто между вами и Ричардом произошло маленькое недоразумение. Возможно, он опасается, как бы вы не влюбились в замужнюю женщину и не страдали от этого?

— Это не имеет никакого отношения ни к правосудию, ни к Мелвину Дэвису.

— Очевидно… Я не знаю этого человека, но заочно ненавижу, ведь именно из-за него между вами разгорелась ссора. Конечно, я не вправе просить вас сделать первый шаг, но не успокоюсь, пока снова не увижу вас в нашем доме.

Когда Джанет ушла, Мортлоку захотелось разыскать Болтона и предложить помириться, но его продолжали терзать дурные мысли о возможности сговора между суперинтендантом и Дэвисом, и, покуда не прояснится этот вопрос, инспектор не сможет испытывать к Ричарду прежнее доверие.

И Мортлок еще целую неделю жил затворником. Лишь донесение из Уотфорда, касавшееся миссис Гендерсон, внесло некоторое оживление в его будни. Проводившие опрос полицейские услышали только похвалы в адрес Джойс — как от соседей, так и от ее коллег. Никогда, ни единого раза преподавательница не выражала никаких навязчивых или странных идей. Короче, ничего такого, что могло бы поразить окружающих. Это лишало почвы предположения Болтона, и Мортлок остался доволен. Утром в субботу миссис Гендерсон вновь вызвала его к телефону.

— Алло? Мистер Мортлок?

Крис так обрадовался, что не сразу смог заговорить.

— Мистер Мортлок? — с тревогой повторила Джойс.

— Да. Извините меня, миссис Гендерсон… Надеюсь, ничего серьезного не произошло?

— Еще одно письмо с утренней почтой.

— О!.. Ваш муж знает?

— Нет.

— Не принесете ли вы мне это письмо в тот же бар, где мы виделись на прошлой неделе… около пяти часов?

— Это слишком рано. Я должна дождаться Бенни… Помните? Того мальчика… Не хочу оставлять мужа одного… может быть, в шесть?

— Договорились, в шесть часов, миссис Гендерсон…

— Спасибо.

— Миссис Гендерсон…

— Да?

— Я… я очень рад… вас снова слышать.

Джойс не успела ответить — инспектор быстро повесил трубку.

Крису казалось, что эта суббота никогда не кончится. С каждым часом он нервничал все сильнее. Наконец время подошло к половине шестого, и полицейский, надев шляпу, поспешил на Нортумберленд-авеню.

Джойс Гендерсон была явно напугана по-настоящему. Ее лицо выглядело усталым и еще больше осунулось. Увидел бы Болтон ее в таком состоянии — уж, наверное, отказался бы от своего предубеждения, подумал Крис.

Молодая женщина протянула инспектору письмо. Пальцы ее заметно дрожали.

— Прошу вас… Успокойтесь… здесь вам ничто не угрожает. По крайней мере тут нет никакой опасности. Возьмите же себя в руки, прошу вас, пожалуйста…

Она машинально выпила большой глоток заказанного Крисом виски. Под действием алкоголя к лицу прилила кровь, и Джойс закашлялась. Отдышавшись, она сквозь слезы пробормотала:

— Что… что это?.. Очень крепкое!

— Вам и требовалась хорошая встряска. Ну как, полегчало немного?

— Да. Благодарю. Я веду себя как дура…

— Не сказал бы.

Полицейский прочел короткую записку: «Вас предупреждали, но вы не послушались. Пеняйте на себя. Это вы его приговорили».

Что бы ни думал суперинтендант, шутник, даже самый злонамеренный, никогда не дошел бы до такого.

Увидев в окошко посыльного, остановившегося перед домом Гендерсонов, миссис Рэмсдом удивилась, что «Гроверс энд К°» доставляет заказы в субботу вечером. Глубоко приверженная традициям, старая дама сожалела, что молодое поколение мало-помалу отходит от дедовских обычаев. В следующий раз, когда отправится за покупками в бакалейный магазин «Гроверс энд К°», она громко выскажет свое мнение на сей счет. Не говоря уж о неподобающем внешнем виде посыльного — эти рыжие усы и темные очки! Ну прилично ли посыльному носить темные очки? Миссис Рэмсдом сочла это в высшей степени неуместным, ибо, разговаривая с человеком, предпочитала видеть его глаза. И даже в том случае, когда до собеседника ей не было никакого дела… Поэтому старая дама внимательно следила за посыльным: тот в сдвинутой набекрень фирменной каскетке сошел со своего трехколесного мотороллера и толкнул калитку в сад Гендерсонов. Миссис Рэмсдом возмутилась бесцеремонностью нынешних служащих: для чего дверь, коли ее не берут в расчет? Мистер Гендерсон, надеялась она (поскольку видела, как миссис Гендерсон ушла), выскажет этому невеже все, что думает о нем. Но тут ее изумление превысило крайние пределы: странный посыльный вытащил из кармана связку ключей, выбрал один, нагло вставил его в замок, повернул и решительно вошел. Миссис Рэмсдом чуть не позвонила Ларри Гендерсону, чтобы посоветовать держаться с таким наглецом посуровее, но рассудила, что на свете немало злых языков, которые станут утверждать, будто она сует нос в чужие дела. Пожалуй, эта чума, мисс Хеллоуэй, еще начнет судачить, будто у нее, миссис Рэмсдом, нет других забот, кроме как следить за соседями. И, преисполнившись глубокого отвращения к ближним, старая дама снова вернулась в кресло и поведала своему коту Дизраэли III все, что думает о нынешнем ужасном мире.

Мортлок вертел в пальцах письмо, полученное миссис Гендерсон. Ах! Если б не ужасающее упрямство Болтона… Джойс робко спросила:

— Вы думаете… они выполнят свои угрозы?

В первую секунду Крису захотелось солгать, но он не осмелился. По мнению инспектора, миссис Гендерсон заслужила право все знать.

— Откровенно говоря, не знаю.

— Это ужасно… Если… если с Ларри что-нибудь случится, я себе этого не прощу!

— Нет, миссис Гендерсон, коли с вашим мужем и впрямь случится несчастье, это будет его, и только его вина! Ему следовало бы больше доверять полиции. Обратись он к нам официально, никто не посмел бы ничего предпринять…

— Вы, несомненно, правы…

— Разумеется! Пусть только мистер Гендерсон заговорит, и, клянусь вам, я спасу его!

Джойс, по-видимому, колебалась.

— Если б я была уверена…

— Прошу вас, миссис Гендерсон, поверьте! Это наш единственный шанс: убедите мужа потребовать помощи и защиты. Подумайте, наконец! Мы же ничего не можем предпринять для человека, который нас знать не желает!

Она поднялась, внезапно решившись.

— Хорошо. Будь что будет! Я не в силах более терпеть. Поедем к Ларри и уговорим его.

Еще издалека они заметили скопление народа перед домом Гендерсонов. Джойс побледнела как полотно.

— О Господи…

Крис тотчас же понял: они приехали слишком поздно — Ларри уже заплатил по счету. Инспектор и миссис Гендерсон пробрались сквозь толпу любопытных. Полицейский, стоявший у дверей, остановил их, но Мортлок показал свой значок. На пороге гостиной какая-то полная дама обняла Джойс.

— Бедняжка моя…

— Он мертв, да? — тихо спросила миссис Гендерсон.

Дама опустила голову.

— Я хочу его видеть, мне нужно его видеть!

Все расступились. Тело Ларри Гендерсона лежало на диване. На куске белой материи, обмотавшей голову, проступила кровь. Покойник выглядел умиротворенно и достойно. Джойс, упав на колени, взяла руку мужа в свои.

— Ларри…

И она без чувств соскользнула на пол. Молодую женщину увели в ее комнату, все та же толстуха-соседка пошла следом. Сержант Бредли подошел к Мортлоку.

— Здравствуйте, инспектор.

— Здравствуйте, сержант… итак?

— Итак, дамочка оказалась права… Мне ужасно обидно, что не принял всерьез ее истории.

— Сожаления теперь неуместны, сержант. Как все случилось?

— Миссис Джилмон позвонила нам по телефону полчаса назад… как только обнаружила труп…

— Кто эта женщина?

— Мать парнишки, который вроде бы по субботам приходил к мистеру Гендерсону.

— Пошлите за ней.

Разыскали миссис Джилмон, крупную рыжеволосую особу, глубоко потрясенную случившимся. Она жалобно причитала:

— Как тяжко видеть такие вещи! Этого не должно происходить в цивилизованном мире! Куда смотрит полиция?

— Она ожидает, что вы ей поможете, миссис…

— Джилмон… Глэдис Джилмон. Вот уже пять лет, как я овдовела, а потому знаю, что такое…

— Вашего мужа тоже убили?

— Уби… О Господи! Придумали тоже! Горас Джилмон был порядочным человеком! Это из-за легких… Они не выдержали этого проклятого тумана…

— Позвольте принести вам соболезнования, но я хотел бы знать, что случилось сегодня вечером у Гендерсонов.

— Нечто ужасное! Никогда этого не забуду!

— Я надеюсь, миссис Джилмон, ради вас самой, что время возьмет свое. Итак, я слушаю.

— Так вот, мой мальчик…

— Я знаю юного Бенни.

— Как, откуда? Где вы его встретили?

— Да здесь же…

— Вот совпадение! Каждую субботу в пять часов Бенни убегал к Гендерсонам и проводил часа два с мистером Ларри. Он такой замечательный человек!.. Вернее, был… Ах! Какое несчастье… И чем теперь заниматься Бенни по субботам!

— Даже не представляю, миссис Джилмон.

— Знай вы меня получше, вам бы и в голову не пришло, что я могу позволить мальчику шляться по улицам. Я слежу за его воспитанием. Что может быть лучше правильного подхода? На чем же я остановилась?

— Каждую субботу Бенни торопился к Ларри Гендерсону.

— Да… Сегодня, как всегда… Только около половины седьмого мой Бенни вернулся, весь дрожа. Я тут же догадалась: дело неладно… «Что ты натворил, Бенни?» — спросила я. «Это не я», — ответил он. «Не ты, Бенни? Не ты натворил?» — повторила я. «Нет, я не виноват, что мистер Гендерсон упал». Представляете, как я испугалась? Я сказала себе: Глэдис, ты должна пойти посмотреть. Может быть, мистер Гендерсон заболел или с ним что-то стряслось. Я выскочила из дому в такой спешке, что забыла надеть шляпу, и, уверена, нашлись люди, которые заметили это.

Мортлок знал, что не следует мешать подобного рода болтунам и прерывать их. Лучше от этого не станет. Вооружившись терпением, он слушал, тогда как сержант Бредли в раздражении подавал ему знаки. Крис время от времени сдерживал его нетерпение повелительным взглядом.

— Уходя, Бенни не закрыл дверь. И я вошла. А как бы вы поступили на моем месте? Естественно, прежде чем пройти в гостиную, я остановилась в прихожей и крикнула: «Мистер Гендерсон?.. Вы дома, мистер Гендерсон?» Но ему, бедняжке, было не до ответов. Только поняла я это позже. В гостиной — никого. Я спустилась в мастерскую и вот там… О! Святой Георгий! Какая страшная картина!.. Мистер Гендерсон — на полу, а все лицо у него залито кровью… Если я не упала замертво, так только потому, что у меня крепкое сердце! И, главное, я подумала, что станут болтать в квартале, если меня найдут лежащей на полу рядом с мистером Гендерсоном… Он был, конечно, мертв, бедняга, но все-таки… на свете столько вздорных людей! Я поднялась наверх и позвонила в полицию… Вот и все.

Крис Мортлок вздохнул с облегчением, а сержант Бредли вытер со лба пот.

— Благодарю вас, миссис Джилмон. Вы нам очень помогли.

— Прекрасно! Я рада за вас!

— А где сейчас Бенни?

— Дома, ему запрещено выходить, если не хочет получить взбучку. С мальчика и так достаточно впечатлений на сегодня!

— Можно мне поговорить с ним?

— С Бенни? Но я же все вам рассказала…

— Вы мне все рассказали, миссис Джилмон, о том, что произошло после смерти мистера Гендерсона… А от Бенни я надеюсь услышать, что случилось до этого…

— В таком случае я пойду вперед, ребенка надо хотя бы причесать… Мне бы не хотелось, чтобы у вас сложилось превратное впечатление…

Что бы Крис ни думал об излишней щепетильности миссис Джилмон, он позволил ей отправиться вперед и использовал эту нежданную передышку для разговора с сержантом Бредли. Тот очень гордился честью докладывать самому инспектору Скотленд-Ярда.

— Вот ведь невезуха, инспектор! Я как раз дежурил! Позвонил комиссару, а он в Ливерпуле у больной сестры, инспекторы же все в разгоне — в разных концах района. Мои люди сообщили в Скотленд-Ярд. Ребята из отдела установления личности и судебно-медицинский эксперт только что приехали. Я не стал предупреждать, что вы уже на месте… и, может быть, напрасно?

Мортлок пожал плечами. В это мгновение он думал о чем угодно, только не о строгом соблюдении субординации и предписаний, предусмотренных на такой случай. Для Криса важно было одно — он предал Джойс Гендерсон, не сумел защитить ее мужа. А вместе с угрызениями совести в груди его разгорался тяжелый гнев против глупого недоверия Ричарда Болтона. Если б суперинтендант послушал… Но упрямство Болтона ни в коей мере не оправдывает недостаток мужества и энергии у него самого. После первой же встречи с Джойс он угадывал, предчувствовал назревавшую драму и при этом сидел сложа руки, ограничиваясь советами, а нужно было действовать, и быстро! Ведь избежать преступления ничего не стоило… Мрачные размышления Криса нарушил полицейский, сообщивший, что некая миссис Рэмсдом готова дать показания насчет убийства мистера Гендерсона. Ввели пожилую даму, и она тотчас обратилась к Мортлоку.

— Вы здесь начальник?

— Пусть это вас не заботит, миссис Рэмсдом. Вы что-нибудь видели?

— Видела ли? Конечно, видела.

— Валяйте!

Она уставилась на него круглыми глазами.

— Куда же вы хотите, чтобы я валила?

— Я имел в виду: говорите. Расскажите, что вы видели, и поторопитесь, миссис Рэмсдом, я очень спешу.

— Я тоже. Я не могу надолго оставлять Дизраэли одного. Он этого не вынесет!

Просветив инспектора насчет персоны Дизраэли III, миссис Рэмсдом принялась подробно излагать, как и почему обратила внимание на посыльного «Гроверс энд К°». Она описала его внешний вид, странное поведение, недопустимую развязность и заключила, что именно этот посыльный, вне всякого сомнения, и совершил убийство!

— Я тоже так полагаю, миссис Рэмсдом. Сержант Бредли запишет ваши показания. Повторите ему все, что вы так любезно рассказали мне, и затем поставьте свою подпись.

— Мою фотографию напечатают в газете?

— Возможно, но обещать не могу.

— Если мое фото появится в газете, мисс Хеллоуэй лопнет от злости!

Мортлок оставил миссис Рэмсдом с вожделением думать о грядущей кончине мисс Хеллоуэй (что за соблазнительная перспектива!), а сам пошел к миссис Джилмон, где его ожидал маленький Бенни, аккуратно причесанный, с чисто вымытыми руками. Крис уселся в кресло и, усадив мальчугана напротив, начал расспрашивать.

— Итак, Бенни, говорят, ты очень любишь мастерить?

— Да.

— И каждую субботу вечером ходил помогать мистеру Гендерсону?

— Да.

— И сегодня тоже?

Мальчик, дрожа от возбуждения, принялся торопливо объяснять:

— Мистер Гендерсон хотел построить маленький манеж для деревянных лошадок… Он давно обещал мне его!

— А ты помогал?

— Я подавал инструменты, штифты, клей… Все было почти готово, когда вошел тот человек.

— Ты можешь вспомнить, как он выглядел?

— Как посыльный «Гроверс энд К°», но не из тех, кого я знаю. Догадался я только по фирменной каскетке…

— А его лицо?

— Пойди разгляди, когда у него темные очки и огромные рыжие усы…

— И этот тип ничего не сказал при виде тебя?

— Меня? Он меня не видел!

— Как же так?

— А я сидел под верстаком, собирал гвозди магнитом, но сам все видел; сперва я подумал, что это мамочка уже пришла за мной.

— И ты остался под верстаком?

— Да.

— А потом?

— Посыльный спросил: «Вы мистер Гендерсон?», и мистер Гендерсон ответил: «Да, это я. Что вам угодно?» Человек сказал: «У меня к вам поручение…» Мистер Гендерсон спросил: «Поручение? От кого?» И тут этот тип вдруг заорал: «От Мелвина, сволочь!» Это правда, клянусь вам, сэр, он сказал «сволочь!»

Мортлок зажмурился от радости. Итак, все в порядке! Из Бенни получился самый безупречный свидетель, о каком только можно мечтать. Такой свидетель ни у кого не вызовет ни малейших подозрений. Он отправит Мелвина Дэвиса на виселицу!

— Вы мне не верите, сэр?

— Напротив, я верю тебе, конечно, верю! Ну а дальше?

— Дальше я услышал «бах»! Мистер Гендерсон упал… его голова, вся в крови, оказалась почти у моих колен. Мне хотелось закричать, но я так испугался, что не смог!

Миссис Джилмон сочла момент подходящим, чтобы обратиться к Богу, и начала причитать:

— Благодарю Тебя, Господи, что лишил моего сына в тот момент голоса, этот презренный человек убил бы и его тоже!

— С его стороны это ужасная ошибка.

Остолбеневшая мамаша могла только пролепетать:

— Что… что… что…

— Да, оставив в живых Бенни, убийца совершил ошибку. Разумеется, с точки зрения его собственных интересов. Благодаря вашему парнишке палач затянет красивую пеньковую петлю вокруг шеи этого мерзавца!

— А! Хорошо бы… но ведь нужно сначала узнать, кто он?

— Я его знаю, миссис Джилмон.

Женщина в изумлении всплеснула руками.

— Я сразу поняла, какой вы опытный, знающий полицейский, но чтобы во всем разобраться так быстро!.. Значит, стоило малышу описать вам, как все случилось, и вы тотчас… Расскажи бы мне такое — никогда бы не поверила!

Вернувшись к Гендерсонам, Крис нос к носу столкнулся с Ричардом Болтоном.

— Сержант Бредли сообщил мне, что вы здесь, инспектор… В общем, как я узнал, вы опоздали на каких-нибудь полчаса? Ужасное невезение…

— Я полагаю, суперинтендант, теперь вы верите рассказу и опасениям миссис Гендерсон?

— Не такой уж я упрямец, Мортлок!

— Позвольте мне в таком случае выразить сожаление, что вы пришли к этому выводу с опозданием в несколько дней!

— Позвольте и мне напомнить вам, инспектор, что я ваш начальник. Если я и заслуживаю осуждения, не вам судить о моих ошибках!

— Прошу прощения, сэр.

Мужчины с неприкрытой враждебностью смотрели друг на друга, и никому из посторонних в тот момент даже в голову не пришло, что это закадычные друзья. Ричард Болтон успокоился первым и, вернувшись к официальному тону, продолжал:

— Я прочел показания миссис Джилмон и миссис Рэмсдом. Естественно, полиция Уотфорда проведет расследование и попытается разыскать мнимого посыльного «Гроверс энд К°», но, боюсь, тут просто наивно надеяться на успех. Убийца запасся фирменной каскеткой и, не привлекая внимания соседей, проник в дом Гендерсонов. К счастью, миссис Рэмсдом — из породы тех любопытных старушек, которые часто оказывают полиции неоценимую помощь. Вы, кажется, побывали и у юного Бенни?

Инспектор Мортлок описал встречу с мальчиком. Суперинтендант внимательно выслушал.

— А вы, инспектор, быть может бессознательно, не подсказали ребенку имя Мелвина?

— Я сам здорово опешил, узнав, что убийца произнес именно это имя, и нарочно попросил Бенни повторить.

— И у него не возникло никаких сомнений? Бенни не колебался между, уж не знаю там, Эневрин, Гэвин, Мелвин?

— Нет, ни малейших колебаний.

— Любопытно…

— С вашего позволения, сэр, разрешите напомнить вам, что я инспектор Скотленд-Ярда и до сих пор меня ни разу не заподозрили в должностном преступлении!

— Успокойтесь, Мортлок… Ваша честность не вызывает у меня ни тени сомнений, но вы настолько одержимы Мелвином Дэвисом, что…

— Да, есть у меня такая слабость: не люблю проходимцев, сэр, и не желаю, чтобы их покрывали!

— Мортлок!

Болтон сжал кулаки; разговор явно принимал драматический оборот, но вошел судебно-медицинский эксперт:

— Ничего особенного, джентльмены, я вам сказать не могу… Никаких затруднений… Пуля попала в голову, смерть наступила мгновенно, приблизительно час назад. Кровоподтеки, синяки на лице вызваны падением. Я проведу, как обычно, вскрытие, но, смею вас заверить, ничего нового оно не даст… Заключение вы получите в Скотленд-Ярде в понедельник днем, поскольку на воскресенье я уезжаю. Выходных у нас как будто еще не отменили… До свидания, джентльмены.

Люди из отдела установления личности и эксперт-дактилоскопист в свою очередь отправились отдыхать. Последний мог лишь подтвердить наличие множества отпечатков, принадлежащих, по-видимому, убитому и ребенку. Тело погрузили в фургон, и присутствовавшие журналисты убедились, что за час полиция узнала не больше, чем они сами. Когда суперинтендант, инспектор и сержант вновь остались одни, Болтон сказал:

— Надеюсь, теперь мы сможем допросить миссис Гендерсон?

И, не ожидая ответа, распорядился:

— Предупредите ее, сержант!

Вскоре, опираясь на руку миссис Джилмон, вошла Джойс. Ее усадили в кресло, а миссис Джилмон вежливо, но твердо попросили вернуться домой. Это ее явно раздосадовало, и, дабы соблюсти приличия, соседка с достоинством заявила, что вернется, как только джентльмены оставят помещение, ибо нельзя же бросать в полном одиночестве женщину, перенесшую столь жестокий удар!

Как только миссис Джилмон вышла, Болтон обратился к вдове:

— Миссис Гендерсон, позвольте принести вам соболезнования, а также выразить раскаяние: я не вполне поверил вашему рассказу, переданному мне инспектором Мортлоком. История казалась настолько невероятной… Но факты налицо, и теперь единственным извинением для меня служит отсутствие официальной жалобы. Без нее мы все равно не смогли бы защитить мистера Гендерсона. Увы, он жестоко поплатился за свое недоверие к ним.

— Я знаю…

— А теперь, миссис Гендерсон, не расскажете ли вы все с самого начала?

Молодая женщина говорила долго. Она рассказала, в каком смятении ее муж вернулся из Харрогита, как он несколько дней молчал, прежде чем наконец решился доверить ей причину своей тревоги.

— Вы не пробовали расспрашивать мистера Гендерсона, не старались узнать, что муж от вас скрывает?

— Нет… Как я уже объясняла мистеру Мортлоку, Ларри… не совсем здоров. Сказались последствия войны и пребывания в плену. Но я привыкла к его характеру.

— А как вы объясняете его тревогу, если, судя по всему, виновник дорожного происшествия больше не напоминал о себе вашему мужу?

— Несмотря на паралич воли, Ларри оставался порядочным человеком и полностью отдавал себе отчет, что, умолчав о происшедшем, стал соучастником преступления. Он страдал от этого, но не мог преодолеть страх.

— Но вы сами, миссис Гендерсон…

— Я сделала все возможное, пытаясь убедить Ларри выполнить гражданский долг. Напрасно. Тогда я решилась действовать без его ведома и… вот результат.

— Каким образом ваш муж узнал виновника аварии?

— Увидел его фотографию в газете.

— Фотографию?..

— Мелвина Дэвиса.

Суперинтендант какое-то время размышлял, а затем спросил:

— И что вы намерены делать, миссис Гендерсон?

— В каком смысле?

— После гибели вашего мужа.

— Отомстить, разумеется! Я не хочу, чтобы его убийца остался безнаказанным!

— Если я вас верно понял, миссис Гендерсон, вы собираетесь подать в суд на Мелвина Дэвиса?

— А разве не так я обязана поступить?

— Я вынужден обратить ваше внимание, миссис Гендерсон, на следующее: того, что вы считаете неопровержимыми доказательствами, недостаточно для присяжных. Вы не присутствовали при наезде в Харрогите и знаете о происшествии только с чужих слов. Нужны доказательства, улики иного рода — иначе осуждения не добиться. И, кроме того, если Дэвиса не признают виновным, он сможет возбудить против вас дело о возмещении ущерба, нанесенного его интересам.

Охваченный гневом, Крис думал, что Болтон снова пытается спасти Дэвиса от возмездия. Он хотел вмешаться, но суперинтендант предупредил выпад.

— Прошу вас, Мортлок!.. Я знаю, что говорю: можете спросить у сержанта, разделяет ли он мою точку зрения?

Бредли кивнул:

— Несомненно, сэр.

Не интересуясь более мнением своего помощника, Ричард вновь обратился к миссис Гендерсон:

— Закон есть закон. Советую вам подать жалобу на неизвестное лицо и таким образом предоставить нам возможность вести расследование. Даю вам слово: если виновником этого преступления окажется Мелвин Дэвис, мы в конце концов изобличим его. Но в настоящий момент разумнее всего не называть его имени, чтобы не вспугнуть.

— Я поступлю так, как вы мне советуете, сэр.

— Приезжайте в понедельник в Скотленд-Ярд и подайте жалобу. Вы давно живете в Уотфорде, миссис Гендерсон?

— Пять лет.

— А раньше?

— В Лондоне, в Ноттинг Хилле, также пять лет.

— А еще раньше?

— У себя в семье, в Донкастере. Мой отец Фицджеральд Боунинг держал магазин садового инвентаря и семян. Там я и познакомилась с Ларри.

— Насколько мне известно, вы не очень подходили друг другу по возрасту?

— Да, около двадцати лет разницы… но я так хотела уехать из Донкастера…

— Ваши родители живы?

— Нет, умерли. Ларри тоже остался совсем один.

— Благодарю вас, миссис Гендерсон, за то, что вы любезно ответили на все мои вопросы. Прошу также не сердиться на меня, если некоторые из них показались вам бесполезными или бестактными, но такова уж наша работа…

Уходя, Болтон обернулся к Джойс.

— Еще одно слово… Ваш муж застраховал свою жизнь?

— Да.

— На значительную сумму?

— Тысячу фунтов.

— В общем, в материальном плане ваше положение станет труднее, несмотря на эту сумму?

— Скажем, менее обеспеченным. Мой муж зарабатывал в среднем сто двадцать фунтов в месяц.

— Благодарю вас. Вы идете, Мортлок?

— Следую за вами, сэр.

Прощаясь с вдовой, Крис пожал ей руку. Суперинтендант и сержант скромно удалились.

— Что бы ни говорил Болтон, миссис Гендерсон, я возьму Мелвина Дэвиса!

— Я верю в вас, инспектор.

— До понедельника?

— До понедельника.

Оставив сержанта Бредли перед полицейским участком Уотфорда, Болтон сказал:

— Проведите обычную проверку, сержант, привычки, репутация, долги и т. д. Вы давно служите, и учить вас не надо. Ну а что до остального, то мы займемся этим в Скотленд-Ярде. Я вас подвезу, Мортлок?

— Если вас не затруднит…

Они долго ехали, не произнося ни слова, лишь возле Хендон Вэй Ричард проговорил:

— Если бы я запретил вам заниматься делом Гендерсона, вы бы все равно сунули туда нос, не так ли?

— Вы не ошиблись, сэр.

— В таком случае разумнее поручить вам это официально.

— Благодарю вас, сэр.

И они снова замолчали. Болтон полностью сосредоточился на оживленном в этот субботний вечер движении. Только проезжая через Сент-Джонс-Вуд, он заметил:

— Пожалуй, в понедельник утром вам следовало бы сходить к работодателям Гендерсона. Не мешает выяснить, разделяют ли они мнение об убитом его жены.

— Понятно.

— Со своей стороны, я позвоню в Донкастер и попробую собрать сведения о миссис Гендерсон. Не возмущайтесь, Мортлок, прежде чем двигаться дальше, я должен получить подтверждение, что тут все в порядке. Слишком часто жены убивают своих мужей!

— Шеф!

— Знаю, знаю. У вашей миссис Гендерсон превосходная репутация, в момент убийства она находилась с вами, не преминула сообщить вам о нависшей угрозе, страховка никак не возместит мужниного заработка, и, кроме того, ее горе кажется искренним…

— Так в чем же дело, сэр?

— В том, что — хотите верьте, хотите — нет, Мортлок, — все это меня радует. Чертовски не хотелось бы арестовать женщину, вызвавшую в вас такое участие… Расследование в Донкастере преследует двоякую цель: полностью обелить в моих глазах миссис Гендерсон и доказать, что эта женщина действительно достойна вас.

— Не понимаю, сэр.

— И однако, тут нет ничего мудреного: теперь, когда Ларри Гендерсон переселился в мир иной, место свободно, не так ли?

К своему стыду, Мортлоку пришлось признаться, что он уже думал о такой возможности, и поэтому без особой уверенности он спросил:

— Надеюсь, вы все-таки не подозреваете меня?

— Нет. Во-первых, вам повезло, у вас есть неопровержимое алиби на час преступления, а во-вторых, я же вас знаю.

Опять воцарилось молчание: каждый из двух полицейских думал о другом. Они преодолели сутолоку на Риджент-стрит и Нортумберленд-авеню, выехали на набережную Виктории и наконец остановились перед решеткой Скотленд-Ярда.

— И не забывайте все-таки, Мортлок, что в Лондоне живет не один человек по имени Мелвин, — уточнил Ричард Болтон.

Глава III

Крис провел отвратительное воскресенье. Он даже не вышел из дому ни позавтракать, ни пообедать, а ограничился тем, что нашел в холодильнике, и выпил полбутылки виски. Такое с ним редко случалось. После разговора с суперинтендантом нервы совсем расшатались. Отныне у Мортлока появилась уверенность: Болтон намеренно покрывает Дэвиса. Но почему? Что их связывает? Человек простой, не склонный к философствованию, Крис всю жизнь повиновался и никогда не нарушал приказов, а тут неожиданно оказался перед дилеммой, решения которой так и не мог найти, хотя она вымотала из него все жилы. С одной стороны, честь полицейского не позволяла смириться с тем, что преступник может избежать наказания. Более того, действуя в интересах правосудия, Мортлок одновременно поддерживал Джойс, чью жизнь тот мерзавец исковеркал, убив Ларри. С другой стороны, преследуя Мелвина Дэвиса, инспектор опасался раскопать какую-нибудь неблаговидную историю и невольно дискредитировать Ричарда Болтона. Ведь до последних дней он питал к суперинтенданту самые дружеские чувства. Что стало бы с Джанет, если б выяснилось: ее муж отнюдь не такой честный, неподкупный полицейский и не достоин ее любви и восхищения? Имел ли Крис право, стремясь отомстить за Джойс, разрушить семейный очаг Джанет? Но инспектор слишком чтил Скотленд-Ярд, чтобы смириться с существованием в его рядах продажного полицейского.

К вечеру Мортлок отвлекся от столь тягостных размышлений, и его мысли сосредоточились исключительно на Джойс. Разумеется, теперь, когда ее мужа больше нет, ничто не мешало Крису мечтать о будущем, о том, как они с Джойс вместе начнут новую жизнь. И разве может Мортлок дать более веское доказательство своей привязанности, чем наказание убийцы Гендерсона? Все англичане читали в детстве Вальтера Скотта, и Мортлок невольно уподоблял себя доблестному рыцарю, всегда готовому на любой подвиг ради дамы сердца. Полицейский больше не пытался хитрить с самим собой. Он любил Джойс, и поиски убийцы ее мужа были единственным уважительным предлогом для встреч с молодой женщиной. Почему Крис должен жертвовать своим счастьем из-за того, что Ричард Болтон, возможно, когда-то повел себя бесчестно? Суперинтендант долго и счастливо жил с Джанет. Так чего ради Крису лишать себя этого счастья? Ему всегда так не хватало тепла, а история со Сьюзан принесла одни разочарования. Быть может, впрочем, не будь Джойс, узнав о тайных делишках Ричарда, Мортлок не стал бы ничего предпринимать.

Но пожертвовать Джойс ради Ричарда? К ночи инспектор уже решил добиваться руки миссис Гендерсон даже ценой карьеры Ричарда Болтона и благополучия Джанет.

Утром в понедельник, отправляясь в Скотленд-Ярд, Мортлок думал о том, как вести себя при встрече с Болтоном. С каждым часом он все более укреплялся в подозрениях насчет порядочности суперинтенданта. Крис вспомнил, как с самого начала Ричард пытался уговорить его бросить дело Гендерсона. Оскорбительные сомнения в психической полноценности Джойс, то, с какой неохотой он согласился приказать уотфордской полиции охранять дом Гендерсонов, явное нежелание признать свою ошибку после убийства — все это выглядело очень странно, как будто Болтон даже расстроился, что убийце не удалось вместе с мужем прикончить заодно и жену. И он, помимо всего прочего, явно не скрывал недовольства, узнав о присутствии Криса на месте преступления; не случись этого, суперинтендант, несомненно, направил бы подозрения на Джойс. Инспектора снова охватила ярость, стоило ему вспомнить, как Болтон спросил Джойс о страховке. К счастью, смерть Гендерсона ничего не принесла его жене, даже наоборот, иначе суперинтендант усмотрел бы здесь хороший повод отвлечь внимание полиции от Мелвина Дэвиса. Кроме того, он не пожалел сил, пытаясь убедить Джойс не подавать в суд на гангстера, не погнушавшись даже запугиванием, а тем самым прибег к откровенному давлению! Наконец, как хитро суперинтендант напомнил инспектору, что множество людей носят имя Мелвин, надеясь удержать его от всякой инициативы… Все указывало на то, что Болтон намеренно отвлекал внимание следствия от Дэвиса.

И Крис твердо решил заняться как раз Мелвином Дэвисом, и вплотную, понравится это суперинтенданту или нет.

Придя к себе в кабинет, Мортлок сразу же потребовал принести ему досье Мелвина Дэвиса. Инспектор хотел основательно изучить человека, с котором ему предстояло сразиться и чье крушение обеспечило бы его собственное счастье. На фотографии, вклеенной в дело и сделанной несколько лет назад, Крис увидел человека лет сорока — сорока пяти, довольно красивого, но вульгарного — этакого самодовольного самца, уверенного в своей силе и неотразимости.

История Мелвина Дэвиса была типичной для бессовестных авантюристов, действующих за гранью закона, но достаточно умных или хитрых, чтобы не зарываться. Игрок, мошенник, сутенер, подпольный букмекер, контрабандист, Мелвин прошел через все, каждый раз отделываясь пустяковыми наказаниями. Лишь дважды Мелвин балансировал на краю пропасти, когда ему предъявляли обвинение в убийстве кого-то из конкурентов. Но оба раза суд не смог вынести обвинительного приговора из-за отсутствия бесспорных улик. Немалую роль сыграл в этом и Билли Мак-Намара, юрист с сомнительной репутацией. Все негодяи Лондона, достаточно богатые, чтобы оплачивать его весьма дорогие услуги, выбирали защитником именно Мак-Намару. В досье, повествующем о жизни Мелвина Дэвиса, часто повторялись одни и те же имена: Перри Сэдлер, самый старый, сумевший избежать десяти лет тюремного заключения, Свэн Лейк Валлиец (этот имел-таки в активе пять лет лишения свободы), и, наконец, последний — Джордж Фиппс, хулиган, недавно освобожденный из исправительной колонии, со списком судимостей, пестревшим приговорами по мелким делам. Милая компания проходимцев и мошенников. При мысли о том, что, убив честного человека, Мелвин Дэвис и его сообщники могут остаться безнаказанными, все в инспекторе восставало. Конечно, если он изобличит Дэвиса в случайном убийстве женщины и ее ребенка, то гангстер в его возрасте лишится свободы, почитай, до самой смерти. Если же Мортлоку удастся доказать, что убийство Ларри Гендерсона совершено по приказу Мелвина, то это приведет его на виселицу. Инспектор не сомневался: владелец «Роуг'с мач» не убивал мужа Джойс собственными руками. Для этого скорее годились Перри Сэдлер или Свэн Лейк, но, по правде говоря, оба его совершенно не интересовали. Презренная мелкая рыбешка преступного мира… Рано или поздно за ними навсегда захлопнутся ворота тюрьмы, если только однажды утром палач не накинет на них черный капюшон.

После досье Дэвиса Крис запросил дело его невесты Барбары Коукбэн. Внимательно изучив лицо Барбары, Крис невольно признал, что лет этак с десяток назад она, очевидно, была прехорошенькой. Блондинка с умным, некогда миловидным личиком. Однако возраст оставил на нем неизгладимые следы: веки отяжелели, лоб и щеки покрылись морщинами, шея заплыла жирком. Но глаза оставались по-прежнему ясными. Во внешности этой женщины инспектор не углядел ничего неприятного, напротив. Но, поскольку Барбара участвовала в последних операциях Дэвиса, в Скотленд-Ярде на нее завели досье. Уроженка Уэльса, мисс Коукбэн приехала в Лондон в 1945 году и стала танцовщицей второразрядного мюзик-холла. Девушку подозревали в том, что она приставала к мужчинам на улице, но не смогли найти достаточных доказательств. Танцовщица, певичка, платная партнерша для танцев, Барбара прошла через все наиболее темные и сомнительные стороны ночной жизни Лондона. Дважды ее штрафовали за то, что она шаталась в пьяном виде по улицам. Мелвину нетрудно было втянуть ее в свою банду. Барбаре уже стукнуло сорок лет, возраст, когда девица такого сорта окончательно опускается, а впереди ожидают еще худшие лишения, если не сумеет выкарабкаться.

Мортлок закрыл досье Барбары, когда его вызвал Болтон. Крис шел к суперинтенданту готовый к бою.

Но Ричард после смерти Гендерсона, казалось, хотел восстановить с помощником прежние отношения.

— Ну как, Крис, хорошо провел воскресенье?

— Да нет… воскресенье холостяка. Я сидел дома и размышлял на досуге об убийстве Ларри Гендерсона.

Мортлок предпочитал сразу же перейти в наступление и показать: он не позволит одурачить себя. Суперинтендант отметил выпад и спросил с иронией:

— Не слишком ли много пыла?

— Просто я стараюсь выполнить свои обязанности как можно лучше и тем надеюсь компенсировать равнодушие кое-кого из коллег, утративших интерес к работе… или думающих только о том, как избежать неприятностей, даже если это в ущерб правосудию.

— Полноте, полноте, успокойтесь, инспектор… и не клевещите на Скотленд-Ярд. Он не заслуживает столь пристрастных несправедливых обвинений. Если ваша взвинченность объясняется нетерпением узнать, что нам сообщили о миссис Гендерсон, то могу вас успокоить.

Болтон взял со стола несколько листков бумаги.

— В Донкастере все, кто ее знал как Джойс Боунинг, дружно пели ей хвалу. Сначала — примерная маленькая девочка, потом хорошая ученица. Серьезность, уравновешенность и влияние на школьных товарищей предопределили дальнейшую карьеру учительницы. Мисс Боунинг ни разу не заподозрили в каком-либо романтическом похождении. Такая сдержанность, по мнению близких, объяснялась природной добродетелью, строгим воспитанием и сентиментальным разочарованием, одной из тех маленьких драм юной девушки, о которых пишут в дешевых романах. В шестнадцать лет мисс Боунинг увлеклась своим кузеном Томом Донелли, который ухаживал за ней. Но затем молодой человек уехал в Нью-Йорк, и больше о нем никто не слышал. Мисс Боунинг страдала, набожность ее в это время удвоилась, поскольку разочарованные влюбленные часто бросаются в объятия церкви.

Мортлок питал отвращение к подобному зубоскальству. Ему казалось, Джойс публично раздевают. А Ричарда, по-видимому, приводила в восторг нахмуренная физиономия подчиненного.

— Никто в Донкастере не сомневался, что мисс Боунинг вообще не выйдет замуж и состарится подле своих родителей, весьма почтенных коммерсантов: будет ходить в кино по субботам и в церковь по воскресеньям. Но в один прекрасный день в лавке Фицджеральда Боунинга появился Ларри Гендерсон и стал бывать там все чаще и чаще. Оглашение о помолвке вызвало удивление: Гендерсон никак не походил на обольстителя. Все единодушно решили, что Джойс просто взяла то, что подвернулось под руку! Еще какое-то время она преподавала в Донкастере, а затем добилась перевода в Лондон. Директриса школы в Ноттинг Хилле, под началом которой работала миссис Гендерсон, так же хвалит ее, как сограждане в Донкастере. Надеюсь, вы довольны?

— Тем, что впервые за годы службы мы наткнулись на честного человека? Не вижу, почему бы мне действительно не радоваться?

— Согласен с вами. Теперь надо столь же тщательно выяснить все, что касается Ларри Гендерсона. Отправляйтесь к его хозяевам и постарайтесь узнать, что они думают о бывшем служащем.

— Почему я?

— А потому, мой дорогой, что, если вы, именно вы, представите благоприятный для Гендерсона рапорт, у меня не останется никаких сомнений в его полной благонадежности.

Контора Смита и Брауна находилась в Кингсвэй. Здесь так и чувствовался истинный культ традиций. Можно было спокойно биться об заклад, что продаваемые товары точно соответствуют описанию в каталоге. Для начала Крис узнал, что Смит и Браун действительно существуют, но их разделяют два поколения. Он решил переговорить сначала с мистером Смитом, старшим патроном.

Джошуа Смит, старик с викторианскими манерами, сидел в темном кабинете, обставленном тяжелой мебелью из красного дерева. Все здесь выглядело чинно и торжественно, и малейший проступок показался бы чудовищным преступлением. Джошуа Смит носил крахмальный воротничок и очки в золотой оправе. Инспектора он принял прохладно, но учтиво.

— Садитесь, инспектор. Мне нечасто случается принимать джентльменов из полиции, и я несколько удивлен вашим визитом.

— Я пришел, сэр, попросить вас рассказать мне о Ларри Гендерсоне.

— Бедняга! Какой печальный конец… Он работал у нас много лет и ничего, кроме похвал, не слышал. Превосходный представитель фирмы, весьма ценимый клиентурой. Он поступил к нам за несколько лет до войны и очень быстро продвигался, осваивая различные второстепенные должности. Мы придаем этому большое значение. Старшие сотрудники должны знать все о деятельности и службах нашей фирмы. Мы радовались возвращению Гендерсона после войны, рассчитывая, что он станет одним из руководителей предприятия, но Гендерсон держался за место коммерческого агента и, несмотря на все предложения, не захотел отказаться от своих поездок. У него была страсть колесить по дорогам, если можно так выразиться. Смерть Гендерсона — большая потеря для нас и печаль. Мы очень высоко его ценили и постараемся что-нибудь сделать для вдовы. Впрочем, к счастью, у той есть профессия, так что нужда ей не грозит.

— Если оставить в стороне достоинства мистера Гендерсона как представителя вашей фирмы, что вы думаете о нем как о человеке, сэр?

— Честно говоря, мы редко встречались. Общение с персоналом скорее входит в обязанности моего компаньона Ивлина Брауна. Он и сможет рассказать то, что вас интересует, инспектор, причем сделает это гораздо лучше меня. Я же знаю лишь, что Ларри Гендерсон пользовался превосходной репутацией, что он заключил приличный брак… А насчет остального… Во всяком случае, могу вас уверить: мы считаем убийство Гендерсона… совершенно… недопустимой вещью, и я желаю, чтобы вы как можно скорее схватили этого мерзавца!

Очевидно, Джошуа Смит воспринимал смерть от руки убийцы как поступок, недостойный истинного джентльмена. Инспектор успокоил его, обещав, что Скотленд-Ярд постарается закончить дело как можно скорее, и, выйдя от Смита, вздохнул так глубоко, словно надеялся вновь ощутить биение жизни.

Ивлин Браун ничем не напоминал своего компаньона. Этот сорокалетний элегантный мужчина, одетый по последней моде Бонд-стрит, с цветком в петлице, казалось, твердо решил относиться к прошлому с уважением, но без раболепства. Мортлок подумал, что интерьер его кабинета мог бы навести Джошуа Смита на размышления о конце света или, как минимум, привычного и любимого мира. Здесь мебель была светлых тонов, и картины на стенах принадлежали кисти художников-авангардистов. От одного их вида всех Смитов Соединенного Королевства хватил бы апоплексический удар. Браун встретил Криса радушно и сразу же предложил что-нибудь выпить, но полицейский отказался.

— Ваш компаньон сказал мне, что высоко ценил Ларри Гендерсона как представителя вашей фирмы. А от вас я с глубокой признательностью выслушал бы мнение о нем как о человеке.

— Вы знали Гендерсона?

— Я видел его всего один раз, незадолго до смерти, — меня пригласили на чашку чаю.

— Ну, тогда вы, вероятно, и сами уже составили представление о нем?

— Я хотел бы знать ваше мнение, сэр.

— Говорят, до войны Гендерсон ничем не отличался от других. В таком случае эта мясорубка сильно его изменила. Два-три раза в квартал он приходил ко мне с отчетом и никогда не единой шутки, ни тени улыбки. Словно бедняга жил в постоянной тревоге. Можно было подумать, его терзали угрызения совести или страх наказания. Он не ходил в гости ни к кому из коллег и почти не бывал на наших маленьких праздниках, разве что на Рождество, да и то без жены. Странный тип! И, знаете, его насильственная смерть меня не особенно поразила!

— Что вы хотите этим сказать, сэр?

— А то, что люди, которым уготована трагическая гибель, носят на лице какую-то особую печать, печать беды, как, к примеру, несчастный Гендерсон. У вас уже есть какие-либо предположения, кто мог его убить?

— Никаких.

— Любопытно. Просто в голове не укладывается, что кто-то ненавидел Гендерсона до такой степени и даже пошел на убийство!

— Он виделся с вами в последнее время?

— Подождите, сейчас загляну в записную книжку… Да, две недели назад…

— И вы не заметили ничего особенного?

— Право, нет, разве что, пожалуй, Гендерсон выглядел еще более хмурым и встревоженным, чем обычно.

— И он не говорил о причинах?

— Гендерсон никогда никому не изливал душу. Он говорил только о работе и ни о чем другом. Даже когда женился, сообщил об этом вскользь, торопливо, так что мы немного растерялись и не смогли преподнести подобающий в таких случаях подарок. Гендерсон не внушал симпатии, инспектор, как, впрочем и неприязни. Его присутствие немного действовало на нервы, но стоило бедняге закрыть за собой дверь — и о нем тут же забывали.

— Видать, все-таки нашелся человек более памятливый.

— Да… непостижимо… А как выглядит его жена?

— Очень хороша.

— Вот те на! Я воображал себе этакого усатого дракона, неизменно либо со скалкой в руках, либо за исправлением тетрадей.

— Вы заблуждаетесь, сэр.

И в подтверждение своих слов Мортлок быстро, но с жаром набросал портрет Джойс. Браун улыбнулся.

— Она, видно, произвела на вас сильное впечатление? Но где, черт возьми, Гендерсон ухитрился откопать такую девушку?

— В Донкастере.

Ивлин Браун вздохнул.

— Мы, лондонцы, не ведаем, какие богатства таятся в провинции! — закончил он.

Выслушав отчет Мортлока, суперинтендант коротко подвел итог:

— В общем, по-моему, миссис Гендерсон говорила нам правду. Знаю-знаю, вы с самого начала пытались меня в этом уверить, инспектор, но я предпочитаю более убедительные доказательства. Теперь они есть, и мы сможем заняться исключительно Мелвином Дэвисом.

— И вы действительно согласны? — воскликнул несколько удивленный Крис.

— А почему бы нет? Порой ваши суждения о моих действиях несколько парадоксальны, если не сказать: забавны, мой дорогой. И все потому, что я принимаю решения не так стремительно, как вы. Поверьте, пусть моя уравновешенность иногда раздражает вас, но она надежно оберегает от оплошностей. Мелвин Дэвис — хищник серьезный. На испуг нам его не взять. Нужно загнать парня в угол, чтобы он уже не мог отвертеться. Но как? Признаюсь, сейчас я понятия не имею, что тут можно сделать, но спокойно поразмыслим и…

— Пока мы будем размышлять, Дэвис может смыться!

— Куда?

— Ну…

— Парень только что наладил дело, которое влетело ему в копеечку, и к тому же объявил о помолвке. Зачем бы ему бежать?

— Дэвис не дурак. Коли почует, что мы подобрались на опасное расстояние…

— Вот именно, Мортлок, очень важно, чтобы он ничего не заметил. Мы вызовем Дэвиса сюда под каким-нибудь предлогом и постараемся разведать, что он думает, чего опасается, на что рассчитывает… Именно поэтому я счел несвоевременным советовать миссис Гендерсон подавать на Дэвиса жалобу. Мак-Намара не только быстро добился бы его оправдания, но еще и потребовал бы возмещения морального ущерба.

— Это было бы уж слишком!

— Закон есть закон. Неужто я должен напоминать вам об этом?

Разговор снова принимал острый характер, поскольку Болтон не мог скрыть легкой иронии, выводившей Криса из себя, а тот, со своей стороны, с видимым трудом сдерживал озлобление против суперинтенданта.

Неприятную беседу прервало появление миссис Гендерсон. Суперинтендант пригласил учительницу в кабинет и зарегистрировал ее жалобу на неизвестное лицо, приложив к делу полученные ею письма с угрозами. После этого Болтон отпустил вдову, сказав на прощанье:

— Миссис Гендерсон, если Мелвин Дэвис и вправду убийца вашего мужа, мы поймаем его, даю вам слово. Но, повторяю, в ваших же интересах ничего не форсировать. Я жду от вас терпения и доверия.

Не заботясь о том, что подумает Болтон, Мортлок вышел вместе с Джойс. В трауре молодая женщина казалась ему еще прекраснее. Инспектор уговорил ее выпить с ним чашку чаю. Когда они расположились за столиком друг против друга, Крис начал пылко уверять Джойс, что она может полностью рассчитывать на него.

— Я сомневаюсь, что суперинтендант искренне верит вашим обвинениям против Дэвиса. Он усматривает в этом, уж не знаю какую, экзальтацию…

— Но почему он отказывается мне верить? Разве смерть моего мужа — не достаточное доказательство?

— Пока мне не хотелось бы говорить о своих подозрениях. Удовольствуйтесь тем, что я вам верю. Клянусь, миссис Гендерсон, я изобличу Мелвина Дэвиса, даже если это будет стоить мне карьеры!

Джойс взглянула на него, и Крис прочитал в ее глазах нежность. Это потрясло инспектора.

— Как я благодарна вам за сочувствие!.. Но с какой стати вы станете ради меня рисковать своим положением?

— Во-первых, у нас с Дэвисом старые счеты, а во-вторых…

Он смущенно запнулся.

— Да?

И Крис решился открыть ей истинную причину:

— С той первой встречи я непрестанно думаю о вас. Мне нужно видеть вас, говорить с вами…

Покраснев, Джойс попыталась заставить его умолкнуть:

— Но, инспектор…

— Меня зовут Кристофер. Крис — для друзей.

— Но я всего лишь сорок восемь часов как овдовела!

— Поэтому я и прошу лишь о дружбе.

— Моей? Но она вам принадлежит, инс…

— Крис, пожалуйста!

Миссис Гендерсон улыбнулась.

— Хорошо, пусть так. При условии, что и вы будете называть меня просто Джойс.

— С радостью.

— Откровенно говоря, Крис, я не понимаю, что вас так привлекло в моей особе… Во мне нет ни красоты, ни элегантности… Обыкновенная женщина, ведущая самое заурядное существование… Что тут интересного?

— Вы — женщина, какую я всегда хотел встретить!

И Мортлок рассказал о себе. О неудачном браке со Сьюзан, о постоянно терзающей его горечи. Джойс сочувственно слушала.

— Вы, конечно, хороший человек, Крис, но не позволяйте воображению увлекать вас слишком далеко. Постарайтесь видеть вещи такими, каковы они есть. И из меня не создавайте идеала, наделяя несуществующими достоинствами. Я уже говорила вам это. При всех его слабостях я любила Ларри. Он умер не своей смертью, и эта несправедливость меня возмущает. Теперь я могу выразить преданность мужу только одним способом — добившись наказания убийцы.

— Я вам помогу!

— Знаю, поэтому и слушала вас, хотя вы немного отвлеклись от предмета разговора, не так ли? Но вы сделали это очень мило. К чему скрывать? Никто за мной никогда не ухаживал и… и это приятно. Пожалуй, сегодня вечером я внимательней погляжу в зеркало, с чуть большей верой в себя. Спасибо вам за это.

Договорились, что Крис будет постоянно держать Джойс в курсе расследования. Если потребуют того обстоятельства, они встретятся, но сейчас молодой женщине надо особенно стараться не шокировать соседей. Она ушла, и Крис поклялся остаться старым холостяком, если не сможет жениться на Джойс.

В эту ночь он заснул, мечтая о том дне, когда Джойс Гендерсон станет Джойс Мортлок.

На следующий день, в час аперитива, когда Мелвин Дэвис весело болтал со старыми друзьями, неожиданно явился агент Скотленд-Ярда и срочно вызвал его к суперинтенданту Болтону. Скрывая тревогу под жизнерадостной улыбкой, Мелвин вошел в кабинет, где его ждали Болтон и Мортлок.

— Привет, супер… привет, инспектор.

Полицейские не ответили. Дэвис протянул Болтону руку, но тот не обратил на нее внимания. Зато Крис тут же подметил тревогу на лице бывшего гангстера. В целом он выглядел уныло, красавчик Мелвин. Лицо изрезали глубокие морщины. Налитые кровью глаза выдавали больную печень закоренелого любителя выпивки. Пальцы, унизанные перстнями, слегка дрожали. От пьянства? Или от страха?

— Садитесь, Дэвис, — сухо предложил Ричард.

Посетитель повиновался, беспокойно поглядывая то на одного, то на другого полицейского.

— Что это вы затеваете против меня, шеф?

— У нас нет обыкновения затевать, как вы выразились, что бы то ни было.

— Тогда зачем меня вызвали?

— Потому что уже давненько не слышал о вас.

— Ну что, это вроде неплохо.

— В определенном смысле, пожалуй… Чем вы сейчас занимаетесь, Дэвис?

— Только не говорите, будто вы не в курсе! О моем ресторане на Бик-стрит достаточно разговоров! Кстати, вы всегда будете там желанными гостями…

— Ну, это совсем другая песня…

— Жаль, что вы не верите, шеф!

— А вас это удивляет?

— Шеф, вы меня обижаете!

— Ах, как грустно… А что это за история с женитьбой, объявленной с такой помпой?

— Разве я не имею права жениться?

— Никак не представляю вас в роли отца семейства.

Дэвис захохотал:

— Шутите, шеф… Мне уже стукнуло пятьдесят, а Барбаре — сорок семь. О том, чтоб в наши годы заводить детей, и речи быть не может!

— Тогда зачем?

— Да просто захотелось остепениться, шеф… Барбара — славная баба, а меня потянуло на старости лет иметь кого-нибудь под боком. Думаю, примерно так бывает у всех, а?

— Какая у вас машина?

Несколько сбитый с толку неожиданным вопросом Дэвис, казалось, колебался.

— Какая у меня… «хиллмэн»… А в чем дело?

— Здесь задаю вопросы я.

— Хорошо, у меня «хиллмэн», ну и что дальше?

— Вы часто на нем ездите?

— Не очень. Это чертова парковка…

— А вы случайно не катались в последнее время в северном направлении?

— В северном? Не припомню…

Мортлок, не спускавший с Дэвиса глаз, был уверен, что тот лжет.

— В сторону Харрогита, например?

При этих словах гангстер потерял самообладание.

— Почему именно Харрогит? К чему вы клоните?

— Вы не ответили, Дэвис.

— Нет, я и не думал ездить в Харрогит! Нечего мне там делать!

— Любопытно…

— А?

— Да… потому что свидетели утверждают, что заметили там вашу машину примерно три недели назад.

— Выдумки!

— Почему?

— Как — почему?

— Зачем людям говорить, будто они видели вашу машину, если это не так?

— Откуда я знаю? Полоумные найдутся повсюду!

— Верно, но чтобы все они оказались в одном месте и стали жертвой одной и той же галлюцинации? Согласитесь, это уж большая редкость!

— Ну, и кроме того, у меня немало врагов!

— Не может быть!

— Вы прекрасно знаете, что по дороге я кое-кому пребольно наступил на ногу.

— Тогда осмелюсь предположить, что именно эти ноги…

— Черт возьми!

Болтон внезапно изменил тон.

— И по какой же причине они решили досадить вам, сообщив о прогулке в Харрогит?

— Понятия не имею.

— Вы что, принимаете меня за дурака, Дэвис?

— Конечно нет, шеф…

— Тогда перестаньте так себя вести!

— Но, в конце концов, в чем вы меня обвиняете?

— Ни в чем.

— Ни в чем? Тогда что все это…

— Просто случай поболтать, возобновить знакомство, тем более мы так редко стали видеться…

— Ну, у меня об этом голова не болит… Простите, шеф, но от Скотленд-Ярда я предпочитаю держаться подальше…

— Вы же знаете, что в жизни не всегда делаешь то, что хочется… До свидания, Дэвис.

— Я могу… идти?

— А что, вы не прочь остаться?

— Нет-нет! Прощайте, джентльмены!

— Дэвис!

— Да, шеф?

— Я вам говорю до свидания, а не прощайте. Не забывайте об этом.

Когда они снова остались одни, Болтон заметил:

— Этого малого не так-то легко будет уличить… Но все же не стоит терять надежды. Главное — не давать ему ни минуты покоя… но не грубо: если он пожалуется, нам придется изложить причины, которых… у нас нет. Не следует забывать, что в настоящее время Дэвис, уплатив прежние долги обществу, такой же гражданин, как и другие, и пользуется теми же правами, основное из которых — на спокойную жизнь. Вы согласны с этим, Мортлок?

— Гм…

— Прошу прощения, инспектор, но как прикажете понимать ваш ответ?

— Как вам угодно, сэр.

Суперинтендант мог понять многое, но никогда не допускал, чтобы ему выказывали неуважение или вели себя развязно. Однако на сей раз Болтон сдержался — в последнее время Крис слишком легко доводил его до бешенства — и сухо бросил:

— Объяснитесь! Это приказ!

— Хорошо, сэр.

Мортлок встал и, опираясь обеими руками о стол шефа, дрожащим от ярости голосом отчеканил:

— Для меня виновность Мелвина Дэвиса очевидна и, поскольку я имею честь принадлежать к Скотленд-Ярду, не позволю преступнику избежать заслуженного наказания. Я добьюсь, чтобы Дэвиса повесили, сэр.

— Инспектор, вы вносите в это дело ожесточение, несовместимое с вашими обязанностями!

— Если вы называете ожесточением то, что я хочу как можно лучше выполнить порученное мне дело, тогда я и вправду действую с ожесточением. Зато оно восполняет чрезмерную снисходительность некоторых других.

— Поостерегитесь, Мортлок! Только воспоминания о нашей прежней дружбе мешают мне применить к вам дисциплинарные меры. Меж тем, вас следовало бы наказать!

— Я тоже, сэр, вынужден напоминать себе о нашей дружбе и лишь из-за этого занимать выжидательную позицию, которая облегчает игру Мелвина Дэвиса.

Ричард Болтон в свою очередь встал.

— А теперь выслушайте меня внимательно, Мортлок, так как я не стану повторять это предостережение: если вы позволите себе малейший самостоятельный шаг против Дэвиса, я временно отстраню вас от должности!

— Прекрасно! И тем заслужите вечную благодарность Мелвина Дэвиса!

И не ожидая, пока начальник отпустит его, Крис вышел из кабинета. Уже от себя он позвонил Джойс Гендерсон и попросил встретиться вечером — инспектору не терпелось рассказать ей последние новости.

Ричард Болтон, как всегда, пришел домой на ленч. Выражение лица мужа сразу встревожило Джанет.

— Что случилось, Дик?

— Оставь меня…

— Я приготовила тебе жареные почки под…

— Я не голоден.

Слишком хорошо зная мужа, миссис Болтон понимала: не нужно отставать от него — Ричард лишь притворяется, будто не хочет ничего рассказывать. Она подошла поближе.

— Ты болен?

— Да нет же!

— Тогда что с тобой?

— Неприятности…

— На работе?

— А где же еще?

— Что, расследование идет не так, как ты надеялся?

— Ну, можно сказать и так…

Джанет в душе улыбнулась. Ага, механизм запущен: теперь Дик выложит все, и она его утешит, как делала все эти годы. Джанет опустилась в кресло напротив мужа.

— Расскажи мне, Дик?

— Этот дурак Мортлок…

— Крис? Что с ним?

— Да просто рехнулся!

— Рехнулся? Не может быть. Люди не свихиваются ни с того ни с сего, да еще так, чтобы никто этого не заметил. И почему вдруг Крис… должен сойти с ума?

— Потому что влюблен!

Джанет звонко рассмеялась:

— Ну, коли дело только в этом, опасность невелика. Скоро пройдет! И прежде всего, ты ведь тоже, Дик, слегка смахивал на тронутого, когда ухаживал за мной? Не говори «нет» — ты обидишь меня!

Но суперинтендант даже не улыбнулся.

— Тут нет ничего смешного, Джанет, уверяю тебя. Крис сейчас как раз собирается наделать таких глупостей, словно бы и впрямь обезумел.

— Так что это за история?

— Все та же! Мортлок обиделся на меня, потому что я не обратил должного внимания на слова миссис Гендерсон, в которую он влюблен. Честно говоря, тут Крис не ошибся. Убийство мистера Гендерсона меня поразило и… обеспокоило. Но не мог же я защищать этого человека против его воли?

— Конечно.

— А кроме того, Крис злится, что я не разделяю его восторгов по поводу Джойс Гендерсон, и ведет себя вызывающе.

— Она тебе действительно не нравится?

— Напротив! Это хорошо воспитанная женщина, приятная, хотя нельзя сказать, чтоб очень красивая. Более того, я убежден: если миссис Гендерсон согласился выйти замуж за Мортлока, Крис будет с ней очень счастлив.

— Тогда почему ты не сказал ему об этом?

— Что именно?

— То, что ты сейчас сказал мне. Я уверена, Крис бы ужасно обрадовался, и от вашей маленькой ссоры не осталось бы и следа!

— Не мне же извиняться перед подчиненным!

— Дик, это на тебя не похоже!

— Ладно. Только зря ты его защищаешь…

— Я просто стараюсь быть справедливой. Но наверняка произошло что-то еще… иначе у тебя не было бы такого расстроенного вида.

Болтон рассказал о дерзостях, которых наговорил ему Мортлок, о его упрямом нежелании уважать устав и предписания. Крису, видите ли, не терпелось арестовать Мелвина Дэвиса!

— Этот дурень не понимает одного: если он превысит свои полномочия, Дэвис не упустит возможности дать ему по рукам, и я даже не смогу защитить его.

— Ну а ты, Дик? Ты тоже думаешь, что виновен именно Дэвис?

— Пока не знаю.

— И все-таки у тебя есть на сей счет какие-то соображения?

— Ты рассуждаешь, как Крис, Джанет. Пойми, в нашей профессии совершенно неважно, кто что думает. Значение имеют только улики, и пока у нас нет доказательств, Дэвис для меня — невиновен.

— И что, по-твоему, попытается сделать Мортлок?

— Понятия не имею. Но наверняка — чудовищную глупость! И, что хуже всего, не вижу никакого средства помешать ему.

— Есть одно, Дик…

— В самом деле? Какое?

— Ты уверял, будто Крис ведет себя так странно только из желания понравиться этой Джойс Гендерсон, верно?

— Да, и что дальше?

— Поговори с миссис Гендерсон. Пусть она использует свое влияние на Криса и образумит его!

— Я? Да ты с ума сошла, честное слово!

И Джанет поняла: ее муж отвергает шаг, несовместимый с его достоинством, но не возражал бы, возьми она переговоры на себя.

Около шести вечера Крис нашел Джойс в «их» баре. Сначала молодая женщина держалась очень сдержанно.

— Надеюсь, вы не злоупотребляете моим доверием и действительно хотите сообщить что-то важное. Меня бы глубоко огорчило, будь это лишь уловкой, чтобы… просто увидеться…

— Прошу вас, Джойс… Я достаточно взрослый человек, и, если бы дело обстояло именно так, не стал бы искать предлога.

Она, казалось, вздохнула с облегчением.

— Мне это больше нравится, Крис… Впрочем, все, что хотя бы отдаленно напоминает ложь, обман, внушает мне почти болезненный страх. В чем же дело?

Мортлок коротко рассказал о том, как Мелвина Дэвиса вызвали в Скотленд-Ярд и о сцене, разыгравшейся потом между ним, Мортлоком, и суперинтендантом. Джойс встревожилась.

— Простите, Крис, но вы неосторожны.

— Осторожен или неосторожен, мне все равно, я хочу отомстить за вашего мужа!

— Теперь уже мне придется спросить вас: откуда такое ожесточение?

— Я думаю, что, отомстив за мистера Гендерсона, уплачу ему свой долг.

— Долг?

— Да… вы знаете о моих чувствах к вам… Мне кажется, что… что тогда я избавился бы от ощущения… будто краду вас у него.

— Крис, вы уже не юноша, — строго возразила Джойс. — И меня удивляет, как в вашем возрасте можно настолько поддаться увлечению… в общем… ни на чем не основанному. Наверное, я вам нравлюсь, но строить планы и думать о будущем, особенно на следующий день после смерти Ларри… в этом есть что-то… неподобающее и слишком наивное. Я убеждена в вашей искренности, поэтому не разорвала немедленно всех отношений с вами, но вы должны вести себя осторожнее. Сознаюсь, ваше расположение мне приятно, но воображать, будто я уже превратилась в миссис Мортлок… Извините, если я позволила себе отчитать вас, но жизнь гораздо серьезнее и сложнее, Крис. Во всяком случае, я не допущу, чтобы вы ссорились с шефом и ставили под угрозу свою карьеру ради… ради того, что пока еще просто химера!

Мортлок покачал головой.

— Вы меня совершенно не поняли, Джойс. Да, я хочу, чтобы Мелвина Дэвиса повесили за убийство вашего мужа, но, кроме того, не могу смириться с мыслью, что служащий Скотленд-Ярда тесно связан с бандитом!

— Но у вас нет никаких оснований полагать, будто суперинтендант…

— Никаких? Он без конца советует мне не досаждать Дэвису и, вызвав гангстера, не нашел ничего лучше, чем разглагольствовать о его «хиллмэне» и о Харрогита! Подумайте, ведь теперь Дэвис, если и оставил там следы, поспешит их уничтожить! Более того, совершенно ясно, что гангстера встревожило упоминание о его машине, и еще больше — о Харрогите. Это бросилось бы в глаза даже детективу-новичку, а Болтон и ухом не повел. Я считаю, что он должен был стремительным нападением окончательно загнать Дэвиса в угол. Вместо этого Болтон отпустил его, пробормотав скрытую угрозу, причем рассчитанную больше на меня, чем на Дэвиса…

— Но, в конце-то концов, с чего бы вашему шефу так себя вести?

— Не знаю. Предполагаю лишь, что в тот или иной момент своей карьеры Болтон взял у Дэвиса деньга и с тех пор уже не может преследовать его, не рискуя погубить вместе с бандитом и себя.

— Ваши обвинения настолько серьезны…

— Знаю, и поверьте, это ужасно мучает меня… Я очень люблю и Ричарда, и Джанет, его жену. Они были моими единственными друзьями…

— Вот именно. Хорошенько подумайте, прежде чем идти напролом!

— Нет. Некоторые вопросы не допускают ни раздумий, ни колебаний — например те, что затрагивают честь. Я очень рано осиротел и лишился тепла, Джойс. Я надеялся обрести это человеческое тепло, которого мне так не хватало, рядом со Сьюзан, моей женой; что из этого вышло, вы уже знаете. Тогда я целиком ушел в работу. У меня нет другой семьи, кроме Скотленд-Ярда. Как же я могу позволить кому-то из членов этой семьи вести себя недостойно? Я уже принял решение и отправлю Мелвина Дэвиса на виселицу, даже если это доконает Ричарда Болтона, даже если сам я буду в отчаянии…

Прежде чем ответить, Джойс долго смотрела на Мортлока.

— Насколько я понимаю, ничто не заставит вас передумать, верно, Крис?

— Ничто.

Если откровения Мортлока стали для миссис Гендерсон неожиданностью, то на следующий день ее ждал еще один сюрприз. Выйдя из школы, она увидела красивую молодую женщину.

— Вы миссис Гендерсон? — спросила та, приблизившись.

— Да, миссис?..

— Миссис Болтон, Джанет Болтон.

Джойс не смогла скрыть удивление.

— Жена?..

— …суперинтенданта Скотленд-Ярда. Вы не могли бы уделить мне несколько минут, миссис Гендерсон?

— Охотно. Мой дом в двух шагах отсюда. Если вы не возражаете, давайте вместе попьем чаю.

— С удовольствием.

Они замолчали, слегка смешавшись, и так, не проронив ни слова, прошли от школы до дома миссис Гендерсон.

В гостиной обе, словно по обоюдному согласию, не сразу заговорили о том, что привело сюда миссис Болтон. Джойс приготовила чай, и только когда они расположились за столом с чашками в руках, Джанет решилась начать:

— Я не знала вашего мужа, миссис Гендерсон, но понимаю, как велико ваше горе…

— Благодарю вас.

— То, о чем мне необходимо побеседовать с вами, — деликатная тема, и заранее прошу извинить меня, если вам покажется, будто я вмешиваюсь в чужую жизнь…

— Я вас охотно прощаю, миссис Болтон. Вы не похожи на любительницу перемывать косточки ближних.

— Спасибо, вы облегчаете мою задачу, миссис Гендерсон. Речь пойдет о Крисе Мортлоке. Позвольте мне говорить откровенно: он любит вас.

Джойс сделала резкое движение.

— Знаю-знаю, вы считаете неприличным говорить о любви, когда ваш муж… Но поверьте, моя бестактность — вынужденная… Беда в том, миссис Гендерсон, что из-за любви к вам Крис может наделать глупостей.

— Не представляю, на каком основании я…

— Позвольте мне договорить до конца, иначе я просто больше не смогу этого сделать. Крис — на редкость невезучий парень. Трудное детство, неудачная женитьба… короче, мы с мужем привязались к нему как к родному, и для меня Крис почти как брат. Но в тот день, когда встретил вас, Крис вдруг резко порвал с нами.

— Поверьте, миссис Болтон, это не моя вина!

— Не сомневаюсь, иначе я не пришла бы сюда. Парень влюбился в вас с первого взгляда и словно обезумел. Мой муж всячески пытался предостеречь его, успокоить, но потерпел неудачу. Крис поссорился с Ричардом — моим мужем, — вообразив, будто тот без должного рвения защищает ваши интересы. Мортлоку втемяшилось непременно отомстить за мистера Гендерсона, чтобы… не знаю, как бы поточнее выразиться… чтобы быть достойным вас. Крис кажется замкнутым и даже хмурым, но в душе он — настоящий романтик. У меня такое впечатление, будто Мортлок чисто по-рыцарски стремится завоевать вас и для этого как можно быстрее поразить врага — того, кого считает виновником ваших несчастий: Мелвина Дэвиса.

— А убийца и в самом деле — Дэвис?

— Не знаю, миссис Гендерсон, да и мой муж тоже. По-видимому, Дэвис — человек хитрый и очень ловкий. Поэтому без особых предосторожностей с ним не справиться. Ричард предпочитает нанести удар только наверняка, имея на руках все улики, доказывающие его виновность. Однако у Мортлока на сей счет другое мнение. Он хочет действовать стремительно, не слушая ничьих советов. Меж тем Ричард уверен: поступая так, он не только потерпит поражение в профессиональном плане, но поставит под удар и себя лично. Мой муж не сможет до бесконечности закрывать глаза на нарушения дисциплины, а Крис все больше выходит из повиновения — боюсь, его выходки того и гляди получат огласку.

— Понятно. Но чего вы ждете от меня, миссис Болтон?

— Крис ведет себя так из любви к вам. Может, вы согласились бы использовать свое влияние и немного успокоить его? Я так хочу уберечь Криса от него самого, миссис Гендерсон! Но меня он не послушает. Так что вся надежда только на вас.

— Боюсь, вы приписываете мне власть, которой я не обладаю. Конечно, Крис Мортлок, не раздумывая, признался мне в чувствах, которые я в нем пробудила. В ответ я напомнила, что овдовела совсем недавно, что любила мужа и вовсе не помышляю искать ему замену, и, наконец, недостаточно полюбить, чтобы тут же добиться взаимности. Уж не помню, выразилась ли я именно так, но смысл сказанного, бесспорно, передаю вам точно. Я даже особенно подчеркнула, что меня удивляет подобный пыл со стороны человека его возраста.

— И как Крис воспринял ваши слова?

— Честно говоря, мне показалось, что он их даже не слышал.

— Мы не можем позволить ему загубить свою карьеру!

— Ради вас, миссис Болтон, и, кроме того, поскольку я уже взяла на себя определенную ответственность, попробую еще раз воззвать к разуму инспектора, но успеха не обещаю.

— Я уверена, он услышит вас.

— Хотелось бы надеяться.

Прощаясь, миссис Болтон заверила хозяйку дома, что знакомство доставило ей большое удовольствие и теперь она понимает восторги Криса.

После ухода Джанет миссис Гендерсон долго размышляла о причинах странного визита. Миссис Болтон, похоже, говорила искренне и, судя по всему, действительно привязана к Мортлоку. Но Джойс не могла забыть предупреждений инспектора. «Зачем приходила сюда миссис Болтон? Чтобы спасти Мортлока или прикрыть Дэвиса?» — спрашивала она себя.

Глава IV

В Ярде Мортлоку передали, что звонила некая миссис Гендерсон, и его охватило глубокое волнение. Полностью находясь во власти своих мечтаний, инспектор ни секунды не сомневался: Джойс просто хотела увидеться, посидеть рядом, в надежде, что любовь Криса скрасит ее одиночество.

Как ни парадоксально, страсть настолько поглотила все существо Мортлока, что он совершенно утратил ощущение реальности. Крис не замечал ни сдержанности молодой женщины, ни равнодушия ко всем его излияниям. Все затмевала любовь, и, даже рассуждая правильно, Крис исходил из ложных посылок.

Джойс предупреждала, что свяжется с ним сама, но полицейский, не выдержав, позвонил в школу. «Миссис Гендерсон не может прервать урок и позвонит сама в обеденный перерыв», — ответили ему. Мортлок проклял школьное расписание и, чтобы успокоить нервы, погрузился в изучение отчетов о несчастном случае в Харрогите. Впрочем, безрезультатно.

В час раздался звонок. Джойс сухо попросила инспектора не названивать в школу и не компрометировать ее. Учительнице необходимо беречь свою репутацию. Крис рассыпался в извинениях и обещал больше не допускать подобных оплошностей. Собеседница, сменив гнев на милость, предложила увидеться сегодня же вечером — ей хотелось рассказать об одном довольно неожиданном посещении, но по телефону этой темы лучше не касаться. Мортлок попытался узнать больше, но Джойс лишь уверила его, что никакой непосредственной угрозы нет, а посетитель, по крайней мере формально, не связан с окружением Мелвина Дэвиса.

Миссис Болтон подробно рассказала мужу о встрече с Джойс. Молодая женщина ей очень понравилась, и, по мнению Джанет, вполне сможет укротить служебное рвение Криса. Ричарду передалась убежденность жены, и он подумал: чем черт не шутит, может, удастся спасти их пошатнувшуюся дружбу? В таком настроении Болтон и вызвал к себе инспектора.

— Как жизнь, Крис?

— Спасибо, все в порядке, а у вас, сэр?

Вежливая сдержанность ответа на секунду смутила суперинтенданта. Мортлок явно не собирался уступать. Ну что ж, если ему нравится продолжать свою идиотскую игру, можно ответить тем же. И голос Болтона стал официальным:

— Ставлю вас в известность, что Хэдден и Стайлс провели детальное расследование в районе Бик-стрит. Их окончательный вывод таков: Дэвис ведет себя как честный коммерсант.

— Мне казалось, сэр, что вести это дело вы доверили мне.

— Я изменил решение.

— Можно узнать почему?

— Нет.

— Что ж, это не важно, причины мне известны.

— Тогда зачем же спрашивать?

— Просто хотелось проверить кое-какие подозрения.

— Считайте, что вам это удалось.

— В избытке откровенности вас не упрекнешь, сэр. Я могу идти?

— Нет еще. Дело Мелвина Дэвиса поручено Хэддену и Стайлсу, и никому другому. Вы меня хорошо поняли?

— Превосходно, сэр.

— Надеюсь, вам не придется об этом напоминать. А теперь можете идти, инспектор.

Цинизм Болтона удивил Криса, хотя он и не подал виду. Инспектор хорошо знал своих коллег Хэддена и Стайлса. Не слишком умные, честные ребята, всячески избегающие самостоятельных и ответственных заданий… С такими можно не сомневаться: ничего лишнего они не сделают и будут строго выполнять инструкции. Но если суперинтендант думает, что, сделав подобный выбор, можно спасти Дэвиса, то ошибается, и жестоко.

В половине седьмого Мортлок встретился с Джойс в заведении, которое уже стало «их баром». Так что официант, причислив эту парочку к завсегдатаям, обращался с ними с почтительной фамильярностью и приносил заказ, не дожидаясь, пока его об этом попросят. Хотя Мортлоку и не терпелось поскорее выслушать Джойс, сначала он попросил прощения за утреннюю бестактность:

— Прошу вас, не сердитесь на меня, Джойс, вы ведь знаете, почему я…

— Не надо об этом, Крис, иначе мне придется уйти.

— Ладно… Так зачем вы меня позвали?

Джойс рассказала ему о визите миссис Болтон и добавила:

— Это очень милая дама, но я не привыкла откровенничать с теми, кто, как говорится, мягко стелет. Не поделись вы со мной подозрениями насчет суперинтенданта, я бы поверила ей без колебаний. Похоже, миссис Болтон очень к вам расположена, или же она великолепная актриса. Крис, я немного зла на вас — вы заронили в мою душу сомнения. Теперь я просто не знаю, как расценивать поступок миссис Болтон.

Мортлок усмехнулся:

— Ну, понять его нетрудно. Для Болтона сейчас любые средства хороши. Якобы заботясь о моих интересах, на самом деле он пытается меня нейтрализовать. Не далее как час назад суперинтендант сообщил, что отстраняет меня от дела Дэвиса и передает его двум другим инспекторам. Поскольку оба они — воплощенная посредственность, он полагает, что может спать спокойно. Поверьте мне, Джойс, Ричард Болтон не за меня боится, а за себя.

— Вы думаете, миссис Болтон приходила…

— Наверняка муж ей намекнул, что стоило бы потолковать с вами, а то и приказал. Я уверен, Джанет совершенно ни в чем не виновата, но она безумно любит Ричарда и слепо ему верит.

— Однако мне вовсе не хочется, чтобы из-за меня вы нарывались на неприятности.

— Не волнуйтесь, Джойс. Теперь это мое личное дело. И я не бросил бы его, несмотря ни на какие ваши уговоры. Повторяю: я во что бы то ни стало добьюсь, чтобы Мелвина Дэвиса повесили.

Миссис Гендерсон упросила Криса сделать вид, будто он не знает о визите жены Болтона.

— Честно говоря, Крис, вы поколебали мое мнение о суперинтенданте. Я думала, подобного рода низость существует только в романах. И, по правде сказать, мне все еще не верится, что государственный служащий…

Эти слова тронули Мортлока. Он устало пожал плечами:

— Раньше это было бы немыслимо, но теперь… Одни предают интересы Короны, исповедуя какую-нибудь более или менее лживую идеологию, другие изменяют из-за денег. Я жалею первых, порой они заблуждаются вполне искренне, и презираю вторых — ими-то движет исключительно корысть.

Он поднялся, как боксер, которого считали побежденным, а он нашел в себе силы продолжать бой.

— Теперь вы понимаете, почему наказание Дэвиса для меня так важно независимо даже от чувства к вам. Нужно исцелить эту гноящуюся язву, и, раз уж я один в курсе, мне и надлежит ее прижечь. И действовать без колебаний, не заботясь ни о каких дружеских отношениях, ибо сказано: «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее. И враги человеку домашние его». А мой дом — это Скотленд-Ярд, Джойс.

Миссис Гендерсон не позволила ее проводить, и Крис вернулся домой. Забыв об обеде, он устроился в кресле, чтобы еще раз прочувствовать блаженные мгновения, проведенные с любимой женщиной. Перед ним открывался новый мир, королевой которого стала Джойс Гендерсон. Но этому миру противостоял другой — мир Дэвиса и ему подобных: скопище бандитов, подонков, взяточников и продажных полицейских. Однако наступит день — Крис в этом не сомневался, — когда силы света и порядка вычистят и выметут всю эту гниль, накапливавшуюся веками в человеческом обществе, как речной поток смывает грязь. Один у себя в комнатушке в заурядном квартале Хаммерсмита, инспектор все более распалялся праведным гневом. Пуританское воспитание толкало его на борьбу со Злом. Около десяти вечера, уже собираясь ложиться спать, Мортлок вдруг подумал, что, покуда он, человек долга и чести, страдает в одиночестве, Ричард Болтон нежится в объятиях жены, а Мелвин Дэвис щеголяет перед посетителями своего вертепа, — и Криса охватило негодование. В его лице, как ему казалось, попрана сама Справедливость. Не в силах этого вынести, он оделся и вышел из дому.

Мортлок ненавидел район Сохо, представлявшийся ему средоточием порока. На Бик-стрит он почувствовал себя крестоносцем, побивающим неверных. Неоновая вывеска «Роуг'с мач» пронизывала ночную тьму разноцветными огнями. У входа Крис поколебался с минуту, но быстро отбросил сомнения и вошел. Нельзя откладывать начало сражения, иначе Болтон отнимет у него все силы, опутав липкой сетью административных ограничений и служебных инструкций.

Одна из тех девиц, которых прическа, румяна и одежды делают похожими на сошедшие с конвейера манекены, взяла у него пальто. В метрдотеле, встретившем его на пороге зала, полицейский узнал Свэна Лейка по кличке Валлиец. Тот тоже узнал его, но постарался принять как обычного клиента.

— Вы один, сэр?

Крис посмотрел на него с улыбкой.

— Ваши манеры, как я вижу, изменились к лучшему, Лейк.

Тот чуть покраснел:

— Не понимаю вас, сэр.

— Ну, ведь не в тюрьме же вы научились так разговаривать.

— Что вам, собственно, надо?

— Вот так-то лучше, да и привычнее, наверное.

— Убирайтесь вон!

— Э, полегче! Забыл, как надо разговаривать с инспектором Скотленд-Ярда?

— Я пытаюсь начать все сначала и жить по закону. Вам это не нравится?

— Ну как же, конечно, нравится. Если только вы не врете.

— Это вы к чему?

— К тому, что я вам не верю. Шпана шпаной останется. По правде сказать, я успокоюсь только тогда, когда за вами захлопнутся ворота уютной тюрьмы Ее Величества.

— Сука!

— Осторожней, молодой человек! Иначе вы рискуете сразу же отведать прелести одиночки!

Лейк промолчал, но по выступившей на его лбу испарине Крис понял: будь у этого человека возможность прикончить его безнаказанно, он бы ее не упустил.

Лейк усадил его за самый неудобный столик, но Крис плевал на подобные мелочи. Оглядевшись по сторонам, он не заметил ни одного знакомого лица. Вышло бы неловко, если бы его увидели в таком месте. А не заглядывает ли сюда время от времени Болтон? Просто выпить рюмочку… За счет заведения, конечно. С другой стороны, ничего не скажешь, обстановка скорее приятная: мягкая, теплых тонов обивка стен, неяркий свет — уютно, комфортабельно.

— Добрый день, инспектор!

Крис не заметил, как к столику подошла женщина и склонилась над ним. Ну до чего же все они вежливые стали! Мортлок почти сразу узнал Барбару Коукбэн. Лейк предупредил хозяйку, и она явилась разнюхивать.

— Добрый вечер, мисс.

— Вы позволите подсесть к вам на минутку?

— Пожалуйста.

— Вы в первый раз удостаиваете нас чести…

— В первый.

— И… Вам здесь нравится?

— Очень.

— Приятно слышать. По этому поводу — не разрешите ли заведению вас угостить?

— Прошу прощения, но свои счета я привык оплачивать сам.

Наверное, слова полицейского прозвучали слишком желчно — Барбара взглянула на него с беспокойством, но постаралась ответить непринужденно:

— Знаете, вы всполошили беднягу Лейка.

— И прекрасно. Терпеть не могу таких типов, иначе пришлось бы менять профессию.

— Но Лейк в глубине души вовсе не плох.

— Наверное, мы по-разному смотрим на вещи, мисс…

— Как знать?

Оба замолчали, не зная, что еще сказать, как вдруг Мортлок заметил около оркестра знакомую фигуру.

— Постойте! Да неужели это Перри Сэдлер, вон там?

— Да, он присматривает за порядком в зале.

— Надо думать, у Перри это неплохо получается — он ведь сам долго сидел под надзором. Но коли Сэдлер тут, то, вероятно, и Джордж Фиппс где-нибудь неподалеку?

Барбара потупилась.

— Он служит у Мелвина шофером, — ответила она.

Полицейский засмеялся:

— Короче, вся банда в сборе. И все дружно перевоспитались? Трудно поверить.

Насмешка задела Барбару:

— Трудно — не трудно, но это так.

— Ну, вы-то уж, очевидно, поверили, раз собираетесь стать миссис Дэвис.

— Помимо того, что касается службы, вы, по-моему, плохо разбираетесь в жизни, инспектор. Я хочу сказать, вас мало что интересует. А мы с Мелвином слишком долго шли по скользкой дорожке, главным образом Мелвин. Так стоит ли удивляться, если мы поддерживаем друг, друга, стараясь изменить жизнь?

— Вообще-то, покаяние начинают с того, что освобождаются от нечестно нажитого. А Мелвин, судя по всему купается в уюте и роскоши.

Она резко поднялась.

— Зачем вы пришли, инспектор?

— Малость поболтать с Мелвином Дэвисом.

— Это непросто.

— Ну, для него же лучше постараться найти время.

— Почему?

— Да потому, мисс Коукбэн, что Дэвису не стоит принимать меня за идиота, и, когда я хочу с ним поговорить, пусть поторапливается.

Она повернулась и, ничего не ответив, ушла. Довольный, Крис вытянул ноги под столиком. Здорово он разворошил осиное гнездо! Они не сомневались в собственной безнаказанности, а теперь задергаются, не понимая, что бы все это значило. Знал бы Ричард, спящий рядом с Джанет, что затеял его подчиненный, живо вскочил бы!

Певичка надтреснутым голосом тянула песенку о горькой любви к моряку, который то отчаливает, то причаливает, то снова отчаливает. Крис спросил себя, что почувствовала бы Джойс, приведи ее кто-нибудь в подобное место. Наверняка вся эта вульгарная роскошь, бесстыдно выставляемая напоказ и столь далекая от ее школы в Уотфорде, глубоко шокировала бы молодую женщину. Инспектор мысленно сравнил Джойс с Барбарой — безусловно в пользу первой. Криса всегда удивляло, что люди получают удовольствие, убивая время в заведениях такого рода. Да женись он на Джойс, думал Мортлок, для него самой большой радостью стали бы долгие дни и часы рядом с женой в маленьком уютном домике.

Девицу, плачущую по моряку, сменил певец-негр, а потом какой-то лысый тип рассказывал скабрезные анекдоты, смешившие всех, кроме Мортлока. Полицейскому так претило это нагло заявившее о себе бесстыдство, что он мысленно клеймил как сообщника преступления каждого, кто смеялся. Около полуночи Лейк подошел к Крису, сказал, что мистер Дэвис вернулся и, узнав о присутствии инспектора, согласился принять его в своем кабинете. В слово «согласился» валлиец вложил все презрение, на какое только был способен. Мортлок принял вызов.

— Твой хозяин, мой мальчик, не волен соглашаться или не соглашаться. Я хочу его видеть, и точка.

— Он у себя.

— Может, и не надолго. Ну-ка, живо, показывай дорогу!

Кабинет Мелвина Дэвиса походил на все кабинеты деловых людей города: элегантный, обставленный дорогой мебелью, глубокими креслами, с вазой цветов на камине. Дэвис встретил Мортлока, разыгрывая радушие:

— Вот уж не ждал! И подумать не мог, что вы так быстро откликнетесь на мое приглашение! Простите, не сразу вас принял — только что вернулся из поездки в провинцию.

— Из Харрогита?

Мелвин побледнел.

— Почему вы мне говорите о Харрогите?

— А почему бы и нет?

Тон Дэвиса изменился.

— Лейк сказал мне, как вы с ним обошлись. Барбара тоже — вы ведь разговаривали с ней не слишком любезно. Так зачем вы пришли ко мне, инспектор?

— Повидаться.

— Я перед вами. Что дальше?

— Вы знакомы с миссис Гендерсон?

— Какой еще Гендерсон?

— Она живет в Уотфорде.

— В Уотфорде? Никогда там не бывал, разве что проездом.

— Вам не нравится это место?

— Не особенно.

— И с каких же пор?

— Не понял.

— Поясняю: вам не нравится Уотфорд, с тех пор как вы убили там Ларри Гендерсона.

Мелвин разинул рот, и его сигара покатилась на пол. Инспектору пришлось признать про себя, что разыграл удивление Дэвис превосходно, однако он счел своим долгом подчеркнуть, как мало значения придает всяким дешевым трюкам:

— Осторожнее, Дэвис… поднимите сигару, ваш прекрасный ковер загорится.

Но Дэвису было наплевать и на сигару, и на ковер, и на все на свете. Опершись обеими руками на стол, он медленно поднялся и пробормотал:

— Я что-то не врубился. Ну-ка, повторите!

— Я спросил вас: вам не нравится Уотфорд, с тех пор как вы организовали там убийство Ларри Гендерсона?

Хозяин «Роуг'с мач» глубоко вздохнул.

— Понятно, — глухо заметил он. — Вы обвиняете меня в убийстве какого-то типа, о котором я слыхом не слыхивал?

— Именно.

— Если хотите знать мое мнение, инспектор, так вы — последний негодяй. Убирайтесь отсюда немедленно, иначе получите по заслугам.

— Это было бы признанием…

— Да в чем?

— Ну как же, в совершенном преступлении.

Мелвин сжал кулаки, зажмурился и пробормотал: «Я как будто не пил сегодня больше обычного», — но, не выдержав, все же взорвался:

— Что за чепуха! Один из нас спятил, что ли? И какого типа я, по-вашему, пришил?

— Свидетеля.

— Свидетеля чего?

— Того, что вы задавили на улице женщину с ребенком и смылись.

Человек искушенный, Крис не мог не воздать должное необычайной ловкости, с какой Мелвин изображал порядочного человека, возмущенного ложными обвинениями. Последний смотрел на полицейского с не меньшим любопытством, чем, скажем, палеонтолог, встретивший на Пикадилли динозавра.

— Короче говоря, по-вашему, я своего рода Гитлер и развлекаюсь тем, что уничтожаю соотечественников? А мои охотничьи угодья — Харрогит и Уотфорд? Либо вы насмехаетесь надо мной (хотя и не похожи на любителя розыгрышей), либо действительно так думаете. Тогда объяснение одно — вы в доску пьяны! Нет, не в доску — в стельку, вусмерть!

— Ошибаетесь, Дэвис, я не шутник и не пьяница.

— Да не можете же вы на трезвую голову нести такую чушь?

— Знай вы меня получше, Мелвин Дэвис, сразу бы поняли: ваша система защиты — просто ребячество. Я так же упрям, как вы прогнили. А этим немало сказано!

— Теперь вы меня оскорбляете!

— Трудно оскорбить такого, как вы!

Как ни хотел хозяин «Роуг'с мач» избежать скандала, всему есть предел.

— Я вас вышвырну отсюда, как последнего пьянчужку, приятель.

— Я не ваш приятель, Дэвис, а полицейский, и решил заставить вас заплатить наконец за все преступления!

— Опять за свое!

— Опять, и надолго. — Крис встал. — Вас ждет веревка, Дэвис.

— Ладно, приятель, ладно. А пока вам не худо бы вздремнуть.

— Нечего мне приказывать!

— Я здесь у себя дома, не забывайте об этом.

— Вы уйдете из него в наручниках!

— Хорошо, хорошо, но вы явно хватили через край, приятель.

В ответ доведенный до крайности Мортлок ударил его. Удар получился резким, и на секунду оглушил Мелвина. Инспектор прекрасно понимал — он совершил ошибку, но при всем желании не мог вызвать в душе и тени сожалений. Мортлоку казалось, что таким образом он хотя бы чуть-чуть отомстил не только за Гендерсона, но и за Джойс.

Вытирая окровавленные губы шелковым платком, Дэвис нажал на кнопку звонка, и Перри Сэдлер со Свэном Лейком тут же возникли в дверях.

— Вышвырните вон этого пьянчугу, и без церемоний!

Оба бросились на Криса и огрели его дубинкой. На время инспектор лишился способности сопротивляться. По служебной лестнице его выволокли на задний двор и жестоко избили. Прежде чем выбросить на улицу бесчувственное тело, Лейк сбегал за бутылкой виски и хорошенько обрызгал рубашку Криса, чтобы у полицейских, которые его подберут, не возникало лишних вопросов.

Прием сработал, и первое замечание «бобби», наткнувшегося на Криса среди мусорных ящиков, доставило бы удовольствие Дэвису и его сообщникам:

— Похоже, в хлам накачался, а, Джек?

— Пусть протрезвеет в отделении.

Нагнувшись, они увидели, на что похоже лицо Криса. Джек присвистнул:

— Наверное, повздорил с приятелями, кому платить за выпивку.

— Ну что, забираем?

— Да, но лучше в больницу.

В приемном покое установили, что имеют дело с офицером Скотленд-Ярда, и срочно отправили его в полицейский госпиталь.

Еще ни разу на памяти сотрудников Скотленд-Ярда всегда корректный суперинтендант Болтон не ругался так свирепо, как в тот день, когда прочел рапорт о Кристофере Мортлоке, обнаруженном в Сохо без сознания. Он немедленно отдал приказ во что бы то ни стало найти и привести к нему Дэвиса и позвонил в госпиталь узнать о состоянии инспектора. Там ему сказали, что Мортлока выпишут вечером. Успокоившись на этот счет, Ричард перезвонил жене.

— Джанет, Крис опять выкинул фортель.

— Не может быть!

— Очень даже может, — он торопливо рассказал ей все, что знал. — По-моему, Мортлок сам сунулся к Дэвису. Когда Мелвина привезут, я постараюсь найти причину для ареста — и ему, и Крису будет спокойнее.

— Значит, миссис Гендерсон не сумела…

— Выходит, так…

Не успел суперинтендант повесить трубку, как в кабинет вошел Дэвис в пальто, накинутом поверх пижамы.

— Простите за мой наряд, шеф, но ваш посланец не дал мне времени одеться.

— Садитесь. Предупреждаю, Дэвис, я ищу повод вас арестовать, поэтому внимательнее следите за каждым словом.

— Да что вы все на меня набросились?

— Вы имеете в виду инспектора Мортлока?

— Именно. Он устроил у меня скандал сегодня ночью, грозил виселицей и напоследок ударил. Поглядите на мой рот!

— Он ударил вас первым?

— Честное слово, шеф…

— Дэвис, давайте серьезно. Расскажите мне, что произошло.

И Мелвин рассказал. Сначала о том, как полицейский вел себя с официантами, потом о встрече в кабинете, когда Мортлок обвинил его сначала в убийстве некоего Гендерсона из Уотфорда, а потом и матери с ребенком в Харрогите.

— По правде говоря, шеф, я решил, что парень пьян. От него разило виски.

— Хватит, Дэвис, номер с виски мне известен.

— Так или этак, но я заявил, что, по-моему, он явно перебрал, да и как иначе? Разве нормально явиться в дом к человеку и сказать, что собираетесь его повесить?!

— А Мортлок что ответил?

— Да вы взгляните на мой рот, шеф! Сукин сын! Я думал, он мне все зубы вышиб! Позвал Лейка и Сэдлера, и те его выставили.

— И как следует помяли при этом.

— Что вы, шеф! Только успокоили. Ребята по-тихому убрали его из бара, а дальше им было плевать.

— Так почему же инспектора нашли около вашего заведения в таком состоянии, что пришлось срочно везти в больницу?

— Чего не знаю, того не знаю. Но он так озверел, что мог полезть к кому угодно. Вот и получил по заслугам.

— И вы готовы присягнуть, будто не имеете к этому отношения?

— Совершенно точно, шеф.

— Не слишком ли вы уверены в себе, Дэвис?

— Так уверен, что подам жалобу на инспектора Мортлока за превышение полномочий.

— Это ваше право, но не советую.

— Не могу ж я допустить, чтобы он вваливался ко мне и устраивал погромы?

— Мортлок больше к вам не придет.

— Обещаете, шеф?

— В той мере, в какой инспектор мне подчиняется.

— Тогда я не стану подавать никаких жалоб. Но только ради вас, шеф.

— Не рассчитывайте таким образом добиться снисхождения, Дэвис. Мы эту историю раскопаем, и не дай вам Бог оказаться в нее замешанным.

Мортлок не сомневался: его похождения не могли не возыметь каких-либо последствий, и, проходя в ворота Скотленд-Ярда, надеялся, что Болтон уже ушел. В коридорах коллеги вежливо справлялись о его здоровье, но участия в их голосах не слышалось. После нескольких таких встреч ощущение неловкости сменилось у Криса едва сдерживаемой злобой. Поэтому, когда суперинтендант вызвал его к себе, Мортлок отправился туда, вовсе не чувствуя себя виноватым.

— Как ваше здоровье, Мортлок?

— Спасибо, все в порядке, сэр.

— Садитесь. Послушайте, Мортлок, зная ваше служебное рвение, я подумал, что вы явитесь сюда прямо из больницы, и задержался в надежде узнать, как было дело.

— Слушаюсь, сэр.

Крис изложил события, происшедшие у Дэвиса и закончившиеся ударом по голове.

— Едва узнав о несчастном случае с вами, я послал за Дэвисом, и он рассказал мне примерно то же. Естественно, Дэвис отрицает факт избиения и настаивает, что вы, должно быть, с кем-то подрались на улице, учитывая степень вашего озлобления.

— Он врет.

— Конечно, врет. Но вы можете это доказать?

— Нет.

— К тому же он хотел подать на вас жалобу.

— Чего-чего, а наглости у Дэвиса хватает.

— Вы прекрасно знаете, Мортлок, что у него есть такое право, и жалобу обязаны принять и рассмотреть. Вам не поручали идти к Дэвису.

— Я знаю.

— В таком случае мне хотелось бы услышать от вас извинения.

— Нет.

— Мортлок, не злоупотребляйте моей добротой.

— Я не прошу ни о каком снисхождении, сэр.

Немного помолчав, Болтон сдавленным голосом спросил:

— Что с вами, Мортлок?

— Просто я прозрел, сэр.

— То есть?

— Несколько лет честно прослужив правосудию, я понял, что такового не существует. Все тонет в море инструкций, правил, указаний, которые позволяют умному и ловкому преступнику безнаказанно насмехаться над законом. Причем с благословения или по меньшей мере при бессовестном попустительстве многих из тех, на кого общество возложило именно защиту правосудия.

— Вы с ума сошли, инспектор!

— Нет, у меня всего-навсего открылись глаза, сэр!

— И вы уверовали, будто способны лучше защищать закон, чем вся полиция Соединенного Королевства?

— Да.

— А что вам дает основания так считать?

— То, что я — честный человек, и Дэвису с компанией нечего надеяться подкупить меня.

— Черт возьми, Мортлок, на что вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю, сэр, а утверждаю, что Дэвис и ему подобные не достигли бы столь блестящих и скандальных успехов, оскорбительных для чести общества, если бы не пользовались поддержкой полиции.

— В таком случае чего же вы ждете? Подавайте в отставку!

— Предпочту, чтобы меня уволили.

— Хотите сыграть роль мученика?

— Только послужить примером.

Они помолчали.

— С сегодняшнего дня, Мортлок, вы мне больше не друг. Я не могу дружить с человеком, способным облить грязью всю администрацию Скотленд-Ярда, а следовательно, и меня самого. Я испробовал все способы направить вас на путь истинный, но, как показывают ваши ночные похождения, потерпел неудачу. А теперь я категорически запрещаю вам вмешиваться в дело Мелвина Дэвиса, в чем бы это вмешательство ни выражалось и какой бы предлог вы ни использовали. Если же вы проигнорируете и этот приказ, я сам потребую вашего немедленного увольнения. Прощайте.

— Прощайте, сэр. И благодарю за подтверждение моей правоты.

— Полагаю, это очередная дерзость, но предпочитаю пропустить ее мимо ушей.

Покидая Ярд, суперинтендант выпил двойную порцию виски. На душе у него скребли кошки.

В день свадьбы Джанет Болтон поклялась себе восхищаться мужем при любых обстоятельствах. Тем не менее она не разделяла почти религиозного преклонения Ричарда перед администрацией Ее Величества. Джанет отказывалась верить в приоритет высших государственных интересов. Болтон обычно не посвящал жену в служебные заботы, опасаясь, как бы она не предложила ему решение, больше отвечающее здравому смыслу, нежели служебным инструкциям. Джанет не могла уразуметь, почему работник полиции не имеет права толковать законы, а должен лишь соблюдать их и обязывать к тому других. Для нее полицейский — такой же человек, как прочие, и не может не понимать их. Миссис Болтон вовсе не считала, что в печальном конфликте между Ричардом и Крисом вина целиком лежит на инспекторе. Во-первых, она думала, будто хорошо знает Криса, во-вторых, строгость мужа в вопросах дисциплины тоже не была для нее тайной, и, наконец, любовь Мортлока к Джойс, женщине с большими грустными глазами, трогала чувствительное сердце миссис Болтон.

Ссора с подчиненным настолько взволновала Ричарда, что он не стал дожидаться расспросов жены, а рассказал ей о невероятной выходке Мортлока, прежде исполнявшего приказы и чтившего субординацию. Болтон поклялся и пальцем не шевельнуть, чтобы спасти Криса, если тот еще раз позволит себе нечто подобное. Пусть даже ему, суперинтенданту, это решение причинит немалую боль.

— Мортлок просто спятил. Другого объяснения не вижу. Черт возьми, можно влюбиться и при этом сохранить мозги! Джойс Гендерсон, если она и впрямь достойна привязанности Криса, не должна толкать его на идиотские подвиги, иначе он станет всеобщим посмешищем! — под конец буркнул Ричард.

— Она обещала мне сделать все, чтобы успокоить его.

— Ну так у вашей Джойс ничего не вышло! Во всяком случае, я не желаю больше слышать об этом дураке! Хочет поломать свою карьеру и жизнь — пожалуйста, в конце концов, это его личное дело.

— Дик, ты все знаешь лучше меня… Но нашел ли ты правильный подход к Крису?

— Что значит «правильный подход»? Я отдал приказ, он должен его исполнять, и точка.

— У Криса слишком цельная натура. Вспомни, ты сам сказал однажды: «Можно позавидовать той, кого он полюбит… и жаль того, кого он возненавидит!»

— Ну и что?

— Я думаю, с такой сложной личностью… нельзя обращаться, как со всеми.

— Почему ты думаешь, будто я обращался с ним, как со всеми? Я и не подозревал, что у меня столько терпения! А Мортлок в благодарность нарушил мой приказ, скомпрометировал Скотленд-Ярд, да еще позволил себе разговаривать со мной в недопустимом тоне! Инспектор стал просто маньяком, рабом навязчивой идеи отправить Дэвиса на виселицу!

— Возможно, тот ничего другого не заслуживает.

— Так это ж надо доказать! Послушай, Джанет, разве можно правосудие начинать с угрозы смертной казнью? И кому? Всего-навсего подозреваемому! Прошу тебя, оставим в покое Мортлока и постараемся забыть, что когда-то он был нашим другом.

Но Джанет не могла так легко распрощаться со старой дружбой. Кроме того, практичный, чисто женский разум, не привыкший анализировать тонкости юриспруденции, всегда поддерживал Мортлоков против Дэвисов.

Ричард Болтон не понимал поведения Криса Мортлока, но и последний в равной мере не мог понять суперинтенданта. Как ни странно, инспектор куда больше сердился на собственного шефа, нежели на Дэвиса, несмотря на побои. То, что случилось в баре, он воспринимал лишь как один из эпизодов борьбы, которая окончится для убийцы Ларри Гендерсона веревкой. Но мысль о продажности начальника, подкупленного гангстером (а это теперь уже не вызывало сомнений), доводила Криса до исступления. Конечно, Ричард попытается любым способом помешать расследованию, но Крис решил бороться до конца. Жутковатый вид физиономии, где ссадины чередовались с пятнами йода, удерживал Мортлока от встречи с Джойс, хотя ему не терпелось рассказать ей о схватке с Дэвисом и о ее печальном финале. Пытаясь справиться с нетерпением, Крис долгие часы составлял у себя в кабинете планы, как вынудить Дэвиса к признаю.

Около половины седьмого раздался звонок. Уотфордская полиция сообщила, что на миссис Гендерсон совершено нападение. Мортлок, никого не предупредив, бросился в Уотфорд. У постели Джойс он застал врача, который только что ввел ей снотворное. Он успокоил Криса, объяснив, что миссис Гендерсон нуждается только в покое и все скоро пройдет, возможно, останутся лишь незначительные следы на шее. Мортлок подошел к сержанту Бредли.

— Очень похоже, инспектор, что действовал тот же тип в очках и с рыжими усами. Видели, как он торопливо выходил из дома. Это насторожило миссис Миллер, подругу миссис Гендерсон. Она-то и нашла дверь незапертой, а миссис Гендерсон на полу.

— Какие-нибудь улики есть?

— Нет, ничего.

— Ладно, оставайтесь с миссис Гендерсон. Скажите ей, что я навещу ее завтра утром около одиннадцати.

Уходя, Мортлок заметил в прихожей, где преступник пытался убить Джойс, как у самой двери что-то блеснуло. Он подобрал металлическую пуговицу с изображением лисицы сунул ее в карман.

В Скотленд-Ярде инспектор доложил о нападении суперинтенданту. Тот с нескрываемым изумлением посмотрел на Мортлока.

— В котором часу это случилось?

— Около шести.

— Ну и ну! Кстати, почему сержант Бредли позвонил именно вам?

— Извините, я его не просил. И вообще в тот момент меня больше волновало совсем другое.

— Мортлок, повторяю, вам запрещено заниматься этим делом. За него отвечаю теперь я один!

— Разумеется.

— Что означает ваше «разумеется»?

— Ничего. Просто размышления вслух.

— Так держите свои мысли при себе.

Ричард вызвал коммутатор. Он хотел знать, почему позвонили именно Крису. Телефонистка ответила, что пыталась с ним связаться, но не застала на месте, поэтому сержант Бредли и обратился к инспектору Мортлоку.

— В будущем всех абонентов из Уотфорда соединяйте со мной, в мое отсутствие — с инспекторами Хэдденом и Стайлсом. И чтоб мне больше не пришлось это повторять!

Потрясения последних дней совершенно измотали Мортлока и морально и физически, а потому, несмотря на тревогу за Джойс, он спал в эту ночь хорошо. В воскресенье утром инспектор проснулся отдохнувшим и тщательно привел себя в порядок. Лишь бритье было для него истинным мучением. В половине десятого, когда Крис завязывал галстук, раздался стук в дверь. Это пришла Джанет. Мортлок тут же замкнулся в себе. Не то чтобы он стал испытывать к миссис Болтон такую же неприязнь, как к ее супругу, но опасался новых хитростей суперинтенданта.

— Доброе утро, Крис. Как вы себя чувствуете? Лицо, я вижу, крепко пострадало…

— Пустяки. Но чему я обязан…

— Я сказала Дику, что иду в церковь. Это, наверное, моя первая ложь за все время нашей супружеской жизни. А виноваты вы. Будь вы оба чуть-чуть потерпимее, посговорчивее, мне не пришлось бы приходить сюда тайком. И что за характеры!

— Садитесь, Джанет.

Она опустилась в чиппендейловское кресло — главное украшение маленькой гостиной инспектора.

— Крис, я здесь не для того, чтобы защищать Дика. Я не всегда разделяю его преклонение перед администрацией, но хочу знать, что вдруг встало между вами. Я поболтала немного с миссис Гендерсон — она очаровательна. И я уверена, что, если вы сумеете уговорить Джойс выйти за вас замуж, из нее получится прекрасная спутница жизни. Я надеялась, она поможет мне помирить вас с Диком. К сожалению, ничего не вышло. Так доверьтесь мне, Крис! Из-за чего вы повздорили с моим мужем? Прошу во имя нашей дружбы! Я не хочу ее терять, не попытавшись защитить.

Смущенный и растроганный Мортлок подумал, что Джанет — самая замечательная женщина из всех, кого, он встречал. Совсем в ином стиле, нежели Джойс, но, несомненно, столь же надежна, столь же преданна.

— Лучше мне не отвечать вам, Джанет.

— Почему?

— Потому что мы поссоримся.

— Это невозможно. Я считаю вас, Крис, человеком, не способным на подлость, и готова выслушать что угодно. Как и любой другой, вы можете ошибаться, но заведомо клеветать не станете точно. Так что вы имеете против Дика?

Поколебавшись, он рассказал все. В том числе и о причинах своей уверенности в сговоре между Болтоном и Дэвисом. Джанет слушала, слегка вытаращив глаза и приоткрыв рот.

— Дик — сообщник этого гангстера?! Но, Бог ты мой, почему?

— Может быть, получил взятку?

— Крис! Вы вправду считаете Дика продажным?

— Мне самому больно от этого, но теперь отпали последние колебания.

— Послушайте, я бы все-таки заметила…

— А вы никогда не обращали внимание на неожиданные денежные поступления?

— Ни разу! Мы едва сводим концы с концами, — голос Джанет неожиданно дрогнул. Она вспомнила о свалившемся на них как будто с неба наследстве ирландской тетки мужа, о существовании которой до той поры не подозревали. Не может быть… Ее смущение не ускользнуло от Криса.

— Вы что-то вспомнили, Джанет?

— Да… Не знаю… Крис, мне будет трудно простить вам эти сомнения, даже если они рассеятся. Но я уверена — вы ошибаетесь, вы наверняка ошибаетесь.

— А если все-таки?..

— Я не хочу даже думать об этом. По крайней мере сейчас. Это… это было бы ужасно.

Крис взял руки Джанет в свои.

— Вы понимаете теперь: мне нужно отомстить за Ларри Гендерсона, за эту женщину с ребенком и, может быть, даже за Ричарда, вот почему я так добиваюсь, чтобы Мелвина Дэвиса повесили.

Уходя, Джанет заметила пуговицу, подобранную Мортлоком накануне в доме миссис Гендерсон. Машинально она взяла ее и спросила:

— А как к вам попала пуговица от пальто Дика?

Глава V

Вопрос настолько поразил Мортлока, что он отреагировал не сразу. Лишь когда Джанет уже переступала порог, Крис бросился следом, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Ошеломленная миссис Болтон пробормотала:

— Да что с вами, Крис?

— Погодите, Джанет, дайте мне успокоиться. Это так невероятно. И так ужасно…

Удивление молодой женщины сменилось беспокойством:

— Послушайте, Крис, скажите мне…

— Молю вас, Джанет, только не спешите с ответом… Подумайте хорошенько.

— Да о чем?

— Вы абсолютно уверены, что это пуговица Ричарда?

Она еще раз внимательно оглядела металлический кругляшок.

— Таких совпадений просто не бывает. Она из набора в шесть охотничьих пуговиц. Я сама купила его у антиквара на Флит-стрит для дорожного пальто Дика. Но скажите наконец…

— Знаете, где я нашел эту пуговицу?

— На работе, наверное?

— Нет, я нашел ее вчера в доме миссис Гендерсон.

Оба замолчали. Совпадение выглядело маловероятным, практически невозможным. Итак, втайне от жены и от Мортлока Болтон приходил к Джойс… Инспектор усмотрел здесь новое наглядное доказательство подозрений о сотрудничестве суперинтенданта с Дэвисом. А для Джанет стало ясно: Мортлок не лгал, сомневаясь в честности ее мужа.

У обоих мелькнула одна и та же мысль: а вдруг Ричард и человек в темных очках — одно и то же лицо? Но тогда убийство Ларри Гендерсона…

Внезапно постаревшая Джанет упала на стул и расплакалась. Крис неловко пытался утешить несчастную, но она ничего не хотела слушать.

— Воображаешь, будто ты счастливая, и вдруг все, все рушится. И ничего больше нет, пустота. Счастье, казавшееся таким прочным, исполненным доверия… И все это обернулось ложью, ложью, ложью…

Джанет с трудом выпрямилась.

— Я больше никогда не смогу смотреть на Дика прежними глазами… так, как всего несколько минут назад… Даже если он оправдается, и все объяснится. Я не прощу себе, что усомнилась в нем. Раз сомневаешься — значит, не так уж любишь. А если вы лишь напрасно разбередили мне душу, то лучше б вообще не родились на свет… по крайней мере для меня, Крис…

Ричард Болтон с трубкой в зубах читал газету. Жену он встретил шуткой:

— Ну, если ты все это время молилась в церкви, то стала просто ангелом во плоти!

Джанет с трудом заставила себя улыбнуться. Суперинтендант вновь погрузился в чтение, а жена наблюдала за его таким привычным для нее лицом. Да возможно ли так долго жить вместе, бок о бок, и оставаться чужими? Ричард знал вкусы, желания, пристрастия, привычки, каждую мелочь о прошлом жены и был посвящен во все ее надежды на их совместное будущее. Но он? А вдруг в иной обстановке каким-то людям открывается совсем другое его лицо, о котором Джанет никогда не подозревала?

— Дик…

— Да?

— Дик… я ночью видела настолько кошмарный сон… до сих пор не могу опомниться…

Он поднял глаза от газеты.

— Как, Джанет, ты? Такая уравновешенная женщина…

— Мне снилось, будто наследство, которые мы получили несколько лет назад…

— А, от тети Молли О'Рурк?

— …бессовестный обман.

— Не понимаю…

— В моем сне выходило так, будто ты сказал мне, что получил тысячу фунтов в наследство, а на самом деле заработал нечестным путем…

— Вот это да! Ну и сны тебе снятся! В общем, суперинтендант-грабитель, если я правильно понял? Тебе надо писать сценарии для кино, дорогая, это могло бы поправить наши дела.

Болтон рассмеялся, и настороженное ухо Джанет не уловило в его веселье ни тени фальши.

— Боюсь, поверенного в делах тетки почтенного Освальда Таккера, узнай он, что не менее почтенная миссис Болтон сомневается в его существовании, от удивления хватил бы удар.

Джанет вздохнула с облегчением. Если Дик назвал фамилию адвоката — значит, не опасается проверки, но тут же вспомнила о пуговице и опять встревожилась.

— Ты даже не рассказал мне, какое впечатление произвело твое новое пальто, а ведь вчера надел его впервые…

— Ну знаешь ли, в Скотленд-Ярде за модой не особенно следят. Единственный, кто мог бы мне что-либо сказать, это Мортлок, но при наших нынешних отношениях подобные замечания стали просто невозможны. Да, кстати… я должен повиниться перед тобой. Не хотелось бы тебя огорчать, да что поделаешь… Я посеял одну из твоих замечательных пуговиц. Прости, дорогая, мне и самому обидно… Надеюсь, ты не очень сердишься?

— Нет, потому что нашла твою пуговицу. Вот она.

Ричард изумленно посмотрел на жену.

— И где же?

— Там, где ты ее потерял.

— Великолепное умозаключение! А точнее нельзя?

— У миссис Гендерсон.

— Ты ездила к ней?

— Нет.

— Но тогда как же…

— Мортлок был у нее, и не таясь…

— Я и вправду поступил неразумно, настолько, что даже тебе не хотел говорить, ни слова… Наверное, это слабость с моей стороны, но, понимаешь, мне как-то не по себе из-за того, что мы с Крисом вот-вот рассоримся окончательно. Ведь, по сути дела, эта история не имеет к нам никакого отношения. Я всеми силами старался втолковать парню, что к чему. Видела б ты, как его обработали подручные Дэвиса! И сделать ничего нельзя! Короче, я поехал просить миссис Гендерсон, коль скоро она одна имеет влияние на Мортлока, еще раз попробовать его урезонить. Рассказал ей, что стряслось с Крисом. Миссис Гендерсон страшно расстроилась и, более того, посчитала себя в какой-то мере виновной. Видимо, уходя от нее, я и потерял пуговицу. Эх, не хотелось бы, чтобы кто-нибудь узнал о моей глупости, это ж просто смешно! Но ради дружбы иногда приходится переступать через многое… во всяком случае, по-моему…

Джанет бросилась на шею мужу.

— О Дик, я так счастлива!

— Потому что нашла мою пуговицу?

— Нет, тебе ни за что не угадать!

— Как и множества других вещей… например, каким образом эта пуговица оказалась у тебя.

Пришлось и Джанет признаться, что ездила она не в церковь, а к Мортлоку. Досадуя на Криса, заставившего ее усомниться в муже, Джанет рассказала и о подозрениях инспектора, которые теперь, после этого идиотского приключения с пуговицей, стали уверенностью.

— Значит, этот дурень не только считает меня продажной шкурой, не только вообразил, будто я на побегушках у Дэвиса, но и готов обвинить в убийстве? Ох, Джанет, у меня руки чешутся пойти и набить ему морду, — с горечью подвел итог Ричард.

— Нет, Дик, даже не думай. Во-первых, Мортлока не переделать, во-вторых, это не прибавит тебе чести. Представляешь, какой шум поднимется вокруг потасовки между суперинтендантом полиции и его подчиненным?! На твоей карьере можно будет поставить крест.

— Ты права, дорогая. Но на сей раз Мортлок хватил через край. Я потребую его перевода в другой отдел. Не могу работать с человеком, которому не доверяю. Прошу тебя, Джанет, никогда больше не упоминай имени этого субъекта и прости, что привел его в наш дом.

— Мы оба ошиблись в Крисе Мортлоке, Дик. Постараемся забыть о нем.

Сидя у постели Джойс, лежавшей с обмотанной компрессами шеей, Мортлок пытался узнать хоть что-нибудь о человеке, напавшем на его возлюбленную, но напрасно.

— Открыв дверь и увидев мужчину в темных очках и с огромными светлыми усами, я не сразу поняла. Только когда этот тип, грубо оттолкнув меня, вошел в дом, я хотела закричать, но он зажал мне рот рукой, втолкнул в гостиную и прошипел: «Попробуйте пикнуть, миссис Гендерсон — и я прикончу вас на месте, а будете сидеть тихо — ничего худого не случится».

— И за все это время вы не рассмотрели его хорошенько, не заметили ни единой характерной подробности?

— Я слишком перепугалась. Потом он сказал мне: «Сделайте так, чтобы полицейские ищейки перестали рыскать вокруг нас, миссис Гендерсон, иначе шеф займется вами всерьез. Инспектора мы разок уже проучили: нечего ему так усердствовать, разыскивая убийцу вашего мужа. Так что он сам нарвался. Шефу ничего не стоит устроить вам то же самое, но он согласен малость погодить. А вы пораскиньте мозгами, что вас ждет, если не уговорите Мортлока заняться другими делами. Ясно?» У меня перехватило дыхание, я не могла издать ни звука. Мерзкий тип встал, и я, как завороженная, пошла за ним в холл. Он замер, повернулся и, пробормотав: «Уж извините, миссис Гендерсон, но я не хочу, чтобы вы всполошили весь квартал», — сжал своими ужасными лапищами мне горло и стал давить, давить… Потом ничего не помню. Должно быть, теряя сознание, я все-таки крикнула, потому что очнулась на коленях миссис Миллер.

— Ну, попадись он мне только… Вам не очень больно?

— Да нет, это все скорее от страха. Но вы-то сами, Крис?

— Чепуха, профессиональный риск.

— Крис, вы должны бросить расследование!

— Никогда в жизни!

— Если вы и вправду испытываете ко мне… некоторую привязанность, то, умоляю вас, оставьте это дело. Я чувствую, ни к чему это не приведет, и не хочу отвечать за то, что может с вами случиться.

— Если я выполню вашу просьбу, Джойс, через несколько месяцев дело закроют.

— Ну и пусть! Ни ваша гибель, ни увечье все равно не воскресят моего мужа. Я любила Ларри, и, думаю, он платил мне взаимностью, но никто не имеет права думать о мертвых больше, чем о живых.

— Вы изменились, Джойс.

— Может быть… Я не отдавала себе отчета, в какую безумную авантюру ввязываюсь сама и втягиваю вас. Я уже потеряла Ларри и не хочу потерять вас. Вы — мой единственный друг, Крис, друг, которому я могу все рассказать, перед кем мне не стыдно быть слабой и трусихой.

Мортлок взял ее руку и поцеловал.

— Знаете, Джойс, благодаря вашим словам сегодня у меня один из самых счастливых дней. Я никогда не забуду его и сохраню в душе вечную признательность…

— Хорошо, хорошо, Крис, но только не начинайте снова фантазировать!

— Ладно, поговорим о другом. Вы же знаете, я готов вас слушать всегда и во всем.

— Это правда?

— И вы еще сомневаетесь?

— Тогда я запрещаю вам вмешиваться в расследование убийства Ларри!

— Повторяю вам, суперинтендант ни о чем другом так не мечтает. Не пройдет и нескольких недель, как он закроет дело и сдаст в архив.

— А мне теперь именно этого и хочется, и, я уверена, Ларри согласился бы со мной. Он сам слишком боялся ответственности и не стал бы толкать других, а уж тем более меня, на смертельный риск ради мести. Послушайте меня, Крис, не превращайте эту историю в дело чести. Я знаю, это из-за меня, из-за меня одной вы обрушились на Мелвина Дэвиса. Так ведь?

— В какой-то мере.

— Нет, Крис, не в какой-то, а только из-за меня. Но, честное слово, если вы отправите этого человека на виселицу, в моих глазах вас это не возвысит. И не надо совершать никаких подвигов — я и так бесконечно вас уважаю.

— Дайте мне еще две недели.

— Погибнуть можно и гораздо быстрее…

— Умоляю вас!

— Хорошо. Но через две недели, к чему бы это ни привело, вы оставите расследование.

— Даю вам слово.

— Спасибо.

— А теперь постарайтесь вспомнить того типа… На нем было широкое, удобное пальто?

— Нет, плащ.

Ответ разочаровал Криса, но он еще не терял надежды.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Крис, вы меня удивляете: ну разве может женщина ошибиться в том, что касается одежды? На том типе был самый обыкновенный плащ, какие носят все. То, что вы называете «удобным пальто», носит суперинтендант.

— Суперинтендант? Он к вам приходил?

— Ах, проговорилась! А ведь обещала ничего вам не рассказывать…

Мортлок совсем растерялся.

— Но зачем он приезжал сюда? Почему не вызвал вас в Скотленд-Ярд?

— Потому что ваш шеф явился ко мне как частное лицо.

— Что вы имеете в виду?

— Его привела сюда дружба.

— Вот как? Суперинтендант уверял вас в дружеских чувствах?

— Нет, Крис, речь шла не обо мне, а о вас. Суперинтендант рассказал, как с вами обошлись у Дэвиса, признался, что не в силах заставить вас вести себя благоразумно и что опасается за вашу жизнь. Поэтому он просил меня попытаться…

— У вас это замечательно получилось!

— Хотите верьте, хотите — нет, Крис, но я и без его просьбы обратилась бы к вам с тем же.

— Так или иначе, но Болтоны уже второй раз…

— Замолчите, Крис! Вы несправедливы! Суперинтендант, безусловно, привязан к вам, тут и сомневаться нечего. И, кроме того, мне бы это не понравилось — терпеть не могу неблагодарных людей!

Возвращаясь в Лондон, Мортлок, несмотря на горечь и разочарование, честно признался себе, что, пожалуй, не во всем прав. Поведение Болтона могло объясняться и иными, более благородными причинами. Раз начавши, он быстро пришел к выводу, что в общем вел себя с Болтонами, своими единственными друзьями, как последний дурак. Можно подумать, на Криса нашло какое-то затмение. Конечно же, Ричард, которого он так давно знал, никак не мог оказаться продажным полицейским. Криса терзали угрызения совести, и в понедельник утром, явившись в Скотленд-Ярд, он как человек, всегда готовый признать ошибку, решил немедленно поговорить с суперинтендантом и во всем повиниться.

Но, как ни хотел Крис оправдаться и заслужить прощение, с первых же слов он наткнулся на глухую стену.

— Ричард, я ездил в Уотфорд.

— Нарушив мои указания.

— Простите, но я…

— Нет. Вы — инспектор Скотленд-Ярда, Мортлок, и, как все остальные, обязаны неукоснительно выполнять распоряжения начальства.

Крис сделал последнюю попытку:

— Я хотел повидать миссис Гендерсон, думая…

— Знаю и благодарю вас за столь своеобразное доверие ко мне. Ни многолетняя дружба, ни бесконечные доказательства искреннего расположения не помешали вам заподозрить во мне сообщника гангстера и даже соучастника убийства…

— Но…

— Из-за вас, Мортлок, жена впервые усомнилась во мне и тем уронила себя в моих глазах. Вы лишили нас прежнего несокрушимого доверия друг к другу. И этого я вам никогда не прощу. Отныне вы для меня — лишь один из сотрудников Ярда, причем сотрудник, с которым, надеюсь, у нас больше не возникнет никаких отношений, даже служебных. Я добился вашего перевода под начало суперинтенданта Хьюга Боуэна. Инспектор Дэнис Кейер через час займет ваш кабинет, а вы переберетесь на его место. Прощайте.

Выйдя от суперинтенданта, Мортлок сразу отправился собирать вещи. Потрясение было тяжелым. Он любил свой отдел и привык работать в одной упряжке с другими. Мортлок не сомневался, что по собственной вине потерял единственного и, помимо всего прочего, настоящего друга, сгорал со стыда — за теплое отношение Болтонов он заплатил черной неблагодарностью, нарушив их согласие. Все это, вместе взятое, делало инспектора Кристофера Мортлока самым несчастным человеком на свете.

Только Джойс Гендерсон сумела утешить Криса, посоветовав ему положиться на время, которое, как известно, лечит все. Постепенно инспектор привык приезжать к уотфордской вдове каждую субботу. После третьего визита он заметил, что Джойс всегда приглашала в такие вечера кого-нибудь еще, обычно соседку, и это задело его самолюбие. Но Джойс с улыбкой объяснила, что дело вовсе не в недоверии, просто ее репутация пострадала бы от регулярных встреч наедине, а поведение учительницы всегда привлекает особенно пристальное внимание. Мортлок смирился, однако с большим нетерпением ждал дня, когда правила и условности позволят ему заговорить о женитьбе; ведь он любил Джойс и мысленно уже называл спутницей жизни.

Прошло две недели после ухода Криса из отдела Болтона, а его расследование дела Дэвиса не продвинулись ни на йоту. Впрочем, Мортлок и не мог почти ничего сделать — суперинтендант Боуэн, наверняка получив соответствующие указания от Болтона, постоянно за ним приглядывал. Верный данному Джойс слову, Крис перестал интересоваться Дэвисом и убийством Ларри Гендерсона. Теперь он погрузился в новые заботы и обязанности.

Так, месяц за месяцем, шла тусклая жизнь, скрашенная лишь крепнущей дружбой с Джойс. Она поверяла ему все мелочи учительских будней, рассказывала об учениках, говорила о путешествиях, которые ей хотелось бы совершить. Крис в свою очередь тоже рассказывал о работе. Иногда ему казалось, что они давно женаты.

В ноябре газеты в разделе светской хроники сообщили о свадьбе Мелвина Дэвиса и Барбары Коукбэн. Примерно в то же время Крис узнал от инспектора Кейера, что дело Гендерсона практически закрыли и вот-вот сдадут в архив. Эта новость пробудила в Крисе прежнее раздражение. Мысль о том, что Дэвис, несмотря на все совершенные им преступления, спокойно вкушает радости семейной жизни, приводила инспектора в бешенство. Но когда Мортлок сказал об этом Джойс, та спокойно ответила:

— Теперь Ларри действительно умер… Одно утешение — мы сделали все, что смогли. Ну а результат зависел отнюдь не от нас…

Крис очень весело встретил Рождество вместе с Джойс, миссис Джилмон и ее сыном Бенни. На несколько часов он как будто обрел семейный очаг. Инспектор принес возлюбленной подарок, забыв про мальчика и его мать.

Теперь, как ждущий демобилизации солдат, Мортлок считал дни, оставшиеся до годовщины смерти Ларри Гендерсона, намереваясь попросить руки Джойс на следующей же неделе.

Однажды скверным февральским вечером Крис Мортлок, расследуя дело какого-то подозрительного грека, вероятно убийцы, задержался в Сохо. Проходя по Бик-стрит, он вдруг увидел вывеску кабаре Дэвиса. Сам не зная зачем, повинуясь неосознанному порыву, полицейский вошел. Увидев его, Свэн Лейк нерешительно спросил:

— Вы пришли как друг или как враг, инспектор?

— Для начала как клиент.

Лейк усадил его за столик. Почти сразу же появилась и новоиспеченная миссис Дэвис.

— Может, хоть сегодня, инспектор, вы согласитесь принять стаканчик виски от заведения?

— Нет.

Она натянуто улыбнулась.

— Что, все никак не можете простить?

— Я никогда ничего не забываю, миссис Дэвис.

— Сказать Мелвину, что вы здесь?

— Как угодно, хотя в прошлый раз ничего хорошего из этого не вышло.

— Мне так хочется, чтобы вы с Мелвином помирились…

— Вряд ли это возможно, миссис Дэвис.

Через несколько минут Перри Сэдлер подошел к столику и сообщил, что хозяин будет счастлив принять Криса у себя в кабинете.

— Собирается обслужить меня, как при последней встрече?

— Я только служащий, господин инспектор. Но, если боитесь…

— Не будь мы в общественном месте, я заставил бы вас проглотить эти слова.

— Чем доставили бы мне массу удовольствия, инспектор.

Эта короткая перепалка вывела полицейского из равновесия. В кабинет Дэвиса он вошел, кипя от с трудом сдерживаемой ярости, — к закоренелой вражде с хозяином заведения теперь добавилась оскорбительная выходка Сэдлера. Мелвин встретил его с притворной доброжелательностью:

— С чем вы пришли, инспектор, с миром или с войной?

— Ни с тем, ни с другим. Зашел просто так.

— Значит, можем чокнуться?

— Нет.

Помрачнев, Дэвис поставил на место бутылку, которую успел вынуть из бара.

— Послушайте, инспектор, надо нам, видимо, объясниться раз и навсегда. Что вы имеете против меня?

— То же, что против всех, кто пользуется нечестно нажитым добром, чье благоденствие — пощечина порядочным людям.

— Бросьте, инспектор, можно подумать, я один во всем Лондоне выбился в люди не самым честным путем. С чего вы взъелись именно на меня?

— Никак не могу примириться с тем, что вы не ответили за преступления.

— Ну а по-моему, я свое отсидел, и с лихвой.

— Я не о тюрьме думаю.

— А о чем? Опять о виселице? Да скажите, ради Бога, почему вы так жаждете отправить меня туда?

— Потому что не могу забыть о той молодой женщине, которую вы раздавили в Харрогите.

И снова, как тогда, в кабинете Болтона, Мортлок заметил, что у его собеседника дрогнули брови при слове Харрогит. Но Дэвис попытался свести все в шутку.

— Право слово, это у вас навязчивая мысль.

— И еще потому, что я не забыл об убийстве Ларри Гендерсона.

Мелвин вздохнул:

— В конце концов, всяк забавляется на свой лад. Вам нравится фантазировать — валяйте. Тут я ничего не могу поделать.

— А я так уверен в обратном. Больше мы не увидимся, Мелвин Дэвис, вплоть до того дня в суде, когда председатель наденет черную шапочку.

— Убирайтесь вон!

— Хорошо, я ухожу. Но предупреждаю: что бы вы ни делали, какой бы поддержкой ни пользовались, я своего добьюсь, и вас повесят, Дэвис!

Мортлок и в самом деле верил, что рано или поздно сдержит обещание, хотя совершенно не представлял, каким образом.

Когда полицейский снова вышел на Бик-стрит, погода уже не казалась ему такой отвратной, и даже густой туман не мог заставить его запахнуть пальто. Уверенность в победе над Мелвином Дэвисом крепла. Благодаря ему, Мортлоку, правосудие обретет, по крайней мере в этом случае, тот достойный и суровый облик, который должно иметь всегда. Крис думал о совершенно незнакомой ему женщине, погибшей под колесами вместе со своим ребенком, и его охватило странное ощущение родства с жертвой. Да, и эта исчезнувшая тень наконец будет отомщена. И как бы ни внушала ему Джойс, что хочет забыть о гибели мужа, ее сердце тоже радостно забьется, когда палач откроет люк под ногами Мелвина Дэвиса.

Довольный собой, Мортлок решил отметить событие хорошим ужином в итальянском ресторане на Дин-стрит и с наслаждением выпил кьянти. Сначала он хотел было позвонить Джойс и поделиться вновь обретенной верой, но побоялся, как бы молодая женщина не напомнила ему про обещание, которое Крис решил не выполнять. За ужином инспектор наметил план сражения. На помощь Скотленд-Ярда рассчитывать нечего. Суперинтендант Боуэн отошлет его к Болтону, на том дело и кончится. Крис очень кстати вспомнил, что уже несколько лет не брал отпуска. Вот и возможность поработать самостоятельно. Он за собственный счет отправится в Харрогит и там проведет расследование. Разгадку надо искать у самых истоков драмы. Достаточно вспомнить, как нервировало Дэвиса каждое упоминание этого городка.

В Скотленд-Ярде Крису охотно дали месячный отпуск. Накануне отъезда он не без удивления узнал, что его хочет видеть Барбара Дэвис. Возможно, Мелвин забеспокоился и отправил бывшую танцовщицу попытаться если и не заключить мир, то по крайней мере добиться от Мортлока некоего нейтралитета. Впрочем, по суровому лицу Барбары инспектор сразу понял, что соблазнять его она не собирается. Миссис Дэвис не стала ходить вокруг да около и с порога объяснила, зачем пришла.

— Инспектор, Мелвин рассказал мне о вашем разговоре.

— Ну и что?

— Почему вы ополчились против нас?

— Только против него.

— Мы женаты. Все, что касается Мелвина, затрагивает и меня.

— Сочувствую вам, но следовало бы семь раз подумать, прежде чем связывать будущее с таким типом.

— Вы говорите о моем муже!

— Мне это все равно.

— Не может быть, чтобы вы так упорно старались нам навредить просто из любви к искусству! Тут наверняка есть какая-то причина…

— Я объяснял все Дэвису несколько раз: не могу и не хочу мириться с тем, что преступник пользуется нечестно нажитыми благами.

— Слушайте, инспектор, это замужество — мой последний шанс. Мне больше сорока, и у меня нет ни гроша. Без Мелвина я не знаю, чем бы стала, вернее, оба мы слишком хорошо знаем. Мелвин не дал мне скатиться на дно. Прошу вас, пощадите и оставьте нас в покое. Мы ведем себя как подобает, и, даю вам слово, ничего незаконного не сделаем. Разве у нас нет права на маленький кусочек счастья?

— Нет.

Она беззвучно заплакала:

— Вы-то счастливы…

— Вас это не касается, и потом, у меня срочные дела, так что извините…

— Инспектор, ради всего святого!

— До свиданья, миссис Дэвис.

Она встала, понимая, что ничего не добилась, но перед уходом негромко заметила:

— Если вы так ли, сяк ли прижмете Дэвиса, у меня не останется в жизни ничего… ничего, кроме мщения, инспектор.

Он засмеялся:

— Угрожаете? Знакомая песня.

— Может быть. Но, клянусь, если из-за вас потеряю мужа, то убью вас, инспектор.

И Барбара закрыла за собой дверь прежде, чем он успел ответить.

В Харрогите Крис устроился в скромном отеле на Четсвортс. В это время года городок словно спал вечным сном, как всякий морской курорт зимой. Полицейского радовало, что он может заниматься своим делом без помех, но, с другой стороны, отсутствие на улицах толпы отдыхающих требовало повышенной осторожности. Поиски и расспросы могли привлечь внимание местной полиции, а Мортлок не хотел с ней связываться ни в коем случае. В гостинице он зарегистрировался под своим именем, но профессию указал другую. Разделив город на квадраты, он обходил гаражи и ремонтные мастерские, спрашивая о машине Мелвина Дэвиса, номер которой, естественно, запомнил. Во всех гаражах случалось ремонтировать «хиллмэны», но либо не записали номера, либо он не совпадал. За три недели поисков Мортлок ничего не добился. Конец отпуска приближался как неминуемое поражение. И Крис с горечью спрашивал себя, неужели он попусту потерял дружбу Ричарда и Джанет Болтон.

Однажды утром, когда Мортлок уже почти без надежды мотался по отдаленным кварталам Ред Кэт Хилла, он забрел на Сент-Джон с Гроув и не поверил своим глазам: в переулке стояла та самая машина, которую он напрасно искал почти месяц. От такой неожиданной удачи сердце Криса отчаянно забилось, и он замер как вкопанный. Спрятаться на этой почти деревенской улочке было невозможно. Мортлок решил рискнуть и постучался в дверь домика напротив. Предъявив значок инспектора сыскной полиции, он попросил и получил разрешение понаблюдать за владельцем машины. Хозяин дома не скрывал удивления:

— Так вы мистера Дэвиса подкарауливаете?

Полицейского охватила радость.

— Разве это его машина?

— Конечно!

— Тогда я ошибся, и наблюдение теряет смысл. Мы хорошо знакомы с мистером Дэвисом, но не знали, что у него есть дом в Харрогите.

— Точнее сказать, не у самого мистера Дэвиса, а у его сестры, миссис Сноу. Несчастная вдова не в своем уме, и только благодаря брату ее не упрятали в сумасшедший дом. Правда, она совсем безобидна. Живет здесь со старушкой — та при ней вроде медсестры. Мистер Дэвис несет тяжкий крест. Очень достойный человек, инспектор.

Тут Крис заметил, как Мелвин вышел из дома, сел в машину и уехал.

— Да уж, достойнее некуда. В наше время редко встретишь такую братскую привязанность. И часто он навещает сестру?

— Да, не реже раза в неделю.

— Поутру?

— Обычно да, но иногда и переночует.

Мортлок распрощался со словоохотливым соседом и, перейдя улицу, позвонил в калитку дома, где Дэвис прятал свою безумную сестру. Появившаяся на пороге пожилая женщина крикнула, даже не выходя в сад:

— Чего еще? Мы ничего не покупаем!

Оглянувшись, Крис убедился, что улица пуста и за ними никто не следит.

— Меня послала мэрия.

Старуха приблизилась к Мортлоку.

— Странно, я вас не знаю. Бумаги есть?

Инспектор показал значок.

— Полиция? Но почему? Зачем? — пробормотала она.

— Впустите меня, и я вам все объясню.

— Мистер Мелвин категорически запретил…

— Скотленд-Ярду ничего нельзя запретить, и вы это прекрасно знаете.

Старуха, тяжело вздохнув, открыла калитку. Едва Крис оказался в саду, она с тревогой спросила:

— Что вы ищете? У меня на руках больная…

— Ее-то я и хочу видеть.

— Это невозможно!

— Возможно, очень даже возможно.

И, не обращая больше внимания на старуху, Мортлок поднялся на крыльцо и вошел в дом. Послышался дребезжащий голосок:

— Маргарет, это вы?

Старушка ответила:

— Пришел какой-то джентльмен, он хочет с вами поговорить, — ответила старушка.

— Он от Мелвина?

В прихожую вышла женщина лет пятидесяти с удивительно бледным лицом, одетая в длинное, сильно пожелтевшее от времени подвенечное платье. Ошеломленный Крис, тут же вспомнив роман Диккенса «Большие ожидания», решил, что видит некое подобие мисс Хэвишем. Не успел он и слова сказать, как больная принялась расспрашивать:

— Вас прислал Мелвин? Почему он так опаздывает на нашу свадьбу? Все гости разъехались, не знаю, как мы их теперь снова соберем. Но, может, все они ждут нас в церкви?

— Кто это? — растерянно спросил Мортлок сиделку.

— Это миссис… миссис Сноу, сестра мистера Дэвиса.

— Почему она так странно одета?

Старуха пожала плечами:

— Знаете, ее фантазии…

По-видимому, больная не слышала ни слова из того, что говорилось в ее присутствии. С самым светским видом она пригласила инспектора в дом. Сиделка пыталась возражать, но так неловко, что только еще больше разожгла любопытство Мортлока, и он, отстранив старуху, пошел за миссис Сноу. Первое, что бросилось в глаза инспектору, — большая фотография, на которой молодой, улыбающийся Мелвин Дэвис был запечатлен в смокинге, под руку с миссис Сноу, облаченной в тот же свадебный наряд, но не пожелтевший, а сверкающий безупречной белизной.

За спиной Криса всхлипывала сиделка. Он сразу все понял и почувствовал, что достиг цели: теперь посадить Дэвиса не составит труда. Оставив больную наедине с ее мечтаниями, он увлек старуху в прихожую:

— А теперь объясните мне все, да поживее. Иначе вас ждут крупные неприятности. Ее зовут совсем не миссис Сноу, так?

— Да.

— Это миссис Дэвис?

— Да, миссис Эдит Дэвис.

— Она — законная жена Мелвина?

— Да.

— Когда они поженились?

— Лет двадцать назад.

— А с каких пор она не в себе?

— Уже восемь лет.

— Вам известно, что Мелвин женился снова? Что он — двоеженец?

— Да… но не мог же он навеки приковать себя к этой несчастной? Эдит неизлечима, а отдавать ее в клинику Мелвин не хотел. Ну я и приехала…

— А вы-то кто?

— Мисс Кейт Шарп, кормилица Эдит.

Мортлок пошел в полицию Харрогита, представился и подробно изложил все дело. В тот же вечер Мелвина Дэвиса арестовали по обвинению в двоеженстве и представлении ложных сведений о гражданском состоянии. Крис еще на несколько дней задержался в Харрогите, пытаясь найти доказательства, что Мелвин причастен к гибели женщины с ребенком, но безрезультатно. Он вернулся в Лондон несколько разочарованный неполной победой, но радуясь, что хоть отчасти сумел восстановить справедливость.

Вопреки мрачным прогнозам жителей Лондона, первые дни марта выдались солнечными, и в воздухе запахло весной. Мортлок вернулся в Скотленд-Ярд в отличном настроении. Но не успел он войти, как его вызвали к суперинтенданту Боуэну.

— Я в курсе ваших подвигов в Харрогите, Мортлок.

— Я выполнял свой долг, сэр.

— Не стану осуждать вас за это. И все же, по-моему, вы преследуете Дэвиса с рвением, безусловно превышающим ваши прямые обязанности.

— Вы порицаете меня за разоблачение двоеженца, сэр?

— Ни в коей мере. Моя обязанность — требовать соблюдения законов, даже если они абсурдны. Я не знаю Дэвиса, но он оказался пожизненно связан с невменяемой, и его двоеженство — совсем не то, что у брачного афериста. Кроме того, как мне сообщили из Харрогита, Дэвис обеспечил этой несчастной великолепный уход.

— Но преступление все-таки остается преступлением.

— Да, конечно. Но у меня возникло весьма двойственное чувство: с одной стороны, в профессиональном плане, нельзя не отдать вам должное, однако чисто по-человечески я предпочел бы не пожимать вам руки. Это все, инспектор.

Крис влетел к себе в кабинет страшно злой. Вероятно, это Болтон накачал Боуэна, и вдвоем они постараются сжить его со свету. Но он упорен, он выстоит против их сговора. Правда, замечание Боуэна задело Криса, и он впервые задумался, действительно ли вел себя безупречно. Только уверенность, что, отправляя Дэвиса в тюрьму, он мстил за Ларри Гендерсона, вернула Мортлоку душевное равновесие. Теперь он сможет просить руки Джойс.

Вечером, не желая сталкиваться с сослуживцами, многие из которых стали держаться с ним заметно прохладнее, Крис подождал, покуда Ярд опустеет. Чтобы как-то привести в порядок нервы, он решил поужинать в хорошем ресторане западного Кенсингтона и вернулся домой пешком уже в темноте. Когда Мортлок нащупывал замочную скважину, к нему приблизились две тени и кто-то прошептал в самое ухо:

— Спокойно, инспектор. Идите с нами, и ничего дурного не случится, во всяком случае, сегодня…

Мортлок почувствовал, как в ребра уперлось острие ножа.

— За убийство полицейского, Сэдлер, в нашей стране расплачиваются самой дорогой ценой.

— Знаю, знаю, инспектор. Но все-таки убью вас, коли начнете брыкаться. Возьми его за руку, Лейк.

Они действовали в открытую, и эта спокойная решимость поколебала сопротивление Криса. Не будь на свете Джойс, он, может, и предпринял бы что-нибудь. Но с той поры, как задумал жениться, Мортлок больше дорожил жизнью. А кроме того, он ясно понимал: если не послушается, эта парочка зарежет его, чем бы ни грозило убийство.

— Ладно, я пойду с вами.

Мортлок вместе с похитителями сел в машину. За рулем сидел Фиппс. Полицейский усмехнулся:

— Вся команда в сборе…

— Да, вся команда. И лучше б вам подумать об этом раньше, прежде чем цепляться к Мелвину.

Ехали они недолго и остановились в Челси. Полное отсутствие каких бы то ни было предосторожностей, этакая война с открытым забралом подействовали на Криса. Эти люди либо считали себя очень сильными, либо решились на все.

Они поднялись по лестнице и вошли в комнату. Полицейский увидел Барбару Дэвис. Перекошенное лицо бывшей танцовщицы не предвещало ничего доброго. Она смерила Мортлока долгим взглядом:

— Довольны собой, инспектор?

— А вам что за дело?

— Хочу знать, что думает подлец.

Она подошла и плюнула Крису в лицо. Он медленно вытер плевок.

— Вы мне за это заплатите, Барбара Коукбэн.

Она невесело усмехнулась:

— Я всю жизнь только и делаю, что плачу. А теперь с меня взятки гладки. И угораздило ж вас сунуть свой грязный нос в Харрогит!

— Так вы были в курсе?

— Не верите? Да, Мелвин мне все рассказал! А вам хотелось, чтоб я последними годами пожертвовала ради чокнутой, сумасшедшей, которая ничего не понимает? С какой стати? В нашем возрасте детей не заводят. Кому же это мешало?

— Закону.

— Закону? Так он всегда был против меня и никогда — за. Он помогает одним богатым. Мелвин, Сэдлер, Лейк, Фиппс и я, мы это поняли. Ну и решили смирно жить в Сохо. Все вместе, как раньше, но по закону. Тут ни с того ни с сего появляетесь вы и подсекаете Мелвина и нас вместе с ним. Думаете, вам это сойдет с рук, мистер Мортлок?

Крис нисколько не опасался угроз, скорее испытывал что-то вроде неловкости. Больше всего его удивляла каменная неподвижность мужчин — в комнате не слышалось даже их дыхания.

— Мелвина судят через две недели, — продолжала Барбара. — Мы подождем до суда. Если мой муж получит больше года, я убью вас, инспектор.

Крис пожал плечами:

— Задумай вы и вправду нечто подобное — не предупреждали бы заранее.

Барбара растерянно взглянула на своих.

— Он не понял, ничего не понял. Объясни ему ты, Сэдлер, если сможешь.

— Чего уж тут объяснять? Подведя под монастырь Мелвина, вы все наше дело угробили, инспектор. Что осталось, пойдет на уплату штрафа и на адвоката. Если парня упрячут надолго, мы все сели в лужу, все. А коли так, терять нечего. И мы вас прикончим. Вот так-то. Ну, пошли, мы отвезем вас обратно.

Однако прежде чем они успели закрыть за собой дверь, Барбара крикнула вдогонку:

— Хотите дожить до пенсии, инспектор, так подумайте, что говорить в суде!

Мортлок усмехнулся. Еще и шантаж! Кого они из себя корчат, идиоты?

Фиппс остановил машину прямо у его дома, а Сэдлер отворил дверцу:

— Не вздумайте подстраивать ловушку в Челси. Мы не новички и этой ночью сматываемся. До суда над Мелвином вы о нас не услышите, инспектор.

Мортлок не стал рассказывать коллегам о ночном приключении. Такая мелкая сошка, как Барбара и ее сообщники, не интересовали полицейского, понадобятся — он их всегда найдет. Сейчас все его помыслы занимало предстоящее выступление в суде. Уж тогда Крис покажет всей этой шушере, что инспектор Скотленд-Ярда угроз не боится.

Глава VI

Когда Мортлок вошел в знакомый домик в Уотфорде, Джойс протянула навстречу руки:

— Я все знаю, Крис. Спасибо!

Этот субботний вечер вознаградил Мортлока за все невзгоды, избавил от горечи и мелких угрызений совести. Крис с радостью отметил, что сегодня миссис Гендерсон больше никого не пригласила, они были вдвоем. Но уместно ли сразу заговорить о… Может, она нарочно все так подготовила, чтобы услышать от Криса признание? Скоро год, как умер Ларри, Джойс прекрасно знает и о чувствах, и о намерениях инспектора… только… арест Дэвиса — еще не наказание, а Мортлок поклялся себе не говорить на эту тему до осуждения бандита. И он решил подождать.

В тот чудесный вечер Мортлок рассказал Джойс о своих приключениях в Харрогите, о том, как ему было тоскливо без субботних поездок в Уотфорд. Джойс с улыбкой призналась, что тоже без него грустила. Полицейский растаял от счастья. Лишь усилием воли он заставил себя выполнить обещание и не выступать в роли официального жениха немедленно. У миссис Гендерсон хватило вкуса и здравого смысла не говорить банальностей вроде: «Там, где Ларри сейчас, он, конечно, благодарит вас за отмщение». Она ограничилась коротким замечанием: «Теперь, когда Дэвиса посадят на несколько лет, смерть Ларри гнетет меня меньше. Я знаю, его покарают не за это преступление, но постараюсь внушить себе, что хотя бы отчасти и за него тоже».

— Кто знает? Возможно, на суде я сумею разделаться с ним окончательно…

— Каким образом?

— Разумеется, у меня нет достаточных доказательств, но, по-моему, ваш рассказ произведет определенное впечатление на присяжных, и на процессе сложится неблагоприятная для Дэвиса атмосфера. С судейской точки зрения этого достаточно, чтобы увеличить срок.

Мортлок не понимал, что, произнося эти слова, изменяет делу, которому сам же хотел так жертвенно служить. В его порыве смешивались и давнее омерзение к преступникам, и стремление к нелицеприятному правосудию, и жажда мщения, и любовь. И Крис забыл, что полицейский обязан свидетельствовать без ненависти и без предубеждений.

Казалось, Джойс тоже утрачивает связь с реальностью. Смерть и насилие, внезапно проникшие в спокойную жизнь провинциальной учительницы, словно преобразили ее. Никому не известная обывательница Уотфорда превращалась в средневековую даму, вдохновенно преследующую подлого убийцу. Отрешившись от всего, что не имело отношения к общим стремлениям, оба готовились к процессу Мелвина Дэвиса. Так некогда доблестный рыцарь и та, чьи цвета он носил, страстно ждали турнира, где должен был победить Божий суд.

В день открытия процесса Мелвина Дэвиса, обвиняемого в двоеженстве, во Дворце Правосудия собралась далеко не изысканная публика. Пришел в основном мелкий люд из Сохо поглазеть на одного из своих главарей. Из-за столь сомнительных историй сливки общества не беспокоятся. Крис нашел удобное место для миссис Гендерсон, а сам отправился в комнату для свидетелей. По дороге Мортлок заметил в зале суперинтенданта Болтона и инспектора Хэддена, но это его не удивило.

Слушания начались точно в назначенный срок. Председателем суда был Бенджамин Морган, Кларенс Мей — прокурором, а Малькольм Мак-Намара представлял защиту.

В среде юристов хорошо знали Мак-Намару — это воплощенное сочетание ловкости и прекрасного знания законов. Коллеги искренне сожалели, что подобными достоинствами обладал человек абсолютно бессовестный. Для Малькольма годились все средства, лишь бы служили его подзащитному. По общему мнению, Мак-Намара не был джентльменом, и ни один приличный клуб не согласился бы принять его в свою среду. Но адвокат плевал на это. Он охотно жил в Сохо и там же открыл «лавочку», как шутливо называли его контору. Не раз Мак-Намара оказывался на грани изгнания из коллегии адвокатов и хорошо знал: сколько-нибудь заметной ошибки ему не простят. Этот пятидесятилетний здоровяк с запоминающейся внешностью, сильным голосом и сочной, образной речью производил сильное впечатление на присяжных. Никто не мог равняться с адвокатом в умении высмеять свидетелей противной стороны, и публика знала: раз в суде выступает Мак-Намара, скучно не будет.

Прокурор Кларенс Мей был прямой его противоположностью. Он казался живым олицетворением идеального образа британского адвоката — подтянутого и элегантного. В красноречии Мея чувствовалось что-то ледяное, сухое, почти математическое. Без малейших эмоций в голосе он выстраивал безупречный ряд аргументов и, возможно, несколько утомлял, но убеждал несомненно. Присяжные ощущали себя школьниками, но каждое слово доходило до сознания, и с ним невозможно было не согласиться. И, естественно, никто не жаждал иметь такого противника.

Судья Бенджамин Морган слыл человеком суровым. Под защитой стен Дворца правосудия он жил, казалось, в давно прошедшей эпохе. Все, и Мак-Намара в первую очередь, отлично понимали, что к двоеженству Бенджамин Морган не проявит ни малейшего снисхождения: в его глазах это преступление своей низостью превосходило все прочие. В общем, ловкачи из Сохо заключали пари, ставя на оправдательный приговор пятьдесят против одного, на приговор меньше десяти лет — два против одного и на приговор меньше двух лет — двадцать против одного.

Когда Дэвис прошел к скамье подсудимых, знавшие его отметили, что за несколько дней он сильно постарел. Под глазами набухли мешки, щеки обвисли — Мелвин как будто заранее сдался. Мак-Намара что-то шепнул клиенту, и тот попробовал взбодриться, но было ясно: это не надолго, и очень скоро Дэвис снова превратился в усталого старика.

Как того требовал протокол, сначала установили личность обвиняемого, потом зачитали обвинительное заключение. Сэр Бенджамин Морган спросил, признает ли подсудимый себя виновным. Мак-Намара громко ответил, что да, признает. Вслед за этим судья назвал первого свидетеля — инспектора Кристофера Мортлока. Проходя через зал, полицейский нашел глазами Джойс и улыбнулся. Она ответила такой же улыбкой, и Крис почувствовал такой прилив сил, что уже ничто не могло его поколебать, даже осуждающий вид суперинтенданта Болтона, не отрывавшего от него пристального взгляда. Уточнив свои имя и должность, Мортлок рассказал, как обнаружил подлинную миссис Дэвис. Сэр Бенджамин Морган по достоинству оценил сравнение с мисс Хэвишем, поскольку сожалел об упадке культуры у молодого поколения. Прокурор задал несколько незначительных вопросов и предоставил Мортлока в распоряжение защиты. Все присутствующие с нетерпением ждали, что предпримет Мак-Намара. Подорвать доверие к столь четко и сжато высказанным показаниям, суть которых ни обвиняемый, ни защита не сочли нужным опротестовать, было нелегко.

— Вы, инспектор, ездили в Харрогит по служебным делам?

— Нет.

— А нельзя ли узнать, что именно привело вас в этот город?

— Я там отдыхал.

— Позвольте заметить, у вас странные представления об отдыхе. Мне-то казалось, что на каникулах полицейские стараются забыть о работе, а не продолжают ее на, так сказать, добровольных началах.

— Ваша честь, — вмешался прокурор, — мнение моего уважаемого коллеги относительно манеры свидетеля проводить отпуск интересует лишь его самого. Вероятно, мой уважаемый коллега не понимает, как можно настолько увлекаться работой и не забывать о ней никогда. Но, позволю себе заметить, нас это не касается. И, с вашего позволения, сэр, добавлю: сколь бы это ни казалось удивительным моему уважаемому коллеге (у Кларенса Мея, к большому удовольствию публики, была на редкость оскорбительная манера произносить слово «уважаемый»), некоторые люди любят свою профессию не только из-за денег, которые она им приносит.

Чувствовалось, что прокурор нанес ощутимый удар Мак-Намаре, а тот парировал не слишком удачно:

— Я никогда не сомневался, что почтеннейший прокурор бросится защищать все добродетели, в том числе и мнимые… Впрочем, последние к тому же намного легче присвоить.

Ответ звучал откровенно жалко, и презрительная улыбка Кларенса Мея отметила еще одно очко в пользу обвинения. Сэр Бенджамин Морган призвал как защиту, так и обвинение прекратить перепалку, не имеющую непосредственного отношения к процессу.

— Не соблаговолит ли защита объяснить суду слишком пристальный интерес к тому, каким образом свидетель предпочитает проводить свой отпуск, интерес, который, по-моему, отнюдь не оправдан задачами данного судебного разбирательства?

— Ваша честь, может, свидетель скажет нам, ездил ли он в Харрогит просто отдохнуть или с твердым намерением найти что-либо компрометирующее моего клиента?

— Я не совсем понимаю вас, мэтр. Намерения свидетеля и факты, вменяемые в вину подсудимому, — не одно и… Ну да ладно… Вы слышали, вопрос, инспектор?

— Я поехал в Харрогит с твердым намерением найти улики против Дэвиса.

Мак-Намару заявление Мортлока заметно обрадовало:

— И при этом никаких указаний или приказа от начальства вы не получали?

— Нет, не получал.

— Тогда не объясните ли вы суду причины столь откровенной ненависти к моему клиенту?

Кларенс Мей счел необходимым прийти на помощь Мортлоку:

— Ваша честь, если я правильно понимаю моего уважаемого коллегу, он удивлен, что полицейский может испытывать чисто профессиональную неприязнь к тому, кого преследует. Помилуй Бог, но мы все на нее надеемся, и в любом случае предпочитаем, чтобы это было именно так, нежели наоборот и полицейские установили самые дружеские отношения с преступным миром!

Сэр Бенджамин Морган согласился:

— Это очевидно, и я все менее понимаю цель, которую преследует защита.

Мак-Намара занервничал:

— Она очень проста, ваша честь. Собираясь в Харрогит, инспектор ничего не знал о тех фактах, которые сегодня вменяются в вину моему подзащитному. Тем не менее он их разыскивал, стремясь передать мистера Дэвиса в руки правосудия. Хотелось бы услышать объяснение этой враждебности — не той, очень общей и естественной, о которой говорил прокурор, а чисто личной. По-моему, она плохо вяжется с объективностью и беспристрастием, которых требует от полицейского расследование.

Судья тоже начал проявлять признаки нетерпения:

— Инспектор, вы не обязаны отвечать на этот вопрос. Ваши чувства к Дэвису не касаются никого, кроме вас. Но если вы согласны ответить, ответьте, чтобы покончить с этим и без того затянувшимся эпизодом.

Крис подумал, что Мак-Намара, сам о том не подозревая, предоставил ему случай настроить присяжных на самый суровый лад. Усмехнувшись, он заметил:

— Я хотел бы подчеркнуть, ваша честь, что только после настойчивой просьбы защиты излагаю причины, побудившие меня искать доказательств виновности Дэвиса.

— Суд уполномочивает вас на это, инспектор.

Внутренне посмеиваясь, Мортлок рассказал историю Гендерсонов, а также о своих подозрениях, что Дэвис, скорее всего, и есть тот, кто раздавил женщину с ребенком и организовал убийство Ларри Гендерсона. Это заявление вызвало такой ажиотаж, что сэру Бенджамину пришлось долго стучать молоточком, восстанавливая порядок. Когда наконец наступила тишина, раздался звонкий голос Кларенса Мея:

— Ваша честь, мне кажется, защитник упустил прекрасную возможность промолчать.

— Это клевета! — закричал Мак-Намара. — Мы возбудим дело против инспектора Мортлока!

— Уважаемый адвокат, очевидно, забыл, что именно он настоятельно просил свидетеля изложить свое мнение о подсудимом.

Судья Морган, добившись спокойствия, первым делом заявил, что, если публика еще раз позволит себе столь неприличное поведение, он прикажет очистить зал заседаний.

— Прокурор прав, — продолжал он, — свидетель выступил не по своей инициативе, а лишь по требованию защиты. Следовательно, в намерении повредить подсудимому его никак не упрекнешь. Не инспектор упомянул о фактах, прямого отношения к процессу не имеющих, а вы сами, господин защитник. Однако сказанное столь важно, что я считаю своим долгом уделить некоторое время истории с дорожным происшествием и убийством. Необходимо прервать заседание и пригласить на следующее слушание миссис Гендерсон.

— Она здесь, в зале, ваша честь, — ответил Кларенс Мей.

— Ваша честь, вы же видите, это заранее подстроено! — воскликнул Мак-Намара.

— В таком случае вы, безусловно, соучастник, — отчеканил прокурор. — Никто не мог рассчитывать, что вы заставите свидетеля выступить против вашего подзащитного!

Сэр Бенджамин вновь стукнул молотком:

— Прекратите перепалку, она не интересует присяжных! Суд считает необходимым выслушать миссис Гендерсон. Я прошу ее подойти сюда. Присягу можно не приносить, и я предупреждаю присяжных, что ее сообщение обсуждаться не будет, поскольку не об этом деле нам предстоит вынести решение. Прошу вас, миссис Гендерсон!

Несмотря на глубокий траур, Джойс казалась почти прекрасной, настолько всех покоряла красота ее глаз. С четкостью учительницы, привыкшей объяснять сложные понятия, она рассказала о нервозности своего мужа после возвращения из Харрогита, о его угрызениях совести, страхах и о том, как он узнал на фотографии в газете человека, сбившего женщину с ребенком и угрожавшего ему. Миссис Гендерсон призналась, что, не сумев уговорить мужа, сама обратилась в Скотленд-Ярд. Рассказала она и о письмах с угрозами, об убийстве мужа и, наконец, о покушении на нее. В зале стояла полная тишина. Когда вдова умолкла, сэр Бенджамин Морган спросил:

— Что касается возможной виновности Мелвина Дэвиса, то вы основываетесь лишь на словах своего мужа и на том, что тот опознал его на фотографии в газете?

— Да, и еще на свидетельстве Бенни Джилмона.

— Кто это?

— Ребенок. Он видел, как погиб мой муж.

Тишина в зале, и так гробовая, словно еще больше сгустилась. Ее нарушил Мак-Намара.

— И совершенно случайно юный Джилмон тоже находится в зале? — воскликнул адвокат.

— Нет, господин защитник…

Мак-Намара сел, ворча себе под нос.

Совершенно сбитый с толку, сэр Бенджамин явно не знал, что делать в подобной ситуации. Наконец он все же принял решение.

— Новые факты, несомненно, существенны, но не нам их обсуждать. Если все сказанное верно, я не сомневаюсь, что полиция Ее Величества ведет расследование и… Вы просите слово, мистер Болтон?

Суперинтендант встал:

— Если позволите, ваша честь… По поводу расследования, о котором вы сейчас упомянули…

— Защита не возражает?

Мак-Намара только пожал плечами.

— В таком случае суд готов вас выслушать, мистер Болтон.

Суперинтендант бросил взгляд в сторону Мортлока.

— Вы правы, ваша честь, — спокойно начал он, — по делу об убийстве Ларри Гендерсона ведется расследование. Я возглавляю группу. Свидетельства миссис Гендерсон и юного Бенни Джилмона приняты во внимание, однако до сих пор никаких серьезных доказательств участия и вины Мелвина Дэвиса мы не получили. Расследование еще не закончено.

— Значит, вы не разделяете уверенности инспектора Мортлока?

— Конечно, нет.

Мак-Намара впервые вздохнул с облегчением.

— Ну, наконец!

Болтон поспешил добавить:

— Я много лет знаю инспектора Мортлока и уверен в его искренности. Однако в нашей работе искренней убежденности не достаточно.

Защитник поблагодарил Болтона и попросил включить его слова в протокол. Судья подвел итог:

— Мы будем ждать результатов расследования. А пока я просил бы присяжных забыть все, что здесь говорилось об убийстве Гендерсона. Вы хотели что-то добавить, инспектор Мортлок? Нет? Суд благодарит вас.

Крис отправился на место. Несмотря на вмешательство Болтона, его выступление наверняка повлияло на присяжных. Сэр Бенджамин объявил о возобновлении слушанья дела, от существа которого, подчеркнул он, по вине защиты отошли слишком далеко. После этого судья вызвал Барбару Коукбэн.

Ее распухшее от слез лицо выглядело особенно вульгарным в сравнении с личиком миссис Гендерсон. И брезгливая гримаса судьи не оставляла сомнений, что как раз таких женщин он на дух не выносит. Допрашивал Барбару сэр Бенджамин очень сухо.

— Вы знали, что Мелвин Дэвис женат?

— Да, ваша честь.

— И, несмотря на это, согласились участвовать в постыдной комедии, в этой профанации самых чтимых, самых священных обязательств, на которых зиждется наше общество?

— Это не было комедией, ваша честь.

— А чем же, по-вашему?

— Мы с Мелвином любим друг друга! Но закон не позволял ему освободиться от сумасшедшей, от женщины безнадежно больной психически.

— Значит ли это, что свидетельница — врач? — вкрадчиво спросил прокурор. — Мисс Коукбэн хорошо разбирается в психиатрии?

Барбара вытаращила глаза:

— Конечно, нет!

Кларенс Мей не удостоил ее еще одним вопросом и обратился к судье:

— Что же в таком случае позволяет свидетельнице столь уверенно говорить о полной неизлечимости миссис Дэвис?

Мак-Намара как бы про себя, но все же достаточно громко хмыкнул:

— Хитро, ничего не скажешь!

— Не знаю, хитро ли это, как считает мой почтенный коллега, но вопрос напрашивается сам собой.

— Так что же, по-вашему, нужно иметь диплом, чтобы правильно реагировать на элементарные вещи? Если на кого-то набросились на улице и пострадавший обратился в полицию, неужели там должны требовать у него диплом юриста? Мисс Коукбэн лишь повторила мнение лечащего врача, известного и почитаемого психиатра доктора Кэмпбела.

Желая прекратить спор, судья заметил, что обсуждать состояние здоровья миссис Дэвис — не дело суда.

— Итак, мисс Коукбэн, из ваших слов я понял, что вы вполне сознательно заключили незаконный брак, обманывая служащих мэрии и тем самым Британскую корону, а заодно и церковь.

— Мелвин и я, мы хотели жить по-честному!

Кларенс Мей встал, исполненный достоинства.

— Некоторые слова, мисс Коукбэн, должны бы обжигать вам рот! Зная ваше прошлое, можно либо удивляться, либо смеяться, слыша от вас рассуждения о честности и порядочности. Чем вы только не занимались, в том числе делами самыми недостойными!

— Пощадите, молю вас!

— Что же до вашего сообщника, то Дэвис столько лет провел в тюрьме, что строить иллюзии о его раскаянии и внезапной любви к добродетели просто забавно.

— Мерзавец!

Эта реплика Мелвина Дэвиса снова вызвала шум в зале, но судья решительно стукнул молотком.

— Дэвис, немедленно возьмите свои слова обратно!

Но прокурор примирительно махнул рукой.

— Не тревожьтесь, ваша честь. Цена оскорбления зависит от того, кто его произносит. Высказывания Мелвина Дэвиса в мой адрес мне совершенно безразличны, а то и льстят!

— Отдаю должное вашему долготерпению, мэтр Мей! Инцидент исчерпан. Предупреждаю вас, Дэвис, еще одна подобная выходка — и вас будут судить заочно.

Когда в зале воцарилась тишина, слово взял Мак-Намара.

— Я сожалею о несдержанности моего подзащитного. Увы, в отличие от господина прокурора он не обучался в Оксфорде. Тем не менее я хотел бы уточнить, что возмущение мистера Дэвиса, высказанное слишком грубо, понятно и даже оправданно. Какой смысл исправляться, если всегда и везде вас продолжают попрекать прошлым? Поженившись и открыв свое дело, Дэвис и мисс Коукбэн доказали, что хотят начать новую жизнь…

— И эту новую жизнь, — перебил Кларенс Мей, — они начали с брачной аферы. Прошу вас, дорогой коллега, давайте говорить серьезно!

— Дело не в серьезности, а в том, чтобы быть человечным! Не знаю, объясняют ли смысл этого слова в Оксфорде…

— Смею вас уверить, безусловно, а кроме того, там усваивают и хорошее воспитание, что, могу заметить, встречается не везде.

После свидетельских показаний Мортлока и Барбары Коукбэн интерес публики к процессу заметно угас. Все заранее знали, что скажет в своей речи Кларенс Мей. Мак-Намаре же, при всей его изворотливости, оставалось лишь взывать к человеколюбию. Прокурор и адвокат разыграли эту сцену как по нотам. Недолго посовещавшись, суд приговорил Мелвина Дэвиса к десяти годам тюремного заключения и уплате крупного штрафа. По общему мнению, приговор был чересчур суров, особенно если учесть такие смягчающие обстоятельства, как сумасшествие миссис Дэвис и прекрасный уход, которым ее окружил Мелвин. Говорили, что тут сыграло роль не только прошлое Дэвиса, но в первую очередь разоблачения Мортлока, которые потрясли присяжных.

У выхода из зала суда Мортлок столкнулся с Барбарой Коукбэн.

— Для меня все кончено, инспектор. Я сдержу обещание.

Крис пожал плечами. К Джойс он не стал подходить из-за журналистов. Вернувшись в Ярд, Мортлок с удивлением обнаружил у себя в кабинете суперинтенданта Болтона.

— Простите меня, инспектор, за вторжение, но мне хотелось бы узнать приговор. Я не смог остаться до конца заседания.

— Десять лет и пять тысяч фунтов штрафа.

Ричард присвистнул:

— Первое сокрушительное поражение Мак-Намары за многие годы. Что вы думаете по этому поводу?

— Ничего.

— Вы не умеете лгать, инспектор. Достаточно взглянуть на ваше сияющее лицо, и…

— А если и так?

— Что ж… Я сказал бы, что страстный поборник справедливости радуется ее очевидному попранию. Вы ведь не хуже меня знаете, что приговор чрезмерно суров.

— Не для Мелвина Дэвиса.

— Вы считаете, что для Дэвиса — одни законы, а для прочих британских граждан — другие?

— Он наказан не только за двоеженство, но и за другое преступление.

— Оно не доказано.

— Это вы так считаете.

— Именно. Как раз тут-то вы и не правы. В нашем деле нельзя быть пристрастным. В чем уверены вы или другой полицейский, никого не касается. Правосудие слепо, вы это, должно быть, забыли.

— Я высказал свое личное мнение только по настоянию адвоката.

— Это доказывает, что Дэвис не предупредил Мак-Намару о ваших подозрениях на его счет.

— Из вполне понятных побуждений.

— Не уверен. А впрочем, это дело и вашей совести. Всего доброго, инспектор.

В то субботнее мартовское утро Крис встал с постели в настроении генерала, готового к сражению и уверенного в победе. Даже пасмурная погода не могла омрачить его радостного настроения. Мортлок с удовольствием отправился в Скотленд-Ярд пешком, и его блаженная улыбка, наверное, раздражала кутавшихся в пальто прохожих. Но полицейский не чувствовал холода, сердце его радостно билось. Вечером Джойс должна была стать — по крайней мере теоретически — миссис Мортлок. С долгими одинокими вечерами, с ужинами из остатков забытой в холодильнике вчерашней еды, с беспробудной тоской — со всем этим сегодня вечером Крис распрощается навеки. Отныне рядом с ним всегда будет та, кому можно поверять все свои мысли и чувства. Об опасности со стороны Барбары и ее сообщников Крис вовсе не думал. Скорее всего, танцовщица уже нашла утешителя, а прочая шпана — какой-нибудь «бизнес», но рано или поздно все они окажутся на скамье подсудимых и предстанут перед судом Соединенного Королевства.

В полдень, оказавшись в Стренде, инспектор зашел в ресторан, заказал хороший обед и выпил полбутылки бордо, отчего окончательно воспарил над землей. В ознаменование счастливого события Мортлок решил вечером пригласить Джойс в театр и стал просматривать театральные афиши, выбирая спектакль. Водевили показались ему не подходящими к случаю, и, как всякий англичанин в подобную минуту, не зная, на чем остановить выбор, Крис бросился к спасительному Шекспиру. По счастью, в театре Олд Вик давали «Все хорошо, что хорошо кончается».

Появляться в Уотфорде слишком рано Крису не хотелось, а от назначенного Джойс времени его отделяло целых три часа. Некоторое время Мортлок бродил как неприкаянный, а потом пошел в Уотфорд пешком — через Черинг-кросс, Оксфорд-стрит, Эдвард-роу и Килберн-роу. Около четырех часов, утомившись, он взял такси. У дома учительницы Крис вдруг заволновался, как школьник перед первым свиданием. Дрожащей рукой он нажал кнопку звонка, воображая, будто изо всех окон наблюдают любопытные соседи.

Дверь открыла такая свежая и улыбающаяся Джойс, что Крис с удовольствием отдал бы все на свете, лишь бы обнять ее. Но в гостиной инспектора ждал неприятный сюрприз — миссис Джилмон и Бенни. Мортлоку немалых трудов стоило скрыть досаду. Впрочем, разговор в основном вращался вокруг суда над Мелвином Дэвисом. Миссис Джилмон задавала вопросы и сама же отвечала, что, в общем, всех устраивало. Она тараторила без умолку и весьма гордилась тем, что благодаря сыну, этому юному Айвенго, тоже сыграла в процессе важную роль. Миссис Джилмон уже грезилось, что они с Джойс Мортлок составили некий клан мстителей, сумевших расстроить все хитросплетения планов убийцы.

Наконец гости доели кекс, приготовленный хозяйкой дома, и выпили чай. Мортлок с возрастающим нетерпением ждал, когда же миссис Джилмон уйдет. Но та поглядела на часы лишь около семи.

— Господи! Как время летит! — полусмущенно-полувстревоженно воскликнула она. — У вас не соскучишься, дорогая миссис Гендерсон, и я совсем забыла об ужине для Бенни. А если этого ребенка не покормить вовремя, он плохо спит и, того гляди, заработает расстройство желудка.

Миссис Джилмон еще несколько минут распространялась о том, как тесно связаны физиологические трудности ее сына с железным распорядком дня, но Крис все же дождался вожделенного часа: после изъявлений благодарности и дружеской привязанности, а заодно и поздравлений с общей победой назойливая гостья ушла и забрала с собой Бенни.

В тишине, наступившей после ее ухода, ощущалась легкая неловкость.

— Крис, вы совсем не заботитесь о моей репутации, — с улыбкой заметила Джойс. — Что подумает миссис Джилмон, увидев, как вы остались здесь?

— Во-первых, миссис Джилмон не думает…

— Ошибаетесь, о таких вещах она думает, и очень много! Я бы сказала даже, это основная тема ее размышлений.

— Ну и пусть, теперь вам нечего опасаться, потому что… Прошу вас, выслушайте меня. Если я остался, несмотря на сплетни и пересуды, то потому, что мне необходимо поговорить с вами об очень важном деле.

— Сейчас уже так поздно… Может, лучше отложим до…

— Нет, Джойс, я и без того уже слишком долго жду!

— Мне так не хочется никаких серьезных разговоров…

— Это необходимо!

— Ну что ж… Только мне… очень жаль…

Крис уже много дней повторял про себя все, что скажет Джойс, и теперь ему казалось, будто он произносит выученную наизусть роль.

— Я полюбил вас, Джойс, с того дня, как впервые увидел тогда, в Ярде. Никогда не думал, что способен на такое, но, едва вы вошли в мой кабинет, я забыл и тоску, и одиночество, и утраты. Вы еще не успели и рта открыть, а я уже знал: вы не похожи на других и ревновал к вашему мужу, хотя и слыхом о нем не слыхивал. Бог свидетель, я никогда не желал смерти Ларри Гендерсона, но во мне крепла уверенность, что когда-нибудь мы, Джойс, будем принадлежать друг другу. Я чувствовал, что рядом с вами обрету радость, которой меня так обделила судьба. А потом с Ларри случилось несчастье. И я углядел в этом перст судьбы, но терпеливо ждал, пока время смягчит ваше горе. И вот наконец, по-моему, настал момент открыто сказать: я люблю вас… Даже потеря друзей и житейские передряги казались менее тягостными, потому что давали возможность посвятить себя вам одной. Вы знаете и где я служу, и сколько зарабатываю… Ну, Джойс, согласны ли вы стать моей женой?

Она ответила не сразу, но Крис подумал, что это от волнения. Когда же Джойс наконец решилась заговорить, в голосе ее слышались слезы.

— Крис, мне не случайно хотелось, чтобы вы ничего не говорили…

— И что это означает?

— Вы были моим лучшим другом, моим исповедником, тем, кому я могла доверить решительно все…

— Так что же?

— Простите меня, Крис, но я вас не люблю…

— Вы меня не любите… вы меня не любите… — несколько раз повторил ошеломленный Мортлок, словно смысл сказанного не доходил до его сознания.

— Во всяком случае, не так, как вам хотелось бы.

— Но, Джойс, вы же не могли не догадываться…

— Да, и должна была сразу предостеречь вас, посоветовать не слишком увлекаться, ибо не разделяю ваших чувств. Вспомните, сколько раз я пыталась намекнуть на это, но вы не слушали. А кроме того…

— Что?

— Знаю, я поступала подло, боялась, что вы меня покинете, а я так не хотела бы вас потерять, Крис!

Он грустно улыбнулся.

— Теперь это вряд ли возможно. Я никогда не представлял, что мы останемся только друзьями.

Мортлок огляделся по сторонам. Так приговоренный к смерти, прежде чем подняться на эшафот, жадно смотрит вокруг, стараясь напоследок запомнить каждую мелочь.

— Мне нравилось здесь…

Джойс чуть не плакала.

— Но вы мне по-прежнему друг, правда, Крис? — спросила она, накрыв ладонью руку инспектора.

— Конечно, конечно, — с трудом выдавил из себя Мортлок. — Мне пора уходить, но я еще не совсем опомнился от всего этого. И потом, я сегодня долго шел к вам пешком. Тогда казалось, могу до края света дойти и не почувствую усталости… А вот теперь она на меня навалилась…

— Бедный Крис…

— Я настолько не сомневался, что и вы… Думал повести вас сегодня в театр… В Олд Вик. На «Все хорошо, что хорошо кончается». Смешно, правда?

— Не будьте желчным, Крис.

— Простите, но у меня нет сил шутить.

— Я никогда не смогу быть счастливой, зная, что вы несчастны из-за меня…

— Тут ни вы, ни я ничего не можем поделать… Да, субботние вечера теперь покажутся мне очень долгими, — Крис усмехнулся. — Как странно все это. До знакомства с вами я очень плохо знал Уотфорд, потом он стал для меня самым прекрасным местом на свете, а теперь снова как будто исчезнет. Разные места — они как люди. Появляются и исчезают, и никто не знает почему.

— Крис… Я уезжаю из Уотфорда. На будущей неделе.

— Почему? Вы меня не предупредили…

— Я не смела.

— Каким же идиотом вы меня считали!

— Не говорите так! Я всегда думала о вас, как о самом лучшем человеке, какого встретила на своем пути в трудную минуту. Вы, конечно, меня забудете, и поделом, но я буду всегда помнить о вас, Крис.

— Даже если это неправда, спасибо. А можно узнать, куда вы едете?

— Я возвращаюсь к себе, в Донкастер.

— Мне казалось, у вас там никого нет.

Джойс покраснела.

— До последнего времени так и было, но недавно…

— Не понимаю.

— Я боюсь причинить вам новые страдания…

— Их уже столько, что…

— По-моему, я вам рассказывала, что в молодости была влюблена в своего кузена Тома Донелли.

— А он отправился гулять по свету, если не ошибаюсь?

— Том вернулся, снова живет в Донкастере и, кажется, хорошо устроился.

— Так это к нему вы возвращаетесь?

— Да. Узнав о смерти моего мужа, он написал, что не забыл меня и глубоко сочувствует, а потом предложил, если я не слишком злопамятна… В общем…

— Вы поженитесь?

— Да.

— Что ж… После этой радостной новости мне остается только пожелать вам счастья, миссис Гендерсон.

— Вы больше не зовете меня Джойс?

— Боюсь, мистер Донелли не поймет такой фамильярности.

— Крис, вы не представляете, как мне больно за вас! Ваши мучения лягут тяжелым камнем на мою будущую жизнь.

— Не стоит преувеличивать, — он встал. — Спасибо за светлые мгновения, которые я здесь пережил. Несмотря ни на что, я сохраню о них добрую память.

Джойс проводила Мортлока до двери и, когда он взялся за ручку, спросила:

— Крис… Вы не хотите меня поцеловать на прощание?

— Пожалуй, лучше не надо, миссис Гендерсон. Прощайте.

— Прощайте, Крис, и спасибо за все.

Выйдя из метро на станции Кенсингтон Олимпия, Крис долго шел по улицам Хэммерсмита. Он брел, сунув руки в карманы и ни на что не обращая внимания. От прежних мечтаний не осталось и следа. Инспектор отверг предложенную Джойс дружбу, но не смог по-настоящему рассердиться на нее. Да и за что? Может, зря держалась с ним так любезно и следовало бы вести себя еще более сдержанно и отстраненно? Но, честно говоря, Джойс никогда не пыталась делать вид, будто разделяет его любовь. Крис сам заморочил себе голову. Просто он принимал желаемое за действительное и толковал дружелюбие молодой женщины в свою пользу.

Мортлок с содроганием подумал, как посмеются над ним Болтон и компания. Джойс Гендерсон его не любит. Ну и что? Все равно это ни в коей мере не снимает вины с Мелвина Дэвиса.

Раз суперинтендант Болтон объявил на процессе, что расследование убийства Ларри Гендерсона продолжается, он непременно узнает и об отъезде Джойс, и о предстоящей женитьбе. Боясь сочувственных или насмешливых взглядов, Крис решил опередить события. Ричард принял Мортлока по первой же просьбе.

— Вы хотите сообщить мне что-нибудь важное, инспектор?

— С вашего позволения, сэр.

— Это касается службы?

— В известном смысле.

— Слушаю вас.

— Миссис Гендерсон навсегда уезжает из Уотфорда.

— И куда же она собралась?

— На родину, в Донкастер.

— Но мне казалось, что вы…

— Ее любил? Вы правы, сэр. Я любил ее, но мне не отвечали взаимностью.

— И как давно это выяснилось?

— Вчера вечером, когда я попросил ее руки.

Тронутый отчаянием, прорывавшимся в голосе Криса, несмотря на внешнее спокойствие, Болтон вспомнил о былой дружбе. Он не знал, что сказать, и не решался закончить разговор сухим служебным замечанием.

— Но… А как же ее работа в школе?

— Миссис Гендерсон не рассказала мне всех подробностей, сэр. Наверное, она вообще оставит работу, поскольку собирается замуж за кузена, которого любила в юности. Тогда он уехал бродяжничать, но теперь вернулся и, похоже, разбогател. Узнав о смерти Ларри Гендерсона, он послал вдове предложение вспомнить об их прежних планах и получил согласие.

— Как зовут этого человека?

— Том Донелли, сэр.

Суперинтендант, забыв обо всех обидах, невольно сказал:

— Очень сочувствую вам, Крис…

— Я сам во всем виноват. Насочинял сказок, да еще в них же и уверовал. Но, видно, сказки любят в любом возрасте… — И, не желая впадать в сентиментальность, он добавил: — Впрочем, это не изменило моих представлений об убийстве Ларри Гендерсона. Я по-прежнему считаю виновным Мелвина Дэвиса и надеюсь, что вам удастся представить суду необходимые доказательства.

— Положитесь на меня, инспектор. Я сделаю все, чтобы убийца Ларри Гендерсона не остался безнаказанным.

Дома Ричард рассказал жене о любовной драме Криса, даже не успев снять пальто и шляпу. Но Джанет восприняла новость совсем иначе, чем ее муж:

— Мортлока, конечно, жаль, но, зная его теперь достаточно хорошо, я рада за миссис Гендерсон. Она права. Выходить за такого человека замуж не стоит.

Переобуваясь в домашние туфли, Ричард подумал, что женщины — зовут ли их Джойс Гендерсон или Джанет Болтон — гораздо безжалостней мужчин.

Глава VII

Прошла весна. В начале лета Мортлок получил из Донкастера открытку с приглашением на свадьбу в первых числах сентября. Джойс писала, что ждет Криса, но сохранит о нем теплое чувство независимо от того, приедет он или нет. Инспектор пожал плечами и сунул приглашение в бумажник, твердо решив не отвечать. Крис даже немного сердился на Джойс — открытка лишь разбередила печаль, которую он так старательно глушил. Мортлок работал как одержимый, надеясь, что однообразие повседневной рутины, тысячи полезных, но не сулящих славы мелких дел помогут ему забыть о прошлом. А помимо службы инспектор попробовал увлечься крикетом и внимательно следил за соревнованиями, но полностью обмануть себя ему не удавалось.

Дэвис сидел в тюрьме, ресторан его закрыли, потом продали. О Барбаре — ни слуху ни духу. Что ж… Женщины болтливы и непоследовательны.

Солнечным утром двадцать восьмого июля, едва Крис вошел к себе в кабинет, зазвонил телефон. Полицейский снял трубку.

— Инспектор Мортлок слушает.

— Это Болтон. Вы можете ко мне зайти, инспектор?

— Сейчас?

— Да, и чем скорее, тем лучше.

— Иду.

После разрыва с Джойс ему ни разу не случалось разговаривать с суперинтендантом.

— Садитесь, Мортлок… У меня для вас интересная новость.

— О чем, сэр?

— О дорожном происшествии в Харрогите.

— Нашли виновника?

— Нет, пока только машину. Один владелец гаража сообщил полиции, что приобрел подержанный зеленый «хиллмэн». Приводя его в порядок, он обнаружил, что крыло и рулевые тяги погнулись, как от сильного удара, и наскоро починены. Под радиатором он нашел несколько светлых волос, зацепившихся за болт. В лаборатории установили, что это волосы молодой женщины. Вспомнив, что мы искали «хиллмэн», прядь отправили в Ярд. Я связался с мистером Шапом, мужем и отцом погибших. К счастью, он хранит локон жены и согласился на время передать нам эту реликвию. Эксперты высказались однозначно: волосы из радиатора принадлежат миссис Шап. Это заключение я получил вчера вечером, перед уходом с работы. Памятуя о том, как близко к сердцу вы принимали расследование, я решил поставить вас в известность.

— Благодарю вас, сэр. А чья это машина?

— Скоро узнаем. Я предупредил Боуэна, что вы едете со мной в Эйлсбери к владельцу гаража.

Из Лондона до отстоящего от него всего на сорок одну милю Эйлсбери они добирались час с лишним, через Харроу, Рокмансвортс и Вендовер, поскольку даже для суперинтенданта из Скотленд-Ярда соблюдение правил дорожного движения обязательно. Владелец гаража охотно показал им недавно приобретенный «хиллмэн» и даже место, где обнаружил прядь волос. Машину он приобрел у некоего Джефа Худа, торгового агента из Ньюпорта, в Бедфордшире, в восьмидесяти милях от Эйлсбери. Болтон и Мортлок застали Худа дома, и тот объяснил, что сменил «хиллмэн» на более вместительную машину, в которой легче перевозить образцы рекламируемой им продукции. «Хиллмэн» же Худ купил по случаю в гараже Брюса и Кэмпбела, в Ноттингеме.

Хороший охотник никогда не оставит горячий след. Преодолев еще семьдесят три мили, суперинтендант и инспектор добрались до главного города Ноттингемшира. Кэмпбела они нашли в баре «Колченогий моряк», где он по обыкновению пил пиво. Полицейские представились, заказали еще пива и скоро выяснили, что Кэмпбел хорошо помнит зеленый «хиллмэн», но забыл фамилию человека, у которого его приобрел. Пришлось ехать в гараж и искать квитанцию. В ней Кэмпбел нашел наконец имя, которое интересовало полицейских: Ларри Гендерсон, из Уотфорда.

Болтон и Мортлок, стараясь скрыть изумление, поблагодарили и отправились обедать. Оба долго не решались заговорить, но за кофе Ричард наконец не выдержал:

— Ну, что вы думаете по этому поводу, Мортлок?

— Боюсь, ровным счетом ничего, сэр. Я в полной растерянности.

— А по-моему, нас всех обманули.

— Всех?

— Миссис Гендерсон, вас и меня, не говоря о сержанте Бредли из Уотфорда и вообще всех, кто имел отношение к этой истории.

— Но кто обманул?

— Ларри Гендерсон. Когда Кэмпбел назвал его имя, я, признаться, на мгновение остолбенел. Что угодно готов был услышать, только не это… Я думаю, события разворачивались следующим образом: Гендерсон возвращается из поездки и, вероятно, спешит. Теперь уже не важно, по чьей вине это получилось, но он сбивает женщину с ребенком. Гендерсон — в шоке. Вспомните, по словам жены, больше всего на свете он боялся ответственности. А тут — на тебе!.. Гендерсон теряет голову и мчится прочь, петляя по дорогам, за городом тщательно моет машину, потом где-то чинит крыло и руль — может быть, в районе Кембриджа, где угодно, лишь бы подальше от Харроигита и Уотфорда. Этим и объясняется необычное опоздание, о котором упоминала его жена. Ларри не подлец, а скорее больной человек. Это невольное убийство его угнетает, он становится все угрюмее. Не выносит даже упоминаний о несчастных случаях на дорогах. Познакомившись с Гендерсоном, вы приписали его нервозность страху перед Дэвисом, а на самом деле Ларри боялся, как бы вы не заподозрили его. Ему теперь страшно водить машину — орудие и символ преступления. Наверное, садясь за руль, Гендерсон каждый раз видит распростертых на асфальте женщину и ребенка. Он продает машину, и тем дело, наверное, и кончилось бы, но миссис Гендерсон начинает расспрашивать, стремясь понять причину беспокойства мужа. Да и то, что Ларри продал машину, могло ее смутить. Без машины сложнее объезжать клиентов, по железной дороге это не так просто, короче, зарабатывать намного труднее. Ларри, возможно сославшись на драму в Харрогите, объясняет, что водить машину — дело опасное. Она пытается урезонить мужа, говорит, что несчастные случаи, конечно, происходят, но он достаточно хороший водитель, а без машины его работа станет утомительней и так далее, и тому подобное.

— Предположим, все это так. Но тогда откуда взялся Мелвин Дэвис?

— Ниоткуда он не взялся, по крайней мере во плоти. И только Ларри Гендерсон мог бы рассказать нам, почему ему пришла в голову мысль рассказать жене о Дэвисе.

— Почему именно о Дэвисе?

— Случайность… Конечно, можно только строить предположения, но, думаю, в целом мы недалеки от истины. Ларри нечего возразить супруге, и тогда он, стремясь избавиться от неприятных вопросов, придумывает, будто подъехал к месту аварии в Харрогите, прежде чем виновник успел удрать. Джойс просит уточнений, подробностей и настаивает, чтобы он отправился в полицию и описал преступника. Опять бедный Ларри в неловком положении. Тогда он сочиняет историю с угрозами. Сначала миссис Гендерсон соглашается, но, поразмыслив, замечает, что преступник его не знает, как и Гендерсон не знает преступника, следовательно, угрозы нечего принимать всерьез, и опять постоянно советует сходить в полицию. В этот день газета, которую получают Гендерсоны, печатает большую фотографию Мелвина Дэвиса. Ларри, загнанный в угол собственной ложью, притворяется, будто узнал угрожавшего ему человека. Тут впадает в панику Джойс: она считает Дэвиса куда опаснее, нежели он есть на самом деле, и отправляется в Скотленд-Ярд. Остальное мы знаем.

— Допустим, вы правы, сэр. Но тогда почему убили Ларри Гендерсона и зачем Дэвису понадобилось это убийство?

— Это самое темное место во всей истории. Пока я просто не представляю, в какой момент между Дэвисом и Гендерсоном устанавливается некая связь. Вряд ли Дэвис пошел бы на убийство только потому, что жена Гендерсона побежала в Скотленд-Ярд со вздорным обвинением. Теперь-то мы знаем, что мать с ребенком задавил Ларри.

— Простите, сэр, но нельзя ли переставить исходные данные?

— Что вы имеете в виду?

— Гендерсон не производил впечатление человека с богатым воображением. Допустим, в его рассказе о Харрогите все верно, кроме…

— Кроме чего?

— Одной мелочи. Он изменил роли. На самом деле сбил женщину он, а Дэвис хотел получить деньги за молчание.

— И отсюда — шантаж?

— Именно. Фото Дэвиса в газете побуждает Ларри рассказать жене часть правды. Это объяснило бы и «случайное совпадение» публикации фотографии с разговором о Дэвисе.

— Превосходно, Мортлок! Я почти уверен, что вы правы, и к тому же ваше рассуждение позволяет нам разобраться в причинах убийства Гендерсона. Ведь Джойс обратилась не в местную полицию, а сразу в Скотленд-Ярд. Проследив за ней, Дэвис и его подручные вообразили, что миссис Гендерсон хочет разоблачить шантаж. Такое обвинение пахнет очень долгим тюремным заключением, особенно для Мелвина. Он это знает и начинает нервничать. Отсюда и трагедия. Я думаю, мы подошли к разгадке, инспектор, и, как вы того хотели, Дэвиса все же повесят.

— Меня смущает одно — почему Гендерсон боялся? Хотя… Какой же я дурак! Жена наверняка не рассказала Ларри ни о том, что ходила в полицию, ни о письмах с угрозами.

— А Дэвис думал: муж и жена действуют заодно, в полном согласии, и Гендерсон, вняв уговорам, предпочел во всем признаться.

— Почему?

— Очевидно, требования Дэвиса превосходили сумму штрафа! К тому же Ларри был застрахован.

— Но суд отправил бы его в тюрьму!

— Не забывайте, Ларри побывал в плену и не так уж страшится тюрьмы — в конце концов, там требуют только послушания. Судья учел бы прошлое Гендерсона и объяснил бы его панику психическими отклонениями. Я, конечно, пытаюсь стать на точку зрения Дэвиса, поскольку Ларри ничего не знал ни о решении жены, ни о намерениях гангстера.

Они допили холодный кофе. Поднимаясь из-за стола, Болтон заметил:

— Подумать только, Мортлок, как грустно! Джойс Гендерсон, стремясь выполнить гражданский долг, невольно подставила мужа под пулю!

— Я как раз подумал об этом. Не дай Бог ей когда-нибудь узнать!

— Положитесь на меня. А теперь, если у вас хватит решимости увидеть миссис Гендерсон, мы отправимся в Донкастер.

— А не могли бы вы избавить меня от этой встречи, сэр?

— Хорошо, подождите меня где-нибудь, пока я поговорю с Джойс Гендерсон.

В полиции Донкастера суперинтенданту тут же дали адрес миссис Гендерсон. Вдова жила в унаследованном от родителей доме на Фирбек-роу, рядом с Элмфилдским парком. Суперинтендант оставил Мортлока в парке, а сам направился к Джойс.

Дверь открыла она сама, но полицейский узнал ее не сразу.

— Суперинтендант Болтон из Скотленд-Ярда.

— Ах да, простите… но я настолько не ожидала…

— Еще бы, конечно! Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Разумеется.

Джойс отвела суперинтенданта в маленькую уютную гостиную, и Ричард, не теряя времени, приступил к делу.

— Миссис Гендерсон, мы нашли виновника дорожного происшествия в Харрогите…

— Прекрасно.

— Но им оказался совсем не Мелвин Дэвис, как мы полагали, а ваш муж.

— Что вы говорите?!

— Увы, это так. Несчастную женщину с ребенком сбила машина Ларри Гендерсона.

— Но… Это невозможно! Немыслимо! Уж мне-то Ларри сказал бы правду и не стал бы выдумывать нелепую историю с угрозами и прочим…

— Он не совсем солгал.

— То есть?

— Вероятно, муж верно описал вам происшествие, но поменялся ролями с Дэвисом. Сбил женщину он, а Дэвис все видел и, скорее всего, начал его шантажировать.

— Вы хотите сказать, он заставлял Ларри платить за молчание?

— Да.

— Так вот в чем дело…

— Позвольте спросить, что вы имеете в виду?

— Вернувшись домой, муж против обыкновения не отдал мне заработанных денег, а лишь смущенно пробормотал, что поездки идут все хуже и хуже. Да и потом…

— Не это ли заставило его продать машину?

— Теперь, после вашего рассказа, я думаю, да.

— Что ж, вы только подтвердили наши предположения. Дэвис испугался, что ваш супруг предпочтет сознаться во всем полиции, чем уступить шантажу, и…

— Я уверена, Ларри платил бы всю жизнь…

Джойс умолкла, как будто ее вдруг осенила неожиданная мысль.

— Погодите… Значит, не пойди я в Скотленд-Ярд, Дэвис не подумал бы… и Ларри…

— Не мучайте себя понапрасну, миссис Гендерсон. Рано или поздно это все равно случилось бы. У шантажистов неуемный аппетит, и очень скоро ваш муж просто не смог бы выполнить очередное требование Дэвиса.

Но вдова больше не слушала его и как во сне повторяла: «Ларри умер из-за меня… Ларри умер из-за меня…» Болтон почувствовал себя крайне неловко, но тут в комнату вошел высокий стройный мужчина в пальто и шляпе.

— Ах, простите, Джойс, я не знал, что у вас гость.

Молодая женщина, рыдая, бросилась ему на грудь.

— О Том, Том! Это ужасно!

Суперинтендант отметил, что вошедший, очевидно жених миссис Гендерсон, вынул из кармана жилета темные очки и, опасаясь, как бы его невеста их ненароком не раздавила, положил на стол. Том погладил волосы Джойс:

— Ну, ну… Успокойтесь. Но, Боже мой, что здесь происходит?

— Ах, Том, это я убила Ларри!

— Да вы с ума сошли!

Миссис Гендерсон повернулась к полицейскому.

— Прошу вас, расскажите ему… У меня нет сил… Том, это суперинтендант Болтон из Скотленд-Ярда. А это Том Донелли, мой жених…

Полицейский изложил Донелли новую версию происшествия в Харрогите и убийства Ларри Гендерсона. Объяснил он и почему, с его точки зрения, все должно было случиться именно так, а не иначе. Том внимательно выслушал рассказ и согласился с выводом. Он снова погладил Джойс по голове.

— Правда, дорогая, вы тут совершенно ни при чем, и нечего себя казнить. Ларри сам виноват, и, как сказал суперинтендант, когда-нибудь вам пришлось бы или смириться с полным разорением, или рискнуть. Но скажите, сэр, по закону Джойс не заставят расплачиваться за мужа?

— Вряд ли. Страховая компания уже оплатила полис мистера Шапа. Что же до уголовного преследования, то судебное дело прекращается со смертью виновного.

Донелли облегченно вздохнул.

— Во всяком случае, я надеюсь, сэр, что Скотленд-Ярд предъявит Дэвису обвинение…

— Его, безусловно, ждет веревка, мистер Донелли. Даже если Дэвис не совершал убийства своими руками, ему могут дать высшую меру за организацию и соучастие. Так что Дэвису очень крупно повезет, коли отделается пожизненным заключением. Благодарю вас, миссис Гендерсон.

Она проводила полицейского до дверей. Машинально он взял лежавшие на столе очки. Миссис Гендерсон улыбнулась.

— Это мои, суперинтендант, а ваши торчат у вас из кармана.

— Правда! Представляете, суперинтендант из Ярда — и вдруг клептоман!

И он вышел, смеясь над собственной шуткой.

В машине Болтон рассказал Крису о встрече с миссис Гендерсон и подвел итог:

— Теперь остается только проверить банковский счет Ларри Гендерсона и выяснить, какие суммы он снимал оттуда. Я поручу это Хэддену — вот уж непревзойденный мастер ковыряться в цифрах!

Через несколько дней Крис столкнулся в коридоре с инспектором Хэдденом. Пэт Хэдден принадлежал к категории старых служак, преданных, храбрых, великолепно знающих полицейскую рутину, но неспособных ни на оригинальную мысль, ни на смелые решения, не предусмотренные регламентом. Он один из немногих ценил трудолюбие Мортлока и жалел о его переводе из отдела Болтона.

— Хэлло, Крис!

— Хэлло, Пэт! Ты еще не в отпуске?

— Мы с Марджори едем сегодня вечером, а дети присоединятся через пару недель. И целый месяц будем бездельничать на берегу моря.

— А я-то думал, вы уже превратились в крабов где-нибудь на пляже в Альдбор.

— Да, я и впрямь сильно подзадержался. Марджори ворчит, но Болтон приказал перекопать кучу банковских счетов. Вы, конечно, помните убийство Ларри Гендерсона?

— Само собой. И что там? Нашли следы выплат шантажисту?

— Нет.

— Как — нет?

— Ни намека! Прекрасный счет с регулярным приходом и расходом по определенным числам, с уравновешенным сальдо. Эх, Мортлок, — вздохнул Пэт, — счет в банке — лучшее зеркало души, и правдивее всех прочих, честное слово. Стоит только какое-то время последить за банковским счетом мужчины или женщины — и я готов нарисовать их безошибочный психологический портрет.

— Но где ж тогда Гендерсон брал деньги, чтобы платить Дэвису?

— Понятия не имею, старина, и, по правде говоря, плевать хотел на обоих. Меня это не касается. Цифры — другое дело. И, кстати, всегда нарываешься на сюрпризы. Конечно, у миссис Гендерсон такой же скромный счет, с регулярными поступлениями ее жалкой учительской зарплаты. Так вот, представьте, в конце мая этот счет вдруг многократно вырос, а еще через две недели ровно на столько же уменьшился. Как будто миссис Гендерсон получила и почти сразу вернула заклад.

— А крупная сумма?

— Несколько тысяч фунтов!

— Ну и ну! И что говорит Болтон?

Хэдден склонился к Мортлоку.

— Как ни смешно, старина, но, похоже, на море еду я, а на мель сел наш супер! — шепнул он.

Инспектор Хэдден ошибался: зайдя через несколько минут к Мортлоку в кабинет, он с горечью сообщил:

— Сегодняшний отъезд на море отменяется из-за этой треклятой истории с банковским счетом. Болтон тащит меня сперва в Уотфорд, а оттуда — в Донкастер. Разве это жизнь?

Крис удивился, что суперинтендант ничего не сказал ему о новом повороте дела. От тревожных размышлений на эту тему его оторвал телефонный звонок.

— Инспектор Мортлок? — спросил женский голос.

— Он самый.

— Это Барбара Дэвис.

— Вы хотите сказать, Барбара Коукбэн?

— Нет, инспектор, Барбара Дэвис, и как таковая сдержу слово. Если вы до сих пор живы, то исключительно потому, что меня свалила нервная депрессия. Но теперь я в Лондоне и собираюсь убить вас, инспектор.

— Все та же песня?

— Все та же.

— Ну, если вам так хочется окончить жизнь в тюрьме или в петле — дело ваше.

— Вот именно, инспектор. До скорого.

Раздался щелчок — Барбара повесила трубку. Мортлок пожал плечами. Тот, кто задумал убийство, не трезвонит об этом на каждом углу. Может, она хотела его напугать? Идиотка…

В Уотфорде суперинтендант вместе с Хэдденом и директором банка внимательно пересмотрел интриговавшие его счета. Гендерсон действительно не снимал со счета денег, которые, по идее, должен был бы выплачивать Дэвису. Но тогда зачем он уверял жену, что его дела идут все хуже? Почему Ларри вдруг перестал отдавать ей деньги? Увы, вразумительно ответить на эти вопросы мог бы только сам Гендерсон. Кроме того, Болтон удостоверился, что в мае Джойс внесла на свой счет пять тысяч двести фунтов и вскоре сняла с него ровно столько же. Между тем, сумма немалая… Откуда эти деньги и куда исчезли? Суперинтендант решил, что проще всего еще раз съездить в Донкастер и спросить у миссис Гендерсон.

Хэдден, возмущенный тем, что его заставили снова отложить отъезд, всю дорогу не открывал рта. Инспектор проворчал лишь, что забыл темные очки и от яркого солнца у него болит голова. Слово «очки» напомнило суперинтенданту последнюю встречу с миссис Гендерсон. Почему она назвала очки своими, хотя Болтон прекрасно видел, что на стол их положил Донелли? И неожиданно суперинтендант подумал: может быть, ключ к загадке вовсе не там, где они с Мортлоком искали его целый год? Болтон дружески хлопнул инспектора по плечу:

— Знаете, Пэт, вы чертовски хороший полицейский!

Хэдден не понял, чему обязан столь лестным замечанием, и промолчал. Немного оживился он только уже в Донкастере.

— Куда мы теперь пойдем, сэр?

— Обследовать банки.

— Как, все?

— Надеюсь, нет.

Но только в четвертом, на Вуд-стрит, они нашли то, что искали: счет Тома Донелли. Хэддену не понадобилось много времени, чтобы установить: ровно через сорок восемь часов после того, как миссис Гендерсон сняла со счета пять тысяч сто девяносто девять фунтов, точно такая же сумма появилась на счету Донелли. Таким образом, вопреки утверждениям Джойс, в мае тысяча девятьсот шестьдесят первого года ее кузен был в Англии, а не в Америке. Зачем она лгала? Может, потому что Том уже вернулся домой к тому времени, когда Гендерсон раздавил женщину с ребенком? Развивая эту мысль, Болтон стал прикидывать, уж не Том ли Донелли шантажировал Ларри. То, что Джойс, в память о былой любви, не захотела выдавать его полиции, вполне естественно. Но что заставило ее бежать в Ярд и возводить напраслину на Дэвиса? Суперинтендант опять вспомнил о странной неувязке с очками. А что, если… Внезапно он решил сыграть ва-банк. Узнав адрес Донелли, он взял Хэддена под руку.

— Я тут задумал одну комбинацию… Чертовски рискованная игра, но что бы я ни говорил, не удивляйтесь и не спорьте. Даже если вам покажется, будто я совсем спятил, держите это при себе. Договорились?

— Идет!

Они зашли в управление. Там суперинтендант попросил, чтобы ему дали еще одного помощника — в форме, и на Сомерсет-роу, где жил Донелли, они пришли уже втроем.

Увидев полицейского в форме, Том Донелли ошарашенно замер на пороге. Не в силах выдавить из себя ни звука, он не спрашивал, что привело их сюда, и не приглашал в дом.

— Вы позволите нам войти, мистер Донелли? — начал Болтон.

— Да, конечно… да… но не понимаю…

Суперинтендант улыбнулся.

— Я как раз собираюсь вам все объяснить.

Проводив полицейских в комнату, Том попытался взять себя в руки.

— Может, прежде чем затевать разговоры, выпьете чего-нибудь? — с напускной небрежностью спросил он.

— К несчастью, мы на службе.

— А… Ладно, присаживайтесь.

— Нет, мистер Донелли, мы только хотим задать вам несколько вопросов. Я думаю, вам удобнее ответить на них здесь, а не в участке, верно?

— Конечно… Но что за вопросы?

— Как давно вы вернулись из Америки, мистер Донелли?

По глазам Тома суперинтендант понял, что он на правильном пути.

— Да вот уже несколько месяцев…

— Не могли бы вы уточнить?

— Скажем, год.

— И что же, разбогатели у наших американских дядюшек?

— Да нет, какое там…

— Тогда на что вы живете?

Том возмутился:

— Не понимаю, к чему все эти расспросы!

— Не важно. Достаточно того, что для меня они существенны. Но вы не ответили.

— Подрабатываю то тут, то там.

— Целый год?

— Я занял кое-что у друзей, пока не подвернется работа.

— В общем, можно сказать, что вы — безработный?

— А хотя бы и так!

— Вы не поверите, мистер Донелли, как я рад с вами встретиться!

— С чего бы это?

— Да потому что до сих пор мне еще ни разу не случалось видеть безработного с пятью тысячами фунтов на счету. Вы — первый!

— А по какому праву вы лезете в мои дела и в мои банковские счета?

— Когда полиция расследует убийство, это не только право, но и обязанность. Не могли бы вы объяснить, откуда взялась столь внушительная сумма?

— Это не мои деньги. Они положены на хранение, и я не могу тронуть ни цента.

— По крайней мере в ближайшие несколько дней.

— На что это вы намекаете?

— Ну как же, мистер Донелли, разве вы не женитесь на миссис Гендерсон в конце будущей недели?

— Ну и что?

— Так ведь у супругов общая собственность, а деньги дала вам миссис Гендерсон. Во всяком случае, так она нам сказала.

— Допустим. Значит, Джойс доверяет мне.

— О, конечно! И это тем более впечатляет, что вы вполне могли бы сбежать с такой суммой. И пожаловаться невозможно — вы сами положили деньги в банк.

— Джойс меня достаточно хорошо знает! Ей и в голову не пришло бы…

— От женщины легкомысленной такой беспечности еще можно ожидать, но миссис Гендерсон по характеру своему — нечто противоположное безрассудству.

— К чему вы клоните?

— А вот к чему. Невеста передала вам эти деньги только потому, что твердо знала: вы при всем желании никогда не посмели бы их прикарманить.

— Это еще почему?

— А потому, что она держит вас очень крепко, мистер Донелли.

— Не понимаю…

— Вы все прекрасно понимаете, мистер Донелли. Попробуй вы улизнуть с пятью тысячами фунтов — и миссис Гендерсон мигом донесла бы на вас как на убийцу ее мужа. Что, между прочим, и произошло, когда мы сообщили ей о вашем бегстве.

Лоб Тома Донелли покрылся испариной.

— И Джойс попалась на удочку? — пробормотал он.

— К несчастью для вас, да. И даже показала нам накладные усы и револьвер, из которого вы стреляли. И то, и другое она сберегла как раз для такого случая. Стоит женщине поверить, что ее обманули, — и она действует, не задумываясь о последствиях!

— Стерва! А сама клялась, что все уничтожила!

Голос суперинтенданта вдруг резко изменился.

— Именем Ее Величества я арестую вас, Том Донелли, по обвинению в убийстве Ларри Гендерсона!

Том не шелохнулся, даже когда Хэдден защелкнул на его запястьях наручники. Казалось, он впал в глубокое оцепенение. Парень вздрогнул, лишь когда суперинтендант похлопал его по плечу.

— На выход, Донелли!

У порога арестованный обернулся.

— А она? Она ведь не отвертится просто так?

— Не тревожься. Скорее всего, вы взойдете на эшафот вместе.

Потрясенный, раздавленный, едва сдерживая слезы, слушал Крис Мортлок, как суперинтендант разрушает все иллюзии и мечты, которыми он так долго жил. Ричард говорил тихо, словно у постели тяжелобольного.

— С самого начала я почуял в этой истории что-то подозрительное, потому-то и старался вас сдержать. Но в конце концов ваша убежденность передалась и мне. Да и Джойс Гендерсон производила очень приятное впечатление. Если б вы не напугали тогда мою жену и не вбили бы себе в голову, будто я защищаю Дэвиса, я, наверное, не стал бы копать глубже и после осуждения Дэвиса просто похоронил дело. Но вы своим упрямством задели меня за живое. К тому же я не мог не возмущаться тем, что вы с миссис Гендерсон, пустив в ход запрещенный прием, добились-таки непомерно жестокого приговора Дэвису. Во-первых, сказал я себе, все наши сведения исходят от одной только миссис Гендерсон. Ну, а если она лжет? Признаюсь, это предположение не привело ни к чему. Материально смерть мужа не приносила ей никакой выгоды, мотив любви на стороне тоже отпадал — ведь с вами Джойс Гендерсон встретилась только потому, что я был в отлучке. Более того, на первый взгляд, исчезновение Ларри лишь отягчало жизнь вдове. Да и будь она замешана в убийстве — разве сунулась бы в Ярд? Все это оставалось необъяснимым. Кроме того, Джойс никогда не поощряла ваших ухаживаний и старалась предотвратить нашу с вами ссору. Зная теперь всю правду, я должен признать, что миссис Гендерсон очень умная женщина, а актриса — так просто непревзойденная.

Том Донелли был всего-навсего исполнителем, голова — это она. Какая великолепная работа! Для начала Джойс подготовила почву, придя к нам и заявив, что ее муж боится Дэвиса. Кстати, имя миссис Гендерсон выбрала наобум, и это единственная случайность в ее планах. Потом вы при Ларри упомянули о дорожных авариях. Он не мог скрыть волнения, но не потому что боялся Дэвиса, а потому что двойное убийство в Харрогите мучило его и не давало покоя. Мы считали, что Ларри живет в постоянном страхе — и нисколько не ошиблись. Но вот причины этого страха истолковали неверно. Ну а дальше — письма с угрозами, телефонные звонки. Бредли и его сотрудники не заметили поблизости никаких подозрительных личностей просто потому, что за домом в Уотфорде не следил никто, кроме них самих. Оцените ловкость Джойс: она заранее обезопасила себя от любых ваших попыток выпытать у ее мужа правду. Как преданная жена, она, дескать, ничего не сказала Ларри, боясь усилить его тревоги. С того момента нас всех просто водили за нос. Мы не сомневались, что дело затеяно Дэвисом, а тот никак не мог взять в толк, из-за чего вы на него набросились. Мы считали его продувной бестией, а парень недоумевал совершенно искренне.

Теперь, расставив пешки, Джойс перешла ко второй части плана: убийству мужа. Какая дьявольская хитрость — использовать такого безупречного свидетеля, как маленький Джилмон! Во время ее свидания с вами — эх, Мортлок, насколько же ваша слепая любовь облегчала ей задачу! — Том Донелли, в темных очках и с наклеенными усами, переодетый работником магазина, убил Ларри на глазах у мальчишки и при этом четко произнес имя «Мелвин». Заметьте, только имя, а не фамилию! Очень тонко продумано: ничего не говоря прямо, нас лишь направили на след. А мы и проглотили наживку!

Дальше дело несколько осложнило ваше стремление изображать доблестного рыцаря, тогда как Джойс предпочла бы, чтобы дело поскорее закрыли. Ей наплевать на Дэвиса. Миссис Гендерсон хотела одного — чтобы ее оставили в покое. Но вы заставили ее выступить на суде. После приговора Джойс облегченно перевела дух, не сомневаясь, что расследование закончено. Теперь она могла признаться, что не любит вас. Миссис Гендерсон чувствовала себя в полной безопасности и даже сообщила вам о помолвке с внезапно вернувшимся из Америки родственником.

Все шло по ее плану, и Джойс так и осталась бы безнаказанной, не вмешайся опять в дело случай. Нашлась машина, раздавившая женщину с ребенком в Харрогите. Но к тому времени нас так опутали чары миссис Гендерсон, что мы сами дали ей возможность спастись от правосудия еще раз. Мы оба, не отдавая себе в том отчета, стремились оградить ее. Может, отчасти еще и потому, что подсознательно не желали признаться в такой серьезной ошибке. В результате мы придумали великолепную историю и преподнесли Джойс, а ей оставалось только согласиться. Ох, видели б вы, как она стонала, рыдала и надрывалась, обвиняя себя в смерти «дорогого Ларри»! Изумительная актриса, Мортлок!

И миссис Гендерсон вновь ускользнула бы от нас, если б не история с темными очками. Чего ради она назвала очки Донелли своими? Я долго ломал голову, в чем тут дело, а Джойс безотчетно старалась скрыть малейшую связь между темными очками и Томом — и это была ее единственная ошибка. Никто, кроме миссис Гендерсон, не знал, что именно в этих очках Донелли ездил в Уотфорд. Но и я все понял, Мортлок, только когда Хэдден обнаружил перевод крупной суммы денег, когда сам убедился, что миссис Гендерсон наврала нам, сказав, будто ее муж вдруг перестал приносить домой заработок. Ларри никому ничего не платил. Ложь насторожила меня, а потом, в дороге, Хэдден случайно напомнил мне об очках. В банке на Вуд-стрит я уличил Джойс еще в одной лжи — насчет времени возвращения Донелли в Англию, и рискнул — обманув убийцу, заставил его сознаться в преступлении. Кстати, мы уже свозили его в Уотфорд и в очках и с усами представили маленькому Джилмону: тот чуть в обморок не упал. Тогда-то Донелли полностью раскололся и выложил всю историю.

Не хочется вам об этом говорить, Мортлок, но миссис Гендерсон проделала все это не от большой любви, а из самых низменных побуждений: ради денег. Джойс никогда никого не любила, но, похоже, Том Донелли устраивал ее больше других. Когда он, бросив кузину, укатил в Америку, у нее было что-то вроде нервной депрессии. Джойс вышла замуж за Гендерсона, чтобы жить в Лондоне, но прежде всего ей хотелось уехать из Донкастера. Безразличие к мужу сменилось ненавистью, когда тот увез ее в Уотфорд. Но что она могла сделать? Джойс привыкла к обеспеченному существованию. Меж тем, юность ее давно миновала, да и профессия учительницы — не Бог весть что. Наверное, она изменяла мужу с Томом, когда тот вернулся. На том все и кончилось бы, но тут удача улыбнулась Гендерсонам: Ларри выиграл крупную сумму на скачках в Ливерпуле. Несчастный случай в Харрогите был прямым следствием вечеринки: Гендерсон обмывал это событие с коллегами. Впрочем, он не признался, что именно они празднуют. Ну а подвыпив, сел за руль и в темноте не заметил женщину с ребенком. Ларри тут же во всем признался жене. Джойс убедила мужа помалкивать, особенно о пяти тысячах фунтов: если его найдут, то заберут эти деньги как штраф или в возмещение убытков. К несчастью для себя, Ларри согласился и доверил деньги жене. В тот день он подписал свой смертный приговор. Джойс разработала план, позволявший убить сразу двух зайцев: избавиться от мужа и сохранить деньги.

Тома Донелли она знала с детства. Он привык болтаться без дела и во всем слушался кузину. Джойс предложила ему участвовать в заговоре. По словам Донелли, сначала он ужаснулся, но потом… Возможность потратить пять тысяч фунтов в компании все еще очень привлекательной женщины… Короче, он не стал возражать. Не хочу раздумывать, что стало бы с этой парочкой в будущем — в Англии или в других краях. Но такая женщина, как Джойс, нашла бы способ избавиться и от Донелли. Теперь их обоих, наверное, повесят, и это только справедливо. Фокус в том, что миссис Гендерсон всегда говорила полуправду и тем легче нас обманывала. Донелли разыграл нападение на Джойс в Уотфорде и, поверьте, лишь по ее же приказу слегка сдавил ей горло. Описывая нам эту сцену, миссис Гендерсон не врала, а просто рассказала не всю правду.

И, как ни огорчительно это для вас, Мортлок, должен подчеркнуть, что в своем ослеплении вы все еще больше запутали. Вы не только с начала до конца ошибались, вы и нас чуть не ввели в заблуждение, то и дело подсовывая ложные данные. Конечно, вы делали это без злого умысла. Это простительно для новичка, но не для вас. Послушайся вы меня, не угодили бы так быстро в сети Джойс Гендерсон, и — кто знает? — возможно, она все-таки не решилась бы прикончить мужа.

Убийство Ларри Гендерсона, крах нашей дружбы, несправедливый приговор Мелвину Дэвису, конец всем надеждам на возрождение Барбары Коукбэн, печальная судьба несчастной жены Дэвиса (она наверняка закончит дни свои в сумасшедшем доме) — вот итог вашего ослепления. Ну и наломали вы дров, инспектор Мортлок!

Над спящим Лондоном колокол Биг Бен пробил первый час нового дня. Крис Мортлок все еще сидел у себя в кабинете. Давно ушел домой Болтон, и, кроме бригады дежурных, в Скотленд-Ярде никого не осталось. Разговор, точнее, рассказ суперинтенданта глубоко потряс инспектора. Как боксер после особенно сильного удара, он не мог собраться с мыслями. Похоронным звоном, заглушающим все остальные соображения, звучала в его мозгу последняя фраза Болтона: «Ну и наломали вы дров, инспектор! Ну и наломали дров…»

Джойс… Джойс… Ее нежный, трогательный взгляд… И Мортлок попался как мальчишка! Стоило всю жизнь бороться с преступниками! Смешно. С какой точки зрения ни взгляни — с человеческой ли, с профессиональной — он смешон и жалок. Завтра весь Скотленд-Ярд начнет потешаться над «несчастным Мортлоком, который»… А потом придется еще выступать свидетелем на процессе Джойс Гендерсон. Крис заранее знал, что не выдержит такого испытания. Он не мог представить, как будет публично рассказывать о своих обманутых чувствах и растоптанных надеждах. Мортлок так и слышал злорадное хихиканье в зале. Полицейский в роли обманутого влюбленного. Да еще кем и как! И каждое его слово только подтолкнет Джойс к эшафоту. Крис презирал себя за то, что не может отделаться от нежного чувства к несуществующей женщине. Но сколько бы он ни прожил на свете, всегда будет привязан к этой тени, рожденной его воображением.

И вправду, наломал дров. Джанет никогда его не простит, Болтон больше не заговорит с прежним доверием. Барбара и в смертный час не перестанет проклинать. Дэвис, осужденный на десять лет заключения, наверное, все еще ломает голову, не понимая, чем заслужил такую ненависть Мортлока, а бедная больная, вырванная из привычного мирка, умрет в не знающей жалости атмосфере безвестного сумасшедшего дома. И Джойс, когда на нее перед казнью накинут черный капюшон, с ненавистью вспомнит о Мортлоке, обвиняя во всех своих несчастьях его. На что теперь надеяться? Ничего больше не осталось, кроме одиночества. Совсем недавно Крис верил, что избавится от него, а сам еще пуще запутался в липкой паутине. Наломал дров…

Он вышел из Ярда в половине второго. Только изнеможение могло победить терзавшую его боль. Махнув рукой на расстояние, отделявшее его от Хэммерсмит, полицейский отправился домой пешком.

Через Бердкейдж и Конститьюшн Хилл он дошел до Найт-бриджа, миновал Гайд-парк и Кенсингтон-сквер и свернул на бесконечную Кенсингтон-Хай-стрит.

Погруженный в беспросветные мысли, Крис шагал как автомат и не заметил медленно ехавшей следом машины. Только услышав скрип тормозов, он обернулся.

— Инспектор Мортлок?

Полицейский сразу понял, что это Барбара Коукбэн, и так же быстро сообразил, что сейчас умрет. Но охватившее его чувство больше всего походило на облегчение.

— Инспектор Мортлок?

— Добрый вечер, Барбара, — спокойно ответил он.

Танцовщица явно колебалась, и голос ее звучал не слишком уверенно.

— Я убью вас, Мортлок.

Крис подумал, что насмешка, быть может, подхлестнет Барбару.

— Кишка тонка!

Прикрыв глаза и думая о Джойс, какой хотел бы ее запомнить, Мортлок двинулся навстречу автомобилю.

Проходившие мимо Олимпии патрульные полицейские Герберт Моридж и Джон Стерджес вздрогнули, услыхав выстрелы.

ЕЕ ВСЕ ЛЮБИЛИ

Глава I

Жан смотрел на Элен. Он был не в силах оторвать взгляд от ее лица, которое смерть сделала вдруг чужим. Он уже не узнавал ни линии носа, ни пугающие тени щек, ни глаза, пустые зрачки которых смотрели в потолок… Ничто не напоминало прежнюю Элен.

Жан снял трубку телефона. Телефонистка долго не отвечала. Было около двух часов ночи. Он назвал номер, его быстро соединили, тем не менее пришлось переждать несколько длинных гудков, пока в трубке не послышался сонный и раздраженный голос:

— В чем дело?

— Это Арсизак.

— В такое время? Что стряслось, дружище?

— Я только что вернулся домой и…

— …И?..

— …И нашел свою жену убитой.

— Боже мой!

— Поскольку, дорогой Бесси, вы старейшина среди наших судебных следователей, я решил вас первым поставить в известность о случившемся. Ваши молодые коллеги могут испытывать определенную неловкость, так как речь идет об Элен. Поэтому я поручаю это дело вам.

— Да, разумеется… Я понимаю. Мой бедный друг, я не нахожу слов, чтобы выразить мое… Такая замечательная женщина…

— Спасибо. Извините, мне необходимо сообщить в полицию.

— Конечно. До скорого и… мужайтесь!

Положив трубку, следователь Бесси вернулся в спальню, где его ждала разбуженная неожиданным звонком жена, которой не терпелось узнать, в чем дело. Перед тем как лечь под одеяло, он сообщил ей:

— Это прокурор Арсизак.

— В такой ранний час? И что же ему не терпелось тебе сообщить?

— Убили его жену.

— Боже мой!

— Да, история…

— Господи! У кого же могла подняться рука на такую милую женщину?

— Именно это мне и придется установить.

Офицер полиции Трише был дежурным по комиссариату административного центра и дремал в кресле. Комиссариат находился рядом с железнодорожной линией, и если проходящие поезда время от времени вырывали Трише из сонливого состояния, то этот звонок заставил его прямо-таки подскочить. Он услышал голос дневального:

— Не кладите трубку, мсье прокурор, я сейчас позову дежурного офицера полиции Трише.

Прокурор? Трише взглянул на часы, в то время как сидящий на телефоне полицейский сообщал ему о том, какая важная птица звонит. Два часа! Что могло случиться?

— Алло, Трише?

— Он самый, мсье прокурор.

— Произошло нечто ужасное, Трише. Думаю, вам придется разбудить комиссара.

— Конечно, мсье прокурор, однако мне будет необходимо ему…

Арсизак перебил:

— Убили мою жену. Я рассчитываю на вас, Трише. До скорого.

Офицер полиции слышал, как на другом конце уже кладут трубку, но подавленно молчал, не в силах найти нужные в подобных ситуациях слова. Ему, вероятно, следовало бы выразить соболезнование, однако он был настолько потрясен услышанным, что не мог вымолвить ни слова. Мадам Арсизак!.. Та, которую пресса называла не иначе как «добрая фея Перигё». Убита… Ну и шум сейчас поднимется…

— Морат!

В кабинет вошел капрал.

— Морат, приготовьтесь… Я звоню комиссару. Придется отправиться на бульвар Везон к прокурору республики.

Капрал недоверчиво покосился.

— К прокурору рес…

— Убита его жена.

— Уби… О черт?

Полицейский еще не успел выйти, чтобы оповестить свое отделение, а Трише уже звонил на улицу Боден комиссару Сези.

— Патрон? Это Трише…

— Вы не спятили?.. В такой час… будить…

— Патрон, дело премерзкое.

Голос в трубке тотчас окреп.

— Что случилось?

— Мне только что позвонил прокурор республики. Убили его жену.

— Господи! Он у себя?

— Да, и ждет нас.

— Выезжаю. Постарайтесь быть там раньше меня, предварительно поставив в известность судебно-медицинского эксперта, фотографов, в общем, всю команду. Надеюсь, вы понимаете, что малейшая оплошность с нашей стороны непростительна, не тот момент, а, Трише?

— Можете на меня положиться, патрон.

Из спальни донесся неизбежный вопрос мадам Сези:

— Что с тобой, Гастон? Ты одеваешься? Ты что, уходишь?

— Надеюсь, ты не думаешь, что мне взбрело в голову снова улечься в постель уже в ботинках? Лечу к прокурору.

— Сейчас? В это время?

— Что меньше всего волнует преступников, так это время.

— Его…

— Нет, жену.

Мадам Сези издала жалобный стон.

— Да, конечно… — попытался успокоить ее муж. — Но что ты хочешь, убийцу не особо заботят личные качества будущей жертвы.

— И все-таки это ужасно! Кто, кто, а Элен Арсизак не заслужила такой смерти. Это же была сама доброта… Нам будет не хватать ее, и если все, кто любил ее и восхищался ею, пойдут на похороны, большинство домов Перигё опустеет!

На мирно спавшем бульваре Везон автомобили, стараясь производить как можно меньше шума, выстраивались один за другим вдоль тротуара перед роскошным особняком семьи Арсизак. Трише ожидал патрона у входной двери, которая была чуть приоткрыта. Завидев комиссара, он тут же устремился навстречу.

— Крупное дело, не так ли, патрон?

— Возможно, чересчур крупное для нас, Трише. Посмотрим. Эти господа уже там?

— Все, включая ворчащего лекаря. Он только-только принял снотворное, а тут я ему звоню.

Арсизак сидел в кресле и курил сигарету за сигаретой, но сразу встал, услышав, как они поднимаются по лестнице, ведущей на второй этаж. Он встретил их в вестибюле.

— Пожалуйста, сюда, мсье.

Комиссар и врач выразили свое соболезнование перед тем, как отправиться осматривать труп. Оставив врача, фотографов и специалиста по отпечаткам заниматься своими делами под руководством Трише, Сези попросил прокурора проводить его в какую-нибудь комнату, где бы они смогли спокойно побеседовать.

Жан Арсизак представлял собой тип мужчины, которого обычно называют красавцем. Ростом около метра восьмидесяти, он относился к тем завершающим четвертый десяток мужчинам, которые, благодаря спорту, сохраняют юношеский облик. У него были светлые волосы и серые глаза, под взглядом которых окружающие чувствовали себя не всегда уютно. Его побаивались во Дворце правосудия. Всем были известны его законные амбиции. Он страстно желал быть назначенным на пост заместителя прокурора Бордо. Никого это не задевало, более того, в достаточно осведомленных кругах уже поговаривали, что назначение — дело нескольких недель.

— Да! Пока не забыл, мсье комиссар. Я предупредил Бесси, который будет вести дело.

— Отлично… А сейчас, мсье прокурор, я вынужден просить вас вернуться вновь к этим ужасным минутам…

— Чувствую, что мне придется возвращаться к ним еще не раз в течение многих часов и дней. Так вот. Когда я пришел домой, меня сначала удивило, что входная дверь не была заперта на ключ. Впрочем, Элен была весьма рассеянна, и я, по правде сказать, не придал этому в тот момент особого значения. Однако когда я зажег свет в холле и увидел, что дверь, ведущая в мой кабинет, приоткрыта, я забеспокоился. Но после того как я заметил, что дверца сейфа, в котором я храню бумаги и деньги, открыта, меня просто охватил страх.

— Что украдено?

— Тридцать тысяч новых франков приблизительно… Деньги от продажи участка земли, которые я получил у мэтра Рено накануне днем.

— Так, и что же вы предприняли?

— Не буду от вас скрывать, мсье комиссар, я испугался… испугался настолько, что не решился сразу подняться на этаж, где расположены спальни. Паническое состояние длилось какие-то секунды, надеюсь, вы понимаете… В моей спальне я не обнаружил ничего необычного, а вот в спальне моей жены…

— У вас были разные спальни?

— И уже давно… Полагаю, нет смысла притворяться, мсье комиссар, поскольку все — по крайней мере в суде и полицейском управлении — давно были в курсе. На протяжении многих лет мы с Элен не понимали друг друга. Мне известно, что Перигё восхищался самой Элен, ее милосердием и готовностью жертвовать собой ради других. В некоторых кварталах о ней говорят вообще как о святой. И вы, конечно, понимаете, что каждодневное общение со святой — дело, так сказать, не совсем легкое, необходимо обладать соответствующими качествами, которых у меня нет.

Комиссар смутился. Добросовестный служащий, верный супруг, мелкий буржуа со скромным кругозором, он привык к строго определенному образу жизни, где все оставалось прежним и через день, и через месяц, и через год, не считая прибавления массивности в теле и седины в волосах. Откровенные признания прокурора, что он и его жена были чужими друг другу людьми, не укладывались у него в голове и вызывали тягостное чувство. Это подрывало принципы, которые были основой его собственного существования. Арсизак почувствовал, что его откровения привели в некоторое замешательство собеседника.

— Вас это шокирует, мсье комиссар?

— Нет, нет, что вы… У каждого своя жизнь.

Неуверенность в тоне полицейского едва не вызвала улыбку на лице Арсизака.

— Прислуги в доме нет?

— Только две приходящие на день женщины. Их рабочий день заканчивается самое позднее в шесть вечера.

— У них есть ключи?

— Да, у обеих.

— Вам известны их фамилии, местожительство?

— Право… Я знаю их имена — Маргарита и Жанна, а вот где живут…

— Вам придется, мсье прокурор, поискать их фамилии и адреса в бумагах мадам Арсизак, чтобы мы могли навести о них справки.

— И та и другая — славные женщины…

— Вне всякого сомнения, мсье прокурор, вне всякого сомнения, однако у них могут быть не совсем достойные родственники, наконец, знакомые, знавшие, что у них были ключи от вашего дома… Учитывая все это, у вас нет никаких предположений относительно того, что толкнуло грабителя — а я убежден, что убийство не входило в его планы и что он был застигнут мадам Арсизак в тот самый момент, когда колдовал над сейфом, — действовать именно этой ночью?

— Признаться… Маргарита и Жанна были в курсе, что Элен поедет, как она это делала каждый месяц, на три-четыре дня в Бордо, чтобы побыть рядом со своей матерью.

— Вот это становится уже интересным… И на сей раз мадам Арсизак не уехала?

— Нет, почему же, однако она неожиданно вернулась раньше.

— Неожиданно? Тем самым вы хотите сказать, что не были предупреждены заранее о ее возвращении?

— Именно это я и хочу сказать.

— Вот как… И конечно, вам неизвестны причины, заставившие мадам Арсизак внезапно изменить свои планы?

— Вовсе нет, здесь нетрудно догадаться… Элен знала, что у меня есть любовница, и наверняка ей хотелось поймать меня с поличным, то есть убедиться в моем отсутствии ночью.

Тон, которым откровенничал прокурор, был глубоко неприятен комиссару, в душе которого все буквально кипело от такого цинизма. Обычно, черт возьми, подобные делишки стараются не выставлять напоказ, тем более когда речь идет о прокуроре республики!

Сези предпочел сменить тему разговора.

— Мне необходимо осмотреть сейф. Вы не могли бы сказать, каким образом он был вскрыт?

— Самым простым из всех способов — путем подбора нужного шифра.

— В таком случае мы имеем дело либо с заезжим гастролером — чему я, признаться, не особо верю, поскольку эти «артисты» обычно не снимаются с места из-за тридцати тысяч франков, — либо с тем, кому был известен код замка вашего сейфа. Кто знал об установленной вами шифровой комбинации?

— Моя жена.

— Только?

— И я.

— Не могла ли она сама открыть сейф под угрозой расправы?

— Мне трудно что-либо сказать на этот счет, следствие поручено вести вам, а не мне.

Появившийся судебно-медицинский эксперт прервал их разговор, сообщив, что Элен Арсизак была задушена тонкой веревкой, а полное отсутствие кровоподтеков свидетельствует о том, что она, вероятно, не пыталась оказать абсолютно никакого сопротивления. Еще он сообщил, что к вскрытию приступит завтра утром и, как всегда и как того требует устав, составит рапорт на имя судебного следователя. После чего он попрощался с Арсизаком, пожелал Сези приятного бодрствования и удалился, брюзжа себе что-то под нос не столько со зла, сколько для поддержания репутации ворчуна. Когда они снова остались одни, комиссар спросил у вдовца:

— Мсье прокурор, не считаете ли вы, что убийцу следует искать среди тех, для кого вы добились в свое время строгого приговора, или их приятелей?

— Возможно, но не думаю.

Любой другой ответ разочаровал бы полицейского, поскольку он мог бы быть расценен как желание ухватиться за соломинку.

— Может быть, у вас есть враги, которые вас ненавидят настолько, чтобы…

— …чтобы убить мою жену? Разумеется, нет. Но если такие и есть, то они глубоко заблуждались на наш счет.

— Мсье прокурор, мы оставляем вас, отдыхайте… Увидимся завтра… в присутствии судебного следователя.

— Договорились… Спокойной ночи, мсье комиссар, и спасибо за то, что не сообщили журналистам.

— Не за что, к тому же они все равно не успели бы дать материал в первых утренних номерах. Кстати, мсье прокурор, мне не хотелось бы задавать вам этот вопрос, но…

— …вы вынуждены это сделать, не так ли?

— Именно так.

— Поверьте, друг мой, я ждал этого вопроса и был бы удивлен, если бы вы ушли, так и не задав его.

— Стало быть, вы… догадались, о чем я хочу вас спросить?

— Послушайте, мсье комиссар, вы забываете, кем я работаю. Вы хотите меня спросить, где я провел ночь или, другими словами, где я находился в тот момент, когда убивали мою жену. Так?

— Именно так, мсье прокурор.

— Так вот, я ужинал у мадемуазель Арлетты Танс, проживающей на улице Кляртэ, и ушел от нее где-то около двух ночи. После этого я отправился прямо к себе, где меня ожидал весь этот ужас.

— А эта мадемуазель?..

— Работает секретаршей у моего лучшего друга — доктора Музеролля — на улице Гинемера.

— Благодарю вас, мсье прокурор.

— Мсье комиссар…

— Да, мсье прокурор?

— Чтобы избавить вас от скучного для вас и тягостного для нее дознания, я предпочитаю заявить официально: мадемуазель Танс является моей любовницей в течение вот уже двух лет. Впрочем, это вам и так известно.

Комиссар вышел, ничего не ответив.

Утреннее известие о происшедшей ночью драме взбудоражило весь Перигё. Ужасная смерть мадам Арсизак была предметом каждого разговора и вызывала страстные комментарии. Трудно было найти лавку, мастерскую или контору, где бы не рождалась своя версия того, каким образом преступнику удалось убить жену прокурора. Телефоны были раскалены докрасна звонками тех, кто жаждал подробностей, и тех, кому не терпелось ими поделиться. Однако центром всеобщего оживления был дворец правосудия. Прокуратура нервничала, в то время как судьи явно приуныли. Одни — и их было немало — испытывали жалость к мужу Элен, тогда как другие ехидно усмехались, намекая тем самым на вновь обретенную мужем свободу и на то, что он не будет особенно оттягивать момент, когда сможет оказаться под крылышком некой молодой особы из старого города. Велись горячие беседы, споры, дело доходило даже до ссор. Впрочем, если судьба Арсизака не очень волновала всех этих мсье, то, напротив, они глубоко скорбели о несчастной жертве, в которую собирались влюбиться все те, кто еще не был в нее влюблен. И их можно было понять, поскольку эта стройная брюнетка с темными бездонными глазами, которая была скорее красива, нежели мила, отличалась утонченной элегантностью и добротой выше всяческих похвал, оставляя в душе каждого неизгладимое впечатление.

Несмотря на то что следователь Бесси оставался спокоен, в отличие от остальных горожан, которые не могли скрыть возбуждения, но и он испытывал немалые сомнения, которыми поделился с комиссаром, зашедшим к нему по поводу убийства Элен Арсизак.

— Видите ли, Сези, есть вещи, которые мне совершенно не нравятся в этой истории. Чувствую, не с одним подводным камнем нам придется столкнуться.

— Это очевидно, как и то, что ищем мы не совсем обычного убийцу…

— …который проникает в дом без фомки, знает шифр сейфа и спокойно душит хозяйку, не оказывающую абсолютно никакого сопротивления.

— Если преступник не испытывал необходимости прибегнуть к взлому, чтобы проникнуть в дом, значит, у него был ключ, которым он и открыл дверь.

— Если убийце удалось без труда завладеть тридцатью тысячами франков, стало быть, ему известен был код сейфа.

— Или кто-то ему его сообщил.

— А если мадам Арсизак позволяет кому-то так запросто себя убить, то это говорит о том, что она не испытывала ни малейшего чувства опасности.

— А не испытывать этого чувства она могла лишь в том случае, если полностью доверяла тому, кто находился рядом с ней в тот момент.

— То есть один из ее близких…

— …которому она позволила войти в свою спальню без малейшего на то сомнения.

— И очевидно, существует кто-то, кому больше всего подошла бы эта роль… Кто-то, у кого лежал в кармане ключ от входной двери, знал шифр сейфа и имел все основания свободно и в любой час дня и ночи входить в спальню мадам Арсизак…

— …кто-то, кому присутствие мадам Арсизак путало все карты и перед которым открывается отныне новая жизнь.

Они обменялись долгим понимающим взглядом, затем следователь заключил:

— Пакостная история, друг мой, очень пакостная история, и она принимает дурной оборот для нас.

— Что же мне в таком случае делать?

— Выполнять, как обычно, свой долг. Однако у меня есть ощущение, что придется передать это дело другим… Даю вам еще сутки, после чего докладываю в Бордо.

Уходя от следователя, комиссар подумал, что многое отдал бы за то, чтобы эти сутки поскорее пролетели.

Вдова Веркен и ее дочь Амелия держали лавку по продаже живых и искусственных цветов у входа на Северное кладбище. Женщины любили свое дело. Они знали весь Перигё, который то малыми, то большими порциями проходил перед их глазами во время похоронных процессий. Каждое известие о роскошных похоронах наполняло их предпраздничной радостью. Они принаряжались и, выходя в нужную минуту на крыльцо, приветствовали важного покойника, отмечая при этом всех присутствующих. Благодаря богатому опыту обе обладали цепким орлиным взглядом. Никто не смог бы с ними сравниться в умении схватывать на лету не соответствующую моменту улыбку, несвоевременное перешептывание или неуместное восклицание. После церемонии они приступали к обсуждению выразительности чувств родных и близких, искренности друзей, не забывая при этом о скандально отсутствующих и бесцеремонно присутствующих. Смерть мадам Арсизак воодушевляла обеих Веркен ввиду особого блеска, которым несомненно будут отличаться предстоящие похороны. Следует заметить, что Амелия довольно часто выбиралась в город и, стало быть, была в курсе многих происходящих вокруг вещей, о которых ее мамаша и не подозревала, да и не могла подозревать, так как практически не оставляла свой магазин.

Похороны были, как они и ожидали, по-настоящему красивы. Мадам Веркен, проинформированная дочерью о двойной жизни, которую вел прокурор, сверлила его зорким и безжалостным взглядом, однако с горечью в сердце должна была признать, что вдовец держался молодцом. Следом за Жаном Арсизаком, возглавлявшим траурную процессию и находившимся в окружении незнакомых городу женщин — вероятно, дальних родственниц, — шли великолепно и обильно представленные магистратура и коллегия адвокатов. Затем следовали делегации всех благотворительных организаций, которым безвременно ушедшая оказывала свою поддержку. Все сливки перигёского общества пожелали присутствовать на похоронах, Амелия указала матери на тучного коротышку, известного в городе ученостью и веселым нравом, а также тем, что был закадычным другом прокурора, — доктора Франсуа Музеролля. Рядом с ним шагал высокий и худой мужчина с широкими плечами и бритой головой — преподаватель физики и химии в лицее по имени Ренэ Лоби, колючего взгляда которого не могли скрыть даже очки. Позади них шел мэтр Марк Катенуа, адвокат, на которого коллеги наводили скуку и которому бездари не могли простить блестящих успехов. Их считали незаслуженными, поскольку Катенуа, обладавший огромной работоспособностью, отдавал не меньше времени развлечениям, чем изучению дел своих клиентов. Он был настолько обаятелен, что никому из тех, кто оказывался рядом с ним, и в голову не приходило задаваться вопросом, красив он или нет. В данный момент он беседовал со своим спутником, аптекарем с площади Клотр, довольно молодым человеком по имени Андрэ Сонзай, напоминавшим своей статью римлянина времен Петрония. Глядя на его умное волевое лицо, нетрудно было догадаться, что он твердо определил свое место в жизни. Наконец, последним мадам Веркен был указан дородный мужчина в летах, слегка волочащий ногу и опирающийся на трость, — нотариус Димешо, представляющий интересы семьи Арсизак.

Были произнесены достойные речи, дети спели несколько гимнов, заверяя присутствующих, что мадам Арсизак снова на небесах, которые ей вообще не следовало бы покидать. Каждый испытал удовлетворение от исполненного долга и радость от того, что сам еще, слава Богу, остается в этом мире.

Неутихающие споры во Дворце правосудия велись об одном — образе жизни прокурора, в чьем поведении не чувствовалось скорби, которую заслуживала усопшая. Его часто видели с «этой особой», и все находили, что она гораздо менее привлекательна, нежели почившая супруга. Самые горячие поклонники — они же самые молодые — не понимали, как можно продолжать жить, потеряв такую восхитительную женщину, какой была мадам Арсизак, и не замечали, как проходящий порой мимо какой-нибудь старый магистрат усмехался иллюзиям пылких ораторов.

На следующий день после похорон комиссар Сези с удовлетворением отметил про себя, что осталось всего несколько часов до того момента, когда надо будет ставить в известность Бордо. Однако вскоре после обеда ему доложили, что из Бордо, Брива и Ангулема на имя Арсизака были отправлены почтовые переводы на сумму десять тысяч франков каждый. Комиссар поспешил поделиться этой неожиданной новостью со следователем, который, выслушав Сези, заключил:

— Получается, что к Арсизаку вернулись украденные из его сейфа тридцать тысяч.

— Тогда все, что мы видели, — вскрытый сейф, незапертая входная дверь, — не что иное, как пыль в глаза, спектакль! Преступник убивает мадам Арсизак и возвращает деньги, взятые им в долг. Вот только с последним он явно поторопился…

— В вашем докладе, комиссар, есть нечто, что не может не радовать.

— Могу я узнать, что же именно, мсье следователь?

— Эти переводы, отправленные на имя Арсизака из трех разных городов, снимают с него все подозрения. Если бы убийцей был он, абсолютно незачем было бы отправлять себе же деньги, которые и так уже были у него в кармане.

— А возможные сообщники?..

— Видите ли, комиссар, когда замышляют избавиться от жены таким ужасным способом, никто не будет кого-то посвящать в свои планы или привлекать в сообщники, если не хочет столкнуться с почти неизбежным в таких случаях шантажом.

— Значит, все сначала?

— Теперь уже не вам, дружище, а Бордо.

Когда дивизионный комиссар регионального управления криминальной полиции Бордо узнал, что ему передают расследование убийства мадам Арсизак, он скорчил недовольную гримасу. Он прекрасно понимал, что это одно из тех гиблых дел, из-за которых рискуешь нажить себе не только самые крупные неприятности, но и солидных врагов. Даже в случае успеха никто не скажет тебе спасибо, как бы ты ни старался. Убийство в подобных кругах всегда вызывало скандал, в котором ты же еще и виноват, который тебе никогда не простят и который может испортить всю твою карьеру. Вот почему дивизионный комиссар потратил все утро, ломая голову над тем, кого послать в Перигё. В конце концов он остановился на комиссаре Гремилли, неприметном и рассудительном человеке, противнике жестких мер, не доверяющем первым впечатлениям, особенно, возможно, не блещущем, но зато надежном и упорном. К тому же он перешагнул пятидесятилетний рубеж и ни к чему особенному уже не стремился, не считая желания дослужить оставшееся время в спокойной обстановке и уйти на пенсию в полном здравии. Ничто не удерживало Гремилли в Бордо. Жена его бросила пять лет назад, удрав в Париж крутить любовь то ли с бразильцем, то ли с португальцем и прихватив с собой все семейные сбережения, что позволило Гремилли добиться развода быстро и без лишнего шума. После этого происшествия комиссар не замкнулся в себе, а, напротив, стал еще более внимательным к несчастьям других. Он выслушивал семейные истории своих молодых коллег и давал необходимые советы. Одним словом, никто так не подходил для поездки в Перигё, как Гремилли. Когда он вошел в кабинет дивизионного комиссара, тот предложил ему стул.

— Гремилли, я нахожусь в чертовски трудном положении.

Гремилли улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что и меня это ожидает в самом ближайшем будущем?

— Попали в точку. Скверная история в Перигё. По крайней мере, если исходить из того, что мне сообщил судебный следователь.

И он пересказал подчиненному все, что ему удалось узнать о личности мадам Арсизак и об обстоятельствах ее трагической смерти.

— Перигё — это все-таки не Париж, Гремилли. Все друг друга знают, и то, о чем шепчутся на одном конце города, тут же становится известным на другом. Похоже, подозрение падает на мужа, он же прокурор республики, что только осложняет дело. Правда, насколько я понял, ветер уже подул в другую сторону. Я подумал о вас прежде всего потому, что ценю вас, к тому же вы осмотрительны и не шагнете опрометчиво в ту сторону, куда не следовало бы. Одним словом, проявляйте осторожность, гибкость, будьте максимально неприметны, чтобы не нагнать страху на чересчур восприимчивых. Хотелось бы еще добавить, что, по имеющимся данным, вышеназванный муж может быть назначен в скором времени заместителем прокурора Бордо.

— Одним словом, патрон, есть все условия свернуть себе шею?

— Пожалуй, лучше не скажешь.

Гремилли вернулся к себе и попросил свою экономку, мадам Сюзон, помочь собрать ему чемодан, намекнув, что командировка может затянуться на неделю и даже больше. Мадам Сюзон была вдовой полицейского, убитого при исполнении служебных обязанностей около сорока лет тому назад. Оставшись верной памяти мужа, она решила навсегда связать свою жизнь с тем миром, в котором он жил.

— Опять будете бегать за каким-нибудь бандитом, мсье Альбер?

— А что, если я буду бегать за какой-нибудь колдуньей?

— Увы… И что на сей раз натворил этот субчик?

— Похоже, то, на что у меня самого не хватило духу… Избавился от жены.

Подобная болтовня всегда приводила старушку в ярость, Гремилли это знал, но продолжал подначивать.

— Как вам не совестно говорить такое! Если вам не повезло со своей, то это не значит, что все жены плохие! Я убеждена, что, если бы мой Антуан остался тогда жив, мы бы были с ним замечательной парой!

Гремилли прибыл в Перигё во второй половине дня. Он взял такси при выходе из вокзала и сразу отправился в административный центр, чтобы встретиться с комиссаром Сези. Комиссар принял своего коллегу с нескрываемым вздохом облегчения, в чем откровенно и признался:

— Вы себе представить не можете, как я счастлив, что вы приехали!

— Почему же, могу, для этого достаточно на вас посмотреть!

— Словно занозу у меня из пятки вытащили! Знаете, для любого местного полицейского нет ничего хуже, чем дела, в которых замешаны именитые граждане. С одной стороны, следят за каждым вашим шагом, чтобы, не дай Бог, вы не поддались влиянию подозреваемого авторитета, с другой — сами на каждом шагу ставят вам палки в колеса.

— Знакомая история. Вы не могли бы мне в общих чертах описать суть дела?

— Хорошо. Ну, в общем, так. Дверь открыта; сейф — тоже, причем без малейшей царапины; жертва не оказывает никакого сопротивления убийце. Все свидетельствует о том, что мадам Арсизак была убита человеком, которого она хорошо знала и, судя по всему, не имела никаких оснований опасаться.

— Разумеется, у вас есть кто-то на подозрении?

— Я предпочел бы, чтобы на этот вопрос вам ответил судебный следователь.

Оба полицейских отправились во дворец правосудия, где были тотчас же приняты следователем. Бесси чрезвычайно любезно встретил гостя из Бордо и рассказал ему вкратце об обстоятельствах, при которых произошло убийство. После того как следователь замолчал, Гремилли задал ему вопрос, на который его коллега предпочел не отвечать:

— Кого-нибудь подозревают, мсье следователь?

— Вот послушайте, как обстоят дела. С одной стороны, весьма очаровательная женщина, в которую влюблен весь город за ее красоту, добродетель, неиссякаемое милосердие к несчастным. С другой стороны, молодой, умный и очень честолюбивый — заслуженно, впрочем, — прокурор, который, так сказать, без должного почтения, в отличие от общественности, относится к своей супруге и к тому же имеет любовницу, некую довольно неприметную девицу, самостоятельно зарабатывающую себе на жизнь и не обязанную перед кем бы то ни было отчитываться. В момент убийства мадам Арсизак ее муж как раз находился у этой молодой женщины по имени Арлетта Танс. Добавлю еще, что накануне убийства жертва вроде бы ездила в Бордо навестить свою немощную мать.

— Неожиданное возвращение с целью застать врасплох своего ветреного супруга?

— Возможно, однако точно на этот вопрос могла бы нам ответить только сама мадам Арсизак.

— У меня такое впечатление, мсье следователь, что общественное мнение играет в этой истории не последнюю роль.

— Положение мадам Арсизак в обществе оправдывает всеобщее возбуждение и объясняет упорство, с которым люди высказывают свое отношение к покойной.

— И разумеется, большинство настроено против мужа, которого отныне считают убийцей?

— Я бы так не сказал. Тем не менее должен признать, что в основной массе — и это касается всех слоев нашего общества — люди относятся к прокурору республики достаточно сурово.

— А вы лично как настроены, мсье следователь?

— Не буду от вас скрывать, что обстоятельства, при которых было совершено преступление, и существование любовницы, к которой питают сильное чувство, вынуждали меня думать, что Арсизак мог быть тем убийцей, которого мы ищем и обязаны арестовать. Однако со вчерашнего дня мое мнение изменилось, или, по крайней мере, у меня не стало прежней убежденности.

— Могу ли я вас спросить почему?

— Потому что кто-то отправил из Бордо, Брива и Ангулема в один и тот же день и на одно и то же имя — мсье Арсизака — три почтовых перевода по десять тысяч франков каждый. Это как раз составляет ту сумму, которая была похищена у жертвы. Мне трудно понять, зачем мужу — если допустить, что преступником является именно он, — посылать по почте на свое имя деньги, которые он мог бы и не красть, а просто взять и спрятать.

Гремилли пожал плечами.

— Какие-то ребяческие штучки… И уж настолько здесь все шито белыми нитками, что мне с трудом верится, будто их автором может быть ваш подозреваемый. Не будем слишком серьезно относиться к этим переводам. Да и не хотелось бы отвлекаться на такие мелкие уловки.

— В таком случае, не считаете ли вы, что эти денежные переводы оправдывают того, кого большинство подозревает в преступлении?

— Никоим образом.

— Тогда, комиссар, мне трудно сообщить вам что-либо еще. Мы вас пригласили именно потому, что нам слишком явно подставляют того, на кого падает подозрение. А в таких случаях трудно надеяться на успешное завершение поисков.

— Я прибыл, чтобы сменить вас. В Перигё меня никто не знает. Я постараюсь как можно меньше привлекать к себе внимание вплоть до самого конца моего пребывания здесь. Я попробую забыть все, что вы мне сообщили, мсье следователь, относительно ваших подозрений, чтобы иметь возможность посмотреть на эту историю свежим взглядом. Для начала мне хотелось бы узнать о благотворительной деятельности — как официальной, так и полуофициальной, — которую вела убитая.

Комиссар Сези проинформировал его на этот счет.

— Отлично. Вы, конечно, допросили мужа?

— Вы найдете копию протокола допроса и мой рапорт в деле, которое я вам пришлю в гостиницу. Кроме того, там будут протоколы допроса приходящей прислуги — Маргариты Тришей и Жанны Грени, которые мне рассказали много хорошего о своей хозяйке. Они испытывают даже гордость, прислуживая в таком доме. В общем, поют все то же, что и большинство их сограждан. Хотя, согласитесь, кто как не они могли знать лучше других, что собой представляла мадам Арсизак? Одна, Маргарита, приходила на бульвар Везон каждое утро, а другая, Жанна, — два раза в неделю, но на весь день.

— И последнее, о чем я хотел бы вас попросить. Не могли бы вы мне назвать самых близких друзей мсье Арсизака?

— Ну, это нетрудно. Нотариус Димешо, учитель Ренэ Лоби, аптекарь Андрэ Сонзай, адвокат Катенуа и врач Франсуа Музеролль. Если вы сочтете необходимым, я могу прислать записку с адресами всех тех, кто тесно или косвенно связан с мсье Арсизаком, а также резюме их, так сказать, curriculum vitae[16].

— Я буду вам очень признателен, вот только я еще не выбрал себе гостиницу.

Бесси посоветовал:

— Остановитесь в «Домино». Вам там будет неплохо, да и стол там приличный.

— Вот это как раз то, что мне надо, спасибо, мсье следователь, я обязательно воспользуюсь вашим советом. В остальном я предпочел бы действовать по своей собственной методике. Я плохо знаю Перигё. Хотелось бы изучить ваш город, и, если мне удастся его понять, это поможет, я надеюсь, выйти на убийцу.

Следователь поклонился, с трудом скрывая раздражение.

— Не судите меня строго, мсье комиссар, но я отношу себя к другой школе, более научной, чем романтической… Единственно, о чем я вас прошу, так это о том, чтобы вы как можно скорее пришли ко мне за ордером на арест убийцы, поднимая при этом как можно меньше шума.

Как только дверь за гостем закрылась, Бесси не смог сдержаться и поделился своими впечатлениями с комиссаром Сези:

— Не нравится мне этот полицейский. Начитался Сименона и строит из себя Мегрэ. Ладно, подождем.

Не успев как следует устроиться в гостинице, которую ему порекомендовали, Гремилли решил осмотреть Перигё. Еще не пробило четырех часов пополудни, а солнечные лучи, характерные лишь для начала октября, сказочно преображали все, к чему прикасались. Полицейский любил бродить по улицам незнакомого города. Каждый шаг представлял собой открытие, каждый новый поворот таил в себе загадку. Ему нравилось сбиваться с пути, чтобы вновь отыскивать нужную дорогу, не прибегая к любезности прохожих. С первых же минут он оказался полностью во власти этого удивительного города. Пройдя по улице Тайфера, о чем он и не подозревал, он попал в старый город, осознав это лишь тогда, когда оказался на площади Клотр. Он полюбовался собором и с наслаждением углубился в лабиринты средневековых улочек. Он вернулся на площадь Кодерк, прошел по восхитительной улице Сажес, свернул на Ламмари, вышел к Нотр-Дам, спустился по Барбекан, чтобы снова повернуть, и, пройдя по л'Абревуар, оказался наконец на берегу реки Иль. Немного запыхавшийся Гремилли подумал, что с удовольствием жил бы в этом древнем перигёском уголке, где все, казалось, застыло на века. Ему стало ясно, что городок, с такой преданностью и гордостью относящийся к своему прошлому, к своим традициям, с трудом переживает преступление, попахивающее к тому же скандалом. Полицейский снова поднялся в старую часть города, исследовал основательно все ее кварталы и разбитый, но счастливый вернулся в гостиницу. Едва зайдя в свой номер, он позвонил Сези:

— Мсье комиссар? Это Гремилли… Нет, ничего особенного я вам пока сообщить не могу. Хотел только поблагодарить вас за то, что вы так быстро подготовили для меня обещанные сведения, которые мне только что передали, и еще сказать, что я по-настоящему влюбился в ваш город. Чувствую, мы с ним поладим, что сильно облегчит мою задачу. Всего доброго, дорогой комиссар, и до скорой встречи.

Сези положил трубку, так и не поняв, то ли Гремилли захотелось покичиться своими способностями, то ли, скорее всего, просто посмеяться над ним.

Полицейский из Бордо прилег на кровать отдохнуть. Ему абсолютно не хотелось думать о том, что рассказали ему Сези и следователь. Он начисто отвергал любые готовые идеи. Он ждал случая, который направил бы его на нужный путь. Около семи вечера, сверившись со списком, который прислал ему коллега, он позвонил Арсизаку.

— Мсье прокурор республики?

— Он самый.

— С вами говорит комиссар Гремилли из регионального управления криминальной полиции Бордо. Мне поручено попытаться прояснить все неясности, которые связаны со смертью мадам Арсизак.

— Да, и что вы хотите?

— Я хотел бы переговорить с вами, мсье прокурор, если вы не возражаете.

— Совершенно не возражаю. Приходите когда вам удобно. Хоть сегодня вечером.

— С удовольствием. Но я предпочел бы появиться у вас попозже, чтобы не привлекать чьего-либо внимания и, следовательно, не чувствовать себя впоследствии скованно в своих действиях.

— В таком случае, в десять вас устроит?

— Договорились, в десять, мсье прокурор. Благодарю вас.

— Ну что вы, не за что.

Голос был приятным, но не слишком ли раскованным? Притворяется этаким циником, желая показать полное безразличие к тому, что о нем могут подумать? Но такая манера поведения не очень-то вяжется с его профессиональным честолюбием. Магистратура скандалов не любит. Гремилли отложил на потом выяснение своего отношения к прокурору и велел принести ужин — луковый суп с яичным желтком и гуся в яблоках. Затем он погрузился в состояние, близкое к блаженству, особенно после того как, смакуя, осушил бутылку кагора.

Раскрыв план города, полицейский обнаружил, что гостиница находится недалеко от дома Жана Арсизака. Без десяти десять он вышел и, обогнув площадь Франшвилль, тихим шагом добрался до бульвара Везон, на другом конце которого — там, где начинался другой бульвар, носящий имя Бертрана де Борна, — стоял особняк прокурора.

Дверь открыл сам Арсизак.

— Служанки ушли, а постоянную прислугу если и раньше трудно было найти, то уж теперь, как вы сами прекрасно понимаете, и подавно: кто захочет жить в доме, где произошло убийство, а в самом хозяине можно видеть убийцу?

Гремилли промолчал. Почему этот человек заставляет себя играть эту роль? Пусть он не испытывает никаких чувств, но почему даже не притворяется скорбящим, что устроило бы всех? Почему он старается вести себя так, чтобы окружающие испытывали неловкость и даже раздражение?

Пройдя в сопровождении хозяина дома в просторную гостиную, полицейский отметил ее чрезмерную роскошь. Однако из вежливости он счел необходимым сказать:

— А у вас тут уютно.

На что Арсизак, устроившись напротив, заметил:

— Я здесь редко бываю… У меня свой кабинет, он намного проще, и там я себя чувствую в своей тарелке… А от этой кричащей роскоши мне самому иногда не по себе. Но тут уж ничего не поделаешь, таков вкус моей жены. Что вам предложить? По-моему, в такое время капля виски нам будет в самый раз.

— Полностью разделяю ваше мнение, мсье прокурор.

— Позвольте мне надеяться, что вы будете разделять его и тогда, когда приступите к делу.

— Как бы вам ни показалось это странным, я желаю того же.

И это было действительно так. Гремилли испытал вдруг необъяснимую симпатию к этому южанину с манерами викинга. После того как мужчины выпили по глотку, прокурор сказал:

— Я к вашим услугам, мсье комиссар.

— Мсье прокурор, я нахожусь здесь, поскольку наверху расценили данный случай как особый. Считают, что местным силам он не по зубам, не хватает, так сказать, опыта, но еще и потому — и это главное, — что расследование придется вести в закрытой среде. Решено привлечь людей, которые бы ничего в данной ситуации не боялись и ничего от нее не ждали. Вот истинные причины моего присутствия в Перигё.

— Я о них догадывался.

— Мне хотелось бы, мсье прокурор, заранее просить вас простить меня за прямолинейность вопросов, но не мне вам говорить, что преступление — это не салонные развлечения.

— Что ж, приступайте…

— У меня сложилось впечатление, что буквально все считали жертву если не самой красивой, то одной из самых красивых женщин Перигё.

— Верно.

— То же сходство во мнениях я обнаружил и насчет благотворительной деятельности мадам Арсизак.

— Точно.

— Мсье прокурор, ваша жена… вас любила?

— Думаю, что да.

— А вы?

— Не знаю.

— Эта неуверенность — тоже в общем-то ответ.

— Если вам угодно.

— Я позволил себе подслушать шушуканье о том, что у вас есть… любовь на стороне.

— Это правда.

— Мне обязательно придется допросить эту женщину. Вам не трудно будет назвать мне ее имя и адрес?

— Совершенно нетрудно. Мадемуазель Арлетта Танс, проживает в старом городе, улица Кляртэ, сто шестьдесят три.

— Благодарю.

Пока Гремилли отмечал в записной книжке все, что ему сообщил его собеседник, тот спросил:

— Вы хотите проверить мое алиби?

— К большому для вас сожалению, мсье прокурор, показания мадемуазель Танс, скорее всего, не будут приняты во внимание вследствие ваших близких отношений. Поэтому очень важно, чтобы вы смогли доказать, что вернулись домой после половины первого ночи, то есть после того момента, когда, по приблизительным расчетам судебно-медицинского эксперта, произошла смерть мадам Арсизак.

— Я понимаю… Боюсь, что мне трудно будет это доказать.

— Я тоже этого боюсь.

— Вы не допускаете, что преступление мог совершить какой-нибудь бродяга?

— А вы?

— Ну…

— Послушайте, мсье прокурор, давайте серьезно. Бродяга, у которого есть ключ от вашего дома, который знает шифр замка вашего сейфа и которому мадам Арсизак позволяет беспрепятственно проникнуть к себе в спальню?..

— Да… конечно.

— А потом эти деньги, отправленные из трех разных мест?.. Вы полагаете, что так мог действовать бродяга? Нет, мсье прокурор, кто-то хотел убить мадам Арсизак, а все остальное — жалкий спектакль, поставленный любителем, которого чуешь за версту. Так вот, почему кому-то понадобилось убивать уважаемую всеми женщину? Вопрос именно в этом.

— Потому, вероятно, что был кто-то, кто Элен и не любил, и не уважал, и не восхищался ею.

— Причина, надо сказать, недостаточная, чтобы убить человека.

— Пожалуй.

— Мадам Арсизак вам изменяла?

— Не думаю. Почему вы спрашиваете?

— Потому что я постоянно прихожу к этому очевидному выводу: убийца находился в спальне вашей раздетой супруги, а та, согласно данным экспертизы, не проявляет ни малейшего беспокойства. Однако, когда такая женщина, как мадам Арсизак, впускает мужчину к себе в спальню, приходится думать, что он был либо любовником, либо…

— …либо ее мужем.

— Меня больше устраивает, что это говорите вы, а не я.

— Заметьте, что таким мужчиной мог бы быть также ее врач.

— Не думаю, что ваш врач — будь он даже семейным врачом — имел ключ от вашего дома и знал код вашего сейфа.

— Разумеется, нет. Мое предположение было глупым. То есть, если я вас правильно понял, мсье комиссар, в случае доказательства того, что моя жена была мне верна, я становлюсь подозреваемым номер один?

— Вы уже им являетесь, мсье прокурор.

— Вот как!

— Пока что вы остаетесь единственным, кто мог желать смерти мадам Арсизак, чтобы обрести свободу. И потом, ваше вызывающее безразличие к тому, что о вас говорят, труднообъяснимо.

— Оно объяснимо приведенными вами доказательствами. Меня не любили по причине, обратной той, за что питали расположение к моей жене. Мне не прощали, что я не стремлюсь подтверждать каждочасно свою любовь к ней, а отсюда вывод простой: раз муж настолько испорчен, что готов променять такое чудо на какую-то простушку, значит, он вполне способен стать и убийцей.

— А это не так?

— Нет, смею вас разочаровать.

После некоторого обоюдного молчания Гремилли спросил:

— Мадам Арсизак часто ездила в Бордо или ее отсутствие было исключением?

— Каждую первую неделю месяца она ездила в Бордо и проводила там два-три дня. Объяснением служила необходимость навещать мать, живущую в кодеранском приюте для престарелых.

— Она останавливалась в гостинице?

— Да, в «Терминюсе». Накануне отъезда она по телефону заказывала себе номер.

— Во сколько она уехала?

— Как всегда, поездом, отходящим в семь сорок девять.

— И для того, чтобы оказаться здесь в полночь, ей необходимо было сесть в поезд, отбывающий из Бордо в двадцать два ноль шесть.

— Если только она не задумала устроить скандал, застав меня врасплох, и не приехала еще раньше.

— Думаю, что это мы сможем узнать от водителей такси. Я попрошу комиссара Сези взять на себя эти поиски. Кроме того, я попрошу его связаться с Бордо и выяснить, заказывала ли ваша жена себе номер в гостинице.

Полицейский поднялся.

— Спасибо, мсье прокурор, за виски и за ваше желание помочь нам.

— Так вы что, не думаете надевать на меня наручники?

— Мсье прокурор, в данном деле, как ни в каком другом, я не могу себе позволить совершить даже малейший промах. Если мне и придется вас арестовать, то я это сделаю только тогда, когда буду абсолютно уверен в вашей виновности.

— Следует ли мне понимать, что такой уверенности у вас пока нет?

— Пока нет. До свидания, мсье прокурор. И вот еще что. Постарайтесь к очередной нашей встрече найти ответ на следующие два вопроса. Если мадам Арсизак вернулась из Бордо неожиданно с целью застать вас у любовницы, то почему она не направилась прямо к ней? Если вы не догадывались о внезапном возвращении супруги, то почему не захотели воспользоваться случаем и остаться у мадемуазель Танс на всю ночь? Два часа ночи, мсье прокурор, это либо слишком рано, либо слишком поздно…

Арсизак ответил не сразу. Когда он заговорил, в его голосе почувствовалось даже некоторое уважение к собеседнику:

— А вы совсем непросты, мсье комиссар. Хотите верьте, хотите нет, но мне это нравится.

— Уж не о дуэли ли между нами вы говорите?

— Вовсе нет. Просто вы мне придаете уверенности. Ваш визит меня обнадежил.

— Почему?

— Потому что я невиновен, мсье комиссар.

Выйдя в прохладную и удивительно звездную ночь, Гремилли попытался подвести итог встречи с Арсизаком. Был ли он искренним? Не врал ли? Или кто-то без причины запутывает дело, а может, сам прокурор — тот еще ловкач? Полицейский испытывал неприятное чувство, что окунается в совершенно непонятный для него мир. Тем не менее он прекрасно отдавал себе отчет в том, что сделать из вдовца подозреваемого номер один — дело нехитрое, если не безошибочное. Все было против Арсизака, и все-таки вдруг это не он?..

Гремилли абсолютно не хотелось спать. Его шаги звонким эхом разносились по безлюдным улицам уснувшего города. Он миновал свою гостиницу, даже не остановившись. Ему необходимо было пройтись и все обдумать. Он редко мог позволить себе подобную прогулку днем, когда улицы отданы во власть пешеходов. Поэтому он решил, воспользовавшись моментом, сделать это сейчас и вновь направился в сторону старого города, желая увидеть, как он выглядит в ночные часы. Стоя перед собором, он ясно осознал, что больше всего затрудняло его поиски: он ровным счетом ничего не знал о самой жертве. Ему был известен лишь стереотипный образ Элен Арсизак, перед которым благоговели ее поклонники. Ну а на самом деле — что представляла собой эта красивая женщина? Знала ли она о неверности своего супруга? Пыталась ли забыть свою боль, полностью отдавая себя несчастным? Ему крайне необходимо было встретить кого-то, кто бы смог рассказать ему о ней не как о святой, а просто как о человеке. Зачем ей понадобилось устраивать спектакль с этим отъездом в Бордо? Может быть, ее кто-то предупредил о предательстве мужа, о чем она, хотя в это трудно поверить, не догадывалась? Или она нашла свою смерть в результате жестокой ссоры между ней и мужем, который вернулся домой гораздо раньше, но потом об этом умолчал? И кем была эта соперница, которой удалось, несмотря на свое скромное положение, взять верх над блистательной Элен Арсизак?

В этот момент Гремилли обнаружил, что, повторяя свой послеобеденный маршрут, он оказался на улице Кляртэ. Он вспомнил, что здесь живет Арлетта Танс, «на первом этаже», как уточнил Сези. Ему недолго пришлось искать нужный дом — довольно старое строение, в котором солнечные лучи, вероятно, были нечастыми гостями, но которое, вместе с тем, дышало благородством и покоем, особенно подчеркиваемым окнами с массивным переплетом. Живущего в таком доме нельзя было не уважать. Впрочем, полицейский достаточно трезво смотрел на вещи, чтобы не относиться к подобной дедукции серьезно. Сквозь закрытые ставни окон просачивался свет. Набравшись храбрости, комиссар постучал. Спустя несколько секунд он услышал звук открывающегося окна и мягкий голос:

— Это ты?

— Увы, мадемуазель, нет, но я иду от него.

Какое-то время никто не отвечал, потом взволнованно спросили:

— Что вы хотите?

— Поговорить с вами.

— Зачем?

— Потому что я — комиссар полиции из Бордо Гремилли, и рано или поздно нам все равно пришлось бы встретиться.

— Но… уже слишком поздно.

— Да, конечно… Хотя время тихое, к тому же, если вам не спится…

— Подождите.

До него донесся звук закрывающегося окна. Он бросил взгляд на верхний этаж. Все тихо. Кажется, ничьего внимания его присутствие здесь не привлекло. Входная дверь бесшумно приоткрылась. Полицейский проскользнул внутрь. Кто-то взял его за руку и шепнул:

— Пойдемте… Осторожно, ступенька.

Вскоре Гремилли очутился в тесной прихожей, стены которой были увешаны старыми гравюрами. Наконец он смог рассмотреть своего проводника. Молодая женщина среднего роста, с темно-русыми волосами. Она была прекрасно сложена, хотя несколько пышновата. Она смотрела на него взволнованными необыкновенными глазами. Комиссар не удивился бы, узнав, что именно эти глаза заставили Арсизака влюбиться.

Мадемуазель Танс провела гостя в обставленный со вкусом салон.

Гремилли сразу почувствовал себя уютно.

— Мадемуазель, я был направлен в Перигё в связи с известными вам событиями.

Она жестом пригласила его сесть, будучи не в состоянии произнести даже слово.

— Вы… Вы от Жана?

— Я только что от него.

— Он знает, что вы решили зайти ко мне?

— Нет. По правде сказать, я и сам этого не предполагал, но, прогуливаясь неподалеку, я случайно оказался на вашей улице, увидел свет в окне и вот…

— С ним… все в порядке?

— По-моему, он в полной форме.

— Вот и хорошо!

— Мадемуазель Танс, в ту ночь, когда мадам Арсизак была найдена мертвой, в котором часу ее муж ушел от вас?

— Около двух часов.

— Откуда вам это известно?

— Пробило половину, когда он уходил, а в момент, когда я уже ложилась, часы показывали два.

— Почему он ушел от вас так рано или… так поздно?

— Я не знаю. Жан независимый человек. Он поступает так, как считает нужным. Я никогда его ни о чем не спрашиваю.

— В тот вечер вы говорили о мадам Арсизак?

— Мы никогда не затрагиваем эту тему.

— Тем не менее вам было известно о ее отъезде в Бордо?

— Да.

— Тогда почему же он не остался у вас до утра?

— Я не знаю.

Он посмотрел на нее долгим и внимательным взглядом, и ему показалось, что она говорит вполне искренне.

— Вам известно, что на вашего друга падают серьезные подозрения?

Он чуть было не сказал «любовника», но в последний момент сдержал себя, настолько это пошлое слово не подходило ни к этой мягкой женщине, ни к по-настоящему домашней обстановке, казалось, больше созданной для законной нежности, чем для любовных авантюр.

— Догадываюсь… Люди такие недобрые.

— А вы не допускаете, что у них могут быть какие-то основания считать мсье Арсизака виновным? Я полагаю, он любит вас?

— Я в этом уверена.

Произнося эти слова, она так приятно улыбнулась, что это только подтвердило ее убежденность.

— Разве не естественны подозрения людей, считающих, что он мог избавиться от своей жены ради того, чтобы связать свою судьбу с вами?

— Те, кто так думает, его совсем не знают.

Гремилли чувствовал, что натыкается на непоколебимую веру, которой не страшны никакие ловушки.

— Где вы с ним познакомились?

— В доме доктора Музеролля, у которого я уже пять лет работаю секретаршей.

— И вы в него тут же влюбились, несмотря на то что он женат?

— Я знаю, что вы хотите сказать… Я боролась… Но это оказалось сильнее меня. И я так счастлива, что не испытываю ни сожаления, ни угрызений совести.

— Даже сейчас?

— Даже сейчас.

— А он? За что он вас полюбил?

— Потому что он был несчастен.

— Из-за чего?

— Он не ладил со своей женой.

— Почему?

— Я не знаю.

— Вы не были знакомы с мадам Арсизак?

— Нет, только понаслышке.

— Вы к ней питали отвращение?

— Напротив, я ею восхищалась.

— А он? Он ее ненавидел?

— Не думаю. Скорее он ею тоже восхищался.

Возвращаясь в гостиницу, Гремилли должен был признать, что все выходило не так, как он предполагал. Эта несовременная Арлетта… Этот муж, обожающий свою жену и, возможно, удушивший ее… А если он невиновен? Где искать тогда настоящего убийцу?

Остановившись посреди площади Либерасьон, полицейский обвел взглядом вокруг себя. Если Арсизак непричастен к убийству Элен, то кто же сейчас не спит в городе, опасаясь, что нападут на его след?

Глава II

Вопреки своим надеждам, Гремилли очень плохо спал. Ему не удалось, хотя бы на время, забыть о том, что мучило его. По мере того как часы отсчитывали минуты, чутье старого полицейского подсказывало, что ему, вероятно, придется столкнуться с самым трудным из всех препятствий, которые он когда-либо встречал на своем пути. Ему казалось, что в этом деле все, к чему бы он ни протянул руку, просачивалось у него сквозь пальцы. Поначалу он смотрел на то, что предстояло ему решить, как на детскую головоломку. Однако потом все оказалось настолько сложным, что он впервые сильно засомневался в успехе.

Еще там, в Бордо, Гремилли не слишком серьезно отнесся к словам дивизионного комиссара. Он думал, что от него требовались лишь чувство меры и такт, чтобы решить загадку, доступную каждому, но с которой местная полиция не могла справиться успешно, не рискуя навлечь на себя непреходящий гнев. Комиссар убедил себя в том, что от него ожидали скорого и изящного решения, а также незаметного возвращения в Бордо сразу же вслед за арестом преступника. Теперь он понимал, что дело совсем в другом. Не столько вероятность и так уже зародившегося скандала заставила местную полицию обратиться в Бордо, сколько очевидная беспомощность перед изобретательным преступником. Гремилли больше не сомневался в том, что угодил в осиное гнездо, из которого ему, несмотря на знания и опыт, легко выбраться не удастся.

Все, с кем приходилось сталкиваться Гремилли, производили впечатление добрейших людей: перигеский комиссар проявляет необыкновенную любезность и редкую самоотверженность, следователь проводит доверительную беседу, а главный подозреваемый так и вовсе симпатяга… Вдобавок ко всему полицейский не мог не испытывать даже какую-то нежность к той, которую общественность с уверенностью обвиняла в том, что именно из-за нее Жан Арсизак разделался со своей женой. Наконец, все без исключения пели дифирамбы покойнице, включая и того, в ком видели убийцу, и ту, которая в глазах окружающих была не чем иным, как злой вдохновительницей. Гремилли замечал с горечью, что сам готов позволить затянуть себя в эту липкую патоку, где царили самые высокие чувства. В этом тихом и благовоспитанном городке все любили друг друга, забывая о жестоко убитой здесь женщине и о том, что где-то поблизости находится наверняка уважаемый и ценимый всеми человек, который ведет свою партию в этом хоре мягких голосов и почтенных идей, и он-то именно задушил одну из очаровательнейших представительниц общества.

Гремилли необходимо было срочно встряхнуться, чтоб окончательно не засосало. Он должен подавить в себе любые непроизвольно возникшие симпатии. Отныне ко всем, с кем ему придется сталкиваться, он будет относиться как врач, исследующий больного, в котором видит потенциального разносчика опасной заразы. Сохранить трезвость ума и ясный взгляд — вот то первое, что приказал себе Гремилли и чем он, к его стыду, до этого пренебрегал.

Услышав, как часы пробили шесть раз, и понимая, что больше не уснет, полицейский встал, включил воду в ванной, распахнул окно, из которого дохнуло свежим воздухом начинающегося дня, и выполнил несколько физических упражнений, сделавших его мышцы более эластичными, а сознание более ясным. Судя по всему, погода обещала быть прекрасной, и это его радовало.

Гремилли предстояло начать все с самого начала и не быть на сей раз наивным, хватаясь за первое, что вызывает подозрение, но может еще более запутать следы убийцы. До сих пор все, что связано с убийством, казалось абсолютно непонятным, если считать слова Арсизака и его любовницы искренними. И напротив, все в корне менялось, если заявления их воспринимать как изначально ложные. В таком случае прокурор, вернувшись домой задолго до того часа, который он называет, неожиданно сталкивается там со своей женой, которая, как он считал, должна находиться в Бордо. Разыгрывается страшная сцена, Арсизак распаляется и в приступе гнева убивает свою жену. Получив соответствующее внушение, Арлетта Танс подтверждает, что ее любовник ушел от нее около двух ночи, то есть гораздо позже того часа, когда произошло убийство. Убийца же, потеряв голову, устраивает комедию с открытыми без взлома дверьми, в которую могут поверить лишь полные идиоты. Вот только почему он не оставил следов на трупе, не изорвал одежду и не перевернул мебель, чтобы создать видимость того, что вор был застигнут врасплох во время своей работы? Да потому, что Арсизак не был профессионалом и, стоя над трупом своей жены, просто очумел. И повел себя так, как это сделала бы на его месте любая посредственность. А эта наивность с отправкой якобы украденных денег? Однако здесь глупость переходила уже все границы, и Гремилли забеспокоился. Неужели прокурор мог хоть на секунду допустить, что полиция поверит в версию о раскаявшемся убийце?

Что больше всего смущало Гремилли, так это именно нелепость, с которой совершил свое преступление этот парень, чей острый ум — и это отмечали все, кто о нем говорил, — был оценен полицейским с первых же минут его пребывания в особняке на бульваре Везон. Комиссар ходил по кругу. Стоило ему подумать, что объяснение найдено, как практически тут же возникало опровержение. Все свидетельствовало о том, что Арсизак убил свою жену, все, кроме того, что речь шла о человеке, обладавшем тонким и проницательным умом. Страх, ужас от содеянного могли заставить такого человека, как прокурор, броситься сломя голову куда глаза глядят, вскочить в любой неизвестно куда идущий поезд, но только не вести себя так глупо. К тому же по роду своих занятий прокурор знал, как работает полиция, и не мог рассчитывать на то, что кто-то серьезно отнесется к этим жалким выходкам.

Заканчивая туалет, Гремилли почувствовал, что нервы его на пределе. В какую бы сторону он ни пошел, он все время оказывался там, откуда начинал движение.

В половине восьмого он спустился позавтракать, купив заодно местное издание солидной ежедневной газеты, выходящей в Бордо. Комментируя события, связанные с убийством, журналисты терялись в догадках и, как обычно, мстили за нехватку информации, злословя что-то по поводу неповоротливости следствия. Гремилли с удовлетворением отметил, что его фамилия нигде не фигурировала. Таким образом, тайна его пребывания здесь была сохранена, что, надо признать, его удивило и обрадовало.

Полицейский из Бордо отвлекся от своих забот, стоило ему только окунуться в пестрый мир старого города. Он любил эту почти деревенскую атмосферу, где витали запахи полей. Вот гора домашней птицы, разложенной на лотках, где жирные гуси поражали своей белизной. Осторожные покупательницы с богатым опытом, идущим еще от прадедов, что-то щупали, нюхали, пробовали на язык и взвешивали на руке, не торопясь с решением. Но ни та, ни другая сторона не проявляли ни малейшего нетерпения и, считая спешку лишней в таком деле, не хотели лишать себя удовольствия, которое они испытывали от беседы. Здесь до сих пор еще чтили традиции рынка с его шумной неразберихой и беззлобными спорами, говорившими о прочных связях между городом и деревней. Забыв, что он недавно поел, Гремилли жадным взглядом обводил эти несметные съестные богатства. За рядами белого мяса он увидел зажаренные в печи туши с золотистой и хрустящей корочкой и сочащимся по ней жиром, который передаст свой неповторимый аромат фасоли, томящейся вот уже несколько часов в глиняных чанах. Гастрономия — единственная отрада, которая остается мужчине, когда одни радости жизни оставили его, а от других самому пришлось отказаться.

К сожалению, комиссар прибыл в Перигё не в качестве туриста. Основной его заботой был убийца, которого необходимо было найти и, по возможности, арестовать. Вздохнув, он бросил последний взгляд на этот красочный мир и, пройдя по улице Сажес, затем по Эгийри, направился в сторону дворца правосудия, расположенного на бульваре Монтеня. Он заявил, что ему необходимо поговорить с мсье Бесси. Он умышленно не показал удостоверение и не назвал должность, указав лишь свою фамилию на бланке, который ему протянул служащий. Гремилли старался сохранить свое инкогнито как можно дольше.

Следователь встретил его в высшей степени любезно.

— Итак, мсье комиссар, удалось ли вам пообщаться с нашим городом, как вы того желали?

— Конечно же, мсье следователь, и я в восторге. Более того, я просто влюбился в Перигё.

— Любовь с первого взгляда, надо полагать?

— Именно.

— Позволю себе спросить, поможет ли это вдруг родившееся чувство решению задачи, которая на вас возложена?

— Надеюсь, при условии, что я буду опасаться.

— Опасаться чего?

— Всего.

— То есть?

— Прежде всего, вашего города, мсье следователь. Он может заворожить настолько, что одна только мысль о возможности существования здесь убийцы покажется нелепой. Затем, вашего неба, под которым лучше мечтается, чем работается. Наконец, приветливости горожан, которая может задурманить моментально, если не быть постоянно начеку. Ваши сограждане, мсье следователь, опасны тем, что от первой же улыбки теряешь всякую осторожность и начинаешь верить в их природную искренность.

— И на чем основываются ваши наблюдения?

— Я встречался с мсье Арсизаком и мадемуазель Танс.

— Да? Ваши впечатления?

— Я только что о них и рассказывал вам, мсье следователь. Оба симпатичны, милы, производят впечатление искренних людей, однако…

— Однако?..

— Однако один из них, возможно, убил свою жену при посредничестве другого.

— Ну вот, наконец-то! Таким образом, теперь и вы верите в виновность Арсизака?

— Я не знаю.

— Но послушайте, мсье комиссар, давайте рассуждать трезво.

— Это как раз и есть самое трудное.

— И все-таки попытаемся… Весь город любит или, по крайней мере, уважает Элен Арсизак — олицетворение доброты. Молодежь восхищается ее красотой, а большинство из тех, кто постарше, завидуют прокурору республики, что у него такая жена.

— И именно поэтому ему не прощают его связь с мадемуазель Танс.

— И это верно. Все возмущены, но не тем, что у Арсизака есть любовница — мы не пуритане, — а тем, что он мог обманывать женщину таких высоких качеств, как мадам Арсизак. У всех ощущение, что они стали свидетелями некоего, так сказать, кощунства.

— И в то же время большинство из тех, кто критикует прокурора, при первой возможности охотно изменили бы ему с Элен Арсизак.

— Вне всякого сомнения. Не станем же мы переделывать человеческую натуру, не так ли?

— Разумеется! Вот только меня смущает, не объявляют ли прокурора убийцей жены скорее вследствие скрытой ревности, чем глубокой убежденности?

— Возможно. Ведь со смертью Элен Арсизак женщины Перигё вдруг почувствовали, что потеряли ближайшую подругу, а мужчины — что им просто наставили рога.

— И все втайне согласны мстить мужу.

— Не будем заходить так далеко, мсье комиссар. Я только хотел вам показать, что с трудом представляю себе кого-то в Перигё, кто ненавидел бы Элен Арсизак до такой степени, чтобы ее удушить, кроме…

— Кроме?..

— …кроме тех, кого бы исчезновение жены прокурора вполне устраивало, то есть самого прокурора и его любовницы.

— Из чего можно заключить, что вы не рассматриваете связь Арсизака с мадемуазель Танс как мимолетное увлечение?

— После всего, что я услышал, я так не думаю.

— Мне приятно отметить, что ваше мнение совпадает с моим. После разговора с мадемуазель Танс я пришел к выводу, что это серьезно.

— Это лишь осложняет дело. Будучи католичкой из очень верующей семьи, мадам Арсизак никогда бы не пошла на развод.

— А отсюда убийство, которое было единственным выходом?

— Я вам этого не говорил!

Гремилли улыбнулся.

— Ну, скажем, слегка намекнули.

— Мне бы не хотелось, мсье комиссар, чтобы вы думали, будто я питаю какую-то антипатию к Арсизаку. Напротив, я всегда считал его своим другом и был бы просто счастлив, если бы вам удалось найти доказательства его невиновности, поскольку я с ужасом представляю себе тот день, когда мне придется выдвинуть против него обвинение в предумышленном убийстве.

— Ну, до этого еще далеко.

— Вы в этом уверены? Вы сами признали, что нас пытались убедить в том, будто речь идет о «гастролере», которого, к его несчастью, застукали на месте преступления. Вы сами заявили, что возврат по почте так называемых украденных денег — детские уловки. Наконец, не вызывает сомнения и то, что мадам Арсизак знала убийцу и совершенно его не опасалась. И после всего именно муж — естественно, случайно — обнаруживает труп своей жены…

— Вполне естественная ситуация, вы не находите?

— Возможно… Во всяком случае, мне кажется, мы не можем долго затягивать с обвинением.

— Боюсь, мсье следователь, что все может оказаться гораздо, гораздо сложнее, чем вы полагаете. Я признаю, что все говорит не в пользу Арсизака, но одновременно это «все» служит ему и оправданием.

Следователь хотел возразить, однако Гремилли его опередил:

— Любовная связь Арсизака, его хрупкое алиби, неуклюжая хитрость с этим грабежом и возвратом денег, вскрытый без взлома сейф, очевидная безмятежность жертвы — все буквально кричит о том, что убийцу следует искать среди близких к дому людей. А зная о целомудрии мадам Арсизак, нетрудно предположить, что таким человеком может быть только ее муж.

— Вот видите!

— Однако кажется очень странным, что такой умный и сведущий в криминальных делах человек, как прокурор, не приготовил себе какое-нибудь убедительное алиби и устроил этот спектакль, несерьезность которого он не мог не видеть.

— В этом, дорогой мой, вы основываетесь на предположениях, а я предпочитаю доверять фактам.

— И я тоже, мсье следователь. Почему мадам Арсизак симулировала свой отъезд в Бордо? И если ей захотелось уличить своего супруга в измене, то почему она не поехала непосредственно на улицу Кляртэ? Что помешало прокурору, если ему было неизвестно о приезде жены, не возвращаться домой до утра? К тому же, если считать, что он виновен, элементарное чувство осторожности должно было заставить его после содеянного вернуться к любовнице и «обнаружить» труп своей жены, к примеру, в семь утра.

— Да, не знаю…

— А нельзя ли допустить, что поездка в Бордо вовсе не ловушка для мужа и она была вынуждена ее неожиданно прервать по каким-то другим причинам, которые нам пока неизвестны?

— Я хочу вам сказать, что, согласно данным из Бордо, мать Элен Арсизак, живущая в доме престарелых для состоятельных особ, не видела свою дочь и сама уже встревожена ее отсутствием. Она пока ничего не знает.

— Ну вот, все, как нарочно, усложняется.

Телефонный звонок прервал беседу. Следователь выслушал и сказал коротко:

— Жду вас.

Положив трубку, он сообщил:

— Мне что-то хочет сказать Арсизак. Сейчас он придет.

Гремилли поднялся.

— В таком случае…

— Нет, нет, останьтесь. Если речь идет о том деле, которое нас интересует, вы не должны помешать прокурору.

Вскоре Арсизак, такой же непринужденный и уверенный в себе, вошел в кабинет. Может, это просто притворство? Полицейский много бы отдал, чтобы узнать правду. Арсизак поздоровался со следователем:

— Спасибо, что согласились меня принять так быстро, дружище.

Гремилли обратил внимание на то, что Арсизак при этом не подал руку Бесси.

— Здравствуйте, мсье комиссар.

— Здравствуйте, мсье прокурор.

В разговор вступил следователь:

— Если вы пришли поговорить о том, что нас всех сейчас занимает, то, надеюсь, мсье комиссар нам не помешает?

— Ну конечно… Впрочем, я ненадолго, дружище. Мне известно — и мсье комиссар это может подтвердить, — что на мне висят серьезные подозрения. Поэтому, доверяя правосудию, я хочу сказать, что можете со мной не нянчиться. Относитесь ко мне как к любому другому подозреваемому. Я хотел было попросить отпуск, но подумал, что это может смахивать на какой-то маневр или даже признание. Я не намерен бежать куда бы то ни было и от кого бы то ни было.

Следователь откашлялся, прежде чем ответить:

— Арсизак, я питал самые теплые чувства и огромное уважение к вашей жене. Поэтому я считаю своим долгом — прежде всего как магистрат, потом как друг — не пренебрегать ничем в поисках ее убийцы. Не буду скрывать от вас — и говорю вам это с тяжелым сердцем, — что в настоящий момент на вас падают самые что ни на есть серьезные подозрения. Тем не менее мсье комиссар не до конца верит в вашу виновность.

— А вы?

— Мне хотелось бы разделять чувства комиссара.

— Надеюсь, что вы по крайней мере…

— Не буду лукавить. Все говорит не в вашу пользу. Я знаю вас как блестящего и честного магистрата, но, мой бедный друг, вы не первый, кто теряет голову от любви. Поэтому, Арсизак, если убили вы, то признайтесь в этом прямо и… и я дам вам несколько часов, чтобы… ну, в общем, чтобы вы привели свои дела в порядок.

— Мсье следователь, я признателен вам за то, что вы так защищаете честь магистратуры, но, представьте себе, у меня нет ни малейшего желания покончить с собой, тем более теперь, когда я свободен и могу начать новую жизнь.

— А это, мсье прокурор, как раз то замечание, которое может сыграть роковую для вас роль в ходе следствия.

— Неужели вы меня считаете таким идиотом, что, будь я виновен, стал бы говорить подобное? Я не прощаюсь с вами, мсье, ибо нам предстоит часто встречаться в эти дни. Кстати, мсье комиссар, я забыл вам сообщить вчера во время нашей встречи, что накануне убийства, около одиннадцати — одиннадцати тридцати вечера, к мадемуазель Танс заходил доктор Музеролль и мы оставались втроем до часу ночи. Я ушел от мадемуазель Танс вскоре после моего друга.

Комиссар осведомился с иронией в голосе:

— По сути дела, вы забыли свое алиби?

— Обстоятельства, разумеется, объясняют этот провал памяти.

— Позвольте мне, мсье прокурор, сказать вам откровенно, о чем я сейчас подумал.

— Прошу вас.

— Не надумали ли вы над нами посмеяться?

— Да уж, для меня сейчас самое время паясничать.

С этими словами Арсизак вышел. Следователь растерянно пробормотал:

— Если Музеролль подтвердит свой визит…

— Он его подтвердит, мсье следователь, будьте уверены.

— Откуда такая уверенность?

— Мадемуазель Танс работает у него секретаршей.

— Этого врача я знаю давно, мсье комиссар. Это не тот человек, который способен пойти на лжесвидетельство, даже если речь идет о спасении друга.

— Мне хотелось бы в это верить, мсье следователь.

Доктор Музеролль жил за Дворцом правосудия в роскошной квартире, где все, казалось, было предназначено услаждать взгляд и говорило о том, что здесь обитает истинный сибарит. Старые предметы из олова, амурные гравюры восемнадцатого века, тонкий фарфор и старинные духовые инструменты украшали салон для гостей. Сюда Гремилли провела молоденькая симпатичная служанка. Ее талию элегантно опоясывал фартук, кружева которого гармонично перекликались с кружевной лентой в волосах. Несомненно, врач старался окружить себя не только изящными вещами, но и очаровательными людьми. И полицейский его прекрасно понимал.

К Гремилли вышла мадемуазель Танс.

— Здравствуйте, мсье комиссар.

— Здравствуйте, мадемуазель.

— Вы пришли к доктору?

— Да. Служанка, видимо, меня неправильно поняла.

— Нет, правильно. Просто я подумала, что вы пришли из-за меня.

— Если мне будет необходимо вас увидеть, мадемуазель, у меня есть ваш адрес.

— В таком случае прошу вас следовать за мной.

Доктор Музеролль, оказавшийся низкорослым толстяком, принял полицейского весьма любезно:

— Если не ошибаюсь, мсье комиссар, я раньше не имел чести быть с вами знаком?

— Я из регионального управления криминальной полиции Бордо.

— Должен ли я понимать, что вы пришли ко мне не в качестве клиента, а…

— Нет, доктор, в качестве полицейского.

— Вот как… В таком случае, мадемуазель, будет лучше, если вы нас оставите.

Славная комедия, подумал Гремилли, которого начинала бесить эта подчеркнутая любезность, все больше смахивающая на издевку.

— Слушаю вас, мсье комиссар.

— Я пришел к вам, доктор, в связи с убийством мадам Арсизак.

— Бедняжка… Какой ужасный конец!

Врач вздохнул.

— Доктор, в ночь, когда произошло убийство, вы выходили из дома около одиннадцати часов?

— Надо подумать. Погодите… Да, я решил пропустить стаканчик у мадемуазель Танс… Спешу заметить, что она была не одна.

— У нее был мсье Арсизак.

— Ах, так вам это уже известно?

Комиссар готов был схватить этого человека за лацканы пиджака и встряхнуть как следует, чтобы отбить у него охоту кривляться, да еще с таким цинизмом.

— Мне действительно это уже известно. Вы не находите, что время для визита несколько необычно?

— Понимаете ли, мне приходится работать допоздна, и, перед тем как лечь в постель, я обычно позволяю себе небольшую прогулку по старому городу, который я просто обожаю. И вот в эту самую ночь случаю было угодно направить мои стопы на улицу Кляртэ, и, когда я проходил мимо дома мадемуазель Танс, я увидел у нее свет и постучал в ставни.

Гремилли чуть не взорвался от негодования. Узнав все от мадемуазель Танс, доктор нагло воспользовался его же историей. Таким образом, он увиливал от любого обвинения, и становилось бессмысленным даже ставить под сомнение его слова. Они все заодно, как воры на ярмарке.

— Арлетта мне открыла, и мне было приятно увидеть там и Арсизака. Он познакомился с Арлеттой у меня, и я, старый холостяк, чувствую себя с ними словно в семейном кругу, по крайней мере до тех пор, пока у них хватает сил меня терпеть.

— В котором часу вы ушли от них?

— Мне, видимо, будет трудно точно ответить на ваш вопрос. Во всяком случае, уже перевалило за час, так как, вспоминаю, я что-то заметил Арлетте насчет боя ее настенных часов, который мне показался каким-то чудным. Тогда как раз пробило один час.

— Тем самым вы подтверждаете алиби мсье Арсизака?

— А что, ему надо какое-то алиби?

— Послушайте, доктор, хватит ломать комедию. Вам прекрасно известно, что мсье Арсизак подозревается в убийстве своей жены!

— Неужели есть такие болваны, которые могут его в этом подозревать?

— Позвольте мне не отвечать на этот вопрос.

— Пусть будет так, но, если бы меня об этом спросили, не думаю, чтобы мой ответ вам очень понравился.

— Хочу вам напомнить, что я — полицейский.

— Зачем напоминать, это и так видно.

Врач чувствовал свою неуязвимость. На сей раз Гремилли не выдержал:

— Мне кажется, мы плохо начали.

— Мне тоже так кажется.

— Тогда, может быть, попробуем по-другому?

— Я к вашим услугам.

— Не могли ли бы вы рассказать мне что-нибудь о мадам Арсизак?

— Элен? Восхитительная женщина…

— …которую обманывал муж.

— Возможно, жить рядом с восхитительной женщиной не всегда самое великое счастье.

— А вы сами бывали у нее?

— Редко.

— И на то были причины?

— Она на меня тоску нагоняла. Я допускаю, конечно, что святость — дело серьезное… В общем, что-то в этом роде я имел неосторожность ей однажды сказать. Она на меня с тех пор обиделась, и одно мое присутствие, вероятно, оскорбляло ее чувства.

— Знала ли она о своей беде?

— Скажем, догадывалась.

— Вам неизвестно, кто будет ее наследником?

— Думаю, ее муж, но поскольку она ничего за душой не имела… Она вышла из семьи мелких аркашонских коммерсантов. Работала в бакалейной лавке родителей. Однажды туда вошел Жан, и она… она вошла в его жизнь.

— Женитьба по любви?

— Эх… Я вам уже говорил, что она была очень красива… Жан — натура романтическая, для которой видеть, как такая прелестная девушка губит свою молодость среди консервов и картошки… Одним словом, вечная история пастушки и принца. Подозреваю, что он женился на ней в порыве благородства, ну и потом, конечно, вследствие естественного влечения, которое она не могла не вызывать.

— А она?

— Думаю, она любила своего мужа… и, право же, ей пошло это только на пользу. Она не то что не оскорбила своим присутствием высшее общество Перигё, но, напротив, стала одним из лучших его украшений.

— У меня сложилось впечатление, что она принимала участие во всех благотворительных мероприятиях.

— По крайней мере во многих. Ее благотворительность была даже агрессивной. Стоило ей только встретить кого-нибудь, она тут же принималась доводить его до измора своими сиротами, одинокими матерями и т. д.

— Мне кажется, все скорбят о ней.

— Все, кроме одного.

— Кого же?

— Того, кто ее задушил.

— У вас нет — пусть даже смутных — представлений о личности убийцы?

Врач спокойно ответил:

— Полицейским работаете вы.

— Давайте поговорим о мадемуазель Танс.

— Очень славная девушка. Жан — первое в ее жизни увлечение, хотя ей уже тридцать, но я не сомневаюсь, что оно и последнее.

— Потому что?..

— Потому что они поженятся сразу же, как только это станет возможным.

— Слушая ваши рассказы, доктор, о тех, кто вас окружает, я начинаю сомневаться, не напрасно ли я приехал в Перигё и не сам ли я выдумал всю эту историю с убийством.

— Действительно?

— Да, доктор, слушая вас, у меня появляется ощущение, что я грубо ворвался в мир, где живут лишь святые и ангелы.

— Не правда ли, мило?

— Это было бы так, если бы сразу при входе в ваш сказочный уголок я не наткнулся на задушенную женщину, а это уже не романтика… Так что уж не обессудьте, доктор, если мне придется пощипать крылышки ваших ангелов и посбивать ореолы с некоторых ваших святош.

Войдя в кабинет судебного следователя Бесси, Гремилли заявил:

— Сейчас перед нами одна простая дилемма: либо доктор Музеролль говорит правду и Арсизак не виновен либо он этой правды не говорит и Арсизак не кто иной, как убийца своей жены.

— Повторяю вам, мсье комиссар, доктор — почтеннейший человек, пользующийся всеобщим уважением.

— Как бы там ни было, мсье следователь, но хочу вам заметить, что он просто издевался надо мной от начала и до конца всей нашей встречи. Строил из себя святую наивность и рассказывал мне все, что ему взбредет в голову… Однако я нахожу его слишком умным — еще один мудрец! — чтобы врать относительно того, что легко проверяется.

— Алиби Арсизака?

— Как раз и нет! Даже если бы мне очень захотелось, я никогда не смогу уличить во лжи Арсизака, Арлетту Танс и доктора Музеролля. Вы бы только послушали его!

— Неужели он вас оскорбил?

— Разумеется, нет! Но его умение преподносить все, что действительно происходило, в искаженном виде меня просто поражает. Послушать его, так находишься не в Перигё, а в каком-то Эдеме, где все милы, нежны и искренни, где преступление вполне может сойти за развлечение славной компании!

— А вы не преувеличиваете?

— Едва ли! Впрочем, мне с самого начала следствия стало казаться, что я имею дело с одними лишь сказочниками. Я даже не имею четкого представления о самой жертве. Она очаровательна, изящна, сострадательна… Только из этого скорее можно слепить статую, а не живое существо. Мне необходимо знать, какой была эта женщина не тогда, когда она находилась в центре всеобщего внимания, а тогда, когда на нее не смотрели как на какое-то официальное лицо.

— Я не совсем четко себе представляю, чего, в сущности, вы добиваетесь?

— Все просто: если мне ничего не удается добиться с одной стороны, необходимо подойти с другой. До сих пор я не смог не то что преодолеть, но даже заглянуть за ту преграду, которую каждый раз воздвигали передо мной прокурор и его приятели. Поэтому я должен попытаться по-настоящему понять, кем была мадам Арсизак, что она думала, страдала ли от измен мужа и так далее. С кем-то она все-таки должна была делиться своими заботами, мечтами, планами. Мсье следователь, не могли бы вы назвать мне имя самой близкой подруги мадам Арсизак?

— Мой дорогой комиссар, я намного старше прокурора и тем более его жены. Наши отношения основывались на принципах добрососедства и мирских правилах. Впрочем, мадам Бесси, полагаю, сможет лучше просветить вас на этот счет. Так что заходите, выпьем по чашечке кофе. Я живу на площади Плюманси, семьдесят, это в нескольких минутах ходьбы отсюда. Например, в два часа дня.

— Договорились, мсье следователь, в два часа дня.

Пробило полдень, когда Гремилли, выйдя через неприметную дверь Дворца правосудия, очутился на площади Генерала Леклерка, совсем недалеко от кабинета доктора Музеролля. Полицейский еще не отошел от приема, который ему оказал этот практикующий врач. Он жаждал реванша, но пока смутно себе представлял, каким образом его добиться. Этот человек был не так прост. Комиссар повернул на улицу Гинемера и тут обратил внимание на силуэт идущей впереди женщины, который показался ему знакомым. Арлетта Танс! Она шла с работы, но направлялась не в сторону улицы Кляртэ. Может, ее ждала встреча с Арсизаком? Гремилли пошел за ней, надеясь на случай, который, возможно, подскажет ему — хоть намеком, хоть знаком! — каким образом нужно действовать, чтобы пробить брешь в крепостной стене и проникнуть в столь неведомый для него мир. Однако его ждало разочарование: Арлетта просто решила сделать покупки, которые она укладывала в сетку, извлеченную из сумочки. Гремилли поджидал ее сначала у мясной лавки, затем у кондитерской, представлявшей последнюю точку на ее пути в сторону северо-запада, после чего он развернулся вместе с ней на сто восемьдесят градусов, чтобы направиться в старый город, где она купила хлеб и фрукты. Полицейский перехватил ее в тот момент, когда она пересекала Муниципальную площадь.

— Добрый день, мадемуазель Танс. Вы знали, что я шел за вами следом?

— Я вас узнала, когда выходила из кондитерской.

— Почему же тогда делали вид, что меня не замечаете?

Глаза Арлетты насмешливо сверкнули.

— Не хотела доставлять вам лишние хлопоты. Думаю, вы бы почувствовали себя сильно уязвленным, если бы я помахала вам ручкой в знак приветствия, разве не так?

Уж не надумала ли теперь и она посмеяться над ним? Эх, скорее бы ему снова оказаться в своем вульгарном мире мошенников, там, где улицы по-настоящему освещены, а проблемы не так сложны, поскольку люди живут по простым принципам и, стало быть, сами просты и понятны. Они признают или отрицают, спасаются бегством или вступают в бой. По крайней мере, каждый прекрасно знает, с кем имеет дело и на что идет.

Голос Гремилли стал более сухим.

— Мадемуазель, мне хотелось бы поговорить с вами.

— Но у меня не так много времени. Кабинет доктора открывается в час тридцать.

— В нашем распоряжении более часа.

Она запротестовала:

— Но мне надо еще пообедать!

— Мне тоже, уверяю вас! Не будем терять драгоценные минуты. Обещаю, я вас долго не задержу. Давайте зайдем в это кафе.

Они сели за столик погруженного в полумрак маленького заведения, знавшего истинное оживление лишь по базарным дням. Комиссар заказал что-то из прохладительных напитков и, как только их обслужили, приступил к делу:

— Вам хорошо известно, какие тяжелые подозрения висят над человеком, которого вы любите. Я знаю, что вы рассчитываете стать его женой. Думаю, не ошибусь, если предположу, что вы должны быть очень заинтересованы в том, чтобы он публично и как можно быстрее был признан невиновным, если он действительно невиновен.

— О да! Если б я могла что-нибудь сделать…

— Вы это можете, мадемуазель. Вам достаточно сотрудничать с теми, кто стремится только к одному — найти правду, и вы должны мне сами рассказать эту правду.

— Но я вас не обманывала!

— Надеюсь на это ради вас и ради него. Вы говорили своему патрону о моем визите к вам вчерашним вечером?

— Да.

— Почему?

— Потому что доктор для меня нечто иное, чем патрон.

— Да?

Ей понадобилось некоторое время, чтобы понять истинный смысл этого «Да?», после чего она покраснела и принялась живо протестовать:

— Это вовсе не то, что вы думаете! Доктор Музеролль очень хороший человек! Я до сих пор не могу понять, почему он так и не женился… Говорить на подобные темы у нас строго запрещено. Могу лишь догадываться, что причина его одиночества кроется в каком-то сильном разочаровании, с чем он теперь уже примирился и чему, как мне кажется, даже рад. Он питает ко мне глубокую привязанность, и я плачу ему тем же. К тому же он очень привязан к Жану, то есть к мсье Арсизаку. Ко мне он относится в некоторой степени как к жене своего друга, видя во мне почти невестку. Он часто заходит ко мне, чтобы просто поболтать, когда ему тоскливо, или чтобы повидать Жана.

— Почему вы мне ничего не сказали о том, что он был у вас в ту ночь, когда произошло убийство?

— Бог мой, он так часто бывает у меня, что я на это уже и внимания не обращаю. Вы знаете, он же неисправимый «лунатик». Он только ночью и чувствует себя человеком. Вы себе не представляете, сколько он отмеряет километров в течение года, пока весь Периге спит.

— В котором часу он пришел?

— Ровно в двадцать три.

— Как вам удалось это запомнить с такой точностью?

— Так ведь он сам мне сказал, что зайдет именно в это время!

— Значит, он вас предупредил заранее о своем визите?

— Естественно! В противном случае мне пришлось бы просыпаться чересчур часто! А я-то ведь не «лунатик»!

— И долго он у вас оставался?

— Приблизительно два часа. Я специально для него напекла блинов, он их обожает.

— А мсье Арсизак был?

— Разумеется.

— Благодарю вас, мадемуазель. Вот видите, я вас не сильно задержал, и, думаю, у вас еще есть время до обеда. До свидания, мадемуазель.

— До свидания, мсье комиссар.

Глядя на удаляющуюся женщину, комиссар подумал, что у нее ничего не было общего с теми, кого обычно называют сексуальными вампиршами, напротив, она оставляла после себя ощущение доброты и трогательной нежности. Женщина-отрада, рядом с которой мужчины типа Арсизака и Музеролля чувствуют себя, вероятно, уютно. Везет же кому-то, подумал полицейский. Ему не удавалось забыть свою собственную историю, так что страдания его продолжались. При каждом соприкосновении с чужим счастьем у него комок подкатывал к горлу.

Перед тем как отправиться в гости к судебному следователю, Гремилли зашел в гостиницу, чтобы пообедать на скорую руку. Внизу его ждала записка от комиссара Сези. В ответ на просьбу об уточнении некоторых деталей, с которой Гремилли обратился к нему утром по телефону, он сообщал, что мадам Арсизак не заказывала номер в отеле «Терминюс» и что шофер такси — некий Шарль Дюран — признал в убитой женщину, которая села к нему вечером накануне преступления на вокзале, сразу по прибытии двадцатичасового поезда.

Тот факт, что мадам Арсизак не заказала, как она это делала обычно, номер в «Терминюсе», красноречиво говорил о том, что она заранее планировала вернуться тайком. Но тогда почему в полночь она оставалась еще у себя?

Поднимаясь к площади Плюманси, Гремилли испытывал чувство досады, которое вызвал в нем доктор Музеролль. Своими ответами Арлетта, сама того не подозревая, подтвердила то, в чем он уже не сомневался: рассказывая, каким образом он оказался в ночь убийства в доме своей секретарши, доктор просто морочил ему голову.

Уязвленное самолюбие полицейского не давало ему покоя с тех пор, как он понял, что сомневаться уже не в чем. Ловкость этих людей, говоривших правду в целом, но лгавших по мелочам, объяснялась тем, что это их «озорство» не могло быть наказуемым. И нужно быть на месте полицейского, чтобы понять, насколько это запутывало следствие.

Бесси встретил комиссара с той приветливостью старшего чина к младшему, когда хотят показать свое уважение, но одновременно подчеркнуть существующую между ними дистанцию, определяемую разницей в их социальном положении. В гостиной Гремилли был представлен мадам Бесси — женщине внушительных размеров, но вместе с тем удивительно изящной. После выпитого кофе и поданных ликеров (в доме судебного следователя не изменяли старым традициям) хозяйка обратилась к гостю:

— Мсье комиссар, мой муж мне рассказывал о том, чего вы от меня ждете. Боюсь, правда, что вы будете разочарованы, равно как и я сама…

— Прошу прощения, мадам, но я не улавливаю…

— О, здесь все просто! Узнав от мужа, что вас интересует имя ближайшей подруги — или, лучше, ближайших подруг — мадам Арсизак, я мысленно перебрала всех дам в Перигё, которые больше других подходили бы на эту роль. И, вы знаете, только тут я поняла, что ничего не могу сказать о том, с кем по-настоящему была близка несчастная Элен. Признаюсь вам, придя к такому заключению, я сама оказалась в растерянности. Нет, действительно, несмотря на все мои усилия, ни одно имя не пришло мне на ум, и я вдруг задумалась, а были ли на самом деле у Элен, не считая ее официальных отношений, настоящие, близкие подруги.

— Вот уж действительно, мсье следователь, нельзя не признать, что, куда ни повернись, проблемы только разбухают.

— Я был не меньше вашего удивлен, когда услышал это от жены. Впрочем, я, кажется, начинаю понимать. Я не знаю, известна ли вам история Элен до того, как она стала мадам Арсизак?

— Доктор Музеролль меня просветил на этот счет. Простая семья из Аркашона, если не ошибаюсь.

— Совершенно верно. Мне думается, прошлое мадам Арсизак было для нее неким, что ли, грузом… Разумеется, все это ерунда, ибо всем своим видом, своими манерами она доказала, что, каким бы ни был ее кошелек, она достойна показаться в самом изысканном обществе. И все-таки… Не считала ли себя мадам Арсизак еще недостаточно готовой к тому, чтобы видеть в перигёских дамах своих подруг? Может, по этой причине она старалась держаться пока на почтенном расстоянии от них? Мне кажется, с годами она изменила бы свое мнение и позицию.

Гремилли в очередной раз подумалось, что убитая действительно была олицетворением добропорядочности и скромности и что слова следователя были тем трогательным мазком, который завершал ее и без того лестный портрет. Он не смог сдержать себя, чтобы не выразить свои сомнения:

— И тем не менее мне кажется странным, что никто не стремился к дружбе с женщиной, чьи заслуги признаются всеми, которой каждый восхищен и которую весь город буквально обожает за те или иные ее достоинства.

— Ну, вы знаете… У людей свои взгляды на вещи… Взгляды, так сказать, унаследованные от предков и устраивающие всех, даже если порой кажутся абсурдными.

Комиссар обратился к мадам Бесси:

— Мадам, вы лично питали ли какие-либо чувства к мадам Арсизак?

— «Питать чувства» — это, пожалуй, слишком громко… Я испытывала глубокое уважение скорее за готовность пожертвовать собой ради несчастных и обездоленных, чем к ней самой. Она мне, по сути дела, была довольно безразлична. Мы принадлежали к разным поколениям, вы меня понимаете?

— Вполне, мадам. Вы случайно не знаете ее поставщиков?

— Что вы имеете в виду, мсье комиссар?

— У кого она покупала себе платья, шляпки, туфли, в какую кондитерскую ходила и так далее?

— Я уверена, вы будете смеяться надо мной, но, по правде сказать, я больше в курсе ее привычек, чем ее добродетелей. Она одевалась на улице Четвертого Сентября у мадемуазель Вертюзай, шляпки приобретала на проспекте Монтеня у мадемуазель Линар, обувалась на улице Республики у мсье Сели, а пирожные покупала в кондитерской мадам Домейрат, что на улице Тайфера.

Бесси улыбнулся.

— Фанни, ты не перестаешь меня удивлять! Ты могла бы стать прекрасным полицейским, не правда ли, мсье комиссар?

— Действительно, мсье следователь.

Еще не было трех часов, когда Гремилли, покинув площадь Плюманси с теми же церемониями, что и в начале визита, отправился на улицу Четвертого Сентября, где находился магазин мадемуазель Вертюзай.

Это был небольшой магазинчик, изысканность которого не сразу бросалась в глаза. Витрина с выставленными в ней платьями и тканями говорила о хорошем вкусе хозяйки и высоких ценах. Было очевидно, что только наивная особа могла зайти сюда в надежде приобрести себе что-нибудь подешевле. Стоило лишь полицейскому толкнуть входную дверь, как он тотчас же окунулся в интимно-утонченную атмосферу, подчеркиваемую обитыми атласом стенами, мягким светом, изящными букетами цветов и отсутствием малейшего шума. Глядя, как элегантно одетая служащая с расчетливой медлительностью перемещалась в пространстве и что-то тихим голосом говорила своим невидимым собеседникам, Гремилли ощутил себя в аквариуме.

— Что мсье угодно?

— Повидаться с мадемуазель Вертюзай, если это возможно.

— По какому делу, простите?

— По личному. Хочу добавить, что у меня нет ни товара, ни предложений.

Бросив на него веселый взгляд, девушка попросила:

— Минутку, пожалуйста.

Жестом она указала комиссару на хрупкий стул с гнутыми ножками, на который он ни за что на свете не осмелился бы сесть. Так же тихо, как и при встрече, девушка удалилась. Она не шла, а буквально плыла. Вскоре она вновь появилась, пригласив полицейского следовать за собой. Его провели в роскошный будуар. Гид удалился, оставив Гремилли наедине с некой особой со светлыми волосами, одетой в английский костюм стального цвета, с повязанным вокруг шеи шарфиком неброских тонов. Сидя за письменным столом в отеле Наполеона Третьего с инкрустацией из перламутра, она пристально смотрела на незваного гостя сквозь огромные роговые очки.

— Вы хотели со мной говорить, мсье?

— Комиссар Гремилли, из Бордо.

Тон мадемуазель Вертюзай вдруг изменился:

— Что же вы стоите, комиссар, садитесь.

Он с недоверием покосился на показавшееся ему крошечным обитое шелком кресло. Видя его нерешительность, владелица магазина модного платья улыбнулась:

— Не пугайтесь, оно вполне вас выдержит.

— Надеюсь.

Пока Гремилли, соблюдая все меры предосторожности, устраивался в кресле, она поинтересовалась:

— Итак, какие дела у меня могут быть с полицией?

— Ей необходимо получить от вас маленькую информацию — и только.

— По поводу чего?

— По поводу мадам Арсизак.

— Мадам Арсизак… Бедный ангел! Я до сих пор не могу поверить в ее ужасную смерть… Такая скромная, такая утонченная!.. Всегда любезна, покладиста… Ничто не может утешить… Для меня она была больше, чем клиентка, мсье комиссар. Подруга, настоящая подруга… Мы так ее оплакивали… И еще долго будем оплакивать.

И как бы в подтверждение своих слов мадемуазель Вертюзай извлекла из левого рукава прелестный платочек из тончайшего батиста и с величайшей осторожностью принялась промокать им накрашенные ресницы.

— Вы сами, мадемуазель, занимались мадам Арсизак, когда она приходила к вам как клиентка?

Резкое движение корпуса назад выразило ее крайнее удивление.

— Мсье комиссар! Я выхожу к своим клиенткам исключительно для того, чтобы дать совет по выбору материала или модели, окинуть взглядом во время примерки… И лишь на секунду, мсье комиссар, мимоходом!

Пристыженный, Гремилли смутился так, как если бы он спросил у маркизы де Монтеспан, не она ли подметает Зеркальную галерею Версальского дворца?

— Прошу простить мое невежество, мадемуазель. Я слабо разбираюсь в секретах ателье мод.

Мадемуазель Вертюзай сделала небрежный и одновременно снисходительный жест рукой, показывая тем самым, что инцидент исчерпан.

— Если вы хотели спросить меня, мсье комиссар, имя служащей, которая чаще других обслуживала мадам Арсизак, то я могу вам его назвать: мадемуазель Симона.

— Она сегодня здесь?

— Это как раз та девушка, которая вас встретила.

— Вы не против, если я поговорю с ней наедине?

— О мадам Арсизак?

— Да. Я стараюсь составить собственное мнение об этой женщине, так трагически погибшей, о которой все говорят только самое лестное.

— И по справедливости, мсье комиссар, и по справедливости!

— Я в этом и не сомневался, мадемуазель, однако мне хотелось бы узнать о ней больше, и мне кажется, что клиентки таких престижных магазинов, как ваш, должны немножко открываться тем, кто их одевает.

Мадемуазель Вертюзай ответила с некоторой язвительностью в голосе:

— Конечно, мсье комиссар, конечно, хотя мне трудно себе представить, что бы такого могла вам поведать мадемуазель Симона, чего не могла бы сделать я. В конце концов…

Она поднялась.

— Пожалуйста, сидите. Я вам сейчас пришлю мадемуазель Симону. Надеюсь, правда, что это ненадолго?

— Можете не сомневаться, мадемуазель, что я приложу все свои силы, чтобы внести как можно меньше беспорядка в отлаженную работу вашего магазина.

Она поблагодарила его кивком головы и удалилась. Через несколько секунд на пороге появилась мадемуазель Симона.

— Мадемуазель мне сказала, что вы…

— Присядьте… Так вот, мне хотелось бы услышать ваше мнение о мадам Арсизак.

— Бог мой… Это была очень-очень порядочная женщина. С большим вкусом одевалась. Прямо-таки с иголочки! Всегда в прекрасном настроении, к тому же с каким пониманием относилась к персоналу!

Полицейский подумал, что ему вот-вот станет дурно. Прямо наизусть все выучила!

— Скажите, мадемуазель, вы давно здесь работаете?

— Шесть месяцев.

— Шесть месяцев? В таком случае, кто занимался мадам Арсизак до вас?

— Мадемуазель Агата.

— А почему ее ко мне не послали?

— Она… она уехала.

Гремилли почувствовал, что от него что-то скрывают.

— И давно?

— Шесть месяцев.

— По сути дела, вы ее заменили?

— Да, это так.

— А в связи с чем она уехала, эта мадемуазель Агата?

— Я… я не знаю.

Комиссар принялся ее журить прямо-таки по-родственному:

— Вы что, не знаете, что обманывать полицию — это очень нехорошо и опасно?

Симона заколебалась, затем вдруг решилась:

— Вы обещаете мне, что ничего не скажете мадемуазель Вертюзай?

— Я вам это обещаю.

— Агату выгнали.

— За что?

— Это мадам Арсизак потребовала ее увольнения.

А вот и первый сучок, и первая задоринка! Наконец-то Гремилли встретил того, кто не пел дифирамбы Элен Арсизак! Полицейский облегченно вздохнул. Он почувствовал, что приближается к убитой, что недосягаемая Элен возвращается на землю, приобретая человеческий облик.

— Вам ничего не известно о мотивах этого требования?

— Нет… или плохо. Лучше, если вы поговорите с Агатой.

— А где она сейчас?

— Мне кажется, она нашла работу, только я не знаю, где именно. Впрочем, мне известен ее адрес: улица л'Абревуар, сто восемьдесят один.

— Так как, вы говорите, ее зовут?

— Агата Роделль. У нее муж водопроводчик.

Когда Гремилли пересекал магазин, собираясь уйти, он столкнулся с поджидающей его мадемуазель Вертюзай.

— Ну и как, мсье комиссар, удалось узнать что-нибудь интересное?

— У меня такое впечатление, мадемуазель, что я только зря потратил свое и ваше время. Прошу прощения.

Мадемуазель Линар, модистка с проспекта Монтеня, была гораздо более молода и гораздо менее надменна, чем мадемуазель Вертюзай. Она встретила комиссара с веселым любопытством, которое значительно возросло, когда она узнала, кем был Гремилли.

— Уж не шпионку ли вы решили отыскать среди моих малышек, мсье комиссар?

— Ну что вы, мадемуазель, мне просто хотелось бы поговорить с вами о мадам Арсизак.

Лицо модистки неожиданно изменилось.

— Мадам Арсизак…

— Вы не могли бы мне сказать, что у нее был за характер?

— Все, что я вам скажу, останется между нами?

— Вне всякого сомнения.

— Тяжелый характер, очень тяжелый.

— То есть?

— Ей никогда ничем нельзя было угодить, всем вечно недовольна. Она буквально наслаждалась своими мелкими уколами по поводу наших моделей, от которых, по ее словам, за версту несло провинцией. Клянусь вам, что, если бы она не вращалась в таких знатных кругах Перигё, я бы давно ее выставила за дверь. Так что, когда она появлялась, среди девочек начинался настоящий переполох.

Обувной магазин, который держал на улице Республики Сели, полнокровный мужчина с седеющей шерстью на груди и очками в металлической оправе на носу, встретил Гремилли уже знакомым звоном колокольчика. Хозяин пригласил полицейского пройти в ателье и, узнав о цели визита, не стал ходить вокруг да около:

— Мадам Арсизак? Та, которую удушили? Зануда! Можно было подумать, что она испытывала садистское удовлетворение, выматывая вам все нервы. То там ей переделать, то там подправить… И все это, как вы понимаете, с такими обидными комментариями! Иногда, когда я был уже на пределе и готов был дать ей пинка под зад, она шипела на меня: «Вам, думаю, будет не очень приятно, мсье Сели, если я расскажу всем своим подругам, что вы не в состоянии сшить пару туфель, которые хорошо сидели бы на ноге, а гоните вместо этого какие-то ботинки, способные вызвать смех даже у деревенского сапожника». Я еле сдерживался, чтобы не выплюнуть ей прямо в лицо все, что я о ней думаю. Настоящая скотина! Не хотелось бы мне оказаться на месте ее мужа, и если это он провернул это дело — я, конечно же, ничего не утверждаю, — то я его понимаю.

Мадам Домейрат, пирожница с улица Тайфера, рассыпалась в похвалах в адрес погибшей. Гремилли пришлось выслушать в очередной раз песню, содержание которой ему было прекрасно известно с самого приезда в Перигё. Мсье Домейрат, молча наблюдавший за женой, вдруг вступил в разговор:

— Послушаешь тебя, так прямо бальзам на душу!

Жена встревоженно посмотрела в его сторону.

— Не обращайте на Антуана внимания, мсье комиссар, много он знает! Стоит ему только отойти от печи, и его ничто не интересует. Конечно, не следует все видеть в радужном свете, в жизни не всегда получается так, как того хочется.

Муж не выдержал:

— А кто виноват? Ты, Дельфина, привыкла сама себе морочить голову, а теперь принялась еще за мсье комиссара! Мсье, — повернулся он к Гремилли, — я вам расскажу сейчас все как есть: эта Арсизак была настоящей выдрой!

Дельфина простонала:

— О Боже!..

Но тот уже не мог остановиться:

— Она понимала, что ее не рискнут послать подальше, и пользовалась этим. Мне жалко было смотреть на Дельфину. Судите сами. Как-то в воскресенье она специально выждала момент, когда в магазине скопилось много народу, и заявила таким слащавым голоском: «Кстати, мадам Домейрат, то пирожное с кремом, которое вы мне продали в прошлый вторник, было не очень. Вы кладете только свежие яйца?» Или: «Мадам Домейрат, я убеждена, что вашей вины здесь нет, но двое из наших гостей почувствовали себя неважно после вашего кулича… Да и у меня самой был какой-то привкус…» И попробуй скажи ей что-нибудь! Приходилось извиняться, терпеть эти оскорбления. Одно слово — ведьма!

Решив отложить свой визит к Агате Роделль до вечера, Гремилли вернулся в гостиницу, поднялся к себе в номер, растянулся на кровати и принялся размышлять о том, что сегодня услышал. Единодушие опрошенных коммерсантов делило город на две части — цвет общества, где высоко почитали мадам Арсизак, и мир розничной торговли, отношение которого к ней было совершенно другим. Комиссару начало казаться, что он, вероятно, сможет нащупать тропинку в этой темной истории. Поиски заняли менее двух часов, и перед ним было уже другое лицо умершей, его теневая часть, которую, скорее всего, не могли видеть те, кого она посещала или принимала у себя на бульваре Везон. Полицейский готов был позвонить следователю и посоветовать ему не слишком доверяться ни своим информаторам, ни сословным предрассудкам.

Около семи вечера Гремилли вышел из гостиницы и, предвкушая новые для себя открытия, не спеша спустился по бульвару Фенелона, свернул на бульвар Жорж-Соманд и вышел на улицу л'Абревуар, бегущую вверх по одному из склонов старого города. Семья Агаты Роделль занимала приземистый домик с толстыми стенами, непрезентабельный вид которого не могло смягчить даже настоящее изобилие цветов в горшках, подвешенных где только было возможно. Входную дверь зеленого цвета украшал симпатичный старинный молоточек. Нетрудно было догадаться, что обитатели домика были не лишены вкуса. Гремилли постучал. Почти тотчас же дверь отворилась, и он увидел стоящую на пороге молодую женщину. На ней был фартук, а в руках она держала шумовку. При виде гостя она покраснела.

— Ой, извините меня, я думала, это муж, он ключ забыл.

— Нет, мадам, придется вас разочаровать. Я — комиссар полиции и пришел просить вас оказать мне небольшую услугу.

Затворив дверь, она прислонилась к ней спиной.

— Меня?

— То есть рассказать мне, из-за чего мадам Арсизак настояла, чтобы мадемуазель Вертюзай уволила вас с работы?

— Ах, вот вы о чем… Извините, я только переоденусь и сниму кастрюлю с плиты.

— Нет-нет, что вы! Мне бы очень не хотелось, чтобы по моей вине мсье Роделль остался без ужина. С вашего разрешения, я войду с вами.

Она засмеялась и направилась на кухню. Гремилли шел за ней, удовлетворенный тем, что удалось добиться ее расположения. Продолжая помешивать овощной суп, Агата заявила:

— Мадам Арсизак была сущей злодейкой… Поначалу между нами все складывалось хорошо. Когда я была беременна, она меня прямо-таки завалила подарками для будущего ребеночка, потом приходила смотреть малыша… И вот однажды, в одну из примерок, она стала мне говорить, что слышала, будто у моего мужа появилась какая-то пассия… Мой Жозеф, мсье комиссар, водопроводчик. Сейчас он работает управляющим на складе, но не гнушается при случае подработать и часто ходит к клиентам на дом. Теперь вы понимаете, на что она намекала?

— И как вы отреагировали на это?

— Я ей ответила, что полностью доверяю своему мужу и что те, кто разносит подобные сплетни, просто лгуны. В тот раз она мне больше ничего не сказала, но потом, стоило ей прийти, как она начинала вздыхать, глядя при этом на меня жалостливыми глазами. Я думала, она отцепится от меня, видя мою реакцию, однако полгода назад я узнала от Жозефа, который при этом устроил мне грандиозный скандал, что она пригласила его к себе якобы что-то починить, а на самом деле чтобы наговорить обо мне кучу гадостей. Оказывается, я, разнося платья по домам, якобы часок-другой проводила с мужьями некоторых из наших клиенток. Она, видите ли, посчитала своим долгом поставить в известность об этом Жозефа, который был, оказывается, бесконечно симпатичен, к тому же она не выносила, по ее словам, малейшую ложь и лицемерие. Она даже намекнула, что, мол, наш сын больше похож на какого-то ее знакомого адвоката, чем на родного отца. Если бы мы с Жозефом не любили друг друга, то все могло полететь в тартарары. Однако после того, как я рассказала Жозефу, что она о нем наплела, он готов был броситься на бульвар Везон, чтобы задать ей как следует. Вы себе представить не можете, каких трудов мне стоило его удержать. Я решила, что сама выскажу ей все, что мы с мужем о ней думаем. Разумеется, мадемуазель стала на сторону своей дорогой клиентки и вышвырнула меня на улицу.

— Как вы думаете, мадам, что заставило мадам Арсизак вести себя таким образом?

— Так ведь это была настоящая стерва! Она не выносила, если кто-то рядом с ней был счастлив. Ей обязательно надо было все изгадить! Так что тот, кто ее придушил, сослужил славную службу городу!

— А это случайно был не ваш муж?

— Жозеф! Этот бедолага? Что вы, он на такое абсолютно не способен. Возможно, тогда, полгода назад, в порыве гнева он и мог задать ей хорошую трепку, а сейчас мы вообще об этой Арсизак и не вспоминаем.

Гремилли, словно напавший на след охотничий пес, находился в состоянии сильного возбуждения. Он не скрывал, что испытывал удовольствие, разрушая так спешно воздвигнутый в честь Элен Арсизак памятник. Он наконец почувствовал, что теперь ничто не сможет помешать ему вытравить из логова убийцу, кем бы тот ни оказался.

Проверив свои записи, полицейский решил нанести визит Маргарите Тришей, приходящей каждое утро на бульвар Везон. Он сомневался, что она была до конца искренна с его коллегой Сези.

Маргарита Тришей жила на улице Сент-Клер. Ему открыла девочка лет двенадцати, которая, выслушав просьбу комиссара, повернулась и прокричала куда-то внутрь помещения:

— Ма! Тут какой-то мсье к тебе пришел!

Мадам Тришей, полная, усталая, преждевременно постаревшая женщина, вынырнула из темноты.

— Что вам угодно?

— Я — комиссар полиции и занимаюсь расследованием обстоятельств смерти мадам Арсизак.

— Я уже отвечала.

— Мне это известно, мадам, но я приехал из Бордо и хотел бы лично вас послушать.

Она угрюмо проворчала:

— А что толку-то?

— Позвольте мне это самому решать.

Она пропустила гостя в комнату, которая была, вероятно, детской, если судить по царившему в ней беспорядку и разбросанным по полу игрушкам.

— Давайте, мсье, я слушаю вас.

— Нет, это я вас слушаю. Расскажите мне о мадам Арсизак.

Гремилли невозмутимо прослушал еще раз хвалебную оду усопшей. Когда его собеседница умолкла, он сказал:

— Все это, конечно, мило, но теперь мне хочется узнать ваше личное мнение о мадам Арсизак.

— Но…

— Давайте, давайте, мадам Тришей. И не думайте, что перед вами сидит ничего не понимающий пень. Мне известно, что ваша экс-патронесса была не столь замечательна, как вы ее здесь расписали. Мне нужна от вас только правда, вы понимаете?

Толстуху одолевали сомнения, поэтому она еле слышно пробормотала:

— В моем положении у меня могут быть неприятности.

— То, о чем вы мне поведаете, дальше меня не пойдет.

Она еще немного посомневалась, после чего решительно выдохнула:

— С ней не было никакого спасу! Мы с Жанной всегда были козлами отпущения. Постоянно только и слышишь, то там не так, то здесь не этак. Ни минуты покоя. Еще немного — и мы бы чокнулись. Подумайте сами. Если ей случалось что-нибудь сломать, так она обязательно заявит, что это одна из нас, чтобы потом вычесть из жалованья.

— В таком случае, почему вы от нее не уходили?

— Она нам угрожала, что если мы уйдем, то она позаботится о нашей репутации и устроит все так, чтобы ни в одном порядочном доме нас и на порог не пускали. У меня четверо детей и муж — тот еще работник.

— А какие у нее были отношения с мужем?

— Они либо не разговаривали вообще, либо ругались. Однажды я услышала, как она его пилила — не для ваших ушей будь сказано: «Ты у меня еще попляшешь со своей потаскухой!»

Короче, подумал Гремилли, толстуха описала не мадам Арсизак, а какого-то потенциального убийцу. Загвоздка только в том, что она — жертва.

Жанна Грени жила на другом конце города, на улице Пот-о-Ле. Она занимала небольшую комнатку, которую ей сдавала вдова, встретившая полицейского недоверчиво.

— Что вам от Жанны нужно?

— Ну, это наше с ней дело.

— Скажите пожалуйста! А повежливей нельзя?

— Вот что, любезная, я вам советую считаться с моим временем, а то я вынужден буду вас забрать за то, что вы препятствуете ведению следствия.

— Что вы такое говорите?

— Я — комиссар полиции.

При виде удостоверения, которое ей показал Гремилли, ее передернуло.

— Вы ее оставите, в конце концов, в покое или нет? Она уже свое заплатила!

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— А вы разве пришли не потому, что она сидела в колонии?

Чтобы со всем покончить, Гремилли терпеливо разъяснил:

— Я пришел, чтобы узнать у мадемуазель ее мнение о мадам Арсизак.

— О той, которую убили?

— Совершенно верно.

— А-а, тогда другое дело!

Но вдруг ее лицо снова омрачилось, и она уже взволнованно спросила:

— Вы, по крайней мере, не думаете, что это ее рук дело?

— Разумеется, нет.

— Тогда идите за мной.

Жанна Грени, худая и высокая девица неопределенного возраста, растерялась, когда узнала, кто к ней пришел. Гремилли с большим трудом удалось ее успокоить. Выпроводив вдову, он по-простому заметил:

— Мне сказали, мадемуазель, что у вас были неприятности с правосудием.

— Я провела два года в колонии.

— Вы не могли бы мне сказать, за что?

— Кража… тысячу старых франков у моих хозяев-булочников в одной дыре, под Мюсиданом.

— Забудем этот нерадостный для вас период, мадемуазель Грени. А теперь послушайте меня. Мне известно, что думают и говорят о мадам Арсизак в Перигё. Это меня не интересует. А вот ответьте мне вы: она вам нравилась?

Застигнутая врасплох этим неожиданным для нее вопросом, она не успела ничего придумать, кроме как ответить:

— Нет.

— Вы можете назвать причины?

— Она была злая.

— Вот как? Объясните поподробнее, чтобы я мог понять. Клянусь вам, что о вашей откровенности никто, кроме следователя, не узнает. Таким образом, вам бояться нечего. Вы мне окажете тем самым большую услугу.

— Однажды она разговаривала по телефону… Я была в коридоре… И все слышала. Она говорила кому-то: «Да, я отлично понимаю… И тем не менее вы сделаете то, о чем я вас прошу, в противном случае сами знаете что будет, не так ли? Да плевала я на вашу жену!» Повернувшись, она увидела меня. Лицо ее стало пунцовым. Она набросилась на меня, словно хотела избить, крича при этом: «Мразь! Ты что, шпионить за мной вздумала, а? Если ты хоть слово скажешь кому-нибудь о том, что слышала, я сдам тебя полиции, обвинив в воровстве, и ты снова очутишься в тюрьме!» Я запротестовала, говоря, что это неправда, что я ничего не украла, но она стала хохотать, а затем сказала: «Какое это имеет значение. Поверят-то мне, а не тебе».

По лицу Жанны потекли слезы.

Идя бодрым шагом по вечернему и затихшему Перигё, комиссар Гремилли напевал на манер марша:

Все-е ее лю-би-ли,

Все ее лю-би-ли,

Все

ее

любили!

Глава III

Гремилли сам не понимал, почему утром следующего дня он вдруг решил вскочить в автобус номер два, идущий до Северного кладбища, где покоилась Элен Арсизак. Сторож указал ему нужное направление, и он без труда отыскал могилу, надгробная плита которой все еще была скрыта под венками и букетами цветов. На лентах можно было прочесть названия благотворительных обществ, отдавших последние почести усопшей. Комиссар наклонился, чтобы разглядеть сквозь листву венков то, что было написано на камне: «Элен Коломбье, в замуж. Арсизак. 1934–1968. Мы все скорбим».

А все ли скорбят? Гремилли очень в этом сомневался. Более того, он был совершенно уверен в обратном. С того момента, как лицо жертвы стало вырисовываться в истинном свете, поле поисков убийцы начало расширяться с неимоверной скоростью.

Вернувшись в город, комиссар хотел было отправиться прямо в управление благотворительных обществ, где бы ему быстро удалось узнать названия тех из них, которым мадам Арсизак отдавала много времени и сил. Однако он отказался от этой затеи, разумно полагая, что столкнется там с хором панегиристов, от чего у него уже болели уши. Поэтому он предпочел поехать в административный центр, чтобы выразить свое почтение коллеге Сези. Последний встретил Гремилли с чуть заметной иронией:

— Ну как там наши поиски?

— Не очень.

— Я вас предупреждал. Увернуться в таком деле от столкновения с какой-нибудь шишкой весьма проблематично.

— Дело не в этом. Чувствую, что мне не увернуться от столкновения с легендой.

— Я что-то не понимаю.

— Просто, как мне кажется, жертва, вопреки распространенному на этот счет общественному мнению Периге, вовсе не была образцом добродетели.

— Боюсь, что вы ступаете на ложный путь, на который вас подталкивают, наверняка, те, кому это выгодно. Я не знаю, что вам наговорили или сколько ушатов грязи вылили на женщину, которая не может опровергнуть всю эту клевету, потому что ее уже нет среди нас. Но хочу вам сказать, что вы не найдете ни одного человека в городе, который осмелился бы утверждать, что мадам Арсизак не была для него идеалом.

Гремилли не стал его переубеждать по двум причинам: во-первых, Сези, как и все почтенные граждане Периге, верил в мирскую святость супруги прокурора самым искренним образом; во-вторых, исходя из первого, дело это было абсолютно безнадежным.

Тем временем перигеский комиссар продолжал:

— У меня нет вашего опыта, уважаемый коллега, но я тем не менее убежден, что искать убийцу на стороне, а не среди близких мадам Арсизак — напрасная трата времени.

— Другими словами, вы убеждены в виновности ее мужа?

— Лично у меня на этот счет нет ни тени сомнения.

— К сожалению, мы не имеем доказательств, а любое бездоказательное утверждение…

— Я знаю. Он не так прост.

— И вы не испытываете никаких сомнений, приписывая наивную инсценировку в доме и этот идиотский трюк с денежными переводами такому интеллектуально развитому человеку, как прокурор?

— А это, дорогой мой коллега, хитрость, имеющая целью заставить вас по меньшей мере думать так, как вы думаете.

— Возможно. Только у Арсизака имеется алиби: он оставался у своей любовницы до половины второго ночи.

— А вы так и поверили ей? Да врет она все, чтобы выгородить его.

— И доктор Музеролль тоже?

— А он-то какое отношение имеет ко всему?

— Он утверждает, что находился в компании Арсизака и Арлетты Танс с одиннадцати вечера до часу ночи, а убийство было совершено, по заключению судебно-медицинского эксперта, самое позднее в ноль тридцать.

— Значит, и он врет.

— А вот это уже совсем опрометчивое утверждение с вашей стороны, поскольку, по словам судебного следователя, это в высшей степени уважаемый человек, малейшее подозрение против которого просто неуместно.

— Согласен, но он является членом клуба!

— Какого клуба?

— Это они так называют, хотя на самом деле это никакой не клуб, а, скорее, объединение друзей, не допускающих в свой круг никого из посторонних.

— А вы не могли бы мне рассказать об этом подробнее?

— Лет двадцать пять назад пятеро лицеистов клянутся, так сказать, в вечной дружбе. Все они приблизительно одного возраста. И вот однажды они решают основать «Клуб бесстрашных». Ребячество, но тем не менее это говорит о сильной взаимной привязанности, которую испытывали юноши. Само собой, клуб не носит уже того пышного названия, от которого веет стариной, однако он выжил в том смысле, что старые друзья по лицею, несмотря на годы, так и остались неразлучными друзьями. Над ними подтрунивают, но в глубине души завидуют им.

— И кто же эти друзья?

— Прокурор, адвокат Катенуа, преподаватель лицея, в котором сам когда-то учился, Ренэ Лоби, аптекарь Андрэ Сонзай и, наконец, врач Франсуа Музеролль. Поэтому, как и раньше, я не сомневаюсь в том, что они готовы пойти на все ради спасения кого-то из своих.

— Мне кажется, что их имена и адреса я встречал в вашей записке?

— Совершенно верно.

— В таком случае, вы забыли упомянуть еще об одном — нотариусе Димешо.

— А он как раз президент клуба. У него-то все и собираются.

— Мне это известно. Однако во всем этом есть кое-что, что меня смущает. Нотариус, по полученным мною данным, намного старше остальных, не так ли?

— Да, лет на пятнадцать.

— Тогда в какой роли он выступает в клубе?

— В то время Димешо был воспитателем в лицее, работая одновременно над своей диссертацией по праву. Сам он из деревни, и ему пришлось здорово попотеть, чтобы достичь того положения, которое он сейчас занимает. Собственно, нотариусом он стал всего лишь каких-нибудь лет десять назад. Говорят, что члены клуба ссудили ему деньги, благодаря которым он смог открыть свою контору. Таким образом, принимая участие в игре, несмотря на свой возраст, он возглавил «Клуб бесстрашных» и стал для молодых людей идейным вдохновителем, что помогло им в последующем выбрать правильный путь в жизни. Он отлично знал каждого, поэтому ему несложно было понять, кому какая область деятельности может больше подойти в будущем. За это они все до сих пор чувствуют себя обязанными ему, а он готов за них в огонь и в воду. Вы, кстати, с ним знакомы?

— Пока нет.

— Вот увидите — этакий толстяк крестьянской закваски. Только смотрите: он тот еще хитрец!

— Я люблю хитрецов, дорогой коллега. Игра с ними всегда увлекательна. А сейчас, если вам нетрудно, расскажите мне о Жане Арсизаке.

— Личность незаурядная. Всегда и во всем первый и в то же время какой-то беспечный. Говорят, что любая работа дается ему поразительно легко. По мнению многих, это один из самых блистательных юристов. Весьма тщеславный, он готов взяться за любое дело. Так что, если бы не это преступление, его назначение заместителем прокурора Бордо было бы гарантированно, а дальше — Париж. Вместе с тем, говоря о профессиональном честолюбии Арсизака, нельзя не сказать, как мне кажется, и о его политических амбициях.

— А?

— Он часто публикуется в прессе, и его статьи всегда получают высокую оценку в кругах буржуазии.

— Он что, правый?

— Консерватор. По крайней мере, если судить по тем идеям, которые он исповедует публично, хотя мне трудно сказать, насколько они искренни. Ведь в его положении оставаться абсолютно свободным нельзя. Могу вас заверить, что в нем видели будущего независимого депутата. По-моему, и я в этом убежден, у него не все еще потеряно, если, конечно, его не отправят на каторгу.

— Да уж… Уважаемый коллега, вы меня просветили в отношении друзей Арсизака, а как насчет его недругов? Ведь, влезая в политику, он хоть немного да должен был их приобрести?

— Разумеется. Самый серьезный противник прокурора — ветеринар Этьен Тиллу, чей кабинет находится на улице Леона Дессаллеса. Ему оказывает всяческую поддержку его друг Альбер Суже, фармацевт-гомеопат с улицы Сажес. И тот и другой — идейные лидеры СЛП — Союза левых партий, ведущего яростную борьбу против политики Арсизака.

Записав все, о чем ему любезно сообщил коллега, Гремилли собрался уходить.

— Тысячу раз вам благодарен. Не буду откладывать в долгий ящик и прямо от вас пойду побеседую с друзьями и врагами прокурора. Если ваши суждения окажутся верными, то и те и другие будут мне лгать, и, возможно, из клубка обоюдной лжи появится хоть ниточка правды, за которую мне удастся ухватиться.

— Не стоит благодарности. Наоборот, это я у вас в долгу, потому что мне бы ни за что не удалось выкарабкаться из этого дела.

— Вы знаете, я тоже не уверен, что выкарабкаюсь.

Сверившись с планом Перигё, Гремилли отправился на улицу Леона Дессаллеса к ветеринару Тиллу. Он уже проходил по бульвару дез Арен, как вдруг его окликнули. Это был Бесси.

— Ну как дела, дорогой друг?

— Отлично, мсье следователь, а у вас?

— Ничего. Ходил навестить сестру. По правде говоря, это лишь предлог, чтобы заставить себя хоть немного пройтись. Я возвращаюсь во Дворец правосудия. Вы туда же?

— Нет, мне на улицу Леона Дессаллеса.

— Тогда нам почти по пути.

Они пошли рядом.

— Все так же очарованы нашим городом, комиссар?

— Все больше и больше.

— А как расследование?

— Наконец-то лед тронулся.

— Действительно? Ну-ка расскажите мне побыстрее!

— Боюсь, что вам это может не понравиться.

— Мне?

— Вам как представителю высших кругов перигёского общества.

— Объяснитесь, пожалуйста.

— Суть можно выразить в нескольких словах. Мадам Арсизак, вопреки тому, что вы мне говорили, вовсе не ангел, спустившийся по своей оплошности на землю.

Следователь возмутился:

— Мсье комиссар, ваша ирония по отношению к умершей мне кажется совершенно неуместной!

— Согласен, если не считать, что эта умершая устроила комедию и умудрилась ввести в заблуждение определенную часть города.

— Я полагаю, вы — человек достаточно уравновешенный и не будете делать ни на чем не основанные и оскорбляющие память мадам Арсизак предположения. Тем не менее я буду признателен, если вы выразите свою мысль более конкретно.

Полицейский рассказал следователю все, что стало ему известно вчера вечером, избегая упоминать имена, после чего заключил:

— Большинство опрошенных друг друга не знают, совершенно отличны друг от друга по роду своих занятий и принадлежат к разным слоям общества. Так что о сговоре не может быть и речи. Добавлю еще, что ни один из моих «порядочных» свидетелей не мог предвидеть мой приход. Исходя из всего сказанного, мсье следователь, вы, наверное, согласитесь: я имею все основания утверждать, что мадам Арсизак, если говорить о ее «ангельском» характере, вводила окружающих в заблуждение.

Глядя на Бесси, нетрудно было догадаться, что он находится в полной растерянности.

— Я ничего не понимаю… Я даже допустить не могу… И все-таки… Я просто потрясен. Я не подозревал… Никто, впрочем, не мог подозревать… Каждый готов был головой поручиться за мадам Арсизак как за личность в высшей степени благородную.

Гремилли уточнил:

— Да, мсье следователь, каждый, но только в вашей среде. Можно лишь сожалеть, что вы не прислушивались к тому, о чем говорили за стенами салонов.

— Вы правы. Но, согласитесь, мы не скомпрометируем себя тем, что выдадим или не выдадим мадам Арсизак свидетельство о ее добродетели, не так ли? Перед нами одна задача — узнать, кто ее убил. Вы со мной согласны?

— Согласен, мсье следователь. Однако вы не можете не допустить, что открытие неизвестных до сего момента личных качеств мадам Арсизак — качеств явно отрицательных и вызывающих к их обладательнице глубокую неприязнь — может значительно расширить круг подозреваемых лиц. Надеюсь, вы поверите мне на слово, что мне не нужен никакой скандал, однако кто может сказать, куда и к чему приведут мои поиски?

— Бог ты мой, как же все скверно получается! Я не сомневаюсь, дорогой комиссар, что мне не нужно просить вас о строжайшем соблюдении тайны следствия?

— Можете на меня положиться. Видите ли, мсье следователь, в нашем случае речь идет о провинциальной драме. И какой бы оборот она ни принимала, если, конечно, речь не идет о профессиональных убийцах, скандал всегда зреет где-то рядом. Наши парижские коллеги часто не могут понять, почему иногда мы не ведем себя более открыто и решительно даже во время дознания. Они не подозревают, сколько на нашем пути подводных камней, каждый из которых таит в себе смертельную опасность. Мы вынуждены продвигаться медленно и с максимальной осторожностью, чтобы избежать катастрофы, которую нам никто не простит.

— Кому вы это говорите!

От хорошего настроения следователя Бесси не осталось и следа. Казалось, что на его полное и добродушное лицо опустилась серая вуаль. Губы у него были надуты, как у обиженного ребенка. Полицейский безжалостно довершил удар:

— Если все как следует взвесить, то ни у вас, ни у меня заранее не было никаких шансов в этой истории.

— Да вы-то после всего уедете, а мне здесь оставаться! Если случится что-то неладное, обвинят во всем меня. Ведь в таком городе, как наш, жить можно лишь со всеми в ладу, в противном случае это — ад. Я понимаю, что все эти игры в учтивость требуют изрядного лицемерия, но таков уж удел всех малочисленных обществ, члены которого обречены на невозможность надолго потерять друг друга из виду. И несмотря на это, я даже предположить не мог… Ну и свинью вы мне подложили.

— Я сожалею.

— Но далеко не так, как я, смею вас заверить. Хотя, что уж тут жалеть, в свершившееся изменений не внесешь. Остается только надеяться на то, что у тех, с кем вы имели дело, чересчур сильное воображение.

— А вы сами в это верите?

— Нет…

Они расстались на бульваре Монтеня. Гремилли еще раз торжественно пообещал Бесси, что не предпримет ни одного чреватого гибельными последствиями шага, не поставив предварительно его в известность.

Комиссару вдруг захотелось пропустить стаканчик, и он вошел в «Гранд кафе де ля Бурс». Едва он закрыл за собой дверь, как услышал голос справа:

— Так это же наш комиссар!

Вот тебе и инкогнито! Впрочем, теперь это уже не имело никакого значения, потому что по городу уже пошли разговоры.

Доктор Музеролль пригласил Гремилли за свой столик. Он сидел с каким-то высоким бритоголовым человеком со строгим лицом и в очках. Комиссар не мог отказаться, боясь выглядеть не умеющим проигрывать игроком.

— Мсье комиссар, позвольте представить вам гордость нашего лицея Ренэ Лоби. Ренэ, это комиссар, занимающийся выяснением обстоятельств убийства бедняжки Элен.

Гремилли поочередно пожал протянутые ему руки. Ему не хотелось позволить доктору продолжать беседу в своем духе, поэтому он решил сразу взять быка за рога:

— Рад познакомиться с одним из членов клуба.

Он почувствовал, что попал в точку, поскольку едва уловимая тень недовольства пробежала по лицу Музеролля.

— Уже в курсе наших причуд?

— А это что, секрет?

— Абсолютно никакого секрета, с какой стати.

— Тем более что ваш клуб, насколько я понял, родился довольно давно. Да, нечасто сегодня можно увидеть зрелых мужчин, трогательно хранящих верность своей юности.

Врач ответил хмуро:

— Я благодарен вам, мсье комиссар, за эти слова. Меня, равно как — я в этом не сомневаюсь — и Ренэ, они глубоко тронули.

Преподаватель подтвердил эти слова кивком головы.

— Видите ли, мсье комиссар, — продолжал Музеролль, — большинство людей, узнав о существовании клуба, если его можно так назвать, смеются над нами, потому что совершенно не понимают нас. Мы полностью доверяем друг другу, и это доверие нам здорово помогает в жизни.

— Один за всех, все за одного?

— Да, приблизительно. Мы чувствуем себя сильными, потому что, случись что-нибудь с одним из нас, товарищи будут тут как тут.

— Другими словами, вы готовы на все, лишь бы вызволить друга из беды?

— Вне всякого сомнения.

— Даже на то, чтобы дать ложные показания?

Доктор вздохнул:

— Жаль… Я думал, вы понимаете.

Преподаватель, вступив в разговор, сказал с презрением:

— Вам никак не удается забыть, что вы — полицейский?

— Действительно, мне не удается забыть, что передо мной стоит задача, ради которой я принял присягу уже много лет назад и для выполнения которой я поклялся жертвовать всем.

Лоби пожал плечами.

— Не подумайте только, прошу вас, что мне как преподавателю не терпится прочесть вам лекцию!

— Свою лекцию вы прочтете вскоре в своей аудитории — единственном месте, где вы выполняете свои профессиональные обязанности. Моя же аудитория в настоящее время — это весь город, жители которого сейчас стали моими учениками, и я время от времени вызываю их к доске. К слову сказать, доктор, вы не ответили на мой вопрос.

— По поводу ложных показаний? Не знаю. С такой проблемой я еще не сталкивался.

— А если столкнетесь?

— Трудно сказать, как поведу себя.

— А вы, мсье Лоби?

— Я не считаю, что мои мысли имеют к вам какое бы то ни было отношение.

— Однако я только тем и занимаюсь, что пытаюсь отгадать мысли других.

— Каждый забавляется по-своему.

Гремилли встал.

— Мне очень жаль, мсье, что я не могу рассчитывать на вас… даже в деле спасения вашего друга Арсизака, оказавшегося в таком затруднительном для него положении.

— Если мы Жану понадобимся, он не станет прибегать к вашему посредничеству, чтобы сообщить нам об этом.

— Итак, война?

— Скорее, предание забвению.

— Тут я должен заметить, мсье Лоби, что вы тешите себя иллюзиями. До свидания, мсье, мы еще встретимся.

Преподаватель усмехнулся:

— Сомневаюсь.

— А я — нет.

Теперь полицейский, как некоторое время назад следователь, почувствовал переполнявшую его досаду. Прекрасно понимая, что враждебность клуба может серьезно осложнить его задачу, он злился на себя за свою неуклюжесть. Ему не следовало затевать разговор о лжесвидетельстве. Этот вопрос только заставил их еще больше замкнуться в себе. Разумнее было бы избегать тем, волнующих всех троих, и попытаться хотя бы краешком глаза заглянуть в их мир, где царит культ дружбы. Вероятно, ему удалось бы завоевать их доверие, объяснив им, что он вовсе не стремится во что бы то ни стало сделать из Арсизака убийцу своей жены. Как все неловко вышло! Уже седина в висках, а он все еще ощущает в себе мальчишеское нетерпение, мешающее ему следовать логически задуманному накануне плану. Вместо того чтобы разглагольствовать о лжесвидетельстве, ему лучше бы рассказать Лоби и Музероллю о том, что нового он узнал об убитой, и посмотреть на их реакцию. Он упустил возможность, которая, скорее всего, больше не представится.

Расстроенный, как и комиссар, Бесси, зайдя в кабинет, позвонил своему другу Ампо, старшему по возрасту и занимавшему должность председателя суда, и сообщил, что у него есть некоторые проблемы, которыми он хотел бы с ним поделиться.

Председатель, которому оставалось несколько месяцев до пенсии, походил на микельанджеловского Моисея, что приводило в волнение подсудимых и нагоняло страх на адвокатов, если к тому же учесть, что у него был голос необыкновенной силы, который наполнял зал суда, словно звуки цимбал. Робер Ампо, завершая свою карьеру, мог многое рассказать о людских бедах, с которыми ему пришлось столкнуться и которые привели его к простой философии, где желание понять порой брало верх над желанием покарать.

— Ну так что у вас стряслось, Бесси?

— Расследование обстоятельств убийства мадам Арсизак.

— Появилось что-то новое?

— И да и нет… Да — что касается жертвы, и нет — в отношении убийцы.

— Вы меня заинтриговали.

Следователь, стараясь ничего не упустить, пересказал то, что услышал от Гремилли. Председатель внимательно слушал и, как только Бесси закончил, заметил:

— У меня такое впечатление, что этот полицейский свое дело знает.

— Я этого пока не заметил.

— А что вы еще хотите! Он всего за несколько часов умудрился распознать ложь, жертвами или пособниками которой мы все являемся в течение многих лет. Говоря это, я не понимаю, почему вас так тревожит, что мадам Арсизак была не столь безупречна, как вам это казалось?

— Как мне казалось? Должен ли я понимать, что вы думали иначе?

— Я всегда опасался тех, кого чрезмерно нахваливают или кто выставляет напоказ свои добродетели.

— А я тем не менее испытываю ужасное разочарование.

— Вы заблуждаетесь, мой дорогой, женщины далеко не такие, какими мы хотим их видеть. Мы выдумываем их, подгоняя под воображаемый нами образ, а затем упрекаем их в том, что они не соответствуют нашим мечтам. Но я все-таки не понимаю, если не брать в расчет наше болезненное самолюбие, что вас, собственно, заботит?

— Если мадам Арсизак была такой… в общем, если верить комиссару Гремилли, то ее могли страстно ненавидеть те, о существовании которых мы и не подозреваем, и следствие заходит практически в тупик.

— Бесси, почему бы вам просто не сказать, что Жан Арсизак был для вас очень удобным обвиняемым и что разоблачения вашего полицейского ставят под большое сомнение его виновность? Послушайте, Бесси, давайте будем откровенны! Вас мучает не то, что красавица Элен была не настолько восхитительна, как вы были уверены, а то, что вы рискуете упустить прокурора.

— Мсье председатель! Не хотите ли вы этим сказать, что я преследую прокурора из-за личной к нему неприязни?

— Успокойтесь, Бесси. Вы прекрасно знаете, что я никогда не сомневался в вашей порядочности, иначе бы вы не числились среди моих друзей. Однако желание побыстрее закрыть дело отрицательно сказывается на вашей объективности. Лично я, не в обиду вам будет сказано, очень рад тому, что от вас сейчас услышал. Я бы вообще придал все гласности, чтобы снять эту ужасную атмосферу недоверия, в которой находится сейчас прокурор. Я в высшей степени уважительно отношусь к Жану Арсизаку, и мне бы не хотелось, чтобы эти несправедливые и оскорбительные подозрения могли повлиять на его карьеру. Пока нет доказательств обратного, прокурор всего лишь тот, у кого убили жену. Он имеет право рассчитывать на наши с вами симпатии.

— Да плевать он хотел на свою жену! Вам, я думаю, известны его отношения с мадемуазель Танс?

— Бесси, вы меня удивляете! Я никогда не думал, что вы можете прислушиваться к различным сплетням.

— Но это далеко не сплетни! Арсизак сам…

Однако председатель резко оборвал его:

— Ну и что с того? Если во всех, кто изменяет женам, видеть убийц, то количество судов присяжных придется увеличить в тысячу раз и заставить их работать с первого января по тридцать первое декабря! Я старше вас, Бесси, поэтому позволяю себе дать вам совет: старайтесь всегда понять, прежде чем вынести приговор.

Ветеринар Тиллу, которому на вид можно было дать лет пятьдесят, был высок, худощав, с густой черной растительностью на руках, но, главное, крайне неприветлив. Впрочем, любезной нельзя было назвать и его жену, крошечную женщину с туго стянутыми на затылке волосами, одетую словно квакерша. Они встретили Гремилли с нескрываемой подозрительностью.

— Не думаю, что я могла вас видеть среди знакомых моего мужа, мсье.

— Он меня не знает, мадам.

— В таком случае, сожалею, но он не меняет свою клиентуру.

— Я пришел не в качестве клиента.

— Тогда в каком качестве?

— Полицейского.

Комиссар поднес свое удостоверение почти под нос мадам Тиллу, которая отшатнулась будто от удара.

— Я не понимаю… что вы хотите?

— Поговорить с мсье Тиллу.

— По какому поводу?

— Я ему сам все скажу, с вашего позволения.

— Но я… я не знаю, дома ли он.

— Я убежден, что дома, мадам… А что вас так напугало?

— Меня? Но… мне нечего бояться. С чего вы взяли?

— В таком случае, мадам, будьте любезны, сообщите обо мне мсье Тиллу, мы и так уже с вами много времени потеряли.

Супруга ветеринара в последний раз изобразила на своем лице негодование, после чего, смирившись, развернулась на каблуках и исчезла в глубине прихожей, оставив Гремилли дожидаться стоя. Спустя несколько секунд она вернулась и сухо сказала полицейскому:

— Следуйте за мной, прошу вас.

Она проводила комиссара в кабинет Тиллу, который пребывал, казалось, в крайне дурном расположении духа. Увидев Гремилли, он обрушил на него жалобно-протестующую тираду:

— Что полиции от меня надо? У меня не может быть с ней никаких дел! Еще один государственный переворот, а? Мои противники приходятся ныне ко двору, поэтому, пользуясь своим влиянием, пытаются заставить меня отказаться от моего апостольства. Но я заранее заявляю вам и тем, кто вас послал: меня никто не остановит! Прогрессивные силы избрали меня для того, чтобы я возглавил их движение к светлому будущему, и я не обману доверия моих друзей и не оставлю их! Моя репутация незапятнанна! И я ничего и никого не боюсь!

Гость воспользовался тем, что ветеринар собрался перевести дух, и спросил спокойно:

— Тогда к чему эта защитительная речь?

— Пардон?

— Вы выступаете со своей защитой, в то время как, насколько я знаю, никто не собирается вас ни в чем обвинять.

— Мне показалось, что ваш визит ко мне…

— Я не занимаюсь политикой, мсье.

— Да?

— Только криминальными расследованиями.

— Да? Тогда я совсем перестаю понимать…

— Я позволил себе побеспокоить вас, чтобы узнать ваше мнение о прокуроре республики Жане Арсизаке, у которого жена, как вы, вероятно, знаете, погибла при трагических обстоятельствах.

— Да, это всем известно. Прошу вас извинить мою горячность. Мне приходится иметь дело с влиятельными лицами, которых моя деятельность не всегда устраивает. От них можно всего ожидать, поэтому я вынужден быть постоянно начеку. Ваш приход я воспринял как очередную махинацию с их стороны. Я еще раз прошу извинить меня. А что касается мсье Арсизака, то я не уверен, что смогу вам чем-либо помочь, поскольку я не состою и никогда не состоял в дружеских отношениях с ним. Если мы и сталкиваемся с ним, то лишь во время политических дебатов.

— Я не думаю, что открою секрет, если сообщу вам, что до сих пор неясно, имеет ли мсье Арсизак какое-либо отношение к смерти своей жены или нет. Скажу больше: в отношении него имеются некоторые подозрения.

Последнее замечание, чувствовалось, вызвало в Тиллу бурю внутреннего ликования, ибо возможная виновность Арсизака автоматически влекла столь желанное исчезновение опасного политического соперника. Однако вскоре лицо Тиллу вновь помрачнело. Не скрывая презрения, он сказал:

— Я не питаю на этот счет ни малейших иллюзий! Даже если будет доказано, что Арсизак виновен, его приятели — его клан — найдут способ, чтобы замять дело.

Комиссар сделал вид, что не понимает.

— Вы действительно так считаете?

— Еще бы! Эти люди на все готовы, чтобы вытащить своего! Пусть даже для этого понадобится отправить невиновного на эшафот!

— А вы не преувеличиваете?

— Преувеличиваю? Все эти ничтожества, эти миллионеры, эти наследники бешеных состояний, эти присосавшиеся к государству клещи держатся друг за друга, как воры на ярмарке! Они готовы пойти на любые мерзости, лишь бы люди и понятия не имели об их жизни, которую иначе как клоачной и не назовешь. Но пролетариат их вышвырнет на свалку истории!

— Тебе нельзя так нервничать, Этьен! У тебя же давление! — воскликнула мадам Тиллу, объясняя тем самым свое появление в комнате. Гремилли подумал, что она подслушивала, стоя под дверью, и решила вмешаться в разговор, после того как поняла истинные мотивы его визита. Ее муж дал ненужные уже ей пояснения:

— Мсье расследует обстоятельства убийства мадам Арсизак и хотел бы знать, что я думаю о его супруге.

— Будь внимательным к тому, что говоришь.

— Почему?

— Твои слова могут выйти из стен дома и дойти до ушей твоих противников в искаженном виде, и нет никакой гарантии, что они не попытаются тебя привлечь за клевету.

Гремилли вмешался:

— Мне кажется, мадам, вы слишком плохо думаете о полиции. К тому же все, что мне доверительно сообщают, не имеет законной силы до тех пор, пока не будет мною запротоколировано и подписано авторами. Поэтому ваши волнения абсолютно напрасны. Ответы вашего супруга любопытны мне, поскольку я пытаюсь понять человеческую сущность тех, кто меня интересует, независимо от того, идет ли речь о живых или мертвых.

— Если это действительно так, как вы говорите, мсье, то я вам советую заняться личной жизнью этого Арсизака! Стыд! Какой стыд! У меня в голове не укладывается, как можно доверить интересы государства подобному развратнику! Любовниц пруд пруди! Кругом сплошные кутежи! Я слышала, что он позволял себе предаваться наслаждениям даже у себя на бульваре Везон.

— В это трудно поверить…

— Именно! Настоящие оргии устраивал!

— В отсутствие мадам Арсизак?

— Скажете тоже! Да они два сапога пара!

Ветеринар притих, смирившись с тем, что жена окончательно заняла его место в борьбе и теперь одна бесстрашно рвалась в атаку.

— А мне почти все, к кому я ни обращался, расхваливали мадам Арсизак, отмечая ее красоту, обаяние и готовность пойти на любые жертвы ради несчастных.

Эта наивность полицейского привела мадам Тиллу просто в восторг.

— Что касается ее красоты, то не мне об этом судить. Я не мужчина, но знаю, что найдется немало охотников до женщин подобного вызывающе вульгарного типа. Ну а насчет остального — это все выдумки тех, кому очень хотелось запудрить вам мозги. Интриганка — вот кем была ваша мадам Арсизак, которая пыталась подпрыгнуть выше своей задницы!

— Клеманс!

— Извини меня, Этьен, но если откровенно, то одна мысль об этой дочке бедных аркашонских бакалейщиков, пытавшейся нас убедить, что ее сделали из ляжки Юпитера, меня просто бесит. И то, что произошло, не могло не произойти в этом развращенном мире! Не исключено, что как раз в одну из оргий ее и убили.

Итак, мадам Тиллу звалась Клеманс[17]…

Выйдя от четы Тиллу — этого сгустка злобы и зависти, — Гремилли вдохнул полной грудью, испытывая острую необходимость в свежем воздухе. За все время своего пребывания в Перигё он впервые ощутил столь сильное чувство отвращения. Единственным противоядием могла быть только медленная прогулка, которую комиссар решил использовать с толком, направившись в сторону старого города, на улицу Сажес, к дому Альбера Суже, фармацевта-гомеопата и помощника Тиллу. Полицейский надеялся встретить на сей раз личность более симпатичную, чем ветеринар.

На бульваре Монтеня Гремилли столкнулся нос к носу с прокурором.

— Расследование продолжается, мсье комиссар?

— А чем, вы полагаете, я должен заниматься?

— Моим арестом, например.

— Вы действительно так считаете?

— Это вызвало бы такой глубокий вздох облегчения у моих… друзей.

— Почему вы так решили?

— Вы бы отомстили за их «святую».

— Мсье прокурор, скажите, вы любили вашу жену?

— Сказать, что не любил, — это все равно что ничего не сказать: я ее ненавидел.

— До такой степени, чтобы пойти на убийство?

— Если бы у меня хватило на это храбрости, то — вне всякого сомнения.

— Да, но иную работу можно и другому доверить, в цене бы только столковаться.

— Вы думаете? А если нарвешься на какого-нибудь неугомонного шантажиста?

— Возможно.

— Скажите откровенно, мсье комиссар, неужели вы можете представить меня просящим кого-то: «Дружище, сделайте одолжение, ухлопайте мою жену»? До свидания, мсье комиссар. Но знайте: несмотря на почти всеобщее подозрение, я продолжаю надеяться.

— На что?

— На вас. До скорого!

Прокурор направился в сторону Дворца правосудия, оставив Гремилли в задумчивости. Полицейский чувствовал, что ему не удается до конца понять Арсизака. За внешней веселой беззаботностью угадывался никогда не дремлющий ум, способный ненавязчиво дать вам понять то, что считает необходимым. Любит все усложнять, но в то же время уж слишком проворен. И о своей ненависти к жене говорит исключительно с целью показать, что не убивал ее ни сам, ни с помощью кого-то. Гремилли признался себе, что ему нечасто приходилось сталкиваться со столь серьезным противником, каким оказался Арсизак. Настроение его улучшилось.

В отличие от Тиллу, сорокапятилетний фармацевт-гомеопат был весьма элегантным блондином. Жена его также была светловолосой, и ее можно было бы назвать миловидной, если бы не рыхлая кожа лица и мутно-близорукий взгляд. Она сразу же показалась Гремилли занудой и плаксой, которая постоянно на что-то жалуется. Именно она и открыла полицейскому дверь.

— Что мсье угодно?

— Поговорить с мсье Суже, если можно.

— Вы… по личному делу к нему?

— По самому что ни на есть личному.

Она недоверчиво посмотрела на Гремилли и обратилась через плечо:

— Альбер, ты не подойдешь на минуту?

Фармацевт, занятый раскладыванием пакетов, заполненных различными лекарственными травами, оторвался от своего дела.

— Что там еще?

— Какой-то мсье хочет с тобой поговорить.

— О чем?

— Я не осмелилась у него спросить об этом.

Решив покончить с этой смехотворной сценой, полицейский назвал свою фамилию и род занятий, что, впрочем, не вызвало у них никакого волнения, если сравнивать с реакцией супругов Тиллу. Суже лишь спокойно попросил Гремилли пройти с ним за стойку, оставив в магазине жену.

— Чем могу быть полезен, мсье комиссар?

— Я занимаюсь расследованием обстоятельств убийства мадам Арсизак.

От Гремилли не ускользнуло еле уловимое беспокойство, мелькнувшее в глазах Суже. Что бы это значило?

— Я, право, не знаю, чем…

Полицейский не дал ему закончить:

— Мне хотелось бы услышать ваше мнение о прокуроре Арсизаке, и не буду от вас скрывать, что мсье Тиллу, от которого я сейчас иду, высказался о нем довольно-таки резко.

Фармацевт улыбнулся.

— Этьена я знаю давно. Это славный малый, но без царя в голове. Бывший военный, он понравился нам своей прямотой и непреклонной верой в великие принципы демократии. Что до его философской проницательности, то тут мы от него многого не ждем. Если он и сказал что-то резкое в адрес Арсизака, то это потому, что прокурор как представитель ненавистного Тиллу класса олицетворяет в его глазах все пороки своей среды. Для Этьена существует лишь черное и белое без каких бы то ни было оттенков.

— Вы знаете, мадам Тиллу мне показалась еще более агрессивной.

— Ах, эта! Она вбила себе в голову, что ее муж должен быть среди первых лиц города, и постоянно страдает от избытка зависти. Она убеждена, что любое важное место — будь то мэрия или генеральный совет — должно по праву принадлежать ее супругу.

— Именно это впечатление я и вынес из их дома. А что вы сами, мсье Суже, думаете об Арсизаке?

— Да что тут говорить — он не хуже и не лучше многих из нас. Одни его не любят, потому что, имея жену-красавицу, он обманывал ее (думаю, нет надобности что-либо рассказывать вам об этом, не так ли?), другие не могут ему простить его головокружительной карьеры. Ну и, наконец, граждане самых строгих правил упрекают его в том, что он не ходит важным гусем, а любит пожить в свое удовольствие.

— То есть, если судить по вашим словам, личность скорее симпатичная, чем отталкивающая?

— Вне всякого сомнения.

— А его жена?

— Бедняжка… Какая ужасная судьба! Кто бы мог даже на секунду предположить, что красавица Элен Арсизак закончит свои дни подобным образом?!

— Вы ее знали?

— Как и все.

— У вас никогда не было причины ее в чем-нибудь упрекнуть?

— Мы принадлежали к разным кругам. Кроме того, политические взгляды, которые я защищаю, не позволили бы мне войти в особняк на бульваре Везон, даже если бы у кого-то вдруг и появилось желание меня туда пригласить.

— А какой вы видели мадам Арсизак?

— Ей наверняка пришлось изрядно побороться, чтобы быть принятой в обществе, в которое она попала по воле судьбы. Вам, вероятно, уже доложили о ее происхождении? Я думаю, можно только восхищаться, с какой легкостью ей удалось преодолеть все препятствия, расставленные на ее пути. Даже самых злых она обезоруживала своим милосердным отношением к несчастным. Даже маленькая, чья-то боль не могла ее оставить безразличной. Вот почему Перигё оплакивает Элен Арсизак.

— И вы в том числе?

— Разумеется.

— А вас не смутит, если я скажу, что мне приходилось слышать нечто совершенно противоположное?

— Нет. Всегда найдутся мелкие людишки. А потом, зависть… Кроме того, есть и такие, для кого выразить восхищение значит показать свою слабость. Для них гораздо проще оклеветать своего ближнего. Люди злы, мсье комиссар.

— Как вы догадываетесь, не мне утверждать обратное.

Возвращаясь в новый город, Гремилли пришел к мнению, что жить в маленьком провинциальном городке не так сладко, как это казалось раньше. Он испытывал ощущение, будто бродил по аллеям огромного сада-лабиринта, и как бы он ни был уверен, что вот эта дорога наконец приведет его к выходу, каждый раз оказывалось, что он крутился вокруг одного и того же места. Портрет Элен Арсизак, составленный Гремилли со слов опрошенных, напоминал ему неоновые рекламные щиты на фасадах больших магазинов, где изображение вдруг исчезало в темноте ночи, чтобы спустя некоторое время возникнуть вновь в свете тысячи огней. И полицейский терялся, не зная, какое из этих лиц — темное или светлое — принадлежало убитой.

Где искать художника, который мог бы нарисовать портрет Элен Арсизак? Кем была она — обманутой женой, пытавшейся уйти от своего горя, полностью жертвуя собой ради облегчения участи обездоленных, или мерзавкой, не сумевшей скрыть свою сущность от некоторых проницательных взглядов? Кто прав — мадам Тиллу или Альбер Суже? Эта неопределенность, из которой полицейский никак не мог выбраться, приводила его в отчаяние. Нет ничего более угнетающего, чем продвигаться на ощупь в поисках неизвестно чего. С каким удовольствием он променял бы сейчас это дело на десяток простых деревенских преступлений, чьи мотивы лежат на поверхности и с которыми порой прекрасно справляются сами жандармы. Там, в деревне, и в голову никому не придет прибегать к каким-то ухищрениям. Ты стащил у меня деньги, увел жену или оттяпал кусок моего поля, ну и получи по сопатке, а ежели я, случись, и перегну палку, то не обессудь, сам понимаешь, за все надо отвечать, а не хныкать. Если перед тобой стоит Мария, то можешь не сомневаться, что это Мария и Пьер там всегда похож на Пьера. И суетиться не надо, сиди себе спокойно и жди, когда тебе и те и другие сами все расскажут. А здесь из двух согласившихся с тобой поговорить один как минимум врет, а ты мучайся, гадая, кто именно. Вот взять хотя бы этих двух последних: друзья борются, что называется, бок о бок за милую их сердцу идею, а просишь их рассказать об одном и том же человеке, и выходит настолько несхоже, что поневоле начинаешь сомневаться, не о разных ли людях они говорят? А потом, что значит это замешательство Суже, когда он узнал о цели визита к нему Гремилли? Еще одна полуправда? А этому-то что скрывать? Комиссару вдруг захотелось собрать всех опрошенных вместе и крикнуть им: «Я знаю, что вы дали мне показания в урезанном виде. Но почему? С какой целью? Что вы пытаетесь скрыть от меня?» Увы, он понимал: они лишь посмеются ему в лицо и будут утверждать, что им неясно, чего от них хотят. Они будут просто издеваться над ним, что, впрочем, некоторые уже и так делают. С грустью вспоминая свой тихий бордоский кабинет, полицейский миновал улицу Лиможан, выходящую на бульвар Турни, собрался было идти дальше, но неожиданно остановился, услышав, как кто-то сказал тихо:

— Мсье комиссар…

Гремилли обернулся и не сразу узнал эту неброскую, бесцветную женщину.

— Что случилось, мадам Суже?

— Мне необходимо с вами поговорить.

Видя, что она чем-то сильно взволнована, он предложил:

— Что мы с вами остановились посреди улицы, давайте зайдем куда-нибудь и что-нибудь выпьем, а?

— Да, пожалуйста.

Они зашли в первое попавшееся кафе. В этот час зал был почти полон, но, на их счастье, один из столиков освободился, и Гремилли, не колеблясь, завладел им, заставив суровым взглядом ретироваться парочку.

— Садитесь, мадам. Что вам заказать?

— Я не знаю. Что-нибудь.

— Фруктовый сок.

— Да-да, фруктовый сок.

Он заказал фруктовый сок и белый чинзано. Когда все было на столе, комиссар подался вперед:

— Итак, мадам?

— Я только что слышала ваш разговор с мужем…

Да, подумал Гремилли, у жен моих свидетелей вошло в привычку стоять и подслушивать под дверью.

— Действительно?

— Мне хотелось знать, что он вам скажет, вы понимаете?

— А? Очень хорошо понимаю.

— Он обманул вас, мсье комиссар.

— Ваш муж?

— Да.

— В чем обманул?

— В отношении Элен Арсизак.

— А поконкретнее нельзя?

— Он вовсе не думает о ней так, как сказал вам. Это не добрая была женщина, а причинявшая людям только зло.

— Как вы думаете, мадам, почему он скрыл от меня свое истинное отношение к Элен Арсизак? К чему эта ложь?

— Потому что он боится…

— Боится?

— …Вы можете узнать о том, что она была его любовницей.

Новость буквально ошарашила Гремилли, которому понадобилось немало усилий, чтобы скрыть свое крайнее удивление.

— Вы в этом уверены?

Она пожала плечами.

— Вы прекрасно понимаете, что мне не доставляет ни малейшего удовольствия сообщать вам подобное.

— Допустим. А вашему мужу известно, что вы в курсе его похождений?

— Да. Впрочем, с этим покончено еще несколько месяцев назад.

— А вы откуда, простите, это знаете?

— Он во всем мне признался.

— Надо же! А я и не думал, что у ветреных мужей принято делиться с женами своими маленькими тайнами!

— Альбер чувствовал себя загнанным в ловушку.

— Это как?

— Он хотел с ней порвать. Вы понимаете, мсье комиссар, вначале эта связь льстила ему… Ну как же! Самая красивая женщина Перигё, да к тому же жена его политического противника. Это ему вскружило голову. Мсье комиссар, я хоть не красавица, но, оказывается, мой муж любит меня и не захотел расставаться со мной из-за какого-то увлечения. Когда он дал понять этой мерзавке, что между ними все кончено, она начала его шантажировать.

— Каким образом?

— Угрожала Альберу, что, если он ее бросит, она придет ко мне и расскажет все, что между ними было. В конце концов однажды вечером муж покаялся передо мной. С этого момента Элен Арсизак была бессильна что-либо сделать, чтобы разлучить нас. Я ей написала письмо.

— Она вам ответила?

— Нет. А что она могла мне ответить? Мсье комиссар, вы не расскажете Альберу, если еще раз с ним встретитесь, о том, что сейчас от меня услышали?

— Даю вам слово, при условии, разумеется, если я не буду вынужден это сделать в интересах следствия, хотя, как мне кажется, в этом не будет необходимости.

— Спасибо.

Гремилли заказал себе еще чинзано и фруктовый сок для мадам Суже, которая заметно повеселела. Полицейскому необходимо было какое-то время, чтобы подумать. Не каждая станет открыто объявлять, что обманута. Мадам Суже говорила правду. С этой минуты образ мадам Арсизак начинал приобретать реальные очертания — образ, который наверняка окажется горькой пилюлей для судебного следователя.

— Мадам, я прошу прощения, но не все в вашем рассказе мне понятно…

— Что именно?

— Каким образом мадам Арсизак и ваш муж могли встретиться?

— В этом я сама виновата.

— Как так?

— Я с ней познакомилась на организованной ею благотворительной распродаже товаров, выручка от которой должна была пойти на благоустройство детских яслей. Она была очень мила со мной, говорила, что торговля лекарственными травами — древняя и благородная профессия, ну и так далее, в общем, все, что в таких случаях обычно говорят. Я представила ей Альбера, и, когда он отправился в буфет, чтобы купить там что-нибудь для нас, она пошутила насчет того, что, мол, с таким симпатичным парнем ухо надо держать востро. Я, наивная, подумала, что она действительно шутит, и стала ее уверять, что здесь мне бояться нечего, так как мой муж ко мне очень привязан и наш союз никогда подобным не омрачался.

— А потом?

— А потом я поняла, что мои признания раззадорили ее. На следующий день она пришла в магазин и описала в мельчайших подробностях Альберу все свои так называемые болезни. Я этому не придала никакого значения. Как и все, я относилась к ней как к человеку в высшей степени замечательному и свято верила во все, что слышала о ней, то есть в ее благодетельность и доброту. А спустя некоторое время Альбер вдруг зачастил после обеда на заседания своего политбюро. А на самом деле он ходил к ней. Естественно, я об этом узнала гораздо позже.

— Нетрудно догадаться, что вы ее возненавидели?

— Сильнее возненавидеть нельзя было.

— Даже до такой степени, чтобы убить?

— Конечно, если бы Альбер не бросил ее.

На сей раз Гремилли возвращался в гостиницу насвистывая. Похоже, в этой затяжной игре в прятки, где он гонялся за тенью покойницы, ему удалось заработать важное очко. Маска, которая так надежно скрывала лицо мадам Арсизак, дала первую трещину. Признания мадам Суже подтверждали историю с телефонным звонком, невольным свидетелем которого стала Жанна. Муж, супруга любовника, еще, возможно, Агата и Жозеф Роделль… Да уж, немало народу, мечтавшего избавить Перигё от этой «святой».

В ресторане гостиницы «Домино» комиссар галантно ответил на приветствие пожилого мсье, которого он уже видел накануне. Он заканчивал обедать, когда метрдотель принес ему визитную карточку Блэза Жюнкала, бывшего председателя суда Перигё, который приглашал Гремилли на чашечку кофе. Гремилли был в таком прекрасном расположении духа, что с удовольствием принял приглашение. После того как они представились друг другу, старый магистрат сказал:

— Мсье комиссар, я внимательно наблюдаю за вами с момента вашего приезда в эту гостиницу, где я часто бываю. Я не ошибусь, если предположу, что вам удалось что-то нащупать?

— Вы правы.

— Мой преемник и друг Ампо поведал мне, насколько деликатна ваша миссия. Среда, в которой вам приходится работать, пытается запутать все следы, ведущие к убийце. Вы приехали из Бордо, то есть, можно сказать, из столицы. А здесь все по-другому.

— Я пришел к убеждению — и это, признаюсь, меня удручает, — что те, с кем мне пришлось столкнуться, мне не лгут в полном смысле этого слова, но говорят не всю правду.

— А это потому, что вы для них, включая дворец правосудия, никто иной, как человек, которого им навязали. Они прекрасно понимают, что необходимо пролить свет на эту историю и убийца мадам Арсизак должен получить свое. И они все жаждут его наказания, однако кастовая солидарность оказывается сильнее их. Никто не желает взять на себя ответственность и навести вас на след преступника.

— Мне от этого не легче.

— Разумеется, но вы не кажетесь мне человеком, которого это может обескуражить.

— Я упрямый.

— Это немаловажно в вашем деле, и я не сомневаюсь, что вы добьетесь успеха.

В эту ночь Гремилли снилось нечто странное: он шел навстречу людскому потоку, в котором каждый имел два лица, как двуликий Янус.

Глава IV

На следующее утро Гремилли вышел из номера в веселом расположении духа. Он хорошо выспался и встал только в девять часов, что позволял себе крайне редко. Вешая ключ внизу, полицейский увидел в своей ячейке письмо, невесомость которого говорила о качестве находящейся внутри бумаги и от которого исходил еле уловимый аромат духов. В месте, предназначенном для адреса, он прочел:

«Гостиница «Домино». Мсье комиссару Гремилли.»

Письмо было доставлено наверняка рано утром и, скорее всего, служанкой. Заинтригованный, комиссар вскрыл конверт. На гербовой бумаге было написано:

«Мадам Э. де Новаселль желает переговорить с мсье комиссаром по вопросу, чрезвычайно важному и непосредственно касающемуся проводимого им расследования, и будет ему признательна, если он окажет ей честь своим визитом в десять часов на улице Карно, 128.»

Далее следовали общепринятые в таких случаях слова, заверяющие его в глубоком и искреннем к нему уважении.

Покончив с завтраком, Гремилли осведомился у метрдотеля о личности его корреспондента.

— Мадам де Новаселль из старинного дворянского перигёского рода, мсье комиссар. Очень богата и значительную часть доходов тратит на благотворительную деятельность. Возглавляет учрежденный ею комитет «Женщина спасет женщину». Кавалер ордена Почетного легиона. Прекрасная дама и пользуется огромным влиянием в нашем городе. Одна рекомендация мадам де Новаселль стоит всех аттестатов[18] и даже дипломов, если мсье понимает, что я хочу сказать.

— Понимаю. Короче, это как раз та дама, с которой лучше водить дружбу?

— Во всяком случае, не ссориться.

Было без двадцати десять, когда Гремилли вышел из гостиницы и отправился в гости к мадам де Новаселль.

Улица Карно была удивительно тихим местом. Перед некоторыми домами были разбиты сады, где росли пальмы. На звонок. Гремилли открыла подчеркнуто учтивая служанка, которая провела его в огромный зал с интерьером, выдержанным в строгом классическом стиле, с колоннами из зеленого мрамора и бюстами, пристально следящими невидящими глазами за каждым движением полицейского.

— Я — комиссар Гремилли.

— Прекрасно, мсье комиссар. Мадам ждет вас. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Служанка открыла расположенную справа, в глубине зала, дверь и, войдя первой, объявила:

— Мсье комиссар Гремилли! — после чего отступила назад, давая возможность гостю пройти в салон.

Гремилли вдруг перенесся в свое детство и в считанные секунды вновь пережил те же чувства, что и много лет назад, когда во главе делегации девочек и мальчиков он пришел в дом банкира, чтобы поблагодарить его жену за подарки, сделанные ею школе к Рождеству. Увидев шедшую ему навстречу сильную, хоть и опирающуюся на палку женщину, он подумал, что произнесет сейчас, как когда-то, выученную наизусть приветственную речь.

— Милости прошу, мсье комиссар. Я признательна вам за то, что вы так скоро откликнулись на мое приглашение.

Гремилли молча поклонился, в то время как хозяйка продолжала:

— Позвольте представить вам мадам де Сен-Блен — мою правую руку и человека, без которого я бы просто пропала.

Полицейский снова поклонился, на сей раз в сторону крошечной и худосочной дамы, которая, казалось, утонула в кресле, так что вначале он ее и не приметил. Мадам де Сен-Блен заверила комиссара, что счастлива его видеть.

Пока Гремилли устраивался в предложенном ему мадам де Новаселль кресле, он постепенно освобождался от чувства скованности, которое вызывала в нем эта величественная обстановка. Внушительных размеров салон был обставлен настолько роскошно, что он ощущал себя в музее. Висящие на стенах портреты предков демонстрировали богатство былых туалетов и надменность.

— Что-нибудь выпьете, мсье комиссар?

— Если позволите, мадам, я воздержусь.

— Как вам будет угодно. Мсье комиссар, я не буду ходить вокруг да около. Вы меня не знаете, но в Перигё за мной закрепилась репутация человека, который не привык мелочиться. Некоторыми это воспринимается как дерзость, чего я не отрицаю, но если и так, то она перешла мне в наследство от моего прапрадеда Хюберта де Новаселль, погибшего в бою с пруссаками под Монмираем. Мсье комиссар, для мадам де Сен-Блен и для меня Элен Арсизак была самой дорогой подругой. Ее смерть нанесла нам удар, от которого мы долго не сможем оправиться. Не так ли, Одилия?

— Боюсь, что мы вообще никогда не сможем прийти в себя, Элизабет.

— Нам известно, мсье комиссар, что вы делаете все, чтобы вывести на чистую воду это ничтожество, решившее избавиться от мешавшей ему жены.

Гремилли осмелился перебить свою собеседницу:

— Прошу великодушно извинить, мадам, но у меня такое впечатление, что убийца вам известен.

— В равной степени, как и вам, мсье комиссар!

— Уверяю вас, что пока…

Теперь наступила очередь мадам де Новаселль перебить гостя:

— Полноте! К чему делать вид, будто вы не знаете, что Арсизак стал невменяемым после того, как понял, что не получит развода и не сможет жениться на этой потаскушке!

— Поверьте мне, мадам, что если даже мсье Арсизак и находится сейчас в трудном для него положении, это еще не значит, что против него может быть выдвинуто официальное обвинение.

— Человек коварен! Впрочем, коварство — основная черта всех выскочек, а иначе как бы они выходили в люди? Как бы там ни было, мы не потерпим, чтобы, желая явно или нет защитить мужа, пачкали честное имя жены.

— Мне кажется, я не совсем вас понимаю.

— Хорошо, я расставлю все точки над «i». Нам стало известно от мадам Бесси, что во время следствия вам пришлось иметь дело с людьми без стыда и совести. Они осмелились, преследуя какие-то свои грязные цели, о которых мы и слышать не хотим, не так ли, Одилия?..

— Конечно, Элизабет.

— …распространять различного рода мерзости о нашей бедной дорогой подруге, которую постигла такая ужасная участь. Вы с нами согласны, мсье комиссар?

— Я с удивлением констатирую вашу осведомленность о конфиденциальных сообщениях, сделанных мной в беседе с судебным следователем…

— Пусть вас это не шокирует, мсье комиссар. Мое положение в Перигё требует, чтобы я была в курсе всего, что здесь происходит. Вы тоже так считаете, Одилия?

— Вне всякого сомнения, Элизабет.

— Я должен признаться вам, что некоторые из опрошенных мной лиц дали мне понять, что воспринимали мадам Арсизак несколько иначе, чем это было принято.

— Скандал! Настоящий скандал!

— Мне намекнули, что мадам Арсизак была далеко не тем нежным ангелом, за которого ее иногда принимали, и что она, если понадобится, могла проявлять безграничную злость вплоть до садистских выходок.

— О! Вы слышите, Одилия?!

— Слышу, Элизабет, и во мне все переворачивается!

— Еще бы! Все, что вы от них услышали, мсье комиссар, — не что иное, как сплошная гнусность! Верьте мне на слово!

— Но ради чего этим мужчинам и женщинам обижаться на мадам Арсизак до такой степени, чтобы распространять о ней различные небылицы, оскорбляющие ее память? К тому же я слышал кое-что и похуже…

— Похуже? — хором простонали обе женщины.

— У мадам Арсизак был любовник.

Мадам де Новаселль издала звук, похожий на рычание, схватилась рукой за горло и, закатив глаза, прохрипела:

— Одилия… быстро… успокоительного!..

Мадам де Сен-Блен засуетилась. Наконец она плеснула что-то в стакан, который поднесла к губам подруги, и принялась ее поить, поддерживая ей голову. Опорожнив стакан, мадам де Новаселль смачно выдохнула и, после того как дыхание ее восстановилось, сказала:

— Мсье комиссар, вы чуть меня не убили. Я за всю свою жизнь ничего подобного не слышала! Бедная малышка Элен… настолько чиста… целомудренна… стыдлива, даже излишне, так что я ее, моего дорогого ангелочка, порой просто вгоняла в краску вольностью речей, достойных дочери, внучки и правнучки гусар. Мсье комиссар, кто осмелился вам сказать такую гадость?

— Супруга любовника.

Какое-то мгновение мадам де Новаселль сидела с открытым ртом, не в силах произнести ни слова, в то время как из груди Одилии де Сен-Блен вырывались полные негодования звуки, похожие на цыплячий писк.

— Я не ослышалась, мсье комиссар? — спросила побагровевшая мадам де Новаселль.

— Не думаю, мадам.

— Эта женщина — чудовище! Сумасшедшая! Выдумщица! Оскорблять память несчастной, жизнь которой с таким распутным мужем была настоящей Голгофой… Как только язык поворачивается! Бедняжка надеялась, что, глядя на пристойный образ жизни, который она вела, он наконец одумается и вернется к ней. Мы-то хорошо знали, как она страдала, потеряв сердце Арсизака, не правда ли, Одилия?

— О да, Элизабет!

— И вы пришли мне рассказать, что у этой преданной жены был любовник! Я не верю вам, мсье комиссар! Вас просто обманули!

— С какой целью?

— Мне это неизвестно! Возможно, без всякой цели, а лишь потому, что люди низменны по самой своей природе и в общей своей массе отвратительны.

— Мадам, я разве говорил о человеке из «общей массы», как вы изволили выразиться?

— Вам никогда не удастся меня убедить, что человек, способный на агрессивные выпады против мертвой, может быть порядочным! Мы на такую низость не способны! Мы еще не забыли, что такое честь, не так ли, Одилия?

— Еще не забыли, Элизабет! О, мсье комиссар, если бы вы видели, как мадам Арсизак буквально млела над малышами в моих яслях, вы бы сами не позволили, чтобы кто-то говорил о ней худо.

— Признаться, я не вижу связи…

Мадам де Новаселль пришла на помощь своей подруге:

— Мадам де Сен-Блен хочет сказать, мсье комиссар, что высоконравственный человек остается им везде. Элен была чиста и пряма, как сталь клинка.

Она поднялась, опираясь на палку, и произнесла торжественным тоном:

— Я, Элизабет де Новаселль, кавалер ордена Почетного легиона, перед лицом своих предков клянусь вам честью, мсье комиссар, что вас обманули и над вами посмеялись те, кто не побоялся божьей кары, совершая это истинное святотатство. Всего доброго, мсье комиссар.

Гремилли был сыт по горло этим состязанием в красноречии вокруг покойницы. Казалось, что он уже добрался до площадки, на которой можно перевести дух перед дальнейшим восхождением к истине, так нет же, выходит, он сбился с пути, наивно доверившись россказням злых шутников. Пора с этим кончать.

Вернувшись в гостиницу, он отыскал в справочнике номер телефона Суже и снял трубку.

— Алло, мсье Суже?

— Он самый.

— Это комиссар Гремилли. Буду вам признателен, если вы немедленно прибудете ко мне в гостиницу «Домино».

— Но я не могу…

— Я сказал — немедленно, мсье Суже, в противном случае я вызову вас в полицейский участок.

Комиссар бросил трубку, не дожидаясь ответа. Теперь они все узнают, как морочить голову комиссару регионального управления криминальной полиции!

Гремилли попросил, чтобы срочно привели в порядок его номер, где он решил устроить конфиденциальную встречу тому, кого он ждал и кто не станет мешкать с приходом. Горничные поработали на славу, и за несколько мгновений до появления гомеопата комната была готова.

— Мсье комиссар, я не понимаю, зачем…

— Пусть это вас не тревожит, вы сейчас все поймете. Пройдите!

Едва дверь за ними закрылась, Гремилли приступил к делу:

— Вам что, мсье Суже, неизвестно, что лгать полиции, расследующей криминальное преступление, крайне неосторожно и даже опасно?

— Я… я не понимаю, что этим…

— Что я этим хочу сказать? А хочу я вам сказать, что вы просто меня обманули. Вы были любовником мадам Арсизак.

— Я?

— Вы.

— Кто смог… кто осмелился распространять обо мне подобную ложь?

— Человек, который вас хорошо знает.

— И кто же этот человек?

— Ваша жена. Вы можете сесть.

Гомеопат с растерянным видом опустился на стул.

— Ну что, мсье Суже, будете признаваться?

— Но… это неправда.

— Значит, мадам Суже говорит неправду?

— Не совсем… Она имеет склонность несколько преувеличивать… Она может вообразить себе бог знает что и сама потом в это верит. Она ревнует меня ко всем приближающимся ко мне женщинам. А поскольку наша клиентура состоит в основном из женщин…

Гремилли посмотрел на него с грустью.

— Некрасиво так поступать, мсье Суже. Напрасно вы черните женщину, которая страдает от вашей неверности, но, несмотря на это, вас любит.

— Уверяю вас…

— Хорошо. Мы пойдем сейчас с вами в комиссариат, я вызову туда вашу жену и устрою вам очную ставку. Пойдемте.

— Нет!

— Что значит «нет»?

— Я не хочу никакой очной ставки с Мартой.

— Это почему?

— Ладно… Я был любовником Элен Арсизак.

Гремилли облегченно вздохнул: ему стало окончательно ясно, что высокопарные заклинания мадам де Новаселль и поддакивающее хныканье ее подруги в расчет не шли — как и все остальные, они были вовлечены в грязную игру, которую затеяла супруга прокурора.

— Ну, поскольку невинность все равно уже утрачена, расскажите мне теперь все по порядку.

И Суже выложил все как на духу. В основном его рассказ был отражением того, что сообщила мадам Суже. Симпатичного мужчину преследует красивая женщина, чье внимание ему, естественно, льстит. Их любовное приключение недолговечно — что-то около двух месяцев. Затем — отрезвление гомеопата, осознавшего, что, завлекая его, она преследует какие-то свои корыстные цели, не имеющие ничего общего с любовью. Угрызения совести. Решение порвать с ней раз и навсегда. Шантаж Элен, удерживающей Альбера — и комиссар это понимал — с одной лишь целью — заставить его страдать, не выпуская из своих щупальцев. Наконец, покаяние перед женой и окончание этой жалкой в общем-то истории.

— И когда произошел ваш окончательный разрыв?

— Месяца два назад.

— А не на днях, случайно?

— Да нет же, зачем мне вас обманывать?

— Ну, из-за какого-нибудь пустячка… Например, чтоб отвести от себя подозрение в убийстве, а?

Гомеопат вскочил от негодования.

— Что вы этим хотите сказать?

— Успокойтесь! Не думайте, что вы меня этим испугаете. Садитесь и попытайтесь вспомнить, где вы находились в ту ночь, когда произошло убийство.

— Мы были с Мартой дома.

— Не слишком надежное алиби, вы не находите?

— У меня нет другого.

— Тогда мне очень жаль вас.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что лучшей кандидатуры, чем ваша, для пополнения моего списка подозреваемых и не придумаешь.

— Да вы поговорите с Мартой, она вам сама скажет…

Гремилли не дал ему договорить.

— Нетрудно догадаться, что она мне скажет. Почему я должен ей доверять больше, чем вам? Мне прекрасно известно, какие чувства она питала к мадам Арсизак. Поэтому я не исключаю, что, в случае чего, она вполне могла бы внести свою лепту в ваше освобождение от кабалы Элен Арсизак.

— Выходит, я пропал?

— Не надо чересчур драматизировать ситуацию. Подозреваемый и виновный — это далеко не одно и то же. Возвращайтесь к себе и благодарите мадам Суже за то, что она положила конец вашему бессмысленному вранью, иначе последствия для вас могли бы быть самыми печальными.

Входя во Дворец правосудия, Гремилли предвкушал удовольствие, которое он испытает, глядя на вытянувшееся лицо судебного следователя после того, как выложит ему все, что думает о столь уважаемой Бесси покойнице.

Приход полицейского вызвал заметную обеспокоенность в душе следователя. Несомненно, он ломал голову над тем, какие еще новости принес этот неугомонный комиссар. Нет, Бесси никому не позволил бы тормозить следствие, даже несмотря на то, что первые результаты расследования были им восприняты с мучительной болью. Как человек честный, он свято верил в правосудие и еще в годы своей молодости поклялся целиком отдать себя борьбе за справедливость. Однако ему страшно не хотелось услышать нечто такое, что заставило бы его задуматься о незыблемости своих идеалов.

— Заходите, заходите, мсье комиссар! Надеюсь, вы не собираетесь добавить черной краски к портрету нашей жертвы? Вполне хватает уже того, что вы сообщили мне раньше.

— Мсье следователь, сегодня утром я получил забавное приглашение.

— От кого?

— От мадам де Новаселль.

— А она-то что вами интересуется?

— Не мной, а мадам Арсизак. Она просила прийти к ней в десять часов. Я был у нее.

— Что она от вас хотела?

— От мадам Бесси она узнала о моих открытиях относительно Элен Арсизак.

Следователь закусил губу.

— Фанни просто несносна. Совсем не умеет держать язык за зубами!

Он покраснел под ироничным взглядом полицейского.

— Ну ладно, согласен, и я тоже! Я виноват перед вами. Обещаю, что подобное больше не повторится. Вернемся к мадам де Новаселль.

— Ей хотелось убедить меня в том, что все услышанное мной — не что иное, как сплетни и выдумки, и что мадам Арсизак была чиста и пряма, как сталь клинка.

— У мадам де Новаселль богатый жизненный опыт, и ее мнение заслуживает того, чтобы к нему прислушивались.

— К сожалению, в данном случае ее плохо информировали.

— То есть?

— Я пришел к такому выводу после того, как понял: она не знает, что у этой безупречной супруги, у этой прямой и чистой женщины был любовник.

— Что?

— Мне стало это известно от самого любовника и его жены, которой он во всем признался.

Следователь молчал. Ошарашенный, он смотрел перед собой, ничего не видя. Гремилли не беспокоил его. Наконец Бесси решился.

— Я не буду спрашивать у вас имя этого человека. Я предпочитаю его вовсе не знать, если, конечно, это не потребуется в процессе следствия… Видите ли, мсье комиссар, после стольких лет, проведенных во дворце, кажется, что все человеческие мерзости тебе давно известны, а вот поди ж ты… И ведь, заметьте, меня угнетает не сам факт, что мадам Арсизак имела любовника. В конце концов, нет ничего удивительного в том, что она, почувствовав пренебрежение мужа, пыталась получить какую-то компенсацию на стороне. Вот сама ее сущность, которая становится для меня все более понятной по мере того, как вы вносите свои ужасные поправки. Ее отношение к обездоленным, которых она якобы любила, злоба, с которой она пыталась разрушить счастливые семьи, низость в отношении к прислуге… Это ужасно, мсье комиссар. Как мы могли позволить так просто себя одурачивать, да еще в течение такого длительного времени?

— И боюсь, это время еще не закончилось, мсье следователь. Ей удалось создать себе легенду, которая оказалась сильнее истины, во-первых, потому, что она выделялась красотой — а в людях с рождения заложена потребность восхищаться; во-вторых, потому, что самолюбие тех, кто свято верил в нее, никогда не позволит им признать свою промашку.

— Вы, конечно, правы. Однако вернемся к нашим баранам, дорогой комиссар. После того как вы выявили всю эту ложь, продвинулись ли вы вперед в ваших поисках?

— Напротив. Хотя подозрения с мужа не снимаются, однако его виновность уже не столь очевидна. Теперь у нас есть любовник, который, не в силах уйти от шантажа, вполне мог решиться на то, чтобы положить конец всему таким жестоким способом. Нельзя сбрасывать со счетов и жену любовника, которой тоже, возможно, не терпелось прервать эту угрожающую ее семейному очагу связь. Кроме того, можно допустить и месть со стороны Роделлей — водопроводчика и его жены Агаты. Как вы сами видите, теперь нам грех жаловаться на нехватку версий. И все-таки я склонен думать, что заурядный человек это преступление совершить не мог.

— Таким образом, Роделлей мы исключаем?

— Мне бы этого очень хотелось. А также любовника: уж больно он несуразен.

— И снова возвращаемся к мужу?

— Или к кому-то другому, кто на него похож и на которого мы пока не вышли.

— На что вы опираетесь, делая подобное заключение?

— На то, что эта драма порой сильно смахивает на фарс. У меня такое впечатление, что надо мной потешаются, глядя, как я, словно майский жук в комнате с запертыми окнами, кружусь вокруг одного и того же. Развязность мужа, скрытая ирония доктора Музеролля, очевидная и вызывающая враждебность преподавателя Лоби… От всего этого тянет фальшью, вымыслом, да просто спектаклем!

— А вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете?

— Преувеличиваю? А все эти детские трюки, связанные с убийством? А возврат по почте украденных денег?

— Не будем так злиться, мсье комиссар.

— Да я и не злюсь. Наоборот, мсье следователь, я испытываю даже некоторую симпатию к убийце.

— Ну уж это вы хватили!

— Я хочу сказать, что моту понять того, кто пожелал избавить город от человека, подобного Элен Арсизак. Но, уверяю вас, своими чувствами я делюсь исключительно с мсье Бесси. Что же касается судебного следователя, то заверяю его, что не проявлю ни малейшей снисходительности к преступнику, когда он окажется в моих руках… если он окажется в моих руках.

— Он окажется в ваших руках, я в этом не сомневаюсь.

— А я, скажу вам по секрету, сомневаюсь.

Пересекая бульвар Монтеня, Гремилли чуть было не оказался под колесами автомобиля, который резко затормозил и вильнул в сторону, избегая удара. В окошке появилась голова Музеролля.

— Вы что, комиссар, хотите, чтобы я вас отправил в больницу? Тут уж никто не сможет отрицать, что я сделал это нарочно, дабы уберечь своего дружка Арсизака!

— Я был неосторожен. Спасибо, что пощадили меня, доктор.

— И на старуху бывает проруха. Летите кого-то арестовывать?

— Нет, я прогуливаюсь.

— Тогда садитесь. Я еду в пригород к одному серьезному больному, а потом мы пообедаем вместе.

Гремилли сел в машину врача, который предложил:

— Давайте заключим пакт: вы не говорите со мной об убийстве Элен, пока я не закончу заниматься парнишкой. Вы должны понимать, что мне нельзя нервничать перед тем, как я его увижу. А уж за столом вы можете задавать мне все ваши вопросы.

— И вы на них ответите?

— Обещаю.

Мальчишка, к которому направлялся Музеролль, был внуком его знакомого фермера, что и объясняло этот визит, который мог показаться не совсем обычным для такого известного практикующего врача. Гремилли оставался в машине, пока доктор осматривал больного. Через полчаса он, сияя, вышел из дома.

— Извините, что заставил вас так долго ждать. Пришлось немного поволноваться за парня, хотел даже звонить одному моему коллеге-педиатру. Но, слава Богу, тревога оказалась ложной, и я успокоился. Знаете, я так рад, что, если вы, конечно, не очень спешите, предлагаю домчаться до Савиньяк-лез-Эглиз и полакомиться фаршированной гусиной шейкой и сбитыми яйцами с трюфелями у мадам Гужон. Идет?

— Идет.

В пути — километров двадцать — Музеролль болтал почти безостановочно. Делая вид, что увлечен рассказом о Перигё, он не давал и слова вставить своему спутнику. Однако Гремилли был не так прост. Прикрываясь болтовней, Музеролль, скорее всего, разрабатывал тактику поведения во время атаки, которую намеревался предпринять полицейский во время обеда.

Комиссар угостил себя гусиной печенкой, фаршированной гусиной шейкой и сбитыми яйцами с трюфелями, запивая все это славным шато-канон, рожденным в один из урожайных годов. К тому же он забавлялся, наблюдая, с каким нетерпением его сотрапезник ждал, когда же наконец Гремилли начнет задавать ему вопросы. Когда подали кофе, у врача не было больше сил терпеть.

— Итак, мой дорогой комиссар?

— Итак, что, мой дорогой доктор?

— Ну как же, а ваши вопросы, которыми вы хотели уложить меня наповал?

— Это вы говорили о вопросах, а не я.

— Значит, вы не хотите меня ни о чем спросить?

— Почему же… Но вы все равно мне не ответите или будете ходить вокруг да около. Да мне и не хотелось бы портить концовку этого замечательного обеда дискуссией, которая в лучшем случае ни к чему не приведет, а в худшем — вымотает нам обоим нервы. Впрочем, нет, один вопрос я все-таки задам. В ночь, когда произошло убийство, вы действительно работали в своем кабинете до указанного вами часа, перед тем как отправиться к мадемуазель Танс?

— Ничего не поделаешь, придется быть искренним, хватит, пошутили. Нет, в ту ночь, как и всегда один раз в неделю, я пошел к моему другу мэтру Димешо играть в бридж.

— Тогда дополнение к моему вопросу: кто были ваши партнеры?

— Как обычно, Катенуа, Лоби и Сонзай.

— Арсизака с вами не было?

— Нет, мы ему простили желание воспользоваться отсутствием жены.

— Почему вы не рассказали мне этого тогда, в вашем кабинете?

— Сам не знаю. Из-за вечного желания подшутить, вероятно. Вы на меня обижаетесь?

— Ничего подобного.

— Куда вас отвезти?

— К вам домой, если не возражаете.

— Да нет, но…

— Мне просто хочется, чтобы вы позвонили мэтру Катенуа и попросили его незамедлительно меня принять.

— С большим удовольствием.

Больше они не произнесли ни одного слова и ехали до самого дома Музеролля молча. Встретившая их мадемуазель Танс сообщила доктору, что зал ожидания полон народу. Врач увлек полицейского в свой кабинет и при нем позвонил мэтру Катенуа, который заверил, что будет счастлив познакомиться с мсье Гремилли и ждет его у себя.

— Вам известен его адрес?

— Улица Сен-Симона.

— Верно.

Музеролль решил сам проводить гостя и, закрывая дверь, признался комиссару:

— Если сказать честно, то вы одолели меня своим молчанием.

Гремилли улыбнулся:

— У каждого своя метода.

Чтобы добраться до дома адвоката, полицейскому надо было пройти всего несколько сот метров. Он преодолел это расстояние не спеша, подводя итог последней встречи. Прежде всего, он не сомневался в том, что приглашение доктора было сделано без всякой задней мысли. В конце концов, он мог питать к комиссару элементарную симпатию, точно так же, как и комиссар к нему. Именно это-то и было самым странным: наиболее здравомыслящие люди, с которыми комиссару приходилось сталкиваться, испытывали больше неприязни к жертве, чем к преступнику или преступнице. И тем не менее Музеролль готовил какой-то план, который намеревался реализовать во время обеда и который был сведен на нет молчанием Гремилли. Зачем врачу понадобилось лгать во время их первой встречи? Только лишь из желания поиздеваться над прибывшим из большого города полицейским? Гремилли в это не верил, но объяснения этому алогичному поведению найти не мог. Он все более и более убеждался в том, что те, кто ему врал, старались это делать так, чтобы их ложь в конце концов была раскрыта. С какой целью? Иногда Гремилли казалось, что его несет на какую-то огромную паутину, из темного угла которой притаившаяся страшная тварь руководит его действиями, заставляя приближаться все ближе и ближе к роковому месту. Это ощущение буквально выводило комиссара из себя. В очередной раз он поклялся себе, что вынудит зверя оставить свое логово.

Мэтр Катенуа был просто душка. Всем своим сияющим видом он показывал, что претензий к жизни у него нет. Окружающие считали его балагуром, а тем, кто выражал свое сочувствие его жене, женщине с ликом флорентийской мадонны, Юдифь отвечала, что лучше жить с весельчаком, чем с выматывающим душу занудой. Помимо прочих общих интересов, Юдифь и Марк питали обоюдную привязанность к лошадям и мечтали завести когда-нибудь конный завод. Однако для этого еще надо было выиграть немало процессов. И следует заметить, адвокат не сидел сложа руки и довольно уже преуспел. Люди верили адвокату безоглядно, и это могло бы служить ему дополнительным, хотя и сомнительным источником доходов, если бы он не был человеком с кристально чистой совестью.

Марк Катенуа встретил Гремилли с обезоруживающей теплотой, как будто полицейский из Бордо, которого он впервые видел, был его давним другом. Однако это не могло притупить бдительность комиссара, и он насторожился, боясь угодить в ловушку.

— Я признателен Музероллю, что он направил вас ко мне. Кругом только и говорят о вас, и мне не терпелось с вами познакомиться.

Гремилли ответил с излишней сухостью:

— Позвольте сделать маленькое уточнение. Мэтр, это не доктор меня к вам направил, а я его попросил помочь мне встретиться с вами.

— Что ж, пусть будет так! О чем мы будем беседовать? Не думаю, что вы пришли поговорить со мной о вашей карьере, а лошадиный карьер, как мне кажется — и я об этом заранее сожалею, — вас не интересует.

— Нет, мэтр, вы правы, меня больше интересуют преступники, и именно поэтому я пришел к вам поговорить о мадам Арсизак.

— Странная мысль!

— Вы находите?

— То есть я хочу сказать, что у меня нет ничего общего с этой женщиной или, правильнее, у меня не было ничего общего с ней.

— Как раз это меня больше всего и интересовало, мэтр.

— Да, ничего. Вот и весь мой ответ. Вы удовлетворены?

— Нет. Вы — один из лучших друзей Жана Арсизака.

— И именно по этой причине, вы считаете, я должен страдать от того, что он потерял женщину, к которой у него не было никаких чувств? Он поставил не на ту лошадь. Теперь он свободен, и мне непонятно, зачем мне его жалеть?

— Затем, что он находится в довольно сложном положении.

— Дорогой комиссар, плакаться над каждым несчастным — слез не хватит!

— А? Позвольте вам заметить, мэтр, что у вас несколько необычное представление о дружбе.

— До сих пор оно меня устраивало, и мне жаль, что это вас шокирует.

— Где вы находились в ночь убийства?

— Вы хотите занести меня в свой список подозреваемых?

— Для меня подозреваемыми остаются все, кто близко или хоть как-то приближался к мадам Арсизак.

— В таком случае, я отношусь к тем, кто хоть как-то, поскольку старался видеть Элен как можно реже и, насколько это было возможно, издалека. Теперь я могу вас заверить, что в ночь, когда она покинула нас навечно, я, как обычно, играл в карты у Димешо с Музероллем, Лоби и Сонзаем, после чего вернулся к себе и нырнул в супружескую постель.

Несмотря на очевидную или скрытую жестокость вопросов и ответов, которыми обменивались собеседники, их диалог был настолько сердечным, что мог показаться какому-нибудь недовольному слушателю странным и даже нелепым.

— А не смущает ли вас, мэтр, одно прелюбопытное совпадение?

— Совпадение чего с чем?

— Ваших традиционных ночных посиделок с убийством мадам Арсизак.

— Элен всегда старалась подложить свинью другим в самый нужный момент.

— Простите, но не сама же она решила умереть именно в эту ночь!

— Прошу также простить меня, мсье комиссар! Если Элен надумала вернуться именно в эту ночь, то только потому, что не сомневалась: мы все в это время будем у Димешо.

— Мне не совсем ясно, что вы этим хотите сказать.

— Как мне представляется, она догадывалась, что в ее отсутствие Жан пойдет ночевать к своей любовнице, и надеялась поймать его таким образом.

— Версия, должен признать, соблазнительная, однако здесь есть два «но», которые мешают мне поддержать ее безоговорочно.

— И что же это за два «но»?

— Прежде всего, почему мадам Арсизак не пошла сразу на квартиру к мадемуазель Танс, чтобы там и застать своего мужа? А потом, зачем было Арсизаку возвращаться домой в два часа ночи, если он не знал о засаде, готовящейся для него женой?

— Понятия не имею, и, между нами, меня это не волнует.

— В этом я не сомневался с самого начала нашей беседы. Мэтр, вам покойная очень не нравилась?

— Совсем не нравилась.

— А вы не поделитесь со мной почему?

— Она напоминала мне одну из тех порочных и темных лошадок, которых лучше обходить десятой дорогой. Эти мерзкие твари постоянно притворяются, что им нужна ласка, а стоит к ним приблизиться, они тут же норовят вас цапнуть да еще лягнуть как следует.

— Мэтр, скажите, вам известно, что Элен Арсизак имела любовника?

Марк Катенуа пожал плечами.

— У меня-то есть все основания, чтобы знать, а вот то, что вы уже встречались с Лоби, мне не было известно.

— А при чем здесь мсье Лоби?

Адвокат уставился на Гремилли квадратными глазами и тихо пробормотал:

— Думаю, было бы лучше, если бы я промолчал. Единственным оправданием мне может служить то, что я думаю — вы в курсе…

— В курсе чего?

— Но вы же сами сказали, что знаете любовника Элен!

— Да, ну и что?

— Вот тебе на! А разве не Лоби был ее любовником?

Гремилли счел необходимым и дальше валять дурака.

— Прошу прощения, мэтр. Я действительно знал, что речь идет о Лоби, но мне хотелось услышать это от вас.

— А в этом нет никакого секрета. Об этом многие знали.

— И у них это было серьезно?

— Еще как! Вы бы видели, с какими шальными глазами он влетел однажды ко мне в кабинет. Хотел узнать, сможет ли он получить развод. Он пытался меня убедить, что бросил Ивонну — его жену — и двух детей и собирается бежать с Элен!

— А она?

— Она забавлялась… Неужели вы думаете, что она могла уйти от прокурора, которому светила блестящая карьера в магистратуре и, возможно, в политике, ради какого-то преподавателя к тому же вынужденного платить немалые алименты? Эта бестия была не настолько глупа.

— А что же мсье Арсизак?

— Жан? Да ему было плевать на все!

— И чем же закончилось все между Элен и Лоби?

— С полмесяца назад, когда я его встретил, бедный Лоби выглядел совершенно пришибленным. Он шел как раз от Элен, которая заявила ему, что у них все кончено. Он ей не нужен, и она больше не желает его видеть. Бедняга едва не чокнулся. Он тогда не знал, что выбрать — повеситься самому или ее придушить. Я его продержал у себя полдня, опасаясь, как бы он не сделал какую-нибудь глупость.

— А что потом?

— К счастью, вроде бы оклемался.

После некоторого молчания Гремилли спросил спокойно:

— Мэтр, отдаете ли вы себе отчет в том, что называете мне мсье Лоби как вероятного убийцу мадам Арсизак?

Катенуа на какое-то мгновение смутился.

— А ведь действительно… Вы очень ловки, мсье комиссар, и умеете разговорить людей.

— Вы сожалеете, что были откровенны со мной?

— Сожалею или нет, это уже не имеет никакого значения.

Затем, с двусмысленной улыбкой на губах, добавил:

— Надеюсь, вы не будете упрекать меня в том, что я, пусть даже сам того не желая, оказываю помощь правосудию?

Шагая в сторону старого города, где на улице Эгийри жил преподаватель Лоби, Гремилли размышлял о своем разговоре с мэтром Катенуа. Этот страстный любитель лошадей, похоже, без особого трепета относился к такому понятию, как дружба. Беззаботность, с которой он говорил об Арсизаке, и то, каким образом он предал Лоби, озадачивало полицейского. Поведение адвоката вызывало в нем внутренний протест. Оно никак не вязалось с взаимной и глубокой привязанностью, которая сплачивала членов знаменитого клуба. А если предположить, что Арсизак был ближе адвокату (они оба носили мантию), чем Лоби, и он решил принести последнего в жертву, лишь бы отвести все подозрения от прокурора?

На звонок полицейского, стоящего перед искусно отделанной резьбой дверью старинного дома, вышла не полная, но довольно плотная красивая брюнетка.

— Комиссар полиции Гремилли. Мне бы хотелось увидеть мсье Лоби.

— Вам повезло, он только что вернулся из лицея. Пожалуйста, проходите.

Коридор, в который провели полицейского, был узким, но уютным. Обои теплых тонов с изображением античных масок выдавали живущего здесь интеллектуала. Мадам Лоби опередила Гремилли, открыв дверь изрядно заставленного мебелью кабинета.

— Ренэ, мсье хотел бы с тобой поговорить.

Из-за груды книг и тетрадей показался преподаватель. Голос его был столь же холоден, как и во время их встречи в кафе на бульваре Монтеня:

— А, мсье комиссар… Пришли брать у меня уроки?

Не дожидаясь ответа гостя, он повернулся к жене:

— Ивонна, позволь представить тебе комиссара Гремилли, который ищет того, кто свел счеты с Элен Арсизак. Мсье комиссар, моя жена.

Ивонна мило улыбнулась и, перед тем как оставить мужчин вдвоем, спросила полицейского:

— Надеюсь, мсье комиссар, вы не рассчитываете найти его здесь?

После чего она скрылась за дверью, не став, как и ее муж, ждать, что ответит Гремилли. Преподаватель освободил стул от горы бумаг и предложил его нежданному гостю:

— Прошу, мсье комиссар. Слушаю вас.

Подождав, пока Лоби займет свое место за столом, Гремилли спросил:

— Вы преподаете историю, если не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь.

Его тон не потеплел и не стал менее презрительным, и Гремилли сразу понял, что добиться чего-то серьезного от этого парня с бритым черепом и суровым взглядом сквозь очки без оправы ему не удастся.

— Я буду вам признателен, если скажете мне, где вы были в ту ночь, когда убили мадам Арсизак.

— У мэтра Димешо, с Катенуа и Сонзаем.

— Это мне известно.

— Тогда зачем вы меня спрашиваете?

— Чтобы услышать это от вас.

— Эти наши еженедельные встречи — единственная разрядка, которую я могу себе позволить. Не хватает времени, я уже два года работаю над книгой о Людовике Пятнадцатом, которого мне хотелось бы реабилитировать в глазах общественности.

— Прекрасные намерения.

— На которые вам ровным счетом наплевать?

Решив не нарушать стиль разговора, Гремилли ответил:

— На которые мне ровным счетом наплевать.

— В таком случае, если вам не о чем больше меня спросить…

— Уточню еще одну деталь, с вашего позволения. Если вы отдаете львиную долю своего времени, не считая вашей непосредственной работы, Людовику Пятнадцатому, то каким образом вы умудрялись еще встречаться с Элен Арсизак?

— Пардон?

— Вы были любовником мадам Арсизак.

— Это вопрос или утверждение?

— Утверждение.

— В таком случае смею вас заверить, что вы заблуждаетесь.

— Вы меня поражаете.

— А вы считаете, что я обязательно должен был быть любовником этой дамы?

— Мсье Лоби, прошу вас!..

— Если вы требуете, чтобы я принимал ваши слова всерьез, то и говорите серьезно.

— А я и говорю серьезно.

— Незаметно.

— Сожалею, но мое положение требует, чтобы прежде всего принималось во внимание мое мнение. Если я говорю, что вы были на короткой ноге с покойной, причины смерти которой я пытаюсь прояснить, то это значит, что меня в этом заверили.

— Вам не следует прислушиваться к различного рода болтовне.

— Согласен, но данный случай — особый: речь идет об одном из ваших лучших друзей. Как вы думаете, о ком?

— Не знаю, меня это не интересует.

— Вы производите впечатление очень уверенного в себе человека, мсье, Лоби.

— Так оно и есть, мсье комиссар.

— Автором этого доверительного сообщения был мэтр Катенуа.

— Марк всегда отличался богатым воображением.

— На самом деле?

— Доказательством этому служит то, что каждое воскресенье он убежден, что выиграет пари на трех первых лошадей.

Оба с неприязнью посмотрели друг на друга. Полицейский спросил:

— Почему вы меня воспринимаете с такой враждебностью, мсье Лоби?

— Мне не нравятся люди вашей профессии, мне не нравятся ваши вопросы, и мне не нравится, когда кто-то отнимает у меня мое время. У меня другие интересы.

— Людовик Пятнадцатый?

— В том числе.

— Что, по-вашему, толкнуло мэтра Катенуа на такую ложь?

— Он обожает играть в шутки с друзьями и… не только с ними.

— Вам не кажется несколько рискованным — тем более для адвоката — смеяться над офицером полиции, занимающимся расследованием уголовного преступления, и бросать тень на друга, практически называя его потенциальным преступником?

— Он уже и до этого договорился?

— Он даже поведал мне о том состоянии отчаяния, в котором вы находились, и о вашем желании развестись.

Лоби расхохотался. Гремилли охватила злость:

— Не вижу в моих словах ничего смешного!

— Вам этого не понять!

— Но я только тем и занят, что выпрашиваю разъяснений!

— Самое комичное во всей этой истории — это то, что Марк-то как раз и был любовником Элен.

Чувствуя, что его все дальше и дальше уносит в море лжи, Гремилли готов был опустить руки, отдавшись стихии этого необычного для него мира, где полицию всерьез не принимали. Он был в растерянности и не знал, как себя вести в этой ситуации. Такое с ним случалось впервые. Когда Лоби открывал входную дверь, он задал ему вопрос, который задавал всем:

— Мадам Арсизак была вам симпатична?

— О нет!

— Почему?

— Потому что она ничего не знала о Людовике Пятнадцатом.

Гремилли страшно захотелось что-то сломать или разбить — настолько он был уверен, что над ним в очередной раз посмеялись. Его считали специалистом по самым изощренным хитросплетениям, некоторые из его младших коллег прислушивались к его советам и восхищались им, начальство ценило его… И на тебе! Какие-то перигёские буржуа позволяют себе изгаляться над ним! Так продолжаться больше не может!

Расстояние от дома Лоби до аптеки Сонзая было незначительным, и Гремилли преодолел его за считанные минуты. Посетителей в аптеке не было. Из лаборатории вышел довольно молодой черноволосый мужчина, подстриженный под римского императора Тита. Своим носом-пятачком, ясными и веселыми глазами он напоминал одного из чудных и добрых героев Жюля Лафорга[19].

— Мсье что-нибудь нужно?

— Мсье Сонзай?

— Он самый.

— Мы могли бы где-нибудь поговорить с вами?

— Можно… А в чем дело?

— Комиссар полиции Гремилли. Я ищу убийцу мадам Арсизак.

— Да сопутствует вам удача. Мадемуазель Валери!

Послышалось частое постукивание каблучков, и вскоре появилась Дюймовочка — девушка лет двадцати, маленькая и, казалось, очень хрупкая. Механическая улыбка осветила ее круглое фарфоровое личико.

— Мадемуазель Валери, на некоторое время оставляю магазин на вас. У нас с мсье дело.

В лаборатории каждый сел на табуретку.

— Не хотите ли выпить анисового ликера, приготовленного по моему рецепту, мсье комиссар?

— Нет, спасибо. Мсье Сонзай, на что вы тратите свободное от работы время?

— На провансальских поэтов. Я страстный поклонник провансальской поэзии. А вы?

— Никогда над этим не задумывался.

— И напрасно, позвольте вам заметить. Вы себя лишаете такого удовольствия!

— У меня еще есть время исправить свою ошибку. И давно вы влюблены в эту поэзию?

— Почти с самого рождения, точно не помню. Но по-настоящему я почувствовал этот обжигающий душу ритм в день нашей свадьбы с Жанной, ну, знаете, дочкой изготовителя гусиной печенки, который…

— Простите, я не из Перигё.

— Ах да, действительно! Как я вам сочувствую — более чудесного места в мире, чем Периге, отыскать трудно!

— Я обязательно учту это. Так вы говорите, свадьба открыла вам мир поэзии?

— Да, своего рода смена обстановки, что ли. Признаюсь вам по секрету: я ведь по натуре был раньше гулякой. Стоило увидеть какую-нибудь хорошенькую девочку — и я влюблен по уши!

— И, судя по всему, не ведали поражений?

— Ну почему же. Однако в неудачах я закалялся!

— Значит, вас можно назвать человеком с романтическим и восприимчивым характером?

— Вот это определение меня устроило бы.

— Я чрезмерно рад, что встретил наконец сердечного человека, который, вероятно, сможет мне рассказать, что на самом деле представляла собой Элен Арсизак. У вас такой богатый опыт по части женщин, что вы, как мне кажется, глубже других их понимаете.

— Я думаю, что знал Элен настолько, насколько это было возможно, в общем, как она сама себя знала.

— И каковы ваши ощущения?

— Дура.

— Дура?

— Полная дура.

— Вас не удивит, если скажу вам, что подобную оценку слышу впервые? Элен Арсизак обвиняли во многих грехах, но только не в глупости.

— И тем не менее это так.

— На чем вы основываете свое…

— Она предпочла мне этого придурка Музеролля. Кто бы мог предположить, а?

— Послушайте. Я не знаю, хорошо ли понимаю, но…

— Все просто, мсье комиссар. Она мне очень нравилась, эта Элен Арсизак, такая симпатичная, элегантная. Я бегал за ней так, как ни за какой другой. Я включил всю энергию, применил самые испытанные приемы. Так нет же! Она, смеясь мне в лицо, заявляет, что не свободна и не может мне ответить взаимностью, потому что она — любовница Музеролля, который ей дает именно то, что она ждет. Да она просто нахалка!

После некоторого молчания аптекарь добавил меланхоличным тоном:

— Думаю, что именно этот мой провал и вынудил меня окончательно уйти в провансальскую поэзию.

— И как давно случилось это приключение?

— Месяца два назад.

— Но вы мне сами говорили, что после свадьбы…

— Я говорил в общем. Полного исцеления не бывает. Здесь необходимы терпение и желание. Желание у меня есть, а терпения не хватает.

— Доктор Музеролль был с вами у Димешо в ночь убийства?

— Разумеется. Он только и знал тогда, что выигрывал. Он дважды взял «большой шлем»! Вы представляете! Впрочем, здесь нет ничего удивительного.

— Почему?

— Еще бы! Стоило Лоби увести у него любовницу, как карта так и повалила ему…

Звон разбитой мензурки, которой Гремилли со злостью хватил об пол, заставила аптекаря подскочить в испуге.

Стиснув зубы так, что кровь стучала в висках, комиссар прямо-таки летел к дому доктора Музеролля. Хотевшей было провести его в зал ожидания мадемуазель Танс он заявил раздраженно:

— Не вмешивайтесь не в свое дело! У патрона есть кто-нибудь?

— В настоящий момент нет, но…

Гремилли довольно грубо отстранил молодую женщину и распахнул дверь кабинета, в котором доктор был занят выписыванием рецепта. Тот поднял глаза на буйного посетителя.

— Минуточку, прошу вас…

Закончив свои дела, он улыбнулся:

— Вы понимаете, мсье комиссар, что, входя таким образом, вы могли бы напугать какую-нибудь не совсем одетую клиентку? Пикантный скандал был бы обеспечен. Чем могу вам помочь?

— Ответить мне прямо, долго ли еще вы и остальные будете измываться надо мной?

— Насчет остальных мне ответить трудно, а что касается меня, то мне и в голову никогда не приходило смеяться над вами.

— Тогда почему вы мне не признались, что у вас была связь с Элен Арсизак?

— Что вы такое говорите! Да она ненавидела меня больше всех, не считая своего мужа.

— Это в последнее время, а раньше?

— А «раньше» вообще никогда не было.

— А Андрэ Сонзай придерживается другого мнения на этот счет.

— Он всегда мне завидовал. Не знаю почему, но последнее время он вбил себе в голову, что я хочу отбить у него любовницу.

— Какую любовницу?

— Элен Арсизак, кого же еще?

— Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

— Вам нехорошо?

— Послушайте-ка меня внимательно, доктор. Я перетряхну до основания весь ваш клуб и устрою вам грандиозный скандал, если вы будете продолжать мне врать и мешать нормальному ходу следствия!

— Вам будет стоить немалых трудов, комиссар, доказать, что мы лжем, — основного заинтересованного лица уже нет с нами.

— В таком случае, вы признаете…

— Я ничего не признаю, кроме того что на день своей смерти мадам Арсизак была любовницей Сонзая, точно так же, как до этого она принадлежала Лоби и Катенуа.

— То есть еще одна Мессалина[20], о существовании которой никто не подозревал?

— Мы, провинциалы, обожаем скромность.

— Вы все ненавидели Элен Арсизак и все же ее любили?

— Почти все… А что вы хотите, мсье комиссар, в Перигё тоже иногда одолевает скука.

— Неужели вы думаете, что я поверю вам и вашим друзьям?

— А что вам еще остается делать, мсье комиссар?

Никогда еще судебному следователю не приходилось видеть, в каком состоянии может находиться комиссар полиции. Пораженный, он смотрел, как Гремилли метался из угла в угол, жестикулировал и кому-то угрожал.

— Вам надо успокоиться, мсье комиссар.

— Я успокоюсь только после того, как они принесут мне свои извинения! Это же форменный заговор! Они отфутболивают меня от одного к другому и предают друг друга самым бесстыдным образом! Подлецы, мсье следователь!

Бесси бросил взволнованный взгляд в направлении двери и с удовлетворением отметил про себя, что она обита.

— Прошу вас, комиссар, возьмите себя в руки. Если вас услышат…

— Меня услышат, можете не сомневаться!

— Я бы предпочел, чтобы это случилось лишь после того, как у вас будут неопровержимые доказательства. Сядьте.

Гремилли неохотно подчинился и проворчал:

— Иногда, мсье следователь, мне начинает казаться, что вы получаете удовлетворение от того, что со мной происходит.

— Я запрещаю вам так думать, мсье комиссар! Я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы вы нашли убийцу мадам Арсизак, и не позволю вам в этом сомневаться! А теперь я вам скажу, что в этой солидарности друзей детства есть что-то трогательное и ободряющее.

— Одним словом, вы одобряете их действия?

— Нет. Я просто восхищаюсь тем, что они ставят дружбу выше всего, а мне, видимо, этого не дано.

— Ставить дружбу выше правосудия?

— Мсье комиссар, я буду вам признателен, если вы оставите подобные мысли при себе. Да и потом, разве у вас есть основания разговаривать со мной в таком тоне? Многого ли вы добились по сравнению с вашим перигёским коллегой? Конечно, вы доказали нам, что мы излишне восхищались женщиной, в которой ничего не было, кроме лицемерия. А что толку? Вы хоть на шаг продвинулись в раскрытии преступления? Нет, ведь правда? Так что же вы тогда хотите?

— Мне следует отныне вести себя более разумно, мсье следователь.

— Полностью разделяю ваше мнение. Считаю, что вы погорячились, наскакивая на меня.

— Ладно… Перед тем как сойти с дистанции, мне бы хотелось встретиться с мэтром Димешо, который, как мне кажется, послужит дуэс экс махина[21] во всей этой истории.

— Ступайте, только постарайтесь позвонить ему предварительно, поскольку мэтр Димешо частной практикой фактически уже не занимается, и если и принимает у себя, то лишь по предварительной договоренности и далеко не каждого.

— Простите, мсье следователь, но речь идет не о каждом, а о полиции и…

Бесси не дал договорить комиссару, заметив ему самым что ни на есть дружеским тоном:

— Боюсь, мсье комиссар, что мэтра Димешо полиция мало волнует.

Глава V

Гремилли напрасно убил два часа, пытаясь добиться встречи с нотариусом. То он только что вышел, то у него важный клиент и он просил его не тревожить. Не оказали воздействия ни фамилия, ни должность полицейского. От этих заранее известных ответов у Гремилли поднималось давление. Попытки Димешо затруднить законный ход судебного дела только подтверждали догадки полицейского о пренебрежении, с которым мэтр Димешо относился к представителям государственных органов. По телефону ему отвечал один и тот же мягкий, любезный и сочувственный женский голос, который тем не менее не мог сказать — мсье комиссар понимает, — что мэтр Димешо у себя, если его нет на месте. Комиссару ничего не оставалось, как оставить номер своего телефона в гостинице и попросить передать мсье нотариусу, чтобы он позвонил ему, как только освободится.

В этот вечер полицейский ужинал без особого аппетита. Он уже приступал к десерту, когда к его столику подошел старый Блэз Жюнкал, бывший председатель суда. Ему нравилась здешняя кухня, и он частенько сюда захаживал.

— Что-то не ладится, уважаемый мсье? — спросил он.

— Похоже на то.

Старик занял предложенное ему место напротив и принялся слушать рассказ несколько обескураженного полицейского. Когда тот замолчал, эмоционально выразив напоследок свое отношение к поведению мэтра Димешо, он сказал:

— Видите ли, с самого рождения человеческого общества в нем всегда можно было встретить людей, чувствующих себя не в своей тарелке, даже потерянными, и испытывающих ностальгическую тоску по более компактным формированиям, какими были некогда племена и кланы. В зависимости от своего интеллектуального уровня они старались возродить их в той или иной форме, ведь одолеть клан гораздо сложнее, чем индивидуума. Конечно, если вы придете к своему начальству с подобными рассуждениями, оно посмеется вам прямо в лицо. И все же… Димешо, которого я знаю уже многие годы, как раз и стал предводителем такого клана — клана, который, к вашему несчастью, состоит из людей, чей интеллектуальный уровень намного выше среднего. Вам приходится иметь дело не с одним противником, а с шестью, каждый из которых вполне может сразиться с вами на равных. Трое из них — юристы, знающие законы если не лучше, то, во всяком случае, не хуже вас. По какой-то причине, о которой мне трудно что-либо сказать, они, как мне кажется, решили прикрыть убийцу мадам Арсизак. Возможно, все объясняется желанием показать, насколько крепко у них чувство дружбы, особенно к тому, кто попал в беду.

— Вы думаете, им это удастся?

— Я в этом убежден, и мне искренне жаль вас, дорогой комиссар.

Разговор прервал метрдотель, сообщивший Гремилли, что мэтр Димешо просит его к телефону. Буркнув «Наконец!», полицейский спешно удалился.

— Алло? Комиссар Гремилли слушает.

— С вами говорит мэтр Димешо. Если не ошибаюсь, мсье, вы неоднократно мне звонили?

— Мэтр, мне хотелось бы с вами встретиться как можно быстрее.

— Могу я узнать о причинах?

— Это связано с расследованием обстоятельств убийства мадам Арсизак.

— Мсье, я стараюсь как можно реже встречаться с полицией. А что касается смерти особы, о которой вы говорите, то она меня совершенно не интересует.

— И все же…

— Прошу простить меня, мсье, но я привык рано ложиться спать.

— Мэтр, не заставляйте меня вызывать вас официальным путем для дачи показаний.

В тоне нотариуса прибавилось жесткости:

— Нам никак уже угрожают?

— Передо мной стоит задача, которую я обязан выполнить, и я был бы вам признателен, если бы вы мне ее не усложняли.

— Коль уж вам действительно кажется, мсье, что я смогу внести ясность, в которой вы нуждаетесь, тогда жду вас у себя завтра в десять утра. Спокойной ночи.

Оскорбленный, Гремилли вернулся за столик, где его дожидался старый собеседник.

— За кого он себя принимает, этот нотариус? Честное слово, он разговаривал со мной как со своей прислугой!

— Димешо — личность довольно любопытная. Этакий безобидный мизантроп. Он испытывает глубокую неприязнь ко всему роду человеческому, делая исключение лишь для нескольких редких друзей, и презирает всяческую людскую суету. Он предпочитает гастрономию политике и музыку честолюбию. Это человек из другой эпохи, который позволяет себе считать, что лучше философствовать, чем стремиться к наградам. Одним словом, человек особенный.

— У меня складывается впечатление, что вы в восторге от него.

— Не совсем, хотя и сожалею, что не вхожу в число его друзей.

Утро следующего дня выдалось прекрасным. Гремилли вышел из гостиницы и отправился к ожидавшему его нотариусу. Как Лоби, Сонзай и мадемуазель Танс, мэтр Димешо жил в старом городе, на улице Плантье. Такое впечатление, что сквозь стены, покрытые вековой грязью, эти люди вдыхали дурманящий запах былых интриг и заговоров.

Дом нотариуса относился к тем строениям, мимо которых знающие в этом толк туристы пройти не могли. Его фасад, украшенный скульптурами и окнами с массивным переплетом, казался несколько перекошенным под тяжестью веков. Потянув за шнурок звонка, Гремилли услышал далекие и приглушенные звуки гонга. Открывшая дверь служанка — сурового вида женщина лет пятидесяти, одетая во все черное, — провела его в квадратную прихожую, где каждая вещь, казалось, была хранительницей царившей здесь тишины. Массивные ковры и даже обои приглушали звук шагов. Непроизвольно понизив голос, полицейский представился:

— Комиссар Гремилли. Меня…

— Я знаю. Сюда, пожалуйста.

Следуя за горничной, Гремилли прошел длинным коридором и очутился перед дверью из ценных пород древесины, чья прочность ощущалась с первого взгляда. Служанка подала знак, приглашая тем самым посетителя пройти в кабинет мэтра Димешо. Здесь пол также был покрыт толстым ковром. Обшивка из потемневшего от времени дуба достигала середины стен, две из которых были полностью закрыты стеллажами, до предела забитыми книгами. Широкий письменный стол был залит светом постоянно включенной лампы-котелка, рядом со столом стояли старые кожаные кресла, а в углу — изящный книжный шкафчик со стеклянной дверцей, защищенной золоченой сеткой.

— Не подумайте, мсье, что я держу там сочинения по вопросам права. Это все книги о здоровой ж полезной пище, некоторые из них — настоящие реликвии.

Гремилли чувствовал себя неуютно в этой комнате, которую гнетущий полумрак не покидал ни на миг. Нотариус встал из-за стола, чтобы приветствовать гостя. Это был упитанный мужчина высокого роста с заметно выступающим брюшком. Он двигался, опираясь на трость.

— Садитесь в это кресло, мсье комиссар, — пригласил он Гремилли низким голосом.

— Я испытываю неловкость за то, что так настойчиво…

— Забудем это, прошу вас.

Неожиданно в комнате появилась неслышно вошедшая женщина. Она была ниже среднего роста, пухленькая и седоволосая, и в голове Гремилли возник образ не то мышки, не то кролика.

— Извини, Пьер, что приходится беспокоить тебя, но нельзя ли нашпиговать утку не сердцевиной сельдерея, а чем-нибудь другим?

— Ты — настоящая еретичка! Ни в коем случае! И не забудь про зеленый горошек! А арманьяк лучше взять с красной этикеткой.

Она исчезла так же незаметно, как и появилась.

— Моя жена Берта. Замечательная стряпуха, но уж больно много колотится по хозяйству. Впрочем, она считает, что коль ее мать и бабка всю свою жизнь только этим и занимались, то ей и сам Бог велел. Сейчас она готовит утку по моему собственному рецепту, который я составил в прошлом месяце и изрядно им горжусь. Полагаю, мсье комиссар, гастрономия вас не очень-то интересует?

— Как вам сказать… Наверное, погрешу, если скажу, что хороший стол портит мне настроение.

— Я именно так и предполагал. Однако вернемся, прошу вас, к цели вашего визита. Какой вопрос по поводу смерти мадам Арсизак вы хотели мне задать?

— Были ли вы с ней знакомы?

— Скорее понаслышке.

— У вас было какое-то мнение на ее счет?

— Крайне отрицательное! Арсизак стал жертвой мезальянса, но не в социальном смысле этого слова, не в том его звучании, которое слышалось в романах и комедиях девятнадцатого века, а в простом человеческом смысле. Он женился на женщине, у которой не было ни души, ни сердца. То, что принималось всеми за ее так называемый гибкий ум, было не чем иным, как затаившейся злобой, а ее великая добродетель — вульгарной и не имеющей границ хитростью.

— Как женщина она была симпатична?

— К несчастью, ибо красота только облегчала претворение в жизнь ее планов.

— Каких планов?

— Заставить считаться с ней в обществе, блистать, быть во всем первой. Когда ей стало ясно, что она уже не может пускать пыль в глаза своему мужу, она возненавидела его. Общественно опасная личность — вот кем была эта женщина.

— Этого хватило, чтобы ее убить?

Нотариус посмотрел в глаза полицейскому и ответил спокойно:

— По-моему, вполне.

— Мэтр, вы меня удивляете…

— Потому что я искренен с вами?

— Мне кажется, что по-человечески, пусть даже…

Мэтр Димешо рассмеялся.

— Мсье комиссар, не смешите меня вашим человечеством. Вы полагаете, что именно ваша профессия позволяет увидеть темную сторону этого самого человечества. Ваши убийцы старух, воры, сутенеры с их чересчур бесхитростными нравами кажутся вам отбросами и уродством человеческого общества. Заблуждаетесь, мсье комиссар! Поистине ужасное лицо человечества находится в моем письменном столе и в письменных столах моих коллег. Оно просто чудовищно! Эти благовоспитанные и занимающие высокие посты мужчины, изящные женщины — все они готовы глотку друг другу перегрызть за наследство, словно псы за кость. Эти сведенные судорогой и брызжущие слюной физиономии, скрюченные пальцы, ругательства, которые не позволит себе даже последняя шлюха, — вот тот спектакль, зрителями которого мы являемся и который вынуждает нас отвечать полным и безжалостным презрением. Ваша Элен Арсизак была той же породы. Так какие же чувства, по-вашему, могли родиться во мне после того, как я узнал, что кто-то очистил наш город от подобного творения природы?

— А лично у вас были какие-либо причины ее ненавидеть?

— Были.

— Я был бы вам признателен, если бы вы рассказали мне о них.

— Мсье комиссар, проводя свое расследование, вы не могли не слышать о том, каким образом родился наш весьма недоступный для посторонних клуб, где я вроде как за председателя. Люди, которые стали его членами, продолжают оказывать мне, как и раньше, когда они были подростками, свое доверие. Думаю, они любят меня так же, как и я их, поэтому я не допущу, чтобы кто-то пытался делать им гадости. Когда Элен Арсизак поняла, что ей никогда не будет места среди нас, она совсем распустилась от зависти и злости. Чтобы отомстить нам, она решила атаковать каждого по отдельности.

— Вы хотите сказать, что она… пыталась соблазнить товарищей по клубу?

— Да. Вы же сами спрашивали меня, симпатична ли она? Ей это во многом помогло.

— И далеко ли, как вам кажется, зашло дело?

— Спрашиваете, далеко ли зашло? Достаточно сказать, мсье комиссар, что этот чертов эпикуреец Музеролль чуть было не покончил с собой. Слава Богу, я случайно зашел к нему.

— Она отвергла его?

— Она отвергла его. Она предпочла ему Лоби, который уже подумывал о разводе.

— Мэтр, мне необходимо задать вам довольно деликатный вопрос.

— Что ж, задавайте, отвечу, если смогу.

— Положа руку на сердце, как вы думаете, мог ли доктор Музеролль, чувствуя себя униженным и раздираемый жаждой мести, решиться на убийство Элен Арсизак?

Нотариус ответил не сразу. Он не спеша достал из ящика стола прекрасно обкуренную пенковую трубку и принялся тщательно набивать ее табаком.

— Вы задаете мне очень трудный вопрос.

— Я это хорошо понимаю, мэтр, и был бы вам очень признателен, если бы вы ответили мне на него, при условии, разумеется, сохранения строжайшей тайны.

— В таком случае — да.

— Спасибо.

— Только не ошибитесь, мсье комиссар полиции! Я искренне думаю, что Музеролль, махнув на себя рукой, мог пойти на убийство этой женщины. Однако допускаю, что на его месте мог оказаться и Лоби, чей семейный очаг был на грани краха, равно как и Сонзай, который вполне мог опередить всех в этом деле… очищения. И разумеется, Катенуа, который хотя и производит впечатление беззаботного весельчака, но обладает чувствительнейшим сердцем и удивительной наивностью, что абсолютно не вяжется с серьезностью, которую он проявляет в работе. И как все наивные люди, он способен разъяриться не на шутку, если увидит, что его околпачили… Не говоря уже о самом Арсизаке, у которого были все основания разделаться с той, которая только и делала, что портила ему кровь.

— И все, таким образом, возвращается на круги своя, — раздраженно заключил Гремилли.

— Сожалею, мсье комиссар.

— Хотелось бы в это верить, мэтр.

— Вы бы меня обидели, если бы сомневались в этом.

— Скажите мэтр, все ли ваши друзья присутствовали на последнем собрании?

— Все, кроме Арсизака, которому подфартило вдохнуть глоток свободы.

— И они оставались у вас до…

— Мы разошлись где-то в половине третьего ночи. Наши встречи за бриджем позволяют нам постоянно пополнять нашу общую и вполне солидную кубышку. Мы ее ежегодно опустошаем ради знакомства с очередным гастрономическим районом Франции, приглашая к себе какого-нибудь известного шеф-повара. Итак, мсье комиссар, я убежден, что все, о чем вы хотели узнать, вам теперь известно.

Если бы Гремилли вовремя не сдержался, то влепил бы нотариусу хорошенькую оплеуху, настолько он был уверен, что тот, как и его дружки, просто потешался над ним.

— Вы предельно ясно излагаете свои мысли, и я не могу не оценить по достоинству вашу иронию.

— Неужели вы чем-то недовольны?

— Недоволен? С чего вы взяли?! На что мне жаловаться, если все из кожи вон лезут, чтобы мне помочь! Конечно, меня кормят баснями, закладывают мне друг друга, но все это исключительно из желания оказать мне услугу. Вам нужен преступник? Да пожалуйста, хоть десяток! Обижаться в моем положении — значит быть неблагодарным.

— Действительно, вам жаловаться не на что. Вы простите, что я не могу вас проводить, но эти чертовы дряхлые ноги совсем уже отказываются мне служить. Берта!

Старая запуганная мышка вновь поспешно появилась в кабинете.

— Ты звал меня, Пьер?

— Будь так любезна, проводи мсье комиссара.

В словах «мсье комиссара» Гремилли услышал столько сарказма, что невольно сжал кулаки.

— Рад буду увидеть вас снова, мсье комиссар.

— Чувствую, мэтр, ждать этого вам придется недолго.

— Вы всегда будете желанным гостем.

Ни тот, ни другой не счел нужным проститься за руку.

Идя следом за Бертой, полицейский подумал, что эта миниатюрная и чудаковатая женщина, вероятно, могла быть слабым местом обороны, хитроумно организованной — в этом можно не сомневаться — нотариусом. Как же к ней подступиться? Открывая дверь, она сама обратилась к нему с нескрываемым испугом:

— Вы… вы снова к нам придете?

— Зачем? Вы что, боитесь?

Затаив дыхание, она шепотом произнесла еле слышное «да». Гремилли нагнулся к ней:

— Почему?

— Потому что во всем этом много лжи.

Комиссар почувствовал, что с его плеч свалилась гора. Каким бы хитрецом ни был мэтр Димешо, он, суда по всему, не предусмотрел, что один из второстепенных, как ему казалось, элементов его крепости может дать трещину.

— Ваш муж никуда не выходят?

— Что вы! Он каждый день совершает своя прогулки.

— И где он гуляет?

— Вот уже несколько лет, как он не покидает пределов старого города.

— И в котором часу он выходит из дому?

— Около одиннадцати утра и семи вечера.

Гремилли уходил с затеплившейся надеждой, о которой он и мечтать не мог всего несколько минут назад.

— Ну и как, мсье комиссар, ваш визит?

Полицейскому никак не удавалось до конца понять Бесси. Разумеется, это был в высшей степени честный следователь, но вместе с тем комиссар не ощущал никакой, даже моральной, поддержки с его стороны. Сам того, видимо, не сознавая, он и себя относил к этому клану и безотчетно становился на сторону членов клуба. Комиссар объяснял это поведение Бесси тем, что, узнав об истинной сущности убитой, он вознегодовал. Она умудрялась дурачить почти всех в Перигё, включая и Бесси, который не мог ей этого простить.

— Весьма насыщенный визит, мсье следователь.

— Не правда ли, удивительный человек этот Димешо?

— Действительно удивительный.

— Если он окажется замешанным в этом деле, то нам с вами предстоит попотеть, пробираясь к истине.

Гремилли показалось, что в словах следователя прозвучало некоторое ликование.

— У меня нет доказательств, мсье следователь, но я на сто процентов убежден, что мэтр Димешо прекрасно знает, где нужно искать истину.

— Но этого он нам не скажет.

— Но этого он нам не скажет. Разве что…

— Разве что?

— Видите ли, мсье следователь, даже в самых искусно разработанных планах можно найти червоточинку. Не видя ничего перед глазами, кроме поставленной перед собой цели, преступники разрабатывают свою стратегию, пытаясь в ней все предусмотреть. Однако часто потом случается то, чего предусмотреть практически невозможно: прохожий неожиданно появляется именно в тот момент, когда задумано ограбление магазина, или какой-нибудь грузовик перекроет дорогу улепетывающим грабителям и т. д. И подобные непредвиденные обстоятельства порой становятся для нас, полицейских, единственной зацепкой в раскручивании дела. Часто такая вот непредвиденная деталька и решает участь преступника.

— Вам кажется, что вы…

— Да.

— И что же это за «деталька»?

— Мадам Димешо.

— Вот тебе на! Вы меня поражаете. Я знаю Берту на протяжении уже многих лет и не могу себе даже представить, что она способна предать своего мужа.

— Она пока еще его не предала.

— Но вы полагаете, что она это сделает?

— Да.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что она испытывает страх, — и Гремилли вкратце пересказал свой разговор с женой нотариуса, заключив при этом: — Завтра я схоронюсь в укромном местечке и, когда нотариус выйдет на одну из своих ежедневных прогулок, попытаюсь переговорить с его супругой. Она расколется, я в этом не сомневаюсь.

Следователь был не столь уверен.

— Мне хотелось бы, чтобы вы оказались правы, мсье комиссар. Однако не могу не сказать, что ваши впечатления о мадам Димешо совершенно не соответствуют моим представлениям об этой женщине.

— Позвольте напомнить, мсье следователь, что нарисованный вами портрет мадам Арсизак оказался совершенно непохожим на оригинал.

— Тут мне сказать нечего, и я сам готов протянуть вам розги и подставить спину. И все-таки замечу вам, что мадам Димешо — доктор филологических наук.

— Ну и что?

— Просто я думаю, что женщина такого интеллектуального уровня не может сразу впасть в панику.

— Это еще ни о чем не говорит. Нет абсолютно никакой связи между интеллектуальной мощью, необходимой при расшифровке текстов, и твердостью духа, которой так часто не хватает тем, кто оказался замешан в судебное дело.

— Время — и самое ближайшее — покажет, насколько вы правы, мсье комиссар.

От бессилия у Гремилли опускались руки, и он уже никому не верил в этом городе, где каждый его жест, каждый его шаг были под бдительным наблюдением, комментировались и немедленно передавались по кругу. Именно по этой причине он и сказал следователю, что собирается нанести визит мадам Димешо завтра, хотя на самом деле решил это сделать сегодня же вечером.

В половине седьмого полицейский устроился за столиком небольшого кафе, из которого хорошо просматривалась дверь интересующего его дома, и стал ждать появления нотариуса.

Ровно в семь часов на пороге появился опирающийся на трость с резиновым набалдашником Димешо. Запрокинув голову, он зашагал в сторону центра старого города. Гремилли выждал минуть десять, опасаясь непредвиденного возвращения того, чье присутствие могло спутать все его планы. Затем он решительно направился к двери, над которой была прикреплена вывеска нотариальной конторы. Ему открыла Берта Димешо все с тем же видом смертельно напуганного человека.

— Мой муж только-только ушел.

— Я пришел поговорить не с ним, а с вами, мадам.

— Со мной? Но…

Тоном, в который он постарался вложить как можно больше теплоты, полицейский продолжал настаивать:

— Уверяю вас, мадам, мне крайне необходимо с вами переговорить.

Все еще колеблясь, она наконец развела руки, выражая тем самым одновременно непонимание и вынужденное смирение.

— Если вы так настаиваете… Пройдемте в салон.

Комната, в которой хозяйка дома усадила гостя, была, как и остальные апартаменты, музеем в миниатюре. От каждой вещицы и каждого предмета мебели веяло стариной, за которой супруги Димешо, казалось, решили раз и навсегда укрыться от внешнего мира.

— Итак, мсье?

— Мадам, вы дали мне понять сегодня утром, что кругом все врут…

— Я этого не помню.

— Послушайте, мадам, я не думаю, что вы будете уподобляться тем, кто… Одним словом, после того как вы высказали мне свою обеспокоенность — возможно даже, это были угрызения совести, — вы уже не можете идти на попятную! Итак, кто врал?

Гремилли нетрудно было заметить, что глаза мадам Димешо были наполнены заячьим страхом.

— Говорите же, мадам, говорите! Ваше молчание может усугубить и без того нелегкое положение вашего мужа.

— Вы так считаете?

— Еще бы!

— Но если я вам скажу…

— Тогда я забуду сегодняшний мой визит к мадам Димешо и приду завтра, позвонив в вашу дверь с таким видом, будто я это делаю впервые в жизни.

— Вы даете мне слово?

— Считайте, что оно у вас уже есть.

— В таком случае… В тот вечер доктор Музеролль ушел от нас около одиннадцати вечера.

— Вам известно, куда он ходил?

— К мадам Арсизак.

Наконец-то! Вот оно!.. Теперь все строение, возведенное с такой тщательностью ради сокрытия убийцы мадам Арсизак, рушилось прямо на глазах, потому что архитекторы не учли одну деталь — хрупкую мадам Димешо.

— Он вам сам это сказал?

— Ему незачем было мне об этом сообщать, потому что она сама ему позвонила. Все были увлечены бриджем, и я сняла трубку, не желая их беспокоить.

Гремилли был настолько счастлив от всего услышанного, что даже не подумал попросить дополнительных разъяснений. Он спешно простился с хозяйкой и помчался к доктору Музероллю.

Врач долго не открывал, и когда наконец он появился в дверях, весь его вид красноречиво говорил о крайнем неудовольствии.

— Не буду отрицать, мсье комиссар, вы очень любезный человек, но неужели даже в такое время нельзя оставить людей в покое? Я как раз готовлю себе ужин, и вот…

— Я сожалею, доктор, что отрываю вас от дела, но боюсь, что теперь мне придется это делать гораздо чаще… Короче, должен вам сообщить, что вы попали в хорошенький переплет.

— Быть того не может!

— Может, еще как может!

— В таком случае устраивайтесь в моем кабинете, а я пока пойду убавлю огонь. Благодаря вам, мсье комиссар, можно считать, что сегодняшний мой ужин испорчен.

— Я в этом просто убежден, доктор.

Музеролль отсутствовал всего несколько секунд, и когда он вернулся, лицо его сияло, как обычно.

— Я слушаю вас, мсье комиссар.

— Доктор, я обвиняю вас в убийстве мадам Арсизак.

— Этого еще недоставало!

— Вы признаете теперь, что игра в прятки окончена?

— Признаю? Что за шутки! Ничего я не признаю! Что вы все пытаетесь пришить мне это дело?

— Потому что начиная с нашей первой с вами встречи и вплоть до сегодняшнего дня вы не перестаете лгать.

— Легковесное утверждение, вам не кажется?

— И потому еще, что в ночь преступления, практически в момент преступления, вы находились в доме убитой.

— Вам решительно все известно.

— И из надежных источников. Мне сама мадам Димешо обо всем рассказала.

— Ох уж эта доверчивая Берта… Да она может рассказать все, что душе угодно.

— Не старайтесь, доктор. На сей раз этот номер у вас не пройдет. Отвечайте — да или нет: ходили ли вы к мадам Арсизак в ночь убийства и находились ли вы там в час убийства?

— Она позвонила на квартиру нотариуса, зная, что я нахожусь там, поскольку это был день нашей традиционной встречи. Она начала с того, что спросила меня, с нами ли ее муж. Я вынужден был ответить ей, что нет. Затем она мне пожаловалась, что чувствует себя очень плохо, а в доме никого нет. Я не мог уклониться от своих обязанностей. Я — врач. Она сама мне открыла, мы поднялись в ее спальню, где я ее осмотрел. Верите ли вы мне, мсье комиссар, или нет, но задушил ее не я.

— Чем вы это докажете?

— Около полуночи я вернулся в дом нотариуса.

— А мне показалось, что вы пошли навестить мадемуазель Танс и пробыли у нее до двух часов ночи…

— Я действительно пошел к ней, но только после того, как предупредил Димешо о возвращении Элен. Я пришел на улицу Кляртэ как раз в тот момент, когда Жан и Арлетта выходили из машины. Они ужинали в Сен-Сиприене, что в пятидесяти восьми километрах от Перигё. И мы на самом деле пробыли вместе почти до двух часов ночи, обсуждая наше ближайшее будущее.

— А потом?

— А потом я вернулся к себе.

— Вы можете чем-нибудь доказать, что Элен Арсизак была еще жива до того, как вы встретились с ее мужем?

— Около половины первого ночи она снова позвонила нотариусу и сообщила, что ей никак не удается уснуть. И потом, мсье комиссар, врачи редко имеют склонность убивать своих клиентов, разве что по недосмотру, но я не думаю, что удушение можно списать на неосмотрительность.

— Арсизак ушел вместе с вами?

— Нет, он решил остаться у Арлетты до утра.

— Почему же он изменил свои планы?

— Наверняка из-за необходимости объясниться с женой.

— Скорее всего, это и имело место.

— Нет, мсье комиссар! Когда Жан пришел на бульвар Везон, его жена была уже мертва, что и подтвердил ваш судебно-медицинский эксперт. Вы удовлетворены, мсье комиссар?

— А насчет ужина в Сен-Сиприене…

— Ресторан «Монастырь», мсье комиссар. Жан хорошо знаком с его хозяйкой. Они ели там кролика «по-королевски» и поджаренную в собственном соку утку. Вам нетрудно это проверить.

— Что я непременно и сделаю. А к чему тогда все предыдущие истории?

— Вероятно, нам хотелось оценить ваши способности.

— Я нахожу странным, доктор, что вы могли забавляться в подобной ситуации.

— О, вы знаете, мне слишком часто приходится сталкиваться со смертью, чтобы принимать ее близко к сердцу.

В очередной раз Гремилли вынужден был испытать разочарование. Стоило ему только подумать, что наконец-то он достиг цели, как оказывалось, что он к ней даже и не приближался. Почти без всякой надежды он отправился к нотариусу.

В отличие от доктора, мэтр Димешо, похоже, не очень удивился позднему визиту полицейского.

— Моя жена, мсье комиссар, покаялась передо мной за свой слишком длинный язык, и я ждал вашего прихода.

— Почему же слишком длинный?

— Потому что ей не следует рассказывать посторонним обо всем, что происходит у нас дома.

— Даже ради того, чтобы снять подозрения с невиновного?

— Насколько мне известно, вы сами были далеки от мысли, что убийство мог совершить Музеролль, не так ли?

— Как бы там ни было, вы подтверждаете, что мадам Арсизак звонила доктору около одиннадцати вечера?

— Сначала в одиннадцать, а затем в половине первого ночи или чуть позже. Правда, Музеролль к этому времени уже ушел.

— Раньше вы мне этого не говорили.

— А к чему мне было это говорить, если все газеты сообщали о том, что, по словам судебно-медицинского эксперта, смерть наступила около половины первого ночи? Ее последний телефонный звонок лишь подтверждал официальное заключение. Вероятно, ее убили сразу после этого второго звонка.

— В то время как доктор и прокурор находились в гостях у мадемуазель Танс, а трое остальных были здесь, рядом с вами?

— Вовсе нет.

— А? Что, кто-то из троих отсутствовал?

— Все трое.

— Они не пришли играть в бридж в тот вечер?

— Напротив, но, представьте себе, произошла довольно комичная сцена, которая напомнила мне те времена, когда я присматривал за мальчишками в лицее. Сразу после того как Музеролль ушел, мы возобновили игру, которая без доктора оказалась не столь увлекательна. Кое-как дотянув до конца партию, скучающие Сонзай и Катенуа сцепились вдруг из-за того, кому из них удалось лучше сохранить спортивную форму. Дружеская перебранка не оставила безучастным и Лоби, и теперь все трое пытались убедить друг друга в своей молодецкой удали. В итоге все закончилось заключением пари, и, поскольку в этот поздний час улицы Перигё практически безлюдны, они решили немедленно устроить состязание.

— И что же это было за состязание?

— Кто быстрее добежит до того места, где кончается улица Кампньяк. Однако у каждого должен быть свой маршрут. Сонзай, который считал себя более сильным, выбрал довольно сложный путь: проспект Торни, проспект Монтеня, площадь Франшвилль, бульвар Везон и улица Кампньяк. У Лоби маршрут был не таким длинным: улица Плантье, где мы с вами сейчас находимся, площадь Клотр, улица Фарж, площадь Франшвилль, бульвар Везон и улица Кампньяк. Ну и последний, Катенуа, решил бежать по улице Нотр-Дам, улице Ламмари, площади Кодерк, улице Тайферу, бульвару Везон, чтобы, как и остальные, финишировать на улице Кампньяк.

— Несколько странная затея, принимая во внимание зрелый возраст мужчин и их положение в обществе… Вы не находите?

— Разумеется, но у меня они обретали свою молодость. Впрочем, они выбрали это место финиша только потому, что именно там они встречались в свои лицейские годы и именно оттуда начинали свой забег на длинную дистанцию в будущем.

— И как бы случайно все трое пробегали по бульвару Везон практически в одно и то же время, то есть тогда, когда произошло убийство.

С плохо скрываемым притворством нотариус изобразил на лице удивление.

— А ведь верно! Я даже и не подумал об этом…

Гремилли ответил ему в том же тоне:

— Я в этом и не сомневался. И каким же образом, мэтр, вы рассчитываете убедить меня в том, что эти гонки не являются хорошо разыгранным вами фарсом?

— Вы мне не верите, мсье, но свидетели мои — ваши друзья, то есть, я хочу сказать, полиция.

— Вот как?

— Дело в том, что с каждым из соперников, жаждущих победы, случилось досадное приключение. Сонзай, не остановившийся на проспекте Монтеня по требованию двух полицейских на мотоциклах, принявших его за скрывающегося от погони, был ими в конце концов задержан и вынужден предъявить свои документы. Со злости он сказал им пару ласковых, за что и оказался в участке. К Лоби прицепилась какая-то молодежь, от которой ему пришлось отбиваться, и он также побывал в участке. А что до Катенуа, то он, споткнувшись, растянулся прямо у ног компании шедших в ночную рабочих парней, которые помогли ему подняться, проводили в еще работающее бистро и угостили стаканчиком. Думаю, вам не составит труда найти в комиссариате составленные протоколы, кроме, конечно, случая с Катенуа, но, обратившись к хозяину кафе…

Наступило молчание. Оба выжидающе смотрели друг на друга. Гремилли понимал, что потерпел очередное поражение и что мадам Димешо так же ловко, как и остальные, провела его. Ему следовало бы прислушаться к мнению Бесси. Она просто прикинулась дурочкой, а в итоге он сам оказался в дурацком положении…

Полицейский встал.

— Хочу сделать вам, мэтр, маленькое признание: по-моему, никому и никогда не удастся найти убийцу мадам Арсизак.

— Поверьте, мне больно это слышать.

Лгать с большей наглостью вряд ли кому было под силу.

Солнечные лучи переполняли строгий кабинет следователя Бесси, где все выглядело празднично, включая бюст, олицетворяющий Республику. Бесси потеплевшим взором разглядывал стоящего с унылым видом комиссара Гремилли.

— Вы действительно решили отступиться, мсье комиссар?

— Да, я отказываюсь от дальнейшего расследования, мсье следователь, и использую этот последний день на составление отчета. Завтра утром я возвращаюсь в Бордо.

— Ваше решение меня удивляет.

— Любой бы на моем месте поступил точно так же. Меня направили в Перигё, чтобы я нашел убийцу замечательной женщины, чью смерть оплакивает весь город. Мне удается установить, что этот спустившийся на землю ангел был на самом деле самой настоящей стервой. Рядом с ней муж, с которым она, если сказать мягко, не ладит, и несколько мсье, причем не исключено, что все они были ее любовниками и каждый из них вполне мог испытывать желание разделаться с ней. К тому же любое мое вмешательство рискует вызвать нежелательный скандал, которого все боятся, включая обитателей Дворца правосудия, не правда ли, мсье следователь? Я знал, что мне не будут мешать проводить расследование…

— Так вы должны еще радоваться!

— …но я также знал, что никто палец о палец не ударит, чтобы оказать мне содействие в этом нелегком деле.

— Вы преувеличиваете, мсье комиссар!

— Вы искренне так считаете, мсье следователь? Все эти мсье принадлежат к мощному политическому клану. Бесчестие одного из них моментально отражается на всех и дает лишний козырь в руки их противников, которые не преминут им пойти в первый же день предвыборной кампании.

— Даже если вы правы и перспектива действительно столь безрадостна, все равно ничто не мешает нам выполнять свой служебный долг.

— Конечно, мсье следователь, но вы же сами прекрасно понимаете, что никто не сможет выполнить свой долг в подобных условиях.

— Почему же?

— Потому что виновный никогда не будет обнаружен. Доказательств никаких, зато у каждого из подозреваемых есть свое алиби, и его невозможно поставить под сомнение без того, чтобы не бросить тень на честь и достоинство какой-нибудь важной особы города. Муж? Дудки! В момент убийства он как раз вставал из-за стола в пятидесяти восьми километрах отсюда. Доктор? Жертва пыталась связаться с ним по телефону сразу после того, как он от нее ушел. Преподаватель? Аптекарь? Адвокат? Они скакали наперегонки вокруг дома убитой, о чем свидетельствуют протоколы полиции. Все их алиби неопровержимы и настолько перепутаны между собой, что, атаковав одного, обязательно заденешь остальных. Наконец, главное действующее лицо и странная личность одновременно — человек, который, вероятно, и организовал весь этот спектакль, как он организовывал когда-то приключенческие встречи веселой банды, за которой он присматривал в лицее. И вот игра, начатая двадцать пять лет назад, достигла своей кульминационной точки…

— Мне понятна ваша горечь, но не слишком ли далеко она вас уносит?

— Они основательно поизмывались надо мной, мсье следователь. Они заставили меня искать там, где им этого хотелось. Даже жена нотариуса, напоминающая жирного и трясущегося от любого шороха кролика, — и та умудрилась меня одурачить.

— Я вас предупреждал.

— Она направила меня именно туда, куда ей было приказано меня направить. Сообщая мне об отсутствовавшем Музеролле, она давала возможность своему мужу поведать мне об отсутствии всех остальных и о втором телефонном звонке мадам Арсизак, сняв таким образом с доктора все подозрения. Одна мысль, что нотариус и его жена посмеялись надо мной, приводит меня в бешенство.

— Однако, мсье комиссар, у вас наверняка есть свое мнение относительно личности убийцы?

— Разумеется, у меня есть такое мнение, но я считаю совершенно бесполезным высказывать его. Ведь я не могу подкрепить его хоть какими-нибудь доказательствами. Необычность ситуации заключается в том, что случившееся является одновременно и преступлением и игрой. А нас играм не обучали. Сожалею.

— Итак, вы отказываетесь от дальнейшего расследования. Ваше решение окончательно?

— Окончательно, мсье следователь. С вашего позволения, я закроюсь в одном из ваших кабинетов и займусь составлением рапорта, оригинал которого я вручу вам. Я выскажусь в пользу версии о грабителе, застигнутом мадам Арсизак врасплох и решившем вернуть украденные деньги, потому что он испугался. Глупость, конечно, несусветная, но другого выхода не вижу, чтобы хоть как-то избежать позора.

— Сомневаюсь, чтобы общественность Перигё была этим удовлетворена.

— Ничего не поделаешь, придется ей довольствоваться тем, что есть. К тому же через некоторое время она предпочтет снова благоговейно произносить имя жертвы, а не ломать себе голову над личностью какого-то другого возможного убийцы.

После того как Гремилли ушел, следователь тут же отправился к председателю суда с намерением поставить его в известность относительно неожиданного заявления комиссара. Выслушав рассказ Бесси, председатель заключил:

— С точки зрения закона, дружище, нас, возможно, не все должно устраивать в этом деле, однако в глазах горожан такой вывод, несомненно, будет казаться справедливым. Жертва не заслуживает того, чтобы мы ее оплакивали. И все-таки никогда бы не подумал, что мои соотечественники окажутся способными преподнести мне перед пенсией подобный подарок. Я думал, что знал людей как самого себя, но, оказывается, заблуждался на этот счет.

Свой последний — светлый и тихий — вечер в Перигё Гремилли решил использовать на очередную прогулку по старому городу. Неспешно шагая, словно турист, по старым кварталам, он вспоминал о тех чувствах, которые охватили его несколько дней назад, когда он впервые оказался в этом уголке. Если бы кто-нибудь тогда сказал ему, что впереди его ждут непреодолимые препятствия, он бы посмотрел на него с улыбкой человека, за плечами которого богатый тридцатилетний опыт. И вот тебе…

Он ходил долго. На улице Эгийри он прошел около дома преподавателя Лоби, затем по Сажес спустился к жилищу слабовольного Суже и его мстительной супруги. Пройдя по проспекту Домениль и по бульвару Жорж-Соманд, полицейский вышел на улицу л'Абревуар и поприветствовал дверь Агаты Роделль. Через некоторое время, поднявшись по Барбекан и свернув на Плантье, он оказался рядом с домом нотариуса как раз в тот момент, когда тот из него выходил.

— Добрый вечер, мэтр.

— Бог мой, это вы, мсье! В такой час! Сыщикам покой неведом?

— Я на каникулах.

— Действительно?

— Свою работу я сделал, дело Арсизак закрыто. Завтра утром я уезжаю, а сейчас вот решил подарить себе последнюю прогулку по старому городу, в который я влюбился.

— Вы его искренне полюбили, мсье?

— Думаю, что да.

— В таком случае вы не должны отказываться от стаканчика, которым я хочу вас угостить. Я угощаю вас не как полицейского, а как ценителя этого прошлого, которое, к сожалению, не вызывает никаких чувств у большинства наших современников.

В кабинете, смакуя коньяк многолетней выдержки, мэтр Димешо объяснил:

— Я вот уже лет десять не выхожу, так сказать, за пределы моего старого города. Сегодняшний мир меня не интересует. Он неведом мне, равно как и я ему. Я ничего не требую, и у меня ничего не просят. Но я изо всех сил защищаю старый Перигё и тех, кто его любит. Только и всего. А ваши законы, указы да положения меня не волнуют. Их просто для меня не существует. У меня, к счастью, есть верная мне клиентура, которая избавляет меня от необходимости покидать дом. Я выхожу лишь дважды в день, чтобы пройтись по своим владениям. Мне шестьдесят пять, мсье комиссар. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы иметь возможность позволить себе все то, что вы видите вокруг себя. Я решил вовсю попользоваться этим в течение последних лет, которые мне остались. Вот почему я придумал себе эти границы: бульвары Турни, Монтеня, Фенелона и Жорж-Соманд. И если я выхожу за пределы этого района, то только в исключительных и, к счастью, редких случаях. Я, мсье комиссар, чувствую себя уставшим и ставшим на прикол кораблем.

— Я завидую вам, мэтр, и не обижаюсь на вас за то, что вы оставили меня в дураках.

— За ваши слова я ответственности не несу.

— Сейчас, конечно, поздно и поэтому бессмысленно сожалеть, и все-таки я испытываю это чувство, когда думаю, что, если бы вы в свое время согласились мне помочь, мне удалось бы решить загадку, связанную со смертью мадам Арсизак.

— И кому бы это было нужно? К тому же я не полицейский. Каждый должен заниматься своим делом.

— Знаете, мэтр, несмотря на то что у меня нет никаких доказательств чьей бы то ни было виновности, мне кажется, что я понял все или почти все, если не считать — и это не дает мне покоя — мотивов содеянного.

Вместо ответа нотариус принялся снова наполнять бокалы. Наконец он поставил на стол бутылку и сказал:

— Вы сказки любите, мсье комиссар?

— Ну…

— Если вы не против, я вам сейчас одну расскажу.

— Послушаю вас с удовольствием.

Мэтр Димешо раскурил трубку и приступил к рассказу.

— Однажды в одном неизвестном нам городе жили-были пятеро молодых людей. Все они были знатны, но с разной степенью одаренности. Самым заметным среди них… так, как же мы его назовем? Что вы скажете, если это будет Жан? Итак, Жан решил отдать себя государственной службе. Работал он самозабвенно, стараясь при этом быть замеченным, поскольку мечтал подняться как можно выше по служебной лестнице. Несмотря на то что их профессиональные интересы были совершенно различны, эти пятеро молодых людей, оставаясь верными давней дружбе, каждую неделю собирались у своего бывшего наставника. Под его строгим и дружеским оком они окунались на несколько часов в воссоздаваемый ими рай былой молодости. Все у них было ладно, да вот незадача: судьба распорядилась так, что Жан женился на ведьме… Я вам не говорил, что мои сказочные герои жили в средние века в одном из городков Лангедока?

— Нет, но я бы догадался.

— Так вот. Чтобы получше дурманить людей, колдунья принимает облик весьма очаровательной женщины. Ясность ее очей скрывала неведомую по своему коварству душу. Эта женщина была убеждена, что в ее власти творить все, что ей вздумается, с бедным Жаном, ослепленным любовью и не способным увидеть ее истинное нутро. Однако друзья Жана проявляют больше здравомыслия и, невзирая на его заклинания, отказываются принять ее в свой круг. Тогда ведьма, распираемая злобой, решает отомстить и заводит себе любовника. Боясь разонравиться королю и, как следствие, поставить крест на своем будущем, Жан не решается устроить скандал. К тому же никто бы ему не поверил — настолько двор находится под воздействием чар ведьмы. Жан испытывает невыносимые страдания от этой неверности, но находит убежище и обретает покой среди своих друзей. Тогда злодейка решает покарать последних.

— И к чему сводилась ее кара?

— Один из них, Франсуа…

— У него было такое же имя, как у доктора Музеролля?

— Смотри-ка, и вправду!.. Так вот, у этого Франсуа была девушка, в которой он души не чаял и на которой хотел жениться. Колдунье удается добиться расположения этой девушки и ложными доказательствами убедить ее в том, что ее друг изменяет ей. Та ей верит и в конце концов покидает Перигё, уезжая в Пуатье, где в отместку выходит замуж. Франсуа до сих пор не находит себе места.

— А каким образом ему стало известно, что причиной его несчастья была ведьма, как вы ее называете?

— Она кичилась этим перед мужем, который вынужден был пойти к своему другу и просить у него прощения.

— Стало быть, у Франсуа имелись резоны ненавидеть ведьму?

— Вне всякого сомнения.

— До такой степени, чтобы лишить ее жизни?

— Почему бы нет? Спустя некоторое время после этого жена друга Жана, Ренэ…

— Имя, как у Лоби…

— Какое это имеет значение? Так вот, Ивонна тяжело заболевает, ее госпитализируют и проводят серьезные обследования. Ведьма тут как тут. Она ее убеждает в том, что у нее рак и что врачи скрывают это от нее из жалости. Ивонна впадает в такую депрессию, что никто уже не видел в ней жильца на этом свете. Три года ей понадобилось на то, чтобы прийти в себе, три года, в течение которых Ренэ трясло, особенно после того как он узнал, что она пыталась покончить жизнь самоубийством.

— Еще один, кто имел право ненавидеть ведьму, не так ли?

— Разумеется!

— И испытать желание отомстить?

— Возможно. Что касается Андрэ…

— Или Сонзая…

— …то этот известный в молодости ловелас был на грани развода, после того как его жене стало известно обо всех его действительных и придуманных похождениях. Она получила несколько анонимных писем, автором которых была все та же ведьма. Его друзьям пришлось проявить немало упорства, а его старому наставнику — весь свой авторитет, чтобы убедить Жанну простить его.

— Значит, он тоже…

— Он тоже, мсье комиссар…

— И… в этой сказке был еще один молодец, который, несомненно, звался Марком, как Катенуа…

— Вы удивительно догадливы, мсье комиссар. Представьте себе, этот Марк был самым чувствительным, самым романтичным из всех. Он был без ума от своей жены Юдифи, высокой брюнетки с глазами лани, и боготворил обоих своих детей. Однако — и для меня до сих пор остается загадкой, каким образом ей это удалось, — ведьма внушила ему, что Юдифь регулярно ставит ему рога и что его старший мальчуган вовсе не его… Очередная семья чуть не распалась, и Марк был готов уже с этим смириться. Встряска для обоих была такой, что они долго не могли от нее очухаться. Не мне говорить вам, мсье комиссар, как иногда бывает трудно доказать правду.

— Да уж! Итак, если подвести итог, я насчитал четверых, которые могли испытывать желание отправить на тот свет это дьявольское создание. Но меня удивляет, что в вашей сказке не нашлось места персонажу по имени Пьер…

— Успокойтесь, он существует! И это — славный малый, любящий давать советы. Этакий деревенский Нестор, пользующийся полным доверием остальных.

— Ну уж этому, я надеюсь, колдунья не старалась напакостить?

— Еще бы! Она, конечно, сделала попытку, придя как-то в его хижину, но он ее так шуганул, что навсегда отбил у нее охоту и близко к нему подходить.

— А что стало с мужем?

— Он искал утешения… в объятиях простенькой и славненькой девушки. Об этом прознала ведьма и сказала себе, забывая о своих собственных прегрешениях, что он у нее еще попляшет. Когда она поняла, что ее власть над Жаном кончилась, она решила нанести сокрушительный удар по его будущему, учинив скандал, который сотряс бы стены дворца и поверг бы в смятение всех горожан. Слушайте меня внимательно, мсье комиссар, поскольку мы подошли к самому захватывающему месту сказки.

— Будьте уверены, я не пропущу ни единого вашего слова.

— Однажды под каким-то выдуманным предлогом она отправляется в соседний город, но вскоре тайно возвращается, дожидается, когда опустится глубокая ночь, и, вооружившись кинжалом — по-сегодняшнему, пистолетом, — направляется к дому любовницы своего мужа с намерением переполошить весь квартал. К ее несчастью, жилище оказывается пустым. Трясясь от гнева, словно от лихорадки, она возвращается к себе и, перед тем как лечь в постель, звонит туда, где обычно в этот день находился Жан. Услышав, что Жана там нет, она обращается с просьбой к доктору, другу своего мужа, приехать к ней и оказать ей срочную помощь. Доктор является и дает ей успокоительное, после того как она рассказывает ему по своей глупости — а она была глупа — о своем намерении убить любовницу своего мужа и разрушить таким образом карьеру последнего. В подтверждение своих слов она показывает пистолет, который взяла в сейфе, шифр которого ей был известен. Врачу удается уговорить отдать ему оружие, чтобы он вернул его на то место, где она его взяла. Закрыть дверцу сейфа врач забывает. Уложив ведьму в постель, он уходит, опять-таки забывая закрыть дверь, на сей раз входную. Он возвращается к друзьям и сообщает им о том, что ведьма задумала. Тогда они решают прикончить ее. Еще коньяку?

— С удовольствием.

Нотариус наполнил бокалы, отпил из своего и продолжил:

— Друзья Жана понимают, что первым, на кого падет подозрение, будет он, поэтому очень важно, чтобы он совершенно ничего не знал. Они приходят к выводу, что, расширяя круг подозреваемых, они осложнят задачу стражников. Но, на их беду, в город прибывает мудрейший из стражников, и им приходится действовать с гораздо большей осторожностью. Отныне главная их задача — показать своему новоявленному противнику истинное лицо ведьмы. Им это удается — они наговаривают друг на друга касательно любовных связей с ведьмой.

— И это было неправдой?

— Да, это было неправдой, но как доказать обратное, если основного действующего лица уже нет с нами? Остается назначить час убийства. Одному из них в голову приходит нелепая, на первый взгляд, идея с этим бегом наперегонки, что позволяет им оказаться поблизости от жилища ведьмы в то время, когда с ней сводили счеты. Каждый из этой троицы провоцирует небольшое происшествие. И вот уже полиция становится свидетелем того, что все они находились поблизости от места преступления. Кто же убийца? Один из трех бегунов? Врач? Только муж остается вне подозрения, иначе, зная о готовящемся, он никогда бы не вернулся домой в два часа ночи.

— Вы не можете предположить, каким образом действовал преступник?

— Будем называть его феодальным защитником, если не возражаете. Нет, точно мне неизвестно, как произошла трагедия, но попытаться представить себе могу. Итак, врач забывает закрыть за собой входную дверь, и феодальному защитнику, чтобы войти, остается лишь толкнуть ее. Он поднимается в спальню и, так как она спала, спокойненько душит ее. Могу вообразить себе, что с целью инсценировки ограбления он берет деньги из сейфа, который, как я вам уже говорил, врач по рассеянности запамятовал закрыть.

— А почему, по-вашему, похищенные деньги решили вернуть?

— Не забывайте, что Жану ничего не было известно и что он не был богат. Кроме того, следы еще больше запутывались. Но, конечно же, это все сказка.

— Вне всякого сомнения! С вашего позволения, я удаляюсь. Я весьма доволен этим случайным и очень полезным для меня визитом к вам. Благодарю вас.

— Ну что вы, я сам испытал огромное удовольствие от встречи с вами. Пойдемте, я провожу вас до границы.

Они пересекли старый город, не проронив ни слова. Дойдя до башни Матагер, нотариус остановился.

— Дальше я не хожу. Там живут другие.

— Мэтр, дорогой я думал о сказке, которую вы с таким изяществом рассказали мне. У меня сложилось впечатление, что ей недостает концовки.

— Вы полагаете?

— Несомненно! Ведь читателю интересно будет узнать имя того, кто задушил ведьму.

— Я об этом не подумал.

— Позвольте мне дать вам один литературный совет?

— Прошу вас.

— По-моему, из всех друзей Жана на роль убийцы больше всего подошел бы тот, кому ведьма меньше всего досадила и который, благодаря этому, оставался бы вне всяких подозрений со стороны стражников. К примеру, я бы наделил его ремеслом, которое совершенно несовместимо с насилием, и возрастом, оберегающим его от плотской страсти невоздержанных особ. Одним словом, мой герой был бы тем, перед которым ведьма оказалась бы бессильна.

— Умно! И каким же ремеслом занимался бы ваш убийца?

— Трудно сказать… Возможно, это был бы придворный нотариус, а? — сказал Гремилли совершенно другим тоном. — Это же вы, мэтр, не так ли, убили ее, пока ваши приятели носились вокруг дома на бульваре Везон, а врач находился у Арлетты Танс?

— Мсье комиссар, скажите, вы читали Гольдсмита?

— Не думаю.

— Жаль. В своем романе «Она унижается, чтобы победить» он говорит: «Обилие вопросов рождает обилие лжи». Счастливого пути, мсье комиссар.

— Спокойной ночи, мэтр.

Примечания

1

См. Ш.Эксбрайя. «Не сердитесь, Иможен!»

2

См. Ш.Эксбрайя. «Возвращение Иможен».

3

См. Ш.Эксбрайя. «Не сердитесь, Иможен!»

4

См. Ш.Эксбрайя. «Возвращение Иможен».

5

Горации — в римской мифологии три юноши-близнеца, победившие трех своих двоюродных братьев-близнецов Куриациев из Альба-Лонги, чтобы закончить этим поединком войну (VII в. до н. э.). — Примеч. перев.

6

См. Ш.Эксбрайя. «Возвращение Иможен».

7

Эрин — древнее название Ирландии. — Примеч. перев.

8

Оскорбительное прозвище ирландцев-скотоводов. — Примеч. перев.

9

См. Ш.Эксбрайя. «Не сердитесь, Иможен!»

10

Английский писатель, предшественник декадентства, известный своими скандальными воззрениями. — Примеч. перев.

11

Персонаж классической английской литературы. — Примеч. перев.

12

См. Ш.Эксбрайя «Не сердитесь, Иможен!»

13

См. Ш.Эксбрайя «Возвращение Иможен».

14

Старинный палаш, излюбленное оружие шотландских горцев. — Примеч. перев.

15

The Rouge's March (англ.) — какофония, которой сопровождается изгнание с позором из полка или с корабля.

16

Жизнеописание, краткая биография (лат.)

17

Милосердие, великодушие (франц.)

18

От attestation (франц.) — свидетельство, аттестат; перен. — залог, обеспечение.

19

Французский поэт второй половины XIX в., автор многих поэм и сказок в прозе.

20

Жена римского императора Клавдия (I в.), известная распущенностью и жестокостью.

21

Deus ex machina (лат.) — букв «бог из машины», т. е. неожиданно появляющееся (обычно в античных трагедиях — боги) лицо или непредвиденное обстоятельство, своим вмешательством распутывающее положение.

Content

Шарль Эксбрайя

ОПЯТЬ ВЫ, ИМОЖЕН?

Главные действующие лица

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

НУ И НАЛОМАЛИ ВЫ ДРОВ, ИНСПЕКТОР

Главные действующие лица

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

ЕЕ ВСЕ ЛЮБИЛИ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Примечания