Андрей Лазарчук

ПАРАГРАФ 78

Скоро выдохнешь ты, и дыхание твоё прекратится. Ты увидишь предвечный Чистый Свет. Невероятный перед тобой распахнется простор, безбрежный, подобный океану без волн под сияющим небом.

Как пушинка будешь плыть ты, свободный, один!

Не отвлекайся, не ликуй, не бойся! Это миг твоей смерти! Дорожи смертью, ибо в ней состоит великий выбор. Сохраняй ясность мысли, не замутняй её даже состраданием. И пусть любовь твоя станет бесстрастной.

* * *

А если возродиться тебе предстоит в Аду, ты услышишь чудное притягательное пение, которое повлечёт тебя к себе с неодолимой силой кармы. Сопротивляйся изо всех сил! Ад — это место, где черные дома, голые белые стены, черные дороги и бездонные пропасти. Там ты будешь страдать веками…

Бардо Тодол, тибетская Книга мёртвых

–3.

Так вот ты какая, вечность…

Цифры твои горят рубином: 00:00:04 — не меняясь уже много лет. И я знаю, что ещё не раз вспомню всё, что захочу, а что мне помнится лучше всего, вспомню сто и тысячу раз. Я стал подобен воннегутовскому Билли Пилигриму: могу перемещаться по своей жизни в любую точку. Вперёд и назад. И даже отходить — не слишком далеко — в стороны. Не слишком далеко — отчасти потому, что боюсь не найти обратной дороги… Разве что час зачатия я не помню. А может, и помню, просто не могу передать, как это было, — не придумано слов. А до смерти мне ещё далеко: когда станет 00:00:00 — и потом ещё сколько-то тысячелетий будет идти сюда пламенный фронт. Я не стану этого ждать, а просто возьму и вернусь куда-нибудь… ну, скажем, лет в шесть. Мы на рыбалке с отцом, этот пруд тогда казался мне огромным, а пятикопеечные карасики, которые водились в нём — настоящей рыбой. Стрекоза садится на перо поплавка, и поплавок медленно тонет… Две старые ивы, справа и слева от нас, с такой невероятной морщинистой корой, похожей на шкуру носорога, и вытоптанный кусок берега напротив: там к водопою гоняют деревенское стадо. Мы сидим с отцом рядом на доске и жуём бутерброды, запивая их сладким чаем из термоса.

Через год отец утонет — он, призовой пловец, утонет на мелком месте в двух шагах от берега, оступится в ямке, хлебнёт и мгновенно задохнётся: синкопическое утопление, так это называется. Спазм голосовых связок: они страшно натягиваются и перестают пропускать воздух. И мы на некоторое время останемся втроём: мать, Катька и я. Потом будет и другая жизнь, хуже, лучше — не знаю. Но другая.

Потом третья, четвёртая, пятая…

Пятая, кажется, стала последней. Зато она никогда не кончится.

Бесконечность жизни — это во-первых. Во-вторых — практическое всеведение.

Я могу вспомнить всё, все детали, вплоть до микроскопических, и как бы развернуть в уме панораму события, чтобы увидеть то, чего в момент самого события не видел или не успел заметить. Или успел, но не понял, что это такое. Или не захотел понять. Я могу быть бесстрастным, потому что мне уже всё равно.

В-третьих, я ничего не могу изменить, я не могу шевельнуться, сердце моё не бьётся, глаза не мигают. И даже цифры передо мной не меняются: 00:00:04. Бессмертие, всеведение, бессилие.

Всемилость? А почему бы нет? Я ни на кого не держу зла. Даже на тех, кто меня убил.

Да, и ещё: возможно, я теперь гений. Я вижу связи между событиями, которые на первый-второй-десятый взгляды между собой и не связаны вовсе, а оказывается — связаны-таки, но настолько сложной и запутанной цепочкой причин и следствий, что ни один аналитический отдел не разберёт и за год работы. А я — просто вижу. Так что Док не соврал. Мы ему тогда не поверили, но он точно не врал. Просто пытался кое-что утаить. А может быть, ему всего лишь очень хотелось ошибиться.

Но он не ошибся. И не соврал.

–2.

С тем, что живёт во мне, я могу сделать всё. Всё, что захочу. Это такой конструктор. Я могу заново и нацело смонтировать мою жизнь — по минутам, как была, или даже по секундам — и с гиперссылками. Которые объясняли бы каждую из секунд. Могу изъять себя из событий и посмотреть, как всё развивалось бы без меня. Могу что-то ещё изменить — и тоже посмотреть, на что это повлияет.

Знаю, что могу, потому что всё это я уже делал.

Много раз.

–1.

И ещё — я могу создавать в себе другие личности. Это началось само по себе — довольно давно, на таймере было 00:00:06, — и тогда меня испугало. Есть же такой стереотип: раздвоение личности — одна из граней безумия. Так что я постарался взять этот процесс под контроль. И теперь все эти чужие сознания, которые живут во мне, как рыбы в океане, — они все мне знакомы. Кого-то из них я люблю больше, кого-то меньше. Но нет ни одного, кого я не любил бы совсем. Я никогда не заведу себе подопытного Иова, чтобы изучить на его примере, как из зла создаётся кромешная любовь.

Нет, вру. Один такой нелюбимый есть. Это я сам.

Сейчас я уже могу себе в этом признаться.

Но это я сам последних нескольких месяцев. Ещё тех, календарных. Тех времён, когда было время, и времени было достаточно.

Думаю, что все остальные — это тоже я. Даже панна Гертруда. Даже неандертальский мальчик.

Как много всего из меня могло бы получиться, оказывается…

Но получилось, как всегда, самое простое и самое непритязательное. А заодно и неизлечимо больное. Но теперь это уже не имеет значения.

А ведь совсем недавно имело.

Смешно.

Неандертальский мальчик спит у камина в моём загородном дворце. Я иногда снюсь ему в виде огромного доброго дядьки, одетого в облако. От меня хорошо пахнет. Наяву ему помогают две простодушные деревенские тётушки, добрые и надёжные. Он уже умеет говорить, ухаживать за собой, есть с помощью ложки. Любит мыться. Любит книжки с картинками. Любит, когда ему из них читают.

Но спит он только на ковре у камина. Ковёр толстый, нога в нём тонет чуть не по колено. Мальчику это нравится.

Сначала я хотел рассказать эту историю ему, а потом подумал: нет, не надо. Пусть хотя бы для него мир окажется добрым.

Тогда я рассказал её самому себе — пятнадцатилетнему. Я мыл машины богатых парней и мечтал о том, как этих парней перебить.

Постепенно они сами друг друга перебили…

Я рассказал её один раз, потом сделал так, как будто не рассказывал, и рассказал ещё. И ещё, и ещё, и ещё. Мне нравилось, как он слушал. Какие у него были глаза.

Я рассказываю, а потом заставляю забывать. Снова рассказываю. Я, как шахматист, отрабатывающий дебют, отрабатываю своё поражение.

Что, никак не могу успокоиться?

Не знаю.

0.

За условное начало я решил взять тот случай, после которого группу «Мангуст-4/4» расформировали, бойцов поувольняли как бы по сокращению, а я огрёб полный ящик помидоров.

То есть на самом-то деле можно было взять некий момент раньше: когда в группу перевелась Лиса, например; или когда Скиф, ещё только-только лейтенант, вдруг почувствовал в промежности зуд, а в РК-54 — маршальский жезл. Я в тот раз просто начистил ему рыло — с глазу на глаз. Хорошо, что он не успел наворотить ничего непоправимого.

А главное: никто, кроме меня, ничего в тот раз не понял. И не надо.

А можно — взять немного позже. Когда мне поставили диагноз и сказали примерный срок. Когда с объекта «304» пришёл странный сигнал. Когда…

Это пропустим.

В общем, я подумал и решил взять за отправную точку тот дурацкий со всех точек зрения случай. Нипочему. Просто решил.

Mea vole, mea culpa.

Что в переводе означает: я начальник, я и отвечу за всё.

Ещё: разумеется, я не мог знать всё онлайн. Я многое знал — больше, чем это положено командиру моего весьма среднего звена, — о многом догадывался и ещё больше — тупо вычислял. Так вот, то, что я буду рассказывать, состоит примерно на треть из того, что я прямо и непосредственно знал в момент событий, на треть — из того, что смог вычислить, вспомнить и сопоставить позже, но ещё будучи в… как бы правильно сказать?.. — в неизменённом состоянии. Наконец, последняя треть — это то, что я вычленил из того массива знаний, который стал доступен мне позже, в самом начале вечности. Может быть, я вычленил не всё, может быть, до чего-то просто не дотянулся… Но не думаю, что там, в далёких уголках памяти, за прикрытыми (хотя и не запертыми) дверями, в ненадписанных коробках и безымянных папках, хранится нечто такое, что сильно повлияло бы на смысл этой истории. И я бы охотно обошёлся вообще без этой последней трети, но — не получается, слишком много белых пятен и непонятных связок. То есть если рассказать только то, что было, почти всё останется не только непонятным, а — неправильным, кривым, нелогичным.

Собственно, таким оно мне долго и казалось…

Это я сейчас всеведущ. Тогда я таким не был.

Сейчас я бессмертен, тогда я умирал. Я не показывал виду, но знал, что умираю.

Наконец, тогда я ещё никого не простил.

И последнее: я буду стараться делать вид, что не знаю настоящих имён ребят (потому что так положено по инструкции: только оперативные псевдонимы и личные номера), что я не имею права разглашать тайны, что я связан инструкциями и уставами. Метод Станиславского: сами придумайте себя и потом живите строго по придуманному, а иначе получится лажа.

Впрочем, лажа получится в любом случае. Никогда ещё жизнь человека — любого — не заканчивалась как-то иначе. Человек проигрывает всегда.

Закон сохранения смерти.

Всё. «Время. Начинаю про Гудвина рассказ…»

Гудвин — это я.

1.

Новые маскировочные комбинезоны оказались дерьмом — да, они неплохо сливались с грунтом, с трёх шагов не разобрать, что перед тобой: валун или человек, — но температуру не держали совершенно, к двум часа дня у меня уже почти полгруппы было санитарных потерь: тепловые удары. Весна весной, а климат климатом: ночи здесь сравнительно холодные, но днём докатывает до сорока в тени, а полежи-ка на солнцепёке?.. Соболь, оклемавшись, приполз обратно, а вот Спам, Гризли и Хряп так и провалялись в тенёчке до конца операции, и Хряпа медики сразу после этого дела списали, он и раньше сдавал, это был не первый такой случай у него.

Мы со Скифом лежали в ежевике на краю обрыва и смотрели вниз. Нас интересовал вон тот особнячок с садом, потому что в нём, во-первых, был заводик по изготовлению «джана» — это такой опиат-полусинтетик, который курят, он тогда в моду вошёл и у публики, поскольку применение уж очень простое и беспроблемное, и у дилеров — на него в тот момент ещё не было индикатора, и собачки его не унюхивали, так что потери на трансферте оказывались минимальными. А во-вторых, сегодня в этом особнячке должны были собраться главы четырёх «трестов», так теперь банды называются, и о чём-то своём договориться, и нам нужно было троих ликвидировать до приезда четвёртого, которого по дороге специально задержат; это должно было перевести на него стрелки и в итоге вызвать войну между трестами. Задерживала его другая группа, резидентная, и справились они блестяще, всё так-в-тик, а вот мы облажались.

(Впрочем, война всё равно началась — ну, по другому сценарию, делов-то. Но начальству разве до деталей есть дело? Приказ не выполнен? Выполнен, товарищ генерал, но криво. Понятно, понятно, вот тебе чупа-чупс за щеку, вот тебе вазелин, теперь повернись и снимай штаны…)

Высоко над нами, не видимый совсем, ходил кругами дрон «Аргус». Изображение поступало на ТК. И ещё с трёх камер на земле поступало изображение, так что можно было синтезировать полноценное 3D. Что Скиф и делал в своё удовольствие.

Хватит, сказал я, дай нормальный вид отсюда.

Он проворчал что-то малопочтительное, но вид дал, даже стилизовав его под поле зрения старого оптического бинокля, пижон. Я стал рассматривать окна. На всех окнах были жалюзи, полностью закрывающие обзор, но кое-где из-за угла наклона пластин между ними всё-таки оставались оптические щели. Я отметил подходящие окна — два на втором этаже и три на первом — и стал в эти щели заглядывать. Дело муторное и не всегда удаётся.

Со вторым этажом у меня не получилось, засветка на окна шла чрезмерная, а вот с первым — получилось на двух окнах. Они утопленные в стене были и прикрытые стальными решётками, то есть немножечко в тени, — а кроме того, там и щели оказались пошире. Так что, повозившись некоторое время с фильтрами, растрами и настройками, я стал видеть внутренность почти всего первого этажа, — правда, с разрешением достаточно хреновым, и картинка обновлялась секунд за десять — ну, как на старых видеофонах, если вы их ещё застали.

В общем, только на первом этаже у них было восемь человек с оружием открытой носки, определённо, и ещё двое или трое вроде бы появлялись в поле зрения — но это без особой уверенности.

Будет ещё трое гостей и с ними шестеро охранников. Это как минимум. Мы точно не знаем, о чём они договорились. Ну, и челядь: шоферы, повара-подавальщицы, горничные, уборщики, рабыни и танцовщицы… Кое-кто из них может оказаться со скрытым стволом.

Жаль, что вариант с бомбардировкой задробили. Боятся начальники дразнить союзничков, боятся.

Ладно. Будь я начальником, тоже боялся бы. Всё-таки ещё никому не удалось создать достаточно мощной авиабомбы, которая не оставляла бы «отпечатков пальцев».

Наша ведь главная задача — не просто прихлопнуть трёх-четырёх боссов, тут же новые подрастут, за ночь буквально, а — войну трестов спровоцировать. То есть оставить позади себя пакет правдоподобных чужих следов.

Над созданием образа каковых трудолюбиво мудохались-не-спали мечтатели из оперативного отдела, штабные аналитики — и сам Карбон.

Суки.

Они напридумывали, а резать-то — нам.

Я так лежал и растравлял себя изнутри, чтобы не думать о другом.

Да ладно, чего там: они почти и не скрывались, разве что не трахались на стойке в буфете, отодвинув салат и компот. По поводу Лисы я никогда не питал иллюзий, достаточно в эти глаза заглянуть, и всё понятно, — другое дело, что я, помимо службы, власти над ней не имел — и не хотел, чтобы она надо мной имела; а она имела. В общем, с её стороны это было в то время натуральное «блядство протеста», другого определения я не нашёл; другое дело, что потом…

Но это было уже потом.

Машины появились в начале четвёртого, два здоровенных китайских джипа, один серебристый, другой какой-то весёлой пёстренькой раскрасочки, — и изумрудный мини-вэн. Тут не ценят тёмных тонов, тут другие вкусы.

Они подъехали, постояли с минуту у ворот, въехали внутрь. Ворота закрылись.

И тут же нам пришёл сигнал от резидентной группы, что наш основной клиент, он же главная жертва грандиозной подставы, задерживается примерно минут на двадцать, это с гарантией, а повезёт — то и на полчаса.

Двадцать минут нам должно было хватить даже с запасом.

Вперёд, сказал я.

Авангард наш, группа ближнего боя — Пай, Фестиваль, Люба и Спам — уже у забора, в одном броске до особнячка. Лиса с гранатомётом «Оса» заняла позицию у поворота дороги, за полосатым бетонным блоком — нагло, конечно, но лучше ничего не придумать. Скиф убегает от меня в снайперское гнездо. Там нельзя было сидеть долго, оно как на ладони, засекли бы, а теперь уже всё равно: времени у них не останется ни на что.

Я даю приказ дрону переместиться немного назад, чтобы видеть, что там происходит в тылу противника, а пока он неторопливо закладывает вираж, складываю ТК и взваливаю на спину мешок со взрывчаткой.

Соболь берёт второй мешок.

2.

Первая очередь гранат из «Осы» приходится по окнам первого этажа — бронестекло разлетается брызгами, это вам не пули. Без малейшей паузы ребята забрасывают внутрь БШГ-2 — безосколочные штурмовые — и, пока валит дым, Люба лепит на дверь вышибные заряды. Прячется, смотрю на остальных, все в мёртвой зоне, нажимаю кнопку детонатора. Дверь отлетает наружу метра на три, это отдельная тема — физика направленных взрывов и куда что при этом летит. В прихожей всё пылает, туда бросают ещё пару гранат и прыгают буквально в разрывы. Несколько очередей — думаю, пока просто наугад.

Лиса методично обрабатывает второй этаж. Не очередью, а сдвоенными выстрелами — одна граната разносит стекло, другая влетает внутрь. Всё равно кто-то должен сбегать посмотреть, что там осталось: тридцатимиллиметровая граната — штука специфическая, в метре от разрыва нежный фарш, а уже в полутора — ссадины; чтобы радикально решить такой дом, гранат понадобится штук шестьдесят — две полные ленты.

Да и не похоже это будет на почерк трестовских боевиков…

В доме снова вспыхивает пальба.

Там ещё три этажа вниз. Сам завод.

Дрон занимает наконец новую позицию, зуммер, я притормаживаю бег, раскрываю ТК. Наплыв… Вижу.

В заднем дворе никого.

Соболь обгоняет меня. Оглядывается. Я машу ему: давай дальше.

Из дома никто не должен уйти. Но задний двор просматривается с позиции Скифа только на две трети.

А там сарай, там гараж, там навес над чем-то непонятным.

И вот из-под этого навеса кто-то показывается на миг и снова исчезает, и я говорю об этом Скифу.

Выстрела не слышу, в доме очень шумят. Гранатами ребята прищучили не всех. Кто-то где-то засел и отбивается. Я не лезу с советами, последнее это дело — лезть с советами в такой момент, тем более, они всё видят сами, а я — только то, что попадает в поле зрения нашлемных камер. То есть по большей части дым и огонь.

Да, выстрела я не слышу, но вижу, как из-под навеса вываливается тело. Скиф — хороший стрелок.

Но на Лису он запал зря. А он ведь на неё всерьёз запал, как мокроусый пацан, такое сразу видно.

Я подхватываю ТК и перемещаюсь метров на сорок вперёд, здесь пень от давно спиленного пирамидального тополя, обросший молодыми побегами. Рядышком с ним я и дождусь практического конца силовой фазы.

Соболь уже там.

Спам докладывает, что второй этаж дома зачищен и первый уровень подвала — тоже. Но на втором кто-то, кажется, остаётся.

Кажется или остаётся?

Пока да.

Такой вот содержательный разговор.

На Скифа выбегают двое, он их кладёт. Молодец. Я приказываю ему взять под контроль задний двор и постройки. Дрон показывает, что там пусто, живых нет, но — на всякий случай.

Спам докладывает, что в подвале — да, один был, уже нету, а люк вниз, на третий уровень, заперт — взрывать сразу или подождать, пока я?

Люк — взрывай.

Взрывают.

Вижу, как Скиф берёт под контроль задний двор и постройки. Дрон показывает Скифа условным значком, потому что простое изображение ничего не даёт, нет даже тени. Всё-таки эти комбезы не такая уж лажа.

Ребята чистят подвал, их плохо слышно и совсем не видно, тут вместо арматуры в бетоне часто используют сетку рабицу, она экранирует. И ещё помехи, как от сильно искрящей проводки — что вполне может быть именно помехами от сильно искрящей проводки.

Складываю ТК, подхватываю мешок и иду к дому. Соболь за мной. Говорю Лисе: прикрывай нас.

Она подхватывает «Осу» и идёт следом, шагах в десяти. Хочу сказать: девочка, брось пищаль, возьми что полегче. У нас с Соболем на плечах по сорок килограммов «ти-наф» — это такая полусамоделка, которую очень любят трестовские боевики, она пришла на смену аммоналам. Штука во всех отношениях хорошая — но при попадании высокоскоростного осколка может рвануть. А у «Осы» осколки крошечные, но именно что высокоскоростные.

Ладно, тогда нам уже будет всё равно.

Лиса переспрашивает про второй этаж. Там наших нет, заверяет Спам, и Лиса снова начинает долбёжку. Кого-то заметила или просто чтобы не тащить боезапас?

Низ чист, докладывает Спам.

Отлично…

Внутри дом просто огромен, куда больше, чем снаружи. Маловато мы взяли взрывчатки…

То есть развалить я его могу и десятью килограммами. Но мне-то надо иначе: мне надо изобразить взрыв наглый, но торопливый, как если бы бомба была заложена едва ли не в присутствии хозяев…

А время поджимает.

Нахожу подходящее место: гараж. Вот несущая стена, есть сообщение с подвалом, есть три бочки с бензином. А в подвале баллоны с газом и с кислородом, для производства «джана» нужен долгий нагрев, а потом окисление, — и какой-то номерной растворитель в больших пластиковых бутылях — литров так с миллион. Быстро с Соболем минируем всё это, я выставляю на детонаторе на всякий случай ещё и таймер, вдруг что пойдёт не так.

Когда перестрахуешься — бог наказывает тебя за излишнюю осторожность. Когда прощёлкаешь клювом — за глупость. Во всех остальных случаях — за наглость. А если почему-то не наказывает, значит, готовит изысканную пакость на завтрашний вечер, когда ты уже расслабишься.

Первый взрыв будет в гараже: вот эта стена развалится, потолок ляжет, — и с небольшой задержкой последует взрыв в подвале, в замкнутом уже пространстве, — и следом пожар.

Неплохо, неплохо.

Лимит времени исчерпан, уходим.

Что? — не понимаю. Что?

Это Скиф. Ему нужен кто-то, умеющий вскрывать замки.

Хочу послать его на хер, не успеваю: Соболь уже рядом с ним, вышел из гаража — и рядом.

Минута на всё — предупреждаю я.

Они согласны.

Через двадцать секунд: здесь гражданские.

Кто?!

Гражданские. Заложники. Рабы. Здесь они их держали, в зиндане, в яме.

Б-б-блиннн…

С этого момента всё идёт кувырком.

Раскрываю ТК, вызываю дрон. Так… вот дорога…

В общем, к нам гости. Все флаги. Потому что за джипом Ха… впрочем, стоп; шифровать — так шифровать всё; назовём нашу невинную жертву Агнец; оперативный псевдоним «Агнец»; уписаться можно. Так вот, за джипом этого барана в пристойном отдалении пристроились два тёмненьких малозаметных бронеавтобуса, на которых любит кататься местная полиция.

Так не договаривались…

Считаю: баран будет здесь буквально минут через… четыре. Да, четыре. С поворота дороги он увидит выбитые окна и двери, и даже дымок, потому что на втором этаже от разрывов что-то потихоньку занялось, а тушить уже поздно. А ещё через шесть-восемь минут здесь будут нормально вооружённые, хорошо натасканные, а главное — наши, которые не знают, что мы — за них. И будет их человек тридцать.

Нам ни при каких обстоятельствах нельзя ни убивать их, ни сдаваться им.

Забыл сказать: мы на чужой территории. За границей. Ну, и так получилось, что у нас нет ни виз, ни паспортов с регистрацией, ни охотничьих лицензий — ну, ничего у нас нет.

А времени у нас, чтобы малозаметно отойти, закрыть след и дождаться эвакуации, просто не то что нет — его у нас глубоко в минусах. Поэтому я командую немедленный отход, маршрут у ребят уже на планшетах, Лиса спрашивает, можно ли бросить гранатомёт, боезапас выработан — можно, говорю я, только брось его в доме, знаю, не дура — и тут Скиф выдаёт, что ему нужно ещё как минимум две минуты, а мы можем идти, он нас догонит.

Вот этими самыми словами.

Если его убить, придётся тащить тело.

Тихо объясняю ему, что, во-первых, двух минут у него нет, потому что, подпункт во-первых-А: сейчас здесь будут гости; подпункт во-первых-Б: на таймере взрывателя осталось… так… минута сорок шесть. И если он сейчас не возьмёт себя за жопу и не последует по предложенному ему маршруту (маршрут выведен на планшет, планшет же прикреплён к левому предплечью, и надо на него быстро и внимательно посмотреть — примерно так, как смотрят на часы, опаздывая на поезд) — то его, Скифа, оторванная жопа сделается предметом серьёзного международного разбирательства и тем вундерваффе, то бишь сверхоружием, которым международная наркомафия одержит решительную победу в затянувшемся противостоянии с силами правопорядка — то бишь с нами. А во-вторых, приказы следует выполнять беспрекословно, ответственность на мне, молчать.

Ах да, говорит Скиф, таймер. И посылает Соболя таймер остановить. Или хотя бы подкрутить минутки на три.

И Соболь идёт.

А я перестаю быть командиром.

3.

Поясняю.

Мы всё-таки не армия. Это в армии власть командира почти безлична, безличностна, там, если хотите, командир — чисто номинальная функция, выполнять её может и должен тот, кого поставит начальство, — то есть кто угодно. Лейтенант, славный уже тем, что сумел доползти до последнего курса офицерского ПТУ.

Это правильно, когда речь идёт о массовых формированиях с охренительной текучкой кадров.

У нас другое. Командир набирает группу сам, набирает под себя, бойцы — его дополнительные руки-ноги-глаза-головы. У нас почти нет текучки, потому что группа гибнет, как правило, целиком. Или целиком выбирается из глубокой жопы — что бывает много чаще. Но практически всегда — целиком. И командир у нас не функция, а структура, железо.

Приказ не может быть нарушен — как не может повиснуть в воздухе подброшенный булыжник, или ток не может не пойти через тело, если провода подведены, ведро воды вылито и рубильник включён, или пуля, уже вылетев, не может вернуться в ствол. Такова структура группы, на этом всё держится.

Если же приказ нарушен, если кто-то нарушение поддержал — то это означает одно: структура группы изменилась.

В лучшую или худшую сторону — не моё дело. Но с этой секунды я не командир, и группы больше нет. Это не пламя амбиций, поймите. Это простой, холодный, почти математический факт. Если параллельные пересеклись, значит, мы имеем дело с другой геометрией, только и всего.

Нам — физическим нашим телам — тогда повезло: Агнец не остановился на повороте и не стал пялиться на дом или куда-то звонить, — нет, машина его влетела во двор, и сам он, опережая на полкорпуса своих горилл, ворвался в дом через вынесенную нами дверь. Мы потом уже узнали, что в доме была его семья — жена и трое детишек, — типа почётных заложников, аманатов.

Восток-с…

(Как вы понимаете, ляпсус с семьёй Агнца полностью обнулял всю нашу операцию, и вина за это ложилась на разведку, резидентуру, аналитиков, начальство вообще и Карбона в частности. Другое дело, что иногда и в жизни, а не только в арифметике, минус на минус дают плюс — и другая накладка в другом месте (и совершённая даже несколько раньше) непредсказуемо сложилась с нашей, что привело-таки к желанной для нас войне трестов… но это уже совсем о другом; может быть, расскажу когда-нибудь. Или нет. В каком-то смысле это одно и то же: рассказывать — или не рассказывать…)

Я краем глаза следил за входами и выходами, а в центре поля внимания у меня были эти два мудакеза, Скиф и Соболь, которые волокли буквально на себе и за собой маленькую гроздь людей, и я считал: вот им ещё шагов десять до сравнительно безопасной зоны, вот — пять, два, один…

(Так, наверное, чувствовал себя Ахиллес, догоняя ту неуловимую черепаху.

Говорят, он её в конце концов догнал. «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса…» Думаете, почему он потом так на Гектора взъелся? У Гектора был щит из черепашьего панциря, и Ахилл решил, что тот дразнится.)

В общем, они пересекли невидимую линию, и я нажал кнопку детонатора.

Все гражданские, общим счётом три души, остались целы, хотя и прокатились кубарем сколько-то шагов. Ободрались, обожглись, кого-то вскользь зацепило мелкими каменными осколками, но именно вскользь. И только Соболю долбануло куском кирпича в колено и порвало крестовидные связки.

Цыганское счастье. Мы несли его на руках, как самое дорогое, передавая друг другу. Дома ему сделали несколько операций, но нейлоновые связки так по-настоящему и не прижились, так что Соболя пришлось списать вчистую. Пока шёл разбор полётов, он лежал в госпитале, когда подоспела раздача — про него забыли, а когда вспомнили — он уже был на гражданке. Сейчас он боцман на спасательном катере…

Нет, об этом не писали в газетах. В газетах писали разное другое всякое. Вот это, например, из лучших статей, которые попались мне на глаза после нашего незаметного возвращения.

Газета «Новый Стрингер» от 12 апреля 2018 года.

«КОРРУПЦИЯ НА БОЛЬШОЙ ВЫСОТЕ» — сколько же стоило участие в «шоу тысячелетия»?

Во главе эпохального шоу «Красная планета» объединенное руководство Большого ТВ поставило одиознейшую фигуру — Юрия Степанкова, которого до этого дважды пыталось выгнать без выходного пособия, но побоялось, памятуя ту роль, которую он сыграл при объединении каналов. Ходят слухи, что не в последнюю очередь благодаря ЮС Большое ТВ превратилось из жалкого придатка Министерства информации в могучего финансового монстра и главного спонсора нынешнего кабинета министров. Именно ЮС принадлежит знаменитая фраза: «От канала до кагала — один шаг».

Нам стало известно, что, помимо официального финансирования, ЮС требовал с участников шоу по 750000 евро за участие в программе с гарантией выхода в финал. Поскольку, как было заявлено, на Землю вернется только один из участников шоу, сама постановка вопроса выглядит более чем странной.

Конечно, по-прежнему остается тайной сам способ «отчисления» выбывающих. Блуждающие в обществе слухи и домыслы не получают пока никакого внятного подтверждения. Опрошенные нами специалисты склоняются к мысли, что выбывающие остаются на корабле, но в замороженном виде. По возвращении в окрестности Земли их оставят на высокой круговой орбите до тех пор, пока не появится надежный метод разморозить и оживить их. Может быть, им предстоит болтаться там сотни и тысячи лет.

Можно представить себе, какие суммы накопятся на их страховых счетах!

По нашим сведениям, только двое участников шоу не заплатили за участие ни копейки. Это Василий Ф. Бабакин, потомственный металлург и победитель всероссийского конкурса «Играй, гармонь!» — и Вероника Попович, внучка «космонавта-4» и знаменитой летчицы-рекордистки.

Явно «по блату» в команду попали и теннисистка Полина Вишневатая, дочь одноклассника ЖС Павла Вишневатого, который «совершенно случайно» является одним из «алюминиевых баронов» и занимает сороковую строчку в списке «Русского Форбса», и Екатерина Жаренова, настоящая фамилия которой, Маманегорюй, всё скажет тем, кто еще помнит сравнительно недавнюю историю: незадачливого премьера времен позднего Путина, а ныне — крупнейшего продовольственного магната, владельца международной сети фаст-фудов…

Каковы же «выходцы из народа» — Юрий Баринов и Игорь Зброев? Первый из них начинал в мужском стриптизе московского клуба «Министерство красивой жизни», где и познакомился с сорокапятилетней Ланой Собакиной, в то время владелицей издательского дома «Палисандр». Уже через полгода Юрий стал крупнейшим акционером сети бутиков «Лана/Луна», после чего бросил свою пассию и пустился в свободное плаванье. Через его руки прошли стареющие примадонны, бизнес-вумены и телеведущие, и всех он оделял любовью своею, ибо такова была сила чресел его. По самым аккуратным подсчетам наших финансовых аналитиков, Баринов за три года спустил свое столь нечаянно доставшееся ему состояние (оцениваемое в семнадцать-двадцать миллионов евро) и остался у разбитого корыта, а именно: сделался инструктором в том самом ансамбле мужского стриптиза, с которого начинал свою карьеру. Но кто-то из его дам (скорее всего, бывший депутат Госдумы, которую мы из осторожности назовем «СГ», а кто она, вы догадаетесь сами) подал сексуальному гиганту руку помощи, и Баринов попал сразу в финал отборочного конкурса «Красной планеты». Как рассказывали отчисленные девушки, Баринов не обделял своим вниманием ни одну из них.

Игорь Зброев отличился на другом поприще. Майор ВДВ, прошедший вторую чеченскую войну, он в две тысячи седьмом демобилизовался якобы по состоянию здоровья — и в течение следующих пяти лет жизнь его покрыта покровом тайны. Такая невнятность биографий бывает у представителей только одного рода занятий… ну, вы знаете, какого именно. Работа в частных охранных агентствах, переезды из города в город, то-се… и так до тех пор, пока отважного экс-майора не приветил опять же депутат Госдумы Григорий Панков (он же «Гоша», он же «Орлик», он же «Синявый») и не сделал своим помощником. Под крылом Синявого Орлика бравый майор развернулся. К сожалению, объем этой статьи не позволяет нам рассказать о его «подвигах»… но нам на ушко сказали, что в деле укрепления Большого ТВ именно деятельность Зброева принесла Синявому пять с половиной процентов акций холдинга. Понятно, что такой подвиг просто не мог остаться без благодарности…

Нелли Ткаченко по прозвищу Свисток, первая выбывшая из экипажа и по условию игры оставшаяся на ОКС, — племянница Вахи Сапарова, владельца лотерей «Русская рулетка», «Русская матрешка», «Экология», «Ключи от рая», «Седьмое небо» и «Толстый шанс». Неужели Свистку просто повезло?

Что интересно, несколько лиц на борту «Поколения» нам уже знакомы. Это так называемый «писатель» Мариэтт Новиков, однажды засветившийся на реалити-шоу «Бестселлер» и вообще не сползающий с голубых экранов, пытавшийся вести программы «Год Змеи», «Город Солнца» и «В час по чайной ложке» (что характерно — продюсером всех этих программ был неиссякаемый Юрик Степанков, явно неравнодушный к прелестям рыжекудрого автора «Чёрного-чёрного дыролаза» и «Меж белых холмов»), Лиза Курбыктова, которую многие должны помнить по «Фабрике-33» (правда, там ее звали Лайзой Кью, и вместо сегодняшней короткой стрижки она носила уродливый лиловый парик), Филя Артамонов, прошлогодний победитель конкурса двойников Филиппа Киркорова, и Настя Чистова, она же Рута Фламмель, фотомодель.

Возникает вопрос: а кто же пилотирует межпланетный корабль? Это знаменитый путешественник, альпинист, моряк и лётчик Магомет Хамхуев, журналист Олег Панасенко, в своё время прошедший полный курс тренировок в центре подготовки космонавтов, и Валя Стоцкая, известная всем как кузнец-оружейник; мало кто знает, что она инженер-ракетчик, специалист по системам управления.

Примерно то же самое можно сказать о Гарике Арутюнове. До того, как стать клоуном и шоуменом, он был пилотом стратегического бомбардировщика Ту-22м. Как нам сказали знающие люди, полученных на службе навыков ему хватит, чтобы довести корабль и до Марса, и потом до Земли.

Надо полагать, эти четверо и будут главными претендентами на «выживание»…

Это слово мы намеренно взяли в кавычки. Мы предпочитаем думать, никаких смертоубийств и не планировалось. Выбывшие члены экипажа будут замораживаться жидким гелием в специальных капсулах и ждать, пока наука не научится их оттаивать и оживлять. Не исключено, что это произойдет в очень отдаленном будущем.

Впрочем, уже завтра мы многое узнаем. Произойдет первый совет экипажа, после которого кому-то предстоит войти в капсулу — и не выйти из неё…

Аделаида Звенигородская

4.

Разбор полётов шёл так:

Дознаватель А: — Сколько вы обнаружили гражданских лиц?

Скиф (то ли устало, то ли лениво): — Троих.

Дознаватель Б: — Вы получили приказ на ликвидацию объекта до этого или после?

Скиф: — Я всё это уже рассказывал. И излагал письменно. Полный хронометраж…

Дознаватель А: — Это не имеет значения. Отвечайте на вопрос.

Скиф: — Я получил информацию о том, что объект будет ликвидирован, до того, как обнаружил зиндан.

Дознаватель Б: — То есть вы уже знали, что времени на эвакуацию заложников у вас практически нет?

Скиф: — Знал.

Дознаватель Б: — Вы сообщили командиру о находке?

Скиф: — Я сообщил командиру о находке. Я уже сто раз говорил: да, я немедленно сообщил командиру о находке. Если я повторю это ещё раз пятьсот, суть не изменится.

Дознаватель А: — Как знать. И что дальше?

Скиф: — Несмотря на то, что я доложил командиру о том, что в зоне поражения находятся гражданские лица, он приказал мне зону покинуть, чтобы он мог уничтожить объект.

Дознаватель Б: — Что сделали вы?

Скиф: — Я попросил у него несколько минут для эвакуации гражданских лиц.

Дознаватель Б: — То есть в боевой обстановке и в условиях жесточайшего цейтнота вы не выполнили прямой приказ командира?

Скиф: — Да.

Дознаватель Б: — Не слышу!

Скиф: — Да не пиздите, всё вы прекрасно слышите.

На следующий день:

Дознаватель В: — Вы получили приказ на ликвидацию объекта до этого или после?

Скиф: — У вас что, записи не ведутся?

Дознаватель В: — Повторяю: вы получили приказ на ликвидацию объекта до этого или после?

Скиф: — Говоря строго, я не получал приказа на ликвидацию объекта. Минирование и подрыв осуществлял командир группы лично. Я получил приказ покинуть опасную зону.

Дознаватель В: — Вы знали, что, пока вы находились в зоне поражения, командир не мог произвести ликвидацию объекта?

Скиф: — Так точно.

Дознаватель В: — Почему?

Скиф: — Мой труп мог оказаться недоступен для эвакуации, оставлять же его мы не имели права, поскольку вероятность его идентификации была более чем вероятна, уж извините за каламбур.

Дознаватель В: — Это не каламбур, а тавтология. Продолжаю: итак, вы блокировали ликвидацию объекта, нарушив отданный вам прямой приказ. Может быть, вы неверно этот приказ истолковали?

Скиф: — Нет. Я истолковал приказ единственно верно.

Дознаватель В: — Итак, вы спасли несколько человек. Хорошо. На Страшном суде зачтётся. Но это не может быть оправданием нарушения приказа, полученного в боевой обстановке, — причём вы, с одной стороны, приказ поняли однозначно и истолковали верно, а с другой — ясно отдавали себе отчёт в том, что нарушение его может привести к срыву всей операции. Это так или не так?

Скиф: — Это так.

Дознаватель В: — Тогда почему вы нарушили приказ командира?

Скиф: — Он отдал приказ, не располагая всей необходимой информацией.

Дознаватель В: — А вы уверены в том, что, нарушая приказ, располагали всей необходимой информацией?

Скиф: — Сейчас я знаю, что нет. В тот момент был уверен, что да.

Дознаватель В: — Каков ваш стаж в «Мангусте»?

Скиф: — Это есть в личном деле.

Дознаватель В: — Так каков же ваш стаж в «Мангусте»?

Скиф: — Пять с половиной лет.

Дознаватель В: — От рядового бойца?

Скиф: — Так точно.

Дознаватель В: — Я не могу поверить, что офицер с такой блестящей характеристикой и с такими заслугами, как у вас, мог вдруг вообразить, что владеет обстановкой лучше, чем командир.

Скиф (голос почти не меняется, но я-то слышу): — Не понимаю, что вы хотите этим сказать.

Дознаватель В: — Вы испытываете личную неприязнь к командиру вашей группы?

Скиф: — Это не имеет отношения к делу.

Дознаватель В: — Ну, почему же… Так что вы мне ответите на этот вопрос?

Скиф: — Повторяю: это не имеет отношения к делу.

(Для справки: «рядовой боец» и «рядовой» у нас отнюдь не синонимы; рядовые бойцы в «Мангусте» начинаются с лейтенантов)

Через неделю:

Генерал А: — Итак, вы нашли заложников, когда уже заканчивали зачистку, но несмотря на это, командир все равно приказал уничтожить объект?

Скиф: — Так точно.

Генерал Б: — Какими были ваши действия?

Скиф: — Я принял решение вывести гражданских лиц из зоны поражения.

Генерал Б: — Невзирая на то, что вам был отдан прямой приказ покинуть зону поражения немедленно?

Скиф: — Так точно.

Генерал А: — Вы знаете, что только по счастливой случайности операция закончилась сравнительно успешно?

Скиф: — Так точно.

Генерал А: — Предположим, в тот момент, принимая решение, вы знали бы обстановку в том же объёме, что и ваш командир…

Генерал Б: — Сергей Игнатьевич…

Генерал А: — Подожди, Пал Палыч. Мне интересно. Так вот, капитан: какое решение вы приняли бы?

Скиф долго молчит.

Генерал А: — Мы слушаем.

Скиф: — Думаю, то же самое. Да. То же самое. Я бы постарался действовать быстрее… но делал бы то же самое.

Генерал Б: — Рискуя жизнями всех бойцов вашей группы, бойцов резидентной группы, вертолётчиков, пограничников… наконец, жертвуя жизнями тех людей, которые погибли бы от наркотиков… от не уничтоженных вами наркотиков? Я правильно понял?

Скиф молчит.

Генерал А: — Подождите в приёмной. Нам надо посовещаться.

Скиф: — Разрешите идти?

Генерал Б: — Идите.

5.

Во многих старых книжках такое вот ожидание сравнивают с очередью к зубному врачу. Никогда не сидел в очереди к зубному: в нашем госпитале таких очередей никогда и не было. Да и работают зубодёры сейчас без боли и пыли, так что народ вроде бы перестал бояться.

И на экзамен это было не похоже. И на суд.

В общем, мы сидели и ждали.

Потом вышел Скиф, и тут же вызвали меня. Скиф был белый с лица, только кончик носа красный — и ещё пятна на скулах.

Мне вопросы задавали так, формально — всё было подробнейшим образом изложено в двадцатистраничном рапорте со схемами, хронометражем и флэшами с нашлемных камер.

В наше время бесполезно что-то утаивать или приукрашивать.

Я сказал, что у Скифа это первый за всё время службы срыв, и объясняю я его только тем, что он засиделся в замах. Все кондиции капитана С. позволяют ему возглавить новую группу, я бы порекомендовал Прикаспийское направление — знание языков, местности, обычаев…

На меня посмотрели, как на идиота, и сказали, что решение уже, в сущности, принято.

6.

За штат вывели всех, кроме меня. Скифа — за дисциплинарное нарушение, несовместимое и так далее, остальных — по сокращению штатов. Меня оставили в рядах, но бессрочно отстранили от оперативной работы.

Но до того, как это объявили, Лиса получила возможность показать себя во всей красе.

Это была одновременно и жалкая, и смешная сцена. Дело в том, что Лиса воображает себя гениальным манипулятором. То есть кой-каких приёмчиков она нахваталась, на лекциях сидела и записывала всё, что говорили, и потом на практикуме в городе отрабатывала очень старательно. Беда Лисы в том, что у неё всё написано на морде, на хитрой рыжей морде. И не только на морде. Она немного отходит в сторону, поводит плечиком, голову наклоняет — и всем телом тонко так намекает: расслабься, глупышка, сейчас я тобой буду манипулировать…

И манипулирует. (Кстати, голос у неё при этом тоже меняется, смешно…)

В общем, пока я недолго предстоял перед генеральской комиссией, Лиса всех завела.

И мангусты мои ушли как бы по своей воле, напружинив хвосты и побросав мне под ноги личные жетоны, а Спам, как самый брутальный, ещё и сплюнул. Настоящий же друг Пай сделал попытку меня успокоить — типа, она ушла к другому, прими и проч. — и даже подарил на память свою счастливую зажигалку.

А Лиса уплыла со Скифом под мышкой, будучи совершенно уверена, что обдала меня дерьмом с головы до ног. Я не стал её переубеждать. Мне хотелось только предупредить парня, чтобы был с ней поосторожнее, но я понимал, что сейчас это не прозвучит. Вернее, прозвучит, но неправильно.

Ничего, пусть всё поймёт сам.

Месяц там, два…

Как ни странно, они подержались вместе почти полгода.

7.

Я читал лекции курсантам и разрабатывал операции, которые потом исполняли другие. Меня пропустили через академию и дали полковника, заодно почти утроив жалование. Пять или шесть девчонок пытались составить мне семейное счастье, но у них почему-то ничего не получилось.

Потом пришла Лиса, поскреблась в дверь, и я её пустил.

Нормальной жизни настал конец.

Чтоб было понятно: Лиса некрасивая — и сознаёт это. У неё слишком широкие плечи, которые она пытается ссутулить, толстоватые ноги и кубической формы жопа. Зубы неровные, поэтому она редко улыбается. Природного цвета волос Лиса не помнит, красится то в морковно-рыжий, то такими чёрно-белыми перьями. Она злая, чудовищно неаккуратная — и…

Да ладно. Хватит уже того, что сказал. В общем, «я так вижу»…

И совершенно для меня неразрешимая загадка, почему мужики так на неё западают.

Я не исключение.

Что это: магия? Обаяние? Ещё какая-то хрень, которой нет названия?

Не знаю.

Возможно, в ней подсознательно угадываются черты первобытной женщины, праматери-Евы или какой-нибудь там античной богини плодородия. Очень трудно удержаться, чтобы не затащить её куда-нибудь в уголок и не трахнуть.

Если она, конечно, в настроении.

Если не в настроении, то тогда дело плохо. Я знаю по крайней мере два случая, когда она просто убила мужиков, слишком разгорячившихся. Это оба раза засчитано было как самооборона при попытке изнасилования, — да только я на девяносто девять и девять в периоде уверен, что она сама этих козлов подогрела и довела до точки кипения. Благо, ей почти ничего для этого делать не приходится…

Короче, она вернулась ко мне, ничего не рассказывая, и где она провела год после того, как бросила Скифа, я выяснял потом по своим каналам.

О, девочка покуролесила славно — и просто чудом обошлось без покойников, просто каким-то чудом…

Кстати, Скиф до сих пор считает её красавицей. А она его — гордым и мудрым. Они нашли друг друга, потом потеряли.

Ничто так не портит цель, как попадание…

8.

Я не только её отслеживал, я отслеживал и остальных. Спросите, зачем? Сам хотел бы знать.

По идее, Служба споспешествует тем сотрудникам, которые попали под сокращение. Да только сплошь и рядом получается так, что её услугами мало кому удаётся воспользоваться.

Ну, или не хотят ребята. Вот как Спам, например. Ему и работа светила денежная, и жильё какое-никакое, а своё. Хренушки. Всего за какие-то семнадцать месяцев Спам наспамил на семнадцать лет строгого, причём в крытке. При этом он никого не убил и даже не дал никому по морде. А? Как вам такая гиперактивность?

Или взять Фестиваля…

Лучше не брать Фестиваля. Я, лично я, готовил против него три захвата. Очень проработанных захвата. Три раза он выскользнул, хотя по всем канонам — не мог. Фестиваль заделался элитным транспортировщиком, на их жаргоне — «тележкой». Тележка берёт груз в точке А и перемещает его в точку Б. Что в грузе, тележка не знает, знает только страховую стоимость. Груз обычно небольшой, но дорогой. До легалайза это были, как правило, наркотики — не ширпотреб, разумеется, а эксклюзив; после легалайза — лекарства от СПИДа, рубины и изумруды, программные модели, биоматериал. По моим прикидкам, Фестиваль заработал около десяти миллионов, часть профестивалил, часть одолжил школьному другу на раскрутку дела, друг вскоре пропал — то ли сбежал с деньгами, то ли что похуже. В общем, сейчас Фест на мели, подрабатывает мелкими заказами.

Так вот, когда Фест перевозил наркотики, я хотел его убить.

Соболь сильно хромает, а так у него, единственного из наших, полный порядок.

Трое бывших моих подвизаются в охранном агентстве «Булат» — можно сказать, нашем дочернем предприятии. Это Пай, Гризли и Хряп. Гризли и Хряп сильно возмущались увольнением — ведь они, когда Скиф нарушал уставы, просто тихо-мирно лежали в холодочке и ни в чём непотребном не участвовали. За что сейчас Хряп, будучи непосредственным начальником Пая, на подчинённом и отыгрывается. А Пай не понимает, за что его, такого хорошего, так гнобят, — поэтому пьёт и курит, курит и пьёт.

Люба в своём репертуаре — то есть поближе к Спаму. Они с самого начала образовали идеальную боевую двойку, да и по жизни всегда держались вместе. Фест непрерывно и весьма сально зубоскалил по их поводу… наверное, и сейчас зубоскалит.

Короче говоря, прошло пять лет. И это были не самые скучные годы, ребята…

Напомнить? Напоминаю.

«Интервью заместителя генерального секретаря ОБС „Северный Пояс“ господина Йозефа Отченашека редакции новостей Большого ТВ России. 2 июня 2022 года.

Вопрос: — Господин генеральный секретарь, исполнилось шесть лет с момента подписания Парижского пакта и пять — со дня фактического слияния военно-политических блоков НАТО и ЕврАОС. Как вы оцениваете итоги этого пятилетия?

Ответ: — Прежде всего я хочу поздравить ваш канал и ваших зрителей с осуществлением успешной посадки марсианского пилотируемого модуля. Этим проектом вы доказали, какую реальную силу и власть имеют в нашем мире средства массовой информации. Это грандиозное достижение науки, техники и менеджмента. Кто и когда мог подумать, что межпланетные полеты сразу станут самоокупаемыми? Но вы этого добились. Это фантастика!

Возвращаясь к вашему вопросу, скажу так: основные задачи, которые ставились перед новой организацией, успешно выполнены. Не могу сказать, что мир стал совершенно безопасен. Но согласитесь, что того предкатастрофического напряжения, которое западный — а все-таки, наверное, правильнее уже говорить «северный» — мир испытывал между две тысячи восьмым и две тысячи восемнадцатым годами — это напряжение заметно ослабло. Если вы помните, долгое время существовало искусственное разделение Севера на Восток и Запад — разделение, которым умело пользовались наши враги и соперники. Но нам удалось преодолеть его, и вот мы наконец вместе, мы сильны как никогда. Я думаю, нам на долгое время удалось привести мир в состояние военно-политической стабильности.

Вопрос: — Считаете ли вы, что китайский вопрос снят с повестки дня?

Ответ: — Нет, разумеется, я так не считаю. Конечно, мы — и в первую очередь Россия, страны Средней Азии, Япония — освободились от угрозы, исходящей от Китая как от организованной государственной силы. Но по-прежнему остается серьезная опасность дестабилизации Китая, крушения его государственности, гражданской войны — и как следствие гуманитарной катастрофы совершенно невообразимых масштабов. Даже сейчас в организованном, упорядоченном и по-своему процветающем Китае существует недельный запас продовольствия. Подчеркиваю: недельный. Обеспечить себя продовольствием Китай может только на двадцать — двадцать пять процентов, все остальное он ввозит. Я не побоюсь сказать, что китайское руководство таким изощренным способом держит за горло мировое сообщество, заставляя его мириться со все нарастающей деспотией внутри страны. Даже при существующей информационной блокаде мы знаем о нескольких массовых выступлениях городских безработных, жестоко подавленных армией. Но мы вынуждены всеми силами поддерживать этот деспотический режим, потому что в случае его краха ситуация станет гораздо страшнее. Мы можем только уповать на его очень медленное и постепенное либеральное перерождение, как это произошло в Северной Корее и Вьетнаме.

Вопрос: — Но ведь и Северная Корея, и Вьетнам перешли к демократическому строю под весьма значительным внешним давлением…

Ответ: — (улыбаясь) Вот мы и объединились для того, чтобы очень доброжелательно и мирно давить на Китай…

Вопрос: — Австралия и Новая Зеландия испытывают аналогичные опасения по отношению к Индии. Как бы Вы прокомментировали недавние слова австралийского министра обороны?

Ответ: — Я думаю, что в Индии гораздо более стабильная ситуация, более гибкая государственная внутренняя политика и заметно больший простор для маневра. Из трех проблемных стран юго-восточного региона — Индии, Китая и Пакистана, — именно Индия производит впечатление самой стабильной. Но, по мнению наших аналитиков, Индия испытает самые тяжелые потрясения в случае развития неблагоприятных сценариев у ее соседей, и здесь многое будет зависеть именно от правильных взвешенных действий индийских властей. Так что в определенном смысле опасения австралийцев понятны — но это опасения не Индии как таковой, а опасения за себя в случае катастрофы в Индии. Очевидно, что слова министра не совсем правильно истолковали.

Вопрос: — Военное руководство Украины, России, Казахстана, Узбекистана неоднократно выражало неудовольствие слишком пристальной и неделикатной опекой со стороны центральных органов ОБС, в частности Объединенного штаба, и вмешательством в те сферы деятельности, которые оставлены в зоне ответственности именно национальных министерств обороны, внутренних дел, безопасности и так далее. Что бы Вы сказали по этому поводу?

Ответ: — Такие проблемы всегда возникают в иерархических структурах. Это было и в НАТО, и в ЕврАОС — и, наверное, в Римской империи. Задача центра — не допустить излишней вольницы на местах, а задача национальных министерств — не позволить центру захапать всю власть. Похоже, в бывшем СССР на свалку вместе с коммунизмом выбросили и диалектику, а напрасно (смеется).

Вопрос: — Недавно бывший госсекретарь США Кондолиза Райс выпустила серию статей, в которых доказывает необходимость выхода североамериканских государств из ОБС, поскольку деятельность «Северного пояса» противоречит интересам США и Канады, а огромные средства, которые они вкладывают, не дают никакого результата. Многие политические обозреватели сочли это пробным камнем…

Ответ: — Я думаю, что это частное мнение госпожи Райс. Напомню, что она занимала свой пост в годы абсолютного военного могущества США. Америка тогда тратила на военные нужды в три раза больше средств, чем весь остальной мир вместе взятый, и могла позволить себе действовать как угодно, не считаясь с мнением союзников. И потребовались серьезные усилия именно со стороны структур НАТО, Евросоюза, чтобы вернуть Америку в русло нормальных отношений. Это пошло на пользу всем, прежде всего самим США, хотя многие деятели той, я бы сказал: «имперской» — администрации чувствуют себя ущемленными и обиженными.

Вопрос: — Россия и Япония, входящие в ОБС, до сих пор формально находятся в состоянии войны…

Ответ: — Нет, это не так. Россия десять лет назад присоединилась к Сан-Францисскому мирному договору, тем самым признав итоговые результаты второй мировой войны. Таким образом, отсутствие двухстороннего мирного договора, на что упирают японские оппозиционные политики, нисколько не мешает развитию союзнических отношений. Россия поступила невежливо, Япония обижена — но это эмоции, а эмоции находятся вне сферы юриспруденции.

Вопрос: — И тем не менее находится очень много людей во всех странах, которые недовольны многими аспектами деятельности ОБС. Журналисты говорят об ограничениях свободы слова, политики и военные — о чрезмерном контроле за их деятельностью, полиция — наоборот, о чрезмерной открытости границ и неконтролируемой миграции населения…

Ответ: — Было бы нереально думать, что все окажутся довольны. Простейший пример: вы заключаете брак — и пиво с друзьями становится некоторой проблемой, не так ли? Страна, вступая в экономический или военный блок, теряет часть своего суверенитета, иногда — значительную. Но, как правило, она в конечном итоге, по сумме плюсов и минусов, что-то выигрывает. Все мы, чиновники и политики, военные и контрразведчики, бизнесмены и журналисты — получили массу проблем на свою голову. Но мы заодно получили мир. Ведь «Северный Пояс» был создан для противодействия вполне реальной военной угрозе.

Знаете, в конце восьмидесятых я учился в ЛГУ. На филологическом. И мы с русскими друзьями пели частушки, в которых описывались всякие ужасы, а потом рефреном шло: «Лишь бы не было войны». Тогда это была насмешка над официальной пропагандой. Но вот прошло не так много лет, я вроде бы еще не стар, у меня младшему сыну два года, а оказалось, что в этой шутке не так уж много шутки…

(Вот вроде бы ничего не соврал пан Отченашек и даже комплиментов наговорил, причём тактично, ненавязчиво, вскользь. А почему-то впечатление такое, что меня накормили тухловатой собачатиной…)

9.

На световом табло начал меркнуть один огонёк — левый верхний в четвёрке. Он медленно погаснет, потом так же медленно загорится снова. Потом тёмная ячейка правее него тоже загорится. И следующая. Правая верхняя, которая сейчас горит, сначала погаснет, потом загорится. Таким образом, получится верхняя рубиновая палочка цифры «3». Или буквы «З», с которой начинается слово «занудство».

Но это будет ещё не скоро.

10.

Прошло примерно пять лет, и наступил миг, с которого можно отсчитывать — хотя бы для меня лично — (используем нейтральное словосочетание) ход событий. Он наступил 311 тысяч 967 секунд назад и выглядел такой же вот вспыхнувшей рубиновой точкой.

Ещё он сопровождался звуком.

Противным звуком «ПиИиИ!»

Эту штуку мы все таскаем на руке. Она выглядит как часы и даже работает как часы. Но когда начальству надо, оно по защищённому каналу посылает нам вот этот противный звук. А на дисплее, где только что показывали текущее время и фазу луны (к примеру), высвечивается, чего же это начальство от нас, собственно, ждёт.

Ждёт оно, как правило, взаимопонимания.

По старой памяти штука называется «пейджер», хотя работает совсем по другому принципу. Мы не имеем права снимать её ни днём, ни ночью. Ни в постели, ни в могиле.

По ней нас можно засечь со спутника с точностью до пяти метров. С дрона — до сантиметра.

Я только что пришёл с лекций. Хожу пешком, потому что это быстрее, чем ездить. Хотя на стоянке под домом стоит «Роза-чико» — китайский «Феррари» ковылкинской сборки, который уже морально устарел, но за который я ещё не расплатился.

А может, уже и не стоит. Давно я под дом не заглядывал.

Мы живём в ёбнутом мире. Потому и сами такие.

11.

Дверь лифта закрылась за мной, я полез за ключами, но увидел, что дверь приоткрыта. Впрочем, Лиса часто забывает закрывать дверь. Лишнее движение, зачем?..

В левой руке у меня портфель, в правой — банка холодного чая «Абориген» с личжи. Я купил её в буфете у консьержа, потому что почувствовал — вот-вот заболит голова. «Личжихун» мне пока ещё помогает.

Пожалуй, это последнее, что мне помогает…

Дверь приоткрыта. Начинаем тактические учения.

Банка — это что: граната или дрон? Будь на моём месте Лиса, это была бы граната.

Значит, у меня дрон. Тактический, ближнего радиуса. Допустим, «У-2». Он как раз похож размерами и формой на трёхсотграммовую баночку. В люминевом кожухе две турбинки, которые держат его в воздухе, а вместо колечка, за которое дёргать, торчит на хоботке фасетчатый глаз. Ты лежишь, допустим, с большого бодуна, и тут к тебе по воздуху подплывает баночка пива и вопросительно этим глазом в твои кровью налитые заглядывает…

Запускаем дрон. Картинка пишется с лазерных очков непосредственно на сетчатку глаз.

Прихожая. Туфля налево и туфля направо… Мешок с мусором, что-то свисает через край. Куча чего-то в углу, давно хотел спросить, что это, но как-то забывается каждый раз.

Налево кухня, направо гостиная.

В кухню. У двери две коробки — одна из-под телевизора, другая из-под пылесоса. Или с пылесосом. Он хоть распакован? Полгода стоит… На нём дорожная сумка с оторванной ручкой. Не знаю, что в сумке. Это тоже неизменный пейзаж. Один стол в углу, на нём пистолет, горшки со цветами, маленький телевизор. Телевизор, естественно, включён.

(Что меня не перестаёт удивлять — цветы растут, как в джунглях. Лиса их даже не поливает, я уже не говорю о прочем. А всё равно — вот такенные уродливые кусты… Мутанты, наверное.)

Ещё сумка. Наверное, пустая. Валяется на полу уже недели три. Или больше.

У стены диван. С него свисает простыня. На этом диване я сплю, когда наказан.

Мойка забита посудой. Грязной, естественно. Посудомоечная машина сломалась ещё в прошлом месяце, и вот мы живём без посуды. Вызвать мастера? Для этого нужно найти паспорт от машины, там найти номер телефона сервиса…

«Миссия невыполнима-16».

Как обычно, приоткрыт холодильник. Холодильник тоже с телевизором. Телевизор включён.

Банка «У-2» (или это «Личжихун»? — я уже запутался…) заплывает в тёплое нутро холодильника.

Ню-ню…

Яйца-то хоть есть? Яиц нет.

Ладно, хорош брюзжать. Сажаю дрон в ячейку для пивных банок и вхожу сам.

Местность считается взятой под контроль, только когда её займёт пехота.

По телевизору показывали «Красную планету — 2». Тогда, в первый раз, у них что-то не заладилось с посадкой, а может, так было задумано для пущего драматизму — и теперь по пробитому следу они запустили второе шоу…

— Итак, событие, которым бредили лучшие умы человечества — свершилось! То, что мы видим на своих экранах, из-за задержки времени происходит двадцать минут назад, а это значит, что вот уже двадцать пять, нет, уже тридцать минут наши отважные ребята разгуливают по поверхности красной планеты. И первым человеком, чей след отпечатался на пыльной тропинке, стала Аэлита Гусева, лицо компании «Даймонд Констеллейшн», чьей продукцией охотно пользуются домохозяйки всего мира! Мы поздравляем Аэлиту и её генерального спонсора, теперь их имена золотыми буквами впечатаны во всемирную историю! Юрий Гагарин, Нил Армстронг и Аэлита Гусева, лицо компании «Даймонд Констеллейшн»! А вот следом за ней на красный марсианский песок спускается Паша «Бруненджи» Сипягин, наш общий любимец, за него подано уже более двух с половиной миллиардов СМС-сообщений, и учитывая то, что каждая эсэмэска на наш номер стоит девяносто девять евроцентов, один только Паша на сегодняшний день окупил шестую часть экспедиции! А ведь у нас впереди ещё целый год беспримерного, не имеющего аналогов в истории реалити-шоу «Красная планета — 2»! Вот мы видим, как ребята, взявшись за руки, исполняют какой-то дикарский танец, танец победы! Как они обнимаются! Да, жаль, что стекла шлемов мешают им, а то бы нам не миновать созерцания первого в истории марсианского поцелуя! Что? А, это мне режиссеры подсказывают, что есть картинка с борта межпланетного модуля «Поколение»! Так-так, что там у нас происходит? Вся пятерка оставшихся на орбите космонавтов приникла к огромным плазменным панелям фирмы «Эл-Джи», признанного лидера в развитии интеллектуальных технологий. Вот следящая камера показывает нам спины ребят… ага, откуда-то появилась бутылка шампанского! Так, это… вот нам показывают этикетку… ну разумеется, это «Абрау-Дюрсо», предоставленное нам торговой маркой «Абориген», лучшие алкогольные и безалкогольные напитки всех времён и народов! И вот мы видим, как Игорь Диев надевает на горлышко бутылки специальное приспособление, позволяющее разливать шампанское в невесомости, оно изобретено и сделано на заводе имени Климова, и, как мне сейчас сообщили, у них там разработано еще много всего интересного, что может заинтересовать не только космонавтов, но и многих потребителей на нашей с вами Земле: это кухонные комбайны, чайники, небьющаяся посуда… Вот бокалы полны, вы сами видите, это не обычные бокалы, а этакие непроливашки, из которых пьют через соломинку. Они тоже изготовлены на заводе имени Климова… Вот ребята чокаются, обнимаются — слышите их крики?… — и все-таки трудно пить шампанское через соломинку!.. Ага, а мы снова на Марсе, около посадочного модуля «Мирный». «Мирный», как вам известно, это название корабля русской полярной экспедиции, открывшей Антарктиду — но это также и восхитительный стиральный порошок, один из спонсоров полёта. «Мирный» — антарктическая чистота и белизна! Аэлита и Паша сейчас… вот-вот, мы с вами это видим… ввинчивают в марсианский грунт флагштоки и поднимают флаги — государственный российский и официальный флаг реалити-шоу «Красная планета». Вот ребята салютуют поднятым флагам… материал флагов изготовлен из фторорганического волокна «виолон», отличающегося невероятной износостойкостью, он предоставлен объединением «Стирол», основным поставщиком пластмасс на российском и европейском рынках. Согласно сертификату, фирма гарантирует десятилетнюю эксплуатацию флагов даже в невероятно суровых марсианских условиях, и в случае нарушения гарантийного срока она обязана за свой счет заменить изделие! Можете себе представить, насколько качественны, прочны и долговечны напольные покрытия или кровля, изготовленные на дочерних предприятиях «Стирола»! А вот ребята устанавливают вторую камеру, и скоро мы увидим сам «Мирный»… Да, вот сразу появляется картинка! Безупречно работает цифровой видеокомплекс «Абориген», весящий всего двенадцать килограммов, но позволяющий вести качественную цветную трансляцию с восьми точек и уверенно посылающий сигнал на спутник связи, висящий на стационарной орбите! Благодаря инженерам амбициозного российского концерна «Абориген», ведущего производителя бытовой и промышленной микроэлектроники, мы сейчас увидим, как наши первопроходцы выгружают из грузового отсека надувной домик «Крипс-плюс». В нем наши отважные ребята проведут три самые незабываемые романтические недели! Ага, вот Паша с помощью дистанционного пульта приводит в действие автоматическую лебедку, и из грузового отсека показывается серебристый кокон… он покачивается на стреле крана, опускается… вот ребята его подхватывают, укладывают на землю… то есть на Марс, конечно! Домик весит сто двенадцать килограммов, но на поверхности Марса его вес уменьшился до пятидесяти. Вот мы видим, как Паша с помощью специального инструмента «Бош» фиксирует основание дома к грунту, без этого нельзя, ветра здесь чудовищные… а Аэлита тем временем подсоединяет шланг… пошел воздух, вы видите, как раздувается этот сверток, через пять минут он превратится в полноценный домик в шестнадцать квадратных метров с креслами, диванами и даже душем…

— Господи… — прошептала Аэлита, выбираясь из распахнутого скафандра; где-то когда-то (пару жизней назад) она видела картинку: душа покидает мертвое тело, — так вот все то же самое, только то тело лежало на спине, а скафандр — пузом вниз. — Господи, Сипягин, как же от меня, наверное, воняет…

— Никогда не называй меня «господи», — сказал Сипягин, вытираясь полотенцем. Он стоял прямо перед камерой, голый. И полотенце держал так, чтобы виден был логотип «Армен Мэн», главного поставщика белья и одежды для экспедиции. — Иди ополоснись. Сразу как оживешь.

— О-по-лос-нись!..

Это был стон. Это был крик.

И все же. Надо встать и идти в душ. Очищающий крем-гель алоэ «Даймонд Констеллейшн» и влажная губка… Она ненавидела эту часть своего контракта, но ничего не могла поделать: приходилось мыться перед телекамерами. Потом кадры подмонтируют, но…

Против сессий в студии она никогда ничего не имела, а здесь было какое-то неприличное подглядывание. Хорошо, что она не законтрактовалась с «Тампаксом».

«С тампонами „Супер-тампакс“ вы можете не только купаться в бассейне, но и выходить в открытый космос!»

И пришлось бы выходить…

12.

Мы уже давно не разговариваем, а только лаемся раздражённо, а когда-то разговаривали часами, с Лисой всё-таки можно было поговорить, она очень не дура, она много знает и многое видела, и свою точку зрения на многое имеет — вот только меня её мнение почти всегда бесит. Особенно последние три месяца…

Я знаю, что где-то Лиса умнее меня, где-то наоборот, и в общем я полагаю её ровней себе… но то ли ей нужно что-то другое, то ли она меня презирает.

За что? О, можно найти много причин, чтобы меня презирать. Человек моей профессии часто делает то, за что людей презирать просто положено. Думаю, что я знаю все эти случаи. Они у меня записаны в особом секретном файле. Вот здесь, в правом виске.

Иногда мне хочется взять этот файл и стереть. Чем-нибудь малоэнергетическим, чтобы потом не собирать мозги по всей комнате. Подошёл бы старый наган, но у меня он без боевой пружины. А сейчас такое не чинят.

Ладно, думал я, уже недолго осталось. Они не говорят, сколько, но — недолго. Впрочем, точно они и сами не знают. Говорят, будет быстро, несколько секунд — и всё. В смысле — потеря сознания и кома. Я даже написал распоряжение — никаких реанимационных мероприятий. Ни в коем случае.

Это я тогда так думал, 312 тысяч 314 секунд назад, входя в квартиру. Сейчас я уже так не думаю.

Вы знаете, молодой человек, говорил мне проф из ВМА, который диагноз и поставил, такая вот мгновенная смерть без предупреждения — это почти счастье, я для себя о такой мечтаю, так что вам, можно сказать, повезло…

Это нетрудно организовать, хотел я сострить, но удержался.

Знал бы проф, как мне повезло потом…

Ага. Ну вот. Я вошёл, раздражённый усталый муж. С работы, между прочим. Рассказать, что было дальше? Или не надо?

Ладно, рассказываю. Просто чтобы всё было понятно.

Мусор в коридоре вонял. Я взял пакет и скормил его утилизатору на лестничной площадке. Последовательность действий: открыл ящик, бросил пакет, закрыл ящик, нажал кнопку. Подождал. Загорелся зелёный — значит, ящик вложение одобрил и начал жрать. Всё!

У Лисы эта операция никогда не получается.

Вернулся.

Усталый муж. Хочет жрать. Банально хочет жрать.

Пошёл на кухню. Да, опять же, чтоб понятно: кухня у нас как бы совмещена с гостиной. То есть общей стены нет, она так символически обозначена — аркой. Арка у нас. Чтобы пространство и тэдэ.

Дрон мне соврал: на столе, помимо посуды, валяется ещё и раскрытый фотоальбом. Помните, была мода — из пальмового листа? Вот такой и валяется. Это альбом Лисы. «Когда мы были молодые»… Нам нельзя иметь фотографии «из прошлого». И если альбом найдут, мало никому из нас не покажется. А здесь вот: Фест на четвереньках, показывает язык кобре. Он же с Любой. Соболь стоит, ноги расставил, на плечах по девушке: Лиса и Ласка, была у нас такая брунетка, но её почему-то перевели — по требованию психоложцев… Ну и другие. И эта: корабль в пустыне, застрял в песке, и Лиса со Скифом исполняют собой носовую фигуру «Титаника»…

Телевизор гундел (тут дрон тоже соврал: шла не «Красная планета», а очередной репортаж с Андижанского процесса — прогрессивное мировое сообщество разбиралось с жуткими преступлениями против человечества, совершёнными работниками антинаркотических служб — в том числе и одной из наших), пульт мне на глаза никак не попадался, и походя, забираясь по пояс в действительно тёплое нутро действительно приоткрытого холодильника, я убил телевизор кнопкой, на которой написано «ВКЛ».

Мы живём в ёбнутом мире.

Пива не было. Вина тоже не было.

Хорошо сидим…

Пожрать. Хотя бы просто тупо пожрать. Со вчера должно остаться жаркое…

С позавчера — или вообще с понедельника?.. И это уже не едят. Вернее, это уже кто-то ел.

Ну хоть яйца-то есть?

Яиц нет.

Как в телевизоре говорят: «Пиииип!»

Может, в сковородке? Не-а.

Всё, уже включился чисто спортивный интерес (потому что практически — вышел из дома (шарахнув дверью), две минуты налево, кафе «Якорь») — найдётся ли в этом доме что-то пожрать усталому мужу, который пришёл с работы, отчитав шесть часов молодым мокроусым майорам, и вообще?..

Поискал. Нашёл.

Сделал сразу две находки. Или совершил? Или произвёл? В общем, «две взаимосвязанных вещи, две!..» Нет, не сигареты и спички, как вы подумали, пошляки. В морозилке завалялся какой-то полуфабрикат для разогрева в СВЧ, а под холодильником — я и увидел-то их только потому, что полез в нижний, практически не используемый отсек, — валялись листовочки от лекарств. Зачем-то я их поднял и развернул.

Одна — от каких-то новых (и наверняка дорогих, и наверняка бесполезных) таблеток для похудания, другая — аннотация на «Триэнел», его Лиса пьёт от мастопатии. Грудь большая, тяжёлая, болит. Вот она его и трескает. Две таблетки в неделю.

И я бы смял эту бумажку и выкинул, но вдруг зацепился глазом за какой-то четвёртый или пятый пункт в графе «показания к применению»: «Предупреждение нежелательной беременности»…

Засунул полуфабрикат в СВЧ. Включил. Агрегат загудел.

Наверное, Лиса до этого дремала, а тут проснулась. Арка у нас, я говорил уже. Диван — большой такой, белый, — стоит спинкой к кухне. Так что Лиса валяется на диване, а перед ней на HSD два с половиной на полтора (мой месячный оклад, между прочим; деньги, как известно, счастья не заменяют, но помогают обходиться без него) две лесбиянки раскрашивают друг дружку красками.

(Это я тогда в раздражении так увидел. На самом деле Лиса смотрела-таки именно «Красную планету — 2», и это были не лесбиянки, а вполне нормальные девки из шоу, ликующие от только что состоявшейся удачной высадки на Марс и нам, зрителям, показывающие, как они ликуют там у себя в невесомости…)

Вот на фоне этих радужных голых девок появляется толстенькое плечо и голова в торчащих рыжих перьях, голова приоткрывает глазки и спрашивает:

— Ты как?

И надо что-то ответить.

13.

Я был идиотом тогда. Ну, не только тогда…

Отматываю время назад. Поднимаю с пола листовку и читаю её всю. В качестве противозачаточного средства дозировка по одной таблетке в день… внимание: применение по схеме через два дня на третий сколько-нибудь надёжного контрацептивного эффекта не обеспечивает… и так далее. Но это я сейчас такой умный. Когда уже… Ладно, проехали.

Отвечаю:

— Бывало и получше.

Голос гнусный. Сам провоцирую скандал — тем более, что с Лисой это не фиг делать.

— Что-то случилось?

— Случилось… — цежу. — Я тут обнаружил нечаянно, что в доме… что в нашем доме чистые только кастрюли. И ещё холодильник.

Молчу. Потом поясняю:

— Чистые — в смысле, там ничего нет.

Она перелезает через спинку дивана и мгновенно оказывается рядом. Есть у неё такое умение: мгновенно оказываться рядом. Какая-то нечистая сила. Японская ведьма Садако.

— Я не успела помыть посуду.

— А приготовить пожрать?

Она вроде как пристроилась к столу, чтобы с него убрать, — и теперь охотно прекращает это занятие.

— Так, началось…

— Скорей бы кончилось?

— Ну, типа того.

Я подаю ей листовку.

— Особенно мне нравится слово «нежелательной»…

Она садится и смотрит — не столько на меня, сколько мимо. Потом говорит:

— Там у тебя…

— А ведь я даже успел поверить твоему врачу. И давно?..

— Там сейчас…

— И давно ты их пьёшь?

— Ага.

— Понятно.

— Ну вот, теперь ты всё знаешь. Можешь заказать мне песню по радио. Кстати, вот-вот…

— Мне в этом месте надо смеяться?

Она внимательно смотрит мимо меня.

— Лиса!

Медленно переводит на меня взгляд. Откидывает волосы со лба. Глаза опухшие, белки в красных сеточках.

Вообще-то у неё глаза красивые, редкого в наших краях светло-зелёного цвета. Но когда они такие, как сейчас, — они страшные, будто варёные.

— Я, кажется, просила меня так больше не называть… — цедит медленно и опасно.

— А как тебя называть? Может, крошкой? Или рыбкой? А?

Лиса выуживает из-под стола квадратную бутылку скверного эстонского «Баллантайна» — его легко отличить от настоящего по поносному оттенку жидкости, — наливает в залапанный пивной бокал и снова смотрит мимо меня.

— Что-то долго…

Я беру бокал и выплёскиваю пойло в раковину. Она выпячивает губу.

— Хотела бы я знать, что тебя больше злит, котик, — говорит она медленно. — Что я типа хочу выпить или что я типа не хочу детей?

И я должен ответить.

14.

— Могу сказать, рыбка. Больше всего меня злишь ты.

— А, — говорит она с облегчением. — Это легко пережить. К тому же у меня сейчас месячные, так что, котик, пойди подрочи.

И в этот момент в микроволновке взрывается та дрянь, которую я сунул разогреваться. Явно что-то с кетчупом внутри, — потому что стекло изнутри заляпано киношной кровью и киношными внутренностями. Они сползают, шипя и пузырясь…

Мы некоторое время пялимся на это непотребство. Потом Лиса вздыхает:

— Н-да. Жизнь в целом не задалась…

Я знаю, что если я сейчас ударю её, то убью. Несмотря на все её навыки. Просто я тяжелее, сильнее и опытнее. Мне придётся повозиться, но я её убью. Поэтому я сажусь напротив, любуюсь ею (исключительно как явлением природы) и говорю:

— Ну ты и сука…

Она молча разводит руками, наклонив голову: ну, мол, так получилось, тяжёлое детство, мегабайтные игрушки, осквернённая наследственность, дурное влияние среды, ну, сука, да, уже ничего не поделаешь, любите меня, пока тёплая.

И тут я ни к селу ни к городу понимаю, что и с Лаской у неё что-то было, и не зря психоложцы их развели по разным группам. Не знаю, к чему это я. Просто так. Иллюстрация. Смотришь на человека и вдруг что-то про него понимаешь.

Но мне непреодолимо захотелось спросить об этом, а потом уколоть, уязвить, хотя я знаю, что с этой стороны Лиса абсолютно неуязвима. В ней есть что-то от деревенских жеребцов, которые обожают с подробностями живописать процесс. То есть Лиса охотно выложит, как и где она трахалась с Лаской и какова та на ощупь и на вкус…

Да. Но тут наступила та самая 311 тысяч 967-я секунда до сего момента (до С.М.), и пейджер гнусно пипискнул, мигнув красным светодиодиком.

Началась новая эра.

Я посмотрел на дисплей. Там высветился код места встречи и знак, что встреча должна произойти немедленно.

— Прости, крошка, — сказал я и встал. — Труба зовёт.

И сделал вид, что хочу чмокнуть её в щёчку.

Она отстранилась.

— Бедный котик. Так и пойдёшь, не пообедав? — в голосе прозвучало неприкрытое участие.

(Ну и скажите теперь: какие у нас, в жопу, могли получиться дети? Только сволочи. Но тогда я этого не понимал и думал, что всё само собой наладится, и что наоборот — у нас так плохо потому, что нет детей. Идиот, скажете вы — и будете правы, совершенно правы. Но, но, но…

В общем, не знаю. Ничего я не знаю, хотя и всезнающ. Такой вот парадокс.)

15.

От кого мы шифруемся? Естественно, от друзей, от кого же ещё? Друзья у нас строгие, и ежели им что не по ндраву…

Нет, с врагами проще. Кроме шуток.

Вот, например, что я читал курсантам помимо моей основной дисциплины, оперативно-тактического планирования:

«Понятие минимально необходимого воздействия в исторических примерах.

Лекция первая, вступительная.

Анализ современного положения России как игрока.

Современное положение России и сторонними наблюдателями, и многими экспертами внутри страны оценивается как заведомо проигрышное; по терминологии шахматистов — цугцванг. То есть каждый дальнейший ход неизбежно будет приводить к общему ухудшению позиции. Хотя история шахмат знает по крайней мере одного гроссмейстера, который умел выигрывать именно из цугцванга: это Алёхин. Он обладал парадоксальным шахматным мышлением. Но это был уникум, рождающийся раз в триста лет. Мы не можем рассчитывать на то, что такой человек родится в нужное время, что он захочет заниматься делами государства, что ему позволят, наконец, заниматься делами государства. Родовая беда избирательной демократии: к власти почти всегда приходят в лучшем случае твёрдые четвёрошники, а в худшем — зубрилы-отличники. Никто из них не сможет одержать победу, используя традиционную активную стратегию. Таким образом, сегодня и на много лет вперёд активная стратегия для России запрещена.

Другой выход из ситуации цугцванга — как можно дольше затягивать партию, уповая на ошибку противника, или на то, что у него истечёт отведённое для игры время, или что он заболеет и умрёт. Этим, собственно, наши правители и занимались до сих пор. Но игру невозможно затягивать бесконечно; пассивная стратегия так или иначе тоже ведёт к поражению.

Более продвинутым вариантом пассивной стратегии является виртуальный: незаметно с каждым ходом изменять правила игры. Настолько незаметно, что противник будет уверен на сто десять процентов, что играется прежняя партия; более того, делая последний роковой ход, он громко объявит вам мат — и вдруг окажется, что это и есть его проигрыш. За время игры правила изменились. Однако он может опротестовать результат, стукнуть вас доской по голове или потребовать играть заново…

Однако развивая этот вариант пассивной стратегии, мы выруливаем на стратегию принципиально иную; назовём её странной. Самый простой пример: играющий белыми играет в шашки, чёрными — в поддавки. Партия закончена — кто выиграл? Очевидно, что оба. Более того, в этом случае не может быть проигравшего, и даже подавляющее превосходство одного из игроков в классе игры никак не влияет на результат. Но, повторяю, это простейший демонстрационный пример, в нашей ситуации он не работает. В более продвинутом варианте странной стратегии мы заставляем противника использовать его силу на пользу нашего дела, вынуждаем совершать сложные шаги и делать громадные траты для достижения копеечных целей, и, допустим, создаём ситуацию, когда противник кричит «сдаюсь» и убегает, потому что уже не может этим дышать… Он обижен и оскорблён в лучших чувствах, но что делать: не садись играть с кем попало.

(Тут до майоров доходит, как правило, смысл шутки, и начинаются смешки.)

То есть при использовании странной стратегии мы не изменяем и не нарушаем правила, но выводим фактический результат игры из зоны действия этих правил. Мы выигрываем независимо от того, сильный у нас противник или слабый. Просто он где-то после второго-третьего хода будет делать только то, что нужно нам.

А теперь рассмотрим всё это на исторических примерах. Я буду использовать в основном примеры из истории второй мировой войны, холодной войны и событий последнего десятилетия — просто потому, что эти периоды вы более или менее знаете. Если кто-то захочет расширить исторический профиль: не возражаю, но его инициатива может оказаться наказуемой рефератом или докладом…

Начнём с того, что положение цугцванга началось не вчера, не десять лет назад, не в кризисные девяностые, не при распаде СССР и не в перестройку Горбачёва. Боюсь, что последние успешные сильные ходы в игре с применением активной стратегии были сделаны Хрущёвым. Дальше активной стратегии пытались придерживаться, но игроки были уже не те. Мягко говоря, не те.

Да, я считаю именно Хрущёва сильнейшим стратегом России со времён Екатерины Великой. Екатерина, потом долго-долго-долго никого нет, потом Хрущёв. Да, он был эксцентричен. Но Фишер тоже был эксцентричен, я уже молчу про Каспарова. Путин? Ну, Путин довольно успешно затягивал партию, он оказался неплохим игроком позиционного стиля — но и только. Общая позиция на доске в целом не улучшилась.

Сталин? Ну, ребята… «Гроссмейстер знал только ход королевской пешкой». Это про него. Он очень хорошо себя подавал, и ему очень везло. Знаете, есть такая байка про блондинку, которая сыграла вничью в сеансе одновременной игры с двумя гроссмейстерами? Она ходила из комнаты в комнату и просто повторяла ходы одного на доске другого? Вот так примерно удалось устроиться Сталину. А когда он порол отсебятину, тут-то и приходил полный кирдык. Но об этом чуть позже.

Так вот: для того, чтобы играть, надо определиться с противником. Кто наш противник? Чтобы избежать длинного ряда перечислений, скажу сразу: весь остальной мир. Всё, что лежит за нашими границами, враждебно нам по природе своей. Во всяком случае, нам с вами так положено мир рассматривать. Как говорится, ничего личного…

Возвращаясь к активной стратегии и заодно уж к Сталину. Парадокс сорок первого года: РККА почти по всем параметрам превосходит вермахт, но терпит жесточайшее поражение, которое едва не приводит к гибели страны. Кабинетные стратеги сотни томов исписали, пытаясь объяснить, как это можно проиграть, имея двадцать пять тысяч танков против трёх тысяч? И объясняли это десятками способов, как правило, очень нелепых. А суть парадокса в том, что в реальных условиях манёвренной войны три тысячи танков гораздо сильнее, чем двадцать пять тысяч. Поясняю: для того, чтобы танк исправно функционировал, нужен бензин, масло, запчасти, инженеры и техники — и так далее. На полноценное обслуживание одного танка требовалось около ста человек в тылу и на фронте, минимум четыре грузовика и половина товарного вагона. А главное — всё это должны функционировать как единая система, без сбоев. Танк, как и самолёт впрочем, — крайне высокозатратное оружие. Та предвоенная орава, даже не вступая в бой, а просто один раз заведя моторы, тут же создавала пробки на тыловых магистралях. Я уже не говорю, что управлять в бою таким количеством танков при тогдашнем уровне связи и коммуникаций было просто немыслимо. То есть: отковали себе трёхметровый десятипудовый меч и попытались им драться… А теперь скажите мне: что, военные этого не знали? Прекрасно знали. Но никто не мог втолковать этой простой истины тому самоуверенному невежественному дилетанту, который военного дела не понимал, военным не доверял и военных боялся; может быть, и не без оснований; есть у меня толстые подозрения, что военный переворот где-то в тридцать шестом — тридцать седьмом всё-таки готовился…

Но об этом мы поговорим, когда дойдём до оперативной аналитики.

На эти же грабли наступили в семидесятых, что привело в конечном итоге к поражению в холодной войне и краху Союза. Уверен сам и могу доказать, что именно попытка создать бессмысленное количественное превосходство в технике в конечном итоге и переломило хребет системе…

Надоело? Пропускаем. Хотя я только-только добрался до самого интересного…

К чему это я? Да к тому, что гораздо эффективнее находить на противнике уязвимое место и легонько тыкать в него вязальной спицей. Это требует изучения противника, а подробное, доскональное изучение может привести к тому, что вы в противника влюбитесь. Ну и что?

16.

Генерал (он же Карбон) на генерала не похож, а похож он на работягу с железнодорожного склада — ну ладно, на бригадира работяг. И поначалу, в первые годы службы, мне время от времени начинало мерещиться, что это так и надо, что оно не спроста — типа, вот мы какие, чернорабочие всемирной истории, грузчики прогресса…

Потом это проходит — почти у всех. Но всё равно приятно.

Встречу он мне назначил в офисе маленькой подставной фирмочки, у нас их несколько десятков. Проще всего работать за ширмой мелкого бизнеса.

В бедненькой простенькой переговорной комнате, где всех излишеств — только кофеварка, он сидел, уставясь в пластиковую под бамбук столешницу и страдая. Стенку мерил шагами незнакомый мне слегка горбоносый бритоголовый мэн лет тридцати пяти с этакой благородной горской сединой в бородке. Был он без очков, но казалось, что в очках. Мне сразу захотелось назвать его доктором, и оказалось, что я абсолютно прав.

Такой уж был день — день прокола сути. Про Лису я всё понял, про Дока… да и про дальнейшую парашу тоже.

— Садись, — кивнул генерал на круглый стульчик.

Я сел, удивляясь про себя, на каких же это пигмеев затачивают мебель? На диване не повернёшься, на стул можно по неосторожности надеться…

— Знакомьтесь. Это Гудвин, волшебник. Это Док… тоже, можно сказать, чудодей…

Мы обменялись кивками.

— Значит, так, — сказал генерал мне. — Слышал ли ты что-нибудь про «базу 304»? Она же «объект 304»?

Я полистал память и сказал:

— Нет.

— Хорошо. Это якобы заброшенная якобы буровая платформа в море немного севернее Дербента. Первоначально её предназначали только для размещения ракет «Булава-С»…

— Подводный старт?

— Да. Шесть лет назад ракеты разрядили, законсервировали, но полной демилитаризации не произвели. Вернее, произвели — по документам. Понял?

— Это было намеренно?

— Нечаянно такое бывает только в анекдотах… Так вот, после того, как ракетчики оттуда убрались, базу отдали военным медикам… вот им.

Док кивнул, как бы подтверждая сказанное.

— Постоянно на базе находилось шесть-семь человек: трое из технического персонала, трое-четверо учёных…

— Военнослужащие?

— Да.

— Тогда при чём тут мы?

— Объясню, когда надо будет. Ты слушай, не перебивай. Учёные там находились абсолютно инкогнито… или нелегально? — в общем, ни по каким документам их там не было и быть не могло. Понял?

— Отчасти.

— Работали вахтовым методом, две недели там — месяц дома. Без какой-либо связи с материком. Даже проводной. Чтобы те… — генерал покрутил пальцем над головой, — ни сном ни духом…

Я кивнул.

— Двое суток назад на базе начал работать радиопередатчик. Без какой-либо кодировки в эфир поступает какая-то галиматья.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Бессмысленные тексты. Послания непонятно кому и непонятно о чём.

— А кто передаёт?

— Мы не знаем. Но мы знаем, что те, — опять палец вверх, — передачи засекли и насторожились. По крайней мере, со вчерашнего дня над объектом висит «Спайдернет».

«Спайдернет», если кто не знает, тоже своего рода дрон, только внеатмосферный. Очень лёгкая конструкция из плёночных фотобатарей и игольчатых ионных двигателей — действительно похожая на паутину вертушка ста метров в диаметре. Может держаться в верхних слоях ионосферы неограниченно долго, перемещаясь не слишком быстро, но зато куда угодно. Верхние слои — это где-то сто десять километров, то есть уже над государственными границами, формально — в космическом пространстве. В отличие от спутника, «паутина» не подчиняется законам небесной механики и способна зависать над любой точкой земной поверхности; этакий космический вертолёт. Камеры её дают разрешение, недостижимое для спутниковых камер; при хорошем прозрачном воздухе можно увидеть, какой марки у вас наручные часы.

В сочетании с системой радиоэлектронной разведки…

Наши друзья бдительны и ещё раз бдительны. Внимательны и осторожны. Они хотят только добра.

Много добра.

И не всегда своего.

— Понятно… — сказал я.

— Тебе понятно ещё не всё, — проворчал генерал. — Конечно, по идее, это забота ГРУ. Но они сейчас буквально связаны по рукам и ногам…

— Я знаю, — сказал я. — Видел в новостях. Утром.

— Так вот, чтобы было ещё забавнее: у нас примерно те же проблемы.

— Гости? — восхитился я.

— Ага. С самыми широкими полномочиями.

— И… что?

— Остаётся «Альянс».

— Он ещё не под колпаком?

— Ещё нет. Даже если на этой операции мы его спалим, он себя оправдает.

— Всё так плохо?

Генерал откинулся на спинку своего крутящегося кресла.

— Ваше веское слово, док, — сказал он.

17.

Док тогда рассказал не всё. Видимо, вбитые в него рефлексы были сильнее прямого приказа. Из него приходилось бит за битом вытаскивать прямо-таки клещами. И с одного раза это не получилось, нет. Я добирал позже — в дороге и на месте.

В общем, лучше я расскажу сам.

Первые эксперименты со стимуляцией гиппокампа проводились ещё в девятьсот тридцатых годах, тогда модно было выжигать по мозгу и смотреть, что получится. И получалось так, что маленький шрамик в основании этого самого гиппокампа — а гиппокамп, «морской конёк», это такая извилина, — иногда очень сильно поднимал мыслительные способности человека. Иногда. Редко. В единичных случаях. Но — поднимал. Чуть ли не до уровня гениальности.

Таких случаев описано шесть. Три в Америке и по одному в Германии, Италии и СССР. Шесть рукотворных гениев… и ни один из них в этом состоянии не протянул и года. Пневмония, несчастный случай, убийство на почве ревности, два самоубийства. Магда Квасневская, подопечная Бехтерева, просто исчезла — лишив тем самым советскую мозговую науку удовольствия вскрыть её черепушку ещё раз.

В любом случае, факт был налицо. Где-то в гиппокампе находится регулятор интеллекта.

Потом пришла пора стереотаксических манипуляций, введения электродов и канюлей. Ядра гиппокампа поджаривали, замораживали, стимулировали слабыми токами, травили ядами, подбадривали витаминами. Время от времени что-то получалось. Чаще не получалось ни черта.

Когда в восьмидесятых додумались до нанотехники (только додумались, ручками тогда ещё ничего делать не могли), одним из первых проектов был именно этот: точечное вмешательство в работу мозга.

Как известно, человек никогда не доволен собой. То ему надо укоротить нос, то удлинить хвост, то перекраситься. Самым же умным из дураков приспичило поумнеть…

Первые реальные результаты появились лет десять назад. Тогда же столкнулись и с главной проблемой: будучи однажды запущен, процесс «гениализации» вскоре становился неуправляемым, развивался лавинообразно и приводил либо к глубочайшему аутизму, либо к коме. Его не удавалось ни притормозить, ни повернуть вспять.

Хуже того: одна из модификаций наноманипулятора приводила к тому, что на определённой фазе гениализации человек приходил в состояние агрессивности и глубочайшего негативизма. Он очень изобретательно и талантливо начинал громить всё вокруг, а потом принимался за себе подобных. И кому-то из светлых умов в больших погонах пришла в голову потрясающая мысль: а не сбацать ли нам своего рода сверхоружие — благо, существует возможность настроить этих маленьких зелёненьких мозгогрызиков на срабатывание либо по сигналу, либо по таймеру; таким образом, в час «Ч» какая-то часть армии, правительства, просто населения противника превратится в умных, изобретательных и вездесущих диверсантов. Наноманипуляторы же могли распространяться подобно вирусу гриппа, от человека к человеку: для этого у них была предусмотрена возможность самовоспроизведения и выработки веществ, раздражающих слизистую — для стимуляции чихания. Вдохнул ты этого вируса, он у тебя в носоглотке размножился, частью забрался в мозг и затаился в засаде, частью — полетел дальше…

До активации он никак не выдавал себя и не выявлялся стандартными тестами. Его можно было обнаружить, только если знать, что именно нужно искать.

Так в рамках проекта «Гений» родился проект «Еретик».

Всем этим занималось совсем немного людей, и ещё меньше из начальства знали об этих проектах. Генерал, например, не знал до сегодняшнего утра.

Как это всегда бывает, сначала работа пошла бодро и всё удавалось; потом начались сбои. Были жертвы, вероятно, много — тут Док оказался весьма уклончив. На позавчерашний день состояние проекта было такое: «Гений» практически заморожен, для «Еретика» разработано упрощённое неуправляемое ядро, пока без таймеров и прочих включателей, и идёт прокачка контроля размножения и распространения, а также механизмов само- и просто ликвидации — поскольку без оных механизмов оружие оружием не является, а является средством сложного коллективного самоубийства — подобно большим водородным бомбам.

Опыты велись на сообразительных зверьках — хомячках и морских свинках. Вроде бы достаточно успешно. По крайней мере, до позавчерашнего дня…

18.

— Ты понимаешь, что будет, если мы допустим утечку? — спросил генерал.

Утечку чего? — хотел спросить я. Вируса или информации о нём? Чего мы больше боимся?

Наверное, как обычно — разглашения.

— Угу, — сказал я.

Я должен прикрыть ваши с большими звёздами задницы. Блин, ну и работёнку же ты себе отхватил, дружище Гудвин…

19.

— Как ты знаешь, за кадрами сейчас бдит Объединённый штаб, — сказал генерал, распахивая какую-то старинного вида ледериновую папку «под крокодила». — Поэтому, как я уже сказал, придётся задействовать «Альянс».

«Альянс» — это одна из наших дочерних фирмочек, которые выполняют разные задачи: от обеспечения работой тех ребят, которых контора вынуждена была выставить за дверь, до выполнения заданий, за которые никакая официальная организация взяться не имеет ни права, ни возможности. Головная контора «Альянса» зарегистрирована на Каймановых островах, и мы были уверены, что пока что связь его с нами не прослежена.

Хотя у нас такие бдительные друзья…

Ладно: мы надеемся, что эта связь не прослежена.

Де-факто «Альянс» — это полулегальная фирма по вербовке наёмников, как для всяких там маленьких региональных войнушек, так и для корпоративных разборок. Сейчас на хорошо обученных солдат повышенный спрос, им неплохо платят. Почему бы и нашим отставникам не обеспечить себе беззаботную старость?..

— Вот посмотри, — генерал послал мне папку по столу. Я её остановил.

Файлы, вложенные внутрь, раскрылись, как карточный веер.

— Из базы данных они исключены, — продолжал генерал. — Вообще эти документы существуют только в бумажном виде…

Ну да. Оперативный псевдоним «Фестиваль»… оперативный псевдоним «Спам»… оперативный псевдоним «Люба»…

— Это?..

— Твоя новая группа.

— «Кладбище домашних животных — шесть: возвращение „Мангуста“»… Значит, понадобились призраки?

— Да. Берёшься?

— Они все — члены «Альянса»?

— Да.

— Проблема Спама разрешима?

— Вполне.

— Ну, тогда… Не вижу ничего невозможного. Координаты ребят известны?

— Известны.

— Сколько у меня времени?

— Меньше суток. Нужно быть на месте завтра вечером. Правильно, доктор? — Док кивнул. — Помимо всего прочего, будет гроза — легче высаживаться…

У нас всё навыворот.

(И вот ещё что: в «Альянсе» состоит человек сто бывших наших. Больше трети из них покинули ряды достаточно давно, чтобы не попасть в базы данных Объединённого штаба. Под моим началом из них служили человек десять. Но генерал отобрал именно этих… если говорить прямо, он отобрал тех, кто в боевой обстановке не подчинился приказу или одобрил это неподчинение.

Можно не объяснять?)

20.

Файл Лисы, вложенный в папку, я сразу и не заметил. А когда заметил, было уже поздно от чего-то отказываться…

А потом я подумал, что всё само собой складывается в какую-то замысловатую, но очень интересную картинку.

21.

Не помню, кто это сказал, но я запомнил: делать быстро — значит делать без пауз.

Поэтому я сразу потребовал вертолёт.

Пай и Фест находились в Москве, Спам и Люба — под Калугой. Скиф устроил себе дачу на дне бывшего Аральского моря, в старом буксире. Он туда летает из Астрахани на собственном «Скаймастере» и гордится, что единственный из нас обзавёлся личным самолётом для пикников. Впрочем, Арал понемногу возвращается обратно, так что лет через двадцать Скифу придётся искать себе новое романтическое место…

И Лиса, конечно. Но с Лисой всё очень сложно. И просто.

22.

Я позвонил ей на ходу. Лиса никогда не берёт трубку, телефон у неё всегда включён в режиме громкой связи. Поэтому я в первую очередь услышал характерное мягкое вжжж-вжжж-вжжж ножа по камню. Это могло означать только одно: Лиса перевоспиталась (часов на семь-восемь) и намерена извиниться, накормив меня мясом. Вероятнее всего, в горшочках. Этот способ она предпочитает всем остальным, поскольку блюдо получается довольно вкусным, а внимания не требует; его можно забыть в духовке хоть до утра, и ничего.

Не самый изобретательный, не самый эффективный, но довольно приятный способ испросить прощения.

Ещё налить капельку водки…

Вот что мне категорически нельзя. Если почему-то приспичит покинуть этот мир до окончания отпущенного срока, мне достаточно выпить сто грамм. Но это то, что знаю я, а больше знать никто не должен.

— Крошка, — сказал я, — жизнь удалась!

— Ага, — сказала она. — Ты, кажется, приходишь в себя?

— Именно! И направляюсь навестить старых друзей.

Наступила тишина. Потом я услышал, как она кладёт нож на стол.

— Это то, что я думаю? — напряжённо спросила она.

Я уже подходил к вертолётной площадке.

— Ну, наверное, не совсем. Это мальчишник. Жёны и любовницы остаются в кроватках.

— Ты не оставишь меня одну! — завопила Лиса.

Интересно, подумал я, а захоти я тебя сейчас на самом деле оставить — что бы пришлось говорить? Впрочем, ничего не пришлось бы — улетел себе молча, и всё.

— Уже оставил, — сказал я. — Аривидерчи, миа памела!

Турбину запустили, винт крутился, пилот махал мне рукой, Лиса что-то кричала в трубку, я не слышал.

(Вот что она кричала: «Не оставляй меня одну! Пожалуйста! Я не могу больше одна! Ну прости меня, я была дура, я больше не буду, ну прости! Я не хотела тебя обидеть! Я никогда не буду тебя злить! Давай ещё раз про всё поговорим!..»

Но тогда я этого не слышал. А если бы слышал… Да нет, в любом случае… Мне ведь оставалось два месяца максимум. Что можно успеть за два сраных месяца?)

— А вот если бы ты знал, что тебе осталось жить… ну, скажем, месяц? Ты бы что сделал? — спросила Дашка.

Мы лежали на кусочке пляжа, зажатого между двух слоистых ноздреватых скал. Спуститься — или подняться — можно было только по крутой сыпучей тропе. Сверху нас закрывали довольно густые кусты, справа из-за скалы чуть выступал полуразрушенный волнолом с торчащей на торце арматурой. На днях я на неё чуть не напоролся.

Дашка была высокая и очень красивая, хотя эта красота вызывала что-то вроде опаски. В родове Дашки были яркие насыщенные народы: татары, армяне… У неё было только два недостатка: она была замужем и от мужа уходить не собиралась — и временами её пробивало на мазохизм. Это не совсем то, что мне нравится в женщинах. Она требовала не боли, а унижения; и это скорее притормаживало меня, чем привлекало. Но такое случалось не слишком часто, обычно — накануне разлуки. То есть не сегодня.

— Никогда не задумывался, — сказал я.

Солнце зашло за облако, похожее на исполинский рогалик. Сразу стало зябко. Был конец мая.

— Странно, — сказала Дашка. — А я часто об этом думаю. Вот — через месяц всё кончится. Всё-всё-всё. Просто погаснет. Значит, можно делать, что хочешь, тебе уже ничего не будет. Видел такое кино: «Достучаться до небес»?

— Нет.

— Ничего-то ты не видел… в кино не ходишь… А давай сходим? Разнообразим наши отношения? А то только трахаемся, и никакого духовного роста.

— О! — сказал я.

— Что значит ваше «О!»? — строго спросила Дашка, стаскивая стринги.

— Я вспомнил, где оставил свои галошики…

— …так вот, возвращаясь к теме, — Дашка, лёжа на спине, натянула стринги; это был её пунктик: всё время, за исключением самого-самого, быть в трусах. — Что бы ты сделал?

— А ты?

— Ну, есть пара паршивцев, которых я не хотела бы видеть на своих похоронах…

— Неинтересно… — я прикурил и, глядя в высокое небо, затянулся. — А ещё? Хотя нет, знаю: ты бы давала каждому, кому захотела бы.

— Я и так даю каждому, кому захочу, — возразила она.

— Вычёркиваем… Нет, сдаюсь. Нет у меня ничего такого в запасе. Скучный я и прямой, как швабра.

— Что-то от швабры в тебе есть… — она повернулась на бок и засмеялась. — Каждый раз боюсь, что ты меня проткнёшь насквозь… Так как насчёт кино? И прочей мимозы?

— Замётано, — сказал я. — Возьму билеты на вечер. На последний ряд, не возражаешь?

— Замечательно. Почему-то обожаю последний ряд…

Я ждал её возле кинотеатра «Орион», но не дождался. Звонил, но робот отвечал мне, что номер не обслуживается. Только на следующий день я узнал, что Дашку зарезал в лифте наркоман, наскребавший на дозу. Его взяли тут же, судили, дали одиннадцать лет, но отсидел он меньше года: мы как раз проводили операцию, для которой был нужен «мотыль» — и я как бы методом тыка выбрал его. Мой тогдашний начальник, думаю, обо всём догадался, но промолчал.

Именно за убийство при отягчающих нам удалось закатать на пожизненный Жоржика Сосланишвили по кличке «Буфетчик». На то, что осталось от «мотыля», боялись смотреть даже ко всему привычные судебные медики…

Но я так и не научился думать над тем, как проведу последний месяц жизни. Зачем? Какой в этом смысл?..

23.

Пока летели, я изучил файл Пая. В общем, практически всё это я давно знал и так: он по-прежнему подвизался в «Булате», а конкретнее, в охране «Хилтона-Чертаново»; правда, мои сведения немного устарели: недавно у него поменялся начальник, Хряп перевёлся на другой объект, — и выяснилось, что всё это время он Пая не столько гнобил, сколько покрывал. Похоже, мы имели шанс успеть в самый последний момент…

Вертолёт сел на крышу отеля, я сбежал на этаж — двадцать первый, кажется, — и вызвал лифт.

По дороге вниз я изучал рекламу здешнего ресторана «Фишка» — рыбный стол. Наверное, фаршированный осьминог — это вкусно…

Будете смеяться, но я ни разу не пробовал фаршированного осьминога. Знаю, что на каждом углу. Но вот — не сложилось.

Пост охраны по определению находится на первом этаже. Я вышел из лифта — и увидел печальную перекошенную спину Пая. Он плёлся к выходу на парковку для персонала. В левой руке его была сумка цвета пустынного камуфляжа.

Четверо лощёных охранников стояли кучкой и смотрели ему вслед с непроницаемыми туповатыми выражениями на лицах. Один из них, похоже, был новым начальником. Знаете, есть такой характерный тип, ни за что не перепутаете…

Не нужно быть всеведущим, чтобы вычислить, что здесь только что произошло. Пай пришёл на смену с бодуна. Ему наконец на это указали. Он начал брыкаться. Его выперли. Пока что со смены, но, судя по всему, автоматически выпрут и из «Булата». Финита.

Я направился вслед за ним, по гипотенузе минуя охранников. Начальник дёрнулся было за мной — не положено постояльцам выходить в технический двор, — но один из охранников что-то ему шепнул, и новая метла административный порыв сдержала. Похоже, охранник меня знал; странно, что я его — нет.

Пай стоял возле своего ободранного пикапа и пытался прикурить. Меня он не видел. Какой-то перец на буром «Шевроле» проехал между нами, обдав меркаптановой вонью. У него тёк газовый баллон; рано или поздно он взлетит на воздух.

Под шумок я подошёл к Паю почти вплотную. Да, он точно был с бодуна. С большого бодуна. Настолько потерять нюх…

— Сука, — он пнул передний скат. — Блядь. Подонок…

— Я тоже рад тебя видеть, — сказал я.

Он обернулся — сразу, рывком. Сделал кирпичную рожу.

— А с чего ты решил, что я говорю с тобой? Что я вообще хочу говорить с тобой?

— Ты же знаешь: из двух зол выбирают то, которое меньше воняет. Согласись, перед этим болотом у меня преимущество.

Он поводил коротким носом.

— Ну… допустим.

Я достал зажигалку, высек огонь. Он наклонился и сунулся в пламя кончиком сигареты. Затянулся. Я смотрел, как на виске его бьётся жилка.

— Поехали? — сказал я.

— Далеко? — спросил он без интереса, просто для порядка.

— Тебе не всё равно? — пожал плечами я. — Домой.

— До-мой… — повторил он. Помолчал. — Ты вовремя.

— Я знаю.

Он в две затяжки дотянул сигарету.

— Подожди тогда, я тут забыл одну вещь…

Он раздавил окурок и быстро пошёл в холл. Я вытащил из кузова пикапа сумку и неторопливо побрёл следом.

Когда я вошёл в холл, двое охранников неуверенно пытались встать, хватаясь друг за дружку, а Пай держал «скорпионом» начальника охраны и нашептывал ему на ухо что-то нежное. Я направился к лифту. Пай оглянулся на меня, громко сказал: «Свободен!» — и отпустил начальника.

Тот просыпался на пол, громко стукнув черепом по мраморной плитке.

24.

События в жизни склонны происходить как попало, по принципу «то густо, то пусто». В тот день они решили просто спрессоваться под огромным давлением.

Если бы Пай покуражился ещё две-три минуты, Феста нам пришлось бы добывать из полицейского участка — то есть терять несколько лишних часов на непредвиденные формальности.

По порядку: мы уже садились в вертолёт, когда позвонил генерал и сказал, что на Феста выставлена засада, его ждут на точке, где он иногда сдаёт товар. Похоже, кому-то этот идиот перебежал дорогу, и его решили слить.

В общем, если я успею, то как бы сам его заарестую. Этот момент согласован. Хуже будет, если Фест попадёт в руки полиции — и не потому, что его нам не отдадут, а потому, что сам факт передачи арестованного попадёт в базы данных, а это пища для аналитиков.

Я уже говорил, что у нас очень подозрительные друзья? На грани паранойи.

Хотя… на их месте я был бы такой же.

С руководителем операции по захвату Феста, майором Колесниковым, я связался тут же, из вертолёта. Он оказался понятливым парнем — особенно когда я объяснил ему (совсем чуть-чуть привирая), чем славен Фест, — и напомнил классическое кино «Рембо». Только то, что делал Рембо в лесу, Фест натренирован делать в городе. Тебе это надо, майор?

Нет, сказал майор, ну его на фиг.

На чём его собираетесь вязать?

Майор фыркнул: не поверишь — на пауках! Он приволок сдавать экзотических пауков. За наркоту теперь не сажают, а за каких-то тварей, которых лучше бы и на свете не было, — шесть лет. Куда катимся?

То ли ещё будет, сказал я, ладно, я через десять минут на месте, без меня не начинайте, а главное — не стреляйте в тапёра, он играет, как умеет.

Из-за пауков — стрелять? — изумился майор. Мы хоть и психи, но не до такой же степени.

А он — до такой…

25.

И всё-таки я чуть не опоздал. Думаю, Фест почуял неладное, поскольку в лавочке не задержался: когда я выскочил из-за угла, он уже стоял, насмешливо приподняв руки, саквояжик болтался на большом пальце левой руки, глаза косили куда-то влево, что-то он там видел… поцы держали его на мушках, но стрелять не только не хотели, но и не могли: Фест замер ровненько между двумя их группами, так что изрешетить его они вполне сумели бы — но только вместе с собой; думаю, их опыта хватало как раз на то, чтобы осознавать ситуацию и не делать лишних движений. И Фест, разумеется, тоже это понимал и продолжал на что-то надеяться — на то, что кривая вывезет, разумеется. Вряд ли у него были сообщники…

Нужно было вмешиваться, и быстро. Патовые ситуации в жизни редко кончаются ничьей.

Я просто позвонил ему. До него было метров семьдесят, но в кромешной тишине я слышал, как в кармане его зазвучал «Мой милый Августин».

Он что-то сказал одному из поцов, наверное, старшему там, на месте (и это был точно не майор Колесников, потому что майор Колесников стоял рядом со мной) — и медленно-медленно полез в карман.

— Рад тебя видеть, дорогой, — сказал я. — Только не надо бежать мне навстречу и бросаться на шею.

— Ты где?

Он всё ещё меня не видел.

— Сейчас подойду.

— Э-э… — сказал Фест неуверенно. — Может быть, пройдёшь мимо?

— И оставлю тебя наедине с твоими проблемами? Старые друзья так не поступают.

— Я могу и сам решить свои проблемы… наверное…

Я видел, как он осматривается. Он меня до сих пор не видел — или хорошо притворялся, что не видит.

— Ну да, — сказал я. — Главное, что у тебя будет прорва времени для решения проблем. Лет шесть минимум.

— А у тебя есть другие предложения?

— Разумеется. Только тебе самому придётся сказать мне, почему ты возвращаешься.

— Знаешь, — хмыкнул он, — причина у меня только одна, и она называется «деньги».

— Нормально, — сказал я, — принимается. Ты же член «Альянса»?

— Если меня не выгнали за неуплату взносов…

— Надеюсь, что нет. Скажешь там, сколько тебе надо…

— Тысяч пять в день. Нет, пять с половиной.

— Убитых енотов?

— Ну да, естественно.

— Думаю, без проблем.

— А что, всё так плохо?

Фест — он не то чтобы умный. Но у него блестящая интуиция. Он идеально чует жопой.

— Я бы сказал — сложно. Или тяжело.

— Понял, понял…

Он опустил руку с телефоном. Поза у него была сейчас растерянная, я бы даже сказал — жалкая. В такой позе стоят люди, заболтавшиеся и опоздавшие на последний поезд: в одной руке чемодан, в другой трубка…

Я слышал, как он сказал: «Ну всё, ребята. Можете расслабиться». И тут же рядом со мной в свой микрофон заговорил Колесников.

Там, вдали — поцы убрали стволы. Фест поднёс телефон к уху.

— Слушай, а тебе не нужны пауки? Отдам недорого…

26.

В вертолёте я им дал прочитать и подписать контракты. Они прочитали и подписали. Типовой контракт, никаких отступлений от шаблона.

На всё про всё ушло двадцать с небольшим минут.

Когда вертолёт заходил на посадку на крышу административного корпуса, я позвонил начальнику тюрьмы: дабы не терять времени на формальности и пустоты. Как оказалось, мы опять успели вовремя…

Спам сидел за убийство при отягчающих — причём, по иронии судьбы, за то, которого он не совершал и даже не намеревался. Но на нём повисли четыре трупа политиков среднего звена и самого скверного разбора, и отмазаться Спаму не удалось, — он там был, хотя на самом-то деле спал мертвецким сном. Я это знаю точно, потому что сам готовил операцию. Трое из четверых были замешаны в торговле детьми, четвёртый их мягонько шантажировал, сам при этом будучи педофилом-садистом.

Этот четвёртый и приволок туда Спама как орудие устрашения, но Спам выхлебал вискарь, предназначенный нами для фигурантов, и вскоре уснул в сауне. И, разумеется, ничего не видел…

Ничего удивительного, что в итоге он и оказался во всём виноват.

Итак, ему дали семнадцать лет «крытки», закрытой тюрьмы новой постройки, сооружённой по планам и под контролем наших друзей. Им очень не нравилось, как у нас содержали заключённых. Я так и не понял: то ли слишком жестоко, то ли слишком вольготно.

Тюрьма была на тысячу двести посадочных мест, постояльцы размещались по двое в номере с унитазом и с одной решётчатой стеной. Днём им позволялось из номеров выходить, и большую часть времени постояльцы проводили в холле или спортзале. Там они развлекались и отдыхали.

Как могли.

Ровненько перед моим прилётом Спам выиграл в рэндзю (эта нехитрая игра стала котироваться в последние годы даже выше традиционных карт) у одноглазого «червонного» сидельца (погоняло «Глаз») шестьсот стаканов воды (Глаз их должен был выпить в течение дня); Глаз, естественно, выпить не смог, и его присудили к штрафу по стошке за каждый невыпитый стакан; требуемую сумму он собрать и отдать не сумел; его снова присудили к штрафу в виде второго глаза, который Спам мог востребовать в любой момент, когда ему этот глаз понадобится.

Глаз был псих; он два месяца продержался под этой угрозой, а потом сорвался, чем-то Спама обидел, и тот потребовал должок. Сегодня к вечеру. И Глаз решился на последнее средств: убить кредитора. Тогда долг будет списан.

А ещё один срок… Кто его боится, ещё одного срока?

Глаз попытался убить Спама ножом по дороге на прогулку. Спам, понятное дело, возразил. Глаз слёг с переломами левой руки (он был левшой) в двух местах (Спам редко останавливался на достигнутом), коленной чашечки и нескольких костей стопы.

Я не знаю (хотя и могу вычислить), на чём сговорились наше начальство и Минюст; в общем, мне это и не интересно. Факт тот, что Денис Даутов, ID 499F23UYNN, ОП «Спам», поступил в моё полное распоряжение.

Гораздо больше времени заняло увольнение стрелка охраны Константина Любарова, ID 502G99CCWS, ОП «Люба». Но, в общем, за час мы управились.

Был уже поздний вечер.

В график мы кое-как укладывались.

Газета «Курьер»

«К итогам „Всемирного года Афганистана“, или Есть ли будущее у ЮНЕСКО?»

Я не знаю, чем руководствовались чиновники ЮНЕСКО, выбирая в качестве темы для празднеств, под которые тихо спишутся очередные миллиарды, страну, которая вот уже двадцать лет просто-таки нагло отсутствует в политическом пространстве. Действительно, а существует ли страна, территория которой управляется неизвестно кем и неизвестно каким способом, президент объявляет в международный розыск премьер-министра, правительство для своих целей снимает комплекс вилл на Лазурном берегу и там и живёт, а армией командует уругвайский подполковник?

Конечно, прошли выборы. Поскольку выборы проводились под патронажем ООН, то о нарушениях говорить просто неприлично (как неприлично в доме повешенного говорить о верёвке). Новый парламент должен будет одобрить конституцию (на неодобрении которой погорел старый), и больше от него ничего не требуется. Ну да, он может принять какой-нибудь закон. А толку?

Что толку от законов там, где нет никаких инструментов для их работы? Попытайтесь написать компьютерную программу для садовой лейки.

Двадцатилетняя оккупация страны привела, помимо всего прочего, ещё и к укреплению тотального иждивенчества. Даже мелкие торговцы — эта, казалось бы, самая незыблемая и самодостаточная страта любого общества, — живут за счёт перераспределения гуманитарной помощи, поставляемой по каналам ОБС, ООН и неправительственных фондов.

Ещё пятнадцать, ещё десять лет назад можно было говорить о какой-то, пусть чудовищно извращённой, экономике Афганистана. Страна была крупнейшим производителем нелегального героина, обеспечивая, по некоторым данным, до девяноста пяти процентов потребления (к этим цифрам стоит относиться скептически, поскольку Мьянма, Камбоджа и Лаос отнюдь не ушли на морское дно) — но начиная с две тысячи двенадцатого года и эта отрасль начала испытывать кризис сбыта в связи с тем, что государственные импортёры стран ОБС (вернее, тогда ещё ЕС и ЕврАзЭС) могли иметь дело лишь с сертифицированными экспортёрами наркосырья — каковых в Афганистане не было и не могло быть по определению. Ни одна провинция, ни один город не мог существовать, если не имел своей армии; на содержание же армии заработать проще всего было именно производством и продажей наркотиков. Думаю, понятно, что делиться лёгкими деньгами с мифической и непонятно для чего нужной столицей не собирался никто…

Но когда эти деньги стали быстро иссякать, оказалось, что зарабатывать иначе афганцы просто разучились. Теперь это несколько (никто не знает точно, сколько) миллионов безработных, которых человечество довольно равнодушно кормит — а почему бы и не покормить, собственно?..

Непосредственно на питание и предметы первой необходимости тратится процентов десять-двенадцать от той помощи, которая поступает в Афганистан. Остальное идёт на поддержание видимости существования государства.

Вот — проведён «год Афганистана». По мировым столицам прокатились несколько выставок ковров, с десяток коллективов этнографической музыки (в основном узбекских), и три фильма, где так или иначе присутствовал Афганистан, засветились на разного рода фестивалях.

Это всё.

Кстати, о фильмах. Один сделан в Японии, на японские деньги и японским режиссёром, и повествует о нелёгкой службе японских солдат на краю земли, о непростых половых взаимоотношениях в сугубо мужском коллективе и т. д. На всю двухчасовую ленту есть ровно четыре минуты, когда в кадре возникают какие-то местные реалии… Не буду тянуть резину: это окрестности Андижана. И то правильно: зритель схавает и так, а рисковать дорогой техникой, которую в Афганистане непременно попятят, дураков нет.

Другой, «Принц Фархад», костюмно-постановочный, гламурный, снятый в стилистике старого индийского кино, разве что помедленнее, рассказывает о любви афганского принца к молодой жене своего старшего брата, короля… Некоторое время развесистая история даже занимает, пока не становится понятно: нам пересказывают классическую парфянскую поэму Гургани «Вис и Рамин». Но «Вис и Рамин» без эротических сцен — ничто; здесь же режиссёру вкус изменяет, а может быть, актёры стесняются… Но у этого фильма есть хотя бы один существенный плюс: очень качественная операторская работа Вернера Истца, известного нам по артхаузным шедеврам Доминго Кастелланци: «Гнев отца», «Перевал Чёрная радуга», «Две самые смешные смерти»…

Третий фильм, «Сто тысяч золотых дирхемов», псевдо-документальный, микробюджетный, рассказывает об одном дне «маленького человека», который помешан на том, что знает тайну огромного клада. Весь день он мечется по своему городку, доделывая какие-то маленькие дела, которые нельзя отложить на завтра, потому что завтра он станет чудовищно богат и про маленькие дела забудет; ночью его убивают. Фильм снят молодым афганским режиссёром с афганскими же актёрами, но — в Пакистане. Ничего не поделаешь, так надёжнее.

Вот таков сухой остаток «Всемирного года Афганистана», проведённого ЮНЕСКО.

И возникает сразу несколько вопросов, которые можно свести к одному: зачем поддерживать внешними вливаниями существование страны, которая никому не нужна — даже населяющим её народам?

Не один раз — особенно в преддверии очередных «выборов» — высказывалось опасение, что если не удерживать ситуацию какими-то специальными (ну, что там может быть «специального»? много денег, и всё) способами, не укреплять режим — то страна распадётся на части. Так может быть, мы зададим наконец законный вопрос: ну и что? А может быть, пусть она себе распадается? Там нет ничего, скрепляющего эти застрявшие в средневековье провинции воедино. Даже дорог. И этот распад ничем не грозит соседям.

Почему бы даже не разрешить суверенным провинциям к кому-то присоединиться (если их захотят взять)? И так известно, что в Кандагаре куда внимательнее прислушиваются к Исламабаду, чем к Кабулу (и уж тем более к Лазурному берегу). В принципе распад Афганистана предопределён и даже подготовлен, осталось, как говорил классик, только разрешить…

Что касается второго вопроса, вынесенного в заглавие, то скажу так: содержание ЮНЕСКО и стоимость его программ составляют от 18 до 22 миллиардов евро в год — и всё время растёт. Может быть, имеет смысл сделать им переносную штаб-квартиру (в комфортабельных двухэтажных трейлерах) и перемещаться на время проведения очередного «Года» в заглавную страну? Теперь это должна быть Гвинея. А что, глядишь, и был бы какой-то толк от этих акций…

Антон Ф. Пробоев

27.

Согласно всё тому же графику в два часа ночи мы вылетали из «Тушино-2» на самолёте, а в пять утра нам надлежало на военном аэродроме под Астраханью пересесть в конвертоплан «Синильга». Только так мы могли вписаться в отведённое время.

Я забежал домой. Мог не забегать, но забежал — как бы для того, чтобы прихватить «тревожный баульчик». На самом деле мне нужно было другое.

— У меня три минуты, — сказал я.

Лиса курила. Ещё перед ней стоял захватанный стакан с чем-то жёлтым на дне.

— Кстати, тебе привет от всех.

Она стряхнула пепел в стакан.

— Так и от всех?

— Ну… почти.

— Значит, его ты не нашёл… Или не искал?

Я вытащил из кармана фотографию: она со Скифом изображает носовую фигуру полузасыпанного песком траулера.

— Чего тут искать…

Она затёрла окурок пальцами, бросила в тот же стакан. Потянулась за пачкой. Она курила ейский «Голуаз», крепкий и вонючий.

— Может, хватит? — сказал я.

— Боишься подхватить рак? — она прищурилась.

— Хо-хо, — сказал я. — Это раки боятся нас. Знаешь, как они нас боятся? Сами бросаются в кипяток…

— Очень смешно, — сказала Лиса.

Я подхватил баульчик.

— Раком не рождаются, — продолжал я. — Раком становятся.

— Может быть, всё-таки… — начала новый заход Лиса.

— Прости, — сказал я. — Некогда. В крайнем случае…

Я сделал вид, что замялся.

— Что? — Лиса промахнулась зажигалкой по сигарете. — Что ты хочешь сказать?

— Я не хочу тебя туда брать, — сказал я. — Там воняет. И я даже толком не знаю, чем. Понимаешь?

— Нет, — сказала она.

— Ну и не надо. Не надо.

И я уехал, забыв на столе свой сотовый.

28.

Мы действительно вылетели в два часа ночи, как и было заказано; шёл дождь, прожектора елозили по блестящей, словно генеральское голенище, полосе.

Аэродромы в такую погоду становятся как-то особенно, подчёркнуто брутальны. Это место для настоящих мужчин с квадратными челюстями и чугунными яйцами — и настоящих женщин с каменными жопами.

Нам дали старенький «Мистраль» (он же «Джет-мандавошка») с опознавательными знаками Объединённых ВВС. Не сомневаюсь, что перегон этой жестянки был тщательно замотивирован. Внутри валялись груды какого-то строительного мусора.

Я сел, провалился в раздавленное кресло и мгновенно уснул.

29.

Иногда мне кажется, что на самом деле мы никуда не летаем. Что это заговор. Вас возят по полю, трясут и пугают громкими звуками, потом самолёт загоняют в специальный ангар с экранами на стенах и показывают видовое кино; потом снова возят всё по тому же полю и высаживают у другого выхода, где поменяли название. Вы выходите и делаете дела, ради которых нужно совершать странноватый обряд, называемый перелётом. Потом проделываете всё снова, но в обратном порядке. И так раз за разом.

И сейчас было то же самое: я вышел из самолёта, стукнувшись лбом о низкий (для карликов делали?) край люка, и обнаружил, что мы никуда и не улетали (а кто сомневался): всё тот же дождь и всё те же прожектора, разве что рядом, люк в люк, стоит что-то отвратное. Вы видели в упор стрекозу? Все эти жвала и коленца? Вот оно и стояло. Я не знаю, что в животном-насекомом-растительном мире означает эта синильга; но не хотел бы, чтобы она попалась в мой сачок.

(На самом деле знаю, конечно. Знаю-но-не-скажу. Так забавнее получается, оказывается.)

Сейчас многое железо может взлететь без аэродромов. Вертолёты — понятно, самолёты ВВП — понятно. Теперь появились конвертопланы. У друзей это «Оспри», у нас — «Синильга». «Оспри» по виду скорее напоминает самолёт, у него два движка с пропеллерами на концах крыльев, которые могут поворачиваться — и тогда он летает как вертолёт. Агрегат капризный, на моих глазах их долбанулось две штуки. «Синильга» — та больше похожа на вертолёт и от вертолёта произошла, только винт у неё может крутиться, а может и не крутиться — тогда он работает как ещё одно крыло (потому что одно крыло, внизу, уже есть — но оно скорее служит пилоном для подвески оружия).

Если вы ничего не поняли, расслабьтесь: эта информация вам никогда в жизни не пригодится.

В отличие от самолётов ВВП (вертикального взлёта и посадки), для которых основным режимом работы является самолётный, конвертопланы — это скорее вертолёты, которые могут, когда захотят, быстро перебрасывать себя из точки А в точку Б. А так — просто хорошие вертолёты. Основной режим полёта — на роторе. Поэтому могут подкрадываться, зависать и всё такое.

Как и в остальных вертолётах, летать в них противно. Трясёт. Особенно при переходе из режима в режим.

Однако же долетели. Из точки А в точку Б.

30.

В точке Б стояло утро. Скиф развалился в пластиковом шезлонге и делал вид, что он тут один. Остальные шезлонги и столик с белым зонтом опрокинуло ветром. «Синильга» потрескивала, остывая, и воняла горячей керосиновой гарью.

— А как ты тут выдерживаешь днём? — спросил я.

— Пью, — сказал Скиф. — Да и вообще… уже кончается дачный сезон. Скоро на север.

Про «пью» — он врал. То есть он пил, конечно, но умеренно. Меньше всех нас (исключая меня, к сожалению). От полуденной (то есть где-то от девяти утра до девяти вечера) жары (а также от ночной прохлады) он спасался иным, куда более эффективным способом: под траулером была вырыта довольно глубокая пещера.

Я почти всё знал про это Скифово убежище. Контора не бросает своих на произвол судьбы и по мере сил заботится о них. А чтобы заботиться, нужно знать. Не правда ли?

Обо мне тоже много знают. А скоро узнают ещё больше.

Интересно…

А если генерал уже выяснил, что у меня в мозгах тикают маленькие часики? Тогда…

Да всё то же самое.

31.

— Скоро на север, — повторил я за Скифом. — А не хочешь сделать небольшой крючочек?

— Небольшой?

— Совсем маленький.

— В хорошей компании?

— Думаю, многим ты будешь рад.

— А…

— Нет. Я оставил её на кухне. Пусть учится готовить буайбес.

— Чем будем заниматься?

— По идее — ничем. Заглянуть на заброшенную буровую, убедиться, что там всё в порядке, — и по домам. Оплата через «Альянс». Так что два дня — и сможешь купить себе новую зажигалку.

— Наверняка какая-нибудь жопа, — сказал Скиф с отвращением. — Ладно, пошли. Только пусть меня потом сюда же и завезут.

Он встал, сдвинул с глаз стетсон. Красная потная борозда пропечаталась по переносице и под краями бровей.

— Это потому, что мы призраки? — спросил Скиф, обмахнувшись шляпой.

— Это потому, что мы идиоты, Скиф, — сказал я. — Нормальные идиоты, на которых всё держится.

32.

— У тебя с ней проблемы? — спросил он, когда мы шли к «Синильге». В руке у него болтались связанные шнурками вытертые до белизны ботинки «Саванна». Он не признавал никакой другой обуви.

— Какие у нас могут быть проблемы? — сказал я. — Они жили душа в душу и повесились на одном проводе…

— А серьёзно?

Я только махнул рукой.

Нет, мне хотелось рассказать. Скиф был единственный, кто бы меня понял. Вообще-то — если вам осталось жить месяца два, а ваша жена не желает заводить ребёнка — этим так и подмывает поделиться с кем-то. Из старых друзей? Да, пожалуй, именно из старых друзей.

Которые — единственное и последнее, что останется после тебя…

33.

К моменту, когда я со Скифом под крылом вернулся в точку А, оттуда на вертолётоносец «Контр-адмирал Гаджиев» уже вылетел ударный вертолёт Ка-65; вертолёт возвращался из ремонта; на борту его, помимо другого ценного груза, находились экзотические контрабандные обезьяны, не внесённые в декларацию: Спам, Пай, Люба и Фестиваль.

Чуть позже на корабль отправился транспортный борт с более ценным, но не менее контрабандным грузом: Скифом, доком и мной.

Синоптики не соврали: погода начала портиться. Небо заволакивало — пока что «кошачьими когтями»; море внизу быстро темнело, шло полосами. То, что было между небом и морем, вдруг исчезло, заплыло, и в какой-то момент светло-серая щетинистая громада «Гаджиева» появилась вблизи и вся сразу.

На корабле нам отвели целый отсек для пилотов — не каюты, а кают-компанию — или как она там называется у лётного персонала? В общем, зал, где можно посидеть и расслабиться. Здесь были диваны, кресла, столы — в том числе бильярд и настольный теннис. В углу стояли тренажёры — среди них даже одна Hi-Fi «леталка»; ни фига не понимаю, они что же, так расслабляются? Это вроде как нам перед заданием поиграть в какой-то шутер — типа кваки или «Серебряной звезды»… Может, это у них вместо полётов — экономия керосина и тэдэ? Но потом я рассмотрел, на чём они там летают и на кого охотятся. И из чего стреляют.

В общем, оказалось прикольно. Я бы и сам так полетал.

Сначала наш собственный вылет планировался на девять тридцать; но погода не давала надёжной маскировки, а потом пришёл приказ задержаться до одиннадцати. Я уже догадался, что к чему, а вот док психовал. На таких, как у него, непроницаемых физиономиях вообще-то почти всегда всё написано.

— Не психуй, — сказал я ему тихо, чтобы не слышали наши. Они там возобновляли мосты и сводили счёты, и я не хотел мешать.

— Да мне-то что, — выдавил он сквозь зубы. — Мне-то уже почти всё равно. Но ребята…

— Ребята, — согласился я. — Док, чисто неофициально. Что нас там может ждать? Что-нибудь такое, с чем мы не справимся?

Он помолчал, гоняя желваки.

— Из всех поганых вариантов я никак не могу выбрать самый поганый, — сказал он наконец. — Но во всех подразумевается, что вирус — будем так его назвать для простоты, идёт? — пробил защиту. У кого-то одного, у всех… не знаю. Почему пробил — тоже не знаю. А главное, я не могу даже предположить, почему в этой ситуации никто не запустил режим ликвидации площадки. Хотя это прописано… ну, разве что не в геноме.

— А что за защита? — спросил я. — Антидот или что?

— Антидоты, дорогой товарищ Гудвин, это от ядов и наркотиков. В нашем случае имеется так называемый ингибитор. Вводится в организм до заражения или после… но лучше, конечно, до. Хотя ядро вируса инактивируется практически мгновенно, всё, что оно успело натворить, остаётся. То есть применять ингибитор на поздних этапах бессмысленно.

— Мозг всё равно сгорает?

— Можно сказать и так… Сам вирус после ингибиции перестаёт размножаться и через двенадцать часов распадается без следа.

— Без следа?

— Ну… если знать, что искать…

— И что могло сорваться?

— Собственно, основных вариантов два: либо ингибитор оказался не той системы, либо вирус мутировал. И то, и другое из области сверхмаловероятных-изпальцавысосанных допущений. В рамки здравого смысла укладывается разве что… — он задумался. — Для ясности: всегда одновременно готовится пара: новая модификация вируса и новая модификация ингибитора. Ключ и замок. По какой-то причине вирус создали, а синтез ингибитора не состоялся. Оборудование навернулось, короткое замыкание, сырьё не завезли, что там ещё?.. А вирус выбрался на свободу… Вы понимаете, надеюсь, что и это тоже — бред в форме свободных ассоциаций?

— Точно — бред?

— Ну… если бы там действительно, — он надавил голосом на это «действительно», — что-то не случилось, я бы сказал — да, бред. Не может быть, технология не позволяет. И так далее… Но там — там что-то случилось.

— Так всё-таки: с чем таким мы можем столкнуться?

— Если ребята заразились, то — с очень умным, изобретательным, быстрым и жестоким врагом. Врагом просто по определению — он хочет вас убить и всё вокруг разрушить. Но вот не разрушает же… что меня озадачивает. Вообще-то я хотел пойти один и посмотреть…

— Ничего, — сказал я. — Вам дали в помощь тех, кого не жалко.

Он посмотрел на меня как-то особенно, и я взял да и рассказал ему… ну, не всё, конечно, но очень многое. Я только не стал рассказывать про свои проблемы. Но он, наверное, сделал какие-то выводы из моего несказанного. Правильные или нет, не знаю, проверить не успел.

(Разумеется, я разоткровенничался не без задней мысли: как правило, люди платят той же монетой, иногда так, что потом не знаешь, куда с полученной информацией податься. Но Док оказался достаточно сдержан, то ли от природы он был такой, то ли дисциплина внутренняя сказывалась. Но кое-что я, разумеется, узнал — частью он сказал это прямо, частью я выцепил из придаточных.

В этом году ему исполняется сорок, разведён, двое детей большие, заканчивают школу. На них оформлена его страховка, причём страховка оч-чень немаленькая, — мы, даже страхуясь через «Альянс» и в двух-трёх местах одновременно, вряд ли столько можем оставить своим в случае чего. Если выберемся, надо будет подумать на эту тему, зацепки мне Док оставил. Далее: он доктор медицинских и кандидат технических, все три его диссера по закрытым темам, так или иначе связанным с действием или применением наркотиков. Материал на кандидатскую по медицине он набирал где-то в Юго-Восточной Азии, три с лишним года ползал там на брюхе в составе наших спецгрупп. Одним из практических развитий тогдашних его наработок стал «макоед», плесневый грибок, избирательно и навсегда поражающий именно маковые посадки…

Потом он увлёкся идеей применения наночипов — вначале как средства борьбы с наркозависимостью, а потом — как некоей вытесняющей альтернативы. Тогда я не был уверен, что правильно его понял, теперь вижу — нет, всё в точности. Например, ряд наркотиков усиливают в десятки раз креативные способности мозга — но они же блокируют способность человека эту повышенную креативность зафиксировать и при желании — воплотить во что-то; известно, что под кайфом не написать гениальных стихов… Так вот, теперь уже теоретически понятно, как без всякой химии креативность поднять — при этом без блокирования выхода её наружу. То есть каждый может стать гениальным поэтом? — уточнил я. Да, сказал док. А зачем нам столько? — спросил я. Не нам, сказал док, это для того, чтобы им было хорошо. Писать хорошие стихи — это ни с чем не сравнимый кайф…

Потом за нами прилетели, к сожалению, и разговор прервался.)

Без четверти одиннадцать на палубу сел Ка-128, и тут же нам сообщили, что высадка откладывается по крайней мере на два часа: обещанная сплошная низкая облачность задерживалась…

34.

Ка-128 — единственная машинка, которую мне довелось пилотировать от взлёта до посадки. Это было незадолго до казуса со Скифом и роспуска группы… долго рассказывать, да и ни к чему; в общем, случилось так, что нас надо было вывозить, вывозить срочно, а ждать штатного борта у нас не хватило бы патронов. И я решил — да долбись оно всё конём, не видел я ни одного лётчика, у которого мне хотелось бы чему-нибудь научиться. И вообще: все машины делаются одними и теми же людьми и по одной и той же логике.

В сущности, так и оказалось. Самое сложное было — найти, чем запускается двигатель…

Так что лёгонькая универсальная машинка Ка-128 — это для меня что-то вроде первой и единственной женщины, я к ней не могу быть равнодушен.

Я с удовольствием смотрел, как она танцует над палубой, касается надувными поплавками настила и не замирает, а продолжает покачиваться, а потом — как из салона толстой задницей вперёд выбирается генерал, а за ним копошится тоже что-то очень знакомое, рыжее с макушки.

Хорошая была песенка: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…»

Что-то подобное чуть позже исполнили и высыпавшие на взлётную палубу ребята. То есть они орали погромче, погрубее и с разными выражениями, но было понятно, что им это в кайф — в смысле, прилёт Лисы; вряд ли они имели в виду генерала. Не орал только Скиф.

Он подошёл ко мне и тихо сказал:

— Ну ты и подонок.

— А я что? — ответил я голосом лошади из анекдота про виски с гречневой кашей. — Я и сама охуела.

Он вряд ли поверил, но формальные придирки я отсёк. Не знал и не знал. В конце концов, Лиса — большая девочка и с кем только не спала.

35.

Я потом ещё несколько раз возвращался мысленно к этой теме: ладно, с нами всё понятно, мы трэш, который грех не использовать в последний раз. Но — Лиса? Неужели из-за единственного (подчёркиваю — единственного!) — курса лечения? Всё-таки это тоже отметина нашего гнусного времени, когда наркотиками народ пичкают чуть ли не насильно, а старый добрый алкоголь загоняют куда-то на обочину? И не прав ли старина Соболь, завязавший с любой активной органикой и утверждавший, что именно через лёгкую наркоту в народ внедряют несвойственные народу модусы? Медленно и методично формируют управляемое стадо. Впрочем, говорил тот же Соболь, иначе-то нельзя, иначе-то всё навернётся на первом же повороте…

Я уже не узнаю этого никогда.

Так вот, возвращаясь к Лисе: она ведь не знала, что генерал её уже включил в группу. Значит, она добивалась всего сама. За каких-то пару-тройку часов преодолеть пусть даже видимость сопротивления — дано не каждому.

Рыбка! Таких, как ты, не было, нет — да и не надо бы…

36.

Сели так: генерал — за столиком посередине, док слева от него и немного отдельно, я — справа. Правая рука, десница. Как оно и положено.

Ребята разместились полукругом перед нами. Пока ещё в штатском, только Люба переоделся в камуфло. Думаю, свою охранничью форму он мелко порезал и утопил в унитазе.

У Лисы были мокрые волосы. Она сразу ж, прилетев, попёрлась в душ. Туда же (вот ведь не повезло беднягам) почти вслед за нею попёрлись трое морпехов — ополоснуться после тренировки. Плохо было то, что морпехи оказались хоть поверхностно, но в курсе наших дел: что у них на борту какая-то особая группа, что в составе группы баба — ну и всё такое. Конечно, корабль — это большая деревня, утаить здесь невозможно ничего, — но какое-то подобие дисциплины быть должно? Подобия дисциплины на корабле не оказалось, и голая Лиса легонько, без членовредительства (я имею в виду руки-ноги; а вы что подумали?), напинала всем троим. Тоже голым, естественно. Ситуацию разрядил Скиф, ввалившийся без стука. Что он забыл в душе, сказать не берусь. Наверное, подкарауливал Лису, чтобы поздороваться с ней. Подарить ромашку. А тут, понимаешь, топают мимо него трое голых морпехов, беззащитные совсем… он и забеспокоился. В общем, Лису можно понять: таким просто грех не напинать… ещё, небось, и говорили что-нибудь скабрёзное. Сначала, наверное, Скиф по скифской природной стеснительности своей мялся под дверью, думал: а я сейчас войду и скажу… нет, я просто распахну дверь и с порога…

А тем временем морпехи, хищно матерясь, попытались лишить Лису иллюзий. А Лиса таких вольностей не понимает.

Но, в общем, инцидент удалось замять без последствий. Морпехам сказали, что это не голое женское тело, а маскировочно-боевой комбинезон специальной конструкции, проходящий испытания, и хорошо, что получилось именно так, как получилось. А не иначе. В смысле, легко отделались, пацаны.

Браслеты оставались у меня, у Лисы и у дока. Теперь их с нас сняли хитрым недокументированным способом, чтобы информация о снятии не попала в глобальную базу позиционирования; это такая специальная русская сметка. Согласно данным, с этого момента поступающим в базу, мы шлялись по кораблю, спали-бодрствовали, ели-пили… и температура тела у нас была нормальная, и пульс.

Вообще мы вывалили на столы всю электронику, включая карандаши и контактные линзы; как сказал генерал, малая толика здоровой паранойи никому не повредит.

Взамен мы получили горсть жетонов на плетёных шёлковых шнурках; удавить таким шнурком невозможно, расползётся, зато все прочие положенные ему функции он выполняет исправно. На жетонах, формой напоминающих таблетку алказельцера, с одной стороны нанесены были цифры от единицы до восьмёрки, а с другой — угадывался выдавленный штрих-код.

— Итак, — сказал генерал, озирая наше воинство, — с этой минуты считаю вас на службе.

— Господа офицеры… смирр-на, — сказал я.

Группа подпружиненно вскочила.

— Вольно, — сказал генерал.

— Группа, воллль-на, — перевёл я на общедоступный.

— Садитесь, — сказал генерал. — Итак, даю вводную. Времени на подробности у нас нет. Три года назад вступил в действие многосторонний договор, запрещающий любые исследования в области оружия массового уничтожения. Все это знают…

Фест что-то шепнул Лисе, она хмыкнула.

— Как мы установили, договор этот нашими друзьями соблюдается весьма неохотно. Не стану скрывать, что нами — тоже. Все ищут способ тем или другим способом обойти условия. И все, разумеется, любыми доступными способами пытаются проконтролировать друг друга. И если удаётся прихватить партнёра на жульничестве, то это даёт большие преимущества прихватившему…

Ну, такие-то элементарные вещи можно не объяснять.

— Два дня назад с одной из наших баз, которой по документам просто не существует, стали поступать непонятные радиосигналы. Объединённый штаб пока что просто потребовал от нас разобраться в проблеме и дать ответ. Но если ответ поступит слишком поздно или будет неудовлетворительным, друзья предпримут свою инспекцию, и вряд ли нам это понравится. Итак, в первую по времени очередь вы должны найти и отключить передатчик. В первую по важности — полностью демилитаризовать находящуюся там законсервированную пусковую установку ракет «Булава-С»…

— Ё-о!.. — сказала Лиса.

— Далее: уже после консервации ракетной платформы на базе была развёрнута научная бактериологическая лаборатория. Вам надлежит эвакуировать персонал лаборатории и снять банки информации. После чего база должна быть уничтожена. Документация по уничтожению базы будет вам предоставлена. Вопросы есть?

— Э-э… — Фестиваль поднял руку. — Неприличное слово из девятнадцати букв, первая «Ю»?

— Отлично, — сказал генерал. — Если это все вопросы, то сейчас прививки, потом обед — и вылет сразу по погоде.

— Какие прививки?! — подпрыгнул Люба.

— Прививки, — повторил генерал. — Вон, доктор вам всё объяснит.

Он тяжело поднялся, и тут же вскочил я:

— Господа офицеры!..

37.

Фактически мы восстановили старого доброго «Мангуста» в облегчённом варианте, без обоза и артиллерии. Я — командир и деминёр, Скиф — мой заместитель и командир разведки, Пай и Фестиваль — разведчики, Спам и Люба — стрелки, Лиса — начальник штаба и пулемётчица. В группе отсутствовали связь, электронное позиционирование и дистант-разведка — и не за ненадобностью, а за невозможностью осуществления.

Как это принято, оружие мы имели право выбирать сами — разумеется, с учётом профиля бойцов.

Единственно, чего было нельзя, — отказываться от бронежилетов. Объясняю: в нашем деле, как правило, спасает скорость. Подвижность. А броня подвижность сковывает — и даже не столько весом и объёмом, сколько психологически. Перестаёшь по-настоящему бояться пули. А этого нельзя. Правда, выдали нам броники хорошие, «ТИК-6», титанокерамика — нормально держат удар и в то же время не слишком тяжёлые. В комплект к жилету идут ещё наколенники, налокотники, перчатки и фартучки. Перчатки правильные, они удобные и мягкие, но тыл кисти и запястья от небольших осколков защищают прекрасно — а вот фартучки на хер не годятся, пуля всегда ухитряется залететь под них, мы и взяли-то это барахло, только чтобы избежать ненужных, оставляющих тяжёлый осадок, споров с начальством.

На базе, насколько было известно, оставалось немало оружия, включая гранатомёты и «Шершни», которые неправильно называются огнемётами. На мой взгляд, это идеальное оружие для боёв внутри укреплений — как для обороны, так и для нападения. И, как неохотно сообщил генерал, там остался разряженный, но не вывезенный ПВТД — «патрон высокообъёмной термической дезинфекции», — по сути, та же термобарическая бомба АБТБ-500У, только стационарная. Приложив гаечный ключ и фомку, из него можно выцарапать килограммов тридцать ДИНА-пластита и почти четыреста литров окиси этилена. Из окиси этилена, если вы не в курсе, делают напалм.

В общем, обещает быть весело.

Мы взяли по «Шершню» на нос, а Лиса прихватила два.

Из огнестрельного я взял две «гюрзы», прошедшие глубокий тюнинг в наших мастерских; пистолет в помещении предпочтительнее, поскольку более манёврен; пуля «гюрзы» прошибает тяжёлый бронежилет; а то, что нет автоматического огня, так и хрен с ним, надо попадать первой пулей, и вся недолга.

Главное, с собой таскаешь меньше патронов.

В «разгрузку» вместо автоматных магазинов я положил пяток лишних гранат; в рюкзак взял шесть килограммов «синюхи» — очень мощной взрывчатки на базе окиси ксенона. Классический пластит на базе гексогена или ДИНА слабее синюхи раз в семь-восемь. Плюс взрыватели в большом ассортименте — раз в десять больше того, что я теоретически должен был использовать. Практика показывала, что такого количества могло хватить — хотя иногда и в обрез.

Ещё: нож и три сюрикена — просто на всякий случай. Я не очень хорошо ими пользуюсь. И ещё — шесть клеевых гранат. Штука жестокая, но полезная.

И, наконец, поршневой арбалетик, стреляющий шприц-дротиками. Для тихого снятия часовых и последующего их допроса — самое милое дело.

Пай взял «Вал», бесшумный и беспламенный автомат с ночным прицелом, и некоторое количество всяческого метательного и рубяще-колющего железа. Гранат он прихватил всего две, да и то шумосветовых.

Фестиваль отдал предпочтение АКСУ — на мой взгляд, не лучшему изделию Калашникова; однако привычка — великая сила. Зато гранатами он нагрузился так, что оборвалась лямка РК-54. Пришлось искать новый рюкзак.

Между прочим, «54» — это гарантированная грузоподъёмность.

Спам и Люба взяли по «Кошкарову» — потому что, если не снобить, ничего лучшего попросту не найти. Нагрузились они в основном патронами и гранатами для подствольников — обычными фугасными и шоковыми.

И Лиса. С «Хеклер-Кохом» в руках, в рюкзаке коробки с лентами, сверху принайтованы «Шершни». На поясе древний эсэсовский кортик, она с ним не расстаётся.

Обмундировались, аммунировались, препоясали чресла, попрыгали — и пошли.

38.

По дороге в вертушке мы болтали, оря — перекрикивая винты и турбины, болтали о пустяках, несли нервную чушь — которая могла бы показаться злой перебранкой, если не знать нас по-настоящему.

А это мы так прикалываемся. Иногда — за гранью фола.

Спам начал придумывать доктору ОП — оперативный псевдоним, — и решил: пусть будет «Клизма». Док поблагодарил, что не «Шанкр» и не «Спирохета». Поинтересовался, почему у других такие ОПы (всё это — оря в ухо). Сидевшая с другой стороны от дока Лиса объяснила, что Спам — потому, что этот маленький вонючий клоп способен загрузить неподготовленного человека за минуту так, что потом не прокачаешь и за сутки. А Фестиваль — потому что пиздит на каждом углу, что у него отец бразилец, хотя всякому непредвзятому человеку ясно, что бразильцы на пальмах не живут и хвостов не носят. А Люба — Люба потому, что он люберецкий, что бы там Спам ни грузил. И вообще…

А Скиф? Скиф сам сказал, что он Скиф. А Гудвин славится тем, что из всякого дерьма может на счёт «три» сотворить трюфельный тортик.

Лиса? Просто сокращённое от Алисы. И не более того, так что пургу, которую несут эти павианы, можно пропускать мимо. Мимо чего? Просто мимо.

И только Пай за всю дорогу не произнёс ни единого слова.

Кстати, это его настоящее имя. Он кореец.

39.

Погоду нам подали в масть: тяжёлые быстрые тучи, дождь ещё не проливной, но уже и не морось. А главное — молнии над головой, естественный генератор помех…

Надеюсь, до базы мы добрались незаметно. Тем более, что за полчаса до нас ещё пара вертолётов разыграла попытку высадиться на платформе, громко и изобретательно ругаясь в эфире. Потом они так же шумно вернулись.

Мы же долетели молча, быстро выпрыгнули на мокрое рубчатое железо настила (метров с трёх) и даже не успели помахать вертолётчикам — машина исчезла в струях дождя.

И стало жутко: внизу перекатывались волны, разбиваясь об опоры, и там же, внизу, под ногами — выл ветер, и казалось, что мы на какой-то чудовищной громыхающей высоте. И ещё — этот чёртов настил покачивался. И воняло мокрым солёным железом, как на мёртвом полузатонувшем корабле.

Было шестнадцать часов одиннадцать минут.

40.

Ах, наконец достигли мы ворот Мадрита… Ворота были крайне непрезентабельны, ржавы и корявы. К тому же на самом деле это были фальшивые ворота. Чтобы добраться до настоящих, пришлось под проливным уже дождём и порывами гнусного ветра лезть по оплетённым арматурной сеткой вертикальным лестницам на фальшивый газгольдер.

Пришла пора надевать противогазы. Приказ был — работать только в противогазах, хотя док определённо сказал: толку от них нет ни малейшего. Но в нашем деле часто бывает именно так: толку нет ни малейшего, а выполнять приходится.

Хорошо, что нынешние противогазы всё-таки не чета тем, с которыми мы начинали службу. Как минимум — не запотевают очки…

Итак, врата Мадрита готовы были распахнуться пред нами. Ключ был у меня, и ключ был у дока. Мы вставили их в USB-гнёзда, док ввёл пароль. Под ногами загудели моторчики, потом залязгали механизмы. Крышка люка провалилась вниз сантиметров на десять, потом поползла в сторону…

Я вдруг почувствовал, что меня колотит дрожь. Такого не случалось давно.

Под крышкой была полная темнота. Хотя нет, не полная: чуть видимым синим светом горели точечные антибактериальные лампы. Если я хоть что-то понимал, толку от них было, как от тех же противогазов — разве что служить напоминанием об опасности…

Пай включил боевой фонарь. Обвёл лучом открывшееся помещение, похожее на внутренность большого лифта, в который мы собирались проникнуть с крыши. Там были зеркала, панель с кнопками и хромированные поручни.

Потом я сообразил, что это действительно лифт.

Мы попрыгали вниз, и крышка в потолке сама, без команды, провернулась, закрыла отверстие люка — и с тугим гудением поднялась вверх, встав на место; а потом ещё с полминуты что-то гудело, лязгало и щёлкало.

И — наступила тишина.

41.

Прошло какое-то время. Немногим побольше минуты. Ничего не происходило.

— Ну? — спросил Спам. — И это что, всё? Конечная?

— Не знаю, — тихо сказал док. — По идее, мы уже должны тронуться. Возможно, не все замки люка закрылись…

— И что теперь?

— Сейчас система прокачает это и примет меры.

Но прошло ещё с минуту, прежде чем наверху опять загудели моторы, залязгали и защёлкали замки. Крышка люка в потолке начала опускаться — и вдруг замерла. Моторы заработали с натугой, замолчали, заработали снова. Лязг, скрежет… скрежет и лязг…

Ещё раз и ещё. Ещё и ещё.

А потом лязгнуло как-то очень пронзительно, и всё смолкло.

— Итак, док?.. — спросил я. — В насколько глубокой мы жопе?

— Ну, мы ведь ещё и не начинали спуск… — сказал док.

Лиса хохотнула.

— Что тут, за дверью? — спросил я. Вроде бы помнил по схеме, да и самою схему можно вывести на планшет и изучить… но пусть ответит. Сейчас важен контакт.

— Там верхняя площадка аварийной лестницы.

— Как открыть дверь?

— Изнутри? — он помолчал. — Даже не представляю. Лифт автоматизирован, и раз он нас не везёт и выпускает…

— Понял, — сказал я. — Будем считать это первой линией обороны противника.

42.

Линия оказалась хлипкой: не Маннергейма и не Мажино. Будь у нас хотя бы элементарные сканеры, я управился бы за пять минут; а так — пришлось провозиться почти полчаса. Термитными карандашами я разрезал стенку кабины, нашёл и срезал зацепы, откатил дверь; потом нашарил фиксаторы наружной двери, повозился ещё чуть-чуть — и мы обрели наконец свой путь во тьме.

Луч света лёг на вогнутую округлую, покрытую грубыми швами и пятнами окалины стену, скользнул вниз; под ногами была решётка из толстых стальных гнутых полос, сваренных между собой так, что получались шестиугольные ячейки. В ячейку можно было просунуть гранату. Граната, скорее всего, долетит только до следующей площадки; а вот поливать нас огнём снизу можно сквозь пять-шесть таких решёток.

Вторая линия обороны — ну, где она пролегает?..

Я постоял некоторое время неподвижно, оценивая оперативное пространство. На схеме лестница была обозначена просто крестиками — в реальности же это были массивные скобы, вваренные в стену. В решётках — там, где проходила трасса лестницы, — были грубо, на глазок, прорезаны отверстия, рассчитанные по крайней мере на кабана. Так что можно было спускаться, не снимая рюкзаков.

Пошли, сделал я знак.

Мы уже достаточно нашумели, так что двигались просто осторожно, и не более того. Пай и Фест выскользнули на площадку первыми, посветили вниз с разных точек, готовые немедленно открыть огонь. Показали: свободно.

Пошли основные силы. Заняли позицию.

Под прикрытием трёх мощных стволов разведка спустилась на следующую площадку. Боевого соприкосновения с противником не произошло…

Газета «Внутренний голос»

«Самая большая опасность для человечества исходит от систем безопасности», — убежден академик М. Б. Плотник. Читайте его интервью в этом выпуске.

«Лет тридцать назад в общественном сознании произошел дикий сбой: актеров и эстрадников почему-то причислили к интеллигенции»… На вопросы наших читателей отвечает лауреат Нобелевской премии по литературе Дмитрий Быков.

Союз астрологов России объявил о своей перерегистрации в политическую партию. «У власти должны находиться те, кто видит будущее», — заявил председатель Союза Виктор-Эммануил Канис-Канини (Стручков).

* * *

Вопрос: — Быков, почему вы такой толстый? Африка голодает! Вам не стыдно?

Ответ: — Нет, мне не стыдно. Я толстый не потому, что много ем, а потому, что добрый. Я могу купить тысячу тонн бананов и отправить их в Африку, но это не поможет, бананы все равно украдут на таможне, а что останется, попадет в руки местных бандитов. Африка избрала такой способ самоубийства, и с этим ничего не поделать. Россия избрала другой — посредством беспробудного пьянства. Европа — третий, посредством сверхпрочных гондонов. Китайцы, я подозреваю, просто перебьют друг друга. Но это не значит, что человечество исчезнет, просто на смену нынешнему, просравшему все и вся и потерпевшему полное фиаско человечеству придет другое, молодое. Куда делись белокурые эллины и римляне, куда делись древние египтяне? Их никто не уничтожал, они ушли сами — отказались жить в мире, который сами же и создали, потому что этот мир был создан из их говна. И я имею в виду не какие-то там отходы, с этим мы прекрасно научились справляться, а самою среду, язык, образ мышления и бытия — то теплое говно, в котором мы пока еще соглашаемся жить, но уже не размножаемся… И наше место займет кто-то другой, кого мы хорошо знаем в лицо и кто нам очень не нравится. Знаете, как определить то, что будет доминировать в будущем? Оно самое гадкое. Почему так, ведь у природы нет этического начала? Потому что мы подсознательно чувствуем, кто придет на наше место и прямо в сапогах ляжет на наши нары, и заранее начинаем его ненавидеть…

Вопрос: — Я — ваша давняя поклонница, меня от ваших стихов всю жизнь плющит и колбасит не по-детски, но когда я прочитала роман «Остальные ушли», во мне вообще что-то оборвалось. Земля, на которой остались одни евреи, — это так страшно, так невыносимо жутко!.. Понимаете, я тоже в какой-то степени…

* * *

Вопрос: — Михаил Борисович, вас уже неоднократно клеймили в печати как «адреналинового шовиниста». Тем не менее, как нам стало известно, ваш доклад будет заслушан на заседании «Северного пояса». С чем это связано?

Ответ: — Поскольку меня просили быть попроще, я сразу хочу уточнить: не на заседании «Северного пояса», таких заседаний, по-моему, просто не существует, а на сессии парламентской комиссии стран членов ОСБ. Это такой сугубо декоративный орган, ничего не решающий. Современный Гайд-парк. «Будка гласности». Но лучше что-то, чем ничего.

По существу. Почему-то, когда слышат выражение «Проблемы безопасности», сразу думают о политике и государственных структурах. Но это лишь частный случай. Я же занимаюсь системной проблематикой. Попробую на простейших примерах. В начале двадцатого века водитель автомобиля имел инженерную квалификацию, поскольку с чем-то меньшим за руль садиться было опасно. Когда автомобиль стал массовым явлением, перед производителями и управленцами встал вопрос: либо массово обучать водительскому делу, не снижая требований, либо подстраивать автомобиль под малоквалифицированного водителя. Избрали второй путь, поскольку иметь дело с железом всегда легче, чем с мозгами. В конце концов сегодня мы имеем достаточно дорогой и неоправданно сложный механизм, управлять которым может любой дебил. При этом вероятность того, что он пострадает в аварии или погибнет, примерно такая же или даже меньше, чем у квалифицированного водителя начала прошлого века. Но есть существенное «но». Такое соотношение сохраняется лишь до того момента, пока функционирует система навигации, автопилотаж, сетевой сервис и так далее. Да, все эти системы многократно дублированы, работают без существенных сбоев… Вспомните, что же самое нам говорили про интернет. Говорили так долго, что мы даже сумели поверить в это. Потом наступил одиннадцатый год. Думаю, можно не напоминать, что произошло в одиннадцатом году… Так вот, если откажет хотя бы автопилотаж, наш дебил за рулем будет иметь примерно в пятьсот раз больше шансов погибнуть или получить увечья, чем водитель-инженер начала прошлого века.

И так во всем. Человек вырастает, обложенный со всех сторон толстым слоем ваты. Он потребляет безопасность, которая стала продуктом — и, как всякий продукт, рекламируется всеми возможными способами. Он платит деньги, чтобы армия адсорбировала молодых людей из неблагополучных слоев общества, тем самым, как ему кажется, убивая двух зайцев: снижая опасность криминогенеза и защищая его от внешних врагов. Все это так — но сам он, лично он, в случае системного сбоя оказывается неподготовленным, беспомощным и беззащитным…

43.

Путь вниз занял примерно час. Первые тридцать метров аварийной лестницы проложены были вдоль шахты лифта — до тёмного глухого вестибюля, загромождённого стальными ящиками и контейнерами. Здесь попахивало гарью. Согласно схеме, лестница продолжалась, но люк её был как раз под одним из контейнеров…

— Что здесь? — тихо спросил я.

— Технический этаж, — сказал док. — Электростанция, кондиционирование, опреснитель… что-то ещё, не помню. Но в лабораторию мы отсюда не попадём, хода нет. Вернее, он есть, но заварен.

— Почему?

— Откуда я знаю? Так начальство распорядилось… Поэтому мы спускались на лифте до нижнего коридора и там переходили в параллельную шахту. И уже оттуда поднимались в лабораторные отсеки.

Я полистал схему. Ага… так, так и так. Более или менее понятно.

— А здесь мы пройдём?

— По идее должны…

Уверенности в его голосе я не услышал.

Технический этаж мы одолели медленно, но без приключений. Похоже, здесь уже много дней не ступала нога человека, — а то, что горело, сгорело дотла и погасло само. Копоть лежала на стенах, дверях, дверных ручках — нетронутая.

Лестница вниз нашлась в машинном зале. Попутно я осмотрел машины. Здесь стояла батарея МГД-генераторов «Акела», запущен был один на маленькой мощности. Расход энергии составлял сейчас порядка ста сорока киловатт. Видимо, это были насосы и приборы отопления и освещения.

(Потом я посчитал: все генераторы на пиковой тридцатисекундной мощности могли дать энергии больше, чем Волжская ГЭС. Зачем здесь такое оборудование? По принципу «запас карман не тянет»? Вряд ли; скорее всего, здесь предполагался противобаллистический или противоспутниковый лазерный пост, не реализованный из-за договора от шестнадцатого года. Забавная буровая…

Да, и вот ещё что: я сделал большую ошибку, что не проверил этот якобы заваренный ход. Он был открыт. Прорезан. Хотя, пойди мы здесь, то, скорее всего, угодили бы в засаду… а с другой стороны: ну и что?)

Ну вот, мы спустились под машинный зал, а дальше начался раздражающий лабиринт коротких кривых коридорчиков и грохочущих железных лесенок; обычная разухабистая небрежность. Но работала эта «сигнализация» так же надёжно, как если бы её сконструировали намеренно. Мы звучали, как стадо мрачных ёжей на складе пустых консервных банок.

Когда мы пересекали уровень моря, послышался странный шум, будто где-то далеко отсюда работала камнедробилка. Сколько-то времени мы прислушивались, но ничего нового не услышали. Работала камнедробилка. Время от времени в её барабаны попадал камень покрупнее…

(Мы так и не узнали тогда, что производило этот звук. В общем, нам скоро стало не до него. Сейчас я знаю: об одну из опор тёрся затопленный катер; он висел на якорной цепи и тёрся, тёрся… В общем, это абсолютно не важно, но тогда оно нас задержало на несколько минут и слегка пробило на бдительность.)

Вскоре стало холодно. Я спросил дока, всегда ли здесь так, и он ответил, что да, в нежилых и нерабочих помещениях — всегда плюс четыре. В каком-то смысле — удобно.

Дважды на лестницах нам попадались кучи мусора: упаковки из-под чипсов и сухарей, пустые консервные банки, пакеты, какое-то тряпьё. Но двери, возле которых валялся мусор, были закрыты, а выбивать их мы не стали: согласно схеме, там стояла всякая бутафорская машинерия: в конце концов, строилось это всё как буровая, и много всего не слишком нужного тут сохранилось.

Потом мы снова добрались до шахты. Она вела в глухую холодную бездну.

Примерно через сорок лестничных пролётов док сказал: здесь.

Но и так было видно, что — здесь.

(Теперь, чтобы легче было представлять место действия… Так: четыре массивных опоры на этой глубине — двести метров — уже негерметичны, только внутри одной из них проходит узкая, семьдесят сантиметров в диаметре, шахта, по которой ходит капсула одноместного лифта. Он может доставить одного человека на глубину восемьсот метров, где находится пост обслуживания «Булав-С».

«Булава-С» — это такое российское ноу-хау, которое позволило в своё время за пять копеек медных денег вставить нашим друзьям хорошо смазанный шестидюймовый фитиль. Вместо того, чтобы строить дорогие и всё-таки уязвимые подводные лодки, ракеты стали размещать в прочных выныривающих капсулах, которые тем или другим способом крепились на дне — на глубине до трёх километров. И, естественно, маскировались. Обнаружить такую капсулу можно было, только налетев на неё сослепу в темноте. В час «Ч» якоря отстреливались, капсулы стремительно всплывали, и на небольшой глубине из них стартовали ракеты, боеголовки которых свободно преодолевали любую ПРО.

В общем, после этого с нами стали дружить много крепче. Нам надавали всяческих гарантий и уговорили отказаться от такого опасного для цивилизованного мира оружия. Ну, мы и отказались. Почти.

Впрочем, я отвлёкся.

На глубине двухсот метров размещалось что-то вроде транспортного узла: там сходились все шахты лифтов и все лестницы. Помещение это походило на прочный корпус подлодки, правда, оно было не столь загромождено; но его точно так же перегораживали водонепроницаемые переборки с люками. Эти люки могли запираться и отпираться вручную.

Нам предстояло пройти эту «подводную лодку» от носа до кормы (или наоборот) и сесть в другой лифт.

Если он ходит.

Если же и он выведен из строя, придётся лезть по скобам, но теперь уже вверх…

Сама лаборатория располагается тоже под водой, но на глубине от двадцати до пятидесяти метров. Снаружи она представляет собой бетонный ящик, размерами и пропорциями напоминающий дом-хрущёвку без окон. Но с большим количеством разнообразных труб. Внутри же там много всего…)

Итак, док сказал: здесь.

44.

Шахта продолжалась и вниз, хотя, согласно схеме, не далеко, метров на десять. Судя по всё уплотняющейся вони, там скопилась гнилая вода. Конструкции такого типа и такого размера (да ещё при давлении восемьдесят атмосфер) всегда текут, а на холодных стенах собирается конденсат — поэтому помпы не выключаются. Здесь, похоже, помпы либо не работали совсем, либо — не в полную силу.

Площадка ничем не отличалась от прочих — разве что в стене шахты имелись раздвижные двери, а напротив них — овальной формы люк.

— Доктор, кажется, мы меня теряем, — запалённым шёпотом сказал Фест. — Командир, а нельзя ли бойцам подразделения исполнить приказ «разойдись, оправиться»?

Я потрогал люк. Заперт.

— Привал пять минут…

Экзаменационный билет № 13

Курс «Геополитика»

Вопрос 1.

Вам предлагается статья одного известного в прошлом политического деятеля, из которой убраны только некоторые детализирующие моменты. Определите автора.

а). Й. Геббельс

б). В. Молотов

в). Г. Киссинджер

г). У. Черчилль

д). Мао Цзедун

е). Шарль де Голль

ж). Моше Даян

«Стратегия /-/ и превентивная война

Недавно был обнародован новый документ по стратегическим вопросам. Он не вызвал таких споров, как его предшественник, разработанный в /-/г., хотя концепция превентивных действий перекочевала во второй документ из первого буквально слово в слово.

Когда доктрина превентивных действий была выдвинута впервые, критики отмечали, что она противоречит общепринятым принципам международных отношений, формировавшимся три столетия и «освященными» принятым в /-/.

Документ /-/г. был встречен не столь враждебно, потому что сегодня уже не только /-/ напрямую столкнулась с формирующимися новыми угрозами — а отчасти и из-за того, что /-/ дипломатия взяла более «примирительный» тон, расширяя тем самым основу для консультаций с другими государствами.

Сегодня — пусть с неохотой — признается насущная необходимость частичного пересмотра существующих международных норм: учитывая характер современных вооружений, без превентивных действий, возможно, просто не обойтись.

Однако стратегия превентивных действий по определению порождает дилемму: в тот момент, когда вы обладаете максимальными возможностями для таких действий, у вас, как правило, отсутствуют точные сведения, позволяющие обосновать их необходимость. Когда же подобная информация у вас появляется, время для превентивных действий зачастую уже упущено.

Если бы первые предостережения /-/ о /-/ угрозе были восприняты всерьез, /-/, возможно, удалось бы побороть относительно «малой кровью». Однако случилось то, что случилось, и десять лет спустя миллионы людей заплатили жизнью за стремление политиков получить «неопровержимые доказательства».

Но как выявить возникающую угрозу, и какие институты можно задействовать, чтобы ей противостоять?

Если все страны заявят о своем праве на превентивные действия, существующие нормы просто рухнут, и на международной арене воцарится хаос. Общепринятые принципы необходимо подкрепить механизмом их практического воплощения.

Естественно, в конечном итоге /-/, как и любое другое государство, будет отстаивать свои жизненные национальные интересы — при необходимости, в одиночку. Однако именно в этих целях она должна заботиться и о том, чтобы национальные интересы других стран в максимальной степени совпадали с ее собственными.

В качестве первого шага необходимо признать, что /-/ стратегическая доктрина предусматривает не превентивные действия в их классическом понимании. Превентивными называют действия в отношении противника, обладающего возможностями нанести вам огромный урон и к тому же демонстрирующего готовность пустить эти возможности в ход уже в ближайшем будущем. В такой ситуации право государства на одностороннее применение силы в той или иной степени признается всеми.

Самыми очевидными объектами для превентивных акций являются /-/. Политика сдерживания в данном случае не принесет результатов — ведь им, по сути, нечего терять. Методы традиционной дипломатии по отношению к /-/ также непригодны, поскольку их целью является не компромисс, а полное уничтожение противника.

Впрочем, в связи с данной доктриной возникает и более фундаментальный вопрос, касающийся превентивного применения силы, т. е. мер, призванных не допустить появления угрозы, способной рано или поздно приобрести непреодолимый характер. С этой точки зрения одна из главных задач превентивной дипломатии связана с проблемой распространения /-/.

/-/, по очевидным причинам, стараются исключить ситуацию, при которой /-/. Что же касается государств, стремящихся обрести статус великих держав, то их цели прямо противоположны.

Таким образом, в вопросах, связанных с /-/, конечный результат отчасти зависит от способности дипломатическими средствами предоставить стране, которой предлагают отказаться от /-/, надежные гарантии безопасности.

Как найти здесь нужное равновесие?

Существует мнение, что /-/ по определению несет в себе смертельную угрозу.

До /-/г. законным основанием для объявления войны считались действия агрессора, подрывающие баланс сил на мировой арене и тем самым представляющие потенциальную угрозу международной безопасности. Однако сегодня /-/.

Проводить в отношении такой страны политику сдерживания необычайно трудно, поскольку многочисленным игрокам с различными интересами приходится искать баланс между этими интересами по целому ряду направлений одновременно. Таким образом, утверждают сторонники упомянутой точки зрения, появление /-/ следует предотвращать любыми средствами — в том числе силовыми.

Однако существует и другой подход, предусматривающий различное отношение к дружественным государствам, и странам, представляющим угрозу. /-/ молчаливо согласилась с тем, что /-/, считая, что цели этих стран не противоречат нашим долгосрочным интересам. В то же время, мы решительно противодействуем /-/, стремящимся к тому же самому.

Из этого можно сделать вывод, что в основе /-/ политики в области /-/ лежит не сам факт нарушения этого принципа, а характер режима, который это нарушение допускает.

В особую категорию следует выделить «гуманитарные интервенции», осуществляемые в условиях, когда угроза безопасности /-/ носит лишь косвенный характер. Именно такая ситуация стала основанием для интервенции в /-/. Аналогичные соображения в значительной степени повлияли на решение свергнуть /-/.

В то же время акты геноцида, например, массовые убийства в /-/ и /-/, не стали основанием для гуманитарной интервенции. Сдерживающим моментом, увы, послужил тот факт, что эти события не создавали прямой угрозы другим странам.

Из рассмотренных вариантов превентивного применения силы можно сделать следующие выводы:

В стратегической доктрине справедливо подчеркивается, что изменения в международной обстановке в некоторых случаях диктуют необходимость превентивных действий.

Однако сформулировать теорию — лишь первый шаг. Общую концепцию необходимо «приложить» к отдельным, конкретным ситуациям; варианты действий следует оценивать, исходя не только из характера угрозы, но и с учетом их результатов и последствий.

Наконец, политический курс, допускающий превентивное применение силы, может обеспечить устойчивость существующего международного устройства лишь в том случае, если односторонние акции /-/ будут редким исключением, а не основополагающим правилом стратегии.

Другие крупные державы также должны воспринимать новые угрозы всерьез, и не считать, что за борьбу с ними отвечает только /-/. Все крупные государства завязаны на существующее мировое устройство. Поэтому безудержное распространение той или иной идеологии или вооружений угрожает им всем.

Задача, таким образом, заключается в том, чтобы создать эффективный мировой порядок до того, как катастрофа разразилась, а не задним числом, с учетом ее уроков.»

Вопрос 2.

«Перечислите в хронологическом порядке…»

45.

Приказы в нашем деле существуют прежде всего для того, чтоб их нарушать. В моём РК в одном из кармашков лежал маленький сингапурского производства сканер, в другом — батарейки к нему…

Да невозможно засечь на поверхности сканер, работающий в восьмистах метрах под водой!

Вот… Не нарушь я тот дурацкий приказ, тут бы всё и кончилось. Сканером я засёк за люком контактное взрывное устройство, которое другим способом определить было невозможно. Я его тут же прикончил сквозь стену микроволновым «клопомором» — изначально это устройство предназначалась именно для уничтожения «жучков», но какая разница, какую схему бить: видеокамеры или взрывателя?.. В общем, я хорошо прожарил его, отослал ребят этажом выше — на всякий случай — и аккуратненько открыл люк.

Люк открылся. Я ещё пошарил сканером по ту сторону — и пустил вперёд разведку. Сам посмотрел, что же я тут такое обезвредил.

Просто ком пластита, прилепленный к дверной петле. Воткнутый в него простенький сенсорный взрыватель. Всё чертовски небрежно: человек, который это делал, делал это впервые в жизни. И при этом, похоже, отвратительно себя чувствовал. Опытный деминёр такие вещи видит.

Кроме взрывателя, в пластит был воткнут конец детонационного шнура. Всё по-дилетантски, но если бы пластит рванул, шнур наверняка бы сработал.

Я повёл лучом фонаря по шнуру, и тут же раздался голос Пая:

— Командир, здесь холодный.

Прежде чем осмотреть найденный труп, мы быстро пробежались по отсекам. Люки в переборках были открыты настежь — все, кроме последнего. Он тоже был заминирован — крайне неаккуратно…

Мертвец сидел, прислонившись лопатками к стене и свалив голову набок. Ноги его, почему-то босые, были раскинуты, левая рука лежала на полу, правая — на животе. За указательный палец правой зацепился скобой маленький пистолет ПСМ. Выстрел был произведён в рот. Судя по следам на стене, это случилось дня два-три назад. Судя по виду трупа — прошло всего два-три часа. Даже с поправкой на низкую температуру в помещении…

Я подозвал дока и указал ему на несообразность. Док обещал подумать.

Одет убитый был в тёмно-синий с наплечниками свитер военного образца и пожарные брезентовые брюки. На шее висел латунный жетон с выбитым номером. Обойма пистолета была пуста.

Один из наших инженеров, пояснил док, разглядывая жетон. Миша. Жаль…

А потом я нашёл, куда шли детонационные шнуры.

Это была ещё более дилетантская бомба, но и она должна была рвануть. С вероятностью пятьдесят на пятьдесят. А рванув, она могла пробить солидную дыру в стене (килограмма четыре пластита и шесть толовых шашек по двести граммов — в замкнутом пространстве это серьёзно), и тогда в помещение стальной струёй ударит вода, мгновенно круша всё. И по взорванным люкам попадёт в обе лифтовые шахты.

В общем, инженер Миша намерен был уничтожить лабораторию, если кто-то попытается оттуда выйти наружу. Или же проникнуть снаружи…

Я снял запалы и убрал взрывчатку. Если инженер, наверняка знающий уязвимые места этой конструкции, поместил её здесь — значит, надлежит переместить её на другое место. И разукрупнить.

Делая это, я поймал себя на том, что более поганого настроения у меня не было давно. Даже тогда, когда я узнал о приговоре врачей…

Одно радовало: лифт работал.

46.

Я по мере возможностей обследовал кабину и доступную часть шахты — но здесь инженер Миша умелых ручек явно не прикладывал, люк в потолке кабины не открывали много лет, а мусор с потолка не убирали никогда. Бывает же такое: долбанное разгильдяйство радует и успокаивает…

В общем, я мог просто по мусору написать пальцем: «Проверено, мин нет». И это с большой долей вероятности оказалось бы правдой.

В общем, мы решили ехать на лифте. Я решил.

— А интересно, — сказал Скиф в пространство, — если командир группы проковырял дырку в противогазе, бойцам это сделать можно?

— Нет, — сказал я. И снял маску вообще.

Я выдрал клапан ещё на спуске. Я понял, что если не сделаю этого, то сдохну. Всё-таки что-то у меня в мозгах начинало мешать жить. (Раньше я на физике загнал бы всех моих. За исключением Пая. Ну и со Скифом мы были бы наравне. Когда он в форме, конечно.) Но я думал, что снаружи увидеть, что клапан выдран, нельзя. Оказывается, можно.

(Потом я сообразил: увидеть нельзя, но можно услышать.)

Впрочем, Скиф теперь далеко не всегда бывает в форме…

До перехода в «Мангуст» он состоял в спецназе ГРУ и боевую карьеру начал в Афганистане, когда наши друзья добивали там талибов, а мы кое-что подчищали по углам. Всего у него было три десятка ходок в тылы противника — в Афгане, в Чечне, в Катаре, в Йемене, где-то ещё. Он был дважды ранен, дважды его представляли к Герою и дважды Героя не давали; Героя он получил уже в «Мангусте», но его практически тут же и разжаловали на фиг. В общем, достоинства Скифа были прямыми продолжениями его собственных недостатков… ну, или наоборот.

В спецназе им давали боевые амфетамины, а эта дрянь многим подсаживает печень. Нельзя сказать, что у Скифа процесс зашёл далеко, но пить ему много нельзя, жирное есть нельзя, да и выдыхается он последнее время довольно быстро — как боксёр после доброго хука по корпусу. Конечно, Скиф это скрывает, в поликлинической карточке всё в ажуре, но год назад его видели у Ванг Тона — это такой целитель-травник, очень дорогой и очень известный.

Я его и видел. Засёк, когда ходил за очередным пакетиком зелья для Лисы. Он меня не заметил тогда…

(На самом деле заметил, но решил, что я там на операции — Ванг Тон баловался с запрещёнными реликтовыми травками, — и быстро смылся.)

Лисе Ванг Тон помог, причём именно так, как обещал: её перестало неудержимо тянуть на спиртное, хотя при этом она могла пить. Если хотела. А могла не пить. Если не хотела. В общем, полный контроль.

Другое дело, что характер у Лисы от этого не улучшился, а скорее наоборот…

Но это уже лирика.

Лифт шёл почти бесшумно, только какая-то хрень ритмично и тихо, как часовая пружинка, щёлкала сбоку. На табло менялись цифры, начались, по-моему, с «75» и теперь уменьшались, я глазами показал на них доку, и тот пожал плечами: не знаю. Не метры, не этажи…

Фест шмыгал носом. Вероятно, ему требовалась понюшка. Или уколоться. Или ещё чего.

Потерпит.

Я не так либерален, как наше правительство. Оно решило победить наркомафию, само продавая гражданам оттитрованные чистые наркотики. Никакой химии, никаких вредных примесей. Схватился поп за яйца…

То есть с концепцией я согласен. Другое дело, что начинать следовало лет двадцать назад. Это же как с сухим законом. Все запреты — только на пользу бутлеггерам.

Так что Фест потерпит. Док развернёт лабораторию, которую тащит с собой, проверит воздух, проверит нас — вот тогда и рассмотрим. А пока пусть носят противогаз. Оно дисциплинирует.

Когда на табло загорелось «20», лифт остановился. Двери раздвинулись. Взрыва не произошло.

47.

Помещение, куда выходили двери лифта, было залито ярким молочно-белым светом. Стены на высоту роста покрывали пластиковые панели светло-зелёного цвета, выше шла грубая белая краска — такую я видел, пожалуй, только на кораблях. Потолок был реечный, с гнёздами точечных светильников; горели не все. Пол цвета красно-фиолетовой грязи истошно блестел, а в углу, как раз напротив лифта, старательно урчал и ёрзал автомат-полотёр. Слева и справа на стенах висели белые железные ящики; все дверцы были распахнуты. Помещение, видимо, имело форму буквы «Г» — влево открывалось какое-то тёмное пространство. Пай бесшумно скользнул к углу, подал знак: свободно. Мы двинулись следом.

Дальше было две железных двери со скруглёнными углами и длинными рычажными ручками — как у холодильных камер. Одна вела прямо, другая — налево. На правой был от руки кистью выведен знак молнии.

— Куда теперь? — спросил я дока.

— Сейчас… — он, хмурясь, присматривался к тому месту, где возился полотёр.

Я подошёл поближе. Полотёр вылизывал засохшую кровь. Капли её были на стене, дорожка тянулась к двери с молнией и, наверное, дальше.

— Что означает молния? — спросил я, рассматривая пометки на схеме: ага, здесь должен быть склад.

— Высокий вольтаж… — доктор отвечал автоматически, напряжённо о чём-то размышляя. Потом он всё-таки соизволил посмотреть на меня. — Там часть вивария. У двери — порожек под током.

— Для чего? — просунулся любопытный Фест.

— Хомячки иногда выбирались из клеток…

Док повернулся, подошёл к уборщику и отключил его. Присел на корточки и, повозившись, открыл ящик для мусора. Покачал головой.

Я посмотрел через его плечо. В ящике было с десяток крысиных трупиков.

Подошла Лиса. Наклонилась.

— Не воняют, — медленно сказала она. — Вообще ничем не пахнет. Заметили?

— Да, — сказал я.

Док промолчал.

Я опять полез за сканером, плюнув на инструкцию. Старая солдатская мудрость: от пиздюлей не умирают.

Дверь заминирована не была.

Она подалась с трудом, словно тяжёлая, бронированная. Едва приоткрылась, как оттуда повалил смрад. Горелая гниль…

С той стороны на двери висел труп. Он волочился, за что-то цепляясь. Труп был весь обгоревший, съёжившийся. Обгорающие до такой степени люди становятся маленькими и застывают в позе боксёра. Этот скорее умер в позе пловца кролем: ноги судорожно вытянуты, одна рука над головой, другая — за спиной.

В той, которая за спиной, зажат был жетон.

Док осторожно, с профессиональным равнодушием, вынул его. Стёр гарь, поднёс к очкам. Мы ждали.

— Лаборант, — сказал док. — Биолог. Тоже Миша.

— И тоже семьдесят четвёртый? — хмуро спросил Скиф.

— Нет, — сказал док. — То есть да. Но это не личный номер…

— А что?

— Серия ингибитора, которую они получили.

— А-а… — и Скиф отошёл.

Как будто всё стало понятно.

От яркого света за спиной темнота впереди делалась только плотнее. Фест и Пай светили толково, только я всё равно ни черта не понимал в том, что вижу перед собой.

— Слева на стене выключатель, — сказал док. — А под ним рубильник. Оба вниз.

Фест посветил туда. Не оборачиваясь, поднял левую руку, показал два пальца, согнул их.

— Нет там ничего, — перевёл я доку.

— Дайте посмотреть, — он сделал шаг.

— Стоять, — сказал я, и он мгновенно остановился.

То есть абсолютно мгновенно, такой реакции просто не бывает. Вернее, бывает, но у каких-то феноменальных бойцов.

— Лиса, дай пару свечек, — сказал я, протягивая руку. В них тут же ткнулись холодные колбаски.

Свеча — хорошее изобретение. Её надо переломить, раздавить или крепко стукнуть обо что-то, чтобы раскрошилось то, что у неё внутри. После чего это вещество начинает ярко светиться — и светится пару часов, пока не застынет снова. Тогда её можно ломать ещё. Сила света в общем зависит от того, с какой силой её шмякать.

Шмякнуть я постарался. Одну бросил к дальней стене, другую — к левой.

Стало более или менее видно.

Помещение было немаленьким — в ширину баскетбольной площадки, но длиннее. В общем, зал. Непропорционально низкий потолок заставлял его казаться ещё больше. В середине, вдоль зала, стояли близко друг к другу два металлических стеллажа — во всю его длину. Проход между ними был узкий, в ширину тележки, которая там и застряла. На тележке лежала бочка на четыреста литров. Ещё две таких бочки валялись по обе стороны стеллажей.

Всё было покрыто копотью толщиной в палец. А на полу, похожие на очень кривые лопнувшие бананы, валялись мёртвые обугленные крысы. Думаю, тысячи мёртвых обугленных крыс. Поближе к стенам они лежали в несколько слоёв.

48.

Люба тоже нарушил приказ: снял маску. Иначе ему плохо было блевать.

Если у Любы как у солдата есть недостатки, то главный из них — его можно «пробить на блюэ» даже анекдотом. Одно время Спам так развлекался, пока не понял, что ещё немного, и Люба обидится по-настоящему. (Справедливости ради замечу: таких тошнотворных анекдотов я больше никогда в жизни не слышал — и где их брал Спам, не представляю.) Любу укачивает даже в автобусе. Кроме того, он иногда тормозит в тривиальных ситуациях — как будто начинает тайно подозревать, что это его так разыгрывают и что жизнь — не более чем гнусный анекдот, притащенный откуда-то всё тем же Спамом.

Зато в ситуациях нетривиальных Люба быстр, неповторим и изобретателен.

До «Мангуста» — спецназ ВДВ. Шесть полугодичных командировок в горячие точки, причём пять из них — в действительно, актуально горячие. Ни царапины.

А теперь — для тех, кто в танке. Десантник, которого укачивает. Который блюёт не то что в самолёте, а в автобусе. Но его не комиссуют, не переводят, его держат, продвигают, награждают и повышают. У него крестов больше, чем у любого в группе. Вы уже всё поняли, да?

Ну, раз не поняли, вам же хуже.

Ладно, не парьтесь. Просто Люба в ближнем бою — бог. Вот и всё. Мы, да и не только мы, готовы на него молиться и терпеть его маленькие слабости.

49.

Итак, из семи человек персонала базы двое уже мертвы. Док соображениями пока не делился. Я спросил, почему, и он сказал, что их, соображений, слишком много. Подозреваю, что ребята начинали на него внутренне коситься. Хитрожопость есть худшее качество бойца, и это все знают. Здесь же вполне могла иметь место именно хитрожопость.

(Не имела она места. Но я это понял чуть позже. Остальные тоже поняли.)

Ни по план-схемам, ни по словам дока — из сгоревшего вивария другого выхода не было. И всё же на всякий случай я запер дверь и приладил под нею клеевую гранату на растяжке.

И мы вошли во вторую дверь. Там был коридор, помещение, обозначенное как крематорий, компрессорная — и лестница на следующий этаж.

Памятуя, что наша задача номер раз — заткнуть радиопередатчик, я оставил Спама и Любу блокировать лестницу, а остальных повёл наверх.

— А где может быть передатчик? — спросил я дока. Тот сразу, не задумываясь, сказал, что никакого штатного передатчика на станции нет и быть не может, — но при большом желании и минимальной электроннической практике соорудить эту фигню можно из чего угодно и поместить где угодно, и в поисках неведомой фигни мы провозимся до морковкина заговенья. Так что не лучше ли искать людей? — тогда и передавать никто ничего не сможет. Я сказал, что рад, что наши мысли совпадают, и в этот момент погас свет — и позади началась пальба.

50.

Значит, так: когда я в самом начале говорил, что всеведущ и так далее, — ну, я не то чтобы перегибал пальцы, но не до конца уточнил степень своего всеведения. Смешно, да? В общем, да — смешно. Может ли всемогущий всеведущий бог узнать что-то такое, во что сам не сможет поверить?

А кроме того, учтите: я ведь не могу проверить свои знания. Они все, целиком, составлены из того, чего больше нет, сотканы из чёрной копоти и белого пепла.

В общем, я изложу события, а потом подумаю, стоит ли растолковывать их. Если я сам не могу поверить в причины… и опять же — а вдруг я ошибаюсь?.. Может быть, будет лучше, если вы всё додумаете сами? Если получится — ну, вам будет приятно. Если не получится — ничего страшного, на свете каждую минуту происходит миллион событий, причин которых мы не знаем, — и ничего, привыкли…

Есть ли что-нибудь в мире, кроме собственной смерти, к чему не привыкает человек?

«Кошкаров-14», он же «Спираль» — сложноватый в обслуживании, но очень хороший в бою автомат. Лучший из всех, что я знаю. Основная отличительная особенность — это то, что при стрельбе его не задирает. И хотя штатный режим у него — отсечки по три патрона, но и длинными очередями он шьёт как надо, очень кучно и очень мощно, и привычной отдачи нет — машинка как бы прилипает к плечу.

И Люба, и Спам были прекрасными стрелками, а для хорошего стрелка режима стрельбы длинными очередями, можно сказать, не существует. Но вот за спиной у меня два автомата в очень умелых руках ударили именно длинными — сначала один, и тут же второй.

И погас свет.

Я начал разворачиваться, а рука уже сама тянулась за гранатой — клеевой, ничего другого я бросить не мог туда, где были наши, но и клеевая лучше, чем ничего. Особенно когда её действие усугубляется огнём из двух стволов…

Но бросить гранату я не успел. С потолка, отсекая мой арьергард, стала опускаться стальная заслонка. Я заорал: «Ко мне!» — а у ребят как раз опустели магазины… Чудо, конечно, что они меня услышали. Но — услышали.

Спам успел пробежать, просто пригнувшись, а Люба подкатился под заслонку за долю секунды до того, как та врезалась в покрытие пола. У заслонки были зубья, как у пилы, и они вошли в пластик (или резину, или какой там ещё гадостью эти полы заливали? — называется НТХВП, вам это что-то говорит?) почти целиком, оставив над полом длинный пунктир из маленьких треугольничков.

Лучи четырёх фонарей попрыгали пару секунд по этому пунктирчику и разбежались.

Впереди тоже что-то коротко прогремело и протрещало…

Я ждал, что сейчас ударит пулемёт, но вместо этого в наступившей страшной тишине громко и отчётливо выматерилась Лиса.

51.

Заслонка, которая опустилась впереди, была решётчатой, за ней находился какой-то зал с пультами и компьютерными терминалами. Там, в зале, мигали красные лампы над дверью и гнусный машинный якобы женский голос вещал: «Зафиксировано несанкционированное вторжение. До запуска процесса самоликвидации осталось триста секунд. Введите код отмены. Зафиксировано несанкционированное вторжение. До запуска процесса самоликвидации…»

— Не понимаю, — сказал док. — Мы же вводили код…

— Где здесь USB? — мне некогда было разбираться, почему нас обижают, хотя мы всё делали по закону, как долбанные монашки… — Там? — я ткнул пальцем в заглушку под потолком.

— К-кажется… — ох, как же док был растерян!.. Но ключ уже как будто бы сам прыгнул в его руку, а через миг оказался у меня. Скиф мгновенно встал к стене, упершись руками, я прыгнул ему на плечи, достал из кобуры универсальный инструмент и начал снимать заглушку. Она была на защёлках, которые, как обычно бывает, не желали отщёлкиваться. На этом деле я потерял почти полминуты.

Порты USB под заглушкой имелись, целое гнездо их там было, но хренушки: ни один из них не находился под напряжением, светодиод в ключе не загорался. А потом я увидел, что в нижней части ниши, в глубине, почти невидимый — тянется плотно скрученный жгут разноцветных проводков.

Пришла моя очередь материться, и я сказал:

— Твою железку!..

«До запуска процесса самоликвидации осталось двести двадцать секунд…»

Я включил маленький фонарик, подсветку отвёртки. Провода как провода, тянутся из дырки в дырку, да только вот ни один монтёр так провода не протаскивает — через дыры с острыми режущими краями, притом без всяких защитных муфточек. То есть это, как и мины внизу, было сбацано на скорую руку — и дилетантом.

Гнездо портов сидело на шурупах, и сейчас, при точечном свете фонарика, я увидел, что головки шурупов выступают, а значит, шурупы недокрученные. Я подцепил гнездо и вытащил его; шурупчики просто вывалились; действительно, разъёмы кто-то сорвал, белёсый шлейф виднелся в глубине ниши. Я выщелкнул из инструмента пилу и постарался подцепить его, удалось не сразу, потом не сразу получилось воткнуть разъём. И ещё дольше (руки вдруг задрожали, я понял, что занервничал) я провозился с ключами, своим и доковым. И теперь надо было сколько-то ждать, когда среагирует система — и среагирует ли вообще…

«…ликвидации осталось сорок… Код отмены введён. Код принят. Процесс подготовки к самоликвидации прерван. Спасибо за использование кода».

Ничего более идиотского я не слышал.

— Не устал? — спросил я Скифа.

Он пожал плечами. Я устоял.

Что же меня так дёрнуло — будто ткнуло в нерв?..

На шлейфе были маленькие дырочки. Следы маленьких очень острых зубок. И на разъёме были следы острых зубок. И на самом гнезде — сбоку. Будто перед тем, как использовать, детали дали поиграть мышам.

Я хотел вынуть ключи и спрыгнуть, но меня остановил док:

— Подожди, командир!

Он сбежал на несколько ступенек вниз, пощёлкал там тумблёрами, вернулся:

— Теперь можно.

— А что было бы? — спросил я, спрыгнув.

— Поднялись бы заслонки.

— Так — нет?

— Так — нет…

И тут я понял, что он прав.

— Люба, — позвал я. Тот повернулся ко мне. Лицо его блестело от пота. — Что там было?

— Крысы, — сказал Люба, сглотнув.

52.

Свет в зале зажёгся, но док погасил его всё с того же щитка, а на лестнице лампы так и не загорелись — может быть, они были сцеплены с механизмами подъёма-спуска заслонок. Но в коридоре, из которого мы пришли, свет появился. И высветился пунктир треугольничков под заслонкой. Не знаю, почему я на него так пристально смотрел. Смотрел, и всё. Так вот, треугольнички гасли и вспыхивали, гасли и вспыхивали — и я понял, что с той стороны бродит маленькая деловитая стая.

— Жил-был хороший чёрненький мальчик… — ни к селу ни к городу сказал Фест. — Сам виноват. Да.

53.

Док показал мне, где доступ к приводу решётки, мы со Скифом вновь исполнили гимнастический номер, я поковырялся в реечном замке, сбросил стопор — Люба, крякнув, поднял решётку и держал, все по очереди полезли в зал, Фест ласточкой слетал за лабораторным железным табуретом, подсунул его — Люба решётку опустил, табурет скособочился, но выдержал. Люба утробно ухнул.

— Добро пожаловать на «объект-304», — сказал док, когда мы встали посередине и принялись осматриваться. — Будьте как дома.

— Назвался Клизмой — полез в жопу, — пробормотал Спам.

— Что? — переспросил док; думаю, он действительно не расслышал.

— Он говорит: кто играет с динамитом, тот придёт домой убитым, — радостно перевёл Фест. — Командир, а можно?..

— Нет, — сказал я. — Группа, внимание! Напоминаю: обстановка боевая. Где-то здесь скрываются ещё пять человек. Вероятно, с психическими отклонениями. Вероятно, с оружием… Становись!

Они построились: первым Скиф, за ним — согласно номерам: Пай, Лиса, Люба, док, Фестиваль и Спам.

— Товарищи офф…церы!.. — отрывисто скомандовал Скиф. — Рр…няйсь! Смирна!

— Вольно, — сказал я. — Пять минут отдыха. Рюкзаки снять, оставить вон там в углу. Затем продолжаем движение в том же порядке.

Подошёл Скиф.

— Командир.

— Да?

— Ты чувствуешь запах?

— Тут много чем воняет, — сказал я. — А что?

— Можно снять противогаз?

— Смысл?

— Мерещится что-то. Не пойму…

Я подумал. Внешних запахов Скиф чувствовать не мог. По идее. Но иногда — очень редко, хотя всё-таки не в единичных случаях — с этими противогазами происходят необъяснимые вещи. Вернее, с человеком в противогазе. Обоняние обостряется до невероятного, и сквозь абсолютно исправный фильтр он улавливает даже очень слабые запахи лучше, чем большинство людей — без противогазов. Правда, этот эффект наступает, как правило, после суток-других пребывания в маске. Но, с другой стороны, Скиф имел проникающее ранение в голову…

— Сейчас док возьмёт анализы воздуха, и решим. Как раз пять минут.

Скиф, кивнув, отошёл на шаг.

Зал, в котором мы оказались, был почти кубическим: метров двенадцать по всем измерениям. Напротив входа на уровне второго этажа находилась сплошная застеклённая витрина во всю ширину стены; стекло, похоже, было немного наклонено вперёд — поскольку мы со своими фонарями в нём отражались. Я никогда ещё не видел вот так вот, в зеркале, группу во время работы. Поэтому некоторое время смотрел в ту сторону… а потом поймал себя на том, что не могу оторвать взгляд. Тёмная витрина смотрела на меня с вызовом, и отвести взгляд — значило проиграть.

— Док, — позвал я. Он оглянулся от стола, на котором развернул что-то, похожее на туристскую газовую плитку. — Что там, наверху?

— Там мой кабинет.

— Такой большой?

— Угу. С видом на море… Не мешай пока, ладно?

Вот так.

54.

— Командир, — начал док. — Ребята… Скажу так: мы влипли. Произошло самое худшее — утечка вируса в атмосферу. То есть это было и наиболее вероятное, но мы… я… рассчитывал… ну… на другое. Нам могло повезти. Не повезло… Теперь, поскольку установлено, что жопа стряслась: я должен немедленно заняться анализом вируса и, если удастся, синтезом ингибитора. Счёт времени идёт на секунды, это без шуток… Для этого мне нужно попасть в обе лаборатории — биохимическую и наносборочную. Они обе на втором этаже. Боюсь, что самое сложное у нас ещё впереди…

Как в воду глядел, гиббонский ублюдок.

55.

Третий труп мы нашли в лифте.

(Этажи лаборатории принципиально соединялись между собой только лифтами — маленьким и грузовым. Лестница была, но чтобы попасть на неё, следовало спуститься к крыскам. Подняв заслонку… На это всё равно придётся решаться, но потом. Пока — не требовалось.)

Из слов дока я сделал для себя вывод, что нам уже всё равно, но тем не менее проверил двери лифта и кнопку сканером. Кажется, здесь всё было в порядке. Я нажал на кнопку, дверь тут же открылась.

В кабине горел свет. Задняя стенка была изрешечена совершенно беспощадно и замызгана кровью и ошмётками мяса. Тот, чья кровь, лежал на полу кабины головой к двери и лицом вниз, весь изломанный — будто перебиты позвоночник и все крупные кости. Скорее всего, именно так оно и было.

Док склонился над ним. Потом снял с шеи убитого жетон. Поднёс к глазам, подержал, сунул в карман. Потом подхватил труп под мышки и выволок его из лифта.

— Поехали, — сказал он.

— Док, — сказал я негромко. — Ты тут ещё не командуешь. Пока я жив, командую я. Если меня убьют, командует Скиф. После Скифа идёт Пай. После него — Лиса. Потом — Люба. И только после Любы — ты. Это понятно?

Он слегка окостенел лицом, но это было заметно только в упор.

— Понятно, командир. Какие будут приказания?

— Ты остаёшься здесь, с тобой… — я подумал, — Люба. Люба, охраняешь дока, чтоб никакая падла ни из какой щели… Понял?

— Понял, — сказал Люба флегматично.

— А ты, док… Ты пока придумай себе какое-нибудь простенькое занятие, ладно? Чтоб не скучать.

— Понял, — повторил за Любой док. — Понял, командир. Да, если интересно: это старший лаборант, Костя. Золотые руки… И ещё: противогазы можно снять. Уже можно снять…

— Мы таки наглотались этой дряни?

— Да.

Все стянули маски и теперь вытирались и отплёвывались, сразу перестав быть похожими друг на друга.

Счастья в лицах не было.

— Люба, — сказал дежурную шутку Фест, — противогазы велели снять.

— Это лицо, — ответил Люба, ощупывая скулы. — Просто я его отсидел.

56.

Когда мы ехали в лифте, Спам спросил меня:

— И что же теперь?

— Ничего нового, — сказал я. — Продолжаем трахаться, невзирая на осадки.

НОВОСТИ НАУКИ И ТЕХНИКИ

Наперерез Солнцу движется неизвестная прежде звезда!

Песчаные бури в Китае: солнце меняет цвет

Солнце: подтверждаются худшие прогнозы

Уже в следующем году магнитные полюса Земли могут поменяться местами

По солнечному диску вновь зазмеились трещины

Аномальные сияния озарили Лапландию

На Солнце быстро растет новое пятно

Станут ли нанотехнологии причиной гибели человечества?

«До самой далекой планеты не так уж, друзья, далеко…» — российские ученые вплотную подошли к решению проблемы межзвездных перелетов.

«Битва за Луну началась», — утверждает политолог Г. Сабрин.

— Вот уже четверть века нас кормят сладкой кашкой энергетической утопии под названием «гелий-3». Заметим, однако, что все разработки термоядерных электростанций как в странах «СП», так и в Китае, и в Индии — идут под пару «дейтерий-тритий». Не буду вдаваться в технические подробности, скажу сразу: «гелий-3» никто и никогда не помышлял использовать в качестве топлива. Это сырье для производства термоядерного оружия нового поколения, так называемой «чистой бомбы». При ее производстве вообще не используются делящиеся материалы, такие как уран, торий или плутоний, которые дают радиационное заражение при взрыве существующих термоядерных зарядов, — а также не возникает потока нейтронов, которые создают так называемую вторичную, или наведенную, радиацию. Гелий-3 — это просто чрезвычайно мощная взрывчатка, и все! Таким образом, появляется возможность вести военные действия с использованием термоядерных боеприпасов, при этом можно будет беспрепятственно занимать и использовать зоны поражения. Трудно представить себе, что политики и военные удержатся от применения такого превосходного оружия…

На Земле гелий-3 практически не встречается, зато на нашем естественном спутнике запасы его огромны. Начавшаяся десять лет назад точечная разработка лунных месторождений этого изотопа показала, что даже при нынешних технологиях годовая добыча может достигать нескольких тонн. Для создания же мегатонного боезаряда требуются килограммы — или десятки килограммов.

Сегодня на Луне действуют три «рудника» — российский, американо-японский и китайский. В этом или следующем году к ним добавятся индийский и австралийский. На Землю уже доставлено девятьсот килограммов термоядерной взрывчатки.

Одновременно с этим Китай объявил об успешных испытаниях сверхмощного лазера на ионах осмия и рения. Согласно опубликованному коммюнике, мощность его такова, что он «может уничтожать военные объекты, расположенные на поверхности Луны». Но других военных объектов, кроме «рудников», на Луне нет! Значит ли это, что Китай готов в случае обострения международной обстановки атаковать лунные базы? Наверняка — да.

Есть ли основания полагать, что страны ОБС не ответят тем же?

57.

Лифт остановился, но дверь не открылась.

— Блядский бог… — процедила сквозь зубы Лиса, пока я доставал сканер. — По-моему, нам уже должно начать везти.

Спам кашлянул. Со значением. Конечно, религиозные представления Спама — это особый разговор, очень особый. Рассказать — не поверят. Но при нём не стоит допускать богохульства. И чёртохульства — на всякий случай. Мало ли что. Единственно, кому это… ну, не то чтобы разрешается, но спускается с рук — Лисе. Ляпни такое я, он бы меня пристрелил. Потом бы рвал на себе волосы и погоны, но — уже потом.

Почему эти женщины могут вот так просто и с пользой для себя использовать свои анатомические особенности, а мы, люди — нет?

Виновата Лиса или нет (может, сглазила?), но нам отнюдь не начало везти. Свет в кабине лифта померк, и из динамика раздался всё тот же мерзкий голосок: «Зафиксировано несанкционированное вторжение. До запуска процесса самоликвидации осталось триста секунд. Введите код отмены…»

Я огляделся. Стены лифта и потолок были гладкие, без каких-то следов USB-гнёзд или заглушек. Был миг, когда мне показалось, что я вижу порт под кнопкой — но это была всего лишь головка винта, фиксирующего панель.

«…двести сорок секунд…»

Где-то недалеко грохнул глухой взрыв.

— А что, ребята? — сказал Скиф. — Похоже, что финиш. Мы наконец добегались.

— Типун тебе в глотку, — буркнула Лиса, пытаясь просунуть кортик в щель между створками.

— Резина? — спросил Фест.

— Ну.

— Тогда отойди, лишняя дырка… О! Я это сказал! Я это сказал!

— Маленький афрожопый…

— Командир! — Фест почти кричал. — Разрешите мне! Я один раз из такого же лифта…

— Валяй, — сказал я. — Ребята, встали по сторонам…

Я понял, о чём Фест говорит. Это я его тогда — года три назад? — запер в таком же примерно лифте — и он из него ушёл. Как колобок.

Мы встали по сторонам двери — почти излишняя предосторожность, если будет рикошет, то пуля обойдёт всю кабину; Фест встал на колени слева от предполагаемой плоскости огня и поднёс АКСУ к щели.

«…двести секунд…»

— Огонь, — предупредил он. Я открыл рот.

Он сначала выстрелил один раз, посветил фонарём — и, надо полагать, удовлетворился результатом. Кивнул нам всем — и стал долбать по щели, с каждым выстрелом смещая ствол на пару сантиметров вниз.

— Боюсь, что в эти дырки мы всё равно не пролезем! — весело сказала Лиса, когда Фест отстранился, любуясь работой. — Разве что Пай.

Я знал, что будет делать маленький паршивец, поэтому заранее полез в боковой карман разгрузки. Фест тем временем стал долбать по верху щели.

«…сто шестьдесят секунд…» — напомнил нам голос, когда Фест израсходовал магазин.

Я подал ему комок синявки размером с четверть спичечного коробка и два взрывателя РД-17. Он кивнул, разделил синявку пополам, облепил ею взрыватели, откупорил упаковку презервативов, которую, оказывается, уже держал в зубах, сунул в презерватив взрывчатку, налил четверть фляжки воды, закрутил резинку — и аккуратно, чтобы не порвать, пристроил это сооружение в верхней части двери, в расширенной выстрелами щели. Потом точно так же заминировал низ двери.

Я взял в руки пульт. Все были умные, битые не раз — повернулись мордами к стенкам, присели, руками прикрыли уши и затылки. У меня одна рука была занята, так что я постарался засунуть уши между коленями. И нажал на кнопку.

Оглушило, конечно. Первые секунды после такого кажешься себе рыбой, которая всплывает кверху брюхом. И ничего тебя при этом особенно не волнует. Хоть бы и жить осталось минуту — ну, даже если и с хвостиком.

Эти скользящие двери в лифтах специально делают с не очень прочными фиксаторами — чтобы при отказе механизмов створки можно было развести вручную. Не то чтобы совсем уж руками, но простейшим ломиком. Вот ломик мы и применили…

(Мы пахали!..)

Как известно, нет такой гайки, в которую простой русский человек не смог бы забить простой русский болт.

Внутренние створки разогнало сантиметров на тридцать — в общем, голый человек пролезет. Внешние остались как были, но я нашарил рукой фиксатор, отжал его — дверь откатилась свободно.

Опять полутёмное помещение с далёкими размытыми огнями…

Нельзя сказать, что я увидел движение: я его угадал. Отскочил — ровно в тот момент, когда засверкали вспышки, и несколько пуль врезались в и без того достаточно дырявую заднюю стенку лифта. Остальные пробарабанили по дверям.

Кто-то засел напротив лифта и лупил дурацки-длинными очередями. Но, может быть, у него были к тому основания.

— Спам, — сказал я. — «Шершнем» его.

Сам же вынул «Гюрзу» и прицелился по лампочке в потолке. Вернее, присмотрелся к светящейся матовой панели, чтобы понять, где там торчат лампочки. Свет надо погасить, а то мы хуже мишеней в тире…

Но в этот момент снаружи полыхнула ослепительно-белая вспышка — из тех, после которых всё вокруг на некоторое время погружается во мрак, а после становится видимым, но — негативом, — и оглушительно, мировым молотом в мировую бочку, в которой мы все сидим, грохнуло, затем почти неслышно протрещали две коротких — отсечка по три — очереди, и — я успел только выдохнуть, но ещё не набрал воздух, — в дверь крикнули:

— Гудвин! Ключи!

Это был док. Я не мог его ни увидеть, ни услышать, но я и увидел, и услышал.

И просунул ему ключи.

«…до запуска процесса самоликвидации осталось двадцать секунд. Ведите код отмены. До запуска про… Код отмены введён. Код принят. Процесс подготовки к самоликвидации прерван. Спасибо за использование кода».

58.

Когда док и Люба поняли, что произошло, они не раздумывали долго: Люба лупанул из своего «Шершня» по витрине (пуля её не брала), потом они с доком соорудили пирамиду из трёх столов и влезли в кабинет — и хорошо, что провозились лишнюю минуту, разбирая где-то там баррикаду, потому что иначе, боюсь, точнёхонько попали бы под огонь сидевшего в засаде бородатого мужика с огромными ручищами. А так — Люба накрыл его шоковой гранатой из подствольника и добил из основного ствола. Зачем добивал? Потому что СШГ его не взяла. Как это? А вот так: мужик встал, отряхнулся и начал разворачивать «калаш». И пришлось гасить его по-взрослому…

Люба выглядел по-своему озадаченным.

Но надо было как-то выбираться из лифта. Внешнюю дверь удалось открыть полностью, а вот створки внутренней двери практически заклинило. Мы их подёргали, потягали — бессмысленно. Лифт остановился заметно ниже пола, надо полагать, створки упирались во что-то незыблемое.

Пай выскользнул наружу, даже не снимая разгрузку. Фест был чуть покрупнее, но и он пролез. Нам со Скифом пришлось потруднее, но, поснимав разгрузки и пояса, мы кое-как протиснулись наружу. А вот Лиса, решившая было пойти тем же путём, застряла.

То есть она не насмерть застряла, просто сунулась — и поняла, что не проходит. Спам в бронике тоже не проходил.

Мы перекрыли коридор: Док, Люба и примкнувший к ним Скиф — с одного конца, Пай и Фест — с другого. Я остался возле кабины, чтобы помочь.

«ТИК-6» — как, впрочем, и «2», и «3» — других не пробовал — изделия прекрасные, но один недостаток имеют: их неудобно снимать и надевать в одиночку. Застёжки так расположены, что нужна какая-то цирковая гуттаперчевая подвижность суставов, чтобы до них дотянуться. В общем, Спам и Лиса поснимали друг с дружки броники, подали их мне в щель, и мы со Спамом начали тяни-толкать Лису в мою сторону, но она не пролезала. Тогда Спам выбрался наружу, Лиса стащила с себя свитер и тельняшку, оставшись в лифчике, мы со Спамом потянули её — я за руку, Спам за коленочку, — и вытащили репку. И в этот момент лифт обрушился.

Честно говоря, мы не сразу поняли, что произошло. То есть ещё секунда — и Лиса либо навернулась бы вниз вместе с кабиной (не очень страшно, метров семь, но всё равно неприятно), либо её разрубило бы пополам. Мы пялились на пустоту, а потом оттуда нас обдало клубом вонючей пыли.

Я испугался. Лиса, по-моему — нет. Иногда мне хотелось её убить просто за её тупое бесчувственное бесстрашие.

Итак, падение лифта и наши первые потери в технике: два неиспользованных «Шершня», свитер и тельняшка. Лиса со злости набросила броник прямо на голое тело и всё время передёргивала плечами — грубые швы и края застёжек-«репейников» кусались.

Надо сказать, здесь было совсем не холодно. Не то чтобы тепло, а так — градусов шестнадцать. И отчётливо воняло — как на потушенном пожаре в зверинце.

59.

Здоровенный мужик, который в нас стрелял, звался Мартын (или Мартин?) Васильевич. Док обозвал его «Членом», потому что он был член-корр.

Напротив лифта в стене зияла дыра — так где-то метр на полметра. Я присмотрелся. Дыра была прорезана в железной двери, давным-давно заваренной по контуру и закрашенной под цвет стены. За дырой начиналась обычная лестница, ведущая вверх — на технический этаж.

Похоже, эту дыру Мартын и защищал.

От кого?

До лабораторного блока мы добрались без приключений. Смутила только разнесённая в щепу дверь в торце одного из коридоров. Оттуда и воняло. Внутри всё было покрыто копотью, как тогда в виварии — только гуще. Я бросил внутрь свечку, но ничего не увидел. В смысле, что там ничего не было. А если и было, то сгорело в прах.

60.

Док остановился и поднял руку. И мы все мгновенно замерли в тех позах, в которых нас застал жест. Потом Фест, который на ходу поправлял что-то на щиколотке (нож, наверное), медленно опустил ногу на пол.

Дверь слева была чуть приоткрыта, и из-за неё слышался нехороший периодический звук, от которого вдруг поднялась шерсть на спине.

— Это столовая, — прошептал док.

И я понял, почему мне вдруг стало так неуютно. Звук больше всего напоминал чавканье.

61.

В столовой было темно, полоска света, протекшая сюда из коридора, бесполезно лежала на полу. Я показал на себя, Феста и Пая, сделал знак: свет. На Скифа: откроешь дверь. Спам: прикрываешь сзади. Лиса: держишь коридор. Док: в сторону. Люба: прикрываешь дока.

Вошли. Лучи света замелькали по комнате, сошлись в одной точке, разошлись. Всё стало видно: столы, плита, пара холодильников, посудомойка, вытяжка над плитой. Готовили они тут себе сами.

За обеденным столом боком к нам сидел тощий высокий парень. Перед ним стояла глубокая тарелка с торчащей из неё ложкой, хлебница с ломтями хлеба — и букридер на пюпитре.

Парень был беспрекословно мёртв. Хотя бы потому, что возле хлебницы столбиком сидела белая лабораторная крыса и, тупо глядя перед собой тускло-красными (в луче боевого фонаря) глазками, грызла сухарь.

Букридер-то и чавкал: то ли из-за неисправности, то ли по прихоти настройки его микрофон принимал звук разгрызаемого сухаря, усиливал — и воспроизводил. Получалось страшно.

Ещё более страшно было то, что крыса сухарь не ела; похоже, что в неё просто не лезло; она грызла его с набитым ртом, рассыпая кусочки и крошки…

Я хотел что-то сказать, но тут крыса взорвалась.

В общем, всё стало понятно почти сразу, однако первое — флэш! — впечатление осталось именно таким: обожралась и лопнула. На самом же деле — выстрелил Пай. «Вал» бьёт не так чтобы совсем уж бесшумно, слышна работа механизма и свист пуль, — но недавняя разборка с заклинившими дверьми стоила нам всё ещё заложенных ушей.

В общем, Пай дал короткую очередь, крысу разорвало на куски, — и тут же где-то на границе поля зрения что-то замелькало. Я хлопнул рукой по стене — где стандартно располагаются выключатели. Свет загорелся сразу — лилово-белый, яркий, мерцающий.

Несколько крыс шмыгнули за холодильник, а ещё одна, сидевшая на плите и жравшая что-то из сковородки, вдруг выгнула спину дугой, прыгнула на стол — и, хищно раскачиваясь, пошла на нас.

62.

Всё дальнейшее заняло секунду, не больше.

Снова свистнул «Вал», но крыса неуловимо-быстро вильнула в сторону, распласталась — и прыгнула. Фест попытался поймать её очередью АКСУ, все пули пришлись в плиту, керамическая панель разлетелась чёрным, сковорода взлетела к потолку, под ней полыхнула сварочная вспышка. Крысу это не испугало, в один прыжок она оказалась на краю стола, оттолкнулась и взлетела. Пай выстрелить не успел, крыса приземлилась на его автомат, отрикошетила в лицо Феста, он увернулся, она изогнулась в воздухе, зацепилась ему за шапочку-«чеченку» и, резко изменив траекторию, метнулась косо вниз — между мной и Лисой, которая стояла вполоборота — и держа коридор впереди, и кося глазом в нашу сторону: куда это мы тут палим? Крыса вёртко проскочила у неё между ног, бросилась к стене, но её занесло, повалило на бок, шмякнуло о плинтус… Лиса уже стояла на колене и опускала ствол «КК». Не на!.. — док не успел договорить, пулемёт коротко тукнул, и там, где была крыса, сделалось пыльно-кровавое облачко.

— Мышка, что ли? — спросила Лиса.

— Крыска, — сказал Скиф.

— Ну, ни фига себе.

63.

Мы вошли на кухню. Лампы под потолком шипели и мерцали, то вспыхивая, то угасая. Я прислонился к стене. Омерзительное настроение, возникшее, едва мы начали спускаться, сделалось ещё омерзительнее. Это было как похмелье, только без физиологии. И если меня и тошнило, так это от отвращения ко всему сущему.

Док осмотрел мертвеца. Сделал соскобы с губ и ушей. Попытался разжать ему кулак — и это оказалось очень непросто. Вообще труп производил впечатление замороженного — во-первых, чуть розоватой белизной кожи (только верхняя губа и кожа под носом были нормальной трупной синюшности), во-вторых — неестественной ригидностью тела. Я довольно много имел дела с трупами разных степеней окоченелости, но такого ещё не видел.

В кулаке оказалась смятая бумажка. Док вынул её, я думал, это записка, но нет — оказалась просто облатка. На ней оставались следы какого-то порошка. Док упрятал её вместе с соскобами в пластиковый мешок.

Скиф между тем обходил кухню, ко всему прикасаясь и принюхиваясь.

— Странно, — сказал он. — Сковородка тёплая, а хлеб высох в камень.

— И жратва пахнет нормально, — подхватил Люба. — Не протухла.

— Хочешь доесть? — спросил Фест. — Сытый человек — это звучит гордо.

— Хватит тебе его доставать, — сказал Спам.

— Да чего? Просто спросил.

— Не хочу, — сказал Люба. — Всё с кетчупом, а у меня от него изжога.

— Похоже, чайку мы тут не попьём, — сказал Спам. — Плита вдребезги. Ну что, командир? Дальше?

Я осмотрелся. Меня что-то беспокоило. Что-то мы оставляли в тылу.

— Ребята, — сказал док. — Кто мне поможет оттащить парня в холодильник?

— Это где? — спросил Люба.

— А вот…

Дверь в большой рефрижератор скрывалась между двумя холодильниками комнатными.

— Ага.

Док и Люба подхватили труп и понесли к рефрижератору.

— Лёгкий, — сказал Люба.

— Похоже на то… — в голосе дока звучала вся тщета познания.

Пай открыл перед ними дверь, посветил. Все замерли, как стояли. Потом Люба и док медленно опустили труп на пол.

Я подошёл, заглянул в камеру.

Камера была не слишком большая, два на два. На полках стояли всяческие коробки и контейнеры, под потолком на крюках висело несколько свиных полутуш. А рядом с дверью, на нижней полке и просто на полу, лежали два покойника. Один абсолютно голый, со связанными руками и ногами, второй — завёрнутый в простыню, из которой торчали только синие измазанные кровью ступни.

— Это кто? — спросил я.

Док ответил не сразу. Он сидел на корточках, придерживаясь за косяк двери, и думал. Слышно было, как у него скрипит в черепушке. Потом он подошёл (не вставая с корточек, в три утиных шажка) к голому и снял с его шеи жетон. Повернулся, стал распутывать простыню на голове второго. Он первым увидел то, что было под простынёй, и по его внезапно вспружинившим плечам я почувствовал, что там что-то особенное.

Он отодвинулся и дал мне увидеть прежде скрытое простынёй.

Голова и плечи. Угольно-чёрного цвета. Нет, не угольно — графитно. И — светлые спутанные волосы. Длинные. Женские.

— Господи, — сказал я. — Что это?

— Не имею ни малейшего представления… — проговорил док; голос у него был сдавлен, словно он сдерживал кашель.

— И… э-э… док, — сказал я. — Шесть человек. Это — все?

— В том-то и дело… — док встал. — Это ребята из смены «Вега». Я и подумать не мог, что они здесь.

— И вас не предупредили?

— Нет…

Подошёл Фест, заглянул в камеру.

— Негритянка, что ли? — спросил он с понятным интересом.

Док покачал головой:

— И никогда не была.

— И чем вы тут занимаетесь только… некрофилы-затейники… — Фест отошёл, неодобрительно ворча.

64.

— Ну вот, — сказал док. — Направо — жилой отсек, прямо — лабораторный…

— Ага, — сказал я. — Как могло получиться, что здесь оказались лишние люди?

— Не знаю. Абсолютно.

— Сколько их может быть? Полная смена?

— Тогда бы… — он помолчал. — Нет, вряд ли. Скорее, получилось так: эти двое остались в лазарете. Какое-то лёгкое недомогание, но всё равно положено пройти карантин…

— И оказалось, что это не лёгкое недомогание?

Док молча кивнул.

— Тогда почему вам не сообщили?

Он не ответил.

65.

Я оставил Лису и Спама держать коридор, остальными силами мы прошли по жилому отсеку — и нашли ещё двоих.

Если вам кто-то скажет, что нельзя утонуть под душем, не верьте. Можно. В пьяном виде, например. Я видел такое дважды — первый раз давным-давно, ещё в курсантах, и того чудака мы всё-таки спасли, откачали, его тут же из училища выперли, и потом, много лет спустя, я его брал: он заделался поставщиком мальчиков для богатеньких пидоров; лучше бы он так и подох тогда… И вот — второй случай.

Мы сунулись на звук текущей воды. Душ здесь был без наворотов: две простые опанеленные кабинки с серыми пластиковыми занавесками, на которых изображены были пошлые аляповатые алые паруса, — и смесителями на стене. Из одной кабинки торчали ноги. Стволом пистолета я отодвинул занавеску. Вода из смесителя текла не очень сильной струйкой прямо в рот утопленнику. То, что это утопленник, было ясно без вскрытия…

Док отстранил меня достаточно бесцеремонно, наклонился над трупом. Снял с шеи жетон.

— Губан, — сказал он. — Как же так? Странно…

— Что, опять не та смена?

— Да нет, смена та… Не понимаю, командир. Ничего не понимаю. Где-то должны быть какие-то записи…

— Это само собой.

Второго — вторую — нашёл Фест.

66.

Было так: пока мы копались в душевой, он шёл вдоль ряда дверей — а, надо сказать, жилой блок был похож на купейный вагон изнутри, только коридор чуть пошире и двери — скользящие — располагались раза в два пореже. Ну и вагон длиннее. Так вот, Фест пробовал двери и в те, которые приоткрывались, заглядывал.

Пай тенью следовал за ним.

В эту дверь Фест заглянул и уже высунулся было обратно, но замер. На койке под простынёй кто-то лежал. Просто сетка прогнулась, и простыня скрадывала обводы тела.

Фест, отодвинув дверь, вошёл.

Жилая ячейка (комнатой её назвать язык не поворачивался) была аккуратно и уютно обставлена и украшена — насколько это вообще возможно, когда основная мебель — двухэтажная койка и откидной столик — привинчены к полу, а на потолке светится старообразный плафон в проволочной сетке. Над столиком висело зеркало в рамке — правда, расколотое наискось. Верхняя койка — очевидно, необитаемая — была застелена белым пластиковым листом, и на нём стояли три кукольных домика и сидели несколько нарядных тряпичных кукол и пёстрых белок. Тут же, поближе к свету, рос в горшке куст неизвестного растения с жёлтым цветком. На стенах висели акварели…

Фест подошёл к койке и приподнял простыню. Под простынёй лежала девушка с голубыми волосами.

— Ё-кэ-лэ-мэ-нэ… — сказал Фест. — Мальвину замочили. Буратины долбанные.

Пай встал в дверях боком, одним глазом контролируя коридор, другим — комнату.

— Зеркало разбито, — сказал он.

— Ну и?

— Примета плохая.

— А-а… — Фест махнул рукой. — Плохая примета — это когда зеркало разобьёт чёрный кот пустым ведром. А так — фигня.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Гудвин сказал.

— Ну, тогда всё так и есть…

Фест громко вздохнул, достал из кармашка «разгрузки» начатую пачку жевательной резинки, одну подушечку отправил в рот, пачку протянул девушке:

— Угощайся. Мёд и лимон.

— Зачем ты так, Фестиваль? — спросил Пай.

— Не знаю, — сказал Фест. — Она мне понравилась. Как ты думаешь, я бы понравился ей?

— Ты слишком циничен.

— Да? А по мне — так ничего. Там начальство не маячит?

— Ещё нет.

Фест с сожалением посмотрел на «Мальвину».

— Всё равно не успеть, — сказал он.

И повернулся, чтобы уйти.

67.

— Я, кажется, сообразил, где может быть передатчик, — сказал док, когда мы вышли из столовой.

— И?

— В конференц-зале. Проще всего переделать в передатчик интерком. Собственно, перепаять один контур… и надо как-то просунуть антенну на поверхность, но это решаемо.

— Чёрт, — сказал я. — Конечно…

Конечно, не обязательно искать передатчик, который непонятно где и непонятно как выглядит. Но антенна-то должна быть выведена на поверхность, никаким другим способом из-под воды сигнал не поступит. И где у нас тут канал на поверхность?

В компрессорной — воздуховоды.

В пультовом зале — кабельные каналы.

Они же — в помянутом конференц-зале.

На электростанции — и воздуховоды, и кабели. И даже монтажный лаз, но он, как ещё на оперативном совещании все в один голос сказали, наглухо заварен.

Но то, что заварено, можно и пропилить…

Ладно. Сейчас разберёмся с персоналом — и быстро пройдёмся по всем точкам.

И тут я увидел картину, которая дорогого стоит. Я увидел совершенно охеревшего Феста, который пятился от двери чьей-то жилой комнаты. Обычно светло-шоколадная, морда его сейчас была зеленовато-серого цвета, немигающие белые огромные глаза неотрывно следили за чем-то, двигающимся внутри комнаты.

Пай стоял спиной ко мне, и спина эта показывала, что Пай весьма озадачен. Может быть, на лице Пая сейчас, как обычно, ничего не прочесть, но про спину он забыл.

Портал TiranNoTaurus ReXXX

Бывший канцлер Германии — самка снежного человека? Сенсационные откровения камердинера

РПЦ назвала ересью интернет-храмы и виртуальных священников. Апостольская церковь с этим не согласна

Самая большая дубина!

Прошло испытание оружие, которое может уничтожать планеты

Сообщения об испытании так называемой «системы HEnTEl», в просторечии «брандскугель», или «горящее ядро», прошли почти незамеченными. Между тем они проводят черту в нашей истории — не менее жирную, чем та, которая была проведена первыми ядерными испытаниями в 1945 году. Да, заявлено, что это оружие предназначено для разрушения комет и астероидов, которые могут угрожать Земле (как известно, в 2096 году не исключено столкновение нашей планеты с астероидом Вулкан диаметром 250 метров). Да, это оружие разработано гражданским международным консорциумом и не предназначено для военного использования. Но мало ли в истории случаев, когда то, что предназначалось для блага человечества, было использовано для его истребления? Динамит — это самый хрестоматийный пример.

Предпосылки к созданию «брандскугеля» сложились в 2005–2007 годах, когда независимо друг от друга несколько групп ученых сумели создать антивещество непосредственно из нормального вещества, минуя фазу энергии. До этого антивещество можно было получить, использовав его энергетический эквивалент — то есть как бы сгустив, сконцентрировав энергию до плотного, вещественного состояния. После открытия так называемого «эффекта Иоганссена» наука вплотную подошла к превращению вещества в энергию по известной формуле Эйнштейна E=MC2. Теперь оставалось только разработать технологии, которые позволили бы достаточно безопасно манипулировать этими океанами смертельной радиации — поскольку энергия при превращении в нее вещества выделяется в основном в виде ультрафиолета, рентгеновского и гамма-излучения.

Но нашлась одна область, где этот эффект оказался востребован сразу, немедленно. Борьба с астероидами.

Что собой представляет «HEnTEl»? Это многоступенчатая и многоствольная протонная пушка, прицельные приспособления — плюс средства доставки, уже ставшие привычными межпланетные зонды. Зонд подлетает к цели (допустим, к ядру кометы) на предельно близкое расстояние и выстреливает по участку ее поверхности пучками заряженных частиц, разогнанных практически до скорости света. Под действием этих частиц вещество, находящееся на поверхности цели, начинает как бы вибрировать, превращаясь в антивещество и обратно с немыслимой скоростью. А поскольку удары протонами наносятся не одновременно, а с задержкой как раз на период вибрации, то рано или поздно в очаге вещество начинает встречаться с антивеществом, аннигилирует, превращаясь в энергию — и этот взрыв испаряет весьма значительный объем ядра кометы, заставляя ее менять траекторию. Достаточно сказать, что экспериментальный образец «HEnTEl», весящий полторы тонны, вызвал взрыв такой же силы, что и термоядерная боеголовка весом семь тонн. Причем, как говорят нам специалисты, наращивание мощности «HEnTEl» ничем не ограничено…

Представляет ли опасность для человечества технология «HEnTEl»? Безусловно. Уже хотя бы потому, что для изготовления протонных пушек не нужны делящиеся радиоактивные материалы, что почти исключает возможность обнаружить их производство. Да, это высокая технология, доступная пока еще немногим, но это технология компактная, не требующая ядерных реакторов и обогатительных заводов. Поэтому режим нераспространения соблюсти будет исключительно трудно.

68.

— Любу не пускайте сюда, — сказал я, но было уже поздно: Люба успел в дверь заглянуть и сейчас, чуть отбежав в сторонку, блевал.

Девушка с голубыми волосами снова встала с койки, деревянным движением поправила волосы, шагнула вперёд, врезалась коленом в столик, отшатнулась. Вернулась на койку, села. Помахала руками, словно отгоняя мух. Снова встала, поправила волосы, шагнула вперёд, врезалась коленом в столик. Замерла. Снова шагнула, её развернуло немного, следующим шагом она проскочила мимо столика и врезалась в стену. Её отбросило назад, она снова шагнула, ударилась сильнее, док поймал её за плечо, она все теми же движениями, словно отгоняя мух, помахала руками. Расслабилась, опустила руки и плечи, ссутулилась. Вернулась к койке, села, потом легла. Долго искала простыню, нашла, натянула, укрылась с головой.

Док сделал знак: выйдем. Я с готовностью вышел.

— Что это? — спросил Пай. Он вроде бы слегка оклемался.

— Она сгорела, — сказал док. — От мозга остались ошмётки… В фигуральном смысле, — добавил он, подумав. — Но изменения всё равно необратимы.

— Как это у вас говорят — «овощ»? — спросил Скиф напряжённым голосом.

— У нас говорят «растение»… — протянул док, глядя куда-то мимо. — Нет, это не совсем растение, двигательные функции не затронуты. Но в поведенческом плане это даже и не животное…

— Тогда, может, продадим её на органы? — хихикнул Фест.

Док странно посмотрел на него, а Скиф врезал по шее, но Фест, похоже, не заметил ни того, ни другого.

69.

Я разобрался с замком и запер дверь. Эту проблему мы отложили до лучших времён. Если только наступят когда-нибудь лучшие времена…

Лабораторный блок.

Я сверился с план-картой. Да, всё верно: занимает половину верхнего этажа, этакая коробочка пятнадцать на сорок пять на пять метров. Но коробочка была разгорожена весёленькими светло-синими поликарбонатными панелями так, что получался Т-образный коридор, узкий и высокий, с длинной перекладиной и короткой ножкой. То есть получалось две немаленькие выгородки — надо полагать, герметичные. Панели были полупрозрачные, ровно настолько, чтобы не видеть, что за ними происходит.

Там, где ножка упиралась в перекладину, стоял журнальный столик и пара пластиковых стульев. На столике лежал раскрытый «Огонёк». Пепельница в виде выдолбленного пенька валялась у стены. Окурки — штук сорок, не меньше — рассыпались длинным косым веером.

Двери овальной формы с массивными резиновыми уплотнениями и уже привычными рычажными дверными ручками выходили сюда из обеих выгородок. На дверях не нашлось никаких надписей или пиктограмм. Надо полагать, все и так всё знали.

Я посмотрел на дока. Лицо его, и так не слишком округлое, осунулось, скулы торчали, вокруг глаз образовались чёрные круги, как у лемура.

— Это — биохимия, — кивнул он на правую дверь. — Это — наносборка, — на левую.

— Куда пойдём?

— Не знаю… Остался только Тихон. Если никаких нежданчиков… По штатному расписанию Тихон здесь, в нано. Как на самом деле — не имею представления.

— Тогда я не понимаю… — я опять полез в план-схему, — а где же конференц-зал?

— Тоже здесь. В сущности, вся наносборка — полтора на полтора…

70.

Я вообще-то ожидал разгрома и копоти, поэтому вид ярко освещённого и вылизанного помещения меня озадачил. Оно не имело никаких внутренних перегородок, кроме чего-то, напоминающего пластиковую душевую кабину, в дальнем углу. Справа и слева, вдоль полупрозрачных стен, стояли длинные столы с рядами приборов, которые я поначалу принял за большие микроволновки: шкафы с прозрачными дверцами и кнопочными панельками управления. У непрозрачных стен стояли высокие, до потолка, металлические стеллажи и металлические же шкафы. В центре комнаты под широким кольцеобразным бестеневым светильником стоял кольцеобразный же стол с несколькими белыми стульями вокруг него.

На одном из этих стульев спиной к нам, упав лицом на стол, сидел человек в белом халате. Одна его рука была подложена под голову, другая — мёртво висела к полу.

— Тихон! — позвал док. — Тихон!

Звякнуло эхо.

Подтянулись наши — все, кроме Спама, он держал тыл. Думаю, у них уже начинался предфинишный синдром, тем более, что дистанция досталась не из лёгких. Да и разболтались ребятишечки на гражданке, форму утратили…

Впрочем, пока это проявлялось только в общей тяжеловатости и смазанности движений, не более. Но скоро наступит срыв, и он неизбежен. Моя задача будет: сделать так, чтобы это произошло не у всех одновременно.

Пока я первым планом сознания оценивал окружающую обстановку, вторым планом — выстраивал возможную схему действий. Итак, у меня имелось два слабых звена: Фестиваль и Лиса; два сильных звена: Люба и Скиф; более или менее надёжные середнячки: Пай и Спам; и две тёмных лошадки: док и некто Гудвин.

(С какого-то момента я перестал себя полностью контролировать. То есть я контролировал себя на восемьдесят — условно, конечно — процентов. Но что сейчас происходит в никак не проявляющих себя двадцати — я не имел представления.)

Тем временем док, прикрываемый Любой, подошёл к сидящему. Я почувствовал какую-то неправильность, какое-то нарастающее напряжение в этих трёх фигурах. Будто на них подули из-за невидимых кулис струёй воздуха, или подсветили снизу, или что-то ещё…

Но это длилось секунду, не больше. Потому что через секунду человек в белом халате поднял голову и медленно распрямился.

71.

Док заглянул ему в лицо и дал мне знак подойти.

Щекастый мужчина лет шестидесяти — самый возрастной из тех, кого мы видели здесь. У него была бугристая лысина с венчиком тонких слипшихся грязновато-седых волос, очень редкие брови и красные опухшие веки почти без ресниц. Губы были покрыты коркой и искусаны в кровь.

Он очень медленно повернул голову в мою сторону. Глаза, в густой малиновой сетке сосудов, чуть скосились, тут же дёрнулись обратно, — и, хотя мимика у него была никакая, я понял, что он терпит нестерпимую боль.

— Вы… кто?..

— Министерство по чрезвычайным ситуациям, — соврал я. — Спасательный отряд. Мы приняли ваш сигнал.

— Оружие… есть?..

— Есть.

— Застрели меня… скорее…

— Есть другой способ помочь вам?

— Времени… не… оста… лось… всё… че… но…

И он пошевелил левой рукой — той, на которой лежал.

Предплечье его, от кисти и почти до локтя, было испещрено следами уколов — не меньше двадцати, — и рядом с каждым стояли цифры, выведенные шариковой ручкой. Как я понял, дата и время. Потом — просто время.

— Пожа… лу… ста…

Он почти скулил. Я посмотрел на дока. А док смотрел на сидящего, и лицо у него было, как у Пая, — то есть ничего не выражающее.

— Тихон, — ещё раз позвал док. — Тихон, ты меня узнаёшь?

Тихон медленно полез в карман, достал очки, криво нацепил их на нос. Потом снял и положил в карман. Снова достал и надел. Снова снял.

— Готов, — сказал док.

Я так и не понял, с какой интонацией он это сказал. Но уж точно без сожаления.

Потом он достал из кармана маленький ПСМ, поднял Тихону левую руку вверх — и выстрелил в подмышку.

Было двадцать часов четырнадцать минут. С момента высадки прошло четыре часа.

72.

Я отправил разведчиков с заданием: методично прочесать весь этаж. Вряд ли остался кто живой, но порядок должен быть.

Док оказался прав: передатчик нашёлся здесь, в конференц-зале: комбинация из пульта проводной связи, плоской коробки с ручками настройки, пучка проводов, нескольких конденсаторных банок и грубо намотанной проволочной катушки. От всего этого безобразия под заглушку на стене уходил тонкий провод.

Я его оборвал.

Пункт первый задания был выполнен.

Теперь предстояло начать выполнение пунктов два и три одновременно. С пунктом три мог справиться док единолично, а про себя я решил, что прикрывать его будет некий Гудвин. Будем считать, что Гудвину надоело бегать. Возраст, старые раны, «колено горничной»… Остальным предстояло спуститься на ту площадку с лифтовой развязкой и посадить Спама на лифт, ведущий в самый нижний уровень, в отсек обслуживания ракетных капсул.

Пройти же им предстояло сквозь полчища очень агрессивных лабораторных крыс…

Ладно, подумал я, полчаса отдыха ребятам не повредят. Даже час… И я скомандовал привал, предупредив, что это не навсегда и спать лучше не заваливаться.

Вернулась разведка, доложив, что этаж чист. Их я тоже отправил отдыхать, а сам подсел к доку. Тот листал тетрадку — обычную ученическую, с голой Сандрой Юю на обложке.

— Никакой ясности, — сказал он, предупреждая вопрос. — Они сообразили, что что-то происходит, когда мозги уже начали закипать. Это, — он прошелестел листами тетрадки, — написано буквально на другом языке.

— На каком? Может, я знаю?

— Нет, формально это русский… Просто другая семантика, другой уровень смысловых связей…

— Типа как если подсунуть первоклашке Канта?

— Вы хорошо схватываете, Гудвин.

— Залог выживания… Что произошло с крысками? У них тоже выплеск гениальности?

— Подозреваю, что да. Непонятно только, почему крысы. С ними опыты не ставили, их держали для сыворотки.

— Сыворотки?

— Долго объяснять. Да и зачем это вам?

— Праздное любопытство, скорее всего… Ладно, не буду мешать. Если что, свистите.

— Свистну…

Я прошёл к ребятам. Они расположились в коридоре между двумя лабораториями, там, где была курилка. Только они понатаскали туда из жилого блока кресел и матрацев. Скиф чистил автомат, Лиса курила трубку, Люба хрумкал «кис-кис» — похожие видом на знаменитые ириски брикетики белково-глюкозного концентрата, — запивая их водой из фляжки. На вкус «кис-кис» кошмарные, говорят, их специально делают такими, чтобы не возникало соблазна погрызть от нечего делать — потому что четырёх-пяти кубиков хватает, чтобы обеспечить нормального бойца энергией в обычных условиях, а десяти — в экстремальных, на марш-броске там или в горах. Но Люба был не вполне нормальным бойцом…

Пусть жрёт, не жалко. До сих пор ему ничего плохого не делалось.

Фест валялся на матраце серым таким чучелком, он явно устал больше всех нас. Известно, что привычка даже к легальным, то есть особо чистым и якобы обезвреженным наркотикам выносливость снижает. А Фест, когда подрабатывал «тележкой», баловался и нелегальщиной, в том числе экстремальной — например, «скипом». «Скип» известен тем, что практикующие его ничего об ощущениях не рассказывают. Похоже, они действительно всё забывают. Что не мешает им вновь и вновь искать и покупать эти зелёные ампулы — которые в семьдесят раз дороже золота… А пока душа их странствует и скитается где-то не здесь, тела делают всё что угодно, и эта неопределённость, неизвестность, незнание того, куда ты вернёшься, — придаёт дополнительную остроту. Более того, многие утверждают, что до приёма препарата они жили в другой, немного, но всё же отличающейся от нашей, вселенной. Улицы назывались по-другому, в записных книжках список знакомых менялся, какие-то памятники появлялись или исчезали… ну и так далее.

Пай читал книжку. Спам просто маялся. В тюрьме ему надоело, но привычка к постоянному, двадцать четыре часа в сутки, насильственному общению с людьми, которых ты в других обстоятельствах к себе на пистолетный выстрел не подпустил бы, ещё не выветрилась. В тюрьме нельзя расслабляться, вот он и отвык от расслабления. Когда-нибудь привыкнет снова, но это будет не сегодня.

— Что читаешь? — спросил он Пая.

— Книжку, — ответил Пай.

— Покажи, — попросил Спам.

— Ты этих букв не знаешь, — сказал Пай и показал обложку: чёрную с алыми иероглифами.

— А это про что? — спросил Спам.

— Про то, как самураи хотят умереть, — сказал Пай и снова уткнулся в книжку. Демонстративно шумно перевернув страницу.

— Если с первого раза не получилось, то парашютный спорт не для вас, — вздохнул Спам и повернул голову. — Люба, — сказал он изменившимся медовым голосом. — А может, в картишки?

— Не буду, — сказал Люба, дожёвывая последний «кис-кис». — Ты жульничаешь.

— Ну так следить же надо! — возмущённо вскинул руки ладонями вверх Спам, на миг сделавшись похожим на индийскую танцовщицу. — Я всегда жульничаю!

— Ну и жульничай. Вон с Лисой сыграй.

— Я с тобой хочу. Ты очень прикольно бесишься.

— Иди в жопу.

— Ну вот, чуть что, сразу в жопу.

— Настоящему мужику, если разобраться, — пробормотал Фест, — жопа вовсе и не нужна.

— О! — сказала Лиса. — Устами идиота… А почему ты не хочешь со мной играть?

— Ты меня убьёшь.

— Да я тебя и так когда-нибудь убью.

— Но это же будет ещё не очень скоро?

— Может, и не очень. Сдавай.

— Я не могу. Мне моя религия не позволяет играть ни с кем, кроме Любы.

— А какая у тебя религия? — спросил Скиф, со щелчком загоняя шомпол на место.

— Такая, знаешь… — Спам развёл руки с растопыренными пальцами сантиметров на семьдесят в стороны, сделал вид, что взвешивает что-то тяжёлое; усомнился, свёл руки поближе, снова взвесил, кивнул: — Вот такая примерно.

— С дыркой посредине? — поинтересовалась Лиса.

— С какой дыркой? Ты о чём думаешь, грубая ты женщина? Я тебе говорю о религии, о высоком, а ты в этот момент о чём думаешь? Ты бы лучше, чем о всяком таком думать, уговорила бы Любу раскинуть со мной картишки. А потом он будет очень прикольно беситься, и мы все будем смеяться. Ы?

— Спам, — позвал я. — Иди сюда, есть тема.

73.

Я отвёл его на достаточное расстояние и объяснил, что, во-первых, доверяю ему больше, чем всем остальным (не вместе, но по отдельности); во-вторых, ещё не проверял, но абсолютно уверен, что система подрыва (пиростерилизации! — каково?) станции выведена из строя, я попытаюсь с ней повозиться, но вполне вероятно, что восстановить её не удастся. Поэтому, в-третьих, мне нужно, чтобы Спам не только окончательно демилитаризовал ракеты, раскурочив блоки управления, но и установил там подрывные заряды — так, чтобы пробить борт ракеты и воспламенить топливо. Возвращаясь, Спам должен будет проследить, чтобы канал, по которому пойдёт вверх пламя, был относительно свободен. Задача ясна? Ясна, сказал Спам, моргнув. Гудвин, слушай… а как ты считаешь, нас сюда не для опытов закинули? Нет, сказал я, нас закинули, как обычно — чтобы заткнуть пробоину. Ну да, ну да… — он стоял смирно, но казалось, что ковыряет пальцем стенку, — и всё-таки сомнения гложуть… Потом поделимся сомнениями, на разборе полётов, сказал я, и да, кстати: а что это ты имел в виду? — я повторил его жест, взвесив на руках пару невидимых тяжёлых арбузов. Спам сказал: кхм… да я так… не знаю… что-то в голову стукнуло…

Я его отпустил.

Он так же, как и все остальные, трахался с Лисой в пору её безудержного блядства. И теперь её же этим и дразнил, показывая, как взвешивает на руках её груди. А Лиса сделала вид, что не поняла. Перед кем она сделала вид? Передо мной или перед Скифом?

Да какая, к чёрту, разница?..

Религия у Спама сложная, я уже говорил. Но кое в чём мы с ним сходимся.

74.

Ладно. Я оставил их отдыхать, а сам стал соображать, как же нам вернуться к лифтам. То есть понятно, что миновать коридор с крысками не удастся. А это значит, что нам нужен старообразный струйный огнемёт или какой-нибудь быстродействующий яд.

Я развернул планшет, пытаясь вычислить, где можно раздобыть более или менее подходящие компоненты. Сжиженный газ, бензин, растворители, спирты. Насчёт яда хорошо бы поговорить с доком, когда — и если — он освободится, лично я знаю только, как сделать синильную кислоту и иприт. Но варить это долго, муторно и не слишком надёжно.

Может быть, тут на складах есть что-то готовенькое…

Может быть, тут на складах что-то готовенькое и было. Может быть. Но как раз этот отсек и выгорел начисто. Помните, мы мимо него проходили? Где всё сгорело в пыль? Это и был склад.

75.

Но всё-таки я нашёл кое-что подходящее. В мастерской — была тут и мастерская — имелось несколько больших баллонов высокого давления с воздухом, они используются для пневмоинструмента. Нашлась заодно и пара ступенчатых редукторов — на шестнадцать, сорок и сто атмосфер на выходе. Даже ничем не нагруженная стоатмосферная струя воздуха убьёт крысу метров с трёх-пяти, — но в уголке сохли старые угольные фильтры для воды, возможно, их собирались восстанавливать или использовать как-то иначе — короче, в каждом фильтре было по десять килограммов первоклассного древесного угля. Дело было за малым, за надёжным штуцером — но и его удалось сварить тут же, на месте, из обрезков труб. В общем, получились не огнемёты, конечно, но что-то наподобие мощных термофенов, главное, своих теперь не пожечь…

Я провозился тот самый час, отпущенный для отдыха, а когда вернулся, ребятки мои сидели рядком и на два голоса пели: «Есаул догадлив был, сумел сон мой разгадать…»

76.

Ещё когда я в мастерской варил и отпиливал, решил, что будет лучше для всех, если с доком останется Фест. Он слишком явно сдох.

(Потом я понял, что Фест симулировал абстиненцию. Он просто наглотался бездымного пороха, нитросоединения дают серость кожи и потливость. Чувствуешь себя при этом довольно хреново, но хреновость, в общем, преодолимая. Просто Фест слишком испугался крыс…)

Мы спустились в пультовый зал, пролезли под решёткой и остановились перед глухой заслонкой. Пай встал на плечи Любы и вставил ключи в гнёзда. После недолгой паузы заслонка поползла вверх.

Мы со Скифом подняли огнемёты…

77.

В первую минуту мне (и не только мне) показалось, что я перебдел: коридор был усеян крысиными трупиками, и ни одной шевелящейся, а тем более шустро бегающей зверушки в поле зрения не попадалось.

Но уже через пятьдесят шесть секунд, через сорок шагов — ситуация радикально переменилась.

Они бросились с трёх сторон, появляясь словно бы ниоткуда — грязно-белые стаи. Спам с Любой вмазали по тем, которые набегали сзади, Пай и Лиса — по тем, которые спереди. В боковой проход я бросил клеевые гранаты, одну подальше и одну поближе, и подумал было, что проход заткнут. Огнемёт Скифа взревел — или завыл — и белые хвостатые стремительные твари стали на бегу превращаться в комки огня и разлетаться далеко, ещё в полёте обрастая дымом, как длинной серой шерстью… И тогда я тоже открыл вентиль баллона и изо всех сил нажал на рычаг газового крана. И те крысы, которые налетали на нас сзади, тоже стали вспыхивать и разлетаться…

Я не знаю, сколько времени длился этот кошмар. Наверное, очень долго. Мы стреляли и жгли, а они неслись из мрака и пытались проскользнуть между градом пуль и огненными вихрями. Потом я услышал, как закричала Лиса.

Из бокового коридора, вроде бы надёжно перекрытого лужей клея, в которой завяз бы и танк, выпрыгивали крысы, и уже несколько висели, вцепившись, как бульдоги, на рукаве Лисы, а ещё несколько бежали по ней снизу вверх, к незащищенному лицу…

Тут показал себя Пай. Во-первых, я не заметил, когда он достал нож. Во-вторых, он так молниеносно и чётко обнёс лезвием Лису, что и крысы, наверное, ничего понять не успели, просто распались на половинки, и всё. А потом Пай перевёл огонь туда, в боковой коридор.

Клей не остановил крыс. По спинам намертво прилипших неслись новые.

Надо было помочь Паю, я чиркнул струёй по потолку, чтобы не зацепить Спама, он перекрывал мне сектор перевода огня, — и сверху тоже посыпались горящие комочки, несколько штук, ну и чёрт бы с ними, напор воздуха заметно ослаб, ещё полминуты, и нужно будет менять баллон, — а крысы вряд ли согласятся на перемирие…

Я лупанул по бегущим, и тут, слава богу, вспыхнул клей, я и забыл, что он горюч. Вонюч и горюч. Снова можно было уделить внимание атаке сзади, но оказалось, что уже всё кончилось. Наверно, под потолком — а там тянулась узкая балка-швеллер, на этой узкой полочке они и сидели — так вот, под потолком прятались начальники крыс, руководившие налётом, и без них рядовые почувствовали себя сиротами, — а может быть, крысы просто кончились, иссякли, как готов был иссякнуть воздух в наших баллонах, в общем, нам просто повезло…

Они жутко хрустели под подошвами, а нам было уже всё равно, всё равно, куда наступать, мы и так влезли в такое говно и настолько по уши, что обгорелые крысы ли, асфальт ли — нам было всё равно, как тем пресловутым татарам, неразборчивость (или толерантность?) которых давно вошла в поговорку…

78.

Лифт стоял на месте, он не уехал, пока нас не было, и не упал, когда мы вошли, и в нём горел свет, и дверь закрылась, и кабина поехала вниз, это было чёрт знает что, чудо, такого не бывает.

79.

Спаму предстояло следующее: спуститься в одноместной скоростной капсуле на глубину восьмисот метров, сориентироваться в отсеке обслуживания ракет (судя по план-схеме, это была такая объёмистая снежинка с толстыми полыми лучами, по которым можно было свободно ползать на четвереньках; как положено снежинке, лучей было шесть, по числу пристыкованных ракетных капсул), снять герметичные крышки с доступной части капсул, снять обнажившиеся заглушки с бортов ракет, извлечь платы из блоков управления — семь плат из каждого, — и сделать то, что я ему приказал сделать дополнительно. По моим прикидкам, на всё это Спаму потребовалось бы полтора-два часа.

Он управился за один час десять минут.

За это время ничего существенного не произошло. Можно сказать, это были самые спокойные семьдесят минут нашего здесь пребывания.

Мы не то чтобы сидели неподвижно, мы прогуливались, разминая ноги. В какой-то момент, когда мы со Скифом оказались в отдалении от остальных, он спросил:

— Как ты думаешь, сколько нам осталось?

— Ты о чём? — спросил я.

— Всё о том же. О заразе.

— Не знаю. Дни, часы. Спроси у дока.

— Зачем ты поволок её с собой?

— А как ты сам думаешь?

— Думаю, что ты гад. Гад и сволочь.

— Не без этого.

— Это не я скиф, а ты. Хочешь всё забрать в могилу?

— Никогда об этом не задумывался…

Навстречу нам шли Лиса и Фестиваль, под ручку, склонясь друг к дружке и образцово-показательно воркуя. Разговор пришлось прервать, а потом мы как-то невзначай свернули на другое.

80.

Спам вылез усталый, вялый и мокрый, как жабка после случки, и даже хотел лечь на пол, когда увидел нас всех живыми и более или менее довольными жизнью, но я лечь ему не дал — и погнал всех наверх, пока не началось. Как Спам внизу боялся, что вот он вылезет, а тут наши скелетики, чисто обглоданные, и только по жетонам нас и можно опознать, и вот он ползает между горками костей, роется в них и ищет эти долбанные таблетки на шнурочках, — так и я боялся, что вот мы поднялись наверх, а там док и Люба или покрошили друг друга, или трахаются, залупив глаза, или объединились против нас в непобедимый отряд, или пялятся глазами идиотов и пускают слюни… В общем, пока мы ехали на лифте, потом боялись крыс от лифта до заслонки, потом карабкались по пирамиде мебели в кабинет дока — я боялся всё больше и больше, почти до паники.

Когда мы добрались до лаборатории, я был такой же, как Спам, вялый и мокрый — а может быть, и мокрее.

Можно наконец признаться себе — я сдал. Всё, кранты. Даже если бы не та дрянь в башке (и не другая дрянь в башке, которая, по идее, убьёт меня ещё раньше) — надо уходить. Совсем. Не поддаваться ни на какие «слабо» и прочие карамельки. Хватит, Гудвин, ты уже не волшебник, тебя разоблачили, ты просто одиноко торчащий посреди пустыни хуй.

Подозреваю, что док и Люба о чём-то беседовали увлечённо, а мы их с темы сдёрнули, и они недовольно обернулись на нас, ввалившихся, так и вижу эти две пары сильно недовольных глаз: пара голубых и пара чёрных. Люба при этом показывал нам всем заранее подготовленный энергичный знак «отрубИ по локоть» — и только через пару секунд я понял, что это он зажимает прокол вены, док только что делал ему укол или брал кровь.

Да и смотрели они на нас так, потому что заждались…

81.

Новости были, и новости были плохие.

Мы сидели вокруг того самого кольцеобразного стола, круглого стола, и делали вид, что все равны. То есть на время собрания мы и были равны, разве что я мог собрание в любой момент прекратить и что-нибудь скомандовать.

Слово держал док. Он недавно взял у всех по пробирке крови и пропустил её через лабораторию. Ничего обнадёживающего в его морде сейчас не было.

Ребята, сказал он, вы люди не тупые и наверняка поняли уже, что мы влипли по самое не могу. Вирус, над которым они тут работали, пробил защиту — а ингибитор, которым они пользовались и которым пользовались мы, почему-то не подействовал. Так что мы все заражены, а к чему это заражение приводит, вы видели. Тихон успел, кажется, вырулить на новый ингибитор, который действовал на этот новый вирус, но у Тихона кончился материал, так называемое шасси. Склад, если вы видели, сгорел дотла…

И что, ничем нельзя это шасси заменить?

Почему нельзя? Можно. Просто это потребует перенастройки аппаратуры, а провести её может только хорошо подготовленный инженер… его мы видели там, в самом низу. Да и времени это займёт непонятно сколько… ну, теперь уже не займёт.

Может, я попробую? — предложил свою помощь Спам. Где-то же есть мануал?

Есть, сказал док и посадил Спама за компьютер. (Уже минут через пять Спам начал чесать лоб, затылок, корчить рожи — а через полчаса с компьютера слез, расписавшись в собственной ненадобности.) Док между тем продолжал: так вот, ребята, у нас есть порядка двух-трёх часов, чтобы найти достойный выход из ситуации. Потом мы начнём сходить с ума — и… ну, вы всё видели.

А что за вещество используется? — спросил Скиф. Может быть, поискать где-то помимо склада?

Ребята, вздохнул док, думаете, я не искал? Думаете, Тихон не искал? Всё обшарено…

Я знаю, что делать, сказал Фест. Спам, ставь на место платы — и пригрозим, чтобы нам эту хрень быстро-быстро завезли, а то мы сейчас ракетами… типа, не хотите по-плохому, так по-хорошему хуже будет…

Дурак, сказал Спам. Фест не понял. Для тех, кто на пальме, сказал Спам: во-первых, боеголовки давно сняты, а полётные задания обнулены; во-вторых, едва ты в эфир вылезешь, нам тут же с «Гаджиева» гарпуна вставят; в-третьих, так тебе Гудвин и позволил…

Ну ладно, сказал Фест, дурак я и на пальме, хорошо. А если смиренно попросить прислать: типа, мы здесь за Родину загибаемся, может, спасёте, если не слишком заняты? В конце концов, есть ведь и такая работа — от Родины защищаться…

Мы все посмотрели на дока.

Не получится, сказал док. Шасси делалось тут же — в биохимии. Вон, за стенкой. Представляет оно собой тетрапептид — цепочку из четырёх аминокислот — под названием декстра-КПГА. Карнитин-пирролизин-гистидин-аргинин правовращающие. Сырьё — яички генномодифицированных крыс. Больше нигде на планете это вещество не встречается.

Так это те крысы, которые?..

Они.

Ёшкин кот… Может, пойти их пособирать? Поскрести по сусекам?

Ребята. Во-первых, крысы нужны уж точно живые. Ну, надо им стимуляцию производить и всё такое… Но даже если бы мы наловили их достаточное количество — а надо порядка полусотни на дозу — всё равно производственный цикл больше суток.

(Кажется, на меня уже тогда повеяло чем-то смутно-смутно знакомым: Д-карнитин-пирролизин-гистидин-аргинин… Но я, как это обычно и бывает в подобных случаях, списал всё на ложные воспоминания и застойное возбуждение. Оказывается, фиг вам… Да, а как вам понравилось это утверждение дока, что д-КПГА нигде на планете не встречается? Наивность учёных иной раз не имеет границ. Интересно, если бы он тогда этого не сказал… нет, всё равно не успевали.)

А какую стимуляцию? — заинтересовалась Лиса. Минет вы им делаете, что ли?

Нет, очень серьёзно сказал док, мы вставляем им электрод в жопу и подаём слабые разряды. Потом удаляем голову и яички…

Ну и работёнка у вас…

Зато и платили неплохо.

Бедные крыски, сказала Лиса. Заталкивают тебя в гильотину, грубо суют в жопу грязный электрод, подают ток. Потом голову отрубают. А потом ещё издеваются над трупом. Понятно, чего они так на вас взъелись…

82.

После док ответил ещё на несколько животрепещущих вопросов: почему не годятся мёртвые крысы; почему, если мы сами состоим из аминокислот, нельзя использовать, к примеру, нашу собственную кровь (по двум причинам: во-первых, все наши аминокислоты лево-, а не правовращающие, во-вторых, пирролизин в состав человеческого белка не входит, а только в белок каких-то бесконечно древних бактерий); зачем так сложно? — чтобы нельзя было спереть и начать производство на стороне; но на самом деле они тут всё-таки нарушали одно основополагающее правило, теперь уж какой смысл скрывать: при экспериментах подобного рода требуется всё делать так, чтобы артефакальный микроорганизм не способен был выжить во внешнем мире: дох, допустим, при температуре выше нуля, или при отсутствии пятидесяти процентов углекислоты в атмосфере, или ещё что-то в этом роде. А у них, как видите, только таймер — но нас это точно не спасает.

Про таймер, если можно, подробнее, попросил Скиф.

Ничего обнадёживающего: после воздействия ингибитора вирус перестаёт размножаться и через двенадцать часов распадается практически без следа.

А без воздействия?

Вирулентность сохраняется довольно долго; если создать вирусу идеальные условия, то несколько лет. В реальных условиях вирус разрушается достаточно быстро, это всё-таки не конечный продукт, а демо-версия.

Разрушается чем?

Температура выше плюс восьмидесяти, давление свыше пяти атмосфер. СВЧ-поле. Жёсткий ультрафиолет. Чистый кислород. Ультразвук…

То есть убить этих тварей можно, только сунув голову в микроволновку?

Ну… да… — док виновато развёл руками.

Сволочи вы, сказала Лиса, шмыгнув носом. Взять бы вас…

Сволочи уже получили своё, сказал док. Жаль, что не все. Но те далеко и высоко, отсюда не достать…

А ты?

Я вёл проект «Гений»…

83.

Он вёл проект «Гений», видите ли…

Я уже говорил, что испытывал определённое беспокойство по отношению к себе самому: во мне образовался и всё увеличивался сектор сознания, который я не контролировал. Там что-то происходило, но я не знал, касается оно меня или нет — и я ли это вообще. Может быть, что и не я вовсе. А Билли Миллиган.[1]

Так вот, когда док произнёс эти слова: «я вёл проект „Гений“», — это тёмное неконтролируемое пятно захватило уже больше половины моего сознания, и одновременно с этим я увидел вход, туннель, лаз, ворота, портал — в общем, что-то, что вело туда. За стену. За горизонт. За… за не знаю, что.

Я не удержался. Я шагнул.

84.

Описать то, что я там увидел, невозможно. И слово «увидел» на самом деле не подходит. И нельзя сказать, что я переменился, стал другим и так далее. Объясняющие слова не то что не отражают сути, а наоборот, уводят от темы.

Я был слеп и прозрел? — не то.

Я болел и выздоровел? — не то.

Я был человек, а стал бог? — не то.

Всё не то.

Просто потому, что в истории человечества никогда ничего подобного не происходило, а значит, и в языке, и в мышлении не имелось слова, подходящего для обозначения.

85.

Я стал другим. Я стал понимать многое, прежде скрытое. Я догадался, что произошло здесь до нас и без нас, хотя видел только фрагменты картины. Шерлок Холмс стал щенок рядом со мной.

Рассказать? Или пусть это будет загадкой и дальше?

Пусть пока побудет загадкой… Впрочем, вы и так уже обо всём догадались, просто правда не хочет умещаться в сознании, она другой, непривычной формы.

А главное — она, эта правда, неинтересна и некрасива. И не ведёт ни в какие выси и дали. Вообще никуда не ведёт. И когда на табло станет 00:00:00 — эта правда кончится без следа.

Чёрт с ней. Мне всё равно, догадаетесь вы или не догадаетесь. А главное, вам это тоже должно быть всё равно. Правда вас не спасёт и не сделает лучше.

Но мне следовало скрывать от ребят, что я стал другим, потому что, если меня заподозрят, это сильно осложнит ситуацию. Я стану как бы вне закона.

И ещё: я теперь точно знал, что нам отсюда не выбраться. Мы кончились. И действовать надо, исходя из этого положения дел. Тупо и равнодушно.

86.

Я встал, тем самым объявив собрание закончившимся.

— Товарищи офицеры. Напоминаю, что основное наше задание — уничтожить лабораторию. Поскольку группа подверглась воздействию вредоносного фактора и заражение подтверждено лабораторными исследованиями, то в действие вступает параграф семьдесят восемь…

— Группа должна самоликвидироваться, — пробормотал Скиф, тщательно разглядывая свои ногти. Ногти у него были какие-то неправильные, всегда ломались и расслаивались, он очень переживал.

— Док! — Люба развернулся всем корпусом. — И что, никаких шансов?

Док смотрел куда-то мимо всех, чуть поверх. Он словно бы не слышал вопроса. Мы ждали. Док покачал головой.

— Ну, не может же быть…

Не знаю, кто это сказал. Наверное, все хором подумали.

Потом док сказал:

— У меня началось, ребята… Точно, началось.

На лице его появилось растерянно-счастливое выражение. И с этим выражением — бережно, словно боясь расплескать — он встал, вынул из кармана ПСМ и аккуратно выстрелил себе в сердце.

87.

— Сукин сын! — кричал Фест. — Сбежал? Сбежал, да? Сбежал?

Он тряс дока за грудки, но тот уже был не здесь.

88.

Что ещё?.. Да, была безобразная сцена. Недолго, но была. Но я не хочу об этом рассказывать. Имею право. Почему-то считается, что следует вываливать о людях все гадости и совершённые ими глупости — тогда, дескать, мы вам поверим, поймём: вот так оно и было на самом деле, вот так себя ведут живые люди!.. Хрен вам, и ничего-то вы не понимаете в живых людях. Впрочем, и я не понимаю. И никто не понимает.

Я, конечно, ожидал, что кто-то начнёт истерить. Такие вещи неизбежны. Но дело в том, что начали истерить вовсе не те, от кого я этого ожидал. И развивалась вспышка не так, как я мог себе представить. И уж никак я не ожидал того, кто и как положит конец истерике.

В общем, довольно скоро всё кончилось…

Стоп. Не совсем так — или даже совсем не так. Это тот Гудвин, который был раньше, был вот только что — не смог предвидеть, представить и ожидать. А тот Гудвин, который получился несколько минут назад, видел и эту схему происшествия, и другую схему, которая реализовалась бы, произнеси имярек не те слова, а чуть-чуть другие, — и третью схему, и четвёртую…

Могло случиться почти всё, что можно себе представить. Почти всё. Ну да: на этот раз случилось вот так, а не иначе. (Странноватые слова «случай», «случайность», «случка»… в общем, сведение лучей, пересечение параллельных…) Единственно, чего не могло быть, — чтобы не случилось ничего.

К чему это я? Да к тому, что нет смысла рассказывать про конкретные слова и конкретные действия. Ну да, кто-то нёс чушь, кто-то потерял контроль над собой. Кто-то наоборот — был спокоен, как удав. Кто-то даже сделал то, что полагалось бы по идее сделать мне, но я медлил, не желая тратить заряд авторитета перед решающим шагом…

Могу взамен рассказать забавную историю про Спама. Это было примерно через год после того, как нашу группу разогнали. Спам через «Альянс» нанялся охранять алмазные рудники в Анголе, а Люба должен был присоединиться к нему месяца через три — когда освобождалась следующая вакансия. И там в него с ходу втрескалась по уши жена начальника охраны, полуяпонка-полунегритянка (можете себе это представить?! — я смог, но не сразу). Ну, а что такое пост охраны в пустыне — объяснять не надо, наверное; все на виду, как мыши на блюде. И нравы классические: на чужую бабу даже не смотри, не то чтобы что. Хитрожопая эта японка раза два ухитрилась Спаму дать, и он в неё влип, как муха в кисель. После чего стал искать надёжный способ бывать с ней наедине почаще. И она навела его на способ: хитро запустить червя в охранную систему рудника, чтобы изредка она показывала как будто бы проникновение через периметр. Естественно, вся охрана неслась искать нарушителя, вся, кроме Спама, у которого вдруг выпал мениск, и он хромал с лубком на колене. Поэтому, когда раздавался сигнал тревоги, его сажали за пульт, жена начальника прибегала туда же, в дежурку, и он драл её прямо на столе, сдвинув в сторону шахматы, карты и журналы. Так произошло три раза, и пять, и семь, и Спам начал беспокоиться, что «правило пастушка» почему-то не срабатывает. Оно должно было начать срабатывать, но тем не менее охрана на каждый ложный сигнал тревоги дружно собиралась и шла обшаривать местность. Правда, раза с пятнадцатого она стала делать это медленнее, потом ещё медленнее… А потом Спам догадался посчитать тревоги, сгенерированные его червём, и общее их количество. Получалось так, что с некоторого времени на две червяковые тревоги приходилась одна непонятно какая. И Спам всё понял и про японку, и про тревоги. «Правило пастушка» таки сработало, хотя и в обратную сторону — если можно так выразиться. Более того, Спам понял, что когда воровство откроется (а он не сомневался, что это банальное воровство) — виноват будет Спам, один только Спам, и никто, кроме Спама.

(Морда у него такая располагающая, что ли? — его регулярно подставляют и ждут, когда он явит собой полного лоха, всосавшего сосиску и полностью готового получить удовольствие; Спам же изображает собой ещё более полного лоха и как-то невзначай проскальзывает мимо удовольствия, и все, кто терпеливо и долго ждал и готовился ему засадить, остаются в недоумении и с дряблыми обвисшими концами… Так длилось, пока он не хлебнул приправленного вискаря, но тут уж не его вина.)

В общем, ему надо было выходить из ситуации без урона, и он придумал вот что: раскрутил своего червяка так, что тот стал выдавать по две тревоги в день, потом по три, потом по десять… Естественно, прибыли инженеры из центрального офиса, расколупали систему — и обнаружили там несколько консольных игрушек с прописанными виртуальными игроками; игрушки были пидорско-порнографические, а виртуальные игроки ликвидировали необходимость проходить низкие уровни, позволяя в любой момент приступать непосредственно к главному. Короче, инженеры, специалисты крутые, сразу и без сомнений поняли, откуда брались эти ложные срабатывания сигнала тревоги… Я подозреваю, что если бы украли центральный процессор, они тоже подумали бы на виртуальных игроков. Спам же оказался вне подозрений, поскольку пару раз попал на камеру наблюдения, когда дрочил в своём туалете перед фоткой какой-то смутно знакомой толстой рыжей барышни с вот такими буферами… Но колено у Спама болело всё сильнее, климат африканский оказался для него неподходящим, и пришлось прервать контракт по обоюдному согласию сторон…

Таким вот хитрым способом Люба не побывал в Африке.

К чему это я? Да просто так.

89.

Jesus Loves You, Гудвин… Everyone else thinks you’re an asshole.

— Параграф семьдесят восемь, — напомнил я. — И вот Пай не даст соврать — Миямото Мусаси говорил: «Не суетитесь; ведите себя так, будто вы уже мертвы». Правильно я помню?

— По смыслу — да, — сказал Пай.

А Люба, развалившийся на стуле, похлопал проходящего мимо Феста по жопе и усмехнулся:

— Тише, Танечка, не плачь, а то будешь там, где мяч.

Фест медленно повернулся к нему. Но не для того, чтобы пристрелить. Он стал загибать пальцы, дошёл до восьми, сбился, начал сначала и наконец загнул все пальцы на обеих руках. Воздел кулаки над головой.

— Десять, — сказал он то ли с ужасом, то ли с восторгом. — Десять слов подряд. Всё, теперь я ничему не удивлюсь…

Спам вытер пот, посмотрел на Скифа, на Лису, потом на меня:

— Подрыв?

Я помедлил. Сделал вид, что всё ещё не решил.

— Не уверен, — сказал я. — Нужна полноценная кремация. Я подумал: может быть, устроить объёмный взрыв? Электростанция здесь газовая, надо посмотреть, что там с запасами топлива, посчитать… Займись, Спам.

— Понял, командир. Разрешите приступить?

— Давай, давай. Пульт станции, как я понял, сразу под окном, через которое мы лазаем…

— Да, я видел.

— Люба, прикроешь Спама.

— Есть.

Они исчезли. Я сейчас видел и понимал окружающее совсем не так, как раньше. Больше всего то, что происходило рядом со мной и вокруг меня, походило на модернистский фильм-анимэ. Люди стали плоскими, но яркими, и двигались невесомо. Я мог их ускорять и замедлять. Я мог их вывернуть и посмотреть, что у них внутри. И ещё я мог, не сдвигаясь с места, заглянуть в любой закуток станции. Правда, я пока не знал, могу ли доверять тому, что увижу там не глазами…

Но я узнаю. Наверное, уже очень скоро.

— А в чём вообще проблема? — спросил Пай. — Ну, подорвались бы… легко и быстро.

— Они разобрали и переделали систему подрыва, — сказал я. — И мне не очень понятно, чем они при этом руководствовались. Не могу исключить, что система переделана так, чтобы вся станция превратилась в огромную бактериологическую бомбу. Док сказал, что в мёртвых телах вирус может жить долго… а тут будут не только наши тела, но и тонны мёртвых крыс. Компренэ?

— Компренэ… — сказал Пай. — То есть нужно не столько взорвать, сколько выжечь?

— Да.

— Не самая приятная процедура…

— И я о том же.

— Тут есть вроде бы крематорий?

— Он игрушечный. Для мелких животных.

— Ага…

Пай задумался.

— Слушайте, — сказала Лиса. — Я вдруг сообразила. Эти трупы внизу… они совсем не пахнут. И то же самое с крысами — их же и до нас перебили множество… все же знают, как воняет, если под полом сдохнет крыса.

— И что? Если Фест зачем-то вдруг снимет ботинки, воняет ещё хуже.

— Не смешно… Они здесь все заражены. И не просто заражены — будто пропитаны чем-то. Надо же их тоже… как-то…

— Да, — сказал я. — Займись этим. Скиф, Фест, помогите ей.

— А — куда?..

— В шахту лифта, который провалился. Там будет хорошая тяга… Да, и оттащите туда дока.

90.

В кармашках дока почти ничего интересного не нашлось: пистолет и запасная обойма к нему, стандартная аптечка и перевязочный пакет, блистер с зелёными таблетками, несколько ячеек пустые (как я понял, это обезболивающее, аспирин с добавками), спички, трубка и кожаный кисетик с хорошим дорогим табаком (вообще-то я в этом ни черта не понимаю, но пах табак приятно), — и, наконец, что-то вроде пластикового портсигара с десятком шприц-тюбиков. На шприцах чёрным маркером выведено было «78». Сложенная вчетверо, лежала записка. Я развернул.

«Извини, сам не смог, не успел. Этот яд безболезнен, действует через полчаса, как уснёшь. Прощай».

«Здравствуйте, здравствуйте, дорогие зрители! Вас приветствует Большое ТВ, программа „А вот и не подерётесь!“ и я, её ведущий Марат-просто-Марат. Сегодня в красном углу нашего ринга член-корреспондент Российской академии естественных наук профессор Игорь Олегович Гусейников! Поприветствуем его! Громче, громче, я не слышу! Да!!! Отлично!.. А в синем углу нашего ринга — иеромонах Азраил, пресс-секретарь Апостольской православной церкви, поприветствуем его! Громче, громче, я не вижу ваших ладоней, а-а! Громче, сукины дети!!! Тема нашего сегодняшнего боя — генетически-модифицированные люди! Люди ли они! Или дьяволово семя! Гонг!!!

— Скажу сразу: речь не идёт о генетической модификации людей, речь идёт об очистке генома от генетического мусора, так на нашем жаргоне называются неработающие гены или вредоносные гены, вызывающие разного рода отклонения или болезни. Генетический код человека засорён более чем на четверть — тогда как код наших ближайших родственников-приматов, шимпанзе и горилл, засорён соответственно на шесть процентов и на четыре с половиной процента. Если мы приблизимся хотя бы к этому уровню чистоты, мы приобретём следующее: продолжительность жизни до ста двадцати лет без мучительной старости, снижение детской смертности в три раза, снижение распространения разного рода аллергий в десять-двадцать раз, снижение распространения раковых опухолей в пять-семь раз — и так далее…

— Мой оппонент начал с прельщения. Совершенно очевидно, кто глаголит его устами, не правда ли? Нам выдают блистающий результат, но умалчивают, через что надо пройти для его достижения. А я скажу, через что. Семя, и мужское и женское, должны быть извлечены из утроб, обработаны, соединены — и только после этого возвращены в женскую утробу. То есть что же получается? Зачатие через рукоблудие? Сатана ликует в своём аду! Но и это не главное. А главное, что никто не знает и долго не узнает, что и в какую сторону в семени изменено было. И допустим даже — не верю, но допустим! — что помыслы изменяющих самые чистые и намерены они в благом направлении; а ну как подтолкнёт бес под локоток? Кто застрахован от ошибок, тем более в России? Кто? Никто, отвечу я вам, никто! И представьте, получим мы поколение зачатых в непрощаемом грехе тварей с клыками и крыльями…

— Именно поэтому мы принципиально против внесения изменений в геном. Всё остаётся как есть, убирается только то, что приводит к болезням и преждевременной смерти. Принцип «не навреди» остаётся определяющим. Хочу заметит вот ещё что: можно ничего не делать, тогда через сто лет на Земле людей не останется. Можно развивать всяческие способы лечения и протезирования, на макро-, микро- и наноуровнях, что и делается сейчас — в развитых странах три четверти всего населения, включая грудных детей, используют различные протезы и импланты. Но и этот путь, как мне кажется, заводит нас в тупик: так мы рано или поздно превратимся в металлопластиковых роботов с силиконовыми мозгами. То, что предлагаем мы…

— Церковь не менее вашего озабочена проблемой выживания человека в нашем сложном меняющемся мире. Но мы считаем, что на первом плане должны стоять этические нормы. Нам заповедано жить в этом теле; примем это за константу. Следовательно, давайте решать возникающие проблемы применительно к данной константе…

— Гонг! Первый раунд окончен!.. А теперь самое интересное и долгожданное: реклама на нашем канале!!!

91.

— Пай, — сказал я, — ты самый здравомыслящий между здесь. Или среди тут.

— Устаревшие данные, командир, — сказал Пай. — Мне давно крандец. Ты ведь знаешь, что я колюсь.

— Знаю. Но сейчас типа можно.

— Смотря чем… Да не в этом дело: можно, нельзя… много чего нельзя, а мы делаем. Веру я потерял, командир. Веру.

— После того случая?

— Ну, после, да… но не сразу после, а через время. Когда понял, что можно… — он замолчал и уставился в пол. — Да ладно, командир. Это всё сопли. Розовые сопли.

Я похлопал Пая по плечу. Сопли, тут он прав. Только сопли были кровавые…

Эту историю я рассказывать не стану. Пай показал в ней себя не с лучшей стороны… или наоборот — с самой лучшей, с запредельно лучшей. Верить другу до последнего, вопреки бьющим в глаза фактам, никого не слушать — и в результате оказаться виноватым во всём. Дурак, скажете вы — и будете правы.

Но на этой истории бедняга Пай сломался. Больше он не верил никому. Потерял веру. И вот — зачем-то поверил мне…

— Сопли — утри, — сказал я. — Даже если они розовые. И слушай меня. Внимательно слушай. Мы все обречены, нам осталось по несколько часов. В какой последовательности мы будем помирать, я не знаю. Никто не знает… Боюсь, что никто, кроме нас с тобой, не исполнен решимости умереть. А этот вирус херов на первых этапах делает человека зверски умным и хитрым…

— Я уже думал об этом, — сказал Пай. — Поэтому и надо бы — всем сразу.

— Это было бы лучше, — согласился я. — Но на случай, если так не получится, и на случай, если я… если что-то со мной случится: ты устроишь кремацию всем, до кого сможешь дотянуться. Понял? И вообще надо выжечь здесь всё. Но именно выжечь, а не проломить стенку.

Пай подумал.

— Ну… я попробую. Я мало понимаю в минировании…

— Я потому и говорю: жечь. Уж костёр-то ты развести сможешь?

— Всё понял, командир. Костёр — смогу.

92.

Я некоторое время тупо размышлял, а не расстрелять ли мне всех моих ребят из «Шершня», а потом устроить ауто-аутодафе. Но какая-то тонкая зазубренная железная заноза глубоко сидела у меня в затылке, и я точно знал, что эта заноза как-то связана с Лисой, и что убивать всех ребят чохом никак нельзя, а вот почему это так — мне ещё не ясно.

Вернулись Спам и Люба. Спам доложил, что в резервуарах хранится шесть тонн сжиженного газа и что он, Спам, подсчитал: если устроить не взрыв, а факел мощностью три килограмма в секунду — а сделать это элементарно, надо просто закрыть выхлопной канал работающего генератора, оставив наддув, — так вот, за час температура во всём объёме достигнет трёхсот градусов, может быть, этого хватит для прожарки? Спасибо, Спам, сказал я, надо подумать…

Потом вернулись остальные, грязные и недовольные, не глядя друг на дружку.

(Вот что у них случилось: проходя мимо запертой комнаты, они услышали странные звуки, вошли — и увидели ту девушку с голубыми волосами, которая пыталась зубами перегрызть электрический шнур. Половина лица у неё уже сгорела, но она пыталась снова и снова. Лиса её застрелила.

Потом, когда они сбросили труп в шахту лифта, Скиф спросил:

— Что скажешь?

— Тяжёлая, — сказала Лиса. — Сучка некрупная, но тяжёлая. С большой жопой.

— И это всё, что ты хочешь сказать?

— Насчёт чего?

— Да насчёт всего.

— Насчёт всего не получится. Я, видишь ли, замужем.

— Это я заметил. Кстати, ты не допираешь, какого хера твой муженёк нас сюда приволок?

— Ты очень впечатлительный. Тебя возбудить ничего не стоит.

— Он тебя любит.

— Что?

— Он тебя любит и поэтому бесится.

— Он всегда бесится. Когда любит, когда в ящик пялится, когда жрёт. Знаешь, сколько он жрёт? Так что перебесится.

— А ты когда перебесишься?

Лиса набрала воздуху побольше, чтобы достойно ответить, но её сбил с куража Фест. Он похлопал Лису по крупу и сказал:

— Ребята, кончайте лаяться, а то на поминки не успеем…

И они пошли убирать оставшиеся трупы.)

93.

— Товарищ полковник, разрешите выпить в вашем присутствии! — Фест выпрямился и щёлкнул каблуками. Они приволокли все наши рюкзаки, побросанные внизу, и Фест извлёк из своего стальную двухлитровую флягу. Во фляге был ром.

Вот ведь при мне же он производил укладку, при мне! Не было фляги.

Лиса достала из стенного стеклянного шкафчика несколько градуированных мензурок, поставила на стол. Фест разлил.

Я встал, поднял мензурку. И все подняли.

— За нас, ребята, — сказал я. — За самых добрых и самых красивых. И можно не чокаясь.

— Чёрт, — сказала Лиса. — Секунду. Подождите секунду. Я забыла.

Она подбежала к своему РК, порылась, выудила цветастый пластиковый пенал. Из пенала вытряхнула на ладонь две бело-зелёные капсулы, проглотила. Вернулась.

— Их надо натощак, — объяснила Лиса.

— Это что? — спросил Скиф.

— «Стрип-покер», — непонятно объяснила Лиса.

— Они там внутри начинают раздеваться? — ухмыльнулся Фест.

— Это средство для похудения, козлики, — сказала Лиса. — Для вас же стараюсь.

Первым захохотал, вы не поверите, Люба. Люба хохотал раскатистым басом, изредка взвизгивая. За ним, мелко дребезжа, покатился под стулья Фест. Он лежал на спине и дрыгал ногами. Пай смеялся странно: он произносил «Х-ха!» и делал серьёзную морду. Потом снова — «Х-ха! Х-ха!!!» Скиф уткнулся лицом в руки и молча крупно дрожал спиной. Спам ржал во всю глотку, показывая на Лису пальцем и размазывая по испачканной сажей морде чёрные слёзы. И даже Гудвин отдал дань общему веселью…

Та часть Гудвина, которая была представлена публике. А другая, потаённая его часть, перелистывала страницу за страницей память… вернее, не так: снимала с неё слой за слоем… да, снимала слой за слоем, пытаясь добраться до чего-то отменно важного, главного, но пока, увы, ничего не получалось, хотя кто-то главный там, внутри, сказал: ищи! Оно точно есть.

Или, по примеру генерала цитируя бородатый анекдот: ишшы, ишшы, должон быть.

94.

Лиса посмеялась из вежливости. Это, конечно, трудно совместить: Лиса и вежливость, — но вот оказалось, что и такое бывает.

95.

Всё плохое когда-нибудь заканчивается. И начинается чудовищное…

— Значит так, — я раскрыл «портсигар» дока. — Написано, что яд надёжный, безболезненный, действует через полчаса. Угощайтесь.

— Уколы, что ли? — поёжился и поморщился Люба. — Да ну их. Всю жизнь мечтал — подохнуть от укола…

— Нет такой чистой и светлой мысли, которую бы русский человек не смог бы выразить в грязной матерной форме… — вздохнул Фест. — Самая страшная смерть — от укола в жопу. Вот такой иголкой. Меня эта картина преследовала с детства…

— Ребята, — сказал я. — В сущности, у нас выбор одного из двух: либо разделиться на команды, либо один на один, по жребию. Третьего я не нахожу.

— А чего? — сказал Спам. — Я согласен. По-любому. Хоть приколемся малость…

За командный бой высказались Скиф, Люба и Спам. За поединки — Лиса, Фест, Пай и Гудвин.

— Сейчас я напишу памятку, что делать последнему, — сказал я. — Собственно, три действия, главное, их надо выполнить в правильной последовательности…

(Надо было: взорвать лифтовую капсулу, ведущую в отсек обслуживания ракет, затем остановить генератор и открыть подачу газа в объём станции (холодное вскрытие магистральной трубы подготовлено, воспламенения газа при этом произойти не должно) — и, наконец, через какое-то время произвести подрыв двигателей ракет. Если Спам всё сделал правильно — а до сих пор он на моей памяти не лажался, — то по стволу шахты лифта, как по орудийному стволу, в помещение станции ворвётся несколько тысяч кубов раскалённых газов, подпёртых столбом воды под давлением восемьсот килограммов на квадратный сантиметр; понятно, что когда вода достигнет станции, давление упадёт, но не сравняется с внешним — за счёт довольно большой инерции потока; если я посчитал как надо, то даже без ракетного пламени, за счёт одного только сжатия, газ, заполнивший помещения станции, воспламенится — как в дизеле. А за счёт подпора воды снаружи станции стены удержат взрывную волну лишних две-три секунды, обратив её внутрь объёма; несколько серьёзных взрывпакетов помогут разрушить внутренние перегородки и раздробить трупы…)

— Может, командир, мы тебя просто назначим последним? — предложил Пай. — А то я, например, боюсь, что могу и перепутать…

— Он просто не все буквы знает, — сказал Спам.

— Нет, — сказал я. — Если играем, то все. Давайте сюда номера…

На стене висела полочка, на полке стоял цветок в красивом горшке. Лиса вынула из горшка другой горшочек, поменьше — в нём-то и рос цветок, вся эта система имела какое-то название, я забыл, а спрашивать Лису не хотелось (кашпо это называется, кашпо, если кто не понял…) — и в это самое кашпо мы сложили наши личные жетоны.

Я сунул руку в банку…

96.

Номер первый — Гудвин.

Номер второй — Скиф.

Номер третий — Пай.

Номер четвёртый — Лиса.

Номер пятый — Люба.

Номер седьмой — Фест.

Номер восьмой — Спам.

Номер шестой — док, но он в лотерее не участвует…

Жетоны абсолютно одинаковы, номера под пластиком. Но с обратной стороны нанесён штрих-код. На пластик. Горячим способом. Поэтому — чуть-чуть рельефный…

Когда я складывал жетоны в банку, то прошёлся подушечкой пальца по штрих-кодам. С этого момента я знал, где чей жетон.

(Да, раньше так не умел. Теперь научился. Наверное, я научился ещё многому другому…)

— Ну, не тяни же, командир, — сказал Фест. — В смысле — тяни.

Я вытянул.

— Первая пара — Фестиваль и Гудвин! — голосом спортивного комментатора раскатил я известие. — Весовая категория смешанная, выбор оружия произвольный…

Не мог я его отдать другому. «Встретишь Джавдета — не убивай его, он мой…»

— Без меня главный — Скиф.

И встал.

— Лиса, помоги…

Она расстегнула мне неудобные застёжки броника. Я стряхнул тяжесть на спинку стула, с хрустом потянул назад плечи.

— …И попаду в конце посылки. Начнём, однако ж.

Фест тоже разоблачился, попрыгал.

— Начнём…

97.

Потом он сказал:

— Подожди. Десять минут. А? Ребята, десять минут?

— Если ты чувствуешь появление в себе особой нечеловеческой хитрости, — сказала Лиса, — то, может быть, мы тебя просто пристрелим?

— Нет-нет. Никакой хитрости. Никакой особой хитрости. Лиса, хочешь, я покаюсь? Я побоялся идти воевать с крысами и остался тут, я струсил, Лиса. Но это уже прошло. Нет, это другое. Спам, Спам, ты мне поможешь?

— Тебе уже ничто не поможет, гуталин.

— Спам, ну ведь ты же киргиз?

— На четверть.

— Да всё равно. Четверть, треть… Я хочу принять ислам.

— Чего?!!

— Хочу принять ислам. Расскажи мне, что надо делать. Я читал Коран. Я там со всем согласен. Я хочу стать мусульманином, вот-те крест!.. Прими меня, а?

98.

Спам принял Фестиваля в ислам. Это заняло у них семь с половиной минут. Фест даже не пикнул, только зашипел сквозь зубы. Спам наложил ему маленький аккуратный тюрбанчик, полюбовался работой и вздохнул:

— Вот ведь почти шедевр. А хули толку?

99.

— Командир, — сказал Скиф, — давайте вы с этим дервишем пропустите пару, а там посмотрим? Ребята не возражают.

Я сделал вид, что сомневаюсь. Потом позволил себя уговорить.

— Ставьте сюда этот горшок…

Я вытащил следующую пару: Скиф и Пай. Если бы на бой принимали ставки, Пай был бы фаворит: в рукопашной, просто в ближнем бою, один на один, Пай превосходил Скифа. И только я знал, что Пай уже умер — там, внутри себя.

100.

Они тыкали друг друга ножами в тёмном коридоре (вернее сказать, пытались тыкать: Пай как правоверный буддист успел проститься с миром и теперь только хотел, чтобы Скиф его поскорее прикончил, а Скиф настаивал на честном бое, и они чуть-чуть поборолись, пока Пай не наделся сердцем на Скифов нож, чем довёл беднягу до нервного срыва), а я, сидя на неудобном стуле (потом оказалось, что я отсидел ногу) вдруг отрастил себе какой-то внутренний глаз с дополнительной фарой — и теперь стремительно пробирался по тёмным загромождённым коридорам моей (оказывается, огромной!) памяти. Наконец я нащупал в темноте три интересные точки и теперь ходил от одной к другой, высвечивая их и понимая, что вот-вот просеку какую-то самую главную фишку и что-то этакое придумаю.

Одна точка была: слова дока про д-КПГА (в том смысле, что это вещество больше нигде не вырабатывается), другая — его же слова о том, что синтезатор настроен на новый антидот, и нет только вот этого самого д-КПГА, чтобы насыпать в приёмный бункер… и третья — мне нужно было вспомнить, где раньше я видел эту чёртову аббревиатуру. Так вот, я точно знал, что видел её. И недавно. И в какой-то связи со всей этой мерзкой историей.

… В общем, я вспомнил.

101.

…Поискал. Нашёл.

Сделал сразу две находки. Или совершил? Или произвёл? В общем, «две взаимосвязанных вещи, две!..» Нет, не сигареты и спички, как вы подумали, пошляки. В морозилке завалялся какой-то полуфабрикат для разогрева в СВЧ, а под холодильником — я и увидел-то их только потому, что полез в нижний, практически не используемый отсек, — валялись листовочки от лекарств. Зачем-то я их поднял и развернул.

Одна — от каких-то новых (и наверняка дорогих, и наверняка бесполезных) таблеток для похудания, другая — аннотация на «Триэнел», его Лиса пьёт от мастопатии. Грудь большая, тяжёлая, болит. Вот она его и трескает. Две таблетки в неделю.

И я бы смял эту бумажку и выкинул, но вдруг зацепился глазом за какой-то четвёртый или пятый пункт в графе «показания к применению»: «Предупреждение нежелательной беременности»…

Эту бумажку я откладываю в сторону. Беру другую.

Абориген® — живи со смыслом!

Инструкция по применению препарата «Стрип-покер»®

(„Strip-poker“®)

Состав капсул:

— псевдоэфедрина гидрохлорид — 0,075

— эфедрина гидрохлорид — 0,075

— L-карнитин — 0,3

— D-карнитин-пирролизин-гистидин-аргинин — 0,25

— каолин — 0,3

Описание:

Твёрдые желатиновые капсулы бело-зелёного цвета, содержащие мелкокристаллический порошок белого цвета, без запаха, при растворении в воде образует прозрачный слегка опалесцирующий раствор.

Показания к применению:

— избыточные жировые отложения, вызванные болезненным повышением аппетита, неудовлетворяемым чувством голода, либо повышенным чувством голода при физических и эмоциональных нагрузках.

— профилактика ожирения при гормональном дисбалансе, вызванном нарушениями деятельности щитовидной железы.

— профилактика ожирения, вызванного иными эндокринными патологиями.

Дозировка:

— по 1–2 капсулы за десять минут до еды 2–3 раза в день.

Внимание!

Препарат назначается индивидуально. Не следует применять препарат бесконтрольно или по совету третьих лиц…

102.

Возвращаюсь. Объект «304», конференц-зал, он же наносборочная. Вон в том углу ждёт-гудит агрегат, в который надо всыпать белый кристаллический порошок…

— Лиса!

Оборачивается с неудовольствием. Она оттирает морду Скифа. Сейчас она его погонит в душ…

Погнала.

— Чего тебе?

— Твои пилюли от лишнего сала — они с эфедрином?

— Да.

— Дай парочку. А то уже ноги не ходят.

— Допинг-контроль тебя завалит.

— А хрен бы с ним, всё равно скоро на пенсию. У тебя их там ещё много?

Она взмахивает пеналом. В пенале стучит, но не обильно.

— На наш век хватит.

Эфедрин и правда понадобился бы мне, но я засовываю себя в тесное тёмное нутро «душевой кабинки». Агрегат тихонько гудит невыключенный. Высыпаю содержимое в приёмник. Звук чуть меняется. На дисплейчике возникают цифры. Потом — комментарии. Сырьё имеет примеси и поэтому должно быть очищено. До конца процесса осталось… осталось… — крутятся нарисованные стрелки часов. — Осталось двадцать шесть минут.

Ну что ж. Я успею убить Фестиваля и вернуться.

103.

— Что ты там делаешь? — ко мне заглянула Лиса. Она подозрительна. В смысле, она меня подозревает. В чём-то. Всё равно в чём.

— Да вот, решил проверить пока одну идею, — сказал я. — Кстати, если тебе не жалко той дури, как его… «стрип-шоу», что ли… всыпь-ка её вон туда. Только капсулки расковыряй.

— Зачем?

— Док нёс какую-то пургу, вот я и решил проверить. Любопытства ради. Давай сыпь пока, а я схожу разомнусь.

— Хочешь перерезать глотку маленькому засранцу?

— Нет, просто пристрелить.

— Раньше ты говорил про глотку. Ещё тогда…

— Я понемногу становлюсь добрее.

— Фест какой-то другой, — сказала Лиса. — От него перестало пахнуть. Будь осторожнее. Он валяет дурака, но он совсем другой.

— Спасибо, я заметил, — соврал я. — А остальные? С остальными всё в порядке?

— С остальными… пока в порядке. Пока ещё в порядке. Это вот так начинается, да?

Я кивнул:

— Наверное. Ладно, не скучай. Принюхивайся пока.

104.

Интересно, а на самом деле я заметил бы, что Фест уже другой? Скорее всего да, но… но вероятность того, что я дал бы маху, всё-таки существовала. Фест очень хорошо маскировался.

А вот Лиса почуяла…

От неё не уйдёшь.

Каждый оставил при себе то лёгкое оружие, с которым пошёл на операцию: я — две «гюрзы», а Фестиваль — АКСУ. Мы пожали друг другу руки, вышли из лабораторного блока, перешли в жилой и тут разбрелись: я направился к спортзалу, а он — к столовой.

Крысобоязнь у Феста волшебным образом исчезла.

Потом погас свет. Похоже, Фест прихватил с собой ноктоскоп.

А кроме того, он прихватил дистанционный терминал интеркома. Я услышал щелчок, а потом хихиканье этого паршивца. Звук шёл из-под потолка.

— Слушай, Гудвин, ты ведь всё знаешь. А мне Спама об этом спрашивать было ну совсем… не того. У него же ножичек в руках был. Маленький такой. Но очень острый.

— И что?

— Как ты думаешь, они с Любой спят, взявшись за руки? Или как ложечки?

— Я тебе загадку встречную загадаю, — сказал я, пропихивая свои щупальца в коридоры, переходы и вентиляционные колодцы. Их было чертовски много, больше, чем могло показаться. — Почему крокодилы, живущие в реке Лимпопо, гораздо длиннее, чем крокодилы, живущие в реке Иордан?

— Э-э… — он даже остановился — по крайней мере, я перестал слышать по интеркому его шаги. — А они длиннее?

— Намного длиннее.

— Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо… (шаги заклацали снова; где это он идёт, по какой лестнице?..) — Это в Африке?

— В Африке.

— А в Африке, а в Африке, на жаркой Лимпопо лежит и плачет в Африке несчастный гиппопо. Любовь и страсть в глазах его, тоска в изгибе губ…

Я услышал (уже не понимая, по интеркому ли — или с помощью моих распластанных повсюду щупальцев) мягкий щелчок предохранителя — и понял, что Фест видит меня, а видеть меня он мог только с одного места, сквозь решётку вентиляции в торце коридора, как раз за моей спиной.

Я сделал движение корпусом вправо, а сам шагнул влево, в дверную нишу. Это было что-то вроде кладовки.

Фест не выстрелил. Я снова услышал движение предохранителя.

— Так что насчёт загадки? — спросил я.

— А в Иордане вообще-то водятся крокодилы?

— Водятся. Но они короче, чем те, которые в Лимпопо.

— А бегемоты?

— Тоже короче.

— Интересная речка.

— Уссышься, до чего интересная.

В стенке кладовки была железная дверь, и я подбирал к ней ключ. По плану, за этой дверью должны быть очистные сооружения.

Дверь открылась, потянуло затхлостью, но не вонью, как можно было ожидать. Пахло, как в давно не проветриваемом сыроватом гардеробе, и где-то в углу стояли вёдра с половыми тряпками…

Я медленно пошёл по трапу. Справа и ниже находились три круглых бассейна, прикрытых мутно-прозрачными колпаками. Под колпаками медленно кружились с трудом различимые тёмные карусели.

— Молчишь? — спросил я. — Сдаёшься?

— Только в смысле разгадки.

— Это потому, обезьяна, что в реке Иордан водятся только обрезанные крокодилы.

Фест заржал. Под это ржание я встал на перила трапа, нащупал решётку вентиляции и подтянулся, повиснув на ней. Вогнал носок ботинка между прутьями. Фест как раз отсмеялся…

Универсальным инструментом я открутил все гайки, кроме одной, верхней левой, на которой решётка и повисла. Аккуратно, не слишком шумя, перенёс своё тело в канал. Там было очень пыльно.

(Фест «активизировался» позже меня, и он ещё не всё знал и не очень ориентировался в своих новых возможностях. Он полагал, что стал очень умным, хитрым и чертовски коварным, и становился всё более умным каждую минуту, и поэтому вот решился на обрезание, чтобы потянуть время и стать ещё умнее — да только ползать ему сейчас трудновато… Он залез в вентиляционную камеру, там можно стоять, а я к нему именно подползал, и в этом было одно из моих преимуществ…)

— А почему ты меня так хотел шлёпнуть, командир?

— Шлёпнуть? Не хотел, нет. Это другое…

— Другое?

— Ну да. Рассматривай это как быстрое повышение по службе.

— Спешка нужна только когда? При ловле блох да при ебле офицерских жён.

— В смысле — раньше начнёшь, раньше кончишь?

— Жизнь без спешки летит слишком быстро, командир. Ты не слышал, кто-нибудь замечал, как она кончается?

— Вот ты мне сейчас и расскажешь…

— Кстати, командир! Наконец-то ученые открыли секрет долголетия ежей. Оказывается, никакого секрета нет. Да и живут они, собственно, недолго…

Иногда склонность к старым, проверенным временем вещам очень помогает. Объясняю: современные гранаты, что РГО, что БШГ — взрываются при ударе о препятствие. А старенькие РГД-5 — просто через четыре секунды после того, как отскочит спусковой рычаг. Так вот, если бы я запасся не антиквариатом, а модерном, то сейчас пролетал бы, как фанера: мне нужно было катнуть гранату по каналу, как бильярдный шар: от двух бортов в лузу: канал здесь изгибался под прямым углом, и за углом Фест меня ждал.

А кроме того, он сделал ставку на технику, поэтому уши его были закрыты наушниками, а руки заняты пультом интеркома; я же старательно направлял голос назад (учили нас когда-то и сценической речи, и было дело — старик Куценко тащил меня на профессиональную сцену, да вот не срослось) — в результате Фесту казалось, что я всё ещё где-то там, в зале очистных сооружений; возможно, вожусь с вентиляционной решёткой…

Хорошо, что я не бросил гранату, а быстренько «прощупал» то место, куда она должна была попасть. Феста там не было, был только пульт и пищащий брелок (один из переносных терминалов интеркома, его Фест подобрал где-то в жилых помещениях или вообще снял с трупа, он прихватывал всё блестящее, как сорока или как цыганка; вот, пригодилось).

Отлично. Я быстро, уже не таясь, переместился на то место, откуда недавно убрался Фест.

Где же он сам?

— Ты ведь всё ещё рассчитываешь смыться отсюда, Фест, — сказал я. Мой голос разнёсся по всем точкам громкой связи бытового отсека. — Но как? И зачем? Нам в лучшем случае осталось двенадцать часов жизни и часов восемь сознания. На что же ты рассчитываешь?

На пульте слабо мигнул один из огоньков.

— Ровно на то же самое, на что и ты, командир. Ты ведь тоже намерен выжить.

— Не понимаю, — сказал я.

— Набрасываю схему, — сказал Фест, заворачивая куда-то за угол. — Идея с пуском ракет была дурной, признаю. Но. Берётся кусок чего-то, содержащего вирус. А лучше — берётся живая крыска. Берётся она подмышку. Крыска — под мышку. Под другую мышку берётся агрегат, который стоит в углу. Всё это вместе со мной выдвигается на поверхность, начальству даётся сигнал…

— Знаешь, Фест, — сказал я, — ты какой-то странный. Умный, а дурак. Если это было возможно — почему док этим не воспользовался?

— А он не настоящий, командир. Он — как в том кине про чужого. Помнишь кино?

— Это где всех съели?

— Ага. Вот я и понял: наш док — тоже типа терминатор. Он потом оживёт. Ты обратил внимание: все нормальные люди в голову себе палят, а он — в грудную клетку?

— Профессионал, знает, куда бить. Нет, Фестиваль, тут другое… Ты не задумывался, почему так чётко собрали нашу группу — именно тех, кто тогда в доме был или около? Хряп и Гризли в холодке валялись, их и не включили в состав.

— А Соболь?

— Про Соболя я долго думал. Ты обратил внимание, что он всё время где-то вне поля зрения оказывался? И до операции, и после? А на операции — в самом центре?

— Ну и что?

— А то, что Соболь кормился с двух рук. Компренэ?

— Не компренэ. Никак я этого не могу компренэ. Да и врёшь ты всё.

— Не всё. Я никогда не вру всё. Это бессмысленно. Так вот, я тебе точно говорю: нас собрали по полстране и засунули сюда, глубоко под воду, откуда мы точно не уйдём — почему?

— Ну… почему? Ты сам-то знаешь?

— Догадываюсь.

— Поделишься?

— Это ты, скотина, должен был со мной поделиться — ещё в прошлом году. Тогда бы мы так позорно не влипли.

— В прошлом году… А что было в прошлом году?

— Легалайз.

— А это ещё при чём?

— Что ты перестал возить и что начал возить?

— Ну так это не только тогда. Да я вообще много чего тогда возил. И потом возил. Командир, не говорите загадками, вы меня изводите…

— Ты же наверняка умнеешь минута за минутой. А, Фест? Я прав? Ты умнеешь, да? Вирус действует. Ты будешь умнеть, а потом сойдёшь с ума. А потом будешь как та Мальвина.

— Почему же ты против моего плана, командир?

— Потому что уже слишком поздно, и это факт природы, против которой не попрёшь. Потому что нас засунули сюда специально, чтобы гарантированно уничтожить, — это факт оперативно-тактический. А сделано это, чтобы обеспечить сохранение в тайне некоей информации, которую мы получили на той операции — независимо от собственного желания. Ну и чтобы заодно зачистить спалившуюся площадку, поскольку дело сделать надо, а дело-то смертное. Вот теперь, наконец, компренэ?

— А ты сам-то почему здесь?

— Потому что я, дружище мой Фестиваль, только здесь и начал умнеть, а до того был полный кретин. Правда, начал умнеть я задолго до тебя. И сейчас я намного тебя умнее. И гораздо больше могу.

— Так ты тоже, да?..

— Да. Я вот, например, сообразил, что все чемпионы по бегу — негры, а по стрельбе — белые. А, Фест? Как тебе такое наблюдение? И ещё я, если хочешь знать, могу командовать крысами. Я теперь типа крысиный король. Мои маленькие хвостатые подданные следят за тобой из темноты… видишь их красные глазки? Вон, справа?

Ударила короткая очередь.

…Вот теперь Фест был обречён.

Не хочу рассказывать, как добивал его. Он меня тоже зацепил, чуть повыше левого локтя, паршивец.

Он очень вырос в моих глазах. Простил ли я его? Тогда ещё нет. Просто скинул в шахту.

(Да, а что касается загадки, что это мы там такое увидели, чего нельзя видеть… Расскажу чуть позже, когда дойдёт черёд до Скифа. Он во всём виноват.)

105.

Когда я вернулся, Спам и Люба играли в карты. На патроны. Возле Спама их лежала целая горка, а Люба как раз выщёлкивал из магазина очередной проигрыш. Они оглянулись на меня, Люба ухмыльнулся, и Спам, покачав головой, передал Любе свёрнутую бумажку. Люба бумажку развернул, проверил, та ли эта бумажка или не та, и сунул во внутренний карман.

— И какие ставки? — спросил я.

— Я проспорил сотню, — сказал Спам. — Не думал, что он тебя поцарапает. Давай перевяжу.

— Ну, перевяжи… Как ты думаешь, Фест там уже среди гурий?

— Угу. Только он теперь ничего не может…

Дырка была не дырка, а полноценная воронка, в выходное отверстие поместилось бы не очень крупное яйцо — но, к счастью, не задеты оказались ни нервы, ни крупные сосуды, ни кость. Спам засунул во входное наконечник баллончика ПИАА и заполнил пулевой канал тугой пенкой, содержащей мощные анестетики, антисептики и кровоостанавливающие препараты; потом замотал мне плечо перевязочным пакетом; через пару часов, заглотив из раны попавшие туда нитки и прочую грязь, пенка спадётся, превратившись в эластичную дренажную полоску, по которой из раны будет отходить гной (это если я не попаду на хирургический стол); в общем, ПИАА — гениальное изобретение. Но всё равно руку мне надолго отключило, поскольку пуля 5,45 — это вам не комар чихнул.

Лиса подошла, через плечо Спама полюбопытствовала, отошла — всё молча.

Я встал, зафиксировал себя в пространстве — определённая неустойчивость имела место быть, и этого не следовало показывать хотя бы самому себе, — и бросил свой жетон в кашпо.

— Может, пропустишь? — спросил Скиф. — Никто, я думаю…

— Нет, — сказал я. — Ни за что.

106.

Следующая пара оказалась — Люба и Спам.

Почему?

Ну, а как ещё? Других комбинаций у меня не было.

Но перед тем, как идти в коридор, мы все решили перекусить. А заодно ещё выпить. В фестовой фляге покамест основательно булькало, а Люба, оказывается, помимо стандартного пайка прихватил добрый шмат копчёного сала и брусочек прессованного суджука. Всё это было завёрнуто в льняную салфетку, Люба своим «баргузином» настрогал то и другое тонкими ломтиками, мы хлопнули по глоточку рома и съели мясо — даже я, которого основательно мутило.

— Ребята, — сказала Лиса, — может, переиграем? Вам друг с другом…

— А что? — спросил Спам и посмотрел на Любу. — По-моему, всё нормально.

Они отошли к лифту.

— Без глупостей? — спросил Спам.

— Дык, — пожал плечами Люба.

Оба разошлись шага на три и подняли автоматы.

— О, слушай, — спросил Спам. — Всё забывал спросить. Ты на самом-то деле пидор или нет?

— Да нет, — сказал Люба. — С чего бы?

— Да просто ты единственный, кто Лису не порол.

— А-а… Не, просто… ну…

— Чего? Давай, рожай.

— Ну, она такая… не знаю… красивая, что ли. И умная. А я…

— Вау! Я так почему-то и думал… Фест — точно козёл. И не гурии ему на том свете будут, а Иблис.

— Да ладно, — сказал Люба. — Пусть лучше гурии, не жалко.

— Как скажешь… На счёт три? — предложил Спам.

— Ага.

— Раз… два… три!..

Очереди ударили одновременно.

107.

Кряхтя, я забрался в кабинку лаборатории. На дисплейчике высветилось, что все сто процентов загруженной смеси отцентрифугированы, и в заправочный картридж синтеза поступило одиннадцать сотых грамма д-КПГА. Это было явно меньше количества вещества, заявленного в сопроводительной листовке. Но такое сплошь и рядом случается со всякими там пищевыми добавками и сжигателями жира. Где-нибудь в Албании или Молдавии жирные неопрятные девки на глазок всыпают в капсулы на глазок же составленную смесь, а потом это продаётся в полулегальных лавочках «спортивного питания» и «фитнес-диет».

Впрочем, и одной десятой грамма по количеству хватило бы на всех нас — на восьмерых. Другое дело, производительность аппарата была, скажем мягко — не промышленной.

Я запустил процесс синтеза. Формулу вбил в память аппарата несчастный покойный сукин сын Тихон — так что мне оставалось только нажать на кнопку. Я и нажал.

Процесс пошёл.

Скиф принёс жетоны Любы и Спама. Прихватив жетоны Пая и Фестиваля, он повесил их все вместе на тот цветок, у которого мы забрали кашпо. Наверное, таким способом он попытался перед цветком извиниться.

108.

Время бежало наперегонки с самим собой…

Объясняю: на синтез одной дозы ингибитора уйдёт полтора часа (точнее, девяносто шесть с половиной минут), и ничего с этим не сделать. Остальное считайте сами. Возьмите карандаш и бумагу в клетку — и старым дедовским способом, в столбик…

Почему я убил Любу и Спама? Потому что продержаться шесть часов — это было нереально. Тем более что у Спама, по моим ощущениям — началось… То, чем я стал, начало чувствовать своих — примерно так, как раньше я щекой ощущал метров с трёх, включён утюг или нет. Так вот, Спам вот-вот должен был включиться, прозреть, инициироваться, — называйте это как хотите. А Люба — ещё нет. Зато и в Лисе, и в Скифе ощущалась какая-то внутренняя вибрация, дрожь — наверное, самое начало процесса, которое я пропустил у дока и Феста, потому что сам ещё был недоразвит, и у Спама, потому что по уважительной причине отсутствовал…

(Как я понимаю сейчас, у меня процесс развивался медленнее, чем у всех остальных, из-за опухоли — проклятый вирус и раковые (да знаю я, что это не рак в точном значении термина, знаю, и говорю так исключительно для простоты восприятия) клетки вцепились в один и тот же участок мозга; исходя из того, что я наблюдал в себе и что вычитал в записках Тихона (я их видел несколько секунд, но этого хватило) — я продержался в состоянии мозговой гиперактивности раз в пять дольше, чем все остальные; не было бы счастья… Впрочем, счастья-то всё одно не было.)

В общем, три часа — это был максимум, на который я мог рассчитывать. Или полтора, если суп закипит слишком быстро.

Но теперь надо было придумать, как списать эти три часа…

Вы хочете песен? Их есть у меня…

Конечно, я придумал эту херню с поединками с одной-единственной целью: стравить в финале Лису со Скифом. Вы уже и сами догадались, наверное. Подозреваю, что и Лиса — догадалась. Но она при этом знала (про себя; и никому бы не сказала), что припишет мне заведомо любую гадость, а потому — именно потому — в глубине души не поверит никаким собственным догадкам про мои низости. Непонятно? Ещё раз: она знает, что придумывает всем моим поступкам низменные мотивировки — а следовательно, я безупречен; но при этом она себя ведёт так, будто верит как раз всякой гадости. Это такая игра в бытовое садо-мазо.

Что, стало ещё более непонятно? Вот-вот. А каково было мне?..

Впрочем, мы отвлеклись.

Итак, уже после того, как игрушка «Гладиаторы» была запущена, выяснилось, что один-два человека всё-таки могут арену покинуть. А поскольку выбирать предстояло опять же мне, то как-то так само собой получилось, что в выигрыше окажется Лиса. Или Лиса и некий бонус.

(Если бы фокус прояснился до начала игрушки и всё решалось голосованием, то это тоже оказалась бы Лиса… вот и говорите после этого про свободу воли…)

Меня вычёркиваем. По ряду причин.

109.

— Задумался? — голос Скифа как сквозь вату.

Я понимаю, что это со мной. Гипогликемия. Ставший реактивным мозг жжёт глюкозу со страшной силой. Мне нужен сахар. И быстро. И много.

— Да, — говорю я. — Сейчас…

Выплываю, как аэростат. В биохимию — там на полках растворы, и среди них — сорокапроцентная глюкоза.

Нахожу, пью. Отдаёт жжёным хлорвинилом.

В глазах понемногу светлеет.

Возвращаюсь.

Что-то без меня произошло, какими-то обоюдными ядовитыми уколами они тут обменялись, я не слышал. Учтём и это: когда падает сахар, новые способности пропадают (наряду со старыми).

Сажусь, тру морду. Потом сую лапу в кашпо.

— Гудвин, ты…

Молча вытаскиваю два жетона. Один вешаю себе на шею, другой бросаю Лисе.

— Пошли.

— Ты же ранен…

— И когда это тебя останавливало? А то, может… — поворачиваюсь к Скифу. Он бледноват с лица. — Третьим будешь?

110.

Ох, как он меня ненавидит. Даже начинает заикаться:

— Эт…то в как…ком смысле?

— Ну, в смысле в том — раз уж мы остались втроём, то, может быть, устаканим наши отношения?

— У нас нет никаких отношений! — вспыхивает Лиса.

— Конечно, нет, — говорю я. — Поэтому и предлагаю — устаканить.

— Слушай, — говорит Скиф, — я тебя не понимаю, я не понимаю, что за игру ты ведёшь, что ты затеял, во что нас втягиваешь — так я лучше пойду, а? Я лучше пойду.

Он выходит из конференц-зала, Лиса делает вслед ему несколько шагов, но дверь хлопает как-то особенно окончательно, наотрез, и Лиса замирает. Жена Лота, обратившаяся в соляной столп.

Я подхожу к ней сзади и приобнимаю за плечи здоровой рукой.

— Чего остановилась-то?

— Могу и уйти, — говорит Лиса, но не двигается.

— Иди, — говорю я. — Иди. Он мой друг, он тебя любит. А я уже всё всем доказал. Иди.

Если бы Лиса умела вздыхать, я бы решил, что она вздохнула.

— Вы со мной, как с куклой…

С надувной, думаю я. Говорю — другое:

— Хочешь продолжать самоутверждаться? Типа — такая ты правильная и справедливая, и поступаешь так честно? Ага? Тогда давай и я стану: вот он я какой красавец, весь в белом, безупречен и благороден. А этот идиот… весь из себя такой Мышкин…

Я обхватываю рукой её грудь и нагло потискиваю.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим папараццио… Давай напоследок, а? Для остроты ощущений?

Она вырывается:

— Знаешь что!

— Догадываюсь.

— Если догадываешься, то отсоси себе сам!

— Фи. Гнусный мелкотравчатый американизм. По-русски так не говорят. По-русски говорят…

Но Лису не интересует, как говорят по-русски. Она выскакивает из конференц-зала, хлопая дверью погромче Скифа.

Иду следом. В конце концов, это наш поединок.

Надеюсь, последний.

111.

В тот момент я уже заполнил собой весь объём станции и только краем глаза наблюдал, как одна маленькая фигурка преследует другую, старательно производя побольше шума… Я не знаю, как объяснить то, что происходило со мной, с точки зрения позитивистской науки. Возможно, это и было то «многое на свете, друг Горацио…» Я не знаю, каким способом я получал ту или иную информацию, как её обрабатывал и почему воспринимал именно так. По большому счёту, меня это не интересовало.

Самое близкое сравнение, которое я могу найти: человек, который приходит в себя в тёмной небольшой загромождённой комнатке; он знает, что опасность ему не грозит (вернее, грозит, но с какой-то другой стороны — допустим, он знает, что отравлен, и именно поэтому неизвестность тёмной комнаты ему нипочём); он обходит, обшаривает стены, столы, полки, решётки, потолок, пол, открытые и закрытые гробы… — и так раз за разом, всё больше и больше понимая и принимая окружающее пространство, его персональную маленькую обитаемую вселенную. Время от времени он отвлекается на телефонные звонки, пытаясь ни словами, ни интонациями не выдать, что он оказался в положении более чем необычном…

Так и я: «ощупывал» доставшееся мне пространство, находя закоулки и странности, на план-схеме отсутствующие; я уже не тянул куда-то щупальца, я был везде сам, всем телом, заполняя пространство, как воздух — и в это же самое время я же, где-то внизу слева, настигал Лису, дразня её, уязвляя, унижая — а она убегала, не в силах преодолеть брезгливость, ей нужно ещё несколько секунд, чтобы психологическая сшибка прекратила отключать ей мозги — и она начала действовать.

(Наверное, сейчас расскажу, зачем и почему нас сюда законопатили. Не потому, что могу не успеть, вряд ли есть в природе что-то такое, чего я теперь могу не успеть, а просто чтобы не создавать дополнительное и на самом-то деле фальшивое напряжение. Потому что в действительности испытывали мы все напряжение жуткое, и его можно и не подкачивать. А то, что я ёрничаю… Ну, ребята, а кто бы из вас на моем месте не ёрничал? Кто не оценил бы изящества коварного удара, который мы получили от кого-то там, наверху?

…на столе помимо посуды валяется ещё и раскрытый фотоальбом. Помните, была мода — из пальмового листа? Вот такой и валяется. Это альбом Лисы. «Когда мы были молодые»… Нам нельзя иметь фотографии «из прошлого». И если альбом найдут, мало никому из нас не покажется. А здесь вот: Фест на четвереньках, показывает язык кобре. Он же с Любой. Соболь стоит, ноги расставил, на плечах по девушке: Лиса и Ласка, была у нас такая брюнетка, но её почему-то перевели — по требованию психоложцев… Ну и другие. И эта: корабль в пустыне, застрял в песке, и Лиса со Скифом исполняют собой носовую фигуру «Титаника»…

Телевизор гундел (кажется, шёл очередной репортаж с Андижанского процесса — мировое сообщество разбиралось с преступлениями против человечества, совершённых работниками антинаркотических служб), пульт мне на глаза никак не попадался, и походя, забираясь по пояс в действительно тёплое нутро действительно приоткрытого холодильника, я убил его кнопкой, на которой написано «ВКЛ»…

Вот теперь я возвращаюсь к телевизору. Смотрю внимательно, слушаю. Но всё-таки больше смотрю.

На свидетельском месте стоит кривоплечий парень в характерной афганской шапке и полосатом узбекском халате. В Андижане сейчас за сорок пять в тени, только ватный халат и спасает. Я не сразу, но узнаю его: это один из тех трёх, вытащенных Скифом из земляной тюрьмы. Тогда он тоже был в полосатом, но это полосатое болталось на нём, как роба на узнике Бухенвальда; он почти не мог идти, его волокли посменно Люба и Спам… Сейчас он стоял и отвечал на вопросы американского прокурора. Он — Исса, племянник Рафшан-бея, был захвачен российским наркоспецназом и некоторое время, около месяца, наверное, удерживался в тайном лагере где-то в пустыне. Там его избивали и морили голодом, а также насиловали. Всё это снималось на видео. Очевидно, переговоры с дядей успехом не увенчались, поскольку в конечном итоге его и других пятерых членов семьи продали конкурирующему тресту, после чего он провёл в зиндане ещё месяца два и чуть не умер от истощения. Из зиндана его извлекли тоже российские спецназовцы, на вертолёте отвезли в другой лагерь, но тоже где-то в пустыне, и вот из этого лагеря он, оклемавшись немного, сбежал. Дело в том, что он, Исса, своего рода феномен: у него эйдетическая память и неплохие художественные способности. Он готов предоставить портреты некоторых российских военных, имевших отношение к его эпопее. Вот их лица: и он предъявляет прокурору и присяжным неплохо выполненные карандашные портреты Лисы, Скифа, Спама, Фестиваля, Любы и Гудвина; кроме того, есть ещё три портрета, в которых с трудом узнаются Гризли и Пай — и совсем не узнаётся Соболь; я понимаю, что это Соболь, только по характерному чубчику мыском и крохотной бородке, он их больше не носит по причине полного облысения. А Хряпа, когда он валялся в холодке, искусали горные пчёлы, и его шайба, очевидно, просто не помещалась на лист…

Я просматриваю этот кусок передачи снова и снова — и наконец понимаю, кто занимался киднапингом в нашей зоне (такие слухи ходили, но на войне всегда ходят страшные слухи — то о массовых изнасилованиях, то о «белых колготках», то о лесопилках, то о торговле трупами, то о торговле живыми… фольклор войны, что вы хотите) — да и вы, наверное, уже обо всём догадались.

Генерал на генерала не похож, а похож он на работягу с железнодорожного склада — ну ладно, на бригадира работяг. И поначалу, в первые годы службы, мне время от времени начинало мерещиться, что это так и надо, что оно не спроста — типа, вот мы какие, чернорабочие всемирной истории, грузчики прогресса…

Жаль, что я догадался обо всём только сейчас. Можно было бы догадаться раньше — и израсходовать мою пропащую жизнь с бОльшим толком.

Чтоб ты сдох, сраный ублюдок. Карбон.)

112.

Отвлёкся — и хорошо, что отвлёкся.

Потому что Лиса меня бьёт, я ухожу, она снова бьёт, я подставляю раненое плечо и с хрипом валюсь на пол. И даже на некоторое время действительно теряю сознание.

На несколько секунд, я думаю.

113.

Сквозь туман вижу и слышу: Скиф на меня орёт, не смей так ей говорить, а я уже не помню, что я там такое особое сказал. Что-то, наверное, сказал. И вряд ли соврал. У Скифа в руках пистолет. Не помню, чтобы он брал пистолет. Но это всё равно. Наверное, пистолет мой.

Итак, поединок состоялся и окончился двусмысленно, и теперь Лисе со Скифом надо принять какое-то однозначное решение, и они будут долго решать, что делать, а я уже знаю, что они решат. А именно: ничего. Они ничего не решат и будут ждать, когда я очнусь. То есть сделают именно то, чего я жду.

А пока у них есть пауза — предаться воспоминаниям. Воспоминания на пороге смерти — о-о… Беспредельно сентиментальная ситуация. Мексиканский сериал, японский мульт, сердца́ в мелкие дребезги и два ведра липких слёз. С вашего позволения, усраться, милостивые государи…

Я лежу, а они уходят, уходят в полумрак, и в какой-то момент берутся за руки, я это вижу, я вижу это, о-о…

О-о-о…

Больно всё-таки. Хорошо дерётся Лиса, акцентированно.

114.

Лежу. Типа, в глубокой отключке. Один раз подходит Скиф, проверяет пульс, уходит. От него уже пахнет Лисой. Ну, мало кто среди здесь ожидал чего-то иного…

Вот теперь можно встать и тихонько ползти в лабораторию.

Аппарат почти дотренькал вторую дозу, я трачу семь минут на то, чтобы надиктовать Скифу короткие инструкции и мои соображения о причинах и виновниках наших бед, потом встаю. Вынимаю кювету. На дне — тончайший порошок. По сути дела, это кучка отдельных молекул того самого тетрапептида д-КПГА. Просто теперь на «спине» каждой молекулы смонтирован какой-то хитрый механизм, выключающий вирусы «Еретик». Ингибитор.

Выдавливаю в кювету содержимое двух шприц-дротиков. Это ТЛ-4, такая курареподобная штука, почти мгновенно отключает мышцы — за исключением дыхательных (если не передозировать). Доливаю фентанилом из аптечки, всё размешиваю. По половинной дозе фентанила на каждого — нормально, это просто чтобы не нервничали. Отруб будет, но неглубоко и ненадолго.

Набираю смесь в два шприц-дротика, заряжаю арбалет.

115.

Они, представьте себе, спят. Как две маленьких белых птички. Лиса спит очень удачно, закинув на Скифа толстенькое бедро…

Сколько лет я мечтал об этом! Прицелиться Лисе в жопу и нажать спуск. Мне хочется растянуть это мгновение, но я знаю, что теперь оно всегда со мной, поэтому — просто стреляю. И на голой жопе Лисы расцветает красный восьмилепестковый цветочек — стабилизаторы дротика.

Лиса вскрикивает и подпрыгивает, а Скиф мгновенно садится и пытается поймать пистолет, но я успеваю раньше — дротик вонзается ему в грудную мышцу, и он плавно проливается обратно на койку, где чуть медленнее (жирок всё-таки мешает всасыванию) расплывается Лиса. Скиф бормочет что-то, но не слишком разборчиво, и мне кажется, что это просто мат.

116.

Остаётся мало всего. Мало времени — и мало дел. Но времени всё-таки меньше.

Вот что существенного я выяснил из того, на что раньше не обратил внимания или чего просто не знал, потому что никто не удосужился мне эту информацию сообщить: многие грузы при создании станции завозили сюда тайно, через подводный шлюз; очевидно, грузы эти транспортировали под днищами фальшивых танкеров или барж. Находится этот шлюз позади спортзала, за раздвижными воротами, которых я раньше не заметил. Точнее, заметил, но не понял, что это ворота: на створках их смонтированы «шведские стенки». И второе: в медотсеке установлена барокамера. Она лёгкая, из прозрачного пластика. Насколько я знаю, такие барокамеры применяют при всякого рода лёгочных поражениях и при начинающейся гангрене; наверное, и при каких-то других болезнях. Я прикинул её объём и вес — и решил, что она будет плавать, как пробка. Даже с двумя тушками внутри. Если, конечно, выкинуть всё лишнее, а именно матрац, дыхательную и измерительную аппаратуру, систему удаления отходов…

Интересно, непогода наверху продолжается?

Первым делом я проверил работоспособность шлюза. Хотя им не пользовались лет пять-семь, всё вроде бы работало, надо было только разобрать завал из пустых ящиков и старых досок. Делать это одной рукой было нелегко, но выбора у меня не оставалось. Тем более, что я уже научился отключать боль.

Жаль только, что нельзя вот так же волевым усилием восстановить разорванные мышцы.

Далее: я прикатил барокамеру к комнате, где валялись Скиф и Лиса. Дораздел их (благо, там уже мало что осталось снимать), затащил в барокамеру, сунул туда же диктофон с прощальным посланием, сигнальный фонарь, баллон с воздухом и пару патронов с поглотителями углекислоты. Думаю, на первое время им этого хватит.

Потом я промыл барокамеру чистым кислородом из баллонов, наддул её до двух атмосфер (иначе под водой раздавит) — и покатил всё это дело в шлюз. Подумал и написал на крышке несмываемым маркером: «Вскрыть не ранее 12-00» — на всякий случай с некоторым запасом.

117.

Зачем я всё это делал? Убейте меня, не представляю даже. Я знаю, как это воспримет Лиса. Она будет реветь, когда её никто не видит. Я знаю, как воспримет Скиф. Он будет прыгать, как павиан, и орать, что проклятый Гудвин обманул его, благородного Скифа, сделал его, опустил, можно сказать, да так хитро, что не оставил Скифу ни шанса алаверднуться. Или ещё смешнее: Скиф очнётся первый, обнимая холодную, как мёртвая англичанка, Лису. Он закричит и заплачет, потом примет яд. Когда его страшные конвульсии закончатся, очнётся Лиса. Она обнаружит, что Скиф стал совсем зелёный (это яд так действует), всё-всё поймёт, меня простит — и воткнёт в своё большое многоместное сердце эсэсовский кортик…

Пусть скажут спасибо, что я отправил их за борт через грузовой шлюз, а не через систему продувки фановой камеры, «клоаки»…

118.

Вот и всё.

Я подорвал маленький лифт — вернее, выбил дно кабины и выворотил створки двери, — поднялся в единственном уцелевшем лифте наверх — и полез к генераторам. Да, Спам оказался прав: было совсем не трудно испортить генераторы так, чтобы отработанная плазма поступала во внутренние помещения. Но лично я сомневался, что смогу продержаться долго в таких условиях; мне же хотелось продержаться долго.

Поэтому я просто погасил пламя, дал генератору немного остыть — и перебил газовую магистраль. И побежал (побежал!.. ха!) вниз.

По моим подсчётам, пройдёт час или около того, прежде чем газ проникнет во все закоулки станции. Ну, кроме одной из комнат жилого блока, где буду сидеть я. Комнаты сравнительно герметичны.

Вот и всё.

119.

Когда я заметил, что начинает замедляться время? Наверное, тогда же, когда стал заполнять собой всё отпущенное мне пространство. Просто когда движешься, время притормаживать нельзя. То есть можно, но это рискованно. Теряешь координацию.

Другое дело, когда ты в неподвижности…

Я посидел немного и понял, что мне это нравится. Чертовски нравится.

Пришлось встряхнуться и доделать ту малость, которая оставалась недоделанной. То есть — обустроить свою Вселенную.

Она началась когда-то Большим Взрывом — и когда-нибудь им же закончится. Дыхание ада придёт из глубин, и сам воздух превратится в пламя. Но для этого нужно вот здесь, на пульте детонаторов, выставить задержку взрыва — и запустить отсчёт.

Я поставил тридцать минут. Вот так: 00:30:00.

И тут же стало 00:29:59…

120.

Я сделал ещё кой-какие приготовления, самые мелкие: хватил глюкозы, например, потом приковал себя к койке — так, чтобы, если вдруг долбанёт помутнение, не выключить таймер, — и выкинул подальше ключ от наручников. А потом…

Вы ещё чего-то ждёте? Наверное, зря.

(Я могу, конечно, рассказать подробно, как произошла катастрофа в лаборатории: это резко поумневшие хомячки устроили массовый побег, построив механическую катапульту, и они же в каменных дебрях станции сражались с крысами, а потом крысы тоже заразились этим гениализирующим вирусом, поумнели, перебили хомячков, освободили своих заключённых — и объявили беспощадную войну людям… Или другое: как люди один за другим выпадали из жизни, но многие из них до последнего оставались людьми… или даже становились людьми, возносились в люди, потому что то, чем они занимались тут прежде, было гнусно… Но — вы ведь всё это можете представить сами. И почему инженер Миша минировал и выход, и вход. И кто прорезал дверь, и от кого защищал её член-корр Мартин Васильевич. И прочие подробности, которые не влияют ни на что, а просто тешат наше любопытство…

Лично меня интересовало только одно: совсем скоро Скиф и Лиса узнают, что нас всех планировали убить, хотели убить, пытались убить. И узнают, почему. И кто во всём виноват. И — что на самом деле для них самих ещё ничего не кончилось.

Чёрт, ведь ни Лиса, ни Скиф ни бельмеса не понимают в планировании операций… а я уже далеко, я уже в бесконечном прошедшем…

Я создал для них четырнадцать планов дальнейших действий, от стремительных синглов до медленных непрямых роскошных многоходовок с привлечением втёмную самых разных дополнительных сил, и все они были совершенно беспроигрышные — но у меня не было ни малейшей возможности переслать их туда, в абсолютное — то есть недостижимое — будущее…

Почему они мне виделись этакими Адамом и Евой, причём Адам держал в руке огненный меч? Глупо…)

Всё, что я мог сделать для них, я сделал. И теперь мог только смотреть откуда-то совсем со стороны на то, как в злых коротких каспийских волнах подпрыгивает, иногда совсем зарываясь, прозрачный поплавок; как стоит неподалёку в тумане (утреннем или вечернем? — не знаю. Но это точно утро или вечер, потому что свет низовой, стелющийся) серый в камуфляжных разводах борт сторожевика, и два мотобаркаса с разных сторон подходят к поплавку. Матросов ждут интересные находки…

Ну да, я заглянул немного вперёд. Что из того? Я видел это так же ясно и чётко, как то, что было тридцать лет назад. Стало быть, и будущее — такая же реальность, как и прошлое.

Хотя бы для меня…

121.

Всё! Всё! Наконец-то всё! Теперь можно откинуться на подушках, прикрыть глаза, вдохнуть, выдохнуть — и начать наконец жить…

Notes

1

Билли Миллиган — один из самых известных в истории мировой психиатрии больных с синдромом множественной личности. В его сознании «жили» одновременно четырнадцать совершенно разных людей.

Content

Андрей Лазарчук
ПАРАГРАФ 78

–3.

–2.

–1.

0.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

36.

37.

38.

39.

40.

41.

42.

43.

44.

45.

46.

47.

48.

49.

50.

51.

52.

53.

54.

55.

56.

57.

58.

59.

60.

61.

62.

63.

64.

65.

66.

67.

68.

69.

70.

71.

72.

73.

74.

75.

76.

77.

78.

79.

80.

81.

82.

83.

84.

85.

86.

87.

88.

89.

90.

91.

92.

93.

94.

95.

96.

97.

98.

99.

100.

101.

102.

103.

104.

105.

106.

107.

108.

109.

110.

111.

112.

113.

114.

115.

116.

117.

118.

119.

120.

121.

Notes