МУЗЕЙ ГОРОДА МЫШКИНА

Сказка

— Почему вы пишете сказки? — спросил журналист у Радия Погодина.

И бывший полковой разведчик, мальчишкой ушедший на войну, один из старлеев победоносных, севший в 1945-м за анекдот пустячный, прошедший лагеря то ли за Унтою, то ли за Интою, отвечал:

— О человеке можно написать в двух жанрах: либо донос, либо сказку; мне сказка ближе.

Ответ

Еще один бывший старший лейтенант из тех, что выиграли Великую Отечественную, композитор Клюзнер, дважды, приезжая к лету из Москвы в свой Комаровский дом, находил дверь взломанной. Осенью оставил он у входа записку: «Открыто, дверь не ломайте, заходите, только в доме не пакостите».

И следующей весной, приехав, обнаружил наслюнявленный химическим карандашом ответ: «Бу сделано».

Пудреница

(история А. Н.)

Девочка, живущая на Дальнем Востоке, играет маминой пудреницей с изображением Адмиралтейства; это ее сокровище, самый любимый предмет, башня со шпилем, увенчанным корабликом, — ее замок, главный дом в королевстве.

Уже в зрелости оказывается она в Ленинграде, волею судеб поселяется в доме, где из окна ее комнаты видно Адмиралтейство. Каждый день, выбрав время, она сидит у окна, смотря как завороженная. Можно сказать, всего города она не знает, да и не стремится узнать, изучить его, посетив разные городские районы; ее территория — часть Невы, Марсово поле. Невский проспект до Екатерининского канала, то есть до канала Грибоедова; ей того достаточно.

— Знаешь, — говорит она подруге, — ведь это настоящее чудо: я живу в своей любимой картинке возле волшебного замка с пудреницы.

Другая ее подруга, с начала девяностых до конца двадцатого века успевшая объездить полмира, тщетно пытается пригласить ее с собой в поездку, показывает ей фото, дарит диски с видами Парижа, замков Луары и Людвига Баварского, Виндзора, Дании, норвежских фиордов, Гонолулу, Фиджи, Греции, давай поедем, я при деньгах, билет тебе куплю, — но встречает полное равнодушие.

— Нет, не поеду, спасибо, нет.

— Да ты только посмотри! Вот Фонтенебло! А вот Петра! Неужели ты не видишь, какая красота? Почему ты не хочешь увидеть ее своими глазами?

— Ты не понимаешь. Красота, красота. У меня всё есть. Мне стоит только к окну подойти. Я пребываю в мечте, покидать ее мне нет никакой необходимости.

— Но видеть мир! — не унималась подружка-путешественница.

— Где я живу, — отвечала А. Н., — я столько вижу, что мне до конца дней не наглядеться.

А зачарованная пудреница давно потерялась, исчезла, растворилась в прошлом: но для Н. отчасти все выглядело так, словно она сама вошла в картинку с защелкивающейся крышечки, да так в ней и осталась.

Один из

Один из партнеров по бизнесу, неведомого происхождения молодых людей девяностых годов, прикупивших старинную фабрику известных купцов в Подмосковье, работавшую по своему профилю и в советские времена (а заодно и гостиницу в Германии), едет в качестве заказчика за самоновейшим оборудованием для фабрики в Италию с секретаршей брокерской фирмы. Секретарша по неосторожности рассказывает ему о поваре ресторана на озере Г., готовящем необыкновенные пирожные, о самом озере, славящемся своими пейзажами и достопримечательностями.

— Едем туда немедленно!

— Но сейчас темно, озера не видно.

— Хочу сейчас!

— Посмотрите на то кукурузное поле. Оно просто темное пятно. Таким вы и озеро увидите. Поедем завтра днем.

— Едем немедленно!

Поехали. Тыча пальцем в темноту, он спрашивает:

— А что там за огни на берегу?

— Вилла Катулла.

— Кто такой Катулл?

Вспомнив название знаменитого издания шестидесятых, она произносит:

— Катулл, Тибулл, Проперций…

— Про Тибула что-то слышал, про остальных нет.

Возможно, в памяти его промелькнул герой детской книжки «Три толстяка».

Принесли итальянские пирожные. Попробовав, партнер-заказчик потребовал повара.

Пришел повар.

— Спросите его, сколько он хочет в месяц, чтобы поехать со мной в Москву и там готовить мне такие пирожные.

— Три тысячи евро, — отвечал улыбающийся повар, возможно, чтобы от него отстали.

— Согласен, иди собирай чемодан.

— Но он не может так уехать, у него семья.

— Денег накину, пусть едет с семьей.

— Но на октябрь лимит найма итальянской рабочей силы исчерпан, вам придется подождать до ноября, ему никто не даст разрешения на работу в России.

— Ладно, хрен с вами, запишите его данные, дайте ему мою визитку, вернемся в тему в ноябре.

Но, по счастью, на ноябрь пришлись другие проблемы.

Анекдот

— При преподавании английского языка новым русским неопределенный артикль «а» переводится словом «типа», а определенный «the» — словом «конкретно».

Предыдущие восемь

Сначала речь заходит о книге Стена Надольного «Открытие медлительности», потом о море, о мореходах, капитанах, сугубо сухопутные люди начинают строить всяческие предположения — каким должен быть настоящий моряк.

Всякое перечисляется: отсутствие боязни разомкнутого пространства морских далей (агорафобии), а также замкнутого (клаустрофобии), каковым является каждый закуток судна и само плавсредство в целом; контактность в сочетании с независимостью, помогающие долговременно пребывать в одном и том же коллективе, и т. д. и т. п., пока Луиза не произносит:

— Главное, он должен уметь вовремя начать считать до восьми.

Встретив недоуменные взгляды собеседников, она поясняет:

— Буря ведь не начинается с девятого вала, сначала она посылает предыдущие восемь.

Музей города Мышкина

— Что это? — спросила я у Татьяны Субботиной, разглядывая подаренный мне ею фотоальбом, запечатлевший некоторые ее путешествия.

В конце альбома паслись безмятежные овцы Крита и Санторина в блеклых зелено-голубых пейзажах с охристой землею, в середине Татьяна купалась в Святом озере моего любимого Валдая, бродила по возрожденному Иверскому монастырю, снималась возле сияющей белизною ротонды начала девятнадцатого века (я помнила ротонду замурзанной, меня часто посылали в ее зачуханный магазинчик за керосином).

Но семнадцать мгновений весны, запечатленных на первых семнадцати страницах, были незнакомы, неопределимы, производили сильное впечатление. Полки от пола до потолка комнатушки заполнены были старинными самоварами, керосиновыми лампами, жестяными банками из-под чая, кузнецовским и Бог весть каким еще фарфором, над граммофоном с ярко-оранжевым раструбом красовались бутылки стодвадцатипятилетней, что ли, давности, витрину подле затейливых перилец заполняли ключи от громадных до крошечных, в углу витринном почему-то лежал веер. С потолка свисали светильники наших прабабушек, неизвестного назначения колеса, щипцы, приспособления загораживали окно, перед златыми (алтарными?) вратами сидели, стояли, парили деревянные раскрашенные фигуры ангелов и святых, два Христа в центре: на низких столиках толпились расписные берестяные туески, мисы, миски, ступки, далее громоздились ряды прялок. Невнятного назначения предметами крестьянского хозяйства заставленный амбар, еще одна дивизия разнообразнейших самоваров во главе с внушительного размера детской деревянной лошадкой, армада огромных утюгов с откидными крышками (у нас в Валдае такой имелся), в которые закладывались раскаленные печные уголья. Двор с невероятной маленькой деревянной ветряной меленкой, сараем, к чьей стене прислонились штук пятнадцать резных наличников разных домов, отороченные травами и цветами, выросшими перед оными антиками самостийно.

— Это музей города Мышкина, — отвечала Субботина.

— А где находится город Мышкин?

— На Волге. Да он сам по себе — музей русской провинции.

Музей города Мышкина создан был жителями стихийно. Меленка одного из соседних сел, домишко с вышкою, представлявший собою пожарное депо, — на вышке сидел дозорный, звонивший в колокол, выкатывали снизу телегу с бочкой да ручным насосом, лошадь запрягали, и ну пожар тушить. В отдельной избе экспозиция, посвященная здешнему водочнику Смирнову, автору знаменитой смирновской водки; кстати, с рекламой «мышкинской косорыловки». На одном из двориков с устаревшей техникой дремал агрегат с этикеткою «Лимонадная машина», и не один, должно быть, Лимонадный Джо возле нее восклицал: «Эх, мне б такую!»

А деревянный валяльный станок! А коллекция гигантских мельничных жерновов! Эти колоссальные конструкции из дерева, если этикеток не прочесть, совершенно загадочны, назначение и действие их неизвестны, видны лишь красота, мощь, безупречность деревенского дизайна; вынутые из своего времени, из контекста быта и бытия, они подобны летательным аппаратам марсиан или капищам инков: объекты не то что неопознанные — непознаваемые почти.

В музейных пространствах города Мышкина можно увидеть баньку, амбар, дом мукомола, часовню, дары из местных семейных коллекций, предметы быта из заброшенных деревень, из ушедшей под воду Рыбинского водохранилища Кассианово-Учемской пустыни. Никто, я думаю, пьесу «Потонувший колокол» не читал.

До Мышкина, расположенного между Рыбинском и Угличем, надо ехать через Калязин, в котором некогда стояла военная часть моего деда Городецкого, военспеца, бывшего поручика. Часть кочевала, с дедом кочевала семья, моя матушка и ее младшая сестра ходили в калязинскую школу, за ними таскались местные собаки, подкармливаемые бутербродами школьных завтраков.

Часть Калязина затоплена Угличским водохранилищем, над водой по сей день возвышается Калязинская колокольня, символ города (колокольня церкви Николы Морского!), не взорванная в свое время только потому, что местные революционные власти использовали колокольню для тренировок начинающих парашютистов.

Неподалеку таится оказавшийся на дне город Молога. Существует устное предание о рапорте офицера НКВД 1935 года, где говорится, что покинуть свои дома отказались 294 человека, они приковали себя цепями, и объяли их воды.

Иногда вода в водохранилище спадала, обнажались старые мостовые, тротуары, надгробия, фундаменты домов, и тот, кто не боялся прилива, мог посидеть на крыльце собственного дома.

Возможно, поразившие меня скульптуры святых, резные золоченые врата с фотографии принадлежали китежанскому монастырю сих мест российской Атлантиды.

Музей города Мышкина напоминал запасник бытия, лавку антиквара или старьевщика. Соседствовали: музей соли (ее добывали в двух соседних деревнях, Усолье и Сольцах), центр ремесел с загадочным на-все-руки-мастером молодцем-кузнецом, музеи валенок, льна, кацкарей, куколок-оберегов. Тютчевский дом.

Теперь мне и сама-то форма этого произведения, «повествования в историях», представляется похожей на мышкинский музей, состоящей из вещей, на первый взгляд ничем не связанных между собою.

Один из любимых теремков экскурсантов и горожан — музей Мыши. Меня он отчасти испугал. Не мышиным королем в короне на троне, скорее мириадами слащавых монстриков постдиснеевского толка. Мышей немерено, несчитано. Дареные из Японии, Германии, Чехии и т. п. Самодельные.

Прячется ли среди них мышь, описанная в статье Волошина? та, волшебная, сидевшая у ног Аполлона, вхожая из земного мира в мистический, трансцендентная малютка, снующая туда-сюда mus, родственная музам?

Свобода и выбор

По телевизору показывают фильм о конфликте кинорежиссера Тарковского с оператором Рербергом на съемках фильма «Сталкер».

Показывают, в частности, пресс-конференцию, где сидят за столом скандинавский оператор Тарковского, переводчик и Рерберг.

Скандинавский оператор: Но теперь, в девяностые годы, у русского художника есть свобода выбора!

Рерберг: Свобода есть, а выбора нет.

Слётки

Жена поэта и переводчика Сергея Владимировича Петрова Александра рассказывала, как в коммунальной дачке писательского Дома творчества в Карташевке выкармливали они двух беспомощных слётков, поторопившихся вылететь из гнезда, чуть не разбившихся. В их с Петровым комнату дни напролет тянулась вереница детей, приносящих мух.

— Одного птенчика назвали мы Филаретом в честь митрополита (птенчик-то был дрозденок, а Филарет — Дроздов), другого — Власиком в честь Блеза Паскаля. К концу лета птенцы оправились, подросли и улетели.

Валечка Литовченко

От Александры Петровой накануне Дня Победы услышала я показавшиеся мне неожиданными слова:

— Я была совсем маленькая, когда мама сказала мне девятого мая: «Была война, и мы победили!» И это «мы победили», оставшись в сознании навсегда, помогало мне всю жизнь, в онкологической реанимации, в самые трудные дни; мы победили, не нас, мы — победители. Я благодарна маме за те слова, какая она была мудрая женщина.

Мне кажется, именно тогда я узнала о семье Александры. Дедушка ее по отцу был крещеный еврей, женившийся на астраханской казачке, фамилия его была Безносов. Сашина мать, Валентина Григорьевна, носила фамилию Литовченко, в роду были хохлы (малороссийские хуторяне, породнившиеся с мелкой шляхтою), литовцы, греки.

Валентина Литовченко, дочь «врага народа», бежавшая в Киев, где продолжала учиться в медицинском институте, ничего не написала в анкете о судьбе отца. На четвертом курсе ее вызвали в особый отдел, где незнакомый человек спросил, почему она скрыла, что происходит из семьи врага народа. Она молчала. Я читал ваше дело, сказал особист, вы отличница, сталинская стипендиатка. Он ждал ее слов, но она стояла перед ним безмолвно. Идите, сказал он, я с вами не разговаривал, вас не видел, учитесь дальше так же хорошо, как до сих пор учились. И отпустил ее, — возможно, спас.

Она окончила вуз, была любимой ученицей блистательного хирурга Бакулева, во время войны оперировала во фронтовых госпиталях, пока их часть не накрыло артиллерийским огнем на переправе; ее ранило в обе ноги, ранение было тяжелое, она больше никогда не могла оперировать стоя. В Пятигорске Валентина Григорьевна, став директором большого санатория, развела розы, такой был у нее розарий, что из Никитского ботанического сада приезжали посмотреть.

И в Петербурге — на своем окне и в квартире дочери с зятем — росли с ее легкой руки на подоконниках громадные кусты роз и хибискуса, цветущие, прекрасные; и по сей день цветут.

Когда она узнала, что ее единственная любимая дочь собралась замуж за переводчика и поэта Сергея Петрова, годившегося ей в отцы, скандал разразился с криком и слезами; однако утром, умывшись, вздыхая, Валентина Григорьевна отправилась в магазин тканей выбирать лен на простыни в приданое и уже к вечеру вышивала на простынях элегантные монограммы с вензелем. В конечном итоге Петров, арестованный в тридцать седьмом, после года тюрьмы, по редкому везению, отправленный в Сибирь на высылки, где и прожил до пятьдесят четвертого, автор редкого таланта, человек, знавший в совершенстве двенадцать языков — а как знал он русский! — ей понравился, она убедилась, что дочь в браке счастлива, и успокоилась.

А Сергей Владимирович, прослышав, что его теща (которой был он старше) — врач, так к ней и кинулся: «Валентина Григорьевна, а почему у меня болит там-то и там-то? и ощущения бывают, что… — ну, и т. д…» — «Сергей Владимирович, — отвечала ему теща певучим спокойным голосом с непередаваемой интонацией допотопной эпохи, — это всё от молодости».

Была она высокая, стройная, нос с горбинкой, серо-голубые глаза слегка навыкате, одета элегантно (в таких идеально отутюженных блузах могли бы являться на торжественные церемонии английская королева или Маргарет Тэтчер). Вокруг нее всегда воцарялись уют и порядок. Когда ей надо было по какому-нибудь поводу идти в чиновный стан, она на свои вечно модные пиджаки à la Шанель надевала ордена и медали.

После инсульта пролежала она около года без памяти, в какой-то коме наособицу, а потом очнулась, стала вставать к столу, в ванную, общалась с гостями, смотрела телевизор. Она тогда прочла мой только что вышедший «Архипелаг Святого Петра» — и последовало резюме: «Наташенька очень хорошую книжку написала, вот только зачем она в ней слово «нассала» употребила?» Для меня это один из самых дорогих отзывов.

В Комарове Валентина Григорьевна, отправляясь за грибами, всегда собирала листья папоротника — ноги парить: всю жизнь после ранения болели.

В компании докторов, приехавших в гости на дачу к моему отчиму, великому военному нейрохирургу Самотокину, услышав упоминание о Бакулеве, я сказала: была неделю назад у нас одна его любимая ученица, Валентина Григорьевна. Последовала пауза, и тут один из врачей, ее вспомнив, воскликнул:

— Ну, как же, как же! Валечка Литовченко!

Он прямо-таки просиял, улыбаясь, словно солнце осветило его лицо, одно из тысячи солнц, чьи вермееровские лучи пробирались в окна операционных, осиянным облаком окутывали раненых, эшелоны, обстрелянную переправу, пятигорские и подоконные петербургские розы, певучую веселую речь, пряди золотистых волос.

Предвыборная кампания

(из рассказа Марии А.)

— …Тетю Олю арестовали, бабушка с малолетней Алей зимой поехали на Урал.

И вот едут они, пейзаж уральский, холод, морозище, молчание, луна, снег искрится; а на замерших пространствах полного безлюдья всюду алые лозунги: «Все на выборы!».

Рубашка и ножка

Пятилетняя племянница моей подруги написала первое в жизни стихотворение под названием «Рубашка и ножка»:

Рубашка с ножкою дружила

и очень, очень мирно жила.

Рубашка длинная была

и с ножкой встретиться могла.

Однажды порвалась рубашка

и стала не нужна, бедняжка.

Хозяйка новую купила,

а ножка очень загрустила.

Время молчать и время говорить

Мальчик до двух лет молчал, и все его, немого, жалели.

Как-то разбрелись взрослые, оставили малыша со старшей сестренкой, та, разогрев обед, стала братца звать к столу, а он заигрался, кубики, машинки, не до обеда. Сестра, зайдя с кухни в комнату, громким грозным голосом промолвила:

— Сейчас же садись за стол!

И получила в ответ:

— Седай самой!

С этого момента он самым обычным образом заговорил, как все дети.

Парные просьбы

Когда я была маленькая, мне давали листы машинописных медицинских статей, чтобы рисовать на обороте. Придя в дедушкин кабинет, я просила:

— Дай кинатасик и багами…

А вот еще одна парная просьба. Моя подруга Света Абрамичева сказала дочке Насте, что купит ей куклу.

— Нет! — отвечала Настя. — Я хочу пастолет и ватомат!

Видел

Когда мой старший сын Саша был маленький, он спросил меня:

— Где я был, когда меня не было?

— Ты был так мал, что тебя заметить было невозможно, — ответила я.

— А где ты была, когда тебя не было?

— Я была такая маленькая, что никто меня не видел.

— Нет! — отвечал он. — Я тебя видел!

Медитация

Один из самых распространенных видов японской (и китайской) медитации — подметание дорожек в саду, сопровождаемое шелестом палой листвы. Практикуется, в частности, монахами дзен-буддистских монастырей.

Всем жителям провинции, деревни, всем дачникам российским подметание сие более чем известно, люди даже имеют к нему некую наклонность, — впрочем, не все.

Однажды стоя на веранде второго этажа Комаровской дачи, пребывая в приступе малодушия (обстоятельства житейские иногда побеждают нас, юдоль сильна), временного бездействия (о котором говорят: «руки опустились»), глянула я через дорогу на дом соседей наших Берковых. И увидела привезенную недавно хозяевами из Иванова Анны и Ольги Берковых бабушку с материнской стороны. Было ли ей тогда восемьдесят лет, девяносто, или дело шло к столетию? Все три возраста ей годились. Согбенная, худенькая, еле ходившая (не помню сейчас, — после какой травмы ее привезли, после перелома руки или ноги), медленно продвигалась она по участку с голиком, подметая дорожки, стежки, тропки. За ней влачился шлейф чистоты, точно след за улиткой. Минут десять стояла я в остолбенении, потом приступ мой былой как рукой сняло, устыдись, женщина, принялась я за будничные дела стирок, уборок и иже с ними; возможно, в довершение отширкала граблями ведущую к крыльцу моему тропиночку.

Эту самую ивановскую бабушку наблюдала я тем летом за японской медитацией ежедневно. Участок соседей, и прежде аккуратный, приобрел вид необычайно ухоженный, особенно хорошо видны были идеально выметенные тропки мне сверху.

Много лет спустя рассказала я Ане Берковой, как смотрела на старушку с голиком, а Аня в свою очередь поведала, как незадолго до того лета приехала к бабушке в Иваново, той еще гипс не успели снять, однако к прибытию внучки сготовила она полный обед; суп, котлеты, кисель.

— Бабушка, — сказала Аня, — да зачем же ты такой готовкой себя утруждала?

— Если, — строго отвечала бабушка, — задавать вопрос «зачем?», так и с постели утром вставать не захочется.

Мету я дорожки свои Комаровские, в воображении моем ходит с веником из прутьев на той стороне улицы согнутая старушка, подметают тысячи тропок садовых дзен-буддисты горных да городских монастырей островов или континента, вспоминается стихотворение в одну строчку Ивана Жданова «Осень»; «Падая, тень дерева увлекает за собой листья», — шелест, шорох, вот тень сосны пропала, настал вечер.

Кассандра

Семья уже вернулась из Кирова, из эвакуации, в квартиру на Маяковского; прыгая на ручках то ли у бабушки, то ли у матушки, я приговаривала: «Сеоння консится война! Сеоння консится война!» И объявили вскорости по радио: кончилась!

Прошлое

А потом она завязала свое прошлое в несколько узлов, вызвала мусорщиков, и они увезли его на раздолбанной грузовой машине. Но поскольку узлы оказались неподъемной тяжести, у нее воспалилось сухожилие на правой руке, месяц провела она в гипсовой лангетке, столько же на лечебной физкультуре. К холоду, к теплу, от работы, при неловком движении запястье болело, прошлое возвращалось.

Этюд

Людмила Владимировна Балмасова, внучка первого российского нобелеата Ивана Петровича Павлова, которую в моей семье, как с самого раннего детства слышала я, звали Милочкой (а сестру ее Манечкой), сейчас — единственный человек, помнящий моих родителей школьниками.

— Нас с Маней приводили в вашу квартиру на Маяковского в гости, и Сева всегда с нами играл, на четвереньках бегал, с ним было очень весело; а Нонна, которая часто бывала в вашем доме и считалась в старших классах Севиной невестою, стояла в дверях, как картинка, молча глядя на наши игры, она была такая хорошенькая.

В разговорах наших, не таких и частых, но длившихся не одно десятилетие, всегда возникало нечто неожиданное.

Я рассказала, как побывала наконец в «Пенатах», куда всю жизнь попасть не могла.

— В «Пенатах» на одной из послевоенных экскурсий, слушая, что нам рассказывают, я поглядела невзначай в дверь соседней комнаты, и небольшая картинка на стене, совершенно неразличимая на расстоянии, притянула меня, точно магнитом. Я двинулась к картинке. «Куда же вы?! — вскричал экскурсовод. — Туда нельзя!» Но я уже оказалась возле этюда и теперь, подойдя, отчетливо видела тотчас узнаваемую фигурку в зелени, спиной к зрителям; Репин написал дедушку Ивана Петровича в саду «Пенат».

— Я не то что хочу вернуться в прошлое, — сказала она однажды, — но бесконечно скучаю по любви моих дедушки с бабушкой.

Я отвечала — то же и со мною, мне понятно, о чем она говорит.

Она улыбнулась:

— О вашей семье я всегда думаю с любовью. У меня есть шрамик после операции аппендицита, до того маленький, что мало кто из врачей догадывался, что это такое. Меня оперировал ваш дедушка Всеволод Семенович, оставил след на моем теле.

Выяснилось, что у нас был один восприемник: Милочку и Манечку, как и меня, принимал один из лучших гинекологов Военно-медицинской академии Казинский, чья жена Юлия Петровна стала моей крестной.

Тогда же Милочка рассказала, как в последний раз видела моего отца.

Отец после гриппа, перенесенного на ногах (или какой-то сходной с ним тяжелейшей инфекции), заболел; ему ставили разные диагнозы, в том числе редкое заболевание ЦНС (о его случае сообщали на лекциях всем ленинградским невропатологам лет тридцать), рассеянный склероз, болезнь Паркинсона, у него начали дрожать руки, состояние ухудшалось. Молодой блестящий хирург, работавший у легендарного Джанелидзе, сперва перестал оперировать, перешел в Военно-морской музей, болезнь прогрессировала, он умер, не дожив до сорока пяти.

— Мы встретились с Всеволодом на углу Невского и Маяковского, он был одет бедно и небрежно, видать, ваша мачеха не особо за ним ухаживала; у него так тряслись руки, что он не мог мне руку подать. Мы стояли на улице и плакали.

Лето, осень, сад

— Представь себе, — сказала Луиза, — сентябрь, пруд, Павловск, «храм Дружбы». Возле меня стояли зеленые тополя, цвели цветы. Кругом была осень, а я сидела в лете. Я читала подаренную тобою книгу Горана Петровича «Книга с местом для свиданий» и открыла страницу с описанием сада. В саду я читала про сад. А на той стороне пруда, противоположной, где желтели листья деревьев, в осени художник писал осень. Жизнь представилась мне волшебной, многомерной, непостижимой.

Бимлюк

Старинные названия анапских улиц не все сохранились, однако ходили по улице Гоголя, по Весенней, Абрикосовой, Криничной; а жили на Терской.

Хозяйка, у которой снимало наше семейство пару крохотных комнатушек да кухню с горсточку, сушила на крыше жердели — мелкие абрикосы. Иногда нас приглашала на чай соседка, старая гречанка с клюкою; стол у нее стоял под грушами и черешнями, вдоль двух мощеных тропинок росли ночные фиалки, благоухавшие всей рощей вечерами, а над клумбой белого табака летали ночные бабочки, напоминавшие птиц.

Кроме греков, армян, адыгейцев, в Анапе почему-то обитали якуты.

Чаще всего ходили мы на дикий пляж Высокого берега; по мнению Аполлония Родосского, «Анапа» на древнегреческом и означало «Высокий мыс». Скалы были отвесны, полоса пляжа узка, с мелкой галькой, наверху вдоль Высокого берега шла улица Старая Набережная, от которой до парка было рукой подать. В скалах гнездились участки слоящейся черно-серой горной породы, мягкой, ломающейся в руках; ее называли «кило-мыло», натирались ею, как дикари, бежали в воду мыться, то ли банный день, то ли самостийная грязелечебница.

Кусты парка возле Старой Набережной — а вечерами почти в ночное время мы ходили мимо парка в кино — были полны виноградных улиток, видимо, принимавших лунно-звездные ванны, на их рожках сияли капельки лунного света, днем они прятались, ночью снились мне, во сне над парком в небе сияли три луны разного размера.

Белыми стенами, черными ночными кронами дерев обвело кинозал, его уличные скамьи без спинок; на стенах и ветвях сидели безбилетные мальчишки, а вместо потолка сияло мириадами крупных южных звезд шапито неба. Думаю, звезды, ветви, белизна стен местной малапаги, легкий ветерок с моря, озон и соль воздуха прибавляли волшебства в эликсир трофейных фильмов, равно как и детское зрение, взрослая радость от южного тепла, от послевоенного мира. Потому что никогда больше не видела я таких чарующих черно-белых кинокартин, где искрились разрядами кринолины Дины Дурбин, сияли паруса, плели интриги торговцы жизнью, пелись загадочные дублированные песни, сопровождаемые таковыми же титрами («А все очень просто, он низкого роста, какая же это собака?»), мелом и шпагою выводил на чем ни попадя зеро, свои любимые нули, знаки Зорро, некто Зорро.

Но в самые лучшие дни мы отправлялись на Бимлюк, в дюны.

С собою брали простыню и четыре палки, втыкаемые в песок, под натянутой на них простынею на старом покрывале прятались в летней палатке от палящего солнца.

На Бимлюк надо было идти в сторону Джемете (что по-адыгейски означало «золотые пески), до чьих пицундских сосен, реликтового можжевелово-фисташкового леса, разнотравно-ковыльных таманских степных мест мы не добирались, как не доходили до дальних дюн, поросших серебристым мхом дикой маслины с вереском.

Однажды нам удалось доехать до нашего пустынного любимого пляжа на тележке, в нее запряжен был ослик из Итаки; улыбающийся мальчик-возница за небольшую плату усадил матушку и меня, а бабушка, тетушка и отец шли следом с немудрящей поклажей.

Под жарким солнцем идти было далеко, — или мне так казалось? Я была маленькая, тощая, ребра легко пересчитать, прозвище мое было Голод-в-Индии. Прозвища были в ходу, себя отец называл Раб Савока, мою любимую тетушку — Рабыня Пакля, матушку — Богиня Нюся.

Первой вехой половины пути, дорожным знаком, служила полузатянутая прибрежным песком рыжая бомба солидной величины; ее никто не боялся, все на ней и рядом с нею фотографировались. Потом показывался корабль (ржавая огромная баржа, высокая, тоже ушедшая днищем в песок, напоминавшая памятник), — и это означало, что мы почти пришли.

Строить песчаные замки в стиле Гауди на отмелях и в полосе прибоя (каждая капля стекающего с пальцев мокрого песка добавляла башне высоты), зарываться в песок (лечение песком под названием «псаммотерапия» названия тогда не имело), подбирать раковины (венерки, сердцевидки, скафарки) и черных морских чертей, собирать буковые орешки, шершавые деревянные цветочки на четыре лепестка, отбегая от воды в глубину дюн ловить ящерок, скарабеев, разглядывать пожирателя насекомых муравьиного льва, трогать растущие в песках крошечные кустики рипсалиса, песчаного колосняка, приморской полыни.

Обратный путь, когда, истомленные жарой, купанием, мы еле тащились, мой молодой веселый отец называл «бедственным походом Бибикова на Анапу».

Позади оставались влекущие сквозь воды свое желе медузы, мифологические морские коньки, тишина Бимлюка, впереди маячили Русские ворота, бывшие осколком турецкой крепости, затененная желтой акацией улочка, торговцы, завораживающие меня несказанным великолепием бус (из раскрашенных позвякивающих ракушек), сушеных мумифицированных морских коньков, плоской округлой гальки с аляповатыми пейзажами тогдашнего наивного самодельного гламура: бирюзовое гладкое небо (было ли облако?), первозданно синее море, откровенно зеленые пальмы, крошечное плавсредство, парус одинокий — мечта туземной детской души, настоящее счастье, загадочный образ полноты бытия.

Камушек мне наконец-то купили, сердце мое колотилось, виноград назывался «изабелла» и «дамские пальчики», подобная птице ночная бабочка — «мертвая голова», ночной фильм «Секрет актрисы» или «Королевские пираты», а книга, подаренная мне отцом, — «Золотой жук».

Но вот сегодня, когда я знаю о жизни больше, чем в детские годы, когда ее изображение объемно, четырехмерно, как минимум, не похоже на хорошенькую плоскую картинку с камушка, я помню о времени и пространстве Бимлюка не только полупрозрачную плоть виноградины да целебный ток пересыпаемого песка, но еще и то, что в те благословенные минуты бытия моего еще сидел в лагере Лев Николаевич Гумилев, а арестованного студентом (ни за что, как водится) в 1937 году сына великого невропатолога Давиденкова (дед водил меня к нему в гости на Кирочную) пока не успели расстрелять, — прогнав через ГУЛАГ, его расстреляют в 1953-м. И сентиментальный флер меркнет слегка, отходит, как некогда, много позже, моментально отошло очарование песенки из советского фильма «У природы нет плохой погоды, каждая погода — благодать», — стоило представить себе внезапно, что можно было бы ее спеть перенесшим (и пережившим) землетрясение или цунами.

Ураган бушевал, а мы сидели на дюнах в его сердцевине, в зрачке бури, в cor serpentis, где всегда тишина.

Наставление

После свадьбы бабушка молодого мужа отозвала молодую жену в сторону и ей сказала;

— Моя мать болела за «Зенит», я болею за «Зенит», твой муж болеет за «Зенит», и ты должна.

Платье и пальто

Семинар керамистов в Дзинтари под руководством Петериса Мартинсонса. Михаил Копылков решил повесить свою керамическую композицию «Платье и пальто» (ныне украшающую Мраморный дворец) на дерево, приготовил веревки. Расположившийся неподалеку на прибрежном песке залива отдыхающий говорит:

— Сопрут.

— Нет, не сопрут, — отвечает Михаил, — они очень тяжелые.

— Вы не так меня поняли! — с легким акцентом восклицает отдыхающий. — Это я по-латышски сказал: «Saprotu», — я понимаю, я понял вашу идею, мне близка она… я думал, вы латыш.

Кстати, это тоже был комплимент.

Трава

Вчера я прочла, что один из укромных внутренних двориков столичного величественного дворца Каракорума приказал Угэдей, внук Чингисхана, засеять степной травой, и приходил сюда тайком вдохнуть не сравнимый ни с чем запах степи.

Надо быть молодым

— Во всем мире победила американская идея: надо быть всегда молодым, до восьмидесяти лет, — сказала она.

— Быть или казаться?

— Какая разница?

— И что же из этого размножившегося портрета Дориана Грея следует? — возразил он. — Нет ни колыбели, ни гроба, и Рембрандта нет, а есть только Барби да бэби-бум?

Еще из разговора

— Знаешь ли ты, — спросил он, — что ключи бывают с отверстием в бороздке и без него: мужские и женские?

— Я знаю, — отвечал собеседник, — что черепица в Италии бывает двух сортов: выпуклая и вогнутая, «папа» и «мама».

— А на моей работе, — заметила их собеседница, — молодоженов Витю и Галю что дома, что на службе звали Винтик и Гаечка. Они не обижались на прозвище, но оно и не смущало их; слыша его, они сонно улыбались.

Женщина и чиновник

Чиновник спросил:

— Почему вы не позвонили заранее?

А женщина ответила:

— Я не живу заранее.

Маркиза

Маркиза де Кастильоне, чей образ смущал воображение многих, не только мое, совершенно помешалась на фотографиях, что и сделало, впрочем, ее знаменитой. Сорок лет позировала она императорскому фотографу Пьерсону, сделавшему более четырехсот ее портретов, включая фотографии разных частей тела (например: «Ступня маркизы № 6» или «Ухо маркизы № 3»).

В последние годы жизни, уехав во Францию, после падения империи она жила в черных (негативам подобных) комнатах с занавешенными зеркалами, закрытыми шторами, жизнью, покрытой мраком и тайной. Выходила маркиза из дома только ночью, закутавшись в черные одежды. Ей хотелось остаться в памяти потомков любимицей прошедшей эпохи, неизменно юной и прекрасной, как «Локоть маркизы № 2».

Известный поэт, денди, тайный гомосексуалист (ну, по крайней мере, своих пристрастий нетрадиционных не рекламировавший) Робер де Монтескью в течение тринадцати лет работал над ее жизнеописанием; на столе перед ним стоял гипсовый муляж ее колена.

Баба Феня

Баба Феня — санитарка, убирающая туалеты, и мусорщица. Ей около девяноста лет. Рассказывает о блокаде, о дровах, трупах, о том, как потом карточки отменили и «все можно было купить».

— Прихожу в магазин, взяла две буханки хлеба, двести масла и говорю: «Дайте килограмм пшена». А продавщица говорит: «Феня, что тебе при вашем семействе килограмм? Бери три». И взяла три, и каши наварили. Ели с хлебом и плакали.

Пробка

В индокитайской мифологии подножие горы считается перекрестком между духовным и бытовым миром.

(?)

Антикварную коллекцию деда моего давно распродали — по бедности, а также потому, что времени было еще меньше, чем денег, ни в порядке содержать, ни реставрировать музейные предметы возможности не было. Задержавшуюся в доме люстру конца восемнадцатого века продала я фешенебельному антиквару из новых или почти новых: он любезно согласился привезти мне светильник взамен утраченного, магазин светильников приличного вида и не вовсе недосягаемых цен находился на Васильевском, с Васильевского и ехали. И на набережной Невы попали в пробку из заколдованных.

Хозяин черного лимузина сидел впереди рядом с водителем, я сзади с люстрою. Время шло, набережная стояла, и мы стали, деваться некуда, разговаривать. Помнится, сказала я, что неподалеку на набережной некогда жил дедушкин друг — отоларинголог Карпов Николай Алексеевич, человек веселый, изобретательный, которого дед мой звал Неунывающим Россиянином. «Я прекрасно помню Карпова, — сказал антиквар, — он у нас курс читал незадолго до моего окончания института и распределения». — «Я не знала, что вы по образованию врач». — «Ну как же, я гинеколог. И вы и представить себе не можете, в какое невероятное место попал я по распределению!»

Нашего молодого специалиста на три года занесло мистическим распределением в крошечную больницу у подножия невысоких гор, где и видна была бы из восточных окон бесконечная, до горизонта, степная трава; но замыкали ее отрешенный шелест горные цепи. Кроме него, молодого гинеколога, в больничке работали еврей-анестезиолог, казавшийся ему человеком в летах, седая дама — по совместительству акушер-гинеколог и микропедиатр — да опытная медсестра, рыжая, теплая, веселая, любящая мужиков, новорожденных младенцев, духи «Красная Москва» и жизнь как таковую.

Занимались не только приемом родов, гинекологическими болезнями, абортами — всем, всеми болезнями, точно дореволюционные земские врачи, надо было уметь загипсовать, наложить лангетку, оперировать по поводу грыжи и острого аппендицита, лечить раны, ожоги, бороться с инфекциями, снимать приступы мочекаменной болезни и т. д. и т. п.

Лишившись привычных атрибутов городского житья: магазинов, кафе, кино, театра, книг, общества ровесников и ровесниц, — он оказался в слое жизни, прежде для него не существовавшем, непредставимом. К тому же лишился он свободного передвижения по освоенным кварталам, ведь если перед тобой степь, ехать не на чем и идти некуда. В первые месяцы полная нечеловеческого простора тюрьма нараспашку подавляла, но и впечатление производила необыкновенное.

Даже роман с веселой рыжей медсестрой обретал черты роковые, поскольку волею судеб, происками Рока больше крутить роман было не с кем.

Кроме всего прочего, вчерашнего студента поражала непривычная близость к животным: овцам, лошадям, верблюдам, собакам, а также соседство с людьми, которых про себя называл он «племенами», жившими по своим правилам жизни, незнакомым ему (он даже и не подозревал о существовании столь древнего полудикарского уклада).

Все, вместе взятое, в иные минуты внушало молодому специалисту страх, почти ужас, быстро снимаемый постоянной разнообразной медицинской практикой, телесными радостями (коим обязан он был медсестре), молодостью, обществом коллег, ветхозаветной пастушеской невозмутимостью предводителей овец, древними криками новорожденных, дыханием инопланетной воли, пронизывающей всё: ковыль, разнотравье, камни, ветер, топот копыт, неукрощенные руны созвездий, блеющее море овечьего руна.

Сперва он считал дни, потом недели, за ними месяцы, затем календарь перестал его интересовать.

То ли весной, то ли осенью прибыла группа всадников из одного из племен. Они привезли молоденькую девушку редкой красоты, перепуганную; суровые спутники ее выглядели озабоченными. Двое из них с грехом пополам изъяснялись на русском, а пожилая врачиха понимала их гортанный язык. Девушка была нездорова, бледна, они подозревали, что она тяжело больна, у нее рак, а она была сговорена, на выданье. Эскорт остался у изгороди больнички, врачиха с молодым доктором стали осматривать больную. Мать честная, сказал доктор, да на каком же она сроке?! Девушка расплакалась, заговорила: у одного пастуха появился мотоцикл, такая редкость, он предложил мне покататься, мы поехали. Я только раз с ним каталась, всхлипывала она, меня убьют, говорила она, и его убьют, хоть он и сделал такое со мной, если убьют, жаль; а мой жених — сын богатого человека, что нас всех ждет, братьев моих, кровная месть, погибель. Ты плачешь слишком громко, сказала старая докторша, замолчи немедленно, тебя услышат во дворе. Весь персонал, все четверо, совещались не больше десяти минут, после чего оба доктора, молодой и пожилая, вышли к родственникам. Да, сказали они, невеста ваша привезенная очень больна, опухоль, малокровие, мы беремся ее вылечить, но быстро не получится, вам придется оставить ее на два месяца в больнице, ну, в крайнем случае на три, завтра привезете ее вещи, курс лечения длительный, навещать ее не надо, приедете и получите ее в добром здравии.

Родственники, обменявшись репликами, согласились.

— Что же будет? — спросил он врачиху. — И почему вы сказали «через три месяца»?

— Все будет хорошо, голубчик, — отвечала та, — родит и пусть первое время ребеночка грудью кормит. Дитя пристроим, найдутся, Бог даст, родители приемные, а наша с тобой задача, твоя, в частности, — вернуть девушке девственность, не замарать ее доброе имя. Что ты вытаращился? За рубежом такая операция не новость, проблема невелика, восстановишь ей девственную плеву, да и дело с концом. Не боись, у меня статьи на немецком и на английском есть по интересующему нас вопросу.

Разрешилась от бремени красавица с гор прехорошеньким младенчиком, здоровущим, кормила его грудью, все вышло как по писаному: дитя пристроили в хорошие руки (маменька плакала, медсестра ее ругала, дура, что делать, если ты такая дура, ничего, скоро замуж выйдешь, нарожаешь, это судьба, ты подумай, как повезло ему с родителями, да и мы лицом в грязь не ударили, свидетельство о рождении ему выправили, как положено, утри слезы, завтра твои приезжают, а ты, спасибо доктору, как новенькая, сделай радостное личико).

Родственники прибыли, забрали чудесно исцеленную, трясли деньгами, денег никто не взял, однако от угощения, от пары барашков да от подарков не отказывались.

Слухи о свадьбе докатились до медперсонала, а через девять месяцев молодую опять привезли, родила она, всем на радость, двойню.

Потом привезли ее через год, приняли роды, получился мальчик. Возможно, у нее еще рождались дети, но наш молодой доктор уехал, срок, на который его распределили, завершился, роман с медсестрой закончился, а больничка обзавелась двумя новыми видами транспорта (кроме уже имевшейся машины): не без интриг конфискованным у безнравственного пастуха мотоциклом и гордо стоявшим на маленьком плато за задним двором самолетиком.

Тут мы поехали.

— Теперь вы представляете, в каком диком месте провел я три года после института?

В воображении моем взлетали на сквозняках белоснежные занавеси окон маленькой больницы, горели огромные, опушенные светом звезды над горами и степью, слышала я блеяние овец, крики новорожденных.

— Боже! — вскричала я. — И вы не жалеете о том времени?! Ведь вы тогда жили настоящей жизнью!

Поскольку, по его представлению, настоящей жизнью (с иностранными аэропортами, курортами, салонами, антиквариатом, бриллиантами и т. п.) жил он как раз теперь, он так удивился, что даже обернулся ко мне, не понимая.

Чудесным образом мы быстрехонько домчали до моего дома, пробка растворилась в дорожном ветерке.

Эта история поразила меня, я часто мысленно к ней возвращалась, впечатления мои от нее были почти зрительные.

А потом, через несколько лет, я прочла рецензию на фильм «Дикое поле».

Позвонив, я спросила, видел ли он фильм; он даже не слышал о нем.

— Рассказывали ли вы о своем распределении кому-нибудь, кроме меня? — не унималась я.

— Не помню, — отвечал он, — кажется, нет.

Прошло еще года два, — и я посмотрела фильм.

Один из персонажей, Федор Абрамович, говорил в нем Мите, молодому врачу, главному герою:

— Вы себе представить не можете, что тут раньше было. Такая больничка, палаты чистые, светлые, на заднем дворе маленький самолет стоял.

Митя ездил на мотоцикле, в кино мотоцикл был старый, в рассказанной мне истории — новый; поскольку «распределили» моего собеседника в шестидесятые годы, а условное время фильма приходилось, надо думать, на девяностые, это был, конечно же, один и тот же мотоцикл. Если горянку-невесту (или степнячку) из рассказа привезли тамошнему доктору с плодом в чреве, эту невесту, из фильма, привезут тутошнему с пулей в животе (доктор будет оперировать ее на огромном валуне у своего больничного барака); оба спасут девушку, каждый по-своему.

Молодой доктор из городских у подножия гор перед степью на территории дикого поля, пребывающий на форпосте «пустыни Тартари» и там, и там; доктор из рассказа уезжает, доктор из фильма остается на посту по своей воле из чувства долга. Кинорассказ завершается смертью, а устное повествование — рождением ребенка.

Однако доктор шестидесятых годов пребывает в окружении коллег в «чистых, светлых» палатах, операционная, реанимационный блок и т. д.; а доктор девяностых пользует своих пациентов в неустроенном домишке-полубараке, лекарств нет, оборудования и инструментов тоже, вместо операционного стола валун, доктор сушит травы, распределяет их по пакетикам, иногда прибегает к помощи соседа из одного из сел — ветеринара.

Первый, из реальности, все же чаще всего принимает роды, второй, из художественного фильма, лечит раненых в нелепых перестрелках и пьяных драках, выводит из комы допившихся до полусмерти и наблюдает чудесное воскрешение пораженного молнией пастуха, которого товарищи, согласно ветхозаветных времен методике, закапывают в землю по подбородок.

Врач Митя из «Дикого поля», поставленного Михаилом Калатозишвили по сценарию Саморядова и Луцика, погибает, его убивает докторским скальпелем пришедший с гор и подлеченный им сумасшедший. А молодой доктор из рассказанной мне истории возвращается в город — и к моменту рассказа в результате полной перемены участи превращается в преуспевающего фешенебельного человека, то есть фактически тоже прекращает свое существование, хотя это, если можно так выразиться, метафорическая гибель.

Просматривая рецензии на фильм, прочла я в одной из них; «Откуда, спрашивается, взялись в конце эти спасающие доктора хорошие люди, которые несут его на плащ-палатке? Нет там никого такого, должен был бы доктор лежать у своего полубарака и погибнуть в полном одиночестве».

С чего автор рецензии решил, что это «хорошие спасающие люди»? Сказано было нам (и в сценарии, и в фильме): таково дикое поле, такова эта степь, что в ней можно прожить тысячу лет, ничего там нет, — и смерти нет. И вот уносят доктора из дикого поля, из степи (легла ему дорога прочь), чтобы он — умер.

В одном из интернетных рекламных роликов видела я кадр, где горит больничный барак (после того, как доктор Митя, раненый, уже вышел за ворота); но в версии, которую смотрела я — тоже по компьютеру — этот кадр отсутствует. Увижу ли я его в том же рекламном ролике, скажем, через месяц — или он исчезнет?

В страшной сказке Саморядова «Последний ангел», где женщина вместо мальчика рождает ягненка, герой в конце сказки убивает последнего ангела: по его мнению, если Господь отвернулся от людей, то и ангел Его не нужен.

Смотрящий на горы Митя видит там бродящую по горному хребту фигуру, которую принимает за ангела: фигура оказывается ангелом смерти — убивающим его безумцем.

Всякая история, обращенная к нам, необычайно важна, но иногда не можешь понять — что тебе сказали.

У сценаристов оказался еще один общий сценарий (им, в отличие от меня, фильм по нему не понравился), названия сценария не помню, фильм назывался «Савой», Стеклов в главной роли, герой оказывается в слоях жизни, прежде неведомых, претерпевает полную перемену участи; и в «Савое» тоже присутствовала подобная идее фикс казахстанская степь.

К моменту, когда снималось «Дикое поле» Калатозишвили, обоих авторов сценария уже не было в живых: ни переходившего на ялтинской вечеринке некоего киносборища из номера гостиницы в другой по карнизу, разбившегося насмерть Саморядова, ни умершего через шесть лет во сне Луцика. Через год после выхода картины скончался от инфаркта Калатозишвили, а совсем недавно исполнитель роли Федора Абрамовича актер Степанов погиб в ДТП.

Непонятно, для чего я так упорно вопрошала рассказчика моего, говорил ли он еще кому-то о своем распределении; там было полно народа, коллеги, больные, пастухи, заезжие геологи, метеорологи, дорожные рабочие, шоферы, да мало ли кто.

Вспомнилась мне история родственников матушки моей подруги Марии, мужа и жены, врачей, поехавших в 1918 году с фельдшером и медсестрою в степь «на чуму», успешно боровшихся с эпидемией, пока их не убили: неизвестно кто неведомо зачем.

Иногда мне кажется, что рассказ о молодом враче на краю Ойкумены, дышащем воздухом Вечности, времени, безвременья у подножия гор, на облое степном, родственном пустыне Тартари, где живут по обычаям древних племен ветхие люди, где сквозняки шевелят белые пелены, где открыты оку в звездном небе такие непривычные созвездия, что поневоле принимает жизнь черты смертного сна, декораций чистилища, могли бы написать Борхес, Карпентьер, Маркес или Платонов.

Из кратких диалогов со Стругацким

Я сказала:

— …и, работая над этой вещью, я натолкнулась на ужаснувшие меня эпизоды прошлого: не могу писать дальше, как прежде, передо мной разверзлась пропасть.

— Это не пропасть, — ответил он, — это мост.

Первый мой фантастический рассказ «Муравей» Стругацкому не понравился.

— Наташа, — сказал он, — для чего вы тут навели столько красивостей и туману (характерных, кстати сказать, для начинающих)? Я читал ваши поэмы. Вы ведь сильный реалист.

— Ну уж нет, — возразила я, — это вы реалист, а я гимназистка!

Прочтя «Виллу Рено», Борис Натанович заметил:

— У вас там столько глав, сколько недель в году.

— А сколько недель в году?

— Пятьдесят две, — не без удивления отвечал он.

— Я не знала.

А относительно моей повести «Пенаты» поведал он мне тоже мной не замеченный (?!), кстати, момент: у главного героя нет имени, о нем говорится «он»; у остальных героев — у кого отчество, у кого имя, у кого фамилия, у кого прозвище, и только антагонист героя, изобретатель, — обладатель имени, отчества и фамилии.

Однажды зашла речь о театре.

— Я не хожу в театр, — сказал Стругацкий, — потому что театра не люблю.

— А я не хожу, — сказала я, — потому что очень его люблю, но сейчас театр так пал, что в нем и смотреть-то нечего.

— Надо же! — воскликнул Борис Натанович. — Вы не ходите, потому что любите, я не хожу, потому что не люблю, а зал-то полон; кто ж в зале-то сидит?!

Записки на дверях

Дачники, приятели, мальчик из школы и мальчик из гимназии, точно цыгане, писали друг другу записки на запертых дверях: один коричневым карандашом на экс-белой двери, второй — мелом на коричневой (второй вариант казался более щадящим). Поздней осенью, проходя мимо запертых опустевших дач, я прочитала на одной из филенок: «Amicus asinus est». А на другой: «Холода впереди, уезжаем. Взошла звезда Сибириус».

Всё о Калашникове

В вагоне пригородной электрички молодой человек рекламирует брошюру про знаменитого оружейника, автора известного всему миру автомата.

— Вы узнаете всё о Калашникове, — говорит продавец брошюр, — выясните, где он родился, где учился, как его зовут…

Мрачноватый простецкого вида мужик произносит:

— Калашникова зовут Степан Тимофеевич.

Адрес

Адрес почтовый (письма доходили!) был у них необычный: г. Тамбов, Тамбовское кладбище, Сергееву А.

Жили они в бывшем доме священника на краю кладбищенской тишины.

Олонец

Ирина Н. должна была вернуться из города в свой «стройотряд», — ей его заменили студенческим «колхозом». Она отпрашивалась в город на день под честное слово: над самим фактом добровольно-принудительных студенческих оброков да барщин на полях нашей необъятной отчизны она никогда особо не задумывалась, а слово надо было держать, это она усвоила с детства.

До деревни от поезда было тринадцать километров (автобус уже не ходил), ведомая расписанием редких поездов, двинулась она в путь с вокзала дальней полубезлюдной станции засветло, но стемнело быстро, и шла она ночью, сперва по проселочной дороге, а потом, свернув через кусты, лугами, подлеском.

Ночь выдалась темная, хоть глаз выколи, безлунная, ни фонарей, ни фонарика, тьма, нигде ни огонька, никого. В какой-то момент, свернув, она перепугалась: вдруг не там свернула? Уже было бы не вернуться, обратной дороги не найти. Страх охватил ее, ужас первобытный, но она продолжала движение во мраке по внутреннему компасу, точно зверек.

Ей казалось, идет она чуть ли не полночи, не доберется никогда; в этот момент послышалось дальнее пение, а затем замаячил костер: как выяснилось, играли «понарошку» студенческую свадьбу.

На слабый огонек, на голоса, приободрившись, дошла она до деревни Олонец, где находился «стройотряд». В деревне все дома стояли пустые, только в одной избе жили муж, жена и дети, сажавшие всё, что потом окучивали-убирали городские жители.

Мне тоже довелось по странному совпадению отпрашиваться под честное слово на три дня из «колхоза» (сажают петрозаводские, окучивают и пропалывают московские, а ленинградские урожай собирают); возвращаясь, шла я десять километров по обочине, покрытой инеем; со мной, по счастью, увязался студент из штигличанского общежития «за картошкой», жила их комната бедно, на его добычу все надеялись. На наш перрон станционный прибыли мы в четыре утра, холод собачий, одеты не особо тепло, перекуривали, анекдоты рассказывали, дошли, вот и озеро, деревня еще жилая на этом берегу, а на том наша, полузаброшенная, названий обоих олонцов я не помню, если мы знали их вообще, лодка досталась нам дырявая, он греб, я воду большой банкой из-под селедки вычерпывала, все студенческие оброчные спали, до горячего чая и каши оставалось часа полтора.

Тест

Кто-то из штигличан принес на хвосте в alma mater тест. И вот уж все повсеместно в него играть стали: в Молодежном зале, на галерее, где рисовали своды, в коридорах, на лестницах, в буфете, в прокуренных маленьких комнатах общежитийных при свече, где полуромантические компании пили дешевые сухие болгарские вина («хочешь сухаго?»).

В истории фигурировали четыре образа: лес, ключ, стена, река.

— Вот идешь ты по лесу. Скажи, пожалуйста, что это за лес? Сосновый, березовый, ельник ли, тайга, роща ли дубовая? Светлый или темный? Редкий или частый? И что ты в этом лесу делаешь?

Тот, кого тестировали, отвечал, задающий вопросы внимательно записывал ответы.

— В траве ты находишь ключ. Что за ключ тебе попался? Из какого материала? Большой или маленький? Тяжелый или легкий? Что ты с этим ключом сделаешь?

Далее на пути возникала стена, следовало ответить, какова эта стена: высокая или низкая и т. п. — и что человек, оказавшийся перед стеною, станет с ней делать.

— Вот, наконец, выходишь ты к реке. Скажи, какая это река? Большая или маленькая? Широкая или узкая? Глубокая или мелкая? Быстрая или медленная? Холодная ли вода? И что ты с этой рекой делаешь?

Услышав все ответы, сиюминутный психоаналитик объявлял вопрошаемому, что лес — это его характер, ключ — его ум, стена — препятствия, встречающиеся в жизни, а река — это его любовь.

И каких только ответов на этот тест не наслушались штигличанские стены!

— Ну и характер у тебя! Темный, мрачный, непроходимый, прямо тайга, бурелом, медвежий угол, едва идешь. Причем идешь за дровами: деловой.

Чаще, впрочем, в лес ходили по грибы: девушки гуляли и собирали ландыши, молодые люди спешили на этюды.

Ключ, характеризующий ум, был особым поводом для веселья.

— Какой ключ ты нашла?

— Большой, тяжелый, с завитушками, думала — золотой, а он из бронзы.

— И что ты с ним сделала?

— В карман положила на всякий случай.

— А ты что за ключ нашел?

— Ржавый гаечный.

— Что ты с ним сделал?

— На что он мне в лесу, тяжесть лишнюю таскать. Выкинул к чертовой матери.

Одна из текстильщиц-красоток с кафедры текстиля нашла ключик маленький-маленький, зато блестящий, неизвестно для чего и непонятно от чего.

Ну, а река, то есть любовь, оказалась самым разнообразным разделом теста. Встречались реки, похожие на море, мельче ручьев, горные, обмелевшие, пересохшие, мутные, прозрачные насквозь. В реке купались, плавали, умывались, мыли ноги, стирали носки, пускали бумажные кораблики, тонули, плыли на веслах, намывали золото, поили скотину, набирали воду в чайник.

Самым экзотическим ответом речной тематики был признан финал теста из уст медлительного, неразговорчивого, симпатичного всем, а многим напоминавшего Обломова Валерия Масличкина:

— Река? Так зимой дело было, на ту сторону почти перешел, на другой берег выбрался, только тогда и понял, что реку миновал, по лодкам перевернутым.

Знатоки утверждали: это один из самых точных тестов в мире. Кажется, и вправду ответы совпадали со свойствами отвечавших.

Стену, например, то есть препятствие в жизни, не все обходили, пробивали, перелезали, перелетали, подкапывали, предоставляли самой себе, махнув рукой и повернув в другую сторону; один написал на стене нехорошее слово, другой лег спать возле нее в тенечке, третий ее разрушил. Нашелся и такой, что ушел обратно, вернулся с контейнером кирпича, достроил еще три стены, в центре избушку и зажил припеваючи.

— Так не годится! Ты же должен идти дальше, дойти до реки…

— На что мне река? У меня на участке колодец есть. И не уговаривайте.

Ключ в траве — единственному из будущих художников — попался не оловянный, чугунный, бронзовый, деревянный, стальной, позолоченный, а водяной: родник.

— Ну, как какой ключ? Чистый, холодный. Всякий напьется, да еще на всех останется.

А сибиряк из нашей группы на вопрос — что он в лесу делает — ответил:

— Корову ищу.

Джотто

Некогда услышала я от Ларисы Ёлкиной:

— Когда я в юности впервые увидела работы Джотто, мне стало жаль, что я не католичка.

Позавчера мне повезло: я смогла добраться до Эрмитажа, пробежать по залам, галереям, анфиладам его, простоять десять минут возле привезенной из Италии одной работы Джотто ди Бондоне «Бог-отец».

Эти десять минут, оставшуюся часть дня до ночи и весь следующий день до ночи я помнила себя, но мне было все равно, кто я.

Рядом с водителем

Дедушка подарил мне детскую книжку об автомобилях, дорожных знаках, правилах уличного движения и прочем под названием «Рядом с водителем». Мне очень нравилось сидеть рядом с ним в его «победе». Машину он водил хорошо. Меня (в десять лет) он тоже было начал учить вождению. Я удивляла его: машина у меня начинала движение плавно, не прыгала, как частенько у начинающих, как лягушка, я легко вписывалась в неширокие валдайские повороты с улочки на мосток через канавку, ведущий к воротам: но стоило впереди появиться не то что машине либо велосипедисту, а даже собаке, я тормозила и останавливалась. Видимо, была бы я подходящим шофером для Сахары. Много позже, студенткой, узнала я на лекциях по инженерной психологии, что люди делятся на обладающих вниманием рассеянным или направленным. Первые — операторы, шоферы, дирижеры, диспетчеры. Нас тестировали, у меня оказалось мощное направленное внимание. Лазер вместо веера, необходимого человеку за рулем.

Дед водил свою «победу» идеально, талантливо, как все, что он делал. Только однажды вез он всю семью из гостей с площади Труда на угол Невского и Маяковского по средней (разделяющей встречные потоки) белой полосе Невского. Был он навеселе, несся как бешеный, подъехав, открыл ворота во двор ударом бампера. Бабушка сидела рядом с ним, отец с матерью и со мной — сзади. Мчались в полном молчании, никто ни слова не проронил. Доехали, однако.

На валдайских дорогах открыла я полную ноншалантность коров (все стадо неспешно перло по шоссе, звеня боталами, бубенчиками, колокольчиками, жуя, на гудки и крики не реагируя) и необъяснимость куриных мозгов: вот стоит курица на обочине, стоит, стоит, а как только метра на три машину подпустит — перебегает, голенастая экстремалка, дорогу маниакально: дороги должны были бы быть усеяны куриными трупиками, тварей спасали шоферская натренированность, личная курья скорость да куриный бог. В камикадзе играли одни куры, петухи вели себя монументально, вальяжно наблюдая за дурьим своим гаремом да за залетными средствами передвижения.

Когда дорогу перебегала черная кошка, дедушка чуть притормаживал, произнося фразу из шоферского катехизиса: «Предупредительные знаки действительны на один квартал».

Воспоминания Гоцци

Одной из любимых моих книг в детстве были «Пьесы-сказки» Карло Гоцци. Тем интереснее было в муратовских «Образах Италии» прочесть о воспоминаниях драматурга, автора «Турандот» и «Короля-оленя», одного из творцов комедии дель арте. Мемуары Гоцци назывались «Ненужные воспоминания». Страницы их напоминали тексты Гофмана, повествовали о нелепых совпадениях, шутках таинственных сил, преследовавших Гоцци на улицах Венеции, в его имении во Фриуле; даже конфеты, которыми угощал его отбивший у него любовницу, актрису Теодору Риччи, франт Гратароль, назывались «diablotins de Naples» — «неаполитанские дьяволята». Персонажами его пьес были демоны, феи, он показывал публике чары и колдовство, соблазнял ее магией и сам считал: подобная игра безнаказанной быть не может.

Закрытие сезона

Закрытие летнего сезона ознаменовалось традиционным заплывом на резиновых надувных бабах (в натуральную величину, из sex-shop’a) по порогам Вуоксы под крики зрителей и вопли участников заплыва; молчали только розовые голышки.

В ночь

В ночь после дня рождения Растрелли мусульманский месяц висел над Смольным собором, задевая верхний купол его, верхнюю башенку нижним рогом своим.

Пес

Так стар и слаб был пес, что крысы ему в конуре хвост погрызли. Хозяева отводили глаза, жалели пса, не могли его усыпить, ждали, когда сдохнет.

Чулаки

Хоронили Михаила Чулаки, которого сбила машина, мчавшаяся по улице Металлостроя (куда переехал он незадолго до того из двухфасадного дома Толстого на Фонтанке). Днем по телевизору сообщили: «Владелец “мерседеса” сбил пенсионера»; вечером сказали иначе: владелец «мерседеса» таковым и остался, а вместо «пенсионера» уже произнесли «писателя Михаила Чулаки, председателя Союза писателей».

Чулаки гулял с собакой, переходил улицу; возможно, он видел автомобиль, но ему и в голову не пришло, что водитель не затормозит перед пешеходом; его отличало несколько преувеличенное, если можно так выразиться, чувство собственного достоинства, он был грек свободный, и жил в нем дух агоры. В конце гражданской панихиды недаром вышла петербургская гречанка Елена Кирхоглани из Общества защиты животных и сказала: «Он оберегал братьев наших меньших от зла, которое им в нашем мире часто причиняют, а себя уберечь не сумел. Но я знаю: теперь он в лучшем мире, где зла нет».

Чулаки считал себя атеистом, жил как христианин, была некая справедливость в том, что во главе писательского союза стоит психиатр, но до его гибели неведомо было, что за его плечами незримо пребывали греческий хор и греческий Рок.

Джек плотника

Джек сопровождал плотника неотступно.

Пес был большой, желто-серый, круглолобый дворняга, обретший после лет заброшенности и уличной жизни хозяина: совершенно счастливый.

Плотника, приехавшего на заработки из Средней Азии, звали Георгием: возможно, на самом деле его имя было Джафар или Юсуф. Дома осталась у него большая семья, по образованию он был врач, а здесь, на Карельском перешейке, он входил в компанию смуглых гастарбайтеров, подчинявшихся своему самостийному суровому прорабу. Он не сразу привык к зиме, осени, холоду, года два кашлял, потом втянулся в новую жизнь.

Собаку он назвал Джеком. Джек плотника ходил с хозяином на работу. Если хозяина подвозили на автомобильной развалюшке, бежал за машиной, если хозяин ехал на старом велосипеде, рысил за велосипедом.

Иногда работодатели, к которым плотник нанимался вне бригады на сверхурочную индивидуальную починку забора, балкона или крыльца, выносили Джеку миску с тюрей — остатками супа, каши, куда накрошен был хлеб, в редкие дни удачи попадалась косточка. Съев, пес подходил к дарителю, смотрел в глаза, на секунду ложился у ног — благодарил — и тотчас отходил занять свой пост поблизости от хозяина. Хозяин был для него отцом и божеством, на хозяина изливались собачья преданность и благодарность.

Если дети заказчиков слишком донимали Джека, он позволял себе гавкнуть, но хозяин говорил укоризненно: «Джек, что ты, тише, тише», — и пес, пристыженный, виляя хвостом, замолкал.

В тот день хозяин со своей бригадой работал на берегу залива на одной из строек, где теперь новое кафе. Джек замешкался в прибрежном лесу, отвлекся, плотник уже стал исчезать из поля зрения за постройкой, пес рванул за ним, и тут его сбила несущаяся без руля и без ветрил иномарка, естественно, не остановившаяся и не пытавшаяся притормозить, подумаешь, одной бродячей собакой меньше, их так часто сбивали лихачи на этом асфальте, не одну находили утром на обочине после вечерних увеселительных гонок шоссейных, особенно по понедельникам.

Когда плотник подбежал к Джеку, тот был еще жив и успел лизнуть хозяину руку.

Плотник закопал своего пса в лесу, посидел у его могилы, он сидел бы и дольше, но надо было идти работать.

Думаю, Джек плотника был по сравнению с человеком, промчавшимся сквозь его жизнь, чтобы прервать ее, на шикарном авто, прямо-таки высшим существом, да их и сравнивать было нельзя, как нельзя сравнить ангела и одноклеточное.

Будильник

— Видимо, эта история, — начала свой рассказ троюродная моя тетушка художница Коринна Претро, — связана с описью имущества, которую производили сотрудники карательных органов при аресте.

В деревне Анаево, где жили родственники моей матери, Ждановы, все бежали от раскулачивания, осталась только бабушка с моим маленьким братом и его дядей четырнадцати лет. Для брата Вади самым ценным предметом была губная гармошка; он кричал: «Бабушка, прячь гармошку, опись идет!» Опись шествовала в шубе на волчьем меху, принадлежавшей подавшемуся в бега дедушке, шуба была широка и волочилась по земле.

Братья Претро — мои дед и дядя по отцовской линии. Александр Александрович, мой дед, окончил Военно-медицинскую академию, а дядя мой двоюродный, Ипполит Александрович, — Академию художеств. Александр Александрович с русско-японской войны привез брату будильник, в те времена предмет редкий.

В 1937 году Ипполита Претро арестовали, приговорили к десяти годам заключения без права переписки. Тогда никто не знал, что эта формулировка означала расстрел, верили, ждали.

В 1956 году к моему отцу на квартиру — в его отсутствие, разговаривала с пришедшим мачеха, вторая жена, — приходит человек, говорит:

— Я был в лагере с вашим дядей на Дальнем Востоке, в 1942 году он умер, просил вам часы передать.

И, отдав будильник, быстро уходит.

История никого не насторожила, отец дядин будильник опознал, а поскольку принесший его человек оставил адрес, пошел по этому адресу, где ему сказали, что жилец умер.

В какой-то момент женщина, большая поклонница архитектора Претро, жившая в построенной им даче Клейнмихеля, стала заниматься биографией Ипполита Александровича.

А мой преподаватель из Академии художеств позвонил мне и сказал, что прочел в газете отрывок из мартиролога, где написано было, что Ипполит Претро расстрелян в 1937 году, что я и рассказываю поклоннице моего двоюродного дяди.

Она находит в архиве документы, дело с признательными показаниями, опись изъятых при обыске вещей (поводки для собак, ружье, пресс-папье и проч.), никакого будильника в описи не имеется.

Уже прочтя мартиролог, после 2000 года я стала выяснять, когда погиб родной мой дядя, мамин брат, инженер Лев Жданов, и выяснила, что его расстреляли в Левашове 20 декабря в один день с Ипполитом Претро; знакомы они не были.

Сыну (отцу моему) выдали документ, что И. А. Претро умер в воркутинских лагерях от рака печени.

Что это было? Кто принес дядин будильник? Один из производивших опись, положивший часы в карман? Почему он его вернул? Совесть замучила? Отчего выдумал он историю о знакомстве лагерном с Ипполитом на Дальнем Востоке? Трудно себе представить — теперь, когда мы прочитали «Архипелаг ГУЛАГ», рассказы Шаламова, прозу Домбровского, — что заключенный мог доехать до воркутинского лагеря с экзотическим будильником среди немудрящего своего скарба. Может, туда доехал в качестве охранника тот, кто взял себе будильник при дядином аресте, — и возвратился к 1956 году?

Будильник на эти вопросы не отвечает, хотя работает по сей день. Он отсчитывает время суток. Вот только голос у него пропал.

Бахча

Историю про бахчу рассказывал студентам ленинградского института полковник в отставке с военной кафедры по фамилии Сергеев.

То был один из эпизодов Сталинградской битвы, длившейся около двух лет, что само по себе не совпадает с нашими представлениями о битве, сражении «здесь и сейчас», батальной массовой сцене из кинофильма.

Было жарко, солдаты сидели в окопах, траншеях, подбрустверных блиндажах, время плавилось под палящим солнцем, и никто не наступал: ни наши, ни немцы. Все сторожили свои траншеи, ждали приказа; в южном мареве казалось солдатам, что о них забыли.

А между окопами противников находился баштан, бахча, арбузная делянка, известный южанам огород в поле, под который отведен был суходол речной поймы здешней степи.

Как все бахчи Тамани, Темрюка, Поволжья, эта чувствовала себя великолепно в сухом и жарком летнем воздухе, прекрасны были ее арбузы, citrullus lunatus, зеленые глобусы, не помеченные широтами, в одних полосках долгот.

После долгих суток сидения на сводящем с ума зное солдаты из обеих окопных линий повадились ходить за арбузами.

Сначала ближе к ночи.

Потом вечерами.

Некоторые, особо отчаянные, по утрам.

Ни немцы не стреляли в наших, ни наши в немцев, арбузное колдовство действовало на всех, словно впали в детство, в другую реальность, помеченную вкусом розово-алой, утоляющей жажду воды и жизни мякоти кавунов.

Так и сидели в траншеях по обе стороны бахчи, потеряв дням счет, — пока не остался среди стелящихся ветвящихся стеблей один арбуз.

И за этот арбуз стали драться два солдата, немецкий и советский. Сначала почти шутя, молча, потом, озлившись, с выкриками, каждому из своего окопа тоже кричали, подбадривая, на своем языке. У дерущихся шла кровь носом, арбуз покатился по земле, раскололся с треском, и поднялись окопы, начался бой, такой же страшный, как все бои Сталинградской битвы, всего этого театра военных действий, не соблюдавшего единства времени, только единство места.

Чердачный сапожник

Детство моего отчима Бориса Александровича Самотокина, генерала, главного нейрохирурга Советской армии (чьи блистательные операции знали во всем мире; когда был он на медицинском конгрессе в Японии, услышавший его фамилию зал разразился аплодисментами, как в театре), пришлось на нищие двадцатые годы.

Жила семья в Графском переулке, неподалеку от Владимирской площади, до Фонтанки рукой подать. В советское время переулок переименовали в Пролетарский, теперь он опять Графский. Компания мальчишек, игравших в мяч во дворе-колодце, подрабатывала, как могла: пикалили на Фонтанке плывущие бревна и доски (доставали их самодельной «пикалкой» — шестом с прибитым на конце гвоздем), продавали на дрова, помогали подвезти или поднести вещи, выручали мелочь, на вырученные деньги покупали леденец или мороженое; иногда тот, кто их нанимал, обманывал их, вместо денег награждая помощника тычком, это воспринималось как величайшее оскорбление, вселенская несправедливость.

Под самой крышей жил на мансарде, на чердаке старый еврей-сапожник, наверху стучал он молотком, внизу стучали по мячу (и мячом об стенку) ребята. Из всех мальчишек выделял старый сапожник маленького Борю (словно чуял мастеровой будущего мастерового). Распахивалось чердачное окно, высовывался старик в ермолке, крича: «Борух, иди на вирóх»! Запыхавшись, мальчик бежал вверх по лестнице, старик трепал его по волосам, мальчика всегда ждало в крохотной комнатушке нехитрое угощение: леденец ли, пряник — и подарок: денежка, свистулька, игрушка.

Во время войны попавшую в оккупацию сестру Бориса Александровича Анну, похожую на брата, высокую, черноволосую, чернобровую, голубоглазую, с крупной лепки лицом (в роду у них были болгары), не раз загоняли фашисты в толпу предназначенных к расстрелу еврейских семей, крича: «Юден, юден!» За нее вступались местные полицаи, ее отпускали.

Позже, уже начальником кафедры (и клиники), он всегда выручал молодых талантливых докторов-евреев, которых «по пятому пункту» собирались распределить кого на Дальний Восток, кого поближе к Магадану, хлопотал за них, спорил с начальством, врача оставляли в Ленинграде.

Думаю, кроме личного склада и убеждений, срабатывали в нем это «юден, юден!», чуть не лишившее его сестры, да сопровождаемый легким эхом двора-колодца голос его старого друга: «Борух, иди на вирох!»

Мзия

На дипломе кафедры дизайна Высшего художественно-промышленного училища имени Мухиной я проектировала ИСЛ-4 («искусственное сердце-легкие»), аппарат для операций на сухом сердце. И дважды довелось мне побывать в Военно-медицинской академии: в клинике кардиохирургии, где сверху, с фонаря, прозрачного остекленного купола, виден мне был оперирующий Балюзек, и в нейрохирургии на операции моего отчима Б. А. Самотокина; он разрешил мне сделать несколько фотографий врачей (размывающих руки, идущих с поднятыми, согнутыми в локтях стерильными руками в перчатках, маски, бахилы, передники до пола, фантастическое шествие!). Кроме слушателей, в операционной со мной были еще двое мухинских: живописец Павел Абрамичев (тогда писавший портрет Б. А.) и его жена Светлана.

Оперировал профессор девятилетнюю девочку, привезенную на каталке, спящую, обложенную кусками льда, — в то время медики увлекались гипотермией. Б. А., обращаясь к курсантам, комментировал для них действия свои. Показав, где дислоцируется опухоль, сказал он: «Но ведь это девочка, личико женское, со стороны лба или виска подходить не будем, чтобы шрамы внешности не портили, подходим сверху». Взяв коловорот, пояснил он, что сверлить следует с осторожностью: пройдя кость, сверло может провалиться в мозг: «Это уж тогда будет по части судебной медицины». Просверлив два отверстия, он ловко продел через них узкую гибкую пилку и принялся пилить.

Мы, отстояв часа полтора, ушли с ощущением, что на нас воду возили, невероятно усталые зрители, а доктор продолжал оперировать еще три часа. После подобных операций отчим сбрасывал в весе несколько килограммов, у него часы на руке крутились.

Детей-пациентов он помнил особо, хотя никого из больных не забывал. Но, пожалуй, самой памятной была маленькая грузинка по имени Мзия.

В этой школьнице начальной школы жило неуловимое чудо женственности, ведомое людям со времен Елены Троянской и задолго до нее. Не о красавицах, не о хорошеньких, кокетливых, гламурных личиках речь; но об облаке, окружающем женское существо, о разлитом в плазме магните: только глянет через плечо — пиши пропало. И тень от шапочки твоей, венецианская баута.

Мальчик, влюбленный в Мзию без памяти, в приступе ревности ударил ее ножом. Нож, вошедший в позвоночник, по счастью, не повредил спинной мозг, Мзия попала на операционный стол, все обошлось, она быстро вышла из больницы.

Но через некоторое время начались у нее чудовищные головные боли, судорожные припадки, непонятная симптоматика, не проясняемая ни одним из тогдашних методов исследования.

Профессор спросил у родителей:

— А каким ножом он ее ударил? Что был за нож?

— Обыкновенный, — отвечал отец, — для забоя свиней.

— Свиней? — переспросил Борис Александрович. — Вот теперь все понятно.

Он назначил день операции и достал приютившегося в голове девочки свиного цепня. Маленькая личинка гельминта, финна или цистерка, скользнула с лезвия в спинномозговую жидкость, поднялась по течению, и начал расти ленточный червь, чьи особи достигают полутора-двухметровой длины, змий обретался в мозгу маленькой Евы; присутствующие ощутили легкую дрожь не медицинского даже характера, а мифологического, языческие притчи, древнегреческие чувства посетили всех.

Мзия поправилась, ее увезли в Грузию, она выросла, вышла замуж, родила детей, доктору привозили с юга подарки: хачапури, чурчхелу, ткемали, дивное вино «Чхавери» и т. д. и т. п.

Не знаю, были ли у нее дочери, передалось ли кому-то из них волшебство женственности. Впрочем, сей дар судьбы вполне мог возродиться в одной из внучек, неважно какой: черноокой или с глазами цвета голубиного крыла, рослой или маленькой, темноволосой ли, русой; поворот головы, медленный взгляд через плечо, — и ты, герой, пропал.

Пейзаж с Фудзиямой

Детство Павла Абрамичева прошло на станции Улуханлу Занзибарского района под Ереваном, в Араратской долине.

Отец подарил мальчику краски. На коробочке была нарисована кисточка, но самой кисточки в коробке не было, по рисунку Паше показалось, что это ручка. Он макал ручку в краски, пытался рисовать. Однажды в Ереване, где учился он в школе, увидел он двух аккуратных мальчиков в матросках, писавших этюды кисточкой, цвета ложились на бумагу, что совершенно очаровало его.

Обретя долгожданную кисточку, решил и он писать с натуры, стащил у матери крышку от бочки, прибил к ней три ножки, вышел мольберт, и отправился юный художник в долину на пленэр.

Араратскую долину, орошаемую Араксом, Севжуром, Касахом, Разданом, испещряли речушки и ручейки, не замерзающие весной, — зима в армянском детстве длилась один день. Из долины виден был находящийся в Турции Арарат, возвышавшийся на этюдах мальчика подобно армянской Фудзияме. На горе Арарат растет крупный виноград. Крупный? Кто проверял? Не было ли это местной версией басни «Лиса и виноград»?

Склоны библейской горы, к которой пристал Ноев ковчег (обретенная Ноем земля и была Араратской долиной), потухшего вулкана, там, вдали, были пустынны и усеяны обломками кайнозойского базальта. А на наскальных рисунках Гегамского хребта встречались изображения древнего существа, похожего на робота с экраном на груди. Детские этюды Абрамичева изображали мир первых дней Творения: парящая в небе гора, поля диких маков, инопланетный воздух.

Отец Паши, прежде бывший начальником железнодорожной станции, стал студентом исторического отделения ереванского вуза, и когда начались в селении Кармир-Блур раскопки под руководством Пиотровского и Дьяконова, проходил практику на раскопках. Предметы из Кармир-Блура, Красного Холма, из урартской крепости Тейшебаини, Павлу Абрамичеву встретились потом в Эрмитаже: бронзовые щиты и шлемы, глиняные горшки (в одном из них нашли скелет кошки), урартские колокольчики, карасы для вина, рельеф с воинами на колеснице. На раскопках Пиотровский познакомился с Рипсимэ Джанполадян, ставшей его женой.

Из Араратской долины виден был монастырь Хор Виран, где некогда стояла столица древней Армении, а в ней высилась самая неприступная тюрьма страны, куда сажали главных врагов народа в каменные мешки с ядовитыми змеями и скорпионами. В этих местах на раскопках дохристианского храма Анаит нашли редкой красоты голову и руки богини: два локона на лбу, каменные кудри, серьги в каменных ушах.

Мальчик возвращался домой с самодельным мольбертом, на его акварелях парила снежная вершина Ноевой Фудзи, вилась субтропическая зелень, темнели лиловые тени, Персия и Турция были неподалеку, от станции Улуханлу шли поезда в таможенную Джульфу, Тавриз и Ереван.

Лист бумаги

До ереванской школы Паше Абрамичеву надо было проехать пятнадцать километров. Ездили без билета, деньги экономили, отец стал студентом, сын лишился права на проездной. На поезд вскакивали на повороте железнодорожной ветки. Мать будила мальчика рано, в шесть утра, их было несколько ребят, приезжавших в школу ни свет ни заря, в пустом классе они дрались, мерились силами, заодно грелись, потом засыпали на партах.

В школе вожатая дала ему лист бумаги для стенгазеты («нарисуй Ленина и Сталина, знамя, заголовок…»). Паша с листом бумаги бежал за паровозом, догнал, забрался на тендер, но бумагу помял и запачкал. Дома он плакал, мать никогда не видела его плачущим, отец занимался со студентами, они его, репетитора, выручили, нашли ему бумагу, другую, похуже, потоньше. Нарисовав всё, художник трепетал, очень боялся, что в подмене драгоценного листа уличат, но никто ничего не заметил, стенгазета понравилась, его хвалили, он был счастлив.

Железная дорога шла через армянское детство. Домик, в котором обитала семья Абрамичевых, казенное жилье от путейского ведомства, стоял возле насыпи с рельсами. Павел с другом Енохом прыгали с железнодорожного моста в реку Раздан или Зангу, крича: «Алюра има кебура!» Прыгали с самой высокой точки фермы, дождавшись паровоза, чтобы заволокло паром округу, воду, мост, весь мир: прыжок в белое ничто. У станционных мальчишек Улуханлу была лихая забава: на спор ложились между шпалами, чтобы над ними прошел поезд: героев уважали, точно римских триумфаторов. Некоторым не везло: их ошпаривало паром, по счастью, несильно, так что в итоге везло и им.

Волки

И семья Абрамичевых, и соседские семьи его приятелей жили бедно. Ловили майками рыбу. Была бахча, Паша Абрамичев дежурил на вышке, чтобы арбузы не растащили. Собирали кизяк на тележку, помогали матери: на тележку садился голозадый маленький младший.

Охота и рыбная ловля не были забавой, досугом — подспорьем в хозяйстве. Паша, набивавший для отца патроны, решил добыть мяса, взял без спросу в отсутствие отца ружье и один патрон и пошел охотиться на утку. Спустил курок, утку убил, вернулся с трофеем, но с фингалом, не знал, как правильно держать ружье, было ему лет десять, его не заругали, утке все обрадовались, отец посмеялся, объяснил, как стрелять, упирая приклад в плечо. Во второй раз мальчик отправился на охоту, не скрываясь, но на сей раз ему не повезло: утка бегала от него, он догонял, наконец выстрелил, но она была слишком близко, остались от птицы одни потроха.

Отец взял с собой сына на рыбалку. Стояла поздняя осень, они шли со сделанной своеручно рыболовной снастью, «пауком», мечтали поймать храмулю, любимую их рыбу с серебристыми боками и темной спинкой, иногда встречались большие, около двух килограммов: ловилась храмуля в заводях, ямах с обратным течением, полных подводной зелени. Поймали только нескольких карасей, даже сазанчики не попадались. У отца было с собой ружье, проверяли ловушки, расставленные отцом на нутрию, ловушки были пусты.

Возвращались с неудачной рыбалки поздно, издалека, шли по шпалам одноколейки. Темнело, когда увидели они огоньки волчьих глаз, волки окружали их, держались близко, но пока не подходили. Они побежали, побежали и волки. Остановились передохнуть, волки тоже остановились, выжидая. Отец выстрелил. Волки чуть отошли. Отец с сыном снова побежали, отец стрелял несколько раз, потом патроны кончились. Драгоценную снасть, «паука», бросить было жалко, «паук» мешал отцу, да и был он с ребенком, который не мог бежать быстрей.

Но железная дорога проходила через армянское детство, и их нагнала спасшая их дрезина.

Древо желания

Детство «армянина из Пензы Леонида Исааковича Флигельмана, научного сотрудника славянского сектора Ленинградского института археологии», как в молодости называли его друзья, тоже прошло в Армении. В Пензе начинались аресты, репрессии, в частности, на заводе, где работал отец; и переехали на родину Лёниной матери Рузанны — в Ереван. Одного из родственников, мальчика-ровесника, родители назвали Лунеджи: Ленин Умер, Но Его Дело ЖИвет.

Во дворе росло волшебное дерево.

Дедушка с материнской стороны, отец Рузанны, известный всему городу врач Симон Атанасян, привез саженец из кругосветного путешествия — из Японии.

Во время резни семью Атанасяна принял в свой дом, укрыл и спас персидский посол.

Дерево цвело трижды в год, цветы были разного цвета; белые, розовые, голубые. Оно напоминало лиственницу, но хвоя была длиннее, мягче, шелковистее.

Возможно, оно исполняло желания, как всякое истинное древо жизни. Но никто под ним желаний не загадывал, ленточек заветных на ветвях не завязывал. Мальчишки обращались с ним немилосердно: лазали, ломали ветки для луков, стрел, мечей, копий; впрочем, девчонки ломали их на букеты в дни цветения.

В конце концов дерево засохло, погибло.

Спустя полвека археолог Флигельман говорил:

— Мне казалось, что это мы по легкомыслию сгубили его, что это наша вина, моя вина, всю жизнь его вспоминаю, чувствуя себя тайным убийцей волшебного дерева.

Вместе с детством позади остались Фудзияма Арарата и древо жизни из Японии, а судьбой стали Фонтанка с Невою, куда не долетал ветер из Араратской долины детства, ревнивый южный ветер, хранящий для одного себя горы, долы, камни, цветы, цвета.

Рассказ Жанны

Матушка моя, медсестра ожоговой клиники (одной из самых тяжелых клиник Военно-медицинской академии), умевшая превращать нашу небогатую, полную лишений жизнь в праздник, заболела, попала в лечебницу для душевнобольных с тяжелой депрессией. Дочерей воспитывала она одна, поэтому младшую Наташу отдали на время в Дом малютки на Васильевском острове (потом мы с мамой ее оттуда забирали, из бывшей помещичьей усадьбы, стоявшей в заснеженном парке), а я, третьеклассница, оказалась в доме дяди Веси.

Дядю Весю, Вячеслава, звали иногда и Вечей (думая, должно быть, что Вячеслав пишется через «е»…), но Весей чаще, может, оттого, что родился он где-то неподалеку от Рыбинска, как и моя бабушка, на Средней Волге, где — кроме мещеры, мордвы, муромы и мери — жила весь. Он чем-то походил на Шакурова. Жена его, Таня, была то ли якутка, то ли нанайка, обрел он ее в хронотопах ссыльно-лагерных скитаний, о которых я не знала ничего. Известно мне было о детстве дяди Веси в купеческой семье, он закончил гимназию, знание языков помогло ему, когда бежал он из фашистского плена через несколько стран; по легенде, пригнал он «из плена» стадо коров, за что вышло ему некое снисхождение, однако «за плен» (и «за срок», как я теперь думаю) лишен он был возможности получить приличную работу, работал (вместе с Таней) железнодорожным рабочим. А в лагере (скорее в немецком, чем в нашем?) его облучили. Поэтому детей у них с женой не было, он очень хотел удочерить одну из племянниц, — видимо, речь шла обо мне. В конце концов они усыновили ребенка каких-то Таниных родственников.

Мой дядя и мой отец некогда дружили, жили в одном доме, дядя Веся был 1903 года рождения, а отец — 1900-го.

Дядя Веся с тетей Таней ездили за малиной в Померанию, я думала — «Помирание», очень боялась мертвецов, трепетала. При этом совершенно не страшилась вылазок нашей детской ватаги на Волково кладбище, где мы ели малину с могил.

Дядя Веся жил у Волкова кладбища в «доме на семи ветрах» (дом так все называли — и жильцы, и я, я потом очень удивилась, посмотрев в юности фильм про дом на семи ветрах), отдельно стоящем, одиноком, в несколько этажей: он и сейчас стоит.

Мне были куплены синенькая фетровая шляпка с полями, с лентами и лаковые черные туфельки, я казалась себе одетой роскошно, как принцесса, и от распирающих меня чувств залезла в шляпке и туфельках на высоченный тополь, откуда долго не могла слезть.

В окрестностях радостью для детей были человеческие самодельные горы. Одни из них — горы морского песка, мы забирались по осыпающимся склонам на подобные пирамидам вершины, искали в песке раковины, особо ценились веерные ракушки, бантики, морские гребешки. Другие горы, из свежего антрацита, сверкали чернотой, изломами свежайших граней, мы считали куски каменного угля «слитками золота», сокровищами, собирали их, восхищались ярким блеском, ожидая, может быть, что блеснут сейчас в смоляных изломах алмазы или самородок золотой детского Клондайка; некоторые куски угля, разбитые молотком, хранили в сердцевине золотые блестки пирита.

Почему-то больше нигде и никогда не посещало меня необычайной остроты чувство простора, свободы, возникшее в сознании моем в крошечной комнатушке дяди Веси и его жены-нанайки, в горных песочно-угольных массивах подле кладбища; ветер играл лентами моей великолепной шляпки, доселе не виданное солнце дарило блики чернолаковым туфелькам, в которых карабкалась я по антрацитовым россыпям копей царя Соломона и королевы Бегумы.

Копченая веревочка

— Расскажи мне что-нибудь о мышах и о крысах, ты так много о них знаешь, только не читай мне знаменитую статью «Аполлон и мышь», не говори, что крыса — единственное существо на земле, способное с легкостью выбраться из любого лабиринта, не рисуй мне крысиного короля, не рассказывай, как крысы доставили яйцо (кормить крысенят) в нору, таща за хвост лежащую на спинке крысу, держащую лапками яйцо на животе, как потом прокололи яйцо, чтобы можно было его выпить.

— Да я не против, только сейчас мне некогда, вот освобожусь и расскажу тебе любимую волшебную сказку всех мышей и крыс мира «Копченая веревочка».

Опечатка

О знаменитой опечатке тридцатых годов, стоившей издателям с типографскими людьми лагерей, рассказывают в двух вариантах, один покороче («Вождь моросил»), другой подлиннее («Мелкий унылый вождь моросил»).

Стрелка

— Мне даже пришлось съездить на Стрелку!

— Хорошо, что не на Ржевку.

— При чем тут Ржевка?

— Так Стрелка рядом, пешком через Дворцовый мост можно дойти.

Тут выясняется наконец, что начинающий бизнесмен имеет в виду не Стрелку Васильевского острова, а сходняк бандитского Петербурга.

Попугай

В доме верховодили решительные женщины, а мужчины были тихие и кроткие. Выдавал семейный секрет попугай, начинающий с окриков и заканчивающий ласковым полушепотом: «Сергей! Антон! Сколько вас ждать?! Шурочка, здравствуй, рыбка моя…»

Ежик в профиль

— Вы никогда не замечали, — спросил меня Андрей Соколов, — на кого похож ежик в профиль?

Я озадаченно молчала, он продолжал:

— Ежик в профиль похож на Пушкина, — такого, каким поэта рисуют, подражая его собственным рисункам на полях.

Весточка

Довелось мне однажды получить весточку из рук святого (а святые среди нас и теперь, как в незапамятные времена) об одном из родных.

Сестра моей бабушки по отцу, Елизавета Ефимовна (до глубокой старости все звали ее Лилечка), рассказывала мне о семье Захаровых. И она, и моя бабушка (и младший брат Сергей, в будущем — акварелист Захаров) родились на Сахалине («место рождения — пост Александровск»). Когда маленькому Сереже было три года, семья переехала в Новониколаевск (ныне Новосибирск), на материк ехали на собаках. Уже в Новониколаевске родился самый младший, Владимир, потерявший мать в одиннадцатимесячном возрасте.

Дедушка Галкин с женой Анной и с ее сестрой Лизаветой, Лилечкой, недаром специально ездили из Ленинграда в Москву, чтобы посмотреть во МХАТе булгаковские «Дни Турбиных». После революции семья Захаровых рассыпалась, разлетелась, обстоятельства трагические пометили и дни Захаровых, как многих. Владимира расстреляли вместе с мачехой Фридой, немкой (имени ее православного я не знаю), на берегу Оби «за участие в контрреволюционном заговоре», Николай, средний, призванный в 1917-м в армию, по слухам, эмигрировал в Польшу.

Дед моего мужа, работавший на железной дороге в Бологом, тоже был Николай Захаров… на маленьком фото даже и походил на среднего бабушкиного брата: его расстреляли то ли без особых объяснений, то ли за косвенное участие в контрреволюционном мятеже, чуть ли не в Кронштадтском.

Что до любимого старшего брата Константина, легенда гласила, что каким-то образом убыл он из Китая в Австралию. Никаких справок никто, само собой, не наводил: боялись, да и нельзя было.

В последний раз Лилечка видела брата, перейдя «со стукачом» Амур на китайскую сторону; она жила на советском берегу, в Благовещенске, Константин с женой Верой и сыном Вадимом — на китайском, в Сахалине.

— Шла я через Амур в валенках, замотанная платком, ночью, в лютый мороз; стукачу отдала за то, чтобы перевел на китайскую сторону, кольцо золотое; стукач был из пограничников, шел с пистолетом, знал дорогу: где полыньи, где тонкий лед, где безопасный путь. Еще с нами девушка шла, такая хохотушка. Пришли на китайскую сторону. Китайцы, когда их много, такие страшные. «К кому?» — спрашивают. Говорю: «К доктору Захарову». Костя был венеролог, но, как хорошие доктора старой выучки, и в других болезнях разбирался, как земский врач. С сомнением глядят на меня китайцы: одета-то я была престранно. Но пошли за Костей. Сам он пришел: «Ох, Лизочка, Лизочка…» По-китайски говорил он хорошо. Но тогда многие китайцы пограничных районов и Дальнего Востока хорошо по-русски говорили и понимали. Переодели меня, отогрелась я. День живу у Кости. Два. Мне все казалось — мальчик не так был им нужен, я стала просить: отдайте Вадика нам; Костя с Верой согласились, но власти были против, не позволили ребенка забрать. Еще через день вечером зовут Константина китайцы. Он идет и видит: муж мой пришел, Алексей Николаевич Ржаницын, в темноте, без провожатого, через Амур. Как только в полынью не попал, под лед не ушел, как добрался? Амур там широкий. И без разрешения пришел с советской стороны. Я думаю: что же теперь будет? ведь арестуют. Стали они с братом Костей пить, они еще студентами, вместе учась на медицинском факультете, дружили. Назавтра Алексей Николаевич официально пошел к властям, и его с провожатым отправили на ту сторону. Тоже, кстати, подивились: как один, дороги не зная, ночью пришел в Сахалян? Очень он любил меня, больше, чем я его, грешная, любил, беспокоился. Через день пошла через Амур и я, опять со стукачами, за плату. У них собаки, они вооружены, всегда можно было с ними перебраться безопасно. Алексея Николаевича долго таскали. Арестовывать не стали, но дали задание: следить за двумя коллегами. Один из них, доктор Чайка, еврей, симпатичный такой, нас и взбаламутил на Дальний Восток уезжать. Алексей Николаевич все говорил: «Ни за кем следить не буду, делайте со мной, что хотите, только жену не трогайте».

Стали мы собираться в дорогу, оставаться, видать, нельзя было. Дом был большой, красивая мебель, пальмы высокие, фикусы, розы. Японский консул пришел покупать, стал через переводчика меня замуж звать. Я говорю — тоже через переводчика: да ведь я замужем, а господин консул женат. Напрасно, мадам, отказываетесь, говорит, обстоятельства не важны, вам у меня хорошо будет, будете счастливы. Дом продали, двух собак своих продали, одну с собой потащили. Уезжали, нервничали, даже когда в поезд садились, думали: сейчас арестуют. Но обошлось! Тронулся наш поезд. Больше Константина я не видела. О Харбине говорили, о Шанхае, а почему слухи пошли, что уехал он в Австралию, не знаю.

Лилечка показывала мне фотографию брата, высокого, в очках, сухощавого, о Константине вспоминала моя бабушка Анна, говорила о братьях: все храбрые были, только Сережа малость трусоват и впечатлителен, теперь братьев, должно быть, нет в живых, не только младшего, расстрелянного, а Сережа стал художником, такие чудные у него работы. Дед Сергей Захаров тоже однажды в своей квартире-мастерской на Большой Подьяческой сказал: вот бы узнать, что с Константином стало, что с Николаем, может быть, жив кто из них? Я с горячностью молодости, всегда желающей лучшего, верящей в happy end, подхватила: дескать, я прямо-таки чувствую, что есть где-то захаровская родня! Дед Сергей только головой покачал.

В конце девяностых годов дирижер Алексей Степанов привез мне в подарок из Москвы книгу «Блаженный Иоанн-чудотворец» об архиепископе Иоанне (Максимовиче) Шанхайском и Сан-Францисском, ныне причисленном Зарубежной православной церковью к лику святых; авторами книги были иеромонах Серафим (Роуз) и игумен Герман (Подмошенский).

Родился будущий архиепископ в Харьковской губернии, учился в кадетском корпусе, в харьковской юридической школе, посещал Киевскую духовную академию, в югославском монастыре в Милково принял постриг, был хиротонисан в епископы и назначен возглавлять паству из русских беженцев в Шанхае.

Когда Китай перешел в руки коммунистов, никто не хотел принимать бездомных русских, лишенных прав и состояния. Ценой огромных трудов архиепископ Иоанн Шанхайский получил разрешение эвакуировать беженцев на острова, которые они позже покинули, когда разные страны начали постепенно давать им пристанище. В то время ураганы и тайфуны царили вокруг Филиппин, многие из паствы архиепископа жили в страхе и выслушивали успокоительные слова местных жителей, чего вы боитесь, говорили местные, ваш босоногий священник по ночам обходит ваш лагерь и молится, ураган вас не тронет.

Большую часть подаренной мне книги занимали рассказы встречавшихся с владыкой Иоанном людей, получивших от него помощь, радость общения, исцеление. И вот на 167-й странице в рассказе Ивана Луценко, жителя Сан-Франциско, Калифорния, датированном февралем 1969 года, читаю: «Пошел я к доктору. Доктор, Константин Ефимович Захаров, сказал, что опасно резать нарост на суставе, так как можно задеть нерв, и тогда палец перестанет сгибаться».

Не поверив глазам своим, я перечитала эти несколько предложений дважды или трижды. 1969 год! И младший брат Сергей, и сестры Анна и Елизавета были живы и здравствовали!

К моменту, когда у меня оказалась в руках книга об архиепископе Иоанне, я написала повесть «Пенаты», где в центре повествования история семьи Захаровых: словно (почти неосознанно) задала вопрос в воздух. И получила в ответ весточку.

Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский, всегда ходивший босиком, удивлявший знавших его неправильной речью, спутанными волосами и бородой, аскетизмом, любовью к детям, оказывавший особое внимание больным и одиноким, бродивший по ночному Шанхаю в самые трудные годы, раздавая хлеб и деньги всем бедным, неспящим, испытывающим нужду, даже пьяницам, обходивший с молитвой от урагана полуночный островной бивак своего малого стада, привел двоюродного деда Константина Захарова из Шанхая в Сан-Франциско и в годы, бывшие для меня необычайно трудными, сумел рассказать мне об этом, улыбаясь, чуть наклонив голову на фотографии из дареной книжки: даритель не знал, что дарит мне чудо.

Долги

Матушка Галины Ж. у всех денег назанимала (в небывалые долги влезла, чтобы участвовать в какой-то немыслимой пирамиде), опять пришла занимать.

Утром зять жене молодой, шутя, за завтраком и говорит:

— Матери скажи — киллера найму.

Когда

Мой отчим, знаменитый нейрохирург Борис Александрович Самотокин, уезжал с матушкой моей в Архангельское, в подмосковный военный санаторий. На время их отсутствия на первый этаж нашей дачи переезжали художники: двоюродный мой дедушка Сергей Ефимович Захаров с женой Марией Авраамовной Зубреевой. Оба они, люди в летах, поднимались ни свет ни заря, делали дыхательные упражнения по системе йогов, уходили на этюды. А мой муж, преподаватель училища Штиглица (тогда называвшегося Мухинским), приезжал с работы, то ли обедал, то ли ужинал; уложив детей, начинали мы клеить обои.

Борис Александрович, стоя среди сосен, показывая на наш второй этаж, говорит Сергею Ефимовичу:

— Они ложатся, когда вы встаете.

Кровать отца

Небольшая комната моих родителей в дедушкиной квартире на углу Маяковского и Невского обставлена была мебелью карельской березы (русской работы, девятнадцатый век, все собралось с бору по сосенке, совпало золотистым цветом да материалом): две одинаковые кровати с волной гитар кроватных спинок, платяной шкаф, чье навершие украшали крупные резные листья, пара небольших тумбочек, маленький столик для швейной машинки (без машинки), матушкин туалет с закругленным квадратом зеркала. Отличалось по цвету только отцовское бюро с кариатидами на углах и двумя тайниками; в бюро лежали альбомы с марками, фотографии с гравюр и картин, изображавших парусники (отец мой в конце войны и два послевоенных года служил врачом на линкоре «Октябрьская революция» и писал диссертацию о медицинской помощи на русском флоте, из названий парусников помню только петровскую «Предестинацию»), чистая бумага и копирка, а на зеленом сукне стояла трофейная пишущая машинка «Эрика».

Над кроватью матери висели цветные гравюры, виды Петербурга; над кроватью отца — фотографии великих хирургов, я знала их в лицо: Пирогов, Оппель, Мыш, Федоров, Войно-Ясенецкий, Джанелидзе. Джанелидзе звали Юстин Юлианович, точнее, Иустин Иулианович, отец у него работал, мы бывали у него в гостях.

На тумбочке отца появлялись книги, которые он давал мне читать, все они прочитаны были мною с восторгом: «Остров сокровищ», «Роб Рой», «Катриона», «Всадник без головы», «Затемнение в Грэтли», рассказы о Шерлоке Холмсе, «Ариэль», «Аэлита», «Гиперболоид инженера Гарина».

Матушка читала «Сагу о Форсайтах», «Сестру Кэрри», «Замок Броуди», стихи Есенина и Блока. В ее тумбочке лежали полудетские альбомы со стихами, пожеланиями, наклеенными гламурными красотками и букетами, а также ярчайшая гармошка, привет союзников, виды Флориды, где девица, напоминающая Дину Дурбин, вытряхивала песок из босоножек, сверкая голливудской улыбкой, снабженная титром: «Send in my shoes».

Под кроватью матушки любил спать мрачный, философически настроенный черно-белый (арлекин) кот Гришка, дед называл его Грегуаром. А в ноги на кровать отца втихую забиралась наша собака (боксер) Ханум. Застукав ее, отец говорил: что ж ты, такая большая корова, лезешь на кровать, ты же не малюсенькая собачонка из муфты; она соскакивала, виляла крошечным купированным хвостиком, смотрела виновато, чтобы залезть опять, если повезет, свернуться, спать в ногах калачиком.

После того как дедушка умер, отец тяжело заболел, они с матушкой развелись, в доме появилась мачеха, известная всем юристам Ленинграда, редкая стерва; после судов по поводу наследства, раздела имущества, второго замужества матери, разменов, разъездов и прочих перипетий через долгие году одну из кроватей прибило прибоем моря житейского в мой дом — и я теперь на ней сплю, — а вторую маменька с отчимом отвезли на дачу, и летом в дачной Комаровской юдоли я сплю и на той, второй, близнечной, сезонной.

И в какой-то момент я вдруг задумалась: которая из них чья?

Эта, городская, которую волею судеб ломали, чинили, пребывающая в тепле, облюбованная нынешними нашими кошками, претерпевшая, но нарядная и уверенная в себе, должно быть, принадлежала матери.

А та, проводящая осень, зиму и весну в одиночестве, в холодном доме, охваченная выстуженным загородным морозом воздухом, стоящая возле окна, под которое много лет подряд к старому столу-кормушке слетались стайки соек (отец на охоте некогда случайно подстрелил сойку), роняющих бирюзовые перышки, сосланная из ревности и грусти на Карельский перешеек кровать карельской березы (почти вся моя ночная проза написана была на ней), — кровать отца.

К следующему жилому лету под ней собирается марсианская пыль нежилого дома, проходящие поезда трясут углы, деревенский ветер метели или поздней осени свистит снаружи; но ведь и там, тогда, в моем детстве, матушкина кровать примыкала к стене моей комнатушки, ко всему массиву квартиры, а отцовская — к стене брандмауэра, омываемой воздухом петербургского двора с простором дерев, лакуной застройки перед двумя отдельно стоящими школами, прачечной, пекарней и котельной, ямой воздушной, исчирканной траекториями крыльев голубей, ворон, галок, воробьев, синиц, помеченной взвиваемой норд-остом воронкой осенней листвы.

Во время поста

В церкви, в которую ходит Ирина Т., к батюшке подбегают две воцерковляющихся неофитки, спрашивают, что можно есть во время поста.

Священник, улыбаясь, отвечает:

— Вы, главное, друг друга не ешьте.

Байкальские миражи

Спокон веку на Байкале местные, путешествующие и заезжие видят фата-морганы.

Увидев здешний мираж единожды, заезжие и путешествующие пытаются вернуться еще и еще раз, чтобы мираж подкараулить. Поскольку некоторые изображения, по словам очевидцев, повторяются.

Из навязчивых повторяющихся картин, созерцаемых местными периодически, если не систематически, наиболее популярны (или известны?) три: зимний крестьянский (иногда солдатский) обоз девятнадцатого столетия, морской бой русско-японской войны и тонущий теплоход.

Что до миража под названием «Деревня», возможно, каждый видит его по-своему; там, где у российских граждан на берегу (или все же над берегом?) возникает поселение отечественного образца с бегущей собакой, падающей старушкой, дымом из труб и т. п., странствующая англичанка наблюдает деревню своего детства, в которую возили ее в гости к бабушке, я надеюсь, не к подружке мисс Марпл. Что невольно заставляет заподозрить озеро в родстве с лемовским Солярисом. Начальник советской экспедиции 1925 года увидел деревню своего детства с накрытым столом в вишневом саду, невзорванной церковью с колоколенкой, вся деревенька Гостеевка как на ладони с усадьбой неспаленною его предков-помещиков.

Местный корабль, омулевая бочка, тоже частенько мерещится, но чаще всего не в облаках, а натуральным образом на воде, вот только с нарушением масштаба. По которому в эскадре плывущих преувеличенного габарита бочек легко угадать фата-моргану; хотя сама по себе омулевая бочка — реалистическая деталь, на коей переплыл озеро не один беглый каторжник, о чем, как известно, в песне поется.

В районе острова Ольхон два с лишним столетия наблюдают (когда есть кому наблюдать) светящиеся предметы или объекты, НЛО, напоминающие летающие тарелки, блюдца, миски, волчки, веретена и иные тела вращения.

Большое впечатление на гуляющих и купающихся производят миражи-двойники: навстречу человеку идет по воде или по берегу его слегка обесцвеченная зеркальная копия. Сколько ни читай про магнитные аномалии, сжатие времени и искажения пространства, вид самого себя, идущего тебе навстречу, глубоко неутешителен. Никто не может и не хочет считать такую встречу продуктом оптической игры, необъяснимого разогрева, идущего ниже байкальского дна, или деятельности водных микроорганизмов, живших на Земле миллион лет назад и продолжающих с невиданным упорством, невзирая на пакость, вываливаемую людьми в воду, обитать в озере по сей день.

Озерные миражи не статичны, они движущиеся изображения. Известны миражные сериалы, где показываются — с большими временными интервалами — завязка, развязка, кульминация и финал. Таков знаменитейший мираж, растянувшийся на столетие, «Хрустальный город».

Правда, показываются и сравнительно простые картины в реальном времени: проходящий поезд, все тот же тонущий теплоход, северное сияние; время совпадает до минуты, но место действия обычно отделено от озера многими десятками, а то и сотнями миль. К тому же проходящий по расписанию поезд хряет по облакам.

Фата-моргана «Хрустальный город» (кстати, напоминающая Хрустальный дворец Морганы из сказания о короле Артуре) впервые была описана очевидцем в 1900 году: прекрасный город блистал башнями, замками, домами. При этом в 1971-м его наблюдали с трещинами на башнях и покосившимися строениями. А в 2006 году туристам, паре молодоженов, Хрустальный город явился в мрачном виде, с храмами и замками, наполовину разрушенными, с алым заревом над гибнущим видением. Впрочем, вопрос открыт: не испортили ли люди оптическую систему просмотра волшебных голограмм неясной этиологии, загрязняя озеро в частности и ноосферу в целом, не за счет ли дикарского обращения с тонкой материей искажается изображение?

В детстве я засыпала неважно, мои родные рассказывали мне на ночь сказки, пели колыбельные, каждый на свой лад; матушка, например, читала стихи любимого поэта Блока: «В голубой далекой спаленке твой ребенок опочил, тихо вышел карлик маленький и часы остановил…», «И перья страуса склоненные в моем качаются мозгу, и очи синие, бездонные цветут на дальнем берегу…»

А моя сибирская бабушка, баба Анечка, пела мне песни: «Казачью колыбельную» Лермонтова («Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-баю, тихо светит месяц ясный в колыбель твою…»), «Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный, динь-бом, динь-бом, путь сибирский дальний, динь-бом, динь-бом, слышно там и тут — нашего товарища на каторгу ведут», «Бродяга Байкал переехал» и «Славное море — священный Байкал», — тоже, разумеется песня беглого каторжника: «Славный корабль — омулевая бочка, эй, баргузин, пошевеливай вал, молодцу плыть недалечко». Думаю, от одних только бабушкиных песен, от одного только названия священного моря-озера байкальские миражи проникли в сознание мое и видятся мне всю жизнь, хотя я никогда, в отличие от бабушки моей, не бывала на Байкале.

Имя

В наши дни, по счастью, молодые родители, давая своим детям имена, заглядывают в святцы, поэтому во дворах играют Тимофеи, Артемы, Прохоры, в колясочке едет мимо нас Фока, Фома, Аким или Ефим.

А в те советские годы называли мальчиков Александрами, Алексеями, Владимирами, Николаями, Василиями, Сергеями: и Егора-то встретишь редко. Удивлялись подруги и друзья: почему это Вера Резник выбрала для сына имя Никита?

А Вера только плечами пожимала:

— Что же мне его — с фамилией Погоняйло — Генрихом, что ли, называть?

Сила искусства

Татьяна Субботина побывала на концерте в Шереметевском дворце, на фортепианном вечере пианистки из США с неповторимым, но плохо запоминаемым турецко-марсианским имечком. Исполнялась, в числе прочего, музыка Гурджиева, от которой слушатели стали кашлять, в горле першило, слезы текли, пальцы горели, уши тоже.

Лектор, предварявший концертные номера, поведал залу, что музыка Гурджиева обладает экстрасенсорными свойствами, влияет на человека энергетически, приводя в действие неведомые силы организма, высвобождая их, вызывая особые физиологические реакции. «Такова сила искусства», — пояснил он.

Маленький торговец Луной

Для этих детей послевоенного Баку главным был не проходивший тут некогда Великий шелковый путь, не Бакинское море, не нефть, не восхитительные старинные строения Бухарского и Мултанейского караван-сараев, дворца Ширваншахов, Девичьей башни, мечетей Биби-Эйбат, Джумы и Мухаммеда, не квартал Ичери-Шехер, не то, что еще в девятнадцатом веке город их именовали «Парижем Кавказа»; главным для них был их двор, их бакинский двор, вмещавший в себя Вселенную.

Чему способствовало, конечно, его трехчастное устройство: обращенный на восток узкий аппендикс — переулок с висячими мостиками от дома к дому, балконами, открытыми лестницами, с трепещущими на веревках, протянутых над головами от флигеля к флигелю, флагами белья — распахнувшееся в необычайную ширь срединное пространство с сараями, уборными, купами дерев, навесами и, наконец, западный закуток остекленных стен с наружными галереями, воздушными переходами, аркадами лестниц, стоящими под навесами столами с цветами и разнообразным скарбом, столами для игры в нарды, где, защищенные от дождя козырьками галерей, дремали доски, запасные двери, рамы, сушились пучки благоухающих трав.

Разные деревья произрастали во вселенской середке двора: тут, шелковица, огромные акации, апельсины, гранаты; в дни неподвластной пониманию грусти можно было надолго спрятаться в густых кронах. Или лечь на спину между зарослями полыни и крапивы, где никто не найдет, и смотреть в небо, наблюдая полеты больших шмелей. В люке колодца жили белые инопланетные пауки. Дети ловили стрекоз, разглядывали богомолов, сажали на ладони лягушат, трогали большие, собирали и разбрасывали маленькие камни.

В соответствии с негласной, таящейся в коллективном бессознательном традицией двухсотлетней (или трехсотлетней — кто считал?) давности у всех детей, кроме имен, были прозвища: Бульда, Брови, Фашист, Лопоухий, Полено, Анаша, Танкер, Пончик, Негус, Пердун, Шкода, Козел, Зубы.

Здесь жили и играли в жизнь: в войну, торговлю. Играя в войну, рыли подкопы, ночами выкапывали ямы, затевали немыслимые драки, кидались песком, иногда дрались палками. Из мирных игр предпочитали пристенок и лапту. Иногда всех захлестывала волна страшных историй, их рассказывали по очереди к ночи, под звездами. Иногда охватывала мания фантазийного мелкого вранья: «У мамы геморрой, она в больнице».

У одного из самых низкорослых, из самых младших, Омара Гаджи-оглы Ибрагимова, было прозвище Торговец Луной.

Потому что он и вправду торговал Луной. Он продавал ее по частям, чаще за деньги, хотя некоторым доставались их порции Луны за мороженое, за позеленевшую монетку с двуглавым орлом, за большую гильзу.

Мысль торговать спутником Земли пришла ему в тот день, когда Бульда, стащив несколько папиросок и спрятав их под потолком дощатой уличной уборной, пробралась туда со спичками, чтобы попробовать, что такое курево; а проследившие за ней ранее мальчишки успели ей в припрятанные папиросы напихать анаши.

Когда Бульда была маленькая, мать, уходя на работу, заматывала ей платком рот, потому что у нее была плохая привычка кусаться, как у бульдога из соседнего квартала; платок завязывался узлом на затылке. С завязанным ртом девочка походила на аборигенку неведомой религии незнамо каких островов.

Бульду все любили, никто не желал ей вреда, к тому же мальчишкам не хотелось, чтобы она пристрастилась к курению, то была шутка с моралистической подкладкой. Все ждали от охмуренной анашой девчонки нелепого поведения, ужимок, галлюцинаций, чтобы, обсмеяв курильщицу, раз и навсегда закрыть сюжет, — однако результат был неожиданный. С четверть часа Бульду в деревянной уборной рвало, выворачивало наизнанку, потом она вышла бледная, зеленая дурная бледность, ее качало, она шла по стенке, за сараем легла в траву, закрыв глаза, точно умирающая. Ей брызгали в лицо водою, отпаивали, обмахивали стащенным у кого-то из старших сестер веером. Мальчишки извинились перед ней, она их простила.

В напряжении чувств после этой дворовой драмы Омар Ибрагимов стал, чтобы успокоиться, перебирать бумаги маленькой домашней библиотеки и нашел большую страницу с изображением Луны, вырванную то ли из «Нивы», то ли из «Огонька», то ли из канувшего в Лету астрономического атласа.

Он вглядывался в лицо Луны, круглое, как лицо Бульды, некий мозговой штурм произошел в его головушке: Луна показалась ему заповедным наделом, открытым им лично, он застолбил ее, точно собственность, потом решил продать ее по частям. Для этой цели стащил он из тумбочки матери ножницы, а с антресолей — старый детский портфель сестры, вышел в вечереющий двор — и торговля началась.

В отличие от взрослого человека по имени Деннис Хоуп, приступившего к торговле Луной в 1980 году, открывшего лунные посольства и консульства распродаж по всему миру и продававшего знаменитым, известным, состоятельным и гламурным по одному акру лунной поверхности, Омар отрезал разные кусочки Луны немереного размера (а потом отрывал, когда мать ножницы отобрала). Участки были велики и анонимны. Ни один владелец не знал, принадлежит ли ему море Дождей, озеро Сновидений, океан Бурь или залив Радуги, есть ли на его лунных угодьях болото Эпидемий, Рифейские горы, горы Небесного Кавказа, кратеры Тарунций, Ахиллес, Билли или Гримальди.

— Ты как клочок Луны, — сказал потом Мамед возлюбленной, чем привел ее в восторг.

С течением лет все растеряли лунные векселя, заповедные клочки бумаги, утеряв с ними пропуск в бакинский двор своей памяти, куда стремились из комнат вечерами, лунной пемзой стирая фиолетовые чернила со школьных пальцев.

Мальчишки играли в ножички, рисуя на земле под деревьями неровный символический круг, разыгрывая, кому какой достанется участок.

То были незапамятные, крепко забытые времена, когда Селеной владели не астрономы, не космонавты, не великие державы, не богатые избалованные взрослые, а дети. К одному из полнолуний лунный диск был распродан. Затемно все, крадучись, вышли во двор, сели в траву, смотрели вверх на владения свои, немые волчата. В ту ночь Луна была большой, как никогда, и смотрела на них в ответ.

Все были тут: Ваагн, Вагиф, Забирохины Ваня с Лизочком (почему-то боявшейся до слез двадцати шести бакинских комиссаров с исторического живописного полотна с крапплаковой кровью, особенно Фиолетова), Бульда и ее сестры с цветочными именами (их отец был азербайджанцем с армянским именем, а мать — армянкой, и сами они вышли замуж за армян, а в дни карабахской резни прятали их соседи-азербайджанцы, переправившие их семьи в Россию), Мовсес-Танкер, на чьей рубахе смутно маячили тени решеток тюремного будущего, драчливый Рашид с тихим Мамедом, Гусейн Джуварлы и персиянка Амине, носившая имя матери пророка, названная так потому, что родилась в среду, со своей малолетней подружкой, курдской девочкой Фатьмой Джабар Шаро Хасан, во дворе ее звали Фатьма Нэнэ за ее привычку чуть что звать бабушку: «Нэнэ, нэнэ!» — причем бабушка незамедлительно появлялась на верхней галерее и сверху разбиралась с малюткой внучкой да и со всем детским народцем.

Орлик и соколик

В один из мифов прилетал орлик и клевал соколику печень.

Коммунальные сны

Коммунальные сны подобны коммунально-криминальному чтиву. Никто, кроме наших соотечественников, их не видит. Они непереводимы, хотя их эсперанто не отличается великой сложностью или замысловатым набором архетипов. Дверь не закрывается, она в дырах, через нее не то что слышно, а видно в трех местах, квартира разомкнута, лишена одной стены, точно сцена, она угрожающий проходной двор, на лестнице, перепутанной, как в фантазмах Эшера, с трудом отыскивается марш, ведущий наверх или вниз (часто посередине утерявший несколько ступеней), лифт то застревает, то падает, то не открывается, то не закрывается, свет гаснет, транспорт не едет или едет не туда (автобус из наших коммунальных снов однажды чудом заехал в роман Бориса Виана «Осень в Париже»), из района в район не выбраться, домой не вернуться, пока доберешься до вокзала, твой поезд уйдет, вместо своих ты находишь у себя чужие подметные документы, телефон соединяет с незнакомыми подменными абонентами, да и телефонная книжка у тебя не своя, что мобильная, что обычная, собеседники неведомы, как неведомы и преследователи, коих воз и маленькая тележка.

Никто данных сновидений истолковать не может: ни гадалка, ни психоаналитик, зарубежные специалисты ни с чем их не соотносят, а местным самим такое снится постоянно, лицом к лицу лица не увидать. Чем-то они напоминают старинные хрестоматийные архитектурно-графические фантазии школы Пиранезе «Развалины и тюрьмы».

Человечек

А ведь этот человечек, идущий вперед с головой, повернутой назад, — символ связи времен. Вот он здесь и сейчас, готовый через четверть часа встретить новый поворот судьбы, обернувшийся на зов слов, донесшихся из дальних дней Симеоновской летописи: «В лето 6775 ничего несть… Бысть тишина».

Чумашечая Эмхатэ

«Безумная Кербабай»

В. Моисеев

Жизнь так сложилась, что долгое время было мне не до телевидения: проскочив целый период с его углýбить, нáчать, усугýбить, осýжденный и прочими, включая северные порты, я вынырнула из безэкранного бытия на фразе ведущего (или корреспондента, берущего интервью?):

— Господин Брауншвейгер! Какова основная причина цели вашего визита?

Потом опять надолго выключила я свой ненастоящий зверинец, включившись на лепете старательной девочки, произносившей выразительным голоском (сопровождалось сие поощрительными кивками взрослой девицы, вооруженной микрофоном):

— Вот он какой, Акакúй Акакúевич! Таким мы себе его и представляли.

А через неделю порадовал меня (то ли так удачно щелкала я кнопками, переключая каналы, то ли всякая телевизионная звуковая дорожка всенепременнейше включала перлы) интеллигентного вида человек, указуя на один из домов городской ведуты, произнесший:

— Здесь, в этом доме, была задумана Стравинским «Петрушка».

Не так давно стилистика телеречи сдвинулась еще раз, в психоделическом, что ли, направлении. Премилая дама, которую слушала я вполуха, рассеянно, занимаясь какой-то домашней работою, все время произносила некое экзотическое имя — Эмхатэ, показавшееся мне сходным с Мехменэ или Шаганэ; я вслушалась — и по косвенным признакам поняла, что имеется в виду МХАТ, который по сей день со времен Станиславского и Немировича-Данченко все МХАТом и называют.

К вечеру одна из случайных программ порадовала меня песней. Толпа подростков (от тринадцати до двадцати, вероятно), прыгая и совершая нескладные телодвижения механических кукол, до танца далеко, подтанцовкой не пахнет, но и на аэробику не тянет, лица суровые — флеш-моб, что ли? — пела, повторяя словесную находку рефрена раз по пять подряд: «Чумашечая весна, чумашечая весна!»

Дрогнув, я их вырубила и, просидев минут пять в глубокой задумчивости, набрала вместо мобильника на телевизионном пульте номер телефона подруги Светланы А. Вышло НТВ, произнесшее проникновенно и душевно:

— Они давно мечтали усыновить девочку.

Небо

Ночью парил над домами устрашающий свет сияющих в зиме облаков, раскинутых над городом перьев гигантской насканской птицы.

Поглощенные суетой юдоли, мы не думали о небе, а оно непременно хотело оказаться в наших домах, оно проливалось тающим снегом сквозь дыры в крыше, пробитые ломами неумелых людей, чистивших кровли. Оно струилось по окнам, текло с потолков.

Я рассказывала по телефону Наталье Малевской-Малевич, как по ночам переставляем мы мебель, оборачивая ее пленкой, слушая капли и ручейки, собираемые нами в тазы, шайки, корытца, ведра, по семь посудин на комнату, пять на чердаке, где вечерами и ночами встречаются бродящие в ледяной чердачной тьме с фонариками горемычные жильцы последнего этажа, брякая бадейками, шурша клеенкой, полиэтиленовыми пеленами и мешками.

Наталья, выслушав, только вздохнула:

— А у меня-то в мастерской еще потолок с пола не убран…

После оттепели ударил мороз, и, отменив все облака, небо взлетело, зажигая над нашими нескладными жилищами светцы звезд.

Дом обходчика

Это вроде следов в памяти. Следы или слайды. Вспышки цветных кадров. Из глубины дней возникает слайд, след, он почти вещественен, объемен, снабжен светотенью, солнечной и лунной, а также холодом и теплом, скажем, ветром, то есть атмосферой, исполнен запахов, вкусовых воспоминаний: мороженое в цирке, «сладкая вата», три синергических цветовкуса печатного пряника — голубой его части, розовой и зеленой.

При этом месяцы, годы, недели стерты, точно резинкой.

Странное избирательное свойство. Склеротические провалы с младых ногтей.

«Доктор, у меня бывают провалы в памяти». — «И часто они бывают?» — «Что часто?» — «Провалы». — «Какие провалы?»

А ведь еще существует самозащита, стирающая обиды, беды, несчастья, катастрофы, мелкие неприятности, отрицательные эмоции.

В то же время ряд изображений — впечатлений? событий? — врезаны, впечатаны, въелись, — пока жизнь идет, будешь вспоминать. Принадлежащие сущностному времени? Самое главное? Почему? Кто знает.

Один из первых слайдов — цветная стереокартинка, голограмма «Дом обходчика». Сон в летнюю ночь.

Ночь летняя. Юг. Восприятие юга северянкой четырех лет. Но сначала вечер. Полустанок, разъезд, место пересадки. Автобус ожидается только завтра.

Ночь предстоит провести в доме обходчика.

Внутренний двор вымощен квадратными плитами и зарос по периметру ночной фиалкой, как многие дворики юга. За зарослями фиалки размещена пуща сада. Велик ли он? Или только ребенку кажется таковым? Или его величина несоизмерима с формальным его размером? Кущи райские. Витиеватые ветви дерев, напоминающих клены; падубов? На деревьях растут золотые плоды, оранжевые, розовые, темно-лиловые. Раскинувшие кроны, как древа познания, шелковицы, роняющие на песок кровавые перезревшие ягоды.

Домик обходчика, извините за выражение, утопает в мальвах и розах. Буйство роз. Розы уродились огромные до умопомрачения. Как в древнем Риме в дни великих календарных праздников или послевоенных триумфов, земля усыпана толстым слоем цветочных лепестков. Розовый благоухающий ковер.

Мальвы всех цветов. Алые. Белые. Вишневые. Желтые. Вакханалия.

За домом стоит клен с пылающей осенней листвой, видный издалека, как фламбойян. Перед домом — сухое черное дерево без листьев. Рядом с ним — яблоня в цвету.

Переступив порог, отдраенный хозяйкой добела, оказываетесь в разноцветном театральном мирке. Что за белоснежные занавески с кружевами взмывают над алыми геранями подоконников! Что за яркополосатые домотканые половики устилают деревянные половицы! Какое лоскутное одеяло покрывает кровать с никелированными елочными шарами на спинке! А горы подушек, доходящие до потолка и овеянные облаком тюля! Все исполнено такого отменного дурного вкуса, пошлости, тепла, любви и счастья, что глаз не оторвать.

Вот толстые ларцы для писем, выклеенные из ярких открыток с букетами, безумные пузатые ларцы. Вот застекленные коллажи, фольга и анилин, фон черный. Исключительно сердечки, цветы, красотки с губами, красавцы с зубами. Люби меня, как я тебя. Поцелуй десять раз вподряд. Именно «вподряд», это не опечатка. Вот секс-бомбы, возлежащие на клеенчатых панно своих, кто во что горазд: в чулках с подвязками, белых платьях, нагишом, пышноволосые, пучеглазые, розовоперстые, точно Эос. Та с лебедем. Леда, что ли. Эта с матросом. Росита из капустника.

Вот рамки и мониста из ракушек, подкрашенных маникюрным лаком, камни-голыши с идеалистическими пейзажами Причерноморья, пепельницы из рапан.

Мир чудес!

Всюду проник одуряющий запах лепестков. Розы неистовствуют.

Каким-то образом настает ночь. Ночь со светляками, цикадами, проносящимися мимо составами, криками несеверных ночных птиц и лаем южных псов. Ночь в Гюлистане.

Утро после волшебного сна напоминает волшебный сон.

Сматывается и разматывается дорога, то скаляр, то вектор, время наше взболтано, связь времен порвалась, друг Горацио, и что же почитать нам за вещественное, поди пойми; но скорее всего — розы, розы, розы, море и небо: голубое на голубом. Прочее сомнительно. В нем не за что зацепиться.

Разве что за эти слайды, следы, волшебные картины, вспышки, блицы жизни, образы неизвестно каких полустанков и полузабытых лиц.

Отрывок

Я люблю провинцию тайной, безотчетной, полудетской любовью.

Однажды в Валдае я чуть не угорела, поставив на подоконник своей малой горенки (окно в серебристых каплях дождя) два огромных букета: черемухи и сирени.

Дождь, стекло, сирень тревожат меня до сих пор необычайно.

Любите ли вы сирени с картин Кончаловского, как люблю их я?

Я вижу провинцию на открытках бабушкиного альбома, черно-белую (умбра или марс коричневый), розово-золотую. Кто тот человек на бульваре? Эта девушка на мостках у заросшего пруда?

Я люблю завороженный волжским сухим морозом Ярославль с сумасшедшей купеческой архитектурой, люблю окраину Брянска, где ходит у деревянной избы кот Кривая Тревога, лишившийся глаза в ранней юности, будоражащий всю округу зычным гласом сирены.

Говорят, теперь, когда ушли навеки бабушки, дедушки и их родители формации девятнадцатого века, провинция другая, в ней верховодят банды вооруженных парней, навеки оставшихся одичалыми подростками, крутые, точно яйца в мешочек. Поэтому под старость я не перееду жить в Изборск, не стану вечерами ходить к кресту Трувора.

И мои любимые места, минуты, вечера, хронотопы, чайные разговоры, карточные игры в подкидного дурака, фофана и Акулину (ставка копейка) в беседках, увитых «граммофончиками», — что-то вроде языка набоковской прозы, то ли он есть, то ли его нет, то ли придумали его позавчера залетные (с НЛО), изучающие землян инопланетяне.

Сборища

В годы, когда редко доводилось мне выходить из дома, частенько снились мне трехгрошовые сборища, разыгрывающие в сновидческих театрах литературные чтения, обсуждения, клубные сцены. Помещения были неряшливы, табуретки неказисты, узлы и котомки неаккуратны, портфели потерты. Кое-кто из собравшихся щеголял в старых стоптанных пионерских сандалиях на босу ногу. Декорации повторялись, переносились из постановки в постановку, облезлые фрамуги, грязные стены, мусор, умные речи, превращающиеся во сне в бессмысленный многозначительный лепет. «Жили два великана, — читал эссеист, — два брата-голема, Гугл и Яхо. Были они очень умные, но страшно тупые. Некоторые даже полагали, что Яхо — это Яго; зато иные считали, что он — Йеху: и те, и те ошибались. А феи были никчемны, особенно нанистки». После чего вставала взволнованная, демократически настроенная дама в летах и говорила:

«Вот вы тут размениваетесь на мелочи, а между тем на днях принято постановление: считать Вальпургиеву ночь Днем международной солидарности трудящихся».

Безглагольно

Молодой человек из больничного коридора сумасшедшего дома, голубоглазый, привлекательный, на вид был совершенно здоров. Пока не начинал говорить. Он не признавал глаголов и распространенных предложений, речь его состояла из слов, соединенных попарно (прилагательное и существительное).

— Крутая машинка, — произносил он негромко. — Красивая смерть.

Лабиринт

— Стоит мне подумать о Греции, как представляются потоки понурых овец, стаи и сборища цикад-сирен, канарейки в клетках под крышами крошечных греческих городов, кенары в клетках поют и поют, наслаждаясь тенью. И лабиринт.

— Я слышала, что лабиринта не существует.

— Да я только что с Крита, — сказала Татьяна Субботина, доставая альбом с фотографиями. — В Греции на эту лавиринфическую проблему смотрят иначе, чем в остальном мире. Прямых подтверждений, что лабиринт есть, нет и там. Хотя утверждают, что он есть (у них как во всей Греции всё есть, так и в отдельных ее частях тоже), но закрыт для посещения, хотя не Минотавр сегодня в нем опасен для людей, а некие тайные силы. Экскурсовод рассказывает об известном русском журналисте, вылечившемся от тяжелой болезни позвоночника; журналист настоял, чтобы его пустили в лабиринт как представителя прессы, его потом едва нашли, он лежал без сознания, болезнь возобновилась, любопытный журналист был обездвижен на полгода. Такова версия для русской группы туристов, возможно, французам и итальянцам рассказывают про французского или итальянского папарацци, немцам — про немецкого репортера и т. д.

Хотя экскурсия в лабиринт многими туристическими фирмами заявлена, вопрос о нем открыт, — в отличие от самого подземелья, какое-то мифологическое мошенничество под эгидой Гермеса и Лаверны, покровителей жуликов.

Остается изучать язык окрестных греческих гор, бряканье множества мини-ботал на шеях овец и коз, горы звенят бубенцами издалека.

Между прочим, разные экскурсоводы указывают на разные входы в лабиринт.

— Что это на снимке? — спросила я Татьяну.

— Цикада на стене. Снимок не в фокусе. Она замолкла, когда я стала снимать, а я оступилась. Самый пронзительный звук Греции — пение цикад. Они поют, сидя на деревьях. Помню одно раскидистое вечернее дерево, звучавшее так, что пришлось заткнуть уши.

— Субботина, ты заткнула от цикад уши, как Одиссей от поющих сирен!

— Да, но при этом дерево цикад притягивало меня, точно магнитом, я шла на их невыносимые голоса, чтобы потом спастись бегством!

— Вот он каков, частный случай греческого хора…

— Может, в лабиринт надо входить через пение кенаров, хоры цикад, звуки сиртаки? Или вход в него не на Крите, а на Афоне?

— Сейчас мне показалось, — сказала я, — что я чуть не вошла в него в Херсонесе, мне оставалось полшага, но меня отвлекли.

Серый шарик

Марию А. познакомили в Гамбурге с парой художников в летах, привели к ним в гости. Муж напомнил ей акварелиста Сергея Ефимовича Захарова: манерой улыбаться, приветливостью, негромким голосом, внутренней тишиной. Жена показывала гостье сад-лес, напоминавший скорее английский парк, чем немецкий садик. На земле Мария увидела пепельно-серые шарики. Хозяйка подняла шарик, мягкий, легкий, велюровый, разломила его. Внутри оказался маленький мышиный череп.

— Что это?!

— Сова мышкует, — отвечала хозяйка, — ест мышей, потом такие шарики отрыгивает.

Хозяйский кот отчужденно смотрел на шарик с миниатюрной черепушкою, точно кошачий Гамлет alla tedesca.

Северо-Запад, Восток

Хан Манувахов, закончив отделение ядерной физики Политехнического, перед отъездом в Дербент собрал друзей, чтобы с ними попрощаться. В российском просторечии тогдашнем сие именовалось «отвальная».

Стол состоял из нескольких сдвинутых столов, был длинен, народу много. Хан представил присутствующих: не все знали друг друга. Обо мне с поэтической метафоричностью (а познакомились мы в Доме писателей на конференции молодых авторов Северо-Запада, где читали стихи на заключительном вечере) сказал он: «А это моя сестра».

Мы сидели на разных торцах стола, и Хан издалека давал указания моим соседям: положить мне салата, мяса, налить вина, водки не наливать и т. п.

В середине вечеринки сосед справа сказал мне:

— Как ваш брат за вами смотрит! Ну да, ведь у вас на Востоке такие строгие обычаи…

Табора стоит

Красивая актриса Матлюба Алимова рассказывает по телевизору о Баталове.

— У него жена цыганка, да что ж удивительного, он один табора стоит.

Потерянный день

Казанова, сын актерки Занетты, некогда выступавшей в составе труппы итальянских актеров при дворе русской императрицы Анны Иоанновны, отличался шизофренической деятельностью, двигательным беспокойством, всегда некогда, perpetuum mobile, non stop; единственный день в своей жизни, который считал он потерянным, провел он в Санкт-Петербурге: проспал тридцать часов кряду, извлеченный из привычного неостановимого полета гипнотическим магнетизмом невских берегов.

Дети райка; Ася

Звали эту завсегдатайку галерки Ася. Без нее не обходилась ни одна мало-мальски стоящая премьера, интересная выставка, хороший фильм; когда среди зрителей мелькала ее худенькая фигурка, то был некий знак качества: где Ася, там должен пребывать всякий истинный ценитель искусства.

Образование было у нее техническое, не искусствоведка, не музейная дама. Но от природы дан был ей талант чувствовать все лучшее, все живое в театре, в живописи, в скульптуре — и неотступная любовь к волшебству, открывающемуся истинному ценителю за складками занавеса, в залах галерей.

Маленькая некрасивая одинокая малоимущая женщина всегда слушала и смотрела спектакли с галерки (и в Москве, и в Петербурге, куда при всей своей бедности ездила на премьеры). «Сверху в балете я вижу графику балета, — говорила она. — А из партера виден только передний план».

Ася носила с собой большой военно-полевой бинокль, словно стратег, полководец, озирающий поля мирных театральных действий Мельпомены. Она была гений места, индикатор; все знали: если Аси на спектакле нет, то и смотреть нечего.

Билетеры, расчетливые театральные существа, пускавшие «на ступеньке посидеть» за деньги, «с Асей» пропускали в зал просто так: «Пусть идут, это Асины люди».

Она вечно опаздывала к началу спектакля, потому что работала почтальоном, подрабатывала копейки к грошовой пенсии.

В Москве царила экваториальная жара, все плавало в смоге подмосковных лесных пожаров, Ася пошла разносить письма, упала, умерла на улице. Без нее московский театральный горизонт опустел.

Проводить ее в последний путь пришли все театралы, вся московская галерка, большая толпа народа.

У Аси никогда не было возможности купить любимым актерам цветы: а теперь ее саму хоронили, усыпанную лепестками и листьями букетов, как приму, звезду, сценическую героиню, первую из первых детей райка.

Не в пример прочим

У Клюзнеров в роду по мужской линии передавались два свойства: упрямство и талант к музицированию. Приехавший в Россию из Франции предок никак не желал креститься, и в семейном архиве хранилась восемнадцатого века бумага за подписью императрицы Екатерины Второй, в которой было написано: имярек — еврей не в пример прочим, имеет право играть в придворном оркестре. Бумага пропала во время войны, вернулся с фронта Клюзнер, закончивший войну в Вене, в пустую квартиру: мать умерла от голода в блокаду, младший брат погиб в ополчении. В комнате без вещей и мебели под наваленным в углу ненужным тряпьем лежала (подобно жемчужинке в навозной куче или алмазу в груде пепла) чудом сохранившаяся тарелочка, расписанная рукой матери на фарфоровом заводе.

Прибытие зимой

Летом были приезды.

Зимой — всегда прибытие.

Валдай стоял на полдороге между Ленинградом и Москвой на отметке 333 км (хотя для путешествия из Петербурга в Москву, по счастью, не надо было преодолевать 666 км, где-то около семисот).

Долгие годы мне снился повторяющийся сон о том отрезке пути до Москвы, начинающемся за сросшимся с Валдаем Зимогорьем. Он был сродни сну о Петербурге: с фантастическими придорожными путевыми дворцами, колокольнями, храмами, садами — архитектурные фантазии никогда не переступавшего порога моего сна в явь российского Пиранезе, возможно, учившегося у Растрелли.

Через годы сон-здания несуществующего пространства повторялись, находились на своих местах вдоль сон-шоссе, я узнавала их, вспоминая пейзажи маршрута. Один из провинциальных проезжаемых городов — ему предшествовала знакомая надпись на прямоугольном щите при въезде — назывался Холмоград; именно в этом городе, среди зеленых его холмов я вошла в анфиладу дворца (особняка?) обочины, взяла в одной из комнат брегет-луковицу, встретилась со своей единственной любовью, человеком по имени Фрага. Потом я описала этот сюжет в своей первой прозаической вещи — рассказе «Свеча».

Позже, много позже в книге одного из любимых моих филологов — Потебни? Афанасьева? Проппа? — прочла я, что Холмоградом в старину называли кладбище.

В настоящее шоссе, принадлежавшее яви, входили все тогдашние дорожные покрытия страны: щебенка, гребенка, булыга, торцы, асфальт, бетон.

Ехали по торцам, как по шелку, по сукну, по некоему полотну волшебной местной валяльно-дорожной службы (остаток торцового мощения подарен был автомобилистам в районе Новгорода, такой сюрприз), имелось у сего феномена два недостатка: сравнительно небольшая протяженность и ожидающееся вскорости исчезновение.

Почти в каждую летнюю поездку на валдайскую дачу попадались в пути грузовики, сталкивающие машины частников (тогдашняя редкость) на пустынных участках шоссе в кювет, громады, отжимавшие «победу» в канаву; кто сидел за рулем? какой видавший виды Ванька Каин, устанавливающий свою справедливость таким образом? всегда вне обзора. А потом тормозил обычный грузовик с обычным шофером, цеплявшим трос и т. п., вытаскивающим нас из обочинной незадачи.

Кроме перечисленных, существовал еще один своеобычный вид дороги: объезд, глинистые раздолбанные колеи, крутые спуски, роковой треугольник «Впереди дорожные работы», зимний гололед, крутолобые холмы с серпантином подле низинной речушки с мостом-времянкой, переправой для танков на войне, бревна, доски, переедешь — твое счастье, твоя взяла…

Зимой, как уже выше было сказано, происходили прибытия. Забытый ныне поезд, водительствуемый паровозом в облаке пара с запахом гари, железная дорога, шпалы, стрелки, цветные огни в ночи.

Вагон поезда от Бологого до Валдая. Вагон — весь! — скрипящий, поезд идет, а вагон ходит ходуном, в движении каждая скамья в отдельности, в движении качающиеся над дверьми керосиновые фонари. Трясутся узлы, замотанные в платки бабы, посередине вагона — печь-буржуйка с трубой, как у самовара, доходящей до потолка в вагоне, уходящей в потолок, и в печке, скрипящей и подрагивающей уже в своем особом ритме, движется, мечется, пышет жаром, чудит огонь. В отличие от цветного городского народа, народ нецветной, в черном, защитном, умбристом, сером.

За полчаса до остановки надо вытаскивать вещи в тамбур, как в деревне — из натопленной бани в предбанник. В тамбуре холодно, воздух уличный, зимний, гарью почти не пахнет, а за стеклом — тьма, только если взметнет с обочины снег и кинет вверх — виден снег. Меня, трехлетнюю горожанку, замотали платком, не хожу, а перекатываюсь, и занимает меня только одно: огромная заноза в колене, утаенная еще в городе от взрослых, настолько по моему росту большая, что трудно сгибать ногу. Но я боюсь йода, чужой медицинской боли, поэтому скрываю свою.

Происходит молниеносно: поезд стоит, дверь отворяется, с черных редких ступеней далеко вниз надо прыгать, вниз, в снег, летят вещи, меня подхватывают внизу, и уже сверху, с огромной высоты, спрыгивают взрослые, начинают целоваться со встречающими, хохотать, громко говорить, качаются фонари на станции, поезд дико взвывает, мимо гремят огромные колеса в тучах пара, и уже поезда нет, и тишина — негородская тишина пешеходов в валенках по снегу.

Может быть, я засыпаю на руках. Но в следующий момент, укрытая мягкой жаркой овчиной до подбородка, в пахнущем летом сене плыву по звездной снежной ночи. Угадываю, что еду в санях. Впереди угадываю теплое, живое и странное — лошадь. Сияет в свете из окон избяных снег. Мимо блистательной картиной беззвучно плывут маленькие, утонувшие в сугробах дома. Черное небо в звездах, обрамленное движущимися назад белыми в инее деревьями. Передвижение не похоже ни на езду в машине, ни на шаг пешехода, словно мы на веслах или под парусами. Вплываю в Валдай, в свежесть, мореплавательница, но плеска воды не слышу — и опять засыпаю.

Меня вносят в дом на Февральской улице, будят восклицаниями радости и лаем разбуженных собак. Ситцевые занавески, тепло. Тетка Лиля, черненькая, чуть раскосая, смуглая, в валенках, разматывает на мне платок. Дядя Леша (их зовут Ли и Лё) привез нас на розвальнях. У него стриженные ежиком волосы, он ходит в валенках бесшумно, разговаривает с собаками, курит трубку, и даже когда он не смеется, у него на лице улыбка из-за мелких морщинок. Четыре собаки, сеттеры и спаниели, не сводят с него глаз. Это потом я узнаю о нем, докторе Алексее Николаевиче Ржаницыне, что был он в плену, в немецком лагере, бежал, чтобы оказаться в Магадане в ГУЛАГе, вернулся в Валдай умирать, знал, что у него рак легких, Лилечка мне расскажет, как ночью перешел он через Амур, чудом миновав полыньи, беспокоясь за любимую жену; а тогда он просто станет для меня волшебным врачом, вытащившим мою занозу так, что я не почувствовала, быстро, ловко, с улыбкой, в его руках и йод не щипал.

Дом Ржаницыных стоит на берегу озера, и весной на одной из прибрежных лодок я встречаю батюшку, он полощет носовые платки, черная ряса стелется по лодке, я говорю ему свое «дятити», он отвечает, здоровается, улыбаясь, смеется, кивает головою, на груди у него золотой крест. Крест золотой и на куполе Иверского монастыря, находящегося на острове, видного из окон, но крест погнут: хотели снять, да не смогли.

Снег тает, всё в ручьях, в одном из ручьев — в платье, под солнцем — я стираю свою белую шубку, шубка становится серой. Из избы вылетает тетка Ли, хватает меня, шлепок, рев, чай с малиной, постель, завязанное горло, стирка шубы на дому. Наутро у меня нет даже насморка, только шуба не высохла, сижу дома.

Ведь жили-то в городе, конечно, возвращались, уезжали, отбывали, но об отъездах и отбытиях ничего не могу сказать, словно их вовсе не было.

Где-то в воображении моем сияет заиндевелыми деревьями ночь, прибытию нет конца, плывет санный корвет, за крестом оконной рамы угадывается новообретенный берег, стоящее подо льдом озеро, темнеет лес острова, белеет, светится на острове Иверский монастырь, по цветным половикам неслышно ходит по дому хозяин, за ним ходит кот, а в разных углах лежат четыре собаки: Альфа, Икса, Леди и Джемс.

Органы

— Из половых органов, — говаривал старик архитектор Фомин, — у меня остались только глаза.

Часы купца Волоскова

Статья о купце Терентии Волоскове из Ржева была коротка, вырезка неведомо откуда на пожелтевшей газетной бумаге, я долго перекладывала ее из блокнота в блокнот, но потеряла, а моя неверная память сохранила ее, как могла. Не знаю, чем торговал чудаковатый купец, но на досуге мастерил он самородистые часы из неподобных материалов, из дерева, например, или из глины. Металлические тоже встречались, все наособицу.

Над своим шедевром последним работал он одиннадцать лет. Волосковские чудо-часы украшали несколько циферблатов, по которым прослеживались фазы Луны, путь Солнца, положение звезд; один из циферблатов показывал текущий месяц, год, число, главные церковные праздники. С помощью хитроумных «меридианов» можно было узнать время во всех точках земного шара. Работали часы так точно, что одно из колес их механизма обращалось вокруг своей оси раз в четыре года.

После смерти изобретателя часы его были сперва проданы частному лицу, а потом переданы Тверскому музею. После Второй мировой войны их след пропал.

Анфас и в профиль

Есть люди, у которых фас и профиль не совпадают.

Неожиданно человек поворачивается в профиль, — и вы почти не узнаете его. Это несовпадение хорошо видно на двух фотографиях из следственного дела Николая Гумилева.

На фотопортретах разных книг другой любимый мной в юности поэт всегда изображен был в профиль. Недавно я увидела незнакомое фото, он смотрел прямо на меня, мне стало страшно, я увидела странно расставленные глаза необычного разреза, расплывающуюся переносицу, под которой набухло нечто, собирающееся превратиться в третий марсианский глаз, — лицо прокаженного.

Отец Павел Флоренский писал о том, что «в качестве Я лицо всегда дается прямым поворотом», в нем приводится к лику. Тогда как профиль несет в себе силу и власть, мы видим его на медалях, камеях, монетах: царь, император, полководец, вождь, властелин. Прямой поворот, утверждал Флоренский, строг, не допускает игры с собою, «профиль откровенен в натиске», а новый человек прячется за трехчетвертной поворот: лицо хочет встать в профиль, но «бессильно осуществить намерение до конца. […] Прямое изображение подобает святым, профильное — властителям, а поворот в три четверти — красавицам».

В школе, в десятом классе, поехала я со школьной подружкой Катей К. в Пулково, в гости к Катиным знакомым Кайдановским. Нас угощали чаем с вареньем, мальчики (братья Кайдановские) катали нас на велосипеде и мотоцикле, потом мы пошли гулять. Был теплый весенний день, цвела сирень, мелкие ярко-желтые цветы (мать-и-мачеха?) пестрели в траве. Мы поднялись на маленькое плато, лужайку почти без растительности, подсыхающая после прошедших дождей земля, северный такыр. Крупные с извилистыми границами маленьких континентов пластины суглинка с редкими пучками травы, марсианская инопланетная площадочка; навстречу нам, поднявшись по тропке из противоположного овражка, шел коротко стриженный, легко одетый человек с военной выправкой, мальчики поздоровались с ним, а нам отшептали, что вот-де необычайный астроном, Пулковская знаменитость; я запомнила его глаза, очень светлые, почти без зрачков, словно он постоянно глядел, не мигая, не боясь света, как сокол, на видимое ему одному солнце. Много позже в журнале «Аврора» увидела я фотографию этого человека в статье о нем (он смотрел прямо на меня своими необычайными светлыми глазами, по ним я его и узнала) и прочла, как его зовут: Николай Александрович Козырев.

Далее мы познакомились дважды; заочно и очно.

Заочно — когда позвонил мне друживший с Козыревым поэт Охапкин: сына Козырева ранили, ударили ножом. Я отзвонила отчиму, нейрохирургу, тот связался с одной из хирургий Военно-медицинской академии, раненого отвезли туда, оперировали, все обошлось. Потом Николай Александрович мне отзвонил.

Следующей осенью он пригласил моего отчима и хирурга, спасшего его сына, в Пулково, сказав, что хочет показать им необычайно красивое, видное в ту ночь в телескоп созвездие Геркулеса. Все и поехали, и моя матушка с моим старшим сыном (тогда он был маленький), а мне в машине места не хватило.

Я подарила Козыреву свои стихи, которые ему очень понравились, и мы периодически разговаривали по телефону, звонил он не так часто, но постоянно, а говорить мне с ним всегда было легко.

Однажды он приехал к нам в гости на Тверскую, три. Пока мы ужинали, в соседней комнате проснулся мой младший, еще не начавший ходить, перенесший в раннем младенчестве менингоэнцефалит Алеша. Он заплакал, я чуть-чуть замешкалась в кухне, Козырев оказался возле кроватки ребенка раньше меня, взял его на руки, он затих. Держа малыша на руках, Николай Александрович сказал мне:

— Никогда не оставляйте его надолго одного.

Тогда еще никто не знал, что Алеша — аутист, «человек дождя», инвалид на всю жизнь, долгие годы с трудом расстававшийся со мной даже на полчаса (у аутистов существует «симбиоз с матерью»).

Войдя, я увидела их обоих.

Ребенок, обычно панически боявшийся чужих, преспокойно сидел на руках у незнакомого дяди; слегка откинувшись, они смотрели друг на друга: Козырев слева, Леша справа (лагерник, прошедший некогда по снегам почти полярной широты на лыжах из шарашки около ста километров, сиживавший на шпалах узкоколейки под Норильском со Львом Гумилевым, читавшим ему стихи отца и свои, великий ученый, которого называли шарлатаном, и ребенок, заразившийся в роддоме тяжелейшей инфекцией, инвалид детства, у которого не будет своих детей, чья жизнь подобна героическому подвигу, потому что всякий пустяк в мире страхов и хаоса будет даваться ему великими усилиями).

И их двойную парсуну в профиль запомнила я навсегда.

Напомнил

Намедни нам во всеуслышание Юрий Шевчук напомнил;

— «Титаник» строили профессионалы, а Ноев ковчег — любитель.

Старый дом

Новый дом поставили неподалеку, пятистенок, золотистые рамы, высокое крылечко. А старый дом стоит в спутанной траве, точно призрак, полон детских страхов, да и взрослых тоже. Все в нем звучит на разные голоса: летучие мыши на чердаке, мыши или крысы в подвале, куда залезают, расхрабрившись, кошки округи, чьему шипению вторят часовщики-древоточцы, сверчки; страшнее всех шершни, дом полон их ласточкиных гнезд. Сколько существ ютится между обоями и древней стеною! В одну из ветхих комнат никто уже три года не заходит, оттуда днем и ночью — шорохи, шажочки, прыжочки, топанье, хлопанье, чавканье, чмоканье, щелканье, скрежеты, шелест. Прилеплены звуки неотъемлемо, от мышеписка до вранограя. Допотопные бревна стен до трухи сгнили, дом стоит на обоях. Кажется, вот-вот унесет его ветер, но дом не дается.

Уличный акробат

Глядите! Хо! он скачет, как безумный, его, должно быть, укусил тарантул…

Эдгар По

Tracer (англ. проделывающий путь) волен продвигаться вне границ стандартно мыслящих людей.

Из описания акрострита в Интернете

Я прошла сквозь сквер возле гимназии, в которой учился мой дед Галкин, вышла на Соляной, где должна была встретить меня, открыв тяжелую дверь музея между фонарями с художественно-промышленными путти, занятыми техническим рисованием, работающая в музее Галина В. Мы собирались обменяться книгами, я, подъезжая, отзвонила, шла не спеша. Зелени еще не было, но весна уже высушила мостовые, приготовилась к траве и листве.

Он возник, как одна из фигурок прохожих пешеходной зоны, и совершенно неожиданно, словно музыка, слышная ему одному, зазвучала у него в ушах внезапно или распрямилась в нем сжатая потайная пружина, — взлетел: прыжки, пируэты, фляки, сальто. Мимо, чинно, как бы не видя его вовсе, шли студенты с папками, холстами, тубусами, досками, кто на занятия, кто с занятий, двигались редкие прохожие, абсолютно равнодушные статисты из другого дня. Я тоже сделала лицо пообычней, будто встречала фанатов акрострита ежесуточно.

Его дорожка была не длиннее двух или трех метров, лишена разбега, фри ран, двойное арабское сальто боком, двойной твист с поворотом, перевороты, курбеты, всё с легкостью, элевация отменная, усилий не видать, как у всякого талантливого существа.

Массивная дверь музея стала отворяться, мы говорили минут пятнадцать, когда я оглянулась, уличный акробат исчез, в межсезонном воздухе растворился.

Год спустя мне попалась статья о free style acrobatics, китайские сальто, бедуинские прыжки (импровизации летающих над песками пустыни пьющих ветер бедуинов? зурна бродячего азиатского цирка?), фляки, курбеты, палмфлипы, туториалы, тренировки в опилках и на снегу. Я тотчас вспомнила волшебную сценку с трейсером с Соляного, вечером набрала номер, подошла Анюта.

— Не видела ли его и ты? Кого и спрашивать, как не штигличанку? Может, он из ваших студентов?

— Нет, у нас только огнепоклонники, файеры, жонглеры с огоньком, fire, fire, паркуром, кажется, не увлекается никто, я бы знала.

— Это не совсем паркур, — говорю я, — разве что отчасти, ему разбег не нужен, он крутит свои сальто почти сюр пляс, sur place. Начинает с места в карьер.

— А, — вспоминает она, — вдруг ни с того ни с сего, словно ему внезапно в голову пришло? Небольшого роста?

— Маленький, скорее худой, почти неприметный.

— Одет в незаметное, темное?

— Да.

— Я его видела! И он начинает прыгать, взлетать, фри ран, не посреди мостовой, а на тротуаре.

— На узком тротуаре возле академии Штиглица, рядом с гранитными скамьями пешеходной зоны.

— Я его видела два раза, — сказала Анюта. — Или три. Всегда вечером. Всегда одного.

— Может, он из циркового училища или из театрального института? — предположила я. — Или из соседней школы?

— Из школы? Он щуплый, похож на мальчишку, но я думаю, что он студент. Скорее всего, это его место.

— Ты видела его прошлой весной?

— Да. Но и осенью тоже.

— Сейчас еще снег не сошел, — сказала я. — На тротуаре еще ледок.

— Если я увижу его в конце апреля или в мае, я позвоню.

Если повезет, увидишь этого акроэльфа и ты, читатель, запиши или запомни: всегда вечером, весной или осенью, место встречи отменить нельзя: на Соляном!

Где за стенами местной кунсткамеры на каждом штигличанском отделении отыщется свой трейсер, непохожий на других, способных и не особо, норовящий с легкостью прокрутить ни с того ни с сего любой работой своей сложнейшее сальто, взлетающий, когда взбредет, под шатром небесного шапито.

ТАБЕРНАКЛЬ

Так мало счастливчиков, в такову печаль упал и лежит род человеческий, особливо сынове российские, что в полку сих страдающих спокойнее быть для совести своей.

Борис Шергин

Ни грехи самого этого человека, сказал Он им, ни грехи его родителей не были причиною этого великого несчастия; но теперь посредством этого несчастия должны быть явлены дела Божии.

Ф. Фаррар

Дары различны, но Дух один и тот же.

Первое Послание святого апостола Павла к Коринфянам, гл. 12, 4

Глава первая

Заоконные пейзажи из дачной электрички. — Тревога. — В Комаровской библиотеке. — Забытые фотографии. — Пропавшая Гигиея и могила Асклепия. — Воспоминание о Мариинском приюте. — «Табернакль».

Тревога волной возникала в летящем окне, там, где пасся неведомо чей белый конь неподалеку от сумасшедшего дома, та же волна, что незадолго до того затмила левашовский пейзаж (всякий раз начинала я гадать: налево или направо от насыпи располагалась Левашовская пустошь с могилами невинно убиенных, где в одной из расстрельных ям спал вечным сном лихой казак Николай Олейников?). Проезжая на дачной электричке мимо Удельнинской больницы и мимо призрачной Левашовской пустоши я чувствовала почти физически, что жизнь дискретна: ненадолго переставала жить.

Лето стояло прохладное, малоприветливое, полное житейских трудностей, почти житийных, впрочем, я почти уже притерпелась к ним.

Перед отъездом в город непривычно рано зашла я в библиотеку и, дожидаясь, пока заполнит формуляр мой прекрасная наша Комаровская библиотекарша (к чьей цветочной фамилии так шли любимые ею герани, бегонии да флоксы на крыше веранды и добавившиеся к ним недавно клумбы при входе), механически рассматривала фотографии на одной из книжных полок.

— Что это за фото?

— Не знаю, — отвечала она очень серьезно. — Почти каждый год попадаются мне в библиотечных книгах забытые фотографии. Понятия не имею, кто на них, что и где снято. Странно, но за ними никто никогда не приходит, никто о них ничего не спрашивает. Я выставляю их время от времени, то одни, то другие; нет, не находятся хозяева.

— Может, это послания? Мессиджи? — предположила стоящая за мной юная читательница.

— Может, для прочтения послания имеют значение книга и текст на страницах, где фотка лежит? — подхватила ее подружка.

Из города надо было мне быстро вернуться. Все складывалось поначалу удачно, но, прирысив на Финляндский, выяснила я, что медлит путь мой обратный, покинула меня Фортуна, ближайший поезд отправляется через час. Уныло поднялась я на вокзальные антресоли в «Старую книгу» и, купив книжку, услышала, что ближайший поезд тоже отменен.

Очередь на маршрутку была больше, чем хотелось бы, однако во второй подкатившей кибитке нашлось место и для меня, и мы поехали.

Двигались мы поначалу знакомым маршрутом (некогда хаживала я тут больше двух лет на службу), долгое время был он закрыт для меня обстоятельствами; видимо, поэтому не узнала я угол на перекрестке, то ли стела, то ли полукладбищенская арочка-обелиск заняла место привычной взору статуи дочери Асклепия Гигиеи.

— Я побывала на могиле легендарного врача древности Асклепия, — поведала мне приехавшая неделю назад из Феодосии подруга.

— Надо же! Я мимо скульптуры его дочурки когда-то каждый день ходила.

— У Асклепия были дети?

— Две девочки, Гигиея и Панацея, и два мальчика, Махаон и Подалирий. Где же ты нашла могилу Асклепия? Чай, ты не в Греции была.

— Нет, в Феодосии; мы поехали туда с молоденькой женщиной, которую знала я чуть не с младенчества, и с двумя ее детьми. И однажды, оставив спящих Галиных детей в доме со спящими хозяевами, мы — под предводительством проводника Васи — поднялись на Святую гору, самую высокую точку Карадага.

Мы вышли в три часа ночи, чтобы увидеть со Святой горы восход солнца. Шли с фонариками. Я не была уверена, что дойду.

— Дойдете, куда вы денетесь, — сказал Вася.

Подъем был крутой, мы шли по промоинам (сухая листва, валежник) между высокими дубами. Через час я сказала:

— Идите, оставьте меня, я вас тут подожду.

— Как же мы вас оставим? — сказал Вася. — Вас кабаны съедят. Нет, мы вас не оставим, пошли, дойдете, не беспокойтесь.

После лесистой части горы началась скалистая. Мы слышали лай собак.

— Надо же, — сказала Галя, — собаки внизу лают перед рассветом.

— Что вы, — сказал Вася, — собак отсюда не слышно. Это косули, они нас заметили и переговариваются друг с другом, сигналы подают.

Там, наверху, на горе, была древняя могила, считалось, что могила святого; по одной из легенд, похоронен в ней был Асклепий, Эскулап, великий врач древности. Все народы, жившие здесь, считали могилу священным, целительным, чудотворным местом. Татары приводили сюда на ночь больных и стариков, чтобы те исцелились. Наши метеонаблюдатели, размещавшиеся до недавнего времени на этой самой высокой точке Карадага, говорили о мощной магнитной аномалии на вершине Святой горы.

Мы дождались восхода солнца и стали спускаться по осыпям камней, по крутизне, и, обернувшись у подножия горы, я себе не поверила: да неужели я сумела туда подняться и спуститься оттуда, оставив на склоне прежнюю усталость и нездоровье?

Я вспомнила рассказ подруги, пропавшую черно-бронзовую статую дочурки мифического врача с начищенными до золота очередными выпускниками-курсантами грудями и кончиком носа, улыбнулась и через полминуты, улыбаясь, не узнала и присутственного места своего: институт, некогда именовавшиймя Мариинским приютом, бывшим на памяти моей розово-красным, подобно многим петербургским зданиям Петербурга девятнадцатого века (мне, когда я была его сотрудницей, напоминал он по цвету то дворец Белосельских-Белозерских, то Инженерный замок), выцвел, стал белесо-розовым или полинявшим желтым, обесцветился начисто, то ли его давно не ремонтировали, то ли загрунтовали, а красить раздумали. Только мелькнувший на мгновение в окне маршрутки кирпичный домик без-окон-без-дверей во дворе за деревьями был темно-ал, как прежде.

Уже отмаячил в створе проспекта Сампсониевский собор, наш малый автобус выбрался на набережную, а у меня все плескалось на глазном дне изображение дома, бывшего для меня, да и для многих, пропастью, перевалом, метафорой тех самых «многих знаний», порождающих «многая печали».

Пробке на набережной, казалось, не будет конца, волнение, подавляемая спешка, сознание личной незадачливости и невезучести томили меня, я достала купленную на вокзале книгу, в которой ожидало меня послание в виде фотографии резного ящичка-часовенки неопределимого масштаба. На обороте карандашом было написано: «Табернакль».

Глава вторая

Жаба подколодная. — Появление Орлова. — «Сделайте эскизы». — Дизайнер падает в обморок. — Безрукие, однорукие, «электрики» и «транспортники». — «Отчего рождаются такие дети?» — Петя, Паша, Хасан и Жанбырбай.

К вечеру, когда схлынули, готовясь ко сну, дневные заботы, набрала я номер Германа Орлова, но никто не брал трубку, должно быть, съехали за город до осени в свою любимую дальнюю избушку, где под крыльцом жила-была подколодная жаба, познакомившая их год назад со своим жабенком; жабу Орловы поили молоком, она признавала их и дите вывела на показ не без гордости.

К моменту появления в рыже-алом институте Орлова я провела там года полтора.

— Я ваш новый дизайнер.

Он стоял на пороге, высокий, лохматый, большерукий, с широко открытыми удивленными глазами.

— Прошу любить и жаловать, — сказал начальник группы, выходя в ослепительно-белом халате из своего закутка за шкафом; в руках держал он гламурную розовую пластмассовую женскую кисть, на которую натягивал кружевную ажурную женскую перчаточку, — это Герман Иванович Орлов, его из Мухинского к нам распределили. Вашего полку прибыло, Наталья Васильевна.

— Нашего прибыло, — отвечала я, — он ведь Орлов, а я Сорокина.

— Ну и флиген зи, битте, — сказала, улыбаясь, Прекрасная Фламандка, появляясь из соседней комнатушки.

— Насколько вы лучше, Евгения Петровна, когда улыбаетесь, чем когда ворчите. Заберите новенького, покажите ему всё, пусть ознакомится.

— Пойдемте, — молвила Фламандка, — сначала проведу вас по институту, потом сходим через двор в клинику.

Он послушно пошел за нею, точно овечка, а когда вернулись они через полчаса, лица на нем не было.

— Ознакомились? — спросил начальник группы.

На сей раз доставал он из формы розовый женский указательный палец правой руки.

— Какие тут больные дети… — пробормотал Орлов. — И сколько их… Я не знал, куда меня распределили. Я такого не видел никогда.

Через неделю директор велел ему посмотреть операцию.

— Вы, Герман Иванович, там порисуйте, эскизы, что ли, сделайте или наброски, мы хотим выпустить к выставке в Москве буклет о новых методиках с иллюстрациями а-ля Леонардо да Винчи. В разных ракурсах рисуйте, поэффектнее.

Дело было летом, вскорости в открытое окно постучал идущий из клиники в сектор биомеханики доктор Мирович.

— Виталий Северьянович, Женечка, Натали, мое почтение, заберите сотрудника из клиники, он там на операции сознание потерял, сейчас его нашатырем в чувствие приведут. Дяденька он высокий, костистый, с таким грохотом рухнул, надеюсь, ничего не сломал.

Фламандка привела Германа, был он бледен. Она налила ему чаю, Виталий Северьянович озабоченно спросил: может, в чай спирту плеснуть?

— Нет, нет, не надо, — отвечал новый сотрудник, смущенный донельзя. — мне уже чего-то плеснули. Не знаю, как так вышло.

— Эпилепсией не страдаете? — спросил Северьянович.

— Что вы, что вы. Когда йодом кожу мазали, я стоял, и когда разрез делали, тоже, но как начали пилить кости, сухожилия рвать, я и выключился.

— Тонкая вы натура, Герман Иванович, — сказала Фламандка, — хотя по виду вашему этого не скажешь.

— Как говорят, натура дура, — отвечал Орлов. — Спасибо за чаек. Я человек мирный, а тут у вас как на войне. Госпиталь, передовая, раненые круглый год год за годом. Когда туда шел, опять детей видел. Что это? Отчего? Под транспорт попадают?

— Те, что без двух рук с полным вычленением плечевого сустава, — Северьянович продолжал усовершенствовать указательный съемный пальчик, укрепленный на беспалой деревянной кисти, — те чаще всего «электрики», лихие и любознательные, залезавшие в трансформаторные будки «не-влезай-убьет», где им тотчас отжигало руки до угля. В живых оставались, но во избежание гангрены руки приходилось отнимать. Как ни странно, «транспортники» из-под трамваев и поездов реже поступают, и обычно обезноженные. Ну, а врожденные, — тех, по правде говоря, большинство. Чаще однорукие, одна рука как рука, а вместо второй — культя, у кого по локоть, у кого по плечо, у кого до запястья и…

— Ой, а можно вы мне это в другой раз доскажете?

— В другой, в другой, — строго промолвила Фламандка, — у вас глаз, что ли, нет? Он опять позеленел, а наше помещение поуже, чем операционная, заставлено, столы, тиски, треноги скульптурные, ящики, упадет, да еще головой припечатается.

Назавтра Орлов спросил у зашедшего с просьбой нарисовать картинку для статьи молодого хирурга Болотова:

— Такие дети рождаются у пьяниц? У наркоманов?

— Ничего подобного. Думаешь, это что-то вроде «виноградных детей», зачатых осенью в команде виноделов? У кого угодно могут родиться. В редких случаях можно свалить на матушку, пытавшуюся разными способами себе выкидыш устроить. Или на батюшку-пьянчужку. От того, от этого. От Бога. Наверно, чтобы всегда были среди людей слабые, больные, не такие, как все, лакмус на наличие у человеческого рода совести, жалости и прочих мало-мальски пристойных свойств.

В устах Болотова слова эти прозвучали неожиданно, он был грубоват, походил на мясника; что признавали все, так это его талант хирурга, рука была, все заживало, как на собаках, у его пациентов.

— Я у немецкого писателя Эрнста Юнгера читала, — сказала я, — что когда начали в фашистской Германии уничтожать неполноценных, стало рождаться большое количество детей-инвалидов, — в самых что ни на есть стерильных арийских семьях.

— Процент поддерживался, — покивал Болотов.

Безруких в клинике было четверо: двое «электриков» — Петя и Паша, двенадцатый ребенок в казахской семье Жанбырбай и большеголовый Хасан, брат-близнец Хусейна, Тахира и Зухры; Хусейн и Зухра были дети как дети, Тахир умер, не дожив до годовалого возраста, а Хасан родился увечным, дурачком, мало что понимал, говорил одинаково неразборчиво и по-таджикски, и по-русски. Бабушка пыталась дать ему спасительное имя Хошок, но голова его не стала меньше, речь — понятней, и руки не отросли. Спросонок, садясь, Хасан громко произносил: «Он! Ыроси иные!» Мирович переводил непонимающим:

— Сон ему опять приснился, что у него руки длинные выросли.

«Жанбырбай» означало «богат дождем»; он был человек дождя, рожденный в ненастье. Братьев и сестер у него было одиннадцать: луноподобная Айдай, Мерцерт-перламутр, Маржан-коралл, Тохтар, Турын, Отеген, сахарная Шекер, Бекежан, Жанболат, Махамбет, Буркт. Девочек бабушка звала нун-м (мое солнышко), шолпаным (моя Венера); мальчиков — шырагым (милый), балпаным (птенчик); Жанбырбаю говорила она — баташым (верблюжонок мой).

Это Жанбырбай осенней ночью прошепчет Мальчику:

— Одна наша дальняя родственница — жена монгола. Их младший сын Чойжинхорлоо научил меня делать схрон…

Мне не удалось дослушать всего, что рассказали Орлову о детях из клиники Виталий Северьянович и Прекрасная Фламандка, техник-протезист Женя Жерехова: меня вызвал директор.

Глава третья

Темно-лиловый костюм. — Время и место. — Необмерянные балерины. — Портрет тезки. — Графиня Бобринская. — В архиве. — Бриллианты для невесты корнета Абаза. — Убийство царя и маленького разносчика. — Что такое «табернакль».

В первый новогодний институтский вечер директор поразил мое воображение темно-лиловым шелковистым немыслимой красотищи костюмом, о галстуке вообще молчу, а также тем, как отплясывал он рок-н-ролл и ползал, хохоча, на коленках. Все это, может быть, в другое время и в другом месте было бы мило и даже свидетельствовало бы об определенной внутренней, что ли, — или внешней? — свободе, о некотором словно бы артистизме; но в окнах маячили светящиеся за заснеженными деревьями огни клиники, вечная война, раненые, как выразился Орлов, детское отделение наверху (Мирович говорил: некоторые дети поступали из таких интернатов для инвалидов, что оно казалось им отелем на Лазурном берегу). И все ведь знали: детей, не обреченных на пожизненные убогие интернаты для убогих, ожидало бинарное «или-или», два единственно возможных варианта судьбы для безруких-безногих: или слаломом заниматься на одной ноге и протезе, или спиться напрочь.

Когда директор был еще военным врачом, отличался он некоторой оригинальностью, с шиком заезжал на территорию своей ведомственной госпитальной лавры на новеньком сверкающем мотоцикле (профессура и доктора некоторые прибывали на «Волгах», «победах» и «москвичах», а чаще всего пехтурою): этаким фертом, черту брат, рокер ли, байкер ли, с ума сойти. Да и научную работу вел он на особицу: существовал, например, один, как теперь бы сказали, проект, им задуманный и выношенный: с целью составления сводных таблиц конституции человека, то есть телосложения, обмерять балеринок, то ли старших классов Вагановского, то ли кордебалетных из Мариинки либо Михайловского; да заглох проект, растворился, только и остались от него всплывающие со дна сознания в досадные минуты и в похмельные утра образы необмерянных балерин.

Впрочем, работа в темно-алом здании неподалеку от Боткинской произвела свое действие и на директора, как на всех прочих сотрудников Мариинского приюта, однако действие своеобычное. Так сильно отличались от не подвергшихся обмеру танцовщиц инвалиды убогие и культя от пуанта, что эстетические директорские порывы отчасти были поруганы неизвестно кем и чем. С другой стороны, он впервые стал всеобщим начальником. И, может быть, не представлял, что теперь со всем этим делать.

Вызвав меня в прошлый раз, хотел он добиться от меня, какого цвета занавески следует ему повесить в кабинете, какому материалу отдать предпочтение (бархату, шелку, тюлю либо органди) и какому крою (маркизы, портьеры и прочие). Еле я отговорилась, всё объясняла сдуру, что я по технической эстетике специалист, индастриэл дизайн, а не интериор.

Всякому, входившему в директорский кабинет и произносившему приветствие с именем и отчеством вкупе, суждено было, передернувшись, переводить взгляд с гладко выбритого директорского лица на висящий над его головою в простенке между двумя огромными старинными окнами портрет одного из великих вождей (один мой знакомый первоклашка спрашивал: почему вождь, разве мы индейцы?), с которым был директор полный тезка; всякий раз, дождавшись типовой реакции, директор еле заметно усмехался и поправлял очки.

Вместо того чтобы сверить тезку с тезкой, я хмуро уставилась в очередной раз на очередной начальственный умопомрачительный галстук, чем директор был не вполне доволен.

Он простер руку к торцевой стене, в центре которой висел в донельзя позолоченной барочной раме огромный портрет девятнадцатого века (похоже, художник был ушиблен не Серовым и Фешиным, как нынешние преподаватели Академии художеств, но Брюлловым и Крамским): прекрасная дама с тонкой талией, в шелках, при драгоценностях, с цветами.

— Кто это? — спросил директор артистически.

Артистический ответ мой предполагал бы старую формулу «не могу знать», но я отвечала в простоте:

— Понятия не имею.

— Это графиня Бобринская, — молвил директор.

Возникла пауза.

Он ждал вопроса или реакции. Я тупо и угрюмо молчала как пень.

— Бобринская, — сказал он почти обиженно, разочарованный вторично, — была одной из основательниц и попечительниц Мариинского приюта для инвалидов, в здании которого мы с вами находимся.

Видимо, он хотел, чтобы я пришла в восторг от красоты графини, от изящества портрета, от его личных художественных устремлений, не знаю от чего, ведь это я заканчивала художественный вуз, а не он. Не найдя отклика, почти уязвленный (но и удивленный, кажется), он перешел к делу.

— Вы ведь знаете французский?

— Да.

— Граф, его сын, его жена писали на французском языке. У нас пропадает пропуск в Центральный архив, библиотекарша заболела. Вместо нее пойдете вы, будете читать переписку и дневники Бобринских.

— Зачем? — спросила я с тоскою.

— Будете искать сведения о попечительстве и о Мариинском приюте, — сказал он сухо. — Вы вообще-то знаете, кто такие Бобринские?

— Титул графский, крупные государственные чиновники из поколения в поколение, — отвечала я. — Дворец красивый на Галерной неподалеку от Пряжки. Один из Бобринских был прототипом Каренина, Анны Карениной супруга.

— Вот как? — сказал он удивленно.

И вопрошающе глянул на графиню.

Я же отвела глаза от прекрасной дамы, но тут же увидела большое фото Венеры Милосской, заслоняющее книги на полках застекленного книжного шкафа. Венера по закону времени и места выглядела двусмысленно и почти пародийно, словно задумал директор назначить богиню на операцию, сформировать ей остатки рук по-свойски, дабы навесить на нее чуть поскрипывающие протезы самоновейшей конструкции. Вот тут-то, подловив меня на правильной, с его точки зрения, трактовке, он усмехнулся, отчасти простив мне предыдущие промахи.

Повернувшись спиной к Медному всаднику, который всегда нравился мне летом (зимой в лавровом венке, арийских сандалетках и римской одежке производил он на меня впечатление беглеца с берегов вышеупомянутой Пряжки, мол, да, да, есть в Ромбурге король, отыскался, это я, ничтожные санитары, безумец бедный, ужо тебе), я немного помедлила перед аркою Сената и Синода, пред входом в Государственный архив.

В семействе Бобринских, как выяснилось, имелись два любимых фамильных имени: Александр и Алексей. Все они были двести лет кряду Алексеи Александровичи и Александры Алексеевичи, на второй день я их различать перестала. Разумеется, ни у одной графини ни в одном письме ничего не говорилось про Мариинский приют. Я из женских писем запомнила только то, что было посвящено ожидающейся свадьбе юной внучки с корнетом Абаза; и никак не могла решить для себя отправительница, чем порадовать невесту: бриллиантовой диадемой или алмазным колье?

Запомнился мне, даже можно сказать, на всю жизнь в память врезался короткий дневник А. А. Бобринского, сначала с иронией и сарказмом описывающий придворную жизнь (на полях вместо виньеток рисовал граф маленькие карикатурки: генералы, нянькающиеся с наследником, скачущим на деревянной лошадке, — на одном из вставших на четвереньки генералов в какой-то день ненастный наследник выезжал верхом и сабелькой игрушечной размахивал, — расфуфыренные дамы, сановники в пароксизме любоначалия), а потом, совершенно сменив тон и слог, словно сел голос актера, переместившегося внезапно из комедии либо фарса в трагедию, повествующий об убийстве царя-освободителя, подробный рассказ о том, как привезли во дворец истекающего кровью государя с оторванными ногами, раздробленными тазобедренными суставами, описание агонии и смерти. То была единственная рифма с протезированием, неудачная и неуместная. Террорист-убийца, бомбист из петербургской секты асассинов, погиб на месте от своей же бомбы, прихватив с собой на тот свет человека из царской охраны да случайно подвернувшегося мальчишку-разносчика. Разумеется, все это было изложено в моем школьном учебнике истории и подано как подвиг борца за народное дело, мы читали об этом историческом эпизоде бестрепетно, зубрили эту уголовщину, такие же непробиваемые, как автор учебника; но от быстрого, тонкого, с наклоном вправо, разборчивого канцелярского почерка графа Бобринского повеяло через столетие ужасом, дурьей жестокостью, запахом пороха и крови. Что разносил маленький разносчик, никто не запомнил.

Телефон Орловых стойко не отвечал, все мое семейство уснуло, я вышла на крыльцо, в белой ночи цвел белый шиповник, собирался зацвести алый, я позвонила по мобильнику подруге, тихо, тише, это я так говорю, все спят, и кошки спят, ты не знаешь, что такое «табернакль»? — по виду похоже на уничтоженную часовню на бывшем Николаевском мосту, на мосту Лейтенанта Шмидта, там часовня стояла архитектора Шарлеманя, вроде той, что была у Гостиного двора.

Подруга, с трудом отрыв энциклопедический словарь начала восьмидесятых, прочла: «Табернакль (от латинского tabernaculum — шатер) — 1) в готической архитектуре декоративно оформленная ниша со статуей святого; 2) в католических храмах — ниша для даров в алтаре».

— На нишу не похоже, это самостийный, отдельно стоящий предмет.

— Ты где? На даче? Я завтра подключусь, в гугле посмотрю и отзвоню. Или в Брокгаузе и Эфроне. Чао.

Глава четвертая

Появление Мальчика. — Князь и Княгиня. — Слезы о пальчике. — Сентябрьские ветра. — Стакан и помидор.

Я никак не могла вспомнить, когда в детской клинике появился Мальчик, скорее всего, в сентябре, во второй половине, то ли на Никитской, то ли на Дмитриевской неделе, когда уже отлетело паутинное бабье лето, прошел пасековый день, убраны были еще существовавшие ульи да и луковый день миновал. Должно быть, стояли кануны похорон мух и тараканов, которых в старые времена в разных волостях хоронили в разных гробах: где в морковных да свекловичных, а где в репных да в чевенгурских из щепок. Новые времена тяготели к тараканьему мору из борной кислоты и китайским мелкам безо всякого, впрочем, результата. Холодом веяло, иным миром, на Валдае утренней зарей выходила из воды и прогуливалась лугом на три версты по росе несъедобная колдовская недобрая рыба угорь, смывая с себя все нагулянные за лето хвори.

Уже прожили мы, не заметив его, гусепролет, разные птицы, особенно ласточки, отлетели в вырей, а гады скрылись в глубь земли, мы пропустили и это, и никто не крикнул журавлям: «Колесом дорога!» — чтобы вернуть их весной.

Сентябрьские ветра готовы были петь долу горизонтальному миру невеселые песни, а только подыми глаза горе — мерцали отвлеченные звезды во главе со звездою Чигирь. Многослоен был небесный свод, как никогда, и, кроме светил из учебника да из фантастических итээровских книг, с полудня до полуночи ходили светцы народной астрономии, Сажар, Гнездо Утиное (хоть и стали именовать его Плеяды, оно по-прежнему в последний день новолуния горело ярким светом), Железное колесо с заключенными в железном его доме. Девичьи Зори как три сестры и Четыре Косаря Становища, Млечного Пути. Еще не начались курьи именины, не наливал никто Космодемьянского пива честным гостям, а Мальчика уже привезли; стало быть, стоял на дворе рюень, ревун, руинный месяц сентябрь.

Но сперва увидела я Князя с Княгинею, всем и каждому известных, кроме меня.

— Князь с Княгинею появились, — сказала Женя Жерехова, глядя в окно. — Сейчас они опять дверь перепутают и вместо вестибюля в нашу художественную мастерскую войдут.

Скрип двери, я обернулась, на пороге стояли щуплая светловолосая молодая женщина и однорукий мальчик лет шести-семи; она держала в руках два огромных венка из осенних листьев, которые они, должно быть, только что сняли.

— Здравствуйте, извините, — сказали они на два голоса.

— Здравствуй, Князь, здравствуйте, Княгиня, — вышел из своего закутка Виталий Северьянович, — не извольте беспокоиться, я вас сейчас на второй этаж провожу, сам туда иду.

Князь был маменькин сын, матушкин ребенок из тех, кого угораздило родиться инвалидом, получив в нагрузку бесконечную родительскую любовь, а в постоянные спутницы и защитницы — мать, учащую его терпению, грамоте, радости бытия. Отец Князя, военный, служивый, занят был на службе, обе бабушки жили в разных городах, Княгине пришлось уйти с работы, чтобы растить маленького однорукого сына, жили они бедно, да и в будущем ее ждала, неработавшую, грошовая пенсия; она о том не беспокоилась и не думала вовсе.

— А почему «князь»?

— Они теперь так играют, историей увлекаются. У них вначале роли менялись, в животных играли, в индейцев, в Маугли, в марсиан.

— Отец с матерью надеялись, что ему протез у нас сделают, — сказал вернувшийся сверху начальник мастерской, — да трудности возникли. Они-то думали, родители то есть: снимут слепок, подгонят протез, соответствующий возрасту, начнут ребенка обучать им пользоваться. У него локтевой сустав есть, а дальше треть предплечья, и не то беда, что заканчивается ручонка маленькой клешней, даже и без оперативного формирования под протез; но у него там, откуда ни возьмись, большой пальчик сбоку прилеплен. Такая вот сложная ошибка природы. И пальчик-то действующий, двигается, гнется, противопоставляется, да рука укорочена и не косметична, сами понимаете. Дома, без свидетелей, рукав рубашонки закатывают, и рука идет в ход. Чтобы протезировать, надо нужную придать культе форму, а Князю пальчика своего жаль. Он ребятенок спокойный, кроткий, не по летам развитый, умненький, а как речь заходит, что с пальчиком придется расстаться, что отрежут его, — в слезы, в истерику впадает, чуть ли не до сердечного приступа дело доходит. Инженеры-конструкторы из группы верхних конечностей хотят какую-то оригинальную конструкцию соорудить, но впишутся ли в форму обычного протеза, в размер его, — пока непредставимо.

— Князь у нас матушкино дитя, — сказала Жерехова, — и с ней, и с ним считаться приходится. Когда из интернатов отказные дети в клинике лежат, никто их не спрашивает, оперируют, и всё. Особенно если новая методика отрабатывается.

— Но ведь они же не кролики подопытные, — сказал Орлов.

Мальчика, отказного, интернатного, иногороднего привезли незнамо откуда, никто не знал, из какого города, думаю, это знал и помнил только доктор Мирович. История Мальчика поначалу была совершенно не известна, отказалась ли от него молоденькая мать-одиночка или многодетная семья, были ли его родители горькие пьяницы, лишенные родительских прав, или добропорядочные законопослушные советские люди, не смогшие или не пожелавшие бросить работу, как бросила ее Княгиня?

Мальчик родился безруким и безногим. Десятилетний, он был удивительно красив, темно-русые волосы, тонкие черные брови, светло-карие глаза, опушенные длинными девичьими ресницами, родинка на щеке, умное печальное личико. Он был на кого-то похож, на кого, я не могла вспомнить. Я не знала, как заходить в его палату, как говорить с ним; с улыбкой? — но улыбка получалась лицемерная, искусственная, натуральная гримаса; с мрачным видом? — но я никогда не влезу в его шкуру и не увижу действительность такой, какой всегда видел ее он.

Заканчивался сентябрь, дул один из сентябрьских ветров, то ли приносящий бурю шелоник, то ли предвещающий стужу с дождем средний северный, то ли отчаянный, именуемый галицкими ершами, колючий, злой, то ли гуляющий над Беломорканалом и достигающий, точно дракон, наших мест полунощник. В группе нижних конечностей шуршали развешанные по стенам вереницы биомеханических людей, заснятых во время ходьбы, один призрак вдвадцатером, шаг как таковой, припрыжка, переваливание, вращение; в группе верхних конечностей то там, то тут мелькал извечный натюрморт — стакан с помидором. Схват кисти протеза должен был быть достаточно жестким, чтобы удержать стакан (меня смущал сей алкогольный модуль), но не настолько, чтобы раздавить помидор (к закуси сознание проявляло, извините, толерантность). Очевидно, по мере развития протезного дела их должны были подменить сперва колба и яйцо, затем мобильник и киви.

Глава пятая

Супинация и пронация. — Байки Мировича. — Профессор и мышь. — Богиня Фефёла и Мамбери, повелитель волков. — Похитители Болотов и Мирович. — «Придут наши ребята».

— Не могу запомнить, — говорил Орлов, — что такое пронация и что такое супинация. Где какой поворот кисти.

— Нет ничего проще, — отвечала ему молоденькая практикантка, — суп несу, — тут она повернула руку ладошкою вверх, — суп проливаю, — ладошка перевернулась, блеснул камушек алый в золотом колечке на безымянном.

— Ох, китайская грамота…

Через полчаса, проходя мимо одной из палат детского отделения, я услышала голос доктора Мировича, рассказывающего детям байку про китайца и его мышь. Почему-то я часто вспоминала потом именно этот отрывок из неведомого источника. Что это была за история? Что это был за китаец? Один из божков неисчислимого пантеона Поднебесной? Или маленькое пророчество о грядущем физиологе из Шанхая, собиравшемся лет через сорок вживить в мышиный гипоталамус сто пятьдесят электродов? Неуемные папарацци тут же написали, что теперь профессор Чж. знает, о чем думает мышь; дудки, это мышь знала, о чем думал Чж.: он мнил себя богом! В одну из печальных полуночей мне померещилось, что доктор Чж. является сложной составной рифмой к портье-китайцу из «Англетера» тридцатых годов, чью вечернюю крапленую карту помечали два белых пятнышка: морфий и завсегдатайка-мышка.

Вот у доктора Мировича не возникало таких проблем, как у меня, он не задавался вопросом, с каким лицом заходить в палату к лежачим, лишившимся рук или ног детям, к постоперационным; он просто приходил с утра и уходил поздно вечером, он играл с ними, читал что ни попадя, рассказывал истории. Набор персонажей его баек, сказок, книг представлял собой пресловутый сибирский сбродный молебен: брел с любимым попугаем на плече одноногий Сильвер, от него не отставал одноногий бес Хуракан, варили компот на пару таджикская Госпожа Вторник и мышиная фея Сударыня Пятница, плыл в голубую даль капитан Врунгель, наблюдая по левому борту водяного обрубка Онг Кута, злого индокитайского духа морского. Казалось, вся мировая литература, превратившаяся в бесконечный жизнерадостный и необычайно занимательный комикс, открыла перед лишенными прежде ее виртуальных пространств детьми свои океаны и континенты. Теперь и они, бесправные маленькие инвалиды, были подданными царства воображения, на котором с давних времен мир стоял.

Дети пересказывали новичкам и непосвященным докторские россказни, привнося в них собственные редакции:

— «Я знаю, кто ты! — вскричал Геракл. — Ты — богиня облаков Фефёла!»

Нефела радостно проносилась облаком над деревьями между клиникой и институтом.

— Кто встретится с Одноглазкой, потеряет полпары, станет одноруким, одноногим, одноухим, одноглазым, однояйцым и полужопым.

— Звали его Мамуриус Ватуриус, у него был кот, который трахался с шарфиком.

И Пете, и Паше, и Жанбырбаю, даже большеголовому Хасану снились дороги, преследования, побеги, космические корабли, кони, три мушкетера, три греческие буки, чьих имен Хасан не мог ни запомнить, ни произнести, однако различал их, зная в лицо: Акко, Алфито и Мормо.

Мимо пещеры в их снах шел Мамбери, повелитель волков, а в пещере спали больничным спасительным сном семь спящих отроков эфесских.

А если кто-то в палате кричал ночью во всю глотку, все знали: он увидел во сне дракона Бляго, снова проглотившего солнце и луну на закуску.

Во время отпуска или командировки Мировича дети сникали, их начинали томить простуды, у них плохо заживали потертости от новых протезов, у послеоперационных долго держалась температура, болели швы.

Директор повелел Герману Орлову сделать новый проект нового актового зала клиники («По последнему слову дизайна!»), и мы пошли, вооружившись рейкой, метром и рулеткою, старый зал обмерять.

Тянулось тусклое осеннее утро, мы вышли в больничный коридор, и нас чуть не сшибли с ног несущиеся куда-то в полном молчании с довольно-таки большими детьми на руках запыхавшиеся доктора Болотов и Мирович.

— Вы нас не видели! — прошипел на бегу Болотов.

Они заскочили в бойлерную в торце коридора за поворотом, закрыли за собой дверь на ключ, щелкнули задвижкой и затаились, не зажигая света.

— Дурдом, — сказал Орлов. — Что бы это значило?

Мы обмеряли актовый зал, через открытую дверь было видно, как прошествовала торжественная процессия директорского обхода; директор, увидев нас, покивал на ходу с ободряющей улыбкой.

— По последнему слову дизайна! — крикнул он Герману.

— Последними словами вдохновляет, заметь, — сказала я.

— Как я буду этот чертов зал проектировать? Я же не интерьерщик. У меня на дипломе тема была «Электропоезд будущего».

— Ты забыл, что мой миленький в Мухинском на кафедре интерьера преподает?

Мы ходили на кафедру интерьера на милый сердцу Соляной переулок, Герман консультировался, смотрел журналы, подбирал подходящую к случаю мебель, изучал каталоги светильников, долго делал расколеровки стен, чертил и задувал аэрографом развертки. Когда заканчивал он планшет с перспективою, в нашу мастерскую зашел главный инженер института. Как всегда, был он печален и озабочен.

— Зря вы так мучаетесь, Герман Иванович, — промолвил он. — Цвет, свет. Вот придут наши ребята, как умеют, так и сделают.

Глава шестая

Кое-что о хромых. — Мефистофель за бокалом «Солнцедара». — Лосенко из группы самообслуживания. — Одежка с шелковым подбоем. — «Дверь можно открыть и плевком». — «Злодеи» и «благодетели».

И в нашем институте, и в головном московском, куда послали меня однажды в однодневную командировку за документацией и с документацией, в группе верхних конечностей непременно работал безрукий или беспалый сотрудник, а в группе нижних — одноногий (соответственно, Катль и Сильвер) и хромой. Должно быть, удивительного тут было мало, хоть я и удивлялась. При этом ленинградский однорукий протеза не носил, обходился правой рукой да частью левой до локтя, пустой рукав пиджака с иголочки или белого накрахмаленного халата щегольски заправлял в карман; а у московского вместо косметической общепринятой манекенной кисти имелся крючок, коим орудовал он с ловкостью диккенсовского героя, точно так же, как тот, вывинчивая иногда крючок и заменяя его каким-нибудь приспособлением из разряда личных ноу-хау. Что за пример подавали они пациентам своим? Что за антирекламой собственных изделий занимались? С моей точки зрения, оба были правы абсолютно, как всегда, жизнь права перед ее имитацией.

Московский ведущий инженер, которому везла я две папки чертежей, встретил меня за кульманом, извинился, прося подождать четверть часа, он срочно заканчивал чертеж. Я ждала, он чертил, веселый кудрявый еврей в очках с цилиндрическими стеклами изрядных диоптрий; на угол кульмана прикреплена была цветная репродукция неведомой мне картины, видимо, второй половины девятнадцатого века, немецкой или английской: Мефистофель в красном костюме шута в многорогом головном уборе с бубенчиками, в коротком алом плаще с угольным подбоем сидел, избочась, в беседке, подъяв бокал, то есть фиал, глядя с усмешкою на зрителя.

Картина эта за полчаса прочно запечатлелась в моей памяти, и через много лет, увидев фотографию знаменитого киевского баса Сибирякова в роли Мефистофеля, я поразилась сходству, почти одно лицо. Фотография Сибирякова в партикулярном платье постоянно стояла на столе юного Михаила Булгакова с автографом: «Мечты иногда претворяются в действительность».

— Нравится картина? — спросил меня инженер, проставляя номера и грифы под чертежами с фаустианскими наименованиями «Бедро» и «Голень».

— Что ж он пьет-то, не к ночи будь помянутый?

— «Солнцедар», надо полагать.

Тут он встал, чтобы отнести чертежи свои исполнителям, по дороге весело переговариваясь с соседями по конструкторскому бюро; разумеется, вместо родного протеза была у него деревянная нога, то есть то, что такими словами называли, и ходил он на своей простенькой опоре виртуозно, не особо и хромал.

Одну папку привезла я из Москвы для руководителя группы «Самообслуживание». Руководитель этот, Лосенко, производил на меня глубокое впечатление. Мрачный, громадный (при вполне среднем росте), с лицом, словно бы вытесанным из весьма неподатливой породы дерева, занимался он «приспособлением предметов быта и деталей окружающей среды к ограниченным возможностям снабженного протезами инвалида», как было написано в одной из его статей.

— Как по-вашему, что должен сделать инвалид без двух рук, чтобы набрать номер телефона? — угрюмо спрашивал он не подготовленного к беседе на подобную тему собеседника. — Взять в зубы карандаш и крутить диск, вставляя карандаш в отверстия телефонного диска, правильно?

Кнопочного телефонного набора в то время не существовало.

— А подтереться? — продолжал Лосенко неумолимо и неуклонно, не давая слушателю опомниться. — Представьте, что у вас нет рук или что на вас только что надели протезы. Что вам толку от туалетной бумаги и от пипифакса в висящем на стенке сортира конвертике с вышивкой?

И у него, и у всей его группы фантазия была неистощимая, голь на выдумки хитра. Огромный клавишный выключатель, который потом стал привычной деталью всех электромагазинов, изобретен был именно Лосенко: при правильном («эргономичном», — говоря это слово, он усмехался так, словно произнес непристойность) расположении на стене его можно было привести в действие носом или плечом.

Комнату группы самообслуживания заполняли загадочные предметы и приспособления; из описаний, рисунков и чертежей к ним, фотографий макетов и опытных образцов Лосенко составлял трактаты, переплетаемые собственноручно. Когда я — с превеликим удивлением и удовольствием! — читала труды сии, у меня ехала крыша.

Лосенко, должно быть, родился дизайнером; тысяча маленьких хитростей, обретая форму и жизнь, роились в его квадратной головушке.

Именно он сумел оценить по достоинству разработки недавно приглашенной директором модельерши (ее блистательное подразделение состояло из двух персон: самой модельерши и портнихи), в частности, примененных в качестве застежек (это теперь они на куртке каждого третьего, тогда их никто в глаза не видел) вместо пуговиц и молний «репейников» из космонавтского арсенала, а также скользкого шелка и атласа подкладок вкупе с грузиками вшитых в полы пиджаков и пальто, повешенных на специально разработанные плечики с вешалкой: подойти, встать спиной, вдеть протезы в широкие проемы рукавов, — дальше одежда «сама надевалась» и «сама снималась».

— Не забудьте патент получить, — сказал модельерше Лосенко, оскалясь в редкой, не всеми в институте знаемой улыбке.

Она в ответ из вежливости спросила его, над чем он сейчас работает, он обреченно промолвил:

— Зубная щетка и паста. Пока фиаско полное.

— В чем проблема? — спросила модельерша, тряхнув гладкой челкой и черной блестящей гривкой à la паж.

— Во всем. Как прикажете выдавить пасту на щетку? Ножным приводом? Между прочим, вам надо разработать еще и вешалку для головного убора. Например, с принудительным положением человека под шляпой. Чтобы она падала ему на голову, как голова с эшафота, ха-ха, может, тоже не без ножного привода… Но вот как потом кепарь снять и на вешалку заправить? Но вот если вы спросите, почему я не могу поменять консистенцию пасты с выходом ее из тубы на манер дозированного спрея или аэрозоля…

С этими словами он быстрехонько удалился, почти бегом, насколько комплекция позволяла, чтобы не упустить идею и успеть пригвоздить ее к бумаге, пока она не испарилась, уступая место следующей.

Он не случайно упомянул в разговоре ножной привод, то был его конек. «Подходишь к кухонному шкафу, нажимаешь, понимаешь, педаль, дверцы шкафа распахиваются, выскакивает, как черт из табакерки, доска-полка с кастрюлями в приямках…»

Квартира инвалида, проектируемая Лосенко со товарищи, напоминала космическую станцию, исподволь приручающую чужую планету недосягаемой, непонятной и отчасти враждебной жизни двуруких.

Особенно фантастично развивалась тема «Замки и дверные ручки». С двумя паритетными направлениями: механика и электроника. Механическому направлению позавидовали бы не токмо Кулибин с Нартовым, но и Леонардо лично. В электронном враждовали ответвления пневматики и гидравлики.

— Дверь при надлежащем состоянии техники, — говорил Лосенко, — можно открыть взглядом, голосовой командой и плевком. Но техника наша, — интонация становилась трагической, — техника наша, мать ее, отстает!

И он свирепо грозил кулаком видной ему одному образине отстающей техники.

— Еще один «диссертант» уволился, — фыркал он, куря на площадке с Болотовым, — кнопку изобрел, кандидатскую навалял и смылся.

Диссертанты и вправду приходили и уходили. Вообще состав проектировщиков тут был, как нигде, черно-белый, или «злодеи», или «благодетели»: либо человек интересовался исключительно личной карьерой и, защитившись, исчезал, либо хотел совершить переворот в протезировании и осчастливить наконец несчастное человечество.

Глава седьмая

Катерина Ивановна, местного гения супруга. — Директор и старики. — Остановиться, обернуться. — «За лакея держит».

В институте в разных подразделениях трудились три семейные пары. Самой романтичной, если можно так выразиться, была самая старшая. Он медленно передвигался, скованный, шаркающей походкой перенесшего инсульт старика: лысоватый, кое-как пригладивший серые непослушные вихры вокруг природной тонзуры, слабовидящий, в марсианских очках, в белом накрахмаленном халате, почти всегда под руку с женой. Много младше его, она и сама уже вступила в старость; звали ее самым классическим образом: Катерина Ивановна. Гладкие ее темно-русые с сильной проседью волосы собраны были сзади в хвостик, точно у школьницы. Встретившись в коридоре, мы здоровались, он церемонно старомодно раскланивался, я успевала в который раз разглядеть мелкие морщинки на ее лице, прекрасные серые глаза, блеклые губы. Она носила туфли без каблуков, тоже какие-то школьные. Мужа и жену окружали аура тишины, а судя по рассказам об их несусветном позднем романе да по тому, как вела она его под руку, и аура любви. Она приходилась ему кузиною, он был давно и прочно женат, дети взрослые; к ужасу родственников, он развелся, она тоже, они поженились, слухи ходили, что и венчались, родились у них близнецы, престранные мальчики, аутичные отчасти, с феерическими способностями к шахматам и к математике. Он, с молодости доктор наук, местный гений в своем роде, работал то ли в области биомеханики, то ли спецфизиологии, увлекался структурологией в биологической своей нише, работы его пользовались известностью у коллег из разных стран и городов.

Интересно, что. ежели кто-нибудь из больных впадал в истерику, от неудачной ли операции с осложнениями, неудачного протезирования или вовсе в связи с полнолунием и тяжкой жизнью, успокаивать разбушевавшегося, потерявшего терпение и всякий удерж пациента посылали Катерину Ивановну (даже чаще, чем даму из молодежной пары, очаровательную, слегка косящую Людочку Н.): голос ее был тихий, чтобы услышать ее, приходилось притихнуть поневоле.

Встретив старика с немолодой его подругою, я не могла удержаться, останавливалась, оборачивалась, глядела им вслед; большая любовь, оказывается, беспечно и легкомысленно существовала вне молодости, нарядности, блеска. Если на их пути при мне оказывался директор, он тоже останавливался, как я, забыв о случайной свидетельнице, оборачивался, глядел им вслед; недоумение читалось во взоре его.

Недоумевал он не только по поводу будничного образа любви, какая странность, какая жалость, ни капли гламура, герой едва преодолел парез, героиня, похоже, никогда не красила губы, не пудрилась, не носила украшений, не примеряла французских туфелек, — но и потому, что этот старик со своей пожилой подругой не вызывал у него той неприязни, которую вызывали все старики; почему-то эти двое были исключением из правил.

Директор терпеть не мог старых людей. Все в них раздражало его, почти оскорбляло; их слабость, уродливая плоть, вялая, морщинистая, то раздутая, то усохшая, деформированные суставы, набрякшие вены. Его пугали их провалы в памяти, ворчливость, глупость, оговорки. Его угнетали их неряшливость, неспособность есть элегантно и аккуратно, они постоянно посыпали крошками пол и скатерть, проливали на себя кисель и суп, умудрялись то поперхнуться, то подавиться, в бородах стариков застревали мелкие ошметки объедков. У них не было сил одеться опрятно, содержать свое жилище в чистоте и порядке; иногда они оказывались настолько слепы, что свинюшника и грязи просто не могли разглядеть. Его отталкивало все; их беззубость, лысоватость, их шамканье, сморкание, чавканье, хрюканье, пуканье, их кисловатый непристойный запах плесени и мочи вызывал у него головокружение, судорогу отторжения, острый приступ брезгливости. Они были много дальше от балерин, чем инвалиды. Хотя, по правде говоря, и балерины-то имелись в виду идеальные; натуральные, надо полагать, тоже пахли потом, а не «Шанелью», штопали трико, не всегда успевали помыть не то что локоны, а даже патлы свои.

Иногда директор специально останавливал неправдоподобную пару, задавал какой-нибудь вопрос, чтобы в очередной раз, не веря глазам своим, убедиться, что его не бесит закипающая в углах рта старого профессора слюна и лишенное прикрас, тронутое увяданием лицо Катерины Ивановны, обрамленное небрежно выбившимися из «хвостика» двумя прядями, двумя сосульками блеклых волос.

Придя в кабинет, он качал головою, обращая непонимающий взгляд на портрет графини Бобринской, тщетно ожидая ее понимания и поддержки; графиня пониманием его не удостаивала, он со вздохом отворачивался. «Какие глаза! Какая грудь! Какие драгоценности! — думал он. — Но какое ко мне равнодушие! За лакея держит».

Глава восьмая

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца». — Звездный шатер. — Посещения. — Бедуины научной пустыни Арабов и Берберов.

Той осенью детей в палатах лихорадило веселостью. Мальчика уже привезли, уже положили в палату Князя с Княгинею, прислуживавшей всем помаленьку; Князя должны были протезировать, ему оставался год до школы, а врачи и протезисты все еще спорили о его кунсткамерном пальчике.

Вечерами дети пели нестройным хором; «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рома!» Это означало, что Мирович снова читал им вслух «Остров сокровищ», и все втайне восторгались негодяем Сильвером, потому что он, одноногий, всем заправлял, был главной пружиной действия, причиной событий.

Вечера и ночи стояли звездные, деревья не желали желтеть, ронять листья, над институтом и клиникой распахнут был шатер высокого неба, скиния светил, Мирович все собирался принести маленький телескоп, я не помню, принес ли, но в военно-полевой бинокль точно рассматривали из окон палат кусочек мироздания с присущей ему звездой Чигирь, на ночь читался «Атлас звездного неба», потом «Аэлита», позже, перед самым сном, полушепотом Князь с Княгинею читали молитвы, звучали незнакомые слова из неизвестной детям жизни.

— Жанбырбай, ты мусульманин? — спросил Петя.

— Я буддист. Хасан мусульманин.

— Хасан, ты мусульманин? — спросил Паша.

Никто не понял, что ответил Хасан, но ответ расценили как утвердительный.

— Все молитесь за меня, кто как умеет и кому может, — сказал Мальчик. — Скоро и по мне начнет музыка играть.

Его, безрукого и безногого, ждали четыре операции, директор во всеуслышание заявил, что здесь Мальчика поставят на ноги и сделают ему руки. Фразу про музыку я не понимала поначалу, а он много раз ее повторял. Впрочем, вскоре загадка музыки разрешилась.

Именно в те дни под небесным шатром пролетающего сентября и начались посещения; Мирович потом называл их «пришествиями», но слово «посещения» подходило больше, как нам казалось, в нем не было оттенка последних библейских времен.

Первыми, насколько мне известно, посетили нас Арабов и Берберов. Поскольку диссертанты и аспиранты возникали волнами, равно как и исчезали, приливу и отливу подобны, никто не придал особого значения двум очередным фигурам в белых халатах, мерящих не попадающими в унисон шагами институтские коридоры. Они всегда ходили вдвоем. Лосенко думал, что они приписаны к группе биомеханики. Руководитель группы биомеханики полагал, что это новые электронщики, приглашенные для усовершенствования управления гидравлических и пневматических протезов. Болотов утверждал, что директор нанял, как грозился — с неизвестной целью, движимый веяниями моды, — новомодных психиатра и сексолога. Но через несколько месяцев явились натуральные психиатр и сексопатолог, они тоже ходили всегда вдвоем, Антиной-психиатр и коротышка сексопатолог, дамы очаровывались Антиноем сей же секунд, злые языки называли их гомиками, думаю, это было неправдою, тогда такие пары блюли подполье свободы. Арабова и Берберова к тому моменту и след простыл.

Лосенко, как стали выяснять, кто они были и откуда, называл их промышленными шпионами, вот я не удивлюсь, говорил он, если все наши разработки, все наши идеи, всё, несущее в себе патентную чистоту, подтибрят, присвоят, все всплывет где угодно, хоть в Польше, хоть в Англии, да хоть и в Штатах.

— На англичан они были не похожи, — заметил Виталий Северьянович.

Но попытки описать, на кого и на что были они похожи, оказались тщетными. Не могли сойтись даже на том, была ли у Арабова борода, а у Берберова лысина, был ли один из них (кто, кстати?) худым, протяженно сложенным и высоким, а второй роста чуть ниже среднего, крепеньким и большеголовым.

То, на чем сходились все касаемо исчезнувших неизвестно куда неизвестно откуда взявшихся, озвучил Николаша Поликарпов:

— Чудики они были еще те.

Институтские взрослые, а особенно клинические дети, взахлеб рассказывали про карман Берберова. Чего только не доставал Берберов из кармана своего! Оно просто не могло физически там помещаться, однако помещалось. Бездонный берберовский карман подобен был цилиндру иллюзиониста.

Сколь ни были неопределенны словесные портреты обоих ученых мужей, способность Берберова доставать из кармана раритеты, пошлые бытовые предметы, животных, неведомые приборы и прочее была явлена всем и каждому, равно как и несомненная ученость Арабова.

На одной из конференций Берберов достал из кармана крольчонка и тут же с извинениями засунул его обратно, чтобы извлечь вместо него тончайшего шелка узорчатый носовой платок размером с косынку; а Арабов произнес некое резюме, из которого никто из присутствующих ничего не понял, хотя отдельные слова были ясны. Но и не всем. Словарь Арабова завораживал, каждый слушатель запоминал свои слова и обороты, никак не соединяющиеся в охватываемое умом целое; «когерентный», «абсолютно имагинитивный», «ретроносный», «мультиприколический», «артефакт экспериментальной сессии», «мистейк ремейка», «футуреальность» и т. п. Заканчивалась его краткая экспрессивная речь словами: «…воссияют новые горизонты». Беконидзе пытался выпытать у Арабова название реферата его только что вкратце изложенной статьи, но Арабов не удостоил его ответом. Оскорбленный невниманием обидчивый Беконидзе незамедлительно обрушился с гневной отповедью на предложение Арабова выражать базовые размеры протезов в мизюрках, а директор, никогда толком никого не слушавший, но обожавший новизну, сказал, что наконец-то мы присутствуем на истинном полигоне научной мысли. Вот тут Берберов достал из кармана астролябию.

На другой конференции внезапно взявший слово Берберов простер куда-то руку (некоторые считали — на восток, другие утверждали — в сторону клиники патофизиологии, соседствовавшей с чугунной оградой со стороны переулка Ломанского, то есть нынешней улицы Комиссара С.) и совершенно без связи с предыдущим выступлением выразил возмущение по поводу экспериментов на животных, морских свинках, мышах и крысах в частности (почему-то не упоминая собак).

— Если так пойдет и дальше, в скором времени, — сказал он, багровея, — доценты начнут спонтанно хвосты ампутировать.

— Хвосты не ампутируют, — откликнулась из угла известная собачница профессор К., — а купируют.

— Это кому как! — резко отвечал Берберов; в этот миг стал он похож на животное.

— Откуда они взялись, эти бедуины научной пустыни? — спросил Николаша.

И получил ответ Орлова:

— Мне кажется, их придумали дети.

Глава девятая

Ремонт и Отмена. — У нижнего шоссе. — «Он всегда читал Гумилева у залива».

Лето подчинялось правилам пятнадцатилетнего цикла Ремонта рельсов и Отмены поездов. Мы встретились с Еленой Ч. в автобусе, следовавшем в Зеленогорск по нижнему шоссе, и вышли на Морской. Нам предстоял долгий переход к станции с крутым подъемом в гору, и, положив свои тяжеленные продуктовые сумки на песок, мы набирались сил, глядя на залив с пляжной скамейки.

— Когда я была маленькая, лет одиннадцати, что ли, Клюзнер читал мне на заливе стихи Гумилева, — сказала Елена. — Иногда здесь, иногда в Зеленогорске, — случалось, что мы ездили туда ужинать, праздничный ужин, я тогда все лето жила у него в доме, проболев всю зиму; мама не знала, куда меня деть на лето, чтобы укрепить мне легкие. Первый раз мы поехали в ресторан «Жемчужина», до этого я никогда не была ни в кафе, ни в ресторане. Думаю, что речь не шла о каких-то ресторанных разносолах, он шиковать не привык, я тем более; но мне было куплено на десерт пирожное, я запила его соком, мы вышли к заливу, и тут я впервые услышала стихи Гумилева. Клюзнер знал их наизусть, множество текстов, то был его любимый поэт.

— Гумилев? Вот это новость!

— Да, любимый поэт, и он всегда читал Гумилева у залива, реже — на крыльце дома перед лужком. Я до сих пор помню наизусть несколько отрывков стихотворений с его голоса.

Мы поднимались в гору, тяжело дыша, волоча свои сумки, и, поднявшись, присели отдохнуть на каменные ступени возле любимой калиточки черной литой ограды.

— А вот стихотворение Мандельштама, — сказала Елена, — Клюзнер мне тогда же прочел, кажется, в первый и последний раз; стихи о казино в дюнах, некогда стоявшем неподалеку от «Жемчужины», я много лет хочу этот текст найти, да все забываю. «Но я люблю на дюнах казино, широкий вид в туманное окно».

Глава десятая

«Выехала четыре часа назад». — Ларусс 1910 года. — «Есть ли у тебя знакомый священник?» — Князь рассказывает о Троеручице. — Заказчицы Виталия Северьяновича. — Розовый мизинец. — Фантомная любовь.

Муж уехал на работу, на сей раз летом он принимал экзамены. Меня беспокоили его поездки, его гипертонические кризы, неразбериха с электричками, я постоянно была на взводе, на взводе был и мой младший аутист, к своим неровным тревожным состояниям он добавлял возведенные в степень мои, улавливаемые его суперчувствительным, но малопонятливым локатором. Мы препирались возле старого сарая, я не сразу услышала телефонный звонок, но, пока я доскакала до крыльца, преодолела семь крутых неравновысоких ступеней и ворвалась в большую комнату, телефон все еще звонил, о чудо.

— Вы дома? — спросила подруга. — Не в Зеленогорске? Не на пляже? Не в лесу? Я еду.

— Когда будешь?

— Без понятия. Выехала четыре часа назад.

— Откуда выехала-то?

— Будто ты не знаешь, где я живу. Вход в метро закрыт, на Литейном пробка, поезда отменили, на такси денег нет, но вроде я уже в поезде, хотя едет он сперва через Кушелевку, потом через Сестрорецк, потом от Белоострова до Зеленогорска без остановок, к тому же останавливается и стоит по полчаса у каждого столба. Если доеду, придется у вас ночевать. Как твой красавчик? Сцены закатывает?

— Ничего, мы тебя с вечера на ключ на втором этаже закроем.

— Я везу тебе ксерокс из словаря Ларусса 1910 года.

Тут мобильник ее отключился.

Не знаю, что врал он хозяйке, а мне говорил: «Абонент временно не доступен». На жаргоне официозных похорон это звучало бы как «доступ к телу временно прекращен»: я знавала одну развеселую девушку, которая иногда говорила эту фразу любовникам своим.

Услышав, что едет из города его любимая тетя Л., мой человек дождя внезапно угомонился, совершенно успокоился и сказал:

— Она везет мне чайник.

После пятилетки битья посуды (приезжавшая из Швеции профессор Ирис Ю. объясняла нам, затурканным родителям, что почти все аутисты проходят подобную стадию, нуждаясь в символе законченного действия: предмет — шараханье им об пол — осколки — выметанье осколков) у него настала пятилетка коллекционирования заварных чайников (в моменты особых аффектов группа особых любимцев аннигилировалась старым способом). Родственники и знакомые облагались оброком и пополняли большую уже коллекцию не без удовольствия.

— Вряд ли. На сей раз она без чайника.

— С чайником! Она везет! Она с ним!

— Может, она что-нибудь другое везет? — предположила я.

— Другое тоже, — сказал он и пошел к скамейке, стоявшей у стола напротив калитки.

Он ждал с полчаса, потом мы пошли в магазин, вернулись с хлебом и черешнею, а после нас пришла и Л., замордованная путешествием.

— Чайник с лимончиком принесла! — сказала она не без гордости. — Полгода искала.

Я разглядывала ксерокс из энциклопедического словаря Ларусса 1910 года.

Рисунок анфас, почти ортогональная проекция, узкий высокий ларец, напоминающий и клетку, и маленькую часовню с крестом на полукупольной крыше.

«Tabernacle, lat. Tabernaculum. Tente, pavilion. 1) Chez les Hébreux, tente sous laquelle reposait l’arche d’alliance. 2) Petite armoire, placée sur l’autel, ou l’on renferme le saint ciboire et la custode. Anciennement, synonyme de cibоire.

Fete des tabernacles — une des trois grandes sollenites des Hébreux; célebree après la moisson sous les tentes et les feuilles [en mémoire de leur campement dans le desert après la sortie d’Egypte].

Tabernacle etemel — ciel, sejour des elus».

Я помаленьку забывала французский своего детства, подруга только начинала «parler francais». Обе мы не знали, что такое «l’arche d’alliance» — лук? арка? — и не имели понятия о «ciboire» и «custode» (первое оказалось ковчегом, второе дароносицей, третье — алтарной завесой).

Зато обе догадались, что «fete des tabernacles» — праздник кущей.

— Говоришь, это католическая дарохранительница? Что хранят в дарохранительнице?

— Святые Дары…

— Просфоры? Хлеб церковный? Вино, которым причащают? Частицы просфор? Есть ли у тебя знакомый священник?

— Есть, — отвечала я, — но к нему надо ехать с Витебского вокзала, поезда постоянно отменяют, а номер телефона новый, нынешняя справочная его не дает. Если к незнакомому батюшке подойти и спросить, он ответит.

У кого точно был знакомый священник, так это у Князя с Княгинею, что в те времена было удивительно.

Князь рассказывал в палате о Троеручице, а дети, Мирович и Княгиня слушали. Слушала и я, стоя возле палаты в коридоре, дожидаясь кого-то, не помню теперь кого, то ли Орлова, то ли Жерехову, то ли руководителя биомеханической лаборатории.

Вначале мне показалось, что Князь рассказывает какую-то сказку Гауфа вроде «Калифа-аиста». Речь шла о восточном городе с минаретами, дувалами, дворцами и хижинами, ишаками, закутанными в покрывала красавицами, холодной чистой водой водоносов, деревьями, в чьей листве созревали шелковицы, таились рыжие жердели или розово-золотые гранаты. Мальчика звали Мансур, он был сын богатых родителей и играл в ножички с названым братом Османом.

Я отвлеклась ненадолго, а когда снова стала слушать, мальчик успел стать юношей, его крещеные родители окрестили и его, в крещении назван был он Иоанном (а брат его Космою); родной их город именовался Дамаском, Князь рассказывал об Иоанне Дамаскине, великом святом, чьи молитвы столетия звучат в церквах, весь Октоих его и иже с ним.

Иоанн Дамаскин боролся с ересью, в частности с иконоборцами, писал гневные письма жителям других городов и прихожанам своим, был оклеветан, легковерный правитель в гневе велел отрубить святителю правую руку мечом дамасской стали, после публичной казни отрубленная рука осталась висеть под палящим солнцем для устрашения народа, а самого истекающего кровью Иоанна Дамаскина отнесли домой; придя в себя, стал он умолять, чтобы принесли ему его руку, чтобы была она рядом с ним, а то очень он по ней скучает и тоскует.

— Правда! — вскричал один из новоприбывших «железнодорожников», обращаясь к «электрикам» Пете и Паше. — Мне так было тоскливо видеть, что моя рука валяется на насыпи отдельно от меня, что я стал звать ее, а потом отключился.

Гневливый правитель, чиновники, стражники, клеветники и палач сжалились над Иоанном Дамаскином, принесли ему руку. И вот он, приложив десницу (Князь так и сказал «десницу», видимо, отличая ее от шуйцы) к обрубку плеча (и плечо он назвал плечом, в отличие от большинства людей, именующих этим словом надплечье), стал молиться об исцелении перед образом Богородицы.

Он так молился, что устал и уснул, а проснувшись, увидел, что рука его приросла, только красный шрам со следами запекшейся крови напоминает о казни.

— Да, — сказал «железнодорожник», — уж мечом-то дамасской стали небось, как бритвой, рубанули, это не то что вагонными колесами оторвало…

Узнав о чуде, правитель догадался: на святого возвели напраслину — и извинился перед ним. А Иоанн Дамаскин одел Богородичную икону в серебряную ризу с драгоценными камнями, приложил к ней серебряную руку в память о чудесном исцелении, и стала та икона Божией Матери называться «Троеручица».

По волне восторга и отпускаемым замечаниям было понятно: Троеручица заняла достойное место в еретически эклектичном пантеоне, воздвигшемся в воображении детей наряду с Хураканом, Сильвером, капитаном Катлем, Одноглазкой и Медведем Липовой Ногою.

«Вот как, — думала я, идя из клиники в научный особняк под непривычным для наших широт голубым небосводом, — рукою, возвращенной ему Богородицей, написал Иоанн Дамаскин свод молитвенных песнопений, по сей день звучащих в храмах всего мира…»

Лет через десять узнала я: перед тем, как их написать, постригся он в монахи, принял обет молчания, терпел суровейшее обращение от приставленного к нему, послушнику, духовного наставника, плел корзины, тащился за незнамо сколько пропыленных зноем Востока верст продавать их, неузнанный и неузнаваемый, в город, где некогда блистал проповедями, был богат и уважаем, а ныне влачился в рубище; он ночевал под многозвездным шатром восточных небес, знал голод и холод, и все ему с легкой руки Богородицы было легко.

Войдя в нашу художественную мастерскую, я услышала из второй комнаты негромкий смех; у входа на тумбочке лежали сумочка и ажурные черные кружевные перчатки, — стало быть, у Виталия Северьяновича сидела одна из его заказчиц.

Лещенковские заказчицы напоминали испанок. Может, из-за кружева перчаток (где только отыскивали они этот по тем временам великий раритет?! какие несуществующие челноки завозили невесомые, то в мушках, то в сеточку, то в цветок штучки на ручки? в каких комиссионках обретались они, то ли трофейные, то ли дореволюционные, букет моей бабушки, времен? в каких костюмерных?), к которым должна была бы прилагаться мантилья либо вуалетка (последняя, впрочем, иногда прилагалась)? Надетая на слепленную с любовью манекенную «женскую кисть» перчаточка скрывала (особенно для зрителей малость подслеповатых, невнимательных, окидывающих беглым взглядом) протез, смягчала его, придавала ему сходство с живой рукою.

Заказчицы были женственны, улыбались, играли глазами, Лещенко улыбался им в ответ. Он частенько отступал от протезного канона, создавал индивидуальную съемную кукольную ручку, придавая ей сходство с оставшейся живою, то пухленькой, то худощавой. Он рисовал портреты от кончиков пальца до запястья, делал фото; на обороте надписано было имя заказчицы либо инициалы ее. Потом наставал момент лепки, формовки, отливки. Завороженная женщина глядела на ставшую произведением искусства несуществующую ручку свою, на ее сублимированный фантом, примеряющий черные кружева житейского маскарада. Тем, у которых не хватало пальца или нескольких пальцев, он лепил и формовал летние съемные, аккуратно надеваемые на обрубочки бывших либо несуществовавших. Далее снова наставала очередь черных кружев, гляжу, как безумный, на черную шаль, и хладную душу терзает печаль. Глаза улыбающейся заказчицы наливались слезами, когда глядела она на дополненную и наряженную ручку свою.

Некоторые кисти, особо удавшиеся, хранил он на третьей полке шкафа. А неведомым миру шедевром считал он — и не без основания — некий розовый мизинчик для С-ой Л. А. Он сделал ей запасной, а для себя оставил две копии и в минуту жизни трудную доставал их, ставил перед собою на стол, погрузившись в созерцание, сидел около получаса, нога на ногу, еле слышно напевая незнакомые нам малороссийские песни.

Посещая Виталия Северьяновича, женщины преображались на глазах, меняясь и хорошея от визита к визиту. Только что они были инвалидами, изуродованными, носящими, по мнению окружающих и их самих, отметки безобразия и уродства, — но вот становились, если можно так выразиться, сестрами Галатеи, участницами вечной игры «Художник и модель», превращались отчасти в произведение искусства, в актрис, носительниц тайны, испанок с Выборгской стороны.

Заказчицы испытывали к своему Пигмалиону совершенно особое чувство фантомной любви, родственной в их случае знакомой не по книгам фантомной боли, которую некоторое время чувствует в руке или ноге, более не существующей, лишившийся ее: призрак пытается восстановить симметрию, вернуть утраченное силой магии ощущений, взывает к справедливости, успокаивает инерцией. Что до фантомной любви, то она встречается не так уж редко в нашем падком на радости цивилизации и равнодушном к росткам культуры мире.

Впрочем, люди испытывали ее — или в нее играли? — с давних времен. Не стоит вспоминать героя Сервантеса, вспомним начитанных девочек, склонных втюриться в литературного персонажа, или вошедших в подростковый возраст мальчиков, зачарованных сочиняемой ими на ходу любой и всякой. А гипнотические клише кинематографа? Запутавшийся в сетях симулякров чувств отдается фантомной любви со всей страстью неофита, превращается в подобие марионетки, и горе ему, если, не распознав не к ночи будь помянутого кукольника, втянется он в пиесу без начала и конца.

Тем более что поначалу немало счастья дарит одержимому ею фантомная любовь, для коей все средства хороши: малиновый загородный закат, городская декорация, вливающий в уши яд пошлый шлягер, подвернувшаяся в недобрый час под руку книжка, — из всего ткет она свои миражи, обманщица, имитаторша, любительница инсталляций, мастерица плясать баланжу.

Глава одиннадцатая

Капитан Катль. — «Как будто перед ними женщина с бородой». — И стала я проектировать. — Короткая тень.

В Мариинском приюте один литературный образ преследовал меня: диккенсовский капитан Катль. На страницах «Домби и сына» этот веселый, весьма обаятельный однорукий решительно приходил на помощь героям, а когда что-то ему особенно удавалось, целовал крючок, ввинченный в запястье протеза, махал этим крючком в знак приветствия и так далее. Иногда крючок он отвинчивал, заменяя его хитроумными приспособлениями в духе Лосенко.

Мне казалось, что сдвоенный крючок, снабженный чем-то вроде шарнира (открытая конструкция, откровенная, если на то пошло), удобен и многофункционален, в отличие от манекенного протеза, страшного своим неумелым, грубым подражанием настоящей руке. На столе у нашего директора красовалась биолатексная оболочка американского протеза, имитирующая кожу с порами и венами, волосками (прилагался набор ногтей разной формы на заказ), словно кто-то содрал кожу с настоящей руки, бр-р-р… но тогда почему…

— Почему, — сказала мне Евгения, когда задала я ей свой вопрос много лет спустя, — мне стало ясно в Швеции, куда вышла замуж моя дочь и где провела я месяц. Там идет по улице инвалид с крючком (большинство шведских протезов именно таковы!), на него никто внимания не обращает, для них он такой же человек, как все. А у нас вытаращатся, оглянутся, будут перешептываться, а дети еще и пальцем указывать да хихикать. Как будто перед ними женщина с бородой из старинного балагана или монстр кунсткамерный. Знаешь, если подделывается, словно бы извиняясь, человек под двурукого с розовой кожей, ему отчасти по снисхождению прощают, что он не такой, как все. Даже черный кожаный протез, как довоенные, из девятнадцатого века, и тот раздражает; что о крючке говорить?

— По-моему, это проявление фашистской эстетики.

Интересно, что ту же самую фразу сказала мне про гламур одна двадцатилетняя упрямица много лет спустя.

— Я когда-то читала статьи Эжена Ионеско, — сказала Фламандка Женя, она была великая читательница, библиотекари от ее формуляра в восторг приходили, — у него одна из статей конца пятидесятых так и называется: «Фашизм победил». Он там упоминает экс-нациста, который презирает возраст, мудрость, культуру, а любит насилие, славу, сладострастие, обожает коллективные праздники, празднества желаний, вроде карнавала колбас и пива в Кёльне, утихающего под утро, оставляя на тротуаре мусор и несколько трупов. Культ силы, слащавости и жестокости. И подмена культуры иерархией техники, миром инженеров-недоучек.

— Такая обаятельная женщина такое читает… — вздохнул Виталий Северьянович.

И стала я проектировать, разрабатывать «крючок-захват со сложной геометрией схвата», как в патенте потом было обозначено. На столе моем прижились граненый стакан, яйцо с помидором, оловянная ложка; а капитан Катль, незримо возникая рядом, подбадривал меня, подмигивая и улыбаясь.

— Да-а-а… — сказал Мирович, рассматривая стоящие рядком на столе мои гипсовые, восковые и пластилиновые «крючки-захваты», — насколько легче проектировать протез ноги! Насколько проще движения при ходьбе этой вашей пресловутой «геометрии схвата»…

— Вот не скажите, — отвечала я. — Идущий человек ведь не только параподии передвигает. Он делает наклоны в пояснице вперед-назад, разворачивается по кругу в тазобедренной плоскости, припрыгивает, покачивается, аки утица, я уж не говорю о перекате с носка на пятку, о тяготении к вышагиванию или к передвижению на полусогнутых, о выворотности, длине шага и прочих мелочах…

— Где это вы успели, Наталья Васильевна, всего этого нахвататься? — спросил Николаша. — В биомеханике время коротали?

— Ничуть не бывало. Нам все это в кружке рисования наш учитель Левин рассказывал, когда учил нас делать наброски ходящих.

— На самом деле безногому всего-то и надо, — сказал Орлов, — что не быть карликом среди великанов, вечным ребенком, не глядеть в людские колени, а на протезах на уровень человеческого роста подняться и жить лицом к лицу со всеми.

На выставке фотографа Бориса Смелова увидела я позже фотографию безногого на маленькой каталке с колесиками под названием «Короткая тень». Жить лицом к лицу со всеми, не быть существом с короткой тенью, для которого всегда полдень, всюду экватор, а нещадное солнце вечно в зените да головушку печет.

Глава двенадцатая

Внезапные посещения. — Еще о балеринах.

В число привычек директора входили внезапные посещения подразделений вверенного ему института, такие краткие ревизии, мелкие проверки, любопытствования отчасти: а что это вы безнадзорно делаете? чувствуете ли вы недреманое око мое? Посещения имели целью, с одной стороны, держать подчиненных в готовности претерпеть визит начальства и, с другой стороны, подавать подчиненным знак: вы мне интересны, и работа ваша не отчуждена от попечения моего.

Однажды зашел он к мастерице по шитью костюмов. Все было на месте: оба манекена, безрукие, безголовые он и она, дизайнерская вешалка, пиджак и пижама; не было только отлучившейся хозяйки.

Лампа на столе была зажжена, одна книга закрыта, другая раскрыта. Он заглянул в раскрытую, бессознательно выхватил из текста слово «балерина» и прочитал: «Гумилев сразу поверил, переменил настроение, и мы весело пошли смотреть балерин, которых привез для балетных номеров Фокин».

Отрывок очень понравился директору, он ощутил дополнительную волну доверия к портнихе и задумчиво пошел посещать группу Лосенко.

С этого дня почувствовал он глубокую симпатию к Гумилеву, не стеснялся называть его любимым поэтом, не читая, и только слегка жалел, что так и не выяснил, как прошел просмотр балерин и чьи мемуары содержали столь близкий его сердцу эпизод.

Он так никогда и не узнал, что заглянул в воспоминания Сергея Ауслендера; конечно, он бы расстроился, узнав, что вместо подробного отчета о балеринах в тексте следовала лакуна в виде знака […]. Осталось для него неизвестным и то, что среди малоодетых босоножек Фокина была Ольга Высотская, с которой у Гумилева через два года последовало новое знакомство-bis, закончившееся романом, разрывом и рождением сына Ореста; сына волею судеб поэту увидеть было не суждено.

Глава тринадцатая

«Скоро и по мне будет музыка играть»: бравурные звуки. — Главный Канализатор. — Выясняется, куда и зачем бежали Болотов и Мирович с детьми на руках. — «Я, сказал он, замуж выйду». — Черви, опарыши, мотыль.

Солнце сияло, стоящая против света Жерехова занималась формовкою, фламандским золотом полнилась рубенсовская корона ее волос. Я включила радио. Бравурные звуки залили комнату; предчувствие попсы? самба? неведомая тем временам сальса? некое попурри из всех опереток и латиноамериканских карнавалов?

— Что это за хрень в эфире? — спросила я.

— Директор оперирует, — отвечала Жерехова.

Вот что означала фраза Мальчика: «Скоро и по мне будет музыка играть!»

— Он еще в семидесятом году, — сказал Николаша, — где-то вычитал, что если женщин оперировать под нежную музыку, они быстрее поправляются, раньше встают и страхами да комплексами после больнички не страдают.

— Именно женщин? — спросил Орлов. — С мужчинами все не так? Или речь шла о гинекологическом отделении?

— А под какую именно музыку? — поинтересовалась я.

— Да откуда я знаю? — пожала плечами Женя.

— Нет, надо же! А впоследствии при звуках этого музона им не кажется, что их режут?

— Я так понял, — подал реплику со двора появившийся в окне Мирович, — больной должен быть в наушниках и под наркозом. Не уверен, что хирург, ассистенты и сестры непременно обязаны наслаждаться гармоническими октавами.

— Да, да! Ваша правда! — воскликнул Орлов. — Доктор увлечется, отвлечется, не то оттяпает и не туда пришьет.

— Музыка разве свой ритм не навязывает? — спросила я. — Раз-два-три, раз-два-три, под музыку хорошо на швейной машинке строчить.

— Ну, почему? — в окне рядом с Мировичем появился курящий Болотов. — Ногу пилить спроста. Да выключите вы радио! Сил нет слушать! Небось наш Главный Канализатор оперирует.

— Кто? — спросил Орлов?

Директора называли Главным Канализатором, он придумал операцию с проделыванием канала в одной из мышц плеча или надплечья, то было его открытие, новая методика, в канал встраивался датчик для управления биомеханическим протезом.

— Личное изобретение.

— А в результате?..

— В результате? — Болотов со злостью швырнул неповинную сигарету в невинную альпийскую горку, заложенную по указанию директора и незавершенную нерадивыми сотрудниками. — Послеоперационные осложнения, грязь, попадающая в канал при эксплуатации протеза, ну и так далее. Женя, ты помнишь Эллу? девчонку из Нежина без двух рук? Он ей и там, и там каналы провертел, потом она опять пришла, рыдала, я оперировал, пластику делал, вы протезы переделывали. Сама ведь, дурочка, согласилась на эксперимент, бумагу подписала.

— Я ее спрашивала, — сказала Женя, — зачем подписывала. Ее директор уговорил, сказал: «Мы тебе самоновейшие, легчайшие в управлении протезы сделаем, будешь с двумя руками, тебя тотчас замуж возьмут, вон ты какая хорошенькая». Сколько ей было? то ли девятнадцать, то ли двадцать. Носом хлюпала и приговаривала: «Я, сказал он, замуж выйду…»

— Она-то хоть совершеннолетняя, могла не согласиться. А этих, интернатных малолеток, кто спрашивает? Не у всех опекуны есть, большинство отказные, назначит на операцию — и привет. Особенно опасны назначения на понедельник, после выходных. В полете, так сказать, вдохновения. Мы иногда сложных детей в последний перед понедельником обход прячем, как бы чего не вышло.

— Так вот почему вы с Мировичем и двумя детишками в бойлерной прятались! — воскликнули мы с Орловым дуэтом.

— Главное, — заметил Мирович задумчиво, — дотянуть до какой-нибудь выставки или конференции, лучше зарубежной, но и московская годится: пока он там науку двигает, мы тут без него быстренько прооперируем самых ненадежных, потом не переделаешь, вот всем и хорошо.

— Он тебя, Болотов, за то и не любит, — сказала Женя, — за мелкие интриги.

— Он меня за то не любит, что я — хирург, а он — Главный Канализатор.

Музыка замолкла, местная трансляция вырубилась, голос диктора государственного радио безапелляционно промолвил:

— В Ленинграде восемь градусов тепла, идет дождь.

Солнце по-прежнему заливало окно, волосы Жереховой отливали золотом, врачи в белых халатах щурились в окне.

— Диктор, директор… — сказал Мирович. — Ну, с погодкой вас.

Открытое окно во двор было существенной деталью нашей декорации.

Поликарпов и Орлов, заядлые рыбаки, обсуждавшие проблемы клева, делившиеся соображениями о мормышках, а также самими, ноу-хау, мормышками, в одну из пятниц перед рыбалкой решили поделиться прикормом с наживкою, для чего притащили на работу три банки: черви, мотыль, опарыши. Оставшись в мастерской одни, они начали с дележки опарышей, избрав для этой цели единственный идеально чистый стол Евгении Петровны. Впопыхах банку не на две мелких рассыпали, а на стол перевернули. Опарыши стали расползаться с неожиданной скоростью. Рыболовы пришли в ужас, Женя была аккуратистка невероятная, наживка, расползаясь, норовила спикировать в полуоткрытый ящик, забраться в корешки папок и книг, упасть на пол. Войдя, Жерехова застала запыхавшихся, красных как раки сотрудников со шваброй и тряпками.

— Чем это вы заняты?

— Вот… прибираемся… — отвечал Поликарпов.

— Вы прибирайтесь, пожалуйста, не возле моего, а на своих рабочих местах, у вас там скоро змеи заведутся.

— Мы пойдем покурим, — сказал Орлов.

Они курили у окна во дворе, Евгения читала, тут вошел Лещенко, в задумчивости остановился на пороге. Взгляд его упал на стоящие на его столе незнакомые три банки, он было двинулся к ним не без любопытства, но тут из окна вскочил в комнату Николаша, схватил банки, выскочил в окно, где с хохотом потрусили они с Германом в кусты за лакокраску.

Северьянович с Жереховой переглянулись, он пожал плечами, руками развел, она сказала:

— Как с ума посходили. Что они курят? Что мерзкие изготовители с подозрительными торговцами в поганую их махорку кладут? Белену? Анашу?

Глава четырнадцатая

Уток и Тимтирим. — Всеобъемлющее слово «трамвай». — «Кумашка яшка». — Отрезанные головы как навязчивая идея. — Почерк, которым была написана сгоревшая рукопись.

Пожалуй, двух героев осенних пришествий дети любили особо; нет, конечно, Арабов и Берберов приводили их в восторг, вызывая взрывы веселья (не вполне понятного), особым светом ожидания елки окрашивались вечера, по которым бродили Шоро и Назарик, к святому Марею присматривались, прислушивались, стихали, он напоминал всем Деда Мороза, хотя вовсе на него не походил. Но ждали всегда именно Тимтирима с Утком.

— В первый раз Тимтирим вошел в окно.

— Он всегда входил в окно.

— Не ври, в первый снег в дверь.

Тимтирим вошел в окно из сада и привел за ручку Утка. «За ручку» не означало, что у Утка руки есть, скорее то были лапы (или ласты), — но способ приведения.

Относительно того, каков был Уток, бытовали различные точки зрения. Иные считали его похожим на утконоса, иные на сурка. Некоторые почитали его за бобрового человечка. «Он немножко тотем», — сказал Князь. Сходились на одном: Уток тепл, толст, значительно больше кота и, ежели ночью завалится под бочок, снимает любую боль, а собственным сном чудный, утешительный сон наводит.

Кого из детей ни спроси, кто такой Уток, отвечали без подробностей:

— Уток — тот, кого привел Тимтирим.

И все сошлись на том, что Уток знает только одно слово, то есть может произносить единственное слово, которым способен сказать всё. Но спорили какое. Спорили вслух, препирались, шептались; наконец сказано было Мировичу слово заветное.

— Говори ты.

— Нет, ты.

— Пускай Князь скажет!

— Пусть Хасан говорит, — сказал Князь.

К удивлению Мировича, Хасан проговорил невероятно внятно, с непостижимо четкой дикцией:

— Трам-вай!

Тут все захохотали, и сам Хасан хохотал так, что стал икать.

Мы задержались на работе, быстро стемнело, по ясному многозвездному небу болиды чиркали, как в августе, над осенними кронами деревьев. Мирович курил с Орловым у окна, рассказывал про дикцию Хасана.

— А правда что волшебный транспорт, — сказал Орлов, — вагончики, почти поезд, теперь вагончики закругленные, но я люблю старого дизайна трамвайчики граненые.

— Я помню, как трамвай по Невскому ходил, — сказала я.

Они воззрились на меня; разница в возрасте у нас была, они помладше лет на пять; впрочем, Мирович, кажется, был приезжий, учиться в Ленинград приехал в конце шестидесятых.

— Трамвай на Невском?

— Я была маленькая, года четыре или пять, послевоенный Невский, мы гуляем с моей француженкой…

— Гувернанткой? — спросил Болотов с интересом.

— Ну… она учила меня французскому… с четырех лет… мы гуляли, я ходила к ней домой… что-то вроде няни, но не совсем; да она была мне как родная!

— И в Летний сад гулять водила? — спросила Жерехова с улыбкой.

— И в Летний, и в Михайловский, и в Павловск ездили, и в Новодевичий монастырь… Так вот, мы гуляем по Невскому, недалеко от дома, между Маяковского (она называла ее Надеждинской) и Литейным, трамвай едет, брякает, звенит, и вдруг крики, трамвай тормозит, встает, толпа бежит, моя madame Marguerite не дает мне смотреть туда, но я вижу, знаю, воображение мое рисует мне: катится отрезанная голова! Мы поворачиваем назад, на Маяковского, в витрине пивной стоит — с прошлого, девятнадцатого века? — медведь, чучело натурального небольшого мишки; медведь медленно подымает лапу со стаканом и ноншалантно пьет, но в стакане не пиво, томатный сок, похожий на кровь, тут я начинаю плакать и успокаиваюсь только у лифта в парадной своего дома один, состоящего из двух домов, углового и второго от угла. Мы поднимаемся на лифте, я зажмуриваю глаза, голова опять катится по мостовой…

— Надо же! Трамвай, отрезанная голова… что при этом вспоминаете вы, граждане? — спрашивает зачарованная читательница Жерехова.

— Патриаршие пруды и Аннушку, которая уже пролила масло! — бойко отвечает Мирович.

— «Заблудившийся трамвай» Гумилева, — неожиданно говорит Орлов. — Это любимое стихотворение моей жены.

О городские трамваи! те, в которых подстерегала я любимого своего! Тот, что тормозил у не существующего ныне моста через Фонтанку возле Большой Подьяческой, чтобы желающие могли выскочить из него или в него вскочить, дверь-ширма старого фасона это позволяла (на этом самом месте за этим самым занятием чуть не попал под трамвай Ревской, что, возможно, видели шедшие по Большой Подьяческой Клюзнер, Бихтер или Захаров); те, в которых можно было добраться с окраины на окраину, оглядев в окно почти весь город!

В каких уголках памяти, в каких музейных снах заблудились вы, когда очередная объявленная на наших широтах многострадальных новая эра выкорчевала из мостовых рельсы ваши? вымела вас из петербургских ведут, лишив их акварельной краски трамвайной алой? что за люди теперь населяют любимый город наш, никогда не видавшие, как в заднем стекле второго вагона на поворотах раскрывается чудесный веер трамвайных картин?

С моим аутичным младшим торжественно ходили мы смотреть трамваи, появляющиеся с Охтинского моста, подобные кораблям.

О, двадцатка! Девятка! Тройка! И увозивший с Соляного домой двух моих подруг двадцать пятенький!

Трамвайная тема, возникшая в памяти в связи с заповедным словечком Утка, обрела, как это часто случается, рифму.

Дачной летней ночью мне не спалось, крадучись, выбралась я в прихожую своего любимого второго этажа. Дверь кладовки, из которой крутая лесенка вела на чердак, была приоткрыта, кошки, как бешеные, носились по чердаку, то ли изводя остатних летучих или тривиальных шмыгающих мышей, то ли впав в ночные кошачьи игры. Ведь перебудят всех, твари! Вооружившись коробкой сухого кошачьего корма, погремела я волшебными сухариками, хвостатые опрометью дунули с чердака на звук, толкаясь и ссыпая сверху мелкий шлак; как все городские квадрупеды, особой ловкостью они, кулёмы и недотёпы, не отличались, и с чердака им вслед свалилась мне под ноги пузатая шкатулка, выклеенная и сшитая по выкройке неведомой рукодельницей, подаренная мне лет десять назад старухой соседкою, бумажная шкатулка, почти ящик для письменных принадлежностей, «кумашка яшка» рериховского экспедиционного китайца.

Открытки, из которых состоял корпус шкатулки, в отличие от встречавшихся мне на подобных модных в пятидесятые бабушкины годы самоделках цветочных, розы, гвоздики, колокольчики, были с бору по сосенке: сибирские пейзажи, крымские виды, две актрисы, Лина Кавальери и Клео де Мерод, две рабы любви, розово-голубое сердце с блестками, новогоднее: 1910. На шестой, донной, стороне на черно-белой репродукции или иллюстрации Левко с бандурою искал ночью на Днепре ведьму среди русалок, ренуаровские девушки кутили с парнями в парижском кафе, японка стояла с зонтиком на котурнах, а вот наконец и фиалки.

— Это вам! — сказала старая женщина, зайдя к нам в конце августа накануне отъезда с дачи. — Вам это будет интересно с литературной точки зрения. Вы все прочтете, а в следующее лето я вам откомментирую, что будет в комментариях нуждаться, изустно.

И она передала мне бумажную шкатулку. Какие-то письма, заметки, листки лежали в ней. Я ничего не прочитала, мне было не до того, для дарительницы следующее лето не наступило, я положила дар на чердак, забыла о нем.

Теперь он пал мне в ноги, точнее, чуть не свалился на голову.

Я выгнала кошек во двор, они умчались, счастливые, а я развязала ленточку, открыла крышку, вытащила наугад листок, отличавшийся от других легкой желтизной, и прочла: «Трамвай, отрезанная голова, Берлиоз, Гумилев, Булгаков, Аннушка уже пролила масло, шел трамвай двадцатый номер, на площадке кто-то помер, и я даже знаю кто, как знаете и вы: доктор Живаго».

И зашлось печалью сердце, потому что знаком мне был почерк: именно им на обороте открытки выведено было слово «табернакль».

Не все бумаги бумажного ларца принадлежали этой руке, но я сразу стала искать именно знакомый почерк незнакомца — и находила.

«Что за idèe fixe, странная тема отрезанных или отрубленных голов в те времена витала в воздухе? Дань французской революции, подарившей нам слова “враг народа”, “товарищ” и “гильотина”? Ходили легенды, что Ленину в Кремль доставили головы царского семейства, в гумилевском “Заблудившемся трамвае” головы отрубленные валяются в ящике, туда же, в тот же страшный ящик, кидает и его голову палач, случайно арестованному брату Германа показывают — в очерке Жоржа Иванова — чекисты заспиртованную голову Юрия; ну, черный барон мог натуральным образом “секим башка”…»

«В одной из книг о Гумилеве прочел я, похолодев: “…бывший морской офицер, связной из Финляндии (приходивший в Петроград из Териок), по кличке Голубь, Юрий Павлович Герман…” По счастью, в текст вкралась опечатка, Голубя звали Юрий Петрович; но даже совпадение имени и фамилии с известным советским писателем внушало мне необъяснимый страх. Хотя ведь инициалы совпадали тоже, Ю. П. Герман, да и дача у советского писателя находилась в Комарове… Я не стал выяснять ни степени родства, ни того, кем был погибший на границе Герман: храбрости редкой подпольным связным, авантюристом, контрабандистом, игроком. Мне хватило двух вещей: того, что гибель неуловимого, но в конце концов подстреленного на границе Голубя повлекла за собою гибель стольких людей по “таганцевскому делу”, а также того, что смерть Гумилева, родившегося в Кронштадте, встречавшегося с возлюбленной в Териоках, пришла через Кронштадт — из Териок. Теперь я вздрагиваю всякий раз, услышав начало арии: “Уж полночь близится, а Германна все нет…” Кстати, ведь и у персонажа однофамилец отыскался в лице гастролировавшего в пушкинские времена по Европе карточного иллюзиониста».

«Еще одна мания российских смутных времен: списки. Волоките положено было иметь “донжуанский список”, палач держал в тайничке список жертв, в городе вывешивались расстрельные проскрипции а-ля Сулла; а списки членов организаций, партий, кружков, объединений, обществ, лож и т. п.».

«Проснулись драконы Эдема, жадно следят, как тень моя проходит, но поет зинзивей мне маленькую песню свою».

«Интересно, кому привез Гумилев из Эфиопии в подарок складень, на одной половине которого изображена была Богородица с младенцем, а на другой — святой с отрубленной ногою?»

Листки были разрознены, утеряны, некоторые начинались ad abrupto:

«…но никуда не выезжал затворник Кант из Кёнигсберга, даже в Раушен; его не интересовали ни ландшафты, ни приключения, только две вещи: звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас. И звали-то его Иммануил, что означало: с нами Бог».

«…тут я сказал ей: возможно, Чолпонов и Тюльпанов — одна и та же фамилия. И что же ответила мне сия научёная девушка?

— Ой, да иди ты.

Вот и пошел я, куда ведет меня мой вадемекум».

«…что можно шить, кроме новой одежды? Дело, говорят в нашем зиндане».

«Я спросил:

— Правда ли, что в Москве Владимирский тракт, по коему традиционно гнали по этапу колодников, переименован в шоссе Энтузиастов?

Он ответил:

— Мне не нравится ход ваших мыслей».

«Однако ярлык “Сафо двадцатого столетья” может означать не “великий литературный талант”, а “нетрадиционная сексуальная ориентация”».

Возможно, некоторые записи были частью сожженной рукописи, дневника или заметок: обгорелые края, особая хрупкость подсушенной, пожелтевшей, пахнущей гарью бумаги.

«Что за стремление подстеречь истинный смысл событий, увидеть их досконально, проследить их причинно-следственную связь? Даже следственная ускользает, все следователи отчасти лжецы, особенно тех иезуитских, садистских, баснословных лет. И всегда ли причина порождает следствие? а как насчет дискретности? а обратное время куда девать? не говоря уже о чудесах, озарениях, провалах.

Но иногда мы хотим знать — не то, что есть истина, нет! — мы хотим знать правду. Я свидетельствую, поскольку довелось мне убедиться: бывает такая правда, которую человеку приличному и помыслить-то стыдно, не то что вслух произнести, а о том, чтобы записать, опубликовать и речи быть не может. Такая-то она голая, наглая, бездоказательная, в доказательствах не нуждающаяся и объясняющая все. Но лучше ли нас возвышающий обман? Он нас вовсе не возвышает».

«Сколько раз ходил я по Марата, но только вчера поднял глаза на дом возле здания единоверческой Арктики и Антарктики: и там, наверху, на некоем полукуполе, над боковой гранью дома, увидел — впервые! — вписанный в проем, который должен был быть окном люкарны, совершенно ржавый циферблат остановившихся часов. Заржавелые стрелки, показывающие, кажется, двадцать минут шестого (дня или ночи?) неопределимого месяца, дня и года, слились своей ржою с темным ликом часовым, мало чем отличающимся ныне от ржавых листов крыши. Были ли это часы с боем? Мне бы хотелось, чтобы это были куранты».

Словно не только текст, но и сам почерк обращался ко мне.

Глава пятнадцатая

Листки из бумажной шкатулки (продолжение). — «Я сам их видел». — Вилла Лепони. — Ночь у залива. — Белая перчатка. — Немного об Африке. — Айя-София. — Третье определение. — Священная корова. — Инвалид?

«…Разумеется, это уже не были годы пустых побережий, закончившиеся где-то в середине или в конце пятидесятых (судя по рассказам очевидцев: хотя в раннем детстве — бездумно — застал их полубезлюдье и я); но пляжи, все еще не особо посещаемые, особенно в будние хмурые дни, пребывали в задумчивости затишья. Велосипед мой лежал в териокской осоке (переименованное в Зеленогорск место еще долго для местных, которых было так мало, и коренных петербуржцев, которые еще встречались, оставалось Териоками), в приямке дюнном лежал и я на нагретом песке.

Мимо меня прошли двое, мужчина в возрасте с девочкой лет двенадцати, — дядюшка с племянницей, что ли? Они сели неподалеку на перевернутую лодку. Проходя мимо меня они обсуждали, как только что ужинали в ресторане “Жемчужина”, должно быть, то было событие, а не обычная трапеза; я не особо вслушивался. Плескалась вода, шуршала осока. Предполагаемый дядюшка читал девочке стихи: “Но нет, я не герой трагический, я ироничнее и суше, я злюсь, как идол металлический, среди фарфоровых игрушек…” Тексты завораживали, я слушал, развесив уши, стихотворение за стихотворением. И даже огорчился отчасти, когда чтец и слушательница, заторопившись на электричку, убыли восвояси.

— Вот и не верь после этого, — сказал кто-то позади меня, — в гения места и в абсолютный слух.

Мысль о судьбе моего велосипеда и неожиданное обнаружение еще одного любителя подслушивать, как-то незаметно подкравшегося, заставили меня вздрогнуть, обернувшись.

— Не бойтесь, юноша, я староват у зазевавшихся велосипеды красть, да и в младые лета наклонности не имел. Я заслушался, как вы; к тому же мне показалось любопытным, что только что ушедший музыкант, а он композитор, сам не зная почему, стал читать стихи Гумилева, выйдя из ресторана, бывшего некогда виллой Лепони, где некогда жила в числе других актрис и актеров возлюбленная поэта, к которой он в Териоки приезжал. Что вы так смотрите на меня? Он ей почти на этом месте стихи свои читал. Не верите? Я сам их видел здесь пятьдесят лет назад. Гений места здешний многих вспоминает, их в том числе… и имеющим уши мемуары свои осокою нашептывает.

Так познакомился я с человеком, сказавшим такое…»

Следующие несколько листков, видимо, отсутствовали.

«— Ложь не случайна, — говорил он мне. — Всегда вдумывайтесь в лживые бредни, наветы, клевету, легенды; в них упакована истина, которую, пытаясь скрыть, открывают, выдавая себя при этом с головой.

— Герострата забудут, — говорил он, — а храм сожженный во всяком пламени из пепла восстанет, когда время придет».

«Да, говорил он, многие ездили в Финляндию, чтобы додумать то, что не могли додумать в Петербурге, не один Мандельштам; не за экзотикой, но и за ней тоже.

Ведь как легко, как просто: час на поезде — и ты уже в другой стране, вот находка для вчерашнего школьника! Один из гумилевских студийцев, самый талантливый, напишет потом: «Он хотел в Испанию, но не в географическую, а в такую, какой и на свете-то нет».

«Гумилев в Териоках чувствовал себя как рыба в воде, даже и натурально в воде очутившись, притом ледяной, когда побежал он за брошенной на лед перчаткой Войтинской, припай был хрупок, лед тонок.

Но лучше всего было там в театральное лето его первого настоящего романа».

Небесный шатер завис над головами, в териокском его шапито играли актеры, гуляли вздернувшие гребешки моллюски, отцветали чухонские розы, обитал призрак казненного несколько столетий назад контрабандиста Антти, забредавшего с названной его именем Антинкату в любой дом, особенно в этот, со скрипящими половицами, напоминавшими трапы лесенками, клетушками балконов, раздвоенными фасадами, форменный Янус, северный фасад не похож на южный. По всем статьям дом должен был стоять перед полосою пляжного песка, однако он был отодвинут в глубину дюн, как и соседствующее с ним казино, окружен парком, и у него было несколько имен, словно у актера или у заговорщика (о блатарях в те времена никто ничего не знал).

Дом стоял в парке, хотя должен был стоять на берегу окнами на залив. Когда актеры, снимавшиеся возле северного фасада (доктор Дапертутто в шезлонге в центре, жена и дочери за правым плечом, Ольга, которой посвятил он один из своих спектаклей, за левым, антрепренер в профиль, Любовь Дмитриевна в немыслимом чепце анфас), увидели фотографию, всем померещилось одно и то же: дом уподобился избушке Бабы Яги, переместился, повернулся, фотограф должен был бы снимать их стоя спиной к Маркизовой луже, увязая в песке.

На другой фотографии Мейерхольд стоял на дорожке, ведущей к вилле Лепони, такса у ног, белый летний костюм, похож он был в нем на Пьеро и словно бы смотрел на залив, на горизонт с водою и небом: та же иллюзия, на самом деле с одной стороны деревянного Януса зеленел парк, а с другой — серебрилась дорога вдоль холма.

Вилла Лепони словно была собрана из нескольких домов, по недосмотру архитектора, подрядчика и прораба сросшихся воедино. Вот вроде бы сошлась острым углом двускатная крыша, в затейливом полукруглом углублении отворилось главное окно второго этажа, — не тут-то было! — рядом возник еще один всплеск двускатный, а за углом еще; сколько их тут! А сколько в доме лестниц, внешних, внутренних, начиная со ступенек крутых крылечек, коим нет числа! — и любимые зодчими териокских дач да множества дач на перешейке, узенькие крутые трапы в толще стены, ни дать ни взять потерны кронштадтских фортов; а та, что ведет в островерхую башенку? — нет слов. Скрипели ступени, половицы переходов и коридорчиков, железный скрежет флюгарки переговаривался со стуком шишек о крышу, легким звуком распахнувшегося окна, посвистом ветра ненастной ночью; забыв на минуту о том, что теперь он Всеволод Эмильевич да еще и доктор Дапертутто, Карл Казимир Теодор Мейерхольд называл виллу «Домом Эшеров».

О хозяине, чье имя носила вилла, говорили туманно: американский посланник. И каждый почитал своим долгом призадуматься: а ведь и впрямь имелось где-то американское посольство, а в нем таинственный Лепони; куда он делся потом? Строил ли он дом по моему вкусу в духе Эдгара По или купил уже построенный неким местным фантазером? Был ли он шпионом, как большинство посланников? Не было ли у него в роду, часом, какого-нибудь пирата, чей призрак мог бы подружиться с привидением контрабандиста Антти, чтобы резаться в азартные картежные игры, нет, не спрашивайте меня в какие, я картежник начинающий. И вот, знаете, режутся. Особенно в полнолуние, страсти кипят, оба проигрывать не привыкли, за неимением попугая кричат сами по очереди классическое: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!» Тут замолчал он, в паузе завыли дуэтом, то дуо, то соло, два чухонских кота; она рассмеялась, расхохотался и он.

— На нашей артистической даче, — сказала она, — надпись двойная, посмотрите, когда мы вернемся: «Лепони Пьетинен». Мейерхольд очень смешно рассказывал, как выяснял у сторожа, кто их них двоих владелец виллы, и старый финн называл то одного, то другого, никак не мог выбрать.

— Вы всякую историю завершаете цитатой из Мейерхольда. Какая удача, что вы подвернули ногу, из Москвы приехала матушка ваша за вами ухаживать, вы с ней сняли комнатку возле кофейни и не живете боле вместе с труппою в доме Эшеров…

Ночь по-августовски была полна звезд, возле редких фонарей толклись ополоумевшие мотыльки, на освещенных верандах царили чаепития, кто-то в темноте играл на гитаре, оружейный магазин у вокзала давно был закрыт, на даче Захаровых отыграли в крокет на закате, гость Сережа Прокофьев уехал в Петербург вместе с хозяином, в поезде продолжали они обсуждать утреннюю прогулку пешком в Келломяки по лесной дороге на скорость, «кто быстрее».

— Как тепло, — сказала она.

— Странно, — сказал он, — в это лето Териоки, как летний город, южный, мы словно в Крыму. Вот сейчас прокрадемся мимо дома часовщика, обойдем кусты, — а там Черное море.

— Да разве он часовщик? — спросила она.

— Мозер? Конечно, часовщик. Покупайте часы фирмы Мозера.

— Вроде бы его фамилия Мюзер…

Тут она споткнулась, он подхватил ее под руку, неожиданно они оказались слишком близко и поцеловались.

Осока шуршала, на песке лежали перевернутые лодки, в юг играли цикады (или кузнечики играли в цикад?), играла в юг лунная дорожка.

Пространство менялось, ничего от дачного места, огромные завораживающие декорации: «Спящая Красавица»? «Ослиная шкура»? «Рике с хохолком»? «La Belle et la Bete»? Как выяснилось, оба они в детстве раскрашивали книжные иллюстрации цветными карандашами.

— И призраки в башенке притихли, — сказала она.

— Может, их посетила тень несчастного утопленника Сапунова, им стало не по себе.

— Не надо этим шутить. Знаете, ведь он к нам с мамой пришел с любимой девушкой Бэлой, он ее звал Принцесса, долго сидели, пили чай. Он уходить не хотел, а потом ушли, собирались с Кузминым на лодке плыть к фортам в волшебную страну. И поплыли, и погиб.

— Я не шучу. Я и приехал, когда о Сапунове узнал, что он утонул, а через неделю его в Кронштадте к берегу прибило. Так долго подводные русалки, течения да ветра с ним шутили. Пожалуй, когда меня не станет, то есть когда я погибну роковым образом, я к вам буду приходить тихим призраком беззвучным. Нет, лучше я загробным голосом стану вам макаронические стихи читать, а вы воскликнете: «Коля, Николай Степанович, что вы такое мелете, как можно, восчувствуйте возвышенность момента!» Нет, пожалуй, я буду являться вам в полнолуние, завывая: «Перчатка! белая перчатка! Зачем вы забросили ее на люстру?!» Ведь вы ее закинули на люстру в «Бродячей собаке» в день открытия данного заведения, она и поныне там; зачем вы это сделали?

— Чтобы не перепутать левую с правой.

— Неправильный ответ.

— А какой правильный?

— Чтобы Перчаткоед не съел, Croquemitaine. На самом деле, может быть, это намек на рыцарские турниры? Некий вызов? Я из-за одной женской перчаточки, брошенной на лед, на заливе неподалеку в ледяную воду провалился. Как преданный пес, за поноской кинулся.

— Как преданный пес?

— Перчатку, говорят, всегда надо поднять. Даже если ее бросает вам под ноги судьба.

— Вот потому и на люстру, — сказала она, закусив сухой стебелек, — чтобы никто не поднял.

Тьма, тишина, безветрие, вот теперь спали все, все угомонилось: ни кошачьих концертов, ни собачьего лая, ни поддельных цикад, шорохи заглохли, жесты замерли, кажется, все часы должны были встать, а за ними и время остановиться.

— Ночи, должно быть, везде разные. — сказала она. — А ночь в Африке напоминает ли здешнюю или малороссийскую?

— Мы ночью спим, а африканцы в нашем сне живут. В Африке, знаете ли, в первую половину дня все погружено в сон, а уж к вечеру-то можно путешествовать, заниматься делами, ходить в гости; за полночь жгут костры, пляшут, ночной континент, потому, может быть, все и черные. Этому времени суток принадлежит один из самых впечатливших меня тамошних ритуалов, называющийся «Ночное кормление гиен». Вообще все, что я там видел, отличалось от умозрительных представлений: например, дворец одного из высокопоставленных чиновников, большой двухэтажный деревянный дом, крашеная веранда, неряшливый двор, напоминало не очень хорошую недорогую дачу в Териоках или в Парголове; жирафы оказались похожими на растения вроде гигантских орхидей, носороги — на бродячие валуны, леопард — на любимый ковровый рисунок, а созвездие Большой Медведицы вообще ни на что не было похоже и стояло на голове.

Вдвоем им было весело и легко, иногда казалось ему — это оттого, что она тоже высокая и по росту ему подходит.

«Вдвоем им было весело и легко, и иногда казалось ему, что это оттого, что она подходит ему по росту.

Все его териокские поездки, до театрального лета и после, были только прологом и эпилогом.

И сам-то роман должен был бы продолжаться именно тут, а не в Тучковом переулке подле дома, где когда-то (давно ли?) жил он с молодой нелюбящей женою. Мешали разве что рельсы, не пожелавшие сметать на живую нитку время и пространство. Да еще то, что всякие отношения отчасти напоминали работу над ошибками, толку от которой не было вовсе».

«Однажды он приехал зимой. Как все аутисты, он был визуал, его житейские мечтания о чуде тотчас приобретали форму реалистических видений, еще в поезде он прямо-таки видел в зимнем териокском воздухе ее маленькую фигурку с прямой спиною, вот он подходит к ней по ее следам, она оборачивается, конечно, он снимет комнату в кофейне “Идеал”, где жила она когда-то, они будут вместе. Для видений ему не нужны были ни эфир, ни опий, воображения хватало с избытком. Когда зимняя встреча не состоялась, он был даже не раздосадован и не разочарован: удивлен».

«В конце двадцатого века узнал я из хорошо информированного источника, что до начала восьмидесятых в Лондоне жил эфиоп, утверждавший, что он сын русского поэта Гумилева, и увидел сон об этом эфиопе, у которого была такса по имени Бетель и наложница-маньчжурка по прозвищу Чад. Так же, как и его отец, он умел по желанию выдыхать два вида табачного дыма: белый и голубой. На столике у камина у эфиопа лежал необычный портсигар, но я не успел его рассмотреть».

«…но если бы они помирились, она приняла бы в дар обещанную шкуру леопарда и жемчуг, он увидел бы Ореста и рассказал бы ей о миражах на Красном море, виденных им остовах погибших кораблей, обманутых этими миражами, и об одном из самых запомнившихся ему эпизодов путешествия, о посещении константинопольской Айя-Софии. Ведь именно открытку с видом Константинополя он прислал ей из Порт-Саида».

«Маленький седой турок […] показал нам зарубку на стене, сделанную мечом султана Магомета; след от его же руки омочен в крови; мы увидели стену, куда, по преданию, вошел Патриарх со Святыми Дарами при появлении турок.

[…] Я еду в Африку и прочел “Отче наш” в священнейшем из храмов. Несколько лет тому назад, тоже на пути в Абиссинию, я бросил луидор в расщелину храма Афины Паллады в Акрополе и верил, что богиня незримо будет мне сопутствовать. Теперь я стал старше». Н. Гумилев. «Африканский дневник», публикация Ореста Высотского.

«Меня поразил этот ушедший навеки в стену Софийского собора Патриарх со Святыми Дарами, я вспомнил название его дарохранительницы, одно из любимых моих слов табернакль, находившееся в детстве для меня в одном ряду с волшебными словами сансапариль, зензибиль, нонпарель, силламарин, сапропель».

Легкая дрожь вроде пресловутых «мурашек по спине» охватила меня, потому что далее с восторгом я прочла еще одно определение, начертанное рукою неведомого и невольного собеседника моего.

«Табернакль — 1) шатер, скиния или куща, по-еврейски “мишкан” (обиталище, местопребывание), походный храм евреев, место жертвоприношений и хранилище ковчега Завета до постройки Иерусалимского храма. А также — 2) дарохранительница, где хранятся Святые Дары — тело Христово и кровь Христова, самый священный предмет в христианском храме (от дарохранительницы следует отличать дароносицу, ковчежец для перенесения Святых Даров, например, для причащения или соборования на дому). 3) Вечное небо, библейские Небеса Господни. 4) Неприкосновенное священное место, “святая святых”. 5) В разговорной речи — пунктик, идея фикс, “священная корова”, “son tabernacle”».

На двух соседних листках с чуть обгорелыми краями было по одной строчке.

«Оказывается, любовь дарила чувство ни с чем не сравнимой свободы; раньше он этого не знал».

«В моем сне покойники опять ели рыбу».

«Что же стало табернаклем, священной коровой этого с трудом оправившегося от тяжелой болезни подростка? — писал обладатель острого кардиограммного почерка (в разговоре Гумилев назвал свой возраст личности: “Мне всегда будет тринадцать лет”). — Думаю, поэзия, точнее, роль поэта. Его отличало, кроме всего прочего, обостренное чувство собственного достоинства, которое присуще самосознанию инвалида, а я утверждаю, что он им и был в какой-то мере, пережив в детстве то ли энцефалит, то ли менингит, тяжкую болезнь со страхами, повышенным слухом и т. п. (интересно, что похожую хворь перенес в детстве его тезка Никола Тесла), и все это на фоне врожденной энцефалопатии, башенный череп, скованная осанка. Он был бы находкой для логопеда, с его-то дикцией, не просто легкая неправильность, натуральная врожденная аномалия, передавшаяся и его сыну, чьи блистательные лекции заставляли слушателей преодолевать с ходу слуховые барьеры, созданные картавостью, шепелявостью, ротацизмом и незнамо чем еще. Почему-то речевые дефекты моего любимого поэта и его сына напоминают мне легенду о младенчестве Моисея: ребенку, дабы испытать его неразумие, предлагают на выбор золото и горящие угли, выбранный им уголь, положенный в рот, делает Моисея на всю жизнь косноязычным. Сам любимый поэт мой был бы находкой и для занимающегося коррекцией офтальмолога, косоглазие, резко сниженное зрение, он был на правый глаз полуслепой и стрелял-то (каково ему, кстати, было на фронте, куда, минуя медкомиссию, попал он обманом?) слева, как левша. Дефект врожденный, а не следствие травмы в младенчестве, хоть и травма была, и больной глаз оперировали: дочь Елена косила так же точь-в-точь, унаследовав рассеянный, слегка туманный, неправильный серо-голубой взор. Ему, как всякому инвалиду, надо было постоянно пересиливать себя, дни борьбы, быть первым, будь то джигитовка, путешествие, любовная победа, защита Отечества, закалка — или принадлежность по праву к жреческому племени hommes de lettres».

«К Исходу отсылает нас название последней книги поэта “Огненный столп”: “Яхве же шел перед ними днем в столпе солнечном, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы идти им днем и ночью”».

Глава шестнадцатая

«Колдовской ребенок». — Пустоши, полигоны, старики, женщины, поэт, инвалид, нерожденное дитя. — Любовь на Чимгане. — Дочка прачки. — Чайка. — Сила воображения. — Детская магия. — Поездка на Украину. — Шоро и Назарик. — Святой Марей.

«Недаром называл он себя в стихах, посвященных детству, “колдовским ребенком”: “колдовской ребенок, словом останавливавший дождь”. Должно быть, вытянувшись в струнку под небесным шатром, кричал он — вслух? про себя? — туче: “Лети прочь!” Или бормотал по-шамански детское извечное: “Дождик, дождик, перестань, я уеду в Арестань Богу молиться, Христу поклониться!” — просьба-приказ с обетом, дело древнее; дождь однажды перестал. Или переставал не единожды. И он всем маленьким существом своим почуял в себе некую магическую силу. Кстати, именно у детей-инвалидов, у существ с ограниченными физическими (да и умственными) возможностями начинают открываться какие-то иные каналы, своеобразное появляется ясновидение, они читают ваши мысли, предвидят ветер или грозу, ну и так далее: вы понимаете меня?»

— Понимаю! — отвечала я вслух, стоя, полуодетая, в подчердачье ночной дачи над нелепой шкатулкой из открыток с чьим-то посланием в руке.

«Может, его за чтение мыслей, за дерзость, за ясновидение Якобсон (есть версия, что под этим псевдонимом выступал Яков Агранов, составив его из собственного имени и последнего слога своей настоящей фамилии Соренсон) в камере на допросе в ярости и убил своеручно; тогда в расстреле ничего необъяснимого нет, что оставалось-то? — приговорить убитого к расстрелу. Остальное — легенды.

Кстати, а натуральные, известные легенды — не о том ли? о расстреле прямо во дворе при аресте, о неведомом красном шаре, алом столпе при огненном облаке над вагоном, увозившим приговоренных по Ириновской дороге — туман deep purple рассеялся, а Гумилев-то исчез… Почему вагон? На расстрел вроде в грузовиках везли (или в грузовики в Бернгардовке из поезда пересадили?). Хотя живых-то в грузовиках, а мертвых, убитых в тюрьмах, в пыточных подвалах, на допросах? в телячьих вагончиках до ям расстрельных до кучи? Да где попало могли и в городе ночью закопать, в подвале Гороховой или Шпалерной, в любом палисаднике городском; мне когда эта мысль фантастическая между явью и сном на рассвете в голову пришла, я уснул тотчас, а потом долгие годы палисадники свои любимые видеть не мог без дрожи».

«Поскольку в детстве ему казалось, что стихии иногда подвластны детскому голосу его, в юности, желая поставить все на научную основу, он стал изучать магию, увлекся оккультизмом; но это сошло с него быстро, точно выползина с тритона или змеи.

Некоторое время я был под гипнозом обстоятельств его гибели на одной из пустошей или полигонов расстрельных, их было много, он один, места безадресные; с ним вместе расстреляли в числе прочих стариков и беззащитных женщин (одна из них приходилась сестрою первому возлюбленному Ахматовой, да еще и сестрой милосердия Царскосельского госпиталя, раненые красноармейцы с момента ее ареста до расстрела все письма в ее защиту сдуру-то властям слали, это зрячие, не знаю, была ли возможность посылать подобные письма у слепых, а она являлась председателем Всероссийского общества слепых, эта княжна Голенищева-Кутузова; а другая, чью фамилию я забыл, была совсем молоденькая, беременная), и когда все, кого заставили раздеться догола у выкопанных ям, все, тихий старик архитектор, и поэт, инвалид, по правде говоря, весь сбродный молебен, уже пущенный в расход, засыпали землею, младенец еще некоторое время жил во чреве убиенной маменьки, облепленной мертвыми телами, неостывшими пулями, комьями лжи и злобы».

Переведя дыхание, я продолжала читать.

«Интересно, — писал он, — что моя морганатическая подружка…»

Мне бы не пришло в голову подобное выражение, хотя отношения такого рода мне были знакомы. Именно — не приятельница, не жена, не любовница, не спутница; sic, точнее точного.

«…которая так увлекалась альпинизмом и читала об альпинистах все, что только могла отрыть, неожиданно открыла, что первый биограф моего неотступного Гумилева, Павел Лукницкий, занимался альпинизмом и много написал о горах. Она позвонила мне ночью по междугородной, чтобы поделиться этим открытием. “Я ведь читала в детстве “Ниссо”, — воскликнула она, — и “Памир без легенд”, и “У подножия смерти”! Но с твоим Павлом не соотносила! Осталось только выяснить, был ли он знаком с Абалаковыми”. Я спросил ее: “А ты помнишь, как Абалаков-младший участвовал в экспедициях геологоразведки? Шли альпинисты, проводники, чекисты, геологи, верблюды…” — “Я помню! Помню!” — отвечала она. “А выяснять нечего, — сказал я. — Абалаков Евгений участвовал в геологоразведочной экспедиции в 1933 году, получил за работу сто пять рублей с копейками. Лукницкий участвовал в экспедициях 1930-го, 1931-го и 1932-го. В тридцать первом как заместитель начальника экспедиции, в тридцать втором — ученый секретарь. В 1952 году совершил поездку по всем районам Памира, кроме Мургабского. Не исключено, что в одной из экспедиций пути их пересеклись. Факт непроверенный. В 1932-м Лукницкий открыл на Памире несколько пиков, один назвал “Пиком Маяковского”, другой “Ак-Мо”, третий — “Шатер”. После его смерти одному из пиков присвоили название “Пик Лукницкого”. Не знать Абалакова не мог. Его, человека-легенду, все альпинисты знали”. “Ниссо” она читала. А “Материалы к повести “Любовь на Чимгане””? Она, зачарованная, улыбалась там, далеко, в трубку: “Нет…” На ее загружающие телефонную линию вопросы — какова любовь на Чимгане и где Чимган? — я отвечал: последнее мне неведомо, может, он горное селение, где, по слухам, возлюбленная главного героя, годящаяся ему почти в матушки, падает, оборотясь за полночь в даму-Луну, вся в кружевах, с ним в кровать, пока ее мужья, гражданский, виртуальный, покойный и другие, путешествуют в разных мирах, а в окне звезды сини, словно сливы, но та, которую я знал, не существует. “Фантастика, что ли?” — разочарованно спросила она».

«Больше всего, — продолжал он на следующем листке с обгорелым углом, отчего листок стал не четырехугольным, а пятиугольным, — мне не нравится дочка прачки. Она возникает в воздухе наподобие анаглифного изображения, встает из текста Лукницкого, записанного им с голоса Ахматовой, из свидетельств (пересказанных ею) подруги ее Ирины Ф. (покойной): по чьим-то, теперь уже не понять по чьим, словам, в доме Ф. жила прачка, чья дочка в качестве наблюдающего члена ЧК присутствовала при расстреле Гумилева (с хлебом, прямо скажем, было неважно, зато зрелищ хоть отбавляй, зрелища, правда, на любителя), подчеривалось, что дочка прачки знала Гумилева лично (в другом отрывке говорилось: “знала поэта в лицо”; это одно и то же или нет?). И якобы дочка прачки неведомо кому рассказывала о расстреле и о месте его.

Я шел по териокскому, зеленогорскому уже, пляжу, думал об этой устрашающей зрительнице, а также о том — не покончил ли, часом, поэт с собой таким невинным, на особицу, образом, при помощи сексота и следователя, с третьей, считая с юности, попытки. И тут на валун рядом со мной села чайка.

Все мы помним “Чайку” Чехова: первая любовь — юная романтическая девушка, пьеса главного героя, в которой девушка изображает некую душу, блуждающую… ну и так далее; случайно подстреленная чайка, соблазнитель, с которым девушка бежит, встреча через несколько лет, я чайка, нет, я актриса… Прекрасно нарисованная стилизованная чайка на занавесе МХАТа, белые крыла над заливом, мы всегда видим их издали.

Я увидел ее вблизи.

Она была огромна, клюв, как орудие, мощный молот убийцы, сильный корпус торпеды; тут-то мне и стало ясно, почему при появлении чаек в нашем городском дворе вороны мигом исчезают; из чувства самосохранения. Герой потому и стреляется, что в увиденной в зрелости первой любви проступают черты его жесткой, тщеславной, пробивной матушки. Бедный Треплев.

Интересно, видел ли Чехов чайку вблизи? А Гумилев?»

Потом он выписал несколько цитат.

«Вечность — дитя, забавляющееся шашками; царство ребенка». Гераклит

«Развитие воображения служит мерилом развития культуры». Виктор Гюго

«Как антитезу изменчивой действительности человек создал в воображении мир неизменного, мир постоянств.

[…] Дух есть высший инстинкт. Он живет реально в нашем воображении. Он проявляется через воображение. Его критерии абсолютны. Он есть. Он есть имагинитивный абсолют. Он создал культуру. Он и есть культура.

[…] Мы даже можем предположить, что законы механики суть некие рефлексы былых инстинктивных процессов мировой мысли, действующих теперь в энергиях, включенных в вещество, подобно тому как рефлексы действуют в нервной системе и мозгу человека». Яков Голосовкер

«В “Сказаниях о титанах” открывается чужое зрение в мир странный, беспощадный, яркий и неверный, как мираж». Он же

«Сила воображения может пробудиться внезапно, точно от искры в сухостое…» Продолжение фразы и последующий абзац были вымараны; я подумала о Мировиче и детях из клиники. Его рассказы, сказки, книги, смешавшиеся в книгу, разбудили детей, полыхнула искра в сухостое, и они, неофиты, незнайки, оказались в самом центре мифа, который и был культура и частью которого они теперь стали. Воображение каждого нашего «колдовского ребенка» и всех их вместе, должно быть, и материализовалось в образы посещений.

«Детская магия, — написал он на следующем листке, словно услышав мысли мои, — жила в сознании Гумилева всю жизнь. Мне кажется, его последняя поездка на Украину несла в себе и скрытую цель; он загадал, что на одной из станции увидит на перроне Ольгу Высотскую с сыном — и сойдет с поезда. Но ему не удалось увидеть их в окно, а о том, что он увидел, сказал он с горечью: “Украина сожжена”. И потом, когда узнал он, что в Ростове поставили его пьесу, он надеялся, идя в театр, что одну из ролей будет играть она. Не сбылось и это».

— Какие странные имена у посетителей наших больных, — сказал Мирович.

— Уток и Тимтирим? — спросил Орлов.

— Нет, к этим уж я притерпелся. Шоро и Назарик.

У Шоро один раз спросили:

— Может быть, Назарик — пигмей?

— Мы с ним пигмеи по очереди, — отвечал Шоро.

Они и вправду масштабировались на разные лады, с ростом и величиной полная неразбериха, семь пятниц на неделе; в канун ноябрьской воробьиной ночи Назарик появился, сидя у Шоро на плече, и был он в тот момент то ли не больше крупного петуха, то ли не меньше маленькой обезьянки.

— Я играю в свой тотем, — важно пояснил он.

— Если ты чуть-чуть индеец, почему твое имя Назарик?

— Это мое подменное имя номер два.

— У тебя несколько подменных имен?! — воскликнул зачарованный Жанбырбай.

— Нет, подменное одно, но есть еще тайное номер три, запасное номер четыре и псевдоним номер пять.

— Зачем тебе их столько? — спросил Мальчик.

— Все это не нашего ума дело, — промолвил Шоро и унес Назарика.

На вопрос, кто из них главнее, Шоро отвечал:

— Кто в данный момент меньше, тот временный главнюк.

— Ну, не всегда, — возразил Назарик.

Во время ежевечерней игры «Что ты любишь?», когда пришла его очередь, Шоро впервые заулыбался:

— Я люблю домик для птиц!

— Скворечник?

— Нет, для скворца домик избушечка, дуплянка из полешка, а я люблю цыганский домик для птиц, настоящее вардо.

— Ведро? — не понял Петя.

— Кибитка, — пояснил Шоро, — возок жилой.

— А ы, А-а-и? — спросил Хасан.

— А я, — отвечал Назарик, — люблю рыбий плеск.

— Весной корюшка пойдет, — произнес Князь, чтобы Назарику стало хорошо.

— Много ли юколы из здешней корюшки? — философически спросил тот.

Петю и Пашу Назарик называл альпинистами и не говорил почему, только Князю по секрету объяснил:

— Раз они близнецы, значит, горные люди, дети горных людей.

— Они разве близнецы? — шепотом спросил Князь.

— Назарик, — спросил Паша, — а ты, случайно, не чукча?

— Случайно нет, — ответил Шоро, и Назарик унес его, бывшего к случаю меньше пигмея.

Ранним утром, пока не гремело ведро, не брякал половник, едва начинало светлеть, светать, да, собственно, еще и вовсе было темно, на краешке кровати Князя в ногах сиживал сухонький старичок с посохом в длинном одеянии, то ли в подряснике, то ли в халате уличном, теплом, больничном, сине-голубом, то ли в зимней до пят северной одежде (был ли то зипун или армяк на особицу, Князь не знал); шапку держал он в руке. И, насидевшись, наполнив все пространство вокруг ласковой тишиною, покрывал голову и тотчас исчезал.

— Это святой Марей, — объяснил Князь Пете, спросившему, не дедушка ли его навещает.

Однажды он заговорил про святого Марея при Княгине, она было возразила, мол, такого святого ни в одних святцах нет.

— Что ты, мама, — отвечал ей Князь не без обиды в голосе, — как же его нет, он меня проведать пришел, такой же, как я, у твоих пинежских родственников видел, только тот был поменьше, скульптура деревянная, а этот и вправду дедушка дедушкой. Старая тетя Дуня ему молилась и его по имени звала Марей. Она говорила, он у них в доме стоял с детства ее прабабушки, она его знала, а ты давно оттуда переехала, ты его забыла или знать не могла. Тетя Дуня сказала: умрет — мне его подарит. Может, она умерла, вот он и ходит.

Глава семнадцатая

Полумгла. — Мальчик назначен на операцию. — Лугаревич. — Лихорадка и бред. — «Возьми меня в Раушен». — «Он меня слышит».

В одну из пятниц с утра осенняя хмурая полумгла взяла город приступом, а с ним и Мариинский приют. Тучи зависли, словно навсегда, дождь так и не начался, то заморосит, то раздумает, то стемнеет, словно время собирается двинуться вспять и вернуть нас в ту часть суток, где едва светает. Я опоздала на работу, что случалось со мною, Орлов пришел чуть позже меня, чего не бывало никогда.

— Идите на обход, — сказала Жерехова Виталию Северьяновичу, — директор велел всем руководителям подразделений присутствовать.

— Не в настроении? — спросил Северьянович, надевая парадный халат.

— Очень даже в настроении, — отвечала она мрачно, — Болотова с Мировичем в командировку отправил. Заместительница его бюллетенит. Будет на операцию, кого захочет, назначать. Идите уже. Герман Иванович, вам сегодня кто первый навстречу попался?

Мы полушутя-полусерьезно считали, что день определяется первым встречным Орлова.

— Лугаревич.

— Ну, — сказала Жерехова, направляясь к двери, ведущей во двор, — добра не жди. Я ушла на склад, вернусь минут через сорок. Наталья Васильевна, не почтите за труд, воду в цветах поменяйте.

Букет хризантем, привезенных ею с дачи, стоял на крутящейся скульптурной подставке у окна. Я незамедлительно разбила пятилитровую банку с водой, порезалась, стала вытирать пол, Орлов унес ведро с осколками, тут наконец небо вылило на наш околоток свои ушаты.

— Ноги промочила, — сказала Жерехова, входя.

Следом возник Орлов с пустым ведром.

— Голову, говорят, — сказал он, вытираясь носовым платком, — полезно дождевой водой мыть.

Мы видели, как бежит по двору наш начальник, закутавшись в полиэтилен.

— Ну, и кого? — спросила Женя.

— Мальчика без рук и без ног, — отвечал Северьянович, скидывая крыла, — а из взрослого отделения Демиденко из Ярославля и чернобородого. Всех по его новой методике. Демиденко в полном мраке лежит и вслух книжку про родной город читает, какое-то непонятное краеведение: «Где нынче ярославский канифас? Где бубереты? Юфть? Даже простой полуалександрийской бумаги не сыщешь». А далее про город Мологу, затопленный Рыбинским водохранилищем, как там вода иногда спадает, обнажаются старые мостовые, надгробия, тротуары, фундаменты домов, можно на крыльце собственного дома посидеть, если не боишься прилива. «Я, говорит, сиживал, что мне прилив», — а у самого слезы на глазах.

В окно застучали прегромко, Женя вскрикнула, то был Лугаревич в черном плаще, он влип лицом в стекло, скалясь в улыбке: мы думали, он зайдет, но он не появился.

На сей раз он нас не осчастливил беседой о том, что жену надо гонять («Выгонять из дома?» — в полном недоумении, помнится, спросил, впервые услышав Лугаревича, Орлов и получил разъяснение), чтобы беременела почаще, «они от этого хорошеют, молодеют, детей приносят, назначение свое отрабатывают», а также о породе. «Породу, — говорил он, — портить нельзя. Никаких примесей. Особо портят породу евреи. Нацмены, само собой, тоже». — «А что у тебя за фамилия, Лугаревич? — спросил Болотов. — Часом, не еврейская? Как у тебя-то самого с породой?» Тот ответил долгим пассажем про белорусов, югославов и молдаван, которые нам братья-славяне. Учившая французский практикантка Марина (Лугаревич любил щипать ее то за локоток, то пониже спины) предположила, что фамилия его происходит от loup-garoux, волк-оборотень натуральный. Он и впрямь скалился по-волчьи, да искры оборотнические в голубых его зенках иногда сверкали. «Не портили бы породу, не было бы столько инвалидов», — утверждал Лугаревич. Инженер-конструктор он был одаренный, никто не ведал, где отрыл его директор, откуда он взялся вообще. «Что он тут, этот кобелина, делает? — фыркала Марина. — На нем бы пахать, он не знает, куда силы девать». — «Может, и его дети придумали?» — предположил Орлов. Но его тут же разуверили: дети такое придумать не могут. «Он словно из анекдота про кирпич, — заметил Николаша, — на что ни глянет, думает о бабах. Такие всегда были и всегда будут. Радуйтесь, что для статистики он вам на жизненном пути попался, а то бы вы, как юные пионеры, не верили бы, что есть кадры, для которых главное — собственный прибор». — «Он вроде не говорит о бабах, — возразил Орлов, — а исключительно о своей жене. Ой, такая песня была… не помню… там главный герой, “я” из песни, женился и перечисляет, чего ему теперь не надо делать… “целовать какой-то дряни руки и просить, чтоб сжалилась она: у меня для этой самой штуки есть своя законная жена”».

Вошла одна из испанок Северьяныча, зардевшись под вуалеткой, пряча в кружевной косынке трехпалую левую ручку, и фривольный разговор про Лугаревича прекратился.

В операционный день стояла все та же полумгла, не верилось, что солнце есть вообще, что мы еще его увидим, трансляция надрывалась бравурным музоном директорских операций, директор, как известно, любил все модное, передовое, самоновейшее. Мы ушли с Орловым во двор отливать модели из зубоврачебной пластмассы, вонявшей так нестерпимо, что мы сдурели от нее и под открытым небом.

Наутро у двоих прооперированных поднялась температура.

Мальчик бредил вслух, смежив длинные девчоночьи ресницы, горели пятна на скулах, на той скуле, где родинка, пятно ярче.

Он на кого-то был похож, на кого, я не могла вспомнить. «Раушен… — шептал он, — Раушен…», отрывками рассказывая историю своей недлинной жизни, и вскоре слушатели его бреда узнали о нем всё. Его отец и мать были подростками, когда он родился, возмущенные, убитые позором взрослые их развели, матушку увезли рожать в Германию, где дедушка его служил, малолетке отцу, ничего не знавшему о его увечье, его так и не показали; маленькую маменьку выдали замуж по-быстрому за кого-то из подчиненных деда, она долго не прожила, умерла от рака, сгорела, убежала, теперь никто не найдет, не оскорбит, не осудит, волею судеб оказался он в одном из интернатов для детей-инвалидов, где всего не хватало: персонала, денег, оборудования, еды, одежды.

Ему мерещились волны, белое на сером, он звал мать: мама, не уходи, не бросай меня, не отдавай меня, мне скоро сделают руки и ноги, если отдашь, меня зарежут, мусенька, мамулечка, хоть привиденьицем приди ко мне, возьми меня в Раушен! Он просился в это не ведомое никому место, как просился бы в рай, да она и была для него царевна Царства Небесного.

Приходила Евгения Жерехова: тихо, тихо, вот сейчас от жара примочки сделаем, спирт, уксус, травы, плохо, что только на лоб и на виски, надо бы на запястья, да ведь нет у него их. Княгиня на ночь, чтобы не видели врачи, вешала на спинку кровати Мальчика иконки: Пантелеймон Целитель, Никола Угодник, Ксения Блаженная. Мальчик температурил, он умолк, лежал с закрытыми глазами, обведенными нездешней тенью. Вернувшийся из командировки Мирович сидел вечерами у кровати его и говорил с ним.

— Да он вас не слышит!

— Он меня слышит.

Он говорил — чтобы спал жар — о прохладных лугах на рассвете, тумане и росе на закате, холодном песке пляжей Раушена, о купании в море, подолгу описывая остужающую соленую воду, ее солнечно-зеленую глубину, морских коньков, медуз, дельфинов; о зимних безлюдных заповедниках лесов, где падают с веток глухари и засыпают в снегах. Мирович читал стихи, то, что помнил, пропуская строфы; читал и Гумилева, и когда дочитал последнее четверостишие полузабытого им, фрагментами всплывающего в памяти текста:

И таинственный твой собеседник,

Вот я душу мою отдаю

За твой маленький детский передник,

За разбитую куклу твою…

Мальчик открыл глаза.

Глава восемнадцатая

Птюшки-печенюшки. — «Они никто и ничто». — Кто мы, коринфяне? — Битье посуды и потрясение ремнем. — «У них другая психика». — Блюка и разблюканя. — «Не плачьте о нас!» — Отец Жан Ванье.

Княгиня приносила мелкое печенье, птюшки-печенюшки, которое пекла не только на Благовещение, жаворонки размером с колибри, одна изюминка четырем птичкам на глазок. В моем ночном дачном сне, одном из нелюбимых повторяющихся снов, покойники ели рыбу. А между мисками с этой рыбой стояли вазоны цветного стекла с мини-жаворонками Княгини. Я проснулась почти без голоса, утомленная сновидением своим, и позвонила Орловым.

— Ты помнишь, как тогда Мальчик болел после операции?

— В первый раз или во второй?

— В первый.

— Жене Болотов тогда объяснил: у инвалидов без рук и без ног, даже у самых легких, одноруких, — неполный круг кровообращения, отличающийся от обычного, потому и болеют они на особицу. Услышавший это Лугаревич сказал: «Все-то у них не так, и они никто и ничто».

На одном из полупустых, чуть тронутых огнем листков бумажной шкатулки это «ничто» звучало в обрывке фразы, лишившейся начала с отсутствующей предыдущей страницы: «…и остальные были для новых властителей ничто. Религия, искусство, образование, наука, культура, пустые звуки, включавшие в себя толпы недоделанных чуждых персоналий, подлежали уничтожению за ненадобностью, ненужные вещи. Право на жизнь принадлежало головорезам и холуям головорезов. Страна была просахалинена соловецкой властью, приговор обжалованию не подлежал. Сказано было: прошлое — это минное поле. Я бы разъяснил на месте комментатора, описав мины замедленного действия, приведя присловье про ошибку сапера и проч., и проч. И прочь».

Я заболевала стремительно, инвалидный младший, по счастью, уснул быстро, без страхов и причуд, без внезапного ночного скандала, уже спали все и на нашей, и на соседних дачах: наглотавшись таблеток: парацетамол, аспирин, супрастин на закуску, запив их чаем с мятою и малиной, пыталась уснуть и я, сдерживая кашель, но сон не шел. Бытие выворачивалось наизнанку, изнаночные швы одежды, точно рубцы, причиняли боль ощетинившейся шагреневой коже жизни моей. Мы-то кто такие? кто мы, коринфяне? не нам ли давным-давно святой апостол Павел сказал: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы передвигать, а не имею любви, — то я никто».

Детский психиатр, наблюдавший моего младшего в раннем детстве, на слова мои, что, мол, при повышенной температуре, на пике гриппа, мой человек дождя заметно умнеет и успокаивается, закивал головою: «Аутисты все такие. Их хоть специально подогревай». Вероятно, я была дитятку под стать, аутичная мамашка, некое прояснение сознания пришло ко мне в ту ночь жара и озноба. В огне лихорадки сгорало все, что приходилось мне терпеть, детские всплески страхов и ярости, из-за которых нельзя было выйти из дома ни с ним, ни без него, горы битой посуды (в том числе и банок с вареньем, он шандарахал их о батарею; с особым тщанием колотил он чашки, блюдца и тарелки, когда на отца его напали «плохие дядьки», в те годы подобные нападения были привычным городским сюжетом; муж лежал в нейрохирургической клинике с черепно-мозговой травмой, мир был плох, мальчишка объявил миру войну, в воздухе стояли фонтаны осколков, и ничем, кроме чуда, нельзя было объяснить тот факт, что мы с ним не были ранены, ослеплены, не заливали кровыо паркет), то, как вметеливал он мне по лицу под адреналином, силища редкая; в конце концов он припечатал меня по бестолковке кирпичом, и отчасти был прав, я накричала на него довольно-таки злобно, но часа два в «скорой» и в больнице я не видела левым глазом ничего; ну, я уж не говорю о шкафах с книгами и холодильнике, их он укладывал на пол в полный рост, — словом, все и всё не имело ни малейшего веса, никакого значения, а перевешивали те моменты, когда, превратясь в ничто, я обзывала его в пароксизме гнева, боли, бессилия и отчаяния или влетала в его комнату, потрясая ремнем, а он стоял у окна, раздевшийся догола, мелкий жалкий эксгибиционист, перепуганный ожиданием неведомого наказания от чудовища в образе «третьей матери» с фашистской мордой горгоны; почему-то и он, должно быть, не помнил месяцев и лет терпеливого труда, игр, обучения, успокоений, уговоров, а помнил только такие десятиминутки, отсюда возник выдуманный им персонаж «третья мать»; была ли я первой? и куда тогда делась вторая? или я была вторая? — а кто же тогда была первая?

Не раз и не два слышала я на всяких психиатрических и психологических комиссиях (ему было четыре года, пять, он боялся чужих людей), что он никогда не будет понимать обращенную речь и не научится говорить, что он необучаем.

А позже, после уроков у легендарной Чоловской — как жаль, что он ходил к ней так мало! но она меня все же успела обучить азам своей методики… — с каким трудом взяли его в спецшколу. Впрочем, психиатры время от времени намекали: не худо бы мне отдохнуть, сдав сына на несколько месяцев в психушку; но я терпела, мы терпели все, хотя на месяц он все же попал туда, любимых своих кошек стал в форточки с шестого этажа кидать. Кошки выжили, здравствовали, я бегала вокруг дурдома, едва дожидаясь впускных дней, он держался героически, а я видеть не могла пустую застеленную кровать в его комнате.

— У них совершенно другая психика, непохожая на психику нормальных людей, — заявила мне безапелляционно одна из медицинских чиновниц.

Долгие годы, с момента, когда его, почти не говорящего, начала обучать Чоловская, вела я записи, которые время от времени в трудные дни перечитывала, они поддерживали меня. Я знаю, какого невероятного труда стоило ему научиться писать, читать, считать; вот петь и подыгрывать на ксилофоне он начал сразу (хотя с этой самой музыкотерапией и с помощью детям-аутистам у нас лет за восемь покончили, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал; с нормальными-то не ясно, что делать).

— Какой у вас мальчик красивый, как жаль, что он такой… — говорили сердобольные продавщицы, с которыми у него устанавливался сызмальства молниеносный таинственный психотерапевтический контакт.

За его невероятные усилия в этом мире я уважаю его.

Вместо классического «От двух до пяти» мои записи должны были бы называться

ОТ ПЯТИ ДО ДВАДЦАТИ

Слова

Блюка (от «люблю») — любимая вещь

Разблюканя (от «блюка») — очень любимая вещь

Типцы — птицы

Брюо — бюро

Пакризы — капризы

Три последних слова являются иллюстрацией перестановки букв в словах, характерной для речи аутистов.

Выражения, песни, диалоги (в сокращении)

Дождь шумит, ветер пищит, ночь плачет.

Темнота ночью любит меня, темнота любит.

Пытаясь поднять меня: «Тяжелая мама. Тяжелый случай».

Увидев белую кошку, говорит: «Кошка на севере».

Божая корова.

На улице: «Пойдем домой». — «Какой домой? Какой домой? Такой погода! Весна деется».

Солнце на небо вышло в гости.

Говорит по телефону: «И такая выходит период. Период такая. Дикая боля сначала головная, потом дико бесимся. Такая получается прямо загадка. То уши жмут, то глаза жмут, то горло, то ботинки, то штаны».

Подушечка сварится, а на картошечку спать ляжем! (хохочет)

Вкуснота с горькотой.

Сидит, смотрит телевизор, быстро выключает его и говорит: «Ресурсы! Какие ресурсы, когда в башке пусто!»

Сочинил стих:

Поезд встал на рельсинки

И поехал в Хельсинки.

Осенние синицы! Осенние синицы! Осенние синицы сентября!

По телевизору показывают, как пушки бьют по Белому дому. «Не стреляйте! Не стреляйте! Кто-нибудь, президент, Черномордин, какое-нибудь правительство, скажите, чтоб перестали стрелять! Там какие-нибудь люди есть! Стрелять нельзя!»

— К нам гости придут.

— А люди будут или только родственники?

Выругал меня: «Взрослая тварь!»

Песня:

Путь одинокий.

Путь одинокий,

Очень далекий.

На улице дождь пролилось, такая дождливая свобода.

У меня пасть болит. Стоматит, наверное.

У меня болит сустав переносицы.

Подбодрил играющую в телеигру даму: «Правильно говоришь, идиотка!»

Во дворе здоровается за руку с сидящими на скамейке старушками, спрашивает, как они себя чувствуют, не болеют ли. Особенно полюбилась ему старушка в шляпке. Говорит ей: «Ты не умрешь? Я не хочу, чтобы ты умирала!» Если мы не подходим, кричит издалека: «Старуха, не умирай! Не умирай никогда! Он не хочет!»

Мне снятся Подрóсть и Ингарóсть, и у меня от них страхи.

Дяденька Боярский поет боярскую музыку.

Не снись мне, банан-бессонница! Не снись мне, рыба-сон!

Мне снился квартирный город, и я в нем быть не хочу!

Я вырос в квартирном городе.

Женщина-продавщица, продай мне, будьте любезны, двести грамм сыра побольше и колбасы.

Рыба сюдак и рыба тудак.

Чуть не плача: «Нет никакого “завтра”! Когда проснемся, будет новое сегодня!»

А все потому, что у нее бизность есть.

Извини нас, день, мы не будем в рылость впадать, кувшинные рыла сволочные делать. И в рожистость впадать не станем.

Мне снился Вáнту-Тукáнту страшный.

Первая сказка. Король сказал: «Чашку заменить!» — хотел заменить, но я отказался. Принц пришел, чашку принес, Ирину чашку взял. Пришел я. Заменил свою Золушку, переставил пластинку. Я хотел мириться. Я сказал: «Здравствуйте! Привет!» Заменилась и страна Россия, республика театра. И я сказал: «Ира! Не плачь!»

Взрослые люди.

Взрослые люди,

Взрослые люди.

Что вы за люди?

Вторая сказка. Я хотел, чтобы я хотел жениться на принцессе. Я хотел, чтобы ты хотел побыть со мной. Я написал: «Лед в Арктике». Я не в Арктике родился, а в России. Я хотел, чтобы я хотел где-нибудь быть таким, какой я. Я задумался.

У меня болит запястье ноги.

Мне снился Васúн-Васúн, он страшный и пугает меня.

Некоторые вещи лучше немножко забывать.

Иногда бывает сон, когда не спишь.

Кот Трифон у нас помер. И дедушка сдох.

— Ты не холодильник?

— Нет, я твоя мама. Разве ты не знаешь, кто я?

— Знаю. Но ты иногда немножко холодильник.

Давай будем быть благодарными.

Спасибо за ватрушку. Давай сделаем в покупании такой ватрушки перерыв. Все-таки она была мерзкая и сверху похожа на мусор.

Отбрыськай кота, откышкай его!

Что за человек? Что за человек? Сидит, как жаба какая, неодетая, необутая, необученная, неизученная!

Я забыл паспорт потерять.

Ты моя веревочка, ты моя бечевочка, ты моя привязочка.

Песня:

Я хочу

сам с собою встречи,

я хочу

сам с собою встречи,

чтоб такая жизнь была,

как нигде и никогда,

тра-та-та.

Меня отец за судороги хватал.

Песня:

Моя любовь,

люблю тебя,

люблю тебя,

люби меня!

Песня:

Мелюзга одна видна,

мелюзга одна видна,

видна она!

Ну и напокупались мы кивятины!

Третий Мурзик вылез из головы. Голова как дверь. Голова как окно: глазками вижу. Голова как дом.

Была страна. И все в ней были странные.

Дедушка умер, но жив во сне.

Я обижаюсь на старых людей: зачем они умирают?

Кошке, ласкательно: «Домашняя ты моя скотинушка!» Однажды то же сказал ласкательно мне.

Сидит дед, во сто шуб одет, кто его раздевает, тот слезы проливает. Это дедушка после инсульта.

Ладно, пусть уж будет звездный дождь, только без грозы.

Мне снился дедушка-монстр и монстр-Савраска.

У солнца сегодня выходной день.

Tv: —…британские лорды…

— Лодыри британские.

Я: — Не лодыри, а лорды. Палата лордов.

— Британские морды. Палата лодырей.

Очень много говоришь, мамаша, и все неправильно!

Людоедливая людоедка Лезвия лезет.

Огнёй пахнет. Электросварка.

Улицу раскопали и еще на место не поставили.

— …и чтобы дали попить пьющим человекам и напоили их от жажды их!

Я ем хлеб насущный, его горбушечку.

Обращаясь ко мне: — Поезжай в Москву разгонять тоску.

Я: — А вы меня отпускаете?

— А почему нет? Отпускаем.

Я: — Вы отпускаете, а я не еду.

— Ну и дура ты у нас все-таки.

В фильме по телевизору играют Генделя. Послушав, восклицает: «Молитвенная музыка!»

Требую с жадобством.

Пришел засранец-оборванец.

Они жили богато в чудесной стране и были не бедняжки.

Говорит коту: «Кошачий парень, похожий на старушку! Нашлялся, пахнет маминой юбкой, надо шампунем обтереть».

Ах ты, постелька, кроватка, моя ты лежава!

Сегодня пятница июля, а потом будет осень.

Тортиком пахнет кроватка у принцессы, колбаской пахнет.

Я двигаю ногой. Я вечно двигаю ногой. Я вечный двигатель ноги.

Улыбнись мне, Богоматерь Мадонна!

Чудо красоты природы: луна, звезда и Смольный собор.

Благодарный благородный богородец.

От улыбок зубы болят.

Осчастливь меня! Прилюби меря! Скажи мне: «Не горевай!»

Звезда прекрасная горит,

гроза опасная гремит,

звезда весенняя горит,

гроза осенняя гремит.

Тяжелые обстоятельства случая вышли в этой Чеченции двадцатого века девяностых годов. И стреляют, и стреляют, такие стрельцы нашлись.

Еще на Кавказе есть армянцы.

До свидания, елка, огонечки твои, до будущего года. Мы тебе благодарные.

Не отдавай меня стрекачу! Стрекач снится, стрекач бежит во сне.

Был он идиот, и была у него идиотка.

А если папа и мама умрут, брат или сестра придут ко мне ночевать?

Господи, смотри, какой телячий кот!

Я услышал: у тебя в голове сумерки.

Ах ты, кот, голова мохнатая, кошачья ушанка!

Хочу, чтобы летом в холод под окнами шли дядьки в валенках, в шубах, в шапках, идиоты такие красивые.

У чайника в носике чаинок застрял.

Горючая лампа снится.

Поет: «Выше ваши заглавы! Ходите прямо!»

У кота обволосела шерсть, лысость проходит.

Поет: «Я вас спою…»

Я вспомнил о будущем.

Иногда под окнами Путин ходит, ручка под ручку, а иногда разбойники.

Упал, как лед с крыши.

Убери ты эту Джульетту Прокофьевну, мне ее музыка не нравится!

Идущего стук колес поезда.

Папа, какой ты умный! Какой ты добрый! Ты — детская поэзия!

Нагонный ветер гоняет тучи.

Нагонный ветер летит с холму.

То мамино рыло снится, то папина рожа. Страшные сны.

— Не говори, что я умный! Скажи, что я хороший!

— Разве умный — это плохо?

— Хороший лучше, чем умный.

Скальные зубы.

Столица северная едет на восток,

столица северная не совсем, как запад.

Скоростная больница.

Вампиры опять бродят под окнами.

Паук среди жуков, как котеночек.

Животных надо любить нежно, особенно маму.

Стрекача пресмыкающего показали.

На даче. — У меня в печке президент сидит.

Я: — Вчера не сидел, а сегодня сидит?

— Вчера он в холодильнике сидел.

Отец: — А какой президент?

— Как какой? Путин.

Драже дрожит дрожью!

Когда не вслушиваешься и не внюхиваешься, легче жить.

— Приснился микробот.

— Кто это такой?

— Это такой человек, маленький, но железный.

Я боюсь «инда». Но если оно «даже», я переставаю бояться.

— Если тебе больше нравится всё, чем не нравится, то ты гений. И я иногда гений. Гений мне тоже нравится.

Шутки твои лбом пахнут!

Когда папа долго с заказчиком про проект говорит, у меня яйца чешутся.

Мне жалко больничного старика Иванова.

Добрый день не купишь.

Гражданин поезда.

Такое животное категорическое очень нравится.

— Я старик. Коленки у меня старые, попа у меня старая, грудь у меня старая. Старый я сегодня. У меня голова старая, глаза у меня старые. Скоро я умру. И больше не найдешь такого. Я такой один был.

Кошки мочу сделали.

Чушка и ее чушуёночек.

Кот, кошачья твоя категория!

От этой включенной Матвиенки телевизионный трепет один.

Папа в больнице. Зачем он в больнице? Чтобы в доме не было пусто, буду ворчать, как папа.

Фазаны спать падают.

Музглый совсем кот, сонный, теплый.

Дядя сбрасывает с крыши снег, чтобы была весна.

Люди нам с ним попадались разные. Хороших было больше. В больнице сумасшедшие и медсестры были к нему добры. О чиновниках, занимающихся проблемами инвалидов, лекарствами, постановлениями о рецептах и опеке, говорить неохота. Вспыльчивостью и так отличаюсь, да и за иные мгновения душа болит, совесть нечиста.

— У нас у всех совесть нечиста по отношению к инвалидам, — сказала мне когда-то Женя Жерехова, которую все ее пациенты поминали только добром.

Мне так жаль, что я потеряла две статьи, имя автора первой, переведенной с английского, забыто, память сохранила только название: «Не плачьте о нас». Вторая — газетная вырезка — посвящена была французскому иезуиту, старому уже человеку, отцу Жану Ванье, много работавшему с тяжелыми детьми: он брал на руки исковерканного болезнью маленького ребенка и говорил ему: «Я люблю тебя».

— Не плачьте о нас!

Глава девятнадцатая

Поветрие. — Поездка на противочумную станцию порта. — Операция-bis. — Бред. — «Все мы тут». — «Сделай им схрон!»

В ту осень и в начале последовавшей за ней холодной отрешенной зимы по городу словно некий призрак пробежал, прокатилась непонятная эпидемия одной из невнятных болезней, коим давали названия наобум святых (как метили традиционно женскими именами чудовищные торнадо, смертоносные циклоны: Салли, Мэри, Фанни): «поветрие», «испанка», «инфлюэнца», «птичий грипп»; тогдашняя хворь именовалась «псевдотуберкулезом». Для начала ее средневековый сквозняк прошелся по детским садам. По доморощенной легенде городской, детскосадовские повара, делая салатики из капусты, не удосужились белокочанную крутым кипятком окатить, так, сполоснули из-под крана на скору руку, а на складах, где исходный продукт, в котором деток находят, хранился, грызли его крысы, бациллу и занесли, — или то был вибрион? Симптомы хвори были у пациентов разные, в обязательном порядке всех посещали три «свечи» температурные, три захода к сорока с лишним, в остальном полный разнобой: кто кашлял, кто хрипел, кто покрывался сыпью вроде коревой либо скарлатинной, у мальчугана нашей сотрудницы дня на три ноги отнялись. Заболел и мой пятилетний сынишка, отправившийся в группу свою после эпидемии.

За день до первого подъема температуры взяли у него кровь из вены («для посева, профилактически») и велели мне быстренько отвезти пробирку на анализ. «Куда?» — спросила я. И получила ответ: «На противочумную станцию порта». Сев в такси, держа пробирку за пазухой, поехала я в порт по незнакомым улицам и переулкам по району, чьего и названия-то не знала. Очутившись перед забором из сетки, позвонила я в запертую калитку, минут через пять открывшуюся, проследовала к крылечку казенного двухэтажного здания грязно-белого кирпича, позвонила еще в один звоночек возле железной двери. Долго ждала я, потом за дверью послышались шаги, заскрежетали засовы, появилась предо мною фигура, видимо, женская, в белом, в бахилах до колен, в рыцарских, колом стоящих перчатках, головной убор напоминал шлем, закрыта вся голова, лицо за забралом, я видела только глаза в слюдяной прорези маски — словом, полная иллюзия того, что чума свирепствует, а Чумная Смерть вышла на меня поглазеть.

Я отшатнулась, фигура покачала головою, вытянула руку повелительно, до меня донесся утробный приглушенный глас: «Давайте!» — и я вложила в огромную перчатку пробирочку, обернутую квитком с номером детсада, датой, именем и фамилией. Тотчас фигура исчезла за вратами своего противочумного форпоста, успев напоследок сделать мне императивный жест свободной рукою: убирайтесь поживее. Я помчалась обратно, калиточка сама отворилась и захлопнулась за мною, таксист ждал, для экономии доехала я до ближайшей станции метро, где неадекватно всплакнула на эскалаторе.

Назавтра сын уже лежал с высоченной температурою, на работу я долго не ходила и о том, что произошло за время моего отсутствия, узнала из рассказов разных лиц: Жереховой, Орлова, Мировича, Княгини и нашего начальника Лещенки. О схроне знала только Княгиня, потом Князь под большим секретом рассказал о нем Жене, подарив ей на прощание утаенное перышко. Раза два или три, позже, много позже, мне снилась клиника, магическое действо под ночными небесами у восхолмия с лакокрасочным складом, модификация событий.

Директор сделал Мальчику вторую операцию, чтобы не слышать ее аккомпанемента, радио Орлов в художественной мастерской загодя выключил. Мальчик затемпературил сразу и на третий день был так плох, что на обходе, выйдя из его палаты, терапевт сказала невропатологу: «Дело пахнет простыней», а проходившая мимо со слепком Жерехова эту самую простыню (ею закрывали перед тем, как в морг везти) увидела чуть ли не вьяве, каждую складочку, каждый уголок, всю светотень чохом.

— Интересно, — сказал Лугаревич Лосенко, — что про него даже не скажешь: «Вынесут ногами вперед», — ног-то нема.

Он был готов предложить свои варианты присловья, но Лосенко глянул на него таким тяжелым взглядом, не поленился и лицо свое квадратное к Лугаревичу обратить: тому пришлось быстрехонько ретироваться.

К вечеру палату кварцевали, в цвете инопланетном напоминала она то ли африканский лес полнолунный, то ли сцену из «Синей птицы». «Тише, тише… — шептал Мальчику Тимтирим (Уток лежал под боком, на тонюсеньком одеяле, пытался снять боль, навеять сон, сбить жар), — все мы тут, с тобой, с тобой, тише…» В головах у Мальчика стоял недвижно святой Марей, в углу Назарик держал на плече маленького Шоро, крутившего игрушечную шарманку, слаб был голос шарманки, еле тренькал. Князь молился, коротенькие самодельные молитвы его прерывались всхлипами.

Среди выдуманной, выросшей из историй Мировича листвы мелькали мифические существа, висел в колыбели Чорос, пивший лившийся ему в рот березовый сок (над ним, как положено, летала сова), прижимал к животу глиняную плошку Чак-Мооль, все мелкие божества, от богини дверного косяка до божка шпингалета, обмерли в ожидании, жужжали счетные машинки Арабова и Берберова, — однако все персонажи вместе с имагинитивным пространством выцвели, умалились, поубавили светотени, словно готовы были раствориться в неумолимо жестоком воздухе объевшейся белены яви.

— Зачем… зачем… — бормотал Мальчик, — а я ведь чуял: пока не зарежет, не отстанет… ведь он один, директор, а как же все остальные? Столько народу… и никто за меня не заступился… никто… все ему позволили это со мной сделать… вот и добрые люди… добрые люди, вы… зачем… до смерти… меня… довели… меня вы пожрали… как змей Аврага Могой не пожрал…

Тут тихо проехал по середине палаты маленький, как в кукольном театре, призрачный возок жены великана Алангсира, правившей запряженными в возок волами: она вечно искала разрубленное на куски, разбросанное по всей земле тело мужа, чтобы воскресить его, и вроде все уж нашла, а голова так и не отыскалась, тщетно шли волы, зря крутились колеса.

И зашептал Жанбырбай истово, сглотнув слюну, переведя дух:

— Одна наша дальняя родственница — жена монгола. Их младший сын Чойжинхорлоо научил меня делать схрон. У меня есть все для схрона, все, что нужно закопать под заклинательные слова под деревом на холме, даже зуб ящерицы и два пушистых птичьих пера, малиновое и изумрудное. И древняя монета из жабьего рта. И камень из печени монаха. Мы сделаем схрон на проклятие, проклянем их всех, а потом дадим тебе имя Булагат, и всем им будет плохо, будут они пропадать, взрослые твари, а ты оживешь.

— Нет… не оживу…

— Тогда ты оживешь в другой жизни, с руками и ногами, другой совсем, а они получат свое. Все будут прокляты.

— Как же… — сказал Князь, — все прокляты? А Мирович? А Женя Петровна? Их нельзя…

— Никто… из них… за меня… не заступился…

— Если ты не предатель, — сурово сказал Жанбырбай Князю, — ты тоже пойдешь с нами ночью во двор, у тебя есть рука, ты можешь копать.

— Из соседней палаты Вовчик может пойти, — сказал Петя, — у него две руки, а протез ему уже сделали, он на нем хорошо ходит, до двора дойдет.

Глава двадцатая

Ночь. — Золотой Кол и Семь Кузнецов. — Схрон. — «Я за всех молюсь». — Краденое перышко. — Кости Волынского. — «Прощай!» — «Теперь они пропали». — И стали мы пропадать.

Ночь раскинула над ними, щадя их, свой звездный шатер, темную скинию свою, ни дождя, ни ветра, только осенний холод. Куртки зимних пижам, кое-как напяленных на летние, были незастегнуты, дрожь, мурашки от холода и храбрости, от шаманской прелести колдовства, от грозовой силы проклятия, от ожидаемых, предназначенных обидчикам бед.

Алтай Гадас, Золотой Кол Полярной звезды сиял в вышине, и кто знает, не собирался ли свод небесный обрушить на их головы озаряющий грешную землю небесный свет из всех девяноста девяти слоев небесных. Семь Старцев, они же Семь Кузнецов, здесь и сейчас назывались Большой Медведицей, но и тут и тогда каждая из семи звезд была тенгри, а одна оставалась краденой, и не было ей цены.

На всех у них было три руки, обрубок с пальчиком, девять ног и один протез.

Лакокрасочный краснокирпичный нарядный домок стоял на маленьком холме, и дерево стояло возле него, точно не ива, может, вяз, а может, падуб или ильм, их ботанические познания были расплывчаты, Мирович не успел рассказать им о растениях, да и сам не особо силен был в определении имен деревьев и трав. Игрушечный холм был для них сложным рельефом, препятствием для героев, но они поднялись к подножию дерева и выкопали ямку для схрона мастерком, найденной при входе лопатой и тупой больничной вилкой.

Чего не было на небе, так это Плеяд, Обезьяны Мичит; однако и издалека вызывала она из небытия стужу, холод и лед, почти готовые сковать лужи.

Черным было Хухе Мунхе тенгри, Вечное синее небо, определяющее судьбу человека, и никто из маленькой процессии увечных магов не знал, есть ли где над ними вотчина Чолмона, хозяина Венеры, хотя известно было всем, что вечерняя звезда его женщина, а утренняя — мужчина, которому принадлежат все звезды.

Небесный свод раскинул над ними свой вечный табернакль, хоть не знали они названий его звезд, планет и созвездий ни на одном языке, ни по книгам, ни понаслышке.

Уже произнес Жанбырбай все заклинания до единого, схрон был закопан, зазвенела из-под земли древняя монета, соударившись с зубом ящерицы, стоном и стуком ответили кости с кладбища у Сампсониевского собора, кости разрубленных, четвертованных два столетия назад, обезрученных и обезноженных Волынского, Еропкина и Хрущова. Никто не услышал ни зуба с монетою, ни мученических костей, уловил подземное страшное преткновение только Князь; он заплакал и стал молиться вслух словами правильных молитв.

— Ты за кого молишься? За тех, кто его пожрал? — осуждающе покосился на него Петя.

— Я за всех молюсь, — отвечал Князь, — за него, за нас и за них тоже.

Никто не видел, как стащил он из схрона и спрятал в рукаве зеленое перышко; он надеялся, что нарушенное хоть чуть-чуть колдовство окажется не таким разрушительным, что проклятие уменьшится не только на краденую составляющую, но, может быть, по неисповедимой математике зла, во сколько-нибудь раз.

Он молился, мысленно говорил Мальчику: «Прощай», глядя на отчужденные звезды, тут же пугаясь, что прощается с ним, как с неживым.

— Теперь они пропали! — сказал Паша, оборотясь к зданию института; если бы у него были руки, он погрозил бы зданию кулаком.

И стали мы пропадать.

Глава двадцать первая

А был ли мальчик-то?» — «Я ведь литератор понарошку». — Колдовство навыворот. — Выдумки и легенды. — Зимняя любовь. — Отзвуки театра. — Конец шкатулки.

Клинику закрыли на дезинфекцию, расформировали, перевели больных кого куда, перенесли сроки протезирования; когда я пришла наконец на работу сдавать бюллетень по уходу за ребенком, никто не мог мне толком объяснить, выжил ли Мальчик, кто не знал, кто отмалчивался. Перестала спрашивать и я.

— А был ли мальчик-то? — говорил, сверкая волчьей улыбкой и взором голубоглазого волчары-альбиноса, Лугаревич. — Может, мальчика-то и не было?

Нынешняя дачная лихоманка отпустила меня, и, дождавшись, по обыкновению, сонной тишины, пробралась я к узкому столику у старинного буфета в уголке над лестницей на второй этаж, выставила на стол бумажную шкатулку и принялась выискивать среди открыток разрозненные записки неизвестного. Кем он был? как его звали? ни имени, ни фамилии; сосед, дачник со следующей станции нашей железнодорожной ветки, я из Келломяк, он из Териок, мы могли знать друг друга в лицо, комаровские частенько ездили в Зеленогорск, зеленогорские на велосипедах навещали наше Щучье озеро или знакомых.

«— Я литератор понарошку, — писал он, — какой я ворон? я здешний мельник. Почему, кстати, посещает меня навязчивая идея, что известный музыкальный цикл “Прекрасная мельничиха” имеет отношение к легендарной прекрасной дочери мельника Пиле, матушке Понтия Пилата? Видимо, потому, что я склонен к навязчивым идеям».

«Как мне нравится фраза из одной из биографий Гумилева — или я вычитал ее из комментариев известного профессора Т.? — “О его романе с Ольгой Высотской ничего не известно”! Я читал ее воспоминания о театре в Териоках. До того, как я их прочел, я представлял ее совсем иною. На меня произвели сильнейшее впечатление ее фотографии: юная девушка с велосипедом, прелестная серьезная Коломбина под руку с Мейерхольдом (в белом, точно Пьеро) на фоне териокских сосен, где-то в дюнах, они идут по тропе, поглощенные разговором. Был ли до Гумилева ее любимым человеком Всеволод Эмильевич? Был ли это роман? Какой? Театральный, скажете вы. Виртуальный? — спрошу я. Из текста ее воспоминаний понять это невозможно. Но и Гумилева она упоминает один раз, как едва знакомого. Часть, бывшая пьесой для зрителей, завершена, то, что происходит с актерами далее, никого не касается, упал занавес, упал, silentium. Как люблю я ее за это молчание!»

«Замечали ли вы, что женщины, с которыми он расставался — по своей ли воле, по их ли желанию, по сюжету ли бытия, — блекли, теряли особый флер красоты, возвращались их лица в обыденность? Так происходило со всеми, кроме Высотской, впрочем, в некотором роде она с ним рассталась не вполне, растила их общего сына, которому рассказывала об отце, как сказку рассказывают или рыцарский роман».

«Тогда он сказал мне: “Но я-то знаю точно, что потом он снял ту самую комнатушку, которую в театральное лето снимали Ольга с матерью, приехавшей к ней из Москвы, на мансарде кафе “Идеал”, если хотите, я завтра вам покажу, где это было”. Но назавтра он не пришел, и послезавтра, я больше никогда его не видел, я не мог не то что найти его, а и искать не мог, я никогда, не знал, как его зовут и кто он, я фантазировал на этот счет впустую».

«Кроме “Ислама” и “Пятистопных ямбов”, образ Ольги Высотской мелькает в нескольких стихотворениях, где она говорит ему «да» у прибрежной сосны, где двухтысячелетним медом пахнут ее душные темные волосы. Впрочем, есть еще текст, один из последних, после последней поездки на юг, «смерть в дому моем и в дому твоем». В сущности, она была его первая женщина, стихи его изменились после встречи с ней, неудачная женитьба дала совсем другой опыт».

«Он ехал на Украину, желая увидеть ее случайно, разумеется, вместе с сыном, как в пьесе, фантазер, он колдовал, вспомнив книжки оккультистской практики, читанные в юности, но его малороссийское колдовство обернулось полной неудачей, вместо счастливой случайной встречи вызвал он духов безумия и гибели».

«— На самом деле, — сказал мне превесело мой безымянный собеседник с тростью в последнюю нашу встречу, — у Гумилева было только две женщины: Ольга Высотская и Ольга Гильдебрандт-Арбенина.

— Жены не в счет? — спросил я.

— Жены не в счет! — подтвердил он, улыбаясь. — Да вообще-то он на каждой готов был жениться, как Джеми».

«После того как расстался он с веселой красавицей Ольгой Гильдебрандт-Арбениной (точнее, она ушла от него к Юркуну, странно, она была любимой поэта, его куколкой благословенной, а Юркун был не просто “мальчик” Кузмина, с которым тот жил не один год; оба — и он, и она, — были поводами для стихосложения, и взбунтовались…), Гумилев ухаживал за молоденькой актрисой Дорианой Слепян. Именно с ней встретил он свой последний новый год в черном зубовском особняке, в черном фраке, под руку с Дорианой в черном платье.

Позже Дориана расскажет — не называя фамилии — о директоре театра, в котором служила, бывшем чекисте, присутствовавшем на расстреле Гумилева и пораженном его стойкостью; директор театра погиб в колесе репрессий тридцатых годов, его в свой час тоже расстреляли.

Дориану Слепян видел я в середине шестидесятых, старая, пополневшая, жила она с двумя подругами в летах в известном доме Толстого на Фонтанке; ходили слухи, что все три почтенные дамы — лесбиянки; в те годы сие было не модно, не почетно и не афишировалось. В комнате, в которой мы разговаривали, были обои характерного петербургского цвета bleu Benois, однако со временем я стал путать голубой цвет Бенуа с другим частотным оттенком петропольских обоев, я уже не знаю, who из них кто: один чуть блеклый, разбеленный, веджвудовский почти, другой интенсивный, ультрамарин с кобальтом одного из множества лазуритов, напоминающий о палитре Джотто».

«В театральное териокское лето Мейерхольд с несколькими артистами ездил в Мариоки, в Тюрисевя и в Келломяки, где смотрел мельницу; он мечтал поставить мистерию на свежем воздухе, говорил, как эффектно будет выглядеть факельное шествие на знаменитой мариокской лестнице, а блуждающие огни отражаться в келломякских водах… принимали ли в этой поездке участие Ольга и Николай Гумилев, я не знаю. Возможно, он к этой идее охладел или увлекся чем-то другим».

«Играя в литератора, я играю и в визионера, вижу поэта и актрису — помня, что им не было и тридцати, а в какой-то мере по наивности и книжному видению были они как дети — у подпорной стенки на пляже, где между камней растет мох, а у подножия скапливаются ракушки и водоросли, принесенные приливом; ветер растрепал ее волосы, она откидывает их назад. По пляжу бегут актеры, запускающие бумажного змея».

«Мне всегда казалось интересной даже не тема гостя и хозяина, а тема соседей (не по коммуналке, вестимо…). Гоголевские поссорившиеся, Онегин, Ленский и Ларины, город привычных лиц Бёлля. Люди, встречающие друг друга, чьи маршруты совпадают, чьи впечатления схожи, чья география жизни… ну и так далее. В один из вечеров я сообразил, что Гумилев нашей семье был сосед. Учился он в детстве неподалеку от Греческой церкви, в которой венчалась одна из сестер моей бабушки (кстати, мог учиться и с ее братьями), жил в зрелости на Преображенской, тогда как моя бабушка, младшая дочь, обитала с родителями на углу Надеждинской и Малой Итальянской, думаю, они виделись, осознанно или неосознанно, полагаю, он не мог не обратить внимания на красивую черноволосую девушку с ярко-синими глазами, идущую под руку с женихом, поручиком, кареглазым блондином, они были чудной парочкой, — или болтающей с белокурыми сестрами, ну, те тоже были хороши. Их шаги звучали в одних и тех же переулках, Басков, Саперный, Солдатский, где разглядывали они скульптуры на домах и львиные морды с кольцом в носу на двустворчатой двери; им нравились звезды над угловыми башенками домов на Преображенской, Знаменской, Бассейной, башенные острые флюгера, круглые и стрельчатые окна, их притягивала арка католического собора на Ковенском и цепи ограды Преображенского собора, а весной, когда высыхали тротуары, им случалось ступать по одним и тем же квадратным плитам мостовой у Греческой церкви и у дома Мурузи».

«Матушка поэта Анна Николаевна не верила в гибель сына, считала, что ему удалось бежать, что живет он “где-нибудь на Мадагаскаре”. Именно на этот остров звал он в путешествие Гильдебрандт-Арбенину в дни любви, а расставаясь с ней, сказал: “Ну, теперь встретимся через семь лет на Мадагаскаре”; и через семь лет после его расстрела она достала карту, нашла этот любимый остров Наташи Ростовой и написала несколько акварелей с хижиной под пальмами, белой стеною в экзотических травах».

«Не могли ли часы на Николаевской неподалеку от одного из его домов остановиться в миг его гибели? Ржавчина на их циферблате сродни запекшейся крови».

«Возможно, Ириновская дорога, Охта, Пороховые запомнили дискретные точки его последнего взгляда, каскад, выложенные камнем каналы, разбросанные гигантские жернова, набережные, не потому ли подстерегает гуляющих по остаткам тамошних лесов и сада бывшего поместья грибников внезапная острая печаль, не ею ли, принявшей образ грузовика, отшвыривается в колею или в траву обочины почти обреченный бездомный абрикосовый пудель?»

«Я и сам сосед ему, конечно, не по времени, да и не по пространству, пространство изменилось, Териоки сожжены были войной, Зеленогорск отстроен домами того же проекта, что и послевоенные сталинские севастопольские, — но по зиме, приходящей в эти места, непохожей на другие зимы.

Он и прежде приезжал в Териоки зимой. И после разрыва с Высотской приехал в заснеженный городок, где зеленоглазые вейки походили на сенаторов, а барышни и дети любили финские сани. Кофе в кофейне был отменный, когда-то они пили кофе на набережной неподалеку от дома, где снимал он комнату, надо же, опять Тучков переулок, по соседству с квартирой молодоженов, надо было ухитриться поселить любовницу рядом с молодой женой, хотя последняя, конечно, давно сих мест не посещала; да мы уж знаем: все его романы походили на неудавшуюся работу над ошибками, он искал свою женщину и не находил. Тучков, тайные свидания с Ольгой Высотской, сани ночные, зимняя любовь.

Его застал врасплох зимний пьянящий воздух любви, призывающий лечь, одна из чар (чары ведь бывают в единственном числе?) Карельского перешейка, заметное на морозе дыхание бывших наяд Литоринового моря, форелевых ручьев (а форель всегда готова разбить лед!) и скрытых рек.

С декабря по март тут всё — предчувствие любви, когда не с чем сравнить звездную рождественскую вифлеемскую синеву сумерек, такой горлицей припадает к стеклу натопленного дома зима между собакой и волком среди карельских сосен и берез, вечером уличные фонари играют в мягкие причудливые тени с сугробами, а хвоя сливается в мглу несуществующих чащоб под небом, полным звезд, дрожащих морозным эфиром. Тут всё — декорация, всё — театр, мир искусства, и об этом поет шорохом-звоном полоз финских саней.

Особенно если ты — гость, елочная игрушка воображаемой, превращенной в чернь зелени елей между белизной сугробов, накатом дорог, наметками троп и высокими небесами. Какие масштабы чувств задает маленький светец в графике зимы, где снег на крыльце так мал по сравнению с темным веществом предполярных ночей! А какой сон навевают сны из берлог лесных, анабиозные грезы заледеневших лягушек и снулых рыб в час, когда мистическая северная чухонская ночь оторочена белым, а на страже между оледенением и робким человеческим теплом стоит пещерный огонь.

К тому же в краю, где столько елей в снегу, мы умаляемся, мы дети, ждущие Деда Мороза, родительских пряников, рога изобилия судьбы; еще чуть-чуть — и девочке подарят Щелкунчика, мальчику — сабельку и Машу и вложат в одетую в рукавичку руку одну из бенгальских свеч.

А если еще на дровнях с сеном да меховой полою подкатить к крылечку маленького трактира, именуемого кофейнею, ввечеру хлебнуть колониального волшебного напитка да, на кофейной гуще погадав, подняться в крохотную комнатушку с заиндевевшим оконцем, — едва коснешься подушки, непременно приснится заветный уездный сон о любви».

«Он пребывал в зимних Териоках в тишине и безветрии. Метель настигла его много позже, в конце Первой мировой, когда он, прапорщик Гусарского полка, в командировке в Окуловке в средоточии метели под песни вьюги читал “Столп и утверждение истины” Флоренского».

«Эхо мейерхольдовского териокского театра долго стояло в здешнем воздухе, витал призрак несостоявшейся мистерии, не поставленной доктором Дапертутто в Мариоках, где лестница почти предчувствовала шаги актеров, а по ступеням ее метались тени и отсветы факелов, тогда как лесам и озерам снились купальские огни. Похоже, именно это эхо явилось причиной поставленной Вогаком в Выборге пьесы “Плутни Бригеллы”, оформленной Щепанским (из-за немногочисленности русской диаспоры он стал и одним из исполнителей). Бригелла вышел из той же компании, что и мейерхольдовские Арлекин, Пьеро и Коломбина.

Константин Вогак, участник цеха поэтов 1913 года, задержавшись, как многие, на даче на Карельском перешейке, стал эмигрантом, когда границу с Финляндией закрыли; судьба его не отличалась от судеб соседей, исключением являлся его приятель Руднев, поехавший к знакомым на финскую дачу на денек, да так и оставшийся за границей до конца дней своих.

Вогак, зачарованный комедией дель арте, был соавтором Мейерхольда по сценической обработке пьесы-сказки Карло Гоцци “Любовь к трем апельсинам”. Постоянный адресат его, Григорий Лозинский, перешел в 1921 году финскую границу с проводником-контрабандистом и в письме из териокского карантина сестре в Париж описывал, как его брат Михаил отправился в гости к Гумилеву в день ареста последнего, попал на квартире поэта в засаду, оказался в тюрьме на Гороховой; в письме упомянуто, что, по слухам, Гумилев связан с организацией, переправлявшей людей в Финляндию. Владимир Щепанский, друг Вогака, художник спектакля, актер, автор сценария сей пантомимы, еще и музыку подбирал; восемнадцатый век, Кунау, Скарлатти, Перголезе, Люлли, Рамо, Куперен и др.

Мне неизвестно, был ли уже знаком рыжий поляк Щепанский со своей красавицей невестой Марией Николаевной Орешниковой, девушкой с виллы Рено из Келломяк. Кажется, они учились вместе в Хельсинки, он на живописи, она на иконописном отделении, в Хельсинки и венчались, то ли он принял православие, то ли она перешла в католичество. Я точно знаю только то, что семья не решилась отпустить девушку на учебу одну, и с ней в Гельсингфорс поехала ее сестра Татьяна.

Маруся училась, а Таня работала на шоколадной фабрике Карла Фацера (плитку Karl Fazer вы и сейчас, столетие спустя, можете купить в Санкт-Петербурге), работниц одевали в элегантные синие халатики и выдавали им во время рабочего дня маленькие шоколадки, Татьяна Николаевна Павлова рассказывала потом об этом дочерям и сыну в послевоенном Ленинграде, а когда те приходили в восторг от рассованных по карманам шоколадок, говорила, улыбаясь сияющей улыбкой своей: “На самом деле в шоколадном царстве мечтали мы о куске черного хлеба”.

Явился Бригелла зрителям в 1922 году, когда расстреляли териокского и слепневского Арлекина Гумилева, Коломбина 1912 года находилась на Украине, охваченной пламенем Гражданской войны, а дни Пьеро, Мейерхольда, уже были сочтены, но у него еще оставалось лет пятнадцать, хотя могли пустить в расход в любой день; медлили. До главного доноса все отложилось? До новых обстоятельств? Всякая уголовщина — тайна, наша в особенности».

«— Бригелла явился выборгским и териокским зрителям десять лет спустя театра в казино подле виллы Лепони, — сказал я ему. — Прямо-таки отзвуки театра!

— И вы поминаете при мне тут, в Териоках, пьесу для фортепиано под названием “Отзвуки театра”! — сказал он, усмехнувшись. — Я, как сейчас, слышу, как эту пьесу играет на слегка расстроенном пианино виллы Лепони Ольга Высотская. Впрочем, по чьей-то просьбе она сыграла ее и в казино».

Устав читать, и не желая брать шкатулку с собой в комнату так же, как и оставлять ее на столе, я открыла дверцу в крошечную каморку-кочегарку с котлом для угля или дров, двумя коробками растопки (газет, картонок, стружек, щепок, сосновых шишек) и поставила ее в уголок.

Через день мне надо было ехать в город по делам до вечера, с утра пораньше прибыла подруга, которую аутист наш любил (а потому слушался). Я вернулась поздно, муж встречал меня на станции. «Все тихо, — сказал он. — Он со Светой как шелковый». Дорожки перед домом были подметены, ужин сготовлен, дом протоплен. Я заглянула в кочегарку, чтобы выгрести из котла золу. Шкатулки не было. Подруга с мужем моим сожгли ее, приняв за растопку. В углу осталась лежать отложенная огню на завтрашний ужин пачка листков, я взяла их, чуть не плача, и дочитала через неделю.

Не раз и не два убеждалась я уже в некоем келломякско-комаровском свойстве: все лучшее тут приходило невесть откуда и незнамо куда пропадало, подчиняясь пространственно-временным законам, с высокого дерева чихавшим на причины и следствия, а заодно и на нас с вами, господа.

Глава двадцать вторая

В аптеку на такси. — Голубые рельсы как внезапное явление. — «Их по Ириновской дороге везли». — Обратный путь через Литейный мост. — «А вот и тюрьма, где Гумилев сидел». — Легенда о трубопроводе. — «До сих пор корюшки нашей любимой полно, старую кровь чует».

Жизнь маменек тяжелых детей-аутистов (равно как и средней тяжести) невыносима, по правде говоря, особенно первые лет пятнадцать, замкнута, лишена разнообразия, полна ритуалов, втиснута в жесткий распорядок дня (не только из-за принимаемых по часам лекарств, но потому, что жесткий распорядок чаще всего — единственно возможен и спасителен), мучительных пятидневок перед новолунием и полнолунием (сложных, кстати сказать, вообще для всех невропатов, тонких натур и сосудистых больных). Разнообразие — на наших широтах — вносят две вещи: непредсказуемость срывов и ухудшений и неисповедимость путей в аптеки, связанную с доставанием лекарств. В любую точку города, а иногда и области может направить вас судьба, поскольку периодически исчезают то противосудорожные, то снотворные, то психотропные, то антидепрессанты, и в отличие от лунных приливов и отливов, полнолуния с новолунием, вполне предсказуемых и обозначенных в календаре, лекарственная лихорадка, связанная со степенью некомпетентности, нерадивости, продажности и прочим, нужное подчеркнуть, чиновников, подвизающихся на ниве снабжения наших многострадальных фармацевтических лавок, никаким прогнозам не подчиняется и заставляет вас отчаиваться, убиваться, вести переписку с градами и весями, а также мотаться в желающую осчастливить вас аптеку в любую погоду на любом транспорте по мановению Фортуны.

В дни, когда состояние моего человека дождя оставляло желать лучшего (маленьким он играл со мной в передвижническое «Не пущу!», растопырив руки, загораживал дверь на лестницу — или для убедительности бился об нее лбом, протестуя против моего ухода, демонстрируя одно из обязательных аутических свойств — «симбиоз с матерью»; однажды так достучался до легкого сотрясения мозга; уговоры в эти минуты на него не действовали, скорее всего, он их не слышал), я отправлялась в обетованную аптеку на такси: времени было еще меньше, чем денег.

Мы ехали на Гражданку через Охтинский мост, мимо Пороховых, промзона уже сменила тут колхозы с парничками, военные склады с вышками вертухаев напоминали тюремно-лагерные ландшафты, уродливые бетонные кубы заводов на пропыленном, неряшливом, унылом, презирающем жизнь пространстве наводили тоску; и вдруг откуда-то снизу (не переезжали ли мы развязку на базе старого железнодорожного моста?) направо, на восток, на северо-восток, что ли, устремились в нешироком овражке между двух травянистых склонов-насыпей, подобном маленькому ущелью, голубые рельсы одноколейки.

Голубизна была такой яркой, дух захватывало; отражалась в рельсах пронзительная лазурь неба другого дня, поскольку наш актуальный был пасмурен и тускл. Да и вид травы, этот ров некошеный, был словно из другого ландшафта.

Ахнув, прильнула я к окну. Шофер, угрюмо молчавший, необщительный, неожиданно заговорил:

— Это Ириновская — или Ирининская? — старая железная дорога на Всеволожск, по ней Гумилева в Бернгардовку расстреливать везли.

Тут опять потерял он дар речи, в тишине добрались мы до аптеки, в безмолвии двинулись в обратный путь вкруговую, на сей раз по Литейному мосту.

Развернувшись на Литейном, свернули мы на Шпалерную; шофер, как бы ко мне и не обращаясь, произнес;

— А вот и тюрьма на Шпалерной, где Гумилев сидел. Я слышал, из подвалов, из расстрельных и из пыточных, трубопровод подземный был проложен, — кровь в Неву спускали. До сих пор корюшки нашей любимой в реке полно, старую кровь чует.

— Ничего, — отвечала я, — недолго нам осталось этих маленьких шакалогиен есть, говорят, как дамбу достроят, эспланаду на Васильевском намоют, так корюшке конец придет.

— Так и будем, — сказал он мрачно, — ностальгией страдать и весной огурцы жарить, как в анекдоте.

Нехороши были сны мои в ту ночь, состояли из обрывков кварталов, недействующих лиц, не стыкующихся в сюжет слайдов.

Пространство между тюрьмой приговоренного поэта и тюрьмой его арестованных пятнадцать лет спустя сыновей разделяла река, а в пространстве между раздвоенными «Крестами», женской и мужской частью их, лежали голубовато-серебряные рельсы, по которым можно было уехать в Хельсинки, в Выборг, в Териоки, то есть в Зеленогорск, в Левашово и в Бернгардовку, и едешь ли, плывешь ли, по берегам и по обочинам вставали в урочный час мертвецы и тянули к небу кости рук своих, такое видел плывший по Днепру есаул Горобец, не о нем ли пел, вприскочку гарцуя с микрофоном по сцене, модный певец; «Есаул, есаул, что ж ты бросил коня?»

Перед тем, как оказаться в тюрьме, внезапно познакомившись и узнав с великой радостью о существовании друг друга, сводные братья встречались в полуподвальном трактирчике Ломанского переулка (упиравшегося, кстати сказать, в одни из «Крестов»-bis), где находилось общежитие Лесотехнической академии — в нем жил Орест, — трактирчик заменял им «Бродячую собаку» (в бродячих псах недостатка в городе не было с восемнадцатого года, вечно попадался какой-нибудь Жакушка Шариков, стучавший локтем-коленом о мостовую, вычесывая блох, воздевая карие очи к небу, тощий, ребра легко пересчитать); они читали друг другу за кружкой пива громким шепотом стихи отца.

Спускался предо мною на заросшую травой набережную между «Крестами» и дачей Кушелева-Безбородко красный шар, не тот туманный из легенды о волшебном избавлении, нет, маленький собчаковский монгольфьер, и я летела в нем над недобрыми полями полигонов, над могильниками чумных и ящуровых захоронений домашнего скота и ямами издохших некормленых кур пика перестройки, над братскими могилами расстрелянных и замученных в лагерях, подернутых синим огнем фашистской чумы, лепечущей ахтунг о высшей расе, о нужных и ненужных, о неестественном отборе, кто был ничем, тот станет всем? — ну, нет, внятно ответил эзоповым языком поэт, переводя Шекспира: из ничего и выйдет ничего.

На безымянном берегу вот она стоит, вот она опять, наша бывалая Фемида Капричос, изваял ее, должно быть, Левон Лазарев, она обнажена, руки связаны за спиной, на ней шутовской колпак, весы ее лежат перед ней на земле на кромке последнего рва, ей завязали только глаза, у нее сжатый рот с последней тюремной фотографии Голенищевой-Кутузовой, ее растысячерившаяся тень сопровождает в последний путь всех казненных, голодных, беззащитных штатских людей, угроханных исключительно для того, чтобы превратить войну народов в гражданскую войну по воле факира.

Глава двадцать третья

Последние листки. — Винтовая лестница. — Моря. — Химеры. — Еще о пустошах и палисадниках. — «Мы искали тебя много лет». — «Был один киевлянин».

Последние листки из сгоревшей бумажной шкатулки были перетасованы и вовсе как попало:

«…говорят, Ахматова к Павлу Лукницкому в Комарове в шестидесятые годы за своей памятью ходила, он ведь мог когда-то записать то, что она потом забыла; где он жил, интересно? на соседней дачке Литфонда? в Доме творчества писателей? в старом ВТО? Что именно желала она найти или зачеркнуть?»

«…любимый анекдот, в коем Корчагина-Александровская звонит Яблочкиной — или наоборот? — и дребезжащим старушечьим голоском произносит: «Шурочка, я мемуары пишу; ты не помнишь, я с Южиным жила?»

«…но никто из них не смог отыскать в особняке на Сергиевской, точнее, в дворовом его флигеле винтовую лестницу, по которой, глухой, потайной, темной, вывела Ахматова на улицу Иванова и Гумилева в последнюю их встречу незадолго до ареста поэта (именно в эту встречу Гумилев привез ей с юга весть о самоубийстве ее брата, дикая история, после смерти первенца застрелился, должен был застрелить и жену, стрелял в нее, но она выжила, и выяснилось, что она беременна); выйдя на лестницу, Анна Андреевна произнесла: “По такой лестнице только на казнь ходить”. Осенило меня вчера: “винтовою” лестница названа была поэтессою для рифмы к “над Невою”, на самом деле то был обычный черный ход, лишившийся лампочек из-за разрухи».

«…в Териоках угадать сосну, возле которой любимая девушка сказала поэту “да”; но, возможно, сосну давно спилили; хотя однажды…»

«…не узнает, сами ли повесились Есенин и Цветаева, сам ли застрелился Маяковский. Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые. Не наговорил ли чего доносчику, узнав доносчика, Николай Степанович в минуту слабости душевной, потеряв Арбенину, сгоряча, и не успел ли пожалеть об этом, когда ехал в поезде коморси в Севастополь, дулся в пути с матросами в сарацинскую игру “наиб”, видя в окне сожженную Украину?»

«…где он купил Высотской фиалки в цветочном магазине, а продавщица, жена садовника-хозяина, увидев в руках Ольги букет вереска, сказала: “Никогда не вноси в дом вереск, внесешь с ним печаль”».

«… прочел строчку о четырех морях и вспомнил о нем. Хотя морей в его жизни было больше: залив Балтийского, точнее, древнего Литоринового (на бывшем дне которого располагались Териоки), немного Лигурийского, чуть-чуть Адриатического, Средиземное и два главных, самое любимое и самое последнее: Красное и Черное. Не красноватая ли мгла Красного моря сгустилась в одной из легенд о чудесном спасении в красный туман с красным шаром над телячьим вагончиком на Ириновской дороге? Гумилев, написавший в “Шатре” о миражах замечательные строки, был неравнодушен к способности Красного моря являть мореплавателям виртуальные убедительные картины, видел остовы погибших кораблей, погубленных миражами. Волны Чермного моря (а старое название у Красного в каждой капле) помнили свой главный мираж: расступающиеся по велению Моисея, по движению его руки с жезлом или без оного воды. Евреи, водительствуемые Моисеем, покинули Египет, пройдя по морю, аки посуху, а над головами преследователей хляби сошлись. Но я не всегда представляю картину сию в виде лимана, обнажившегося в часы отлива дна, по которому и нынче можно ходить, собирая морские звезды; иногда я вижу узкое ущелье между двумя срезами расступившейся пучины, огромный океанариум, в котором видят беглецы акульи улыбки, кораллы, невероятных рыб, все без названия, ихтиологии нет в помине, тем прекраснее и страшнее.

Перейдя море, герои Исхода оказались в пустыне, где Моисей, ударив о скалу жезлом, открыл хлынувший из камня родник, утоляющий жажду; во время всех их скитаний дальнейших скала шла за ними…

В память о странствиях по пустыне, о путешествии с Моисеем к земле обетованной и возник праздник кущей, шатры, скинии для священнодействий с ковчегом, все табернакли, шалашики из еловых ветвей на старой площади Сенной…»

«…потом всплыл Киев, чьи южные сады были сродни всем висячим садам света, сродни Эзбекие, как сад, сбегавший по склону холма “Дома с химерами” неподалеку от Фундуклеевской улицы, где училась его возлюбленная непутевая гимназистка. Химеры манили его, он всегда приводил ее к ним. Она равнодушно глядела на бетонных слонов, питонов, обезьян, орла, леопарда (“львы, леопарды, рогатые олени…”, нет, там иначе…), а он стоял, пораженный образом своей почти навязчивой мечты, Африки, куда ездил автор и хозяин этого дома, Городецкий, охотник, архитектор, путешественник. Подняв глаза, он увидел свесившуюся с угла кровли русалку, закидывающую сеть, и сказал своей спутнице: “А вот и ты!” Или они были на вы? Она и впрямь чем-то была похожа на эту сирену, обитавшую на крыше на равных правах с железобетонными химерами и хищниками».

«…может находиться и на излучине реки Лубьи в Бернгардовке, и у Рябовского шоссе, и в Левашовской пустоши, да на любой пустоши, как на любом городском пустыре; если верна легенда о гибели в застенке, а погибших таких жгли в самоновейшем крематории, колумбарии (где успел он по иронии судьбы побывать на экскурсии по знакомству), могилы этой нет вовсе; где же развеян прах? куда с дымом и дождем пали его частицы? не в один ли из любимых моих городских палисадников? Палисадники, малые клочки земли (чаще всего возле домов северного модерна), обведенные низкой оградой вроде могильной, прилепившиеся к рустованным камням фундамента, к стрельчатым окнам полуподвала либо наипервейшего этажа, к ступеням серого мелкозернистого гранита, в которых некогда обитали высаженные с любовью цветы, а ныне мотается на ветру невыкорчеванный куст сирени или шиповника… Не похороненный нигде поэт похоронен всюду. Бродит имя его силуэтом еле видным то в Солдатском переулке, то на углу Каменноостровского, то у Тучкова моста, и, может быть, это не судьба одной из его средних душ, языческих сунс, похищенных злыми духами напрасной смерти, сунс бродячей, маленькой, бесприютной, полуслепой, — а доля одной из памятей наших, надел ее».

— Что ты читаешь? — спросила, входя на веранду, моя прекрасная двоюродная тетушка, приехавшая на денек к нам на дачу погостить.

— Чьи-то записи… вроде эссе или дневника…

— О чем эссе?

— Ну… о бродячей душе Гумилева… о пустошах могильных… о палисадниках городских…

Тетушка ахнула и, взявшись за сердце, присела на старую кушетку.

— Я не рассказывала тебе, как неделю назад ездила на Левашовскую пустошь? Мы поехали туда с кузеном, у которого там расстреляли отца, маминого брата Льва; обвинение заключалось в том, что самолеты стали падать из-за плохих пропеллеров, изготовлявшихся на мебельной фабрике у Смольного, где дядя работал, то есть по его вине. В 1937-м ему было тридцать пять лет, он был отцом двоих детей, его взяли в июле, жена с детьми была на даче, он оставил жене записку: «Меня забрали, я ни в чем не виноват, поливай цветы». Но на допросах он понял: дело плохо — и написал вторую записку, прощальную. В конце декабря у жены не приняли передачу: формулировке «десять лет без права переписки» по наивности еще верили, не знали, что человек уже расстрелян.

Мой двоюродный дед, известный архитектор модерна Ипполит П. (жил он на Халтурина, сорок пять, на Миллионной, в доме, который сам построил, мы с мамой тоже жили там в 1941-м; ходили слухи, что донос на него написала невестка) арестован был в октябре по какому-то немыслимому поводу. И семидесятипятилетнего деда двоюродного, и тридцатипятилетнего дядю, незнакомых друг с другом, расстреляли в Левашове в один день, двадцатого декабря, они могли стоять рядом.

Найдя даты и место их гибели в «Мартирологе», заказала я панихиду, выдали мне две горсти земли, чтобы высыпать на могилу. «Где же высыпать?» — спросила я. Батюшка ответил: «На Левашовской пустоши». И мы поехали.

Местом расстрела оказался глухой еловый лес, окруженный высоким зеленым забором. Как стали мы подъезжать, сердце зашлось, такой печалью, ужасом последним повеяло, что я заплакала.

Были там большие настоящие памятники, поляки своим поставили, например, айсоры (рельеф с ассирийским львом украшал могилу петербургских ассирийцев, большинство из которых были холодными сапожниками), сотрудники Ленэнерго. Стояли обелиски скромнейшие, маленькие плиты, кресты, помню крест монашкам, насельницам Горицкого монастыря, что на Вологодчине; кажется, видели мы памятник Флоренскому. Откуда только не тащили людей, чтобы тут в расход пустить. И множество мелких самодельных надгробий, другой раз жестяночка с надписью к пеньку проволокой прикручена, как у лихого казака поэта Олейникова. Прочла я надпись на кресте священника церкви на станции Песочной: «Сколько лет мы искали тебя, а тебя расстреляли рядом с собственным домом».

Нашли мы с братом крест человека, который тоже был убит двадцатого декабря 1937 года, землю высыпали, венки положили. Договорились и нашим крест поставить. Там разные стоят: деревянные, чугунные, каменных не встречали, зато встречались из обтесанных или необтесанных стволов тоненьких, почти хлыстов, перекладинка проволокой прикручена, дощечка фанерная.

А родной мой дед, военный врач из Киева, Военно-медицинскую академию в Петербурге закончивший, оказался счастливее брата Ипполита, сбежал в Донецкую область, в поселок махонький и там работал: спрятался от советской власти, дожил до глубокой старости.

Ночью я дочитала все.

«…был один киевлянин, считавший, что человеку присущ “инстинкт культуры”, стремление к культуре, к ее созданию: называл он силу воображения тем духом, который “спасает культуру от вакуума мира и дает ей одухотворенность. А торможение воображения, его свободы угрожает заменой культуры техникой цивилизации, прикрываемой великими лозунгами человеческого оптимизма и самодовольства со всеми вытекающими отсюда следствиями: усталостью, поисками опьянения, скрытым страхом, нравственным безразличием и прочими продуктами цинизма и свирепости”. Ему везло: он пробыл в лагерях ГУЛАГа всего три года, дожил до семидесяти семи лет, огонь уничтожал его архив дважды, в 1937-м и в 1943-м. Кое-что восстановил он по памяти, в частности, один из своих романов (действие в нем происходило в Москве в 1928 году, на Девичьем поле, среди действующих лиц был Иисус и другие неожиданные персонажи), но никто в настоящий момент не знает, где находится рукопись.

Героев книг и их авторов он называл “близкие-из-бытия” (в отличие от “близких-из-существования”). “Энигматическое знание” было для него одним из главных знаний. “…Система идеалов, — писал он в начале Второй мировой, — рухнула и разбилась в осколки. Само слово “дух” стало непонятным. Слишком обнажились низшие инстинкты — вегетативный и сексуальный. Слишком уверенно заговорил логический механизм рассудка ([…] технический аппарат сознательности, ограниченного поля зрения), претендуя свою машинообразность…”»

«…но в какой-то момент они прошли по киевской мостовой, задев друг друга рукавами…»

«…одноклассником родителей моей приятельницы, художницы. Его матушка, участница литературного кружка Гумилева (зачарованная мэтром, как все кружковцы), родила сына в 1921 году, и он был несомненно похож на Николая Степановича, но я не думаю, что он был его сыном. Матушка писала песни о дальних берегах, чужих городах иных континентов, одну из ее песен пел Вертинский. У нее с сыном была короткая экзотическая еврейская фамилия, подобная вздоху. Летом 1941-го, окончив школу, юноша уехал с матерью в Белоруссию. Оба они погибли в холокосте».

«…днем — любимая работа, ночью — литература, землю попашешь, попишешь стихи, но тексты, приходящие в голову в разгар рабочего дня, не успеваешь записать, — и они исчезают, не родившись. Как мне их жаль…»

«…но иногда я замечал промокающие сношенные ботинки, старый пиджак с проношенной подкладкою, осеннее пальтецо в зимние холода, невозможность купить нужную книжку, заменяющую порой обед и ужин пачку сигарет…»

«Легкомысленное государство наше никак не может взять в толк, что если культура в загоне (а ее убивали, изгоняли, заменяли эрзацем политкорректных шулеров и сменивших их литературных ткачей из “Голого короля”), то (а ведь вроде она ни к чему и отношения не имеет!) вскорости в больших количествах начинают появляться люди, не умеющие гвоздя вбить, и нам вольно пропадать в царствии недоумков и неумех».

«…никто не печатает тексты мои, да я к тому особо не стремлюсь и, хоть и чувствую горечь, не удостаиваю жизнь обидами, а пишу миру письма от руки».

«Надо написать стихотворение с длинными строками, и чтобы первая была такая: “Tabernaculum, скиния, праздник кущей, время входа Господня в Ершалаим…”»

Глава двадцать четвертая

Молодой человек у калитки. — Зеленая папка. — «Гумилев в Териоках».

Я проснулась от того, что кто-то звал меня. Сначала мне показалось, голос принадлежал охвостью забытого сна, но тихий зов повторился: все мои спали, и, чтобы утренний гость не успел их разбудить, я накинула пыльник и опрометью выскочила во двор.

У калитки стоял молодой человек, худой, высокий, с зеленой папкой в руках.

— Здравствуйте, Наталья Васильевна. Вы меня не узнаете?

— Здравствуйте, — отвечала я, — не то что не узнаю, а и вовсе не знаю.

— Я внук вашей соседки. У меня мяч все время к вам за забор улетал, вы мне его обратно бросали…

Несколько минут спустя поняла я наконец, что передо мной внук покойной старушки, подарившей мне бумажную шкатулку, он давно жил за границей («перебиваемся кое-как, — сказал он весело, — я ведь инженер, а не жулик…»), приезжал продать дачу, через час уедет в город, к вечеру улетит; разбирая бабушкины вещи, нашел он папку с прикрепленной записочкой, — папка предназначалась мне.

— А что там? — спросила я.

— Стихи какие-то, — отвечал он, улыбаясь.

Папка была из тонкого пластика, изумрудно-зеленого тусклого цвета с разводами, напоминавшими то ли мрамор, то ли морскую волну, трофейная послевоенная или привезенная до войны из Англии либо из Германии.

Сев в саду за стол, я открыла папку и ахнула, узнав знакомый почерк. Передо мной был цикл стихов, написанный от руки, — а я-то думала, что никогда больше не прочту ни единого слова, этой рукой начертанного! Его ли это были стихи? Или чьи-то еще? Имени автора ни на первом листке, ни на последнем не значилось. Я не пошла домой и прочла все на месте, под соснами.

ГУМИЛЕВ В ТЕРИОКАХ

1. Детали романа

Превозмогая косность строфики влеченья и самообмана,

гуляют северные тропики прибрежной полосой романа.

Ветвями обрамленный, купами вне суеты и вне мороки,

собор кронштадтский с круглым куполом с залива видят Териоки.

Театр уж полон, вечер близится, с ним пешеходы и пройдохи;

утомлено и солнце кризисом сознанья, жанра и эпохи.

И чей-то сон, что нынче тесен нам и истреблен на полустоне,

бредет по этажам и лесенкам волшебной виллою Лепони.

В тени ключицы и уключины, потерян ключ, полны ресницы

букетами полуколючими из финских роз и медуницы.

И от обеда и до ужина, влюблен в актерку Кавальканти,

не помнит ресторан «Жемчужина» о жемчугах и о Леванте.

Вздох моря слышится за дюнами, в ночи постскриптум половицы;

все воплотится, что задумано, а вещный мир развеществится.

Прибрежных сосен истуканами дом обведен, хоть строй и редок,

и синевою остаканены все натюрморты напоследок.

Корабль шекспировский причаливал и удалялся от причала,

а платье темное прощальное она еще не надевала.

Контрабандист казненный хаживал по досочкам с кормы до юта,

и всем бессонницу отваживал известный доктор Дапертутто.

Но были странны в этом странствии для Оллинпяя и для Ино

две интермедии Сервантеса и сводничества Арлекина,

что все про свадьбу, свадьбу спрашивал, а наш герой смотрел с охотой,

как ветер волны разукрашивал цветущих сосен позолотой.

2. На вилле Лепони

Где говорят на одном языке вышина с быстриною,

девушка стала поэту тайной женою.

Пересыпать прибрежный песок, горсти всей горстью.

В доме Эшеров слушали стены гостя и гостью,

ветер играл в дом-лабиринт, сквозняки, точно дети,

по коридорам и лестницам, в мансарде, зале и клети

в жмурки играли, в прятки, неуловимы.

Дружили осока, сирень и шиповник с коробочкой грима.

А дом играл в шарабан, где бродячие комедианты

роли зубрили, спали, играли в фанты.

Снились поэту: капкан, палач, лавра и Троя;

а девушке: колыбель да луг над рекою.

Сизигийным приливом дышал залив, зеленью — птичья агора,

а из Кронштадта был слышен звон Андреевского собора.

3. Проиграл

Да, проиграл тебя, да, проиграл,

в меркаторские карты, в карты Проппа,

во все, что тень азарта: в кости, в пробы

пера или в играющий кимвал.

И прокутил тебя, и прогулял.

Ночь больше не бела, зато шиповник ал,

сыграли пьесу, занавес упал.

У чтицы на губах не лепестки, а ложь,

рептильный говорок, где слов не разберешь,

биограф — графоман и на руку нечист.

Из книги бытия неровно вырван лист,

не вычитать судьбу мне в старом фолианте.

— Наль, где ты, Наль? — Я умер, Дамаянти.

4. Разные лестницы

По лестнице вниз, в кромешную тьму, на улицу бед.

«Сколько входов в дом на берегу, а выхода нет».

Ах, маленький трап в одну из кают под чаячий ор.

Где грай, там и рай, где хор, там простор.

«Изгнанники мы и расстались,

а птицы в Эдеме остались».

В доме на берегу пели ступеньки вверх, вторил флюгером бриз.

В свинцовом беззвучии подземелий по лестнице вниз.

Как отличаются жизнь и казнь, так эти лестницы две.

Черная от светлой, потайная от запретной, шито белой ниткою на черном шве.

5. Действующие лица

Все были тут: залив, туман, закат,

утопленник. Принцесса и Аббат,

художник, шведка, девочки, актер

с фамилией картавой, сцена, хор,

дед моего фотографа и дед

Георгия, поэт, еще поэт

(Бог любит троицу), сон доктора, Гомер,

сонм зрителей, свидетелей партер,

незримого Лепони тайный штат,

Кронштадт-могила, колыбель-Кронштадт,

нарушивший молчания спецхран

Эдгара По раскаркавшийся вран.

6. Ночной кошмар

Фигуры умолчанья немы, не встанет дыба на дыбы

Свинцовым всадником системы всематериальной ворожбы.

Сожжет листы подметных справок (икс с игреком — сексот, филёр)

вне мизансцены очных ставок подземной пыточной суфлёр.

Вот кто пришел, жить, братцы, любо, на мой расстрел (добьют штыком?)

намазать позабыла губы, но подвела глаза тайком,

видать, ты им не доплясала, мне не отрубят головы,

чтоб ты ее не поднимала с переменившей цвет травы.

«Проснись, проснись, во сне ты стонешь, стучишь зубами и скрипишь,

как будто ты кого хоронишь и на могиле свежей спишь…»

«Смерть мне и снилась, дорогая, на берегах ничьих морей,

а с нею женщина другая как рифма к гибели моей.

Говорила, приговаривала: приговор готов,

в Могилевскую губернию поедешь, Гумилев.

Сейчас я подыму подушку, почти светло, окно с сосной,

кошмар ушел, усни, подружка, нет, погоди, побудь со мной».

7. Луг

Еще одна забытая страница (собрать их все по строчке, по стежку!):

похожий на сенатора возница их на телеге привезет к лужку.

Судьбы возничий, финн зеленоокий, даритель, их ввергает в этот круг,

в плутающий в лесах за Териоки — цветы по пояс! — разнотравный луг.

Там, наверху, что снег ланской и лонский, — армада, облачные корабли.

Надев шубейки широты чухонской, жужжат свое шумерские шмели.

В полдневный зной все соткано из света, кому бы тут еще смотреть в зенит?

Одни сообщники любви и лета — кипрей, и зверобой, и аконит.

О дреме луговой лучи расскажут историю вне пыла и остуд,

стебельчатые швы им пальцы свяжут, соцветья рукава переплетут.

Громоздкие венки плетешь, подруга, легчайшие венцы в ромашках сплошь.

Остановила войско калиюга, на перемирие весь мир похож.

Но с мельницы уже грядет возничий, чу, скрип колесный, значит, едем вспять,

вне вотчины цветной капеллы птичьей Финляндии Фарландией не стать.

Сноп луговой в ее объятьях едет, задумчиво жует он стебелек,

но на глазах, как лето тонет в Лете, нисходит лепет в пятистопный слог.

Но версты продлены и дериваты, на Вечность с легкостью растянут свет,

а летнего романа день девятый — на девять месяцев или на девять лет.

Хоть древу суждена одна из веток, расстанемся на вы, а не на ты.

Но я увижу в мире напоследок цветы и луг, цветы, цветы, цветы.

8. Лед

— О, как я рада вашему приезду! Весь этот ужас. Бедный Сапунов.

В тот день он заходил к нам. Не один, с Принцессою. Мы долго пили чай

и говорили. Он все повторял, что не умеет плавать. А Кузмин

и спутницы его уже их ждали за пенистым шампанским в казино.

И лодка дожидалась у воды. — А Смерть ждала свиданья с Сапуновым.

Где это было? — Кажется, отсюда отправились. О, если бы я знала,

я ни за что б не отпустила их! — Свидания со Смертью не отменишь,

на то и притча есть. Не может быть! Я провалился тут под лед однажды

два года или полтора тому. Мы шли с Войтинской и ее подругой.

Я ей позировал, и мой портрет был так удачен! Я с ней флиртовал…

— Вы, видимо, флиртуете со всеми. — Нет, не со всеми. Я изображал,

почти шутя, пред нею паладина, как будто мне лет десять и «Айвенго»

я дочитал вчера. Я звал ее Прекрасной Дамой… нет, не как у Блока!

Я просто Дамой звал ее. Она считала все за шутку, за игру,

но так и было. Берегом мы шли. Ноябрь являл календы или иды,

предзимье, совершенно зимний холод, до декабря рукой подать. Декабрь

отчетливо был виден, точно форт Тотлебен или Обручев. Песок

покрыт был снегом. Только что в торосы пляж не успел одеться, как обычно,

и гладкий лед напоминал каток дней гимназических, одна обманка.

Наслушавшись речей витиеватых (произносил я их, как на театре),

художница моя сняла перчатку, в нее вложила шишку — и на лед

швырнула, как на рыцарском турнире могла бы ее бросить на арену.

Я и пошел перчатку доставать, не верный рыцарь, так послушный пес.

Я шел по водам, по границе волн и воздуха, прихваченной морозом,

мне было весело. Кронштадт маячил, и от припая и до горизонта

все белое безмолвие меня в пространную прогулку приглашало,

дождавшись наконец шагов моих. Но лед был тонок, подломился враз,

и я свалился в ледяную воду. Войтинская с подругой закричали,

я выбрался, перчатка утонула. Как горевал я о своих ботинках,

представьте, щегольских! Но на портрете, конечно, их не видно. Что за место

коварное! Со мною лед играл, художника вода не пощадила.

Невесело тонуть навеселе. А в молодости воздух точно опий…

— Так тело его найдено в Кронштадте? — Подводные теченья принесли,

играющий прибоем летний ветер; утопленник их изучал пять дней.

По правде говоря, я и приехал, едва узнав, успев перечитать

«Утопленника» пушкинского. Сети, и это «под окном и у ворот…»

Но он сидел у вас перед отплытьем… — В последний раз и за последним чаем. —

Вода и лед. Как много в мире знаков. Встречаются среди голубоглазых

такие существа, чей взор небесный воды чистейшей горных водоемов

меняется порой на взгляд стальной, и ледяными страшными очами,

как с глетчера, глядел бы джинна призрак, они в тебя вперяются нежданно

с упорством оживающих химер.

9. Открытка

Не узнаю вас с давних пор.

Мы с вами зиму разбудили?

Ни Казимир, ни Теодор,

ни Карл о вас не говорили.

Не поднимая головы, —

вот и глаза не помню эти, —

летели в хороводе вы

в прозрачном фокинском балете.

Наш санный конь узду изгрыз,

и плыл со мною в хлопьях снега

оживший Рериха эскиз,

испанка из Лопе де Вега.

Какому образу верна?

Закинувшая руки ива,

песчинка, ракушка, волна

ночного дюнного залива.

Жемчужинка была в руке,

да потерялось диво где-то, —

у дачи Мюзера? в песке

у ног ночного парапета?

К метаморфозам я готов,

не сыщется жена из нежных

в разоре будущих годов

станиц и станций незалежных,

ни в переулке у моста,

ни у шального поворота

неузнаваемая та

с растаявшего ночью фото,

легко уплывшая из рук…

И виду не подам, не выдам…

Найдет в вещах твоих наш внук

мою открытку с Порт-Саидом.

10. Прогулка с чайкой

Сегодня не санный полоз с лошадиной силой коня, —

маленький разноцветный поезд в Териоки примчит меня.

Куокколантие, Антинкату мойра вышила по канве,

кузнечики, как цикады, песни юга поют в траве

по-фински или по-русски? Прибоя шажки — стежки,

к ним двустворчатые моллюски ползут, подъяв гребешки.

И я гляжу, как Овидий, на северных волн блага;

а чайки наелись мидий и ищут в них жемчуга.

Флер чеховского расставанья, юности пелена.

Романтичная на расстоянье, чайка вблизи страшна.

Слоев эфира торпеда, пугало сов и птах,

морская Ника, Победа, одетая в пух и прах.

Если и есть в ней чары, то это наверняка

когтя и клюва пара: молота и крюка.

И мне жаль, о моя пропажа, что тебе показать не могу

этот портрет в пейзаже: чайку на берегу.

11. Дочка прачки

Где зарыли, как бродячего пса,

в девять утра или в три часа?

Где убили в тридцать пять лет?

И не сказать, что свидетелей нет:

все видала наверняка

дочка прачки, дитя Чека.

У стиральной доски росла,

а все не отмоется добела.

Мойка, стирка, на вырост, в рост,

то Поцелуев, то Прачечный мост.

И — ухвати кленовый листок —

этот верткий козий мосток

через Леты летний поток.

Дочка прачки, дитя Чека,

да речка Лубянка, дочка лубка.

Контрамарка в расстрельный ряд,

эти стреляют, а те глядят

вместо театра и вместо кино:

хлеба нет, а зрелищ полно.

Кроме убиваемых и убийц —

зрительница, зритель из кровопийц.

Обсуждают, кто умер как,

вампир, упыриха и вурдалак.

«Улыбнулся и докурил».

Аплодисменты у могил.

«Помер шикарно, на все сто», —

делегатка в летнем пальто

от партии Красного Чулка,

дочка прачки из Чека.

Скоро ее пустой конвой

подбросит на «марусе» домой.

Неча на зеркало ей пенять

(левое на правое поменять,

швами наружу, задом наперед);

с губчека помаду сотрет,

скинет кровавые башмаки,

умоет руки после реки,

сбросит забрызганное пальтецо

и наденет свое лицо;

вот только рот все похож на пасть

и брови с бровью не совпасть.

«Выдали те, Гумилев, литеру ост-вест,

Могилевская губерния, земской уезд».

«В яблочко, — хрипло, — видал миндал,

а ты не думал и не гадал».

12. Форт

Эскарп с оттенком — умбры? прели? — выводит кисть, корму и ют;

из вод, из аквы акварели чудные крепости встают.

Цепь миражей, готовых к бою, одеты камнем, поднят флаг,

за сотню лет покрыт травою их насыпной архипелаг;

Фортификации, богине и обороны, и войны,

ветхозаветной героине, их капища посвящены.

Куртины, крепи, горжа, пристань, потерны, где и в полдень ночь,

всяк каземат для Монте-Кристо, аббата Фариа и проч., —

подобны сну, Бермуды оны балтийские собрались в ряд,

в них спят драконы и горгоны, и пушки с пристани палят.

Они в туман и в шквал рядятся, прибоя слыша белый стих,

и все мечтатели стремятся к ним в утлых яликах своих.

Зимой поставлена на сушу необъяснимая страна,

томя мальчишескую душу, с полета птичьего видна.

Врагам, знать, действует на нервы сия когорта из когорт,

где самый главный — «Павел Первый», краса и гордость, чудо-форт.

Тюремный замок Иф со стражей, Везувий минный в мирном сне

и призрачные экипажи на нем, как рыбка на блесне.

Набатный взрыв-сигнал был страшен, сигнал Кронштадту восставать,

форт потерял одну из башен, пока и было что терять.

Поставлена, как рупор, веха, а по волнам и по морям —

расстрелов гибельное эхо да осыпи могильных ям.

В самоубийцу-скорпиона державе вздумалось играть.

Ей время жить сегодня оно, настало время умирать.

Да что же убивать так любо?! особо любо ни за что.

Двенадцать блоковских, как зубы драконьи: тысяча, сам-сто.

Форт «Павел Первый» взят простором, взлетать на воздух — тяжкий труд;

лихие игрецы с «Авроры» его по пьянке подорвут.

Прощайтесь с фортом-великаном, со ставшим черепом челом.

На сутки остров стал вулканом, убийцей, камнепадом, злом.

Окошки выбиты в округе, летят осколки, валуны,

бушует пламя в адском круге себе объявленной войны.

Остатки альфы и омеги побиты камнем и огнем.

Всю ночь на дальнем финском бреге светло от зарева, как днем.

Чуть-чуть позвякивают стекла в прибрежных дачах Териок,

а на Васильевском издрогла душа, и весь Рамбов из дрог…

Вой, грохот, рев, удушье пыли, гул, стон деревьев вековых.

И тихо разве что в могиле в двух милях от Пороховых.

Я читала, сосновые иглы падали на стол и на строчки, и когда меня позвали из дома, я успела закрыть зеленую папку, похожую на морскую волну, и встать из-за стола.

Глава двадцать пятая

Никто трубку не берет, никто мне не пишет. — Летом в городе. — Инвалид и цыганка. — Тетушка и племянник. — «Как проехать в Темников?» — Видение в Ломанском переулке. — Случайная встреча с Орловым. — Офорт Цельхерта. — «Что такое табернакль?» — «Едем ко мне!» — Чудовские слезки.

Некая пауза, житийная лакуна настигла меня внезапно в середине лета. Кому я ни звонила, никто не брал трубку, мой телефон тоже молчал, оба они безмолвствовали, собеседники пребывали вне зоны доступа, пуст был мой почтовый ящик у калитки, всеми забыт был мой э-мейл, все затерялись в лете; тщетно набирала я письма, почтовый демон возвращал их, как заведенный.

Очередная поездка в город составилась из препятствий, ожиданий на остановках, сбоев, закрытых дверей, незапланированных маршрутов. Я шла по Большой Конюшенной и думала о Мариинском приюте, о том, что все дети, лежавшие в нашей клинике, выросли, я не смогла бы узнать их на улице, мне ничего о них не известно и никогда известно не будет. У деревянного коридорчика импровизированного прохода вдоль вставшего на вечный ремонт ДЛТ (ну, если не на вечный, то хотя бы до десятилетия, когда озабоченные житейскими неурядицами горожане забудут эти три буквы навсегда) увидела я странную пару.

Молоденькая цыганка, точеный острый профиль, наклоненные кудри, трехслойные юбки, куцая кожаная курточка, серебряные серьги, кольца, мониста, опершись на ограждение коридорчика, слегка нагнувшись, слушала своего собеседника, безногого, немолодого (а может, пьющего, рано состарившегося, битого жизнью) человека в камуфляже и лихо заломленном берете. Ног у него не было до колен, он ловко передвигался на своих культяшках. О чем они говорили? о гаданье? о пакетике наркотиков? о деньгах? может, он хотел залучить ее в постель? Разговор был не минутный, не случайный, важный для обоих. Я обошла их, очень хотелось оглянуться, но я сдержалась.

Стоя на остановке в ожидании двести двенадцатой маршрутки, я разглядывала то лестницу Инженерного замка, то печально отсутствующий, но постоянно играющий в виртуальный образ постамент погибшей вазы Летнего сада (и сам-то сад был на очереди), то уток с селезнями на волнах Мойки; меня окликнули, это снова была моя щеголеватая двоюродная тетушка, сопровождал ее племянник, тоже двоюродный, я немножко путалась в степенях родства ее ветвей генеалогического древа.

Они обсуждали свою будущую поездку в город наших предков Темников, где некогда жил, в частности, легендарный общий прапрадед по имени Пуд Тихонович; по моим сведениям, был он из старообрядцев.

— Сусанин-то Иван, — сказал тетушкин племянник, — тоже из наших мест, неподалеку от Костромы обитал.

— А как проехать в Темников? — спросила я.

Оказалось, что четвероюродный мой брат (или троюродный?) туда уже ездил, но довольно давно, еще отец его был жив, и что подъезд к Темникову — особая тема.

— Большие, большие трудности! — сказал он, поправив очки и проведя рукой по бороде, чудо, как похож он был на старинное фото Пуда Тихоновича! — С севера не подъехать: запретная зона ядерных полигонов и таковых же исследовательских центров. Не подъехать и с запада и востока, непроходимые болота с чащобами. А с юга мордовские лагеря, бывший гулаговский Мордлаг; так что на первый взгляд не подъехать и с юга, но есть, есть одна заветная шоссейка между ныне действующими зонами с вертухаями, вышками, высоченными заборами с колючей проволокой. Ехали мы по этому пыльному шоссе долго, томительно долго, до удушья, даже я стал слегка задыхаться, а отец, который всю жизнь боялся лагеря и расстрела, схватился за сердце. Он просил меня остановить машину, остановись, хватит, давай повернем назад, я больше не хочу в город моего детства, я больше не могу, зачем мы только сюда поехали. Ближе к Темникову истомленный пылью и ставшей прахом почвою ольшаник сменился сосновым бором из древних, неправдоподобно огромных сосен, верно, напоенных ласковым ядерным дождем. Живописная Мокша, Санаксарский Рождествено-Богородичный монастырь, неподалеку Саров, до Мурома рукой подать. Темников встретил нас центральной площадью с собором и пожарной каланчой, улицами из двухэтажных домов на высоких цоколях, избами поскромнее, серебристыми заборами, навершиями ворот. Город, тих и прекрасен, погружен был в спящее в нем время, хотя летом оглушала его жара, а может, и страшные притчи соседства с жестокостью лагерной и высокомерием физики двадцатого века, состоящей на службе у войны. Однако монастыри, намоленные пространства, китежанская таемная тишина удерживали чаши весов под сводом небесным. Я мечтаю еще раз туда вернуться.

На том мы и расстались, я вскочила в какую-то Летучему Голландцу подобную маршрутку, которая вместо Финляндского вокзала увезла меня к памятнику Боткина, где я вышла и, помедлив, побрела к Мариинскому приюту, чтобы достичь вокзала кружным путем.

Выцветший и безмолвный институт стоял отчужденно, не узнавая меня, я ему теперь была не нужна. Я завернула за угол. Заворачивая, я почему-то подумала о семи спящих отроках эфесских (возможно, Мирович рассказывал детям и о них), уснувших до лучших времен, и тут увидела их. Они шли мне навстречу в бело-голубых костюмах, как инопланетяне или чемпионы Параолимпийских игр, как космонавты на Луне; что-то рассказывал Лосенко нашей портнихе о биомеханических скафандрах-ходунках, одеяние-протез, в которое безрукий и безногий вложен, точно в корсет; кажется, тогда это были перспективные японские разработки. Я узнала подросшего Мальчика, живой и здоровый, он нес в рыцарской перчатке яблоко, Жанбырбая с зеленой веткою, Петю и Пашу, большеголового Хасана, сказавшего мне: «Шкафандр!» Они двигались сквозь летнее марево, улыбаясь по-марсиански.

Навстречу им переходили по диагонали мостовую братья Лев и Орест, молодые и веселые, они говорили о портсигарах отца.

— У меня его портсигар карельской березы, — сказал Лев. — А у Анны, матушки нашей сестренки Леночки, был его черепаховый портсигар, да подарила кому-то.

— Я думаю, был еще третий, — сказал Орест.

За ними следовала мавританка Гигиея с бывшего памятника, ничтоже сумняшеся с обнаженной грудью (нос и соски, как водится, надраены очередными курсантами-выпускниками до самородного желтого), она вела на тонких сворках двух поразительно условных ненатуральных львов, некогда украшавших вход одного из особняков Ломанского переулка.

По мостовой вдоль тротуара, подобные насекомым, следовали черные человечки, один взвод с винтарями, другой с обрезами, предваряемые гномом в щегольских сапожках и заломленной фуражке, несшим маленький лозунг, на коем значилось: когдаясл ышусловок ультура яхвата юсьзапис толет. Все в столбик, чтобы поместилось. Впрочем, возможно, концовка была иная: юсьзарев ольвер. Жанбырбай поддал им веткою, они ссыпались в люк.

— Ой, Наталья Васильевна! А мы-то все звоним вам, все звоним тебе на дачу!

Я обернулась, передо мною стоял улыбающийся Орлов.

— Ты тоже их видел?! — вскричала я.

— Кого?

Никого не было на улице Комиссара Смирнова, то бишь на Ломанском переулке: ни отроков, ни братьев, ни Гигиеи, ни львов.

Мы побрели на вокзал, Орлов, так же, как я, приехавший на день в город, возвращался на дальнюю свою дачу, дальше Выборга, по другой ветке. За разговором забыла я посмотреть, как собиралась, куда показывает рукою с броневика своего рудневский привокзальный Ленин, не на тюрьму ли, в которой на стене одной из камер нацарапано было: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилев».

Наши поезда не спешили.

— Помнишь, что Евгения рассказывала про детское колдовство с проклятием «чтоб они пропали»? Я другой раз и думаю: вот и стали мы планомерно пропадать после него.

— Надо же, — покачал головою Орлов, — я не связывал одно с другим.

У меня после тяжелой беременности (уж не отравилась ли я, часом, надышавшись немыслимой зубопротезной пластмассой, материалом наших с Орловым моделей?) родился младший, подцепивший в роддоме инфекцию, вот тут, на Боткинской, возле вокзала, в детской клинике Военно-медицинской академии его, меньше месяца от роду перенесшего менингоэнцефалит, достал с того света профессор Клиорин; вот и началась наша никому, кроме товарищей по несчастью, не понятная аутичная жизнь. Любимый сын Орлова, он называл его «дружочек», заболел в пять лет, что с ним произошло, никакие исследования ясности не внесли, на несколько лет был он прикован к инвалидной коляске, потом встал — «Я встану, вот увидишь!» — закончил Политехнический, все при всем, и хорош собой, и талантлив, но вот ходить для него стало большой проблемою. Дочь Евгении, Прекрасной Фламандки, прелестная девчушка, выросшая в прелестную девушку, немало натерпелась из-за выговора своего, чуть-чуть заикалась, а иногда и не чуть-чуть, а сколько слез, сколько логопедов, да и в школе дразнили. «Вы, Евгения Петровна, приведите ее на работу, пусть на деток из клиники поглядит, поймет, какие мелочи ее печалят», — говорил Орлов. Институт лихорадило, начались проверки по анонимкам и доносам, нашлись приписки, вскрылись растраты, финансовые нарушения, многие сотрудники из руководящих в тюрьму сели на разные сроки, директора перевели зауряд-врачом в одну из больниц скорой помощи. Болотов, ставший лет на десять главным врачом и на два года директором, умер внезапно от инфаркта.

— А как это все наш Северьяныч перенес? — спросила я.

— Ты не знаешь? Новое начальство невзлюбило его, — может, за то, что прежний директор сильно его уважал; лещенковские скульптурные ручки казались новому руководству ненужными разработками. Впал он в депрессию, его положили в клинику, чтобы подлечить и успокоить, да не особо с ним и возились, дома тоже что-то у него не заладилось, одолевал его мрак, одиночество томило. Я ходил к нему по утрам. Я его и из петли вынимал одним таким утром.

Поезд Орлова обозначился на табло, тут он вспомнил, что у него есть для меня презент, книжка вроде буклета про училище Штиглица, музей Мухинского выпускает, я специально две взял, одну для тебя, там работы дореволюционных студентов, я еще не все рассмотрел.

Я открыла тонкую цветную книжку наудачу и прочла подпись под рисунком: «И. Цельхерт. Изображение табернакля (дарохранительницы) с двумя геральдическими птицами. Офорт. 1900 г. Музей прикладного искусства училища Штиглица».

— Надо же, — сказала я, — какое послание. Интересно, кто он был, этот Цельхерт? Может, он учился с Любой Гордель, будущей матерью Клюзнера? Или с Владимиром Эмме, будущим прадедом моей будущей невестки? А ларец-то, ларец! На табернакль не похож. Напоминает шкатулку, в которой прислали в Америке Рериху Черный камень. Может, из какой домашней церкви?

— А что такое табернакль?

Я объяснила, добавив, что классически должен сей предмет исполняться в виде часовни, увенчанной крестом, в виде маленького здания с ящичком для Святых Даров.

— Здания? — переспросил Орлов. — С ящичком?

Помедлив, чуть побледнев, он подхватил свой неподъемный рюкзак и взял меня за локоть.

— Поехали ко мне в мастерскую.

— Сейчас? — оторопело спросила я. — А поезд?

— Еще придет, — решительно он, — идем. Я подарок для Евгении Петровны к юбилею сделал. Ты должна посмотреть.

В метро мимо нас по эскалатору промчались вниз улюлюкающие подростки; в самом низу на сходе с лестницы их задержал человек с костылями; после некоторой заминки они все же рванули к поезду.

— Блин, твою мать, сейчас из-за этого урода долбаного опоздаем на фиг!

Поезд ушел, увезя торопившихся гопников. Человек с костылями, покраснев, поковылял в конец платформы.

Тут меня разобрало.

— Черт! Черт! — вскричала я. — Вот если человек хромой, слепой, глухой, однорукий — так он урод! Можешь любое другое слово подставить, смысл остается! А сколько тварей бездушных, наглых, подлых, жадных, лживых, ворюги, хамы — они все нормальные! Да каждый из нас готов под этой парашей подписаться, включая самих инвалидов. Что ж мы за порода поганая?!

Орлов, по обыкновению, отвечал мне ровным голосом:

— Про породу, Наталья Васильевна, это не твоя реплика, а Лугаревича.

Мы ехали, вагон грохотал, мы молчали. Когда вышли мы на площадь под небосвод голубой, я продолжала, но уже не так громко:

— Из каких спартакиад времен Молотова-Риббентропа вывалилась мечта об одинаковых, калиброванных косая-сажень-молодцах в белых тапочках из одного стручка?

Вздохнул мне в ответ Орлов:

— Как я люблю в лес ездить… Тихо там, человеческих справедливости с несправедливостью нет. Грибы и клюква.

По счастью, мастерская его была неподалеку от «Нарвской».

У окна стояли легкие переносные складные козлы, любимые художниками, превращающиеся в стол любой величины. На планшете-столешнице нечто было укрыто холстом. Орлов снял холст, я увидела макет… нет, модель… увидела маленькое здание Мариинского приюта. Стены были оранжево-алы, на крыше сидели двенадцать животных восточного календаря, то там, то сям, словно греющиеся на солнце кошки. Орлов всегда рисовал животных, они были его любовью, мне и прежде нравились его афиши для зоопарка, которые Евгения Жерехова вешала на стене у окна; но эти скульптурки были его особой удачей: улыбающаяся обезьянка, беспечный дракон, молодцеватый петух. Около трубы, облюбованной мышью, красовалась на проволочном стержне кормушка для птиц, похожая на цыганское вардо. На крыше, трубах, головах и хвостах календарных животных поблескивали звезды. Второй этаж оказался ящичком, Орлов выдвинул его.

— Он пустой?

— Пустой. Вот ящик первого этажа полней полного.

— Можно посмотреть? А что там лежит?

— Смотри, — сказал Орлов.

Я смотрела на мизинчик для любимой заказчицы, известный шедевр Виталия Северьяновича, на ярко-зеленое опушенное перо тропической птицы, стащенное Князем из схрона и тайком подаренное Жереховой, на кусочек сосновой смолы, полуянтарь-полуладан, на застывшие лужицы кроваво-алой смальты из штигличанских мастерских, скальпель Болотова, которым Герман доводил до совершенства гипсовые модели, кипарисовый крестик, оставленный Князем Мировичу, засохшую, затвердевшую птюшку-печенюшку Княгини.

Дно ящичка усыпано было полупрозрачными, прозрачными зеленовато-мутными стеклянными капельками.

— Бусины? — спросила я.

— Нет, это чудовские слезки. Мирович читал детям из какой-то сказки, вроде Гофмана, про колдовские слезки болонские, я названия сказки не помнил, найти не мог, потом Женя нашла, другого автора история оказалась, я все просил приятеля-стекольщика, это теперь он фарфорист, чтобы он мне сделал такие, не для злого колдовства, игрушечные, у него не получалось, да и в Чудово он не мог выбраться, я и думать забыл, сколько лет прошло, а он звонит неделю назад, забери, говорит, для тебя старался, я, говорит, себе несколько слезинок оставлю на память, остальное твое.

ЗЕЛЕНАЯ МАРТЫШКА

В Петербурге мы сойдемся снова…

Осип Мандельштам

Нить Истории прерывается, но любопытство на том не останавливается, и из чистых областей истины спускается оно в мутные ручьи вероятности, догадок и заблуждений.

Из записок профессора Чеботарева

Глава первая

Концепция изменилась

Никогда такого не было, и вот опять.

В. С. Черномырдин

— «Мы с Мэрфи едва успели дух перевести, как во двор въехал черный “кадиллак”», — Шарабан читал, как всегда, с выражением, красив был голос его.

— Ай, — сказала Сплюшка и поставила ведро на пол.

За окном въезжала задом во двор черная громоздкая машина, чуть не своротившая мусорную гробину. Молодой человек вышел, открыл багажник, стал выгружать связки книг. Ни до лавочки макулатурной он их не донес, ни в контейнер мусорный (редко возникавший в зоне видимости дворник, а за ним обитатели первых этажей называли сей предмет «пюхто» либо «пухто») не шваркнул. Выйдя за порог, Шарабан, Лузин и Сплюшка действия его втроем созерцали.

— Библиотеку свою решили выкинуть? — поинтересовался Шарабан.

— Это библиотека моей жены, — мрачно отвечал хозяин черной тачки.

— Ваша жена умерла? — по возможности печально и доверительно спросил Лузин.

— Концепция изменилась, — с этими словами в снег легла последняя связка. — Кто ж теперь книжки держит? Что за отстой? Теперь носители есть.

На том он и убыл.

А сотрудники макулатурной лавочки, двое приходящих, литконсультант Шарабан с уборщицей, маленькой китаянкой Лю, она же Сплюшка, и один постоянный, Лузин, вернулись в свою нишу шуршащего вторсырья.

— На чем я остановился? — спросил, поправив очки, Шарабан.

— Едва успели они с Мэрфи, — подсказал Лузин.

И поинтересовался:

— Переводная или отечественный хэллобобизм?

Так именовали они детективы или фантастику местного разлива из западной жизни, где герои говорили друг другу сакраментальное: «— Хэлло, Боб!» — «Хэлло, Джек!»

— Пока непонятно, обложка отсутствует, первые страницы тоже.

— Неважно, — сказал Лузин. — Там небось и концовки нет?

— Нету, — подтвердил Шарабан.

— Отлично, — сказал Лузин.

— «Дверца его распахнулась…» — начал было Шарабан, но грянула разноголосица птичьего базара вкупе с шумом волн лузинского мобильника.

Звонил Кипарский, директор их утилеобразования с ограниченной ответственностью. Отдадакав, Лузин потянулся, стал натягивать куртку.

— Сегодня с Мэрфи карта не идет. «Газель» подъезжает, книги в коробках, какие-то старики померли, пошли разгружать.

— Очень я надеюсь, — сказал Шарабан, — что коробки не из-под голландских цветочков, те были неподъемные, что за дебил паковал, с позавчерашнего дня поясница ноет. Сплюшка, прерви уборку, занесем макулацию.

— Уже закончила.

Как всегда, неслышно, невесомо, даже ведро не брякнет, ни шороха, ни движения воздуха.

— Молодца, — похвалил ее Шарабан, — однако задержись, птичка, заметешь наши следы.

— Следы, — кивнула она.

Коробки оказались винные с кондитерскими, винные тяжелее. Пошел снег, они спешили, снег подгонял их, управились быстро, из завесы хлопьев материализовался Кипарский, вид задумчивый, красный шарф завязан замысловато, альпийские ботинки золотистые, с фасоном, сразу видно: предприниматель, бизнес мал, да удал.

— А это что такое?

Перст Кипарского указывал на связки книг возле пухта.

— Концепт, — отвечал Шарабан.

— Занесем, — сказал директор.

— Сыроваты, — возразил Лузин.

— Кладите к батарее. Сбагрим по-быстрому.

Занесли, сел к компьютеру Кипарский, лицо деловое, суровое, сразу видно — директор, даром что младше всех; неслышно промелькнула с усовершенствованной шваброю Сплюшка, завернули в заветный закуток Лузин с Шарабаном, Лузин достал крошечный шкалик, тяпнули.

— Я книжку потерял, — сказал Шарабан. — Сунул куда-то, извини.

— Доставай любую наудачу.

Лузин пьянел и веселел с малой рюмашки.

— Я вчера соседу рассказывал, как мы читаем. Что ни возьми, сойдется пасьянс, говорю я ему, а ежели не веришь, пойдем, посети нашу маленькую трахнутую модель всемирной, блин, литературы под соусом Вечности, отшурши бумажками с любой полки, получи для начала историю государства Российского, а заодно и свою собственную.

— Нелюбопытен сосед твой, ленив, не вижу его пред собою, — Шарабан движением карточного фокусника выхватил из пирамиды книжной тонкий томик в самодельном переплете, — неинтересен ему мир текстов, в который татем входишь, как в лабиринт, чтобы пробродить там всю жизнь.

— Ну? — спросил Лузин, устраиваясь поудобнее в ободранном просиженном кресле.

Открыв брошюру наобум святых, ткнув в строчку пальцем, Шарабан прочитал густым поставленным голосом:

— «Весь Роксоланский народ совсем пропал тогда с земного шара».

— Есть! — вскричал Лузин.

— Эту и читаем. А сосед твой пущай в своем плоском мире водку пьянствует.

— Вообще-то он мужик ничего, — сказал Лузин. — Вот вчера на кухне таракана встретил, шваркнул мимо него тапком, сховалось насекомое, а он и говорит: вот забился наш сверчок в свой щелябинск, мозгами трусит тщетно, носа не кажет.

— Я бы тебя за одну эту цитату почетным членом литературной академии засчитал.

— А по нечетным? — спросил польщенный Лузин.

И продолжал Шарабан:

— «Название Киев есть финикийское слово, а древние Малороссияне были не что иное, как Пруссаки или Вандалы, которые напоследок исчезли в Африке».

— Ну, неполная рифма, — заметил Лузин, — наш был не пруссак, черный таракан, крупный.

В закуток заглянул Кипарский:

— Пора домой, рабочий день закончен.

— Мы еще почитаем, — сказал Шарабан.

— Не сегодня, я ключ с собой не взял, Лузин, отдайте мне свой.

— Так у Сплюшки возьмите.

— Давно прибралась, ушла.

Кипарский возился с ключом, закрывал дверь. Шарабан спросил:

— Новые коробки новопреставленных старичка со старушкой завтра распаковывать?

— Какой старушкой? Два старика, братья, известные коллекционеры, один сам помер, другой погиб, под машину, что ли, попал. Что это вы так позеленели? Он на улице погиб, не бойтесь, на книгах крови нет.

— Я разве позеленел? — спросил, закурив, Шарабан, когда начальник скрылся в метели.

— Я так утонченно в цветовую шкалу не врубаюсь, — отвечал Лузин.

Тотчас из-за угла вышла им навстречу старушка с саночками, и он подивился, что в полутьме плохо освещенной улицы видит, какие у нее глаза. «Что за глазки у бабки, — подумал он, — чистой воды аквамарин».

Шарабан поволок старушкины саночки через дорогу, подхватил ее под локоток, осторожно, очень скользко, как вы только ходите, снег неубранный, холод, морозище.

— Это зимы моего детства вернулись, — отвечала старушка превесело. — Думала, помру, больше их не увижу. Снег чистый валит, деревья сказочные, воздух свежайший, красота. Каждый день то по радио, то по телевизору врут: аномальная, мол, погода. Не погода аномальная, а нынешний народ, люди жить разучились, лопата им не по руке, дорогу лень подмести.

Вот пришли прежние зимы на наши униженные и оскорбленные широты, укрыли оплеванную нелюбимую городскую землю чистейшей белизною, овеяли арктическим дуновением заплесневелые заброшенные стены домов.

Из-за Фонтанки сказочным зимним лесом смотрел Лузину и Шарабану вслед Летний сад.

Глава вторая

Метельный звон

— Что-то я не понимаю, — сказал Шарабан, — почему в нашей новообретенной книженции из самоновейших коробок постоянно говорится «лег в кибитку»? Разве в ней не сидят?

— Сам не понимал, — отвечал Лузин, — когда еще мы в школе Радищева проходили. Ямщик сидит, седок лежит. «Бразды пушистые вздымая, летит кибитка удалая, ямщик сидит на облучке в тулупе, в красном кушаке».

— Кибитка и возок — одно и то же?

— Да тебе-то не все ли равно? Тебя сегодня на лирические отступления тянет и прочую отсебятину? Читай да читай. Ты страницу перелистнул, там картинка наклеена, ксерокс, что ли? Покажи. Девушка в парике пудреном…

— Она не девушка.

— Думаешь, они в осьмнадцатом столетии блядовали, как девчушки из сериала «Школа»?

— Ничего я не думаю. Я просто знаю, что это не девушка. Мужик переодетый.

— Трансвестит?

— Травести. Актер доморощенный. Шпион.

— Вчера домой сей томик из винной коробки прихватил? Уже прочел? Так сказать, ты выпил без меня?

— Один мой друг-дизвитьемист, а я его статьи редактирую, оттуда и почерпнул.

— Диз — что?

— Dix-huitième siècle изучает, по восемнадцатому веку специалист. Ну, слушай. Читаем.

«— Хорошо, сударь, что у вас вещей немного, — заметил возница.

— Что? — переспросил Дуглас.

Оба они попытались перейти на язык, который считали немецким, д’Эон рассмеялся, какая ваша барышня веселая, сказал владелец возка.

— Осторожно, там стекло и минералы, образцы, порцелан, гласе, Богемия. Поставьте корзину под сиденье.

— Когда я усну с вашей маленькой коллекцией под головою, — сказал д’Эон, — мне будут сниться клады, алхимики, сокровищницы калифов. Вы так старательно играли роль ученого минералога, что я поневоле вызубрил названия ваших сверкающих цветных образцов, богемские гранаты, пиропы, гроссуляры, хризолит, зеленая шпинель, опал, вот только путаю, что откуда, Рудные горы, Марианские ли, Моравские ли россыпи, и никак не могу выучить варварское двойное название волшебной зеленцы, от которой проходит мигрень и забывается усталость.

— Да зачем вам его помнить? — пожал плечами Дуглас.

Однако, щелкнув пальцами, усмехаясь, произнес раздельно:

— В-л-та-вин, мол-да-вит.

— Браво! — вскричала его ряженая квазиплемянница.

Ранняя зима застала их на покатых холмах Лифляндии. Стерильный легкий снежок покрывал белые аккуратные домики, мельницы, толстые стволы придорожных дерев, купы кустов. Д’Эон уснул, а когда проснулся, иной пейзаж окружал их передвижное убежище. Они въехали в Россию, въезжая в зиму. Россией называлась зима, состоявшая из долгих необитаемых или необжитых просторов, сменивших европейские, а за ними полуевропейские пространства. Протяженная заснеженная земля словно съежилась, небо царствовало, преобладало, этой стране досталось слишком много неба.

Дважды у кибитки ломалась ось, оба раза, по счастью, вблизи от жилья, они пересаживались на дровни, первый проезд в настеленном, укрытом медвежьей полою сене зачаровал путешественников, быстро темнело, над головами плыли высокие заснеженные деревья, в огромном небе загорались, преумножаясь на глазах, звезды.

А во второй раз час между собакой и волком объял их метелью.

Понурая лошадка тащилась медленно, снег валил, “Беда, беда!” — приговаривал кучер, белая мгла заполонила мир, ни земли, ни неба, ни дороги, ничего. “Куда мы едем?” — произнес Дуглас. “Куда нас черт несет?” — спросил д’Эон, задыхаясь. «Господи, не попусти!» — молвил возничий. Лошадь встала, они стояли, метель неслась в неведомое мимо них, просеивая их сквозь немереное сито. Метель оказалась стихийным бедствием, подобным наводнению, шторму, извержению вулкана, смерчу. Ехать, стремиться доехать, добраться, невзначай встретить гибель.

И тут вдалеке раздался многогласный колокольный звон. Померещилось было: звенит в ушах страх предсмертный.

— Ну, слава Тебе, Господи! — сказал ямщик.

Они двинулись, ехали на звук, приближались маленькие, понатыканные в сугробах жилища, крошечная колоколенка, метельным звоном сзывавшая заплутавших путников. “Завтра надо одарить звонаря, — подумал д’Эон, засыпая в крошечном теплом избяном закутке, — ведь он нас спас…”

Утром, покинув тулуп, под которым он только что проснулся, д’Эон вышел на крыльцо, увидел возок, готовый влачить их дале, какая тишина, хозяин с лопатой прокапывает дорожку, небо голубое иностранно огромно, домишки раскинули двускатные нищие крыши, благословенная колоколенка устремлена из снегов в небеса, лает соседская собачонка».

— Одной страницы недостает, — сказал Шарабан. — Видимо, в конце ее речь идет о трудностях путешествия юноши в женской одежде, об изображении дамы не на маскараде, а круглые сутки нон-стоп. «…К тому же всегдашней трудностью было мочиться по-женски, присев, чтобы не увидел кто со стороны мужскую стойку, он посмеивался над собой, у него появилась привычка смотреть на писающих собак, издали по манере орошать действительность кобель отличался от сучки». Надо же. Я знал, что шевалье д’Эон, любивший в Париже на маскараде рядиться в одежду сестры, послан был с тайной миссией в Россию с неким Дугласом. Но мне в голову не приходило, какие странные сложности несет эта дурацкая затея для актера. Отлить как проблема. Нарочно не придумаешь.

— У меня вчера вечер проблемой отлить завершился, — сказал Лузин. — Пошел домой по морозцу, выбирал, куда закатиться погреться, в кафе «Солнечный бункер» или в пивбар «Проходимец», выбрал пивбар, потом опять пешедралом, ни одного уличного туалета в культурной столице не осталось, какая-то шельма их на заре перестройки позакрывала, зато пиво мочегонное пьют на каждом углу.

— Где пьют, там и льют, — заметил Шарабан.

— К тому и шло, да повезло, доскакал до передвижного сортира у метро и нассал на двадцать рэ.

— Дороговато за урыльник с граждан дерут. Мне все же кажется, будь у нас губернатором мужик, знающий о вышеупомянутом свойстве пива доподлинно, вернулись бы нужники городские на исконные места свои. У женского руководства есть определенные недочеты. Кстати, почти весь восемнадцатый век в России правили особы противуположного пола, в народе так и говорили: бабье царство; впрочем, в письменном труде пан Валишевский выразился покуртуазней: «Царство женщин». Ба! Вот наконец-то до меня дошли слова поэта! Я-то недоумевал: откуда у него сплошной женский род? да из подсознания. «И перед новою столицей померкла старая Москва, как перед юною царицей порфироносная вдова». Какая же Петербург, спрашивал я себя, девица, юница, царица? Он мужского рода.

— Это Рим мужского рода.

— Вопрос большой. А как же мама Рома?

— Без понятия. Знаю только Одессу-маму.

— Ну, ладно, Лондон мужского рода, Мадрид. А Петербург, скорее всего, карнавальный персонаж: мужчина в женском платье.

— Педик потенциальный? Орландо? И платье небось голубое?

— Боже упаси. Я же говорю: карнавальный персонаж. Звезда местного машкерада. Здешние подмостки к чувству стиля взывали. Любимые балы Елисавет, ее личное ноу-хау, — «куртаг наоборот», смена ряжеными пола: дамы с обтянутыми панталонами, камзолами, мундирами попками, кавалеры в женских одеяниях, бабы с яйцами, пардон. Вот стоят оне в арке анфилады дворцовой: императрица в любимой форме Преображенского полка, д’Эон в вердепешевом платье. Дела наши глубоко театральные, и, как латинос говорят, никто не может остановить карнавал. Или ничто? Наша-то, заметь, губернаторша, только платьишки меняет. Но до Елисавет далеко, после нее, по свидетельствам современников, четырнадцать тысяч платьев осталось.

— Бедные шкурки, — сказал Лузин.

Тут перед ними пала с крыши устрашающая глыба льда; замерев на секунду, даже не выругавшись, рванули они с тротуара на мостовую, рысцой, рысцой, отскакивая от несущихся авто к неподвижным «подснежникам», вмерзшим в сугробы обочины.

Глава третья

Те же со свечой

Кипарский, директор пункта макулатурного вторсырья, превеселый молодой человек, любивший строить в обществе серьезную мину, влачился глубокой ночью по улице Ч-ского с клубного мероприятия, куда был приглашен одним из множества своих случайных знакомых.

Машины у него в данный момент не было, сие досадное обстоятельство из самолюбия приходилось ему скрывать, поэтому он демонстративно нагрузился, дабы мотивировать уход в ночь на своих двоих состоянием, как он выразился, алкогольной интоксикации. Клуб для избранной публики размещался в огромном здании бывшей городской бани, почти все сборища его носили римско-греческий банный характер, парная a la russe, турецкой ли бани филиал, сауна, бассейн, ванна, массаж, каждому свое, все в тогах, то бишь обмотанные полотенцами либо простынками, но кое-кто в шикарном халате, а не дерябнуть ли нам, друг Саллюстий, живого пивка поавантажней? с чего бы, господин сенатор, блин, в натуре, конкретно, и не хлобыстнуть? В данном разе действо оказалось с изюминкой, со стриптизом профессиональных наяд в полной тьме, каждому зрителю выдавались очки ночного видения вкупе с наушниками на выбор, у кого музон, у кого sex-шепот в ритме рэпа.

Проходя мимо дома, в коем находился вверенный ему пункт вторсырья, Кипарский зашел во двор помочиться и увидел в одном из родных окон трепещущий огонек. «А ведь горим…» — подумал он, сердце екнуло, душа ушла в пятки. Все напоминало повторяющийся страшный сон: пожар в бумажном гнезде, полыхает дом, конец карьеры. Он кинулся ко входу, ища по карманам ключ, прижался носом к щели притвора дверного, к скважине замочной, — пахнет ли гарью? но не пахло.

Он отворил тяжелую дверь, свет не зажегся, зато услышал он голос чтеца. От мероприятия остались сувенирные очки ночного совиного видения, директор надел их и, стараясь не качаться, двигаясь бесшумно, преодолел коридор.

Двое его сотрудников сидели в самом сердце пожароопасного склада, так сказать, на пороховой бочке, со свечой: один читал, другой курил, развесив уши.

Безобразие происходящего так поразило Кипарского, что весь хмель, отхлынув от головы, вдарил ему в ноги; обездвиженный, он некоторое время стоял и слушал.

— «Разумеется, — звучал артистичный баритон Шарабана, — читать указ, писанный своеручно императрицею и посвященный высылке ко двору мартышки, он не мог, читал его еще до их с Дугласом приезда, до их секретной миссии санкт-петербургской, действительный тайный советник, чрезвычайный и полномочный граф Александр Головкин, коему документ был адресован.

УКАЗ О ВЫСЫЛКЕ КО ДВОРУ МАРТЫШКИ

Действительному Тайному Советнику Чрезвычайному и Полномочному Послу Графу Александру Гавриловичу Головкину. Божией поспешествующей милостью Мы Елизавет Первая Императрица и Самодержица Всероссийская и проч. и проч. и проч.

Высокоблагоурожденный Нам любезноверный! Здесь уведомленность грез одного шкипера голландского, К-л-а-с К-е-м-п-т-е-с именуемого, что есть в Амстердаме у некоего купца в доме (которого имени не знаем) мартышка, сиречь обезьяна, цветом зеленая, и толь малая, что совсем входит в индейский орех; и тако желательно есть, чтоб оную для куриозности ее бы ко Двору Нашему достать; тако имеете вы, по получении сего, без замедления в Амстердам к Секретарю Ольдекопу отписать и ему комиссию поручить сию мартышку, осведомляясь там, у кого находится, и с тем орехом индейским, в котором она входит, купить и сюда отправить каким образом удобнее будет, чтоб она сбережена и в целости сюда привезена была; помянутый шкипер Клас Кемптес и ныне отсюда морем в Амстердам отъезжает, и может быть, что он для показания дома того купца, у которого сия мартышка находится. К Секретарю Ольдекопу сам явится, то он, Ольдекоп, через того шкипера оную б сторговал и деньги от себя на здешний счет заплатил и об отправлении оной сюда старание приложил; а иного ежели тот шкипер к нему, Ольдекопу, не явится, и без того может он сам в Амстердам до той мартышки доискаться, и дабы продавец не задорожал в цене, для того чрез третьи руки, якобы для своей партикулярной забавы, а отнюдь не для посылки сюда ко Двору Нашему, сторговал и купил. Пребываем вам впротчем Императорскою милостию Нашею благосклонны.

По Именному Ея Императорского Величества Указу подписали:

Граф Алексей Бестужев-Рюмин и Граф Михайло Воронцов.

Вскоре за этим указом императрицею был подписан указ о высылке ко двору котов.

УКАЗ О ВЫСЫЛКЕ КО ДВОРУ КОТОВ

Сего ноября 2 дня, в указе ея императорского величества из высочайшего ея императорского величества кабинета в казанскую губернскую канцелярию, писано: октября 13 дня ея императорское величество указала: сыскав в Казани здешних пород кладеных самых лучших и больших тридцать котов, удобных к ловле мышей, прислать в С.-Петербург ко двору ея императорского величества с таким человеком, который бы мог за ними ходить и кормить, и отправить их, дав под них подводы и на них прогоны и на корм сколько надлежит немедленно. Того ради: по указу ея императорского величества и по определению генерал-лейтенанта кавалера и Казанской губернии губернатора Артемья Григорьевича Загряжского с товарищем велено об оном в Казани в народ публиковать, и публиковано, и выставлены листы. И ежели кто имеет у себя таковых кладеных котов, оных бы, для скорейшего отправления, объявили в губернскую канцелярию, конечно, от публикования в три дни, опасаясь на необъявление, кто оных имеет, а не объявит, штрафа по указам; тако ж к имеющимся в Казанском уезде вальтмейстерам и в ближние к Казани провинции и в город Уржум о публиковании и о сыску таковых же котов в самом скором времени и о присылке в губернскую канцелярию выслать указы.

Неизвестно, для чего понадобились императрице именно кладеные коты, то есть неправильные, кастрированные; мысль о том, что коты сэкономят силы, потребные для сношений с кошечками и драк с соперниками, дабы потратить их исключительно на ловлю мышей, в корне была неверна: кастраты большей частию по части ловли мышей ленивы и равнодушны, как любимый кот Сонюшки по имени Матильд. Впрочем, о котах д’Эону никто и не рассказывал, а о судьбе зеленой мартышки поведал ему говоривший по-французски карлик некоего небезызвестного обер-шталмейстера. По словам карлика, крошечная обезьяна произвела сильнейшее впечатление на Елисавет, государыня изволила вскричать; “Ай!” — и прослезиться, когда малютка попыталась взять ее за палец. Поговаривали, что недавняя болезнь Елизаветы Петровны была по женской части, ей удалось скинуть младенчика на сроке, когда у младенчика были явственно видны пальчики на ручках и ножках. Но далее малышка совершила две оплошности, отчасти разочаровавшие государыню: сперва слегка подросла, то есть оказалась не карликовой породою, а всего-навсего дитем породы мелкой, — а потом невесть с чего издохла. Карлик рассказал д’Эону, что государыня повелела изготовить для животного маленький гробик, похоронить мартышку в известном только ей месте сада, а позже иногда случалось ей хаживать к некоему розовому кусту, срывать розу, орошать оную беглой слезою. Злые языки поговаривали, что под тем же розовым кустом, только с другой стороны его, зарыт был вышеупомянутый эмбрион. Рассказывали, что иногда в разгар зимнего машкерада императрица отправлялась на отдаленный сугроб глянуть, передавали и ее фразу о снегах российских, где не можно босыми ножками маленьким существам под померанцами ходить; хотя одни считали фразу театральной репликой, а другие недописанными с пьяных глаз виршами. В юности царица стихами баловалась, они получались у нее изряднее позднейших записочек по хозяйственной части.

Я не в своей мочи огнь утушить.

Сердцем болею — да чем пособить,

Что всегда разлучно

И без тебя скучно.

Лучше б тя не знати,

Нежль так страдати

Всегда по тебе…

“Надеюся, привезли на кораблах груш и пергамутов, то там сездикупи по две бочки каждаго и осътавь две в Питербурхе, а две к нам пришли; а ежели еще не привесли, то скоро надеюсь, что привесут, и не медля к нам пришли”.

И впрямь материи разные.

Забавным было то, что военная галера, прибывши в Ревель, доставившая “заморскую мартышку из Амстердама”, привезла и “порцелинового мастера из Стекольна”, обязавшегося “учредить в Санкт-Петербурге мануфактуру для деланья голландской посуды тако ж и чистого порцелина, как оный в Саксонии делается”. К тому моменту, как начавшая было подрастать крошечная обезьянка упокоилась под розовым кустом, “порцелиновый мастер” немец Гунгер с обучавшимся вместе с Ломоносовым в Германии горному делу двадцатичетырехлетним маркшейдером Виноградовым, сидючи в ветхой избе с дырявой крышею на территории невского кирпичного завода, отделенной от Санкт-Петербурга десятью верстами непролазной бездорожной грязи, пытались создать русский фарфор.

Карлик положил перед девицей де Бомон белоснежную коробочку с черными буковками небрежного рондо: адрес на конверте, обрамленный тонкой злаченой обводкою; в донышко коробчонки впечатан круг цвета сургуча, — печатка, оттиск, имитация почтового штемпеля.

— Что это? — спросил д’Эон в роли француженки-фрейлины.

— Это пакетная табакерка, — отвечал карлик, — из наших порцелиновых мастерских. Оная не столько для табака, сколь для любовных посланий предназначена. На иных табакерках художник из крепостных знатные парсунки рисует.

— Ка-ра-шо, — вымолвила девица де Бомон с улыбкою.

Девица де Бомон, у которой в корсете было зашито данное ей от короля письменное подтверждение ее полномочий, в подошве башмака надежно припрятан ключ шифра для шифрованной переписки Елисавет с Людовиком XV, а в предназначенном императрице подарочном с золотым обрезом томике Монтескье “L’Esprit des lois” под обложкою таилось письмо короля с царицей, решила, что ей следует подарить русской императрице подарок, — и ее осенило, какой именно».

— А вы мне, сотрудники, что за подарок готовите?! — вскричал Кипарский, выдвигаясь в неверный круг свечной полутьмы. — Костер из всех наших пачек бумажных с чертовым вашим чтивом в виде растопки?

Высокий вальяжный Шарабан, бестрепетно поправивший очки, и лениво развалившийся в бесформенном кресле Лузин в совершеннейшем спокойствии глянули на начальника своего.

— Мы тут почти каждый вечер читаем, — кротко сказал очкастый литконсультант, — а сегодня просто свет погас, так свечу зажгли. В связи с аварией.

— В связи с аварией, — сказал пораженный наглостью подчиненных Кипарский, — надо обесточить помещение и покинуть его. Предварительно вызвав по телефону аварийную.

— Аварийная, — объяснил Лузин, — когда мы ее вызывали, ответила: заявок много, а мы одни. Ждите машину. Вот мы и ждем.

— Завтра поговорим, — гробовым начальственным голосом промолвил Кипарский. — Немедленно уходите.

И прихлопнул, аки Сцевола, свечку ладошкой. Был он зряч в потемках из-за волшебных очков кошачьего ночного зрения, а Лузин с Шарабаном вмиг ослепли, погрузившись в людскую тьму.

Произнес во тьме артистический баритон Шарабана стишок детсадовский:

«Да будет свет!» — сказал монтер

и жопу фосфором натер.

Повинуясь словам волшебным, вспыхнули все лампочки Ильича в округе, ойкнул, зажмурившись, Лузин, снял очки Кипарский.

Глава четвертая

Пакетная табакерка для государыни всемилостивейшей

Привезенный военным кораблем немец с отучившимся в Неметчине россиянином Виноградовым, заброшенные судьбою на отчасти инопланетное поселение при развалинах заброшенного кирпичного завода, должны были создать русский фарфор.

С просьбами, требованиями, донесениями носился за десять верст в Санкт-Петербург Виноградов, гнал лошадь по летней пыли, месил непролазную весенне-осеннюю грязь, отсекавшую их от мира, островком Соляриса оборачивалось местопребывание, китайской грамотой оказывались все попытки раскрыть секрет потаенной массы, предназначенной после обжига сиять белизною, радовать звоном. Белизною сияло разве что белое безмолвие снежных полей, порой отъединявшее их от столицы не хуже распутицы большой сезонной грязи. Звоном в ушах заменялся отлетавший в бессонницу сон праведный, почти забытый обоими заложниками порцелиновой авантюры.

Немец, обманщик, пройдоха, с хлестаковской хвастливостью объявивший себя мастером порцелан-гласса, получал без зазрения совести немалое жалованье свое, но сколь ни менял он пропорций смеси для обжига, дело не шло. Мучившийся за гроши маркшейдер Виноградов на второй год неудач стал, выпимши, немца побивать, тростью ли, посохом ли, личной дубиной.

Возможно, восточной китайской фарфоровой премудрости просто хотелось, чтобы ей принесли человеческую жертву, как некогда хотели того возводимые ветхими языческими людьми стены: не замуруешь кого, стена рухнет. И к жертвоприношению предназначены были Гунгер с Виноградовым.

В какой-то момент русский не выдержал, стал попивать регулярно, странен был пьяным, буен наособицу, дерзок с начальством: сажали его на цепь, точно пса, точно последнего раба дикой помещицы, не исключено, что пил не простое вино, но пытался он развеять чары судьбины так называемым кукельванцем, смесью вина с наркотиком, не лишавшей пьющего физических сил, но затмевавшей память, придающей вид абсурдистских грез самому простецкому антуражу, делавшей жизнь мистерией, видением театральным.

Заколдованное место, где мыкались творцы русского фарфора, словно находилось в невидимой воронке поля времени, взбалтывавшей жизнь то против, то по часовой стрелке, Виноградову казалось, что он молниеносно стареет, склонен одряхлеть, за год проживает то пять лет, то семь. Но посещали его тут и приступы невероятной энергии, будущий императорский фарфоровый завод отстраивался, по виноградовским чертежам возводилась огромная печь для обжига, открывалась школа мастеров, куда набирали с малолетства, работали свои художники из крепостных, вот у них-то успехи с красками явлены были воочию. Впрочем, стоило только явиться успеху, блеснуть белоснежной чашкою либо затейливой игольницей, как рядом выскакивала неудача, белое сменялось мертвенной желтизною, посуда трескалась, крошилась, Виноградова опять сажали на цепь, немец потерял всякий немецкий лоск, регулярно забывал о парике, сидел седой, всклокоченный, в старом мятом домашнем платье. Молодцеватыми, облаченными по форме смотрелись — и радовали глаз — только стражи, приставленные к формирующемуся заводу да к горемычным заводским. Но и некоторые из них, должно быть, не отказывались хлопнуть со звенящим цепью маркшейдером, ставшим ныне бергмейстером, кукельванца, и, подражая ему, глядели оловянными зенками вдаль, не замечая прибывшего из столицы посыльного или заказчика, не удостаивая его выходом своим из невидимого кабинета грез.

Снег только начинал присыпать замерзшую землю, застывшую неземным свеем грязь, жухлую обесцвеченную траву, поэтому заказчица, девица Лия де Бомон, прибыла к порцелиновой заставе не в санном возке, а в карете. Сходя с каретной приступочки, д’Эон увидел заколдованное место, стража, цепного мастера, почуял в очередной раз дрожь, полуозноб от русских декораций, пожалел отчаянно, что в платье и матинэ, а не в мужской одежде, без шпаги, главное, без шпаги! — мелькнувший в сознании его блеск клинка, отразившийся во взгляде его, заставил двух полуотсутствующих повернуться и ответить ему взорами удивления.

Направлена была заказчица к художникам, обретавшимся в малой избушке, притулившейся к кирпичной стене то ли развалившегося, то ли недостроенного строения. В отличие от двух первых фигурантов, напоминавших Гамлета с дозорным пред встречей с тенью отца принца датского, оба художника из крепостных, и отец, и сын, удивили д’Эона спокойствием, тихим непонятным весельем. И текст на будущей табакерке, и сюжет миниатюры на внутренней части крышки с тщанием был записан сидевшим в углу — делопроизводителем, что ли? — на ломаном французском заверившим клиентку: заказ будет выполнен, все сделаем, дамуазель будет довольна. «А сумеют ли ваши мастера изобразить портрет животного?» — «Не беспокойтесь, сумеют, — молвил делопроизводитель, переговорив с улыбавшимися художниками, — они обезьян видали». Тут мадемуазель достала из муфты узелок шелкового платка, развязала его, художники наклонились, рассматривая мелкие кристаллы дымчатого кварца, кусочки золотистого топаза. «Спросите, смогут ли они сделать глаза зеленой мартышки из топаза?» — «Смогут, и спрашивать нечего, — отвечал переводчик, — а вы не хотели бы видеть ее глазки бриллиантовыми, опаловыми или изумрудными? Камушки у нас есть, подберем». — «Нет, — отвечал д’Эон, — пусть будут золотистые». — «Бриллиант наряднее». — «Дело в том, что я хотела бы напомнить государыне один наш разговор о винах, когда я сказала ей, что мое любимое вино — кларет из Шенонсо цвета глаз куропатки». Он уже успел заразиться русской привычкой говорить о чем попало с первым встречным.

В обратный путь карета двинулась в сумерки, голубым светом наливалась округа, дымили избяные трубы с заводской трубою, поднимался ветер, клочья облаков закрывали пробиравшуюся сквозь волнистые туманы воздушного океана луну, д’Эону боковым зрением привиделось некое тело, летевшее по небосводу; хотя кто бы или что надумать могло летать над здешними широтой с долготою? — кузнец Вакула собирался оседлать черта при следующей императрице, а Мелюзина по служебным делам должна была возникнуть в Северной Пальмире через полстолетия, так, верно, кто-то из бесов обнаружился случайно ненароком, как позже, много позже в кратком приступе бесовидения засвидетельствовал великий потомок арапа Петра Великого; нам же, дорогие мои, только наушники надень для пешей прогулки, неволя пуще охоты, по Питеру начала двадцать первого века, пусть поет, как умеет, дальний родственник вышеупомянутого великого потомка: «Don’t worry, be happy».

Карета катилась к Санкт-Петербургу, близилась застава, в воображении он уже видел фонари, полосатый верстовой столб. «Табакерка будет белее русского снега, — думал он, — никакого табака, никакой “herbe d’ambassadeur”, “nicotiana rustica” или “nicotiana tobacco”, пакет для записок, похожий на конверт, письмо без слов».

Лунный месяц спустя, в следующее полнолуние, как было оговорено, посыльный привез д’Эону пакетную табакерку.

Черные буквы «адреса» на белой крышке лежали, как веточки на первопутке: «Ее Императорскому величеству Елисавете Петровне Самодержице всероссийской Государыне всемилостивейшей»; «Государыне» с титлом.

Полюбовавшись щеголеватыми, закрученными хвостиками «рцы», «слова», «ука» и «цы», он перевернул фарфоровую коробочку. В центре, в крестовине конверта-обманки, красовалась заглубленная в белизну сургучно-сердоликовая обманка-печатка, профиль дамы в парике напоминал профиль Лии де Бомон. Оставалось только открыть табакерку.

С цветной надглазурной картинки на крышке смотрела на него золотистыми сверкающими глазами печальная мордочка зеленой мартышки. Обезьянка держалась лапкой за оконную раму, за окном в зимнем пейзаже стыли дерева да церковка с колоколенкой, а по заоконному снегу мальчонка вез салазки свои. На дне тем же ровным легким почерком было выведено: «Споминай обо мне».

— Ах! — воскликнула открывшая табакерку императрица, схватившись за сердце.

Глаза ее наполнились слезами, она расцеловала девицу де Бомон.

— «Она расцеловала Лию де Бомон, — дочитал главу Шарабан. — Скорее всего, с этого мгновения стала страна самодержицы союзницей Франции, и началась для России Семилетняя война».

— Не могу вспомнить, — сказал он, закрыв самиздатовскую книгу в ситцевом переплете, — кто назвал восемнадцатое столетие «веком табакерки»?

— Такого не слыхал, — отвечал Лузин, — набери в гугле, узнаешь. Хотя не обязательно. Я, когда родословной своей интересовался, мало что нашел. Век табакерки? Я помню только ту золотую, которой Зубов проломил висок Павлу Первому.

— Во всех странах ювелиры их пачками изготавливали, осыпали драгоценными каменьями, украшали портретами, пейзажами, китайщиной и тому подобное. Я помню еще одну из рассказа моего приятеля, дизвитьемиста. Юной невесте Анне Петровне Шереметевой незадолго до венчания жених подарил табакерку, в которую вложила злая соперница платочек оспенной материи тайно, не дожила невеста до свадьбы, от оспы умерла в осьмнадцать лет.

Глава пятая

Узкий ангел

Кипарский ни в коей мере не был человеком начитанным. Добросовестность личная вкупе с жестким воспитанием домашним заставляли его читать в школьные годы все, что положено, от корки до корки: однако страдал он от одного только вида двух толстенных томов «Войны и мира» и казавшихся ему почти запредельно длинными «Обломова» и «Мертвых душ». Совершенно случайно сунул он нос не в тот том многотомного Гоголя домашней библиотеки, и «Вечера на хуторе близ Диканьки» чуть было не пробудили в нем читателя, но сперва он заболел, а потом пришлось наверстывать пропущенное по программе. Он читал журналы, детективы, фантастику, предпочитая тексты покороче. В итоге литература для него осталась чуждой областью, непонятной страной белых пятен. А поскольку в макулатурный бизнес его каких только книг и бумаг ветром времени не заносило, он нанял в качестве литконсультанта Шарабана, тонкача, фаната, книголюба, да и сам он что-то писал, в Дом писателей похаживал, и не единожды с его подачи Кипарский пристраивал книги в «Старую книгу» да на известный толчок, бумаги — в городской архив, даже дважды случилось инкунабулы продать, одну библиофилу, другую в Пушкинский Дом, не задешево, хотя нутром чуял директор: продешевили сдуру. А вот договариваться о купле-продаже, перевозке, реализации, сбыте, вести пиар должен был Лузин, более деловой и хваткий, чем сам директор, — Шарабан на то не годился из-за фантазерства, прожектерства, лишней обходительности.

Шарабаном прозвали литконсультанта в честь допотопного его автомобиля, на коем приезжал он поначалу на работу, привозил себя и свой бесформенный, видавший виды портфель натуральной кожи неопределяемого животного; бронтозавра, что ли? — полюбопытствовал Лузин, получив ответ: «Свинопотама». Машина встала на некую за пределами видимости стоянку. А бесконечные охотничьи рассказы о ней оставались на слуху постоянно, все они начинались со слов «мой шарабан». А повествовали об извозе, прекрасных пассажирках, пьяных пассажирах, дорожных происшествиях, приключениях, путешествиях, скитаниях почти.

Маленькую китаянку-уборщицу Сплюшку Шарабан обучал русскому языку по им самим разработанному методу: он читал ей вслух самые разные тексты, начиная с кратчайших, и требовал пересказа. Попутно по тем же текстам он учил ее читать. С каждым днем преподаватель на несколько слов увеличивал объем прочитанного. В ход шли детские книжки, кулинарные рецепты, путеводители, научные статьи, театральные программки, отрывки диссертаций, медицинские справочники, романы, памятки, инструкции, приказы, заявления — все, что состояло из слов.

Сплюшка утирала слезы.

Выяснилось, что разговорная речь и написанный текст — субстанции, глубоко несхожие, разговорную речь она понимала неплохо, пресловутую лживую «мысль изреченную», что до литературы, любой текст, прикладной ли, научный, художественный, ученице не давался.

Ей было неясно, почему плакали дед да баба, когда махнувшая хвостиком мышка разбила яичко, снесенное Курочкой Рябою, которое до того сами они били, били, колотили, разбить не могли; ее ставили в тупик метафоры, приводили в полное отчаяние загадки, она путалась в управлении, меняла местами падежи («Ну что ты пристал? — говорил Лузин. — Пущай пересказывает без падежов»), а когда Шарабан, потеряв терпение, попросил ее своими словами разъяснить смысл классического «Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокрёнка», Сплюшка громко прошептала, что завтра она уволится. На это Шарабан запустил в дальний угол актуальную книгу для чтения, схватил свой портфель и, выкрикнув что-то про чертову мать и про «напиться немедленно», покинул рабочее место задолго до конца рабочего дня.

На следующий день Сплюшка явилась с ведром и шваброю тише воды ниже травы, Шарабан преподнес ей слегка растрепанную хризантему и, извинившись, к ужасу маленькой уборщицы, поцеловал ей ручку. После чего учитель, достав из бездонного портфеля своего картонную коробку из-под бытового китайского изделия, озвучил набранную на коробке инструкцию для русских покупателей:

С к а л ь п е м а с с а ж и р

Скальпе массажир поможет отправить покалывание ощущений от кожи головы до ног и транспортных вас более расслабляющий место. Закрой глаза и «Скальпе массажир» поможет облегчить стресс от вашего дня. Обычай согнуть пальцы под свои головы, аккуратно поднять и снизить скальпе массажер для расслабляющий массаж. Гладкие верхи скольжут по поверхности вашей кожи, отправка искрообразования ощущений через все тело. Многие пальцов «скальпе массажера» являются невероятно гибкими, в результате совершенного пихты для каждого человека голова. Использовать его на вашей коленных суставах, локтих, лодыжки и кожих.

Сплюшка просияла, закивала головой.

— Что? — спросил Шарабан.

— Всё поняла! Всё!

И повторила почти слово в слово означенную озвученную инструкцию.

— Съел? — спросил Лузин. — Не знаешь, что и сказать? Крыть нечем?

— Наука умеет много гитик, — сказал Шарабан, отправляясь на крыльцо курить.

Пересказ по-прежнему давался маленькой китаянке тяжело, но она заметно стала прибавлять в речи, и из совершеннейшей молчальницы время от времени превращалась в рассказчицу, неожиданно и не к случаю (с точки зрения слушателей) повествуя о своих многочисленных дальних родственниках.

— Трубачева ей хочу достать, — озабоченно качал головою Шарабан, — «Лингвистическую терминологию родства». Пока не нахожу. Вместо того чтобы произносить «второй дедушка с материнской стороны» и «первый дядюшка с отцовской», пусть говорит «вуй» или «стрый».

Первой фразой, повторенной Сплюшкою с легкостью после чудодейственной инструкции к «скальпе массажеру», стало начало андерсеновского «Соловья» в волшебном переводе Ганзенов: «Ты, верно, знаешь, что в Китае все жители — китайцы и сам император — китаец».

А первой историей о родственниках — рассказ о русской тетушке.

— Моя русская шестая двоюродная тетушка Тань, — негромко повествовала Сплюшка после полугода бесплодных игр в свободную речь (Шарабан с Лузиным слушали ее, как зачарованные), — родилась от брака китаянки с русским мужчиною. Жила она в Санкт-Петербурге, тогда именуемом Ленинградом, недалеко от рынка перед храмом. Шестая двоюродная тетушка Тань унаследовала от отца русые тонкие шелковистые волосы, а от матушки наш разрез глаз, вот только цвет глаз напоминал осеннюю воду: прозрачный, чистый, серо-голубой.

С младых ногтей («Браво!» — вскричал Шарабан) Тань проявляла небывалые способности к искусству, за что ни бралась она — все получалось. Она пела, танцевала, мастерила кукол, шила, вышивала, но лучше всего давалось ей рисование. В двенадцать лет получала она награды на всемирных выставках детских рисунков. Во всех ее работах, сделанных тонкой кисточкой, проработаны были мельчайшие подробности, в каждом ее таланте таилось нечто китайское. Когда в доме гас свет, зажигали свечи, ей случалось, задумавшись, собрав теплый свечной воск, слепить маленькую розу без расчета или тренировки: ее машинальная роза («Двадцать копеек!» — воскликнул Лузин) казалась совершенной.

В пятнадцать лет стала она работать китайской тушью на рисовой бумаге, только иногда подкрашивая акварелью цикламен или мимозу. Все полагали, что она училась каллиграфии у какого-нибудь мастера, подобного великому Ци Бай Ши.

Многие ровесники влюблялись в Тань, она дружила с ними, но оставалась холодна, пока не удивила родителей внезапным браком: в неполных двадцать лет вышла за человека много старше. У них родился мальчик, Тань продолжала рисовать, русые волосы уже не заплетала в косы, укладывала в высокую прическу, а в уши вдевала редкой красоты самодельные серьги. Муж звал ее «моя серая белочка». Вот только по субботам она уходила куда-то на полдня в гости, никому не говоря куда…

— В гости по субботам?! — внезапно ни с того ни с сего встрепенулся Лузин.

— Вскоре Тань заболела, — продолжала двоюродная племянница, не обращая внимания на лузинское восклицание, — и умерла, а перед смертью бредила, звала «узкого ангела», тут выяснилось, что ходила она в гости к старому антиквару, где любимой ее картиной был узкий высокий ангел великого русского художника Михаила.

— От какой болезни она умерла? — спросил Лузин.

— Говорили — от рака, но какого-то ненастоящего. Моя матушка утверждала, что шестая двоюродная тетушка Тань была слишком хороша для красной пыли.

— Красной? — переспросил Кипарский.

— Красной пылью у нас называют суетный грешный мир. Ее муж-актер очень любил пьесу «Юпитер смеется». Он в ней играл роль. И родился под знаком Юпитера. Человеку лучше не стряхивать пыль с главы звезды Тайсуй, таково китайское имя Юпитера. Тайсуй, говорят гадальщики и чародеи, — олицетворение зла, приносящее несчастье.

— Что ты все про пыль да про пыль, — сказал Лузин.

— Ведь я уборщица, — отвечала Сплюшка, унося ведро со шваброю в соседнюю комнату.

— Узкий ангел… — задумчиво пробормотал Шарабан. — В гости к антиквару… А ведь я знаю, куда ходила Сплюшкина тетушка Тань! Я сам туда ходил! Ангел руки Врубеля, высокий, в узкой раме, чудесный! В детстве да на заре туманной юности я частенько оказывался в квартирах разных антикваров и коллекционеров, меня туда мой дядюшка с собой брал.

— Не седьмой ли двоюродный, часом? — поинтересовался Лузин.

— Родной. Матушки моей брат, последний мастер в роду потомственных петербургских краснодеревцев Юдиных. Все меня надеялся к профессии приохотить, а я, дурак, пошел в университет.

За двадцатый век вообще на нет сошла традиция потомственных профессий. Один знакомый, интереснейший человек, блистательный переводчик, знавший двенадцать языков, — а как знал он русский! — отбывший ссылку с 1937-го по 1954 год, да еще повезло ему, года полтора всего в тюрьме провел, остальное время не в лагере, на высылках, куда Макар телят не ганивал, в Восточной Сибири, — рассказывал, что встретились ему в ссылке несколько семей, от дедов до внуков, потомственных петербургских рабочих, на все руки мастера, умнейшие люди, женщины в семьях образованные и начитанные, нынешним образованкам не чета.

Дядюшка мой подвизался на полставки на убогой мебельной фабрике, а в свободное от службы время дома работал и по заказчикам подпольным тайно ходил, частный приработок не приветствовался; работая, преображался он совершенно. Надевал длинный, до полу, передник, я так и не понял, клеенчатый, коленкоровый ли, какой-то забытой ткани, похожей на тонкий грунтованный художнический холст. Лоб у него был большой, с залысинами, волос немного, чуть вились они, крупной лепки лицо, высокий, у нас в семье что по отцовской линии, что по материнской, все дылды вроде меня. За работой, в переднике, с засученными рукавами, становился он одним из портретов гильдии мастеров на все времена. Я до сих пор, как слышу запах живичного скипидара, стружки, старинного столярного клея, вспоминаю чары краснодеревца, иногда приходившего домой с мешком и на вопрос — что там? — отвечавшего: «Стулья». Через некоторое время из обломков с помойки восставали три стула конца восемнадцатого или середины девятнадцатого века. Я не в книжке читал, а воочию видел, как проверяется качество полировки по ореолу, по отражению пламени свечного на разных расстояниях от полированного дерева, зажигал он свечу, подносил, вглядывался, отходил, наклонив голову, вглядывался, точно живописец в полотно.

В детстве только один профессионал из петербургских потомственных завораживал меня так же, как дядя Юдин: приходящий полотер. Со времен Петра Первого до середины шестидесятых годов двадцатого века в Санкт-Петербурге не заведено было поганить паркет лаком, не дающим дереву дышать. Перед большими праздниками приходил полотер. До его прихода пол мыли; иногда он мыл его сам, потом разводил принесенную с собою мастику для дерева разного цвета; покрытый мастикою пол подсыхал, наставала очередь волшебной чечевицы из воска, у себя дома топил он воск со стеарином в небольшой миске, воск застывал, готовенькая чечевица доставалась из его холщовой сумки, откуда извлекал он и полотерную щетку, и какого-то особого сапожного кроя тапочки. Навощив пол, полотер вдевал ногу в кожаную петлю полотерной щетки, тут начинался его долгий танец по комнатам, он обтанцовывал все помещение, полотерный балет, я полагаю, тоже влиял на блеск квадратиков и прямоугольников паркета; старинный паркет состоял чаще всего из квадратиков. Когда прочел я, что Хармс — внук полотера, я пришел в восторг, я знал, чей он внук не понаслышке: не разнорабочего низкой квалификации, а особого персонажа городского, предтечи праздника.

Итак, дядюшка Юдин хаживал к коллекционерам и антикварам. Один из самых любимых его людей обитал в Коломне, на берегу Мойки, почти напротив Мариинского дворца, на стороне набережной, за площадью (мы всегда шли от Невского).

Распахивалась дверь, ведущая из Ленинграда в Санкт-Петербург, встречала вас прихожая зеленая, гуашью крашенные однотонные обои, настоящий художник цвет подбирал (ленинградские покупные шпалеры наводили тоску, от одного их вида хотелось всплакнуть или выпить, это потом, в середине шестидесятых, одна из фабрик, очнувшись, стала по старым образцам работать, да в девяностые ее быстро схавали). Отразившись в высоком зеркале, прочтя «ЯСНО» в любимом барометре, почуяв чудные хозяйкины пирожки, встречаемые радостным всплеском радуг намытых хрусталей жирандолей и люстр, входили мы в синюю комнату, где среди других картин «квартирной развески» — от пола до потолка — приковывала взгляд мой одна — узкая вертикальная работа Врубеля «Ангел». Картина эта так и осталась для меня загадкою, я ничего о ней никогда у хозяина дома не спрашивал, а позже, много позже в книгах о Врубеле попадался мне его «Ангел с кадилом и со свечой» 1887 года, написанный в Киеве, но — не подводит ли меня память? не заигралось ли с прошлым воображение мое? — он был близнецом того, из Коломны, не точной его копией, не им, нет, малороссийский музейный ангел обращал к зрителю левый профиль, а коломенский — правый, словно были они узкими створками некоего триптиха, чей центр неведом.

Мой краснодеревец разговаривал со старым антикваром. Милая хозяйка разливала чай, мурлыкал кот, мне было хорошо, как никогда. Они говорили о дядюшкиных заказчиках, о мебели, в частности, долго обсуждалось некое бюро крепостной работы, сделанное по схеме классических бюро Рентгена, но без бронзовых вставок в высоких тонких ножках, не красного дерева, набранное из местных древесных пород, вишня, груша, клен, дуб, береза; говорилось, что в российских бюро иногда отсутствует тайник, являвшийся непременным атрибутом английских.

Временами дуэт превращался в соло, антиквар рассказывал о бронзе; как отличить отливку «repoussé» от отливки «cire perdue», о таинственных клеймах, загадочных надписях на циферблатах старых часов (в этот момент, как завороженные, присутствовавшие старинные часы начинали бить на разные голоса), о патине времени и черной патине, звучали множество имен, из которых запомнил я почему-то Гутьера, Каффиери, Серизо, Фешера, Мартинкура, Рабю и Томира. Говорилось о русских мастерах восемнадцатого века, авторов шандалов, часов, пресс-папье, чернильниц, Бавыкине, Баженове, Якимове, Зайцеве, о позднейших бронзовых мастерских Гамбса, Шрейбера, заводов Берда и Тибо, о стеклах для люстр, привозимых Шереметевым из-за границы, о последних дореволюционных кустарях-реставраторах, работавших «под старину», Шапсельсоне и братьях Смирновых.

— Да я сам кустарь-реставратор, — говорил, улыбаясь, хозяин.

И показывал собранные им своеручно из готового стекла и бронзовых деталей жирандоли-фонтаны или маленькие картинки-силуэты; золото, черные дерева, цветное небо на стекле.

Уставая слушать, я вставал посмотреть на врубелевского ангела или погладить кота. Должно быть, то же делала тетушка Сплюшки.

Впрочем, если она рисовала, увлекалась живописью, она уже тогда знала об известном малороссийском ангеле, о близнеце; может быть, ей могло казаться, что это одна и та же работа, однако ангел способен идти то влево, то вправо, всегда держа путь на восток, где бы ни висел.

Побывав в той квартире в Коломне, я чувствовал себя окрыленным, счастливым неведомо почему.

— Как это неведомо почему? — спросил Лузин. — Ты чаевничал и лопал пирожки среди музейных предметов. А всякая музейная вещь налита временем, метеор она из другой галактики, в ней таится необычайная сила. Ходите, блин, в музеи, если хотите жить, будьте счастливы.

— Сколько вас звать? — вопросил возникший на пороге Кипарский. — Кричу, кричу, ухом не ведете. Машина пришла, идем разгружать.

— Не слыхали мы, чтобы вы нас звали, — заметил Шарабан, — может, только собирались позвать?

— Да как же не звал?! — возмутился Кипарский. — Бог с вами!

— С нами Бог! — вскричал, вскакивая, Лузин.

И с небывалой скоростью вымелся во двор.

Глава шестая

Собиратели, стяжатели, хранители, любители и другие

Каких только коллекционеров антиквариата не видала Русь-матушка, а в особенности ее окно в Европу, петровская столица-мечта, наш архипелаг Святого Петра!

Петр Первый раритеты, антики, древние предметы называл словом «антиквитеты». И именно с его… впрочем, вряд ли его руку можно было назвать «легкой»; скажем так: именно после первых поездок царя-реформатора за границу в Петербург ветром перемен стало заносить европейские и восточные «древности». Частные коллекции бургомистра Амстердама, архитектора Симона Схейфута и Якоба де Вильде, «кабинет древностей» Николаса Шевалье, восточное оружие, китайские картины и карты из дома Ост-Индской компании зачаровали русского царя, он заразился страстью коллекционера, привез в Санкт-Петербург сотни картин (предпочитал голландских маринистов), «Минеральный кабинет» из Данцига; по устному указанию сибирскому губернатору Гагарину «приискать старых вещей, которые сыскивают в землях древних поклаж», в «Кабинет Петра Великого» поступали старинные золотые, железные, бронзовые предметы, положившие начало «Сибирской коллекции». По царскому указу 1718 года населению предписывалось сдавать губернаторам за вознаграждение «все, что зело старо и необыкновенно».

В гавани Петербурга прибывали чужеземные корабли, привозившие предметы искусства, и именно поэтому коллекционирование здесь быстро обрело черты одной из форм городской жизни, стало частью петербургского бытия. В перечнях ввезенных в город картин присутствовали имена Леонардо да Винчи, Микеланджело, Тициана, Корреджо, Гвидо Рени, Тьеполо, Рембрандта; особой любовью — в подражание царскому вкусу? — пользовались тут голландские марины и пейзажи малых голландцев.

При Елисавете Петровне к невскому брегу от границ таинственного Китая приходил караван с сибирской мягкой рухлядью и китайскими товарами. Караван останавливался у Зимнего дворца, в присутствии императрицы в дворцовых покоях раскладывались и разбирались драгоценности, ткани, фарфор, Елисавет лично отбирала вещи для себя и для подарков (остальное предназначалось для продажи с аукциона, где специально назначенный вендемейстер оповещал о продаже и «бил в таз» — молотком его снабдили только к концу осьмнадцатого столетия).

Объявления городские сообщали о продаже живописных картин, зеркал, ящиков, кабинетов, морских карт, Святых Икон в окладах серебреных, «градоровальных фигур в золотых рамах», разного дерева мебели, посуды хрустальной, эстампов, бронзовых люстр, фортепиано, алебастровых бюстов, больших статуй из каррарского мрамора, ваз, каминов с бронзой из дорогих камней, часов с курантами, китайских древностей, монументов римских императоров, органов, медалей, табакерок, увражей, ковров, жирандоль, канделябров, бра; среди картин значились творения живописца Рафаэла Урбина и с дерева на медную доску снятая славная парсуна Алберта Дюра.

В соответствии с реестром на одной из распродаж собиратель мог купить что-нибудь из раздела «Разные вещи», как то: ящик с марками старинный, развалины из пробки, весы китайские, сатира из бисквита, Вандомскую колонну, курильницу бронзовую, погребец для ликеров (Буль), экран вышитый, шеколатник фарфоровый, зеркало персидское, шар китайский редкой работы, индейского идола в виде оленя, Меркурия на пьедестале, порт-монтр, сфинкса золоченого, часы (1. золотые с репетитором, 2. поменьше, 3. с золотой доской, 4. с музыкой, 5. с цепочкой, 6. английские в алмазах, 7. старинные самобойные Нюренбергские), три пуговки коралловые, огниво и прочее серебро французское, два медальона фиксе, шкапис с антиками, разную мелочь, нитку хризопрасов, лампочку помпеевскую, печать топазовую, 10 мелочных разных предметов и 3 разных камня с игрой природы.

Любителю оружия предлагались ружье с турецким стволом, штуцер Моргенрота, пара английских пистолетов Баса, машинка для пробы пороха английская, палаш голландский, модель пушки времен Петра I, ружье детское, турецкий серебряный патронташ, этаган турецкий в серебре и штатская шпага.

Библиофилу предназначался список, коим успевал он зачитаться, зачарованный, еще до приобретения собственно книг; глаза его выхватывали из списка упоительные названия: Бакалавр Саламанской или похождения Дона Херубана де ла Ронда, сочин. Лесажа, 1763, в 8 д. л. две части вместе; Валха каменное царство; Вильгельмина, поэма в 6 песнях, сочиненная в прозе фон Тиммелем, 1783 г.; Гейнсиуса описание Кометы, явившейся в начале 1744 года, с некоторыми о ней рассуждениями: такожде о состоянии и свойстве всех комет, 1744 г. в 4 д. л. с фиг.; Грамматика Российская, сочиненная г. Шарпантье на Франц. Языке; Дифференциальное и Интегральное исчисление, собранное на французском языке Г. Кузеном и приумноженное при приложении на Российской Г. Акад. Гурьевым; Дневные записки путешествия г. Лепехина по разным провинциям Российского государства, 1771–1780, ч. I, II, III, все три вместе с краш. фиг. 10 р. с некрашен. 4 р.; Зерена сочинение о турфе. 1776; Зрелище Природы и Художеств, Исленьева наблюдения по случаю прохождения Венеры по солнцу 1769 году в Якуцке, учиненная в 4 д. л.; Вольное, но слабое переложение из Шекспира: Вот каково иметь корзину и белье, комедия. 1786 г.; Корнелия Непета жития славных генералов; Лексикон Вояжир; Логика Аббата Кондильяна; Народу о рассуждении его здоровья. Соч. Тиссота, 1781 г.; Сказка о царевиче Хлоре; Слово Брауна об атмосфере; Фонтенеловы разговоры о множестве миров; Цицерона размышления о совершенном добре и крайнем зле.

Вот только что, еще вчера, возникла Северная Пальмира, как мираж над болотами, а как быстро, неправдоподобно быстро стал насыщаться ее воздух полнотой бытия, как сошлись в ареале ее, притянутые глубинным магнитом, безделушки из былых веков, портреты Ван Дейка, ангелы Барочи и Гверчино, античные головы императоров Клавдия и Вера, — слетелись, разместились, выдохнули; «Все мы тут!» — в мир долгой, нескончаемо белой русской зимы за заиндевелыми окнами натопленных комнат.

К концу девятнадцатого столетия виртуальный «Титаник» нашего архипелага Святого Петра был переполнен, перенасыщен, избыточен, как интерьеры конца века — или конца времен.

К моменту, когда принят был в качестве закона блатарский лозунг «Грабь награбленное!», отхлынула жизнь, обесценились антиквитеты, разве что золото да драгоценности ценились, на них можно было купить хлеб.

Разумеется, всякий собиратель, всякий коллекционер — стяжатель, отчасти маньяк, преследуемый идеей множеств пациент со спазмами в височных долях мозга; но были и особенности у любителей старины двадцатых и тридцатых годов (эта нота держалась отчасти до конца пятидесятых), призванных держать хоть какие-нибудь нити разорванной связи времен, ибо старое время прокляли, предали анафеме, ему пели: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног».

Осужденные рассыпаться в прах, стать пеплом костров, остывающих печей, усадебных пепелищ предметы сбивались, точно заблудшее стадо, сходились к тому, кто не отвергал и не проклинал их, искали защиты; квартиры заговорщиков, не желавших принять пустотную эстетику нового мира, напоминали лавки древностей, маленькие склады, где прятался, где приютился притихший музейный сброд, несдающийся потаенный театр старого быта, ушедшей в подполье культуры. Антиквары-самоучки, пополнявшие свои декорации из конфискатов великих множеств комиссионных магазинов и антикварных лавочек, а также с помоек (помойки потом встрепенутся еще раз в шестидесятые годы), были не только скряги, старьевщики, но и хранители преданного и опозоренного развала культурных ценностей. Ушли в небытие прежние хозяева былого прибоя моря житейского предметов: кто расстрелян, кто в лагерях, кто в эмиграции, иных уж нет, а те далече; но горят лампочки Ильича в огромной хрустальной дворцовой люстре, собранной из лиловых прозрачных листьев, в водах зеркальных отражаются лица, в ящичках туалетов прячутся безделушки, бесцельный bric-à-brac, в бюро хранятся письма, налиты чернила в бронзовые вазочки чернильницы, и первоклашка советской школы макает в сие полубарское либо получиновничье вместилище будущих букв стальное перо авторучки. И пока горит у бабушки в красном углу за шкафом лампадка, в дедушкином кабинете светится свежайшей зелени абажур бронзовой настольной лампы, пока понятны слова «севр», «сакс», «жирандоль», «поставец», «Буль», пока способны тайного сообщества адепты отличить елизаветинскую люстру от ампирной — жив Петербург.

В шестидесятые годы двадцатого века очередное племя младое, незнакомое, очарованное дешевыми чешскими мебельными гарнитурами, принялось вышвыривать на помойку кресла, шкафы, тумбочки карельской березы, — и собиратели наши обогатились пришельцами со свалки, как во время войны разживались другой раз из развалин после бомбежки, иногда и торговали, был грех, покупали за съестное остатки сервиза голубых мечей, сердоликовые геммы, бронзу, на которую такую-то патину время навело, что не с чем и сравнить.

Тех, кто научился отличать стили мебели, реставрировать обреченные на гибель вещи, кто стал зачитываться книжками об антиках, кто вбежал невзначай в сады истории искусств с бронзовоногими оленями, золоторогими бэмби, загадочными сюжетами барельефов, безымянными персонажами портретов, — зачаровали обиталища старины и не просто знание или понимание осенило: постигла любовь.

Вы не замечали, что в фэнтези дети частенько входят в музейные шкафы, открыв бронзовым ключом их наборные двери, — и оказываются в волшебных приключенческих странах с говорящими львами, коронованными особами, карликами, ведьмецами и с Мерлином у ручья, так сказать, у первоисточника?

Но как заметил известный сказочник, сделав сие открытие на датской почве, всему на свете приходит конец.

Двадцатый век, автор концентрационных лагерей, где политические сидели вместе с уголовниками, создатель лозунга (или слогана?) «Химию на поля!», творец испытаний атомных бомб вкупе с Чернобылем, это жадное нефтесосущее столетие, вынес на поверхность бытия новую людскую волну, в которой главенствовали существа, которых отличало означенное окаменелое бесчувствие, полное отсутствие воображения, способности воспринимать искусство и просто радоваться жизни; то были не вполне люди. Растворившие для новых хозяев жизни двери свои самоновейшие антикварные лавки старались в грязь лицом не ударить, вызолоченная на-мать-ему бронза, сплошные новоделы; но даже и намеки на остатки, объедки культуры прошлого, даже блестящие подделки большого интереса у денежных мешков с барсетками не вызывают, им игра в музей претит, пустуют лавки антиквариата, редко заходит и сам хозяин, лицо у него точно у страдающего хроническим гастритом, накануне переевшего-перепившего, некое уксусное страдание выражает его отменно выбритое серое лицо. Новая мода, говорят, заведена у новых русских, они увлекаются современным искусством и в полном соответствии со своим античутьем находят среди художников таких же жуликов бесталанных, как они сами. Никогда не заходите в такие собрания, а если случаем вас туда занесет, зажмурьтесь втихаря, не вглядывайтесь в холсты, где на скособоченных диванах спят толстомясые голые фиолетово-зеленые туши, где измараны кое-как красками дальтонические квадратные метры, мультиплиированы жукомордые уродцы, снабжены выспренними названиями ребусы вещдоков, именуемые инсталляциями: вас дурдом засосет.

— Прихожу домой, — сказал Лузин, — в туалет еле дверь открыл, там кот, подлец, инсталляцию сделал.

— И бумагу небось туалетную драл, дабы свою кучку художественно оттенить? — поинтересовался Шарабан.

— Само собой. Один рулон отмотал под серпантин, другой в унитазе утопил, концептуалист хренов.

Самыми культурными считались все-таки такие коллекционеры, которые знали хоть что-нибудь, почитывали кое-какие книги, предпочитая каталоги Сотсби, старались ухватить то, что стоило бы на подобном аукционе немереных денег, а на наших широтах скупалось за бесценок у обедневших лохов. Их уставленные старинной, идеально отполированной мебелью квартиры (после евроремонта, если вы представляете, что может означать сие загадочное словцо, нигде-кроме-как-в-Моссельпроме) не напоминали склады тесных лавок древностей; то были фешенебельные бордели для вещей.

Во времени, служившем подобием нейтральной полосы между уходящими любителями-хранителями и пришедшими шулерами, они еще встречались лично; и чаще всего встречались как враги — тайные? явные? как когда. Увы, презирая друг друга. И это еще в лучшем случае.

Глава седьмая

«Вы должны уступить ее мне»

Каким-то образом все же договорились о встрече.

Старики, конечно же, гордились своей коллекцией, им хотелось иногда, чтобы их детище, их малая музейная отара, отразилось бы в чьих-нибудь восторженных, восхищенных глазах. Оба они, и ведущий близнец, и ведомый, надеялись на сотрудничество, на понимание, на разговор на общем языке; может быть, можно было бы меняться какими-нибудь предметами, что-нибудь купить друг у друга; втайне мечтали они и о дружбе… ну, хотя бы об общении с себе подобным. Можно было бы потолковать о тонкостях и сложностях, обмениваться книгами, давать советы, наконец.

Но пришедший к ним втроем человек (шофер ждал его в блистательном лимузине под окнами, охранник маячил на лестничной площадке за дверью), разумеется, не относился к разряду «им подобных» и их за себе подобных не держал. Конечно же, он не мог не видеть, насколько хорошо их собрание, в каком прекрасном состоянии мебель, часы, картины. Но эти двое жили единой жизнью со своими бюро, бра, креслами-корытцами, стирая пыль, гладили невзначай, возможно, иногда разговаривали с ними на получеловеческом эсперанто. А у случайного — впрочем, всем нам теперь снова известно, что ничего случайного в мире нет, — гостя страсть к вещам была отчасти патологическая, именно страсть, собственническая, развратная, как ни странно. Кое-чему знал он цену истинную, но ему, в отличие от стоявших перед ним близнечных знатоков, можно было втюхать подделку. Главные слова его были «стоимость», «рыночная цена», «моё», «моя», любви в нем не было, глаза его оставались холодны, ни искры Божией, ни выражения радости, удивления или восторга: констатация.

Разговор не клеился, гость ходил по комнатам, минут через тридцать обоюдного хождения приговор был вынесен и с той, и с этой стороны.

«Ничего не умеют. Даже представить себе не могут, как можно вещь переправить за границу — через Финляндию, например. Ни «окон» своих, ни знакомых на таможне, ни связей с настоящими коллекционерами через агентов. Нищеброды».

«Ничего не понимает. Сам подделка, так подлинник от подделки не отличит. В реставрации ни бум-бум. Никакой художественной жилки, чутья к искусству. Лишь бы блестело да башлями пахло. Пустое место».

— У вас есть одна вещь, — молвил гость, — которая мне нравится особо. Я, если можно так выразиться, совершенно ею очарован. Вы должны уступить ее мне. Я заплачу любые деньги.

Слово «очарован» резануло слух обоим, как фальшивая нота.

— Что же это за вещь? — спросил не без любопытства ведущий близнец.

— Да с чего вы решили, что мы должны вам что-то уступить? — задал синхронно свой вопрос близнец ведомый.

— Пакетная табакерка с миниатюрным портретом зеленой мартышки. Я никогда не встречал подобных портретов животных. Табакерка стала бы украшением моей серии миниатюр восемнадцатого века. Сколько вы за нее хотите? За какую сумму вы согласны мне ее продать?

— Об этом не может быть и речи, — дуэтом сказали старики.

Ему был неприятен их отказ, совершенно для него неожиданный.

Он назвал сумму, за которую готов был купить табакерку, — в евро? в долларах? как вам угодно; я согласен поторговаться, назовите цену сами, здесь все свои. Но нищеброды отрицательно качали головами. Он помрачнел и стал откланиваться.

— Подумайте, я перезвоню вам, мы вернемся к интересующей меня теме через день, неделю, через месяц. О, вот что еще я хотел вам сказать. Вы прекрасные реставраторы, вещи как заново родились, полировка вроде юдинской; но сейчас, знаете ли, мода на нереставрированные вещи.

— Такой моды быть не может, — безапелляционно заявили они на два голоса.

Уходя, он остановился перед портретом юной девушки с напудренными волосами.

— Какая загадочная девица.

Платье ее было серо-голубым, в руке алая роза, накинутый на плечи алый плащ (вторая рука не видна вовсе) клубился вокруг нее, точно облако внезапного чувственного пожара.

— Портрет подписной?

— Нет. Художник неизвестен.

Он пошел к выходу, но вернулся к портрету.

— Кто это?

Старики отвечали:

— Это Сара Фермор.

— Да с чего вы взяли?!

— Видим, — был ответ.

— Сара Фермор — маленькая девочка.

— Она выросла, — улыбнулся ведущий.

— И это не Вишняков, — настаивал уходящий гость.

— Скорее всего, нет, — усмехнулся ведомый.

Поскольку разговора не получилось, повода продолжить знакомство не возникло, гость удалился, оставив в воздухе шлейфный аромат дорогого одеколона, и никто не поведал ему, что портрет был обретен в одном из домов той самой С-ой улицы, где братья и жили, дом (в числе двух или трех неподалеку) некогда принадлежал семейству Стенбок-Ферморов, а сие обстоятельство окутывало слово «видим» алым плащом недоказуемой правды.

Но пока шикарный автомобиль катился по набережной, образ зеленой мартышки не оставлял сидящего рядом с шофером нового антиквара, глаза обезьянки пробуравили неведомые ходы в мозгу его, им овладела известная всем собирателям мания, коллекционный амок: как это так, да эти два одинаковых старых черта скоро загнутся, их время ушло, они никто, а я хозяин жизни, они не должны мне отказывать, я хочу табакерку, хочу, и чего бы мне это ни стоило, она будет моя.

Глава восьмая

Отроковица

— Моя двоюродная сестра, — сказал Шарабан, усаживаясь поудобнее перед вечерним чтением, — обожаемая моя кузина, у которой надысь пил я в гостях коньяк с кофием, все уши мне протрендела музыкой осьмнадцатого столетия, то Перселл, то Рамо, о Куперене что говорить, весь вечер слушал, взмолился: выключи, говорю, сил нет боле слушать.

— Не ты ли мне рассказывал, — поднял брови Лузин, — как с одной из твоих прекрасных жен не вылезали вы из филармонии, всё на хорах стояли над оркестром? Я думал, ты меломан, Шарабан.

— Да, меломан, почти всеядный, с приятелем с начала существования джаз-клуба завсегдатаями его считались. А вот музыку блистательного вероломного двусбруйного двуликого восемнадцатого века не люблю, да простят меня Бог с Бахом. Прекрасна эта музыка, прекрасна, но в уголках ее затененных спят блаженным сном котята сатаны. В любимом романе Карпентьера «Век Просвещения» консул плывет на Кубу, дабы нести на дальний остров идеи вольности и ветер свободы; и что же на носу его плавсредства стоит? Гильотина. Она, если хочешь знать, под всеми парусами того чудного века стояла, еще в те времена, когда ее не изобрели.

— Вася, ты не прав, как сказал водопроводчик из анекдота, когда электрик со стремянки ему на башку молоток обронил. При чем тут музыка? За что ее не любить?

— Я тебе уже объяснил за что. Впрочем, чаще всего любовь и нелюбовь необъяснимы. Есть что-то, чего ты не любишь?

— Не люблю зимние ботинки, зимние сапоги, подошву их толстую, вес чугунных утюгов, в них ходить тяжело. Вообще-то это у нас фамильное. Отец тоже не любил. И дед, говорят.

— Вы с юга, что ли?

— Можно считать, мы с юга, — сказал Лузин.

— А мы с севера, — сказал Шарабан, протирая очки, — шведы у меня в роду были, подались из варяг в греки, да в Петербурге застряли. Но там у нас был Гольфстрим, а тут у нас нету. Пока сегодня на работу шел, извела меня, веришь ли, февральская печаль. Зиме нет конца, всё в снегу, все скульптуры городские в снеговиков превращены, две снежных бабы, конь и конюший, снежная баба Петр Первый Прадед, снеговик Тургенев ножки валеночные вытянул. Я уже не говорю о бедолагах львах возле Русского музея, нипочем не догадаться, кто они: редкая порода толстых обезьян? белые медведи? чучелки снежных человеков? пухлых два монстрика; хоть бы вышел Гусев и львов своих почистил.

Тут нашел он страницу, на которой остановились они накануне, и стал читать.

«Русская зима не была временем года, временем-пространством иного заколдованного мира представлялась она; казалось, весна не ожидается вовсе. Всё подтаивало в нетающем снегу, кроме снега и льда: реальность, бодрствование, прежняя жизнь, представления, цели. Холод и сугробы словно бы превращали всякую судьбу в осажденную крепость.

В сумерки начинались любимые Елисавет маскарады. Даже в лютые морозы она их не отменяла. Хотя кое-какие пути мороз все же перекрывал: караваны с китайским шелком медлили, фруктовый апельсиновый путь замирал.

Ледостав и снега превращали местный архипелаг в континент. Через Неву шли пешком, мчались на санях над дном со снулой рыбой.

Он с удивлением замечал, что в нем самом оживает некий слабый Гольфстрим, внутренняя холодность его и отчужденность начинает подтаивать в нескончаемых снегах. Пару раз в такие минуты ловил он, делая вид, что не заметил, быстрый взгляд императрицы. С ней держал он ухо востро, она не лишена была некоего чутья, как не лишена была шарма, заразительной любви к жизни; но д’Эон, два пишем, три в уме, всегда помнил историю Лопухиной, которую веселая царица Елисавет приговорила к мучительной пытке, — можно сказать, ни за что (по навету? из ревности?); впавшую в немилость фрейлину били кнутом, откнутобойствовав, палач вырвал ей язык, после недели чудовищной боли, удушья немая, изуродованная женщина сослана была в ссылку в некую Тмутаракань. Стоя в створе анфилады дворцовых покоев на куртаге наоборот рядом с императрицей (для него, как для милой сердцу государыни иностранки, сделано было исключение, он оставался в женском платье, это Елизавета Петровна кокетничала одеждой мужской), слыша ее смех горлинки, он не забывал ее варварскую жестокость. Мушка была приклеена возле ямочки на ее щеке, малютки блохи сидели, намертво приклеившись к патоке на крови, в висящей у нее на шее изящной серебряной блохоловке, она обожала театр, он тоже. Но она чаще оказывалась зрительницей, а он не выходил из роли актера.

Те женщины, которых знавал он почти поневоле на родине (как графиню Р., ее обнял он впервые почти со страстью, когда помогала она ему облачаться в женский наряд, она ответила было на объятие, но вскричала: «Полноте, оставьте, шевалье, вы свое платье помнете!»), не вызывали в нем ни воспоминаний, ни желаний. Но точно исподволь, в ледяном доме d’hiver russe начали возникать, материализуясь порознь, в воображении его женские черты, поначалу не складываясь в целокупный образ.

Он жил на берегу узкой реки, ему был хорошо виден дом на другом берегу. Он раскланивался на улице с хозяевами дома напротив, они отвечали. Хозяйскую дочь, молоденькую девицу, звали Софья, Сонечка. Прозвище свое Сплюшка она получила не только в качестве рифмы к имени: она любила спать, ее вечно не могли добудиться, казалось, полуспала она бодрствуя, отсутствовала, плавала в грезах.

Была она мила, почти хорошенькая, но незаметна, тиха, беззвучней шороха, в нее надо было вглядываться, чтобы различить, черты ее словно оказывались не в фокусе. Чуть скованная, она шла, глаза потупив, на балах танцевала, точно кукла.

Однажды он навел подзорную трубу на окна особняка ее отца. По некоей случайности окно ее не было занавешено, и при свете шандала увидел он один из главных секретов Сплюшки. Она предстала перед вооруженным оптикой взором его не в кринолине, корсете и парике, а в простом тонком холстинковом балахоне, волосы даже в косу не заплетены; в таком виде, домашнем, теремном, без свидетелей, она наслаждалась возможностью быть собой, порхала, как птичка, улыбалась, он любовался свободой ее движений. Д’Эон угадал в ней свое чувство минутное, когда женский наряд бывал ему в тягость, когда актерство осточертевало, корсет бесил, тюрьма одежды, каземат моды сводил с ума, а ночь позволяла одеться во тьму, обрести свободу. Он вздохнул глубоко за нее, как вздыхала она, веселая пичужка, задергивая занавеску за завесью вольного снегопада.

В другой раз на тихой улице, разумеется, в сумерки, услышал он звуки фисгармонии, а затем голосок невидимой певицы, певшей модную песенку о любви и разлуке, о милом, покидавшем берег родной на корабле, уже поднявшем паруса свои.

Дражайшая зима, где ты сердце дела?

Почто ты так скоро уже ослабела?

Не дай солнцу воли тобою владети

И морской путь скоро не дай разогрети.

Серебристый голосок молил зиму о льдах, чтобы подольше задержать корабль возлюбленного, не дать ему уехать на чужбину, печалился о красной весне несносной печалью.

Перестала играть и петь, расплакалась, стукнула крышка домашнего клавесина, он слушал с колотящимся сердцем, со слезами на глазах, но длилась тишина. Да я с ума схожу, что со мной, полно, шевалье, полно, ты обабился вконец, вошел в роль, русское безумие в тебя вселилось. Чтобы отвести наваждение, он чуть было не начал насвистывать «Sur le pont d’Avignon», да вовремя спохватился: девице свистеть, аки щеглу, не пристало.

Елисавет, когда болтали о том о сем, сказала ему, что в платье merde d’ois он, то есть она, Лия де Бомон, выглядит так, что не грех бы и запечатлеть, заказать портрет на память; на всякий случай он принял сие за указание, ему порекомендовали художника, он отправился, благо идти было недалеко, художник жил между его рекою и близлежащим каналом в одном из каменных домов Адмиралтейской стороны, в Большой Мещанской улице.

В мастерской живописных художеств мастера стоял легкий непривычный запах, д’Эон вдыхал воздух, слегка раздувая ноздри, точно животное; пахли краски, скипидар, клей, отдающий древесной смолою, клей рыбный, пропитки для золочения рам, экзотические дуновения бальзамировщиков египетских царств.

Висели чертежи, подробные графические картины с тенями (двухэтажные дома с мезонинами, десюдепорты, изображения двустворчатых ворот, подробные черно-белые штриховые картины — вроде гравюр — неведомых фейерверков наподобие версальских; однако в ночных пейзажах фейерверков д’Эону померещилась нескончаемая полярная ночь), эскизы цветных фигур в театральных платьях.

В соседней комнате кто-то из гезелей или молодых живописцев-учеников диктовал товарищу список материалов и красок, монотонно, медленно, с повторами; «…клею рыбьего, золота листового, земли черной олонецкой, лазури берлинской, яри веницейской, кошенили, кармину, тараканьего мора, ржевского бакана, неаполитанской желти, светлой киновари, разных светлых и темных охр, мелу, лакового и конопляного масла, немецких и русских белил, жженой кости, тереверды хорошей, сурику, скипидару, щетинных и хорьковых кистей, холстов фламандских, гвоздей, пемзы, муравленых чашек, липовых и ольховых досок, шифервейсу, новых досок для терения красок взамен непригодных…»

Поговорив о размерах портрета (девица де Бомон предпочла бы портрет, близкий к миниатюрному, по вышине чуть больше ладони), художник советовал остановиться на живописном полотне, не думайте, что это стоит много дороже, у нас большая копия стоит не больше пятнадцати рублей с копейками, — они наконец определились с заказом. Художник вызвал из соседней залы двух молодых помощников своих (один, обращаясь к мастеру, называл его «батюшка»), усадив заказчицу в кресло, они с полчаса рисовали ее, каждый со своей точки и по-своему; сеанс позирования был завершен, день ознакомления с первым подмалевком оговорен, шевалье собрался уходить, — и тут увидел он на торце стены с дверью, в которую он вошел и к которой сидел спиною, портрет девочки.

Молча остановился он перед парсуною и простоял так, видать, минут десять или пятнадцать. К нему обращались, но слов он не слышал.

Женское обаяние воспринимал он прежде как некое насилие, его хотели забрать в плен, захватить, взять нахрапом. Впервые увидел он существо противоположного пола другими глазами.

Очнувшись, подумав: «Мало того, что я сам в юбке, как извращенец. Я еще и очарован маленькой девочкой, как полусумасшедший старый развратник…», он спросил:

— Кто это?

— Это Сара Фермор, отец ее генерал-аншеф, двоюродный дед — чародей Брюс.

— Чародей? — переспросил он.

— Он был алхимик, звездочет, лафертовский чернокнижник, — сказал один из гезелей.

— Однажды, — сказал сын художника, — он летом в грозу вызвал снег, насыпав с Сухаревой башни московской волшебный порошок, вся Москва в снегу стояла.

— Брюс создал из цветов девушку прекрасную, она прислуживала ему, а когда один дворянин влюбился в нее, просил ее руки, Брюс вынул из ее волос заколку, и девица опять рассыпалась в цветы.

— Он был военачальник, сподвижник царя Петра Алексеевича, что только про него не говорят, — сказал художник, — в его усадьбе, по слухам, лабиринт подземных ходов прокопан, а пруд летом льдом покрывается.

О чем печалилась она так затаенно, прилюдно? о том, что пропадают дома детства для всех и для нее пропадет? о минуте текучей, когда выходит она неуклонно из образа, запечатленного кистью, чтобы подрасти? Едва портрет остановил ее на холсте, она уже не она, уже не та, точно вода Гераклита. Предчувствует ли она будущее свое, печали сердца, судьбину? Не тяжело ли ей во взрослом платье с кринолином, как соседке Сплюшке? Уж не собирается ли она рассыпаться на цветы? И он вгляделся — нет ли в волосах у отроковицы волшебной заколки?

Но как… тут с изумлением оглянулся он на художника, непонятным образом умудрившегося изобразить в прорезях глаз маленькой карнавальной фигурки ее бессмертную душу. Художник стоял, безмятежно улыбаясь, видимо, довольный впечатлением, произведенным его работою на молодую француженку.

— Этот портрет принадлежит вам? — спросил д’Эон, готовый сейчас же, немедленно, не торгуясь, за любые деньги…

— Нет, хозяйский; перевешивать собрались, уронили, у рамы уголок отломился, уж новый вырезали, сейчас левкас высохнет, вклеим, позолотим, вернем, как обещали, в пятницу.

На столике лежал новый уголок барочной рамы, рядом — несколько кусочков сломавшегося. Уходя, д’Эон украл один из золотых завитков с маленьким цветочным бутоном.

Образ ее остался с ним. Она не вызывала у него страха и скованности, как встреченные им прекрасные дамы, он не чувствовал перед ее детским личиком Адамова проклятия.

Что за сад маячил за ее плечом? Сад, подобный сну о Богородичных вертоградах королевских часословов.

Он уже знал русское слово «любовь», знал, что в русском языке есть такое имя — Любовь, связанное с именами София, Вера, Надежда. Он помнил, что была такая святая — Надежда Римская, Отроковица.

Когда вышел он из дома художника на Большую Мещанскую, падал снег: тихий, настоятельный, реющий большими хлопьями, просеивающий реальность сквозь неотступное сито свое, дальний родственник июньского снега в окружавшей Сухареву башню чародея Москве.

Глава девятая

Куртаг наизнанку, бал-вагабонд, пиры

— Не понимаю, — сказал Шарабан, — не понимаю. Вот спросил у приятеля, где в восемнадцатом веке был зверовой двор, а он говорит — между Пантелеймоновской церковью и храмом Симеона и Анны. Я, как пошел с нашей Пропускной на Большедомку, призадумался безо всякого результата. Церкви-то не на одной улице, даже не на параллельных, что за «между»?

— Нет ничего проще, — отвечал Лузин, — проведи между двумя храмами воображаемую линию, представь себе ее середину, уж не Театральный ли выйдет институт?

Комнату пересекла Сплюшка с маленьким тихим пылесосом, заметив:

— Мой двоюродный дядюшка Сюй с отцовской стороны говаривал: «Между Бейпином и Пекином», — а ведь это один и тот же город. Дядюшка Сюй был очень умный, мало кто понимал, что он говорил.

— Ехал я один раз на своем шарабане, — сказал Шарабан, — только за руль сел, по Московскому шоссе. Со мной, рядом с водителем то есть, ехал приятель, опытный водитель, меня инструктировал. Дело зимнее, всё в снегу, снег, лед, как к Чудову заподъезжали, крутая горка, подъем неподъемный, приятель советует: «Газани, газани!» Ну, я и газанул. В горку взлетели, на вершине раскрутило шарабан мой да на встречную полосу лобовым стеклом к городу и вынесло. Чудом никого на шоссе не было да удалось мне затормозить. Мотор я выключил. Направо и налево два крутых большой высоты ската, обрывы почти, а мы между ними. Посидели мы, помолчали, потом я перекрестился, развернулся, дальше поехали. Хороша русская зима.

— Есть ли где-нибудь щетка или губка? — спросил Лузин. — Меня какой-то сукин сын в шикарной иномарке кашей из талого грязного снега окатил. Что за день такой? Что б ему завтра мимо меня лететь, ночью похолодание обещали, по льду бы мчался. И видел, падла, что я с тротуара в эту лыву сошел, так и пронесся, даже не притормозил.

— Ты считай, сегодня Крещенье, что это жизнь тебя на счастье крещенской водой обдала, — отвечал Шарабан. — Щетку возьми в шкафчике у Кипарского, там и платяные, и обувные, что угодно для души.

День достойно продолжился, бомжи наволокли картонок, коробочных выкроек, газет, неактуальных брошюр из дематериализовавшегося затрапезного красного уголка, Шарабан таких поступлений не любил, одна мутота, читать нечего, однако всё загрузили, всякому тючку место нашлось, грошовые расчеты произвели, стемнело, задышало холодом, кончилась ростепель, убежал Кипарский, велев не задерживаться на работе, пришло любимое время вечернего чтения.

— На чем мы остановились?

— Про маскарад читали, про какого-то доппельмейстера, если я правильно произношу; д’Эон заказал ему свою маску, мужскую, — императрицей был объявлен очередной «куртаг наоборот».

— Мой третий братец читал мне «Повесть о двух Лю», мужчине и женщине, — поведала Сплюшка. — А матушка рассказывала про Му Лань, женщину, переодевавшуюся мужчиной и даже служившую в армии.

— «Был он искуснейший доппельмейстер, — читал Шарабан, — никто не мог сравниться с ним в изготовлении двойников, он фабриковал их с истинным талантом и вкусом. Ему заказывали восковые персоны, он поставлял марионеток в кукольные театры, все куклы обладали портретным сходством с людьми реальными, иногда известными, зачастую безвестными, на домах красовались портретные окарикатуренные маскароны его руки. Случалось ему выполнять карнавальные маски наподобие баут или тех, что держат в руке, прикрывая лицо, точно лорнет на длинной ручке. Маскам придавал он черты тончайшего сходства (подчеркивая его или делая едва заметным, но явным, — узнать легко, маска, я тебя знаю); во многих запутанных маскарадных интригах придворных главной пружиной оказывалась маска нашего кукольника. Порою дама или кавалер прикрывали лицо собственною личиною, парадоксальным образом оставаясь поэтому неузнанными.

Наш доппельмейстер, человек заезжий, пробыл в Санкт-Петербурге от силы лет семь, потом задержался волею судеб в селении Зимогорье при тракте из Петербурга в Москву, а затем уже отбыл на родину; его родной город нам неизвестен, сам он фигурировал в разных мемуарах то в качестве итальянца, то немца. В некоторых легендах застрял он в пути не в Зимогорье, а на почтовой станции, именуемой Черной Грязью.

Что до Зимогорья, причина остановки была простая, еще Радищев описывал податливых тамошних крестьянок, да и Пушкин за ним. Косвенно это повальное якобы местное свойство, называемое в народе «слаба на передок», подтверждалось лицами потомков зимогорских (и валдайских) красоток с баранками, полтора ли, два ли столетия встречались редкой красоты девушки, барышни-крестьянки, немножко итальянки, чуть-чуть шведки, отчасти полевые графини, овинные маркизы; да и ухажеры им находились красавчики хоть куда из полубарских-полурабских с профилями чеканными.

Чем могла бы очаровать проезжего Черная Грязь, история умалчивает.

Дав девице де Бомон возможность рассмотреть диковинные изделия свои, он спросил;

— Итак, малютка, на чем вы остановились?

— Мне хотелось бы вот такую маску на длинной ручке, и чтобы лицо было мое, но мужское, то есть, юноши вроде моего брата, это будет куртаг со сменой пола, даже если я не найду мужского платья, накидка, треуголка и маска должны быть не девичьи.

Он кивнул.

— Как вы это сделаете? Будете ли снимать с меня восковую маску?

Доппельмейстера такое предположение рассмешило; снимать маску? как с усопшего? да есть ли сходство у маски с лицом? (вопрос показался д’Эону странным); нет, всего-навсего несколько набросков, анфас, в профиль, труакар.

— Я хорошо запоминаю лица, — сказал он.

Сделав наброски, кукольник подошел поближе, внимательно вгляделся, провел рукою по щеке д’Эона, по серединной линии носа, от переносицы до кончика, мгновенные неожиданные прикосновения, не сдержавшись, д’Эон слегка отпрянул, тут, с недоумением подняв бровь, доппельмейстер вгляделся в него, усмехнулся.

— Не сделать ли нам две маски, — спросил он, — с легкими различиями, и брата, и сестру? Нет, не беспокойтесь, это не будет стоить в два раза дороже, просто меня заинтересовал бы подобный заказ как некий курьез.

Конечно же, новодельный царский Петербург, истинное дитя восемнадцатого века, бредил Москвою, то есть, средневековым градом, бредил Европой, карнавалом ее».

— Надо же! — воскликнул Лузин. — Как мне в голову раньше не пришло! Все — как их, бишь? — дизвитьемисты должны в Петербург съехаться, дабы тут жить.

— Кстати, — заметил Шарабан. — может, мы с тридцатых годов двадцатого до начала двадцать первого века, отмежевываясь от осьмнадцатого, вот как раз назад в средневековье и отстраиваемся? Спальный район, аки медиевистский хлев придорожный, центр с замками-дворцами, вокруг всякая шваль — предместье. Нынче воры-нувориши прут центростремительно в центр, в замок феодала, в градец кралове, норовя остальных, ремесленников, подчиненных, обслугу, вымести центробежно за ров крепостной.

— Да пропади оно всё, — сказал Лузин, — читай дальше!

— «Но что-то было в елизаветинском маскараде, — продолжал Шарабан, — нарочитое, ненастоящее, подобное смотру. Карнавального веселья средневековья с его свободой космической не получалось, седьмая вода на киселе. Тот, старый, тамошний карнавал, выплеснутый на улицу, поверх барьеров сословных, имущественных, служебных, семейных и возрастных барьеров пел, плясал, фамильярничал, жил миром наизнанку, профанировал; здешний был — дворцовое мероприятие.

Балы и маскарады устраивались два или три раза в неделю, третьим или четвертым, по обыкновению, являлся воскресный куртаг наоборот, от которого д’Эон уставал особо, изображая девицу в треуголке юноши. Мужчины терпеть не могли придуманные государыней превращения, они были уродливы и нелепы в юбках на китовом усе и в высоких париках. Большая часть дам превращалась в маленьких невзрачных мальчишек. Хорошела только императрица, высокая, с легкой полнотою, мужской костюм ей шел, красивые ноги она с удовольствием показывала, плясала великолепно, особенно удавался ей менуэт. На каждом машкераде непременно кто-нибудь наряжен был арлекином, то была скользящая роль, переходящий приз для мучеников, коим осточертели фижмы; чаще всего арлекином оказывались природные комики вроде Льва Нарышкина, но иногда в этой роли пребывали влюбленный Репнин, очаровательный Салтыков или фаворит-временщик. Наряжаться каким-либо роковым, мифическим, театральным, библейским, литературным героем, особенно магом либо чародеем, возбранялось: императрица панически боялась чар и колдовства».

— Одна из моих кузин, — заметил Шарабан, прерывая чтение, — устраивала на дому со своими филологическими однокурсниками бал-вагабонд.

Бесчисленные кузины Шарабана были такими же привычными разговорными персонажами, как его шарабан, а также третьи тетушки с шестыми невестками Сплюшки.

— Что такое, блин, бал-вагабонд? — спросил Лузин.

— Бал бродяг, калька с французского. В некотором смысле тоже куртаг наизнанку. Моя кузина, равно как ее приятели с подружками, представляла собой дитя избалованное из интеллигентной семьи советского пошиба. Родители, артисты, юристы, врачи, профессура разнообразная, и представить себе не могли, какие вечеринки закатывают их детки, выросшие в ленинградско-петербургских квартирах с антикварной мебелью, начитанные, воспитанные, натасканные на всё, что — культура. На бал-вагабонд следовало прибыть в старье, драном, мятом, траченном молью. Сидели на полу, вместо скатерти стелили газеты, закусывали из консервных банок (высший шик — руками; кильки, например, или выскальзывавшие из пальцев маринованные грибочки), пили из граненых стаканов, предпочтительнее из горла, курили всякую дрянь, вроде «Беломора». «Махорочных», «Астры». Пили дешевое пиво, водку, вина для голытьбы. Анекдоты травили дубовые, попохабнее и с матерком. Пластинки крутили — чем пошлее, тем лучше, танцевали, кривлялись, что ж ты к моему хахалю прижимаешься, жопа ты этакая, да оставь ты ее, хай прижимается, я внимания не обращаю, у меня сегодня душа не стоит. Полная имитация пролетарского веселья.

— А само веселье? — спросил Лузин.

— По молодости, под парами дешевого вина, любуясь своими выходками, пародируя низшее сословие, отрываясь без правил, — и веселились, конечно. Но насколько я могу судить, а меня несколько раз приглашали, не без фальши, не без подделки. Но сами были зрители, сами актеры, импровизировали сиюминутно. Одна из девиц в подпитии забралась в ванную, разделась догола, выкрасилась зеленой гуашью, вышла руки в боки, голая, зеленая, сказала: «Ква!» — сорвала аплодисменты, убыла под душ. В те времена даже слова «стриптиз» никто не знал, великой смелости был демарш.

— В «бутылочку» играли?

— В фанты. «Что сделать этому фанту?» — «Куковать на шкафу десять минут…» Анашу курили. Кокаин нюхали. Один раз отвару мухоморного для глюк напились.

— Вот уж декадентские увеселения, а не пролетарские.

— Почему декадентские? Детсадовская поддельная «малина». Между прочим, певали «Мурку», «С одесского кичмана», «Мама, я жулика люблю», жестокие романсы, блатарские, «Мою лилипуточку», «Я гимназистка шестого класса, пью денатурку заместо кваса».

— Лучше с пролетарскими девочками, — заметил неизвестно почему рассердившийся Лузин, — в темном углу за вешалкой трахаться, чем пить мухоморный отвар с балованными инфантильными студентами и петь про лилипуточку.

— Дело вкуса, — ответил Шарабан, протер очки, собрался было читать, но начал с комментария, — черт, да тут выдраны три страницы! «…И если прежде пили олуй, квас, варенуху, Петр Великий ввел моду на венгерские вина. А при Елисавет пошло в ход шампанское, привезенное из Парижа французским посланником маркизом де ла Шетарди. Сама же кухня, быстро впитывавшая искусство французских поваров, развернулась в многосложные лукулловы пиры, устрашающие разнообразием блюд; нет ничего удивительного в том, что состояние печени императрицы оставляло желать лучшего. Ужинный стол на пятьдесят кувертов, к примеру, состоял из восьмидесяти блюд, мы не станем перечислять их, дабы не вредить здоровью читателя.

Хотя стоило бы упомянуть о рыбных блюдах, изготовленных и поданных так, что гость не подозревал, что ест рыбу, принимая ее то за оленину, то за дичь, то за свинину, то за баранину; об ухе из аршинных стерлядей и кронштадтских ершей; о гусиной печенке, которой искусные повара, размачивая ее в меду да молоке, придавали размеры, почти невероятные, — впрочем, и свиную печень увеличивали до колоссальных габаритов, откармливая свинью грецкими орехами с винными ягодами, а перед тем, как убить, поили допьяна лучшим венгерским вином. Особо любимым стало древнеримское блюдо «Porcus trajanus», где полсвиньи сварено, полсвиньи зажарено, а подана инсталляция со свинским троянским конем на огромном блюдище. Но и этот изыск был день вчерашний по сравнению с начинаниями одного графа, выкармливавшего индеек на трюфелях, отпаивающего сливками телят, коих держал он в люльках, точно новорожденных младенцев. Или с затеями другого графа, евшего ананасы не токмо сырыми да вареными, но и квашеными: ананасы рубили в кадушках, дабы сделать из них потом щи или борщ.

Лучше было бы не вспоминать подробностей безумных пианств российских меню осьмнадцатого столетия, но они наплывают, как сны Гаргантюа: лосиные губы, разварные лапы медведя, щеки селедок, жареная рысь, томленные в меду и в масле кукушки, налимьи молоки; говяжьи глаза в соусе, именуемом «Поутру проснувшись», яйца с мозгами под названием «Философ», гусь в обуви, крем жирный девичий, стерляжий присол, каша из сёмги, хвосты телячьи по-татарски, четыре антрме и тридцать два ордевра. А если увидишь, что приносят тебе гречневую кашу, не обольщайся: она сварена в соку рябчиков и с рокфором». Дальше опять вырвана страница, а я от всего этого устал.

— И я устал, — сказал Лузин, — пошли в пивбар, снетков хочу.

— Фри на тебя, — отвечал Шарабан, — а также рапе и шуази. Пойдем посидим с пеной у рта.

Он закрыл инкунабулу, выпала закладка, подняв ее, Лузин в свою очередь огласил набранный петитом текст:

«Пребывание в Санкт-Петербурге должно было бы приравниваться к появившемуся два столетия спустя понятию «год за три плюс северные», применявшемуся к жизни в Заполярье. Что-то происходило со временем на невских берегах. Белые ночи, темные дни, безразмерные сутки. Зима, младшая сестра арктической бессменной. Когда он выбежал за алым плащом в ночь, его ослепила белая мгла метели».

Глава десятая

Дубликат, или Незваный гость-bis

Одна из самых интересных тем бытия — тема взаимоотношений человека с вещами. Странно, что не было такого жанра, скажем, в живописи, — как «человек и предмет» (подобного «художнику и модели»); впрочем, он, конечно, существовал, но словами не названный, тут могли бы мы вспомнить волшебного Вермеера Дельфтского, его «Чтицу», «Географа», «Девушку с жемчужной сережкой». А опушенные планеты персиков серовской «Девушки с персиками»? А веера моделей Ренуара, Гойи, Левицкого, японских мастеров?

Вещи плавают в воздухе, окружая людей. Открой любой шкаф; скелет ли вывалится из него? невыброшенные, оставленные про запас на всякий случай, старые одежки с уксусным запахом бедности, с шорохом бессмертников прошлого? новенькие, с иголочки, так и оставшиеся отчужденными трофеи покупательского угара? в сущности, все они — мелкие скелетики, слепки былого неосуществившегося бытия.

Антикварные вещи наших братьев-близнецов не представлялись им предметами. То были их дети, их животные, отреставрированное своеручно время с их отпечатками пальцев, их личный театр с неувядаемыми декорациями, разом сад и гербарий; а поскольку все породы древесные встречались в наборной фанеровке или в основной конструкции бюро, кресел, кабинетов, туалетов, каминных ширм, колонн-подставок под скульптуры и вазы, рам и шкафов, — волшебный бор, Бирнамский лес, лес сирени, Спящей Красавицы, вишневый сад, дубрава, березовая роща.

Они любили ставить стрелки часов, каминных, напольных, настенных, судовых, так, чтобы одни отставали, а другие спешили: чтоб слушать их бой поочередно. А в конце трио (некоторый разнобой вносили часы, некогда починенные заезжим молодым москвичом по фамилии Капица, бившие в половине двенадцатого раз, в двенадцать раз, в полпервого раз, в час раз и раз в полвторого); слушая часовую музыку, близнецы улыбались.

Когда каминные часы трио пробили шесть, раздался звонок в дверь, явился второй незваный гость.

— Ты заметил, Иосиф, что он пришел в шесть? — спрашивал потом (не единожды) ведомый близнец ведущего.

— Яков, я заметил!

У них еще теплилась слабая надежда найти в коллекционере из новых собеседника или ученика, но сильно поколебленная первым визитом. Второй визитер развеял эти бредни окончательно.

В некотором смысле он был неполным двойником первого, доппель с поправкой, лимузин его тоже был черен, охранник оставлен на лестнице подпирать дверь, и костюмчик неотразимый по цвету совпадал, темно-синяя униформа дресс-кода; впрочем, вместо галстука носил он немыслимой расцветки шейный платок, не платиновый перстень играл в кастет на его убедительной конкретной руке, но тяжелое кольцо с изумрудом. На голове вошедшего почему-то красовалась феска с кисточкой, хотя никаких следов ни малейшего вероисповедания либо национальной принадлежности не запечатлелось ни в физиономии его, ни в повадках. Может быть, головной убор служил вещдоком мимолетного порыва неясной этиологии или свидетельствовал о посещении винтажных рядов блошиного рынка любой страны.

Быстро, по-хозяйски, обошел он уверенной поступью всю квартиру, начиная с кухни (служившей братьям реставрационной мастерской), закончив антресолями.

Никакого выражения не промелькнуло на холодном холеном лице его, разве что трижды он ненадолго останавливался перед экспонатами, зацепившими его внимание, — в облаке тягостного молчания, отрешенный, идолоподобный, инопланетный ревизор. Братья переглянулись, ведущий пожал плечами, благо шел за гостем, однако в овальном зеркале был пойман непроницаемым взором.

— Н-ну хорошо, — сказал, завершив обход и усевшись в кресло-корыто гость-bis. — Я покупаю у вас напольные часы с неполным боем, пакетную табакерку с мартышкой, портрет с красным плащом и голышек с верхней полки шкафа.

— Покупаете? — спросил, опешив, ведущий.

— Прямо сейчас, за евро или за доллары. Только позвоню шоферу, чтобы нес с охранником часы.

— Мы ничего не продаем.

— Как это не продаете, если я покупаю? — неподдельное удивление озарило лицо гостя.

Их бессмысленный полилог длился минут десять, после чего гость, побледнев от ярости, собрался уходить.

— То, что я хочу, — сказал он, частично утеряв дикцию, — должно стать моим. Вы напрасно так вели себя со мной, и вам еще предстоит в этом убедиться.

— С нас бы хватило и одного чокнутого, — сказал ведомый, заперев дверь. — Для чего судьба послала нам двоих?

— Может, их было двое потому, что и нас двое?

— Нет, нет! Какая связь, Иосиф? Нас не так двое.

Длилась пауза, в которой они, чтобы успокоиться, привинчивали легчайшие струбцины, фиксируя подклеенные фрагменты барочных рам.

Потом один из братьев сказал;

— Их потому было двое, что беда никогда не приходит одна.

Глава одиннадцатая

Алый плащ

Век был елизаветинский; их нравы были не то, что наши нравы; ну, и поэты тоже, и климат, и даже овощи. Все было иное. Сама погода, холод и жара летом и зимой были, надо полагать, совсем иного градуса. Закаты казались красней; рассветы аврористее и белее. Наших сумерек, межвременья, медленно и скучно скудеющего света не было и в помине. Дождь или лил ливмя, или уж совсем не шел.

Вирджиния Вульф. Орландо

Он постоянно носил с собой отломившийся от злаченой рамы краденый завиток с бутоном и листком. «Я закажу ее портрет, подросшей, с чародейской Брюсовой заколкой в волосах». Неотступно глядящая на него или сквозь него отроковица, принцесса Грёза, преследовала его во снах наяву. Прежде он не знал, что такие сны существуют. Зимний петербургский всепроникающий сырой холод словно раздувал сердечный жар, подцепленную внезапно (некстати) любовную горячку.

На самом деле она уже подросла, а портрет, заказанный им в мечтах, уже был почти написан.

На очередной куртаг наоборот он явился, нарушая правила (такие ослушники встречались, императрица не наказывала их, разве изволила пальчиком погрозить), в женском костюме, надев, впрочем, мужскую треуголку, держа перед собою изготовленную доппельмейстером маску с мужским лицом (к случаю он даже усики на маску наклеил). Елизавета Петровна улыбнулась ему милостиво, демонстративно достала свою любимую пакетную табакерку с зеленой мартышкою, открыла ее, протянула девице де Бомон, приказывая взором забрать записку. А девица, открыв рот и опустив маску, воззрилась куда-то вдаль, неучтиво не замечая жеста государыни. По счастью, в эту минуту залу пересекла великая княгиня, отвлекшая внимание Елисавет от неприятного невнимания француженки, царица двинулась к жене будущего императора — похвалить за простой, но на редкость занятный наряд, не напудренные, завязанные лисьим хвостом волосы да заодно налепить на личико будущей Екатерины Великой несколько мушек.

А появившаяся в глубине залы, отраженная зеркалами, девочка-девушка без маски заметила замершего д’Эона, завороженного ее появлением, точно ликом Горгоны.

Красную длинноносую маску Тартальи девушка держала в левой руке, жемчужно-серое платье под крыльями алого плаща, она похожа была на свой детский портрет, он приблизился к ней настолько, что увидел ее отрисованный помадой девичий рот, пудру мильфлёр на волосах; конечно же, прическу украшала заколка, те же камни, что в серьгах, тускло-зеленые влтавины, рыжеватые гранаты, мелкие он не разглядел, то ли бриллиантовая, то ли жемчужная крошка, она повернулась спиной, уходила, он бросился за ней, люди мешали ему бежать быстро, не только люди, но и женская одежда, если бы не чертовы юбки и не проклятые ряженые, он бы ее догнал.

Когда он выбежал за алым плащом в ночь, его ослепила белая мгла метели.

То ли она села в карету молниеносно, кучер из Брюсовой челяди, кони заговоренные, то ли попал он в некий зазор времени, остановившегося, провалившего в темное ущелье свое четверть часа, но никаких карет в перспективах ближайших улиц замечено им не было; тут померещилось ему, что она убежала по садовой дорожке, точно Сандрильона, — он побежал следом.

Преследуя видение свое, д’Эон вскорости оказался возле избушки, забор полусломан, кусты заснежены, за одну из веток — с шипами? — зацепился обрывок красного шелка, что посчитал он доказательством ее пребывания. Однако тишина тут царила, место казалось необитаемым, дверь избушки заколоченной. Где-то поблизости возопил невидимый кот, тявкнул пес, каркнула ворона, стихло все.

Ночью начался у него жар, он заболел, проболел довольно долго. Поправившись, решил он вернуться, проверить затерянный в снегах домишко. Придя, увидел он на месте заколоченного домика недостроенный каменный особняк. В окне первого этажа горел свет, он стучал в дверь, вышел заспанный человек с фонарем, он спрашивал на ломаном русском языке, тут ли живет барышня Фермор, разумеется, ни сном ни духом, дверь захлопнулась, кусты, на одном из которых явственно видел он обрывок алого плаща, отсутствовали. Город сыграл с ним в свою игру, в которую вовлекал потом не единожды.

Что до Сары Фермор, то в ночь после бала она улыбалась, вынимая из волос заколку с чешскими влтавинами руки пражского ювелира, ей было лестно, что произвела она такое впечатление на молодого человека, coup de foudre, любовная молния, стрела Купидона, с первого взгляда, — в ту минуту по законам куртага наоборот она точно знала, что пред ней юноша в женском платье. Она легла, уснула с улыбкою, под утро поднялась выспавшейся, веселой, не успев одеться, отыскала в библиотеке томик Шекспира, чтобы перечитать «Ромео и Джульетту», открыла пьесу на строке: «Ей нет еще четырнадцати лет» — и отложила чтение до вечера.

Долгие годы она не расставалась с этим томиком, но чтение откладывалось постоянно, с причинами ли, беспричинно ли; на исходе жизни ей нравилось, чтобы книга была у нее под рукой, когда она, сидя у окна дома в Вышгороде, на холме Тоомпеа, смотрела на пруд Шнелли, неважно, на его лодки ли малых голландцев летом, на брейгелевских ли конькобежцев зимою. Всякий раз книга открывалась на одной и той же странице, она начинала читать, ей мешали слезы, муж считал ее истеричной и был неправ. Оторвавшись от текста, она смотрела на замок, на башни, Балтийского вокзала тогда в помине не было, не было за ним и знаменитого приюта Хейнрихсена для заснувших летаргическим сном. Иногда спросонок, глядя на кроткий пруд Шнелли, вспоминала она страшные половинки пруда в Глинках. Чтобы успокоиться, Сара поднимала глаза на Ревельские ведуты. Толстая башня казалась ей сестрой Сухаревой.

— Ты прочитал книжку, которую нам подарили, где мы с тобой в рассказе «Алое пальто» в роли персонажей, двух слегка чокнутых, но симпатичных близнецов-антикваров в нитяных белых перчатках?

— Странно про себя читать, будто во сне в старинное зеркало смотришься, видишь себя, понимаешь, что это ты, а не узнаешь.

— Мне другое странно, — задумчиво произнес ведущий близнец, — автор в гостях у нас не бывал, откуда бы знать про украшение нашего собрания — портрете девушки в алом плаще?

— Там не плащ, а пальто. Надо же, я не заметил, — сказал ведомый.

— Забавно, — сказал Лузин, — вот ты мне читаешь про алый плащ, а я вспоминаю про красную свитку.

— Одежда, — глубокомысленно произнес Шарабан, закрывая книгу.

Глава двенадцатая

Шемаханская царица

Раскачавшись, встав на колеса или полозья, пробуждалось кочевье. Императрицу охватывало стремленье к перемене мест.

Придворные, весь двор, претерпевали превращение в ищущую пастбищ чувств и ощущений киргиз-кайсацкую орду, над которой в одном из назывных небес витало созвездие Монгола с семизвездной сыромятною плетью. Кочевали: сотни платьев, старинные сундуки, бедные сервизы, мебель (особенно не везло, то есть везло, одной любимой елизаветинской кровати, оседлый сей предмет постоянно таскали то туда, то сюда, точно лодку на волоке), повара, кравчие, мундшенки, фрейлины, фавориты, а в худшем случае — Сенат, казначейство, правительственные учреждения.

— «Она беспрестанно путешествует, — читал Шарабан, — и это походит на стихийное бедствие: в Москву из Петербурга следом за нею отправляется большая часть жителей. Для одного из «великих переселений» из Петербурга в Москву (что там Радищев с его возком спальным!) понадобилось девятнадцать тысяч лошадей. Улицы Петербурга успели порасти травой, прежде чем Елизавета, объехав чуть не пол-России, вернулась в столицу».

Травой забвенья поросли мостовые Санкт-Петербурга, пустыри, пустоши, аллеи, палисадники, обочины, заборы, потребовалось время, его звенящие посверком молний серпы с косами, сотни тысяч шагов, чтобы свести траву забвенья на нет, вернуть город из полудремы в полубодрствование.

Один из дворцов, возведенный осенью на неудачном месте над крещатиком подземных скрытых рек, был так сыр, что стоило затопить в нем печь, зажечь свечи, задышать, — как наполнялись комнаты белесым маревом тумана, в коем плавали, подобные призракам, чихая и кашляя, придворные с императрицей во главе.

Жена наследника престола, бывшая малютка Фике, будущая Екатерина Великая, ненавидела шемаханское кочевье. В дороге ее преследовали неудачи, мучили насморк с мигренью, угри, колики, она подворачивала ногу, на ее любимую фарфоровую блохоловку падал тяжеленный бронзовый подсвечник, острым осколком фарфора она умудрилась пораниться, а мерзкая сиропообразная жидкость, полная дохлых блох, пролилась на любимое неглиже, испортив его непоправимо.

Географическая челядь оказывалась то в намоленном Тихвине, то в поместье Стенбоков под Ревелем, то в Вышнем Волочке, то в Рогервике с Екатериненталем, то в Гостилицах, что говорить об Ораниенбауме с Петергофом, дела дачные; особо романтичен был переезд в Москву на тридцатиградусном рождественском морозе. Странно, что при такой тяге к пересечению широт и долгот нашего общего глобуса Елисавет отказывалась верить утверждению кучерской науки географии об островном размещении Англии, даже гневалась, упорствующих поучая: не является островом английское государство, сие несолидно, этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

— Не приведи вас Бог, — инструктировал д’Эона Воронцов, — обмолвиться перед императрицей, что Англия — остров, вы навлечете на себя немилость, неприязнь государыни опасна.

Инструкции Воронцова сводились к тому, чтобы правильно понимать циркумстанции, не соблазняясь ряженой, внешней их стороной.

Вам кажется, что вы знаете императрицу, говорил он, вы очарованы ею. Ее ласковый взор и медовые речи с первой встречи вас пленили. Человек не должен позволять своим чувствам главенствовать, сердце и вообще-то плохой советчик, а в политических делах и вовсе никудышный, вам должно уповать на холодный рассудок. Под внешней милотой да приветливостью императрицы кроются совсем иные черты; если вы не успели застегнуться на все пуговицы и зашнуровать кирасу, внимательный взор этой женщины скользнет под одежду, разденет вас догола, точно скальпель, рассечет вашу грудь, а когда вы спохватитесь, будет поздно, вас анатомировали, просмотрели насквозь, погадали по вашим внутренностям, обыскали вашу душу. Кротость и доброта — привычная маска Елизаветы, прелестный лак, удачный грим, поскребите верхний слой, — и под беленьким проступит черненькое, под поддельным лицом проступит истинное.

У вас во Франции, да и во всей Европе, нашу государыню почитают за особу великодушную; да, будучи коронованной, она поклялась на иконе Николая Чудотворца, что никто не будет казнен во время ее царствования. Да, она издала указ, запрещающий пытать беременных, больных, детей и стариков, — с чего бы это вы побледнели? Разумеется, голов при ней не отрубили ни одной, это правда; но две тысячи языков, две тысячи пар ушей поотрезали, добавьте к этому выколотые глаза и вырванные ноздри — бухгалтерия елизаветинской действительности предстанет пред вами в истинном свете. Вы ведь знаете историю Евдокии Лопухиной? Возможно, некоторые незначительные провинности по отношению к государыне можно было поставить ей в вину. Но главная ее вина была в том, что она была счастливой соперницей царицы, да к тому же покрасивей ее и помоложе, стоило ли это того, чтобы была она бита кнутом жесточайшим образом, а потом ей вырвали язык? Губернаторы наших провинций не убивают своих врагов, друг мой, они их вешают на деревья за руки или за ноги, и те умирают сами по себе; впрочем, иногда, прибив их к дощатому невеликому плотику, пускают они их в плавание по рекам, пересекающим наши степи.

Государыня наша суеверна, суесловна, то полна молитвенного жара, то недоверчивей атеистки; хотя ей случается часами стаивать на коленях пред иконой Божией Матери, испрашивая совета: где искать нового возлюбленного? в каком полку обретет она на сегодня любовника? будут ли то преображенцы, измайловцы, семеновцы, калмыки или казаки? кто разделит с ней очередную полночь в кочевой ее кибитке? Чтобы понять эту кровосмесительную помесь фальши и правды, эту беспримерную амальгаму религиозности и жестокости, надо вспомнить, надо полагать, вашего Людовика Одиннадцатого, который опускался на колени перед амулетами или идольчиками, и перебирал висящие на полях его шляпы свинцовые бирюльки, чтобы вычислить, точно на адских четках, к какой именно пытке приговорит он очередного осужденного.

Что до Елисавет, она не всегда ищет совета у сил небесных, иногда ей достает для выбора личных фантазий и капризов, переменчивей погоды, то ей мил широкоплечий, то русоусый, у того маленькая ручка, у этого румянец во всю щеку. Безумная страсть охватывает ее на неделю, потом пассии меняются, иногда она шармирована двумя одновременно, а ее официальному основному фавориту остается только отойти в сторонку и кротко наблюдать сии сцены.

Улыбаясь ей в ответ, не расслабляйтесь, держите ухо востро. Пока вы мадемуазель де Бомон, вам не грозит хотя бы любовное испытание, Елизавета не крутит романов с дамами, фрейлин разве что треплет по щечке, дает им советы, любуется ими, только и всего.

У карлика, к чьим речам всегда прислушивался шевалье, было свое мнение.

— А касаемо Лопухиной, — сказал карлик, — не извольте сомневаться, добра государыня, но есть в ней нечто от папеньки Петра Алексеевича, все же дочь. Петр Алексеевич во все вникал, бывало, палачу пеняет, реприманд делает, что неправильно кат ноздри вырвал, неглубоко и не под тем углом.

Именно от Воронцова д’Эон услышал слова «Сибирь», «Тобольск», «острог»; запал ему в голову образ тюрьмы на острове северного озера, равного морю.

Запомнил он и портрет великой княгини, будущей Екатерины Второй, о которой сказал Воронцов: «Она мила, внимательна; но стоит ей направиться ко мне, я делаю шаг назад, отступаю, не в силах совладать с инстинктом, подобным инстинкту животных, чующих опасность. Ее мягкая ручка кажется мне лапой тигрицы. В ее улыбке таится гримаса, в смехе ее слышатся угрожающие ноты. Мне с ней страшно».

Надо сказать, что Екатерину несколько раз пугали вспышки гнева государыни; но сама она, увидев испорченную раздавленной блохоловкой (из-за чертовых кочевий, до которых горазда была Елисавет) любимую ночную одежку свою (а изъяны собственного гардероба и так доставляли ей немало неприятных минут), испытала такой приступ ненависти к одиннадцати тысячам платьев Елизаветы Петровны, что ей стало страшно по-настоящему, сердце зашлось перебоями, она разрыдалась от тоски и удушья, ей пришлось, как всегда в случае подобных недомоганий или припадков, пустить кровь. Что принесло некоторое облегчение, но не утешило Екатерину до конца, неудачнейшее путешествие от последнего до первого дня: в палатке с ее кроватью собралось полфута воды, войдя, она ступила в ледяной импровизированный водоем походной спальни.

Глава тринадцатая

Шатер

— Сколько раз будет услаждать нас затемнением в Грэтли наше неблагословенное Хренэнерго? — дидактический вопрос Шарабана прозвучал в неуютной тьме, снабженной слабым эхо, неверный свет от снега и зимней засветки городского неба брезжил в окне вечернем, горел огонечек брелка для ключей на столе Лузина.

Припрятанные свечи в присутствии Кипарского решено было не доставать. У самого директора мерцал на столе миниатюрный карманный фонарик. Время от времени директор звонил в аварийную:

— Я вызывал вас час назад!

— Ждите, — ответствовал меланхолический усталый женский голос, — заявок много, машина одна.

— Она хотя бы выехала?

— Она четыре часа назад выехала.

— Откуда же она едет, если еще до нас не добралась? Мы в центре города, а не на Гражданке.

— Кто вам сказал, что она выехала именно к вам? Заявок много, машина одна. До вас еще очередь не дошла.

— Когда же она приедет? Может, ночью?

— Может, и ночью, — сказала женщина и положила трубку.

— Что-то вроде рифмы, — заметил Шарабан, — ведь глава «Шатер», которую мы не дочитали, начиналась с ночной тьмы, шатров путешествующей шемаханской царицы в чистом поле вдали от деревень. Саре Фермор страшно одной в шатре, ее товарку, молоденькую фрейлину Надежду, заболевшую накануне, отправили с оказией в карете домой, Сара упрашивает новую подругу, француженку де Бомон, переночевать с ней, я боюсь темноты, говорит она, Лия, не оставляйте меня одну, я вас не отпущу, давайте ляжем спать, холодно, поздно.

Тут вошла Сплюшка, явившаяся убирать помещение, на лбу ее горел маленький фонарик, точно у комарика из старого тюзовского спектакля «Сказки дедушки Чуковского».

— Добрый вечер, — сказала она голоском бабановской героини. — У нас света нет?

В дверь заглянул Кипарский, заметивший, что он надеется, — сотрудникам его не придет в голову на сей раз свечи зажигать.

— «Я боюсь зажечь свечу, — сказала Сара, — мне все время кажется, что полог шатра загорится, раздевайтесь на ощупь», — проговорил Лузин, подражая шарабановской артистической манере читать вслух.

— Презабавнейшая дальше последовала любовная сцена, — произнес Шарабан задумчиво, — рассуждения мысленные д’Эона о бедной доверчивой малютке, при этом самого его лихорадит, как никогда ранее, он снимает плащ, бросает его на плащ Сары, занавес падает, он не желает делиться с читателями тем, что и как происходит между ними, он заполняет возникшую лакуну лирическим, что ли, отступлением, во тьме мерцает ее лицо, наконец-то среди множества масок, личин и лярв, среди подделок прозревает он подлинник, рыжи губы твои, точно сургуч, запечатлевший всю ложь моих уст, вынута из волос твоих волшебная заколка (одни камни ее звезднопространственно зелены, другие подобны красной кровяной соли), распалась ты на цветы, внучка колдуна, что за букет в руках моих, ворох луга и сада. А дальше, что удивительней всего, — ты заметил? — после сокровенной любовной сцены их вдруг охватывает веселье новообретенной свободы, они болтают легкомысленнейшим неожиданным образом, сочиняя свой роман! Нет, ты не будешь богатой дочерью, чей отец генерал-аншеф, и я не буду темной лошадкой политических интриг, шпионом, сомнительным юношей в женской юбке, ты бедная сирота, я соблазнитель, хитростью выдавая себя за брата своей травестийной маски, являюсь я в мужском костюме, в тебя влюбляется императрица, она ревнует, да, она ревнует, она ссылает меня в Сибирь, у меня рождается сын… Подожди, у меня есть свой вариант концовки: я пишу, становлюсь известным литератором вроде Мариво или Бомарше, да еще и политиком, хотя нет, я могу отправиться на войну, дослужиться до высокого чина, с онёрами и орденами пасть к ногам отца твоего и просить твоей руки. Мы женимся, я строю тебе дом на горе над озером, где летом лодки в светлой воде, а зимой конькобежцы на льду серебристом… «Мне чудится концовка похуже, я в какой-то момент спрашиваю отца: что если я захочу выйти замуж за неизвестного вам, батюшка, человека? — За кого? — За иностранца. — Он богат? — Нет. — Знатен? — Дворянин средней руки. — Я запру тебя под замок, а его велю убить». Тут пришлось и ему запечатать ее рот долгим поцелуем; обоим им показалось, что шатер над ними прозрачен, а небо полно звезд.

— Ну-у… — молвил Лузин. — Каков пересказ своими словами. Ну, ты даешь. Прозу писать не пробовал? У тебя бы вышло.

— Я подумаю. Хотя грех позорить доброе имя предков фамилией, набранной на обложке.

— А ты под псевдонимом. Можно в китайском духе в честь Сплюшки.

— Тай Вань Даманский?

— Это обидный псевдоним.

— Тогда Тай Мень Девонский.

Сплюшка расплакалась и сказала:

— Думаете, если я китаянка, я должна слушать все это?

— Что я тебе говорил? — сказал Лузин. — Обидные псевдонимы. Обиделась девушка.

— Я не за себя обиделась, — всхлипнула Сплюшка. — А за седьмого дядюшку Ваня. И четвертый дядюшка тоже не Мень, а Минь.

Тут воссиял электрический свет, ослепив, по обыкновению, собеседников.

— Многоуважаемая Лю, — сказал, появляясь на пороге, Кипарский, — вот вы тут болтаете с этими разглагольствующими обормотами, а мой кабинет еще не прибран.

Сплюшка незамедлительно переместилась в его каморку, а Шарабан оскорбился.

— Если я разглагольствующий обормот, могу уволиться, стало быть, более сих мест не посещать.

Надев с лету куртку, схватил он разбухший доисторический портфель свой и вымелся.

— Да что ж это такое?! — вскричал Кипарский. — Лузин, бегите, догоните его, передайте мои извинения!

Шарабан несся к метро, когда Лузин догнал его; после двухминутного диалога сбились они с курса: направились строевым шагом в заветный пивбар «Проходимец».

Глава четырнадцатая

Фавориты, иностранцы, властители дум

— Сегодня, — мрачно сказал Шарабан, — снились мне сербы. Вулич, Вавич, Павич, Чуич, а также юноша с юга, чья фамилия стерлась из памяти моей (но не Милоевич, не Милошевич и не Милич), коего называла Раиса Вдовина, чьи стихи слушали мы на Карадаге, «серб и молод». Проснувшись, подумал я: в «Гиперболоиде инженера Гарина» витает призрак Николы Теслы, вот уж кто был — серб и молод.

— А в «Аэлите» кто витает?

— Образ секретаря-машинистки, увиденный советским графом Т. без очков.

— Не то что без очков, — задумчиво произнес Лузин, — а вообще на манер слепого: на ощупь и осязанием.

— Надо же, — произнес Шарабан, — вот вопреки ожиданиям, в разрез волне — в русской литературе граф Т., в советской граф Т.

— Из графов Толстых, — заявил Лузин, — лучше всех князь.

— А то! — воскликнул, воодушевясь, Шарабан.

— Ты, никак, знаешь, какой князь имеется в виду?

— Конечно, знаю. Князь Серебряный. А понимаешь ли ты, чему обязаны мы его явлением, стихами, любимыми с детства? «Колокольчики мои, цветики степные, что глядите на меня, темно-голубые?»

— Ну, и чему же? — озабоченно спросил Лузин.

— Малороссийскому пению! Чарами некими обладало и обладает оно (полагаю, о том нам и эпиграфы из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» красноречиво толкуют). Не случайно заворожил царицу Елисавету Петровну украинский красавец певчий (пастух, любезный пастушок, миленький дружок) Алексей Розум; его голосовые, если можно так выразиться, данные не остались в российской изящной словесности без последствий, поскольку тайно обвенчанный с царицею черниговский крестьянин Розум превратился в графа Алексея Григорьевича Разумовского, а брат его Кирилл, последний гетман Украины, стал (уже в екатерининскую эпоху) отцом сурового двоеженца Алексея Кирилловича, «благодетеля», дедушки графа Алексея Константиновича Толстого, нашего князя Серебряного, который не только Козьму Пруткова, не только «Средь шумного бала» написал, но и «Российскую историю вкратце»: «Веселая царица была Елисавет, поет и веселится, порядку только нет». По слухам, у Алексея Константиновича были сводно-таемные кузины царской крови. Во дворце в детстве играл он с наследником престола, а поскольку силой отличался богатырской, в одной из игр пытался даже царя забодать, с ног свалить, да царь не дался. Дядюшка по материнской линии (а родители мальчика разошлись), прелестный писатель Алексей Перовский (писавший под псевдонимом Антоний Погорельский), души в нем не чаял, заменил любимому племяннику отца; они и похожи были, судя по брюлловским портретам. Погорельский сказку свою «Черная курица» для племянника написал, героя назвав Алешею. А дядюшка по отцовской линии, Федор Толстой, у которого так нравилось бывать нашему Алеше, такие волшебные делал полурельефные портреты (безуханные фарфоровые ивановские цветы с ними в родстве…)! картины силуэтные! Повезло нашему князю Серебряному и с вуем, и со стрыем.

Помолчали, чокнулись, выпили.

— Вдова Алексея Константиновича, — сказал Лузин, — Федору Михайловичу Достоевскому подарила великолепную репродукцию его любимой «Сикстинской мадонны». Вот оно, малороссийское пение, каково.

Тут заблажили они, не сговариваясь, на два голоса: «Дивлюсь я на небо та й думку гадаю: чому ж я не сокiл, чому не лiтаю? Чому менi, Боже, ти крилець не дав? Я б землю покинув i в небо злiтав». Однако пению их положен был предел в виде незнания слов третьего куплета.

— Он при каких-то тяжких обстоятельствах ведь умер, — сказал Лузин.

— От передозировки морфия, — отвечал Шарабан. — Болел тяжело, страдал мучительными головными болями, от боли спасался морфием, дозу не рассчитал.

— Я не знал.

— Что мы вообще знаем. Читаешь всю жизнь, читаешь, а все тебе внове. Я недавно прочитал, что Кирилл Разумовский совершенно помрачился на бриллиантах. В костюме, сплошь залитом бриллиантами, щеголял. Сверкал, сиял, переливался. Как бриллиантовая шляпа Потемкина; ее, впрочем, светлейший чаще в руках носил, для головы была тяжеловата. В бриллиантовом мундире и Зубов Платон хаживал; а уж в карманах камзола алмазы постоянно таскал; бывало, вытащит горсть, из руки в руку пересыпает, игрой радужной любуется, загипнотизированный стоит, сам не свой, только улыбается, как дурачок городской.

— Когда братцы матросики Зимний дворец в семнадцатом году взяли, — задумчиво произнес Лузин, — вломились они в некую малую комнатушку, в которой стояла клетка золотая, платком шелковым прикрытая, да старик смотритель дремал. Как с клетки платок сорвали, увидели, что в ней старый попугай сидит, тут же молчание прервавший и проворковавший любовным голосом императрицы: «Платоша, Платоша…» Старик тут же вошедшим прокомментировал: мол, попугаи живут до ста пятидесяти лет. Дальнейшая судьба попугая неизвестна, неизвестна и судьба старого слуги; если бы эпизод включили в советский фильм, один из матросов сказал бы ему что-нибудь идиллическое, например; «Иди домой, папаша, лелей свою старость, хватит тебе попугаев кровавых сатрапов сторожить». Надо надеяться, что никто из ворвавшихся в попугаеву комнатенку не знал, кто такой Платоша Зубов, и не догадывался, что фаворита старая птица призывала, копируя самодержицу, поэтому попугаю не свернули голову сей же секунд как монархистскому прихвостню, а дали ему возможность скончаться от голода, холода да всеобщей разрухи самостийно на стороне, так же, как его стражу.

— Ведь уже граммофон изобрели… — вздохнул Шарабан, — фонограф… а попугайный голос влюбленной Екатерины Великой не записали, прошляпили. Ну, что за народ такой безбашенный. Но право, какие странные материи выступают катализаторами жизненных событий! Про малороссийское пение я уж тебе говорил; а про карты?

— Три карты? — спросил Лузин с необыкновенным интересом.

— Три у Пушкина. А то две. Елизавета очень боялась, колебалась, комплот с захватом власти и последующим коронованием страшил ее; так придворный медик Арман Лесток (интриговавший в ее пользу вкупе с французским послом Шетарди) принес ей за полночь две нарисованные им своеручно карты, этакий taroc à la russe: на одной карте нарисовал он цесаревну в короне и в мантии, а на другой ее же в монашеском клобуке, стоящей под виселицей. Взглянув на сей выразительный фрагмент колоды Судьбы, Елисавет решилась, согласилась, дворцовый переворот начался. Но карт с тех пор она чуралась, азартные игры запретила. Играли, конечно, но по мелочам, — в памфил да в ломбер.

— Ты картежник? — спросил Лузин.

— Веришь ли, мне глубоко начхать, выиграю я или проиграю, азарта во мне ноль, так я и не играл, хотя, говорят, способности игрока имелись. Почему ты спросил? Во что-то режешься? В преферанс?

— Нет, я не любитель, вот брат — картежник изрядный. Он мне говорил — прабабушка наша по материнской линии родом была из Шклова.

— И что?

— А то, что екатерининский «фаворит на год» Зорич, заядлый игрок, лишившись царской постели, убыл с горя в свое малороссийское имение Шклов. Он карты заказывал, колоды карточные в Шклов обозами шли; австрийские братья Зановичи, дружбаны Казановы, туда же крапленые картишки везли тюками, а с ними — фальшивые деньги. Шклов считался международной карточной столицей. Сам король шулеров московских екатерининской эпохи наведывался, барон Жерамбо, сущая сатана был, ходил в черном с серебряными галунами одеянии, на груди череп вышит, пальцы в перстнях, брови выбриты; стихи латинские писал и ездил на собаках.

— Я сам регулярно езжу на собаках. То в Красницы, то в Дибуны.

— У тебя хаски?

— Хаски у тех, кто в собачьих бегах по заливу участвует. Упряжки, собачья сбруя, все дела, Джек Лондон магаданский отдыхает. Люди собаками электрички наши зелененькие называют, ты не знал? На собаках умеючи можно до Брянска доехать, не то что до Москвы.

Ночью явился к Лузину в сон барон Жерамбо, выложил на ломберный столик колоду карт литературного таро, и под его тяжелым взглядом стал Лузин раскладывать на зеленом сукне маскарадные портреты. Лишь один из них и был известным портретом, подписанным еще не русифицированной фамилией предка художника «Карл Брилло», — молодой Алексей Константинович с ружьем и собакой. Остальные блистали странными нарядами, деталями антикварных натюрмортов, камзолы, восточные халаты, фески, кальяны, причудливые бокалы, штофы. В верхнем ряду пасьянса слева легла карта с изображением потомка омолдаванившегося татарина Антиоха Кантемира, за ним потомка татарского мурзы Багрима Гаврилы Романовича Державина, далее следовали внук шведского выходца Сумароков, волох Херасков, правнук ливонского выходца Фонвизин, историограф и внук Кара-Мурзы Карамзин, немец Озеров, праправнук поляка Гжибовского Грибоедов, внук турчанки и поляка Жуковский. Второй ряд начинался с внука шотландца и татарина Лермонтова, за ним следовал потомок шляхтича Яновского, а из-за плеча карточного Пушкина глядели гоголевские портреты пушкинских предков — немца Радши и африканского негра.

Тут отворилась скрипучая дверь, вошел прапрадед, сурово взглянул на Жерамбо, сказал Лузину:

— Не время гостей принимать, проводи игрока, открой окно, жди, её ночь настала.

Лузин проснулся, пошел пить на кухню. Разбуженный полухозяйский кот с грохотом соскочил со шкафа на пол, вопрошающе смотрел спросонок на пьющего Лузина, на свое пустое блюдце: не хозяин ли слакал?

А Шарабану снился д’Эон, он хорошо рассмотрел во сне его фигурку в женском наряде, манеру ходить, держа спину по-балетному прямо, чуть откинувшись назад, сухую кожу, быстро возникающие на скулах пятна румянца. В танцах шевалье не уставал, не взмокал, они давались ему легко, в нем чувствовалась скрытая энергия, сжатая пружина тайника. Он глядел в дворцовое окно, она глядела, поддельная дамуазель, сколько снега, сверкающего, холодного, балаганного, театрального, что за страна, таких больше нет, что я тут делаю, в этом бабьем царстве снежных королев. Не из-за искрящегося ли снега и сверкающего льда шерамуры местных правительниц шекспировского толка так любят бриллианты? Вот выходит из-за угла однодневка-фаворит, вытягивает руку, в дареном массивном перстне играет алмаз чистой воды, красавчик поигрывает пальцами, блеск зачаровал его, ухмыляется, глаза горят, вот тронутый, д’Эона передергивает, он поводит плечами и на всякий случай закрывает лицо одной из лучших масок доппельмейстера, точной копией своей с легкой усмешкой.

— Чушь снилась картежная, — сказал утром Лузин Шарабану. — Среди всего прочего — портрет с ружьем и собакой. Ты не помнишь, как звали любимую собаку Алексея Константиновича?

— Три клички помню. Вичка, Скампер и Каро. Я, знаешь ли, одно время очень даже кличками собак интересовался, длинными, многоименными псов с родословной, комнатных и охотничьих девятнадцатого столетия. Хотел роман написать в стиле ретро, который начинался бы с Угадая и Откатая.

— Представляю, — покивал Лузин. — «Угадай, Откатай и Прошмондовка мелькали в траве».

Глава пятнадцатая

«Мы» и «я»

Должно быть, никто на свете не понимает, что такое близнецы, кроме них самих. Существуют досужие статьи на эту тему, но ни одна из них не соответствует действительности, то есть ее полноте, недоказуемости, необъятности. Даже и известные пьесы, Шекспира например, равно как и не менее известные местные пошлые кинокомедии (кстати, почти все сценические и сценарные байки о близнецах почему-то комедийны), в сущности, не несут никакой информации вообще, повествуя о путанице, возникающей из-за того, что Двойнюшечку принимают за Двойняшечку. Комедия положений: Двойняшечке Двойнюшечка испортил погремушечку, Двойнюшечка Двойняшечку как дернет за рубашечку. В кино всё пытается возникнуть милая девушка, не знающая, с кем из братьев она спит, невинная изменница, невольная блудница. И хоть не все близнецы двойняшки, неполное сходство не отменяет одинаковых голосов (с одинаковыми интонациями, речевыми дефектами, даже словарем), одинаковых или подобных снов, конгруэнтных чувств, моментальной связи без мобильника и скайпа, лишнего знания друг о друге, особой оптики восприятия мира, фасеточного внутреннего взора с удвоенным полем зрения, а также особой степени взаимопонимания и взаимопомощи, открывающей особые возможности на зыбком поле Фортуны. Об остальном мы можем только догадываться, потому что о своей бинарной жизни близнецы большей частию молчат, то ли не находя слов, то ли не желая открывать секретов своих. У некоторых народов близнецов считают детьми небесных людей. Не кажется ли двойняшкам, что они смотрятся в зеркало? Кто ответит.

Но, двойняшки ли, близняшки ли, почти у ста процентов дидимов один из двоих — ведущий, другой — ведомый; и никто не занимался статистикой — всегда ли ведущим оказывается тот, кто появился на свет первым.

Автор одного из самых оригинальных эссе о близнецах, петербургский профессор К., предположил, что многое в близнечной жизни определяется особым эмбриональным опытом, отличным от того, коим обладают обычные новорожденные, познавшие внутриутробное одиночество.

Полнота одиночества, известная любому младенцу, близнецам открывается только тогда, когда один из них погибает.

По версии вышеупомянутого профессора К., в большинстве случаев умирает ведущий. По его же определению, в душевном смысле и в чувственном, а иногда и в духовном все близнецы — сиамские.

Придя домой из больницы, где только что скончался его брат, ведомый старик антиквар сел в его любимое кресло-корытце и долго сидел, не зажигая света.

На улице горели фонари. Мелькали фары машин, поэтому хрусталики люстры и жирандолей играли, переливались привычным блеском, напоминавшим братьям детскую елку, наряженную их матушкой-белошвейкой. «Почему мы всегда вспоминаем мамину елку, когда смотрим на радужные огоньки хрусталей?» — спрашивал, бывало, ведущий. Теперь ведомому предстояло научиться говорить «я вспоминаю» вместо «мы вспоминаем». Сидя в темноте, он осознал, что они всегда говорили о себе во множественном числе, они были «мы», и на старости лет переучиваться ему не хотелось, поэтому он заплакал, и никто не видел его слез.

Они всегда все решения принимали вместе, то были одинаковые решения, но к ведущему всё приплывало чуть-чуть раньше.

Он и сейчас чувствовал, что запаздывает.

Стали бить часы, одни за другими, так, как они захотели с братом. Ему пришло на ум — не остановить ли часы, вместо того чтобы завешивать зеркала черным, но он медлил, спрашивая себя, не будет ли это предательством, уступкой одинокому горю. Тут брат издалека сказал ему: «Пусть часы идут». Он обрадовался, лег спать, не раздеваясь, на диванчике брата, уснул без сновидений, проснулся от холода ни свет ни заря, подумал: всё, отдам коллекцию в Русский музей, не хочу, чтобы она была тут моей, пусть там будет нашей. «Хорошо!» — подтвердил ведущий издалека.

Когда он позвонил в музей после похорон брата, он слушал себя со стороны, не дрогнет ли голос, когда придется выговорить «я хочу передать» вместо «мы хотим», но голос не дрогнул, брат откуда-то молча похвалил его.

В тот же день ему отзвонили оба незваных гостя, один утром, другой вечером, два одинаковых разговора, словно и они были какие-то антиблизнецы из некоего антимира. Обоим, само собой, понадобилась табакерка с зеленой мартышкой: уступите ее, вы видите, ваш брат ушел, и вы уйдете, вы старый человек, что же вы так упрямитесь? Он хотел сказать: можно подумать, что вы бессмертны, — но не стал тратить слов, сказал только: «Я передаю наше собрание в музей, всю коллекцию целиком». В музее, услышал он в ответ, найдутся люди посговорчивее вас, все равно табакерка будет моя. Он положил трубку после второго звонка, отключил телефон, подумал, сказал: «Не будет. Мы не согласны. Ни я — тут, ни он — там». Брат опять похвалил его. Он пошел на кухню, бывшую реставрационной мастерской на двоих, взял скальпель.

Не спеша достал он пакетную табакерку с полки из-за застекленной дверцы шкафа.

Всякий раз, открыв табакерку, он поражался, как сверкает мельчайшей огранки бликами взгляд маленькой мартышки, она не сводила с него глаз, сидя на подоконнике давно исчезнувшего дворца, а за окном внизу катил саночки свои мужичок с ноготок лет четырех.

Точно впервые, на донышке прочел он: «Споминай обо мне», — голосом брата прочел. А потом вслух, своим, обращаясь туда, к брату.

Глава шестнадцатая

Оглавление романа в духе Дюма

— О пребывании д’Эона в Санкт-Петербурге, — сказал Шарабан, — написано в романе Пикуля «Пером и шпагой». Надо же, только что в голову пришло: «перо и шпага», в сущности, то же, что «слово и дело».

— Спасибо за перевод с русского на русский, — усмехнулся Лузин.

— Между прочим, одно из моих прозвищ — Моноглот. В отличие от полиглота, я переводил именно с русского на русский: с матерного на разговорный, с высокого штиля на блатарский, с арго на литературный, ну, и тэ дэ. Как я понимаю, в книжке нашей дальше идут вклейки оглавления из биографии шевалье, изданной в Брюсселе в год смерти Пушкина. Автор той инкунабулы, некто Гайярде, основывался на длинной автобиографии д’Эона, многотомной, как последующие исследователи считают, сочиненной, невероятной, на энное количество процентов состоящей из вранья и являющейся посему натуральным литературным трудом. Итак:

ГЛАВА XII

Физиологические особенности мужчины и женщины, или чем изменник отличается от изменницы — София-Шарлотта настойчиво просит императрицу Елизавету Петровну прислать к ее двору фрейлину Надежду Штейн. — Шевалье д’Эон возвращается во Францию и расстается с женской одеждой. — Ветрянка. — Первое письмо маркиза Лопиталь, посвященное Terza Gamba. — Шевалье д’Эон на службе в армии Верхнего Рейна. — Его привязанность к семье Броглио. — Волнение и тревога о Надежде Штейн. — Письмо г. Пуассонье, врача Елизаветы. — Исчезновение Надежды. — Догадки и предположения на этот счет. — Отчаяние и подвиги шевалье д’Эона. — Он ранен. — Экстер, Ультропп, Мейнлосс и Остервик. — Неожиданное замужество Софии-Шарлотты Мекленбург-Стрелицкой. — Политические причины этого брачного союза. — Лорд Бьют и король Георг III. — Шевалье д’Эон уезжает инкогнито в Англию. — София-Шарлотта, королева, снова требует фрейлину Надежду Штейн. — Второе письмо маркиза Лопиталя по поводу Terza Gamba. — Смерть императрицы Елизаветы Петровны. — Письмо императрицы Екатерины II королеве Софии-Шарлотте. — Тайна, связанная с рождением Георга IV, короля Англии.

ГЛАВА XVII

[…] — Безразличие Людовика XV. — Смерть мадам де Помпадур. — Граф Броглио возвращается. — Он забывает о шевалье д’Эоне. — Что приводит последнего в отчаяние. — Соблазны, связанные с королевой английской. — Просьба к герцогу Шуазелю о прекращении службы во Франции. — Молчание вместо ответа. — Возмущенный, он заявляет Людовику XV о своих правах через монаха и господина Терсье. — Возможные пагубные последствия гипотетического оправдания. — Кабинет, подобный бочонку с порохом. — Отель де Франс и городские матросы. — Испуганный Людовик XV посылает эмиссара в Лондон. — Шевалье д’Эон забывает всё при первых словах короля. — Записка, которую он ему пишет. — Великий тайный проект. — Граф де Герши снова пытается схватить своего соперника. — Этот последний просит совета у главных персонажей Англии. — Ответ Вильяма Пита (лорда Четэма). — Стратегические меры шевалье д’Эона. — Ночные дозоры. — Он позволяет осудить себя заочно как пасквилянта.

ГЛАВА XVIII

Внезапное откровение Трейссака де Вержи. — Начало его взаимоотношений с графом де Герши. — Навязанная роль. — Граф д’Арженталь и Мармонтель. — Желудок и совесть. — Кинжал и вексель. — «Я не убийца». — Узник долговой тюрьмы. — Радость, доставленная д’Эону признанием де Вержи. — Симпатическое письмо графу Броглио. — Вопросы и упреки. — Уловка Людовика XV, позволяющая не высказывать своего мнения. — Страх графа де Герши. — Способ, изобретенный английскими министрами, чтобы выдать ему шевалье д’Эона. — Дом окружен. — Полицейские агенты Софии-Шарлотты. — Анонимное письмо и лорд Мэнсфилд. — Обращение к герцогам Йоркскому и Кумберлендскому, деверям королевы. — Граф де Герши обвинен в попытке отравления и убийства. — Индикт, произнесенный судьями Олд-бейли против графа де Герши. — Его шталмейстер спасается бегством. — Французский посол взывает о помощи к английскому королю. — Постановление о Noli prosequi, исходящее от последнего. — Граф де Герши вынужден покинуть Англию и свое посольство. — Его отчаяние. — Скупец превращается в мота. — Подлые выпады против матери д’Эона. — Негодование и месть последнего. — Он публикует свое письмо графу де Герши. — Смерть графа. — Сын де Герши у могилы отца.

ГЛАВА XIX

Людовик XV выказывает наконец свою манеру размышлять. — Благодарность в виде аутентичного автографа, адресованного им шевалье д’Эону. — Буриданов осел. — Блистательные предложения от английского правительства шевалье д’Эону. — Он отвергает их. — Его политические письма графу Броглио. — Разоблачения знаменитого Уилкса. — Американская война. — Уильям Питт в парламенте. — Пророк под одеялом в ночном колпаке. — Король Англии и бутылка рома. — Лорд Бьют и Стюарты. — Внутренний вид двора Сент-Джеймса. — Граф де Гиннес, обворованный своим секретарем. — История милорда и миледи Кревен. — Военная хитрость и героическая преданность графа де Гиннеса. — Лорд, его жена и его любовница. — Новый Деций. — Затворница и семь псалмов Давида. — Письмо графа Гиннеса. — Осужденный супруг.

ГЛАВА XXV

Лев и овечка. — Прощание шевалье д’Эона с матерью. — Смерть и воскрешение. — Появление шевальеры д’Эон. — Эстампы. — Дева и драконы. — Шевальеры-самозванки. — На сцену выходит Бомарше. — Он гневается. — Его эпистола. — Ответ. — Загробное имя. — Художник Муссон. — Г-н Бон-Марше. — Сын Карона и сын Лаэрта. — Обращение мадемуазель д’Эон к современницам. — Пиль, говорит Гренада. — Пари аннулированы. — «Женщинам». — «Примите меня в лоно свое». — Дамы Сен-Сира. — Благородные девы и девы безумные. — Шевалье д’Эон в роли девственницы. — Ночи, проведенные среди пансионерок. — Четверть мужчины. — Болезнь. — Ходатайство об обретении мужской одежды. — Отказ. — Праздники и выходные. — Война. — Шевалье д’Эон просится на службу. — Он хочет отправиться в Лондон. — Смерть милорда Феррерса. — Смирение. — «Мадмуазель моей закалки»

ГЛАВА XXVI

Неожиданный визит. — Нечаянная радость, внезапный сюрприз. — У шевальеры спрашивают о шевалье. — «Это вы?!» — «Мое дитя?» — Обморок от счастья. — Восемнадцать лет спустя. — История исчезновения. — Перехваченное письмо. — Гнев императрицы. — Распятие. — Отъезд. — Тюремщик. — «Я стала матерью!» — Крепость на Яике. — Узница и ее дитя. — Петр III, самозванец. — Казак Пугачев. — Железная клетка. — Генерал Бибиков. — Бегство. — Граф Панин. — Прибытие в Париж. — Он и она. — Имя для ребенка, доброе имя для матери. — Драматическая ситуация. — «Для чего эта травестия?» — Ответ. — Отчаяние. — Лохмотья вместо одежд. — Отец и мать на коленях перед г-ном де Сартином. — «Подумайте!» — Шевальера д’Эон у изголовья сына. — Дитя без отца, любовница без мужа. — Смерть. — Путешествие шевальеры д’Эон в Тоннер. — Служанка.

ГЛАВА XXVII

Шевалье д’Эон и Надежда в Тоннере. — Старый брадобрей. — Принц Генри Прусский. — Две крайности. — Бомарше в качестве торговца лесами и деловыми бумагами. — Денежные затруднения и крик о помощи к г-ну де Вержену. — Шевалье д’Эон в замке Дижона. — Отъезд в Лондон. — Мечты о свадьбе с Надеждой. — Визит в женском платье к Софии-Шарлотте. — Встреча Софии-Шарлотты и Надежды. — Соперницы. — Молитва. — Клятва. — Шевальера д’Эон представлена при дворе Сент-Джеймса. — Лебединое озеро и речь в качестве увертюры. — Первый приступ безумия Георга III. — Его выздоровление. — Ненависть к предполагаемому наследнику престола. — Уговор дороже денег. — Полемика между королем и принцем. — Дружеские чувства последнего к шевальере д’Эон. — Осада. — Графиня Дюбарри и лондонские воры. — Исповедь и раскаяние. — Эмигрантка. — Шевальера д’Эон и республика. — Повестка дня. — Две старухи. — Смерть шевалье д’Эона. — Осмотр и вскрытие тела. — Второй приступ безумия. — Свидетельства и доказательства. — Отец Елисей. — Погребение. — Торс. — Сэр Сидней Смит. — Моралите.

— У меня такое чувство, — сказал Лузин, что мы в некотором роде прочитали роман в духе Дюма.

— Гайярде, автор пересказа — произведения? — в свое время с Дюма судился, всё выясняли, кто написал «Нельскую башню», кто у кого что украл и кто кому соавтор, — сказал Шарабан. — Схожи были, как литераторы, надо полагать, малость близнечны. И сам шевалье был литератор, писатель, сочинил свою жизнь, но очень близко к тексту.

— Что-то видел я по телеку о д’Эоне в Лондоне, — озабоченно потер лоб Лузин, — но то ли спьяну, то ли спросонок, не помню.

— Ты видел детектив французский по произведению тамошнего дизвитьемиста, — отвечал Шарабан. — Де Сартин, Людовик Пятнадцатый, мадам Помпадур, Николя ле Флок, д’Эон в Лондоне. О, я тебе домашнюю заготовку принес, чуть не забыл! — тут открыл он свой безразмерный бесформенный портфель, достал листочек-шпаргалку. — Интересно, что именно лондонской девушке Вирджинии Вульф пришло на ум написать «Орландо», роман о существе, прожившим одну инкарнацию в мужском облике, другую в женском, — и ревнивою рукою начертать портрет московитки, в которую влюбляется главный герой, будучи юношей.

И зачитал он: «Главные обвинения против нее были: 1) что она умерла и посему не может владеть какой бы то ни было собственностью; 2) что она женщина, что влечет за собой приблизительно таковые же последствия; 3) что она английский герцог, женившийся на некоей Розите Пепите, танцовщице, и имеет от нее троих сыновей, каковые по смерти отца предъявили свои права на наследование всего имущества усопшего. <…> И таким образом, в весьма щекотливом положении, неизвестно, живая или мертвая, мужчина или женщина, герцог или Бог знает кто, она отправилась на почтовых в свое сельское прибежище, где получила разрешение жить до конца разбирательства в качестве инкогнито, мужского или женского пола, уж как покажет исход дела».

— Спасибо, — сказал Лузин, беря свой кофр и идя к выходу. — Даже выпить неохота, ни одна жидкость не привлекает, включая чай. Скажи, ты помнишь старые рюмочные?

— О, как они меня подкармливали, незабвенные уголки! — отвечал Шарабан. — Я, видишь ли, работал в одной конторе со своим соседом по парадной, а он был любитель; идучи домой, обходили мы все рюмочные нашего маршрута, там к рюмашке водочной выдавался бутерброд, я отдавал рюмашку соседу, а он мне бутерброд свой, так пока, бывало, домой дойдем, он в полном умилении, и я червяка заморил.

Глава семнадцатая

Надежда и любовь

Имя незнакомки, он выяснил, было Маруся Станиловска Дагмар Наташа Лиана из рода Романовых, и она сопровождала не то отца своего, не то дядю, посла московитов, прибывшего на коронацию. О московитах известно было немногое.

Вирджиния Вульф. Орландо

— Я все-таки не вполне въезжаю, — сказал Лузин, — почему в рукописи, которую мы читаем вечерами в нашем макулатурном либрусеке, возлюбленная шевалье — Сара Фермор, а в его собственных мемуарах (пусть сокращенных и отредактированных Гайярде, но собственных) именует он ее Надеждой Штейн — или Стейн? «Надежда, бедная девушка, сирота…»

— Ну, уж это-то проще простого, — отвечал Шарабан. — Во-первых, у меня есть сестра, есть несколько кузин, есть дочь (и не одна, еще две внебрачных), и я слушал их школьные речи влюбленных вприглядку неофиток; во-вторых, я и сам в школе влюблялся по уши, а я уже в школе сочинял романы; в-третьих, я сочиняю их и сейчас, — и опыт мой подсказывает мне: юное существо, с одной стороны, стремится поведать ближайшим друзьям, подругам, родственникам, всему свету о своей влюбленности, о ее дражайшем предмете: а с другой стороны — хочет, чтобы никто не догадывался, кто имеется в виду, да еще и с жадностью скупейшего скряги не желает выдавать драгоценнейших минут любовных, вроде взора, тепла руки, дареной хрени типа цветной булавочки, ластика, записочки и т. п., а владеть всеми этими мульками единолично. И из сих сложнейших клишированных устремлений проистекает три короба вранья, натуральное сочинительство, шитое белыми нитками.

Почему Надежда? Ну, Вера, Надежда, Любовь, София; где любовь — там и Надежда. Да и влюбился-то он поначалу в ее детский портрет, в отроковицу, а ты в святки-то глянь, есть там одна отроковица: Надежда Римская. Стейн (или, как у нас перевели, Штейн) — еще проще. За кого Сару выдали замуж? За Стенбока, то есть Стейнбока. Просто мемуары начал свои писать шевалье после ее замужества, успев возненавидеть, не видя, на расстоянии, этого ее мужа, горного козла, соперника, оскорбителя.

Почему сирота? Да потому что любимая дочь известных знатных родителей. Почему бедная? Да потому что из богатой семьи.

— То есть он всё выдумал?

— Всё, кроме любви.

— И шатер был?

— Конечно.

— Может, и то, что, когда он вернулся в мужской одежде, императрица положила на него глаз, на брата девицы де Бомон, почти близнеца, — правда?

— Может, и правда. Тогда у него действительно были основания тревожиться за возлюбленную, памятуя о судьбе Лопухиной: исчезла любимая, пропала, не в Сибирь ли сослали после пыток?

— А она исчезла, ты думаешь?

— Думаю, да, — отвечал Шарабан.

— Куда делась? — серьезно спросил Лузин.

— По идее должны были родители ее увезти, заточить в какую-нибудь дальнюю вотчину, чтобы не вздумала сбежать со шпионом-французиком без роду, без племени, да к тому же травести, позор для семьи. Историю с Пугачевым, крепостью на Яике, бегством он должен был у кого-то одолжить. У другой девушки, скорее всего, не своей. Прочитав мемуары Долгорукой, например.

— А приезд Надежды в Париж? То, что она, переодевшись служанкой, приняв его судьбу и свою участь, едет за ним в Тоннер?

— Мечта, — сказал Шарабан. — То есть иносказательное сообщение: и через восемнадцать лет, бежавшую в Париж от своего горного козла, буду счастлив обнять тебя, любовь моя!

— А ребенок? — спросил Лузин.

— Не знаю. Может, он допускал, что она ждет от него ребенка.

— Так могла и ждать, — сказал Лузин. — Могла написать ему об этом. Что объясняет «перехваченное письмо» из оглавления, прочитанного нами вместо самого романа.

Глава восемнадцатая

Зелейный перстень

— Ну, новое дело! — разочарованно произнес Шарабан. — Вместо следующей главы у нас тут список каких-то предметов под названием «Проданные вещи».

Как назло, снег валил, зиме не было конца, петербургская мерихлюндия вкупе с холодом и сыростью щупала запястья, забиралась за воротник, томила душу, они с трудом дождались вечера, ухода Кипарского, дематериализации Сплюшки, и вот теперь их заветное чтение вечернее готово было их кинуть, обмануть, разочаровать.

— Где наша не пропадала, — вздохнул Лузин. — Читай про вещи. Что для читателя главное?

— Процесс, — отвечал Шарабан.

И артистическим баритоном своим — где вы, корифеи театра, почему бы вам не послушать, одобрительно и ревниво кивая? — приступил к реестру неведомо чьих продаж:

«Проданные вещи. Фарфоровая ваза (из буфета) — 400 р., вазы мраморные (из кабинета) — 500 р., графин маленький синий — 150 р., подсвечники — 200 р., кашпо 2 шт. из столовой — 300 р., картина большая “Дичь” — 700 р., картина большая “Битая птица” — 700 р., картина маленькая (бык, малые голландцы) — 250 р., зеркало (бронзовая рама) — 200 р., картина “Иоанн Креститель” — 400 р., 2 картины на стекле — 200 р., маленький бронзовый кабан — 200 р., натюрморт (рыба, кошки) — 500 р., часы каминные — 2500 р., шандал с письменного стола — 300 р., шандал круглый — 200 р., шандал маленький с рисунком на стекле — 150 р., поставец — 500 р., 2 вазы порфировых — 500 р., 2 вазы белые — 500 р., 2 вазы черные — 500 р., 2 стула Чепендейл — 600 р., 4 картины: “Святое семейство”, “Апостол”, “Мадонна с младенцем”, “Рождение Христа” — 2000 р., бюро — 4500 р., бюст Пушкина — 50 р., картина “Жертвоприношение” — 350 р.».

— Дорогой, переверни листки, — сказал Лузин, — у них наша глава на обороте.

— «Овальный натюрморт “Лимоны”, — продолжал обрадованный Шарабан, — куплен до войны, — 1000 р., люстра екатерининская, фонарь синего стекла с хрусталями — 2500 р. — и — уф! — бюро павловское большое красного дерева — 1500 р.». А теперь, перевернув, читаем: «Брюс давал перстням имена: Филимон, Рубикон, Райл, Вивиан, Вежеталь, Ахела, Абенрагель. Некоторые перстни в разные лунные месяцы именовались по-разному. Филимон бывал поочередно Этелией, Корсуфлем, Дуенехом, Эбисеметом и Иксиром, а Вежеталь выступал под псевдонимами Ребис, Шпитальник, Ключик и Адонис.

Некоторые из перстней были завернуты в бумажки с перечисленными на них именами, вначале главное, потом — в скобках — прочие, остальные.

Сара разворачивала бумажки спеша, ее лихорадило, ей следовало поторопиться, чтобы ее не застукали над шкатулкой с дядюшкиными-дедушкиными перстнями. Еще ей надлежало выбрать правильный перстень, открывающийся, со снадобьем, с порошком, который готова она была растворить в принесенном и поставленным на бюро бокале с водой. При выборе предстояло положиться только на свою интуицию: яд должен был подействовать немедленно, она хотела уйти без мучений. Помочь в выборе никто ей не мог, прежде уповала она всегда на помощь Божию, но в этом дурном деле Он ей был не помощник. Никогда она не чувствовала подобного одиночества, даже не помышляла о существовании такового».

Боже, какой странный запах у этих листков с проданными вещами! — затхлый, могильный, тленный, они пахнут дохлым прошлым, это по недосмотру их не выкинули за ненадобностью, не сожгли, не успели сдать с ворохом обессмысленных бумаг в макулатурную лавочку. Извини, я закурю.

Закурив, Шарабан продолжал читать:

— «Всё происшедшее, по правде говоря, еще позавчера было для Сары непредставимо.

Поскольку опыт по части тайн и лжи у нее был невелик, точнее, его и вовсе не было, любовное письмо, написанное ею д’Эону, оказалось перехваченным, перлюстрированным, доставленным ее отцу, прочитанным отцом (потом он прочитал его вслух жене, пеняя ей, как плохо воспитала она дочь, что толку, кричал он, в изучении языков, музицировании, чтении, образовании, если ты не сумела вдолбить в ее тупую упрямую своевольную головенку, что главное достояние девушки — девичья честь, невинность, возможность по-хорошему выйти замуж за достойного человека, за ровню, что ей не должно вести себя, как потаскухе, валяясь втихаря с безродным шпионишкой, авантюристом без стыда и совести, для которого нет ничего святого, которому она очередная подстилка, у которого нет ни малейшего представления о чести, иначе он не бесчестил бы молоденькую девушку, а развлекался бы со шлюхами, как положено, нет, ты послушай, вы послушайте, леди, что она пишет, она полагает, что брюхата, да еще и радуется сему обстоятельству, вот до чего мы дожили, это ты виновата, потатчица, твоя чертова дочь не сегодня-завтра в подоле принесет ублюдка), сожженным в камине. Он топал ногами, надавал ей пощечин, она чуть не умерла на месте от ужаса и унижения, ее пальцем никто никогда не трогал. “Ублюдка! — кричал он. — Ты мне больше не дочь, маленькая сучка, бесстыжая ты тварь!” — “Да и вы мне не отец, — отвечала она бесстрашно, побледнев, ни кровинки в лице, только чуть подкрашенные губы пылали, — ты жестокое, злое существо, а мой возлюбленный добрый, он не заслуживает тех слов, что ты о нем говоришь, он хочет жениться на мне, я все равно с ним убегу, у меня дома больше нет!” — “Я тебя на цепь прикажу посадить, наглая девчонка, дура, потаскуха!”

Вечером ее заперли на ключ, ночью она вспомнила про шкатулку с Брюсовыми перстнями, вылезла в окно, по карнизу добралась до балконной двери библиотеки, та, на ее счастье, была приотворена.

Она легко угадывала, как открывались перстни, внучатая племянница чародея; иные были пусты, те с содержимым. Выбор был за ней. Зеленоватый порошок Вежеталя, рыже-алые кристаллики Рубикона, белые крупинки Абенрагеля, леденец Райла.

Ей послышались шаги, голоса. Более не раздумывая, она высыпала в бокал с водою Вежеталеву зелейную зелень, выпила все до дна и упала замертво.

Мать рыдала, слуги перенесли Сару в гостиную, послали за доктором, хотя смысла в том не видел никто, доктор жил по соседству, прибежал быстро, полуодетый, в домашних туфлях.

— Она отравилась, — сказал отец.

— Чем? — спросил доктор.

— Ядом из одного из перстней дядюшки Брюса, перстень пуст, девочка мертва, мы зря вас пригласили, я оплачу ваш визит.

— Но она дышит, — сказал врач. — Ядом из перстня, говорите? Вам нужен другой врач, господин Аржентейль, я готов за ним поехать.

Аржентейль осмотрел Сару, щупал пульс, слушал сердце, заглядывал в зрачки, оттянув ей веки.

— Она умирает? — спросил отец.

— Она спит, — сказал Аржентейль.

Он понюхал открытый опустевший перстень Вежеталь, посмотрел другие вместилища неведомых снадобий.

— Насколько я знаю, а я наслышан о великих фармацевтических познаниях и наклонностях Якова Вилимовича Брюса, вашего родственника, он в доступных обозрению и осязанию посторонних перстнях яда не держал, отравителей не жаловал, хотя… Вот к экспериментам всякого рода имел талант определенный. Ваша дочь приняла сей порошок за яд по недоразумению, была уверена, что умрет, юность безрассудна, к страстям и помрачениям склонна; на самом деле она уснула, как Шекспирова Юлия, но я не знаю, сколько она проспит: час? день? неделю? месяц, как в летаргии? И будет ли она, пробудившись, помнить про порошок из перстня? Ей нужен покой, наблюдение, уход, возможно, ей неплохо бы сменить обстановку, когда проснется. Тишина, никаких лишних волнений. Свежий воздух.

Проводив доктора, отец вернулся в гостиную.

— Собирай ее вещи, — сказал он жене.

— Зачем?!

— Собирай быстрее, я отправляюсь к Ивану Терентьевичу, дабы одолжить у него его знаменитую карету с кроватью. Свежий воздух? Мы увезем ее на свежий воздух под Москву, приставим к усадьбе охрану, чтобы не убежала, проснется, вылечится от дури, вернется к нам. Утри слезы, займись сборами, я скоро.

— Все не так просто, — вытерла слезы племянница Брюса. — Она действительно сильно влюблена в своего шалопая.

— Значит, — сказал генерал-аншеф с порога, — вернется не через два месяца, а через два года.

— А если она действительно ждет ребенка?

— Пусть ждет там, где ее никто не видит, — и он хлопнул дверью.

Сара спала, и ей снились сны».

Глава девятнадцатая

Сара в Глинках

— Как договорились, начинай с проданных вещей, потом пойдет и главный текст с изнанки, это прикольно, — предвкушая вечернее чтение, Лузин развалился в разлагающемся помалу бесформенном кресле.

Шарабан, поправив очки, откашлялся и приступил к реестру; по средам баритон его был особенно хорош, бархатный голос неведомого слушателям чтеца.

— «Экран из столовой для камина, — 2000 р., диван кр. дерева — 1000 р., часы напольные английские красного дерева, — 1000 р., 10 гравюр “Старый Петербург” — 1000 р., люстра ампирная черной бронзы — 2500 р., комод для белья екатерининский наборный — 1500 р., жирандоли — 700 р., картина “Орфей” — 4000 р., 2 стула красного дерева Чепендейл — 3000 р., настенные бронзовые бра конца XVIII века работы Гутьера, в описи по ошибке, переданы в дар Эрмитажу, на что есть документ —? бюро Рентгена № 2, екатерининское — 2000 р., стул красного дерева павловский — 800 р., стол-сороконожка, столовый — 1000 р., две тумбы красного дерева — 800 р., бюро голландское наборное — 1500 р., ломберный столик красного дерева — 500 р., письменный стол павловский — 1000 р., люстра ампир, русская, хрусталь, бронза — 2000 р., люстра хрустальная елизаветинская — 2000 р., зеркало стенное в раме красного дерева с позолотой и со львами — 1000 р., диван карельской березы, обитый парчой розовой, — 1500 р., картина “Апостол Петр”, итал. школа — 2000 р., картина “Апостол Лука” — 3000 р.».

— Это какого года цены? — спросил Лузин.

— Думаю, года пятьдесят шестого, — отвечал Шарабан. — Когда изба-пятистенок добротная на участке в пятнадцать соток стоила пятнадцать тысяч рэ.

— Меня твои выкладки поражают. Надо же. Изба-пятистенок. Пятнадцать соток.

— А тебя не поражает, что изба с сотками — пятнадцать тысяч, а музейная люстра хрустальная елизаветинская — две тысячи? И нынче не удивляешься, что автомобиль с конвейера стоит пятьсот тысяч рэ, а уникальные часы каминные осьмнадцатого столетия в антикварной лавочке за углом — тыщонок сто пятьдесят? Что стоит искусство, история, единичность? Кстати, и мы с тобой участвуем в эксперименте с грошовыми нашими зарплатами, и певец попсовый с дурачком из телешоу участвуют, закатывая свадьбы в Париже на сто пятьдесят тысяч евро. Я ведь ничего не стою, ты тоже.

— Это потому, — сказал Лузин, — что цены нам нет. Ты выпить не хочешь?

— Сегодня не хочу, — было ответом.

Что показалось Лузину странным. Да и сам отвечающий, странность ощутив, пояснил:

— Сегодня чувствую себя грешником последним и такую грешную повинную тварь поить да баловать не желаю.

— Похвально, — сказал Лузин. — Но скучно.

— Отчего ж ты мне все время, как Суламифь, твердишь: укрепите меня вином. Изнемогаю. В подлиннике, правда: изнемогаю от любви. Да изнемогли от нее уж все давно, баста.

— Почему обязательно вином? Я и от водочки не откажусь, и на пиво согласен. Ладно, читай дальше.

— «Она слышала всё, но не могла ответить вслух, глаза не открывались, под веками обнаружилось совершенно другое пространство, со своим небосводом, пейзажами, ведутами; ей было не шевельнуться, а мир стремительно двигался, огибая ее. “Не любил ядов? Не держал их в перстнях? Да, — думала Сара, — обычно он держал их в Сухаревой башне в особом шкафчике с витражами, цветными и зелено-золотисто-коричневыми, на лбу у шкафчика красовалась надпись VENENA”.

Названия, произносимые снаружи, вращались, соударяясь, то ласковые, то обоюдоострые: Чудово, Любань, Крестцы, Яжельбицы, Миронушка, Миронеги. И все время, пока она ехала, влекомая невидимой колымагой, недвижная, с закрытыми глазами, сомкнутыми веками, спеленутая одеялами, точно мумия египетской царевны, невесть куда в нечеловеческие царствия вне бытия, — некто пересыпал ее время, переворачивая большие песочные часы, которые могла она увидеть, если хотела, обернув внутренний взор закрытых глаз в таящийся в нем, подобно шару из кости в шаре из кости, еще более внутренний взгляд.

Сквозь волны ее летаргически глубокого сна, сквозь неполную явь приходил Брюс, дядюшка-дедушка. По малолетству она никак не могла помнить момента их первой встречи, но она помнила.

Его считали колдуном, чародеем, чернокнижником; поговаривали, что он почитывает книгу, написанную самим не к ночи будь помянутым; его боялись все, кроме нее.

Он вошел, в высоком парике, суровый, увидел ее впервые в платьишке любимого ею всю жизнь серо-голубого цвета. Некоторое время таинственный граф и малютка графинечка, чуть выше его колена, разглядывали друг друга.

Потом он спросил:

— Ты знаешь, кто я?

— Ты Яко.

Она впервые удостоилась его улыбки, улыбался он редко.

Позже он стал дядей Якобом, затем Брюсом, Яковом Вилимовичем. Яко, дядя Якоб и Брюс были три разных существа.

Однажды она подставила табуретку к шкафчику VENENA с цветными витражами в резных дверцах, забралась, открыла, потянулась к скляночке с рубиново-рыжими кристаллами. Брюс пребольно ударил ее по ручонке, снял с табуретки, запер шкафчик. Она скуксилась, расплакалась, он молча протянул ей гостинчик — мелкими гранями сверкающее прозрачного стекла сине-голубое яичко. Сара утешилась, села на пол и погрузилась в созерцание подарка.

Став дядей Якобом, он сказал ей:

— Ты всегда должна помнить, что твои предки — шотландские короли.

Глядя на него чуть исподлобья, очень серьезно, она спросила:

— Зачем?

Он вгляделся в нее и ничего не ответил.

Ей нравилось, что он умел всё. Он открывал согнутым гвоздиком любой замок, чинил ее игрушки и подарил ей маленькую ходячую куклу, волшебную, обожаемую, она уронила ее с лодки в речку Ворю и долго была безутешна. Он вылечил ее щенка, в банках росли у него ярко-синие прозрачные кристаллы, он что-то подливал в цветы, отчего они начинали расти и цвести, как сумасшедшие, зимою, он научил ее писать молоком невидимые письма, а потом нагревать их на свечке, чтобы текст проступил. Сделав вечные часы, он завел их и выбросил ненужный ключ в реку. Саре казалось, что подземные ключи, связующие все реки мира, принесли ключ часовой к ее утонувшей кукле, она перестала печалиться, вспоминая о потере своей: затаенно улыбалась.

Она ценила встречи с Брюсом и очень по нему скучала; родители не вполне ее понимали, даже мать, приходившаяся Якову Вилимовичу родной племянницей, испытывала к нему некую смесь отчужденного почтения с нескрываемым суеверным страхом.

— У нас в семье уже была Сара Элеонора, — сказал ей Яков Вилимович, — жена моего брата, твоя тетушка.

— Меня назвали в ее честь?

— Да.

— Я похожа на нее?

— Нет.

В детстве Сара выучила последовательность зодиакальных созвездий по последовательности посвященных им двенадцати частей глинкинского парка.

Ехал возок, ехала заповедная карета с кроватью, в которой лежала спящая не своим сном Сара, ее везли по тракту из Петербурга в Москву, привезли в Глинки, подаренные Брюсу Петром Великим за Ништадтский мир, строительство в усадьбе началось, когда Сара родилась. Она побывала в Глинках впервые в полумладенчестве, Брюс был еще Яко, она помнила, не понимая, загадку-поговорку: “Яко дуб, Яко тлен, Яко платье надел…” — все три “яко” сознание запечатлело с большой буквы его имени.

Впервые приехала она в усадьбу Яко зимою, таким темным вечером, что для нее стояла ночь, сани плыли, мимо плыли над головою серебряно-белые в блистательно-лунном инее березы, высокое небо было полно звезд, у входа в Глинки их невеликий санный поезд встречали с фонарями, освещавшими нишу привратного домишка, статую в нише, отрисованную снегом, ночной дозор слуг и стороживших имение солдат.

— Вот и Глинки, приехали, — услыхала она летаргическим слухом, тотчас под закрытыми веками поплыли своды светил, зимних берез, фонари. Всё сменилось тьмой, словно во сне она уснула без сновидений.

Открыв глаза, она подивилась: куда подевалась зима? Окно едва вмещало пропитанную солнцем зелень с немолчным пением птиц.

— Поют, — осуждающе сказала Сара.

— Донюшка, душатка, проснулась, — произнесла появившаяся сбоку Василиса.

— Ой! — вскрикнула Сара.

— Знаешь, кто я? — спросила старая знахарка, как некогда Брюс.

— Ты Василиса, — сказала Сара. — Почему ты здесь? Ты жива? Яко говорил — тебе сто лет. А когда это было. Сколько же тебе сейчас?

— Мне все еще сто, — отвечала Василиса. — Я застряла в сотне. Барин говорил: приедет королевна, отслужи ей. Теперь ты приехала. На попей, красотулечка.

Травное питье, давнишнее, времен забытой детской ангины.

— Низкий потолок, — сказала Сара.

— Так, чай, не Питербурх, — отвечал нависший с другой стороны Ольвирий.

— И ты здесь.

— А куда денешься? — старый слуга укрыл ее стеганым пуховым одеялом, ее знобило.

— Авдотья где?

— За дверью стоит, смущается.

— Авдотья, что ж ты такая молоденькая?

— Мы, барышня, все из заговоренного ключика пьем бессмертного, как нам батюшка барин покойный Яков Вилимович велели.

— Хочу встать.

— Лежи, голубка, завтра сядешь, послезавтра встанешь, ходить будем учиться, ты разучилась, долго спала.

— Долго? Сколько?

— Вроде месяца три.

— Да что же это? — сказала Сара. — Столько не спят. Я уснула летаргическим сном?

— Вроде того, — отвечала Василиса, разминая Сарины пальцы.

— А в могилу, в землю меня закапывали? В гробу хоронили? В склепе держали? Отпевали?

— Нет, только молились за тебя да вдаль к нам везли.

— Голова болит.

— У кота боли, у меня боли, у коня боли, у крота боли, у крыса боли, у Сары не боли.

— Василиса, ягодку хочу.

— Винную или невинную?

— Маленькую, красненькую, лесную, не помню.

— Туесочек по руке, земляника в туеске, все хорошо, все далеко, все тут, все пройдет.

Залу-кабинет дяди она любила за большой очаг, где Ольвирий в сырые или холодные дни разводил огонь. Тогда она садилась в резное кресло Брюса с высокой спинкой, смотрела на пламя, в то время как на нее смотрели со стен чучела белого кречета и совы.

В кабинете лежали две зрительных трубы, но она не прикасалась к ним, не смотрела на звезды и луну с лоджии или из башенки, ей не хотелось. Сара поднялась по узкой затейливой винтовой лесенке в башенку с круговым обзором небес, села на вертящийся табурет, но от поворота закружилась голова, она ахнула, больше в башенку не подымалась, теснота, узость, на четыре стороны окоем смутили ее, она почувствовала себя птицей в клетке.

Долго, нахмурив брови, рассматривала она Брюсов календарь. Выходило, что ее обманывали, проспала она не три месяца, а шесть; этого тоже не могло быть, но, скорее всего, было.

Иногда Саре снилось, что в конце своего летаргического отсутствия родила она ребенка, крошечного, он закричал, его унесли; сон повторялся, в конце концов она перестала отличать его от реальности, ей хотелось расспросить Василису или Авдотью, но она не расспрашивала.

Не все предметы в зале-кабинете были ей понятны и знакомы. Узнала она камеру-обскуру, в которую ловят пейзажи, умную камеру, не показывающую пейзаж вверх ногами. У окна на трехногой круглой подставке для цветов стоял ящик черного дерева с круглым бронзовым окуляром. Заглянув в окуляр, Сара увидела тьму. Но в один из дней солнце сияло в окне за ящиком, и она, проходя, опять посмотрела в слепой глазок, на сей раз увидев картинку: площадь маленького городка, глашатай, зачитывающий указ, собравшийся вокруг глашатая люд, голландцы ли, немцы. Круглолобый пес смотрел на Сару, сидя на переднем плане у ног карлицы.

Проходя мимо дядиного стола, она переворачивала песочные часы, в которых песок, пересыпаясь, менял цвет, из пепельно-белого становясь рыже-красным или из рыжего белым.

На Брюсовом барометре увидела она непривычную шкалу с надписями “vale”, “memento”, “cave”. Ей случалось замечать: в дни мигрени, сердечных перебоев стрелочка этой шкалы показывала “cave” или “memento”.

Библиотека не интересовала ее, разлюбившую чтение.

Разговоры тяготили.

Она общалась с садом.

В первую свою длинную прогулку, обходя ограду усадьбы по периметру, она косилась на спины недвижно стоящих на карауле с внешней стороны решетки солдат. При Яко солдаты так же охраняли Глинки, тогда они казались ей оловянными солдатиками, похожими на игрушки брата. После смерти Брюса караул был снят, а теперь солдаты стали стражей: никто не мог, как прежде, войти в усадьбу или выйти из нее, никто не мог похитить Сару, самой ей путь к бегству был отрезан. Сад был не просто огражден: оцеплен. Обойдя решетку и караул, вернувшись в дом, несколько дней отказывалась она выходить.

— Погуляй, душатка, — говорила Василиса.

— Нет.

— Барышня, пойдемте тимьянно-мятную лужайку топтать, Яков Вилимович всегда велели ходить по ей для аромату, — мелодично выпевала Авдотья.

— Нет.

А потом пришел Ольвирий с тяжелым фасонным ключом.

— Королевна, иди, третий подземный ход отопрем, чтобы кружным длинным путем не идти, пора Вилимушку личиком к солнышку поставить.

Молча встала она и пошла за стариком.

В нижней зале открыл он оказавшийся пустым платяной шкаф, вместо задней стенки ждала их окованная замысловатым узором дверь в стене, бесшумно открылся замок, Ольвирий зажег два фонаря, один дал Саре, они стали спускаться по узкой каменной лестнице. Обернувшись, Ольвирий посмотрел, не испугалась ли барышня; она улыбалась.

Они проследовали по ветви подземного лабиринта, лесенка наверх вела в бутафорский колодезь с вечно пустым ведром. Сад ждал Сару, струилась на легком ветру прекрасная в разных метелках высокая трава, махали зелеными ладошками ветви кустов. На серпентине дорожки, огибавшей колодец, стоял каменный мальчик малого росточка, Саре по колено.

— Вот и Вилимушка, — сказал старик, поднимая статую и направляясь с ней к перекрестью дорожки с аллеей, обсаженной низкими кустиками роз.

— Сейчас мы его лицом к солнышку обратим. Он у нас должон по саду ходить.

— Можно я его сама поставлю?

— Он только того и ждет, королевна.

Каменный мальчик смотрел ей вслед, она оборачивалась, он подбадривал ее, так началась ее первая настоящая прогулка.

Мальчик и Сара были не одиноки, в саду обитали статуи, не явленные одновременно ни взгляду, ни друг другу, деревья, кусты, флигели скрывали их одну от другой.

Она нашла зодиакальную площадку. Зодии, знакомые ей, стоя в своих зеленых кабинетах, казалось, были рады встрече, как сама Сара. Дева по-прежнему держала на руках детеныша-единорога, спасая его от змеи, уползавшей в мраморную траву у ее босых ног. Рыбы поворачивались вокруг своей оси в середине чаши фонтана. Рыжие гермы Рака и Скорпиона возвышались над травными снопами. Близнецы держались за руки и держали по чашке. Сара встала на цыпочки, достала из каждой чашки по монетке, позеленевших, утончившихся; тогда, в детстве, Яко приподнял ее, чтобы она могла Близнецов этими монетками одарить. Подумав, она положила монетки обратно.

И заплескала в ушах ее, как когда-то, безъязыкая красноречивость ветра, зазвучало соло ручья, фонтанный звон возник, тихий хор птиц; она снова не чувствовала границ между собой и садом.

— Вот наконец-то румянец нагуляла, — сказала Василиса.

Наутро она побежала в аллею с розами проведать Вилимушку, но не нашла его там, стала искать.

Он стоял посередке пахучей лужайки, ждал ее там, ей пришлось пробежать по тимьяну, дикой мяте, чабрецу, калуфере, багренцу, аромат овеял ее, пропитал подол, рукава, волосы.

Ей попался на глаза садовый лабиринт в стенах стриженых кустиков; Яко завел ее туда, отвлек бабочкой, удалился, стал звать ее с лужка: а ну-ка найди сама выход! Некоторое время Сара тщетно бегала по вавилону, попадая в тупички, потом рванула прямиком через кусты, точно медвежонок, торжествуя, думая, что в нише выстриженного куста ждет ее дядя, но то была черная статуя, она расплакалась от неожиданности, потерявшись не в лабиринте, а на солнечном открытом пространстве, Брюс подхватил ее на закукорки, она утерла слезы, глядя на мир с высоты, а сад за ее спиной продолжал бестрепетно извивать лавирнифические дорожки свои.

— Я люблю лабиринты, — говорил ей позже Яков Вилимович, — в симболяриях их называют символами пути человека к Господу.

Между колодцем (настоящим) и фонтаном (без зодия Рыб) нашлась полянка, на которой когда-то сидели музыканты, игравшие по выбору дяди две пиесы: “Eclogue de Versailles” Люлли и “Eine kleine Nachtmusik” Моцарта.

Она обретала увиденное тут прежде, точно возвращалось к ней зрение детства. Все были на месте: нимфы, нимфеи, сатиры, сирени, боги, богини, маки, урна, ваза, колонна, кованые сиделки, нахтфиоли.

— А крутящаяся статуя? — спрашивала она Ольвирия ввечеру. — А Урсина? А грот? Я не нашла грот.

— Крутящая сломалась, — отвечал старик. — Не починить. Урсина уже наклон дала, грот на месте; завтра, Сара, завтра.

— И неравный пруд?

— И рыбий тож.

— Вот ты сказал, что мне третий подземный ход открыл; а сколько их всего?

— Не могу знать.

— Которые знаешь?

— Из кухни в кладовую, из кабинета через потайную винтовую в лаболаторию, из подвала в погреб, из погреба под пруд.

— Ты думаешь, еще есть? Почему так считаешь?

— Так ключей на связке больше, чем известных мне подземных коридоров.

— А дяде Александру они все известны?

— Не могу знать.

— Там, под землей, должна быть круглая подземная беседка, кротон да.

— Не видал.

— А я видала.

— Может, во сне? — предположил Ольвирий.

— Саре пора спать, — сказала Василиса.

— Барышня, я вам под подушку мяту, герань да можжевеловый орешек положила, — сказала Авдотья.

— Ромашку забыла, — отвечала Сара, — красный мак, крапивный цвет.

— Ох, отвлек меня садовник, — покраснела Авдотья, — даффодилзы из мешка кидал, сажал луковки по-хитрому, загляделась.

— Надо же, — сказала Василиса, — ты и травки подподушечные помнишь.

— А грядка? Была грядка растений для красок, для иллюминирования гравюр и рукописей.

— Завтра, Сара, завтра.

Засыпая, она подумала: вот мои детские воспоминания тут живут почти отдельно от меня, дядин личный сад, кабинет, а дядя-то умер, все хранится, заповедник, детский мир, ученые досуги, ограждено, оцеплено солдатами из мужского мира войны; если подняться в лунную ночь в башенку, откуда можно глядеть в зрительную трубу, увидишь лунные блики на штыках.

Утром Ольвирий повел ее смотреть Урсину, по дороге миновали они старый дуб со старой липою (“им годы и века”, — говаривал Яко), низкую изгородь из диких камней в духе шотландских хайков возле ели, пихты, сосны и кедра, партер многолетников, где разные цветы разделяла насыпка: коричнево-лиловый гравий, серо-голубая мраморная крошка, светлое мерцание шпата, блеск черного угля, ярко-красная пыль толченого кирпича, цветной песок, бой фарфоровой посуды.

Урсина, женская фигура на постаменте с хитрым механизмом, к зиме укладывавшаяся спать в сугроб, весной восстававшая ото сна, задумчиво приложив кисть руки к наклоненному лбу, глядела на летний лужок.

— Привет, Урсина, — сказала Сара. — Говорят, ты уже дала наклон.

Птичий щебет был ей ответом.

На другом конце лужка стояла, глядя на Урсину, Венера, не ведая судьбы своей, как не ведал ее никто: сто лет спустя новая хозяйка освободит Глинки от голых венерок, бахусов, сатиров, срамных Гиацинта и Клитии, Венеру выкинут в омут, ее затянет илом, где и предстоит ей покоиться во топи блат незримо, новой нашей Венере Ильской.

Грот стоял над рекой, скрываем кустами. Надо было войти, сесть, обернуться, сутемень пещерки, ярко-светлый прямоугольник дверного проема внутри рамы, по реке плыла лодка, черный человек греб в ней, стоя, двухлопастным веслом, Сара вскрикнула, видя его черный плащ: Харон? человек из ниши, принятый в детстве за дядю? похититель, что привезет ее к возлюбленному?

— Да что вы, королевна, встрепенулись, полно, это я лесника нанял на мифологическую ролю, чтобы вам театр показать, — сказал Ольвирий. — Ну, успокоились? Готовы? Закрываю дверь.

В двери светилось крохотное отверстие для оптической игры; Сара, зачарованная, засмотрелась на заднюю стену грота, где поплыла волшебной картиною лодка таинственного лодочника, за ней плот с шалашом; а вот и пловец. Она сидела внутри камеры-обскуры, обретенная зрительница Платоновой пещеры, несуществующего кинематографа.

Возвращаясь в дом, она спросила:

— А солдаты за оградою стоят перед рвом с “ах-ах” или за ним?

— Ты и аховую донную ограду, спрятанную во рве, помнишь, королевна? Яков Вилимович говорить изволил, что это она по-русски именуется “ах-ах”, а по-аглицки имя ей “ха-ха”, ха-ха, говорил он, это аглицкий юмор. Состарели и ров, и “ах-ах”, листвой их отчасти занесло, так служивые стоят между тогдашним рвом и всегдашней решеткою.

— Теперь я все чудеса повидала.

— Не все, — сказал Ольвирий. — Иванов день не забыла?

— К Иванову дню мы уж уезжали.

Старик обрадовался несказанно.

— Будет тебе, королевна, ночь на Ивана Купалу!

Тут он остановился.

— А пруд? Неравный пруд? Что про него помнишь?

— Ничего, — сказала Сара. — Глубокая половина с омутом, неглубокая. А что пруд?

За несколько дней до Купалы Сара почувствовала за спиной какую-то суету, бегали в сад, ездили за реку в деревню, мелькали с туесками, плошками.

Вечером перед купальской ночью Сара сидела в кабинете Брюса рядом с его письменным столом, за которым, как рассказывала Василиса, он и умер за некими бумагами волшебного свойства, испещренными петушиными словами, лег бедовой головушкой на неведомый текст, уснул навеки. Василиса шептала: “Буквы в заклинании перепутал. Прочитал неправильное заклятие вслух, Богу душу отдал”. Она сидела, не чувствуя ни горя, ни радости, рассеянно подперев лоб рукою, не зажигая свеч. Ее позвали с улицы; раскрыв высокие белые полузастекленные двери, она вышла на лоджию.

Звездномерцающий вертоград лежал перед нею.

Тысячами искрящихся огней бриллиантовой игры светились цветники, кусты, статуи. С деревьев, точно с небес, слетали метеоры искр, суля исполнение желаний. Весь подобен был кладу Ивановой ночью купальский сад.

Она сбежала вниз, вылетела на улицу.

— Светлячки, королевна, — сказал совершенно счастливый произведенным впечатлением Ольвирий, — пять дней и ночей собирали, всюду рассадили. Огонечки живые, летают, улетят, хотя не прочь перед честным народом покрасоваться. Их как раз к купальской ночи тьма египетская нарождается.

Сара долго не могла уснуть, ей все виделся сверкающий, искрящийся сад под звездным небом.

Утром возник курьер, фельдъегерь, всадник, пошептавшийся с караулом в кордегардии и незамедлительно пропущенный в усадьбу.

Он привез письмо.

Узнав почерк д’Эона, она сперва отчаянно обрадовалась, потом почуяла беду, села, ноги подкосились, конечно же, никто не стал бы ей на радость спешить к ней с весточкой от возлюбленного, с которым разлучили ее навеки, держа пленницей в Глинках.

Сара догадалась, что следует ожидать подвоха. Догадка не спасла ее от удара.

Письмо было адресовано не ей.

Шевалье писал приятелю.

Он рассказывал, не называя ее по имени, о бесследном исчезновении возлюбленной, о своих попытках — безрезультатных — ее найти или хотя бы узнать, что с ней.

В качестве последней попытки решил он обратиться к ее подруге детства, с которой свел знакомство (через Дугласа) в первом путешествии в Россию, на пути в Санкт-Петербург. Подруга детства, знатная юная особа, тогда очаровалась молоденькой француженкой мадмуазель де Бомон — и показалась очень милой превеселой девушкой, в которую шевалье вполне мог бы влюбиться, если бы встреча не была столь мимолетной, обстоятельства столь неподходящими, Дуглас спешил в русскую столицу. Ничтоже сумняшеся, д’Эон снова поменял мужское платье на женское и в качестве Лии де Бомон отправился в Стрелитц к Софии-Шарлотте.

“Меня преследовал Рок, — писал он другу, — потому что в Стрелитце повторилась зеркально когда-то сблизившая нас с любимой моей сцена в шатре. София-Шарлотта оставила меня ночевать, затащила, щебеча, в свою спальню, поначалу не подозревая, что укладывается в постель с дружочком, а не с подружкою, — и мы стали любовниками”.

Сара бросила письмо, не дочитав. Преследовавший д’Эона Рок представлялся ей словесной фигурою, вывертом, болтовней фата.

Тот, кого полюбила она единственной вечной любовью, оказался изменником, предателем, подлецом. Ее любовь, как выяснилось, не была взаимной. Ему ничего не стоило переспать… даже не просто с любой, с кем попало — с ее подругой.

Может быть, он шептал Софии-Шарлотте те же слова, что и ей?

Она вызвала Василису, протянула ей конверт.

— Верни это курьеру, гони его прочь, пусть убирается туда, откуда явился.

— Не будете отвечать, барышня?

— Не на что отвечать, письмо не мне.

Уходя, Василиса спросила от двери:

— Зачем же вы его читали?

Василисины глупости, равно как ее мудрость, Сару уже не волновали. Слушать было некого, жить ни к чему. К вечеру она поняла, что нужно делать, встала, накинула матине, надо спешить, пока никто не мешает, река не годилась, там вечно толклись на том берегу деревенские, годился пруд из двух неодинаковых половин, разделенных игрушечной дамбою для водомерок. Большая половина была глубока, поговаривали о подземных ключах, подпитывавших пруд, холодных, с водоворотами. Ее хватятся к утру, когда будет поздно.

В саду горели зажженные Ольвирием фонари.

Сара бежала быстро, очень быстро, главное, не раздумывать. Брошусь, и всё, камнем ко дну пойду, камнем.

Бросившись, она почувствовала неожиданную, невероятную боль удара о ледяную твердь. Июльский пруд был покрыт льдом. Она лежала на льду несколько мгновений или несколько минут, думая, что сошла с ума или видит смертный сон. Непонятные звуки заставили ее повернуть голову, теперь лед холодил разбитую ушибленную щеку. Движение воздуха, черный плащ почти плеснул по ее волосам. Человек в черном плаще катался на коньках по летнему заледенелому пруду, он удалялся, не обращая на Сару ни малейшего внимания, ей показалось, что это Брюс, она зажмурилась, открыла глаза, мерно утроился звон коньков, конькобежец держал за ручки двух маленьких девочек в розовом, она закричала, испугавшись собственного вопля, и потеряла сознание.

Сара очнулась в доме, в постели, горели свечи, пахло травами, боль ушиба, рядом шептались, она слушала.

— Ты зачем, старый дурак, полпруда заморозил?

— Так хотел поутру наши чудеса Саре показать. Что теперь спрашивать. Пустое дело. Если бы по промыслу Божию лед не навел, утопилась бы королевна.

— Она говорила — Якова Вилимовича видала, в черном плаще на коньках катался.

— Мы и вправду видели, как он летом на ледяной половине катался, а остальным привидение его конькобежное является, сама знаешь. Это он любимой внучке, то есть племяннице, показал: вот что потребно с ледяным прудом делать, коньками звенеть, а не бухаться об лед, грех топиться-то, грех, хоть ты ей внуши, Василиса, нагадай ей что, ты же у нас ворожея, нагадай правду, а то соври.

Звоном в ушах сменился шепот, шорохом, вранограем, мышеписком.

— Батюшки, да она горит вся, лихорадит ее, бредит она. Беги в кордегардию, пусть мчат в Москву за врачом.

— Разве ты теперь врачевать разучилась?

— Не разучилась, старая стала, сил поубавилось, а она мне слишком своя, пусть чужой по-своему лечит, и я буду по-своему. Сперва пусть врач на зеркальце подышит, потом знахарка войдет, травой стеклышко протрет. Беги быстрей. Нет, стой, Авдотью пошли, у ней ножки скорые, рука легкая.

Старый доктор, француз обрусевший, уж на что русского бреда наслушался да насмотрелся, но, этим байкам внимая, только вздыхал, плели, не краснея: мол, барышня в ночной сорочке неглиже на льду на пруду долго лежала, не углядели, застудилась небось; когда лежала? — спрашивал доктор; так нынче ночью, отвечали, да еще мимо нее привидение Брюсово на коньках каталось, охлаждение телес, потрясение чувств у девушки вышло, помрачение рассудка; а вдруг ее призрак нечаянно коньком зашиб?

Глубокой осенью, сидя у очага, сказала Сара:

— Василиса, ты умеешь пунш готовить?

— Умею, голубка; да ты не бредишь ли снова?

— Нет, сделай мне, хочу попробовать немножко, ложечку, чарочку, глоточек.

Задули свечи, на накрывшей фарфоровую миску решетке пылали синим огнем кусочки сахара, алели угли в очаге, Сара отпила теплый глоток, благоухающий шафраном, цукатами, гвоздикой, и перевозчик в черном, везущий ее по темной реке, развернул лодку, направив великое суденышко свое к берегу живых.

— Погадай мне, Василиса.

— На картах? По руке? На гуще кофейной?

— Авдотья говорит, ты на тени гадаешь.

— Сиди, как сидишь, я у тебя за спиной карты на пол кину, и те, на которые тень твоя падет, тебе истолкую.

— Говорят, гадать грех, — сказала Сара.

— А это смотря кто гадает, как и кому.

Зима уже подступала, кидалась в окна снегом, а вступив в права, замела все подступы к Глинкам, инеем рисовала на стеклах белые искрящиеся сады, наполняющиеся сине-голубым светом.

У Брюса в Глинках было три колоды карт Таро (“тарок”, — говорил он): древняя, современная французская и из будущего. “Ты украл ее из будущего? — спросила девочка. — И не вернешь?” — “Я сделал ее дубликат, вот этот, ничего возвращать не надо”.

— Что ж ты так сердце держишь на своего вертопраха? — спросила гадающая Василиса. — Чай, и ты ему изменишь с законным мужем не за понюх табаку. Причем ты ему по умыслу, а он тебе по дурости.

Казалось, зиме не будет конца.

В Глинках услыхала Сара такую зимнюю тишину, в какой больше не удалось ей пребыть нигде и никогда, и всю жизнь плескался у ней на глазном дне оттенок синевы, заливающий ненадолго сумеречные зимние окна.

Василиса рассказывала, как привез Брюс в Глинки Елизавету Петровну, занемогшую, отравленную по приказу Бирона, — привез к ней. знахарке, ведунье, и вылечила она Елисавет, отлежалась будущая императрица, поправилась. “Тоже вот, как ты, по саду гуляла”. Сара вспомнила строчки из проклятого письма: императрица делала приехавшему в Санкт-Петербург д’Эону — под видом брата мадмуазель де Бомон — авансы, он уклонился от романтического рандеву с постельным флиртом, государыня узнала о его романе с Сарой, Сара исчезла, он боялся, как бы не постигла ее участь Лопухиной, оговор, пытки, острог, Сибирь и прочее. “Никогда она не причинила бы мне зла, мне, внучке ее спасителя”.

Разговаривали о любви Брюса к жене.

Когда ему было двадцать шесть лет, он женился на Маргарите Мантейфель. Посаженым отцом на свадьбе был царь».

— Забавно, — сказал Лузин. — Называли Брюса «русским Фаустом», а где Фауст, там и Маргарита. Да еще и Мантейфель; это что ж у нас в переводе? человекочерт?

— Мало ли кого как называют, — раздраженно сказал Шарабан. — Сидел на своей Сухаревой башне, наблюдал светила в подзорную трубу вроде малого телескопа, люди попроще и рассудили: что Брюсу ночью на башне делать? только черта ждать. Между прочим, в Санкт-Петербурге Яков Вилимович был попечителем протестантских приходов, пастора в свою Берг-коллегию и Мануфактур-коллегию проводить богослужения постоянно приглашал. Думаю, если что для него с именем жены было связано, так это латинское изречение известное «Margaritas ante porcos», равноценное русскому «метать бисер перед свиньями», у латинян жемчуг, у нас бисер.

«Если Якоба Брюса, уроженца Москвы, звали на русский лад Яковом Вилимовичем, любимую его жену из известного эстляндского рода, дочь генерала Цоге фон Мантейфеля, именовали то Марией Андреевной, то Марфой Андреевной, словно была она и та библейская сестра, и эта; впрочем, возможно, у нее было три имени, и звалась она изначально Маргарита Мария Марта.

Он возил ее с собой, ему нравилось с ней путешествовать, города становились милее с ней рядом, Ревель, Прага, Варшава, Минск, Дерпт, Нюкке. В 1707 году, радуясь, что поход на Польшу отменен, войска остаются на зимних квартирах в Жолкиеве, Брюс вызывает к себе Марфу Андреевну. Шереметев пишет ему: “Ее милость генералша, а ваша сожителница едет к вам. Искиева уже поехала. Изволит ехать тихо: для того она по се число мешкатно изволила ехать, вкалуге заскорбела и несколко чисел жила, и посылала в Москву для дохтура, и за помощию Божиею отболезни есть свобода”.

Однако омрачена была их счастливая жизнь печальными обстоятельствами: две дочери их, Маргарита и Наталия, скончались в младенчестве; крестным одной из малюток был несчастный царевич Алексей. “Жемчужная моя, бисерная моя, — говорил Брюс плачущей жене, — сказал мне однажды мудрый человек: безгрешные животные, будь то кошка, собака, олень или птица, тотчас, погибнув, рождаются где-нибудь снова; может быть, безгрешные дочурки наши уже вернулись в этот мир, только мы того не ведаем”. — “Никогда не сравнивай моих детей с котятами или щенятами, слышишь, никогда!” — вскричала она. “Ты сказала: моих? Наших, дорогая. И это не сравнение, скорее, утешение”. — “Утешение?! Вот неуместное слово! Ты видишь: мы безутешны!”

Случалось ему (тогда он надолго запирался в кабинете, в мастерской, в башне, каждый день, месяц, два ли кряду) создать девушку-автомат, девочку-куклу, придав ее личику черты сходства с погибшим ребенком, подросшим в воображении его. Оба раза жена в приступе гнева ломала его великолепные печальные игрушки, оба раза он на нее за это обижался надолго.

И трудно было ему смириться с тем, что она умерла в его отсутствие, во время его отъезда.

Скульптор создал надгробие Марии Андреевны по заказу Брюса: горюющий муж, коленопреклоненный, черная фигура, перед белой мраморной стеною, разделяющей земной и загробный мир.

А на могиле самого Якова Вилимовича высечено было согласно завещанию его слово из герба Брюсов: “Fuimus” — “Мы были”.

Однажды ночью Саре приснилась никогда не виденная Сарою жена Яко. Она стояла в наклонном солнечном столпе у окна и с полуулыбкою читала вслух Брюсов календарь: “По обе стороны оных месяцев лета от Христа Спасителя текущие, при каждом же лете круг лунный и вруцелетие, по которому определяется пасхальная литера каждого года и вся пасхалия, так же новолуние и полнолуние в каждом месяце”.

В солнечное зимнее утро, заглянув в окуляр камеры-обскуры, Сара, к удивлению своему, заметила, что в картине с глашатаем на площади городка две фигуры исчезли, карлица расположилась вполоборота к зрителю, из окна правого домика выглядывала женщина в белом чепце. В тот же день из кладовой принес ей Ольвирий маленькие финские сани, доставившие ей немало веселья. К вечеру Сара открыла крышку стоявшей в углу безмолвствующей фисгармонии, стала играть.

Под шарманные звуки певали с Василисой и Авдотьей песни и романсы. “Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, не входи, родимая, попусту в изъян. И я молодешенька была такова, пелися мне в девушках эти же слова”. Пели, точно прощались, простились. Путь санный уже лежал, телега дороги исполнилась двухколейной белой холодной пылью.

В конце весны, когда Урсина стала подыматься из снега, Сара написала отцу письмо: “Готова принять судьбу, хоть в монастырь, хоть замуж, за кого Вам угодно”.

Уезжая, она оглянулась, врата Глинок закрывались, в нише привратной кордегардии стояла статуя, обращенная к входящему, кто там, не страж ли какой, на увеличивающемся отдалении она уже не могла разглядеть деталей, только знала: стоящая в нише фигура глядит ей вслед, ждет ее, но не дождется больше никогда».

Глава двадцатая

Билет, записка, еще одно письмо

— Вот вчера подвозил в шарабане своем свою кузину, — говорил примчавшийся с опозданием в величайшем возбуждении в утильную контору Шарабан, — ту, что всегда садится на заднее сиденье, ей по дальнозоркости неприятно, когда у нее перед носом маячит лобовое стекло…

— Я запутался в твоих кузинах, — сообщил Лузин. — Ты бы лучше присвоил им какие номера, как Сплюшка родственникам.

— Зачем тебе разбираться в моих кузинах? — пожал плечами Шарабан. — Достаточно того, что разбираюсь в них я. Так вот, дед моей вчерашней пассажирки некогда собирал антикварную коллекцию, с ним я и ходил в коломенскую квартирку антиквара Константинова. Кстати, когда узнал я про побочного сына великого князя Константина Павловича и очаровательной француженки, я всех Константиновых (а бастарду дано было имя Константин Константинов) стал подозревать в родстве с царями.

Лузин только хмыкнул да головой покачал.

— Входил-то я в юности в квартирку на втором этаже, как в дворцовые покои, все, на мой взгляд, похоже было там на дворец, синие лазуритовые обои, хрустали жирандолей и люстр, подсвечники Гутьера, павловское бюро с тайничками, узкий ангел… Ну да ладно. После смерти дедушки, разводов, семейных перипетий и прочего последовала распродажа коллекции, тут-то и состоялось знакомство с известными петербургскими антикварами, братьями-близнецами Р-скими. Уже и продажи закончились, остатки коллекции растаяли, а знакомство по душевной склонности и симпатии продлилось, хотя встречались редко, раз в два года, как то в Питере случается. Вот что мне рассказала кузина: «Зима донимала морозами, я пошла за продуктами, домашние мои хворали, долго я ходила, в сумерки возвращаюсь, сидит во дворе на низенькой ограде старик в очках и в видавшей виды меховой шапке. Начинаю дверь открывать, у нас только что домофон поставили, а он кричит: «Погодите, погодите, не закрывайте, позвольте мне войти!» Я решила — бомж просится погреться, они в нашей парадной грелись иногда; тут старик подбегает, я узнаю Р-ского, он узнает меня, пальтишко осеннее, замерз изрядно, я, говорит, уж час вас тут жду, не знаю, как войти, я вам билет пригласительный принес на открытие нашей выставки, я ведь коллекцию в Мраморный дворец передал после смерти брата, приходите. К нам не поднялся греться, мне звонить должны, сказал, пойду, пора. «А как вы добираетесь к себе на Чайковского?» — «Пешком через Таврический». Я проводила его до ворот Таврического сада, взяв его под руку, острый локоть в рукаве осеннего старого пальто. Улыбаясь, он процитировал мне строчки из книги, которую я ему подарила, — слова внучки академика Павлова: «Мадам Ржевская была известная в Петербурге белошвейка. Бабушка, Серафима Васильевна, заказывала ей все белье, а когда ездила к ней заказ получать, видела в окне двух одинаковых рыжих мальчиков, это и были Иосиф и Яков, близнецы. Мы были знакомы много лет, они приезжали к нам смотреть картины из коллекции моего дедушки. Он ведь собирал русскую живопись, как Ржевские». Попрощались, он пошел по аллее, больше я его не видела, на открытии выставки была такая толпа, я спешила, да еще искала свою любимую табакерку беленькую с мартышкою, не нашла. А билет пригласительный очень красивый, репродукция портрета девушки восемнадцатого века, прижимающей алую розу к груди, вот только алый плащ, обвивающий ее левую руку, струящийся за спиною, убран компьютером, фигура сдвинута к краю, словно она сейчас уйдет, уходит, фон черный, волосы чуть припудрены, заколка в волосах рыже-зеленая, куда же ты, стой, я приехала!» И высадил я ее, спешила, как всегда.

— Портрет выросшей Сары… — произнес Лузин. — Ты бы попросил у нее билет на подержание, мы бы по цветному ксероксу сделали, тебе и мне. После получки.

— Попрошу. Можно, опять-таки после получки, в Мраморный сходить, парсуну натюрель посмотреть. И табакерку с зеленой мартышкой.

— Годится! — вскричал Лузин.

Снег валил стеною, тихие огромные хлопья, стемнело раньше, чем ожидалось, началось вечернее чтение с сожженной — и сочиненной тем, кто читает с воздуха, хранящего память о дыме, полном призрачных палимпсестов развеянных писем, испепеленных черновиков, — записки английской королевы Софии-Шарлотты подруге юности, отправленной из Лондона в Ревель с нарочным, своим человеком, проследовавшем через Стрелитц либо Миров.

«Дорогая Сара (хотя мне случалось называть тебя Эли или Линор, но это было так давно!)! В юности мы читали пьесы Шекспира, Мариво, Бомарше, где действовали близнецы, юноши, переодетые девушками, девушки, надевшие мужское платье, где одних принимали за других, но в последнем действии все выяснялось ко всеобщему счастью. Весь мир — театр, весь глобус — театр, но другой. Мне жаль, что твой возлюбленный когда-то изменил тебе со мною, но я не ведала, что он твой возлюбленный, а он искал тебя и не находил, все были молоды и, виноватые, невинны, хотя я не могу избавиться от чувства вины перед тобою. Муж мой не любит моего первого сына, родившегося так быстро после свадьбы, и это отравляет мою жизнь много лет. Что до шевалье, не единожды бывавшего в моем доме, ночевавшего однажды в моей комнате, то он до конца дней останется шевальерой, чтобы не компрометировать королеву Англии и ее сына, будущего английского короля; пенсия, назначенная Францией шевальере д’Эон за ее заслуги перед отечеством, — только предлог для того, чтобы д’Эон остался дамуазелью; он достаточно наказан за грехи своей молодости. Некогда он просил меня через русскую императрицу Екатерину Вторую купить — или получить в качестве подарка — какую-то простенькую фарфоровую табакерку с изображением зеленой обезьянки, я постоянно забывала о его просьбе, а вспомнив, услышала из его уст, что теперь это ни к чему; я и сам, сказал он, нынче обезьяна двух придворных перелетных зверинцев, к тому же, сказал он, самое любимое платье моего гардероба именно зеленое, цвета — и не назвал цвет, не стал продолжать, прежде любил он всякие причудливые названия цветов, думаю, он хотел сказать: цвета вересковых полей Шотландии. Д’Эон помнил, что твои предки были шотландские короли.

По правде говоря, я собирала о тебе сплетни, я знаю, что ты замужем и не бездетна, что отношения с мужем у тебя сложные, полагаю, он ревнует тебя к прошлому, о котором ему ничего не известно, как мой полубезумный муж ревнует меня. Твой Стенбок построил для тебя в Ревеле дом на горе надо рвом старой крепости, и ты читаешь мою записку у окна, из которого видна даль. Узнав о вашем романе с шевалье, я поняла, что он всегда любил и будет любить тебя, меня охватила минутная ревность. На самом деле все прошло. Я вспоминаю нашу детскую дружбу, дворец в Стрелитце, маленького Вольфганга Моцарта, отца, играющего на поперечной флейте, — конечно, волшебной! — вспоминаю всё, чего больше нет.

А теперь английская королева просит шотландскую королевну из старинных игр сжечь эту записку в ту же минуту, как ты прочтешь подпись.

София-Шарлотта

Сара помедлила, глядя в даль, где зимние воды не несли корабля издалека, перевела глаза на пруд (конькобежцы катались, точно нанятые актеры, один в черной накидке), медленно подошла к камину, и алый плащ пламени охватил взметнувшийся было, чтобы тут же свернуться, превращаясь в пепел, листок бумаги из Лондона с отпечатками пальцев коронованной подружки детства».

— Последние страницы нашей книжечки вырваны, вместо них подклеены листки блокнота в клеточку, — восстановлено по памяти близко к тексту? — аккуратным своеобычным почерком написано от руки.

«Кажется, письмо шевалье к знакомому аббату приведено не полностью, то ли сознательно допущены пропуски <…>, то ли цитировалась эпистола не с начала. Отправитель пишет адресату о Семилетней войне, времени, когда был он адъютантом маршала Брогли (или Броглио?), о моменте, когда со сломанной ногой, кое-как перевязанной, зафиксированной лангеткой, мчится он к королю, опережая чужих и своих курьеров, чтобы сообщить Людовику XV новости об участии в альянсе России, о победе под Прагой; тронутый его храбростью, фанатичной преданностью монарх посылает охромевшему вестнику личного хирурга свидетельство о присвоении звания драгунского лейтенанта и золотую табакерку, украшенную королевским портретом в жемчужной оправе. Честно говоря, пишет д’Эон, я был польщен и очарован; хотя мечтал о другой табакерке, попроще, подешевле, где вместо короля смотрела бы на меня маленькая мартышка с глазами цвета… но что об этом говорить, королевский подарок, в отличие от короля, должен был выручить меня в будущем.

Внизу страницы, — писал старательный переписчик, — мелким шрифтом набран был комментарий следующего содержания: «Тоннеровский старик, которому за восемьдесят, и который в момент написания этой книги еще здравствует, бывший брадобрей, веселый рассказчик, живой сборник старинных легкомысленных анекдотов, для которого воспоминания о д’Эоне — нечто вроде поэтической антологии (в его возрасте частенько живут прошлым), поведал нам несколько месяцев назад, что он лично отнес и заложил для шевалье августейшую табакерку с королевским портретом в местный ломбард». Комментарий, очевидно, принадлежит соседу д’Эона по Тоннеру, разминувшемуся с ним во времени, автору адаптированной и отредактированной своеручно биографии шевалье, написанной в соответствии с рукописями, переданными ему дэоновскими родственниками, некоему Гайярде; похоже, что знакомство с записками шевалье продвинуло его биографа по литературной части…

Далее шевалье, обращаясь к аббату, рассказывает, как пришлось ему поменять мундир драгуна на женское платье до конца дней своих, в словах его звучат нескрываемое отчаяние, злость, желчь. Тут переписчик дает волю эмоциям своим, приписав на полях четверостишие, цитату из стихотворения скромного советского поэта: «И, подвластные вечному чувству, / донесутся из мрака времен / ропот совести, тщетность искусства / и подавленной гордости стон».

Объяснениям причин сего затянувшегося маскарада посвящена следующая страница письма.

Версий несколько. Переплетаясь, они превращаются в стечение обстоятельств. В какой-то момент д’Эон начинает угрожать королю, почти шантажирует его возможным преданием гласности королевской тайной переписки, запутанных политических интриг, грязных историй с несовершеннолетними девочками, — его нейтрализуют, превращая в двусмысленное существо, шута, гермафродита, достойного осмеяния, а не доверия. Против шевалье строит козни последняя любовница короля. Став мужчиной, расставшись с образом дамы, подружки, д’Эон может скомпрометировать английскую королеву Софию-Шарлотту, поскольку ее первенец (в случае, если не единожды ночевавшая у Софии-Шарлотты перед свадьбой дамуазель на самом деле мосье…), нелюбимый сын Георга III, будущий Георг IV, с большой вероятностью сын д’Эона. Наконец, самый нелепый момент, чиновный: если государство за заслуги перед государством назначило пенсию (позволяющую жить, не испытывая нужды, не нищенствуя) девице де Бомон, девице и надлежит деньги получать.

Всезнающий и всевластный начальник тайной полиции де Сартин говорит д’Эону при личной встрече: «Вы не можете снять свой маскарадный костюм, не принеся бесчестья самому себе и правительству, которое предписало вам его надеть. Устройте скандал, разорвите деловой контракт, вами же, кстати, подписанный, — сначала вы потеряете пенсию, потом свободу, а может, и жизнь. Вы говорите, что хотите уехать в Англию. Принесите письменное разрешение от английской королевы на пребывание в ее стране в мужском наряде. Не думаю, что вам удастся обзавестись такой бумагой».

После смерти Людовика XV д’Эон обращается к Людовику XVI с просьбой о разрешении вернуться в мужской образ: и что же? — он получает отказ. А в ответ на абсурдную отчаянную записку об отсутствии — за ненадобностью — женского гардероба королева Мария-Антуанетта направляет к нему лучшую свою портниху и на государственные деньги экипирует его самым блистательным образом.

К концу жизни д’Эон дает уроки фехтования (владел шпагой он виртуозно), задрав юбки, под которыми надеты были мужские панталоны. Заметим, что в письме шевалье не представлена была версия о намерении после смерти врага своего, графа де Герши (чуть не отравившего д’Эона), вызвать на дуэль его сына, из-за чего матушка графиня де Герши умолила короля оставить шевалье девицею, объявить его шевальерой, с дамой драться на дуэли было нельзя, а в исходе возможного поединка никто не сомневался, д’Эон дуэлянт был отчаянный, всегда побеждавший.

И если в середине письма вдруг возникает образ Санкт-Петербурга, утопающего в снегах зимы, коей нет конца, блуждающего в белых ночах, пронизанных фейерверками празднеств, маячат портреты девочки и девушки да безвестного малютки с саночками за дворцовым окном с обезьянкой, — в конце письма за последним отточием вижу я нищую старуху со шпагой, бредущую в лондонском тумане, распродающую остатки своей библиотеки, умирающую без помощи и сочувствия, предоставляющую докторам бездыханное тело свое, чтобы набежавшая для освидетельствования любопытствующая медицинская комиссия шакалов написала заключение: тело принадлежит состарившемуся мужчине безо всяких признаков гермафродита либо женоподобного существа. Тут и возникает в воображении моем герой рассказа Гайто Газданова «Княжна Мэри», старый бедствующий русский эмигрант, подписывавший статьи свои в парижской газете именем этой самой княжны, над чьей жалкой, лишившейся жизни плотью (морщины, старые кости) плывет, растворяясь в воздухе, образ юной прелестной княжны Мэри. Прощай, девица де Бомон из дворца на берегу Мойки, за которой не прочь были приволокнуться на маскараде Людовик XV и Бомарше.

И — чуть не забыла! — без связи с чем бы то ни было возникали строки в середине абзаца, посвященного путешествию д’Эона в Петербург: “О, Линор королевского рода, птичка в клетке зимнего сада! Если выну из волос твоих заколку, пропитавшуюся запахом вербены, рассыплешься ли ты на соцветья, из которых создана волшбою?”»

После чего рука переписчика, а мы уже поняли, что то была переписчица, наклеила репродукцию известных фарфоровых цветов, легендарного белого букета Петра Иванова, второе столетие остающегося тайной тайн.

Далее следовало: «Люблю помнить. Люблю читать».

И подпись: Анелла Платонова.

Глава двадцать первая

Дома старообрядцев, деревня Лампово, заезжие островитяне и осень в Барселоне

— Труды и дни моего московского друга, недавно уехавшего от нас навсегда, — это отдельная песня, — задумчиво произнес Шарабан, допивая шкалик. — Его последнее эссе именовалось: «Дома старообрядцев и деревня Лампово, или Осень в Барселоне».

— Каков талант к названиям, — заметил Лузин.

— Это что. «Дом как сочетание климатических, эргономических, религиозных, мифологических, национальных и личностных факторов на перекрестьях широт-долгот, севера-юга, запада-востока в столпе зенита-надира» — так назывался его базовый труд. Он сравнивал планировку южных и северных городов, городов с плоским и холмистым рельефом, а также с реками и без оных, городов приморских, горных, равнинных, оазисных, пещерных, подземных. Города были похожи один на другой, все, кроме глинобитных москитно-термитных. Он сравнивал чум, вигвам, юрту, иглу. Его смущали подобия, хотя должны были бы радовать. Встречались исключения из выведенных им правил, например, строения Гауди (потому он все время вспоминал Барселону), — но и тут находились аналогии в виде крепостей, замков и городов, возводимых детьми и некоторыми взрослыми на отмелях всех акваторий из капающего с пальцев мокрого песка.

Им задумана была классификация подземелий и лабиринтов, которой он не осуществил. Я предлагал ему написать эссе «Базис, фазис и оазис», а также маленькую преамбулу о краеугольных камнях с абзацем, являющимся данью традиции замуровывать кого-нибудь в фундамент либо стену либо на крайний случай в подвале с почетом хоронить. А он встречно предложил мне написать на эту тему небольшую поэму с прологом и эпилогом.

— Ты написал? — спросил Лузин.

— О, нет, — отвечал Шарабан. — Для меня это слишком сложно. В юности у меня было только два повода для поэм: любовь и воображаемая, прости, не к ночи будь сказано, встреча с нечистым. Еще он предлагал мне совместный труд в форме диалога о музейных вещах. Вещь сегодняшняя и двухсотлетней давности, потерявшая отчасти свою функцию, разные с ними взаимодействия. У него и название было придумано: «Отпечатки времени». А я под парами шампанского, рома или «Солнцедара» предлагал другое название: «Временность дактилоскопических радостей и печалей». Ну, чушь, само собой. Старинный предмет, говорил я ему, пьяный, конечно, — для нас как письмо, на которое мы не можем ответить.

— Причем написанное не нам, — усмехнулся Лузин, — но нами вскрытое без особой надобности. И это еще в лучшем случае. Музейный предмет постаринней да поиностранней вообще подобен легендарной рукописи Войнича: язык неведом, к шифру ключа нет, алфавит без аналогий, ботанические картинки мифологических растений, то ли тринадцатого века инкунабула, то ли пятнадцатого, то ли никакого века никоторого числа марсианская подделка.

— Еще он собирал, — продолжал задумчиво Шарабан, — всякие архитектурные казусы. У него имелась небольшая коллекция утраченных деревянных дворцов Растрелли, включая каменный дворец Вяземского у Сенной. А также текст письма Якова Брюса-второго, связанного со сносом ансамбля масонских баженовских зданий в Подмосковье: «сия архитектура оскорбительна…» Он собирал башни: Сухаревская, Меншиковская, дроболитная, Пеля на Васильевском; почему-то к ним относил он и растреллиевскую непостроенную колокольню Смольного собора. Неосуществленные проекты и их влияние на умы и пространства вообще были его коньком. У меня где-то хранится его письмо о Витберге и Тоне, о проекте храма Христа Спасителя на Воробьевых горах, постройке его на другом месте, взрыве, бассейне на месте взрыва (где, кстати, мы, два дурака подшофе, любили под первым снежком Покрова плавать, когда навещал я его в первопрестольной) и последующем новоделе. Фундаментальное письмецо. Получал я от него, помнится, послания о казармах, конюшнях, манежах, банях, рынках и о закопанных каналах, но он велел мне их сжечь, не желая разрабатывать сюжет, но боясь плагиата. Видел я у него подробный план астрологического исследования начал и окончаний строительств, но он сжег его сам.

— Какой мудреный человек!

— Нет, в быту он был совсем простенький, а все возлюбленные его походили на модисток и официанток. Где-то лежит у меня его эссе «Архитектура как диалог тесноты с пустотою».

— Дай почитать!

— Если скажешь, что у тебя в кофре.

Лузин насупился, придвинул к себе кофр, потянулся за шарфом.

— Ладно, ладно, шучу, отрою, принесу почитать. К сожалению, у меня нет вещи, названной им ноктюрном, «Хозяева, гости, заезжие островитяне». Потому, должно быть, нет, что я любил вышеупомянутый ноктюрн больше всех его опусов и планов. Уезжая, погостив, говорил он: приезжай ко мне в Москву, поменяемся ролями, ты будешь гость, я хозяин. Хотя смена ролей будет неполной, у вас вот как раз приезжие все свои, а местные сформированы из приезжих. При этом все задумчиво смотрят в окно в Европу. Пытались, пытались лишить вас вашей функции, заколотить окно, да заколотите вы это окно в Европу, наконец, задрайте иллюминаторы, откройте кингстоны, тоните с шиком. Истинный петербуржец, говорил он, должен родиться в Кронштадте, отправиться в Африку на поиски родственников Пушкина, воспевать географию, сравнивать дворец африканского царя со старой дачей в Териоках. Если все местные из приезжих, а приезжие свои, говорил я, что же у нас тут, проходной двор? Для проходного двора, отвечал он, время ваше течет слишком медленно, и оно чересчур вязко; Петербург, как уже было сказано, — именно книга с местом для свиданий, и место встречи изменить нельзя. Не зря появилось понятие «петербургский текст», вот только надо внести ясность, уточнив, что речь идет не только и не столько о книжном, страничном, словесном, буквенном тексте, о, нет, весь твой город таков! Скажем, фотографии Смелова с питерскими ведутами и их фрагментами — типичный петербургский текст. И если удосужится человек (как мы вчера) сесть в прогулочную калошу-катер, лучше осенью, и поплыть, лучше медленно, в безмолвии почти, как в день рождения Луизы, по рекам и каналам от Аничкова моста, непременно через Крюков канал, Екатерининский, Мойку, Неву по воде, исполненной осенних листьев, — он окажется в сердцевине петербургского текста, станет его частью. Кто-то из пассажиров катера превратится в междометие, союз, предлог, кто-то в метафору, анафору, анакрузу, гиперболу и так далее. Мы являемся в ваш город Святого Петра на свидание, все мы тут, в Петербурге мы сойдемся снова. Кого тут только не было, кажется, тут побывали все, я никогда не стану писать о Казанове, Сен-Жермене, Калиостро в Петербурге, это уже общее место, как глядящий на Неву из окна дачи Кушелева-Безбородко Дюма или увидевший Исаакий на закате либо рассвете Теофиль Готье, когда розовые камни собора показались ему стройматериалом небесного Иерусалима.

Мое воображение, говорил он, с недавних пор занимают два англичанина и один американец, стоит вспомнить об этих гостях особо, я и вспоминаю.

Все они были журналисты на первый взгляд, официально, так сказать, формальным образом. Гектор Манро (в старых книгах называли его Монро), прибыв, поселился у арки Главного штаба на Большой Морской в гостинице «Франция», принадлежавшей Эмилю Рено. Здесь написал он известное эссе «Старинный город Псков»: «У каждого свои горести, и псковитяне с их кажущимся довольством и поглощенностью самими собою, быть может, имеют собственные представления о том, как приблизиться к новой счастливой жизни. Но иностранец не просит их, чтобы они заглядывали так далеко: он благодарен им уже и за то, что обнаружил живописный и явно умиротворенный уголок в этой переживающей не лучшие времена стране, откуда беда, подобно перелетной птице со сломанным крылом, никак не может улететь».

Зачарованный Петербургом, он вызвал сюда на свиданье сестру Этель, та не поленилась прибыть из Англии, 9 января 1905 года они завтракали в гостинице, услышали выстрелы, Манро выбежал на улицу, щеку его оцарапала пуля, попавшая в стену дома, это был знак, поданный ему полюбившимся городом, знака он не понял. Журналист, бывший полицейский, он подсчитал раненых и погибших, их было около полутора тысяч. На следующий день он отправил в «Морнинг стар» репортаж под названием «Вчера был черный день России». Думаю, петербургский текст, в котором выпало ему жить до 1907 года, окончательно превратил журналиста Манро в писателя Саки (псевдониму обязаны были читатели любимым Гектором стихам Хайяма, «саки» означало «виночерпий»), автора нескольких обаятельнейших книг, по которым можно изучать английский юмор, одна русская княжна Норикова чего стоила. Какие странные строки его я запомнил! Он упоминал мечту о домике в Сибири, «где несытые звери бродят у порога, а может. и по комнатам»… Рядовым ушел Саки на фронт Первой мировой, стоя в ночном окопе сказал соседу: «Да погаси ты эту чортову сигарету», — это были его последние слова, снайпер стрелял неточно, убил не того, чей огонек увидел, но собеседника его.

А читал ли ты, спросил он меня, Уолпола? Конечно, сказал я, «Замок Отранто». Нет, сказал он, это не тот Уолпол, тот, о котором речь, прибыл в Санкт-Петербург — тоже в качестве репортера — в начале 1914 года. Думаю, как и его герой, он остановился на забытом вами ныне острове западной части города, на Лоцманском острове, в самом конце Екатерингофского проспекта, где некогда стоял Подзорный дворец Петра Великого, где над морем среди спутанной травы, старых брошенных лодок, развалившихся у полосы прибоя старых хижин и сгнивших причалов, ему и пришел на ум роман о Петербурге под названием «Тайный город». Как его герой, бродил он вдоль каналов и набережных, вдоль стен отелей «Астория» и «Франция», по еврейскому рынку Апраксина двора, по тихим кварталам Коломны. Этот заезжий островитянин почуял главное: тайную жизнь Петербурга, его душу, его невысказанную недодуманную мысль, шевеление в иных глубинах палеолитических чудовищ, ярко-золотые его луны, тишину Вечности, нечто магическое в пустоте и молчании ледяного залива. Ему попадались места, подобные белым пятнам старых карт, где словно бы никто не был никогда и никто не бывает. Его поразило неоднократно являвшееся ему в городе присутствие Востока, китайские и японские циркачи и актеры, еврейские торговки Садовой, громкогласные, с огромными бюстами, пронзительно кричавшие, размахивая руками, будто деревья в бурю, вздымающие ветви, да какие-то совершенные дикари со всех сторон света на ярмарке в Екатерингофском парке. Второй его роман, связанный с Россией, назывался «Зеленое зеркало». Его звали Хью Уолпол, потом он ненадолго вернулся в Петербург в девятнадцатом году. Видимо, образ погибающего Петербурга стал последней каплей для полноты чаши.

А о третьем, американском, госте интересующей меня троицы, сказал он, я узнал прошлой осенью, когда обе мои ручные крысы, Концепция и Полемика, были еще живы и здравствовали и делили со мной ужинный десерт из галет с укропом, осень пришла и в Барселону, мне случайно попалась статья, утверждавшая, что все начисто американец придумал, не был он в Петербурге, не мог быть, врал как сивый мерин. Хотя, я думаю, фантазия его была не вполне беспочвенна, он мог бы говорить даже и о двух встречах с фантасмагорической русской столицей; первая состоялась в раннем детстве, в Англии, в лавчонке антикварных вещей, где увидел он три волшебные гравюры с Невой и Фонтанкою, вторая произошла в Южной Каролине, человек в летах, оказавшийся американским консулом в России, ненадолго приехавшим домой с веселой рыжей женою, и впрямь выручил занятного молодого человека, декламировавшего престранные строфы, от ареста и штрафа за пьяный дебош спас, да еще и в гости к себе пригласил, и рассказывали хозяева гостю про российскую столицу всякие чудеса. Консула звали Генри Миддлтон, юного дебошира — Эдгар Аллан По. Некий советский писатель собирался о несуществовавшем визите По в Питер книгу писать (писатели, особенно поэты Серебряного века, выдумке Эдгара верили), но записал только одну оставшуюся в черновиках сцену, встречу в кафе, где возмущенный американец, видя пьющего кофий Пушкина, произносит сакраментальную фразу, что, мол, в его стране человека с негритянской синевой под ногтями, возможно квартеронца, в уважающее себя заведение белых людей нипочем бы не пустили. Что дало мне повод вспомнить слова этого писателя из другой книги: «Он врал про Катю, и врал правду». А что если?! — подумал я; прибыл, приехал, научил одного местного ворона кричать «Nevermore!» — недаром наши арестно-расстрельные грузовики называли «воронками», черный ворон, что ты вьешься над моею головой, ты добычи не добьешься (или не дождешься?), черный ворон, я не твой. Слыхал я одного, летел он над растрабабаханным, заброшенным Смоленским кладбищем, крича: «Эдгар-р! Эдгар-р!» — местный иерат, главный. Хотя и чайки, и голуби существуют тут с ним на паритетных началах. Ты здесь ведь не живешь, перебил я его, у нас и снегири встречаются на окраинах, и синицы нам в окна стучат; ну, если в окна стучат, это чьи-то души взывают, сказал он. И почему, сказал он, стоит мне войти в темный вечерний осенний либо зимний Летний сад, как звучат во мне строфы «Ворона» Эдгара По в переводе одного из поздних акмеистов Зенкевича? Вот вхожу, крадучись, тихо, никого, деревья ждут со мною — и слышу: «Тьмой полночной окруженный, так стоял я, погруженный / В грезы, что еще не снились никому до этих пор; / Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака, / Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: “Линор!” / Это я шепнул, и эхо прошептало мне: “Линор!” / Прошептало, как укор».

В возникшей паузе, пустив несколько колечков табачного дыма, спросил Лузин:

— Почему ты об этом своем приятеле вспомнил?

— Я всегда о нем помню, — отвечал Шарабан, — а заговорил о нем потому, что была у него некая заметочка о дачах Брюса, той, что на Неве, той, что соседствовала с Монбижу; и о Глинках было, в частности, о глинкинских соседях, о Пороховщикове, о заводике гжельских глин, куда, кстати, приезжал из Санкт-Петербурга для консультации да за глиной маркшейдер Виноградов. Заканчивалась заметочка маскаронами, он ездил в Глинки фотографировать их, пятьдесят семь масок, писал он, столько, сколько было лет Брюсу, когда тот вышел в отставку, возможно, одна из масок — портрет Маргариты Мантейфель; но его интересовали не те, что показывали языки, ухмылялись, корчили рожи и т. д., а один маскарон, меняющий выражение лица в зависимости от освещения, времени суток, времени года; жаль, что я не помню этой статейки целиком, и у меня ее нет.

Глава двадцать вторая

Беседы о литературе

Случалось им беседовать о литературе.

— Загулял? — спросил Шарабан Лузина, заспанного, опоздавшего, облепленного снегом.

— Читал всю ночь.

— Что читал?

— Нечто на «х».

— Хоррор, значит, — усмехнулся Шарабан.

— Ты первый догадался, — сказал Лузин с полуулыбкою. — А все обычно говорили: зачем фигню читаешь?

— Еще можно читать на «б», — заметил Шарабан.

— Вот отец кинорежиссера инженер Вайда, — промолвил Лузин задумчиво, — говаривал сыновьям: «Если вам попадется бестселлер, отдайте кухарке».

Частично беседы о книгах превращались в воспоминания о писателях.

— Скажи, кто из писателей работал дворником? — спрашивал Лузин. — Зощенко?

— Платонов. Моему другу один маститый советский писатель рассказывал: «Дворником-то работал, но другой раз и ерничал. Выходим мы веселой компанией из писательского ресторана, водочки накушались, закуска тоже была отменная, а Платонов улицу метет. Нас увидел, кепчонку снял да нам и поклонился».

По неизвестной причине всякий разговор о литературе непременно съезжал на другую тему. Только открыл свой распухший с вываливающимися страничками (под стать портфелю) блокнот Шарабан, прочел из обожаемого им Чаянова две цитаты: «— Ничего ты не понимаешь, Булгаков! — резко остановился передо мною мой страшный собеседник. — Знаешь ли ты, что лежит в той железной шкатулке? — сказал он в пароксизме пьяной откровенности. — Твоя душа в ней, Булгаков!» — и «Из завязавшейся беседы Бутурлин понял, что граф Яков Вилимович, уже многие десятилетия покинувший свет и лишенный сна, в своем уединении денно и нощно занят раскладыванием причудливых пасьянсов…» — как перебил его Лузин:

— Знаешь ли ты, что допросы арестованного Чаянова вел Агранов, некогда подведший под расстрел Гумилева? Так же иезуитски разыгрывал расположение, передавал книги из дома от жены, из собственной библиотеки приносил, потом показал протоколы допросов оговоривших Чаянова товарищей, сломил его сопротивление, и тот стал подписывать всё, что Агранов сочинял.

Обсуждение «Хищных вещей века» Стругацких завершилось разговором об увиденной накануне телепередаче о шопинге.

— А людей с манией по части шопинга, — заметил Лузин, — немедленно надлежит пересадить на зарплату-пенсию, среднестатистические по стране: денег нет — и геморроя нет.

— Вот не скажи, — возразил Шарабан. — Моя соседка по площадке, как у нее кофта старая разлезется или обувка напрочь прохудится, поплачет, да и побежит в лавочку наклейку на одежку себе покупать, поскольку на саму одежку денег нет, или в секонд-хенде какую-нибудь шапочку хапнет, ни надеть, ни выкинуть, — вот и шопомания налицо. Один раз пришла растроганная, резиночку стирательную новенькую показывает: видишь, какой на ней слоник, говорит. Да в придачу очки бумажные дали, левый глаз через зеленый целлофан смотрит, правый через красный, анаглифные очочки, чье назначение от нее сокрыто.

Тема пития, к коему с пониманием относились многие классики, и теоретики, и практики оного, также закрыта была впечатлениями о телевизионных разговорах.

— Кто знал, что и впрямь прилетят гадкие лебеди, запеченные в тесте с киви и фейхоа, от нашего стола к вашему столу алаверды, и начнут нас учить, заседая в теплых креслах, дабы башли шальные отрабатывать, задвигая законопроекты то против алкоголя, то против курения: так сказать, борясь за здоровый образ жизни. Слышал я намедни по телевизору одного красавчика в праведном гневе, прихожу, говорит, с детьми в ресторан, а там их обкуривают. Что твои дети, субчик-голубчик, с младых ногтей в ресторане делают, вместо того чтобы дома играть в стрелялки да манную кашу с пончиками кушать?

— Ты преувеличиваешь, — лениво отвечал Шарабан. — Вот когда он возмущаться начнет, что в публичном доме нет стерильной игровой комнаты с няней-психологом в белых одеждах, сведущей в компьютерных играх, где можно было бы деток на время проведения мероприятия оставлять… Но мы, кажется, опять отвлеклись.

— Да уж, вернемся к нашим баранам, то бишь к разговору о литературе.

— Хотя, с другой стороны, — протер очки Шарабан, — что о ней говорить? Читай, да и всё. Нам еще в прошлом веке один немец поведал: остается только читать.

Глава двадцать третья

Сергиевские купальщицы и игра-антидепрессант

— Хочешь — веришь, хочешь — нет, — сказал Шарабан, — дочитан наш роман фрагментарный, больше книжек в подобном самодельном переплете в коробке не имеется.

— Давай поищем в других коробках.

— Можно, конечно, порыться, но на первый взгляд, а я смотрел, и там ничего подобного не наблюдается.

— Какая жалость, — сказал Лузин.

Тут возникшая на пороге со шваброю Сплюшка спросила Шарабана, как пишется «Баба Яга», отдельно или через черточку.

— Через дефис, — поправил Шарабан. — Баба Яга, как тетя Маня, просто пишется раздельно. Через дефис пишется Карабас-Барабас.

— Вот я в том не уверен. Надо в старом «Золотом ключике» посмотреть, — сказал Лузин. — У меня дома целая полка книжек из детства. Через дефис пишется Тяни-Толкай.

— Вот она, начальная стадия игры сопляжниц с Сергиевского пруда, — сказал Шарабан.

— Не понял.

— Одна из моих кузин, — пояснил Шарабан, — та, что время от времени чистит прабабушкины серебряные ложки содой перед тем, как сдать их в ломбард, и открытки от нее и письма поэтому пахнут серебром, года три ездит купаться на пруд в Сергиевку. Там свела она знакомство с постоянными многолетними купальщицами. Самой старшей, мадам Пыляевой, знающей, как дом родной, Суйду, Воронью Гору, Ропшу и Петергоф, недавно стукнуло семьдесят пять.

— Я не знаю, где находится Сергиевка.

— За Петергофом, у Петергофской дороги, возле римской виллы, подаренной к свадьбе великой княжне Марии Николаевне, невесте герцога Лихтенбергского. Там неподалеку бельведер с трубопроводом, по которому вода подавалась в петергофский парк. Рядом с домом Марии Николаевны стояла дача Штакеншнейдера. Мария Николаевна жила с мужем недолго, овдовела, вторым браком вышла за Строганова, создала Общество поощрения художников, со Строгановым уехали они жить в Италию. А наши купальщицы облюбовали проточный торфяной пруд, вода чудесная, проточная, старинная система дубовых трубопроводов до сих пор действует исправно. Моя кузина набрела на пруд случайно, ездила писать этюды, сперва в Петергоф, затем в Сергиевку, еще в Ропшу, где все водоснабжение идет сверху, ключи, множество ключей, подпитывающих речку Ропшу. Грустные места, где убили Петра Третьего. Поскольку всё вокруг воды, травы высоки, разнообразнейшие цветы полевые, заброшенное место, кузина называла свои работы тамошние «этюды запустения».

Кроме пруда, воды, трав, ей очень понравилась компания купальщиц; в какой-то момент придумали они игру в сложные слова с дефисами (они назвали ее «игра-антидепрессант»), как в города, но не совсем, не по последней букве, просто одна говорит слово, за ней вторая другое, по кругу, главное — не останавливаться. Ну, скажи какое-нибудь слово с дефисом, а я тебе другим отвечу.

— Гуляй-Поле.

— Камень-Гром.

— Кин-дза-дза! — подхватил развеселившийся Лузин.

— Давным-давно.

Порозовев, Сплюшка сказала с порога:

— Пошло-поехало…

Они играли в игру купальщиц с Сергиевского пруда: трын-трава, чижик-пыжик, шито-крыто, шиворот-навыворот, подобру-поздорову, Чудо-Юдо, терем-теремок, зима-лето-попугай. меч-студенец, лестница-чудесница, бизнес-ланч, ангел-хранитель, сам-друг, ура-патриот, флигель-адъютант, статс-дама, битте-дритте, немец-перец-колбаса, аты-баты, селф-мейд, — пока их не остановил Кипарский, с улыбкой сказавший, входя:

— Физкульт-привет!

Очевидно, он переодевался в кабинете, явившись из какого-то пыльного бумажного Клондайка, голова его, вымытая под краном, повязана была носовым платком, был он бос, что заставило Лузина воскликнуть:

— Чин-чинарем дзен-буддист!

Глава двадцать четвертая

«Ее там нет»!

Взяв трубку допотопного телефона своего, услышал Лузин взволнованный голос Шарабана:

— Привет, я про Мраморный дворец, ее там нет!

— Привет, кого? — осведомился Лузин.

— Табакерки с мартышкой.

— Откуда сведения?

— От кузины, у которой взял я после получки пригласительный билет на открытие выставки, нам с тобой отксерить.

— Может, она забыла?

— Дудки, она все помнит лучше нас двоих, вместе взятых, портрет с алым плащом и розой есть, а белая пакетная табакерка отсутствует, одне фигурки фарфоровых заводов, нашего императорского, немецкие, французские.

— Жалко, — сказал Лузин. — Так уж я настроился посмотреть. Может, куда переставили, не заметила?

— Я так понял, ничего там не переставляли, экспозиция повторяла квартирную развеску и квартирную расстановку, никаких дизайнерских атомных задумок молодых сотрудников. Старик, говорит кузина, каждый день ходил в Мраморный, как к себе домой, немножко жил там в родном интерьере.

Старик ходил в Мраморный дворец, как в родной дом. Он скучал без вещей, а они скучали без него. Едва входил он в первую залу, как все в ней менялось, словно неживое оборачивалось посмотреть на него, будто улыбалось, одушевлялось; дни, годы, века, коими пропитаны были собранные и отреставрированные братьями антики, приходили в движение, чтобы принять его в невидимые теплые волны свои. Он возвращался в пустую квартиру в час, вливающий в окна, дворы, снега кобальтово-синий театральный свет. Гулко звучали в лишенных мебели, картин, былой полноты комнатах шаги его.

Телефон в изменившейся акустике заливался соловьем.

— И что же? — услышал он одинаковый ястребиный голос одного из незваных гостей (по телефону он их путал; да ему и дела-то до них теперь не было). — Ее там нет! Вы оставили ее себе мне назло?

— С кем имею честь разговаривать? — произнес старик сухо. — Кого нет и где? О чем вы?

— Вы прекрасно знаете, с кем говорите. В Мраморном пакетной табакерки, которую я хочу иметь, нет. Я прошу вас — вы слышите меня? — одуматься и отдать ее мне.

Старик положил трубку на рычаг, пошел на кухню, где стоял соскучившийся верстак, сиротливый рабочий стол, висели на стенах несколько пустых золоченых барочных рам, и поставил на огонь древний закопченный чайник.

Телефон звонил, не останавливаясь, четверть часа, полчаса, сорок пять минут.

— Перестаньте звонить мне, — сказал старик, устав от оголтелого звука в вакууме комнаты.

— Я обыщу твою чертову квартиру, — поведал ему звонящий, то ли второй, то ли все тот же.

— Кто тебя сюда пустит? — осведомился старик.

— Я сам войду. А ты о своем тупом упрямстве еще пожалеешь.

Наконец-то телефон замолчал, зажглись уличные фонари, но в доме старого антиквара уже не блестели в их фиолетово-желтом, неярком свете алмазными блестками хрусталики люстр и жирандолей, не включал свои алые, зеленые, желтые, умбристые стекла витраж южного окна величиной со школьную тетрадь.

Тут снова зазвонил обретший оперную постановку голоса телефон, старику на этот раз удалось выдернуть шнур, располовинив старомодный, почти сросшийся за полстолетия телефонный разъем.

Глава двадцать пятая

Нападение

В самый холодный понедельник зимы Шарабан опоздал в контору на три часа. Уже пригорюнилась Сплюшка, прилежно принесшая тетрадку с домашним заданием, сочинением, уже простыл след уехавшего без литературного консультанта в чью-то избавляющуюся от библиотеки проданную квартиру недовольный Кипарский, а Лузин в очередной раз дал себе клятву бросить курить, когда появился опоздавший, промерзший, усталый, ликом темен.

— Ты откуда?

— Со двора таврической половины нашей улицы.

— Что ты там делал?

— С жильцом беседовал.

— Зачем?

— Лузин, — сказал Шарабан, снимая куртку, — старик близнец Р-ский не просто погиб, его в том дворе свора сук до смерти забила. А ему было за восемьдесят, ты знаешь.

В коридорчике за дверью разрыдалась Сплюшка. Всхлипывая, приговаривала она про второго матушкиного дядю, старика, заступившегося за юношу-пианиста в дни «культурной революции», дядю избили до потери сознания хунвейбины, он прожил калекой еще два месяца. Она рыдала, приговаривая: «Как же… как же… старого уважаемого почетного человека (“Почтенного”, — машинально поправил Шарабан, — или “всеми почитаемого…”)… такой подарок городу сделал…» Лузин заставил ее выпить глоток резервного коньячного шкалика, она замолкла, долго умывалась в кухонном закутке, ушла, надвинув детскую ушаночку до бровей.

— За что? — спросил Лузин.

— Ты не местный, блин, что ли? из-за бугра, едрёнть, приехал нонича? За что? да как десятки людей с начала девяностых (бандюг с ворами не считаю, об их разборках не ведаю), ни за что, не за понюх табаку, просто так, день открытых убийств.

— Я не вообще тебя спрашиваю, — чуть охрипшим, севшим голосом сказал Лузин, — а про данный случай. Вообще я в курсе.

— Кто я?! — вскричал Шарабан, запьянев неожиданно с ходу от остатков малой толики резервного коньячка, ударив себя в грудь. — Я никто! Я утлый раб! Будь я богат, со связями, заплатил бы хоть сколько, нашли бы мне убийц!

— И что? — спросил Лузин с порога. — Пришил бы ты их лично?

— Ты куда? — спросил Шарабан, — рабочий день в разгаре.

— Пойду водяры куплю на березовых бруньках.

— Кипарский вернется, заругает, он за здоровый образ жизни.

— Я и ему налью, — пообещал Лузин, хлопая дверью.

Старик шел домой через изливавшуюся в воздух сумеречную голубизну. Он миновал Фонтанку, поглядев в сторону дворов с Боуровыми призраками, прошел оборотническую баню (по дороге попалась ему женщина с двумя собачками, черный пуделек на сворке, левретка — чего только нет теперь в городе! — на руках), дом Собинова, двор с макулатурной конторою, особняк Бутурлиной, бюро пропусков Большого дома, дворик со скульптурами мартышек в винограднике. Он думал о русской живописи.

В каждое посещение выбирал он разных любимцев, разные картины для молчаливой встречи; за месяц обходил он всех, чтобы начать сначала.

Иногда их спрашивали: почему вы собираете именно русскую живопись? «По душевной склонности», — отвечал ведущий. Но и задумались: почему? С одной стороны, то была чистая случайность — на первый взгляд. Хотя объяснялось отчасти. Русская живопись отличалась некоей простотой, простодушностью, налетом любительства, дилетантством, не была легка на руку, ловка, изощренна, казалась отчасти простушкою, а они всегда любили людей попроще.

Хотя то была простушка наособицу. Непонятно, почему о всякой русской картине можно было бы при желании написать роман, будь то «Неравный брак» Пукирева, «Вдовушка» Федотова, левитановский «Заросший пруд», натюрморт-обманка восемнадцатого века, сирени Врубеля, Кончаловского, Машкова, сады Борисова-Мусатова. Тогда как западноевропейский прекрасный пейзаж оказывался только пейзажем, взглядом, прогулкою.

Один художник рассказывал братьям, как его учил рисовать старый учитель, постоянно повторявший: чтобы грамотно нарисовать нос, надо все время думать о затылке. Может быть, русские мастера, работая над картиной, постоянно думали о чем-то другом, не только о сюжете, предмете, модели? О Провидении? О Божием Промысле? Может, они, точно индуисты, ежесекундно думали о звездах (сидя на этюдах в солнечных московских двориках, печальных осенних полях под Москвою, на росстанях за Волгою…) или внутренне улыбались? О великих тайнах и таинствах (один знакомый искусствовед часто поминал в связи с русской живописью слова «сакральное» и «соборность») помышлял Александр Иванов, когда писал воду и прибрежные камни, Аппиеву дорогу, листву, рыжевато-бурые комья земли, а в толпе его купающихся евреев, которым явился Христос, маячила почти неузнаваемая, преображенная на манер воскресшего Лазаря фигура Гоголя. Лютеранину Карлу Брюллову писал архимандрит Игнатий Брянчанинов: «Душа Ваша представлялась мне одиноко странствующей в мире…» Кипренскому и Венецианову снились вещие сны.

Совсем недавно, брата уже не было, состоялась по случаю у оставшегося в одиночестве близнеца с образованным молодым человеком умная беседа о евреях. Старик рассказал, как хоронил он недавно брата на еврейском кладбище, у молодого человека там были похоронены бабушка с дедушкой. Старик слушал о Гаскале, об ашкеназах и сефардах, о русских евреях, считавших творчество Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Глинки «гойской культурой», коей истинному иудею не пристало интересоваться, о Мендельсоне, Малере, Равеле, Гейне, Бизе (которого прежде считал французом), о «блуждающем суперэтносе», как назвал Лев Гумилев этот пассионарный своеобразный народ без родины; но когда речь зашла о Левитане, старик неожиданно погрузился в собственные раздумья и перестал слушать собеседника. Левитан, подумал он, — вот кому обязаны мы особой любовью к русской живописи, как я не понял раньше, как мы раньше не догадались.

Он родился на границе с Пруссией, в детстве переселился в Москву, сирота, бедно одетый студент, похожий на итальянского мальчика, по нему можно было бы самым непонятливым понять, что патриотизм — чувство растительное, родственное токам дерев, трав, полевых цветов, невынимаемых из пейзажа, пристрастие к неотъемлемому суглинку, чернозему или песку собственной местности; он любил Россию, ступая по ее дорогам и тропам, ностальгируя, скучая по ней, как скучали, должно быть, истинные хасиды по отдаленной Земле обетованной. Кроме всего прочего, он необъяснимым чутьем художника знал, что скоро умрет, а та Россия, которую он воспел в картинах своих, исчезнет. Поэтому все его живописные полотна одновременно прощальны и обращены к Вечности, на каждом его холсте окрестности Китежа, готового уйти на дно.

В их собрании не было работ Левитана, но в них самих всегда парили они как мечта, мыслью о нем закрывалась всякая встреча с любимой русской живописью.

Старик перешел бывший Воскресенский проспект, миновав дом Вейнера. Сегодня главными героями его посещения были «Осень» Светославского, «Окрестности Петербурга. Лахта» Клевера и удивительный пейзаж Колесникова «Мельница. Перед грозой». И, по обыкновению, из воздуха лахтинского залива (неподалеку в семье кузнеца родилась любимая матушка), льнущих в деревянному дому осенних спутанных ветвей, из пастозно написанной бело-золотой почвы перед мельницей и туч над нею возникли непостижимым образом левитановские золотые березы, церковка над водами с картины «Над вечным покоем», небо весны, а вот и сам художник: свесившаяся кисть руки серовского портрета, прекрасное печальное лицо Исаака Левитана…

— Вот он, жидовская морда, тримай его, канай, гони в ворота.

Он не успел сосчитать, сколько их было. Они затащили его во двор.

— Давай ключ от квартиры.

— Нет.

— Дай ему раза.

Его ударили по голове слева, то ли обклеенным бумагою куском трубы, то ли резиновой дубинкой, то ли битой. Падая, он кричал, точно раненый зверь, слушая свой вопль и тут же забывая его.

Достав ключ из кармана его старенького пальто, трое потрусили в квартиру. Вернулись быстро.

— Пусто. Пусто совсем.

— Тайники? Сейф?

— Нет тайников. Сейфа тем более.

— Под тюфяком? Под матрасом?

— Пусто, кровать железная.

— На кухне?

— Смотрели.

— В туалетном бачке?

— Нету.

— Книжные полки? За книгами?

— На пол книги покидали, за ними пусто.

Старик застонал, разлепил губы, проговорил:

— Подонки…

— Еще и говорит, погань хитрая, сбагрил мульку, какой с нами расчет теперь?

— И бумажник драный, почти пустой. Жид, богатей, небось, в банке капусту держит.

Они били его ногами, трубой, дубинкой, его рвало, снег был в черных пятнах.

Тут открылась парадная, выскочила собака, немецкая овчарка, закричал хозяин, вся шобла метнулась со двора, успев перед носом собаки защелкнуть калитку. Хозяин было хотел открыть ее, пустить собаку по следу. Двое побежали через улицу, двое к саду, двое к метро. «Жалко пса, еще под машину попадет». И человек стал звонить в «Скорую» и в милицию. «Скорая» приехала раньше.

Старика тихонько перевернули на спину, вместо лица вспухшее кровавое месиво, неизвестно, есть ли глаза.

— Еще жив, — сказал врач.

Хозяин собаки дождался милиционера, спросившего: «А зачем вы нас вызывали?» — «Там дверь его квартиры приоткрыта, они входили, может, отпечатки пальцев есть?» Милиционер пожал плечами.

Уехали, разошлись, оставив безлюдным двор с черным от крови снегом. Когда взошло солнце, пятна стали алыми.

Глава двадцать шестая

Платье

Память — белошвейка, причем белошвейка капризная.

Вирджиния Вульф

Кузина Шарабана звонила общим знакомым со стариком раз в неделю. «В больнице, — отвечали те, — мы его навещаем. Пока он плох». Через два месяца ей сказали: «Р-ского выписали, он дома». Возрадовавшись, набрала она номер близнецов, ответила незнакомая женщина, сиделка:

— Он не может говорить, но я дам ему трубку, говорите сами, он все понимает и вас услышит.

Растерявшись — она-то надеялась, что все обошлось, все как прежде, — кузина заговорила. Мы так переживали за вас, лепетала она, мы так рады, что вы дома, через некоторое время я зайду вас навестить, если позволите, все мои знакомые ходят в Мраморный дворец смотреть вашу коллекцию, я счастлива, что могу сказать вам несколько слов, пожалуйста, поправляйтесь, мы вас целуем, всего хорошего, я не хочу вас утомлять. Положив трубку, она расплакалась.

Близнец лежал в пустой квартире на железной кровати, сиделка поила его из поилки, кормила с ложечки, как в детстве, детские болезни, скарлатина, ветрянка, но тогда была мама, это не детство, это смерть всё не может родить меня в смерть, ей трудно, она настаивает, мне тоже тяжело.

Он не все понимал, не все помнил, жизнь распалась на эпизоды, на части, точно раскроенная ткань, теперь ясно стало, что такое — раскроить череп, сознание, то, что нужно бы, раскроив, стачать. Память его, точно белошвейка, пыталась мелкими стежочками соединить прошлое — и настоящее? будущего он не ждал… — воедино. Но отдельные части выкройки в целое соединяться не хотели, то ли не ведал он, что с чем сметать по прихоти кроя, то ли нечто утратилось, исчезло, пропало.

Частично исчез последний день той жизни, в которой мог он сам есть, ходить, говорить, думать.

Однако о коллекции, о ее судьбе, о передаче ее в музей, о перевозке предметов, выстраивании их в экспозицию не в привычной квартире, а в музейных залах он помнил, — что казалось врачу (да и сиделке) удивительным.

По отношению к коллекции, музею чувства его были прежние, нерасчлененные, нераспылившиеся, сохраняли целокупность. Нельзя сказать, чтобы — тогда и теперь — ждал он награды, поощрения, благодарности, думал, что напишут их с братом имена золотыми буквами на мраморной доске, что объявят (брата — посмертно, его — прижизненно, хотя теперь его жизнь висела на волоске) их почетными гражданами города. Но все же мелькала мысль — целая и связная прежде, молниеносная и куцая теперь: встанут их скромные инициалы перед общей родовой фамилией в один ряд с создателями великих коллекций Эрмитажа и Русского музея; не вышивка, не бисерное тончайшее шитье, не аппликация облачений церковных, не ришелье, стежки поскромнее, но на общей ткани бытийства.

Груз незаслуженного последнего смертельного оскорбления, растянувшегося во времени бессмысленного убийства не тяготил его, словно всё произошло не с ним, он не ощущал ни груза несправедливости, обиды за бессмысленную жестокость — только боль.

Бытие удалялось, умалялось, шагреневая кожа, peau de chagrin (в точном переводе — кожа — или шкура? — печали), сворачивалось в лоскуток, расточив прежние смыслы, свойства, измерения.

Тогда и он, отвечая ей тем же, начал помаленьку отлетать, поминутно развоплощаясь. Стены и потолок уплывали, качнувшись, сдвигались, он летел, как в полумладенческом сне, сначала его мутило от непривычных полетов, потом он к ним приспособился. Интересно, думал он, все ли так летают, когда жизнь уходит, или только евреи? не потому ли изображал Шагал летающих людей, что откуда-то узнал (художники всегда всё узнают неизвестно откуда) об этом эфиру подобном местечковом свойстве? Лететь, точно семена одуванчика, словно пыль на ветру, без корней, без привязи, волей уносящих вдаль воздушных масс, гонимых вне границ с континента на континент. Летали ли убитый на войне под Шлиссельбургом старший брат, некогда начавший собирать маленькую скромную коллекцию русских пейзажей, пропавшую в военном Ленинграде, и ведущий близнец, умиравший от рака, получивший когда-то тяжелое ранение в боях под Гатчиной?

Возвращаясь, он обретал стену возле кровати, сперва удаленную, точно каменное плато в клочьях тумана, потом приближающуюся, оплотнявшуюся в скромный образ квартирной перегородки.

А потом из глубин невообразимой планеты Солярис, из ее отмелей, веществ, электромагнитных или автохронных полей возникло платье.

То самое последнее платье обитательницы мирного времени затонувшей, как «Титаник», эпохи, последней заказчицы их матушки, белошвейки мадам Р-ской, ее шедевр, который заказчица, унесенная волнами житейского цунами, не смогла забрать, платье, лишенное всякого смысла в последовавшем хаосе двадцатого века, революционном, военном, фашистском, одеяние, неуместное после блокады, Майданека, Равенсбрюка, ГУЛАГа; оно растворилось, естественно, потерялось, пропало, а матушка так по нему горевала, — тоже бессмысленно и неуместно, само собой.

И вот теперь он обрел его во всей красе.

Платье витало между небом и землей, между почвой и твердью небесной.

Пожалуй, оно было жемчужно-бело-серого цвета, как оба платья Сары Фермор: вишняковской девочки, неизвестного художника девичьего портрета.

Платье, он понял, было немножко ангел.

Он был счастлив, хотя сожалел, что брата нет с ним, матушки тоже нет, они не видят платья, ему одному повезло, он чувствовал, что по щекам ползут слезы, тяжелые, горячие, обжигающие, но тут же стало ясно, как он неправ, ибо неподалеку возник брат-близнец, улыбающийся то ему, то платью, а поодаль их ждала матушка, знающая, где ждут их старший брат и отец.

Раскинув рукава, выпростав крылья, облаком прошумев во облацех: здравствуйтепрощайте все

Глава двадцать седьмая

Сочинение

— Я принесла новое сочинение, — сказала Сплюшка Шарабану.

— Спасибо, — отвечал тот, поправляя очки. — На какую тему?

— На свободную.

— А мне можно прочитать? — осведомился Лузин.

— Это учебное задание, — сказал Шарабан.

— Вы ведь не станете смеяться, если что не так, — сказала Сплюшка.

— Если что не так, обычно вообще не смешно, — заметил Лузин.

— Оно не длинное, — сказала ученица.

— Тогда я прочту его вслух, — сказал учитель. — «Когда человек мал, его защищает то, что он младенец, потому что нельзя обидеть младенца. Все помнят об этом, кроме одного царя, поэтому царю имя Ирод. Когда человек стар, он слаб. Он умен, даже если он глуп. Он уважаем, потому что в нем время. Он уже сделан временем». Лучше написать «создан». «Студент зря убил старуху. Он себя убил, потому что, убив прошлое, убил будущее. Не надо убивать и забывать, надо любить и помнить. Я хочу принести незабудки и ландеши на все кладбища: на Смоленское, армянское, еврейское, католическое, лютеранское, расстрельное, военное, на воду реки, где тонули. Я буду молчать, пускай цветы говорят».

Последовала пауза.

— Ты молодец, — сказал Шарабан. — Тебе пятерка. Вот только в слове «ландыши» должно быть «ы». Погоди, что ж ты исправляешь, не после «ш», а после «д».

— Молодец разве не мужского рода? — спросила Сплюшка.

— Унисекс, — ответил Лузин.

Глава двадцать восьмая

День поминовения

Споминай обо мне.

Надпись на бисерном кисете восемнадцатого века

Мал был лузинский флигелек во дворе последней улицы из мнемонического питерского присловья. Легко догадаться, что жил он на Бронницкой, на улице Балерины.

Проезжая или проходя мимо квартала между Техноложкою и Витебским вокзалом, бывало, скажет с улыбкою житель петербургский:

— Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины?

И тут же радостно откликнется другой петербуржец:

— Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая!

Нынче подобная перекличка редкость, словно кругом одни иногородние; впрочем, большая часть местных тоже как бы иногородние, — или и город теперь иной?

Вид еще не перемолотых вандалами-застройщиками двухэтажных или трехэтажных флигелей петербургских двориков возвращал Шарабану полуутерянное чувство масштабности человека внутри града, внутри дома своего, полузабытую, присущую юности радость бытия.

— В энтих домишках чувствую себя как в петровском Монплезире, — говаривал он, — хорошо, как никогда, они не малы и не велики, не для великанов и не для карликов: то, что надо.

Поднявшись по узкой со стертыми множеством шагов краями ступеней лестнице на второй этаж, Шарабан оказался перед дверью лузинского скворечника.

— Кто? — спросил из-за двери вызванный звонком суровый голос Лузина, не удосужившегося на сей раз к «кто» добавить «там».

— Шарабан собственной персоной, ваш сотрудник-собутыльник, пустите Христа ради.

Вид у Лузина был серьезный, звуки музыки доносились из комнаты его.

— Что? — спросил он.

— Так ты на работу не вышел, тебе не дозвониться, Кипарский собирался тебя отправить в неразвалившееся НИИ, где у тебя полно знакомых, на предмет добывания макулатуры, прислал меня за тобою.

— Входи, раз пришел.

Всякий раз, входя, Шарабан глядел на пол: вместо паркета в комнате Лузина аккуратно настелены были крашеные доски, отчего интерьер напоминал комнату с картины Ван Гога. Потом переводил он взгляд на стену, противоположную книжным полкам с пола до потолка, всякий раз собираясь рассмотреть как следует странные картины, расспросить о живописце, о сюжетах (кажется, на всех картинах изображались встречи разных персонажей друг с другом), но отвлекался, а потом уходил навеселе, спеша домой.

На сей раз ему не удалось обратить внимание ни на арльский пол, ни на живопись.

Всюду свечи разной толщины и высоты, в том числе малые огарки, горели на блюдцах, в плошечках из-под съеденной в баснословные новогодья икры, в консервных банках; только одна-единственная зажжена была на столе в хрустальном лилово-мутном подсвечнике.

На одной из книжных полок стояла большая фотография Анны Герман с черным веером в руках. Чуть наклонив голову, певица смотрела на Шарабана, завитки волос на виске, отрисованные тушью ресницы, двойная длинная нить жемчугов. Внизу, на полу, под фотографией, шелестел в старом бидоне сухой сноп полевых цветов.

Две розы в банке из-под огурцов возле знакомого лузинского кофра. Над кофром, на этажерке, — еще одна фотография, черно-белая, на сей раз пейзаж, от которого не мог Шарабан несколько минут глаз отвести.

Возле доисторического проигрывателя замыкали круг бокал шампанского да несколько стаканов с водкой, накрытых ломтиками хлеба; Шарабан стал считать стаканы, вышло шесть. В седьмом стакане голубела горсть искусственных незабудок, каждая из них пыталась пролепетать «forget-me-not».

Крутилась пластинка, звучал отвлеченный серебристый, принадлежащий лучшему из параллельных миров голос Анны Герман.

Лузин налил Шарабану, достав ему праздничную гостевую граненую стопку.

Пластинка закончилась.

— Выпьем не чокаясь, — сказал Лузин.

Шарабан медлил.

— Что это у тебя сегодня?

— Сегодня у меня, — отвечал Лузин, — День поминовения.

Допив. Шарабан поставил стопку, выудил из баночки маслину.

— День календарный?

— Скользящая дата. Назначаю раз в год сам. Что ты так смотришь на меня? Я не пьян.

— Я вижу.

— К списку тех, кого поминаю, добавился старик антиквар, — пояснил Лузин. — В связи с этим День поминовения назначен был вчера на завтра.

— Я понял.

Лузин открыл форточку.

— Холодно сегодня, — сказал Шарабан. — Хотя — ну, ты и накурил.

— Холодно, не холодно, какая разница. Накурил, правда, хоть топор вешай. Завтра брошу. Да кури и ты, если хочешь, я не для проветривания открыл, гостя жду.

«Крыша у него, что ли, поехала»? — подумал Шарабан.

Лузин хмыкнул.

— Я когда в очереди в гастрономе стоял, передо мной стоявшая женщина рассказывала подружке, как брат ее допился до обезьянок зелененьких. Видимо, в наше время атеистическое сие является эквивалентом старорежимных чертиков. Именно, заметь, не мартышки зелененькие, а обезьянки. Ты думаешь, я такого рода визитеров в форточку жду? Ко мне сейчас мой мерзавец приходящий явится. Он колбасу за версту чует, а я ему еще и фарша, твари, прикупил.

Шарабан не успел успокоиться при слове «фарша», как с дерева напротив окна, молниеносно взобравшись по стволу, сиганул в форточку с утробным звуком, не напоминавшим ни мяуканье, ни мурлыканье, однако расценивавшимся как приветствие, матерый котяра.

— Здрасьте вам, — сказал Лузин. — Те же и Мардарий. Иди закуси, у нас поминки.

— Мардарий? — переспросил Шарабан.

— Имя как имя, человеческое, в святцах есть. Я, правда, не знаю, ко мне ли он одному ходит, ко мне ли первому, а также не ведаю, был ли он прежде хозяйским или дворовый с тягой к человеческому обществу; поэтому неведомо, сколько у него имен и какие именно.

— Если был хозяйский, — глубокомысленно заметил Шарабан, — то имени минимум два, как у католика.

Тут тень улыбки на лице Лузина мелькнула, да и пропала.

Он снова наполнил стопки.

— Кого мы поминаем, кроме старика? — спросил Шарабан. — Если не хочешь, не отвечай.

— Это не секрет. Сначала я поминал только Анну Герман. В детстве, знаешь ли, жила она в Средней Азии, видать, там гюлистанские соловьи Ургенча, звон струй прозрачной воды источников да малых водопадов вселились в ее несказанное горлышко под долгими взорами осиянных ночей азиатских звезд. Вон стоит ее бокал с шампанским, такой волшебной певице никогда я водки не наливал. Думаю, не умерла бы она от рака вскоре после рождения желанного долгожданного младенчика, на волне счастья, если бы не та проклятая автокатастрофа в Италии, стоившая ей таких мучений, таких усилий, она училась дышать, ходить, говорить, двигаться, всё через боль. Если уж повезло миру, свезло послушать голосок из музыки сфер, так должен был мир с хозяйкою голоска расплатиться по-свойски всеми этими страданиями, необходимостью зарабатывать на ребенка и семью, концертами на износ, чтобы угрохать уж наверняка. Даже такая мысль у меня мелькнула: а что если подстроили чужачке гастролерше автомобильную катастрофу лихие люди, чужие менеджеры, мафия, то да сё. И так стало мне хреново. А после первого Дня поминовения отпустило слегка. Но тут девяностые подскочили, их в прессе журналисты без ферзя в голове «лихими девяностыми» называют. Я бы другой эпитет предложил, тем точнее, чем матернее. Хотя ты знаешь, я уголовного языка не поклонник. Итак, годы икс-игрековые настали, близкий мой приятель Сережа по прозвищу Зубки себе по случаю — ведь заторговали челноки-то по мере грузоподъемности — кожаный пиджак купил.

— Сережа по прозвищу Зубки? — перебил его Шарабан. — Такой узколицый, приветливый, улыбчивый, улыбается, а два клычка чуть длиннее, чем надо, как у зайчика, торчат? В «Демкниге» на углу Большой Морской книги продавал?

— Он самый. Вот купил он себе проклятый кожаный пиджак, давно мечтал, да после работы в свой спальный район и поехал, а лето кончилось, давно белые ночи прошли, бабье лето с теплыми вечерами стояло, ну, и нашли его прохожие запоздалые без памяти, без пиджака; а вскорости после того, как «скорая» его в больницу дежурную домчала, он, не приходя в сознание, от тяжелейшей черепно-мозговой травмы и умер. Вон его стакан стоит.

— Ты напрасно на осеннюю темноту грешишь, — сказал Шарабан, видать, тоже перекуривший, охрипнув с ходу. — Им что белая ночь, что черная, все едино. Средь бела дня за так убьют, не чихнут.

— Потом, — продолжал Лузин, — другой мой друг, музыкант, после концерта домой поздненько отправился, его убили в собственной парадной, умер не сразу, как потом говорили, да никто мимо не шел, а жена с дочерью решили, что банкет после концерта, уснули. Утром дворник дверь открыл, уж поздно было. Стакан рядом с Сережиным.

Кот во сне зубами защелкал, вздрагивал, скреб изнутри когтями картонный домишко свой.

— А еще один мой друг, режиссер, без вести пропал. Он, надо сказать, много лет на Север ездил, театральную студию вел, лекции читал; так отыскали его как раз люди северного народа, приехали, искали, морги обходили, там и нашелся, не просто убитый, а утопленный в Черной речке, да еще и кисти рук отрублены.

— Зачем?

— Кто знает? Северные люди поклялись сами найти убийц.

— Нашли?

— Не слыхал. Может, еще ищут. Ты вроде спрашивал, что у меня в кофре?

— Спрашивал.

— Открой, посмотри.

— Пусто, — сказал Шарабан. — Для чего ты пустой кофр таскаешь?

— В память о Борисе Смелове. Ты его знал?

— Нет. Только слышал. У нас общие знакомые имелись. Но не встретились мы, не пришлось.

— Вон его фото, пейзаж, на который ты, войдя, загляделся. Он любил по ночам по городу ходить, с юности, на особую сверхчувствительную пленку ночами снимать, ах, какой фотограф! запечатлел как раз тот Город, который мы любили и любим, без слюней и гламура, без брендов и сиропа, обшарпанный, неухоженный, непродающийся, прекрасный, теперь фотографы всего мира его фотографии смотрят с восторгом. Не понял, что время гулять по ночам с доверием к прогулке и к попадающимся прохожим ушло, кончилось, всё, баста, если ходишь, ходи с «Макаровым». Встретила его какая-то сволочь уголовная, всего-то квартала три до дома ему дойти оставалось, думал о своем, навеселе был слегка. Ночью мороз сильный ударил. Утром увидели: лежит Смелов на ступеньках василеостровской часовни Спиридона Тримифунтского с разбитой головой да с пустым кофром, раненый, замерз. У него техника дорогая была, поживился убийца проклятый.

— И тоже никого не нашли? — тихо спросил Шарабан.

— Кто искал-то? Это только в детективных сериалах отпечатки пальцев, экспертиза ДНК, нитка с обшлага, хрена в ступе, фу ты, ну ты. Был бы какой богач, банкир, политик, хозяин ОАО или еще чего на три буквы; а тут кто? — великий фотограф по-нашему, нищеброд пьяненький по-ихнему. И старика так мне жаль. Всемером забить восьмидесятидвухлетнего, это надо же. Где мы живем! Как мы живем! Какая мерзость!

— А последний стакан чей?

— Старика, я же говорил. Ты хочешь сказать, предпоследний? Вот тут дело невинное. Прапрадед мой отыскался.

— Узнал, где похоронен? Могилу навещаешь?

— Нет, — тень улыбки снова тронула лузинские губы. — Знаю теперь, где жил. Дом знаю. Искал, не находил. Думал, где-то у собора на Измайловском. Ошибался, фантазировал. Теперь адрес его мне известен.

Шарабан поднялся закрыть форточку, возвращаясь к столу, увидел, что Лузин задремал в кресле, единственном старинном в компании бывалых табуреток. Он налил себе еще, зажмурившись, выпил, послушал, как похрапывает Мардарий, как скрежещет зубами во сне его дискретный названый хозяин, задул свечи. Подхватил свой бесформенный портфель. Проснувшийся Лузин пробормотал:

— Счастье твое, что тебя не коснулась наша подлая городская уголовщина…

— Не коснулась? — обернулся Шарабан. — Да из-за нее в один день недобрый просто кончилась моя жизнь.

— А сейчас у тебя что? — спросил открывший глаза Лузин.

— Смертный сон, — отвечал Шарабан, идя к выходу.

— Как я рад, — сказал тут Лузин совершенно трезвым голосом, — что мы с тобой в твоем смертном сне встретились, а по вечерам читаешь ты мне вслух. Удачи тебе, вечеров посветлее, дружок, а когда вовсе одолеет тебя печаль, станешь ты глух к старым любимым песням, пусть Фредди с Монсеррат споют тебе «Барселону»!

Но пока в сентенции своей Лузин дошел до слов «тебе “Барселону”», Шарабан успел сбежать по дематериализующейся лестнице во двор, хлопнуть дверью и, набрав горсть из сугроба, умыться снегом.

Невесело брел он по Загородному, заметенному, непроходимому. «Если Лузин знает о стольких убийствах и избиениях, если знаю то, что знаю, я, два случайно взятых человека, какова же статистика разгула сил тьмы в городской нашей нынешней жизни?! Господи, упокой невинно убиенных рабов Твоих и даруй им Царствие Небесное». Вечерняя метель лепила ему в лицо, он плакал, прикрываясь ею. Вслед ему хихикнула стайка девиц с, восемь-девок-один-я, всеобщим любимцем парнишкой: надо же, идет здоровенный, плохо одетый, в отстойном прикиде пьянчуга, очкастый, со страшнющим портфелем, плачет, что-то приговаривает, бомжует.

— Интересно, что у него в портфеле?

— Пустая бутылка, недоеденный биг-мак с помойки и грязные кальсоны.

— Пари? Отберем портфель? У меня газовый баллончик есть.

— Ой, да ладно, пошли, холодно, ну его на хрен.

Глава двадцать девятая

Находка

— Сами, что ли, переплетали? — Лузин разглядывал книжку в ситцевом переплете. — И тряпка-то необычная, как тест на дальтонизм.

— Сами, конечно, своеручно. — Шарабан разбирал очередную коробку библиотеки братьев-близнецов, надеясь набрести на продолжение романа или комментарии к нему. — Я не помню тестов на дальтонизм.

— Здрасьте, таблицы Рабкина, разве, когда на права сдают, их не проходят? Какая у тебя на дне коробки толстая книжка. Тоже в самодельном переплете, без заглавия. Открой, посмотри, что это. У меня такого формата «Дон Кихот» есть старинный, однотомный.

— Нет, не могу открыть.

— Что значит — не могу?

— Она склеена.

— Так открой на любой странице.

— Она вся склеена.

И пока Лузин в недоумении вертел книгу в руках, Шарабан открыл свой гипертрофированный портфель, оттуда выудил бритву профессионального севильского цирюльника, — впрочем, опасными бритвами в первой половине двадцатого века все брились на всех широтах.

Аккуратно подцепил он обложку с титульным листом, впрочем, ухватил и авантитул, и первую страницу. Книга открылась.

В середине ее, в сердцевине, в страничной толще, в вырезанном гнезде покоился некий предмет, обернутый в мягкую бумагу.

— По законам детективного жанра, — заметил Лузин, — тут должен быть браунинг. Или бомба.

— Дверь закрой, — сказал Шарабан.

И извлек из гнезда неведомого птенца.

С минуту постояли они, молча глядя на сверток. Потом Шарабан развернул бумагу.

Шевеля губами, как два второгодника, прочитали они надпись на крышке: «Ее императорскому величеству Елисавете Петровне Самодержице всероссийской Государыне всемилостивейшей».

Сдерживая дыхание, Шарабан перевернул табакерку. На донышке, изображавшем обманку-конверт, в середине красовалась обманка-печать цвета сургучного коралла с профильной женской головкой (высокая прическа? паричок?). Печать обведена была надписью: «Девица Лия де Бомон».

— Посмотри, что внутри, — шепнул Лузин.

На внутренней стороне крышки увидели они портрет зеленой мартышки, грустного зверька с золотистыми сверкающими глазами. Лапкой держалась обезьянка за оконную раму, за окном перед деревьями, перед церковкой с колоколенкой по заснеженному пруду вез салазки мужичок-с-ноготок.

На дне табакерки тем же ровным легким почерком старинной эпохи, что и на крышке, художник — по просьбе заказчицы — написал: «Споминай обо мне».

— Кто-то идет, — сказал Лузин. — Клади ее в свой портфель. Книгу проклеенную отдай мне, сожгу в кочегарке у себя во дворе.

— Ты уверен, что мы не должны…

— Уверен. Если спрятал ее старик, так тому и быть.

— Вы для чего закрылись? — спросил из-за двери Кипарский. — Что за новости? Пьете, что ли?

— Случайно, — отвечал Шарабан, распахивая дверь, — хлопнули, шваркнули, задвижка заскочила.

Кипарский подозрительно оглядывал комнату. Ни свеч, ни бутылки.

— Хотите, дыхну? — спросил Лузин.

— Спасибо, не хочу, — ответствовал директор, удаляясь в свой крохотный кабинет.

Откуда промолвил:

— Что еще за «дыхну»? Кто я вам? Постовой? Инспектор ГАИ? Служитель вытрезвителя?

— Ну, уж служитель-то вытрезвителя фиг предложит кому дыхнуть, — произнес Лузин.

— По опыту знаешь? — спросил Шарабан.

— Я теоретик, — отвечал Лузин. — Как по образованию, так и по жизни.

Они вышли на мороз во двор покурить, курили, смотрели друг на друга, два заговорщика.

Глава тридцатая

«Хочу ознакомиться»

На следующий день явились они на работу почти одновременно. Кипарский сидел за столом, красный как рак, говорил по телефону, разговор был ему неприятен. Лузин с Шарабаном молча слушали.

— Что значит — вы хотите ознакомиться с библиотекой братьев Р-ских? Мы, собственно, не филиал Публички, где можно с отдельными собраниями книг оптом и в розницу знакомиться. Мы макулатурная точка. Я не обязан никому показывать, что за материалы для переработки вторсырья у нас тут хранятся. Мы сотрудничаем с разными организациями, с секретными, в частности; может, отдельные бумаги представляют собой государственную тайну или ее недостающее звено. Я не могу вам разрешить… Почему вы меня постоянно перебиваете?

— Кто влип-то? — спросил Лузин тихо. — Кипарский или мы?

— Пока никто, — так же тихо ответствовал Шарабан.

— Я могу понять, что вы интересуетесь библиотекой известных антикваров. Вы бы свой интерес проявляли до того, как ее к нам привезли. Взяли бы ее себе, что ли, купили бы; а теперь-то что вы от меня хотите?

— Книгу сжег? — спросил шепотом Шарабан.

— Сжег.

— Никто не видел?

— Никто, я кочегара подменил, он отлучился. Я раньше в той кочегарке сам работал. В гордом одиночестве огню предал предмет. Без свидетелей. А… она где?

— У меня, — Шарабан показал на портфель.

Лузин только головой покачал.

— Никаких ящиков, то есть коробок с книгами, у меня тут нет! — кричал Кипарский. — Все книги разрознены, часть ушла в «Старую книгу», часть упакована в пачки с другими бумагами, приготовленными к отправке. Да зачем вам знать адрес «Старой книги»? Чтобы вы и им звонили, мозги пудрили, как мне? С какой стати мне портить отношения с постоянными клиентами из-за вашей блажи? Я с вами разговариваю нормально. Предельно вежлив. Что значит — вранье? Что значит — проверите? Вы, часом, на учете в психдиспансере не состоите? Да для чего мне вам врать и перед вами изворачиваться? Вы не заедайтесь.

Кипарский швырнул трубку и забегал по конторе, крича:

— Дурдом! Дурдом!

Увидев двух своих сотрудников, сидящих в напряженных позах с прямыми спинами рядом с открытыми и перерытыми ими накануне коробками, он остановился, вгляделся и произнес:

— Что это вы такие тихонькие, смирненькие, едите глазами начальство? Лузин? Шарабан? Не вашим ли непонятным мне фокусам я обязан звонком этого городского сумасшедшего, требовавшего незамедлительно допустить его к библиотеке Р-ских? а на все мои вопросы — с чего? для чего? зачем? — оравшего в ответ: «Хочу ознакомиться!»?

— Он кто? — спросил Шарабан.

— Я тоже бы это хотел знать, — сказал Кипарский, закрывая за собою дверь в кабинет и защелкивая ее на задвижку.

Известно было: за закрытой дверью кабинета Кипарский дышит по системе йогов, медитирует и делает мудры.

Видимо, за последующие двадцать минут он прекрасно восстановился, потому что, когда ему пришлось снова взять трубку, он владел собой, обретя равновесие с рассудительностью, присущие ему от природы. Зато говорящий с ним вопил так, что его слышали в соседней комнатушке.

— Если вы, — размеренно произносил Кипарский, — новый главный рэкетир района, города или области, вы могли навести о нас справки у реальных парней предыдущего главнюка, вам сообщили бы, что у нас всё в ажуре, с нами проблем нет, никаких претензий либо нарушений, взносы не вопрос или вопрос не к нам, заодно поведали бы, что нас крышует не только Артур, но и сотрудники бюро господина Никанорова, да еще банный трест.

— Ты! — кричал в трубку некто. — Какое мне дело до твоей крыши, хотя твоя-то поехала, какой я тебе рэкетир, я уважаемый человек, мне дела нет до твоей вонючей дыры, какие справки, я все о тебе знаю, крысиный лаз, два разболтая с похмелюги, косоглазая и ты, придурок, надеюсь, ты не сбагрил за бугор то, о чем идет речь?

— А о чем идет речь, если это речь? — вкрадчиво осведомился Кипарский.

Шарабан зашел в кабинет шефа, выдернул телефонный проводок из разъема и спросил:

— Он вас еще не утомил?

— Да давно уже, — отвечал директор, складывая пальцы в мудры и пристально вглядываясь в красно-зелено-синюю мандалу коврика на стене пред собою.

Глава тридцать первая

На Авиньонском мосту

На мосту в Авиньон

вечно танцы, вечно танцы.

На мосту круглый год

водят в Авиньоне хоровод.

Французская песенка

Жители домов, примыкающих к Г-нской улице, давно уже не удивлялись кавалькадам пожарных машин или одиночным красным кибиткам, с воем прилетавшим в район их. Возможно, сей рой мистическим образом притягивала некогда расквартированная на Шпалерной пожарная часть; впрочем, еще с девятнадцатого века пожарная часть переместилась на середину С-ской, то бишь Ч-ского, и даже обзавелась элегантной миниатюрной пожарной каланчою, напоминавшей маяк, подобные каланчи и сейчас украшают главный проспект Васильевского, Московский проспект и Конторскую улицу у набережной Охты. С другой стороны, не один век все знали: огонь — стихия Москвы, тогда как Петербургу присуща вода, он с момента основания пребывал в некотором роде в эре Водолея, а вот поди ж ты, словно эхо Москвы гуляло между Летним дворцом царя-плотника и Большим домом.

В самом долгом, двухзаходном (второй решающий заход освещал огнем своим целую зимнюю ночь) пожаре сгорел Дом писателей на тогдашней улице Воинова, ныне снова ставшей Шпалерной, так называемый Дом Шереметева, хотя Шереметев (имевший по иронии судьбы прямое отношение к давешней пожарной части того же околотка), был всего лишь последний хозяин особняка.

Разные слухи ходили о том пожаре.

Говорили о поджоге, болтали, мол, глаз положил некий вылезший из подполья тать-миллионер на особнячок, да не рассчитал, сила огня превысила его намерения и планы, опять-таки из-за безвестного жулика девятнадцатого столетия, как выяснилось, использовавшего в качестве межэтажного теплоизоляционного слоя наиболее дешевый из существовавших камышовый утеплитель; и, высушенный временем и тщанием городских отопителей, камыш полыхнул, подобно пороху. Говорили о скандальном литературном вечере, когда и без того смолившие цигарки свои в залах, кулуарах, на лестничных площадках писатели (стряхивавшие, кстати сказать, пепел, швырявшие охнарики-хабарики в огромные фарфоровые напольные вазы графских времен, китайские, бело-голубые, откуда ж китайские, поправил бы мало-мальски грамотный антиквар, типичная шинуазри, chinoiserie, подделка, серия, вон она, средневековая Поднебесная, в соседнем переулке), укурившись до помрачения, до сиреневого тумана, совали окурки куда ни попадя, в электрощит, например, что и запалило бикфордов шнур неслучайной цепи случайностей. Болтали еще об одной вечеринке, сдали помещение некоему музыкальному, скажем так, коллективу сбродного молебна, и не то что децибел особняк не выдержал, а от перебора электроинструментов, усилителей, узвучителей, микрофонов иже с ними, ни вольтметра, ни напряжометра никто не включал, заискрил старый электрощит, да так, что плита его расплавилась, якобы ее потом дознаватели в необъяснимом виде нашли, словно маханул по ней гиперболоидом пребывавший в числе фанатов музона мифический самоучка инженер Г.

Ходили параллельные байки о чьей-то припрятанной на чердаке антикварной потаенной коллекции, о многочисленных лестницах, по коим незамеченным мог проникнуть в несчастный дом помешанный огнепоклонник-пироман, шепча: «Fire, fire…»

Еще грешили на новодельное коммерческое издательство, расположившееся на третьем, что ли, этаже шереметевской обители в зале, превращенной сдуру в подобие бумажных сот, перегородочки, перегородочки, все шелестит, более десятка компьютеров, за коими сидят неоиздатели, большей частию писательские отпрыски, вооруженные чайниками, кофейниками, кипятильниками, все включено в сеть старой послевоенной паутины проводки, да к тому же будто бы кто-то из юных бизнесменов в роковой вечер кипятильник типа паяльника из стакана не вынул и выключить забыл.

К тому моменту Союз писателей уже успел разделиться на два союза, как злые языки называли их, сионистский и антисемитский. Разумеется, каждый союз валил поджог (не всегда и шепотом) на антагониста своего. Но некоторые писатели, не лишенные художественной и даже философской жилки, утверждали: раз уж возникла искра неприязни, почти ненависти, так из нее может что и возгореться.

Первый раз пожарных вызвали к утру, когда потянуло дымком, задымило, начало было гореть, они примчались, погасили, умчались. Но затлел уже, шумел камыш, припрятанный камышовый порох в трюме механика Салерно, то есть, простите, в межэтажной тьме. Завершился день, разогрелось к вечеру.

И осветилась ночь.

Тогдашний председатель одного из союзов Михаил Чулаки простоял с одной из сотрудниц — Людмилой Борисовной, возглавлявшей бюро пропаганды, ответственное за пиар, — всю ночь до утра возле пылавшего дома. Пожарные в целях пожаротушения, дабы перебить московскую стихию огня петербургской местного разлива, обрушили на дом три тонны воды на нещадном морозе. Мокрые брюки, мокрые рукава Чулаки, заледенев, звенели, он того не замечал. К утру все было кончено. Ледяные сталактиты и сталагмиты застыли в библиотеке, крыша ледяного зала отсутствовала, глетчер его смотрел в морозное небо, сверху в зал смотрели звезды. Страница с главой «Лед и пламень» перевернулась, отороченная гарью, инеем, невозвратным прошлым.

Через некоторое время, полгода, год ли, заполыхал пресимпатичный старинный особнячок возле Гагаринской улицы. И в этом случае тоже шли разговоры соответствующие: мол, если приглядеться к последующему владельцу, уж не выяснится ли, кто поджег? ибо кто шляпку тиснул, тот и тетку кокнул, по утверждению классика. Особнячок, по счастью, большому разору не подвергся, спасибо пожарной команде, вскорости и восстановили его, — в отличие от бывшего Дома писателей, долгие годы простоявшего наподобие привидения и пристанища призраков.

Далее то там, то сям катались пожарники по незначительным поводам: то пьяный с папироской уснет, то старушка с неисправной электрогрелкой задремлет, то старая скрытая электропроводка самовоспламенится, то телевизор-террорист взорвется невзначай.

Поэтому когда повалил дым со двора одного из домов, неподалеку от перекрестка Ч-ского и Г-ской, никто особо не удивился, но дыму было слишком много, никто не хотел гореть, вызвали пожарников. В середине известного нам двора запален был огромный костер из всех бумажных запасов макулатурной конторы Кипарского. А поскольку дверь конторы была распахнута настежь, из нее тропа из листочков, обрывков и целых брошюр вела к костру, Кипарского вызвали на работу, впрочем, дело шло к утру, вскорости он бы и прибыл на пепелище своим ходом.

Уехали пожарные, убыли дознаватели, потерпевшие остались около пепла погоревшей зарплаты.

Они стояли вокруг насканского пятна из-под летающей тарелки. Шарабан сказал:

— Точно огнепоклонники после сезонного хоровода.

И тут, слегка притопнув ногами, Лузин запел:

— Sur le pont d’Avignon…

Неожиданно подхватил Кипарский:

— On у danse, on у danse!

За ним вступил Шарабан, о котором известно было, что знает он, среди прочих языков, французский:

— Sur le pont d’Avignon…

А уж от Сплюшки продолжения никто не ожидал, однако оно последовало — с неподражаемым китайско-нижегородским акцентом:

— On у danse tout en rond!

Все пошли по кругу, делая руками, приплясывая; в линию танцоров вошел мальчонка, в отличие от прочих наблюдателей дворовых оставшийся с погорельцами, и вывел:

— Les garcons font comme ca!

Пока пели они и приплясывали, ведя дурацкий импровизированный хоровод, прошел у них первый шок; допев, они поаплодировали себе, улыбаясь.

Мальчишка сказал, обращаясь к Шарабану, которого посчитал он главным:

— Там у входа за сугробом две книжки завалились, можно, я одну возьму? У меня похожая есть, того же автора, я ее все время читаю.

То была «Занимательная физика» Перельмана. Мальчишка, прижав книгу к груди, собрался было ретироваться, когда Шарабан спросил:

— Откуда песенку знаешь?

— Я в школе французской учусь, и у меня с этой песенкой анимашка-мультяшка в компе есть. Спасибо, дяденька!

И он умчался с добычей.

— А говорят, теперь книг не читают, — сказал Лузин. — Вот же читатель поскакал. Сплюшка, откуда ты знаешь французский?

Покраснев, Сплюшка отвечала:

— Мой жених голландец, я учу французский, возможно, мы будем жить во Франции…

— О-ля-ля! — вскричал Лузин. — Ай да Сплюшка!

— Лузин, — спросил Кипарский, — а вы тоже знаете французский?

— В нашей семье, — ответил тот, — детей в обязательном порядке хоть малость, да обучали парле франсе.

— Так же, как и в нашей, — сказал Кипарский, не дожидаясь вопроса.

Они вошли в разгромленную контору свою. Кипарский в печали глядел на бедный компьютер.

— Для чего они в него лазили?

— Связи изучали, как в боевиках.

— А портить зачем?

— Урок вежливости преподали? Стелиться учили перед телефонными анонимами? — предположил Лузин.

— Шарабан, — спросил Кипарский, — что за книга валялась рядом с Перельманом?

— Барон Врангель. «Старые усадьбы» или «Помещичья Россия». Из библиотеки близнецов.

— Зачем библиотеку-то сожгли? — спросил Кипарский, складывая пальцы в одну из мудр.

— Может, они ее с собой прихватили.

В этот самый момент в снегах, обведших фешенебельный загородный особняк, стоял телефонный аноним, он же незваный гость-bis, хмуро разглядывая вываленные на дорожку у въезда коробки с книгами.

— Для чего, идиоты, вы мне это привезли?

— Так вы велели…

— Я прошмонать велел, а не сюда тащить.

— Обратно везти? — спросил амбал из амбалов.

— Сжечь немедленно.

И поймав шаг самого мелкого амбала — к машине за канистрой, уходя, со вздохом:

— Не здесь же жечь, везите в лес, там и палите, обормоты.

— Романа жаль, — негромко сказал Лузин.

— Роман у меня в портфеле, — откликнулся Шарабан.

Глава тридцать вторая

Кипарский

Тут зазвонил телефон, из трубки гаркнуло во всеуслышанье:

— Понял, что нужно быть посговорчивей, а говорить повежливее?

— Ну, — отвечал Кипарский.

— Что же мне, на квартире у тебя теперь обыск устраивать?

— Квартира моя пустая, — отвечал Кипарский, — я сторонник минимализма, сплю на циновке, ем в кафе, одежда в сундуке на балконе, приходите в касках, сундук вам выкину с четвертого этажа для экономии времени.

— Значит, твоих раздолбаев прощупаю.

— Ты пока своих козлов, — сказал Кипарский, — с фазенды загородной в город запустишь, сколько времени да бензина зря уйдет. Сиди в башенке, наблюдай залив, медитируй, нет у нас того, что ты ищешь. Кстати, что ты ищешь? Ожерелье королевы? Левое яйцо Фаберже? Бриллианты для диктатуры пролетариата?

— Надо же, фазенда, залив, кто ж тебя информирует, стервец? Что ты за птичка?

— Я птичка п. дрик, — отвечал Кипарский, отключая телефон и складывая пальцы в новую мудру.

Видимо, собеседник его удивился названию птички не меньше сотрудников, никогда ранее от корректного директора подобных слов не слыхавшие, поскольку телефон умолк.

— Ой, — сказал Шарабан, — Кипарский, вы кто?

— Я, — поднял на него невинные очи директор, — старой мафии сын полка. Частный случай.

Сплюшка принесла кофе. Шарабан, элегантнейшим образом ухватив свою чашечку, вопросительно смотрел на начальника.

— Видите ли, — начал Кипарский. — дядюшка деда моего, оставшегося сиротой в раннем детстве, был известный юрист старой закалки с множеством учеников, чьи судьбы были глубоко разнообразны. И дядюшка, и дед мой погибли в блокаду, бабушка осталась с маленьким сыном в роскошной квартире, в которой проживала еще и вторая жена дядюшки, француженка. Чудом дом остался цел, антикварная обстановка нераспроданной, вот только всех уплотнили, вселили в третью огромную комнату женщину с ребенком, как говорили мне потом, крикливую и истеричную, но не злобную. Отец мой при помощи учеников и друзей дядюшки учился в неведомом мне заведении и должен был стать дипломатом, но погиб по нелепой случайности, на глазах множества людей утонул, хотя плавал великолепно. Ученики и друзья дядюшки, а также учителя и друзья отца, не сговариваясь (или все же сговорились, поклялись на поминках в девятый или сороковой день?), переключились на меня. Помогали матушке материально, нанимали мне иностранных языков преподавателей, катали на машине (это теперь машины у всех, прежде у нас так не было), отдыхал я на каких-то несусветных дачах, на юге ли, на Валдае, в Подмосковье, в Белоруссии, в Прибалтике. Определили меня, естественно, в МГИМО, который я и закончил с блеском. Но потом выяснилось, что ни малейшей охоты к дипломатической, а также министерской деятельности у меня нет, а даже, совсем напротив, полное к тому отвращение. Бились со мной поначалу, не зная, куда меня девать. Пробыл я, открою вам секрет, заместителем министра одной из наших тогдашних республик ровно полгода. По истечении сего скромного срока поставил я благодетелям своим ультиматум: либо меня от должности занимаемой освобождают, либо я тривиально подаюсь в бега. «Почему?!» — кричали мне на разные голоса. Так со взятками приходят немыслимыми, отвечал я, я взяток не беру, а гнать в шею приходящих данайцев мне крайне некомфортно. Объясняли мне, тупице: с такой должности можно только на повышение. Вы же умные люди, влиятельные, отвечал я, рокируйте меня как-нибудь, что-нибудь придумайте. Ну, и придумали. А поскольку иначе чем маленьким начальником видеть меня не желали покровители мои, а тут как раз и перестройка подкатила, отполз я, согласно капризу эпохи и своему личному, в малый бизнес, в его шуршании, как видите, до сих пор пребываю. Так что все разговоры о том, кто меня крышует, сплошная ложь, чтобы окружающих не раздражать. Что и кто меня крышует — и не вымолвить. Если какая-то информация мне о ком или о чем нужна — я ее получаю быстрей быстрого. Конечно, теперь новая мафия, но у старой среди нее ученики, дети и внуки; так что все как бы всяко при делах — при тех, которые разумению моему доступны, впрочем, разумение мое невелико. Хотя, конечно, я стараюсь помощи особо не просить. Но полагаю, не пройдет и — часа? суток? — ну, не знаю, — как о нашем пожаре узнают мои благодетели, компьютер новый завезут, макулатуру тоже получим чудесным образом, будем жить дальше.

— Вот еще вопрос про минимализм, — промолвил Лузин задумчиво, — если вы в полупустой квартире, куда девалась та полуколлекция полуантикварного интерьера, где жил ваш отец?

— Пока мать болела долгие годы, нуждалась сперва в компаньонке, потом в сиделке, — печально и беззаботно отвечал Кипарский, — продал я всё, о чем не жалею. Нет, это надо же, кофий только допили, а Сплюшка уж все прибрала и тихо умчалась. Поскольку рабочего дня не ожидается, и вы свободны.

— Пойдем ко мне, — сказал Лузин Шарабану, выйдя на снег погорелого двора.

Глава тридцать третья

Лузин

Вид невзрачного лузинского флигелька, как известно, всегда приводил Шарабана в прекрасное расположение духа. В сугробах к порогу прорыта была тропка («Сам прокопал», — не без гордости объявил Лузин), с крыши сброшен был снег («Я и сбрасывал»), стоптанная лесенка преодолевалась легко. Над дверью прибита была подкова, что тоже веселило входящего. Кот отсутствовал, хотя слегка приоткрытая форточка ждала его.

— Выстудишь комнату.

— Камин затоплю.

В торце комнаты, общем с дверью, за широкой ширмой-экраном обнаружился почему-то никогда не замечаемый Шарабаном ранее камин.

— Он действующий? А чем топишь?

— Поленьями коротенькими, березовыми и торфяными брикетами. Топлю редко. В холодную зиму, вроде нынешней. Ну, и когда печаль найдет.

— Так мог в нем и книгу сжечь.

— Нет, для конспирации лучше в кочегарке. Будешь бальзам пить «Семь сибирских трав»? Мне намедни презентовали.

— Дегустну, — с удовольствием потер руки Шарабан.

Воодушевленный семириком сибирской флоры, вспомнил он про картины.

— Давно хотел спросить тебя, что это за живопись?

— Знакомый художник подарил. Из серии «Петербургские рандеву». Видишь ли, мы с ним, как с тобою однажды, говорили о том, что Санкт-Петербург — место встречи, которое отменить нельзя. Вот на эту тему он сделал множество картин и рисунков.

— В Петербурге мы сойдемся снова, — произнес Шарабан, разглядывая Пушкина с Мандельштамом, стоящих на Львином мостике.

В форточку, издав звук кошачьего чревовещателя, ввалился Мардарий.

— Кем, интересно, твой котяра прежнюю инкарнацию отрабатывал?

Кот пристально всмотрелся в Шарабана и подмигнул ему.

— Он мне подмигивает.

— Хека хочет, — сказал Лузин, выходя на кухню.

Кот обогнал его, встал перед холодильником, смотрел на белую заветную дверь, за которой пряталась жратва.

На левой картине Гоголь махал рукой Лермонтову, уронившему на мостовую колоду карт. На правой обнаружился Лузин, повстречавшийся на набережной канала Грибоедова (вдалеке маячили златокрылые грифоны) со стариком в странной военной форме; над каналом летела полупрозрачная женщина.

Вошедший Лузин заметил:

— Тут художник неточность допустил. У него просто фея, а должна быть женщина-змея.

— «Женщину-змею» видел в ДК Первой пятилетки, Генуэзский театр привозил, — оживился Шарабан. — С третьей женой вместе ходили.

В дверь позвонили.

— Кого-то ждешь?

— Никого.

Подойдя к двери, Лузин произнес свое: «Кто?»

— Открой, — ответили с лестницы, — поговорить надо.

Затворив внутреннюю дверь, прикрыв за собой дверь в комнату, Лузин тихо сказал:

— Два амбала.

Звонок повторился, блямкали многократно, настойчиво.

— Обыскать хотят, — Шарабан достал из портфеля бритву, раскрыл ее. — Шмон при пороге.

Лузин взял из угла трость, с которой время от времени приходил на работу, сослуживец его не успел сказать: «Лучше бы дубину взять», потому что Лузин выдернул из трости длинный клинок.

— Пошли.

Распахнул сперва дверь в комнату, потом внутреннюю входную, затем внешнюю на лестницу со словами:

— Ну, говори.

Возникли они с Шарабаном в дверях, едва вмещаясь в проем, один с бритвой, другой со шпагой, что явилось для амбалов с лестничной площадки несомненной неожиданностью.

— Когда начнешь говорить, — сказал Шарабан, — стой, где стоишь, для всех лучше будет.

— Высоко мастишься, — крякнул левый амбал.

— А то, — отвечал Шарабан.

— Вам чего? — спросил Лузин.

— Мульку из коробки книжной не ты ли скоммуниздил? — спросил правый амбал.

— Не я, — сказал Лузин.

— Вот щас проверим.

— Проверяй.

Амбалы так же, как и Шарабан, видели, что Лузин со своей шпажонкой обращаться умеет.

— Нет у меня в квартире ваших мулек, — сказал Лузин. — Лучше бы вы шли, откуда, блин, пришли.

В глубине комнаты за его спиною взвыл и зашипел кот.

Амбалы глянули туда, в комнату, за плечи стоявших в дверном проеме.

— Мать твою, — сказал правый, — баба полуголая в окошке.

— Сваливаем, — сказал левый, — я знаю, кто это.

Переговариваясь, они спускались по лестнице.

— Я-то в курсе, какая баба, обкурившись и пережравши дури, по крышам шастает в чем мать родила и в окна канает, — говорил один другому, — такая в городе одна, Дуремарова мочалка. От нее держаться треба подальше.

— Она по эту сторону окна была или по ту?

— Один хрен. Скажем, всё прошмонали, ни фига у лоха с Бронницкой нет. Я так скажу, и ты стой на своем.

Взревел мотор, уехали.

Вид у Лузина был расстроенный, он чуть не плакал, стоя со своей потаенной шпагой посреди комнаты.

— Как не повезло! как не повезло! Сколько лет ее ждал, ни разу не видел, этим двум уродам показалась.

— Так им что угодно могло померещиться, может, они под кайфом или не раскумарились.

— А Мардарий? Он-то трезв и чист, аки бриллиант. Шипел, голос подал. Он тоже ее видел. Ты видел, котяра?

Кот урчал, терся о ноги, соглашался, подтверждал.

— На что тебе, Лузин, Дуремарова мочалка? — спросил, наливая, Шарабан. — Для чего ты ее так долго ждешь?

— Да это не мочалка была, я о ней и не слыхал никогда.

— Кто же это был?

— Мелюзина, — отвечал Лузин.

— Она кто?

— Фея.

— Да ладно.

— Она фея, — упрямо повторил Лузин, пряча шпагу в трость, — и несколько веков нашему роду покровительствует.

— Лузин, — спросил озабоченно Шарабан, — какому роду? Ты кто?

Стоя посреди комнаты, приосанясь, вытянувшись, слегка закинув голову назад, ответил ему сослуживец из макулатурной конторы:

— Я король Кипрский и Иерусалимский.

В паузе пересек комнату кот, впал в черный ящик своего кошачьего дома, тотчас уснув там.

— Здрасьте, — вздохнул Шарабан, — здрасьте. Что ж это за травы, семь сибирских-то? В Испании есть король, он отыскался, этот король — я?

— Гоголь Николай Васильевич, — сухо сказал Лузин, — жил, было время, на одной улице с моим прапрадедом, услышал, я полагаю, как тот, осердясь, кому-нибудь свой титул объявил: тут классик наш решил, что перед ним старый помешанный, домой вернулся да фразу о короле Испании в «Записки сумасшедшего» (а их он в те поры писал) и вставил.

— Твой прапрадед… На какой же одной улице мог он с Гоголем жить?

— На Средней Мещанской.

— У тебя другая фамилия? Не та, что была у предка?

— Я из бастардов. А титул переходил в нашем роду по наследству, по мужской линии.

— И твоего прапрадеда звали…

— Луи Христодул де Лузиньян, — отвечал Лузин, тщетно вглядываясь в окно, за которым падал нескончаемый занавес: снег.

— Ты говорил, я вспомнил, ты его дом нашел?

— Слушай, — сказал Лузин, — может, нам надо к тебе поехать? Не собираются ли эти отморозки и тебя обыскивать?

— Как они меня найдут? Я переехал. Из центра съехал, квартиру поменял с приплатой на новый район. Нигде это пока официально не зафиксировано. А в старой фатере евроремонт ничего не ведающая бригада воспроизводит. Выпейте со мной, ваше королевское величество.

— Не откажусь, — улыбнулся Лузин. — Может, и вправду камин затопить?

— Твое здоровье. Прозит. Затопи. Как ты сказал — Мелисанда?

Глава тридцать четвертая

Мелюзина

— Некоторые и вправду звали ее Мелисандой.

Сведения о Мелюзине отличались неточностью, противоречивостью. В разных странах, разных местностях, у разных авторов, не говоря уже об устной традиции, о рассказчиках, или о песенной, поэтической, трубадурской, труворской, театральной, ее даже звали не всегда одинаково: Мелюзина, Мелисанда, Мелизанда, Мелуза.

Не везде она летала.

В одних текстах изначально являлась ручейной девой, а по субботам плескалась взаперти в ванной, щеголяя там в гордом одиночестве русалочьим хвостом. Другие тексты утверждали: в дракона превращалась по выходным, с башни родового замка Лузиньянов устремлялась в воздушный океан в обличье крылатого дракона, носилась в небесах, пугая неспящих.

Мужа Мелюзины обычно называли полным именем: Раймондин Лузиньян; но порой говорилось просто «знатный человек Раймондин».

И не все именовали ее «фея»: иные настаивали на «демонице».

Но если суровые кельты прямо говорили: мол, за убийство отца своего, короля Шотландии, осуждена еженедельно превращаться в змею (по субботам?), европейские изнеженные трубадуры утверждали, что отца-короля всего-навсего заточила в горную пещеру (или просто — в гору) за жестокое обращение с матерью-феей, и для убедительности, то есть для документальности, называли отца по имени: король Албании (?) Элипас (субботняя змеиная роль сохранялась за нею). То есть, по европейской версии, сия царевна-лягушка, она же женщина-змея, — инородка, шкипитарка (кто не знает самоназвания албанцев «шкипитары»?); могла ли быть змея иноверкой, литературная братия судить не бралась.

Что касается сказочных жен как таковых, то не только в русском фольклоре имели они пагубную привычку обращаться в лебедушек, утиц, пресмыкающихся и прочих; китайские (а за ними и японские) лисы-оборотни регулярно притворялись красивыми женами, а уж кем становились в процессе оборотничества, и подумать страшно. Впрочем, земные супруги частенько оказывались ведьмами отнюдь не раз в неделю, дело житейское, всем известное, явленное, вовсе не опирающееся на колдовство, тяжелую наследственность и дурное обращение с тестем мужа.

Каковой тесть, между прочим, и вправду вытурил из дома жену свою, фею Прессину вместе с тройней новорожденных дочурок Мелюзиной, Мелиори и Палатиной, всех троих мать-одиночка вырастила на острове Авалон.

Отягощенная карма, как выразились бы наши доморощенные современные специалисты, имелась не только со стороны феи Мелюзины, но и по отцовской Раймондиновой линии наличествовала. Известно, что правитель Пуату, благородный и щедрый граф Эммерик, встретил в дремучем лесу рыцаря де ла Форэ, потерявшего состояние, начисто разорившегося (тоже благородного), позволил ему жить на своей земле и усыновил сына де ла Форэ, Раймондина. Заметим в скобках, что «foret» означает «лес», что позволило Шарабану с истинным удовольствием встретить в одном из писем одной из кузин следующий пассаж: «…и когда мне подарили книжку писателя Де Форэ, я поняла, что могу его и не читать, хотя прочитала. Эта фамилия сама по себе для меня мир, в ней забытая сказка, чье название наполняет меня счастьем, “Foret des lilas”. То есть “Сиреневый лес” в смысле “Лес сиреней”. Кроме морских мегер, в его поэме лично для меня возникают лесные парки. Теперь — иногда — и я одна из них; а также и маленькая девочка, заблудившаяся в чаще и вышедшая на полянку, где парки пируют в сердцевине леса».

Так вот, далее следует натуральная драма на охоте, поскольку в большинстве текстов Раймондин, охотясь на кабана, случайно убивает своего благодетеля Эммериха (а не кабан, как повествуют несколько щадящих легенд). После чего, безутешный, в отчаянии, томимый угрызениями совести, мечется по чаще, пока у источника, именуемого «Фонтан фей», не встречает королеву фей Мелюзину, на которой вскорости женится, и в качестве свадебного подарка волшебная жена строит для молодого мужа на фундаменте древнего святилища Афродиты замок Лузиньян (позже в окрестных землях построит она замки и крепости Ла-Рошель, Клотри Мальер, Мерсент, Де-Вальвент, башню Де-Сент-Миксит; замок Ла-Марш возведет она в районе Луары).

Дети, рождающиеся у вечно юной Мелюзины в браке с обычным смертным подтверждают свое нарицательное наименование «дети феи»: старший Уриэн — длинноухий и разноглазый, младший, Бешеный Жофруа, длиннозубый, по прозвищу Кабаний Клык, средние с бору по сосенке, у кого лицо наполовину львиное, у кого пятна шерсти на носу.

Кроме воздушной истории с отлетом в полночные субботние часы с островерхой башни Мелюзины, что между палатами Королевы и башней Часов, существовала и история водная, изволила дама запираться в ванной, и так мужу не понравилась эта внезапная календарная еженедельная ханжеская стыдливость, что выломал он дверь и увидел у жены в банной бадейке русалочий хвост (или два, точно у варшавской сиренки), а сама жена вся в чешуе, отчего перепуганный супруг бежал сломя голову, а разгневанная жена, чье колдовское одиночество он неизвестно для чего вероломно нарушил, покинула его навеки. Чаще всего подобное случалось с Мелузой, бывшей духом ручья, то есть девой-ручейницей.

На самом деле по-любому все начиналось по пятницам, когда Мелюзина к ночи кормила мужа кашей, сваренной своеручно, которую мешала она осиновой ложкою против часовой стрелки.

О чем известный писатель Жан Аррасский, секретарь Жана Французского, герцога Беррийского, в своем «Романе о Мелюзине» не упоминал.

Разумеется, с Жаном Аррасским познакомились братья Лимбурги, Поль, Жаннекен и Эрмин, когда герцог Беррийский (истинный читатель, Homo legens, библиофил) заказал им свой «Великолепно украшенный Часослов», ныне считающийся королем манускриптов.

Братья, родившиеся между Маасом и Рейном, приходились племянниками знаменитому художнику Жану Малуэлю, чьей кисти принадлежит прекрасная «Мадонна с бабочками» (интересно, видел ли ее Набоков? нынче любой может нажатием клавиш вызвать образ ее из виртуального пространства). В «Часослове» братьев Лимбургов есть изображение (кажется, единственное) не сохранившейся до наших дней любимой резиденции Жана де Берри — замка Лузиньян, — в «Марте» из «Времен года» виден он на фоне весеннего неба стоящим на оттаявшей земле с первой травою.

Над крайней справа башней парит златочешуйчатый крылатый змей — Мелюзина. Пахарь и его вол видят ее, должно быть, боковым зрением, но, привычные к картинкам полетов весны, внимания на нее не обращают, возможно, принимая фею за готового зависнуть над полем жаворонка — или не желая смущать себя и колдовское создание любопытствующими взглядами.

По календарю в тимпане со знаками созвездий Рыб и Овна можно — с поправками — определить день мартовского новолуния нашего нынешнего года, как и по Брюсовому календарю, оба они «вечные».

Братья Лимбурги, одни из основоположников жанра как такового, показывают в «Марте» обычные труды весны: пастуха, пасущего стадо, виноградарей, подрезающих и окапывающих лозы, пахаря с плугом, пашущего поля. Деталью местного быта (фотографий ведь тогда не было) выглядит и маленький НЛО, вполне опознанный, субботний, над правой башней.

Поговаривали, что замок Лузиньян построила своему Раймондину Мелюзина чуть ли не за одну ночь, как большинство своих замков, крепостей, башен; но не случайно он исчез, строения феи имели свойство исчезать, подобно туману.

— Если кто-то задумал строить башню, так и знай: надеется, глупышка, приручить свою Мелюзину.

— Раймондин, Раймондин, чего ты хочешь? Я тебе шесть веков отслужила, шесть столетий, а может быть, и больше, в прямом времени, во времени обратном. А всего-то тебя и просила: дай свободу мне только в день субботний или в ночь в канун воскресенья! Ты мирской, я морская, лесная, претерпи зов рожка или гобоя иной, чем твоя, породы, не смотри на меня раз в неделю, в календарный день новолунья, в полнолунную звездную полночь. Потому что слечу с башни замка не душой, томящейся в неволе, старинным сказочным драконом, полечу над вспаханным полем, где стоит на крещатике часовня, на меже твоих земельных владений — и земных, как тебе я повторяла.

Повторяла я тебе, говорила: отпусти меня раз в неделю, Раймондин, не будь таким упрямым, что ж ты меня не послушал.

И в Московии садилась я на башню, отдыхала от простора и ветра, а люди с песьими головами головами качали, шептали: мол, живет в башне чернокнижник, приручил окаянного дракона. Но в Московии наши потомки станут жить послезавтра, Раймондин, я о них позабочусь, хоть пришлось мне, дорогой, с тобой расстаться, да тебя давно нет на свете; но хоть ты, король, людской упрямец, а я дочь феи и фея, я твоя королева навеки, и наши два имени рядом до последних времен библейских.

— В большинстве легенд призраку Мелюзины суждено скитаться по земле до Страшного суда.

— Лузин, — спросил Шарабан, — а у тебя дети есть?

— Была одна жена невенчанная, ребеночка ждала, да поругались мы по-глупому, из-за пустяка, как в молодости бывает, ушла она от меня, уехала.

— Ты ее не искал?

— Еще как искал. Не нашел. Чувствую, что где-то растит она сына моего, бастарда из рода бастардов…

— Может, это твой принц тебе видение Мелюзины послал на выручку.

Лузин провожал Шарабана, они стояли на углу, мимо пронесся фешенебельный автомобиль, по обыкновению, забрызгав их снежной грязной кашей, подтаявшей от рассыпанной на мостовой химической едкой добавки.

— Вот катят мимо двух нищих фантазеров реальные мужики да реалистические бабы, еще и дрянью дорожной окатить норовят.

— Какая же это реальность? — вздохнул Шарабан. — Машинный бред о комфорте.

В Петербурге, приземлившись на кровлю, сбросив драконью ипостась, пристрастилась Мелюзина бегать по крышам, иногда принимая облик местной девушки, сбивая с толку случайных зрителей. Девушка, послужившая ей моделью для краткого обличья, для образа-маски, дурно спала в такие ночи, а потом несколько дней жила, ненадолго изменившись в лице, волосы распустив чуть порыжевшие, удивленно вглядываясь в мир. По обыкновению, выбирала давнишняя подруга Раймондина тех, в чьих жилах бушевала протестантская, текла французская или бунтовала шкипитарская кровь; выбор она осуществляла интуитивно, интуиция для феи все равно что нюх для охотничьей собаки, а человеческие национальные, тем паче националистические блажи Мелюзину не интересовали.

Она любила петербургские крыши, вот только прежние статуи Зимнего дворца предпочитала новым.

Глава тридцать пятая

Старые усадьбы

— Это хорошо, что ты изложил мне историю Мелюзины без эбеновых гребней, ивуаровых вееров, палисандровых кушеток и затканного золотом шлейфа.

— Заткнутого? — спросил рассеянно Лузин, запихивая на полки пачки макулатуры, прибывшей в соответствии с предсказанием Кипарского.

Перед переломом погоды, когда метеозависимым людям снятся покойники, Шарабан рассказывал о своих женщинах. То не были охотничьи байки сексуально озабоченных, нет, скорее новеллы, портреты, «закрытые книги», как сам говорил он.

Лузину уже приснилась шкловская бабушка, с укоризною сказавшая ему: «Нет, шулера из тебя не выйдет», — поэтому ждал он, что Шарабан начнет вспоминать одну из своих жен.

Имен Шарабановых женщин Лузин запомнить не мог, сами же образы помнил, иногда даже думал, что Шарабан всех их просто сочинил для своих скрываемых от посторонних глаз романов или эссе.

Первая (или вторая?), подобно Шарабану, постоянно выходила замуж, разводилась, выходила снова, однако ее четверо детей от разных браков походили друг на друга, поскольку, объясняла она, все были в прабабушку с материнской стороны. Шарабану она тоже родила младенчика, но к моменту его появления на свет они уже разошлись. Отличительной чертой ее являлась склонность к вранью, врала она вдохновенно, самозабвенно, с литературною жилкою, искренне веря каждому собственному слову. Лгала по самому ничтожному поводу, когда никакого профита от этого не ожидалось: сбегает к подруге чаю попить, а скажет — была в кино. Выйдет, бывало, из закутка со шкафом в голубом сарафане да невольно пролепечет, порозовев: вот, мол, снова надела любимое зеленое платьишко. С ней единственной Шарабан развелся сам, остальные его покидали.

Вторая (или третья?) жена страдала некоей особой (но ведь нельзя считать, что скрытой) формой ревности: ей постоянно казалось, что Шарабан ее не любит.

— Ты не любишь меня, — произносила она мрачно, исподлобья глядя на него золотыми глазами.

Вначале он пытался оправдаться, возражал, только зря терял время.

По утрам, садясь к столу в стеганом атласном халате, восточных тапочках «ни шагу назад», раскладывала золотоглазая пасьянс, гадала на разных колодах по разным методикам, кидала карты на стол, нагадав мужнино коварство, измену, пару разлучниц.

Стоило ему зачитаться, она возникала перед ним укоризненной тенью:

— Любая книга тебе дороже меня.

Дороже ее, по ее словам, были ему друзья, приятели, гулянки, пьянки, водка, вино, кино, телевизор, рыбалка, предыдущая жена, кошка, не говоря уже о чужой ручной крысе. Детей у них не было.

Зато следующая краткая деревенская женщина родила ему двойню; увидев младенцев, он пришел в восторг, сказал: мы немедленно должны пожениться! Тут она, обычно ровная, невозмутимая, как сбесилась, запустила в него решетом, крича, что она-де ему, дура сельская, без надобности, ему дети нужны, еще кому-нибудь детей сделаешь, чего проще, кобель, вон отсюда. Далее собрала немудрящий скарб его в старый баул, вышвырнула баул за порог, велела убираться на все четыре стороны к чертовой матери. Дети заплакали, маменька кинулась их кормить, а Шарабан, забрав баул, отправился, куда она велела.

— У нее был послеродовой психоз, — предположил Лузин.

— Об этом я не подумал… — задумчиво произнес Шарабан.

Следующая женщина отличалась ученостью, эмансипированностью, истовой тягой к научной работе, селф-мейд-вумен.

— Если она, такая ученая, всё у компьютера сидит, по конференциям шляется, рубашку накрахмалить не умеет, может, она идиотка законченная? — предположила мать Шарабана.

Мать с женою грызлись тихо, неумолимо, незаметно, профессионально, пар ядовитый стоял в воздухе.

— Ты меня уважаешь? — спросила ученая жена.

— Дорогая, — сказал Шарабан, — этот вопрос обычно задает алкоголик пьянице у пивного ларька.

Естественно, воцарившаяся в его жизни после ученой никаких наук, кроме «науки любви», не признавала, читала дамские романы, носила длинные серьги, под цвет им длинные ногти. Высоко поднятые волосы ее напоминали шлем Афины, платья шились у заповедной портнихи, томный взор проникал в самое сердце, особенно на первых порах.

— Обои должны быть в мелкий цветочек… — тихо поведала она Шарабану потрогав после ночи любви желтые выцветшие полоски на стене у кровати.

Рассказы о женах наводили на Лузина сон. Он отключался, как загипнотизированный, кратко засыпал, восприятие его пестрело лакунами, нить повествования ускользала.

Которая бродила по отмелям морским, оставляя узкие следы, подымая ракушки, заплывала далеко, ловила в ладонь морских коньков? Которая оставляла на бортике ночного фонтана поезд из виноградных улиток? Одна и та же или две разные?

Которая теряла платки, кошельки, книги, забывала летом незнамо где туфли, а осенью зонт, и перчатки, и даже плащ, а зимой шарф? Фото чьей двенадцатилетней дочери, светловолосой, с сияющей улыбкой, носил с собой Шарабан?

— Я любил ее, для меня почему-то тогда соединились она и море, — так завершился его очередной рассказ.

— Словом «море», — заметил Лузин ни к селу ни к городу, — в Иерусалиме обозначался запад, как в книге Иезекииля.

— Но теперь, — продолжал Шарабан, — все они для меня как прочитанные книги, отчужденные истории, словно происходившие не со мной. Чувства былые, — сообщил он, — подобны старым усадьбам, о которых мы читаем. Вроде бы они были, существовали, даже доказательства тому есть, даже руины кое-где стоят, но руки чешутся неизвестно у кого разрушить, изгадить, уничтожить, травобоем посыпать, на прежних фундаментах безмозглую уродливую одороблу возвести.

Второй вечер вечернее их чтение посвящено было подаренной им сугробом книге из библиотеки Р-ских — «Старым усадьбам» барона Н. Врангеля.

Читали они одним из разработанных ими методов чтения (не имевшим ничего общего с чтением концептуальных романов, в зависимости от направления продвижения по тексту и выборки нужных либо ненужных глав, приобретавших не только разное содержание, но и разный смысл): открой, где откроется, там и читай.

— «Русские люди, — начал Шарабан, — всегда были самодурами, а в искусстве самодурство не раз помогало им. Но, по странной насмешке судьбы, созданное столь быстро распалось еще быстрее.

Фантастические дворцы Потемкина, имения князя Зубова, дворец Завадовского, подмосковное Ноево Дмитриева-Мамонова, дворцы елизаветинских любимцев Разумовских — все погибло.

Разорены и обветшали торжественные дома с античными портиками, рухнули храмы в садах, а сами “вишневые сады” повырублены. Сожжены, сгнили, разбиты, растерзаны и распроданы бесчисленные богатства фаворитов русских императриц: картины и бронза, мебель и фарфор и тысячи других великолепий».

Шарабан уронил книгу, пока поднимал он ее, Лузин спросил:

— Какого года текст?

— Девятьсот десятого.

— Иди ты.

Опять открыв книжицу наобум святых, Шарабан произнес бархатным баритоном:

— «“Старая” обстановка не нравилась новой владелице, которая хотела иметь ее более “модною”. Таковая была заказана в соседнем городе и привезена. Но так как помещичий дом был невелик, то не знали, куда девать старую мебель. Дом от железной дороги находился на расстоянии шестидесяти верст, и нашли, что так далеко везти для продажи “рухлядь” не стоит. Ее просто сожгли, устроив огромный костер, где долго горели и не хотели сгорать старинные диваны, столы, стулья, шкафы, бюро и ширмы…

Но не одна судьба зло подшучивала над Россией. Русские люди делали все возможное, чтобы исковеркать, уничтожить и затереть следы старой культуры. С преступной небрежностью, с нарочитой ленью и с усердным вандализмом несколько поколений свели на нет все, что создали их прадеды, — читал Шарабан. — Всюду в России: в южных губерниях, на севере и в центре, — можно наблюдать тот же развал старого, развал не только денежный, но развал культурный, невнимание и нелюбовь к тому, что должно украшать жизнь. Тогда как в Европе из рода в род много столетий переходят и хранятся сокровища предков, в России наперечет несколько поместий, находящихся двести лет в одной семье. Даже от Петра, от Анны Иоанновны, даже от Елизаветы дошли до нас жалкие остатки: нет имения, целиком сохранившегося с тех времен. От Екатерины лучшее тоже погибло, и только эпоха Александра Первого еще ярко и жизненно глядит из усадеб дворянских гнезд. Но и тут Грузино Аракчеева — полуразвалившееся, обкраденное, запущенное, с призраком убитой Настасьи и образом “обезьяны в мундире”, засекающей крестьян…»

— Шарабан, какого года текст?!

— Я уже говорил, тысяча девятьсот десятого.

— Какова судьба автора? Как говоришь — барон Н. Н. Врангель?

— Во время Первой мировой войны добровольцем пошел работать в Красный Крест. Скончался в прифронтовом лазарете от острого воспаления почек. Бенуа говорил: судьба была милостива к Врангелю, не дала ему увидеть всю «мерзость запустения» послереволюционных лет.

— Ну, — сказал Лузин, — открой еще раз.

— «В этом вся русская жизнь, — прочитал Шарабан, — в слиянии многих разрозненных элементов, которое и дает в целом то своеобразное обаяние, порабощающее всякого в русской деревне. И нельзя отделить дома от деревьев, его осеняющих, птичьего говора — от игры красок на узорах стен, блеска мебели в комнатах — от шепота листьев за окном и немого разговора портретов — от тихой думы старинных книг на полках и от хриплого кашля часов на стене». Последняя статья в книге называется «Забытые могилы» и начинается со слов: «Нигде не гибнет столько произведений искусства, как в России».

— А заканчивается?

— Стихотворной строчкою: «Да в лоне Божием его почиет дух».

— Аминь, — сказал Лузин.

Глава тридцать шестая

На краю Перузины

«На краю Ойкумены»

Название детской книжки

Прапрадед Лузина жил не в «подобной Иерусалиму» Москве, а в Санкт-Петербурге, где пребывал даровавший ему (генералу армии французской… нет, австрийской…) чин полковника русской армии государь император Николай Павлович; но на продолжении (через Сенную) дороги из Петербурга в Москву, возле Екатерининского канала, — на Средней Мещанской, в доме пять, в шестой квартире. Из окна виден был ему мост через канал.

У спусков к воде, называемых тогда сходами, стояли плоты, с них полоскали белье прачки, возле плотов теснились причаленные лодки.

Тут начиналась Коломна, извилистая лента канала вливала в воздух тишину, накопившуюся на дне, и весь гомон, вся суета Сенной площади не могли тишины нарушить, как не могли возникающие то там, то сям во дворах визги подравшихся, битых, пьяных, песни вываливающихся из шинков, голос шарманки.

Местность, в которой обитал человек, служивший волею судеб в трех армиях: французской, австрийской, русской, чьи предки (а за ними и он по праву наследства) носили титул королей Иерусалимских и Кипрских, — а позже и королей Киликийской Армении, — называлась Перузиной.

Название пошло от финского словечка «перузина», «земля с твердым грунтом», почти не подверженная наводнению. Впрочем, Перузиной именовалось и шведское поместье, находившееся там, где ныне стоит Инженерный замок, поместье, подаренное Петром Первым супруге, зеленый оазис с первым Летним дворцом, парадиз вдоль Мойки; от нынешнего Конюшенного моста, от былого шведского дома, расползались, множась, сады до юсуповских владений за Сенной, тогда как у Фонтанки, а также на месте Михайловской улицы и Гостиного двора было непролазное болото. Болота осушали, насаждались цветы, кусты, дерева; вступившая на престол Елизавета Петровна дала садам наименования: тот, на месте коего привычный нам Летний, стал Первым, тот, что окружал маленький Летний дворец на месте Михайловского замка, — Вторым, тянувшийся вдоль Мойки — Третьим. В Третий сад завезли соловьев из Московской, Псковской и Тверской губерний, запретили обывателям особым указом их ловить.

В Перузине стояли два царских дворца, царский замок. Французский генерал, он же русский полковник, когда был помоложе, хаживал по Екатерининскому каналу на них смотреть; мог ли он слушать соловьев Третьего сада? или их успели отловить? или сами они отлетели?

Что до водных границ, за полсотни лет им пришлось претерпеть: о той же Фонтанке, о которой говорилось в конце осьмнадцатого столетия как о речке чистейшей, к середине девятнадцатого написал русский газетчик; «…с водою Фонтанки и других петербургских каналов жители пьют экстракт из дохлых собак и кошек».

Существовало мнение, что внутренний канал из Мойки в Фонтанку, Екатерининский, также составлял границу твердой земли, стало быть, генерал (полковник!) де Лузиньян жил на краю Перузины, рядом с Сенной площадью, в конце восемнадцатого и в начале девятнадцатого столетия не считавшейся захолустьем, здесь, в частности, долго квартировал датский посланник, снимал дом купчихи Голубцовой, дом и называли — Датский дом.

Квартира Луи де Лузиньяна была невелика, но он и нуждался разве что в гарсоньерке, поскольку был холост, не особенно богат, привык жить по-военному. К тому же небольшие комнаты легче было протопить, печи-голландки с маленьким камином хватало в морозные зимы, сырые долгие осени да вёсны санкт-петербургского разлива. Шутили местные газетчики, веселили читателей своих: «Лето в этом году случилось дождливое и пришлось на пятницу».

Строго говоря, дом на Средней Мещанской улице подле Демидова переулка находился на размытой меже между Перузиной и Коломною. Но мог считаться частью «Бермудского треугольника» Петербурга, описанного склонными к градообразующей мистике краеведами двадцатого века, оперирующими эфемерными понятиями «геопатическая зона», «отрицательные вибрации», «патогенные излучения», приводящими, в частности, литературные примеры (топография «Преступления и наказания», эпизод лермонтовского «Штосса», цитаты из «Записок сумасшедшего» с комментариями, содержащими сведения о том, в каких именно домах набережной Екатерининского канала, Средней либо Малой Мещанской, Столярного переулка бытийствовали авторы и герои вышеупомянутых произведений), из которых каким-то образом следовало, что преступление, совершенное Раскольниковым, предопределено не столько временем (и направлением ума), сколько роковым отчасти местом действия.

Узнав, где жил его прапрадед, Лузин подивился, что фамилия героя лермонтовского «Штосса», игравшего в карты со стариком из дома на Средней Мещанской (кстати, играл на некую прекрасную особу, маячившую, подобно призраку, у старика за спиною; Лузин тут же вспомнил Мелюзину), была Лугин, в то время как один из второстепенных персонажей «Преступления и наказания» — пренеприятнейший, увы, — звался Лужиным.

На вопрос Шарабана, не родственник ли он однофамильцу своему математику Лузину, он ответил при первой встрече совершенно уверенно:

— Не только не родственник, но даже, думаю, и не однофамилец.

На ломберном столике, стоявшем недалеко от окна, в отсутствие игроков де Лузиньян раскладывал пасьянсы. За удавшийся пасьянс награждал он себя наперстком наливки и кофием Леванта. Случайный прохожий, одаривший походя дом номер пять случайным взором, мог увидеть Лузиньяна в раме окна, обращенного на Демидов мост: восточный халат, пронзительные глаза, чашечка дымящегося кофия в смуглых пальцах.

Он не любил читать перед сном при свече, когда в комнату набивались преувеличенно большие, глубокие, искажающие пространство тени. Задув свечу, он ложился (зимой белый русский снег становился источником света, весной с летом таковым считалась белая ночь, оставалась осень, но наполненный туманом со смогом оплотнившийся воздух нес с площади, с улицы, извне, излучение фонарей) и начинал вспоминать, разворачивал, точно свиток, какой-нибудь эпизод из собственной жизни либо известную по устным преданиям вкупе с книжными историю из жизни предков; то было его вечернее чтение. С возрастом, заметил он, новеллы на сон грядущий отодвигались от нынешнего момента все дальше, все чаще вместо холерного бунта на Сенной, приключений австрийского полка, итальянского похода обращалось воображение к сожженной пращуром в четырнадцатом столетии Александрии, к судам, следующим с запада на восток, отдыхающим в островной кипрской гавани, к картинкам из книги о Мелюзине, озвученной любимым голосом матери. Почему-то с юности ему снился последний король Киликийской Армении Левон Пятый Лузиньян, лишившийся королевства, которому пригласивший его в Испанию кастильский король Хуан Первый подарил в пожизненное пользование три прекрасных города в сердце Кастилии: Мадрид, Андухар и Вилареал. Иногда Левон Пятый со своей королевой Маргаритой проходил по построенному римлянами в Андухаре пятнадцатиарочному мосту через Гвадалквивир, а ветер развевал их одежды, и навстречу им шел благородный Хуан Кастильский, снотворческая картинка, — Маргарита никогда не бывала в Испании, потеряв в плену дочерей-близнецов, приняла она постриг, жила за стенами монастыря. Иногда приходил в сны мраморный король, лежавший на своем белом саркофаге со скипетром и перчатками в руках или сидевший в ожившем гербе Мадрида, древней Урсарии, у земляничного дерева, глядя с улыбкой на бродивших по опушке медведей. Это сновидение, краткое, молниеносное, предрассветное, заставляло сновидца проснуться.

С каждым годом все реже перечислял он, засыпая, встреченных им за день людей, не только тех, с которыми говорил, общался, обменивался фразами либо здоровался, но увиденных мельком, замеченных, запомнившихся, словно повторяя еще один урок российской жизни. Несколько лиц из прошлых давнишних перечислений все же всплывали, например, печальный, исподлобья смотревший (может, просто он был ростом ниже Лузиньяна?) молодой темноглазый человек в форме поручика лейб-гвардии Гусарского полка или феерически узколицый еврей с пальмовой (вместо здешней, местных дерев) ветвью в день традиционно проводимого на Сенной площади иудейского праздника кущей.

Если он засыпал с головной болью, потирая шрам на левом виске, ему снились множества.

Это могли быть войска, передвигавшиеся перед боями, сам театр военных действий, а также театр действий мирных, торговые ряды, Вяземская лавра, проститутки, прачки, баржи канала, битва за выживание, лавки ломбардов, где не отыскивается нужный предмет (хотелось бы выкупить, но как найти?!), сокровищницы Востока, вероятно, вытряхнутые в его ночные видения из древних снов (смешанных с явью) предков-крестоносцев; порой маячили комнаты, засыпанные картами, десятки карточных колод, одна из карт крапленая, шулерская.

Открыв глаза, он думал, что пора ему идти в церковь.

Храм был недалеко, священник знал, кто он, никогда не укорял его за пропущенную исповедь или мессу, знал, что зовут его Луи Христодул, многие путали второе его имя, говорили: Христиан. Имя Луи дано было ему в честь участвовавшего в крестовых походах короля Луи Девятого Святого, по чьему повелению возведены были Реймский собор и Сен Шапель; вторым его покровителем являлся святой Христодул Патмосский, врач и аскет, чудотворец, основатель монастыря Иоанна Богослова на Патмосе.

Крайне редко в сновидениях его возникали никогда не виденные дневным зрением Иерусалим или Кипр, два утраченных королевства.

На Иерусалим смотрел он словно бы с Елеонской горы, с востока на запад, за Цитаделью Давида парила морская даль с горизонтом. Однажды из-за горизонта приплыло облако с небесным Иерусалимом, воздушным, напоминающим мираж, подобным настоящему, но иным, лучшим. Чем закончился сон, он не мог вспомнить, разбуженный голосом дворника со двора.

Кипр представлялся ему в виде зеленого рая растений, стеблей, лоз, листвы, барочного щедрого великолепия, — по дорогам среди плодоносных равнин скакал на коне Лузиньян, чтобы на окраине ближайшего городка, полного жизни, тепла, избыточной светотени, остановясь ненадолго в движении своем, выпить ни с чем не сравнимого местного вина.

Одним из частых гостей его воображения был король кипрский Пьер Лузиньян, то уговаривающий в Авиньоне королей Франции и Дании начать новый крестовый поход (при поддержке папы), то собирающий свое отчаянное войско, то сжигающий Александрию, а за ней Триполи, Лаодикею, Тортозу, Бейрут.

Только один персонаж не повторялся, проехал через несуществующее пространство перед внутренним взором сновидца единственный раз, однократно, единичный монах ордена святого Франциска Рубрук, посланный королем Людовиком Девятым Святым в Монголию, к правителю, чьи подданные одевались в собачьи и козьи шкуры; но подданные хана Луи Христодулу не показывались, ничего и никого не было, только дорога, степь, Рубрук.

«Глубоко впечатленье» производило на полковника (генерала) несколько раз разными людьми прочитанное ему стихотворение Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный»; он не все понимал, но по неизвестной причине соотносил текст с судьбой предков, а также с собственной, стихи трогали почти до слез. Возможно, текст повис в воздухе, в воздушном океане воображаемого бермудского треугольника Екатерининского канала, где сумел проплыть над соседом Лузиньяна, Федором Достоевским, чьи польские пращуры, как все католики, любили Мадонну. «Lumen coeli, Sancta Rosa», — беззвучно повторял, вспоминая пушкинского рыцаря бедного, наш житель Перузины.

Лузин все гадал: почему бы прапрадеду не жить неподалеку от места предполагаемой службы? Поблизости от Средней Мещанской находились: Гвардейский экипаж из Образцовых войск, расквартированный в Коломне подле Кашина моста, Кавказско-Горский полуэскадрон в доме полковника Львова (куда могли Лузиньяна записать, приняв его фамилию за армянскую), а также Пажеский корпус в собственном доме на Большой Садовой напротив Гостиного двора, где мог Луи Христодул преподавать, там, кстати, имелась католическая Мальтийская капелла. Ни подтвердить, ни опровергнуть свои предположения Лузин не смог.

В конечном итоге прапрадед мог, выйдя в отставку, поменяться квартирами с кем-нибудь из военных помладше, уступив ему место поближе к полку; об особом чувстве военного братства писал любимый художник невоеннообязанного Лузина Павел Федотов.

Лузин не ведал, что по совпадению у полковника (генерала) был приходящий кот, названный им Мистикрú (сие традиционное, как Васька, французское кошачье имечко никакого отношения к мистике не имело). Не знал он и о храбрости генерала (полковника), выбежавшего на Сенную к больнице с саблей в руках во время холерного бунта на защиту врачей и больницы, которую громила толпа.

Зато он, конечно же, знал о единственной слабости полковника.

Она была модистка, точнее, театральная костюмерша из модисток, вышневолоцкая сирота, привезенная старой теткою в Петербург. Жила она в Коломне, на Екатерининском канале, поблизости от Большого театра, познакомилась с де Лузиньяном совершенно случайно в одной из аптек Штрауха, то ли на углу Гороховой и Большой Мещанской, то ли у Кокушкина моста.

Доподлинно известно, что у нее были фиалковые глаза, лоскутный и ленточный ряды Щукина двора предпочитала она серебряному и меховому, выбирала в Апраксином цикорий с левантским кофием, пугалась криков кучерских «поберегись! поберегись!», хаживала в модные магазины не покупать, а портняжные фокусы подсматривать; вторично столкнулась она с полковником, выходя из мелочной лавки: он вышел из соседней табачной с ящиком сигар «Domingo»; на них налетел мальчик с фруктовым лотком, полковник галантно купил ей апельсин, она раскраснелась отчаянно, но апельсин приняла. Мимо проследовала компания странствующих музыкантов-тирольцев, черные куртки из замши, шляпы с полями, украшенные зелеными перьями, рев фагота с валторною, вальс, мазурка. Под звуки вальса они разговорились (она знала французский), пошли невесть зачем по Садовой, опомнясь только возле вывески живущего на углу Большой Садовой и Невского известного всему городу зубного врача Леопольда Вагенгейма, изобретателя порошка от зубной боли «Trésor de bouche».

Почему-то они говорили о воздушных явлениях в Петербурге: о редком северном сиянии, чаще появляющейся радуге, о кругах вокруг Солнца и Луны, о летнем громе, осеннем инее, быстро тающем тумане; разговор их несомненно родствен был воздушным поцелуям. Люби, ревнуй, тоскуй, и что же остается от музыки и слов? воздушный поцелуй… — как через сто пятьдесят лет почти певица споет.

Так начался их роман, закончившийся разрывом с последующим появлением на свет первого Лузина, родившегося в Великом Устюге, куда сбежала от де Лузиньяна его модистка. Причины разрыва были неясны, хотя Лузин думал, что после того, как прапрабабка объявила прапрадеду о своей беременности, он что-то от неожиданности ляпнул (вроде «Только этого еще не хватало!» — «Il ne manquais rien que cela!»), а она по тонкости чувств, нередко охватывающей беременных, обиделась, почти оскорбилась.

Лузин полагал, что полковник с превеликим удовольствием женился бы на своей модистке, тетешкал бы малютку прадеда, да не судьба была ему, как и праправнуку его.

Модистке невенчанный муж ее успел подарить единственную женскую драгоценность (клинок дамасской стали, кальян, тяжелый мужской перстень остались у него, растворились во времени с пространством), доставшуюся ему от предков-крестоносцев: редкой красоты массивные серьги, серебро, мелкая афганская бирюза, в центре прозрачный золотистый камень, сквозь который просвечивали чернью по серебру буквы арабской вязи, праправнук своей женщине подарить их не успел.

— Как ты думаешь, что там написано? — спросил Лузин рассматривавшего серьги Шарабана.

— Суры Корана? Стихи? Хочешь, покажем их моему знакомому арабисту?

— Не хочу, — отвечал Лузин.

Кажется, когда-то в модистку влюблен был студент, но он ей не нравился. Лузиньян любил бродить с ней вдоль воды, выходить мимо Подьяческой к Крюкову каналу. Он показывал ей точку на пересечении водных жил, откуда сидящий в лодке наблюдатель мог увидеть пять мостов сразу.

По умбристой ртути плыли барки с дровами, живущим у рек и каналов дрова в Петербурге всегда доставались по невысокой цене. Пора настала зажигать фонари, фонарщик зажигал их один за другим, цепочка огней неспешно приближалась к Банковому, то есть Демидову, мосту, на котором стоял, глядя в зеленоватую, безвременьем подкрашенную, точно Лета, воду Екатерининского канала, король Кипрский и Иерусалимский Луи Христодул де Лузиньян.

Глава тридцать седьмая

Сплюшка

— Молодой библиотечный человек, отрывший мне в своем компьютерном архиве следы некролога в «Петербургском листке», почему-то сказал мне, что прапрадеда похоронили в Смоленске («на Смоленском погосте»); думаю, на самом деле — на Смоленском кладбище. Не зря так за душу берут фото Смеловские с этим кладбищем, оно у него на свету и во тьме серебрится сквозь грязь, заброшенность, запустение, светится, нимбы одне, стильбы. Там и мой Луи Лузиньян спит.

Сплюшка покашляла, стоя на пороге, считая бестактным слушать то, что не для нее, может быть, предназначалось.

— Привет девушке из Поднебесной, — сказал Лузин.

— Здравствуй, душечка, красна девица, — пропел Шарабан.

— Я хочу вам кое-что сказать, — произнесла Сплюшка. — Хочу признаться. Я иногда пряталась за дверью вечером и подслушивала, что вы читаете.

Шарабан хотел было поправить: «как вы читаете», но смолчал.

— Мне так хотелось, — продолжала она, — чтобы молодой человек в женской одежде и девушка в алом плаще поженились. Мы с моим женихом из Голландии в субботу завершившейся недели поженились и завенчались.

— Обженились, — сказал Лузин.

— Обвенчались, — поправил Шарабан.

— Где венчались? — деловито спросил Лузин.

— В Пантелеймоновской церкви… — тихо отвечала Сплюшка.

Шарабан оценил, как прекрасно произнесла она длинное сложное название церкви, и сказал:

— Там один из служек негр, а батюшка в Казанском соборе прежде служил. Я туда хожу.

— Как же вы венчались? Он голландец, ты китаянка.

— Я крестилась, — отвечала Сплюшка, — а он давно православие принял. Он эколог. Он хочет изменить мир к лучшему. И я хочу. Я во всем буду ему помогать. Возможно, мы будем жить на юге Франции. И у нас будет трое детей и две собаки.

— Что за навязчивая идея о количестве детей и собак? — спросил Лузин. — Помнится, я от тебя уже про это слышал.

— Какое имя тебе дано при крещении? — спросил Шарабан.

— Христодула. У меня именины в сентябре. У нас в Китае можно родить только одного ребенка и требуется особое разрешение, чтобы держать домашнее животное. Я ухожу с работы. Мы улетаем во Францию. На прощание я хочу рассказать вам про свою троюродную тетю из Таиланда и подарить вам подарки.

Шарабану вдруг стало жаль нынешней бесконечной зимы, словно она давно прошла, а не обступала его в настоящий момент. Он жалел о бесшумно прибирающей их лавчонку Сплюшке, которую больше не будет он учить русскому, о вечернем чтении сожженных книг и дочитанной спрятанной, о Саре в Глинках, о времени, когда не знали они, как погиб старик антиквар, о темном пространстве бара «Проходимец», словно бар закрыли навсегда.

— Один наш родственник, — проговорила Сплюшка, впервые не нумеруя представителя ветвистого родового древа и не обозначая степени родства, — знатный китаец, жил в Таиланде. Он был знаменитый тайский антиквар, владелец великолепной антикварной лавки. Его лавка, его дом, а также вся обстановка в доме перешли по наследству моей седьмой троюродной тетушке. Старинные предметы, божки, драгоценности, шкатулки, деревянные животные — все в лавке удивительно. Однако самое удивительное — мебель в доме, особенно в спальне. Она сделана из «пушистого дерева», тикового, растущего в Южной Азии. Это высокое дерево, тяжелая красная древесина похожа на ваше красное дерево, но лучше, потому что розово-алая и не поддается ни жукам-древоточцам, ни гнили, ни термитам. Тетушка говорит, мебель и через сто лет пахнет вербеной. Все красное: кресла, диваны, столики, скамеечки, ширмы. Спальня словно вырезана из одного куска, швы не видны, стены плавно, с закруглениями, переходят в пол и потолок. Кровать вырастает из пола, словно большой тропический цветок, спящий в ней чувствует себя птахою из дупла райских времен, видит особые сны. Я хочу подарить вам двух тайских животных из тика — обезьянку и кота.

Сплюшка ушла, они в последний раз вслушались в ее неслышную поступь.

Закурив, Лузин вздохнул:

— Кто ж нам теперь про номерных родных своих расскажет?

Шарабан вздохнул, достав маленькую фляжку и хлебнув из нее:

— Моя кузина, — Лузин не стал уточнять которая, — недавно была в Таиланде. На пляже по соседству с ней мужики под тентом три часа пили пиво, специальные такие мужики с круглыми бритыми стесанными затылками, мускулы — во, бермуды атомной расцветки, все вокруг банками усеяно. Наконец, спросив: «Пополируем?» — один из них достает коньяк. Выпили коньяк.

— Хорошо сидим! — произносит тот, что с краю. — Если пальмы спилить, прям как дома.

Глава тридцать восьмая

Бредалар

«Одна моя тетушка, — писала Шарабану в одном из писем любящая путешествовать кузина (а у кузин его были тетушки, как у Сплюшки), — с детства мечтала посетить малый малоизвестный городок в Германии, чье название совпадало с фамилией ее деда и с ее девичьей фамилией. Долгие годы, всю юность, всю зрелость, читала она об интересующем ее городке все, что только было написано, и знала в итоге о нем гораздо больше его коренных жителей и уроженцев.

Наконец, накопив денег, досконально изучив и вычислив маршрут, отправилась она в путь, оставив позади все препятствия, трудности, молодость и ропот родственников.

Если проезд и прилет в большие города Германии были проще простого, достичь ее городишко-тезку не представлялось возможности напрямую; речь шла о пересадках. Почему-то электропоезда на интересующей ее ветке ходили только три раза в сутки. Сойдя с поезда, должна была она на ближайшем шоссе пересесть на рейсовый автобус. Интервал между приходом электрички и появлением автобуса составлял сорок пять минут.

Она смотрела вслед уходящему поезду, с которого только что сошла, до момента исчезновения его за поворотом. А потом огляделась.

Перрон был почти полностью разобран, она стояла на его фрагменте с лесенкой, спуском в высокую траву. Тишина, безлюдье, высота разнотравья поразили ее. Спустившись, она побрела по маленьким джунглям для шмелей, пчел, кузнечиков и ящериц. Аккуратная руина заброшенного вокзала встретила ее безмолвием, отчужденными окнами (не все они могли похвалиться стеклами) и названием станции, которое она и прочла не без трепета: БРЕДАЛАР.

Ни людей, ни домашних животных, ни машин на шоссе, никаких признаков строений, домов, изгородей ни вблизи, ни вдали; совершенно пустое, напрочь по неизвестным причинам покинутое заколдованное место. Ей казалось, что она заплуталась во сне, причем чужом, неожиданном для аккуратных, обжитых, обустроенных немецких широт с долготами. Здесь могли бы снимать фантастический фильм о покинутой жителями Земле.

По маленькому шоссе за вокзалом, лишенным пассажиров, добрела она до автобусной остановки и стала ждать. Через полчаса ожидания ее охватил страх. А что если, думала она, автобус не придет никогда? Разыгравшееся воображение рисовало ей белое пятно океана Соляриса за поворотом рельсов, куда убыл привезший ее поезд, который встретит ее за кустами, если она туда доберется. Никогда прежде ни при каких обстоятельствах не приходилось ей испытывать такого одиночества, неуверенности в следующей минуте. В ушах звенело, сердце стучало отчаянно, и тут уловила она дальний звук мотора: автобус, который должен был доставить ее в мечту, приближался, подъехал, она увидела немецкого шофера в пиджаке и галстуке, улыбнувшегося ей, и со слезами на глазах уставилась в окно, чтобы никто не видел ее лица.

Самым сильным впечатлением от путешествия ее жизни остался у нее не городок, у въезда в который прочла она свою девичью фамилию, запечатленную ею незамедлительно, а фрагмент перрона с покинутым вокзалом заброшенной станции Бредалар. «Я думала, что такие картины встречаются только в России, — говорила она с величайшим недоумением, — а теперь знаю, что они есть везде».

Глава тридцать девятая

Шарабан

— Ты где? — спросил мобильник голосом Лузина. — Звук уходит.

— Еду домой.

— Сплюшка улетает сегодня ночью. Слушай, давай сделаем ей свадебный подарок. Знаешь какой? Дети, собаки. И так далее.

— Я понял, понял. Что ж ты так поздно звонишь? Двенадцатый час. Как я до аэропорта доберусь?

— Я только что сам узнал. Домчишь на своем шарабане.

Последовала пауза.

— Нет у меня никакого шарабана. Давно продал. Деньги были нужны. Врал я про машину.

— Ты и про женщин своих врал? — спросил Лузин.

— Про женщин всё правда.

Во дворе стоял соседкин «рено». Шарабан то чинил его по мелочам, то ставил в гараж. Ключ от тачки вынул он из своего разбухшего волшебного портфеля.

Пьяный, на чужой машине, без документов, без прав, без доверенности, несся он по меридиану, как бешеный. Попал в пробку, проскочил на красный, только не попасться, в ДТП не вляпаться, не сбить никого, Господи, помилуй мя, грешного, вот еще и кусок с гололедом, твари, хоть бы в сторону аэропорта дорогу в порядке держали, снег валит, как заведенный, пока доеду, все завалит, обратно как доберусь; впрочем, ему надо было только туда.

Он домчал вовремя чудом, чудом застал Сплюшку с мужем до досмотра, нашел их в кафе.

— Пусть дама пьет кофий, — сказал он голландцу, улыбавшемуся, похожему на Тиля Уленшпигеля из фильма Алова и Наумова, — бери пакетик, это свадебный подарок от сослуживцев, сюрприз, развернете, когда долетите.

Подождав, пока взлетел их самолет, он двинулся в обратный путь. Доехал до середины Московского проспекта, протрезвел окончательно, подумал: «Вот тащусь я по Царскосельской дороге на север, а маленький двухсотлетний предметец летит над облаками на юг — куда быстрее меня…» — и от того, что представил он себе натурально эти две траектории, у него закружилась голова, да так, что пришлось ему остановиться, прижавшись к тротуару; он поглядел налево, судьба остановила его за больницей Чудновского у Новодевичьего монастыря; глядя в темные, обведенные снегом молчаливые ветви дерев кладбища и монастырского двора, постепенно успокоился он и поехал дальше.

Двор плавал в тишине, дрыхли хулиганы и пьяницы («Все пьяницы, кроме меня одного, смотрят Морфеев телек», — бормотал он, совершенно счастливый), попрятались бездомные животные, следы замело.

Сев на ступеньку у лифта возле своей двери, он выкурил последнюю сигарету из мятой пачки, неслышно повернул ключ, бесшумно вошел в квартиру.

Тихо было и тут.

Все его старые, его больные, увечные смотрели сны, спала в торце прихожей на неразобранных коробках, придвинутых к покрытым ковром старинным сундукам, изредка подменяющая его любимая старшая дочь.

Шарабан пробрался на кухню, улегся на старую узкую кушетку, подставив табуретку под ноги, укрылся курткою. Он так хотел спать, что не мог уснуть. Лузин прислал ему эсэмэску: «Ой ли?» Он ответил: «Ну».

Стоило закрыть глаза, заснеженный меридиан летел в лобовое стекло. Веки не открывались, сон не шел, наглый угонщик, счастье-то какое, цела чужая машина, как ни в чем не бывало под окном покрывается белым пухом, досмотр прошли, самолет взлетел, никому не достанешься, свадебный подарок, никому из тех, от кого прятал тебя старик, кроме девчонки, которая хочет со своим пареньком изменить мир к лучшему, дудки, хотя не мне судить, надо будет на карте посмотреть, что там на юге Франции, какие города, городишки, населенные пункты, далеко ли Тоннер, детей будет трое или четверо, собаки, само собой, две, вот я наконец засыпаю, снится мне будущее, дети Сплюшкины видят сны, собаки уснули, она идет к столу, достает из ящика фарфоровую табакерку, открывается крышка белей русских зим, сейчас глянет китаянке в лицо зеленая мартышка, заплещется в сверкнувшем взгляде ее кларет из Шенонсо цвета глаз куропатки, поднимется со дна табакерки, падет на глазное дно надпись «Споминай обо мне», помните меня все, как я помню всех.

Ночью холод пошел на сброс, снег незаметно подтаивал, зима уже износила одежды свои, но про оттепель не догадывался пока никто.

«Нет, это надо же, одному из предков Лузина подарен был Мадрид… и что еще? Гренада? нет, завтра вспомню…» — улыбнулся Шарабан в темноте.

Засыпая, напоследок бормотал он пушкинские строчки: «А далеко, на севере — в Париже — холодный дождь идет и ветер дует…»

И три стихии — оттепели, сна и стихов — увлекли его в свои потоки.

2009–2011

Content

МУЗЕЙ ГОРОДА МЫШКИНА

Сказка

Ответ

Пудреница (история А. Н.)

Один из

Анекдот

Предыдущие восемь

Музей города Мышкина

Свобода и выбор

Слётки

Валечка Литовченко

Предвыборная кампания (из рассказа Марии А.)

Рубашка и ножка

Время молчать и время говорить

Парные просьбы

Видел

Медитация

Кассандра

Прошлое

Этюд

Лето, осень, сад

Бимлюк

Наставление

Платье и пальто

Трава

Надо быть молодым

Еще из разговора

Женщина и чиновник

Маркиза

Баба Феня

Пробка

Из кратких диалогов со Стругацким

Записки на дверях

Всё о Калашникове

Адрес

Олонец

Тест

Джотто

Рядом с водителем

Воспоминания Гоцци

Закрытие сезона

В ночь

Пес

Чулаки

Джек плотника

Будильник

Бахча

Чердачный сапожник

Мзия

Пейзаж с Фудзиямой

Лист бумаги

Волки

Древо желания

Рассказ Жанны

Копченая веревочка

Опечатка

Стрелка

Попугай

Ежик в профиль

Весточка

Долги

Когда

Кровать отца

Во время поста

Байкальские миражи

Имя

Сила искусства

Маленький торговец Луной

Орлик и соколик

Коммунальные сны

Человечек

Чумашечая Эмхатэ

Небо

Дом обходчика

Отрывок

Сборища

Безглагольно

Лабиринт

Серый шарик

Северо-Запад, Восток

Табора стоит

Потерянный день

Дети райка; Ася

Не в пример прочим

Прибытие зимой

Органы

Часы купца Волоскова

Анфас и в профиль

Напомнил

Старый дом

Уличный акробат

ТАБЕРНАКЛЬ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

ЗЕЛЕНАЯ МАРТЫШКА

Глава первая Концепция изменилась

Глава вторая Метельный звон

Глава третья Те же со свечой

Глава четвертая Пакетная табакерка для государыни всемилостивейшей

Глава пятая Узкий ангел

Глава шестая Собиратели, стяжатели, хранители, любители и другие

Глава седьмая «Вы должны уступить ее мне»

Глава восьмая Отроковица

Глава девятая Куртаг наизнанку, бал-вагабонд, пиры

Глава десятая Дубликат, или Незваный гость-bis

Глава одиннадцатая Алый плащ

Глава двенадцатая Шемаханская царица

Глава тринадцатая Шатер

Глава четырнадцатая Фавориты, иностранцы, властители дум

Глава пятнадцатая «Мы» и «я»

Глава шестнадцатая Оглавление романа в духе Дюма

Глава семнадцатая Надежда и любовь

Глава восемнадцатая Зелейный перстень

Глава девятнадцатая Сара в Глинках

Глава двадцатая Билет, записка, еще одно письмо

Глава двадцать первая Дома старообрядцев, деревня Лампово, заезжие островитяне и осень в Барселоне

Глава двадцать вторая Беседы о литературе

Глава двадцать третья Сергиевские купальщицы и игра-антидепрессант

Глава двадцать четвертая «Ее там нет»!

Глава двадцать пятая Нападение

Глава двадцать шестая Платье

Глава двадцать седьмая Сочинение

Глава двадцать восьмая День поминовения

Глава двадцать девятая Находка

Глава тридцатая «Хочу ознакомиться»

Глава тридцать первая На Авиньонском мосту

Глава тридцать вторая Кипарский

Глава тридцать третья Лузин

Глава тридцать четвертая Мелюзина

Глава тридцать пятая Старые усадьбы

Глава тридцать шестая На краю Перузины

Глава тридцать седьмая Сплюшка

Глава тридцать восьмая Бредалар

Глава тридцать девятая Шарабан