ОШИБКИ РЫБ

«Записки от скуки»

Кэнко-хоси[1]

Голая пойдет

В Калининской — Тверской — деревне живет подружкина тетка, тетя Маня, страдающая эпилептическими припадками; такая-то падучая у нее, часто она падает, уж все мозги себе отбила.

В деревне большей частию старики и дети. С пьяных глаз шестнадцати-семнадцатилетние дерутся не кольями, а тракторами. Детей много убогих.

Тетя Маня всё всем раздает. Крышу ей крыли всей родней. Еле гвозди нашли, в район не единожды ездили. Пока дранку складывали, пришел мужик, попросил гвоздей, она ему все и вынесла.

— Тьфу! Тьфу! — кричал свояк. — Ведь платье может снять и исподнее сымет, раздаст да на старости лет голая пойдет!

Единицы времени

Самая большая единица времени — один съезд. Один съезд равен десяти конференциям, одна конференция равна ста митингам. При этом тысяча митингов одному съезду ни в коем случае не равны.

Имена

Мальчик услышал по радио, что где-то в Эфиопии ребенку дали имя Юрий Гагарин, и тут же придумал тройню с Чукотки: «Первого назвали Александр, второго Сергеевич, а третьего Пушкин».

Сосна

Дача располагалась в бывших финских Келломяках, на Комаровской Озерной улице, на одной из эоловых дюн выше Литоринового уступа, в воронке от бомбы. Купили участок, завезли землю. Стали строить дом. Младший сын стрелял дробью по деревьям. Через тридцать лет его вдова и сын пилили одну из сосен и сломали пилу: дробь в сердцевине ствола обросла кольцами древесины.

Мальчик, увлекающийся фантастикой, в ту же ночь начал писать фантастический рассказ о воронке времени, но не дописал, сон сморил его, а начало рассказа завалилось за старый диван, да так и осталось там на долгие годы. В комнате было тепло от сгоревшей сосны, она уже не существовала, превратившись в тепло, а капельки металла смешались в кочегарке со шлаком.

Урок

Урок русского языка в туркестанской школе.

— Дети, запомните: слова «вилька», «бутылька» пишутся без мягкого знака, а слова «мат», «кроват» пишутся с мягким знаком.

Монументальная живопись

В 70-е годы Павел А. со товарищи делал в Грозном роспись. И вот в 1999-м, смотря по телевизору «Последние известия», видит он кадры разбитого после бомбардировки Грозного, сплошные развалины, камера снимает разрушенные дома, долгие кадры руин, развалины безлюдны, бывший город пуст. И вдруг в кадре появляются люди! много людей! С невольным вздохом облегчения он вглядывается и, приглядевшись, узнает собственную многофигурную композицию: перед ним дверь в никуда, над которой абсолютно сохранная монументальная живопись, словно смонтировали ее накануне. Художнику показали единственную нетронутую деталь городского центра; выключил он телевизор, стало ему нехорошо, долго за кисть он не брался и телевизора не смотрел.

Можно было бы сочинить к этой истории такую, например, концовку: «Ночью приснилось ему, что он — Валерий Чкалов. Он вышел из дома, сел в снящийся самолет, без дозаправки долетел до Грозного, на бреющем полете обнаружил цель — свою сияющую свежестью роспись среди не существующих более кварталов, — растрабабахал ее, разделал то есть под орех, добившись полного стилевого единства. Далее проснулся с головной болью, пошел на кухню попить травного чая и долго думал об искусстве».

И новое

…и новое открыли кафе с двусмысленным названием ВВС: то ли Вэ-вэ-эс, то ли Би-би-си.

Зарплата

Елизавете Ефимовне Ржаницыной в 20-е годы однажды выдали зарплату подметками: энное количество упакованных в пачки плоских обувных полуфабрикатов.

— Да зачем мне столько?!

— Может, продадите, — отвечал бухгалтер.

История работ Л

Скульптурная работа, принесенная из Худфондовского комбината, растаяла под краном, когда решили ее помыть: работу неправильно обожгли; то была лучшая скульптура художницы.

Несколько самых удачных рисунков, выполненных шариковой ручкой, выцвели на солнце в витринах на выставке в Елагином дворце: добела, до белой бумаги, — исчезли бесследно.

Живописная работа, посланная на выставку в Москву, пропала в пути, редкой красоты натюрморт, несколько человек видели ее, и я в том числе, но каждый из свидетелей и очевидцев запомнил ее по-своему.

Джоконда

Иногда мне кажется, что Леонардо создавал Джоконду, как Фауст гомункулуса; он вздумал потягаться с Господом.

Не исключено, что некогда, во время анатомических секций, ему попадались женщины, черты которых есть в портрете Моны Лизы. Может быть, то была одна покойница, воскрешенная его кистью, одетая, усаженная в пейзаж Ломбардии, нерешительно и робко принявший ее.

Художник знал это лицо, как никто, знал это тело, как никто, — то есть как внимательный анатом. Писатель Радий Погодин, говоря о ненависти да Винчи к женщинам, говорил и о том, что Джоконда — убийца; скорее, это Хари ренессансного Соляриса; возможно, платье ее сращено с кожей.

Возрожденная, недоспавшая, недосмотревшая вечный сон, утомлена она возвращением из-за реки смерти; тяжелы ее веки. Бог создал человека; но женщину создал Леонардо. Не та ли это усопшая беременная, матку которой иссек и зарисовал в разрезе с плацентой и зародышем мастер да Винчи? Жизнь, смерть, воскрешение — вот что смешал на палитре и на хрестоматийном полотне великий и страшный маэстро.

Вот она, женщина, чье чрево он знал досконально, он, по легенде, никогда не имевший дела с женщинами, чью тайну — дитя — видел он в разрезе. Женщина, которую можно было расчленить, превратить в букеты связок, мышц, костей, сухожилий, — но которая осталась непостижимой, ибо любви, осмысляющей рождение ребенка, Леонардо не ведал, женщина, преследовавшая его. Он почти полюбил ее, убитую им вторично, собрал воедино, одушевил, она проснулась и посмеялась над ним, над их общей тайной переставшего быть сокровенностью чрева и простила его за всё, и за нами за всеми наблюдает теперь не одно столетие с отчужденным любопытством грешной и страшной Галатеи-Эвридики. Мы ведь и понятия не имеем, что связало сию модель с художником.

Мешки под глазами — пометочки на память о причине смерти; сердце? почки? Губы уже улыбаются, а саркастическая гримаса смерти еще не отпустила их. Мона Лиза еще в трауре по самой себе, и ломбардский пейзаж, написанный с тщательностью маленькой копии с натуры, уговаривает ее, бытийный вещдок, сообщая ей окончательную реальность. Вот только под платьем ее, должно быть, нет кожи, а под руками, скрещенными на животе, — ни чрева, ни плода, ибо их достал из нее мастер да Винчи, дабы запечатлеть на одном из анатомических рисунков.

Он долго возил ее за собою, и лицо ее стало схоже с его лицом, как становятся схожи любящие или очень давно живущие вместе супруги.

Возможно, под его руками она менялась с годами, взрослея или старея, как живая женщина.

У нее общая с Гамлетом тайна — тропа между бытием и небытием.

Улыбка ее сработана целиком из сфумато и исчезает при фотоувеличении (при blow-up! помните фильм по известному рассказу «Blow-up», в котором в кадре при фотоувеличении обнаруживают труп?).

Джоконда — граница меж Нечто и Ничто; ее воскресил, точнее, возродил на полотне гений Возрождения. Джоконда — зомби.

Помните загадки Леонардо? «Люди будут ходить и не двигаться; будут говорить с теми, кого нет, будут слышать того, кто не говорит». Разгадка — сон. «Будет великое множество тех, кто, забыв о своем бытии и имени, будут лежать замертво на останках других мертвецов». Разгадка — сон на птичьих перьях.

Работы Леонардо и других колоссов Ренессанса кажутся мне фрагментарными иллюстрациями к некоему фантастическому роману, пугающему, отталкивающему. Их совершенство холодно, их гуманизм безумен и эгоцентричен. И что-то неуловимое роднит персонажей их с экспонатами Кунсткамеры.

Теленовости

Причесанный телеведущий с приличной дикцией без интонаций бестрепетно произносит:

— Миротворцы наносят бомбовые удары по отрядам повстанцев.

Деревня у Ильменя

Эта деревня у Ильменя под названием Устрека была прямо-таки неопознанный объект бытия, а может, и непознаваемый. Сохранились в ней ладьи древнейшие, натурально как из варяг в греки, о чем в научном журнале статья повествовала.

Все там пребывало в миру на особицу — поговорки, байки, словечки.

В деревне у Ильменя у старушки, живущей на околице, лежал на огороде огромный плоский камень, который не давала она родне сдвинуть с места.

— И не трогайте, не трогайте, там клад недоставаемый. Через триста лет явится сам. Клады частенько под камнями лежат. Если валун увидите в чистом поле — так и под ним спрятано. А явится через три столетия в виде солдата или в виде лошади. Вон в позапрошлом году соседке в полной тьме в окно стук-постук. Она смотрит — солдат стоит. «Пусти, бабуля», — говорит. «Боюсь я, милый друг, иди к соседям, одна я в избе». — «Ну, что ж, триста лет лежал, где лежал, туда и пойду». Ушел за баню, там и исчез. А по дороге в Новгород стоит разоренный храм. Вот едет мужик; церковь заколочена, стены ободраны, а вроде кто-то внутри есть. Отодрал мужик с двери доски, вошел, а там лошадь. Подошел, по бокам ее похлопал, как положено, она на монеты и рассыпалась.

Старушка эта время от времени наезжала к родственникам, сперва в Ленинград, потом в Петербург. Все на ее речь дивились. «В удоробье дома-то хожу». — «А что это?» — «Да фирябье такое». — «Что?» — «Хахорье, голубчик, по-вашему обноски. Ты что ж это за столом сидишь да за изгороду кладешь?» (что означало, что хозяйский внучок плохо ест). «Пришелыгался» означало «еле приплелся», а «шелыгайся дале» — «плетись восвояси». Вместо «давай потягаемся» говорилось «давай попрыгаемся». Посмотрев одну из передач, старушка промолвила: «Смерть не люблю, когда мертвые глядят, а больные едят».

В Устреке, кроме всего прочего, вместо «тютелька в тютельку» говаривали «шклянь в шклянь».

Прожив у родственников недели две, жительница Устреки начисто забывала свой говор, а приехав через год, поражала собеседников усугубившимся офенским.

Особо славилась Устрека бывальщинами, историями, бытовыми сценками, посвященными ильменской Несси, коротавшей бессмертную жизнь свою то болтовней с Садко, то заплывом за браконьерской моторкою.

Хотя главной сказкой деревни у Ильменя спокон веку был не дающийся в руки клад.

Dodo

Скульптора Галину Додонову (самые известные ее работы — фонтан «Нева» у гостиницы «Ленинград» на Пироговской набережной, Пушкин-лицеист, лежащий в траве в Михайловском, рельефы станции метро «Приморская», памятник Ахматовой на Шпалерной) в мухинском общежитии, где жила она, приехав учиться из Ярославля, звали Dodo. В общежитии я с ней и познакомилась.

Сидели, пили чай, говорили о самолетах. Тогда самолеты были в стране нашей экзотикой, все ездили на поезде.

— Сколько раз ты летала?

— Три раза.

Dodo сидела в углу, точеный профиль, стройная, похожая на скульптуру, молча улыбалась.

— Как ты переносишь воздушные ямы?

— Вообще не реагирую.

— А я боюсь, когда самолет садится, — сказала я. — Вместо облаков видишь землю, страшно, вдруг разобьемся.

— Dodo, что молчишь? Ты летала когда-нибудь?

— Летала.

— Тебе не страшно, когда он садится? — спросила я.

— Не знаю.

— Сколько раз ты летала?

Называет, улыбаясь — голос тихий, говорит медленно, — цифру для нас запредельную, больше сотни.

— Как же ты не знаешь, боишься ли, когда он садится?

— А мы не садились, мы прыгали.

Додонова в Ярославле занималась в одной парашютной секции с Валентиной Терешковой, подавала большие надежды, но тяга к искусству перевесила, и вместо космоса оказалась она в училище Мухиной. Интересно, что они даже похожи были чем-то с Терешковой; возможно, из-за воздушных потоков под ярославскими облаками.

Фиш

Девяностолетняя преподавательница английского и немецкого жила в маленькой комнатушке громадной коммуналки и, чтобы доказать себе и людям, что старость и немощь не вовсе одолели ее, частенько готовила себе рыбу-фиш.

Рядом с ее комнатушкой в большой комнате проживала пара штукатуров-маляров (возможно, малярша и штукатур), работающих усердно и благоденствующих, но сильно пьющих, между пьяницами и алкоголиками; вечерами за стеной постоянно гуляли, пили, пели, шерудились и проч.

И вот в один из вечеров на коммунальной кухне старуха угостила своей рыбою-фиш маляршу. Та поела, пришла в восторг, растрогалась и сказала сидящему на кухонной табуретке мужу:

— Какой рыбой фаршированной она нас угостила! Надо ее к нам вечером пригласить.

— К нам пригласить?! Да ты с ума сошла! — воскликнул муж. — Она же не пьет.

А вот еще история про еврейскую рыбу-фиш.

В 60-е годы на Владимирском рынке начинают с утречка торговать парными щуками, что по тем временам — натуральное чудо из чудес. Переводчице К. звонит живущий неподалеку от рынка ее знакомый Марк Б., дабы сообщить ей о чуде со щуками; соответственно, они встречаются в очереди на Владимирском. Б. берет шесть рыб (маме, дочери, соседям, знакомым, себе). Очередь начинает роптать: «Что это?! Как это?! Столько щук в одни руки!»

Стоящий за К. мужчина поворачивается к очереди и громко произносит:

— О чем вы говорите? Он и их фаршируют.

Наступает тишина, в которой слышны только всплески живых щук за прилавком.

Тройка

— Известно ли тебе, — сказала фотограф Лена Л., — что ямщик тройки дороги не видит? Не знаешь об этом? Вот и я не знала. Он сидит слишком низко, обзора не имеется, видны клубы снега, крупы конские да небеса, впрочем, ямщику не до небес. Коренной мчится изо всех сил, пристяжные летят каждая в свою сторону, стремятся разбежаться кто куда, да упряжь не дает. Тройка на самом-то деле — чисто российское изобретение, ноу-хау, и нужна для того, чтобы нестись по бескрайним просторам по прямой.

Я должна была сделать фото для рекламы, снег из-под копыт, лошадки летят и т. д. Не догнать тебе бешеной тройки, тройка мчится, тройка скачет. Стояла я посреди дороги, ждала их, они мчались на меня, я снимала и была в полной уверенности, что лошади остановятся. Сзади раздался дикий вопль визажистки, гримировавшей актеров, и я кинулась в сугроб на обочине, как каскадерка, держа над головой фотоаппарат, чтобы не попортить дорогую технику. Лошади были чуть ли не в полуметре. Некоторое время все кричали, кто что, приходили в себя, вот тут-то я и выяснила, что неуправляемо в некотором роде национальное наше трио и все это знают, кроме меня.

— Это что же у нас в «Вестях» за телезаставка?!

— Ну, может, телевизионные мастера не в курсе. Или, наоборот, владеют информацией. Такой стёб. Куда, мол, ты, необгонимая, несешься, как классик намекал. И кто только тебя, птица, выдумал.

Мусорщица

Мы шли под ручку с сумасшедшей старой мусорщицей, как всегда, увязанной и укутанной в тряпье; я помогала ей донести до дома перловку, купленную ею по дешевке для кормления голубей: стоило ей подойти к помойке, к ней слеталась вся стая.

«Надо читать „Книгу Ездры“, — доверительно говорила она, — а также начало Евангелия от Матфея». Был вечер вторника, День обретения Главы Иоанна Предтечи. Она сказала, что отрезанные террористами в Чечне головы англичан (из фирмы бытовых телефонов) на снегу, увиденные ею по телевизору, напомнили ей расчетверенную икону Иоанна Крестителя.

Цвет складок ее ветхих шалей и штопаных платков, коричнево-золотой, любимый малыми голландцами, оттеняли серо-голубые митенки, перчатки без пальцев. «Мы много нагрешили, — убежденно произнесла мусорщица, — мы не можем хорошо жить. Еще кровь убиенных на русской земле в землю не ушла. А ты с мужем-то обвенчайся, обвенчайся, то-то будет хорошо. И святителя Афанасия почитай, почитай непременно».

Мадинат

В палате гинекологического отделения маленькой больницы Скорой помощи состав пациенток был пестрый. Лежали тут на сохранении дамы в возрасте и молоденькие женщины, ночами привозили истекающих кровью подпольных абортниц; однажды привезли кричащую криком двадцатитрехлетнюю повариху из ресторана «Баку»; до родов оставалось ей месяца полтора; повариха, видать, постоянно дегустировала блюда острой восточной кухни, у нее был приступ мочекаменной болезни, по мочеточникам шел песок. Она кричала безостановочно двое суток, терроризируя всю больницу, а потом замолчала и не без удивления посматривала на врачей, как и они на нее. Дня через три ее выписали.

За полночь привезли вальяжную даму, которую все приняли за блатную, она говорила: «ксиву выправить», «у меня прямо ботва на голове выросла»; в итоге выяснилось, что служит она в Смольном, отвечает за работу с молодежью, а окончила ЛИТМО, но и там по преимуществу подвизалась на ниве комсомольской работы.

Однажды утром у окна подле комсомольской богини обнаружилась молоденькая неразговорчивая чернокосая смуглая женщина, лежащая пластом под капельницей; на утреннем обходе врач говорил, что у нее тяжелейший токсикоз первой половины беременности, но, скорее всего, поправимый. В первое время ни есть, ни пить она не могла.

Назвалась она Мариною, молчала, слушала других, сумрачно поглядывала на разбитных соседок, особенно на пышногрудую с ботвой на голове смолянку; а какие анекдоты травили! а разговоры о мужчинах чего стоили! мать честная…

Но у больничных стен свои законы, и, почувствовав себя лучше да попривыкнув, разговорилась и чернокосая у окна.

Звали ее на самом деле не Марина, а Мадинат.

Была она чеченка из Грозного, жила на окраине.

— А как ты познакомилась с мужем? — спросила двадцатилетняя Валечка, ожидавшая второго ребенка («первого в шестнадцать, девочки, родила, и всё, дура, на девятом месяце с Валькой на мотоцикле гоняла»).

— Как же я могла с ним познакомиться? — тихо произнесла Мадинат. — Конечно, у колодца. Ходила с кувшином к источнику, он в стороне стоял, смотрел, а я тоже на него посмотрела.

Тут залилась она румянцем.

— У вас все у колодца знакомятся? — спросила инструкторша из Смольного.

— Все! — отвечала Мадинат.

— И ты ходила к нему на свидания?

— На свидания? Я за водой ходила, но уж чувствовала, знала, что он будет за шелковицей стоять да смотреть. Бывало, вылью кувшин, опять наполню, опять вылью, снова наполню, ну, потом, делать нечего, ухожу.

Месяца через два он обратился к своей девушке с кувшином с незначащими словами. Она (голос дрожал) незначащими словами и ответила. Так они недели за три и сговорились.

— Он должен был меня похитить, — рассказывала Мадинат, — отвезти к себе домой, а затем ехать к моему отцу виниться и выкуп давать.

— На коне похитить-то? Под черной буркой?

— Зачем на коне? На двух «Волгах». С братьями и друзьями договорился. Все уж всё знали. И их семья, и моя. Я якобы за водой иду, кувшин взяла, а сама узелок собрала, а все знают, что с узелком иду, но виду не подают, отворачиваются. Не помню, как из дома выбежала.

Примчав невесту на женскую половину дома, сдав ее матушке, женам отца, сестрам, бабушке, жених всё на тех же черных «Волгах» помчался к будущему тестю виниться: и в ноги кланялся, и откупался, и тесть его для вида раза три нагайкой по спине съездил.

Свадьба Мадинат длилась два дня. В течение всей свадьбы невеста, теперь уже молодая жена, должна была стоять в углу под покрывалом с подносом в руках; на поднос гости клали подарки: деньги, драгоценности, вазы, часы, серебряные чарки и т. д., и т. п. Когда поднос становился тяжести невыносимой, его уносили, а в руки неподвижно стоящей новобрачной вкладывали пустой поднос.

— Как у тебя только руки не отвалились?! — спросила инструкторша.

Молодой муж оказался человеком с европейскою жилкою, молодая жена втайне очень этим гордилась. Уехав учиться в Ленинград, он не оставил новобрачную под присмотром старших женщин, а взял ее с собою, преодолев противоборство домашних.

— Когда он приходит вечером, — сказала Мадинат, порозовев, — он разрешает мне садиться с ним за стол и есть вместе с ним!

После несколько недоуменной паузы — соседки не могли соотнести пафоса интонации с обыденностью факта — им было объяснено, что жена никак не должна сидеть за столом с мужем, а должна обслуживать его, менять блюда и в лучшем случае стоять за его креслом.

Муж Мадинат никогда не заходил в палату, где лежали полуодетые незнакомые русские женщины облегченного поведения или легкого нрава; он стоял под окном, в снегу, среди деревьев. А санитарка приносила Мадинат апельсины, косы из дыни, хурму, изюм, фисташки, гранаты и виноград.

Врачи победили, Мадинат поправилась, дитя стало шевелиться в ее чреве, и она радостно ушла по зимнему саду со своим таким европейским мужем, с которым так ждали они первенца. Наука уже порадовала обоих известием, что родится у них мальчик.

Когда бомбили Грозный, я все время думала о Мадинат и о ее двадцатилетнем сыне.

Серебристый голос Маргариты

Вот и в палату главного корпуса Мариинской больницы, отделение кардиологии, окна на Литейный, большинство больных привезены были «скорой помощью». Женщина у окна с аритмией, панически боящаяся ночных приступов, будила всех, сестры сонные, озабоченный дежурный врач, звон капельниц. Восточная женщина у двери (приходили навещать ее две красавицы дочери с корзиной немыслимых фруктов), на вопрос врача, когда был первый сердечный приступ, ответившая: «Когда бомбили Грозный».

Врачи подозревали, что у меня инфаркт, я их уверяла, что после уколов на второй день мне стало так хорошо, как никогда не было, что я здоровехонька, да и младшенький мой инвалид без меня не может, отпустите меня домой под расписку; так препирались ежедневно.

На третий вечер запечалились все, ожидающая выписки веселая пациентка в углу, к которой постоянно приходил ночевать ложившийся ей в ноги пушистый громадный больничный кот Филимон («он меня и вылечил…»), неожиданно запела. Через минуту все мы ей подпевали, вся палата, кроме восточной женщины и ее соседки, маленькой, хрупкой, подстриженной в скобку (русые с сединой волосы), в летах, по имени Маргарита. Маргарита была тяжелая сердечница, неоперабельная, уколы ей делали редко, таблеток не могли подобрать. Она слушала наше пение, улыбаясь, приподнявшись на локте. На третьей песне запела и она, и все стихли, слушая ее одну с недоумением и восторгом.

Слышали ли вы когда-нибудь, как пела актриса Бабанова, фантастическая Суок советского радио? Кто слышал, никогда не мог забыть ее инопланетный волшебный голосок настоящей актрисы. Пение Маргариты напоминало пение Бабановой, тембром, окраскою, необычной интонацией, но в голосе пожилой сердечницы было, пожалуй, больше певческого, соловьиного, чем-то напоминал он голос Нины Дорлиак, был почти неуместен, как моцартовский клавесин в красном уголке.

Поклонница бессребреников, я люблю серебро как никто! Весь серебряный зрительный ряд встал перед моим мысленным, извините, взором: кольца горянок, узкогорлые кувшины с блюдами да кубками из Кубачей, цыганские перстни, загадочная, редкой красоты комната императрицы в Екатерининском дворце Пушкина, сохранившаяся только в воспоминаниях, сибирские аржаны, нарзанные минеральные источники гор и лавовых полей, возвращающие здоровье и красоту.

Спев несколько песен, она замолкла, потому что вошла строгая дежурная докторша, краткий вечерний обход, потом ужин, потом сестра со шприцем, деревянным подносиком со снадобьями, за ней вторая сестра с капельницами.

— Нет, я никогда не училась петь, — сказала нам Маргарита, — хотя в самодеятельности участвовала, два раза собиралась пойти учиться, да не судьба мне была, всю жизнь на заводе проработала. В нашем цехе рабочим серебряную воду для оздоровления давали, какую-то особую, по специальной разработке изготовляемую.

— Вроде святой воды? — спросила выписывающаяся назавтра.

— Должно быть, вроде. Наши заводские говорили, что у всех вода пьется да выливается, а у меня в горлышке серебро оседает. «Что ты постоянно споришь с начальством? — сказал мне главный инженер. — Сколько тебе лет?» — «Двадцать, — отвечаю, — я в двадцать сюда сорок лет назад пришла». Меня все любили за то, как я пою, он только головой покачал да и пошел. Дочь я одна растила, дочь выросла, выучилась, вы ее видели. А я как-то сразу заболела, а может, не замечала, некогда было.

Она закашлялась, стала задыхаться, прибежала сестра, за ней врачи. Через полчаса, отлежавшись, Маргарита спросила:

— Хотите, я вам еще спою?

— Вам ведь нельзя, — сказали дуэтом женщина с аритмией и женщина из Грозного.

— Спойте! — вскричали хором остальные.

Что за песни пела она! откуда она их взяла, не ведаю, никогда ни до, ни после ни одной не слыхала, среди них много было украинских, но пела и русские, совершенно незнакомые, словно из другой России. Ни капли печали не звучало, а хоть бы и звучало, все растворено было в волшебстве, ее должны были бы обожать зрители, слушатели должны были задаривать цветами, собирать ее фотографии, подстерегать ее концерты, да всю жизнь провела она на заводе, заводская, фабричная, в косынке да синем халате; видать, она относилась ко всему этому легко, и не о суровой доле российской Золушки, не о болезни и смерти, а о счастливой тайне таланта, о Божьем даре хотел поведать нам в тот больничный вечер, открытый в ангельские хоры, серебристый голос Маргариты.

Чтиво

— Что это вы читаете?! Зачем? Это книга одноразового пользования, как презерватив. Вагонное одноразовое чтиво.

Подарок

Подарили мне блокнот с бумагою из банановых листьев, а через день ручку в оплетке из старых снастей древнего голландского фрегата «Батавия»; да боязно мне такой ручкой на такой бумаге писать. Напишешь: «ветер» — и начнется буря.

Синица

На Каменноостровском (тогда еще Кировском) проспекте Петроградской стороны у памятника Горькому около полудня 7 декабря 1974 года к моим ногам откуда-то с неба с мощным, коротким глухим звуком удара оземь упала синица — Бог весть с какой высоты и по какой причине.

Около клювика на тротуарном снегу расползлась маленькая капля крови. Я подняла птаху, положила на газон. Она была еще теплая. «Бедная птичка», — сказала проходящая нимфетка. Памятник Горькому величаво молчал, многозначительно глядя вдаль.

Не видела я журавля в небе, а только синицу в руках, давшуюся в руки после молниеносной загадочной погибели, одной из маленьких трагедий привычного к данному жанру мира.

Ниша

В твоем мире была ниша, назначение ее долгое время было неясно; но она оказалась мне впору — и мне оставалось только ее занять.

Двенадцать сестер

Все Прудниковы перед смертью обычно слепли. Эта участь не миновала ни одну из двенадцати сестер, в том числе и жену дяди моей подруги Светланы. Светлана не помнила имен всех тетушек, только тех, с которыми была знакома: Лидия, Евдокия (приглашавшая на свой день рождения в подмосковный домишко толпу родных, включая иногородних, последний раз на девяностолетие), Вера, Надежда, Любовь, София, Иустина; по отчеству они были Прохоровны. На старинной фотографии двенадцать сестер напоминали некий хор, статные, с тонкими талиями, широкоплечие, высокие, красивые. Работящими и веселыми выросли сестры Прудниковы. У многих было по трое детей, хотя все считались сердечницами, что не мешало им пить поутру черный кофий и пребывать в трудах неустанных.

Надежда Прудникова пела прекрасно, ее и впрямь взяли в хор, расписывала на фабрике платки Лидия, талантливая швея, а Вера была искусная вышивальщица. Надежда умерла раньше всех — в восемьдесят пять лет, из-за сердечного приступа. В восемьдесят она интересовалась, что нынче носят, просила модную стрижку сделать.

— Ты что же, Света, — говорила она племяннице, старательно ее подстригавшей, — в балерины не пошла? У тебя ноги длинные, подъем, как у Улановой, ты стройная, складная. Чаю с вареньем хочешь? С каким вареньем? Езди ко мне в гости почаще, пока я жива, и муж твой пусть приезжает.

Торговала Надежда Прохоровна цветами, дача в цветах утопала, делала искусственные цветы из кожи, из шелка — на платья да на шляпки.

— В самом главном ателье города на Невском манекены с моими лилиями в витрине.

Цветочница пережила блокаду; дом ее стоял на Охте.

— 30 сентября всегда навещайте меня на кладбище: именинный день — Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

Дачу тети Нади в Горах, подо Мгою, строили сами, дом был поделен пополам: в одной половине Надежда Прохоровна с мужем, в другой — его первая жена с дочерью. Первая жена любила раскладывать пасьянсы. На ее половине топилась печь, жили и зимой, а Надежда с мужем съезжали в город. Жены не то что не любили друг друга, но всегда ревновали, до глубокой старости, хотя ладили как-то.

На дачу с Охты и с дачи домой всегда возила Надежда Прохоровна почти не выцветшую серебристо-умбристую фотографию двенадцати светлоглазых красавиц сестер Прудниковых.

— Я третья слева в первом ряду.

— Да я вас, тетя Надя, узнала сразу.

— Так уж и узнала. А рядом со мной Устенька, Иустина, ей нелегкая судьба выпала, я тебе потом про нее расскажу, самая очаровательная была. Родители всё на мальчика надеялись, а одни девушки получались. Зато какие. Портрет в портрет.

Премии

Премия за подвижничество. Номинация «За честь и достоинство». Награды за наличие совести, милосердия, порядочности. Редкие лауреаты на всем пространстве страны от Чопа до Кушки. Аплодисменты. Овации. Фальшивый восторг телеведущих. Телезритель из глубинки перед двумя старыми телевизорами: в одном только изображение, в другом только звук.

Военный прокурор

Когда моя двадцатидвухлетняя матушка оставила своего отца умирать на станции Поворино (он был в жару — тиф? пневмония? — и в дистрофии, он выгнал ее из палаты пристанционной больницы: иди! иди! живи! — их эвакуировали на юг, фашисты наступали навстречу, состав остановили, отец и дочь плакали, он остался, она бежала), с собой у нее были только туфли новые бежевые, чудные туфли на каблуках, довоенный подарок отца красавице дочери.

Она бежала по шпалам с другими бывшими пассажирами эшелона, бежала назад, на север, плача, прижимая к груди обувную коробку.

Далее последовало немыслимое путешествие с юга в Сибирь, путаный маршрут, вагоны, составы, стрелки, кто-то дал ей старое одеяло, кто-то — драное пальто. В одном из городов остановил ее добрый прохожий:

— Девушка, идемте ко мне, вы ведь беженка, а у меня квартира пустует, что ж вам на вокзале спать? Поживите у меня, чаю попейте, согрейтесь.

Она пошла доверчиво, радуясь. Он чуть было не изнасиловал ее, но ей повезло, она убежала, правда, босиком, одна поношенная туфля осталась в нехорошей квартире, от другой на бегу оторвалась подошва. Добрые люди одарили ее старыми калошами (обе на левую ногу).

Неведомыми путями добралась она до Новосибирска; некогда звался он Новониколаевском, и жила в нем мирной дореволюционной жизнью семья Захаровых: отец, инженер-путеец из крестьян, окончивший в Петербурге Институт железнодорожного транспорта, мачеха, шестеро детей, в том числе Анна, ее будущая свекровь.

И в Новосибирске на улице встретил ее муж любимой тетушки Капитолины Арсеньевны, военный прокурор по фамилии Маслов.

— Нонна, ты ли это?! Что ты тут делаешь?

Он едва ее узнал, она обмотана была драными платками, обвязана мешками, тряпками прикручены калоши на левую ногу, вместо шали видавшее виды полуобгоревшее одеяло; шла она, вцепившись в полуразвалившуюся коробку с парой бежевых туфель.

Маслов, используя свои связи и каналы, отправил ее в Киров, как отправил бы посылку с оказией; и она доехала до места назначения.

В Киров эвакуирована была Военно-медицинская академия, туда наезжал из блокированного Ленинграда (на фанерном, что ли, самолетике) мой дед Галкин, академический профессор; там доучивался папенька мой будущий, курсант одного из последних курсов, маменькин жених не знаю с какого класса школы. Они быстренько поженились, и через девять месяцев появилась я на свет. В комнатушке при госпитале жили наезжавший в Киров дед, его безумная старая мать, бабушка Анна, мои папенька с маменькой; колыбельку мою подвесили к потолку.

Я обязана была жизнью военному прокурору, он несомненно являлся посланником Судьбы, наместником Рока, прокуратором Провидения, он был стрелочник эпохи, ее Харон. Скольким людям подписал он подорожную на тот свет? Мне он подмахнул, не глядя, пропуск на этот.

Похороны кукол

Людмила Владимировна Балмасова, внучка Ивана Петровича Павлова, улыбнулась, глядя на одну из фотографий семейного архива (на фотографии в келломякской траве хохотали две маленькие коротко остриженные беленькие девчушки, Милочка и Манечка, держа огромных кукол):

— На этой фотографии мы с сестрой с обычными тряпичными куклами, очень нами любимыми, самыми любимыми. В то лето кто-то умер, мы видели похороны, гроб; и однажды стали играть в похороны кукол, зарыв их у крыльца в обувных коробках. Наутро после похорон мы решили кукол откопать — и не нашли их. И папа, и мама, и бабушка — все искали кукол, всю землю у крыльца перекопали. Куклы исчезли. Мы думали: может, их засосал зыбучий песок?

У крыльца цвели чудные цветы, всё в цвету, всё, ни зыбучих песков, ни травы забвения.

— У вас замечательный фотоархив.

— Фотографии папа печатал у финна. Все они сохранны по сей день, почти столетние, — четкие, ясные. Когда мама уезжала с нами в эвакуацию, она взяла фотографии с собой, и папа тоже. «Таня, — сказал он, — война кончится, мы всё наживем, кроме фотографий; надо взять их и сберечь, они важнее вещей».

17 июля

В Екатеринбурге, когда начали грузить в самолет гробы с останками убиенных царя Николая Второго, царицы Александры и царевен, налетела невиданная гроза, задержавшая вылет.

А когда от Московского вокзала поехал по Невскому похоронный кортеж, возникла в Петербурге пауза — мертвая тишина на несколько минут. В Екатерининском саду слышно было пение птиц.

Виктор Гамба, итальянский деверь моей подруги Наташи, потрясенный, сказал: «Я и представить себе не мог, что петербуржцы — такие организованные люди».

А тишина была не поминальная — нездешняя, нечеловеческая, бездыханная, подобная разрыву времен.

Лучшие дни нашей жизни

Как постепенно, исподволь, не вдруг, с каким трудом мы вспоминаем их. Они внезапно всплывают в памяти, внезапно, моментально, когда не ждешь. Какой-нибудь маленький крючок, невзрачный живец выхватывают их из неверных текучих вод прошлого. Может быть, это и не дни в прямом смысле календарном, а несколько часов либо мгновений, обрамленных некими сутками, лишенными чисел, названий дней недели, даже номеров лет; никакой датировки; некогда, противопоставившее себя пустоте никогда. Странно, но не обо всех этих слайдах — или голограммах? — но ведь они четырехмерны! или и пятое измерение в них есть? — как их назвать? — я могу сказать с точностью: явь, было. Некоторые, возможно, увидены были во сне. Или все-таки в снах наяву? Но в них нет ничего от пустых мечтаний.

Их возглавляют первые воспоминания (трехлетнего или пятилетнего возраста?): валдайский домишко, полумгла курятника, пробивающийся через щели в досках снаружи свет (солнечные лучи, веер лучей); в гнезде светится изнутри только что снесенное сказочной Рябой яйцо. Оно совершенно. И вовсе не являет собою образ Вселенной, как у многих доисторических народов: оно и есть эта Вселенная.

Карельскому Суоярви принадлежит день с провальным снегом, целующий сугроб замшелой кровлей в бахроме сосулек, Белой Дачей в чаще леса (дачей Маннергейма ее называют, но у барона тут дачи не было) — заглянув в окно некогда нарядного дома в стиле модерн, чьи стекла целы, створчаты рамы, мы с дедушкой видим на потолке взлетающие в небеса фигуры, — день с черномраморными крестами и ангелами маленького нерусского кладбища, с огнем печи-голландки.

Удачи и неудачи, равно как успех либо неуспех, не имеют никакого отношения к этим картинкам прошлого; они вырваны из череды им подобных и не схожих с ними ни на йоту суток особым, посетившим нас подобно благодати чувством полноты бытия.

Плеск вёсел, скрип уключин, букет кувшинок и лилий, свет и тени на изуродованных, но все еще прекрасных, как в прошлом и будущем, стенах монастыря, маленький тесный пароходик из Зимогорья на остров Монастырский, вкус ситного хлеба, облака.

Ну, разумеется, Бимлюк, дальний пляж Анапы, дюны, где почти никого нет, а то и вовсе никого, где в полосу тростника, гальки, раковин выносит полоса прибоя в игре приливов и отливов черные шкурки морских чертей, где у ближайшей отмели, почти на суше, стоит ржавая баржа, подобная памятнику всем погибшим кораблям Мирового океана. Трава в дюнах напоминает суккуленты, состоит из мясистых отросточков, трава времен динозавров. На небольшой глубине можно поймать в ладонь маленькую медузу либо морского конька; зайдя чуть дальше, увернуться от отороченного синим колокола медузы покрупнее: осторожно, не обожгись. Иные пловцы встречают дельфинов. Девушка фотографируется возле увязшей в песке ржавой бомбы. К ночи виноградные улитки облепят кусты парка, высунут рожки навстречу звездам, а под звездным небом на белом экране покажут трофейный фильм с Диной Дурбин, королевскими пиратами, торговцами жизнью, нефтяными приисками или заговором обреченных.

Острова, пикник, мои молодые родители, Каменноостровский луг, кремовая мамина юбка в коричневую крапинку, фуражка отца, тени и свет.

Стояли ли мы с любимым человеком на гранитной набережной, болтая о том о сём? Или это приснилось?

Почему я вспоминаю с такой любовью провальный снег вокруг ВДНХ, солнце на ярко-голубом небе, кислое вино на ресторанной скатерти в хлебных крошках? Что за нагорный воздух обводил двухэтажный дом с малой комнаткой возле Минаевского рынка?

Изборск, начало мая, Пасхальная неделя. Поездка с подругой Валентиной Соловьевой в Псковско-Печерский монастырь. Как мы очутились в Изборске? Отчего мне хотелось остаться там навсегда? Мы ночевали у старушки, постелившей нам на пол два сенника. Трава едва пробивалась в лесах, но всюду цвело лилово-сине-желтое племя подснежников, прострела, печеночницы, безымянных фиалок и лютиков, мы проходили пруды, дошли до колокольни деревенской церкви в Малах, звонили в колокол. В лавре сложенная на особый монастырский лад поленница невиданной высоты напоминала пирамиду инков. Солнце золотило стоящий в Изборске на холме крест Трувора. В яминах кое-где еще лежал снег, и звенело все хмелем весны, колокольными языками, праздником Светлого Христова Воскресения, птичьими голосами переживших зиму существ.

А вот едем мы в автобусе по одному из латвийских шоссе, группа подростков с этюдниками, путешествующие художники из изостудии Дворца пионеров с преподавателем нашим, Соломоном Давыдовичем Левиным, во главе. Латвия утопает в сирени, на проводах чистят перышки зеленые птицы. Поплавки рыбацких сетей, голубые стеклянные большие шары; салаковые коптильни, холмы. Ах, Булдури, Сабиле, анданте кантабиле, прибрежный песок. По утрам туман окутывает поселки, к полудню их плавит жара. Где-то в песке таится янтарь, мы ищем его, но не находим.

Стоит закрыть глаза — и мне снова покажут зимние узоры на стекле, быстро набирающие голубень сумерки, овчину лежанки, заснеженный яблоневый — и вишневый! — сад, пар из двери, и пусть примерзнет на секунду рука к дверной ручке, подернется ледком вода в ведре, а из-под книжной обложки выглянет капитан Сильвер или медленно проедет по закатной гряде всадник без головы.

Один из дней таит прокуренный поцелуй на морозе, на дне другого плещется аквариумная рыбка, третий шуршит чертежным листом. Оглянитесь на них — и восстанут, и оживут, и пройдут чередою, неподвластной времени, принадлежащие только нам да Вечности лучшие дни нашей жизни.

Лишние вещи Петра Первого

Ольга Некрасова-Каратеева многие годы вела кружок рисования при Эрмитаже, в основном там были младшеклассники, но и дошкольники ходили. Кроме собственно рисования, устраивались машкерады под Новый год, экскурсии по Эрмитажу.

— Что вы сегодня смотрели в музее с Ольгой Леонидовной? — спросил молодой отец, встречавший сына после занятий.

— Лишние вещи Петра Первого.

— Почему лишние?

— Ну, раз они оказались в музее, значит, они ему были не нужны.

Родители, приходившие за детьми, не упускали случая поговорить о них.

— Ольга Леонидовна, наш-то пошел в первый класс, приходит на днях домой и рассказывает, что учительница показывала на уроке чучело Пушкина. Назавтра подхожу к учительнице, так, мол, и так, мы в полном недоумении; а учительница молоденькая краской заливается и произносит: «Ну, не могла же я при детях сказать слово „бюст“!»

Ольга объясняла ученикам сюжеты эрмитажных картин, читала им «Мифы Древней Греции», в ее кружке дети пребывали в маленьком вертепе истории искусств, их окружали образы, персонажи, парсуны, их маскарадные костюмы навеяны были портретами и скульптурами.

Иллюстрировали миф о Персее и Андромеде, и затруднения внезапно возникли в связи с одеждой Андромеды.

— Как же она должна быть одета? — размышлял один из ребят вслух. — В тогу, то есть в столу, вся в складках? В платьице, как на картине Боттичелли оры? В тунику? Прямо ума не приложу. Ольга Леонидовна, уж лучше я ее, от греха подальше, голой нарисую.

Приходила комиссия, общались с детьми, наблюдали занятия, смотрели детские работы, и очень сурово наробразовские женщины стали Ольге выговаривать: почему это ваши ученики знают, кто такая Мария Магдалина, и не знают, кто такой Яков Свердлов? «Помилуйте, — отвечала Ольга, — да ведь мы в Эрмитаже находимся, изображения Марии Магдалины дети видят, а откуда же тут портретам Свердлова взяться?!» — «Это не оправдание».

На следующем занятии девочка из самых младшеньких протягивает преподавательнице работу, на которой изображены зеленые волны, а на гребне одной из волн сидит, свесив ножки, человечек без волос и с бородкою. «Вот, О. Л., я нарисовала, чтобы вас не ругали, как в прошлый раз, я слышала…» — «А что это такое, Дашенька (Машенька, Катенька)?» — «Ленин в горках».

Дошкольников Ольга учила на обороте работы подписывать ее название и свои имя и фамилию печатными буквами. И вот когда задано было нарисовать портрет, один из мальчиков заходит вместе с маменькой; на листе нарисована седая дама в очках, бабушка, Ольга хвалит маленького художника, а маменька говорит:

— Пусть он работу перевернет, там название написано, прочитайте.

— «Натюрморд бабушки»… Что же это ты, милый, написал?

— Вот скажите ему сами, Ольга Леонидовна, а то мы всей семьей говорим, что это портрет, а он нам отвечает: по-русски портрет, а по-немецки натюрморд.

Ну, конечно, тот упрямец, который рисовал только животных, принес портрет ворона. Его никто и никогда, даже любимая учительница, с толку сбить не мог, он не желал изображать людей; если задано сделать композицию на тему «Семья», будет вам прайд львиный или волк с волчицей да волчатами.

Перед тем, как попросить ребят нарисовать семью, Некрасова-Каратеева беседовала с ними о семье как таковой и о семьях своих учеников.

— У меня, — сказала с достоинством одна из девочек, — папа и мама врачи, а дедушка с бабушкой евреи.

— У меня папа инженер, — сказал ее сосед, — а мама сидит дома и ничего не делает.

— Как же так — ничего не делает? — спросила Ольга. — Должно быть, она занимается домашним хозяйством?

— Нет! Она именно ничего не делает, сидит и пишет диссертацию.

Был в кружке рисования любитель екатерининской эпохи; впрочем, интересы его распространялись и на две соседних — последующую и предыдущую. Одна из его многофигурных композиций называлась «Внезапное нападение русских партизан на лагерь генерала Даву». Французов партизаны с кольями и вилами застали врасплох за разными занятиями, кто у палатки брился, кто мочился в уголке, кто стирал и т. п. Родителей удручало, что мальчик знает подробности придворной жизни конца XVIII века лучше, чем события жизни школьной или дворовой, не интересовавших его вовсе; в семье ни историков, ни искусствоведов не было, все люди как люди, постоянное сидение мальчика за книгами, посвященными времени оному, пугало, стали его подозревать в легком, что ли, помешательстве и повели к психиатру. Зашел он к психиатру, дверь закрылась, родители ждут десять минут, двадцать, полчаса, чуть ли не час, дверь открывается, выходят предполагаемый пациент с доктором, оба сияют. По странному стечению обстоятельств психиатр оказался большим любителем и знатоком пушкинской эпохи. Мальчик потом спрашивал у родителей: «Когда мы опять пойдем к специалисту по Пушкину?»

А родители кружковцев и Ольгины друзья с тех пор, чуть что не так, крутили пальцем у виска, выразительно говоря:

— К специалисту по Пушкину тебе пора, дружочек!

Memento animals

Двенадцать кошек, собака, три попугая, морская свинка, мышь — такова протяженность моей жизни. Были, правда, мимолетности: две черепахи, рыбки и щегол, — но они канули в Вечность, не успев стать не то что временем, но даже сроком. У других людей другие количества иных существ, каждый может подставить свои значения в формулу бытия.

Почему-то, сталкиваясь с гибелью животного, реагируешь чуть ли не хуже, чем на смерть человека. Это бессмысленно, негуманно, но, я полагаю, всем хозяевам братьев наших меньших сие известно, будь то сентиментальная городская старая дева или отвезший забивать любимую (и бесконечно ему преданную) свинью Фросю мрачный фермер.

Ожидание ветеринара, который должен был усыпить нашу девятнадцатилетнюю рыжую кошку Алиску, было долгим и тяжким. Ветеринар собирался сделать кошке укол, дождаться, когда она уснет, доколоть ее в машине и увезти: мы не могли похоронить ее, был сильный мороз, снег, земля промерзла. Трупик кошки должен был уехать в крематорий, где сжигают и кошек; так что, получая пепел и прах — урну — своего родственника, вы получаете в нагрузку немножко пепла священных животных.

В последний день жизни кошка спала в ванной на сложенном в тазу грязном белье, то ли стараясь зарыться в него и спрятаться от смерти, то ли пытаясь пропитаться напоследок запахами хозяев и невозвратного прошлого.

А нашего разорванного собаками (не один был, с кошечкой, во время гона, один бы ушел) великолепного Мурзика, кошачьего ангела, хвостатого рыцаря, работавшего с моим младшим аутичным инвалидом сыном на манер психолога, прощавшего ему достававшиеся раз в три месяца шлепки и удары ни за что (в приступе спонтанной ярости), любившего хозяина неотступной настоящей любовью и любимого им, маленького друга, зарыли неизвестно где, не сказал мне детсадовский сторож (а искали мы пропавшего, ушедшего на очередную ночную гулянку кота три дня); возможно, в полиэтиленовые мешки с пошлыми картинками кошачье разодранное тельце (а вдруг он был еще жив?) завернув, бросил в контейнер с мусором, и поплыл наш голубчик на свалку в груде прекрасных помоев и объедков. Мы не видели его погибшим. Котенком вышел он к нашей даче, чтобы не расставаться с нами до гибели своей: пришел неизвестно откуда, ушел неизвестно куда; видимо, это должно было остаться тайной. Бог на семь лет послал нам утешение, и то ли мы его не заслуживали, то ли больше в нем не нуждались.

Я помню их всех.

И если кот Трифон прожил мафусаиловы веки, двадцать пять лет, — для кастрата, любителя мороженой рыбы, он был немыслимый долгожитель, — жизнь мышонка Пика и подобранных на улице малых котят Леопольда и Плюшки была не дольше вдоха и выдоха: вход в мир и тотчас выход из него. Котята были уже больны бушевавшей в городе страшной кошачьей чумою, но никто еще об этом не знал; малышка Плюшка грела и вылизывала слабеющего братца, а потом искала его всюду. Мы думали, ей уже ничего не грозит, но потеряли и ее. Когда Плюшку охватывали приступы рвоты или поноса, она успевала сперва добежать, а потом добрести до расстеленной на полу газеты.

Мою собаку звали Ханум. В Валдае, где жили мы летом, никогда не видели боксеров и не слыхали таких экзотических кличек. «Ваша-то Коммуна опять вчера кур гоняла». Побиравшийся местный юродивый Федя Кролик подошел к окошку нашей избы и постучался, Ханумка подскочила, поставила лапы на подоконник, гавкнула. Юродивый подошел к другому окну, то же сделала и Ханка. Чтобы встретить его у третьего окошка, ей пришлось перебежать в соседнюю комнату. Федя Кролик ворчал: «Что за дом? Что за дом такой?! Хозяев нету, только собаки, как свиньи, из всех окон выглядывают».

Господи, благослови детей и зверей.

Одной из самых любимых книг моего детства были «Животные-герои» Сетона-Томпсона. На самом деле все животные — герои. И, по правде говоря, нам есть чему у них учиться.

Ошибки рыб

Эти слова и фразы возникают из ослышек, материализуются на стыках слов, воплощаются из непонимания как анаглифные объемные изображения из благонамеренных линейных биколоров, как маленькие фата-морганы игры голоса и смысла.

Нерадивая школьница, отвечая на вопросы письменного задания по литературе, упомянула в числе произведений Лермонтова поэму «Ошибки рыб»: название «Ашик-Кериб» преобразовалось таким образом в ее невнимательном ушке ленивицы, не удосужившейся заглянуть в сочинения поэта.

Иван Жданов говорил мне, что в детстве, слушая песню про любимый город (сотню раз по радио пели за год), строчку «Любимый город в синей дымке тает» воспринимал измененной. «Любимый город, синий дым Китая», — слышалось ему, и возникал в воздухе не Севастополь, не Ленинград, не Барнаул, но Харбин или Шанхай с дымками жаровен и хижин, пейзаж с сопками и желтой рекой.

Моя детская несуществующая строчка была нескладушкой: в «Сулико» (ее-то пели в год раз двести) вместо «в поисках уйдя далеко» слышалось мне «поезд как уйдет далеко»; ехал сквозь текст Акакия Церетели, искавшего могилу милой, старинный поезд с паровиком, несомый одним из ущелий Военно-Грузинской дороги.

В романах детства (скажем, в «Хижине дяди Тома»; или то был «Последний из могикан»? либо «Десять лет спустя»?) я регулярно читала «упала в обморок»: потеряв сознание, моя благородная дама валилась невзначай в лужу, замарав, обмарав ненароком дорожной грязью кружева и розовые щеки.

Особый случай, само собой, — детская речь. Читайте «От двух до пяти» Чуковского! Маленький Ванечка Павлов называл Александра Абрамовича Г. «Санич Бранич». А четырехлетний Саша думал, что Исаака Савельевича Бабчина, лысого, как известно, зовут Лысак Савельич.

— Где тут, миленькая, улица Зоцы Роцы? — спросила меня у Елисеевского магазина маленькая старушонка.

После двухминутного мозгового штурма я указала ей, как пройти на Зодчего Росси. С интервалом в двадцать лет у меня спросили на Старо-Невском, как проехать на улицу Бенч-Бруневича, ну, это уж было проще простого.

Однажды, находясь в рассеянности и душевном смятении, взяла я трубку зазвонившего телефона и услыхала:

— Наташа, говорит Василий. Борова в бане нет.

На самом деле звонил переводчик Васильев, сообщавший мне, что в БАНе, то бишь в Библиотеке Академии наук, сочинений Борроу не имеется.

И это всего-то навсего поверхностные речевые искажения; а когда дело доходит до диалогов, полилогов, до трактовок, версий и попыток понять друг друга, что происходит с людьми, пытающимися общаться с собеседниками, а на самом деле ищущими двойников? Что такое наши пробы общения на всех уровнях, от коммунальной склоки до диспута, от любви до политики? сплошные ошибки рыб.

Сарацин

Собственно, мне не вполне понятны цели туризма. Зачем мучиться с визами, паспортами, багажом, перелетами, переездами? зачем смотреть со стороны, не понимая, на чужую жизнь? зачем лицезреть лениво оживающие картины бедекеров и учебников истории искусств? вглядываться в титулованные, именованные, захватанные праздными взорами красоты?

Вот только один раз, пожалуй, хотелось и мне отправиться в Италию, суетиться в аэропорту, претерпевая таможенный этикет, и долететь, и доехать, и добраться, проблуждав между развалинами замков, дряхлых кастелло, и газонами ультрасовременных вилл, до одного из парков, достойного раскопок, чтобы увидеть, как бежит по дорожке в чехарде светотени шестилетний Серджо дель Ре по прозвищу Сарацин.

Хуторок

Казак Авраам Зубрей будил детей раным-рано, говоря:

— Вставайте, дети, солнце уже встало.

Жили на маленьком хуторе, стоял хуторок в степи, утреннее солнце высвечивало блики глечиков на плетне, бахчу, подсолнухи, мальвы.

Младшей дочери Авраама Марии было шесть лет, когда любимая жена его умерла, оставив сиротами детей. Через год привез казак детям мачеху, высокую, тонкую, чернобровую, зеленоглазую. Вечером заглянула Маруся в мачехины глаза и обомлела: на мгновение зрачки новой отцовой жены стали вертикальными, кошачьими, потом горизонтальными лунками пали, сверкнуло бирюзовым молниеносным переливом, ох, не померещилось ли, зрачки как зрачки, очи как очи.

Позже, в юности, довелось прочесть «Вечера на хуторе близ Диканьки»: мачеха, кошка оборотническая, отрубленная лапа, раненая рука; и вовсе в голове у падчерицы перепуталось — что у Гоголя вычитала, а что на самом деле пережила в полную звезд майскую ночь.

Шила в мешке не утаишь, пошаливала вторая жена казака. Если кто по шляху мимо хуторка едет и выйдет зеленоглазая хозяйка посмотреть на проезжих, непременно с ними оказия какая случится: то кнут у возницы переломится, то мешок муки с воза упадет, то чумак свалится, а осенью свадебный поезд следовал, что-то крикнул чернобривой солохе подвыпивший дружка, она в ответ бровь-то подняла, и вся телега на ходу рассыпалась, четыре колеса на разные стороны света катились.

По праздникам на возу ездили в село в церковь. Под Рождество мачеха положила при входе в храм сложенный платок. Все через платок перешагивали. А одна женщина его подняла, тут же с криком упала, кликушествовала, сделался с ней припадок, долго болела, в лихорадке лежала, еле выходили.

Все понимали, что у Авраама Зубрея за баба, только он сам ничего не замечал, очаровала его ведьма, приворожила, да и хозяйство вела отменно: в доме достаток, дети одеты всем на зависть, вроде все хорошо.

К Марусе мачеха присматривалась. Девчонка была с характером, упрямая, и нечто чуяла в ней колдунья Зубреиха, некую силу, схожую со своей.

Как-то взяла без спросу Маруся мачехино зеркальце, складень тройной в вишневом бархате да серебряных звездочках, где сразу три лица смотрящейся видны. Но только развернула Маруся трельяжик — мачеха тут как тут, в бесшумных чувяках за спиной смеется. Девка зеркальце, вскрикнув, выронила, и разбилось бы оно, быть беде, непременно, да ловкая мачеха чуть не у пола его подхватила.

— Быть тебе моим зеркальцем, младшенькая, только бы не кривым! — и смеялась заливисто вслед опрометью убегавшей падчерице.

Казалось детям Авраама, что мачеха может грозу наслать, метель поднять, ветер унять, смерч заставить повернуть с востока на запад. Может, и подвластны были зеленоглазой стихии, да только и на старуху бывает проруха: зимой провалилась мачеха по дороге из села в прорубь, слегла, стала умирать. И все Марусю к себе звала. Сначала говорила: «Судьбу я тебе нагадала, будет по-моему. Месяц мусульманский увидишь, вспомнишь меня. Ревность колдовать заставит, вспомнишь меня». А потом шептала: наклонись да наклонись, Марусенько, передам тебе чары свои. «Нет, нет!» — вскричала девушка, тут застучало по кровле, словно вихрь прошел, и умерла мачеха, вцепившись в падчерицыну руку, еле пальцы покойнице разжали.

Маруся лепила из глины фигурки, раскрашивала их, принялась углем рисовать, поехала учиться в Академию художеств в Москву.

В первопрестольной, уже послереволюционной, свела ее судьба с художником разведенным, горюющим по красавице жене Екатерине из Екатеринбурга; вскоре поженились они, уехали в Туркестан, где сиял над ними в блистательной Бухаре-и-шериф, плыл над горами, над оранжевыми лимонами Ферганы мусульманский месяц.

Маруся была бездетна, ревновала мужа к бывшей жене, ревновала к кроткой падчерице, она сама была теперь мачехой, чуяла в себе силу колдовства, но хорошо помнила слова второй жены отца о кривом зеркальце; захотелось ей перевести черную магию, омрачившую ее детство, в белую. Читала она всякие книги, нужные и ненужные, увлекалась Рерихами, училась китайскому массажу у заезжего китайца, штудировала хиромантию, долгими вечерами на мансарде на Подьяческой шепталась с гречанкой-травницей, занималась йогой. Теперь гадала Мария Авраамовна — точнее точного — по руке и на картах, заговаривала болезни, давала советы, ведала чужое будущее. Зрачки ее становились иногда точечными, словно булавочные головки, как будто бесстрашно, не мигая, смотрела она на некое видимое только ей одной светило.

И себя, и мужа удалось ей к шестидесяти годам излечить от смертельной болезни, были они оба прекрасные художники, ревность к падчерице сменилась в душе ее любовью.

За год до девяностолетия Мария Авраамовна затосковала. Жалела, что в молодости изменила отцовскую фамилию на русский лад: Зубреева. Написала темперой небольшую картину, на которой был хуторок, небо над степью, волны ковыля, волы, кони, козы, плетень, мальвы, братья и сестры, сама она, отец, а чуть поодаль — темная фигура мачехи. Картина висела в ногах кровати под шелковым таджикским сюзане.

В один из вечеров начало все меркнуть вокруг, небо в широком окне угасало, мусульманский месяц высветился над Фонтанкою, рядом с ним Юпитер воссиял, а за несколько минут до смерти младшей хуторянки сошел с картины молодой Авраам Зубрей и сказал старой дочери:

— Маруся, пора спать, солнце уже село.

Лица мышей

Может быть, у каждой птицы есть почерк полета, а у всякой рыбы своя манера плыть, они не все на одно лицо, как белые для китайцев и негры для ительменов. Портрет птицы. Это чувствовал Виталий Бианки, он понимал и признавал характер животного, его судьбу, его индивидуальное, а не типологическое. Среди образов наших любимых книжных героев таится и личико его Мышонка Пика.

В молодости довелось Бианки идти по городу, опечатанному печатями незримыми и заметными следами гражданской войны; в город накачан был воздух военного коммунизма. И вдруг в вечер пролились из окна звуки рояля — «Форель» Шуберта. Он пошел на звук, отыскал и дверь, и клавиши, и пианистку, войдя, как завороженный, разглядел в сумерках лицо молоденькой Анны Ч. Она была невестой другого, он был женат на другой. Много лет он писал ей письма. Незадолго до своей смерти — в девяносто лет — она сожгла эти письма, чтобы никто, кроме нее, никогда не смог их прочесть. Перед тем, как сжечь, она их перечитала.

Если бы

Сидя у окна первого этажа Купчинского дома, глядя на расцветающий под окном одуванчиковый лужок, восьмилетний мальчик сказал своей шестидесятидвухлетней собеседнице:

— Как хорошо было бы, Анна Емельяновна, если бы вы были Екатерина Вторая, а я Петр Первый.

Сукноделы

Под Москвой, недалеко от Ногинска, в поселке Свердловском (осталось выяснить, как назывались город и поселок до революции), стоит фабрика, выпускающая шерстяные ткани, принадлежавшая некогда династии сукноделов Четвериковых. Четвериковское сукно на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий получило золотые медали на международной выставке в Лодзи. Нынешние специалисты по суконной части — в частности, англичане — в музее предприятия столбенеют и переходят на междометия при виде образцов непревзойденного четвериковского сукна столетней давности.

У легендарных сукноделов были свои маленькие хитрости, через устное предание и вещественные доказательства дошедшие до невразумительных наших современников. Скажем, шерсть чесали не гребнями и не щетками, но ребристыми рогатыми шишками таинственного дерева (три мешка шишек до сих пор хранятся на чердаке фабрики); сколь ни выясняли у ботаников, какой дальневосточной лиственнице либо марсианской серебристой ели принадлежали шишки, так выяснить и не смогли. Завезли откуда-то сие чудо подмосковные сукноделы, с Чегета или с Тибета.

Достоин упоминания и способ сохранить овечью шерсть до стрижки в чистоте. Отраженный в рисунках древних греков и фресках египтян повсеместный метод был прост (до сих пор используют его и в Англии, и в Греции, и в Югославии): пастухи сбрасывали овец в реку, где они и купались, дабы пыль из руна вытрясти. Однако шерсть при этом склонна была сваляться, намокнуть и вместе с пылью ряд выигрышных качеств потерять. У Четвериковых имелось свое ноу-хау: они заказывали кафтанчики для овец, миллион кафтанчиков, все стадо паслось в униформе наподобие мелких чиновников. На один такой кафтанчик, чудом сохранившийся, скромно лежащий в музейной витрине, посетители, современные суконщики, случайные граждане, иностранцы и свои, подолгу молча смотрят.

Чоловская

Младший сын мой Алексей, инвалид детства, после родовой травмы и стафилококкового менингоэнцефалита, перенесенного в полуторамесячном возрасте, ребенок странный, легковозбудимый, одолеваемый страхами аутиста, никак не мог научиться говорить: отдельные слова, короткие словосочетания, предложения не построить. Психиатры с Песочной набережной безапелляционно утверждали, что он и вовсе не способен ни говорить, ни понимать обращенную речь. Тут встретилась мне случайно соученица, воскликнувшая: «Тебе надо водить его к Таисии Васильевне Чоловской! Она не профессор, не доктор наук, а просто гениальный логопед, к ней тяжелых детей из Института речи присылают, старушка за три года в нормальную школу выводит детей, обреченных неправильно поставленным диагнозом и неверным обучением на азбуку жестов глухонемых и на жизнь с сурдопереводом». Некоторые матери, как я узнала потом, привозили детей из других городов, снимали жилье в Ленинграде.

Я возила Алешу на Среднеохтинский к Чоловской, занималась с ним по ее методике, он окончил вспомогательную школу, умеет говорить, читать, писать, считать. Потом ездила я к ней на Петроградскую, где ухаживала она (девяностолетняя) за ослепшей младшей сестрой: я пыталась записать со слов Таисии Васильевны ее биографию, основы ее методики. К сожалению, то были трудные годы, нервные срывы Алеши приковывали меня к дому, а когда состояние его позволило мне хоть сколько-нибудь располагать своим временем, Чоловская умерла. Поэтому записи мои кратки и неполны. О Чоловской делала сообщение на Обществе невропатологов ее давнишняя подруга и сотрудница профессор Наталия Николаевна Траугот; но текст сообщения мне неизвестен. Наталия Николаевна дважды видела моего сына (по рекомендации Таисии Васильевны), и консультации эти имели для меня большое значение. Их обеих невропатологи и логопеды петербургские называли «святыми старухами».

Таисия Васильевна, урожденная Романовская, принадлежала к старинному княжескому роду, известному со времен Иоанна Грозного. Сперва были Баглай-Романовские, потом первая часть двойной фамилии утерялась. «По счастью, дворянское наше генеалогическое древо сгорело при пожаре. Это, может, нас и спасло».

Родилась Таисия Васильевна в Белоруссии, в Могилевской губернии, училась в Могилеве в Мариинском училище.

Дед ее был священник, отец, Василий Всеволодович, тоже, по традиции одному из сыновей священника обязательно надлежало пойти по стопам отца. Двое ее дядьев были генералы, третий — земский контролер. Мать, Елена Яковлевна Раковская, молодая, красивая (отец запрятал ее в деревню), закончила пансион в Плоцке и, кажется, происходила из семьи униатов. Сперва работала она учительницей, потом — по поручению фельдшера — лечила пневматиков, рожениц, дифтеритных. Жили в глуши, в лесах князей Оболенских, на границе Могилевской и Гомелевской губерний. У Таисии было три брата и четыре сестры. В Мариинском училище училась вместе с сестрой Глеба Якунина. Закончила училище на «отлично».

Отец болел тяжелой формой ревматизма (или остеохондроза?), ездил лечиться в Кемерово, в Старую Руссу; ходил на костылях, священником служил недолго.

Начала Таисия Васильевна учительствовать в пятнадцать лет, работала во второклассной школе, где сделали ее заведующей. Ученики были неграмотные, церковноприходские. Когда Тася вошла в класс и сказала: «Здравствуйте, ребята», раздался хохот. Училка явилась маленькая, небольшого росточка, с косой, девчонка девчонкой; душа у нее в пятки ушла. «А где ваши родители?» — спросила новая учительница. «Во дворе». — «Они вас привели?» — «Нет, мы сами пришли». — «Зачем?» — «Учиться». — «Что-то я не вижу, чтобы вы учиться пришли». Придя после уроков домой, Таисия разревелась. Отец посоветовал: «Бери выдержкой».

Василий Всеволодович много занимался с детьми, был им первый воспитатель, чем-то даже ближе матери. Он всегда вечерами читал детям стихи: Пушкина, Лермонтова, Тютчева. Дети были к чтению с малых лет приучены. «Ты что, Санечка, читаешь?» — «Ломан». Братья и сестры с детства помнили стихи и целые поэмы наизусть.

Стала Тася «брать выдержкой». Через две недели ученики уже доверяли ей абсолютно. За три года она прошла с ними программу, рассчитанную на шесть лет. Она преподавала математику, физику, геологию, географию, природоведение (вторая преподавательница вела уроки русского языка и литературы). «Берите тетради, пишите, что буду диктовать». Учебники все были в одном экземпляре. Молоденькая учительница тщетно писала требования начальству, чтобы прислали книги; 1915 и 1916 годы, время военное, никаких условий для занятий.

За самодельный классный журнал (шитый иглой и натурально белыми нитками) с загнутыми углами нагорело от приехавшего инспектора. Однако знания у учеников (все старше учительницы, по двадцать пять лет, только две ее ровесницы) были прекрасные. Вскорости после отъезда инспектора и учебники прислали. Ученики ее класса уходили на два часа домой, возвращались вечером, у коптилки делали уроки. Похоже, что и тогда ее талант и любовь к учению передавались ученикам.

После 1917 года все церковноприходские школы закрыли. Но в 1917-м в Минске состоялся съезд учителей, где выступила, рассказывая о своем опыте, молоденькая Таисия Васильевна. Ее перевели в уездный городок Климовичи — заведовать детским садом. Поначалу она растерялась: опыта работы с маленькими детьми у нее не было.

В 1918-м отца чуть не расстреляли. Вменялось ему в вину, что ходят к нему домой крестьяне и что молится он за них и с ними, тем самым распространяя «опиум для народа», то есть, ведя религиозную пропаганду. Поскольку о. Василий Романовский к тому времени был лежачий, расстреливать его понесли на носилках; следом за расстрельной командой шла толпа: русские, белорусы, евреи, Романовского любили все, толпа то возмущалась, то просила за приговоренного; удалось его выручить, счастливые, побежали бегом заступники, унося Василия Всеволодовича на тех же носилках домой.

В 1921-м его дети во главе с Таисией переехали в Ленинград. Сестры начали учиться, братья работали, Тася попросилась в роно в детский дом, ее направили в 38-й на Песочной набережной. Жила она в общежитии на Мытнинской набережной, на Песках. К 1924 году она заведовала детдомом. Во время наводнения шесть часов простояла в подвале в воде, спасая продукты. И заболела туберкулезом, за два года дойдя до второй его стадии.

Сестры жили с Таисией. Лидия училась в Геологическом институте, Александра — на курсах счетоводов. Старшему брату приходилось трудно, он болел ногами, как отец. А Сергей, демобилизовавшись, учил неграмотных красноармейцев. Все сестры на работе красовались на доске почета.

«Мы были патриоты, так нас воспитали. Мне сейчас больно видеть эту нашу разруху, как тогда было больно видеть тогдашнюю. Советская власть изначально сделала ставку на люмпенов, это к добру не привело.

Столыпинская реформа была замечательная. И сам Столыпин — прекрасный человек. Его у нас потом оболгали. Удивительные были его думские речи. А царь наш был не политик, в чем-то человек наивный, окружение себе подобрать не мог.

Никто теперь не помнит, что старшая царевна была поэтесса.

А мои вышивки дарили царице. Я — единственная из семьи — в церковь не ходила, я от ладана в обморок падала; молилась дома и вышивала дома».

38-й детдом, арестантский, в решетках, стал для нее настоящей школой педагогического мастерства. Она научилась владеть коллективом, ладить с трудными детьми. По выходным по очереди брала детей домой поить чаем.

Была у нее тогда первая попытка окончить дошкольное отделение Герценовского; ее выставили за то, что она — дочь священника. Впрочем, позже «командировали на учебу» на заочное отделение.

Сестры и братья хозяйство вели вместе. «Разгружали вагоны, питались в основном картошкой. Жили плохо».

Все дети Романовских жили, как все в стране. Сестра Лидия стала геологом, была автором монографии, которую, кроме нее, подписало все начальство, тридцать пять лет ездила в экспедиции, в геологическом музее заведовала «мелом». Младшая, Галина, окончив Химико-технологический, работала дегустатором, слыла неподкупной. Судьба Александры сложилась тяжело: ее репрессировали за слова: «Немцы потому так быстро продвигаются, что у них техника лучше». Десять лет лагерей, пять лет поражения в правах. В детстве она пережила полиомиелит, ходила в корсете, фиксировавшем шейные и грудные позвонки; по этапу ее отправили пешком. До конца жизни, вернувшись из лагеря, работала бухгалтером в Валдае. Сестра Лариса умерла во время войны от голода. Средний брат попал в плен, работал на подземном заводе, бежал из фашистского концлагеря, как многие, побывавшие в плену, уехал в советские лагеря. Два других брата погибли на фронте.

В 1924-м детдом Таисии Васильевны слили еще с одним и перевели во дворец Кшесинской. В том же году Таисия Романовская познакомилась с Чоловским. Познакомились они в поезде: она везла младшую сестру на лето домой, а он вез брата.

В 1925-м она перешла на последний курс заочного отделения, где училась с сестрами Чоловского. Но туберкулез у нее прогрессировал, сказывалось переутомление, из-за резкого снижения зрения она не могла читать. Ей пришлось оставить учебу. Чоловский заканчивал Военно-медицинскую академию. Он подлечивал Таисию, делал ей уколы; в конце концов сказал: «Выходите за меня замуж». В 1926-м он закончил учебу, они поженились, он увез ее в Тбилиси, где его демобилизовали: молодую жену доктор Чоловский от чахотки вылечил, а сам заболел. Прожили в Тифлисе два года, вернулись в Ленинград с двухлетним сыном.

Тогда в Ленинграде открылись подготовительные классы для шестилеток, «нулевки», и, работая в них, Чоловская начала учить детей с аномалиями развития.

Еще в институте заинтересовалась она системой Монтессори, позволяющей учить говорить сенсорных алаликов, тех, кто «слышит, но не слушает», опираясь на развитие органов чувств. Поразили ее и работы Тихеевой о развитии внимания на речь, индивидуального и коллективного, и о тишине во время занятий как обязательном условии — чтобы сидели тихо! И говорили тише! Чтобы не кричали, даже во время игры.

В «нулевку» свою она вызывала биолога, занимавшегося с педагогами: признаки весны, травы, насекомые; чему учить маленьких детей? Как? В каком объеме? Вызывала и логопеда, учившего ставить звуки речи.

В 1934 она защитила в Герценовском диплом: «Методика решения задач в подготовительных классах у шестилеток». Потом этот диплом был напечатан в виде брошюры под другой фамилией.

«Инспектор Суровцева из Москвы была поражена тишиной у моих приготовишек.

— Почему они ведут себя так тихо? Почему они молчат?

— Да они делом заняты».

Профессор Фельдберг из Института глухонемых пригласил Чоловскую в экстернатуру. Вечерами год она там проработала, сдала экзамен «на логопеда» (на пятерки, конечно). Фельдберг дал ей класс сенсорных алаликов. «Сделайте их слушающими и говорящими». — «А как?» — «Творите!»

«Три года у меня на занятиях сидела Наталия Николаевна Траугот. С финской кампании мы с ней работали вместе. Отделили сенсорных алаликов от моторных. С моторными работа не пошла, педагог оказался болтун и малоработающий. А с сенсорными к началу войны у нас уже были опыт и результаты».

Перед блокадой институт эвакуировали. Старые сотрудники уехали, молодые остались. Чоловская поступила работать в детсад завода Кулакова и повезла детей в эвакуацию. В Бологом всем было приказано возвращаться в Ленинград. Первый эшелон, где ехали заведующая и часть детей, разбомбили, все пассажиры погибли. Вторым эшелоном вернулась с детьми Чоловская. Деверь увез ее с сыном из блокированного города по Дороге жизни; ехали по льду Ладоги, под бомбами, между полыньями, чудом проскочили.

Оказалась Таисия Васильевна в совхозе в Вологодской области, где ссыльные кулаки с юга обитали. «Кулаки отгрохали в совхозе теплицы с дынями, невероятные хлеба вырастили, стада чудесных овец ходили, хоть заново раскулачивай. Зимой в теплицах помидоры и огурцы росли. Люди были замечательные, работящие. Я работала заведующей детсадом. Многие дети, и совхозные, и приезжие, ходили в парше, в болячках. Я собрала чистотел, валериановый корень, мяту, зверобой, сдала фельдшеру, он нам йода взамен привез. Я мыла детей чистотелом, отпаивала травами, они все вылечились, я их стала грамоте и счету учить».

Муж Таисии Васильевны, доктор Чоловский, был всю блокаду главным хирургом эвакогоспиталя в лавре. В 1943-м его бросили на Курскую дугу, в самое пекло, в самую мясорубку. Он дошел до Берлина.

«В 46-м он вызвал меня туда. Берлин был снесен бомбежками. Немцы копались в мусоре и искали свои пожитки. Мужа держали там до 1948 года. А с 1949-го он на Суворовском проспекте заведовал отделением военного госпиталя. Здесь он и умер в 1988 году. Последние слова его были: „Толечка, отключи капельницу“. Последние десять дней и ночей я сидела около него. До последнего момента он анализировал свое состояние. Он был врач. А теперь там все больше дежуранты».

«К нашему возвращению в Ленинград Институт глухонемых закрыли. Фельдберга обвинили в сожительстве с глухонемыми (это с молодой-то красавицей женой) и еще черт-те в чем. Сенсорной алалии не признавали. Я ушла на пенсию учительскую: 66 рублей 90 копеек. И стала сама заниматься с учениками — почти бесплатно».

Она обучала сенсорных алаликов, вырабатывала методики. Начинала учить грамоте с трехлетнего возраста, понемногу, постепенно вводя новые буквы и слова. Детей приучала сидеть на месте и заниматься с пятнадцати минут до двух часов, незаметно наращивая время, учила не отвлекаться, развивала работоспособность, желание учиться дальше.

Буквы мы с Алешей писали на все лады: водя его рукой, по точкам. Разноцветными фломастерами, кистью. Мы лепили их из пластилина на картонных квадратиках, раскрашивали пластилиновые буквы гуашью; складывали их из счетных палочек и спичек, выводили акварелью на промокашке, а на игрушечной доске — мелом, вырезали из лото с алфавитом.

Под фотографиями родителей и брата крупными буквами выведено было: «ПАПА», «МАМА», «САША» — первые прочитанные слова.

Кстати, аутисты, как и сенсорные алалики (или все аутисты — сенсорные алалики?), читают слово целиком. По методике Чоловской Алеша и читал слово целиком, а потом сам — с моей помощью — разрезал его на слоги. Тогда как в букваре вспомогательной школы (и нормальной) слова написаны по слогам, с дефисом, и аутичному сенсорному алалику разламывают его «целиковое» чтение, создавая лишние сложности для ученика и для учителя…

Счетный материал тоже отличался разнообразием. Таисия Васильевна — и мы за нею — подкладывала под цифры 1, 2, 3 и пластмассовых объемных «уточек и гусочек», и палочки, и геометрические фигуры.

Особое значение придавалось выкладыванию на столе из счетных палочек (я на своей половине, Леша за мною на своей — сначала его рукой, потом сам) зубчатого забора (остроугольного и п-образного), квадрата, треугольника, домика. Труднее всего, как ни странно, давался зубчатый забор. Через месяца три или четыре удавалось выложить огромного робота, на которого уходила уйма палочек, и в этой путанице ребенок ориентировался прекрасно, ухитряясь выложить в нужном квадратике нужную диагональ безошибочно. По мере того, как усложнялись выкладываемые фигуры, заметно наращивалась речь.

В свою очередь, изучение предлогов (большей частью — в игре: положи это на книгу, а это под нее и т. д.) и направлений (налево — направо — вперед — назад — вверх — вниз) давало возможность прогрессировать в счете, лучше понимать и решать задачи.

Задачи вообще начинались с ходу, с цифры 2.

Когда я впервые пришла на Охту в крошечную квартирку Чоловских, за столом сидел русый мальчик лет пяти и читал задачу: «И ле-те-ли пять си-ниц. Две у-ле-те-ли. Сколько си-ниц оста-лось?» Говорил он с трудом, скандируя, запинаясь. Мальчика увела мать. Чоловская сказала мне, что два года назад мальчик был неговорящий.

— А через год он будет говорить, как мы с вами, и пойдет в нормальную школу.

Таисия Васильевна была маленькая, голубоглазая, поправляла иногда шпильки в высокой прическе, темные шпильки в седых волосах. Чоловский, худой, остроносый, изящный, великолепно находил общий язык с трудными учениками жены, даже с моим Алешей, который был труднее всех.

После урока Таисия Васильевна всегда поила ученика чаем, чаще всего — с печеньем (например, с крохотными меренгами, она сама их пекла). Она считала, что так сложный ребенок, для которого учеба требует огромных усилий, легче восстанавливается.

До сих пор видя воробьев, синиц, снегирей, чаек я вспоминаю стайки свободных прилетающих и улетающих птиц из задач Чоловской.

Она научила меня записывать слова, сочетания слов, предложения за моим учащимся говорить сыном. Это «от двух до пяти» растянулось больше чем на двадцать лет — и продолжается.

Однажды мой «человек дождя» сказал (а я записала):

— Я обижаюсь на старых людей: зачем они умирают?

Одна композиция

До института Михаил Копылков работал в реставрационных мастерских. Будучи учеником реставратора, влезал он в механизм часов Петропавловки; в ноябре было холодно, мастер перед входом в часы выдавал стакан водки. Михаил случайно сбил плечом ось, и часы исправно врали три месяца: отставали (или спешили?) на сорок минут. Маленький человечек на высоте над городом внутри часового механизма, движущиеся огромные шестеренки, стужа, вой ветра.

Вторая волшебная шкатулка, приютившая юного реставратора, была прямой противоположностью первой: в эрмитажной домашней церкви, устав от работы на лесах, Михаил засыпал, свернувшись калачиком, в «луковке» храмового куполка.

Словно шекспировский актер, Копылков для неведомых зрителей (возможно, для ангелов) разыгрывал живую картину, одну композицию под названием «Фракталы»: человек во времени и человек в Вечности.

Но поскольку всякая уважающая себя история трехчастна и троична, чуть было не представилась ему возможность побывать в третьем необычном вместилище.

Эрмитажные реставраторы частенько, сокращая маршрут, переходили от лестницы к лестнице по подвалам. И Михаила постоянно притягивал уходящий во тьму подвальный коридор, мимо которого он следовал за мастером. Однажды, захватив с собою фонарик, улучив подходящий момент, нырнул он во тьму. Коридор был длинен, а в торце его, в тупике, неожиданно возникла огромная клетка, в каких перевозят животных бродячие цирки или приобретший нового обитателя зоопарк.

Замирая — сердце стучало вовсю в подвальном мраке — «Сейчас туда войду!» — Копылков подошел поближе, увидел висячий замок, посветил внутрь. Клетка была полна Сталиных всевозможных размеров, самомасштабировавшихся вповалку маленьких, средних, больших скульптур из яшмы, малахита, хрусталя, сердолика, серебра, янтаря, незнамо из чего.

Не сумев попасть в уже занятую клетку для зверя, свободный художник ретировался.

Беседа о музыке

Гости, съехавшиеся на дачу, внезапно заговорили о музыке.

Начал разговор Б. Л.:

— Наш комаровский эльф, композитор О. К., был вундеркиндом, пианистом-виртуозом, матушка выводила его на сцену за ручку, маленького, золотоволосого, в темной нарядной курточке с белым кружевным воротником. Слушатели восторженно аплодировали, говоря: «Он точно Моцарт!»

— Я его помню молодым, — откликнулся А. М., — этаким спортивным кузнечиком в зеленых брюках. Он был так экстравагантен, что казался мне рыжим. Меня однажды привели к нему в гости, в квартире стояли два рояля, и я ждал, что он нам что-нибудь сыграет. Но он поставил для нас запись своих произведений, играть не захотел.

— Эка невидаль, что он для вас играть не захотел! — заметила В. Р. — В юности О. К. пришел сдавать выпускной консерваторский экзамен по классу фортепиано, сел было за клавиатуру, а потом, повернувшись к приготовившимся слушать экзаменаторам, промолвил: «Прямо не знаю, что вам сыграть. Моцарта вы не понимаете, Бетховена не любите, а Баха притворяетесь, что любите. Лучше я вам ничего играть не буду!» — и удалился.

А. сказал:

— К. — наш комаровский бренд, здешний символ, почти «гений места». Если летом его долго не видишь, становится не по себе. «Где же он?! Куда он подевался?» — думаешь; и тут же появится: идет, заложив заломленный руки за спину, вывернув плечи, нос по ветру, глядя в небо, сочиняет музыку, должно быть.

Вступила Н.:

Мне кажется, он не то что ее сочиняет, а в ней пребывает, ходит, живет. У нас неделя, а у него гамма. От понедельника до понедельника: от «до» до «до». У нас среда, к примеру, а у него «ми». И, возможно, «ми бемоль». Проснется, бывало, в субботу и думает: «ля» настало.

Ш. воскликнул:

— Разумеется, К. живет в гамме! Он даже поссорился из-за этого со своим знакомым художником, который жил в семи цветах радуги, то есть спектра: художник утверждал, что нынче перманент зеленый, а композитор кричал, что «фа-диез». Чуть до драки не дошло.

Т. завершила беседу:

— В прошлом году, случайно забредя в Музей Бродского, я попала на концерт О. К. Зрители собрались в Малом концертном зале, ибо больших помещений композитор не признавал. Все, человек двести, расселись в креслах; тут вышел конферансье и попросил слушателей покинуть ненадолго места свои, потому что присутствие людей мешает исполнителю занять место у рояля. Слушатели были в основном к-ские фэны, сопровождавшие его годами, перебирающиеся из концерта в концерт, хорошо знавшие его причуды; поэтому зал безропотно вымелся в фойе, чтобы вернуться через три минуты. Исполнитель уже сидел за «Стейнвеем» на длинной банкетке, подогнув под себя ноги, то есть сидел на коленках; на голове у него был мешок, сшитый из вафельного полотенца, раскрашенный для красоты: с мешком на голове никого он не видел, поэтому спокойно приступил к импровизации. Зрители погрузились ad abrupto в музыкальный поток, увлекающий их в неведомое, сидели около часа совершенно зачарованные. Они не могли определить, с чего началось произведение и почему оно закончилось, словно удалось им чудом вернуться в покинутое год назад в предыдущий концерт прекрасное виртуальное пространство из звуков. После чего им было предложено уйти из зала поживее, чтобы исполнитель мог удалиться со сцены. Что они и произвели, совершенно вознагражденные за послушание началом второго отделения, вполне обычным. Композитор появился безо всякого мешка, в вечном своем берете (в котором, как всем казалось, он и спал не одно десятилетие), волосы до плеч, темные очки, и стал играть на сей раз не свои произведения, а чужие. Под конец вечера исполнял он Вагнера, для чего банкетка задвинута была им под рояль, и он лег на банкетку; словно на выступлении иллюзиониста, из-под инструмента выглядывали только его голова да расположившиеся на клавиатуре руки. К. объяснил слушателям (по совместительству зрителям), что Вагнера все играют неправильно, что исполнять его можно и должно только так, таким образом и никак иначе. Похоже, что он был прав, роль в исполнении играло и лежание пианиста под роялем, потому что из Вагнера загадочным образом улетучились помпезность и державность, не говоря уже о масштабности, а осталась одна только Музыка…

Остров на Волге

В школе Паша Абрамичев был одним из лучших пловцов, и его отправили в Саратов на спартакиаду по плаванию.

Призового места он не занял, и, хотя поездка сама по себе была ему в радость, после заплыва он огорчился, отошел в сторонку и, пройдя по берегу, приметил остров на Волге, до которого решил доплыть, то ли желая что-то доказать (не спартакиаде, так себе), то ли просто от нерастраченного пыла пловца.

Расстояние для мальчика было немаленькое, больше, чем в самом широком месте Невы у Петропавловки, однако он доплыл, лег на песок, чтобы отдышаться, и тут увидел девицу, вышедшую из кустов, из высокой травы.

Она вступила в реку, заходила все дальше и вдруг ушла под воду с головой, исчезла. Мальчик понял, что девушка не умеет плавать, что попала она в донную ямину и тонет. На секунду она выскочила, как поплавок, но тут же снова канула в Волгу.

На несколько мгновений оторопев, вспомнил он мучительно длинную сцену из совсем раннего детства, как он сам чуть не утонул, молниеносно в памяти промелькнуло. То был затон канала или речки, один из желтоглинистых водоемов Армении, теплая вода, излучина возле железнодорожной насыпи, посередине глубокое место, мелкий «лягушатник» у берега. Он бултыхался с мелюзгой в «лягушатнике», большая девица сползла с высокого бережка, переместилась на глубину, он ладошкой брызнул ей в лицо водою, дети вокруг хохотали, тоже стали на нее брызгать, изловчившись, она ухватила его, ближайшего, за шкирку, окунула в воду с головой, да и стала под водой держать. Он ополоумел от страха, удушья, тоски, выпучил глаза, в глинистой, мутной, пронизанной солнечным светом воде увидел две прозрачные соленые струйки своих слез, сейчас вдохну, глотну, сдохну, умираю, всё, тут она отпустила его, мальчик отлетел в сторону, на глубокое место, пошел было ко дну, но забарахтался, забил руками и ногами — и поплыл по-собачьи: научился плавать!

Бросился он спасать утопающую, хоть и боялся, что она, такая большая и длинная, с перепугу может утащить на дно и его; нырнув, он подобрался к ней сзади, снизу, стал выталкивать ее на мелководье — и вытолкнул. Девица была без памяти, он вытащил ее на берег.

Она лежала, как огромная рыба, вздрогнула, изо рта вылилась вода, она открыла глаза, но не двигалась, глядела в небо, ни звука, ни слова, как мертвая, в мертвой тишине. Стало ему по-настоящему страшно, страх сковал его, безмолвие объяло. Из-за кустов вышли двое парней, увидели лежащую девушку, подбежали. Они махали руками, складывали пальцы, кивали, гримасничали, ни звука, и тут его осенило: глухонемые! Все трое были глухонемые, девушка, которую мальчик вытащил из воды, не смогла бы позвать на помощь, а спутники ее не смогли бы ее услышать; сущим чудом было то, что вовремя поплыл он на остров, почуяв беззвучный зов судьбы.

На обратном пути наш пловец слишком поздно заметил приближающийся пароход и не был уверен, что успеет проскочить перед ним, не хватало только самому здесь и сейчас пойти на дно, выбиваясь из сил, он побил все рекорды, успел, проскочил, выбрался на берег и с бешено колотящимся сердцем долго лежал у воды на мокром песке.

Сантьяго-де-Куба

Ольга К. приехала из отпуска рано утром. В начале дня в квартиру позвонили. Она отворила. Стоящий на пороге мрачный человек в замасленной куртке хрипло спросил:

— Сантьяго-де-Куба, пятнадцать, двадцать пять?

— Что?..

С упорством шпиона, произносящего пароль, он повторил:

— Сантьяго-де-Куба, пятнадцать, двадцать пять?

На сей раз цифры показались ей знакомыми, поскольку жила она в двадцать пятой квартире дома номер пятнадцать. Оказалось, что за время ее отпуска ленинградскую улицу на окраине Выборгской стороны переименовали, о чем она не знала, а только что нанявшийся на работу водопроводчик понятия не имел, что прежде у улицы было другое наименование.

Тема водопроводчика для советского и постсоветского (все того же) обывателя в принципе неисчерпаема, извините за глупый каламбур.

Ирина Ч.-Д., прождав с неделю жэковского человека, собиравшегося починить ей кран, предположила, что в Санкт-Петербурге в 2000 году началась эра Сан-Техника.

А вот к Галине Желубовской водопроводчики пришли чуть свет, как обещали, в ванной воцарились мат, запах перегара, грязища и звон. Тут открылась дверь в соседнюю комнату, на пороге показался трехлетний Артемка, босой, в пижаме, вьющиеся волосенки венчиком, и произнес:

— Мама, мы еще не пили святую воду и не молились.

Водопроводчики выронили разводной ключ, в глубоком молчании закончили работу и, не прощаясь, убыли восвояси.

Дорого

Вот помнится, когда цены повысились нещадно, совершенно не к случаю, но отчасти в рифму произнес тогдашний постсоветский градоначальник:

— Дорого яичко к Рождеству!

Любимый зять

У всех дочерей мужья были как мужья, а тут как раз младшая замуж вышла. Перед свадьбой и началось: размешала мать невесты в двух тазах винегрет и салат «оливье», жених с работы прибежал, щей хватанул, решил завтрашней теще по хозяйству помочь. Оба таза, один за одним, бегом, с улыбкою, свиньям и вывалил. Теща на диван, за валидол, в слезы, ах, говорит, ах, а он: простите, мама, я думал, это свинячья жрачка. Своей улыбкой немеркнущей улыбается, в глаза глядит небесно-голубым взором. Теща встала, пошла по новой свеклу варить.

Но бдительности ни на грош в ней не возникло: через два дня после свадьбы поставила рядом сдуру два котла, с бульоном да с компотом, побежала в сельпо, куда что-то невзначай завезли, а зятя попросила в компот сахара насыпать, бульон посолить. Взял он, красавец, песок, в бульон ухнул. Поскольку ничего гаже сладкой курицы в мире нет, вылили котел в помойку, ни Дружок цепной, ни Жулька отвязанная не прикоснулись, побрезговали. По счастью, соль голубчик не нашел: накануне ее вместо кладовки в холодильник поставил; компотом картошку запить удалось.

У каждого на наших широтах свой бзик есть. Был и у тестя. Все ему хотелось, чтобы под окнами вишенье цвело. И как-то удачи с саженцами ему не было, пока не списался он через знакомых с садоводом-любителем из Брянска, коллегой по заскоку, и не поленился в Брянск съездить, сколько денег убухал, не говоря уже о моральном ущербе от общения с путейской юдолью, однако восемь саженцев привез: пять вишневых веников, три экзотических. За первую зиму два деревца вымерзли, за второе лето тлетворный соседский козел Тарас одно растение порешил (тесть в дом забежал, берданку схватил, еле жена удержала), а четыре вишенья с чудом сребролистым в центре перед фасадом избяным в красоте стояли и росли почем зря. Весной кто-то пять кольев из изгороди в праздник для дела выворотил, а тесть неразумный велел улыбчивому зятю пять хлыстов срубить; ну, тот и срубил по неведению эти самые заветные, чтоб свет в окнах не застили. Тесть орал на всю деревню, зятя теща на три дня в соседнее село отправила, а за три дня его отсутствия мужа, влезши в долги, язык обтрепав, снарядила обратно в Брянск.

Так и жили. Изобретателен был муж младшей дочери до крайности. То цыганского меда ведро купит, то дубленку на джинсовый жилет поменяет. Уж ему и газету стриженую вместо денег в городе на ярмарке подсовывали, и с наперсточниками он соревновался, и газовую плиту приватизировал, и в пирамиду вляпывался дважды, и паспорт ему подменили, а все трын-трава.

Трое детей, жена молодая опять беременна, поехал на станцию в секонд-хенд за вещами, в станционный магазин за колбасой да за консервами, ждут-пождут, а вот и он, грядет налегке, в правой руке гроздь надувных шаров, штук эдак сорок (дети за полкилометра увидели, от счастья воют), в левой руке ноутбук (деревня, естественно, не телефонизирована, свет то потухнет, то погаснет), в кармане пряники, джин для тестя, луковицы голландских тюльпанов для тещи, серьги для жены, чуб по ветру, глаза сияют, улыбка неразменная, румянец незаёмный, не пьет, не курит, матом не кроет, книги читает, зарядку делает, раньше гирю подымал, а как в сенях гирей пол прошиб, перестал: любимый зять!

Экстрим

В шестьдесят лет О. Л., уважаемая всеми дама, профессор, заведующая кафедрой, приехав в отпуск в личную крымскую развалюшку, купила мотоцикл, сдала на права и села за руль.

Разбилась она на приморском серпантине. Пара автомобилистов, машина за машиной, затормозили, кто-то вызвал по мобильнику «скорую», а поскольку в багажниках обеих машин имелось вино, им и поливали О. Л., разбившуюся вдребезги, вместо йода и спирта, асептика и антисептика, пока не приехали врачи.

Ноги у нее были в гипсе, в поезд на Петербург и из поезда лихачку вносил и выносил муж, ему было не привыкать, балетному, он с юности тягал партнерш на руках, а мотоциклистка его неудавшаяся была тонкая, изящная, легкая, вот только гипс ей весу придавал.

Братья Карамазовы

Вот пришла в библиотеку старшеклассница и говорит:

— Есть ли у вас книжка Чернышевского «Как быть?»

— Нету.

— Пожалуйста, поищите.

— У нас Чернышевского только «Что делать?».

— Ну, дайте хотя бы «Что делать?».

Услышав эту историю, Владислав Петров сказал задумчиво:

— Чернышевский много чего написал. Например, «Кем стать?».

А подруге Наталии Н. понадобился Достоевский. Стала она томиться, что нет у нее в доме «Братьев Карамазовых». Долго искала по Санкт-Петербургу интересующий ее роман, совершенно безуспешно, и, обессилев, зашла в самоновейший книжный у Финляндского. Появилась пред нею фешенебельная молоденькая куколка-продавщица, не без презрения оглядев бедно одетую не первой молодости даму, спросила:

— Что вы хотите?

— У вас есть «Братья Карамазовы»?

И продавщица поинтересовалась надменно:

— Что именно?

Слепи мне китайцев

Великая Китайская стена снов разделяет два мира, земной и мистический; но есть третий мир — искусство, то ли стена, то ли межа между прошлым и будущим, одновременно связующая и разделяющая их.

Первый император Поднебесной построил историческую Великую Китайскую стену, сжег книги (расстался с прошлым!) и приказал создать глиняное войско (в коем ни один воин не походил на другого), магически оберегающее будущее.

Последняя императрица Китая повелела поставить (в качестве морского флота, надо полагать) на одно из озер или на один из прудов своих непрерывных парков Мраморный Пароход — с неизвестной целью.

Из маленького выдвижного ящичка старинного чернильного прибора с письменного стола моего дедушки любила я в детстве доставать керамических (или то был фаянс? может, фарфор особой рецептуры…) китайцев. Были ли это чиновники? ученые? даосы? конфуцианцы? крошечные, величавые, с фалангу безымянного пальца, они прятали руки в широкие длинные рукава, держали чаши, свитки, курильницы, их халаты и замысловатые головные уборы различались по цвету, слабо-розовый, охристый, серо-голубой, бутылочно-зеленый, каждый цвет приглушен воздухом времени, патиной его покрыт. Откуда они взялись? Привез ли их дед из Благовещенска? или обрел в одной из послереволюционных лавок древностей? Куда они делись? Беспощадная метла трагических, драматических, абсурдистских событий бытия вымела их. У меня остался только один, без головы, тонкий, в котором, должно быть, я одна теперь могу различить фигурку.

Кто бы знал, как я скучаю без них!

Конечно, их не воспроизвести, не повторить; но, может быть, можно было бы создать их маленькие современные овеществленные привидения, театральных гостей, которые встали бы вокруг этого, единственно настоящего, безголового (с отбитыми ручками и без особых примет), невеликим, полным уважительного молчания кружком.

Но жизнь трудна, разнообразна, клонится к закату, томит спешкой с суетою, и вот уже три десятилетия, приходя к одному из друзей, несравненному художнику-керамисту, или звоня одной из великих фарфористок, я забываю озвучить эту — невыполнимую? бессмысленную? — просьбу: «Слепи мне китайцев!»

Дождь в Челомытне

В какой-то момент приходит в движение скособоченный деревянный вагончик узкоколейки.

— В сущности, классик N. написал семь окопов.

— Что вы имеете в виду? Семь пропастей сознания? Это вы в прямом смысле или в переносном?

— Окоп — это самозащита от нападения действительности.

— Да полно вам. Какая самозащита! Ну, что такое окоп? Узко, тесно, душно, страшно, трупы воняют, вот-вот убьют.

В какую-то минуту туча становится плоскостью, резко планирующей над головами. Крик. Поезд останавливается. По счастью, приехали, вот и Челомытня, все бегут и прячутся в ближайшем к железнодорожной насыпи доме. Дом похож разом на курзал, вокзал, санаторий (под клепсидрой?). Оконные проемы велики, внешние галереи полны меркнущего света. Кажется, туча сейчас спикирует и раздавит кровлю. Однако ничего не происходит, ниспадающая нападающая плоскость растворяется в воздухе, остается от нее только дождь, который и продолжается, то сильнее, то слабее.

Художник Михаил К. с эскизом смерча. Маша с букетом. Смешанные одежды: костюмы разных эпох, полная эклектика. Чеховские офицеры. Современные расстриги.

Должен начаться домашний спектакль. Зал очень маленький. Режиссер (великий), я в роли переводчицы пьесы, хочу что-то сказать вступительное, но мне слова не дают. Пьеса, само собой, тоже великая и, как все уже поняли, переводная. Но не «Шантеклер», его я переводила в детстве.

Дождь в Челомытне — сплошное ожидание. Начало спектакля все время откладывается. То ли актер, то ли натуральный рыцарь в доспехах. Молочница с Охты. Маленькая монашка неведомого ордена в усложненной, сложенной, как двухтрубная бумажная лодочка, крахмальной шляпе. Возможно, все ждут первой возможности разбежаться по своим эпохам. Маменька в длинном халате вынимает из прически шпильки. Б. А. готовится ко сну. Может, это все же санаторий? Под клепсидрой? Живые и мертвые в ожидании окончания дождя.

Деревянные туалеты, чистые, вымытые, заканчивающиеся кладовками. Лестницы на чердак.

Снова проходит Маша с букетом с тувинской фотографии из экспедиции Грача, не хватает только соседок по фотографии: Савиновой и Жанны (тоже с букетами). В экспедициях Грача бывал не единожды Шойгу; Маша напоминает мне об этом, говоря, что инопланетная туча исчезла, катастрофа отменяется, МЧС не вызывали.

Курзал возле узкоколейки, похожий на курзал Сестрорецка, замерший за деревьями, лиственными и хвойными. На верхушках елей искрят огни святого Эльма, дождь превращается в грозу, неземную, пугающую. Страх перед этой грозою.

Но я уже знаю, что вижу сон, и сон рассеивается понемногу под разговоры.

— Вся советская жизнь — затянувшийся сон Веры Павловны. Кошмар, так сказать, вековое сновидение выдуманной передовой женщины.

— Литература иногда представляется мне вредным занятием.

— А от кого, скажите вы мне, из русских писателей меньше вреда?

— Кто побездарней, от того и меньше.

Дождь прекращается, одеяло падает, как занавес, Челомытня исчезает, я остаюсь.

Любимая опечатка

Переводчики собирают небольшие коллекции ляпов, нелепостей и опечаток. Любимая опечатка одной из известных переводчиц: «наглосаксонская литература».

Англ

— Англ, англ! — кричал младенец, протягивая ручку.

Маменька пояснила:

— Он просит ангела с елки и луну с неба.

А тетушка предположила:

— Может, он думает, что луна — это нимб?

Любимые герои

— К своему удивлению, — сказала я Хану Манувахову, — я поняла, что три моих любимых литературных героя — Хаджи Рахим, Дерсу Узала и Ходжа Насреддин.

— А мои три любимых героя, скажу я тебе, — сказал мне Хан, — князь Мышкин, Дон Кихот и протопоп Аввакум.

Барышня, барышня

Где эта невидимая волшебница-телефонистка времен изобретения телефона, к которой взывали сильные мира сего: «Барышня, барышня, соедините меня со Смольным!»?

Она исчезла, но по-прежнему спешит на свидание и соединяет всех со всеми наобум святых.

В квартире Вдовиной только что поставили телефон (в конце 50-х?), он тут же зазвонил, Раиса взяла трубку и услышала:

— Это хомутатор? Это хомутатор?

— Нет, это частная фатера, — ответила она.

Нам на Тверскую постоянно звонили пациенты, путая нас то с поликлиникой, то с госпиталем.

— Когда вам можно принести анализы? — спросили меня на заре.

— В любое время, — отвечала я, — но почему именно нам?

Однажды ночью усталый голос сказал мне:

— Муза, я Пчелин.

А Федерико Гамба позвонил вечером, соединили его должным образом, слышно было великолепно, он поздравил меня с днем рождения, и я спросила:

— Где ты?

— В поезде, — отвечал он.

— А куда идет поезд?

— Поезд идет в Венецию.

Несколько слов

А вот еще несколько слов о телефонной сети.

Старому одинокому петербургскому интеллигенту тоже только что установили телефон без коммутатора.

Улыбаясь, он с удовольствием представляет себе, как сообщит эту приятную новость друзьям, быстро темнеет, за окном ветер, снег, телефон звонит, и в трубке выразительный голос влюбленной молодой женщины произносит:

— Я выхожу…

Глядя в заоконную вьюгу, абонент-неофит заговорщицки отвечает:

— Я тоже!

И кладет трубку.

Лыжню!

Хан Манувахов, учась в Политехническом, должен был, как прочие студенты, сдавать нормы ГТО. Пришлось ему впервые в жизни встать на лыжи. Задыхаясь, шел он по снегу в указанном направлении; тут сзади нагнал его лыжник и крикнул:

— Лыжню!

Хан продолжал идти, не отвечая.

— Лыжню!

После третьего оклика Хан сел в снег, снял лыжу, протянул ее наступавшему ему на пятки и сказал:

— На, раз так тебе надо. На двух еле иду, как на одной пойду?!

Прапрадед

После смерти матушки приехала к нам на дачу любимая тетушка Изабелла, и стали мы с ней старые фотографии разбирать, некоторые настолько старые (XIX века), что я понятия не имела, кто на них запечатлен.

Вот уже обрели имена двоюродные тетки, двоюродный (польско-белорусский) дед на коне (усы, фуражка) возле деревянного дома за деревьями, Тверской губернии волостной писарь (тоже двоюродный дед), владелец огромной библиотеки («Тургенев там в избе на полках стоял, Чехов, Лесков, Жюль Верн», — рассказывала тетушка). Тут попалось нам фото, на коем сидел в кресле седобородый коренастый человек в кубанке, грудь в орденах и медалях; у ног его на скамеечке глядел вдаль мальчик в матроске и бескозырке, рядом смотрела в сторону светлокосая светлоглазая девочка-подросток, а сзади стояла юная, талия рюмочкой, но совершенно узнаваемая прабабушка моя — Глафира Николаевна, баба Глаша.

— Кто это? — спросила я, разглядывая старика.

— Это твой прапрадедушка, — последовал ответ, — Николай Дмитриевич Майман.

Так чуть ли не через сто лет отсутствия — да натурально в XXI веке! — нашелся у меня прапрадед, совершенно по советским меркам никудышный: еврей, выкрест, участник трех войн, личный фельдшер императорского двора. С семнадцатого года о нем в семье вслух не вспоминали, разве что в узком кругу посвященных.

Девочка со снимка умерла в четырнадцать, мальчик, любимый младший сын, — в двенадцать лет. Прабабушка Глашенька вышла замуж за петербургского банковского чиновника Арсения Панова (его квартира на Надеждинской, знакомая мне прабабушкина квартира на Маяковского, 16 значится в дореволюционных справочниках «Весь Петербург»), было у них шестеро детей: Вера, Елена (Лёля), Капитолина, Павел, Александр и Лидия (моя бабушка). Читая книги о Гоголе и доходя до абзаца, где говорится, что провожал Николая Васильевича за границу его фанат, читатель, молодой чиновник Панов, замираю…

Глафиру Николаевну помню грузной, старой, за восемьдесят, слепой совершенно, на одном глазу бельмо, другой сияет голубизною; бабушка Лида водит ее по квартире; прабабушка очень веселая, слушает футбольные матчи по радио, болеет за «Зенит». Когда слушала речь Хрущева на XX съезде, аплодировала. Любимой ее поговоркой было: «Ну, совсем как в мирное время!» (имелась в виду дореволюционная эпоха).

Она всегда говорила: «Государь император, государь император», — я, дура, пионерка, думала: прабабушка, увы, из ума выжила; а как ей было говорить? она выросла напротив Зимнего дворца, в доме на Мойке, соседнем с Главным штабом, — там вся челядь жила. У прапрадеда был свой выезд, он приезжал по праздникам внуков поздравлять на Надеждинскую; девочкам к шестнадцатилетию дарил золотые колечки, только младшей Лидочке не успел подарить, умер в 1916 году…

Тут до меня дошло: ежели бы своей смертью не умер, мог бы вполне оказаться вместе с доктором Боткиным в екатеринбургском подвале. И расстрел царской семьи для меня, праправнучки их личного фельдшера, кроме всего прочего, — личное дело.

Прощание с садом

Как можно прощаться с садом, которого уже нет?

Хотя в некотором роде он еще есть, еще стоят его деревья, зелены его кусты и травы, полнолистны купы бывшей территории Обуховской больницы, лавры милосердия напротив Витебского вокзала, бывшей столько лет вотчиной Военно-медицинской академии. Сад простирался от Загородного до набережной Фонтанки, пройти можно было только через турникет, пропускная система, в зелени утопали корпуса разных клиник, осенью листва осыпала скамейки, то была закрытая зона, где сотрудники могли спокойно оставить играть под деревьями детей или внуков, уходя на свою кафедру, в свою клинику, в библиотеку, в лабораторию. Я помню не только весеннелетние газоны, золотые от одуванчиков, кружевные от цветущей сныти, но и оранжерею с розами, георгины, астры, замечательный был садовник, а розы! — как хороши, как свежи были, как Мятлев, помнится, заметил. И что же? продали обедневшие вооруженные силы свою лавру вместе с еще живым садом городу, с потрохами, так сказать, продали; городу? городским чиновникам? кому вчера досталась? кому перепадет завтра? никто не знает. Да покупатели богатые чаще всего не местные, что им эти уголки городские, которые и делают город прекрасным, узнаваемым, живым и жилым?

Вы еще не видели, что сделали с тополями Новой Голландии, воспетыми Базуновым? И не ходите смотреть, не советую. Странна судьба флоры в Санкт-Петербурге начала XXI века, словно на город налетела саранча. Для чего во дворах корчуют садовую сирень, сажая вместо нее елки? Зачем срубили серебристые ели у Русского музея? Говорят, чтобы вернуть городу облик XVIII века; но чтобы вернуть его, на самом-то деле надо город снести.

Прощайте, сиреневые, прощай, вишневый, отцвели уж давно.

Но пока бывший Обуховский сад жив, пока не перекрыт для нас кислород его листвы, мы его видим, а не помним, он помнит многое и многих, знаменитых и незнаменитых, замечательных врачей-бессребреников, давших Гиппократову клятву и до конца дней не отступавших от нее, как от присяги, помнит важные события и полные жизни мелочи ее.

Как гуляла, например, между розовых кустов маленькая внучка великого невропатолога, Лилечка Давиденкова, и подошел к ней нехороший мальчик, да и спрашивает:

— Хочешь, в морду дам?

На что Лилечка (музыка, французский, кудри, воспитание в традициях XIX века, сильно отличавшегося от нашего съехавшего с глузду двадцатого) вежливо отвечала:

— Спасибо, не хочу.

Мост

Зашла в гостях речь о ранних воспоминаниях, первых картинах мира.

Я помнила себя с трех лет: зелень, листва, дедушка в черном кителе держит меня на руках, кусты, аллея, мальчик из белого мрамора приложил к губам палец: тс-с-с… Дедушка говорит: «Qu’est-се que c’est?» Долгое время я думала, что мальчика-статую звали Кэскэсэ, но его звали Амур; как выяснилось, в тот послевоенный год семья наша ненадолго ездила в Пярну.

— Я помню мраморного Амура в парке Пярну, — сказала я.

— А я помню мост, — сказала Мария.

Это был железнодорожный скелетированный мост через корейскую реку Дай-да-ко. Голая конструкция, кружево из балок с заклепками, далеко внизу видна желтая вода. Они бежали по мосту, впереди восьмилетний брат с приятелем, четырехлетняя Маша за ними. А сзади шел поезд. Висящие в воздухе шпалы, по которым бежали дети, уже вибрировали и гремели, поезд приближался стремительно, настигая, но они успели выскочить на тот берег и скатиться по насыпи в сухую траву.

Когда я впервые открыла один из самых любимых своих романов, «Мост короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера, и прочла: «Любовь — это мост», я вспомнила рассказ Марии.

Анекдот и англистка

Она преподавала на третьем курсе филиала Института международных отношений, называвшие ее «англисткой» студенты время от времени (систематически, а не периодически) прямо-таки с ума ее сводили. Например, раздала она им текст, попросила посмотреть его и сказать, есть ли в нем слова непонятные, неизвестные вовсе. И услышала:

— Ну, «Уинстон» — это марка сигарет; а что такое «Черчилль»?

Ввели, эксперимента ради, на экзамене устные беседы, связанные с персоналиями, простенькие, не требовалось рассказывать подробную биографию Колумба, надо было только знать, в каком веке он жил, чем знаменит и т. д. И вот одна из будущих дипломаток вытаскивает билет с именем Джона Кеннеди и бойко произносит:

— John Kennedy was a president of the United States of America.

Далее следует пауза бесконечная, студентка смотрит в окно.

— Вы можете сказать о Джоне Кеннеди хоть что-нибудь, кроме того, что он был президентом США?

И девица быстро говорит (почему-то по-русски):

— Он был женат на дочери Онассиса.

В те поры ходил по городу анекдот про то, как встречаются в Лондоне двое и происходит между ними следующий диалог:

— Which watch?

— Seven twenty.

— How much watch!

— To whom how. А что, вы тоже МГИМО кончали?

Когда в компании в очередной раз рассказывали при ней этот анекдот, англистка впадала в глубокую печаль, чуть ли не со слезами на глазах сидела, шепча: «Вот именно, блин, МГИМО!»

В шелесте живу

Жизнь шелестит сухими букетами, неоплаченными квитанциями (свет, квартира, международные и междугородние телефонные разговоры), просроченными рецептами (маленькие чиновничье-рэкетирские игры в отсутствующие лекарства, хи-хи, скоро останется один аспирин, всё им и будем лечить, от кори до сифилиса), подметными рекламными листками, бюллетенями для голосования, чеками, ценниками, справками, анкетами, банковскими машинками, пересчитывающими краденые деньги, поредевшими газетами, осенней листвой, указами чиновничьей орды, гербарием октября.

В шелесте шелухи живу, насекомого усохшего футра, в легкой глухоте, на внутренний слух уповая, на внутренний голос, на глас беззвучный.

Помните балерину по фамилии Шелест? одну из великих балерин, мы еще их застали, привидения призрака розы, души исполненный полет, ныне подмененный элевацией.

Шелестят конверты писем с позабытыми адресами. Я, заметьте, не то что на Надеждинской, а на Шестилавочной обитала, возле дома унтер-офицера Яковлева, во флигеле; кто не знал, называл мою улицу улицей Маяковского.

Звук разворачиваемого подсушенного временем старого письма, завтрашней перелистываемой бурсаком страницы, охваченных легким ветром ильмов бульвара будущих свиданий, шепота слова celeste, польской мовы.

В шелесте живу, шченшчье мое!

Старый заброшенный магазин

Окна его припорошены пылью, он может располагаться где угодно: в начале Невского, на углу Подьяческой, в Коломне, в Свечном переулке, стоит взяться за ручку, дверь откроется, войти легко. Он всего-навсего игра, упражнение для развития воображения в гештальт-терапии. Можно, впрочем, и не входить. Нет необходимости.

Если заглянуть с улицы в окно, легко заметить какой-нибудь предмет. Например, когда доведется поздней ночью пройти по маленькой улочке мимо старого заброшенного магазина.

Хотя кому взбредет в голову, поздней ночью оказавшись вне дома, где кто ни попадя может вас по случаю по бестолковке припечатать из самых различных соображений, разглядывать пыльные окна?! всякий мало-мальски в уме находящийся припозднившийся прохожий без спутников, без газового пистолета и т. п. мчится трусцой домой, подробности жизни ему ни к чему, не до жиру, быть бы живу. А с другой стороны, не кажется ли вам, что ваши собственные сновидения балуются, ни сном ни духом, именно гештальт-терапией, запуская вас то в книжные антикварные развалы, то в лавки древностей, то в безлюдный марсианский супермаркет?

Но оставьте на мгновение действительность в стороне, загляните, как советует вам ваш наставник, в пыльное ночное виртуальное окно воображаемого старого заброшенного магазина, тщательно рассмотрите якобы попавшийся вам на глаза придуманный вами предмет, отойдите от магазина подальше, опишите вышеупомянутый предмет своему слушателю и учителю, потом, вообразив себя этим предметом, ответив на вопрос, почему он оставлен пылиться на полке, опишите свои чувства по сему поводу, а затем опишите чувства и состояние человека, превращенного в предмет, обреченный пребывать в безвременье, пыли, тишине, без надежды, безвозвратно, в вечных стенах старого заброшенного магазина одной из анонимных эпох.

После чего дайте своему воображению отдохнуть в железных объятиях реальности.

Если вы поняли игру и вошли во вкус, можете играть в нее без психолога, в гостях, за вечерним чаем, количество игроков не оговаривается, разрешается представлять себя чем ни попадя: самоваром, мотоциклетным шлемом, фарфоровым квадрупедом, допотопной поллитрою и т. д., и т. п., шляпой, неизвестного назначения сувениром, мобильником, зеркалом для бритья, если угодно, и глобусом любой величины.

Эсхатолог

Совместное предприятие, как в газетах и филькиных грамотах 90-х годов писали — СП, затеряно было в просторах Сибири. Имелся в этом самом затаёжном СП человек по фамилии Учулатов, который вел переговоры с иностранными фирмами. И никак с ним нельзя было договориться о длительных поставках, о чем бы речь ни заходила, будь то сырье или оборудование. «Только до 2000 года», — упорствовал Учулатов. «Да почему, почему?!» — воскликнул, выйдя из себя, итальянский брокер. «Как почему? — промолвил неуступчивый чиновник новодельного СП. — Сам долгосрочными делами не занимаюсь и вам не советую. Учтите, в 2000 году у нас конец света».

Вот только

Старую няню спрашивали, как дела, как она себя чувствует, как живет, она отвечала:

— Да все ничего, слава Богу, вот только с успеваемостью плохо.

Это рассказала мне переводчица Инна Стреблова, которой по наследству передался талант ее прадеда с прабабкою, легендарных Ганзенов, открывших множеству детей разных поколений чудесный мир сказок Андерсена, помните, как открывалась его дверь, распахивались его врата с первой фразою сказки «Соловей»: «Ты, верно, знаешь, что в Китае все жители — китайцы и сам император — китаец».

Недавно

Отец Жанны, красавицы жены художника Гаги К., был китаец. Когда К. поехал в Китай, его сопровождала тамошняя кузина Жанны, которая его и привезла посмотреть Великую Китайскую стену. Гагу поразило, что ступени стены не равновелики: высокая, очень высокая, низкая, средняя, опять очень высокая, — чтобы враг, пытаясь взбежать вверх, сбивался с ритма, терял скорость. Еще поразительней была сохранность памятника.

— В каком прекрасном состоянии ваша Великая Китайская стена! — сказал он.

И получил — через кузину-переводчицу — ответ от довольного гида:

— Мы ее недавно реставрировали — в XVI веке.

Белая ночь, черные нетопыри

Случалось ли вам видеть летучих мышей? Жили ли они когда-нибудь на чердаке вашего дома? Тогда на фоне набирающего тьму голубеющего неба с проявляющимися точками звезд мелькали — для вас — легкие острые крылья; полет стрижа или ласточки…

Любители пещер, исследователи-романтики домашнего пошиба вроде подросших Тома Сойера с Геком Финном и профессиональные спелеологи наблюдали спящих нетопырей, висящих вниз головою, напоминающих маленькие веретена.

Ко всему прочему, летучие мыши тяготели к математике: из своего убежища в ночной мир малышки вылетали поодиночке, соблюдая не просто неравномерные интервалы вылета, а натурально воспроизводя по точкам Гауссову кривую — с неизвестной целью.

Эту самую Гауссову кривую василеостровские послевоенные мальчишки собирали на самодельном киноэкране в незабываемый кадр волшебного фильма. Мне рассказывал про любимую детскую забаву белых ночей образца 1947 года Эдвард Трофимов.

Жил он тогда с матерью на Васильевском в одном из дворов Биржевого проезда (или переулка?), где до сих пор работает пуговичная фабрика. Двор был из еще не уничтоженных петербургских огромных дворов, утопающих в зелени столетних лип и тополей. Огромное количество летучих мышей обитало на чердаках обступивших двор домов.

Дождавшись (с нетерпением!) белонощной полночи, наступления ее светящихся сумерек, мальчишки натягивали веревку, вывешивали посередине двора простыню и подсвечивали ее фонариками. Черные остроконечные нетопыри целыми стаями летели на сияющее белое пятно, как мотыльки на пламя, дети кричали от восторга, брали загадочных ушанов в руки, расправляли их лайковые тончайшие черные крылышки, заглядывали в неправдоподобные мордочки; василеостровская тишина полна была петербургского колдовства, а образ светящегося экрана с десятками бьющихся черных гофмановских созданий внушал трепет.

Отпуская последнего рукокрыла на волю, снимая простыню, сматывая веревку, все уже предвкушали завтрашнюю ловитву.

Беженцы

Поминали скульптора Левона Лазарева в маленькой картинной галерее на канале Грибоедова, на его последней прижизненной — ставшей посмертной — выставке: первый зал при входе (несколько ступеней вниз) — живопись и графика, второй зал — несколько ступеней вверх — последняя его скульптура, «Бегство в Египет».

Это Мария и Иосиф под единым покрывалом или слившимися в единый плащ на ветру плащами. Мария прижимает к груди — к животу — еле заметного сокровенного младенца. За спиной Иосифа старая плетеная корзина, он босоног. Маска Марии, прекрасное ее лицо. Скульптура сварена из кусков жести, подручных деталей, словно предметы и фрагменты технической свалки смогли сами собраться в магните духа в вечные образы. У ног скульптурных фигур горит свеча. Стены маленькой комнаты затянуты мешковиной, перед светильником плоский фанерный круг луны. Звучит армянская музыка, древняя как мир. Под ногами идущих в Египет камни и песок.

Случайно зашедшая в галерею женщина, немолодая армянка, увидев скульптуры, расплакалась.

— Почему вы плачете? — спросили ее.

Она отвечала:

— Мы ведь тоже беженцы.

Остановитесь!

Костя А., давно живущий в Гамбурге, после учебы подрабатывающий почтальоном, едет по вечернему городу на велосипеде. Вслед ему во весь голос кричит невероятно взволнованный старичок:

— Молодой человек! Молодой человек! Остановитесь!

Думая, что что-то случилось: плохо ли старику, нужна ли ему помощь, или с велосипедом не все в порядке, Константин останавливается, старичок нагоняет его и, задыхаясь, произносит:

— Вы посмотрите — какие облака!

Подвенечное платье

Лиза Захарова, бабушкина старшая сестра, приняв предложение Алексея Николаевича Ржаницына, решила заказать подвенечное платье. Томск 1918 года жил по старинке; время уже переменилось, но волна хроноцунами пока не накрыла город и горожан.

Сестра и брат невесты учились в Томском университете, сама она была недоучившаяся курсистка (приехали они из Новониколаевска, еще не ставшего Новосибирском). Жених, человек зрелый, вологжанин, старше ее лет на десять, военный врач с опытом работы земским врачом, любил ее без памяти. Чувства самой Лилечки дремали, но ей хотелось семейного счастья, пора было замуж, она согласилась.

Сестры с братом снимали квартиру на одной из известнейших улиц на втором этаже одного из множества деревянных домов с высоким каменным цоколем, дом украшало деревянное кружево резьбы, на башенке скрипел флюгер, вдоль тротуара росли рядком тополя. В центре Томска невеста зашла в ателье, где бойкий портной обсудил с хорошенькой девушкой фасон подвенечного наряда, ловкая портниха сняла мерку, заплачен был задаток, назначен день получения заказа — накануне свадьбы.

Накануне свадьбы с сестрой и подругой отправилась юная Елизавета Ефимовна за своим платьем. И сколько ни искали они бело-розовый дом с зеленой дверью и вывеской ателье, так и не нашли. Невеста плакала в три ручья, обошли не только указанную ею улицу, но пару соседних околотков; дом, дверь, заведение бойкого портного вкупе с подвенечным платьем как в воду канули.

Надо заметить, что Лизонька не отличалась рассеянностью, склонностью к фантазиям, галлюцинациям, мистике, сочинениям Блаватской и проч., свойственны ей были скорее здравый смысл и трезвый рассудок.

Пришлось удовольствоваться готовым платьем, аранжировав его за ночь к случаю при помощи искусственных цветов, кружев и умелых рук. Но словно тень легла на венчание, все видели печаль невесты, бледность, заплаканные глаза.

Много позже Елизавета Ефимовна высказывала две версии происшедшего. Первая никуда не годилась, поскольку, по словам потерпевшей, в роли портного выступал сам не к ночи поминаемый со товарищи. Согласно второй дан был знак будущим молодоженам, что судьба сложится не так, как должна была сложиться, и в этом знаке таилась, зашифрованная, вся их дальнейшая подмененная совместная жизнь: скитания по Сибири и Дальнему Востоку, несколько бегств, дабы избежать расстрела, начавшиеся невесть с чего запои Алексея Николаевича (в частности, Масленица, когда по деревням катали их в санях, с третьей деревни мужа, вусмерть пьяного, заворачивали в медвежью полу и укладывали в санное сено к ногам жены), бездетность брака (первая половина беременности проходила у молодой женщины так тяжко, с таким токсикозом, что таяла она на глазах, и Ржаницын, к тому моменту практиковавший в качестве гинеколога, сам делал ей аборт), исчезновение мужа, попавшего во Вторую мировую в плен к фашистам с частью, где служил военврачом, сны о его будущем возвращении, само возвращение (после побега из фашистского концлагеря) в их домик в Валдае, арест по доносу (обвиняли доктора в том, что в плену оказывал он помощь не только своим, но и раненым немцам: «Да, они из солдат стали ранеными, а я давал клятву Гиппократа», и еще в том, что «открыл подпольный абортарий на дому», — но был случай, уговорила его, умолила одна из нищих соседок, которой муж, приехав с фронта на побывку, сделал шестого ребенка, она о том после похоронки на мужа узнала), прибытие с Магадана, все же отпустили советского лагерника помереть домой, вернулся седым, старым, беззубым, успел поохотиться и порыбачить, кашлял кровью, знал о раке легких, похороны, чугунный белокружевной крест, продажа их любимого домишки с окнами на Иверский монастырь, как она жалела его охотничьих собак: Альфу, Иксу, Леди и Джемса, да и козу Милку, скитания по родственникам и знакомым, приживалкой жила, вела хозяйство, талант был к уюту, шила, готовила, а ведь предчувствовала, чем все кончится, когда пропавшего портного искали.

Искали, возвращались по Источной, по Загорной, плакала под старыми липами, миновали Татарскую, любимый дом на Кузнечном взвозе, загадочные вазы калиточных наверший темнели на закате, по солярным знакам тимпанов гуляли последние солнечные лучи, ртутно блестели воды Томи и Ушайки, и почему-то казалось, что вся жизнь кончена, пропала вместе с подвенечным платьем, с ненадеванным новым нарядом королевы из несуществующей сказки.

ПИШИТЕ ПИСЬМА

(роман)

«Сказка о потерянном времени»

Евгений Шварц

И пустой запечатанный конверт заключает в себе тайну.

Станислав Ежи Лец

Засыплет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

Борис Пастернак

Причины всегда приходят со стороны.

Н. А. Козырев

Я — рыжая, в том-то все и дело.

Чего мне только не пели и не декламировали — и в школе, и в институте. Рыжий папа, рыжий мама, рыжий я и сам, вся семья моя покрыта рыжим волосам. А она такая рыжая, с ней в солому не ложись. Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой. Сама рыжехонька, а говорит: у меня каштановый волос. Украл бы рыжка, да лиха отрыжка. Рыжий да красный — человек опасный. Рыжих и во святых нет.

Я родилась в Корее, папа был военный, мама шила нам с братом новогодние костюмы зайчиков из японских портянок, белых, пушистых, с ворсом. Мой брат однажды заблудился в гаоляне. Долго, бесконечно долго ехали мы через всю страну с Дальнего Востока на запад в нашенском совейском Восточном экспрессе и приехали в Петербург, то есть в Ленинград, где в одной из братских могил похоронена была моя бабушка, умершая от голода в блокаду.

Навсегда покинул меня Дальний Восток, мощная природа, зримая тектоника ее, выразительный рельеф, сопки, небо; когда мы приехали в Ленинград и я, пятилетняя, впервые увидела город с Троицкого моста, мне показалось, что я нахожусь в драгоценной музыкальной шкатулке: всё маленькое, редкой красоты, рукотворное, река точно дно шкатулки, река-игрушка. Амур — вот это была настоящая река, другого берега не видать.

Белые и пушистые — это мы с братом, зайчики сорок седьмого года. Мои волосы не помещались в заячий капюшон, посему на моей медной кудрявой шевелюре красовались заячьи уши, пришитые к широкой резинке, которая давила мне подбородок, мешая петь.

Моя любимая мелодия с детства — «На сопках Маньчжурии».

Жизнь в поезде нравилась мне необыкновенно, пути Господни совпадали с неисповедимыми путями сообщения, мы пересекали меридианы, придерживаясь широт.

Долго никуда не ехать для меня с тех пор словно бы не жить.

Один из моих любимых предметов — билет, дающий право на перемещение: в пространстве ли, из класса в класс, из школы в институт, с курса на курс, из фойе в зрительный зал. Я заядлая путешественница, чокнутая любительница экзаменов, театралка, меломанка, завсегдатайка выставок и музеев, профессиональная пассажирка.

В нашей коммунальной квартире на Жуковского было полно жильцов, вся наша семья (трое взрослых и мы с братом, а потом и кузен наш) теснилась в маленькой комнатушке; но почему-то никто никому не мешал, в тесноте, да не в обиде, и обид не припомню, и тесноты не замечали.

Потом мы переехали в отдельную квартиру подле Московского проспекта, в один из многих домов, прилепившихся к Пулковскому меридиану; и я почуяла ветер, летящий с полюса на полюс. Точнее, два ветра: свирепый Норд, сулящий чистое небо, и томительный Зюйд, приносящий вязкое ненастье.

Тяготение к меридиану обнаружилось впервые в восьмом классе. Мы готовились к экзаменам, малая стайка девочек из желтой школы с лепными медальонами, и, наподобие перипатетичек, совершали несоразмерные прогулки с угла Жуковского и Маяковского на Московский проспект, к выезду из города или въезду в него.

Иногда путь наш пролегал по Лиговке, чаще шли мы по Литейному и Загородному, совсем редко — сворачивали на меридиан с набережной Фонтанки.

Билеты, конспекты, страницы учебников шуршали в руках; нам казалось, что мы лучше понимаем и запоминаем прочитанное именно в движении, на ходу. Группа наша менялась по составу и численности, хаживали вдвоем, втроем, вчетвером; всего любительниц бродить было, кажется, шестеро: Марина Зайцева, Катя Муравьева, Соня Копман, Нина Буторина и я; раз в неделю к нам присоединялась Ольга Коробчук.

Московский проспект зачаровывал, меридиан притягивал, как силовые линии магнита притягивают металлические опилки.

Мы любили наш необъяснимый маршрут, не сговариваясь, не обсуждая, — то была некая данность. Мне нравилось в проспекте все: его ширь, его инаковость, непохожесть на хрестоматийный центр, его современные (как мне тогда казалось) дома, скудные сколки сталинского ампира Москвы, облака растянутого над нами транспаранта неба, триумфальная арка Московских ворот, молодость деревьев Парка Победы, маячащая впереди твердыня науки — Пулковская обсерватория. Кварталы Пулковской долготы (мы и в десятом классе перед экзаменами туда ходили) вмещали весну, ожидание перемен, дни хорошей погоды, легкую одежду после зимнего напяливания, после снегов, дождей, мглы.

На меридиане стояли наши любимые гранитные верстовые столбы с солнечными часами.

— Верстовой столб — лишнее доказательство, что перед нами именно выезд!

— Выезд на юг.

— Значит, въезд — со стороны Карельского перешейка, с севера.

— С Северного полюса! С конца меридиана!

— С начала!

Мы обожали спорить. Споры наши были пылкие, схоластические, пионерские, совершенно идиотские. Чем больше мы умничали, тем большую чушь — с большей горячностью — пороли.

Однажды на переходе в районе улицы Гастелло мы поравнялись со стоящим посередине проспекта мальчишкой лет десяти. Он только что защелкнул на ладони стрелку маленького компаса и, встав лицом к востоку, раскинул руки, превратившись на секунду в живой компас. Светофор замигал, включился желтый. Тут чья-то жесткая грубая рука схватила мальчишку за ухо, и огромный дядька повлек его на ту сторону, рыча назидательно:

— Пр-равила дор-рожного движ-жения нар-рушаешь, юный пионер-р!

Мы, смеясь, помчались за ними, успели вскочить на тротуар, но не успели отбежать от поливальной машины, с удовольствием и озорством обдавшей нас мелким фонтаном брызг.

— Ухо-то он тебе не отодрал, штурман века, мореплаватель, клуб знаменитых капитанов?

— Пусть бы попробовал. Дядька-псих. Ничего я не нарушал. Под трамвай не лез. На красный не перебегал. Я сколько раз так стоял. Любой человек может остановиться на переходе между трамвайными путями. Имеет право. И я имею. Что я, рыжий, что ли?

Тут он показал мне язык.

Со временем эйфория от свидания с меридианным проспектом померкла, совсем иные чувства стали прорастать сквозь ее обратную перспективу. В серых колоннах, высоком цоколе, невероятной длины ступенях Союзпушнины, равно как в прочих близнечных домах раннесталинской эпохи, возникли пугающие тени; скомканное, незавершенное, обманное пространство советской потемкинской деревни, социалистического сна, проявилось на переводной картинке школьных времен, смущая душу.

Словно кто-то подменил мой распахнутый навстречу новому времени выезд-въезд.

Странно, но я всегда мысленно представляла его весенним либо зимним, словно ни лето, ни осень не разворачивали на нем ведут своих, обрамленных сперва чуть пропыленной зеленой, затем желтой облетающей листвой. Эта аберрация памяти была непонятна. Все четыре времени года вкушала я в студенчестве на своей Благодатной улице, да и в детстве частенько ездила на занятия в Дом пионеров Московского района, потому что руководитель нашей изостудии Дворца пионеров у Аничкова моста, Соломон Давидович Левин, вел кружок и на Московском проспекте, мы все были левинские — и дворцовские, и московские. Дома лежали этюды с золотыми деревьями Парка Победы; я не помнила, как писала их. Хотя остальные работы, будь то изображение валдайского Иверского монастыря, латвийского Сабиле, Волхова со Старой Ладогой, Чернышева моста, Финского залива, любая почеркушка, — все несло в себе свойство маленькой машины времени, возвращая мне часы и дни с холодом утреннего воздуха, жаром ли полдневным, солнцем ли на морозе, вкусом незрелого крыжовника и всем-всем-всем.

В одну из зим много лет спустя, приблизившись ко вполне осеннему возрасту, ехала я в холодном троллейбусе от Бассейной к Загородному, возвращаясь в центр, где жила теперь, не без удовольствия глядя в продышанный глазок заиндевелого окна на дома и трамваи.

На одной из ледяных остановок в троллейбус вошел высокий старик с портфелем и сел рядом со мной.

— Рад вас видеть, — сказал он. — Надо же, я заблудился! Искал, искал заказчика, проскочил жилой массив, оказался у железнодорожной насыпи. Верите ли, поле, избы вдали. Плутал, плутал. С позором возвращаюсь в стойло, в свою организацию. Позвоню, что завтра приду, пусть на остановке встречают. Понимаете, пришлось на старости лет работу сменить. Разруха, знаете ли, экономические трудности, пенсия аховая. Я вообще-то исследователь, буде вам известно, геолог, по северам специалист. А сейчас занят комплектацией. Нет, это непредставимо! Сколько лет тут жил — и потерялся! Район, сами понимаете, путаный малость, — но я не представлял, до какой степени. Думал, частные случаи мне встречались, а они, видать, правила. Полагал, что в частном случае обитаю. Я ведь теперь напротив Мухинского квартирую.

— Я там училась, — сказала я.

Он покивал.

— Ну да, учились, а у меня там друг преподавал.

Мы разговаривали; наконец он добрался до своей конторы и, собираясь выходить, сказал мне:

— Приятно было увидеть вас, словом перемолвиться. Ну, пишите письма!

— Какие письма?

Дверь открылась, закрылась, он раздумал выходить.

— Так ваша поговорка-то, почтальонская, — сказал он удивленно. — Я вас сразу узнал. Я думал, и вы меня узнали. Я — жилец из дурацкой квартиры номер один.

— Дурацкой? — переспросила я.

— Да как же, тот самый длинный дом, все квартиры имеются, начиная со второй. Вы так долго в первый раз искали. Вас потом кто-то проводил. Чтобы найти мою квартиру, единственная дверь двора-колодца, с железной лестницей, — помните? — надо было войти в больницу, пересечь лабораторный корпус, бойлерную, коридор прозекторской, миновать двор, обогнуть заводской цех, пролезть через дыры двух заборов, спуститься в подвал, вылезти через окно, — а вот и наш двор-колодец в хвосте отгороженной части дома, лестница железная на второй этаж: квартира один! Вспомнили?

— Нет…

— И про снотворное не помните?

— Нет!

— Вы меня разыгрываете, должно быть.

Тут подкатила очередная остановка, он выскочил, в полном недоумении смотрел на меня с морозного заснеженного тротуара.

Один из сюжетов с неузнаванием застал меня в одну из суббот прошлой зимы. Я поехала в новый район к своей пожилой кузине, вышла из метро, увидела ее окна, решила пройти к ее точечному дому не по улицам в обход, а краткой дорогой — через пустырь и две стройки.

Миновав буераки пустыря, пролезла я в заборную брешь, отодвинув веер трех досок. На той стороне котлована, за бетонными кубистическими взгорьями, увидела я костерок с живописной группой бомжей, ужинающих у огонька. Я выскочила из-за бетонного кряжа прямо на них, надеясь с налету проскочить мимо. Они воззрились на меня — все, кроме одного, лежавшего на боку возле сугроба, усеянного пустыми пузырьками из-под боярышника, заменившего в годы перестройки цветочный одеколон. Струхнув, я закричала для храбрости:

— Чего же это вы, голубчики, приятелю даете на снегу спать? Он, чай, бочок застудит, воспаление легких схватит.

— Ничего он не схватит, — сказал бомж в драной, некогда синей куртке. — Он у нас покойничек. Перекинулся. Так что ты, сестренка, за нашего мертвенького не бойся, бойся за себя.

Он вгляделся в меня и замер.

— Быть не может! — вскричал он. — Письмоносица Стрелка! Вот ёк-канарёк! Красавица, как была! А я-то, я-то! Веришь ли, охмурил меня с подлянкою шулер квартирный, выжил, на себя мою жилплощадь перевел. Все кости мои, все мои мешки с костями, падла, на свалку вывез. Вторично найденышей моих угрохал, убивец. Ты что уставилась? Не узнаешь? Да ты посмотри. Да ты послушай.

Тут встал он и пошел петь да плясать. Если бы не его распухшие бесформенные зимние ботинки-кроссовки, если бы не буераки наледи и мусора, видимо, я услышала бы дробь степа. Он был натуральный чечеточник, это чучело, вопившее во всю охрипшую пропитую глотку дикую свою песню.

Когда дождь идет,

вода в гроб течет,

а покойничек

все равно поет!

Его компаньоны стучали железными банками по жестянкам, вторя:

— Тюх-тюх-тюх-тюх-тюх-тюх!

— Гоп-ца-ца, гоп-ца-ца, гоп-ца-ца, гоп!

А один блажил:

— Аминь-аминь-аминь-аминь-аминь!

Степист наступал, я отступала к забору.

Когда ты помрешь,

когда мы все помрем,

приходи ко мне,

погнием вдвоем!

— Узнала меня? Узнала, рыжая? Подпевай!

Тут уткнулась я спиной в забор, пятки мои ушли в яму усовершенствованного собачьего лаза, я в этот самый лаз под забор стеганула, помчалась, спотыкаясь и скользя, через вторую стройку к спасительному третьему забору, ожидая погони.

Но погони не было.

Только затихал гогот вдали да дохрипывал последний куплет:

Как намокнете

да поприлипнете,

полежите так —

попривыкнете!

Первая встреча с неведомым прошлым подстерегла меня в весеннем театральном зале Дома культуры имени Первой пятилетки. Нежно-голубой билет в двадцатый ряд партера подарила подружка, я уже слышала восторженные отзывы о генуэзской труппе, привезшей спектакль по пьесе Карло Гоцци, но отправилась на спектакль почти нехотя. Представление совершенно околдовало меня, то был живой театр, маленькое чудо, мистерия, искры в воздухе, сияние, золото на алом. В антракте пошла я покурить и, зайдя в тамбур при входе, оказалась рядом с курящим худощавым темноглазым человеком, сказавшим мне: «Здравствуйте». Мы обменялись репликами, он знал меня («Сколько лет, сколько зим!»), я его не знала («Вы меня с кем-то путаете…»), прозвенел звонок, я убежала наверх, в разбуженный третьим звонком зал, тьма внезапной перемены, насыщенная светимостью непривычного воздуха, охватила меня вкупе с дрожью и оторопью. После представления я вышла в вечер, день мой закончился вечерними словами «и так далее». Описав подробно любой день любого человека, можно завершить его этой фразою; день завершен, далее — вся жизнь и смерть в конце тоннеля.

В гостях у одной из сокурсниц принялись мы листать фотоальбом времен нашей молодости. Перевернув страницу, я увидела стоящих у грузовика трех девиц с огромными букетами в компании двух молодых людей в сапогах. Одна из девиц была я.

— Где это мы?

— В Туве.

— Я никогда не была в Туве.

— Мы ездили туда вместе, летом, после второго курса, потом после третьего, нанимались художниками в археологические экспедиции от Эрмитажа.

— Не помню.

— Не сочиняй. Может, ты и Грача не помнишь? А Шойгу? Или нет, Шойгу был в третье лето, ты тогда не поехала. А Савельева? А как у тебя роман был? Скорее флирт, впрочем.

Теперь я знала, какие именно годы улетучились из моей памяти: второй и третий курсы института. Бомж и геолог из троллейбуса знали меня как почтальона. Надо посмотреть в трудовой книжке; впрочем, как я нанималась, я вспомнила. Трудовая книжка поведала мне дату поступления на почту, равно как и число увольнения по собственному желанию. Можно было переходить к нижним ящикам бюро — с письмами и записными книжками.

Телефонный звонок прервал мои изыскания. Из Германии звонил сын.

— Который у вас час?

— Как всегда, на два часа разница. Восемь вечера.

— Чем ты занята?

— У меня обыск.

— Кто проводит?

— Сама и провожу.

Сына отправила я в Германию с большой оказией, с оказией поступил он там в аспирантуру, давно все боялись — сперва Афганистана, потом Чечни. Я жила одна, разведенная вдова, уже и не соломенная по выслуге лет.

— Скажи, я рассказывала тебе, как работала почтальоном?

— Никогда.

— А про Туву?

— Не помню. А что было в Туве?

— Не знаю, — ответила я.

В десятилетнем возрасте сын выпускал домашнюю газету (в которую писали заметки бабушка с дедушкой, я, мой брат, школьные товарищи; я делала рисунки, в газете публиковались книжные обзоры, присутствовал всемирный прогноз погоды) под названием «UM ZARAZUM». Название оказалось для меня глубоко актуальным много лет спустя.

Из толстой записной книжечки, переплетенной мною собственноручно в ситчик мильфлёр, спланировала на пол пожелтевшая открытка. Открытка представляла собой репродукцию «Зеленого шума» Рылова. Почерк был незнаком, текст непонятен. «Дорогая Инна! — писал мне некий отправитель. — Я надеюсь, все с путешествием Вашим обошлось. Жду Вас в любую пятницу в девятнадцать ноль-ноль у лифта. Ваш покорный слуга» — подпись неразборчива. Зато обратный адрес разборчив вполне. Одна из улиц подле Московского проспекта. Фамилия отправителя значилась: Косоуров Ю. А.

Оставалось навестить отправителя.

Разумеется, если он жив, здравствует и не переехал.

Засим я и уснула блаженно с неадекватным чувством исполненного долга.

И снилось мне.

Вперед, вперед, все дальше и дальше, по коридорам, квартирам, конторам, закуткам, перетекающим друг в друга пространствам квартирного города, с сумкой почтальона, полной писем, за большой белой бабочкой с письменами на крыльях. Еще немного — и кончится наше сквозное движение через жилой меридианный массив, букварница сядет, сыграет в «замри», я прочту послание на резном развороте пыльцы, если только язык мне знаком, а сознание мое способно вместить написанное.

Пробегаю через разномасштабные кубатуры, миную фракталы жизней, гулкие залы учреждений, фрагменты комнат, ловушки лестниц.

Адресаты писем сумки моей давно знакомы мне, меня уже не удивляют фамилии Клупт, Ларри, Ласавио, Лила, Овэс, Ник-Бродов; получат свои открытки и конверты толпы Петровых и Степановых, Пик (не мышонок), пять Лавровых, десять Лебедевых, множественные Лившицы вкупе с Лифшицами и уникальный Лопшиц, а также Нюбом и Люком, Однопозов, Онисифоров, Нецветайло, Нечитайло, Побегайло и Погоняйло, Малоглазов с Малоземовым, два Погоста, Северинова и доктор Гибель.

Вот отмелькал горячий цех с паром и звоном, остался позади въедливый запах прозекторской, отпустили меня регулярные подвалы номерного НИИ, за белой летуньей выбегаю я в зеленый прямоугольник казенной двери — и останавливаюсь, потому что бабочка моя пропала, а города больше не видно, хоть мы и неподалеку от Московского универмага; город исчерпался, впереди зеленый вал в свежей траве, за ним холм с маленькой белой церковью вроде новгородской, в сумке моей осталось одно письмо, но адреса на нем нет.

На этом сон кончается, как начался, ни сюжета, ни темы, сплошной эпизод — длиною в ночь.

Я легко нашла улицу, и дом, и двор, где некогда проживал (или еще проживает?) пославший мне открытку с летящей лебединой стаей Ю. А. Косоуров. Сев на скамейку, я закурила. Курильщицей заядлой никогда я не была, но в компании или в ответственный момент курила, как иные пьют рюмашку «для храбрости», неловко держа сигарету, не затягиваясь, старательно пуская дым.

Подошла девочка с газетой и фломастером, села на противоположный конец скамейки, решала кроссворд (как положено было в фельетонную эпоху), искоса посматривала на меня. Видела она развязную старушку, обучающуюся курить травку, удрав от своего положительного (или, напротив, хулиганствующего и пьющего) дедули, правильных детей и набалованных внуков. Девчонкины защитного цвета штаны были в сплошных карманах — до щиколоток; волосы заплетены во множество тонких косичек, как грива полюбившейся гуменнику либо баннику лошадки.

— Одногорбый верблюд, — сказала она, почти не вопрошая, нахмурив бровки.

— Дромадер, — отвечала я, пустив клуб дыма.

Вписав в крестословицу верблюда, она воодушевилась, некоторое время что-то корябала в своей газетенке, потом произнесла:

— Картинная галерея в Милане.

— Брера.

Порозовев, любительница кроссвордов полезла в верхний карман левой штанины, достала замусоленную бумажонку, вырезанную из журнала, и прочитала:

— Немецкий философ, эк-зис-тен-циалист и психиатр.

— Ясперс.

Она вмусолила в бумажонку недостающего там Ясперса и чуть дрогнувшим голосом промолвила:

— Класс!

Подумав, она решила вознаградить меня за труды и за мои, с ее точки зрения, энциклопедические познания. Слазив в нижний карман правой штанины, она вытащила две свернутые бумажонки и сказала:

— Что у меня есть…

Я молчала.

— Хотите, покажу?

Я кивнула.

На ладошке кроссвордной девочки лежал старый билет на поезд Ленинград — Москва и листок отрывного календаря 1963 года. На календарном листке химическим карандашом было написано: «Лифт».

— Про лифт не знаю, — сказала девочка шепотом. — Петька подарил. Он взял у мертвого на память. Петька в средней парадной убитого нашел. Пока Петькина мама в милицию звонила, он из кулака покойника билет с листком вытащил. Билет старинный. Он мне подарил, чтобы я с ним целовалась.

— И ты целовалась?

Средняя парадная была та, в которую я шла.

— Что мне, жалко, что ли?

— А кто… хозяина билета убил?

— Его по ошибке убили. Два тутошних наркомана. Им деньги были нужны, а у него и деньги были старинные, и вообще он был нищий, одет кое-как.

Она деловито положила свои бумажки в энный кармашек и убыла, слегка виляя задиком.

В средней парадной никакого лифта не было. Я поднялась на четвертый этаж пешком. Мне открыл молодой человек в очках.

— Я ищу Ю. А. Косоурова.

— Ищете? — спросил он удивленно.

— Дело в том… что мы были знакомы… много лет назад… вот он мне открытку прислал…

Я вытащила открытку — в качестве вещдока. Молодой человек, узнав, видимо, почерк, покивал.

— Заходите.

Я зашла.

— Я его сын.

— Очень приятно.

— Отец умер двадцать лет назад.

— А… куда мы идем?

— В его музей. Одна из комнат — музей отца. К нам многие ходят. А где вы познакомились?

— Я работала тут почтальоном…

— Да, да, отец вел обширную переписку. Можно вас попросить надеть тапочки?

Надевая на туфли музейные шлепанцы с резинками, я спросила:

— Скажите, а раньше здесь был лифт?

— Лифт? Лифтом отец называл маленькую библиотеку с лабораторией у черного хода, дом с черным ходом по старинке построили. Отец любил эту комнатушку, свой кабинет с горсточку. Вы у нас здесь бывали?

Я чуть не ответила: «Понятия не имею».

Комната, ставшая музеем, была небольшая, стены в фотографиях. На западной стене висел пейзаж (акварель с белилами): горы, цветущие деревья, выцветшая дорога, глинобитные хижины.

— Почему тут среднеазиатский пейзаж?

— Отец работал в Таджикской обсерватории, а также изучал атмосферу Сталинабада, ее запыленность, в частности.

— Пыль Туркестана, — сказала я.

— Именно так он и говорил.

Витрины вдоль стен, самодельные, списанные из пропыленных учреждений, под стеклом фото, брошюры, документы, журналы. Два листка тетради в клеточку с формулами и текстом, написанными карандашом, почему-то лежали вверх ногами.

— Почему перевернуты листочки-то тетрадные?

— Секретная информация. Чтобы никто не прочитал.

— Шпионы, — с апломбом произнесла я, — читают и запоминают всё подряд, даже на шумерском. К тому же у шпиона непременно имеется микрофотоаппарат, не в глазном протезе, так в пуговице.

— Вы читаете детективы или пишете стихи?

— И то, и то, — отвечала я. — Детективы забываю, стихи жгу.

На большой фотографии Косоуров сидел на валуне, опустив глаза, глядя на сорванную ромашку, за ним в отдалении маячил подобно замку обсерваторский купол. На соседней фотографии поменьше он смотрел мне в лицо. И я узнала его светлые глаза почти без зрачков, встала передо мною картинка из детства, позабытая, затерянная, обретаемая во всей полноте.

— Я вспомнила, когда видела его в первый раз!

Сын Косоурова, очевидно, принимал меня за тронутую склеротичку. Что не помешало мне выложить возникший в воздухе эпизод.

— Мне было пятнадцать, моя приятельница взяла меня с собой в Пулково в гости к знакомым по фамилии Кайдановские. Младшие сыновья катали нас на мотоциклах. Мы гуляли по весенним обсерваторским лужкам, поднялись с дорожки на маленькое плато в высохших лужах, потрескавшаяся глинистая чешуйчатая земля инопланетного такыра, кое-где редкие пучки одуванчиков да травки-пупавки. С противоположной стороны на будущий лужок поднялся человек в клетчатой рубашке, он шел навстречу, поздоровался, поздоровались и мы, я запомнила его светлые юные глаза почти без зрачков, словно он смотрел, не мигая, на не видимое нами огромное Солнце, Solaris, запомнила военную выправку, короткую стрижку, седой круглоголовый марсианин с ушами странной формы. «Кто это?» — спросила я. «Известный ученый К. Он занимается временем». Больше я ничего о той поездке припомнить не могу. Разве что холод в обсерваторской башне да светлую занавеску на ветру, похожую на парус.

— То есть, работая почтальоном, вы познакомились с ним вторично?

— Выходит, так.

В средней витрине раскрыт был том «Архипелага ГУЛАГа».

— Ваш отец сидел?

— Десять лет лагерей. С 1936-го по 1946-й. Норильск, Воркута.

— Господи, — сказала я. — Сидел по-черному.

За что сидел, я спрашивать не стала. Однажды я так у одного репрессированного уже спросила. «Вот дура-то, — отвечал мне переводчик Петров. — Как это — за что? Да ни за что, само собой».

— Его на новогоднем балу в бывшем Юсуповском дворце арестовали, тогдашнем Доме культуры Работников просвещения. С танцев в тюрьму попал. Восходящей звездой советской астрономии считался.

Все вокруг надоело мне разом, осточертело, поблекло, покрылось пылью Сталинабада. Взорвали Дом культуры Первой пятилетки, где видела я живой театр из Генуи, чтобы разместить на этом самом месте театр мертвый. После начали разрушаться колонны Юсуповского дворца, мимо которых вели когда-то арестованного Косоурова. Что я тут делаю? Чего ищу? Какие-то паршивые два года дурацкой юности. Тоже мне, поиски утраченного времени.

Я смотрела на разномасштабные фотографии, то снимки с телескопа, то дорога в горы, то Косоуров со смеющимся юношей возле двух байдарок, а вот афиша лекции… Явившись по рассеянности в музей без очков (а я постоянно диссимулировала, разыгрывала нормальное зрение со своей-то врожденной дальнозоркостью), я перевглядывалась, теперь кружилось все, мутило; начиная с переносицы, завоевывала территорию мигрень: виски-темя-затылок-вся голова…

— …Орден с алмазным Ковшом Большой Медведицы, таких в России два: у отца и у Юрия Гагарина. А это сообщение о присвоении имени отца звезде. Что с вами? Вам плохо?

— Мне плохо, — отвечала я. — Это оттого, что я забыла очки…

Я уснула — или потеряла сознание.

Но снилось мне.

Вот иду я, иду, спешу, с толстой сумкой на ремне пересекаю отсеки квартирного города, все получат свою корреспонденцию, даже плясать не придется, Аб, Абаза, Абаканов, Аствацатуров и Авьерино, Абдурахманов, Аблесимов и Аввад, группа Акимовых, всегдашние компании Александровых, Алексеевых и Андреевых, одинокий Амантов, редко утруждающие почтальона Балахмут с Балаяном, незнакомые друг с другом Беккеры, оба Благовещенских, два Валдая, а также Валдайцев и Валдайский, все Васильевы, Войно-Оранский, Горовой-Шолтан, Джанелидзе, Горбатов-Калика, Гедройц-Юраго, Георгиади и Георгенберг, Дзен и Дешалыто, Докукин и Докучаев, Девлет-Кильдеев и Доппельмайер — все до одного.

Раскладываю конверты по ящикам почтовым и время от времени читаю, хоть и нельзя, чужие открытки. Некто Абалаков пишет Косоурову: «Я теперь пытаюсь понять, на какой высоте наблюдаем мы в горах феномен 73° с. ш.». Чего только не пишут друг другу люди. На сей раз я пошла разносить письма к ночи и, чтобы подбодрить себя, пою негромко на пустынной гулкой лестнице: «Уж полночь близится, а Германна все нет».

— Какого Германа? — спрашивает поднимающийся бесшумно по ступеням коротко стриженный седой человек в спортивных тапочках и тренировочном костюме. — Уж не Германа ли Герасимовича с третьего этажа?

— Как какого? Минковского.

Он садится на ступеньку, зайдясь смехом, мой ответ его сразил.

— Откуда вы знаете про Минковского?

— Мне вчера Студенников рассказал.

— Кто такой Студенников?

— Адресат из переулка.

— Так и я адресат, — говорит ночной бегун, поднимаясь, — отдайте мне мою открытку, мне лень ящик отпирать. Я Косоуров.

Тут я узнаю глаза человека, встреченного в детстве в Пулкове. Осознав в полудреме, что мне снится момент давно прошедшей яви, провалилась я в другие слои снов, чтобы вынырнуть в «лифте», комнатке с горсточку, где в большое оконное стекло бьется черная бабочка с белыми цифрами на крыльях, в маленькой комнате под лестницей с наклонным потолком, полками книг, упирающимися в потолочные закрытые шкафчики. В пишущей машинке белел лист бумаги. Я положила свою сумку с письмами на пол, села за стол, нажала наобум святых (или — зная, что творю?) «пуск» на пульте, ушли в стены книжные стеллажи, откинулось дно у шкафчиков над головою, спустились на телескопических направляющих, позвякивая, реторты, колбы, змеевики, гибкие шланги, и очутилась я в клетке химической (алхимической?!) лаборатории, дыхание захватило, мне казалось, я вращаюсь в цирковой летающей тарелке, подобной подкупольному волчку, одновременно падая на арену так, что смещалось во мне все, словно забыла я раскрыть парашют; незнамо зачем, одурев, напечатала я на машинке год, число и название города — и открыла глаза.

— Я уже хотел «скорую» вызывать, — произнес стоящий надо мною сын Косоурова.

Кухня не крутилась, голова не болела.

— Сколько я спала?

— Минут двадцать. Я думал, вы без сознания.

Он был совершенно счастлив, что незнакомая трехнутая тетенька не изволила невзначай подохнуть у него на кухне.

Я напомнила ему об обещании показать кабинет отца. Он посмотрел на меня с сомнением.

— Я вас долго не задержу, — заверила я. — И со мной уже все в порядке.

У двери «лифта» он заявил, что на улицу меня проводит, вот только переоденется.

Теперь я стояла в приснившейся мне комнатенке с наклонным потолком — в окружении немо осуждающих книг — перед провокатором-листом, заправленным в старинную пишущую машинку.

Справа от пишущей машинки поблескивали лампочки пульта управления, слева лежала желтая открытка без картинки — от Абалакова.

Я села за стол, нажала «пуск».

Как во сне, смотрела я на уходящие в стену книжные полки, падающие сверху шланги, спускающиеся сосуды. Как во сне моем, сидела я в сердцевине невеликой алхимической башни, глядя на возникающие голубые и белые кристаллы, слушая бульканье пузырьков воздуха в мерцающей воде. В круговерти падающего невесть куда «лифта» немеющими звенящими пальцами напечатала я на машинке: «14 ноября 1962 года, Ленинград». И зажмурилась.

Сознания я не теряла, не падала, не отключалась, но словно меня не было вовсе, а потом я опять возникла.

Книги были на месте.

На полу лежала сумка почтальона.

Я подняла ее и пошла прочь.

Квартира была пуста, коридор темен. Я открыла французский замок, вышла на лестницу, захлопнула дверь, спустилась вниз.

На улице было пронзительно светло, отчужденно светло, и шел снег.

Он засыпал дороги, заваливал скаты крыш, обелял пересекающий Азиопу Пулковский меридиан, камуфлировал Ленинград образца 1962 года.

Я шла по снегу в осенних туфлях, мне было девятнадцать лет, я сдала сессию и уже успела разнести письма, кроме одного.

Мело, мело по всей земле, веселой свежей метелью заметало мир.

Мне встретился идущий на этюды Леня Г., звезда левинского кружка рисования.

— Инн, привет. О! что у тебя за авантажный прикид! Прям Монпарнас. Какая шапочка-беретка! Где только надыбала. Надо твой портрет написать. А сумка-то, сумка почтальона! Мечта. «Кто стучится в дверь моя? Видишь, дома нет никто. — Это я, твоя жена. — Заходи по одному».

Немного поплутав в двух каре дворов, соединенных арками друг с другом и с меридианом, отыскала я парадную, дверь мансарды, позвонила (звонок был голосок звонка, грустен, как ямщицкий колокольчик из романса), и мне открыл адресат — Студенников В. В.

Был он худощавый, высокий, смуглый, в светлой рубашке с расстегнутым воротом, ни на кого не похож.

Я достала его письмо, уронила.

Мы наклонились за конвертом одновременно, одновременно, как в танце, выпрямились, но конверт он схватил раньше меня.

— Вы новый почтальон?

— Немножко новый.

У него дрогнула бровь.

— Совсем чуть-чуть? Что вы там шепчете?

— А я, когда нервничаю, складываю нескладушки из фамилий адресатов. Например, по алфавиту:

Аб, Абаза, Абаканов,

Апре, Акте, Азуф.

Он рассмеялся.

— Еще пару строчек, пожалуйста.

Аблесимов, Абарбанель,

Амантов, Аль, Аббад,

— отвечала я.

Дверь захлопнулась, я стояла перед дверью и слушала его уходящие шаги, а потом долго, бесконечно долго спускалась по лестнице.

Вакс, Вовси, Вовкушевский,

Вовк-Курилех,

Варзар, Вайнштейн, Варламов,

Вертиполох.

Пересечь двор, обернуться перед аркой.

На последнем этаже маячило в окне белое пятно его рубашки: он смотрел мне вслед.

Пока я шла, настали сумерки, в окне комнаты родителей зажегся свет, оранжевый абажур оттенка календулы, городской ноготок.

Не зажигая света в своей светелке, я легла на диван.

— Ты устала? Иди поешь, — мама заглядывала в дверь.

— Сейчас, мамочка.

Я лежала, мечтая, что кто-нибудь вскорости пришлет Студенникову В. В. письмо, зазвенит под моей рукою ямщицкий звонок, услышу приближающиеся шаги, увижу его портрет в раме дверного проема.

В прихожей зазвонил телефон, брат крикнул мне:

— Рыжая! Тебя!

Нехотя оторвалась я от грез своих.

Вшеляки, Вшендебульский,

Гершуни, Горбадей.

— Что ты говоришь? Почему не знаю? Кто такие?

— Адресаты.

— Ну-ка держи трубку, ответь отправителю. Дверь я захлопну, привет, пишите письма.

Брат убежал на факультатив, я ответила подруге, жизнь оставалась внешне такой же, как прежде, но все уже переменилось.

Иные зрение и слух посетили меня, пронзительные, причиняющие неудобства. Волосы мои стали виться кольцами, кажется, я еще порыжела.

Действительность бросилась мне в глаза, как могла бы разъяренная кошка, помешавшаяся обезьянка или вспугнутая днем в гнезде, полном птенцов, ночная хищная птица.

Семья моя некогда жила прекрасно в недрах коммуналок; теперь я видела коммунальные ячейки быта со стороны и в ином свете.

Выйдя в коридор второго этажа серого дома по прозвищу «Слеза социализма», жилец из двадцать третьей читал народу вслух «Огонек»: «Новая особая порода свиней завезена из Канады в колхоз „Первомайский“…» Он демонстрировал, кивая и улыбаясь, профанные лица свиней, изборожденные карикатурными морщинами из-за толщи сала; рыла напоминали всем лицо главы государства; народ коридорный угрюмо безмолвствовал.

О чем печалишься ты, пожилой жилец российский конца XX века? «Я скучаю без сталинистской утопии, без той страны, которую сочиняли — и сочинили! — тамошние mass-media и в которой мы якобы жили, узнавая ее, не видя и не слыша».

В моей почтальонской юности единых блоков почтовых ящиков на первых этажах еще не изобрели, каждая дверь была наделена своим ящиком; особо парилась я, разнося почту в два полярных здания меридианного района: насквозь прокоммуналенную «Слезу социализма» и элитный по тем временам «Дворец излишеств». Все прочие строения представляли собой более или менее тихие помеси данных бинарных твердынь.

Двигаясь сквозь залепляющую глаза метель по бесконечному тротуару новоязовского проспекта к корпусу «Слезы», я впервые сознательно задумалась о себе: что такое «я»? кто я? крепость или хутор? избенка или монастырь? где мои ограды, пределы? граница моя? как проникает в палестины мои Большой Простор? что мне измерения его? не туман ли сгустившийся крепостные стены мои?

Аэродинамическая труба меридиана влачила меня, северный ветер упирался в лопатки, снег набивался под воротник, в «румынки», в складки почтальонской сумки, снегу хотелось пробраться к корреспонденции, поиграть с конвертами в супрематизм — в белое на белом. Сквозняк переулков, порывы из-за угла высекали из глаз новоблагодатные слезы, которых не видел никто, ибо я успевала утереть их запорошенной рукавичкой. Идя, я бормотала только что придуманные стихи, тут же забывая их: «Идти за облаками знамен никто меня не принудит, мы отложим любовь до лучших времен, но лучших времен не будет».

«Слеза социализма», одна из городских жилых единиц в духе Корбюзье, привлекала внимание издалека чугунно-серой массою, залепленной уймой крохотных высоких балкончиков и изрешеченной мелкими угрюмыми окнами. Дом снабжен был солярием, на котором никто никогда не загорал (чай, мы не в Марселе, ни солнца, ни особой жары, пылища, да и привычки нет), и поначалу вовсе лишен кухонь: в порядке категорической борьбы со «старым бытом» на первом этаже имелся большой пищеблок столовой.

Размашистые коридоры выкрашены были в уныло-голубой цвет, невыносимо голубой, нечеловеческий, кладбищенский; кажется, жильцы относились к тому равнодушнее дальтоников. Всякий коридор, то есть этаж, начинался с пустого прямоугольника, задуманного первопроходцем-архитектором как общий гардероб. Просуществовал гардероб недолго: стали вбивать в стену гвозди, ставить и вешать в квартирокомнатах при входе старые мещанские вешалки. Пустой прямоугольник в начале уравновешивался душевой и кухней в конце. В центре коридора пребывали сдвоенные туалеты, чьи двери вечерами помечались выразительной очередью. Утрами иные несознательные жильцы крались к ним с трехлитровыми банками или с детскими горшочками. Лифта в доме не было, лестницы были тяжкие, даже я, поднимаясь, задыхалась.

На втором этаже за тремя дверями комнатоквартир жили три писателя: Уваров, Умаров и Наумов. Они постоянно получали письма. Наумов называл соседей Вауровым и Муаровым, а те его в отместку — Себенаумовым. Поскольку они почли за долг подарить мне свои произведения, я незамедлительно ознакомилась с их творчеством.

Напротив трех их дверей располагались двери трех коммунальных дядек: Збышека, Рубика и Бобика (соответственно, Збигнева, Рубена и Бориса). Дверь общественного туалета их конца коридора оклеена была оборотной стороною обоев и испещрена стихами и изречениями на каждый день: «Бобик, поцелуй Рубика в лобик», «Рубик, подари Бобику кубик», «Толик, ты алкоголик». На что Толик отвечал: «Петик, а ты педик». И даже малограмотный вор в законе стих приписал: «Васик, ты пидорасик». Васик не имел склонности к рифмам, ответил краткой непечатной прозою.

Время от времени по коридору проходил, качаясь, человек в тельняшке. Был он лыс, небрит, пьян в дым, мрачно жевал язык. До того я никогда таких людей не видела. Нажевавшись, он пел одну и ту же песню: «Совейская малина собралась на совет, совейская малина врагу сказала: „Нет!“ Мы сдали того фрайера войскам НКВД, и с тех пор его по тюрьмам я не встречал еще нигде». Все дни года были для него одинаковые, он не замечал праздников, годовщин, не отличал среду от субботы; только один день заставлял его щериться в беззубой полуулыбке — 1 июня. Он блажил хриплым голосом на весь коридор:

— Сегодня День защиты детей!

Он привлек и мое внимание к этому дню, который прежде воспринимала я как должное. Я стала всех спрашивать: что такое День защиты детей? Никто не знал.

Коммунальные тети поражали мое воображение сходством-несходством и объемами. Звали их Катька, Женька, Лёлька, Лёлька и Лёлька: Лёлька Стакан, Лёлька Капкан и Лёлька Шестимесячная.

Новый роман писателя Петика Умарова начинался так: «Лёлька и Сенька лежали на гальке». Он менял имена, переставлял их, зачитывал всем подряд первую эту фразу, просил критиковать и высказываться, какой вариант лучше: «Нет, ты скажи, старик». Если критиковали и высказывались, лез драться.

В отличие от южного конца коридора северный был почти беззвучен; тут шептались, шуршали, скрипели дверьми и диванами, брякали ложечками, в туалете воду спустят, в душевой душ отпетергофит, кран отвоет — и опять тишина.

На втором этаже «Слезы» моей любимой жиличкой была карлица Милитриса Джимовна, она играла в куклы, слушала попугаев, угощала меня тянучками. Ей всегда присылали открытки с цветами. Была она надомная портниха, шила лифчики, блузы с кружевами, пеньюары с воланчиками. Тайные заказчицы стекались к ней со всего города, загадочные состоятельные дамы.

А на вечно заливаемом чердачными протечками пятом главным обитателем стал для меня Костя Чечеточник.

Четвертый этаж занимали семейные, чьи сопливые дети разъезжали по коридору с утра до вечера на трехколесных велосипедах. А третий этаж был сугубо женский; главенствовала тут старая натурщица Олимпиада Корнеевна, с которой скульптор В. лепил Родину-Мать в ее зрелые годы, а скульптор М. — в ее юные годы спартакиад — Девушку с веслом. Когда она выходила со шваброю, все умолкало.

Соседствовала с нею любимая всей страной гимнастка Нина Веснина. Петик звал ее Весна на Одере.

— Идите, идите, там опять по телеку Нина плачет!

Бежали все, этаж за этажом. Нина, постоянная победительница, Мельбурн ли, Сиэтл ли, опять стояла, полуодетая, навытяжку, на главной ступени пьедестала почета, слушала гимн СССР, плакала от его звуков дивных, медаль на груди, подбородок вверх.

Думаю, все они были архетипами: Балерина и Мумификатор из «Дворца излишеств», Гимнастка, Родина-Мать, Лёлька Шестимесячная, писатели, да вообще все; что нам Юнг? у нас архетипов не как у него, ни два, ни полтора, у нас их полная чаша, на все случаи жизни. Один Мумификатор чего стоил. Жильцы трех домов делали вид, что его нет. Никто не говорил о нем вслух. Когда он шел, привезенный на черной «Волге» с незримым эскортом охраны, все глаза отводили.

Кроме Олимпиады Корнеевны, конечно; та здоровалась, ей все было можно; и он отвечал! Впрочем, в иные дни отвечал, а в иные делал вид, что не замечает ее поведения (вообще, как в мюзикле, тут пели все; Олимпиада Корнеевна, конечно, тоже, но большей частию частушки: «Стоит милый на крыльце, моет морду борною, потому как пролетел ероплан с уборною» — или «Семеновну»). Уезжая в Москву, он опечатывал свою квартиру.

Шаман, колдун, жрец, слуга Мумии Вождя, он, разумеется, был главным героем «Дворца излишеств». Коллективное бессознательное всем колхозом обитало в этом памятнике сталинскому ампиру с огромным предбанником при входе перед лифтами, уставленном толстыми кургузыми колоннами, капитель в четверть высоты, толщину не объять.

Войдя в предбанник впервые, я поняла, почему бывший Забалканский проспект, давно переставший быть Царскосельской дорогою за неимением царя и его села, переименован был сперва в Международный, потом в проспект Сталина, а потом в Московский. Царскосельская дорога вела в Царское Село, по Забалканскому возвращались в столицу герои Шипки, Международный строили интернационалисты; а построили диверсию, попытку переделать Петербург в пригород Москвы. Я разносила почту, меряя шагами проспект, отдрейфовавший от другого города.

Мумификатор, жилец двух зеркальных домов в Ленинграде и в Москве, никогда не получал писем. Как, впрочем, и газет с журналами — никакой корреспонденции.

Зато человек с пятого этажа «Слезы социализма», его личный враг Костя Чечеткин по прозвищу Чечеточник, состоял в обширной переписке с множеством частных лиц и чиновных учреждений.

Я приносила ему серые шероховатые казенные конверты, прямой адрес на машинке, обратный в виде лиловой печати. Жил он в большой комнате, уставленной мешками с деревянными бирками. На столе разложены были записи, освещаемые низкой лампой на длинном шнуре. На полу стоял патефон, у окна в углу — лопаты и заступы. Константин возглавлял неформальное общество следопытов, ведущих раскопки на полях сражений Великой Отечественной (или Второй мировой?), отыскивающих без вести пропавших, без почестей, гробов и отпеваний закопанных в землю. Следопыты восстанавливали записи полуистлевших дневников, солдатских писем и удостоверений, по именам и фамилиям солдатских смертных медальонов узнавали, чей полузабытый прах скрывал холм опушки или кромка болот. Целью следопытов было выкопать всех и каждого, дабы предать их земле по-людски.

— Ведь они не собаки, — говорил Костя Чечеткин, сверкая запавшими, обведенными тенями глазами, — а защитники Отечества. Они отцы наши! Они братья!

Однажды он поведал мне, что в мешках в его комнате хранятся кости павших, запаянные в полиэтилен, безвестные с указанием места находки, известные с именами и фамилиями. Государственные учреждения, одно за другим, отказывались похоронить героев с почестями в братских или отдельных могилах, ссылаясь на безденежье и отсутствие соответственной статьи расхода в бюджете.

— За неимением совести, — сказал он мрачно.

Я боялась его комнаты, костей в мешках, залитых выцветшей (в акварельных наборах это называлось «железная красная») кровью документов, боялась гильз, дырявых касок, самого Кости. Но письма шли, и я ему их носила.

В очередной канун Дня Победы он открыл мне пьяный в хлам, бледный, в белой мятой рубашке, в лаковых черных ботинках на каблуках. Патефон блажил, как мог. Не глядя, взял он конверты, швырнул их на стол, сказав: «Сволочи!». Внезапно захлопнув за мною дверь (французский замок защелкнуло), он выкатил к ногам моим табуретку и крикнул: «Сядь!»

Он крутил ручку патефона, пошуршала игла, вся Мексика заиграла на всех банджо разом. Выступив на середину комнаты, встряхнул он волною волос (стригся, как народоволец или крепостной), расставил руки и, выкрикнув: «Смотри, почтальонша, на короля степа!», пошел на меня в чечетке, отбивая дробь каблуками, обходя то мою табуретку, то стол. Латиноамериканскую мелодию сопровождал он пением широт наших магаданских:

Когда ты умрешь,

когда мы все умрем,

приходи ко мне,

погнием вдвоем!

Когда дождь идет,

вода в гроб течет,

а покойничек

все равно поет!

Мне казалось — кости в мешках стучат и пляшут, лампа качалась на шнуре, бутылки катались под низкой железной кроватью.

— Танцуй со мной! — кричал он. — Пляши, не бойся!

Неожиданно для себя я встала, затопала каблуками.

Хрюканье патефонной иглы, стук из коридора.

— Костя, открой, у тебя картошка горит. Ты там нашу почтальонку не обижаешь?

Он открыл дверь, я выскочила, крича:

— Не обижает! Не обижает!

И помчалась на лестницу.

На марше между первым и вторым этажами я расплакалась, сев на ступеньку. Студенников поднимался наверх, увидел меня, сел рядом.

В «Слезу социализма» ходил он с моей подачи — в гости к Наумову. Наумов как-то поведал мне:

— Не понимаю, откуда берутся мои романы и их герои. Иногда среди ночи входит в мою дверь персонаж по фамилии Студенников, и я не знаю, кто он, зачем он пришел, что ему нужно от меня, этому из небытия незнакомцу.

— Почему из небытия? — спросила я, краснея. — Студенников живет на Б-ной улице, дом три, квартира двенадцать.

— Что случилось? — спросил Студенников, садясь на ступеньку рядом со мной и крутя в длинных пальцах мундштук.

Всхлипывая, рассказала я про степ, про кости, про песню.

— А слез-то столько откуда? Жизнь отличается от журнального варианта?

Тут он закурил.

— Я слыхал на футбольных матчах крики: «Судью на мыло!», но как-то не слушал их, пока однажды, отвлекшись от пенальти, не подумал: а что если во времена довоенной дружбы с Гитлером мы успели перенять кое-какие ихние передовые технологии? Например, открыли мыловаренные заводики при крематориях, — и, стало быть, можно родственником или знакомым руки помыть…

К Наумову в гости хаживал и Косоуров, они были знакомы.

С уличного ливня зашла я в нечеловечески голубой коридор в шуршащем дождевике, в промокших хлюпающих танкетках. В коридоре возмущался писатель Уваров перед двумя коммунальными дядьками. Изъяснялся писатель воплями. Вышедший от Наумова Косоуров бестрепетно слушал.

— Не женское это дело — книги писать! — орал Уваров, потрясая какой-то книгою.

Тут что-то сбило его, он осекся.

Косоуров в паузе проговорил:

— А вы нашу письмоносицу спросите. Она у нас вроде пифии. На вопросы отвечает точнехонько. Что вы так на меня воззрились? Я сам спрошу, ежели вам слабо. Женское ли дело книги писать?

— Нет, не женское, — отвечала я, чувствуя, как розовею от всеобщего внимания. — Но, по правде говоря, и не мужское.

Коммунальные дядьки начали посмеиваться.

— Вот видите, и не мужское, — сказал писателю Косоуров и снова деловито обратился ко мне: — А мужское — это какое?

— Ну… — отвечала я, — мужское… это… людей лечить, землю пахать, сталь варить… корабли водить…

Выходя из парадной, Косоуров серьезно сообщил:

— Сегодня Наумова посетил новый персонаж повести — Прокат Велосипедов. Надо же. Закон парности случаев. Московскому поэту Кенжееву недавно явился Ремонт Приборов. Параллелизм мышления.

— Знаем, знаем, гости при пороге: Подбор Очков, Склад Продуктов, Возврат Билетов, Фабрика Прачечная, Обзор Материалов, Набор Жокеев. Вчера Наумов назвал меня ангелицей-вестницей. Я спросила: какие еще ангелы бывают? Ангельский чин велик, отвечал он, но чаще всего встречаются ангелы-хранители и ангелы-истребители. Не слышала, говорю, о последних. Ваше счастье, говорит. С чего это Уваров возмущался писательницами?

— Понятия не имею. В прошлый раз он кричал про проклятые западные страны.

— Восточные любит? — спросила я, прыгая через лужу.

— Похоже, мы настолько от человечества откатились, что для нас все страны — западные, независимо от сторон света, земного шара, географии, этнографии.

С этими словами устремился он к подошедшему трамваю и из закрывающейся двери помахал мне рукой.

А я побрела под дождем в сторону Б-ной улицы, надеясь случайно встретить Студенникова, бормоча-напевая только что сочиненное: «Что оставляешь ты мне, любовь? Ненайденный клад? Немного лар, любовь, немного пенат?»

Не было под дождем ни лар, ни пенат, ни возлюбленного моего, одни адресаты, отправители, анонимы, имяреки, носители мокрых зонтов.

По-моему, не только мы с Косоуровым обменивались фразами Наумова, это делали все наумовские знакомые, почему-то запоминавшие его слова на всю жизнь.

— Эстетически выстроенный град, — сказал как-то Наумов Студенникову (а тот передал мне), — подобен наваждению, не скажу чьему. Что ваша эстетика? Не она миром правит.

— Что же правит?

— Этика и нужда.

— Эпоха коммуналок, — говорил при мне Наумов, не помню кому, — конечно же, великая эпоха. Все по определению — идеальные заключенные. Любой придурок может при желании пустить сопли в суп гениальному ученому… или художнику, неважно. Время невольных тусовок, принудительных рандеву. Жизнь в зале ожидания. Ковчеги ковчегов. Каждой твари по паре. Главный квартиросъемщик — Ной Абрамович Троцкий.

— Вы антисемит?

— С чего вы взяли? Это Ной Абрамович — антисемит, поскольку интернационалист. Кстати, вам не приходило в голову, почему у нас так любят фантастику? Все эти марсиане, селениты, венерианцы, сатурняне в башку лезут именно из-за соседей по коммуналке. Надо повесть написать о враждующих коммунальщиках — при Черномазовых с Чернокозовыми. Куда там Монтекки и Капулетти, знай наших.

Я записала в своем любимом блокноте: «„Самый простой случай нуль-транспортировки — память“. Наумов». Нарисовала цветочек и записала еще: «Наумов: „Вся литература делится на ветхозаветную и новозаветную“».

От осени к весне ехал меридианный трамвай, позвякивая, зажигая свет среди сугробов предновогодья.

Истощаясь в связи с зимою без своих раскопок, потихоньку начал сходить с ума Костя Чечеткин. Он осознал, что его главный враг — Мумификатор.

Идеи фикс этих двоих были полярны: один мечтал предать безымянные кости земле, дав им имя, могилу, похороны, вернув им, если можно так выразиться, личность; другой изготовлял мумии великих вождей, предназначенные для всеобщего обозрения и поклонения для сплачивания их племен.

Чечеткин следил за Мумификатором, крался за ним, выкрикивал издалека угрожающим голосом одному ему понятные фразы:

— Кто раньше встал, того и тапочки!

Мы со Студенниковым, не сговариваясь, следили за Чечеткиным, чтобы он чего не отчебучил и не попал в лапы незримой охраны своего антагониста.

Однажды после метели в пору белоснежных сугробов Костя сгреб огромный снежок и собрался было запустить его врагу в рожу; тут неведомо из каких щелей повыскакивали четыре близнечных дяденьки, положили безумствующего поисковика на снег, вывернув ему руки, — тихо, быстро, безмолвно. Мумификатор подошел. Нам показалось: сейчас поставит на голову поверженного ногу. Мы выскочили с воплями, не боясь, поскольку не раздумывали; разыгрывали мы, импровизируя, безутешных родственников, выкрикивали, что вот, мол, выпустили давеча с Пряжки, недолечили бедного дядю, свата, деверя халтурщики-доктора, халатное отношение, вы на него не серчайте, он не злой, никого не убил пока, и это у него в руке не граната, снежок, да вы вглядитесь, он в детство впал, принял вас за дружка-второгодника из параллельного класса. Мумификатор смотрел на нас, задрав подбородок, ничего не выражающим холодным взором жреца, высшего существа недосягаемой касты. Потом он еле заметным кивком дал охране отмашку, те выпустили Костю, пропали, рассредоточились. Жрец удалился в парадную «Дворца излишеств» под сень московских кустистых капителей кургузых колонн, Студенников помог Чечеткину подняться, я отряхивала с его ветром подбитого пальтеца снег.

— Ты что пьешь? — сурово спросил Студенников. — «Солнцедар»? бормотуху? «Самжене»? Сейчас бы поехал, куда Макар телят, только бы тебя и видели. Ты камикадзе?

— Борец я за правду, — слизывая кровь с разбитой губы, произнес бледный борец. — Если бы его Большого Покойника похоронили и моих бы мертвецов полки в землю легли родную, упокоились бы навеки.

— Не навеки, а до Страшного суда. Иди домой молча, проспись, — произнес Студенников.

Под руки привели мы Костю в жилую единицу его, он упал на железную кровать, плакал.

Было поздно, Студенников пошел провожать меня домой на Благодатную, заметенную, перечеркнутую рельсами. Если бы я могла, я бы увеличила расстояние до дома моего в пять раз, в десять.

— А рыжие тоже зимой мерзнут?

— Кто же с тобой мерзнет? Тепло мне, Студенников, тепло, морозушко.

Мы всегда с ним болтали что попало, говоря вкось и вкривь, как придется.

Позже, много позже, почти жизнь спустя, едва начинали в воздухе летать белые мухи, я вспоминала эту нашу первую прогулку, а за ней остальные; вот только не могла я определить, все ли наши променады происходили въяве, или некоторые все же приснились мне.

В какую-то минуту отодвинулись дома Благодатной улицы, заснеженная даль стала совершенно сельской, тишина негородского; мы преодолевали маленькие сугробы восхолмия карликовой насыпи узкоколейки; в безветрии не слышно было даже привычного бряканья фонарных жестяных нимбов: все ветра аэродинамической меридианной трубы стихли, стихли и сквознячки притоков улиц и переулков ее.

— Нет больше писем в моей сумке, — сказала я, — их читают адресаты (а некоторые, может быть, уже ответы строчат). Но я открою тебе один секрет…

Непонятным образом мы перешли на «ты», я была младше лет на десять, но с легкостью советского инфантильного существа сменила местоимение обращений.

— Только не смейся. Я так скучаю по конвертам, что постоянно ношу с собой один пустой.

Студенников остановился.

— Даже пустой запечатанный конверт хранит в себе тайну, — сказал он. — Дай мне его.

Он повертел конверт, макнул смуглые негритянские пальцы в сугроб, провел ими по клеевой полоске, запечатал безмолвное пустотное послание, положил конверт на снег.

Частенько случалось мне дивиться человеческим действиям и словам, все повергали меня в недоумение, ставили в тупик; только не он.

— Теперь никто не знает, что там, внутри.

— Даже ты?

— Даже я.

— Там тайна?

— Да.

На белом снегу лежал белый конверт. Когда я впервые увидела репродукцию «Белого на белом» Малевича, я вздрогнула и побледнела, к удивлению окружающих. Для других картина Малевича была манифестом, абстракцией, веянием в искусстве, вывертом разрушителя, находкой гения. Для меня то была юность, влюбленность, тайна, меридианные снега, отпечатки пальцев моего кареглазого божества.

Мы миновали рельсы, до домов оставалось пройти метров тридцать. Уже светилось апельсиновое пятно маминого абажура. Я остановилась.

— Я знаю, что там, в конверте.

— И что же?

— Если сейчас его распечатать, оттуда вылетит белая бабочка с буквами на крыльях.

— Ну, ты фантазерка, рыжая почтальонша, еще хуже меня. Давай вернемся, вскроем послание.

Мы вернулись.

На снегу лежал распечатанный конверт.

Никого вокруг.

Как всегда, он ушел не оглядываясь, буркнув одну из прощальных формул. Мне казалось, он не хотел уходить.

О, наши с ним прогулки! Краткие и долгие, служившие продолжением не всегда случайных встреч: я в свою очередь (хотя вряд ли на меня действовал именно дурной пример Чечеткина) беззастенчиво выслеживала Студенникова, радостно выходя из-за угла, словно невзначай.

С часами, авторучкой и блокнотом хронометрировала я его приезды с работы и недели за две безошибочно стала садиться в его трамвай остановок за пять до того, как он сходил.

Сев в другой вагон, подходила я к заднему окну или к переднему, высматривала в толпе пассажиров знакомую фигуру, пересаживалась. Однажды, увидев меня, он перебежал в мой вагон.

— Куда едем?

Я молчала, дар речи на время меня оставил.

— Почему молчим?

Думаю, он понимал почему.

С усилием расцепила я пересохшие губы.

— В свою почтору еду.

— Куда-куда?

Я рассказала: придя наниматься на работу, увидела на дверях отдела доставки надпись «Почтовая контора», в которой «-товая — пробел — кон-» были неким остряком замалеваны, читалось: «Почтора».

Он засмеялся.

Господи, как он умел смеяться.

Как никто никогда.

— Почторщица, зачемщица, — сказал он.

Один из самых ярких слайдов памяти моей подобен японской гравюре: туман осени или весны, стволы да ветви дерев городских, пятно его рыжего плаща.

Зато я не помню начисто, как мы оказались у Чесменского дворца.

— Это Чесменский дворец. Теперь здесь ЛИАП.

— Чей дворец?

— Екатерины Второй. Его построили после того, как пришел в негодность Елисаветинский Среднерогаткинский, построенный Растрелли. Чесменский путевой дворец, «увеселительный замок Кекерико».

— Петушиное название?

— «Кекериксен» по-фински — «лягушачье болото». Лягушкинское имечко. Тут у царицы заказной сервиз стоял, английские замки, руины, аббатства на чашках, блюдах, соусницах, супницах, около тысячи предметов, на каждом непременно зеленая лягушка.

Он закурил.

— Всё-то сей путевой дворец знавал, — сказал он, затягиваясь, — роскошь, запустение, смену владельцев. Был военной богадельней для инвалидов войны 1812 года, русско-турецкой, Севастопольской. В 1922 году тут размещалась одна из первых советских тюрем, полутюрьма-полулагерь «Чесменка».

— Вот почему Косоуров говорит: «Чай, у Чесменки живу!»

— Здесь при ЛИАПе, — сказал Студенников, улыбаясь (брови его дрогнули, я так любила эту его ужимку!), — имеется кружок для одаренных детишек. Детишки, конкуренты мои, можно сказать, соперники, за Дворцом Ленсовета весной и летом свои самолетики запускают.

Я могла подолгу стоять и смотреть на этих мальчишек, запускающих свои самолетики; мальчишки поворачивались на сто восемьдесят градусов, поднимали руки, опускались на одно колено; самолетики выполняли фигуры высшего пилотажа… но почему конкуренты? «соперники»?

— Почему «конкуренты»?

— А я другими летательными штуками занимаюсь.

— Другими?

— Ты ведь не была у меня в мастерской?

— В мастерской? Ты работаешь в мастерской? В какой?

— Я в ней живу. Та квартира, в которую ты письма носишь, на самом деле мастерская. Нежилой фонд.

— Ты художник? Скульптор?

— Я дизайнер. Надо тебе, письмоносица, игрушки мои показать. Тебе понравятся. Косоуров меня недавно посетил, очень даже ими доволен был. Кстати, на тебя жаловался.

— Почему это он на меня жаловался?

— На чужих лифтах катаешься без спросу.

— Ты знаешь про «лифт»?!.. — прошептала я.

— Знаю, давно знаю, давно молчу.

— Я вернулась…

— Какая удача.

Студенников был первый человек из всех моих знакомых, видевший авиамоделистов ленсоветовского лужка. Вероятно, мальчики менялись: я успела вырасти, поступить в институт, а они всё оставались тринадцатилетними, метафизические дети богини Авиации с похожими лицами, серьезными, сосредоточенными; занимаясь в левинском кружке, я даже написала большую (форматом в лист, шестьдесят на восемьдесят!) композицию «Будущие самолетостроители» (что за идиотское название?). Когда ни приди в весенний солнечный день на задворки Дворца Ленсовета, они всегда пребывали тут, освещенные солнцем, отрешенные ото всех, осененные жужжанием моторчиков, опутанные траекториями полетов, преклоняющие перед высью колено, и над ними парило сияющее блеском полураспада торжествующее ничье — без божества и вдохновенья, никакого опиума для народа, ни единого перышка ангельского крыла — пустотно-голубое небо ОСОАВИАХИМа.

— Это самоновейшее советское божество, — говаривал Наумов, — с заповедными именами. ОСОАВИАХИМ как Навуходоносор. ДОСААФ как Саваоф. В какой-то момент стало троично в лицах, называлось ДОСАРМ, ДОСФЛОТ и ДОСАВ. Возможно, ДОСАВ продал право первородства ДОСААФу. Кто их разберет.

Я писала реферат по истории искусств, разбирала работы 20–40-х годов: тяга в небо, летчики, альпинисты, спортсмены-прыгуны, стремление ввысь; «и вместо сердца пламенный мотор»; стала я пересказывать свой опус Наумову, напирая на романтику, лепеча про горные вершины, но никакой поддержки не получила, мрачен был Наумов, слушая меня.

— «Пламенный мотор», — язвительно промолвил он, — тоже мне, достижение протезирования, чудо робототехники.

— Какая еще романтика? — продолжал он желчно. — Атеистические бредни. Библейское искушение полетом. Горные вершины вместо горних. Старый фокус факира — обезьяна, лезущая на небо по веревке.

Наумов меня разочаровал.

Я продолжала трудиться над своей в приподнятом тоне исполняемой писаниной и в одной из книжек про альпинистов 30-х годов наткнулась на очаровавшую меня тем же самым заветным тоном и слогом цитату: «То сверкающая, радостная, то грозная и гневная, вызывающая на единоборство, то таинственная, неуловимой завесой скрывающая себя и лишь на мгновение открывающаяся фантастическими видениями, суровая, прекрасная, вечно зовущая страна горных вершин». Е. Абалаков.

— Там, в «лифте», — сказала я Студенникову, — лежала открытка от Абалакова, я сама ее Косоурову из почторы принесла.

Студенников поднял брови, пожал плечами.

— Один Абалаков давно погиб, другой писем не пишет, он инвалид, без пальцев, какие письма.

— Может, дальний родственник? — неуверенно спросила я. — А как звали того, который погиб?

— Евгений.

Стало быть, я доставила адресату открытку из прошлого.

— А что было в открытке?

— Кажется, я не читаю чужих писем, — сказала я, краснея.

— Не читаешь. Но в открытки иногда нос суешь. Как в «лифт» сунула.

Он был прав.

В середине послания из прошлого я прочла: «С величайшим интересом отнесся я к Вашей просьбе и теперь пытаюсь понять: на какой высоте наблюдаем мы в горах фантастический феномен 73° с. ш.? Надеюсь отыскать Вашу Новую Землю на Хан-Тенгри, на Дыхтау или на Алтае, где всякое видение гор фантастично и полно тайн».

— Не читала я этой открытки, — я упорствовала, а уже и уши горели.

— Наглая врунья, — сказал Студенников, с размаху швыряя в урну сигарету. — Ладно, что с тебя взять, пойдем, покажу тебе своих летунов, так и быть.

В эту минуту, как и во многие другие мгновения, он был мне ближе всех на свете.

Под потолком его беленого, точно келья, обиталища висели невероятные летядла, не похожие ни на что, летательные аппараты Тускуба, летающие рамы, хвосты и перепонки, бумага, дерево, кожа, иные расписаны, снабжены портретами людей и животных: бумажные змеи!

— У них у каждого есть название. Или имя. Который тебе больше нравится?

— Вот этот! — вскричала я. — Белый с зеленым, рыжим и серебром! Как его зовут?

— «Санторин».

— Ты давно их делаешь?

— Три года.

— Зачем?

Мой вопрос остался без ответа. На самом деле то был любимый вопрос Студенникова, но сам он на него никогда не отвечал.

— Который был первый?

— Белый краснохвостый, «Турман». А вон там, у окна, дельтапланы, два моих, один дареный, из Нантакета.

— Не может быть!

— Как это — не может?

— Нантакет — одно из лучших мест на свете!

— Ты там была?

— Нет, конечно, не была. Это место действия глав моего любимого романа, «Моби Дика».

— Не читал.

— Разве можно дожить до твоего возраста, не прочитав «Моби Дика»?!

Через некоторое время я стала отличать центипеды от ромбоидов, обзавелась репродукцией гравюры Хокусаи «Вид универмага Митсуи в районе Эдо Суруга» из серии «тридцать шесть видов Фудзи», на которой запускают с крыши бумажных змеев, парящих в небесах над возвышающейся на горизонте Фудзиямой, и из тридцати видов японских бумажных змеев вызубрила семь: эма (обетовый), беккако (с изображением комедианта, смешащего людей, отгоняющего злых духов), бука (с шумовым эффектом), нагасакихата (японский ратник), эммадойин (царь преисподней), кома (волчок с изображением героев сказок) и змей-бабочка.

— Между прочим, один из самых любимых в Японии змеев — макко, слуга самурая, с бумажным хвостовым раструбом, — моя конструкция, — с гордостью заявил Студенников.

— Как это твоя?

— Я послал ее в прошлое с одним из косоуровских зондов. И она вернулась ко мне, как видишь, — через Японию.

— Пойду я, пожалуй, домой, — сказала я.

— Иди, иди.

В крошечной прихожей у зеркала висела фотография смеющейся светловолосой женщины с маленькой серьезной девочкой на прибрежном летнем песке.

— Кто это?

— Жена и дочь.

— Чьи? — тупо спросила я.

— Мои, — ответил Студенников.

— Ну, мы пошли, пошли, — промолвила я, слезы наворачивались на глаза, я отвернулась, чтобы он не заметил, — прощевайте, пока, пишите письма.

— Ждите. Пишем.

Я задержалась за закрытой дверью, слушая его удаляющиеся шаги.

Было холодно, неуютно, темно, дул ветер.

Вне себя бежала я по меридианному проспекту, чувствуя себя обманутой, опозоренной, обобранной, хотя Студенников ничего мне не обещал, о чувствах своих не заикался и пальцем меня не тронул. Вот как, у него есть жена и дочь! Дважды чуть не попала я под колеса, перебегая улицу.

Первый шофер орал из окна грузовика отчаянно:

— Ах ты, сука рыжая, холера……, куда же ты прешь…, глаза-то разуй!

Второй шофер на секунду остановил свою легковушку у тротуара, я сперва подумала: сейчас выскочит, шарахнет монтировкой или оплеух надает; нет, постояв несколько секунд, он завел мотор и уехал.

Наутро решила я больше никогда не встречаться с любимым моим, нарядилась во все темное, долго разглаживала гребешком кудри, уехала в институт, письма разносила к вечеру; по счастью, ему писем не было.

Писали Абу, Абаканову, Ивановым, Верветченко, Галактионову, Войно-Оранскому, Гамильтону, Задгенидзе, Николаевым и Петровым.

А также Наумову, которого встретила я у почтового ящика.

— Что это мы сегодня как белены объелись? — спросил он, завладевая своим конвертом.

— Запускали ли вы когда-нибудь бумажного змея? — спросила я в ответ.

— Когда мне было лет десять, — отвечал Наумов, — а потом началась война, и процесс прервался навеки.

— Знаете ли вы, что у Студенникова есть жена?

— Знаю, конечно.

— Где она?

— На квартире живет, как положено, кто-то там болеет, то ли тесть, то ли теща, а что?

— Может ли человек обманываться в том, как другие люди к нему относятся?

— Сплошь и рядом. Все только то и делают.

— Принимали ли вы когда-нибудь желаемое за действительное?

— Постоянно!

— Летаете ли вы во сне? Один или с кем-то?

— Летал, когда рос. Единоличными вылетами ограничивался, без эскадрилий.

— Отчего иногда чувствуешь ненависть к посторонним людям?

Тут выронила я пачку писем, расплакалась, собирая их, и быстрехонько ретировалась.

Наумов сказал мне вслед:

— В жизни не сталкивался с такой идиотской анкетой.

Уснув в минувшую ночь, я не просто летала. Все бумажные змеи витали надо мной и со мною, вся стая: доисторические, полные магии, парившие над войсками Вильгельма Завоевателя, взлетавшие над пальмами Океании, взыгрывавшие над головами умельцев, они праздновали во славу аэродинамики и Эола День Змея девятого числа девятого месяца Поднебесной. Ветер проникал в оскаленные пасти змеев-драконов, в пустоту туловищ, качались драконовы перья, завывала «змеиная музыка» трещоток, свирелей, опийных головок мака, натягивались леера, развевались ленты. Все корейские и малайские были тут, и даже самый первый (конечно же, изобретенный греком Архитом Тарентским, ибо все есть в Греции и все оттуда пошло) был явлен мне, а на гигантских византийских пролетали угрюмо-восторженные воины, и один шваркнул в ближайшую дюну свою миниатюрную самоделку для неприятельского стана — зажигательную бомбочку. Проследовала стайка Вещего Олега из-под Царьграда, кони и люди бумажны, позлащенны; а вот и компания детищ ученых мужей, двигателей прогресса, изобретателей, господ Вильсона, Франклина, Ломоносова, Ньютона, Эйлера, Харграва, Лилиенталя и Маркони со товарищи. Я уже сама лечу, привязанная к змею, словно лазутчица времен русско-японской войны, наши трансцендентные соревнования необычайно масштабны, и такую-то фору дают всем осоавиахимовским забавам заокеанские гости, островные красавчики, инженерно-технические шедевры, иллюстрированные молитвы праздника мальчиков! два доблестных самурая кривят губы на северо-востоке, а знаменитый вор Кинсуке Какиноки, прикрученный к своему гигантскому летуну и только что укравший золотые чешуйки драконов и дельфинов с кровли крепости Нагоя, задевает меня шелковым рукавом.

Меридианный ветер усиливается, я кричу, просыпаюсь, зная точно, что не было среди стаи только змея фукусукэ с изображением гнома, приносящего удачу, потому что удача не для меня, у Студенникова есть жена и дочь, которых спросонок я ненавижу мерзкой ветхозаветной ненавистью, внушенной мне, должно быть, эммадойином, змеем-царем ада.

Хоть я и решила раз и навсегда порвать со Студенниковым, меня так и подмывало поговорить о нем с кем-нибудь. Например, с Наумовым. Но в ближайшие дни ни ему, ни соседям его не причиталось ни писем, ни газет. Стало быть, зашла я в наумовский коридор сама по себе, но не тут-то было, меня чуть не сбил с ног мчащийся, дабы ссыпаться с лестницы, румяный юноша с канцелярской папкой в руке; вслед за ним несся разъяренный Наумов, потрясавший лыжной бамбуковой палкой, кричащий: «Что ты сделал, мерзавец?! Ты убил человека!» Через секунду от них осталось только эхо в темнеющих дворах, где я, уходя, и простывшего следа их не застала. Ухмыляющийся Петик пояснил мне: мол, совсем рехнулся Себенаумов, молодой человек — автор, в произведении которого убили главного героя.

Через тридцать лет, в разгар перестройки Наумов вышел из окна своей новой квартиры на шестом этаже дома на Васильевском, и никто не крикнул ему, что он убивает человека, никто не видел его полета метельной воробьиной ночью, его нашли под утро. Он успел съездить на исповедь за город к своему духовному отцу, написать атаксическим почерком паркинсоника открытку близкому другу, в которой вскользь упоминал о своем нежелании быть в тягость дочерям и бывшей жене. Еще успел он позвонить всем, кого любил, и помолчать полминуты в трубку, слушая их «алло, алло!».

Придя с маниакальным упорством через два дня (с нового квартала, ура, две коммунальные тетки и один коммунальный дядька выписали «Правду» с «Вечеркой»), я застала водопроводчика с кувалдой, только что разбившего унитаз в туалете, чтобы жильцам было неповадно во время ремонта канализационных труб шалить и нарушать, и сообщавшего возмущенной толпе: во дворе над люками сооружены деревянные удобства деревенского типа, милости просим. Осыпаемый проклятиями, этот человек с полтинника 20-х годов уходил со своей кувалдою невозмутимо восвояси. Коридор гудел, все были в коридоре, был и Наумов, в возникшей после ора паузе произнесший:

— Вот когда в 1925 году в Мавзолее прорвало канализацию, патриарх Тихон, вскорости арестованный и погибший в ЧК, сказал: «По мощам и елей».

На фоне туалетно-елейной темы беседовать о сердечных делах, разумеется, было неуместно.

Я решила завести разговор о своем любимом с Косоуровым.

Он-то получал письма постоянно, повод повидаться почти всегда был при мне. Но он опередил меня, преградив мне дорогу, возникнув на окольной тропке пустыря.

— Мне нужно поговорить с вами, письмоносица Стрелка, — сказал он. — Мне нужна ваша помощь.

Он материализовался в сумерках в ответ на мою мысль так внезапно, что я даже не успела подумать: мать честная, да неужели здесь и сейчас все выслеживают всех?!

Мы уселись на скамеечке возле груды строительного песка, изрытой пещерками и утыканной ветками, забытыми совочками, жестяными формочками.

Мы курили. Косоуров поначалу подивился, что я курю; я старательно и неумело затягивалась, и он улыбнулся. В паузе перекура я сказала:

— Меня всегда смущали песочницы как игровые формы.

— Почему?

— Ну… детский лепет… куличи… и песочные часы; а пустыня? А сфинксы Египта? И миражи… барханы еще… поющие… идущие…

Лицо его мгновенно постарело, выцвело, морщины обозначились резко, глаза стали мертвыми, зрачки в точку.

И меня посетило сходное состояние из моего будущего, сходное с окутавшим его (очевидно, соотносимым с его прошлым) облаком мглы. Не могу сказать, что я, пассажирка «лифта», часто вспоминала, что уже — жила, прожила, постарела, вернулась; жизнь слишком увлекала и отвлекала меня. Но иногда оно настигало, как волна прибоя, сбивающая с ног неудачно выходящего в шторм на берег неопытного пловца. В данном случае то был ответ на ключевое слово, почти тестировка. То были не лучшие для меня времена; в дачной местности, полной сосен, разговаривала я со старой соседкою. «Жизнь уходит в песок», — сказала мне восьмидесятилетняя женщина, жалуясь на невесток и внуков. Знакомые психологи к тому моменту объяснили мне, что в каждом фильме, в каждой книге, в каждой не впрямую задевающей его ситуации человек отождествляет или ассоциирует себя (почти полностью бессознательно) с кем-либо из героев либо действующих лиц. Я ни с кем себя не отождествляла и не ассоциировала, ни с одинокой старухой, ни со своевольными молодыми женщинами, ни с юными легкомысленными внуками. Разве что с песком, в который уходит жизнь.

— Жизнь уходит в песок, — сказала я Косоурову. — Где вы?

— В Средней Азии, — отвечал он.

— Вы изучали там пыль Туркестана.

— Это был другой Туркестан. Совсем иной. Тогда я уже ничего не изучал. Нас этапировали. Видите ли, арестованных, каторжников, вроде меня, иногда катали в телячьих вагончиках по стране. Только что вы сидели в каталажке в родном городе, а вот теперь вы в Сибири, а потом нечистая сила мчит вас в Среднюю Азию, а из тамошней тюрьмы опять за Урал.

— Зачем?

— Низачем. Просто так.

После паузы он сказал:

— Для меня песок — азиатское место, где можно забить беззащитного арестанта ни за понюх табаку, тоже просто так; и, верите ли, он был замечательный человек, а убийцы — тупые роботы с прикладами и в сапогах.

Быстро темнело, зажигались фонари.

— Просьба моя такая. Послезавтра вы пойдете на Литейный в «Старую книгу», возьмете там с полки, которую я укажу, книжку Сабанеева, купите ее, деньги я вам сейчас дам, достанете из книжки конверт с письмом, переложите вот в этот конверт, в ящик кинете после полудня следующего дня, а я заберу.

Тон его был безапелляционный, каким не с просьбой обращаются, а приказы отдают.

— Письмо из прошлого.

— Да.

— А сами вы не можете пойти в «Старую книгу»?

— Нет.

— Почему?

— За мной следят.

— И сейчас?! — вскричала я.

— Нет, «хвоста» не было.

— Вы меня завербовали?

Он рассмеялся.

— Мне некуда вербовать вас, голубушка. Я кустарь-одиночка. Я вас просто шантажирую за вашу хулиганскую выходку с моим средством передвижения.

— Я никому не скажу…

— Однако со Студенниковым вы свой подвиг обсуждали.

— Он никому не скажет.

— Вот это правда.

Мы шли через пустырь.

— А вы видели его бумажных змеев? — спросила я, и дрогнул голос мой.

— Вы влюблены в него? — ответил мне Косоуров вопросом на вопрос.

— Да…

— Нет уверенности, что вы Студенникова когда-нибудь соблазните. Ох, как вы покраснели. Даже в этой тьме видно. Ладно, не обижайтесь на старого дурня. Так я жду письма.

И он исчез за углом.

Я заспешила домой, щеки и уши горели, я твердила (невесть почему) вычитанную в театральной программке фразу, коей заканчивалось краткое содержание оперы «Евгений Онегин»: «В смятении и тоске Евгений остается один». То-то бы Пушкин хохотал.

С трудом дождалась я послезавтрашнего дня и, прискакав в «Старую книгу», обнаружила мирно соседствующие на нужной полке две книги: «Охотничий календарь» Сабанеева Л. П. и «Психологию музыкально-творческого процесса» Сабанеева Л. Л. Первая — конца XIX века, вторая без года издания на обложке, зато с названием издательства — MACHINA, СПб. — и для старой книги слишком новенькая. Я не решилась под взорами двух продавщиц (полными подозрений, как мне казалось) листать книги в поисках эпистолы, купила обе, дорысила до прибившейся к деревянному забору у цирка облупившейся старой скамьи напротив Инженерного замка, обрела искомый тускло-серый конверт с двумя авиаторами на маленьких темно-синих марках (почерк мне уже был знаком по предыдущему посланию из прошлого), переместила письмо в выданный мне новый конверт, помедлив и покурив, поозиравшись. Медленно, ощущая свинцовую тяжесть подошв, добрела я до трамвайной остановки, отправилась — динь-дилинь-блям, о, знакомое звяканье трамвая — в свою почтору за корреспонденцией. Долог был путь мой трамвайный, дождь омывал окна, казалась я себе глупой рыбой, влекомой незнамо куда в невеликом аквариуме своем.

Рассеянно открыв книгу для охотников, я зачиталась, дурное настроение мое прошло, я уже загибала углы особо понравившихся страниц (дурная привычка всей жизни), в полном веселии, с сумкой, полной писем, пошла обходить свой участок, косоуровский конверт водворила на место раньше указанного времени — и с улыбкой вошла в один из коридоров «Слезы социализма».

Коридор, выкрашенный омерзительно-голубой дурдомовской краской, смутил меня, как всегда. Снова пробежали мимо меня с двух сторон вечно бегущие в разные стороны и встречающиеся фигуры: полубезумная старушка с ночным горшком с крышкою и коммунальный дядька в лыжной шапочке, в руке закопченная сковорода жареной картошки со шкварками, благоухающая луком и маргарином. Он невнятно поздоровался, она, как всегда, лепетала, улыбаясь: «Детка, детка».

По обыкновению, глядя на коммунальную юдоль со стороны, я пугалась помеси больничного с тюремным, люди сведены были вместе то ли преступлением, то ли безумием, то ли неопределенного диагноза патологией.

Я шла по коридору, у меня привычно кружилась голова. Остановившись, я достала сабанеевский «Охотничий календарь», открыла наугад, стала читать, успокоилась; тут вышел Наумов.

— Что читаем?

— «Другие подвывалы, — прочла я вслух, — при вытье закрывают рот с обеих сторон, делая как бы рупор и соединяя и разъединяя ладони по мере надобности. Настоящие мастера вовсе не прибегают к помощи рук и подвывают волков просто ртом, но всегда тоже запрокидывая голову назад для большей интенсивности воя. Вообще подвывать следует всегда в тихую погоду и только при небольшом ветре, стараясь подвывать по ветру».

Он пришел в полный восторг, затащил меня за руку в комнату, поставил на пол чайник, выхватил с полки книгу и приготовился в свою очередь прочесть мне выдержку вслух. У окна курил Студенников, очень серьезно на меня посмотревший и сказавший свое — чуть губы поджав, длинные ресницы приопустив — «здрасьте».

— Добрый день, — отвечала я, чувствуя, что бледнею, и, как мне казалось, всем своим видом показывая, что мне никакого дела до Студенникова нет.

— «Через полчаса после заката, — читал Наумов, — подвывало усаживается предварительно за кусты, за дерево, вообще за какое-нибудь прикрытие и выслушивает, все ли тихо кругом; затем он припадает на колени, тихо откашливается в шапку, чтобы не испортить неуместной перхотой колено подвыва, прижимает большими пальцами обеих рук слегка горло, а указательным сжимает нижнюю часть носа и начинает выть протяжно, сначала дико, гнусаво и скучливо и, постепенно давая волю груди, все выше и громче».

— «Курляндские брудастые, — откликнулась я, — были много мельче, головастее, прибрюшисты, тонкоголосы и пеши. По голосу, характеру, гоньбе и полазистости, а также ладами, лучковатостью задних ног и узкою лапою русская брудастая гончая имеет чрезвычайно много общего со старинной русской гончей; рост же, некоторую борзоватость склада и паратость она получила от борзой».

— Сейчас… сейчас… — Наумов наконец нашел то, что искал, — ну, вот. «Это первенствующее значение густопсовых продолжалось не более полустолетия. В течение этого времени они совершенствовались в красоте и длине псовины, пруткости, броске и злобности. Но чрезмерное увлечение псовиною и пруткостью, а главным образом островная езда и постоянная травля из-под гончих на коротких перемычках, ведение породы в близком родстве при сортировке не по ладам, а по резвости имели результатом быстрое вырождение, порочный зад и слабосилие».

— «Короткий обрубленный крестец — большой порок, — подтвердила я по шпаргалке страничной, — ибо ведет к еще большему — прямым палкообразным ногам».

— «По Блохину, — отшептался Наумов доверительно, — степь, понижаясь к маслакам, переходит в так называемую срамную площадь, которая понижается к комлю правила и расширяется к вертлюгам».

Студенников смеялся от души.

— Сдурели вы, что ли? Что это такое?

— «Охотничий календарь» Сабанеева, — отвечал Наумов, подбирая чайник и уходя с ним. — Настольная книга.

— Моя настольная книга Сабанеева — «Серебряные зеркала», — сказал Студенников.

— Про что?

— Про рыб.

— Что можно из нее почерпнуть?

— Ну, например, что Чехонин — рыбная фамилия.

— Я знаю только Щукина и Судакова из рыбных.

— Их полно. Налимов, Голавлёв, Пескарев, Карпов, Язов, Линев, Калинкин, Мень, Ельцин, Горчаков, Синцов, Глазачев, Усачев, Окунев, Бершов, Снетков, Ряпушкин, Гольцов, Железняк, Головня, Боковня, Головачев, Бабурин, Бобырев, Чебаков, Синяков, Пескозубов, Паршиков, Калинник, Чебаков, Чичулин, Жерехов.

— Браво! Браво! — закричала я, захлопав в ладоши, к удовольствию вошедшего Наумова. — Я думала, только у меня на фамилиях заскок. Если бы ты был не ты, — почему-то перешла я на «ты», — а я не я, расцеловала бы!

— Нет у меня никакого заскока на фамилиях. Просто я рыбак.

Тут ухватила я свою сумку с корреспонденцией и пошла к двери.

Выйдя за дверь, я поняла, что никакой злости на женатого обманщика Студенникова не держу, в любую минуту счастлива видеть, хоть бы и три жены у него было, с меня все как с гуся вода. Что мне не понравилось.

За мной в коридор выскочил Наумов: ау, ау, куда ты, почтальонша, вот тут у нас посылочка из Средней Азии, возвращайся, гранаты есть, дыня, приглашаю к достархану. И я ответила: письма разнесу, вернусь.

Театрально цветной узорчатой скатертью для дорогих гостей застелен был наумовский стол, посередине светился виноград в хороводе ни на что не похожих оранжевых лимонов («Из Ферганы», — сказал Наумов), один из гранатов был разрезан, сияли его драгоценные гранатовые зерна, пиропы, лежали фисташковые бусы, на бирюзовом блюде светились ломти янтарной дыни.

— Нетрадиционно, конечно, у достархана мы собрались, — молвил Студенников, — обычно женщины сидят отдельно от мужчин, а дети отдельно от всех.

— Откуда вы знаете? — я снова стала называть его на «вы».

— Я жил в Средней Азии во время войны, а эвакуации, алейкюм ассалям.

— Ассалям алейкюм, — откликнулась я.

Я читала подруге вслух любимую книгу; тогда я еще не знала, что Соловьев написал о Фергане и пустеющем к вечеру азиатском базаре нашей жизни в лагере, во время взлета своей лагерной карьеры: на долгий период заступил он на должность банщика, а в предбаннике имелись бумага да химический карандаш. И в этой самой сибирской баньке, то ли по-белому, то ли по-черному, не только раскочегаренная кое-как парилка грела многострадального повествователя, но и выученное наизусть с юности блистательное солнце Туркестана. Иногда засыпал он, сморенный привычным пятнадцатиминутным, пятиалтынным этапным сном, через который ехал неспешно сквозь пыльное марево света вдоль пустеющих вечерних базарных рядов страстей да мелочных лавок желаний, мимо гранатовой рощицы, мимо конвоиров, над сугробами, на своем сером ишаке возмутитель спокойствия Ходжа Насреддин.

— «Есть на земле Фергана», — молвил Наумов, взяв в руки тонкокожий оранжевый лимон.

— «…навек покинутая нами», — продолжила я.

— «…край счастливых чудес», — отозвался и Студенников, что было удивительно, поскольку возлюбленный мой читал мало.

Далее произнесли мы хором, как сестры Федоровы:

— «Мы не вернемся, мы вспомним».

Наумов предложил тост за любимый город.

— Все наши дворцы — путевые, весь город наш — дао, путь даоса, мы соскальзываем по меридиану вдаль. Исконно петербургский памятник (главнее Медного всадника; кстати, ведь и всадник мчится — прочь) — верстовой столб с солнечными часами, напоминающими из-за бессолнечных дней часы без стрелок. Слава вам, верстовые столбы, ведущие отсчет верст до первопрестольной… или до Царского Села? главное, что от Почтамта. Как ты говоришь, почтальонша? «Пишите письма»? Мы — отправители. Весь мир нам — адресат.

Сия сентенция прервана была пронзительным женским воплем из коридора.

Куда всей толпой на крик весь этаж и выскочил.

Кричала одна из коммунальных, Тося, билась в истерике. Кто-то избил ее невенчанного мужа (все говорили — «сожитель») Толика, безобидного красавца мужчину, ежевечерне подшофе услаждавшего слух соседей игрой на гитаре и пением, в частности, про шумевший камыш и возлюбленную пару.

Толик стоял без шапки, красный шарф в крови, пальто без пуговиц, пол-лица — сине-алая опухоль, непонятно, есть ли левый глаз вообще.

— Вышел… из кафе… — объяснял всем Толик. — Четверо… молодые… закурить попросили… Дальше не помню… в снегу лежал…

— Уб-били, уб-били! — кричала Тося.

— Это всё стиляги, — заявил лысый в тельняшке. — Или наркоматы.

— Наркоманы, — поправил Умаров.

— Ведь его надо в больницу.

Тося падала, белая, губы голубые, держась за сердце. Наумов сгонял пару коммунальных дядек за нашатырем и валокордином.

— Уводите его, — сказал он нам со Студенниковым. — В Коняшинской его в травм пункте примут или дежурный посмотрит. Такси поймаете. Она сердечница, как бы ей не пришлось «скорую» вызывать. Идите, больше некому, остальные будут час речи говорить, советы давать: в Стране Советов живем.

Редкие такси мчались мимо, и я остановила пустой автобус. Шофер вышел из кабины, молча рассмотрел Толика, молча довез нас до Коняшинской больницы, денег не взял, укатил, мы так и не услышали его голоса.

— Ничего… не помню… — сказал Толик врачу. — В снегу лежал.

— Ногами, должно быть, били, — сказал врач.

— Зачем?

— Есть любители.

Врачи и сестры ходили туда-сюда, Толика увели и опять привели, а в паузе между хождениями прошла мимо нас девушка в белом длинном фартуке на темном до пола платье, тихая, легкая, со светлой косою. Девушка несла небольшой холст с довольно-таки симпатично написанным натюрмортом, старомодным, академическим, добротным, красивым по цвету подмалевком кисти любительницы Репина и Серова.

— А натюрмортик-то ничего себе.

— Какой натюрмортик?

— Ты небось на художницу загляделся? Девушка с косой прошла.

— Так уж и с косой. У больницы репутация хорошая, да и Толик вроде бы на тот свет не собирается, с чего бы Смерти болтаться по коридорам, да еще и с натюрмортом в придачу к косе?

Что за юмор дурацкий, сказала я, коса была не сельскохозяйственное орудие, а девичья краса. Тут возлюбленный мой пошел покурить и, вернувшись, спросил, знаю ли я, что было прежде в больнице имени Коняшина?

— Нет, — отвечала я.

— Тут было училище для будущих учительниц церковноприходских школ. Воспитанницы, кроме всего прочего, посещали классы рисования и живописи.

Вышел врач, сообщил, что Толика оставляют в больнице, велел завтра прийти жене, принести его паспорт.

— Она мне не жена, — произнес Толик из кабинета. — Паспорт был в бумажнике. Бумажника нет.

— Жена придет, — сказал Студенников.

— У него глаз цел? — спросила я. — Что мы ей скажем?

— Бумажника нет, — продолжал Толик, — и получки нет.

— Глаз цел, голова цела, жить будет. Скажите — сотрясение мозга, возможно, ушиб мозга, полежит недели две, заодно и за глазом приглядим.

— Надо около кафе в урне посмотреть! — взволновался вдруг Толик, которого конвоировала сестра. — Вдруг они в урну паспорт выкинули? Зачем им документ? Хватит и денег.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал Студенников. — Не волнуйтесь. Все хорошо.

— В снегу лежал, — пояснил Толик сестре. — Помню плохо. Они закурить просили. А я не курю. Я только пью и пою.

Мы вышли не в ту дверь, оказались во дворе.

Объяла нас тишина зимнего сада.

Студенников уверенно двинулся в глубину дерев наискосок по вытоптанной тропке. Я замешкалась у дома, увидев два могильных креста и прочтя на одном из них: «К. П. Победоносцев». Догнав Студенникова, я спросила:

— Какой это Победоносцев? Сатрап?

— Для чего епархиальным воспитанницам сатрап, сама подумай? Благодетель, само собой. Иди, иди, луч света в темном царстве, не сходи с тропки, снег глубокий, ножки промочишь.

Над нами сияли звезды, которых ни до, ни после не бывало над моей головою.

Мы вышли к церкви, стоящей перед пропитанным тишиною и обведенным оградою кладбищем.

— Где это мы?

— Мы в Новодевичьем монастыре возле Новодевичьего кладбища.

— Разве это не в Москве?

— Проспект-то Московский. Значит, и Новодевичий монастырь на своем месте. Теперь тут какой-то НИИ.

Сперва оказались мы у могилы Некрасова, потом с величайшим удивлением увидела я место упокоения любимейшего моего поэта — Федора Ивановича Тютчева.

К одному из деревьев прислонен был холст с натюрмортом, виденный мною в Коняшинской больнице. Я взяла было его в руки (в правом нижнем углу аккуратно выведена была подпись: «Т. Романовская»), но тут же поставила на место, боясь, что разгневается на меня привидение маленькой девушки в темно-синем платье да белом переднике до пола, невесть зачем бродящее по задворкам чужой эпохи лунной зимней ночью.

— Надо же, спичек нет.

Я сунула руку в карман и достала прихваченный мной из будущего спичечный коробок, выпускаемый в не ведомом никому городе Пинске. На спичечной картинке то ли ехал, то ли медитировал в оазисе под пальмами печальный мусульманин на верблюде. Воздух был свеж, возлюбленный мой закурил, привычно сложив руки лодочкой, чтобы защитить коробок от ветра, и грошовая вспышка света на миг осветила его лицо.

Закуривая, он поднял на меня глаза.

— «И бездна нам обнажена, — прочла я, охрипнув внезапно, — с своими страхами и мглами, и нет преград меж ней и нами».

Он не спросил, что я читаю. Но полыхнуло тьмою, бездна и впрямь обнажилась, всасывая и вопия, в намоленном, позабытом-позаброшенном святом месте. Я ждала: вот сейчас он обнимет меня, а я паду ему на грудь.

Чиркнуло по небу, затрепетало, засияло.

— Мать честная! — воскликнул Студенников. — Северное сияние! Вот чудо природы! Раза два в столетие на здешних широте с долготою умы смущает.

Я шла за ним, кладбище заканчивалось, Студенников остановился еще раз, снова закурил, спички гасли, те самые три спички, зажженные ночью одна за другой, и в их слабом детском свете я прочла на укутанном забвением и снегом черном могильном камне со сломанным навершием фамилию любимого с детства — самого любимого, может быть, — художника. Рядом с ним спала вечным сном его жена, Царевна-Лебедь, певица Надежда Забела-Врубель. А мальчик, их крохотный сын с заячьей губой, умерший младенцем, смотрящий на полуравнодушных экскурсантов с врубелевского портрета? Его с ними не было.

Мы обходили заснеженное каре ограды, обелисков, дерев; некоторые обелиски напоминали верстовые столбы с солнечными часами. Через разлом в решетке мы вышли на улицу. Справа светились фонари Московского проспекта.

«Румынки» мои полны были снега, я потеряла рукавички, меня била дрожь.

— Бедная моя почтальонша, я тебя заморожу, подлец этакий, старый гуляка, ты заболеешь, не дай Бог. Пошли ко мне, обсушишься, потом я тебя на каком-нибудь заплутавшем пустопорожнем трейлере до дома доставлю, а сам пойду к невенчанной жене Толика, обнадежу ее, Наумов небось ее уже откачал.

— Московские ворота! Триумфальная арка! Ты читал «Триумфальную арку» Ремарка?

Конечно же, он не читал.

— А я помню проспект без Московских ворот. Их ведь снесли до войны, а в начале шестидесятых восстановили. Помнишь?

— Нет, не помню. Я приезжий.

Я не успела спросить, откуда он приехал, потому что, взявшись за руки, мы побежали к Московским воротам, чтобы пройти под триумфальной аркой — противоходом, поскольку победоносные войска по Забалканскому проспекту, герои Шипки, входили в город с другой стороны.

— Только не говори, что ты куришь сигареты «Шипка».

Ну, разумеется, покатившись со смеху, он достал из кармана своего темного элегантного осеннего пальтеца пачку «Шипки».

— Знаешь, наш штигличанский педагог Катонин возглавлял группу архитекторов, создавших проект, согласно которому Московские ворота надлежало восстановить при входе в Парк Победы.

— Парк Победы стоит на месте захоронения сожженных в крематории блокадных покойников, то есть стоит на пепле и костях.

— Не может быть. Откуда ты знаешь?

— Мне Косоуров рассказывал. Триумфальная арка, ведущая на кладбище?

— Что за охота тебе в такой чудесный вечер мне такие ужасы рассказывать?! — сказала я с досадою.

Но пугающими показались мне в этот миг связки скульптурных трофеев, хвала и слава, и страшными — суровые лица гениев Московских ворот.

— Как они смотрят… как поверженные демоны…

В жилище Студенникова было уютно, тихо, он затопил не замеченный мною прежде, притаившийся за маленькой ширмою камин, веселое пламя плясало по угольным брикетам, качались под потолком присмиревшие летуны, сушились мои ботинки, плескалось мое сердце, пересохшими губами глотала я пылающий чай. Я хотела бы остаться до утра, остаться в его жизни до конца дней своих, я хотела бы, чтобы он научил наших детей запускать бумажных змеев.

— Я хотела бы, — сказала я, — быть венгеркой и, может быть, погибнуть во время венгерских событий. Иногда как-то тесно в собственном образе. То есть в том, что собой представляешь. Хочется жить другой жизнью, не своей, быть не собой. Думаю, все это оттого, что я рыжая.

— Быть не собой? Как это?

— Я хотела бы быть певицей пошлых попсовых песен, натягивать на ляжки черные ажурные чулки в клеточку с блестками, крутить мозги поклонникам.

Он поднял брови, но не успел ответить.

В дверь позвонили.

Последующую сцену воспринимала я отрывками, дискретно, бессвязно. Так никогда и не восстановилось в памяти моей лицо женщины, влетевшей в комнату, набросившейся на меня, — жены Студенникова; я помнила ее рост, одежду; кажется, цвет ее волос; но черты лица ускользали, то скула мелькнет, то рот, то глаз, точно передо мной был рассыпающийся женский портрет кисти позднего Пикассо.

С криком она вцепилась мне в волосы, потом влепила мне пощечину, потом вметелила в глаз и в скулу.

— Ах ты, стерва, поблядушка, тварь поганая, будешь знать, как по чужим мужьям шляться!

Меня в жизни до того никто пальцем не тронул, поначалу я опешила, лишилась дыхания.

— А ты, хрен собачий! — орала она, царапаясь. — Вот как ты тут работаешь, проституток трахаешь, девок водишь!

Обида, смешанная с яростью и болью, взяла верх над смятением моим, и я, совершенно неожиданно для себя самой, врезала ей в нос, подставила подножку, и покатились мы по полу, тузя друг друга почем зря. Поначалу растерявшийся Студенников, придя в себя, растащил нас, как кошек, скрутил ей руки за спину и бросил мне:

— Быстро одевайся и уходи.

— Ты уже успел с этой суки колготки стащить! — вопила его милая женушка.

— Дура, — сказал он ей совершенно спокойно, чуть задыхаясь, — девчонка в снег провалилась, чулки сушила.

Она на минуту перестала блажить, я выскочила за дверь, захлопнув французский замок, плача, побежала вниз по лестнице. На втором этаже высунулась из зашарпанного жилища пьянчужка, вполне мне под стать: глаз подбит, щека исцарапана, всклокоченная; понимающе смотрела, как я пытаюсь дрожащими пальцами застегнуть пальто.

— Пива хочешь? — спросила утешительно.

На улице мело, когда только метель началась. Я бежала, всхлипывала, глотала снег, проскочила переулком, обогнула длинный пятиэтажный дом. Передо мной раскинулось заснеженное поле с какими-то избами на горизонте, далекими кустами, зимними деревьями; там, вдалеке, светя окнами, шел поезд, прошел, отмелькал. Я брела по колено в снегу то ли в сторону Пулкова, то ли в сторону Пушкина, Царского Села, обманное меридианное пространство сдало меня простору.

Поплутав по задворкам, я оказалась в знакомом внутреннем дворике «Архитектурного излишества». Сидя на белой с черными лапами скамье под фонарем, достала я пудреницу, глянула в зеркальце на неутешительный портрет с фингалом, ссадиной и вспухшей губою, зачерпнула снега, приложила к лицу.

Во двор въехал черный сверкающий жук автомобиля, вышел Мумификатор, повернул ко мне по-совиному холодное брезгливое лицо жреца. Я явно ему не понравилась. Он поднял брови, из машины выгреблись два одинаковых амбала в осенних шляпах, я, подхватившись, убежала на улицу, где ждал меня футляр телефона-автомата, из которого наврала я маме с три короба, сказавшись ночующей у подружки. Выйдя из стекляшки телефонной будки, я испугалась, что так поздно, почти рано, что я наедине с проспектом и не знаю, куда идти, любой волк меня съест. Разумеется, навстречу шел человек, и это был Студенников, вероятно, проводивший домой свою бешеную жену, успевший утешить подругу Толика и прогуляться.

— Прости, что так вышло. Мне правда очень жаль, прости. Как ты?

— Замечательно, — отвечала я, встав так, чтобы меньше заметен был синяк. — А вот ты-то как живешь с такой… с такой…

Подбирая выражения, я разревелась, он достал платок, хотел вытереть мне слезы — или нос утереть? — но я увернулась, вытерлась рукавом, точно беспризорница.

— Ты начитанная умная девочка, — сказал он медленно, — герцогиня де Рюбомпрэ, — ума не приложу, где он взял эту герцогиню, из каких недр подсознания, — жизнь воспринимаешь через чтение, через литературу; а она видит жизнь такой, какой есть. Она читает мало, живет, пребывает в действительности.

— Драться и ругаться — это, по-твоему, пребывать в действительности?

— По твоим литературным канонам, — продолжал он, словно не слыша моего вопроса, — нет ничего важнее великой любви и благородного поведения. А в настоящей жизни…

Я его перебила:

— А в настоящей жизни надо хамить по мере сил и возможностей, а на любовь чихать с горы высокой, поскольку формальности важнее, а врать — очень даже хорошо.

— При чем тут формальности? Ты никогда не слыхала поговорку «Где постелила, там и спи»? А о заповедях ты знаешь что-нибудь?

— Не знала, что ты верующий.

— Верующий не верующий, но с детства усвоил, что двум богам не молятся, что прелюбодействовать негоже, ну, и так далее.

— Если ты живешь с женой и не любишь ее, — изрекла я, — то ты и с ней прелюбодействуешь.

— Где ты только такое вычитала?

Он швырнул окурок в урну, издалека, почти со злостью, красный огонек пролетел светлячком.

— И с чего ты взяла, что я ее не люблю? Что я не по любви женился?

— Я чувствую! Знаю! Вижу! Если бы… если бы ты был свободен, — голос у меня срывался, — и тебе пришлось бы выбирать сегодня между мной и ей, кого бы ты выбрал?

— Зачем ты спрашиваешь? Сколько ты лишнего говоришь.

— Так не лжец ли ты последний?! — вскричала я. — Для тебя важнее чувства настоящего какой-то непонятный долг?

— Тебе никогда не встречалось выражение «чувство долга»? Долг тоже чувство, рыжая. И сильней многих прочих, кстати.

С этими словами сделал он шаг с тротуара в услужливо открытую дверь троллейбуса, толстозадого и сине-желтого, дверь тотчас захлопнулась, троллейбус (первый, в отличие от любимого мною последнего) укатил.

Я побрела к выходу из города навстречу ветру, дувшему с юга на север, прикладывала к ссадине у брови снежки, всхлипывая, щеки и уши горели, губа распухла.

— Что это с нашей письмоносицей? — спросил преградивший мне дорогу Косоуров, которого я сгоряча вовсе не заметила. — На катке упали?

— На меня напала мерзкая баба, жена любимого человека.

— Заняты ли вы завтра между двумя и тремя?

— Вы хотите послать меня за почтой в книжный магазин?

— Нет, я хочу, чтобы вы посетили со мной барокамеру.

— Баро… что?

— Это такая кибитка, кабинка, заходите, дверь задраивают, как в звездолете, потихоньку меняют атмосферное давление, вы восходите в горы, не сходя с места. Или погружаетесь под воду на большую глубину. Девица, которая по болезни нуждалась в посещении данного лечебно-тренировочного аттракциона, подвернула ногу, и я хочу выдать вас за нее.

— Вам-то это зачем?

— Нужно.

— Ну, где наша не пропадала, — моя обида и горе улетучивались, я уже грызла преподнесенный мне Косоуровым пылающий пирожок с мясом, жаренный на солярке (мы стояли у спозаранку открывшейся пирожковой), — я снова согласна принять участие в ваших сомнительных экспериментах, — все ради науки!

— Не сомнительных, а спекулятивных, — сказал он, уходя. — И почему «снова»? В первый раз я вас ни о чем не просил, вашим согласием не интересовался; вы самовольничали и, если хотите, хулиганили с изобретенной мной установкой по личному почину.

Вместо того чтобы поехать в институт, я отправилась домой. Брат с отцом были на работе, мама ушла подменить сотрудницу в свою библиотеку. Я приложила к синяку примочку из бодяги, намазалась мазью с пчелиным ядом, потом облепиховым вареньем. Приступ безнадежной усталости свалил меня на диван — впервые проявилась ярчайшим образом моя способность засыпать в самые тяжелые минуты жизни.

В тихом родительском доме на Благодатной улице, натянув на милом мирном бабушкином диване клетчатый плед до подпухшей скулы, из дневного снулого зимнего полусвета попала я в страшную, враждебную мглу чужой, неизвестно чьей, замершей во зле коммунальной квартиры на одной из улиц — во сне я знала это зрительским знанием спящих — ночной послевоенной Москвы.

Зыбок был коридор, где присутствовала я почти бестелесно, трепещущее привидение, боящееся обнаружить местонахождение свое во тьме, скованное ужасом, не дающим возможности бежать из мрачного предательского пространства захлопнувшейся западни.

В коридор выходили запертые двери, невидимые в непроницаемой черноте. За одной из дверей, кажется, в ванной, умирали два человека, я слышала их чейн-стоксовское гаснущее дыхание. Запах прели, сладкий синеватый запах цианида, крови, гибели кружил голову.

Спали ли коммунальные люди за другими дверьми? делали вид, что спят? или отсутствовали к случаю? были ли в доме убийцы? или собирались зайти проверить, как удалась им их работа?

Я знала только то, что один из двоих был застигнутым беглецом, отчасти мне известным; да еще то, что оказалась я где не надо не своей волею, случайно, какой-то колдовской научный движок вроде косоуровского «лифта» собрал меня в меня из ничего в Евклидовой клети. Возможно, в роли почтальонши, вестницы, почтовой голубки. Но весть моя опоздала — или письмо, которое должна была я забрать для адресата, исчезло: ненаписанное? украденное?

Кто-то шел по лестнице, поворачивал ключ в замке, их было несколько человек, шестеро ли, семеро, голоса, дверь распахнулась, плеснуло светом с лестничной площадки, закричав, я проснулась от собственного крика, сердце колотилось бешено, в висках стучало. Я была дома одна, спала не больше получаса. Медленно отдышавшись, я вспоминала приснившееся, но не могла вспомнить, кто вошел с лестницы, может быть, Смерть, может, виновники ее, а может, невинные жильцы коммуналки, они же лжецы и соучастники. Я побрела на кухню попить чайного гриба, потом в ванную умыться, глянула в зеркало. Почти никаких следов ночной драки. Добравшись до дивана, я незамедлительно уснула, убыла в тишину, где ни сновидений, ни кошмаров не держат.

— Вставай, рыжая, — расталкивал меня брат. — Скоро спать надо будет ложиться. Вставай, соня, ленивица, лемуриха, лежебока, нос в варенье. Больной, проснитесь, примите снотворное.

— Еще сегодня? — спросила я.

— Уже почти вчера.

— Ты здорова? — спросила мама.

— Душой болеет, — заметил брат.

Он принес мне кота, кот свернулся на плече, мусолил мне кудри, драл когтями свитерок, совершенно успокоил меня, разбудил, вернул к жизни. Серотигровый рыбий мех, недовольное мурло. Полное имя Орехово-Зуево, уменьшительное Херя.

Мы встретились с Косоуровым на трамвайной остановке.

— Куда едем?

— В Военно-медицинскую, к Финляндскому вокзалу. Вы — моя протеже, перенесли тяжелый бронхит, вам предписано лечение в барокамере, имитирующей подъем в горы.

— Ну, допустим, я ищу, то есть ваша протеже ищет исцеления от бронхита. А что ищете вы?

— Авалон, — отвечал он, не сморгнув. — А может, Гиперборей. Или Шамбалу. Какая разница.

— В барокамере?

— В горах. На горных высотах. Кратных северным широтам. На самих северных широтах. В гипобарической камере ищу я свой Гиперборей, землю широты, где нет причинно-следственных цепей, не работают причины и следствия, где любовь вечна, а препятствий не существует.

— Когда найдете, возьмите меня туда! — вскричала я.

— По официальной версии, я и сам корректирую свой старый двойной кашель: лагерника и курильщика.

Прибренчавший с юга трамвай помчал нас на север.

Дом, в который вошли мы, располагался за Литейным мостом, был сер, уныл, безлик. Нас встретил в гардеробе невысокий человек в белом халате. Он долго вел нас по коридорам, лестницам, мы переходили с этажа на этаж; наконец отперта была дверь с надписью «Гипобарическая барокамера». В центре полупустой комнаты стояла на фундаменте с приставной лесенкой большая коробка, блестя круглыми окошечками-иллюминаторами.

— Что за кибитка! — сказала я. — Словно мы в Антарктике или Арктике.

— Девочка после бронхита? — осведомился проводник. — Мне о ней Владимир Львович говорил.

По лесенке вошли мы втроем в крошечный тамбур, оказались перед задраенной дверью, проследовали в крошечную комнатенку с принайтованными скамеечками; дверь за нами закрылась, как в подлодке, убыл наш проводник через епифанский шлюз, задраив и его.

Он заглядывал снаружи в окошечко, переговаривался с Косоуровым через допотопный шлемофон, а я не могла унять легкую дрожь, страх обуял меня ни с того ни с сего, заменитель клаустрофобии. Кем ощущала я себя в ту минуту? подопытной мышью? подводницей? пассажиркой на тот свет из захлопнувшейся газовой камеры? космонавткой поневоле вроде белой собачки? Только не собой!

Давление понижалось, дышалось иначе, Косоуров говорил мне, что «подъем в гору» переносится всеми легко, «спуск» идет тяжелее, «спускаться» надо медленно, иначе может пойти кровь из носа и ушей, я слушала его и не слушала, что-то происходило со мной, словно действительность двоилась, троилась, кроме косоуровского голоса, звучал еще один голос, читавший вслух: «Опять крутит непогода, сыплется снежная крупа. Зажженный фонарь освещает палатку, спальные мешки, две фигуры и томик Пушкина с историей Гринева».

Шелест переворачиваемой страницы. Вой ветра.

— «Мы любовались прекрасной картиной вечерних облаков. Тень от зашедшего солнца чуть обгоняла нас. Оползали морены, осыпались камни бесконечных осыпей, таял лед на острых иглах в верхней части ледника».

Белой мглой заволакивало нашу научную кибитку, вот она развеществилась, пропала, видно было только бескрайнее холодное небо над горами, победоносную отвлеченную голубизну, лилово-синие тени на белом фирне.

— «На леднике среди камней, — слышала я резонирующий под колоколом чужого времени незнакомого пространства молодой веселый голос, — можно было встретить лишь мышей, а еще выше — пауков, стрекоз, бабочек, большая часть которых погибла и лежала на снегу. Однако на высоте 5000 метров исчезли и эти представители животного мира. Лишь последний, самый упорный спутник, — горные галки — сопровождали нас до высоты 6000 метров и чуть не подвели нас, поклевав значительную часть продуктов, оставленных на обратный путь. Но вот и галки покинули нас».

Снег, солнце, горы.

Я была бабочкой на снегу, большой белой бабочкой с буквами на крыльях, и все вобрал мой калейдоскопический фасеточный взор: гордые острые конусы вершин, причудливые изломы ледопада, подходящего ко мне, чуть скользя на льду на железных шипах, альпиниста, легкого невысокого человека в темных солнцезащитных очках-консервах.

— Вот тебе раз! — воскликнул он, увидев меня. — Что это еще за чудо? Откуда ты взялась? Какой почтой тебя занесло с Килиманджаро? И что написано на твоих крылышках? О, да ты еще живая!

Меня готовы были расклевать вспугнутые им галки, и чего только не было написано на моем палимпсесте, начиная с названий Дыхтау, Нанга-Парбата, Саграна, Гандо, Ушбы, Джагатурлючата, перевалов и пещер, любимых Дали, Сванетской богиней охоты Дианою, с множества описаний страны По-ми-ло, она же страна Памер, именуемая «Кровлей мира» и «Подножием смерти».

Он наклонился ко мне, чтобы поднять меня, я возопила немо, боясь рассыпаться на мириады снежных кристаллов и искр пыльцы, он пропал, пропали горы, исчезло сияющее небо, Косоуров с коренастым научным дяденькой вытаскивали меня из барокамеры, кушетка была узенькая, потолок покрашен грязно-белой масляной краской.

— Все хорошо, она пришла в себя.

— Как вы нас напугали! Говорить можете? Как себя чувствуете?

— Меня чуть не склевали галки, — отвечала я, с удивлением слушая собственный слегка севший, хрипловатый тихий голос, — но альпинист не успел меня поднять, вы спугнули его.

— Бредит.

— Я не брежу, просто сон рассказываю.

— Первый раз вижу, чтобы так реагировали на незначительный подъем. Что у нее в анамнезе?

Не дожидаясь ответа Косоурова, я ответила сама:

— В анамнезе у меня то, что, я рыжая, потому у меня все не как у людей.

— Аллергией не страдаете?

— Пока нет. Буду страдать после сорока.

— Она у вас шутница.

На трамвайной остановке спросила я Косоурова, нет ли у него фотографии Абалакова, поскольку была уверена, что видела именно его.

— Есть, есть. Покажу. Расскажите, что вы видели, если помните.

Я рассказала.

— Все было так достоверно, а я ведь никогда не читала об альпинистах, горах, насекомых на снегу, ничего о них не знала. Вы мне верите? Просто непредставимо. Как будто мне передался чужой личный опыт. И в этом новшество моего.

— Я вам верю, — отвечал Косоуров. — Тем более что вы коснулись крылышками искомого Гиперборея. У меня у самого были моменты житийные совершенно непредставимые. В лагере меня полуодетого посадили в карцер на мороз, я был обречен, замерзал, стал молиться. И тепло укрыло меня, возникшее словно бы изнутри. Со мной — произошло, мне сие ведомо, а кто подобного опыта лишен, для того он — выдумка, пустословие, даже невежество дремучее. Вполне человеческий способ восприятия мира. Знал я одного просвещенного доктора наук, утверждавшего, что для него Сахара не существует, поскольку он ее отродясь не видал и до конца дней своих не увидит.

— Сахаре чихать на то, что о ней болтают.

Мы прощались. Я спросила, не связан ли мой полусон-полуобморок с эскападой с «лифтом»? или студенниковская жена неудачно шандарахнула меня по голове? Но Косоурову ответы на мои вопросы известны не были. Он только сказал, что теперь, когда осталась моя пыльца на снегу искомой страны счастья, я ему почти родственница.

— К тому же, — сказал он, уходя, — вы единственная в мире, кто видел меня в гробу. Это создает что-то особенное в отношениях, уж поверьте мне.

Прохожий оглянулся на нас, но для него «видеть в гробу» было всего-навсего присловьем; а в моих воспоминаниях о будущем хранились кадры заснеженного собора Александро-Невской лавры, где отпевали Косоурова, и капал мне на пальцы горячий свечной воск.

В тот день моя почтальонская сумка показалась мне неподъемно тяжелой. Спотыкаясь, потеряв свою любимую легкую быструю походку, таскалась я по домам и дворам. Темнело, заставал меня тревожный час между собакой и волком, да и застал в одном из проходных пространств из арок, чахлых сквериков, жестянок гаражных захлебывающимся поросячьим визгом. В панике забегала я из одного дворового каре в другое, никаких следов визжащего животного, только застрявший в ушах несносный голосок его. Я зажмурилась, заткнула уши. Кто-то теребил меня за рукав. Девушка, вызволившая меня из очередного абсанса, рассмеялась.

— Инна, ты ли это?

Стояла передо мной подружка детства, соседка по мольберту из кружка рисования Московского района, учившаяся, по слухам, на искусствоведческом в Академии художеств, Оля Москвина.

— У меня за углом каморка под лестницей в скульптурной мастерской знакомой моей, я в своем уголке статьи пишу да рефераты, переводами и киношными афишами подхалтуриваю да на миллиметровку летние крокú экспедиционные перевожу, там тихо, хорошо. Пойдем, чаю попьем. С ликером.

Мы болтали, пили чай в теплой каморке под лестницей, скульптурный лес фигур и голов белел безмолвно в двух соседних больших комнатах.

— А что это ты так романтично стояла посередь двора, заткнув уши? Голос вражеских радиостанций в сознании глушила? Ты мне не Би-би, и я тебе не си?

В детстве мы были близкими подружками, потом нас развело, как разводит танцующих в разные стороны сцены постановщик, без ссор и событий.

— Ты не думай, что я — городская сумасшедшая, со мной это впервые. Во дворе поросенок визжал, словно его режут, которого тут и быть-то не могло.

Она налила мне ликера в горячий чай.

— То есть вот как раз был, и резали, и визжал, и не один.

— Город ведь, не бойня, не село, мясокомбинат далеко… Ты здесь совсем маленькой жила, в том же доме?

— Жила. Кругом учреждения, крепость райисполкома, вагоностроительный завод, «Скороход», «Пролетарская победа», пищевой комбинат, «Электросила», ДК Ильича, фабрика елочных игрушек, коммунальная жизнь военизированного характера, гнездышки засекреченных военных заводов. Пожарная команда. Как они по утрам алые машины мыли! Красавцы в касках, водица петергофская, самсоны в робах… Каждое утро моего детства начиналось с заводских гудков. День перехватывал мелодию, оркестровав ее для отбойных молотков: то асфальт меняют, то трамвайные рельсы прокладывают. Московские ворота при мне восстанавливали. Когда их еще не было, я по картинкам из Публички вырезала под руководством Левина гравюру на линолеуме с вратами нашими триумфальными во всей красе. Гравюра украшала программку праздничного концерта. Я гордилась, что мое имя значится в программке дважды: как автора гравюры и как одной из танцовщиц, я танцевала — догадайся кого — Гадкого утенка! Ни у кого в городе не было такого детства, как у детей, обитавших при Московском проспекте! Тогда в центре было мало реклам, а в моих окнах сияли две неоновые красавицы, выключи свет — вся комната красно-зеленая: названия «Скорохода» и завода Егорова.

Поскольку район был заводской, время послевоенное, рабочие умирали от последствий войны, кто отголодал свое, кто недолечил старые раны, а кто просто был заслуженный трудящийся в летах; и постоянно проходили под окнами похоронные процессии. Чуть ли не каждый день похороны, оркестры похоронные духовые, марши с литаврами, трубы. Я с высоты своего пятого этажа постоянно видела желтые мумии в открытых гробах, то интересно, то страшно, в конечном итоге — постоянная деталь бытия. Шествия траурные. Теперь так не хоронят. А демонстрации у нас в районе начинались очень рано — в шесть утра, потому что демонстранты должны были к половине десятого торжественным шагом дойти до Дворцовой площади. Переклички через рупор, построение в колонны. Основные темы под окном — похороны и демонстрации. Но еще было одно толковище, когда гнали по проспекту в город пленных немцев. Народ бежал вдоль этих отрядов пленных, окруженных отрядами красноармейцев. Я, конечно, смотрела в свое окно, вид сверху, с птичьего полета. Когда-то тут шли победоносные войска с Балкан, ни ворот, ни заводского района, одна победа.

— А поросята при чем?

— Понимаешь, к проспекту обращен был официальный заводской фасад, жилые дома начальства и фабричных, а внутри жил особый город сообщающихся дворов с сараями. Такие бесконечные, иногда двухэтажные коммунальные сараи с галереями, проходимыми насквозь, куда выходили дверцы индивидуальных клетушек сарайных. «Город Сараево», как мы его звали, кажется, не подозревая о Балканах, Гавриле Принципе, эрцгерцоге Фердинанде. Чахлая зелень, пыльные вечно юные деревца, белье на веревках, высокая трава, кривые столы доминошников, забивавших козла. А натуральных забиваемых время от времени поросят держали в сараях. Когда собирались порося зарезать, вся детвора стояла вокруг сколоченной из неструганых досок плахи, куда мужики должны были взгромоздить обреченную тварь; животное с перерезанной веной гадило, ножом соскабливали из-под хвостика последний навоз, кровь яремная лилась по самодельному жестяному желобу в лоханку. Мы обмирали, вскрикивали, зрители доисторического жертвенного спектакля для первобытных едоков. Гуси орали, петух кукарекал, куры квохтали почем зря, собаки лаяли, подвывали, натуральный греческий хор поминальный по свиному козлу отпущения. Кур и гусей было полно. Последние романтики держали голубятни, чувствуя явное превосходство над птичницами и скотоводами. Теперь мне кажется: вся наша страна — сараи за фасадами, с тех пор, с послевоенных лет. Мальчишки постарше (а мы были самые малявки, детсадовские) где-то нашли склад оружия без бойков и курков, пробирались на склад, воевали на пустырях с настоящими автоматами, та-та-та-та-та, хенде хох! Но особой нашей любовью были арапки-кочегарки. Центрального отопления, в отличие от домов в центре (но и в центре в придачу к батареям в квартирах еще стояли работающие печи-голландки, камины, буржуйки), у нас на окраине не имелось — отдельные котельные. Во дворах то там, то сям возвышались конусообразные шварцвальды — кучи угля. Мы кувыркались с этих гор, катались на заду, осыпь вместо салазок, женщины-истопницы нас ругали за то, что мы раскатывали, рассыпали уголь, орали на нас, ведьмы чумазые, аж эхо по дворам шло. Но эти крикливые арапки всегда пускали нас в кочегарки погреться, особенно зимою, а еще пускали жильцов помыться в свои душевые (ванны в домах считались величайшей роскошью, редкостью, районные бани за пожарной командой переполнены, да к тому же платные), каждая квартира мылась в свой день и час по расписанию. За здоровье истопниц, если они еще живы! За упокой души, если их уже нет!

Мы, вполне навеселе, чокнулись.

— У нас в Мухинском, — сказала я, — все лучшие люди работали в кочегарке. Иногородние, в частности, кто с первого раза не поступил.

— Вообще-то я влюблена, — сказала я. — А он женат.

Как всегда после рюмочки, стали мы петь, пели дуэтом, на два голоса, скульптуры, неподвижные, глухие, немые, гипсовым антихором стояли вокруг.

Приди, милый,

стукни в стену,

а я выду,

тебя встрену.

Маленький, еле различимый прямоугольник фотографии, обведенный металлической рамкою, маячил в простенке между окнами за разномасштабными статистами статуй, притягивая меня. Я прошла между неравновеликими спортсменками, пионерами, вождями, поэтами; то была фотография очередного белого арапа с альпенштоком.

— Между прочим, это фото из архива Веры Игнатьевны Мухиной, хозяйка мастерской очень им дорожит.

— Скульптура Мухиной?

— Нет, это работа ее любимого ученика, очень известного альпиниста. Там на обороте наклейка.

«Е. Абалаков. „Альпинист“» — прочла я.

— Фантастика!

— Ты о нем слышала?

— Я не знала, что он был любимый ученик Мухиной. Надо же. Художественный вуз. Почти родственник. Почти однокурсник.

— Подруге рассказывали о нем две приятельницы Мухиной, старушки, они его прекрасно помнили. Он ведь погиб молодым.

— Утонул в ванне…

— Почему именно утонул? Погиб в ванной комнате чужой коммуналки вместе с сослуживцем, тоже альпинистом. По легенде, отравились газом из-за неисправной колонки. Жильцы обнаружили утром два трупа.

— А жильцы почему тем же газом не отравились? Нешто у них ванная была загерметизирована?

— Странная история, согласна. Говорят, они были в подпитии.

— Двое погибших или вся коммуналка? Как ты себе все это представляешь? Пришли в чужую квартиру помыться, мылись до утра, пока не померли? Какой это был год? Где это было?

— 1948-й, Москва. Насчет того, чтобы у кого-то мыться, я не удивляюсь, я тебе только что рассказывала, как мы всем домом мылись в душевой у истопниц. Но вот вдвоем влезть в ванну… может, они были педики?

— Если вдвоем влезли в ванну, тут и газ не нужен. Нужно невзначай рюхнуть в воду включенный электроприбор, — например, рефлектор, настольную лампу, электробритву, фен, что угодно. И — привет, два хладных трупа. До утра вся квартира совещается, что делать, и ломает колонку.

— Кто-то подруге в Москве намекал, что их ядом отравили, а потом инсценировали отравление газом. Страшная история про происки НКВД. В частях которого, кстати, во время войны состояли на Кавказе оба погибших. А сам Абалаков обучил альпинизму все отряды особого назначения Кавказа.

— Нелепая инсценировка, правда?

— Думаю, на правдоподобие ее никто не проверял и не оценивал.

— Как в дурном сне, — сболтнула было я, осеклась, вспомнив свой сон про коммуналку, двух умирающих за стеной, шаги на лестнице.

В окно — мастерская находилась на первом этаже — со двора стучали.

— Открывайте, цыпочки, не то сам войду!

— Войдите, если не дьявол! — произнесла Ольга, сбрасывая дверную цепочку, откидывая крючок.

— Это она? — спросил вошедший, указуя на меня.

— Нет, это моя подружка, — отвечала Москвина, пояснив мне: — Я ждала натурщицу, но она не пришла.

— А чем эта наша кралечка не натурщица? — осведомился вошедший, разматывая шарф и нагло глядя на меня. — Хоть одетую, хоть обнаженную пиши, можно и лепить, можно художественное фото. Кудри рыжие, коленки круглые, мушка на плече.

У меня вправду была родинка на плече, под свитером и жилеткою, я залилась румянцем, схватила шубейку, которую, пользуясь моим замешательством, вошедший нахал у меня отобрал. Не знаю, почему я не могла отбрить, отшить его, как обычно легко отшивала не в меру дерзких, напористых ухажеров.

— Что пьете? — он потирал озябшие руки. — Нн-у-у, ликер, фу, леденцы на спирту. Переходим на коньяк, ставлю, достань еще рюмашку, полухозяюшка.

Я ненавидела его с первого взгляда, что мне совершенно было несвойственно и пугало меня.

— Коньяк не пью.

— Пьешь, пьешь, не ломайся.

— Ольга, скажи ему.

— Она коньяк не пьет. И вообще — что ты к ней пристал? И в частности — что это ты расселся? Натурщица обманула, мне надо реферат писать, хозяйка должна прийти с форматором, иди, куда шел.

— Ну, ладно, ладно, ухожу, дай хоть рюмку хлопнуть для сугреву.

Я почувствовала, что пьяна, голова пошла кругом, меня качнуло, Ольгин визитер подхватил меня под локоток. Я вырвалась, отстранилась.

— Ты не в настроении?

— Что ты ко мне привязался? Ты кто?

— Я торговец кошками, — отвечал он, дерзко, с ухмылкою глядя на меня, приблизив ко мне лицо свое.

— Какими кошками?

— Ты и вправду не знаешь? Не помнишь какими?

— Нет.

— Ну, ты и врунья.

К великому удивлению Ольги, я влепила ему пощечину.

Он расхохотался.

А я расплакалась и, шапку в охапку, руку в рукав, убежала в метель.

И в каждом дворе, через который я бежала, кошки перебегали мне дорогу.

На троллейбусной остановке стояла пожилая сестра художника, улыбнувшаяся мне.

— Гуляете?

— Нет, еду в Москву, — улыбка ее была радостной, она понизила голос, прошептав, хотя некому было слушать нас в метели: — За письмом брата…

Когда впервые зашла я в ее жилище, меня поразило количество книг в комнатушке и репродукций Шагала на стенах. Для пожилой дамы сей выбор был не характерен: они обычно предпочитали реалистов всех времен и народов.

— Вы так любите Шагала?

— А вы? — спросила она несколько настороженно.

— О, это наша любовь! Все наши студенты его любят!

— Знаете ли вы, кто я такая? — спросила она.

— Ну… вы библиотекарша…

— Милая девушка, не знаю почему, но я вам доверяю. Вы принесли мне письмо от брата.

На конверте, мной принесенном, значилась фамилия отправителя: В. Розов. Драматург?

— Вы сестра драматурга Розова?

— Я сестра Марка Шагала.

Сначала я не поверила ей. По моим представлениям, она должна была умереть в лагере или жить за границей.

Весточки от брата получала она через бывавшего время от времени в Париже драматурга Розова; иногда их доставляли близкие друзья драматурга.

— Вы понимаете, если это откроется, у них будут большие неприятности…

Она искренне полагала, что за переписку с братом («без права переписки» лиловело штемпелем волнистым в сознании людей ее возраста) ее станут преследовать, «почтальонов» повыгоняют с работы. «Их могут вызвать в Большой дом». Само по себе это было, по ее понятиям, ужасно, вроде вызова в ад.

Она стояла в хлопьях снега, бедно одетая, со старенькой хозяйственной сумкой, счастливая, уезжала на один день в Москву за письмом любимого брата. Троллейбус подходил, мы попрощались.

Едва дошла я до следующей подворотни, как из нее выскочил, влекомый приседающей, мчащейся в бесконечность лохматой черной псиною, полупомешанный ученый-пенсионер в обмотанных разноцветными нитками и изолентою очках.

Говорил он безостановочно, едва только появлялся на горизонте потенциальный собеседник.

— Я тебя люблю, безумец! — кричал он Косоурову в коммунальном коридоре. — Я сам сумасшедший! Ведь ты астроном? Я как раз пишу статью о своем последнем открытии. Приходи завтра, я тебе ее прочту. Видишь ли, все планеты — бывшие солнца, они остыли, только внутри, в центре пламень остался. И Луна была солнцем. Земное эхо солнечных бурь — центр Земли. Солнце, которым мы были, еще светит нам из недр Этны и прочих летков домны нашей.

— Он свихнулся в шарашке, — сказал Косоуров Студенникову.

Через два дня свихнувшийся вернул ему реплику (которой физически слышать не мог), вскричав при встрече:

— Ты сам шараш-монтаж, шарашкина контора! Рыбак рыбака видит издалека! Узнаю брата Колю!

Подле блистательного «Архитектурного излишества», парящего в снегу от цоколя до кумиров на крыше, все рабочие и колхозницы стояли, как вертухаи, на страже покоя жильцов, — встретилась мне Балерина.

Она шла, всеобщая Прекрасная Дама, милый кумир безвоздушного пространства одной из наших душных эпох. Ее ножки в трико, ее сыгравший в «замри!» души исполненный полет подстерегали поклонников и поклонниц, балетоманов и балетоманок на блестящих черно-белых открытках Союзпечати.

Чем-то эта очаровательная женщина с патологической походкой балетной гейши была сродни статуям на крыше, множеству статуй, освоивших аллеи парков культуры и отдыха уездных и столичных городов нашей необъятной страны. Статуи были театральны, напоминали статистов фильмов про несуществующую идеальную, вымечтанную неудачниками-вождями и холуями-кинорежиссерами жизнь.

Наталья Дудинская, которой дали квартиру запытанного или расстрелянного Николая Вавилова, позвонила его вдове и сказала:

— Мне так неудобно, здесь стоит ваша мебель, здесь книги Николая Ивановича, приезжайте, заберите.

Телефоны прослушивались, балерина рисковала.

— Ничего-ничего, — отвечала вдова, — Николай Иванович был большой ваш поклонник, пусть мебель стоит и книги тоже, ему было бы даже приятно.

У Балерины из «Излишества» мерцала в руках ветка сирени, ее пытался запорошить снег, но не успел: массивные двери, обрамленные слонопотамскими ассиро-вавилонскими колоннами, закрылись за всеобщей нашей Одеттой, она же Одиллия и проч.

И плохи были в ту ночь сны мои, да и перемежающие их часы бессонницы никуда не годились.

Я ходила на кухню, босиком, неслышно, чтобы не разбудить своих, пила воду, смотрела в форточку на зимние звезды и заснеженные дали меридианной околицы, из форточки тянуло гарью, вокзальным запахом раннего детства, забвенным паровозным дымом: горело ли что? или ветер из прошлого приносил заплутавший станционный воздух?

Наконец в четвертом часу мне удалось провалиться в страну бедекера-сонника, где уже спал в мастерской, коей служила келья одного из расстриженных московских монастырей, скульптор-альпинист в окружении белых гипсовых фигур, маленький, поджавший ноги на неказистом топчане, уснувший не раздеваясь великий восходитель молодой Страны Советов по прозвищу Бурундучок (в детстве, круглолицего, сибирские друзья-мальчишки, спутники по лазанию на Столбы, звали его Луной). Снился ему дед, качавший головою и повторявший: «Ну, ты беглец». Снилась матушка, которой жизни стоило его появление на свет, вот та молчала, смотрела нежно, беззвучно, голоса ее он не знал, а фото видел, прекрасную фотографию предыдущей эпохи.

Мы глядели, как он спит, стоя с Косоуровым перед большим застекленным окном, как наблюдатели за допросами в кино, и эта келейка со статуями и спящим напоминала инсталляцию Этнографического музея.

— Почему «беглец»? — спросила я.

— Они все были беглецы, пытавшиеся дать деру из новой эры, — с готовностью объяснил Косоуров, — причем совершенно бессознательно. Туда, туда, в родные горы. Переправляясь через воды (у них с братом в молодости были невероятные по протяженности, сложности и внешней бессмысленности маршруты), они двигались, следуя руслам бесчисленных рек на самодельных саликах, ночуя под взятой с собой вместо одеяла и палатки клеенкой. Да тогда множество народу рвануло в горы, в веси, на Крайний Север (впрочем, некоторые следовали по этапу, за казенный, так сказать, кошт), в стратосферу, даешь дирижабль, на воздуси, поближе к марсианам. Их не просто поощряли, альпинистов новоявленных, в преодолении вершин, взятии высот; за ними шли РККА и НКВД, караваны покорителей Туркестана, регулярные войска, усмирявшие басмачей, попутно разыскивая месторождения олова, никеля, медной руды, нефти, урана. Куда ж сбежишь, пути назад нет, а с самых высоких гор придется спуститься.

— Я недавно случайно узнала, что он был в особых частях НКВД, сначала в финскую войну, потом во Вторую мировую.

— Да, — отвечал Косоуров, — он за брата отслужил.

Тут исчезла мастерская в келье, спящий, застекленное окно в полстены, мы с Косоуровым.

В белом молоке тумана звучало нечеловеческое — синтезатор? — «он за брата отслужил, он за брата отслужил»

Я кричала, брат будил меня, тряс за плечо.

— Эй, рыжая, ты меня звала? Я тут.

За перекрестком в голубени ранней, в знобком воздухе проложена была тропа утренней косоуровской пробежки. Пробегая мимо, увидел он меня и остановился.

— Как себя чувствуете?

Я пожала плечами.

— Вы мне снились, поведали мне, что Абалаков в НКВД за брата отслужил.

— Брат его был арестован в тридцать седьмом году. Что еще я вам поведал?

— Вы любезно объяснили мне, почему он — беглец.

Он внимательно смотрел на меня.

— Вы мне не нравитесь.

— Ничего, зато вы мне нравитесь. Вот мой трамвай, я поехала, счастливо оставаться, пишите письма.

Глядя в заднее окно трамвая (веером расходились перспективы под взглядом моим), я напевала сквозь зубы:

Гедройц-Юраго,

Георгиади,

Георгенберг,

Девлет-Кильдеев,

Вайнштейн, Вальяно,

Гудимов, Гром.

И косилась на меня кондукторша.

Казалось, эта зима не кончится никогда. Я схватила две двойки: по живописи и по композиции, жила, как во сне, читала почему-то бесконечные книги про исследователей Севера. Одна из них называлась «Безвременно ушедшие». Безмятежность испарялась, исчезала из моей жизни, как туман-облако над цепью северных гор и лощин, опускающийся невесть откуда и взлетающий неизвестно куда колокол слепоты, антимир полярной ночи.

Я читала про сёрджи, паводковые или пульсирующие ледники, про ледяные иглы кристалликов снега в воздухе, не летящие, а парящие либо плавающие, придающие пейзажу подобие картинки ненастроенного телевизора (дрожь, вибрация, мир не в фокусе), про Море Мраков и мягкую рухлядь поморских охотников.

Плохо жилось мне в ту бесконечную зиму.

— Что с вами, Лукина? — спросил меня преподаватель истории искусств.

Прежде я была одной из его любимых всезнаек.

Однажды из заднего окна плутавшего в зимнем нон-стопе трамвая заснеженный проспект показался мне трамплином, с которого не просто летят, а летят прочь кто куда. Интересно, что в отдаленном будущем большинство моих знакомых, живших на меридианной магистрали, постоянно вспоминали именно отъезды свои: в Пушкин, Пулково, Москву, Новгород, в Прибалтику с Балтийского и Варшавского вокзалов. Словно наша Царскосельская дорога исподволь внушала «тягу прочь». Вот и я, поселившись возле нее, обрела манию уезжать.

В зимние каникулы две мои подружки отправились в Белоруссию, под Витебск, к знакомым знакомых либо родственникам родственников; долго они собирались, приводили в порядок лыжи, звали меня; я раздумывала. На всякий случай дали они мне адрес, ежели вдруг запоздало соберусь я присоединиться к ним и в одиночку помчусь догонять их на деревню к дедушке.

Утром они уехали, днем разговорилась я с Наумовым, поведавшим мне, что Студенников убыл на дизайнерскую конференцию в Вильнюс. Прибежав домой и наврав с три короба (по легенде, должна была я отправиться к подружкам-лыжницам), нацарапала я в блокноте адреса деревни под Витебском и витебских маминых родных, наскоро собралась и укатила в Вильнюс искать Студенникова.

Путешествие, нелепого нелепей, осложнялось невероятным холодом, освещалось блистательным негреющим солнцем, отчужденно царящем на ярко-голубом небе. В Вильнюсе никаких следов дизайнерского слета я не обнаружила, зато один из студентов тамошнего художественного вуза, с завидным упорством писавший на морозе этюды (сама со школьных лет так мучилась, реалистка в митенках), высказал основанное на слухах предположение, что таковой происходит в Каунасе, куда он готов меня сопровождать. Разумеется, от сопровождения я отказалась (сопроводил он меня только в ближайшую кафешку, где давали чудный кофий со сливками) и поехала в Каунас одна. Но и там полное фиаско меня ожидало, хотя и Вильнюс, и Каунас могли бы стать подходящими декорациями моего намечтанного, сочиненного, почти происходящего, да все не дающегося в руки романа: краснокирпичный костел святой Анны, у входа в который безумная нищенка бросила мне под ноги фантик, браня меня на непонятном языке; стрельчатые окна домов в стиле модерн; кованые ограды, обведенные снегом; чугунные совы одной из парадных, деревянная на воротах музея Чюрлёниса, чьи фантасмагории завораживали.

Находившись и намерзнувшись вдосталь, я с трудом сообразила, как и куда мне ехать, и загрузилась в общий вагон поезда на Витебск, куда должна была прибыть затемно, ни свет ни заря. В вагоне нас было двое: проводник и я. Выпив предложенного проводником горячего чая с рафинадом, я улеглась в одном из пустых открытых купе, укрылась двумя одеялами и всю ночь, то просыпаясь, то засыпая, видела одну и ту же чюрлёнисовскую звезду в окне, ледяную, зимнюю, без названия, думаю, то был Сириус, собачья звезда каникул. Иногда мне становилось страшно, я боялась воров, насильников, хулиганов, раскрыв взятый без разрешения у брата большой перочинный нож, я положила его под подушку; но ни на одной станции в вагон никто не вошел.

В ознобе недоспавшего существа грелась я вокзальной витебской бутербродной котлетою с желудевым кофе, ожидая, когда рассветет, рассвело, нашлись и улица, и квартира родных с фикусами да геранью. С одной из фотографий чинно смотрели на меня молодые прадедушка с прабабушкой. Старый хозяин ходил по половикам в валенках, старушка щеголяла в вышитой телогрейке, они обрадовались мне так, словно всю жизнь только меня и ждали, говорили, перебивая друг друга, расспрашивали, в русской их речи мелькали белорусские и польские слова, очень огорчило их мое намерение двигаться дальше, они решили, что я явилась на все каникулы.

На следующий день, экипированная старушкиными валенками и оренбургским платком, я уже брякала кольцом калитки в заснеженной деревне, оголтелый лай был мне ответом. Мне обрадовались и тут, хотя подружки поначалу отсутствовали, они уже успели, бросай-курить-вставай-на-лыжи, уйти в неизвестном направлении с не совсем понятной хозяевам целью. Часа через полтора они с визгом восторга обнимали меня. Нашлись лыжи и для меня, мы провели великолепную сельскую неделю все на том же морозище. Вечерне-ночные выходы в зимнюю (на перемычке между сенцами и коридором в сарай-сеновал, коровник, курятник да чуланы) уборную были почти гоголевским приключением, поскольку в сенцах на вбитом в потолок крюке висела туша заколотой свиньи, на которую мы регулярно с воплями ужаса наталкивались в потемках.

Через неделю я предъявила зимние лыжные фотографии. Мама так никогда и не узнала о моей литовской эскападе. Зато брат нашел у меня каталог Музея Чюрлёниса.

— Откуда взяла?

— Сын соседей деревенских подарил, — ответила я, заливаясь румянцем. — Он в Литве в художественном институте учится.

— Что это ты так покраснела, рыжая? Уж не роман ли с ним крутила? Может, даже целовалась? Русь, ты вся — поцелуй на морозе?

— Так то Русь, а мы в Белоруссию ездили.

Мы пили какао, он включил радио, пели «Гори, гори, моя звезда», я вспомнила звезду в окне пустого ночного вагона и опять залилась краскою.

— Пора тебе замуж, — сказал брат, — у тебя комплекс невесты.

Я дала ему подзатыльник, он умчался на службу.

— Как дети себя ведете, — сказал отец.

В один из дней резиновой зимы довелось мне доставить письмо Студенникову. Дважды подходила я к его передней, уходила, возвращалась, я не хотела видеть его, я не могла его увидеть, я не знала, что мне делать. Мне пришлось подняться к его двери, на которой не было почтового ящика, позвонить. Он тотчас открыл мне.

— Для чего было столько раз ходить взад-вперед по двору? — сурово спросил он меня.

— Сколько раз хочу, столько раз и хожу, — отвечала я.

Он был в светлой рубашке, верхняя пуговка расстегнута, как всегда, взгляд мой увяз в легкой тени между его ключиц.

Тут настала моя очередь спрашивать, я спросила, был ли он на конференции в Вильнюсе или в Каунасе.

— Откуда информация? — спросил он, улыбаясь; перед появлением улыбки вздрагивали брови и углы рта.

— От Наумова.

— Под Вильнюсом в доме отдыха проводили. Очень интересно, только холод собачий, мороз крепчал.

— Я в курсе, потому что я, в отличие от конференции, побывала и в Вильнюсе, и в Каунасе. Да здравствует Чюрлёнис!

С этими словами, чтобы не разреветься, я быстренько вымелась на лестницу, хотя уходить не хотелось. Он вышел на площадку, молча смотрел мне вслед.

В конце марша я почувствовала, что голос мой больше не дрожит, и спросила его, почему он так быстро открыл мне дверь.

— Я дожидался, когда ты письмо принесешь, смотрел в окно, посматривал, поглядывал, увидел тебя.

— Откуда вы знали, — мы привычно говорили то на «ты», то на «вы», — что я письмо должна принести?

— А я его сам написал, — сказал он, дверь захлопнул, цепочкой звякнул.

Мне надо было вернуться.

Но я ушла.

И стала зима сворачивать манатки.

Сдуло тучи, поменялся свет, небо взлетело.

В Москве открылась на ВДНХ международная промышленная выставка, всех желающих отпускали на нее с занятий, даже бумагу в студенческое общежитие на Соколе давали, только дорогу оплати — и отправляйся. Со стайкой студентов примчалась в Москву и я. Москва встретила нас подтаивающим снегом, сияющими небесами. На ВДНХ снегу было еще больше, чем в городе, то там, то тут пересекали путь ручьи.

Голодные и счастливые, завалились мы в ресторанчик второго этажа одного из павильонов.

ВДНХ с позолоченными статуями, разномастными стилями республик показалась мне воплощенной (а потому страшноватой, фальшивой, сюрреалистичной) мечтой нищего восточного мальчишки, которому свезло на джинна из бутылки.

В ресторанчике было тепло, тихо, мы мазали горчицей хлеб, мясо казалось вкуснейшим в мире, мы пили дешевое красное сухое вино. Обернувшись на взгляд, увидев за одним из соседних столиков смотрящего на меня Студенникова, я расплескала свой бокал на скатерть.

Мне налили еще, я пошла к его столику с бокалом в руках.

Вслед мне заахали.

— Лукина-то, недотрога наша, наконец кого-то подцепила. И ничего себе мужик, вполне голливудский, прямо Грегори Пек.

— Он Пек или Пег?

— Тот не знаю, этот не пегий, скорее вороной.

Мы болтали, смеялись, вышли на сияющий солнцем проседающий снег. Он был в осеннем пальто, как мой брат, в очень красивых перчатках, шарф в черно-рыже-зеленую мохеровую клетку, меховая каскетка. «Небось жена приодела. Или сам выбирал?»

— Ты похорошела, почтовая голубка, за последние три месяца.

— Ты хочешь сказать: если твоя мегера будет чистить мне рыло почаще, я стану писаная красавица и выскочу за принца Уэльского?

— Она не мегера, — сказал он. — А ты и так как маков цвет.

Мы были в чужом городе, никто не подкарауливал нас тут, ни один дом не держал магнитом. Я думала: мы сейчас уйдем вместе, навсегда, в другую жизнь, все переменится.

Но он сказал:

— Я через три часа уезжаю.

— Куда?

— В Питер.

— Врешь.

Он достал бумажник, показал мне билет.

— Я никогда не вру.

— Я думала, мы погуляем.

— Мне еще надо за портфелем заехать, командировку отметить. В другой раз погуляем. Прощаемся.

— Ты, должно быть, вредный.

— Ох, боюсь, что не я! И так встретились, как по заказу. Тебе не угодишь.

Он смеялся.

Пришлось и мне улыбнуться.

Мои сокурсники тихонечко заулюлюкали, заподвывали, когда я к ним вернулась.

— Как ты похорошела, Лукина, поболтав со своим Грегори из Голливуда! Лови его на улице почаще, бегай за ним регулярно, катайся к нему в столицу, станешь первой красоткой Питера!

— Он сам из Ленинграда.

— Тогда о чем речь? Счастье под боком! Хорошей неустанно! Выскочишь за Нородома Сианука!

— За подпольного миллиардера!

— Или миллионера, ладно уж.

— Нет ли у тебя богатого папика на примете?

— Есть, — отвечала я, старательно уводя весь выводок подальше от Студенникова.

— Он кто?

— Папик? Он Мумификатор. Оплот Мавзолея.

Общий восторг.

— Какой кайф, Лукина! Сам жрец, все холуи жрецы. Холуев-то много?

— Целый институт номерной.

Радио так и надрывалось на Выставке достижений народного хозяйства, только поспевай за романсом от столба к столбу, от одного серебряного матюгальника к другому. Ноги мои промокли, сапоги протекли, солнце село. Я готова была бежать на вокзал, чтобы попасть в один поезд со Студенниковым, но групповой наш отъезд назначен был на завтра, я медлила, сумерки сгущались, загорались фонари, его поезд ушел.

В Москве мне и снилось, что я в Москве. Сновидение-столица манипулировала часами виртуальных суток, наступала ночь сразу после дня, время шло по-свойски. Львенок пика Сталина, снежный барс, встретился мне в невечернем переулке, сказал мимоходом: «Ты на Новодевичье-то зайди ко мне, не забудь». Провал, лакуна, и вот мы со Студенниковым уже на Новодевичьем.

— Разве оно не в Ленинграде?

— Ну конечно же, в Москве!

Белая, белее сахара Каррары скульптура на могиле: альпинист, взявший тайм-аут. Как всякое реалистическое изваяние, стремился он ожить и пошевелиться. И увенчалось, он переместил ледоруб. Мы бежали с кладбища — уж не к поезду ли? или от оживающей, точно в комедии дель арте, статуи? Мы выбежали за ограду, солнце встало, безлюдье. Деревья, пруды подо льдом, мы бежали по снегу в приступе беспричинного неуместного веселья, какое иногда охватывало нас наяву.

Назавтра, находившись по златоглавой, на общежитейской койке уснула я в сумерки, мы продолжали бежать с ним по снежному лугу, смеясь, вставай, пора, опоздаешь, я неслась по перрону, только вскочила в вагон, как поезд тронулся. Все мои попутчики, давно расположившиеся на полукупейных местах своих, посмеивались: ну, ты даешь, Лукина. Небось бегала за героем своего романа, Грегори, как его там.

Навстречу подъезжавшему к Ленинграду поезду нашему уже мчался, лязгая-брякая, по Московскому проспекту трамвай Весны.

Мы подъезжали, железная дорога шла параллельно меридианной трассе, где-то там в утренней мгле маячили дом с мастерской любимого моего, мой дом, Парк Победы, я пыталась увидеть хотя бы цепочку фонарей, но глаза мои натыкались на темные избы, заборы, сугробы полей, ветви садов, бесконечно долгий подъезд, а потом вдруг сразу — Московский вокзал.

Я выходила: из вагона. Кто-то сказал мне в затылок:

— В то же время весной незадолго до гибели приехал из Москвы в Ленинград Евгений Абалаков.

Я обернулась: сзади плелась полусонная старушенция с хозяйственными сумками, с недоумением на меня посмотревшая, плелись два заспанных мужчины, брели три бабы с узлами.

Представить не могу, почему в количестве корреспонденции всегда царило подобие прибоя: волны множества писем, пауза, провал, снова волна посланий, морские приливы и отливы.

Волна заказной корреспонденции с уведомлениями о вручении вынуждала меня общаться с адресатами лично, собирать их подписи.

Получив два автографа Наумова, я пожаловалась, что меня преследует образ погибшего альпиниста, являющийся мне в сновидениях регулярно.

— Значит, надо пойти в церковь, за упокой его души записочку подать.

— Вы шутите?

— Этим не шутят.

— Хорошо, пойду. Пойду прямо сегодня. Считайте, уже пошла. Счастливо! Пишите письма!

— Что у тебя за поговорка? — сварливо спросил Наумов. — Пишите письма. Тушите свет.

— Пойте с нами, — ответствовала я, удаляясь, — шейте сами.

Я не знала, где найти действующую церковь, и, хоть совет Наумова казался мне странным, я ему верила, записку подала, но не скоро.

Большой конверт пришел одному из наумовских соседей, пожилому мрачному, заросшему щетиной человеку в вечной наполеоновской газетной треуголке. Я думала прежде — он профессиональный жилконторский маляр. Зайдя в его берлогу, я поняла: он занят перманентным ремонтом собственных апартаментов.

— Сейчас помою руки, распишусь. Ждите.

Весь его скарб: шкаф, стол, два стула, железная кровать, сундук — задвинут был в угол. Лампочку на шнуре прикрывал крылатый кулек с титром «Правда».

Комната была оклеена газетами, мне надоело ждать, я стала, двигаясь по периметру, читать газеты, обнаружила статьи и фотографии довоенных времен, военных, послевоенных. Я стояла перед своеобразным архивом, который можно было читать, забравшись на стремянку или сев на корточки. Я читала о проблемах посевной, о финской войне, о съезде писателей, о врагах народа, о достижениях советского спорта. Похоже, оклеивая стены, хозяин архива создавал тематические подборки: плинтус науки, притолока Хрущева, угол космонавтики; неподалеку, сантиметрах в сорока, ждали меня газетные портреты Абалакова. Под одним из них прочла я: «Евгений Абалаков на побежденной вершине». Газетный текст на пожелтевшей бумаге (в уголке пометка: 1934): «Сидя в своей палатке, Горбунов задумчиво рассматривает мертвенно-белые, отмороженные и окровавленные пальцы своих ног. Мы тщетно допытываемся у него подробностей героической победы.

— Когда-нибудь, — говорит он, — пусть хоть немного уляжется весь этот сумбур впечатлений…

Но Абалаков!.. Абалаков — это герой восхождения… Храбрость и спокойствие… Ему мы обязаны успехом и жизнью!

В соседней комнате неподвижно лежал А. Гетье. Он все еще не мог принимать пищи и с трудом выдавливал из себя только отдельные слова:

— Абалаков… феномен… железный человек… машина…

Так описывал встречу восходителей в ледниковом лагере участник экспедиции, журналист и кинорежиссер Михаил Ромм».

— Зачитались?

— Как у вас интересно!

Он расписался на почтовом квитке. Я медлила.

— Если хотите, читайте еще. Вы мне не мешаете. Я буду подоконник циклевать. Не продолжить ремонт, пока не отциклюю.

— Давно вы его циклюете? — спросила я для поддержания разговора.

— Завтра год.

В стене с окном нашлась для меня заметка с двумя фотографиями Студенникова: на одной из них, слегка улыбаясь, приделывал он крышку к макету некоего напоминающего кассовый аппарат прибора, на другой — дальний план — запускал в безымянном поле бескрылого летуна.

— Я приду к вам с бритвой, — сказала я. — Мне нужна вот эта заметочка с портретом моего знакомого, я ее уворую.

Он кивал, польщенный.

— Зачем же с бритвой? У меня еще такая есть. У меня все с дубликатами. Даже и не с одним. Я для вас такую подыщу. А еще лучше — сами искать приходите. Если не найдем, бритва тоже без надобности. Мой обойный клей особый. Я, барышня, придумал клей, при воздействии на который горелкой с определенного состава продуктами горения при сравнительно слабом нагреве можно пять слоев газетных один от другого без повреждения газетного текста отделить. А второй мой клей испаряется на свету. Тут есть и с ним квадратные метры; я их в полной тьме наклеивал. Предварительно по содержанию подобрав. Я уже разослал описания своих изобретений в палату мер и весов и в Академию наук. Жду патента и признания. Когда обо мне напишут в газетах, я наклею свои фотографии между окнами. Вот тут и тут.

Некоторые газеты наклеивал он не целиком, подбирая статьи, срезая заголовки. «Пожалуй, если произвольно вырезать их в размере листа для пишущей машинки или книжной страницы, они сошли бы за письма», — подумала я.

— Вам, случайно, не газету в большом конверте, что я принесла, прислали?

— Конечно, газету. Вы не проходите мимо, справа от двери всё о нашем районе.

— «Когда архитектор В. Д. Кирхоглани, — прочла я вслух, — работал над проектом Парка Победы, он искал образ героический, смотрел, в частности, офорты Рембрандта. Но в то время для воплощения его идей не нашлось посадочного материала. Валериан Дмитриевич писал в дневнике: „Вместо героических дубов, увы, сажают лирические березы“».

«Как бы мне, лирической березе, — думала я, поднимаясь по лестнице с уныло-голубыми стенами, — к тебе, героическому дубу, перебраться? Китайская, право слово, песня».

Выше этажом жил слесарь-сборщик с номерного завода, переписывавшийся со всем белым светом. Наумов называл его «письменник».

— Он пишет Фиделю Кастро, Мао, де Голлю, в ООН, королеве английской, французским докерам. Он пишет в газеты, в журналы, в ЮНЕСКО, во Всемирный комитет защиты мира. И так далее, список бесконечен, ибо растет.

Тут Наумов задумался.

— Как только его не посадили? Вот уж воистину блаженны блаженные.

Письменнику доставила я пять писем: одно из «Огонька», два от частных лиц (Брянск, Барнаул), два из научных обществ (Шотландия, Болгария). Глаза его горели, когда брал он, счастливый, письма свои.

— А из Японии? Из Японии не было?

— Пишут! — отвечала я.

— Может, он так марки собирает? — предположил один из писателей, сосед Наумова Петик.

— Нет, — отвечал неприязненно второй писатель. — У него один раз при мне филателист из шестой квартиры пробовал марку попросить. Не дал, жадюга. Нечего, говорит, цельность конверта нарушать. Я, говорит, их храню с картотекой. Письмо, говорит, факт духовной жизни. А коллекционеров, говорит, не уважаю, они стяжатели. Очень филателиста обидел, тот напился и все повторял: «Философ, сволочь».

— Да откуда вы знаете, что он повторял?

— Так он со мной напился.

За зиму и весну я полюбила голубей, потенциальных вестников-ангелов, потомков почтовых, я никогда не замечала прежде, сколько их, беспородных сизарей, белых с кофейными перьями воспоминаний о былых голубятнях, гули-гули-гули, голуби мира. Кто стучит клювом в окно мое? Почтальон голубиный? Синица? Чья-то душа? Чья?

— Я видела НЛО! — сказала мне старушка из углового дома Б-ной улицы. — И не единожды. Они появляются после десяти вечера, ближе к одиннадцати. Если влезть на табуретку, поставленную на стол, их видно над крышей в правом углу окна. Мне никто не верит. Приходите вечером, я хоть вам покажу.

Хоть мне?

Я пообещала прийти в десять тридцать, притащилась, как обещала, ругая себя за податливость и душевную слабость на чем свет стоит.

— Вчера была летающая тарелка, а сегодня ветер, стало быть, космический корабль тоже появится. И на безоблачность уповаю: должны вы оба НЛО увидеть.

Придвинув к окну качающийся древний стол, взгромоздили мы на стол шаткую табуретку, и хозяйка решила показать мне, взобравшись на эту цирковую пирамиду, куда и как смотреть, да я воспротивилась, новое дело, пусть падает и ломает себе шею (руку, ногу, что угодно) без меня. Я залезла на предложенный мне пьедестал, встала на цыпочки, вытянув шею, глянула в верхний угол окна вдаль, поверх крыш. И чуть не свалилась, потому что неопознанные летающие находились на месте.

То, что старушка почитала за НЛО — по слепоте, наивности и любви к фантазмам, — было молодым постноволунным месяцем, тонким мусульманским серпиком, завалившимся навзничь и уставившим в небо рожки; а роль марсианского межпланетного корабля играл один из бумажных змеев моего возлюбленного, который зачем-то поднял своего летуна на ветру над вечерней крышей, подсветив его лучом карманного фонаря.

— Видите?

— Вижу! — вскричала я. — Оба в небе!

— Спасибо! Спасибо, моя милая!

Она так меня благодарила, что я смутилась, мне стало стыдно за мое наглое вранье. Она была счастлива, что именно ее выбрала инопланетная цивилизация на роль очевидицы своего несомненного существования, так сказать, для контакта; прямо на глазах расцвела, помолодела, порозовела; умолк голос совести моей, поджала хвост правдивость врожденная, преодолеваемая всякий раз с трудом, — впрочем, в последнее время врала я все чаще.

Мне не терпелось глянуть на крышу дома Студенникова, я хотела застукать его у слухового окна, держащим на веревочке рвущийся в полет конструкт, в одной руке сворка, в другой фонарик. Но дома загораживали от меня сию нарисованную воображением моим чудную картину. Наконец сообразила я, что точка, с которой я увижу все, что хочу, находится, скорее всего, в лестничном окне последнего этажа «Излишества», и помчалась во двор к центральной парадной. Однако войти в парадную мне не удалось: Мумификатору в квартиру волокли одинаковые молодые люди огромный ящик; сам жрец встречал их у двери, давая указания.

«Ай да кофр! А что если там трупы? И он на досуге практикуется, чтобы навык мумификации усовершенствовать или не утерять?»

— А что если там трупы? — предположил за моей спиной невесть откуда взявшийся Костя. — И он их на дому мумифицирует? Заказы, гад лукавый, левые, небось за бешеные бабки от южан берет.

Как всегда, в соседстве с врагом своим был Константин пьян и бледен.

Из тени подворотни материализовалась Костина возлюбленная Аида. «В честь оперы», — поясняла она имя свое при знакомстве. Навеселе называла Аида Мумификатора «Рамфис хренов».

Когда мы втроем уселись наконец на подоконник последнего этажа центральной лестницы, дематериализовались грузчики сундучные, пропал и украшавший верхотуру ночной ведуты летун.

Мы пили мадеру, ее химия сближала нас.

— Фальшивые мощи изготавливает, падла. А нам, между прочим, настоящие попадаются. Один раз целую роту нетленную в лиловом песке нашли. А гильзы, веришь ли, серебром сияли. Я хочу войти в квартиру Мумификатора. Хочу вывести его на чистую воду. Я должен туда войти.

— Квартира разве не охраняется?

— Не знаю. На всякую сигнализацию найдется свой специалист. Среди наших поисковиков каких только специалистов нет. Атомную бомбу своими руками сделают.

— Костя, — сказала Аида, — куда ты, туда и я. Я для тебя лично отслежу, когда Рамфис хренов свалит в столицу. И телеграмму отобью: «Путь свободен, лед тронулся».

Захмелев и развеселившись, придумывали мы текст сигнальной телеграммы. В приступе пьяной дружбы я сказала:

— Мне такой сон интересный приснился. Будто я в будущем поняла, что пропустила год жизни и при помощи машины времени вернулась в прошлое, чтобы наверстать потерянное время.

— Неправдоподобно. Все остальные ведь этот год не пропускали, а прожили его с тобой; кто же вместо тебя был с ними?

— Призрак, — предположила Аида, — или дублерша. Или был параллельный мир, на год заместивший наш. А тот год медлил и ждал, пока ты вернешься. Сон и есть сон.

Мы спускались, у ненавистных дверей Костя вызывающе пел свою любимую песню:

Когда я умру,

когда мы все помрем,

приходи ко мне,

погнием вдвоем!

За дверью в одной из дальних комнат ворковал приемник, ему вторил телевизор, жрец не слушал презренных пьянчужек.

«Излишество», подобно пирамиде или зиккурату, изобиловало уступами: профили, карнизы, пандусы, ничего не поддерживающие колонны, никуда не ведущие балюстрады с золотистыми (бетон, крашенный под травертин, как и весь фасад) статуями: римлянин-шахтер, грек-сталевар, ариец-строитель, богини-колхозницы, идол-боец.

— Альпинист по этой стенке спроста на любой этаж залезет, в любую квартиру через открытую форточку попадет, форточки-то ого-го, как окошко в нашем сортире. Или монтажник-высотник. Ну, девушки, не подведите, обыск лучше втроем производить; я вас извещу, когда на дело пойдем.

Домашние мои были в Гатчине, в гостях, никто не узнал, что я вернулась домой под мухой.

В подгулявшем сновидении моем ранней полузимней послевоенной весною на мостике через Екатерининский канал в Демидовом переулке, незримая, смотрела я на знакомый дом, где в будущем довелось мне работать; вокруг одни незнакомцы, кроме двоих: худого, моложавого, только что вернувшегося из ГУЛАГа Косоурова да альпиниста Евгения Абалакова, направляющегося в Географическое общество, где должен был он о последней своей экспедиции прочитать доклад.

Они поздоровались на мосту.

— А я ведь вам в другое время и место письмо отослал, — улыбнулся Косоурову его спутник. — Сейчас некогда пересказывать, что в письме написал.

— Ничего, получу, успею. Как было сказано? «Жизнь коротка, часы ее долги».

— Я все нашел. Но не там, где ожидал. И не так, как вы полагали. Вон меня встречают. Я пойду вперед. Если не удастся сегодня переговорить — а вечером я «Стрелой» в Москву уезжаю, — жду вас в Москве. Не надо, чтобы нас видели вместе. До свидания.

— Прощайте, — отвечал Косоуров. — Пишите письма.

На мгновение альпинист обернулся, словно хотел что-то спросить. Я видела его обтянутые кожей скулы, мелкие морщинки у глаз и у губ, заострившийся профиль.

Я закричала — совершенно беззвучно:

— Не ходите к доктору в гости!

Но он уже прошел набережную, удалялся не оглядываясь. Косоуров замер на миг (прямо-таки офицерская выправка, царской армии балет, словно у станка хореографического дни коротал, а не в Воркуте, Норильске да на колымском лесоповале) на беззвучный окрик мой, пронзительным взглядом своим (голубые глаза, точечные зрачки глядящего на несуществующее светило) прощупал воздух, в котором болталась аватара моя, сотканная из ничего.

Звенело в ушах, будильник, что ли, не тут-то было; в следующем стоп-кадре обнаружилась я в самом что ни на есть натуральном виде, с почтовой сумкою, у двери Наумова. Весьма неприятное пробуждение. С пропуском ночи, потерей утра, в дискретном времени.

Наумов отворил дверь, злющий-презлющий.

— Вам бандероль.

— Это моя несчастная рукопись.

— Они ведь не возвращаются.

— Эта шляется почем зря.

— Вы из-за отказа издательства такой сердитый?

— Вот еще, есть из-за чего. Я давно привык. Мне сосед намедни рукопись свою дал почитать. Пасквиль на знакомых из Союза писателей. До сих пор скулы сводит, оскомина надолго. Он еще и фамилии им дал самодельные: Романов, Рассказов, Фельетонов, Повестушкин, Эссейский. Модную писательницу зовут Новелла Эпопеева. Переводчика, вестимо, Драгоман Толмачев. Все на полный серьез. Я так на него орал, аж охрип.

— Зачем орали?

— Вот и я, — из глубины комнаты, из-за шкафа, где стоял стол, подал голос Косоуров, — вот и я говорю: зачем? Ежели человек за всю жизнь не понял, неужели вы ему за десять минут объясните?

— А поэтов, — спросила я, — поэтов в пасквиле не было?

— Да были, были. Одов и Сонетов. А также Кукушкин с Частушкиным. Слушайте, ну его к ляду. Как хорошо, что моя бедная отвергнутая книга вас привела. Я для вас статью Цветаевой нашел. О Гронском.

— Не читала.

— Конечно, не читали, это эмигрантское издание. Вот послушайте. Гронский был, если вы не в курсе, поэт и альпинист. «Страсть к горам — нерусская страсть. Русские, как известно, любят простор. Степной и речной. Неудержимость. Бескрайность — и тем самым бесформенность. Альпинизм же — противоположная страсть: к преодолению, то есть препятствию. Ибо если альпиниста вдруг поставить на вершину, если его спустить на нее из самолета — он будет не удовлетворен. Ему важно не стоять высоко, а взбираться, с трудностями взбираться. Не высота как таковая, а подъем. Подаренная высота для альпиниста ничего не значит, в то время как подаренная ширь для степного человека — все. Альпинизм есть любовь к самому процессу преодоления, к шагу за шагом, к пяди за пядью, к подъему над самим собой. Альпинист иерархически, степной человек анархически — противостоят толпе. Все степи одинаковы, каждая степь — ровная и гладкая. В горах не только гора над горами, а и сам над собой — прежним, ранним.

Я над самим собой.

Альпинист в кругу спокойных людей — завоеватель и воин. Ибо альпинизм прежде всего битва. Битва с горами и с самим собой.

Если любовь к простору есть любовь к отсутствию препятствий, то есть бесформенность, то альпинизм — страсть к препятствию — есть страсть к контурам вещей. Каждый альпинист, в сущности, — скульптор данной горной формы (которую он еще раз создает — подтверждает — всем телом) […] здесь позваны на борьбу новые участки тела человека: локоть, плечо, колено, сустав, топорик. Альпинист — тот, кто каждую секунду живет всем телом, а по-другому вообще не живет. Поэтому уродства у альпиниста просто не может быть. Красота, как известно, есть крайняя чистота данной формы. Здесь, как и в акробатике, все ясно и чисто. Сделано нехорошо — смерть. И даже в последнее мгновение — он статуя собственного падения».

Косоуров вышел из-за шкафа, курил, слушал.

— «Мать Николая Гронского — скульптор, так что его альпинизм можно истолковать и наследственностью».

— Абалаков был любимый ученик Мухиной…

— Вот-вот. Слушайте дальше.

— Гронский писал Цветаевой, она цитирует, в одном из писем: «Когда я жил прошлое лето в горах (первый месяц совсем один), говорил сам с собой по-русски, громко читал Ваши стихи в горных цирках и слушал — иногда шестикратное — эхо, я и не подозревал, какие Иерихоны у меня в горле…»

«Когда я говорю, — пишет далее Цветаева, — об альпинизме и альпинисте, я говорю именно об этом одиноком полудухе, полузвере, что ест снег и заставляет эхо шестикратно откликаться».

— Гронский погиб в метро, — сказал Косоуров.

— Да, в метро, в двадцать пять лет, нелепо, несчастный случай. Вот как об этом говорит Цветаева, слушайте, а потом я вам статью отдам, сами целиком прочтете: «Есть в этой смерти подозрительная подмена ценностей, некая намеренная — злонамеренная — ошибка завершающего рукопись редактора, словно жизнь, не решаясь на открытое противодействие судьбе автора, сделала то, что могла — изуродованием его текста. Так редактор, слегка только переставив слова фразы, так глупый слуга или неверный друг, излагая наши слова — своими, превращает их в ложь.

Есть в этой смерти, наряду с ее физической жутью, та же нарочитая, своевольная фатальность… та же нарочитая уродливость…»

В дверь стучали.

Наумов быстрехонько водворил эмигрантское издание на книжную полку.

Вошла соседка в бигуди, поведала Наумову, что график дежурств изменился и теперь дóлжно ему мыть уборную не в среду, а в субботу, и вышла.

Достав книгу с полки, Наумов не стал дочитывать потерянное предложение, а прочитал только четверостишие Гронского и отдал мне книгу.

Исполнен черною тревогой,

Ломает воздух шестисвист

В стране, где искушает Бога

Любовник смерти — альпинист.

— Что такое «шестисвист»?

— Там написано, прочтете. Альпийский SOS, сигнал бедствия.

Спрятав книжку в почтовую суму свою, я сказала Косоурову:

— Видела вас сегодня ночью на мосту через канал Грибоедова в переулке Гривцова. Вы шли в Географическое общество. «Ночью нас никто не встретит, мы простимся на мосту».

— Путями Раскольникова ходите, господа, — заметил Наумов.

— Это был сорок восьмой год.

— Я действительно шел в сорок восьмом году весной в Географическое общество на Демидовом, чтобы услышать абалаковский доклад.

— Я видела вас обоих.

— Я ведь вам про это не рассказывал.

— Нет. Мне в то время было пять лет. И я еще не села в Транссибирский экспресс.

— Неужели это у вас после «лифта»?

— А не после барокамеры?

— Репетируете диалог из пьесы Ионеско? — поинтересовался Наумов. — Из какой?

— «В ожидании Годо», — отвечала я.

— Годо сегодня не придет, — сказал Наумов. — Сегодня ветер, он змея запускает.

Идучи с запрещенной книгою в сумке, отводила я глаза от каждого милиционера, как карманница; впрочем, они, должно быть, с веселой честностью старательно глядят в лицо всем и каждому, в полном обаянии мило улыбаясь.

— Приличному человеку, — сказал мне через пять лет двадцатилетний друг мой Володя М., — обаяние вовсе ни к чему, оно жуликам необходимо.

Не раз я эти слова потом вспоминала.

Одна из институтских сокурсниц поймала меня перед галереей Молодежного зала у лоджий Рафаэля.

— Ты вправду на Московском проспекте работаешь почтальоном?

— Да.

— В доме семьдесят пять живет лучший актер в мире — Смоктуновский. Я его подкарауливаю раза три в неделю. Ты ему писем не носишь? Ему поклонницы пишут. Я с тобой пойду, когда ты ему письма понесешь.

— Это не мой участок, — отвечала я. — Неужели мы и впрямь живем в эпоху слежки и подкарауливания? Неужто в нас проснулись филёры?

— Лучше ловить его после репетиции, — продолжала она, не слушая меня. — После спектакля он возвращается поздно.

Разумеется, ей был известен график репетиций. Из вечернего трамвая она увидела кумира своего; будь вагон старый, без дверей, она выскочила бы на ходу.

Мы вышли, она неслась к Обводному, мы уже видели издалека бежевый плащ и кепчонку артиста, как вдруг из подворотни вывалилась развеселая приплясывающая музыкальная компания, возглавляемая человеком, несшим играющий патефон; перед ним пританцовывали две девицы в цветастых шалях с кистями, за ним шестеро на взводе. Бумажные цветы в петлицах, не свадьба, не Новый год, именины, что ли. Плясали ли они на пари? От молодости, весны или «Солнцедара» их разбирало?

— Пошли, спляшем с твоим Кешей. Вон он как улыбается.

— Ты с ума сошла.

Я тащила ее, она упиралась, я выхватила у парня бумажную гвоздику Первомая из петлицы, сунула в кудри свои рыжие за гребешок. Подскочила к актеру, затопала каблуками, здрасьте, я Кармен Московской заставы, как насчет смертельного танго, щека к щеке, вытянув сплетенные руки, к величайшему удовольствию узнавших его пешеходов.

Бе-са мэ,

Беса мэ мучо,

Комо си, гуардо…

Вздернув нос, я замерла, он поклонился, взмахнул полами плаща, ускакал в свою парадную, шарахнув дверью. Аплодисменты.

— Он с тобой танцевал! Как у тебя легко все получается! Это потому, что ты рыжая.

— Нет, это потому, что я не в него влюблена.

— А ты влюблена?

— Увы!

— Уж не доставляешь ли ты герою своего романа корреспонденцию?

— Доставляю. Никуда сие обстоятельство нас не продвигает.

— Вы знакомы?

— Ну.

— А ты… ты ему нравишься?

— Я ему нравлюсь. Но толку ноль.

Чтобы не разболтать ей ничего о моем зачарованном любителе бумажных змеев, я затолкала ее в подошедший троллейбус, отправляя ее обратно на Литейный. И помахала ей рукой.

Эскапада с квартирой жреца, бальзамирующего Фараона и фараонов, снилась мне не раз и не два, потом сон и явь смешались воедино.

Возможно, друг Кости, проникнув в обиталище хренова Рамфиса через окно, открыл нам дверь. А может, другой друг отключил сигнализацию, и тогда отмычками, сварганенными третьим другом, Константин отпер ее сам, впустил нас с Аидой в темные покои, обволакивающие волной густой мглы, запахами мастики, трав, экзотики, чужого чуждого мира. Метались в лучах фонариков тяжелые складки оконных штор. Занавесив окна, мы включили в прихожей свет.

На покрытых лаком рогатых ветвях сидели под потолком чучела птиц. Над дверью в ванную красовался портрет Сталина с трубкой на фоне мраморной балюстрады пред черноморской далью. В простенке между комнатами стояли на полу чучело собаки и скелет собачонки, а на стене в стеклянном футляре висела маленькая страшная мумия то ли младенца, то ли гнома, то ли инопланетянина, белый оскал, красно-зеленая шапка расшита голубыми прозрачными бусинами. Тикали часы, качался надраенный до блеска маятник, светились фосфором цифири циферблата. Часы стали бить, Аида вскрикнула, зажав рот, на кухне щелкнула дверца. Выскочила из кухонных ходиков кукушка, вопя свое «ку-ку!».

— С-сука, — сказал кукушке Костя.

Я задела столик красного дерева, запустив на нем вывезенный из-за виртуального железного занавеса мобиль: закачались коромысла сияющих орбит, забегали золотые шарики.

Три комнаты словно собраны были из разных квартир.

Гостиная, за исключением стоящего в углу скелета с подкрашенными бронзовой краскою зубами, блистала тривиальной чиновной московской фешенебельностью 50–70-х годов. О, золото советской роскоши! поталь на рамах мертвецки реалистических картин! блики тяжелых фасонных гэдээровских сервизов! громады фарфоровых ваз, амфор, киликов, кенотафов с восковыми розами! золотые узоры импортных буржуазных обоев! антикварная бронза разграбленных особняков! Полным-полна была шкатулка латунного божка эпохи равенства и братства скелетов и мумий. Впрочем, по мнению Кости, последние были вопиюще неравны. Куда ты несешься, в какое забвение, уносимый бурей таинственного евроремонта, советский интерьер посвященных, к коим принадлежал и наш маленький король-солнце, хранитель куклы ашшурбанипала? Кто помашет тебе рукою, бетонный позолоченный чертог за Средней Рогаткою, маленькое эхо Москвы? разве что я.

В спальне царственно распласталась кровать с балдахином, плыла под потолком новодельная чешская люстра в самоварном золоте и радужном сиянии богемского стекла, стены были обиты китайским шелком, сплошные драконы, сон динозавра. Множество зеркал удесятеряло драконово лежбище. Деревянная ню в натуральную величину, раскрашенная, как манекен, держала в руке подсвечник о семи свечах.

Кабинет напоминал одновременно библиотеку, прозекторскую и Кунсткамеру. Инкунабулы доктора Фауста соседствовали с многотомными изданиями классиков марксизма-ленинизма. На стеллажах поблескивали банки с заспиртованными экспонатами, с бору по сосенке коллекция, сиамские близнецы, эмбрионы, крокодильи малютки. В одну из банок втиснуто было большое человеческое сердце; на этикетке я прочитала: «Изъято при а. с. ос. назнач. 1948». У окна на металлическом операционном столе разложены были хирургические инструменты, возле ножек стола красовались фаянсовые урны. Он был трудоголик, наш жрец.

На одной из полок привлекла мое внимание черная бронзовая скульптура блюющей кошки: кошка сблевала бесенка.

— Нашла! Нашла! — кричала из кухни Аида. — Прям саркофаг!

На кухне стоял принесенный грузчиками в тяжеленном ящике серый параллелепипед, то ли бетонный, то ли гипсовый.

Крик Костиного приятеля:

— Атас! Атас! Бегите! Нас застукали!

Я ли это?! что я тут делаю с малознакомыми людьми в квартире вовсе не знакомого, чужого мне человека, вломившись в жилище его, точно воровка?

Но мы уже бежали вниз по лестнице, а на первом этаже невидимый ОМОН (тогда еще под таким названием не существовавший) врывался в парадную, и тут бесшумно отворилась одна из дверей, нас впустили, беззвучно заперли дверь, безмолвный человек в чувяках отвел нас в глубину квартиры, открыл дверь черного хода, таящуюся в углу длинной кухни, и скороговоркою прошептал: «Наверх, чердак не заперт, уходите по чердакам, берите левее».

Пропуская меня, он схватил меня за плечи. То был торговец кошками, встретившийся мне в скульптурной мастерской.

— Еще не вспомнила меня? — осклабился он мне в лицо.

С непонятно знакомым вкусом дыхания его на губах бежала я по чердакам за Костей и Аидою. В окне одного из чердаков парил над крышами летун братьев Райт, игрушка любимого моего.

Мы разбежались по дворам в разные стороны.

— Поздненько повадилась ты домой приходить, сеструха рыжая, — промолвил брат, впуская меня в дом.

На сон грядущий читала я свой блокнот из будущего, в который записала не только адреса и телефоны, но и цитаты из полюбившихся книг, анекдоты, всякую всячину. Засыпая под шум прибоя, затаившегося на тридцать лет, я подумала: надо прочитать пару отрывков Наумову для его эссе «Ода письму». Но к Наумову попала я через три недели, успев впасть в печаль, с неизвестной целью сдать досрочно сессию, закончить на три недели раньше назначенного срока курсовой проект и вылететь таким образом к концу весны в ненужный мне омут свободного времени.

Предвкушая визит к Наумову, скакала я вниз по лестнице соседнего со «Слезой социализма» дома и напевала-бормотала одну из своих фамильных песенок:

Ольхина, Ёлкина,

Дубинин, Дубов, Поддубный, Тополев,

Дубровский, Туполев,

Дубовской, Березина,

Березова, Вяземский.

Соснин, Сосновская,

Ивинская, Орехова,

Ольшанников, Липова.

Осиновская, Орешников,

Кедрин, Шишкин, Листьев, Пнин,

Калиновская.

Лестница была длинная, песенка тоже.

Рябинин, Кленова.

Букин, Грабарь, Смоковников,

Смоктуновский, Вишневская,

Вербицкая, Древина,

Яблочкина, Яблочков,

Абрикосов, Померанец, Дубравина…

Внизу слушал меня некто, кого не слышала и не видела я.

Рощин, Залесская,

Ломашников, Тальников,

Ольшанский, Вербина,

Пальму, Яблонская,

Ракитников.

Тут слушатель незримый подал с первого этажа хриплый пропитой голос:

— Р-ря-би-но-вич!

После чего трахнул входной дверью и был таков.

— Что это почтальонша такая веселенькая прибежала? — спросил Наумов.

— Пьяненький моей песенке подпел.

— Что за песенка? Шлягер модный? Старинный романс? Народная?

— Собственного сочинения, фамильная бурчалка.

— Спой, светик, отродясь не слыхивал.

Я и спела:

Татаринов, Ордынский,

Булгарин, Калмыков,

Немчинов, Мордвинов,

Чехов, Поляков.

— Ну, утешила! Вот только Ордынский не обязательно от татаро-монгольской орды; орд — вологодское привидение, а ордынка — казачья овчинка. Спой еще.

Я и еще спела.

Драгунский, Казаков,

Гусаров, Войтюков,

Майоров, Генералов,

Мундиров, Курков.

Шумилин, Тихонов,

Шелест, Шорохов,

Факиров, Чарова,

Кудесин, Волохов.

— Тебе надо стихи писать.

— Я потом буду.

— Как то есть потом?

Чуть помедлив, достала я свой блокнотик из будущего.

— Это моя записная книжка конца двадцатого века. Я случайно захватила ее с собой, когда вернулась в год, в который мы с вами сейчас разговариваем. Долго рассказывать. И вот я хочу вам кое-что отсюда прочитать, потому что тут есть о письмах, а вы ведь сейчас пишете о письмах, правда? А для начала я хочу вам прочитать свое стихотворение.

— Так ты у нас посланница из будущего?

— Нет, я просто пропустила года два, удрав отсюда, и вернулась, чтобы прожить их.

— Ну-ну. Вернулась. А Косоурова эксперименты не имеют ли, часом, к твоим экскурсиям, то есть эскападам, отношения?

— Имеют.

— Ладно, я тебе верю. Читай свои стихи.

— Сначала название… нет… В общем, к тому времени, как я это написала, вместо пишущих машинок стали пользоваться персональными компьютерами — это не только пишущая машинка усовершенствованная, а отчасти телеграф, телефон, телевизор, почта; текст романа или рассказа можно переслать в любую точку мира, а можно фотографию или репродукцию, можно сплетничать в Интернете… вроде как в эфире, можно пользоваться энциклопедиями, справочниками, подключаться к чужим секретным материалам…

— Находка для шпиона.

— Называется стихотворение «http». Это на компьютерном языке — гипертекст компьютерного якобы пространства… виртуального мира… не совсем воображаемого, а мнимого, что ли, или как бы условного…

— Прекрати, — строго сказал Наумов. — «Это, это, что ли, якобы, как бы». Уши вянут. Меня технологические детали бытия вообще никогда не интересовали. Читай.

Щеки мои горели, я читала:

Текст, мы тебя предоставим судьбе,

выведем светом и тьмой.

Саги о сайтах оставьте себе,

шелест страниц будет мой.

Тут, запнувшись, стала я объяснять, что такое сайт.

— Мне надоели твои чертовы комментарии. Продолжай без них или замолчи.

Час телеграфный, мирок телеграмм,

ленты из ВЦИКа во ВЦИК.

Фразы настрижены, и октябрям

век предоставлен, как миг.

Пущен в расход, в Интернет и в эфир

старый, и ветхий, и новый, как мир,

сонм ненавидимых книг.

Так что корябай свое без затей,

не превышая объем.

Нынче винчестер завел, грамотей,

внук человека с ружьем.

Проще! Короче! То «му», то «ку-ку!».

Кто бы тут портил глаза.

Не помещается время в строку,

нет у него ни аза.

Время повадилось жечь словари,

библиотеки корнать,

сплетни плести от зари до зари

и пустоту обнимать.

Не догадается шрифт номерной,

полый, как все пустяки,

как обаятелен почерк чудной

своеобычной руки.

Ты разбери, кто тут избран, кто зван,

чья веселее игра.

Но завещал мне Обломов диван,

чтобы не спать до утра,

чтобы страницами тихо шуршать,

ведая, что мы творим,

и оживающий слог вопрошать

воображеньем своим.

А что до писем — зачем мне шрифты?

Нужен мне знак бытия,

чтобы конверт запечатывал ты,

а распечатала я,

почерка кардиограммный поток

(устье — читаю! что вывел — исток!

время дискретно, как стих)

и с отпечатками пальцев листок

милых помарок твоих.

Прочитав, я выпалила отчаянно:

— Винчестер — это…

— Баста! — вскричал он. — Да что с тебя взять! Как всякий автор, ты в несколько раз моложе и глупее самой себя! Надо же. А я все думал — что в тебе за странность? Гусеница, куколка, кокон; а вот и белая бабочка вылетела в свой срок в белую ночь. С буквами на крыльях.

— Откуда вы знаете про белую бабочку с буквами на крыльях?

— Ниоткуда не знаю. Только что придумал. Это художественный образ. Ладно, извини, спасибо, стихи настоящие.

Я листала блокнот и нашла, что искала.

— Слушайте. «Итерология — термин, придуманный Мишелем Бютором для науки, которую он отчасти в порядке шутки создал или хотя бы эскизно очертил. Итерология изучает связь путешествия и путешественников с письмом, чтением и литературными жанрами. Читать и писать, как и путешествовать, означает с помощью ручки, глаза или фантазии совершать своего рода бегство — бегство между словами, в другие времена, в другие места. Во время путешествия люди очень часто читают, а может быть, и пишут, и сама форма путешествия может окрасить текст, и наоборот. Бютор противопоставляет друг другу два классических паломничества: с одной стороны, шатобриановский «Путь из Парижа в Иерусалим» 1811 года, с другой — «Путешествие на Восток» Нерваля 1851 года. […] Шатобриан путешествует линейно и как бы имеет в виду центральную перспективу, ибо путь его, без сомнения, лежит к прославленным местам паломничества: Риму, Афинам и Иерусалиму […] Даже одинокое безлюдье иудейской пустыни ни на мгновение не может поколебать его невозмутимость. […] Нерваль […] предпочитает циркулировать между местами, расположенными на обочине этой евроцентристской троицы. […] Восток Нерваля — неопределенное магнитное поле, лишенное центра и конечной точки. Центр его… меланхоличен и текуч». Автор — Петер Корнель, книга «Пути к раю». Комментарии к потерянной рукописи». Вышла в 1987 году, кажется, в Швеции.

— Рукопись, потерянная в Сарагосе, — улыбнулся Наумов. — Что ты хочешь взамен своих бесценных реплик из будущего?

— Конечно, ваше эссе «Ода письму»!

Пока он шуршал рукописью, я продолжала листать блокнот.

— «Пушкин, — прочла я вслух, — называл переводчиков почтовыми лошадьми просвещения». Н. Заболоцкий.

— Интересно, ни у Пушкина, ни у Заболоцкого не попадалось.

«Нет ничего древнее писем, — читал Наумов, — возможно, они опередили письменность, потому что письмо — это знак, жест, символ, и древний человек, даритель, посылая подарок, будь то кольцо, цветок или оружие, отправлял в лице его и послание адресату, одаренному им.

Пришли мне глинописную табличку, берестяную грамотку, письмена на сердоликовой печатке, сердце мое! Если вам никто не пишет, откройте к ночи Библию, читайте послания апостолов. Читайте письма о несуществующих царствах, письма в потаенные страны воображения, письма в мечту и из мечты, вспомните о пресвитере Иоанне и о летучей, точно эфир, державе его».

«Письмо, — писал Наумов, — всегда притча о временах и Вечности, притча о дискретности жизни (да ведь человек и сам — послание!), потому что не совпадают время написания и время прочтения, время передвижения из рук в руки неопределенно, новости успевают устареть, зато проявляются между строк вечные темы, то есть возникает Вечность.

Не только адресат, отправитель и почтальон, говорил он, являются действующими лицами пьесы „Письмо“; нет. Тут участвуют четверо, не забудьте о фельдъегере; всякое письмо — квартет!

Всякое письмо — лакуна, развивающая саму способность читать между строк, где выведен контекст симпатическими чернилами симпатии и любви. Что там еще между строк? отпечатки пальцев, след взгляда, след солнечного луча. Но не только между строк и меж шелестящих страниц издавна прятались маленькие (да не такие уж маленькие!) подарки: сухой цветок, локон, рисунок, фотография, ленточка закладки.

„Гори, письмо любви, гори, она велела!“ Сколько писем сожжено было поневоле. Дым от них взлетел в облака, выпал дождем и поднял травы».

Почему, думала я, почему я никогда не писала Студенникову?! И через три недели в поезде в Туву я стала писать ему то письмо в день, то по нескольку дней одно послание. «Я — неотправленное письмо, — выводила я, — но это полуправда; на самом деле я — письмо до востребования; извини меня за это!»

— Что-то я давно не видела Студенникова.

— Не так и давно. Он только что уехал, — отвечал Наумов, пряча рукопись.

— Куда?

— Да опять на какую-то конференцию… или слет дизайнерский… транспорт… приборы… какой-то южный безумец ожидался то ли с планерами, то ли тоже с бумажными змеями. В Одессу он уехал. На неделю, что ли.

Как в лихорадке, выскочила я из наумовской двери в томительно синий коридор, где всегда стоял легкий гул, как возле электростанции. Люди брели туда и обратно, такие разные, из разных книг, поселенцы, беженцы, арестанты, пациенты, сбродный молебен.

Позже, много позже, тяжелобольной Наумов оказался в отдельной квартире один, и никто не помешал ему открыть фрамугу окна, глянуть вдаль, где должен был быть заснеженный город, а было каре двора (может быть, живи он выше, виднелся бы залив или воды Смоленки, и он бы закрыл окно), — и выйти, выпасть, вылететь камнем в метель, в ночной ветер.

Прибежав домой, я написала маме записочку и кинулась к нашей дальней родственнице, тете Марине, работавшей проводницей в поездах на юг. Долго уговаривать ее не пришлось, она взяла меня с собой, и назавтра мы приехали в Симферополь. Честно говоря, я мечтала добраться до Одессы морем из Севастополя на белом пароходе. Мы звонили в Севастополь, но нам ответили отказом, билетов на пароход не было. Тогда тетя Марина пошла на соседний перрон, долго там толковала с проводником и наконец подозвала меня: в составе, стоявшем у соседнего перрона, один вагон шел в Одессу, вечером его должны были прицепить к проходящему поезду. «Ты ложи вещи и иди до вечера гуляй». Но я боялась отойти от обретенной оказии на колесах. Мой вагончик отправили на запасной путь, я оказалась одна-одинешенька среди пекла, припудренной пылью полыни, синих и желтых цветов, которые росли, как бешеные, удобренные гарью, серой, скоростями, ободренные солнцепеком. Вечером вагон присоединился к составу до Одессы и подвергся штурму. Пассажиры рвались в тамбуры, кричали, плакали, даже мужчина какой-то плакал, кого-то втащили в окно, я лежала, замерев, свернувшись калачиком на верхней багажной полке, охваченная ужасом дорожным. Наконец перрон за окном поплыл, поезд тронулся, постепенно улеглись страсти, утихли звуки, уснули все, уснула и я.

Претерпевая массу мелких приключений, отыскала я НИИ, в котором проводилась интересующая меня конференция, мне объяснили, что участники ее размещены в трех разных местах, и к вечеру на окраине нашла я странный, битком набитый людьми двухэтажный деревянный дом, напоминающий салун из фильма про Дикий Запад, где на лавочке у завалинки курил Студенников в щегольской голубой рубашке. По непонятной причине он не особенно удивился моему появлению, хотя заулыбался, одновременно неодобрительно качая головой.

Он пристроил меня на ночлег в узкую комнату на мансарде, где соседствовали две научёные женщины, раздобыл мне раскладушку, я болтала с соседками, поведавшими мне, что в конференции ожидается двухдневный перерыв, отведенный для экскурсий; я незамедлительно наврала: прихожусь Студенникову двоюродной сестрою, он обещал моим родителям показать кузине из провинции Одессу и крепость Измаил.

В набитом местными и приезжими деревянном доме в больших пустых сенях при входе стоял книжный шкаф, заполненный потрепанными тоненькими книжечками дореволюционного приложения к журналу «Нива». Пыль покрывала полки, шкаф был безадресный, бесхозный, полуничей, я украла два набора книг, для себя и для Студенникова: Метерлинка и Ростана. Всю жизнь потом жалела, что не стибрила Ибсена с Уайльдом.

Наутро научёные женщины наперебой стали объяснять Студенникову, как ему отвезти сестричку в Измаил; поверх их голов он смотрел на меня, злился, но смех его разбирал, подрагивали то брови, то губы. В конце концов незнамо зачем мы отправились в Измаил на пароходике.

Плыли мы очень долго, сначала по Черному морю, земли не было видно, начался маленький шторм, если бы я могла выбирать, я согласилась бы плыть с ним всю жизнь, темнело, настала ночь, мы засыпали и просыпались, сидя на деревянных скамьях, шторм кончился, рассвело, а мы всё плыли, теперь уже по Дунаю, напоминавшему Амазонку, желтая илистая вода, плакучие ивы, пространство вне времени из чьей-то чужой жизни, из недочитанного романа, из незнакомого фильма.

В Измаиле пристань была далеко от города. Студенников рассердился наконец не на шутку, сказав, что мы немедленно возвращаемся, я молила Дунай, и он услышал меня: билетов не предвиделось. Студенников ругал меня на чем свет стоит, я заплакала, надела черные очки, тут он расхохотался, сказав, что слезы мои текут из-под черных очков преуморительно, и мы пошли пешком в Измаил по изнурительной жаре мимо серебристо-пыльных садов Бессарабии.

Голодные и усталые, с глазами, полными Дуная, мы вернулись в Одессу к утру, Студенников по объявлению снял для меня комнату в доме артиста музыкальной комедии. Жена артиста, полька Барбара, кокетливо подмигнула Студенникову, не велев пану лазить к паненке через балкон, балкончик старый, не ровен час, упадет. «Это моя кузина». — «Я понимаю». На чердаке располагалась студия, стоял мольберт, артист, художник-любитель, писал маслом; нашлась и акварель, я, к восторгу хозяев, написала из окна этюд — вид на Аркадию.

С конференции явился Студенников, мы пошли на пляж, загорали, купались, купили креветок в кульке, ели их на лавочке променада неподалеку от памятника Ришелье.

— Я голодная как волчица.

— А я как волк.

Мы побрели по солнечным улицам в поисках столовой и в итоге пообедали в ресторане «Одесса», днем работавшем на столовский манер, включая в меню недорогие блюда; в этом самом ресторане некогда пил вино Куприн. Мы проследовали через дубовый вестибюль (я оробела, по правде говоря) во внутренний дворик. Столики, крахмальные скатерти, вышколенные бесшумные официанты, журчание фонтана.

— Ты читал «Альгамбру» Ирвинга?

Что было спрашивать, конечно же, нет.

— Я хочу вина.

— Кто пьет на жаре? Тоже мне, любительница абсента.

Официант принес мне бокал «Гратиешти» и мороженое.

Когда я доела свой пломбир, Студенников положил передо мной голубой конверт.

— Что это?

— Билет на самолет.

— Когда самолет?

— Через три часа.

— Я не полечу.

— Полетишь как миленькая. Родители беспокоятся. И вообще тебе пора.

— Я думала, завтра увижу, как запускают бумажных змеев.

— Увидишь когда-нибудь.

Я привезла домой бусы из ракушек, голыш с черноморским пейзажем и сочинения Метерлинка. В Ленинграде шел дождь, было холодно, я замерзла в легком плаще, не отказалась бы от романтической перспективы помереть от пневмонии с условием, что он будет стоять на коленях возле моего одра, то есть койки, и признаваться, цветы запоздалые, мне в любви.

Засыпая, я вспомнила пьесу «Пушкин в Одессе» и расхохоталась вслух, потому что на одесской вывеске мы прочли: «Музей О. Пушкина», то бишь Олександра. А неподалеку от загадочного музея южной смоляной ночью видали мы негра: навстречу в полной тьме (черное на черном) шли белый воротничок без головы и манжеты без рук, человек-невидимка.

Неужели чутье подводит меня, и Студенников меня не любит? Зачем, зачем он меня отослал?! С этим я уснула, обняв подушку.

Все они были подняты в снящийся мне пронизанный светом воздух юга; веселые, беззаботные люди запускали их на приморском берегу.

Летели посвященные братьям Райт простые летуны и подражающие самолетам фоккеры, парили расписные бабочки, фениксы, птеранодоны, витали многоступенчатые центипеды (дискретные, как время), октопусы с драконами помавали ленточными хвостами.

Толпа растаяла, мы со Студенниковым были одни под небом бумажных змеев, завороженные траекториями взглядов своих, коими управляли мотыльки, реющие над нами, точно стаи археоптериксов.

Назавтра Наумов встретил меня на улице.

— Я все думаю о тебе, эхо будущего. Ты ведь со своим знанием, что будет послезавтра, как в крепости живешь.

— Я не знаю, что будет послезавтра, только то, что будет через двадцать лет…

— Что так печально смотришь? А ну-ка спой мне одну из твоих песенок.

Я послушно запела:

Ковалев, Кузнецов, Копылков,

Врубель, Воробьев, Горобец,

Блаватская, Волошин, Васильковский,

Вербин, Тальников, Ломашников, Ракитин,

Берг, Вершинин, Горская, Гор,

Ленивцева, Баглай, Обломов,

Георгиевский, Юрьев, Егоров,

Пожарский, Огнев, Горячев,

Драгоманов, Толмачев.

— Ай, молодца! — воскликнул он. — Да откуда ты знаешь, что блаватки и волошки — это васильки?

— Даля почитываем, — отвечала я, польщенная.

Холодно было в начале июня. Я поехала с подружками на дачу — участок убирать, снег реял в воздухе, редкие снежинки падали на цветущие яблони.

Я вспоминала постоянно, как Студенников сказал мне в Измаиле:

— Когда любовь становится богом, она становится бесом.

— Для чего ты мне это говоришь?

— Никто, кроме меня, тебе этого не скажет.

Под осыпаемым снегом яблоневым цветом подружка поведала мне, что едет в археологическую экспедицию в район Тувы с эрмитажными археологами на курганы, им нужны художники: делать обмеры, рисовать скелеты на миллиметровке, интересно, долгий поезд в Сибирь, поехали со мной.

— Я уже ездила на долгом поезде из Сибири, а теперь — надо же — противоходом — экспедиция в детство…

— Зимовка — командировка в молодость, — говорил собиравшийся на север Косоуров.

— Поехали, поехали, я за тебя словечко замолвлю, наш начальник экспедиции — редкий талант, его фамилия Грач, есть такая в твоей коллекции?

— Только Дрозд, Сорока и Сова.

Поезд шел на восток, на красный угол солнца, днем я писала Студенникову письма, ночью мне снилось восхождение альпинистского отряда на неведомую вершину, а перед сном разыгрывала мысленно сцены объяснений и свиданий с любимым моим. Болтливые ли письма мои, сновидения с героем не моего романа, пересечение ли временных поясов, толщи пространств действовали на меня подобно наркотику? Я приехала, как пьяная, без сил, обесточенная, при этом — в своеобразной эйфории.

В последнем моем вагонном сне Абалакова застала в горах метель. Крутила непогода, сыпалась снежная крупа, зажженный фонарь кое-как освещал палатку, спальные мешки, две фигуры замерзших альпинистов да томик Пушкина с историей Гринева. Евгений взял с собой в горы две книги: «Капитанскую дочку» и Тютчева. Прочитав вслух: «И бездна к нам обращена с своими страхами и мглами, и нет преград меж ей и нами», он поднял на меня глаза. Я проснулась, глянула с верхней полки в окно, разнотравье и разноцветье сибирского луга обратилось ко мне, как в детстве. Я ехала вспять, казалось — еще немного, и поезд привезет меня в хронотоп послевоенного дальневосточного житья; но вагон не успел превратиться в машину времени: мы приехали.

Мы направлялись в одну из экспедиций, копавших скифские курганы в местности, подлежащей затоплению. После постройки гигантской электростанции на Ангаре должно было затопить земли у Ангары и у Енисея. Деревни, предназначенные к захоронению на дне морском (я думала именно так — «морском», хотя какое море? рукотворная хлябь наподобие той, что похоронила северные деревушки вкупе с городом Калязином, где от жизни множества людей, огородов, полей да кладбищ осталась только верхушка калязинской колокольни, путающая впечатлительных туристов, чуть наклонившаяся, аки башня Пизанская), еще стояли на местах, обмерев. Жителей их пока не превратили в беженцев по прозвищу «утопленники», а мы направлялись к колдовским кромкам еще не обобранных (или обобранных частично), тоже обреченных уйти на дно скифских могил. Да, скифы — мы, да, азиаты — мы, — с раскосыми и жадными очами.

В один прекрасный день я подумала, стоя на краю раскопа: сибирские золотопромышленники, должно быть, не только те, кто золото моет в горах, но и грабители скифских могил, переплавлявшие в слитки их золотых оленей. Курганы, в которых еще не шарили загребущие руки татей, в которых могло спать бронзово-тусклое золотишко, жалко было затапливать; что до пращуров-переселенцев-«утопленников», то драгоценного металла в могилах их не ожидалось, разве только крест крестильный, кольцо обручальное, зубная коронка, пустяки; поэтому попросту пожгли кресты, чтобы не плавали по глади водной, да и все; и разделили сухопутные землепашцы да охотники участь утопших моряков всех погибших кораблей земли.

Только одна железнодорожная ночь, кажется, обошлась без снов (осталась фраза от оборвавшегося мгновенно видения неведомого персонажа: «…пересекающий нашу Азиопу Пулковский меридиан»): их начисто стерло абсолютно повторившееся въяве вагонное впечатление детства. Я имею в виду цвет реки Урал. Урал-река, текущая среди прекрасных зеленых холмов, была феерически зелена, и я не могла понять, ни теперь, ни прежде: откуда взялся этот малахитовый небывалый цвет? Его морскую зелень встречала я на черноморских полотнах Айвазовского и больше нигде, даже и на самом Черном море, не видала. Попалось мне — много позже — описание зеленого озера в горах, внутренний взор придал увиденному не мною горному озеру цвет Урала. Я потом все колечко искала с камешком непонятной празелени из-под удара Серебряного Копытца.

Мы высадились на станции (с названием, тут же забывшимся, стертым из памяти) под Красноярском, пересели на машины, поехали к лагерю экспедиции, располагавшемуся под горой Туран. С горы Туран виден был Енисей, а лагерь стоял на протоке, на ерике, и ехали мы от потерявшей для меня имя станции вдоль Енисея.

Пыталась я потом вспомнить станцию, но тщетными были попытки мои; ее топоним, должно быть, присоединился к утонувшим названиям деревенских атлантид, утопленных, преданных забвению насильно, и без этих названий язык обеднел.

Мы ехали вдоль Енисея по лесной дороге, лес перемежался полянами, кипели цветами травы, я узнавала воздух простора, подзабытый мной в Ленинграде. На очередной остановке («в кустики, в кустики, мужчины налево, женщины направо, не путайте, кто куда») мы оказались на земляничной поляне (я так и не посмотрела знаменитую «Земляничную поляну» Бергмана, мне рассказывали о символе остановившегося времени, найденном великим режиссером, — о часовом циферблате без стрелок, а мне казалось, что слова «остановившееся время» не точны; когда слышала я название фильма, перед глазами моими вставала полная свежих мелких алеющих земляничин полянка у Енисея), ни ягодников, ни забытого туеска, ни стеклянной кринки, только время стоп-кадра, рапида. Вдосталь навспоминавшись вкуса ягод детства, я оставила подругу и нескольких спутниц на бергмановской делянке, побрела к реке, вышла к маленькому лесному охотничьему балагану.

Балаган стоял на прибрежных камнях окном на реку, на двери замок, в замке ключ. Я вошла в полутемную комнатушку с печью, нарами, лавкой, полкой. Было тихо. Что-то кричали на енисейских плотах плотогоны, кажется, нас уже звали к нашим грузовикам, но бревна темного балагана съедали и слова, и звуки. Как водится, на полке стола неизбывной давности эстафета последующему анониму-пришельцу от предыдущего: мешочек с сухарями, солонка с солью, спички, тускло блестела кружка, возле печурки навалены были дрова. Выходя, я коснулась рукою бруса с зарубками, открыла дверь, прочитала среди нескольких имен, фамилий и дат: «Братья Абалаковы, 1929». Подаренным в детстве братом перочинным ножичком в виде сапожка, спеша, слыша, как зовут меня, я вырезала кое-как незнамо зачем: «Инна Лукина, 1999». Почему? Я даже в будущем своем обозримом до девяносто девятого не добралась.

Бегом пересекла я земляничную полянку, меня искали, аукали, ругали, ждали, мне протягивали руки, я забралась в кузов. Мы поехали дальше, с ветки взлетел ворон (или то была ворона? я считала, что ворон!), он летел, каркал, а ведь вороны живут больше ста лет, подумала я, он мог видеть здесь братьев, их плот, или салик.

— Смотри, ворон, — сказал Евгений.

— Эка невидаль, — отвечал Виталий.

— Может, ему больше сотни? Может, он Ермака видал?

— Все тебе, Бурундучок, сказки мерещатся.

— Не дурной ли это знак? — спросила подруга.

— Знаки все дурные, — ответила я.

После нескольких километров езда в кузове стала видом спорта, достаточно утомительным, доложу я вам; мы устали, примолкли, только два бывалых эрмитажных археолога болтали о том о сем. Помнится, говорили они почему-то о сибирской смерти: об утопленниках, замерзших в снегу, отравившихся аконитом, придавленных деревом на лесосеке, убитых молнией, сгубленных таежным пожаром.

— Подъезжаем!

— Где же курганы?

— Здесь места захоронений ровные, — объяснил бывалый. — Их находят по цвету, там трава зеленее, ярче: перекрытия деревянные проваливались, гнили, наполнялись водой, на сырых местах травы свежее.

— А зачем бульдозеры? — спросила я.

— Для скорости слой земли снимают бульдозеристы. И грейдеристы.

— Разве так можно вести раскопки?

— Все, что нельзя, все то и наше. Откуда тебя, такую умную, отрыли?

— Сразу видно, что вы археолог. Отрыли, вырыли. Я свою милую из могилы вырою.

Хохот.

— Что вы смеетесь? Это поговорка.

— Это не поговорка, а неприличная частушка. Мы продолжение знаем.

— А я не знаю.

— Чего не знаешь, о том молчи.

Грузовик остановился.

На ровной площадке под горою стояла скифская каменная баба и реял пиратский флаг экспедиции: черным по желтому олешек в круге, наскальный петроглиф.

Место нашего лагеря, место раскопок не соответствовали моему представлению о Сибири, которая должна была быть тайгой, лесом: я увидела степь. Степь, голубые озера, золотая трава, белые утки. Между холмами в распадках стояли березы, дремали малые земляничные полянки, цвели пахучие желтые лилии.

Я каждый день собиралась послать свои письма Студенникову, но медлила. Почту отправляли из ближайшей деревни Сорокино, в которую ездили на грузовике. Экспедиционный адрес был краток: «Сорокино, Грачу».

Начальник наш, Грач, в каждую экспедицию набирал мальчиков-тувинцев четырнадцати-шестнадцати лет: ему нравилось, как они работают, тихо, методично, с необычайным тщанием. Но когда подружка моя завела среди этих мальчиков любимчика и стала с ним сюсюкать («Каракысонька, миленький, пойди сюда; хочешь компотику?»), Грач вызвал ее в свою палатку («в свой шатер главнокомандующего») и отчитал: «Ты с ними так не разговаривай, они не дети. У них там семьи остались, у многих уже свои младенчики имеются; они мужики». Однажды среди тувинских тихих мальчиков вспыхнула драка, поножовщина; причины никто не знал. Двоих возили в Сорокино к фельдшеру. После фельдшера и бесед по душам с Грачом снова восстановились тщание с тишиною.

Как выяснилось позже, наш лагерь был близнечен, двойничен будущему удачливому лагерю за горой Туран в Долине царей, где в «Аржане-два» нашли неразграбленное захоронение мужа и жены («царя и царицы») с двадцатью килограммами золота; Грач словно бы видел за зеркалом горы Зазеркалье, чуял сквозь землю чутьем археолога-визионера: он надеялся найти эту пару тут, на нашей стоянке! Но не обманувшее его чутье все же ошиблось, их нашли не скоро, не тут, не он (его к тому времени уже не было в живых). Все сбылось, но со сдвигом, с поправкой икс нечеткой оптики миража.

Двое рабочих, киргиз и узбек, постоянно спорили, какой народ лучше. Иногда в их спор третьим ввязывался самый старший тувинский мальчик.

— У вас одна газета, да и та «Ленин с челкой».

На самом деле газета, кажется, называлась «Ленин’с чолэм» — «Голос Ленина».

— Ленин кто был? Кыргыз. А Гитлер кто был? Узбек.

— Узбек был хан Золотой Орды, — заметил один из проходивших мимо археологов.

— Вот и я тащусь от совпадений имен собственных и существительных! — отозвался пробегавший ему навстречу коллега. — Знаешь ты, что Хельга, то есть Олег, не имя, а титул варяжского князя?

Один из эрмитажных бойко пересказывал сюжет «Анны Карениной»:

— Хаман! — вскричала Анна Каренина и джирюр под поезд.

Я уже знала слово «хаман» — «довольно», не путала его со словом «хаван» — «свинья», вместо «свинство» говорила «хаванщина».

В одном из могильников нашли греческую керамику, черепки, несколько совершенно целых горшков, словно их вчера обожгли. Из деревни приходили смотреть раскопки, в основном женщины и дети, долго стояли молча, глядели, потом уходили. «Не лень им тащиться в такую даль», — сказал бульдозерист Ванечка, детинушка под два метра, молчаливый, похоже, слегка пыльным мешком тюкнутый.

Вечерами мы подолгу сиживали у костра (вообще то была эпоха сидения у костров: в пионерском ли лагере, в колхозе, куда школьников, студентов и работников городских НИИ гоняли на уборку урожая, в турпоходе, в бесчисленных экспедициях граждане предавались атавистическим посиделкам, болтали, пели под гитару, цыгане поддельные советского пошиба). И пели цыганские романсы, авторские песни самодеятельных песенников, народные песни. «Поедем, красотка, кататься, тебя я давно поджидал».

Бульдозерист сказал:

— У меня гармошка есть.

— Ты на ней играешь?

— Нет.

— Что ж ты ее с собой таскаешь?

— Она от друга.

— Зачем он ее тебе подарил, если ты не гармонист?

— Он не дарил.

— Не дарил? Краденая?!

— Он помер. Сибирской смертью. Мне его вещички перешли.

— Которой сибирской смертью? — деловито поинтересовался археолог Витя.

— Шаровой молнией его убило. Пьяный в грозу с лесосеки пошел к бабе. Мне все его вещи перешли. Гармошка, бинокль, книги. Некоторые, правда, теперь без начала и конца. На растопку пришлось. Жалел Колины вещи, но так вышло.

— Что за книги? — спросила я. — Дай почитать.

— Будешь ли читать? Одна про бумажных змеев.

— Буду! — вскричала я.

— Одна иностранная. Не знаю про что. Обложка красивая.

— На каком языке?

— Хрен поймешь.

На английском, на английском напечатана была покет-буковская Агата Кристи, «Десять негритят», издано в Лондоне; обложка еще хранила легкий типографский запах помады. Из книжки выпали обрывок бумаги с перечислением притоков сибирских рек («Обь: Вах, Иня, Пим, Тым, Чая, Аган, Алей, Ануй, Кеть, Собь, Томь, Бердь, Ильяк, Иртыш, Казым, Лямин, Назым, Полуй, Чарыш, Чулым, Чумыш, Щучья, Питляр, Васюган, Шегарка, Кульеган, Перабель, Песчаная, Барнаулка; Лена: Нюя, Чая, Чуя, Илга, Кута, Муна, Алдан, Бирюк, Вилюй, Витим, Линде, Синяя, Намана, Олёкма, Туолба, Буотама, Киренга, Менкере, Пеледуй; Енисей: Кан, Кас, Сым, Кемь, Мана, Сыда, Туба, Кебеж, Сисим, Абакан, Ангара, Дубчес, Елогуй, Танама, Хемчик, Курейка, Турухан, Шагонар, Элегест, Кантегир, Хантайка»), журнальная вырезка и запечатанный конверт с надписью: «Косоурову лично».

Дрогнул голос мой, обмолвилась я:

— Мать честная, курьер…

— Ты про что? — спросил археолог Андрей.

— Я про журнал «Курьер ЮНЕСКО», — бойко отвечала я. — Вот тут, в книжке, из него вырезка, закладка, что ли.

Пели Городницкого, пели Высоцкого, пели: «Пират, забудь про небеса».

— Что не поешь?

— Слов не знаю.

— Голос-то вроде есть, слух имеется. Что знаешь? Спой, светик, не стыдись.

— Я не Светик, я Иннусик. Давайте гитару.

И спела я песенку девушки Катерины[2] конца двадцатого века; когда она пела мне, она была не старше меня, сидевшей под горой Туран.

В наших северных краях

не бывает винограда,

только терпкая рябина, да и та черным-черна…

Как она неприхотлива, осень в дом — она и рада,

да и я узнала тайну черноплодного вина.

Так жить, как живет трава,

так течь, как течет вода,

но не вниз,

а выше и выше…

Смотрел на меня неотрывно десятилетний сын Грача, трещали сучья в костре.

В наших северных краях

серебристой нет полыни,

только травка чернобыльник, да и та черным-черна,

но хранит трава свой запах, и, когда земля остынет,

может быть, и эта травка небесам посвящена.

Живет, как живет трава,

течет, как течет вода,

но не вниз,

а выше и выше…

Сияли над нашим степным кочевьем мохнатые пастушеские звезды, чиркали болиды.

В наших северных краях

собирают жизнь по капле,

но по капле год от года нарастает глубина.

Вот и темная бадейка, зачерпни воды руками,

а из облачных пределов песня словно бы слышна:

«Живи, как живет трава,

теки, как течет вино,

но не вниз,

а выше и выше!»

— Браво, рыжая! — крикнул археолог Андрей.

— Какая странная песня, — сказал Грач. — Какая вы, Инна, странная девушка. Пойдем, Сева.

Он поднялся и ушел, сын пошел за ним.

Я долго не могла уснуть, ворочалась, перебирала ворохи слов, мечтаний, мелких забот, воспоминаний. Послышался шорох, шум шагов, я выбралась из спального мешка (холодны были ночи), выглянула из палатки. Мимо, крадучись, шла скифка, бесшумное скуластое привидение с узорчатым мешком. Я нырнула в спальный мешок, зажмурилась, тотчас уснула. Утро было привычным, знобкое, не успевшее набраться дневной жары неуютное утро оголодавших от ночной свежести кочевников.

— Горшок пропал! Горшок пропал!

— Кто-то украл горшок греческий, самый сохранный…

— Это скифка… — проговорила я. — Я ее у палатки видела.

— Поподробнее, — потребовал Грач, заинтересовавшись.

Я поведала о ночном видении своем.

— Сейчас мы эту скифку! Вася, заводи мотор!

Грач умчался в Сорокино, чтобы через полчаса вернуться с отобранным у одной из баб греческим сосудом, стащенным ею для хозяйственных нужд.

В тот день на грузовике с продуктами приехал за своим старшим братом тувинский мальчик.

— Брата дома ждут…

— Как то есть ждут? — спрашивал Грач. — Он тут на работе. Я его нанял. Он за работу деньги получает. Ему разве деньги не нужны?

— Надо ему назад ехать…

— Это еще почему?

— Нельзя ему тут работать…

— Отчего же нельзя-то?

— Бабушка не велит…

— Да кто она такая, эта ваша бабушка?

— Она шаман, — с неожиданной твердостью произнес мальчик.

Грач задумался.

— Что она говорит? — спросил он после паузы. — Почему твой брат должен отсюда уехать?

— Бабушка говорит: грабители мертвых грабили, нехорошо. Ограбить мертвых — нехорошо. Но опозорить мертвых — совсем плохо.

— Кто их позорит?

— Ты, начальник…

— Я?

— И твои люди. Бабушка говорит: нельзя выкапывать кости мертвых, фото с них снимать, всем показывать. Это оскорбление. Мертвые не простят.

— А если я твоего брата не отпущу?

— Сначала ночью будет большой ветер.

Грач не стал уточнять, что будет потом.

— Завтра уедешь без брата, передашь привет бабушке. Зови ее в гости, я с ней поговорю.

Мальчик стоял, опустив голову.

Ночью в моем сне на гору Туран упал Тунгусский (как называли его после падения — Туруханский) метеорит. Полыхала атомным светом ночь, горела трава на сотрясшейся земле, горели машины, деревья, наши пожитки, мы бежали на юг. Я проснулась с криком. Ветер сотрясал палатку.

Мне было тошно, я не знала, зачем меня занесло в эти края, что делаю я тут, возле выкопанных костей диких мертвецов трехтысячелетней давности, на земле, которую должны невесть зачем затопить мертвой водою, вдалеке от родных, от Студенникова, в парусиновом шатком шатре. Я рыдала, кричала, меня била дрожь, перепугавшаяся подруга побежала за помощью, мне влили в рот мензурку спирта («пей быстро, быстро, не раздумывай, не дыши»), ожог, зачем это, но я утихла, голова была ясная, ноги отказали начисто, слезы высохли. Рядом со мной сидел археолог Витя, гладил меня по голове. Накануне вечером мы пели ему собственного сочинения песню с тувинским акцентом: «Добрый дядя Видя…» Он что-то говорил мне, я плохо его понимала, он утешал меня, кажется, он был влюблен в меня немножко, он целовал мне руки; тут вошел Грач.

— Виктор, палаткой ошиблись, идите присмотрите за своей, ветром снесет. Что это вы тут расселись, как оперный солист? Инна, все хорошо?

— Ноги не идут… от спирта…

— Сейчас уснете, проспитесь, все пройдет.

— Во сне… метеорит упал на гору…

— Главное, чтобы наяву не рюхнулся, — он улыбнулся своей фирменной грачовской улыбкой, привораживавшей всех, независимо от пола и возраста.

Сквозь шум ветра, хлопанье брезента, голоса я слышала, как удалялся он от нашей палатки, насвистывая, похлопывая веткой по голенищам сапог.

Проснулась я позже всех — в штиль, под голубым небосводом.

В первую минуту мне показалось, что Витя в ночной палатке, удаляющийся насвистывающий Грач, и ветер, и ураган — все сон; но я была одна, все работали, мне дали отдохнуть после истерики и рюмки спирта. Тут из будущего сознания, бывшего для меня прошлым, я, выйдя сиюминутно из настоящего, сосчитала в настоящем: мне девятнадцать лет, Вите двадцать два, Грачу тридцать пять; мы все отчаянно молоды и не чувствуем этого.

С альбомом миллиметровки присоединилась я к подруге.

— Уехали внуки шаманки, отпустил парнишку Грач, — поведала она мне, старательно отрисовывая шейный позвонок мужского скелета, — да еще один рабочий убыл, приболел; велено было Вите привезти двух человек вместо них.

Вечером, по обыкновению, сидели мы у костра, речь зашла о любимых книгах.

— Одна из моих любимых книг, — сказала я, — «Два капитана» Каверина. С детства самый интересный в ней эпизод был для меня связан с сумкой погибшего почтальона. А я весь этот год проработала на почте. В «Двух капитанах» мальчик заучивал наизусть не дошедшие до адресата письма капитана Татаринова (к тому моменту экспедиция Татаринова пропала, его «Святая Мария» затерта была льдами, капитан со всей командой, почти со всей, погиб). «Друг мой, дорогая моя, родная Машенька! Неудачи преследовали меня…»

— У Татаринова был прототип, — сказал Грач. — И один из двух оставшихся в живых членов его экспедиции долгое время ходил боцманом на одном из пароходов Енисея. Вон там, за нашим ериком, небось сосны еще целы, которые он мог при желании в бинокль наблюдать. И глядел этот человек, что-то знавший о гибели экспедиции, да не сказавший, то на каменный правый берег, то на левый польский, с полями да половодьями. На левом берегу вороны, на правом — трясогузки.

— На каком ходил? На композиторах?

Мне уже рассказали, что все большие белые енисейские пароходы почему-то носили имена композиторов; вот только не сказали каких.

— Думаю, на посудине поскромнее.

— Как печально. Север, погибшая экспедиция, беглый боцман, чужие письма. Поющие, а поющие, спойте что-нибудь, сил нет, мы подпоем. Лучше про любовь.

— Правильно, про любовь! Ведь всё парные могилки-то откапываем! Муженек на левом боку, а под боком женушка, тоже на левом.

— Они жили долго и умерли в один день! — воскликнула моя подружка.

— Вот-вот. В какой день он умер, в тот и ее, сердечную, прихлопнули. То ли зарезали, то ли задушили, то ли отравили. Для компании. По традиции. Для порядку. Для комплекта.

— Мы не знаем для чего. Может, по их верованиям, то есть суевериям и предрассудкам, имею в виду я мифологическое мышление, они должны были на том свете очутиться парочкой, вместе, рука об руку.

— Вот проснулись они на том свете, — мечтательно произнес Витин приятель, — обнялись, поцеловались, и ну сношаться…

Хохот.

Могильные парочки, надо сказать, были любимой темой экспедиционных шуток; впрочем, чувствовалось нечто нарочитое в остротах и смехе на этот счет.

— Я не представляю, какую после такого вступления песню петь, — сказал гитарист, лениво настраивая гитару. — Может, частушку «Я мою милую»?

Хохот.

И тут за моей спиной вывела губная гармошка знакомую мелодию, а вот и запел лихой наглый голос:

Когда ты умрешь,

когда мы все умрем,

приходи ко мне,

погнием вдвоем!

Освещенный костром, предстал предо мною торговец кошками, подмигивая, крикнул:

— Подпевай, рыжая!

Когда дождь идет,

вода в гроб течет,

а покойничек

все равно поет!

И я подпела, краснея под внимательным взглядом Грача:

Как намокнете

да поприлипнете,

полежите век —

попривыкнете!

— Откуда вы взялись? — спросила я новоявленного члена экспедиции (он подсел, разумеется, ко мне).

— Нанялся сегодня на раскопки. Мы разве на «вы»?

— Мы на «ты».

— Поездом приехал.

— Зачем?

— За тобой, — сказал он шепотом.

Как все его вранье, это была правда.

— Пойдем прогуляемся.

Он поднял меня, подхватив под локоть, держал мертвой хваткой. Вырываться и протестовать при всех я не хотела.

— Ну, пошли.

Ночь падала быстро, полная мохнатых, точно шмели, степных звезд. Венера звалась тут Инанной, либо Иштар, или еще как-нибудь, например, Нинкхурсаг.

— Отдай мне письмо.

Я тут же догадалась какое, но изобразила недоумение.

— Ты о чем?

— Я о письме из одной из книг покойного дружбана-бульдозериста. Для нашего общего знакомого.

— Нет у меня никакого письма.

— Ты, когда врешь, хорошеешь. Ври чаще.

Он обнял меня, я отбивалась, мы свалились в одну из травных малых бакалд (может, то была впадина кургана, сгнивший либо осевший погребальный сруб с очередной парочкой?), я чувствовала его тяжесть, меня трясло от ужаса и омерзения, он поцеловал меня, точно ужалил в губы, — и я потеряла сознание.

Открыв глаза, я увидела стебли, звезды, встревоженного торговца кошками. Он плеснул мне в лицо пригоршню воды, добытую, вероятно, в ближайшем озерце или ручье.

— Ты что? Что с тобой? Ты припадочная? У тебя падучая? Я тебе искусственное дыхание делал, ты задыхалась, тебя трясло.

Вкус его губ, воспоминание о поцелуе; искусственное дыхание? рот в рот? у меня подкатило ко рту, меня вырвало, я расплакалась. Чертыхнувшись, он опять побежал за водой, принес в ладонях, какая холодная, я зажмурила глаза.

— Ну, все, все. Вот чокнутая. Ты, должно быть, девица?

Я разозлилась, пришла в себя.

— Нет, я мужик средних лет. Или ты слово «девица» употребляешь в качестве технического термина?

Мы вышли к костру.

— Странная вы пара, — сказала подружка.

— Где это вы полчаса болтались? — строго спросил Грач.

Полчаса? Мне казалось — прошло часа три.

— Я развивал перед Инной идею, что неплохо бы переместиться в прошлое. Меня бы прибили за мои подвиги, а ее бы задушили, чтобы похоронить вместе со мной. Романтично.

— Кто же ведет такие дурацкие разговоры с молодой девушкой? — спросил высокий археолог, я все время забывала, как его зовут, — Трофим? Тимофей? — он откликался и на то, и на то.

— Ты прямо как кыргыз, — сказал узбек.

— Ты прямо как узбек, — сказал киргиз.

— Я ительмен с Кировского завода.

— Кировским заводом, — промолвил археолог Витя, — на нашем курсе пьянку называли.

На следующий вечер я застукала торговца кошками в моей палатке за чтением моих неотправленных писем. В ярости вырвала я из его лап свои драгоценные послания.

— Куда ж ты косоуровское письмецо запрятала, лисица? Но на самом деле мне очень жаль, что ты вошла. Я зачитался. Надо же, роман в письмах. А он тебе когда-нибудь на твои признания и излияния отвечал? Вы мне писали, не отпирайтесь, я прочел. Ах да, он ведь их не прочел, это мне повезло. Нет слов, нет слов. Особо я тащился от трамвайного секса.

В одном письме, начинавшемся с описания зеленой воды Урала, я напомнила Студенникову, как однажды оказались мы с ним в переполненном алом трамвае. Предыдущий трамвай сломался, пассажиры его втиснулись в наш, толчея, моя мечта о том, чтобы меня прижали к груди Студенникова транспортные мученики, сломали лед его упорства («вам никогда его не соблазнить»), вот-вот должна была сбыться; но он вцепился в никелированные поручни так, что побелели суставы, оберегая меня от давки, а себя от меня, держа ничтожную дистанцию меж нами. Так проехали мы два перегона (я любила каждый сустав его рук, его рыжий плащ, я разглядывала складки на сгибе рукава, его ресницы, губы — какое счастье!), а потом он вышел, а я поехала дальше невесть куда, очарованная вконец, разочарованная напрочь нежеланием любимого моего обнять меня под благовидным предлогом.

— Раньше, — фыркнул торговец кошками, — я никогда не рассматривал транспорт с такой точки зрения. Трамвайная камасутра, секс в толпе охреневших пассажиров! Тащиловка! Мечта! Рыжая, ты просто находка!

Выхватив из рук его письма мои, читанные им, опоганенные письма, я бросилась из палатки; неспешно двинулся он за мною. Горел, горел наш первобытнообщинный атавистический костерок, светил в тумане, гасли искры на лету. С разгона вывалила я в огонь всю пачку писем, они горели, шевелились, сопротивлялись, пламя вспыхнуло на минуту так ярко, что отсвет любви моей полыхнул по лицам сидящих вокруг кочевого очага.

Я плакала — впервые слезами ненависти и обиды, а не жалости и любви к себе.

Огромный болид чиркнул над нами.

Прерванный моим театральным жестом разговор возобновился, речь шла о Тимуре, о гробнице Тамерлана, Гур-Эмире, которую вскрыли, чтобы достать его кости (или предполагаемые сокровища покойника?), вскрыли в 1941-м — и началась война.

— Для нас началась, для других уже шла.

— Там надпись была интересная: «Тимур — это тень». Один из наших ученых утверждал: скульптор маханулся, плохо разметил камни, места не хватило, чтобы написать «тень богов». Все за ним заповторяли. А по-моему, текст в полноте.

— Тимур — это тень прошлого?

— Может, будущего.

Тут вдарил по струнам вечный гитарист наш экспедиционный: «Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья, о любви спросить у мертвых неужели мне нельзя?» И подхватили все:

И кричит из ямы череп тайну гроба своего:

Мир — лишь луч от лика друга, все иное — тень его!

— Отдай письмо, рыжулька, — шепнул мне в ухо ненавистный преследователь мой.

— Пепел тебе его отдаст.

Соловьи на кипарисах, и над озером луна,

Камень черный, камень белый, много выпил я вина.

Я была уверена: не все успел прочитать!

Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего:

Мир — лишь луч от лика друга, все иное — тень его!

— Хочешь сказать, ты прятала его среди своих амурных посланий? — недоверчиво спросил он. — Кто ж мне это подтвердит?

— Дым подтвердит.

Костер встрепенулся.

— Вот же разгулялись костры жечь, — сказал бульдозерист. — Попили чаю, будьте довольны, баста. Тут не тайга. Дрова экономить надо.

— Ничего, надо будет, привезут.

Пылало лицо мое, еще не стало пепелищем кострищево уголье; зато спина чувствовала холод степной. Резко континентальны были наши вечерние посиделки.

Говорили (как много говорили!) на сей раз о каменных бабах.

— Они не все дамочки. Есть и дядечки с головами под мышками, возможно, то были головы бывших врагов, из коих каменный собирался сварганить фляжки согласно плохой скифской привычке пить бормотуху из черепа врага.

— Какие у них еще были плохие привычки?

— Коноплю курили, ею из курильниц окуривались, балдели, баловались наркотой. То-то и воинами слыли отменными, небось под кайфом сражались.

— Не докажете.

Спорили: что же такое каменная баба?

— Это страж!

— Гость.

— Каменный гость!

— Враг врага.

— Это воин каменного войска; ужо оживет!

— Памятник.

— Памятник кому?

— Никому.

— Мертвому врагу.

— На кой ляд ставить памятник мертвому врагу?

— Из степного великодушия или для устрашения оставшимся в живых врагам.

— По-русски «памятник», а по-польски, между прочим, «забыток». Поставить памятник — тем самым забвению предать.

— Это архетип.

— Личный бог.

— Нетушки. Каменная баба и есть каменная баба, видит в косном сне самое себя и самодостаточна.

Удивительно, но бульдозерист знал слова «Пьяного дервиша» Гумилева, и я слышала, как пел он на востоке темной степи: «Я бродяга и трущобник, непутевый человек, все, чему я научился, все забыл теперь навек ради розовой усмешки и напева одного: „Мир — лишь луч от лика друга, все иное — тень его!“». На западе за палатками пели совсем другое: «Бежит по полю санитарка, звать Тамарка, в больших кирзовых сапогах…» Те же, кто направился справлять нужду в сторону гор, то есть на юг, распевали: «Посажу ль я, посажу ль я лен-конопель, лен-конопель…»

Я заснула моментально, но успели пройти перед внутренним взором моим, возникнув внезапно, три моих любимых литературных героя: Дерсу Узала, Ходжа Насреддин и Хаджи Рахим.

Захоронение, которое копали в те дни, казалось археологам странным. Я не понимала, в чем отличие одного подземного сруба с погребальной комнаткой от другого; впрочем, от меня понимания и не требовалось.

Для начала у деревянного бункера оказались тройные стены и две пристройки; в восточной пристройке лежали кости лошадей (почему-то лошадиные черепа внушали мне страх, напоминали черепа сказочных драконов, и ждала я, когда из какого-нибудь черепа выползет змея, для нас, бугорщиков), западная пустовала, а между двойными рядами бревен валялись собачьи кости и бесконечные множества глиняных черепков.

— Витя говорит — это следы скифской погребальной тризны, — тихо сказала подружка. — Посуду и кувшины били, собак убивали…

— В Египте Древнем, — услышал ее на расстоянии высокий худой археолог, — не было никаких скифских тризн, а черепками засыпали полы погребальных комнат пирамид за милую душу. Символ такой, точно обглодки полной некогда луны, ущербные луны прошлого, ущербность гибели, завершенность бытия; завершилось, все разлетелось, а потом мертвый оживет в Царстве мертвых, а может, и черепки соберутся в амфоры, кто знает. Из древних времен явилась в Западную Европу поговорка: «Кто долго смотрит на луну, скоро начнет бить посуду».

У избяного склепа (словно колодезный сруб с испарившейся водою, ушла под землю комнатушка) было два потолка, на втором потолке над головами двух скелетов на полусгнившем настиле лежал почти истлевший одноцветный, рассыпающийся в пыль маленький букет. Все наши полноцветные снопообразные букетищи (а мы постоянно собирали их с подружкою, фотографировались с ними в руках, писали их акварелью, ставили у палаток в жестяные банки из-под тушенки) были тенями этого — испарявшегося помалу за три тысячелетия — безмолвного, невозможного, бессмысленного знака любви.

Он и она из двойного захоронения, как положено, лежали на правом боку, каждый на своей столешнице могильной, в берестяных лубках, коробах-гробах. На ее черепе — головной убор с мелкими золотыми подвесками, на его перекосившейся тазобедренной кости — короткий меч-анивак на кожаном поясе. Левый сапожок его сгнил, правый напоминал мокасин. Рассыпались ее пронзительно-синие стеклянные бусы.

Скелеты лежали головой на восток.

— Там и пол двойной. Надо его вскрыть. Сначала пусть замерят, сфотографируют, девочки зарисуют, потом убирайте столы, скелеты, вскроем пол. И убрать из углов туеса, короба, кувшины. Осторожненько. Ни в одном из захоронений их не было.

Грач был разочарован, озабочен. Опять ускользнула от него осыпанная золотом неуловимая пара, он знал, что они должны быть, что они есть, что они где-то неподалеку, но они смеялись над ним, уплывали в смертном балагане по подземным пустотам.

Узор на керамической посудине, которую я рисовала, напоминал буквы. Посудина, в отличие от соседних, была закрыта крышкою, шов между горлышком и крышкою промазан кораллового цвета составом, запечатан, запаян. Прекрасно зная, что нельзя, я стала отковыривать похожую на сургуч массу, достав из волос заколку. Сначала крышка не открывалась, я повернула ее по часовой стрелке, потянула на себя, крышка осталась у меня в руках, а из кувшина, подобно джинну, невидимый, ощутимый, пролился вверх теплый ароматный тропический пар.

Ядовитый? Наркотического действия? Я не чувствовала ни дурноты, ни опьянения. Выйдя на середину склепа, где было светлее, я заглянула в глечик. Солнце решило мне помочь, вышло из-за облака, высветило внутреннюю поверхность кувшина. К одной из стенок, снабженной специально сделанным анонимным гончаром приливом, выступом, прилепился огромный — живой! я знала, что живой! — кокон. Я выронила кувшин, он разлетелся на части, ударившись об оставленный на полу заступ. Едва сдержав крик, стоя на коленях, я обследовала кокон. Он был невредим.

Я сняла косынку, уложила в нее черепок с посланцем былой фауны, связала в узелок, быстро собрала черепки, вылезла из раскопа, кинула черепки к другим черепкам до кучи, порысила к грузовику, увозившему всех в лагерь, с нетерпением заскочила в свою палатку с припрятанным трофеем, чувствуя себя закоренелой преступницей, воровкой, поняв за секунду грабителей гробниц, воров всех времен и народов.

В углу палатки между изголовьем моего спального мешка и рюкзаком устроила я для своей драгоценной находки гнездо в одной из своих войлочных шляп, прикрыв его марлей и ситцевой юбкою.

Теперь оставалось только ждать, набравшись терпения. Я уже видела в воображении своем летунью, которая должна возникнуть, вылупиться, проснуться, — букварницу, белую бабочку с буквами на крыльях.

Я не слышала, как он возник у меня за спиной, поглощенная рассматриванием красавца кокона, ракеты-носителя, в чьем нутре уже чуяла легкое движение. Он вырвал шляпу с коконом у меня из рук, швырнул на пол, растоптал. Я вцепилась в его рожу, как кошка, он схватил меня за руки, силищи невероятной цепкие пальцы, мертвая хватка.

— Дура чокнутая! Ты что себе позволяешь? Ты что творишь? Ни одна мандовошка другой эры не должна ожить, ни одному семечку нельзя дать прорасти! Откроешь сундучок с чумой, Пандора недоделанная.

— Это не вошь, скотина, это бабочка.

— По мне хоть тля. Правила шляния по чужим эпохам: не дать временам перемешаться, не позволить животным таскаться из одних исторически-географических эпох в другие… ну, и так далее, потом выучишь. Прежде чем в чужую машину времени лезть, надо свои полномочия выяснить.

Он отпустил меня, оттолкнул, завернул в газету мою истоптанную шляпу с остатками, с останками драгоценного существа, поскакал к вечернему костерку. Я трусила за ним. Сверток полетел в огонь, запах паленого войлока, снопы искр.

— Что за дрянь жжете? Портянки, что ли? — спросил бульдозерист.

— Ай да фейерверк! — вскричал Витя.

Долго не могла я уснуть, а на рассвете разбудил меня топот, незнакомый глухой шум, шелест. Я выглянула из палатки (спали мы в свитерах да куртках: ночи были холодны, жара набирала свое к полудню). На западе в лиловой голубизне меркли звезды, на востоке перебирала краски заря, в зените небо зеленело. Стадо овец двигалось по степи, руна, подобные бурунам, шевелящаяся лава множества, чабан на коне с шестом, точно кочевой воин с пикой; войлочная шапка его напоминала шлем. Я побрела к овцам, чтобы убедиться, что они не мерещатся мне.

— Здравствуй, Алдын-кыс! — сказал чабан.

Все тувинские рабочие называли меня Алдын-кыс, Золотая Девушка. Им нравилось, что я рыжая, они всегда смеялись, глядя на меня.

Чабан перегонял овец с пастбища на пастбище. «Моя хижина там, за горой». Я спросила, не позволит ли он мне покататься на лошади. В детстве у тетушки в деревне я ездила верхом. Чабан знал, что я художница, пригласил нас с подружкой в гости, сказал: все художники из экспедиций его хижину рисовали — и пообещал подыскать лошадку посмирнее. В тот же вечер подружка сидела с этюдником перед чабанской хижиной, а я тщетно пыталась сдвинуть лошаденку с места, та упрямилась, привыкшая к вечернему отдыху: вечер, время пастись, а снова гонят куда-то. Наконец чабан хлестанул ее по крупу плетью, и она потрусила. За вторым распадком с двумя ртутно светящимися бакалдами, не доезжая до одного из аржанов — источника с необычайно чистой и вкусной серебряной водою, я сумела остановить кобылку, а потом развернуть ее. И тут помчалась она, как бешеная: домой! домой! Я вцепилась в гриву, не надеясь добраться до хижины живою, но добралась. За неделю лошадка привыкла ко мне и доставляла мне великую радость вечерними выездами в степь.

Зато вечерние прогулки по степи с торговцем кошками мне ни малейшего удовольствия не доставляли, но он упорно навязывал мне свое общество.

— Только ты да я знаем, каково ходить из будущего в прошлое, из прошлого в будущее, остальные прозябают в невинности, в ее одури сонной. Мы с тобой пара.

— Я не считаю, что мы пара.

— Считай, что хочешь, но так оно и есть. Твоя дурацкая эскапада придает тебе особый шарм, таинственное очарование, чей источник скрыт и никому не ведом. Кроме меня, конечно. Я так и вижу, как в твоем рыжем завитке за ухом двоятся и троятся мерцающие разнопородные секундочки.

— У тебя даже секундочки похожи на вшей. А почему «троятся»?

— Не знаешь? Не поняла еще? Ты не размышляла о том, где же ты была, когда тебя не было во времени, что ты проскочила? И кто там действовал вместо тебя? Кого же вспоминают люди, вспоминавшие о твоем пребывании в днях и неделях, где ты блистательно отсутствовала? Безнадежное молчание, нахмуренные бровки. Хмурься, хмурься, мисс Эверетт.

В дальней туче над степью полыхнула прекрасная ветвистая молния, и на сей раз ее бесчисленные ветви напомнили мне не дерево, не куст, не коралл, а реку с множеством притоков, у каждого из которых были свои притоки и ерики.

— Смотри, смотри. Картинка к случаю. Во-первых, слышал я от одного шамана, переодетого по сибирской моде в женское одеяние, этакий первобытный трансвестит, что Енисей — оттиск молнии богов на земле сибирской. А во-вторых, времена и события множественны, дорогая. Миров много, и, возвращаясь с тупым упорством в одно и то же восемнадцатое ноября энного года, ты попадаешь в день, неравный самому себе дню. Точного повторения нет. Время полно ветвей, притоков, вариантов, как только что показанная тебе молния. Так что не будь уверена на сто процентов, что это ты тут скелеты рисуешь в данной благословенной экспедиции. В одном ответвлении молоньи — ты, а в другом при том же основном составе статистов вместо тебя будет Валечка либо Людочка. Так что не удивляйся, если тебя кто из нынешних сотрудников, лет через десять встретивши, в упор не заметит. Жизнь, дорогуша, — натуральный бордель возможностей.

— Я тебе не верю.

— И совершенно напрасно.

— Как ты здесь оказался? Тоже при помощи каких-нибудь «ответвлений»?

— Почти случайно, не считая письма Косоурову, которое ты якобы сожгла.

— Почти?

— Ну, я приезжал связи наладить для моего бизнеса. Да, нечего глазки округлять, ты-то это слово знаешь, а для всех остальных оно нонсенс. Тем не менее задолго до перестройки и иже с нею у меня имеется бизнес.

— Анаша? Конопля?

— Наркотики войдут в моду позже. Ковыль, моя голубушка.

— Какой ковыль? Зачем?

— Ковыль для букетов майско-ноябрьских увеселений. Не знаешь, что это?

— Знаю.

Майские анилиновые эфемерные волшебные букеты ковыля (малиновый, зеленый, синий, желтый анилин), глиняные свистульки, китайские турандотовские веера составляли для меня с самого раннего детства счастье бытия, я с замиранием сердца ждала Первомая, я обожала Октябрьскую революцию именно за ковыль.

В годы парадов торговец кошками торговал ковылем и китайскими веерами.

— На самом-то деле ты кто? Торговец кошками (какими, кстати, кошками?) или продавец ковыля?

— На самом деле я твой муж. Ну, или любовник. В разных временных веточках по-разному. Впрочем, в парочке я тебе никто.

— Врешь!

Но как все его вранье, то была правда.

— Кстати, о кошках. Витин кот повадился мочиться в мои сапоги. Почему, ёксель-моксель, именно в мои? Месть за кошачий род? Я Виктору говорил, он мимо ушей пропустил. Скажи ему женским голосом, чтобы было понятней, что я его рыжего ссуна в ерике утоплю, ежели он его не приструнит или в деревню не пристроит. Ты у нас Алдын-кыс, Витя рыжеват, чертов кот — и вовсе лисье оборотническое отродье; ваш союз рыжих должен принять мое предупреждение к сведению.

Кот, то ли выгнанный из деревни за блуд и воровство, то ли завезенный на грузовике по нечаянности, прибился к Вите, признал его за хозяина, ходил за ним, как собачонка. Когда мы с подружкой забирались на гору Туран, каменистую, с редкой травою, крутыми склонами (большей частью приходилось нам лезть на четвереньках), кот присоединялся к нам. Наверху он умывался, умывшись, обозревал окрестности. Овцы вдали, видимо, казались ему мышами. «Хову… хову…» — мурлыкал он по-тувински, глядя на степь. «Хор-рум, хор-рум!» — мырчал он каменным осыпям.

— Хорошо вы на горке сидите на солнышке, — говорила подружка, — Алдын-кыс и кыс алдын. Как по речке, по реке ехал рыжий на быке, только на гору взобрался, ему красный повстречался.

Мы писали в блокнотах тувинские слова: «туруг» — утес, «ужар» — водопад, «холуй» — подводный камень, «хорай» — город, «чарык» — ущелье. К каждому слову пририсовывали картинку. Возле слова «бедик» (гора) рисовали нашу гору Туран (не была ли она на самом деле безымянным холмом или сопкой «мажалык» без названия?) с рыжим котом на вершине.

Курган по-тувински назывался «базырык».

— По-болгарски, — говорил мне Наумов, — «курган» — могила, а по-афгански — цитадель.

Итак, мы брали приступом цитадели могил, тревожа скелеты, спящие головой на восток, надеясь увидеть незабываемый цвет мертвого золота, выпадающего из глазниц или проваливающегося в ребра.

А нам попадались обрывки белой ткани с голубым, охристым, красным орнаментом да греческие кувшины или то, что от них осталось.

— Древнеегипетская пирамида, — говорил костру приехавший в гости на «газике» начальник соседней экспедиции, — это каменный шатер. Символ небесного звездного шатра.

— Что же тогда срубы наших курганов? Модели криниц? Образы колодцев?

— Конечно. Не зря тут столько источников. Налево Аржан, направо аржан.

Хватив по стопке спирта, запели: «В темном лесе, в темном лесе, за лесьем, распашу ль я, распашу ль я пашенку, посажу ль я, посажу ль я лен-конопель, лен-конопель…»

— А песня-то наркоманская! Как я раньше не понял? Пашенка в темном лесе, в таком вроде бы неподходящем месте… плантация…

Мне тоже налили полстопки спирта. Я окосела вмиг и сказала:

— Странно. Вот мы здесь откапываем покойников, чтобы их обшмонать, один мой знакомый откапывает скелеты солдат Великой Отечественной, чтобы похоронить с почетом, а еще один высокопоставленный дяденька изучает одних покойников, чтобы из других уметь делать консервы, то есть их бальзамировать. Что за игра в кости?

И наступила тишина, как один фантаст позже написал. Только костер потрескивал, пощелкивал, пыхал да торговец кошками посмеивался.

— Что значит — обшмонать? — спросил гость не без обиды. — Мы изучаем прошлое в интересах науки.

— А Наумов говорит, — продолжала я, — копал, копал белый человек, да и откопал жестокость Ашшурбанипала, ветхозаветное мракобесие, чуму коричневую с чумой vulgaris, и свои откровения весь двадцатый век расхлебать не может. Наумов говорит: «хоронить» и «прятать» — синонимы, так так тому и быть.

— Налейте ей еще! — вскричал торговец кошками.

— Отведите Инну в палатку, — приказным голосом обратился Грач к моей подружке, — уложите ее спать. С тем, кто ей спирту плеснул, поговорю потом.

— Так холодно, — сказал бульдозерист.

— Дамы должны греться кагором, — сурово сказал Грач. — За моей палаткой ящик стоит.

— Я, начальник, спать не хочу, — произнесла я, вставая; меня качнуло, — но из уважения к вам, так и быть, отправлюсь. Всем бугорщикам, то есть ворам в законе, то есть государевым в законе татям курганным, — счастливо оставаться! Гламурненько вы, однако, тут в натуре сидите!

— Что такое «гламурненько»? — спросил гость.

И я перевела:

— Наркомпростенько с культотделочкой.

Удаляясь, я запела: «На Дону и в Замостье тлеют белые кости, над костями шумят ветерки…» Недопев, заблажила: «В степи под Херсоном высокие травы, в степи под Херсоном курган…» Подруга увела меня. Утром она пересказала мне мои монологи. «Что ты только несла! И кто такой этот Наумов?»

Грач призвал меня в свою палатку. Конечно же, входя, я трепетала. А он спросил:

— Скажите, Инна, кто такой Наумов?

— Писатель, — отвечала я.

— Известный? — спросил он.

— Нет. Великий.

— Понятно, — сказал Грач. — Ну, идите работайте.

Меня ждали, все уже сидели в грузовике, Трофимов (или Тимофеев?) подал мне руку, я запрыгнула в кузов, мы поехали к раскопу. Место раскопок было в двух или трех километрах от лагеря.

— Что вы так уставились на меня, Витя?

— Спросить вас хочу…

— Наумов — это великий писатель. Друг Студенникова.

— Как вы догадались, что я хочу спросить про Наумова?

— Вы, главное, не спрашивайте ее, кто такой Студенников, — сказал торговец кошками.

Я дала ему подзатыльник. Все недоуменно воззрились на меня, потом отвели глаза, глядели на степь и далее ехали в молчании.

Настал август. Небо стало выше, звезд больше, надмирным холодом веяло от них. Я так затосковала по Студенникову, что стала рассказывать вечерами подружке про наш роман вприглядку. Один из таких моих предвечерних рассказов прервали кошачьи вопли, крики, рев мотора, а вот и грузовик отъехал.

Выйдя из палатки, увидели мы рассерженного Трофимова.

— Рехнулся твой, Инна, приятель. Кота в мешок запихал и увез на раскопки.

— Зачем?

— Грозился по-разному. Сначала — что закопает и конскими черепами закидает, потом — что в Енисее утопит, потом — что удавит. Грузовик угнал. Грач из соседнего отряда приедет, то-то мне влетит.

— Утопить и здесь мог, — заметила подружка.

— Заступники бы нашлись. А там он с котом один на один. Инна, ты куда?

Когда добежала я, запыхавшись, до хижины чабана, вдалеке промчался обратно в лагерь грузовик.

— Ну, выручай, голубушка! — сказала я лошадке.

И поскакали мы.

Кошачьи вопли неслись из сруба «странного захоронения», я повернула кобылку направо, она остановилась, сбросив скорость внезапно, на краю раскопа, а я продолжала двигаться, перелетела через ее гриву, приземлилась в яме (в углу сруба крутился в мешке придавленный доскою вопящий кот), хрупнуло, ухнуло, сердце зашлось, и весь пол, словно плот, пошел вниз, я думала, что проваливаюсь в тартарары, но движение было недолгим, я перекатилась на спину, мне было больно, меня тряхануло, но движение прекратилось, голова пошла кругом, потому что мир изменился, зеленью радуги полыхнуло надо мной небо.

Прямоугольник сруба, открытого в зазеленевшее небо, сузился, словно в дальней перспективе. Вокруг меня каждое бревнышко обновилось, сосуды из черепков собрались в свежеобожженные полые тела вращения. Мой колодезь могильника в заколдованном пространстве был одновременно холмом в степи под закатным солнцем. На холме сидели двое, он и она, только что обретшие плоть потревоженные скелеты. Главное в этом мире была красота. Хороша была пара под одним из дикарских солнц, звенели золотые бляшки на лбу и висках юной скуластой красавицы, брякали нашивки из бронзы и электрона на одежде ее, вечерние тени гуляли загаром по плотно пролепленному лицу собеседника ее, высвечивали его от войлочной шапки до подковок рыжих сапог.

Согласишься ли, говорил он, последовать за мною в сады смерти, когда уйду туда? Мне страшно умирать, мне так мало лет, отвечала она. У нас все умирают молодыми. Если хочешь жизни со мной, выбери и смерть со мной и подтверди, что выбор сделан. Ты мил мне, я хочу быть твоей. Хочешь ли ты, чтобы у смертного моего одра опоили тебя сомой, окурили коноплей и, душа удавкой, держа за руки, закололи кинжалом? Нет, не хочу. Тогда не быть нам вместе, потому что женщина должна следовать за мужчиной при жизни и после смерти. Тогда не лягу я на тебя ни на холме, ни в траве, ни в жилище, пустым будет без семени моего чрево твое, не стану пить слюну твою, волосы твои расплетать. Нужна ли тебе жизнь без меня? Нет, не нужна. Так возьми тело мое и смерть мою с ним. Что ж ты молчишь, что плачешь, почему порвала драгоценные стеклянные бусы и не ищешь их в ковыле? Потому, что я согласна. Пусть убьют меня подле трупа твоего, пусть запытают вместе лошадей наших на тризне. Буду твоей, буду гордиться, когда выпьешь из черепа врага своего, когда закажешь мне у степных мастеров свадебный убор червонного золота, пятнадцать оленей златых по числу моих лет на пояс и сокола на запястье, да войдет в тебя фарн в образе твоем.

Сияла для них в зеленеющем небе звезда Тишрийя, они целовались в устрашающе цветном, идеально отрисованном мире, где все было причиной самого себя, где все сияло красотой, только эта красота была смерть. Я упала в страну счастья, я нашла ее, ужас охватил меня и от их счастья, и от страны, — и я закричала. Я лежала, крича, пара целовалась, лошади щипали траву, богини плясали, наверху люди заглядывали в раскоп, кажется, она не может встать, что ж она так кричит, да поднимите же ее, черт побери, осторожней, уж не сломан ли у нее позвоночник.

Они прыгали то ли в могильник, то ли на холм вечерний, настил снова пошел вниз под их тяжестью, небольшая подвижка, почти неощутимая, но с нею пропала страна счастья, исчезли влюбленные номады, сгинули плясуны, рассыпались амфоры.

— Инна, тебе больно? Где болит?

— Не трогайте ее! Сейчас брезент сбросим, поднимете на брезенте.

— Она хочет пить.

— Ой, только не спирт.

— Да вода, вода у меня в зеленой фляжке, чуть-чуть красненького плеснул, вино по-гречески, Инна, пей, не бойся.

— Молодцы, аккуратно ее достали. Лежи тихо, сейчас к врачу поедем. Где болит?

— Рука болит…

— Разжать пальцы можешь? Мать честная, у нее в кулачке бляшка с грифоном…

— Кот… где кот?..

— В мешке чертов кот, живехонек, здоровехонек.

— Не надо к врачу…

Ничего у меня врач из Сорокина не нашел, кроме пары синяков. Мы ехали в лагерь, меня трясло, одеяла, в которые меня завернули, не грели.

— Ты что так кричала? Испугалась? Ударилась?

— Хуже всего красота, — сказала я, — она не спасет мир, она погубит, нехороша красота, да и счастье не лучше.

— Бредит. Все-таки головой, видать, стукнулась.

— Легкий шок, врач сказал.

Утром Грач заявил, что отправляет меня в Ленинград. Я расплакалась. Но он был неумолим.

— Отдохнешь, хорошему невропатологу покажешься.

— Я здорова!

— Я надеюсь.

Плача, я стала выходить из его палатки.

— Инна, не всем можно находиться на порогах древнего мира. Это опасное место.

Моментальный сон наяву настиг меня, мгновенный, тут же испарившийся. Бабушка-шаманка в высокой шапке заглянула в палатку; за руку держала она слепого юношу-шамана в женской юбке; с другой стороны за подол ее держалась крошка Вертрагна.

— Не садись в лодку мертвых, начальник, — промолвила шаманка, пропадая.

— Вы хотите что-то сказать?

— Мне приснилась шаманка, она не велела вам садиться в лодку мертвых.

— Идите, Инна, все будет хорошо.

Утром разъехались все, в пустом лагере остались только повариха да мы с Трофимовым, которому велено было проводить меня.

Мне стало трудно молчать, и я сказала:

— Теперь я знаю, кто такой кентавр. Это скиф.

Прервал молчание и Трофимов:

— Зачем все это? Для чего затапливать степь, курганы, деревья? Наши покойники, не оживая, превратятся в утопленников.

— Говорят, электростанция добавит краю энергии, — неуверенно отвечала я. — Для заводов… для производства… Ну… у людей в домах всегда свет будет гореть…

— Лучше б они при свечах сидели да лучину жгли.

Мы ехали на грузовике, я отказалась сесть в кабину, пришлось громоздиться туда Трофимову, сгибаться в три погибели. Я сидела в кузове на сенниках, которые везли в школу и в один из лагерей. Мне виден был весь круг, весь окоем пространства, и я не помню, как уснула, зачарованная, под небом голубым.

У Енисея и снился мне Енисей, отпечаток молнии на теле предгорий и равнины, с упрямой водою, гонимой на север (другая такая неведомая сила удерживала реки земные в берегах, только в редкие дни особого упорства рекам удавалось разлиться). Жили на его берегах древние племена: динлины, хунны, табгачи, сибирь, тюркюты, кидань; глядели на его волны осибиренные великороссы: чалдоны, марковцы, якутяне, карымы. Сталкивали салики с берегов тунгусы, бывшие на самом деле детьми эвенков и затундренных русских крестьян, беглого свободолюбивого или лихого люда.

Енисейский меридиан напоминал Лету. Все три его разнопородные части походили на три мира тувинского древа жизни: верховье, бьющееся в Саянах, вечно юное, заканчивающееся гибельным порогом (сколько могильных камней вокруг порога с именами тех, кто пытался пройти его, победить, но находил лодку Харона вместо своей разбитой в щепы лодчонки, хранили берега!), средняя часть, некогда озаренная неземным светом Туруханского (Тунгусского, как стали называть его в советские времена) метеорита, низовья, где запрокинуты в небеса озера загадочного плато Путорана, где ждет вас каторжная Дудинка, глядит на вас из-под руки издалека Норильск, в котором должны были сгинуть да случайно выжили Косоуров, Козырев, Снегов, Лев Гумилев и другие счастливчики ГУЛАГа.

Летя над енисейским меридианом в нечеловеческом времени сновидения с высоты полета собирательной птицы, я успела разглядеть урановые рудники, смещающиеся к Байкалу, любимые множеством людей скалы под Красноярском, Красноярские Столбы, с которых (с какого именно? был ли то «Дед», «Прадед», «Большой Беркут», «Бегемот» или «Верблюд»? была ли то «Бабушка», «Внучка», «Китайская стена»? были ли то «Львиные ворота» или «Перья»?) махали мне руками, смеясь, подростки братья Абалаковы. Розово-золотые на закате камни, зелено-тусклое кедровое марево, точки рыжих белок.

Проносясь над Красноярском, я увидела запущенный городской сад с названием «Альгамбра»; на его пропыленной танцплощадке, именуемой «сковородкой», танцевали бедно одетые девушки и парни. На альпинистских сборах войск НКВД Абалакову попался на редкость собранный и исполнительный ученик по фамилии Альгамбров; и если читатели абалаковской биографии 2000 года подозревали — не без основания — на основе опыта двадцатого столетия, что Абалакову пришлось обучать черта, затесавшегося в ряды наркомвнудельцев, сам альпинист рассмеялся и обрадовался, услышав фамилию его, то бишь, конечно, псевдоним, зная, что не в честь неведомого ему и бойцу Вашингтона Ирвинга, не в честь испанских мавров, не из дьявольской насмешки взята была им экзотическая фамилия, но в память о пыльном, неухоженном любимом парке 30-х годов.

Белые пароходы, нареченные именами композиторов («Григ», «Глюк», «Глинка», «Рахманинов», «Балакирев», «Гречанинов») торжественно плыли по реке Иоаннесси, по Улуг-Хему, река делила Азиатскую часть Евразии пополам, вбирала в себя малые и большие притоки, разбивалась на множество рукавов, превращалась в Сорок Енисеев, пульсировала, собиралась в мощный поток, зажатый горловиной Саян, мчалась через впадину Хан-хо-Хан, где у Большого Порога Хемчика спускал в воду свою лодчонку Грач, чтобы перевернуться в бешеной воде, полчаса бившей его головой о камни и отпустившей, щебеча, пожить еще десять лет. «Не садись в лодку мертвых, начальник!» — с этим воплем я и проснулась от того, что грузовик тормознул перед вечерней деревянной школой, где предстояло нам переночевать, прежде чем мы доберемся до станции. Просыпаясь, выплывая из забытого тотчас сна, я успела проскочить через вечно ремонтируемую комнату моего питерского изобретателя-адресата и прочитать в левом верхнем углу его газетной коллекции надпись на транспаранте, украшающую центр фотографии зимней похоронной процессии: «Могила Ленина — колыбель всего человечества».

Моими соседями по купе оказались два археолога разных отрядов и молоденькая девушка с перевязанной рукой.

Ученые мужи безостановочно спорили о внутреннем смысле сцен терзания хищниками оленух, козлов и лошадей, являвшихся одной из любимых тем золотых и бронзовых изделий скифов.

— Основные темы всех изображений, как известно, — борьба и победа.

— На самом деле главное — семантика сцены терзания. На конференции, о коей идет речь, рассматривались астрономический аспект, тотемический, магический; разумеется, говорили и о реально наблюденных моментах, но они, как мы с вами понимаем, — дело десятое.

К вечеру меня замутило от этого терзания, будь оно неладно, от исполнителей, золотых дел мастеров, от заказчиков-живодеров и от соседей по купе.

Когда я рассказала Наумову — посмеиваясь, пожаловалась — о своем трепете перед бесконечными спорами наученных работников о сценах заедания, раздирания когтями и проч., он выслушал меня без улыбки.

— Стало быть, в людях проснулось ветхозаветное сознание древних кочевников. Мало ли их было в двадцатом веке, сцен терзания? От Освенцима до Магадана. Сцена терзания России партийными работниками. Платиновая бляшка с инкрустациями из якутских бриллиантов. Автор неизвестен. И то ли еще будет. Терзание множится, силы сякнут. Еще и до комсомольских работников дело дойдет, эти вовсе без стыда и совести, отцы их хоть в собственное вранье истово верили, а эти лжецы лукавые, врожденные. Терзание Руси комсомольскими работниками — подходящий сюжет для диадемы или гребня содержанки либо жуткой жены.

Сбежав от спорщиков ужинать в вагон-ресторан, я заказала яичницу, ковырялась в ней вилкою; тут подсел ко мне странный дяденька в летах, полумонголоид, полускиф, говорящий с таким акцентом, что казалось — он его только что изобрел и репетирует для фильма.

В руках держал он нарды в инкрустированной, подобной шахматной, доске.

— Твоя играет? — обратился он ко мне. — Моя играет. Ничья вагоне не может играть.

— Играю, — отвечала я.

— Играй твоя-моя! — вскричал он.

Меня научили играть в нарды тувинские мальчики. «Ду, исся». — «Ек, пендж». Им нравилось, как я кричу в полном счастье: «Чок чогар!» Они вскрикивали, передразнивая меня: «Шеш беш, Алтын-кыс!»

Проиграв ему для приличия — хотя играл он хорошо, — я вернулась в купе. По счастью, археологи выходили мне навстречу в тамбур покурить.

Девушка с перевязанной рукой допивала чай, мы разговорились.

— Меня Грач домой в Ленинград отправил, — пожаловалась она. — Я руку повредила. Правую. А я у него в отряде художницей была. Так что придется мне ему осенью крокú и обмеры в городе сдавать.

Не было такой художницы ни в нашем отряде, ни в соседних. Задав самозванке пару наводящих вопросов, я выяснила, что отряд был мой, но тот, да не тот, время и место вроде бы совпадали, а действующие лица — не вполне. Мою подружку она помнила, например; помнила Трофимова, Витю, повариху… вот только ее повариху звали Лена, а мою — Лора.

Всплыли в памяти моей слова торговца кошками о ветвящихся мирах; неужели же и это его вранье было правдой?!

Я поведала девице с соседней ветви бытия (привет вам, птицы!), что была в хакасском отряде Грача прошлым летом, выведав, что она тогда об экспедиции и не помышляла. Разговор наш стал естественным и оживленным, мы болтали о горе Туран, о Каменке, тагарской культуре, все шло хорошо, пока на следующий день под вечер речь не зашла о чабане и его кобылке. Мой рассказ о скинувшей меня лошади был встречен моей попутчицей с превеликим удивлением. «Да ведь лошаденка его, рыжая Халда, худущая, старая, еле таскалась». Масть лошадки, свойства рознились изрядно. Да и мой тихий узкоглазый Васка-чабан не был пятидесятилетним, то ли войну, то ли лагеря пережившим, покалеченным, одноглазым пастухом из девушкиного мира. «А как звали пастуха?» — «Василий Пантелеймонович Абалаков». — «Не может быть», — сказала я, похолодев. «А медные колеса, — спросила девушка, — ваш чабан на Туране искал?» — «Нет…»

— Пойду поужинаю, — сказала я.

Руки у меня дрожали, когда я застегивала ремешки на босоножках, пудрила нос, причесывалась.

Любитель игры в шеши-беши уже сидел в дальнем углу. Он помахал мне рукою. Мы стали играть, азартно бросая тавлейки. Он закричал что есть мочи, усмехаясь: «Чок чогар!» — как мальчики кричали, меня дразня. Все посетители повернули к нам недоуменные лица свои. Тут он встал, сделал жест дирижера:

— Ваша продолжай свое ужинай. Наша нарды играй-играй.

После трех партий я засобиралась в свое купе, мой партнер заказал себе рюмку коньяка, мне — бокал шампанского, я запьянела моментально, что придало мне некий кураж, как завзятому пьянчужке.

Ученые беседовали о каменных бабах. Девушка читала журнал и обрадовалась мне. Проводник принес горячий чай в бряцающих в подстаканниках граненых стаканах. Шурша оберткой рафинада, девушка спросила:

— А вы пели у костра?

— Ну, — отвечала я на сибирский лад вместо «да».

— А какая была ваша любимая песня?

— «Пират, забудь про небеса». Ее пели даже чаще, чем «С деревьев листья опадают, ёксель-моксель».

— А мы все время пели «Когда я заболею».

Тут она запела. Знала песню и я, неожиданно к нашему дуэту присоединились и оба археолога, под звон ложек и подстаканников мы пели квартетом, как идиоты: «Когда я заболею, к врачам обращаться не стану, обращусь я к друзьям, ты не думай, что это в бреду: постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом, в изголовье повесьте упавшую с неба звезду».

Одна из еще не упавших звезд наперегонки с мусульманским месяцем летела с нами по сибирским просторам в окошке вагонном.

«Я шагал напролом, никогда я не слыл недотрогой, если ранят меня в справедливых и честных боях, забинтуйте мне голову русской лесною дорогой и укройте меня одеялом в весенних цветах».

— Любимая песня Адыга, — сказал археолог постарше.

— Чья?

— Адыга.

— Кто это такой?

Тут они втроем воззрились на меня.

— Грач, — удивленно ответил археолог помладше. — Его прозвище. А. Д. Г. — анаграмма, «Адыг» — по-тувински медведь. Александр Данилович ведь ходит чуть косолапо, как мишка, да к тому же еще начальник, самый главный. Странно, что вы не знаете, если в прошлое лето работали в его отряде, его все Адыгом звали.

— Как-то мимо моих ушей пролетело.

Я то проваливалась в сон, то выплывала, всю дорогу до Ленинграда снотворческие альпинисты спускались с горы, со своей акмэ, спуск был гибелен и страшен, как всякий альпинистский спуск, высота мстила людишкам, они отмораживали руки и ноги, падали в трещины, их заносил снег, гробил мороз, сметали сели, сносили в ущелья ледопады и камнепады.

Продрав глаза, соседи от сцен терзания животных перешли к пламенным долгим обсуждениям тризны; я слушала о часах и суток пития, курения конопли, о пытках и убийствах (тоже терзаниях…) рабов, пленных, наложниц, лошадей, собак, чьи кости потом обводили белым каре блистательный смертный дом «золотого царя» номадов. Я убегала играть в нарды, покуда игрок, приехав куда надо, не исчез; официант передал мне от него в подарок доску с нардами и завернутую в синий лоскут бляшку мертвого золота, изображавшую коня в прыжке.

На пути назад я не видела реки Урал, ее зеленая вода спряталась от меня.

За Москвой август стал репетировать Сентябрины, мы въехали в осень, хмурую, дождливую. Едва ступила я на ленинградский перрон, как почувствовала: пуст город, пуст, Студенникова в нем нет.

О его северной — длительной — командировке через день или два сказал мне Наумов.

Поскольку работу экспедиционной художницы мне зачли в качестве практики, в колхоз меня не отправили, мне снова предстояла пытка праздностью, свободным временем; долгий, незанятый занятиями сентябрь ждал меня, точно западня.

Дожди прекратились, стояло полное солнца, бездумного осоавиахимовского неба блистательное, чуть холодноватое питерское бабье лето. Никто не крутил мной напропалую, как в модной песенке, я пропадала напрасно.

Перед сном я мысленно репетировала встречу со Студенниковым, во сне мы с ним бродили по Фонтанке, я просыпалась, чтобы вообразить, что засыпаю на его плече, или чтобы написать несколько строк в бесконечном письме к нему (начала у письма, кажется, тоже не было): «Веришь ли, я словно нахожусь с тобой постоянно; если бы мы жили вместе, вряд ли твое настоящее присутствие было полнее воображаемого». Конечно же, как вся моя правда, это была ложь.

Я отнесла в Эрмитаж свои крокú, обмерные рисунки скелетов с находками в могильниках на розово-рыжей миллиметровке. Грача не застала, передала для него бумаги с запискою, узнав по случаю местное его прозвище — Бабник. «Да почему, почему? Само собой, дам он очаровывал в первую голову, да он всех очаровывал… Думаю, у него амуров было меньше, чем у многих…» — «А потому, что он каменных баб изучал и подробнейшую работу о них написал. Вы разве не из тувинской его экспедиции?» — «Не совсем, — отвечала я. — Ехала в Туву, попала в Хакасию…» За соседним столом обсуждали положение женщины в кочевых племенах, дескать, она наравне с мужиками скакала в седле, воевала, убивала («Девушка, — заметил один из собеседников, — не могла выйти замуж, пока не убьет врага. Так иные в старых девах и ходили: по кротости, слабодушию или телесной слабине да неповоротливости»), хоронили ее с почестями и не умертвляли после смерти мужа для компании. Стало быть, и диалог ожившей предо мной пары из страны-без-причин-и-следствий был ложью? Вранье оплетало меня сияющей осенней паутиной.

Напротив устрашающего Парка Победы, разбитого на месте служившего в блокаду крематорием кирпичного завода, сада на пепле и прахе с аллеями на костях, со ртутно сияющими фосфором близнечными прудами, прозванными местными жителями «Очками» (иные говорили: «Два очка»), на пустыре обнаружила я еще не уехавший цирк шапито, окруженный спальными вагончиками, маленьким цыганским городком бродячих артистов. Написав два этюда, я купила билет на цирковое представление.

Шарманщик, похожий на хозяина сурка с картины Ватто, дрессировщик белых собачек с зеленым говорящим попугаем на плече, велел попугаю вытащить из жестянки записочку «на счастье», а собачонке на задних лапках поднести эту цидульку мне вместе с бумажной гвоздикой. Все аплодировали. Я развернула записку, прочла: «Помни себя».

Его сменили двое гимнастов на роликах, он и она, она улыбалась сияющей улыбкой Дины Дурбин, неслись ее локоны, звенели ролики, сверкали блестки.

Потом появился иллюзионист, чье выступление, как все престидижинаторские номера, напоминало сон. Его сопровождала некая «Латерна Магика», витали в воздухе голуби, городские крыши, Исаакиевский собор возникал из ничего.

Вынул он напоследок из цилиндра маленького позлащенного божочка (даже личико измазано было бронзою) в золотых доспехах, сияли поталью складки, шлем, сапоги, лилипут-ребенок стоял у мага на ладони, маг поставил его на арену, крошка-идол, мини-божок войны едва доходил ему до середины голени; однако, подскочив, это существо из старой сказки воинственно стало потрясать золотым кукольным мечом, принимать позы разгневанного гладиатора, неудержимо бегать под музыку, сделав заключительный круг почета по бортику манежа.

Когда представление закончилось, я устремилась к дому Косоурова, идти было недалеко, я почти бежала, прокручивая про себя вранье торговца кошками (бывшее, надо думать, правдою): каждый раз, перемещаясь во времени, возвращаешься в другую ветку древа событий! Он искушал меня, — и я поддалась искушению.

Косоуров открыл мне дверь, тихий, мрачный, в черном свитере. В глубине квартиры его семейство переговаривалось у телевизора.

— Пожалуйста… прошу вас… мне очень нужно… пустите меня в ваш «лифт»… я никуда не удеру, я хочу попасть в завтра… в другое завтра…

— Инна, ведь это не игрушка.

Я расплакалась.

Он нахмурился.

— У меня вообще-то для вас письмо, но я не заставала вас по телефону, оно у меня дома.

— Мы были под Лугой. От кого письмо?

— От сибирского курьера.

— Он сам вам его отдал для меня?

— Он погиб. Я нашла конверт в его книге случайно. Это не все. Я была… в вашей «стране счастья»… В стране без причин и следствий. Там очень страшно.

— Где вы ее нашли, страну счастья?

— В могиле. В могильнике трехтысячелетней давности. В раскопе. Я потом расскажу.

— Ладно, — сказал он. — Идемте.

В «лифте» — руки ходили ходуном — я набрала завтрашнее число. Стоп-кадр, легкий звон в ушах. Ничего. Я помедлила, открыла дверь в коридор. Косоуров, ждавший меня, проводил меня на лестницу, на сей раз был он не в черном свитере, а в белой рубашке, приложил палец к губам: тс-с-с…; я ушла молча. У кого-то из соседей по радио куранты били двенадцать, грянул гимн. Улицы были пустынны, цвет фонарей поменялся, стал желтее, последний троллейбус привычно домчал меня до перекрестка с Благодатной, я порысила домой, на минуту помедлив у старой узкоколейки, где прошлой зимой стояли мы со Студенниковым. Дома все спали, кроме кота; я уснула, едва голова коснулась подушки.

Вода поднималась, наступала, подневольная гневная вода превращала в дно сушу. Исчезал на глазах бинарный остров, отделявший наш ерик от Енисея, вот пропал домишко бакенщика (знаменитого тем, что в дни настающего по сюжету осложненной путями сообщения торговли сухого закона останавливал он пароходы на Енисее, подлетал к ним на утлой, ушлой, задирающей нос моторке своей и покупал водку не у пассажиров, так у команды), зыбь поднялась над кронами дерев, вот заплескалось у нашего брошенного впопыхах лагеря, лизнуло набегающей волной дорогу. Я карабкалась по склону горы. В пещере стучала пишущая машинка, голос Грача диктовал невидимой машинистке: «Терзание хищником породы кошачьих травоядного копытного животного, — та-та-та-та-та-та, джик —…право на жестокость… — та-та-та-та-та-та-та, джик, после стука отъехавшей каретки я была уже под пещерой; он продолжал диктовать: — Погребения… повторяли размещение реальных людей в реальных жилищах… Рассматривая проблему аналогичности смерти и сна, великий русский ученый Мечников приводит соображения ряда исследователей, сводящиеся к тому, что сон является следствием самоотравления организма либо в связи с накоплением в мозгу продуктов истощения, уносимых кровью во время сна, либо в связи с накоплением в организме кислоты, или щелочи, или ядовитых веществ. „Аналогия между сном и естественной смертью, — указывает Мечников, — позволяет предположить, что последняя настает также вследствие самоотравления. Оно гораздо глубже и серьезнее того, которое вызывает сон…“ Погребения скифских времен отражают комплекс представлений, получивших в этнографии наименование идеи „живого мертвеца“, то есть живого трупа…»

Выше, выше, получасовой подъем время сновидения сократило на манер опытного жестокого редактора, утих голос, пропало стрекотание «Ундервуда» (или то была «Эрика»?), а вот и вершина горы, другая декорация, площадка глинистой весенней земли с чешуйками и трещинами среднеазиатского такыра, молодая трава то там, то сям, зелены кусты и деревья, я бегу по тропинке, сирень в цвету, встают из руин марсианские башни пулковских телескопов, одуванчики зацветают, разлетаются пухом, деревья желтеют, а когда подбегаю я к ступеням центрального трехкупольного здания, все бело от снега (на снегу кто-то вывел печатными буквами: ГЕРМАН ГЕРАСИМОВИЧ ЛЕНГАУЭР УЕХАЛ В ГОРОД), над дорожкой, убегающей вниз, точно петергофский каскад, воткнуты в сугроб бамбуковые палки, рядом лежат лыжи, я надеваю лыжи, трамплин обсерваторских Пулковских высот выносит меня на теряющийся в затуманенной снегом дали городской котловины Пулковский меридиан, нулевой меридиан европейской половины нашей Евразии. Я лечу над несуществующей линией картографии, ветер в лицо, лечу на север, поворот к аэродрому уже позади, памятник блокадному царству смерти еще не поставлен, его вертикальная стела не может помешать полету, направо снег и пепел Парка Победы, налево купол шапито, быстрее, быстрее, ветер поет, повторяя привычные для этих мест такты похорон и парадов, у Новодевичьего монастыря стоит ангел, монастырь снова стал монастырем, сияет купол храма, за белым лугом дымятся «горячие поля» городских свалок, у Обводного замерли бронзовые вавилонские бычища Демут-Малиновского, с крыш со звуком рвущихся парусов начинают взлетать мириады бумажных змеев, я камнем лечу вниз, с криком падаю с кровати, на меня осуждающе смотрит кот, только что наслюнявивший лапу и надраивший ею свою харизму.

Утро, дома никого, чуть лиловое освещение от заоконной дождевой тучи, все так и не так, как вчера; с неудовольствием смотрю я на прикнопленные к стене этюды Енисея: дороги между березами, ерик, Туран. Никаких этюдов я в экспедиции не писала. Кот недоволен мною, я слоняюсь по дому, слушаю пластинку, голос Ивицы Шерфези выводит с акцентом: «Клиён ты мой опафший, клиён за-лье-де-нье-лый…» Родители приходят с работы, я не узнаю их одежд, бегу, шапку в охапку, к Студенникову, застаю его на площадке с чемоданом.

— Ты приехал?

«Мы разве на „ты“?»

— Я уезжаю.

— Куда?

— На север.

— Надолго?

— Может, навсегда.

— Ты шутишь? Дай сигарету.

— Ты разве куришь?

Я не курю. Он дает мне сигарету, достает из кармана спички.

Это мой коробок, тот самый коробок из будущего, который я почти год назад машинально вытащила из кармана и отдала ему. На спичечной коробке едет на верблюде по улице Чухлая города Пинска неизвестный мусульманин, окруженный пальмами услужливого миража. Под крышкой коробка пять горелых спичек. Стало быть, ты носишь мой коробок с собою вместо талисмана, возлюбленный мой?

Он умчался, поймав такси тут же, у дома: надолго? навсегда? куда именно он ехал? что такое «на север»?

Дома сняла я со стены неизвестно чьи акварели, повесила над кроватью карту, стащила у брата стопку книг о Новой Земле, Шпицбергене, исследователях Севера.

Прощай, отснишься ты мне, страна раскопок, уйдешь, утихнут шаги жителей столицы твоей Скифополиса, отзвучит двухголосое пение Тувы, отмелькают тела тувинской борьбы, пролетят степные кони твои, сотрутся из памяти названия Страшная могила, Толстая могила, Чертомлык, Пазырык, померкнут в воображении моем виртуальные вымершие ущелья, вода которых перемешана с битумом, испарится сома жизни из лунных чаш, прижимаемых к груди мертвыми Лагаша, каменными бабами ковыльных пространств, Чак-Моолями их: все пройдет.

Я читала о зимах, Новой Земле, сибирской медлительной почте, и холод жизни, отчужденность ее, краткость, непонятность томили меня.

«Завтрашний день», в который я перенеслась, был мне не впору. Не так покрашена была кухня, не те обои наклеены в прихожей, не те книги стояли на полках. Рядом с картой повесила я на стену подаренное братом «засекреченное» фото, цветной снимок арктических льдов из космоса, и этюд шапито с вагончиками. Приглядевшись к этюду, я для равновесия намалевала в правом углу еще один вагончик, голубой. Обнаружив его послезавтра справа от циркового шатра натуральным образом, я решила подойти и убедиться, что намалеванный мной лишний вагончик материализовался.

На ступеньках вагончика сидел карлик, большеголовый, высоколобый, коротконогий, короткорукий, с красивыми карими глазами и бородой с портрета Эль-Греко. Карлик церемонно поздоровался. Я спросила его, давно ли тут этот фургон.

— Со вчерашнего дня, — отвечал карлик. — Цирк лилипутов прибыл. Он завершит нынешние гастроли шапито.

— Так вы приехали с цирком лилипутов?

Карлик, кажется, обиделся.

— Я не лилипут, — произнес он важно. — Видно, вы ничего не понимаете в проблемах нанизма. Я — карлик, значительно выше лилипутов, да и не похож на них. Живу рядом, мы дружим. Когда они приезжают, а они уже приезжали год назад и три года назад, я хожу к ним в гости.

— Так этим летом они не выступали?

— А вас этим летом тут не было? Нет, не выступали. Вы, видать, школьница, летом отдыхали на даче, так?

— Я студентка, летом подрабатывала в экспедиции.

После паузы, не зная, что сказать, я спросила:

— А вы летом где отдыхали?

— Летом, — отвечал карлик с достоинством, — мы с женой всегда отдыхаем на берегах Пряжки.

Вразвалку слез он со ступенек.

— Хотите на представление лилипутов?

— Хочу! — вскричала я.

Карлик был очень доволен.

— Нате контрамарку, — сказал он царственно, одаривая меня белым квиточком бумаги. — Место прекрасное, третий ряд.

И пригласил меня («после окончания представления, в темный миг безлюдный») посидеть с ним и с лилипутами у вечернего костра «на дальнем краю пустыря».

В Парке Победы, куда побрела я выкурить (не без отвращения) сигарету, неожиданно встретился мне Наумов.

— Я думала, вы не любите Парк Победы.

— Я и не люблю. Все надеюсь притерпеться. Мне мешает аура крематория заводского, огорода на могилах. Я просто иду пешком от знакомых с Космонавтов. А вы какими судьбами — без почтальонской сумки, одна-одинешенька, с цигаркой? Вид у вас как у девушки, которая раньше времени пришла на свидание.

— Только вид. Студенников уехал на север. Поклонникам отказываю. Однако живу в волшебной божественной стране любви, лучшей стране мира, полной чудес.

— Когда любовь становится богом, она становится бесом.

— Слова сии уже от Студенникова слышала. Он считал, что, ежели он мне этого не скажет, не скажет никто. Все неправда. Опять обманул меня. Вот ведь вы говорите.

— Ну вот, слезы на глазах. Что такое, полноте.

— Здесь, на меридиане, всегда ветер, потому и слезы.

Он внезапно рассердился, по обыкновению, ни с того ни сего.

— Дался вам этот меридиан. Вам и дела до него нет. Две его ветви, северная и южная, уходят для вас в бесконечность. Ну, разве что речь может идти о его отрезке… между нацелившей в небо телескопы обсерваторией и шпилем с ангелом-флюгером, указующим в небо метафизическое.

— Какой-то ужас — ангел-вертлюг. Может, это вид научного святотатства?

— Может, поворачиваясь, ангел при любом ветре горожан крылами защищает.

— Зачем ему вообще вертеться? Что он, золотой петушок?

Тут подошел мой знакомый Шура Ширман, молодой актер, поздоровался, желая со мной поболтать; Наумов стал откланиваться, но я задержала его.

— Послушайте, а ведь под шпилем, под золотыми крыльями, на меридиане, все русские цари спят…

— Не все, последнего нет.

— В конце двадцатого века прах царя, царицы и царевен (кажется, только одна царевна да царевич не сыщутся) достанут из уральских штолен, чтобы похоронить в соборе Петропавловки.

— Откуда вы это взяли? От Константина нашего? Кстати, я все в толк не возьму: он своих покойников по-христиански с отпеванием перепогребает или просто с почетом с места на место перезакапывает? Ох, забыл, забыл про ваши отношения с будущим временем… Кстати, вы не замечали, что кладбище — место, где адресом человека является время?

Наумов ушел.

— Какие мрачные беседы ведешь, Инна! Пойдем в рюмочную, в «Шоколадницу», коньячку выпьем для веселия души.

— Нет, мне некогда, Ширман, в шапито иду лилипутов смотреть. Хочешь, вместе пойдем? Контрамарка у меня на два лица.

— Ну, и иди, как та сумасшедшая, что всегда брала два билета и говорила: «Он со мною». Лилипуты? Был я с цирком лилипутов одновременно на гастролях в Красноярске. В одной гостинице жили. Главный исполнитель их, прима, постоянно к представлению напивался. Стали его запирать. И что же ты думаешь? Дверь отопрут, а он опять в стельку. Окна задраены, третий этаж. Стали следить, выследили: лилипут коридорному из номера под дверь деньги подсовывал, тот шел, покупал «маленькую», выливал в блюдечко, в номер под дверь и задвигал. Правда, правда. И еще помню, как две лилипутки по коридору один утюг тащили. Страшная картина. А ведь им еще гладить этой одороблой надо было. Ой, а Толика, фотографа, помнишь? Видела у него фото — лилипут у Медного всадника? Полное размасштабирование.

Ширман улыбался, такой же, как прежде: узкий, худой, в длинной черной шинелке, красивый, с баками, похожий на Пушкина из кино.

— А где Рома?

— Какой Рома?

Романом звали ширмановского друга и сокурсника; как они играли на двух гитарах, пели на два голоса!

— Твой друг-приятель.

— Ты что-то путаешь, Инна.

— Да, должно быть, путаю. Ну, пока, Шура, я пошла.

Я чмокнула его в щеку, он поцеловал мне ручку. Чао, двухголосое пение, поручик Голицын, две гитары за стеной, прощайте.

Из припрятанной «Латерна Магики» возник посередине арены голографический призрак расставившего ноги в сапогах с ботфортами огромного Гулливера, надвинувшего на лоб треуголку бермудскую времен петровских. Сколько я ни расспрашивала потом знакомых и незнакомых, никто этого номера не видел. Под странную музыку с колокольчиками в лучи прожекторов, окруживших Гулливера, въехали в каретах, запряженных собачками, вбежали, предваряемые розовой принцессой на страусе, маленькие человечки.

Сверкали глаза их, точно стразы, сверкали блестки на одеждах, мелькали башмачки. Бегал по кругу вокруг арены маленький золотой (золотые доспехи скифского мини-царя) вояка, свирепое личико, грозные выкрики, всё золотым мечом потрясал, нападал на Гулливера, призывал войско; наконец розовая принцесса очаровывала и успокаивала его, они уезжали на страусе, маленький народец во тьме танцевал, перебрасываясь светящимися мячиками, выходил маг, вывозили огромный золотой шкаф, лилипуты входили в него, шкаф закрывали, маг махал плащом, таял в воздухе Гулливер, униформисты распахивали створки шкафа, разумеется, вместо пропавших лилипутов из шкафа выпархивали голуби, музыка, туш, аплодисменты. Уходя с арены, маг забывал на опилках черный плащ с белым подбоем, униформист поднимал плащ, из-под которого выскакивал золотой неуемный воинственный малыш, делал круг почета, освещаемый лучом оранжевого прожектора, и убегал за кулисы.

Представление закончилось. С толпой счастливых зрителей перешла я проспект, на ближайшей скамеечке вечернего Парка Победы выкурила вторую (отвратительную) сигарету и вернулась к вагончикам за шапито, где уже суетился карлик, разведший костерок, разложивший на деревянных ящиках нехитрое угощение. Вагончики заслоняли костерок стеною, чужих не ждали, не звали, да их и не было.

— Понравилось? — спросил карлик.

— Чудо! — вскричала я.

— А кто больше всех понравился?

— Розовая принцесса.

— Ее зовут Александрина Прокофьевна, — сказал карлик. — Я вас сейчас познакомлю.

— А маленького золотого как зовут?

— Петрик.

— Без отчества?

— Да ведь он еще ребенок, — сказал карлик. — Его недавно приняли, вместо дяди. Дядя, знаете ли, спился.

Лилипуты сидели вокруг костерка на ящиках, пили ликер из маленьких стопариков голубого стекла; тамадой был, разумеется, их шпрехшталмейстер, тоже переодевшийся в партикулярное, однако, отсутствие черно-золотой ливреи с немасштабной хризантемой в петлице важности и презентабельности ему не убавило ничуть. Он произносил тосты поставленным тускло-звонким голосом, раскатисто подчеркивая «р». «А сейчас поднимем бокалы, — и все подняли голубые стопарики свои, — за здор-ровье нашей очар-ровательной др-рессир-ровщицы Р-розочки!» — «И за моих собачек!» — «За собачек отдельно». Выпили и за собачек. Шпрехшталмейстер вынес из фургона (под аплодисменты) маленькую гитару («мне ее мастер из Сыктывкара из распиленных ружейных прикладов вишневого дерева выклеивал») и, картинно настроив ее, запел:

Где вы тепер-рь? Кто вам целует пальцы?

Куда ушел ваш китайчонок Ли?

Вы, кажется, потом любили пор-ртугальца,

А может быть, с малайцем вы ушли.

Старый клоун дядя Вася утер слезу.

— Красота… — шепнул он мне. — Ну, точно как на довоенных гастролях в саду «Александрия»!

В последний р-раз я видел вас так близко,

В пр-ролеты улиц вас умчал авто.

Пр-риснилось мне: тепер-рь в пр-ритонах Сан-Фр-ранциско

Лиловый негр-р вам подает манто.

— Браво, Иннокентий! — закричал старый клоун. — Если бы ты был с нами на гастролях по садам, ты бы пел непременно, специально репризу бы придумали! Народ бы валом валил тебя послушать. Почему ты не поешь на арене, кстати?

— Повода нет, — отвечал Иннокентий.

— Так найди!

— А что за гастроли по садам? Загородные? — спросила я.

— По всей стране, — старый клоун выпил перцовки из граненого стакана. — Раньше, дорогая моя медно-золотая головушка, в каждом уважающем себя городе имелся городской сад с названием, личным именем. Сад «Буфф», например, «Олимпия», «Александрия»…

— «Альгамбра»!

— О, это в Сибири, помню, помню! Начинал-то я в одесском саду пивоваренного завода, в саду «Енни». Музыкальная клоунада, три рубля за выступление, ситцевый фрак себе сшил в кредит. Таким успехом пользовался мой номер! А в Киеве, в саду «Эрмитаж» я, увы, провалился; зато после провала отправился в свое первое гастрольное турне, пять рублей за вечер, Стародуб, Брянск, Вязьма, Ржев, Торжок, Вышний Волочек, Валдай, Старая Русса, Новгород. Про меня в афише было написано: «Непревзойденный клоун». Но, знаете ли, я всегда ждал конца зимнего сезона, чтобы получить ангажемент в один из летних садов. В Петербурге впервые выступал в Измайловском саду. Со мной в Измайловском тогда легендарный канатоходец Федор Молодцов выступал; он вызвал на соревнование иностранца Эмиля Блондена, перешедшего по канату через Ниагарский водопад: договорились перейти через Неву. И что же? Блонден перешел по канату через Неву против Кадетского корпуса, а Молодцов — в более широком месте — и победил! Публика прямо с ума сходила. Я с Молодцовым на пари взялся без тренировки в цирке по канату пройти, дурак; чуть не сорвался, могли оба разбиться, сетку Молодцов никогда не натягивал, да Бог спас. Потом зимой в цирк Чинизелли перешел и три года каждое лето, верите ли, в лучших садах Петербурга подвизался: «Аквариум», «Аркадия», «Помпей», «Ливадия», «Зоологический сад», «Олимпия» — все были мои! Сад «Аркадия» в Новой Деревне находился, в нем Шаляпин певал. Сад был регулярный, для семейной публики. Цыгане особым успехом пользовались; из цыган свел я знакомство с гитаристом-виртуозом Николаем Ивановичем Шишкиным. Бывало, поют с братом Дмитрием, слушаю, слезы текут, верите ли, хоть и сам музыкант, — чудо!

— Что пели? — спросил шпрехшталмейстер деловито.

— «Троечку», «Я не хочу, чтоб снег узнал», «Размолодчиков», «Не вечернюю». Лучшие дни моей жизни в садах прошли. Фонарики цветные в листве так и вижу, вечер светлый. Вот только в Москве фортуны мне не было. В обоих московских варьете — «Максим» и «Омон» — отказали мне. А в цирке в Москве выступал, выступал, хорошие там были артисты: братья Танти, сестры Гамсахурдия; Козлов наездников-кошек на собаках показывал.

— Вы с юности в цирке работали?

— Можно сказать, еще и не родившись. В чреве матери с матушкой вместе на крупе лошади скакал. Родился в гримерной. А вместо колыбели положили меня в старую кормушку, изгрызенную конскими зубами да застеленную старым чепраком. Потому и старые городские сады помню. И люблю! Теперь таких садов нет. Актеров в садах не имеется, эстрады поснимали, цыгане не поют. Публика по аллеям, как потерянная, толчется.

— Небось это вы Мишке Иванычу про сады в ухо нашептали? То-то он в Парк Победы рванул.

Все хохотали, тоненькие голоса на особицу, Роза и Александрина Прокофьевна, точно колокольчик с бубенчиком.

Карлик пояснил мне:

— Лето было жаркое, дрессированный медведь привык на южных гастролях купаться, непонятно, как воду почуял, цепь сорвал, Московский проспект перебежал да в Парке Победы в «Очках» плескаться принялся. Купальщики его почему-то не испугались, так с ним рядом и бултыхаются, дрессировщик бежит — медленней медведя, милицейский свисток заливается, мальчишки улюлюкают.

— Вы сказали, «Альгамбру» помните; так вы и в Сибири были?

— Я, дорогая, всюду был. Омск, Томск, Иркутск, Минусинск, Алма-Ата, Ташкент, Самарканд, Бухара, Ашхабад, Казань (в Казани сад назывался «Черное озеро»…), Нижний Тагил, Витебск, Гомель, Могилев, Минск. В Минске был, когда война началась. Бомба в цирк попала. Мы животных выводим, а они не хотят. Морских львов к речке гоним, а они возвращаются. Выпьем за цирк!

Все встали — и выпили мы за цирк стоя, как за английскую королеву.

Они пошли провожать меня.

У фонаря стоял на четвереньках пьяный, тщетно пытаясь оторвать руки от асфальта; посмотрев на нас, он закричал:

— Иван Ив-ваныч! Ив-ван Иваныч! Жди меня, я твой! Намедни на трахнутом проспекте Сталина мотал-мотал меня земной шар, крутил, как мог, а навстречу шли Белоснежка и семь гномов, хоть бы раз их качнуло. Крыша моя поехала, чердак обокрали! Вшей мне в жопу стекляшку от пьянства, встречай меня на станции, Ив-ван Ив-ваныч, еду, уже выехал, скоро буду, ежели подлая «хмелеуборочная» не заметет!

«Хмелеуборочной» именовался милицейский фургон, собиравший на улицах пьянчуг, дабы доставить их в вытрезвитель. Шпрех-шталмейстер Иннокентий пояснил, что Иван Иваныч — известный всему Ленинграду психиатр, живущий на станции Ш., выводящий из любого запоя, целитель алкоголиков. По его словам, спившегося лилипута тоже к нему возили, да ампула, которую надо было бы ему подшить, была для его миниатюрного седалища великовата.

— У него это наследственное, — произнес карлик, смотревшийся рядом с Александриной Прокофьевной и Иннокентием необычайно крупным существом, — его папашка белой горячкой страдал.

Заговорили о родителях, выяснилось, что родители у лилипутов чаще всего — самые обыкновенные люди.

— Белоснежка! — орал нам вслед мученик вращения земного шара. — Ты почему такая рыжая?! И зачем среди твоих гномов девочки?

Единственно, что объединяло родителей, — тяга к редким именам. Розочку на самом деле звали Ермиония.

— Гермиона? — спросила я.

Имя маленького золотого божка, по малолетству не допущенного к застолью, было Лолий («настоящее имя, крестильное, в паспорте он Петр»).

— Неужели есть такое имя?

— Даже и в святцах есть. По-гречески Лолий — трава куколь.

— Вряд ли по-гречески, — усомнился карлик.

— Не все ли равно по-каковски? — промолвил Иннокентий.

Александрина Прокофьевна устала, и вся компания собралась в обратный путь, стали прощаться.

— Я ведь тоже, как дядя Вася, в цирке с детства, — сказала уставшая Суок. — Мне было семь лет, когда меня вывезли в Тамбове на манеж на спине слона. Я вцепилась в слоновью сбрую, было страшно из-за высоты, но я улыбалась, как велели, а прожектора слепили меня. Я была такая маленькая, что с женщиной в первом ряду случилась истерика.

Тут карлик поймал такси, лилипуты набились под мрачным взором шофера на заднее сиденье (карлик сел рядом с водителем) и укатили. Из заднего окна «Волги» махали они мне ручками, кто-то из дам белым платочком, махала и я.

Едва дошла я до парадной, хлынул ливень, лил, не переставая, всю осень, смыл шапито с фургончиками. Придя на цирковой пустырь, нашла я только темное пятно от кострища, оставшееся от лилипутской эпифании.

«Это мамашка, — вспомнила я слова важного маленького певца, — назвала меня Иннокентием, папашка хотел Епифанием назвать, — подумав, он добавил: — Как не спиться, ежели твое имя-отчество Лукиан Маврович, а росту в тебе всего ничего?» — «И не с такими именами-отчествами толпы дылд спивались», — сказал карлик. «А лечит-то Иван Иваныч!» — заметил шталмейстер, и в свете фар проходящей машины глаза его сверкнули, как драгоценные камни зелено-голубой воды.

Позже, много позже на месте гостеприимного пустыря, принимавшего в теплые дни, с мая по сентябрь, шатер циркачей, возвели филиал Публичной библиотеки; в центре атриума мне постоянно мерещилась проекция нашего былого костерка. У стен полукругом стояли черные статуи чуть выше человеческого роста работы скульптора Свиньина. «Кто это такие?» — «Аллегории». — «Какие же аллегории? Вот Гермес, а там Фемида, а это актер, а это, надо думать, Мельпомена; а Икара вы разве не узнаете? А Клеопатру?» — «Как угораздило их собраться в таком странном составе?» Статуи были хороши, меня не особо волновал их состав и повод собраться вместе, но мне казалось, что наш узкий круг собравшихся вечером у шапито отчасти тут и остался и лилипуты, как в сказке Гоцци, превратились в скульптуры, окаменели, видоизменились. Александрина Прокофьевна, например, вполне могла превратиться в Фемиду, шпрехшталмейстер — в Диониса, меня могла бы изображать Клеопатра с преувеличенной кудрявой шевелюрой, указующая своей змейке, куда именно ужалить. Гость-карлик и тут слегка отличался по росту.

Холодом сковало в ту осень мою жизнь, холодом Новой Земли, новой земли, нового, недоброго, бесполетного неба. Торосы и ущелья книг «о северах» громоздились вокруг меня; подобные лермонтовским подтаявшим демонам или мцыри, стояли в сумерках воображения — между собакой и волком — кальтаспоры, кающиеся снега, склоненные, согбенные причудливые свечи, столбики льдин, риторические фигуры.

В знакомых местах угнездилось неузнаваемое, пространство бытия напоминало лоскутное одеяло, сшитое гнилыми нитками кое-как; сколь ни латай, стремилось оно расползтись. Проспект стал шире, дома — ниже. В день по сантиметру дома отползали от проспекта.

Боковые улочки, снабженные прежними названиями, словно смеялись надо мной, особенно одна, прежде казавшаяся приветливой, прежде любимая. Улочка упиралась в шоссейку, неряшливо асфальтированный тракт неведомо куда невесть откуда. Казалось бы, вот только что отгрохали новый дом, лучший проект, детская площадка, — а за углом жизненное пространство быстрехонько свернулось, уткнулось в неведомую дорожку, за которой тянулся скучный бетонный забор неопределенного вида предприятия с кирпичной трубою, недоделанными сиротливыми фабрично-заводскими корпусами, кое-как клепали в них, дело небогато, да сделано рогато, потаенные изделия, пытались сшить воздушные лоскуты загадочно раскроенного простора. За цехами-домусами развалилась свалка, ржавые пустоши, мусорные луга, осотовые оазисы, в которые из обратной перспективы в ненастные и ветреные дни регулярно вываливался горизонт; пыльные лахудры вахтенных кустов, отчаянно сопротивляясь, водворяли его на место.

В серое, грязно-желтое, лиловое оделся мир, в унылом этюде ветшали дома, пропадали двери, а дом Косоурова блистательно отсутствовал от подвала до чердака.

Я заикнулась было Наумову о стране счастья.

— Как говорил один древнегреческий философ, — задумчиво произнес он в ответ, — о счастье постоянно мечтают женщины, дети и рабы, и задача мужчины — приложить все усилия, дабы они желаемое получили и мечта их сбылась.

Наумов в эту ненастоящую осень неестественной жизни был задумчив, раздражителен и печален.

В снах моих с сентября по ноябрь Абалаков с товарищами продолжал спускаться с горы, катастрофический спуск растянут был на долгие отрывки сновидческого времени.

Почти поневоле, кроме книг о севере, стала я читать воспоминания известных альпинистов о подъеме на высочайшие вершины мира: Эверест, Аннапурна. От сочетания текстов и снов, от головокружительной высоты у меня голова и кружилась. По утрам между пробуждением и чтением я почти галлюцинировала. Любовь была, как подъем на Эверест, спуск напоминал предательство, кризис чувств, измену, становился гибелью.

Подъем был имитацией взлета, спуск — образом падения.

После достижения высшей точки одержимого синдромом достижения цели ожидал сброс энергии, западня, поражение победителя. У всякой вершины был склон, на котором можно было найти ледоруб Меллори. Только на Килиманджаро он регулярно превращался то в мертвого леопарда, то в недвижную бабочку с буквами на крыльях, то в заледеневшую книгу без названия с навеки слипшимися в конгломерат развеществленной бумаги, инея и текста страницами. На самом деле многие альпинисты брали с собой в горы книги: Абалаков — «Капитанскую дочку» и Тютчева, Нойс — «Николаса Никльби» и «Братьев Карамазовых» («неизменного фаворита гималайских восходителей»), Кастеллани — «Катриону», Ван Вейден — «Маску» Лема и «Серебряные коньки». Становилось ли их чтение иным на высоте? я не знаю.

Почему они — почти все — брали с собой именно «Братьев Карамазовых»? Однажды ночью я подумала, что поняла. Может быть, потому, что на равнине житейской пути героев расходились; но на гору (например, на Эверест) братья должны были взойти вместе: Иван, Дмитрий, Алексей и Смердяков.

«Одиночество, — писал Нойс, — расширяет нервную индивидуальность, повышает восприимчивость. Страх становится более острым, а также сознание, что ты являешься частью этих гор, а через них частью природы. В горах я не боюсь встречи с призраками, хотя часто подвержен страху в полуночном лесу или в городе».

Спуск пытал обреченных на него то пургой, туманом, лавинами, то необычной жарой, солнцем в зените, слепящим снегом; временной альпинистской слепотой страдает несколько человек сразу, их ведут под ноги полуживые поводыри. Дважды пересекают все восходители загадочный пояс горной страны счастья: на пути вверх и на пути вниз; восприятие в этой стране нечетко, неверно, призраки говорливы и неотступны, несуществующие события подстерегают на каждом шагу.

Снег на спуске торжествует. Он заметает следы, чтобы нельзя было найти обратной дороги, расставляет капканы, камуфлирует волчьи ямы трещин и расщелин, отбирает очки, рукавицы, ботинки, носки, гонит вниз холодной плетью, свежуя отмороженные руки жесткой страховочной веревкой, замуровывает в жеодах пещер, заматывает в саван, в его белой преисподней пощады не ждут.

Движение вниз — движение в бесконечность в окружении фантасмагорических спутников, бегство от преследователя-тумана, чьи зеленоватые пальцы щупают очертания склонов, путь, на котором встает из могилы похороненный в горах шерп, чтобы поздороваться с привидениями, сопровождающими альпинистов.

Счастливцам, оставшимся в живых, памятью о спуске служат фантомные боли в отмороженных ампутированных руках и ногах: Морису Эрцогу, Виталию Абалакову, многим и многим. Тот, кто пока цел и невредим, оглядывается назад, вопрошая: кто ты, волшебная гора? враг ли ты? бестрепетное ли божество, чье равнодушие подобно равнодушию смерти?

Я вопрошала вечера: не приснится ли мне наконец Студенников?! Этот сон спасительный призывала я постоянно. Но ответом мне были сходы лавин, падающие в расщелину рукавицы, впитавшее вой ветра белое безмолвие гор.

И белое безмолвие Заполярья, прячущее под снегом ножницы, медный колокольчик, несколько голубых стеклянных бусин, древнюю пищаль; бермудские пространства «мысов каменных, приярых, высоты средней льдов берегового припая», в которых плутали пропавшие на севере экспедиции.

Так же, как Студенникова, мечтала я увидеть во сне большое северное сияние, читала на ночь бесконечное количество его описаний, но и «улыбка Арктики», как возлюбленный мой, не желала посещать моих сновидений.

«Форма гигантских лучей, — читала я, — напоминала старинные двуручные мечи. Сквозь них просвечивали звезды, и казалось, что какой-то искусный мастер затейливо украсил эти дорогие мечи алмазами. Как завороженный, наблюдал я за фантастическими мечами. Время от времени они то сближались, то вновь отдалялись друг от друга, словно некий великан, скрывшийся за горизонтом, держал их в руках и сравнивал — который лучше…»

«С востока на запад, — читала я, — легла широкая светлая дуга. Концы дуги не то рассеивались, не то скрывались за облаками, не достигая горизонта. Дуга слегка померкла — и заиграла на севере. Из-за горизонта выплыло небольшое светящееся облачко, слегка вспыхивающее лиловым; и вдруг, сильно вытянувшись, покрылось оно яркими трепещущими лучами, превратилось в широкую ленту, извивающуюся по всей северной части неба и наконец принявшую форму буквы S. Буква вывернулась, мгновенно обросла бахромой, превратилась в занавес.

В ответ и южная дуга стала занавесом, оба занавеса двинулись друг к другу, рассыпались на тысячу тысяч лучей, лучи сошлись в зените в корону, горящую, сверкающую. В мгновение исчезла и корона; на темном небе остались только яркие звезды».

Меня ничуть не удивило, что северное сияние написало на небе именно букву S, первую букву его фамилии.

В своем блокноте из будущего нашла я отрывок из воспоминаний узника Соловецкого лагеря священника Анатолия Правдолюбова, находившегося в заключении вместе с отцом, воспоминаний, поразивших меня: «Кто опишет красоту летней ночи соловецкой, нежнейшие переливы красок заката и восхода солнечного?! Или кто может передать красоту зимних пылающих полярных сияний?!

Однажды видел я страшное и редкое сияние. Вообразите черное солнце с широкими лучами на огненно-красном фоне. Зенит неба — небольшой черный круг, от которого лучи расширяющиеся черные расходятся до самого горизонта, а фон — огненный. И ничто не колышется. Четкая, будто начертанная двумя цветами туши, картина. А потом — быстро наступивший полный мрак. Страшно!»

Слегка помешавшись на эскимосском «танце душ усопших», декартовском «отраженном блеске полярных ледяных масс», галлеевском «магнитном истечении у Северного полюса», ломоносовской «материи световой от происшедшей на воздухе электрической силы», я решила изобразить северное сияние (и непременно с буквой S!) на одной из курсовых клаузур. Опус мой сильно отличался от реалистических картинок и коллажей моих сокурсников; за его эфемерные образы получила я первую в своей жизни двойку по композиции. Разумеется, я считала ее незаслуженной, плакала среди заснеженных дерев Летнего сада, снег падал и падал, пока не превратился в моем воображении в письмо Студенникова с севера, однако шифр послания, написанного симпатическими чернилами белым по белому, его безмолвие и бессловесность удручали меня.

— Что за сомнамбулический вид? — спросил Наумов. — Что с вами, письмоносица?

— Блуждаю в снегах, — печально отвечала я. — Настоящих и вычитанных. Все, что я сейчас читаю, утопает в сугробах. Выхода нет, полярная ночь, на собаках из нее не уехать, самолеты не летают. Косоуров прежде бывал в лагерной полярно-заполярной шарашке, а теперь и он, и его дом заплутались в снегах, как альпинисты на спуске…

— Да, да, — покивал Наумов, — да, охотно верю, знаю. Зима — это лабиринт.

Зима усердствовала, снег падал, мой фасадно-потемкинский проспект резвился в отнорках зимнего лабиринта. Фабрично-заводские свалки превращались в снежные горы, дворы — в катки, тупики — в глетчеры, маленькие ледопады струились из водосточных труб. Особо труднопроходимым стал путь к заветной полупропавшей квартире, поскольку подвал, через который я к ней следовала, время от времени затапливало, я преодолевала мостки через лед с кипятком и пост матерящихся сварщиков, кричащих друг другу: «Труба, падла, опять ползет, вари дальше!»

В моих снах Абалаков маленькой полудетской лопаткой откапывал заваленных снегом товарищей, в их числе был и его отморозивший руки брат.

Заставкой к снам и пробуждениям теперь служил краснокирпичный дом, похожий на один из корпусов за подвалом со сварщиками, вот только дом-сон стоял на волнах, обращался ко мне подобно сказочной избушке-перевертышу то одним, то другим фасадом, то торцом.

В одном из дворов яви путь мне преграждал сугроб с оголовком бомбоубежища, сугроб-гора, огибая которую справа я попадала на ненужную мне незнакомую улицу, а слева — в безымянный переулок; по гребню, прямо, мимо зарешеченных окошек оголовка, как мне и надо было бы, я пройти не могла: склоны Монблана превращены были в крутые ледяные дорожки саночно-лыжно-фанерной мелюзгою.

Но за три дня нагонного ветра, коему предшествовал день южного ветродуя со стремительной оттепелью, лабиринт зимы растаял, исчез, за институтом Фонтанка вышла из берегов, ржавая жесть слетала с кровель, мы сбегали с занятий смотреть наводнение.

— Ин-на! — кричал мне сквозь ветер один из самых чудаковатых студентов нашего потока. — Ты, говорят, на Средней Рогатке письма разносишь? Я ведь там теперь живу неподалеку, на Космонавтов, приходи на новоселье, оно же смотрины невесты.

Он нацарапал адрес на клочке пробной бумаги в акварельных разводах и умчался, таща планшет с натянутой бумагой, планшет парусило, ветер вырывал его из рук студента, играл в свою игру.

Припася на новоселье подарок, я тем не менее забыла про приглашение, вспомнила наутро, вскочила ни свет ни заря, понеслась во тьму. Ветер стих, город был во власти сухого мороза, я села в троллейбус, надеясь достучаться до спящих с похмелья хозяев, выпить с ними по рюмочке, если они не выхлобыстали всё накануне, запить горячим чаем-получифиром и в веселой помятой компании прибыть на живопись, где дела мои шли не лучше, чем на композиции: я впала в зелено-голубой период, влюбившись в живопись Павла Кузнецова; сокурсники были от моих акварелей в восторге, что не помешало кафедре живописи влепить мне вторую двойку за семестр.

Полусонная, в холодном троллейбусе, дотрюхавшем до проспекта Космонавтов, обнаружила я, что адреса новосела со мной нет, вышла, не доезжая до кольца, озиралась в полурассвете безлюдного незнакомого района. Рыжая жесткая трава стояла в инее, я пошла по ней через поле-пустырь туда, где, по моему представлению, маячили вдали задние фасады вторых дворов Московского. На пути стояла заброшенная, безжизненная, обнесенная бетонным забором электростанция с сюрреалистическими переплетениями проводов, изоляторами, лесом столбов и ажурных стоек электропередач, с доминантой-домом, узким, высоким, темным. В окне третьего этажа замелькал изумрудно-зеленый визионерский огонек, словно кто-то сигналил с болот баскервилльской собаки. Я загляделась было на огонек. Меня отвлекли хрупающие по заиндевелой траве шаги.

Ко мне подходил, видимо, шедший с Космонавтов моим маршрутом человек с ружьем.

— Вы сторож? — спросила я.

— Почему сторож?

— Ну… вооруженная охрана… ВОХР…

— Что тут охранять? Электростанция заброшенная. Ружье мне только что подарили.

— Зачем?

— Людям оно по наследству досталось, они боятся со страху кого-нибудь подстрелить невзначай, а я охотник, турист. Что вы так на меня смотрите?

— Вы на Сорок первого похожи, на Говоруху-Отрока, белого офицера из рассказа Лавренева.

— Да, мне говорили. Я, знаете ли, в армии служил на Камчатке после института. Сапоги дареные, тонкие, легкие, фуражку заломил; послали в соседнюю военную часть с поручением, так там, меня увидевши, человек из штаба аж вскочил, затрясся, побагровел; я, говорит, вот точно таких в восемнадцатом году в расход пускал. На самом деле и дед мой, и прадед, и прапрадед в дореволюционные времена были царские офицеры, и не просто офицеры — адмиралы.

— О! да вот же вы на кого еще похожи — на памятник Нахимову!

— Нахимов нам был родственник, — отвечал человек с ружьем.

— Вы тут живете неподалеку?

Он кивнул.

— Скажите, что за огонек зеленый баскервилльский в доме на электростанции в окошке мелькает?

— Огонек и вправду видим время от времени. Чаще всего — не к добру. Шутка. Не знаю. Не иначе как нечистая сила на сходки собирается. Цвет гнилушечный, фосфоресцирующий, подходящий. Может, у них тут свой путевой дворец.

— К настоящему путевому дворцу с ЛИАПом я правильно иду?

— Азимут верный. Вам вон туда.

— Какой у вас интересный рюкзак. А что в рюкзаке? Вы в турпоход или из турпохода?

— Рюкзак абалаковский, в нем жаканы на лося к ружьишку в придачу, какой турпоход, жена ждет, на работу опаздывает, дочка приболела, я отгул взял.

— Рюкзак абалаковский? Слышали об Абалакове? Что вы о нем знаете?

— Кто же про него не слышал? Великий альпинист. Утонул в ванне. Такой парадокс. В горах в сложнейших ситуациях выживал.

— Разве можно утонуть в ванне вдвоем ночью в чужой коммуналке?

Он остановился.

— Вот как? Стало быть, произошла одна из наших местных исторических историй, так сказать. Вы, милая девушка, меньше говорите, что в голову взбредет, незнакомым людям.

Рассветало, заиндевелая белая трава хрупала под ногами, брякали алые трамваи на трамвайном кольце. На ступенях ажурной церкви сидел Косоуров в лыжном костюме и в лыжной шапочке.

— Что вы здесь делаете?! — я улыбалась ему, рот до ушей, хоть завязочки пришей.

— Думаю, — ответствовал он.

Дом Косоурова нашелся в ближайшем околотке, скромненько стоял, курьих ножек не выказывал, хотя отъехал от прежнего места своего на квартал. Улица теперь называлась Алтайской, могла бы называться Памирской или Альпийской, ждала, когда в следующем хронотопе упрется в нее переулок Дыхтау или ответвится от нее тупик Коммунизма.

— Вы приехали? Вы ведь были на севере? На Новой Земле или на Северной? Вы не встречались, случайно, со Студенниковым?

— Сколько вопросов сразу! Нет, Студенникова не видал, север большой.

— Отпустите меня отсюда! Пожалуйста! Еще раз. В последний раз. Дом ваш переместился. Все съехало. Это плохая ветка. Я тут добра не жду.

— Через два-три месяца, Инна.

— Два месяца? В таком режиме? Прямо срок тюремный.

— Что вы знаете о тюремных сроках? — произнес он сурово. — И явились вы сюда сами. По моему и своему легкомыслию.

Что правда, то правда.

Но и легкомыслие подводило меня, я не узнавала и его. Я пыталась, как прежде, петь свои фамильно-фамильярные песенки, прыгая через ступеньки на чужих лестницах, но получалось плохо, песенки стали коротки и печальны.

Ленгауэр, Спицнадель,

Иссерлис, Псахис, Брейтер,

Блок, Унтерберген, Гибель,

Претро, Вакс, Гассельблат…

Тут на последней ступеньке аккуратного основательного марша «Архитектурного излишества» я оступилась, подвернула ногу, вскрикнула, уселась на площадку и разревелась.

Одна из массивных дверей открылась, вышел торговец кошками.

— О! — вскричал он. — Какие люди! Кого я вижу! Не по мне ли плачешь, рыжая?

— Я ногу подвернула.

— Мигом вылечу, у меня снадобье для олимпийской сборной в аптечке к случаю. И коньяк отменный для наркозу. Прямо судьба.

— Хромая судьба, — уточнила я.

— А вот эта книжка еще не написана.

— Не знаю такой книжки.

— Что ты вообще знаешь, дитя природы?

Он растирал мне лодыжку пахучей жидкостью из йодно-рыжей пузатой бутыленции, было больно.

— Что это ты спивала на лестнице?

— Песенку из фамилий.

— Песенки из трехбуквенных фамилий у тебя, часом, нет?

Гай, Май, Мюр,

Фет, Мей, Тур,

Чен, Жук, Жур,

Шек, Шер, Шор,

Ким, Цой, Гор,

Бек, Бен, Рак,

Щур, Зон, Зак.

— Ну, ты даешь. Как можно такое запомнить?

— Я каждый раз по-разному пою.

Квартира чем-то напоминала обиталище Мумификатора, только без его экзотики. Лиловые обои под шелк, ковры, горка с хрусталем, немыслимой красотищи люстры хрустальныя, то ли немецкие, то ли чешские.

— Это твоя квартира?

— Нет, моих родителей. Но я, само собой, тут живу.

— А где родители?

Я думала — он скажет: в Карловых Варах или на Сълнчен Бряг подались.

— Я их зафигачил в 1952-й, им там комфортнее.

— У тебя разве есть машина времени?

— Я сам теперь машина времени.

Он ждал просьбы или вопроса. Я разглядывала — явно увеличенное, вставленное в золотую рамку — фото физкультурниц в белом: парад, Красная площадь, 30-е годы, а ну-ка, девушки, а ну, красавицы, шире шаг.

— Какие тёлки!

— Третья во втором ряду — моя мать.

— Извини, я не знала.

— Из песни слова не выкинешь. А как ты свои фамильные сочиняешь? Дай и я попробую.

Межелайтис, Балтрушайтис,

Банионис, Чойбалсан.

— Вроде того, — сказала я. — Ты знаешь анекдот про Балтрушайтиса? Пришел он в поэтический салон, решил представиться незнакомцу и сказал с полупоклоном: «Балтрушайтис». А тот в ответ: «Благодарю вас, я уже».

— Не понял.

— Ну, тот подумал, что это глагол: балтрушайтесь, мол, балдейте, развлекайтесь, болтайте.

— Ясно. Идите и дапкунайте.

— Ты не ксенофоб?

— Уж не ксенофил определенно. Слушай, какие чудные божочки: Феб, Фоб и Фил!

Почему-то он не раздражал меня, даже казался забавным.

— То божества на три буквы, то фамилии. Странный у нас разговор.

— Обычный разговор чичирки с манюркой.

— Кто это такие?

— Вырастешь, узнаешь.

Я настаивала.

— Это лингам и йони.

— Не поняла.

Он перевел мне на настенный. И я ушла, хлопнув дверью.

Он кричал мне вслед:

— А как же коньячок? А где «спасибо»?

Новый год стремительно приближался, я писала стихи по ночам, засыпая, чтобы увидеть, как летят в пропасть глыбы льда, сбивая крюки страховочной веревки.

Мне никак не удавалось вычислить, как узнать адрес Студенникова. Погруженная в вычисления, я оставила курсовую работу в троллейбусе и получила третью двойку за первый семестр.

Я пожаловалась Наумову, что оседлость тяжело мне дается, что мне все время — с момента, как я влюбилась (я только обошла молчанием — в кого), хочется ехать, путешествовать, лететь на самолете, словно пересечение пространства приближает меня к любимому.

— Вы, дорогая барышня, впали в синдром атеистического горизонтального человека, которого вечно черт несет в перспективу, — желчно сказал Наумов.

Родители собирались встречать Новый год в Павловске у родственников, брат в том же Павловске женихался; я договорилась со своим сокурсником с Космонавтов, что приеду к нему в мухинско-джазовую компанию с винегретом на всех: решили праздновать в складчину. Проводив родителей, расстроенная двойками и связанным с ними враньем, я завалилась спать, вскочила затемно, лихорадочно соорудила обещанный винегрет, увязала посудинку с ним в узелок, принарядилась и ринулась из дома. Троллейбус уже проехал знакомую заброшенную электростанцию, когда я — о, дьявольский закон парности случаев! — обнаружила, что записной книжки со мной нет. Я вышла в полном отчаянии, перешла на ту сторону, озираясь, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых, спешащих туда же, куда и я; тщетно; все уже сидели за столом, провожали старый год. Мимо промчался пьяненький детинушка с елочкой и деформированной коробкой с тортом: «Эй, куколка, пошли со мной, Новый год прозеваешь!»

Через заснеженное поле между домами, смеясь, спешили, бежали юноша с девушкой, несли гроздь воздушных шаров и шампанское, увязали в сугробах, он в дохе нараспашку, она в беличьей шубке, местные пастушка и трубочист. Их смех удалялся постепенно, как звон бубенчиков.

Из-за угла последнего, видимо, дома, за которым лежали снега до Пушкина или Пулкова, появился обнадеживающий зеленый огонек такси. Я села в «Волгу», назвала адрес подружки на Петроградской, проехали квартал, шофер включил приемник, мы услышали бой курантов. Таксист побежал на уголок к телефону — звонить жене. Я опустила оконное стекло, задыхаясь от тоски, надо же, встреча Нового года в машине, ни там, ни тут, ничья, ничья собутыльница, ничья гостья. Наклонившийся человек подал мне в окно бокал шампанского, закричав: «Merry Christmas!» — и я узнала голос торговца кошками. Шампанское было мое любимое, полусладкое, он сел на заднее сиденье, куда деваться, рыжая, ты видишь, джинджер, это судьба, что ты тут делаешь? а ты? меня надинамила моя дама, как, ты забыла адрес? браво! поехали ко мне!

— Твои родители дома?

— Само собой.

Вернувшийся шофер поразился моей прыти, не понял, как и когда успела я подцепить кавалера.

— Что в узелке? Туфли? Бархатное платье?

— Винегрет, — отвечала я.

Он налил мне второй бокал, я опьянела мгновенно.

— С Новым годом, девушка! — сказал шофер, когда торговец кошками, распахнув передо мной дверь, подал мне руку. — Удачи вам, до свидания.

— Удачи и вам, — отвечала я, — прощайте, пишите письма.

В квадратике оконной форточки темной прихожей сияли четыре звезды, и мы с торговцем кошками одновременно вскрикнули:

— Чок чогар!

— Ты играешь в нарды?

— Так ведь и ты играешь, и неплохо.

— Откуда ты знаешь?

— Не я ли резался с тобой в шеши-беши в вагоне-ресторане Транссибирского экспресса? Мне ли не знать?

— Странный восточный старичок — это был ты?! Прелестно! Ты был неузнаваем! Ты свалился тогда из отдаленного будущего? Сделал пластическую операцию? Загримировался?

— По совокупности явлений, — туманно произнес он, польщенный моим восторгом.

Квартира была пуста, темна, полна ожиданий.

— Ты говорил, твои родители вернулись.

— Я тебе наврал, чтобы ты не сбежала.

Он зажег свет во всех комнатах, люстры сияли.

— Кстати, они в некотором смысле и вправду тут. Только в другом времени. Иногда я нахожу в кресле матушкино вязанье. Потом оно исчезает. В доме всегда прибрано, по субботам пахнет пирогами.

В столовой накрыт был стол на двоих.

— Какие разносолы!

Разносолы были икорно-колбасные, крабовые, дефициты из распределяльников смольнинско-обкомовско-горкомовских.

— Ты собирался праздновать с надинамившей тебя дамой?

— Ну… с дамой, во всяком случае. Не один же. Дама всегда найдется. И потом, я никогда не расставался с надеждой подцепить именно тебя. В нужный момент.

Большое зеркало без воображения, без трепетной дымки музейной прабабушкиных зеркал, аккуратный советско-гэдээровский трельяж, терпело меня, пока я в трех лицах расчесывала кудри.

— Рыжая, какая ты красотка! Откуда бархатное платьишко взяла? Не напрокат?

— Любимая тетушка из своего старинного наряда перешила.

— Пойдем выпьем.

В телевизоре чинно веселился «Голубой огонек», иллюзия праздника, серпантин летал почем зря.

И чего только я не наслушалась. Любовников и любовниц, говорил он, в разных ветвях ждут нас сонмы; женятся только раз; мы пара! Наши путешествия настоящие, их адрес — время. «Наумов, — сказала я, — говорил, что кладбище — единственное пространство, где адресом человека является время». Глупости. Что нам за дело до Наумова? летим! едем! дай ручку! сердце приложится! Ждет нас великий город Ромбург, куда ведут все дороги. «Не знаю такого города». Дура, это Рим.

Время от времени я выключалась, погружаясь в сон минутный. Высокий берег, морские горизонты, внизу, по дикому пляжу, не слыша меня, идет Студенников. «Где я только не был, — продолжал торговец кошками, — кем не бывал, и тебя ждет то же, вот только маски животного я никогда не надевал». На полминуты оказываюсь на дороге среди полей, обочины и овраги в высокой траве, полно мотыльков, шмелей, ос, пчел, кузнечиков, лимонниц, адмиралов, траурниц, чертополоховок; букварницы среди них нет. На сей раз я выныриваю, когда он произносит:

— …и вечный, известный уйме моряков блевала, blue whale Фаститоколон!

— Ну, ты и заливать, — заулыбалась я. — Надо же. А я думала, ты дундук дундуком.

— Дундук — это твой Студенников, кустарь-одиночка, кружок «Умелые руки».

Шампанское пенилось, бокалы были большие.

— Смотри, рыжая.

Он держал двумя пальцами шарик, похожий на жемчужину. Какую-то прихваченную, должно быть, из путешествий в будущее пилюлю. Всплеск в моем бокале, пузырьки облепили перл, тихо опускающийся на дно, и тут, загипнотизированная зрелищем маленького батискафа, я опять уснула на мгновение единомоментно, провалившись в пустую с белыми сводами комнату с витринами, завернутыми в белые мешки скульптурами, стопками фото в рамках на полу, — видимо, в монтируемый музей. Красавец академик с нерусской фамилией, тут же мною забытой, говорил со мной об Абалакове.

— Вы посмотрите на эти две фотографии, — с этими словами вытащил он нужные рамки из стопки, точно фокусник из колоды карт, — одна предвоенная, другая сорок четвертого.

Два разных человека. Один моложав, почти мальчик, ясноглазый, безмятежный; другой с заострившимися чертами, морщинками, в каждой складке военной формы тьма, даже глядя в объектив, глядит в сторону.

«Он собирался покорить Эверест», — говорил во сне мой собеседник, а из яви вторил голос — за кадром — торговца кошками: «…тектонические пласты сдвигались, Евразия и Индийский континент сталкивались и сжимались — и вышел Эверест, на который никто не может подняться без помощи шерпов, самая высокая точка планеты…»

Удар, толчок, я вернулась в действительность, точно из припадка, фальшивая жемчужина таяла на дне бокала.

— Где была, рыжая?

— Говорила в недоделанном музее с академиком об альпинисте. Академик сам был альпинистом, они были давно знакомы.

— Что сказал он, привидение минутное?

— Он сказал: Абалаков очень переменился за годы войны.

— Война ведь не курорт. И моя бабушка после блокады переменилась.

— Нет, он как будто переродился… сломался… словно в нем свет погас…

— Где служил?

— В подразделении НКВД, сперва под Москвой… в мотодивизии, что ли? или в десантной группе? Потом инструктором в горах Кавказа, где действовал «Эдельвейс».

— Н-ну… что ж удивляться? Десантные группы сбрасывали ночью в расположение немецких казарм, они кинжалами вроде финских ножей вырезали спящих солдат и растворялись в тумане; это, я тебе доложу, не всякому очарованному юноше подходит.

— Еще у него брата до войны посадили, потом выпустили.

— Выпустили? Может, он обязательство дал, подписанное кровью, как сатане: мол, за брата отслужу? А дивизия в горах… слыхал я про Таманскую дивизию… Всякое в войсках бывает. Угрохают кого по пьяни, на войну да на горы спишут. Круговая порука, то да сё. Кстати, мог пить начать. Легко. Алкоголики меняются быстрехонько. А может, они там трахались, как греко-римские педики, дело армейское, тоже не освежает. Старит, знаешь ли, неуловимо. Особенно если не своей волей… Знал я одного…

— Заткнись, — сказала я. — У тебя одни мерзости на уме.

— Зато ты вечно в пионерской форме, слет на тему «Гигиена брака». Бабочка с тремя буквами на крыльях. Пей, твое здоровье.

— Надеюсь, ты не стрихнин в моем шампанском растворил?

Он отлил себе из моего бокала, выпил.

— Надейся. Это вроде тоника. Любовный напиток. Боишься?

Последнее волшебное слово всю жизнь действовало на меня безотказно. Я выпила залпом. Шампанское как шампанское.

— На меня уже действует, — сказал он. — Я хочу тебя. Пошли в спальню.

— Разлетелся.

— Полно тебе, принцесса Грёза. Витаешь в мечтах о прекрасном принце, как барышня уездная из заплесневелого городишка. Вернись на землю. Синица в руках, журавль в облаках. Идем, глянешь, у меня кровать с балдахином, свечи, музыку заведем. Все равно не удерешь, я двери запер, а зелье-то настоящее, слегка задремлешь, кайф словишь, в полудреме целоваться захочешь, и так моя, и сяк моя.

— Ладно, — сказала я, разведчица из кино, надеясь неведомо на что, — я хочу в душ.

Ванная была просторная, голубой кафель, я заперлась на задвижку, пустила воду, включился ацетилен газовой колонки, сердце колотилось, хоть сознание теряй. Надо мной посмеивались скелеты и заспиртованные артефакты Мумификатора, я чуяла через этаж над головою весь их таемный синклит. Я была заперта в ванной, как Абалаков с другом перед смертью, чужая квартира, шум воды; ужас обуял меня. И тут увидела я почти под потолком изыск «Архитектурного излишества»: круглое окно, иллюминатор; а вдруг?

— Не ускользни в мыльный водоворот, не уплыви в слив, ундина! — крикнул из-за двери торговец кошками. — Я уже музыку завел. Что ты там делаешь?

— Мыльные пузыри пускаю, отстань, жди.

Довольный, он удалился.

На цыпочках стоя на батарее, я подтягивалась, отчаянно вцепившись в круглый обвод иллюминатора; видать, зелье действовало на меня некондиционно: мне удалось подтянуться. Хитрый латунный шпингалет, черт, не поворачивается, увы, ура, окно распахнулось, холодный воздух обжег меня. Я вылезла из окошка на странного назначения узкую террасу, римские изыски сталинского дома, узкий козырек с балюстрадой, я бежала вдоль ряда идиотских статуй, рабочие, колхозницы, богини-комсомолки, которые превращались в готовые рюхнуться антики, руки жэковских умельцев подперли их железными подпорками, в реалистические зады в партикулярных одеждах упирались напоминающие хвосты загогулины, каждому идолу по кочерге. Ни лестниц, ни спусков. Я надеялась на какой-нибудь пожарный трап; ничего; одна красотища. Перемахнув через балюстраду, я села на карниз. Высоковато, Инна Лукина, шею свернешь. Я съехала по наклонному карнизу, точно с горки, лечу, меня вмяло в снег, пару минут я соображала: целы ли руки-ноги, жива ли я? Отряхнувшись, выбралась из сугроба на подметенную дорожку, побежала. Сперва меня качало, двор, другой, третий, я выскочила на улицу, перебежала ее, нырнула в знакомую мне вереницу проходных дворов, арка, арка; парадная (единоличная) в квартиру первого этажа, да и окно рядом с ней, хоть в окно входи, были приоткрыты; свет горел, веселились, танцевали, что за танго, я вошла и закрыла за собой дверь.

— Ёлки зеленые! Русалка! Да она вся в снегу! Девушка, ты откуда без пальто? Да она и без туфель! Ты пьяная, что ли?

— Я вышла из окна, — сказала я и разревелась. — Меня хотел чужой жених поиметь, но обошлось.

— Маша, Катя, ведите ее под горячий душ, потом оденьте потеплее да за стол водочки тяпнуть.

В чалме из полотенца, в спортивных шальварах, в огромном чужом оливковом свитере, кикимора болотная, с граненой дешевой рюмочкой в руках, я была совершенно счастлива.

Днем меня разбудила мама, поздравившая с Новым годом и недоуменно спросившая, где мое пальто.

Долго лежала я, вычисляя, как мне добыть мое зимнее пальтишко. Позвонить в дверь, войти и взять? Теперь я побаивалась остаться с торговцем кошками наедине; разве что одолжить у кого-нибудь нож или пистолет? Один из моих родственников работал в милиции и мог бы мне, может быть, посодействовать. Прийти с милиционером в форме? с братом? с подругою? Этот врун и интриган вполне был способен наболтать им обо мне что угодно. Тут меня осенило. Приятель Кости Чечеткина, универсальными отмычками открывавший любую дверь и на деле продемонстрировавший свои способности, — вот кто был мне нужен! В осеннем пальто, в башлыке брата побежала я к Косте.

Тот был нетрезв, сидел в печали. «Такую грустную легенду мне местный фабричный старикан рассказал! Будто бы в подвалах то ли монастыря, то ли епархиального училища, то есть больницы Коняшина, в момент переоборудования приюта для инвалидов Первой мировой войны в больницу имени Пролетарских борцов Слуцких в подвалах замуровали двести убогих. С тех пор в два престольных праздника и в один языческий они стонут там, а подвал зеленым огоньком светится. Я туда ходил. Думаю, правда. Я кости чую. Там в подвалах костей много. Надо подвал размуровать и их захоронить по-христиански». — «Их захоронят в конце двадцатого века». — «Откуда ты знаешь?» — «Знаю. Мне сон был». — «Снам верю». — «Их тайно захоронят, ночью, на Новодевичьем». — «Тайно там уже хоронили, только не на самом кладбище, а за школой, где могила Победоносцева. Вдова его до 1934-го дожила, ее ночью подхоронили в разоренную могилу мужа, отпели шепотом. А ты что пришла? Надо что?»

Окна торговца кошками были темные, Костин приятель открыл мне дверь, ждал меня на лестнице; вошла я все же — на всякий случай — с кухонным ножом, взяла с вешалки свое пальтишко, лисью шапку. Из дальней спальни слышалась тихая музыка, любопытство погнало меня к двери, я оступилась во тьме, толкнула дверь, ввалилась в комнату, где торговец кошками с белокурой девицею, разрисованные фосфоресцирующей зеленой краскою, ползали под балдахином друг по другу. Девица, увидевши мой нож, завизжала, думая, что ревнивая покинутая любовница ее, актуальную пассию, незамедлительно прирежет, а торговец кошками сказал мне как ни в чем не бывало:

— А, это ты? Переверни, пожалуйста, пластинку.

Перевернув пластинку, я поспешно ретировалась. Он хохотал мне вслед.

Дома стало меня трясти, знобило, как в начале гриппа, укутавшись, я уснула, дабы увидеть — я это вспомнила, едва пробудилась — натуральный эпизод из отдаленного будущего.

За школой в новом районе неподалеку от места, где в такси встретила я Новый год — там жила я волею судеб десять лет спустя, — жгли гору противогазов (прощай, гражданская оборона! чао, ГО!), извивались в огне рифленые хоботы, лопались от жара стекла марсианских лупеток. Резиново-жженой вонью подернуло округу хлеще всякой газовой атаки, черным дымом заволокло. Тут же прицепился сон во сне: все в противогазах, люди, куры, боров, домашняя собачка, особый противогаз у слона, мечта авангардиста.

Посленовогодняя неделя выдалась поганей некуда. Безвременье околдовало меня, мороз обчертил Виевым кругом, на душе было муторно, в институте сплошные неприятности.

Я стала жить от з. до о., армейский анекдот: бери, рядовой Иванов, лопату и копай траншею от забора до обеда.

Сумерки сгустились, сплыла синева, полная волчьего воя луна освещала снег. Тащась еле-еле, подняла я глаза на окна мастерской Студенникова. В одном из окон горел свет.

Никогда его лестница не была такой крутой и длинной.

О старый писатель Судьба! классик неумолимый! расскажи мне историю, прозрачную, как сон, цветную, как «Шербургские зонтики», без выворачивания рук, стихийных бедствий, теории и практики катастроф, без тоталитарных пыток, чиновничьего произвола, больничных коек, терактов, без подлостей и недоразумений! расскажи мне историю счастливой любви о нем и обо мне!

Снежинки таяли на моем рукаве; я позвонила. Он тотчас открыл мне — такой, каким видела я его в мечтах: белая рубашка, длинные ресницы, губы чуть дрогнули, когда он улыбнулся.

— Я только что спускался за почтой, — сказал он, — как будто чувствовал, что ты сейчас принесешь письмо.

— В этой рубашке ты и впрямь Грегори Пек.

— Грегори пег, а Джереми сив, — сказал он, превесело глядя на меня.

Видимо, он ждал, что я выну предполагаемое письмо из сумки почтальона, пауза затягивалась, теперь он смотрел на меня с недоумением.

— Я и есть письмо, — сказала я, не в силах отдышаться, — я письмо тебе, вся моя жизнь, ох и мотало меня с тех пор, как ты уехал. Проехала пол-Сибири до горы Туран, пол-Сибири обратно. Была в стране счастья, она в скифских могильниках прячется. Я теперь пишу стихи, помню будущее, пою, пью шампанское с лилипутами. Я нахватала двоек, чуть не стала любовницей мерзавца, живущего двумя этажами ниже телохранителя покойника. Я не могу жить без тебя, Студенников. Какое счастье, что ты приехал. А почему мы стоим на пороге и ты не предлагаешь мне войти?

— Я не один.

— Врешь. Я никогда не поверю, что в твоей спальне сидит блондиночка в чем мать родила и ждет, когда ты перевернешь пластинку.

— Инна, какая блондиночка? какую пластинку? О чем ты? Я не один, жена моя вернулась ко мне.

— Я и не знала, что она тебя бросала. Что же она не выскакивает, как фурия, чтобы накинуться на меня?

— Она спит.

— Я бы никогда не ушла от тебя! Все это время… не было дня, в который не говорила бы я тебе «люблю!» в мыслях моих. Я ведь чувствую, что не чужая тебе, что и ты думал обо мне, что ты рад видеть меня! Кто она такая, эта самодурка, чтобы уходить, приходить, стоять между нами?

— Она моя жена, — сказал он. — Ты говоришь слишком громко, она спит, не буди ее, Инна. Уходи.

Он закрыл дверь, оглушенная, я слушала его удаляющиеся шаги. Несколько минут я не могла идти, ноги подкосились, я села на ступеньку. Может, он врал мне, не спала его жена у него в мастерской (видимо, только что переспав с ним для примирения), он просто не хотел, чтобы я вошла, осталась у него до утра? Я было решила еще раз позвонить, но порыв ветра распахнул дверь на чердак, и в холодном дыхании сквозняка до меня дошло: не в жене Студенникова дело, а в нем самом.

В белых снегах лабиринта зимы я не сразу нашла дорогу домой. По расчисленному расчерченному околотку плутала я, как по чаще лесной, возвращаясь на только что проторенную по первопутку дорожку собственных следов, пока в одном из дворов не остановил меня дом, никогда доселе не виденный. Высокие двери, обрамленные колоннами, лепнина, желтизна — все было таким же, как у прочих сталинских домов Ленинграда и Москвы, ничем бы не отличался, если бы не чудовища, поддерживающие балконы и сидящие на карнизах прилепившейся к западному фасаду полуапсиды. Огромные твари, напомнившие мне издалека существа звериного стиля скифских курганов, по мере приближения привели меня в полный столбняк; я стояла, тупо разглядывая их курино-петушиные головы, чешую на груди, когтистые лапы, сложенные перепончатые крылья. Преподаватель истории искусств, которого так разочаровала я в этом семестре, прежде приводил в качестве примера великолепной студенческой работы мой реферат «Вымышленные животные в изобразительном искусстве»; я прекрасно знала, кто украшал сей скромный шедевр сталинского ампира — василиск! Именно василиск, самый смертоносный фантастический зверь средневековья, убивавший, по поверию, взглядом, пялил на народ гляделки с легкой руки зодчего, из чьего затуманенного жестокостью эпохи сознания и выплыл.

Ночь я провела без сна, лежала тише воды, ниже травы, к утру точно рассчитав, что делать.

Никого не встретив в наумовском коридоре, я постучала в его дверь.

— Студенников приехал, — сказала я Наумову, — он просит вас срочно спуститься, он на такси, что-то хотел вам сказать.

— Инна, я побежал, побудьте у меня, чтобы мне дверь не закрывать.

Наумов устремился вниз по лестнице, а я, притворив за ним дверь, достала из ящика буфета, где хранил он лекарства, две упаковки снотворного, спряталась на кухне в конце коридора, дождалась, когда Наумов, ворча, вернулся в жилище свое, и вымелась на улицу, где мышеловка кремово-лилового отчужденного пейзажа ждала меня, глупую мышь. На минуту я даже пожалела, что мне не перед кем похвастаться напоследок, как ловко слямзила я аптечную подорожную на тот свет.

Деловой мышиной побежкой, не отвлекаясь, втянув голову в плечи, трусила я по знакомому (намеченному ночью) маршруту.

В неприметную — из служебных входов — дверь больницы скользнула я, никем не замеченная, почти бегом проскочила лабораторный корпус (слышались голоса, звон пробирок, смех, крутили ленту Окуджавы: «Наверное, самую лучшую на этой земной стороне хожу я и песенку слушаю, она шевельнулась во мне…»), а вот и бойлерная, бисова теснота, дверь, еще дверь, полный распоследнего серого холода коридор прозекторской, что за удача, ни живых, ни мертвых на пути, дверь во двор, двор, теперь обежать заводской цех, дыра первого забора, дыра второго, я разорвала рукав, спускаясь в подвал (могильной сыростью, привычным теплом аварий теплоцентрали, крысино-кошачьей прелью пахнуло), вылезла в окно, вынула ушко ржавого замка, скрип петель, вот я и в цеховом заброшенном придатке, пыль, плесневелые железные стулья, стол.

Фляжку с водой и граненый стакан я достала мигом, в фарфоровой ступке быстрехонько растолкла таблетки. Растворялись они медленно, слишком медленно, у меня дрожали руки, ну, вроде все растворилось. Тук-тук, открой, отодвинь засов, мерещится, должно быть; или кто-нибудь тоже положил глаз на пристроечку? «Почтальонша!» — закричал стучавший. Я отхлебнула дряни, зубы стучали о край стакана, мерзость, ничего, дорогая, еще немного, и мы у цели, но тут — вместе с хлипкой рамой оконной — ввалился в павильончик человек, выбил из рук моих стакан, влепил мне оплеуху, тяжелая рука, однако; при свете искр, из глаз посыпавшихся, узнала я спасителя своего: то был жилец из дурацкой квартиры номер один, руки в крови, порезался, вышибая окно, после его оплеухи и щека у меня была в крови. «Чертова дура, идиотка, делать тебе нечего». Он влепил мне еще одну пощечину, я разрыдалась в голос, он обнял меня: «Ну, все, все, пошли». С трудом затащил он меня по железной лестнице в свое обиталище, заставил выпить что-то теплое, соленое, пахнущее нашатырем, омерзительное, меня рвало, голова кружилась, он умыл меня, уложил на старый диван, стал щупать пульс, я отключилась, а когда включилась, он сказал: «Вид сейчас у тебя поприличнее, лицо есть, цвет лица есть, зрачки как зрачки. В больницу пойдем?» — «Нет, нет, не пойдем!» — отвечала я, трясясь и стуча зубами.

Он напоил меня кофием с коньяком, укрыл одеялом. «Ты что, сдурела?» — «Меня любимый человек прогнал». — «Ты беременна?» — «Нет, не в этом смысле любимый, я с ним не спала, то есть он со мной, не в этом смысле, а во вселенском смысле то есть…» — «Есть же на свете такие кретинки», — радостно произнес адресат из квартиры один. Он довел меня до дома, сдал матушке: «Не волнуйтесь, ей уже лучше. То ли что-то у нее с печенью, то ли общепитом увлеклась, вызовите врача». Мы пили чай, мама вышла на кухню. «Я стащила у Наумова таблетки», — прошептала я. «Какие?» Я ответила. «У меня сестра их старшая пьет, я тебе достану, вернешь потихоньку. Ну, мне пора, поправляйся. Все же ты бледная, может, зря в больницу не пошли?» — «Ничего не зря, в психушку бы увезли недели на две, на учет бы поставили». — «И правильно бы поставили, тоже мне, любовь до гроба, дураки оба. Прямо не верится, рыжая, а такая дура».

Возможно, в одной из ветвей древа бытия моя жизнь действительно завершилась на задворках Царскосельской дороги во флигеле с железным столом. Словно невидимые часы остановились.

Я ушла с почты, уволилась, спев на пороге почторы последнюю свою фамильную песенку, фальшивую, прерывистую, сбивающую дыхание:

Сыч, Грач, Чиж,

Дрозд, Лев, Жук,

Лось, Мыш, Стриж,

Лунь, Орел, Щур.

Вместо жизни видимость жизни заматывала меня в кокон уныния, кажимостей, мнимостей. Все перестало удаваться.

Само собой, Наумов застукал меня, когда пришла я возвращать украденные таблетки.

Разумеется, вечер, в который поскреблась я в дверь его комнаты, выбран был неудачно (именно в ту неприветливую весну обрела я своеобразное античутье, возвращавшееся в худшие времена всю жизнь). По обе стороны комнаты Наумова писатели, и Петик, и Васик, гуляли почем зря, поскольку у обоих вышли книжки. В комнате слева пели сами, звенели бутылками, хохотали, в комнате справа ржали, брякали, кричали, ставили пластинки. Из-под плинтусов плыл табачный дым, стелился над полом туманом вечерне-утренним.

— Значит, все, что вы говорите, до словечка слышно вашим соседям?

— Ничуть не бывало, — отвечал Наумов, чихая, — слышимость в одну сторону: я их слышу, они меня — нет.

В комнате слева били посуду, в комнате справа, кажется, дрались, кто-то падал. Пришел Косоуров, видимо, с пробежки, в легкой куртке, лыжной шапочке.

— Здравствуйте, вестница, почтовая ангелица.

— Уже нет, я теперь ангелица запаса, от меня вестей не ждите, уволилась.

— Вы гляньте, что она мне вернула. Вместо начатых две упаковки целехонькие.

— А те куда делись?

— Выпить было собралась, да помешали.

— Бог спас, стало быть, — сказал Косоуров. — Рюмочку не нальете? Меня спасал не единожды.

— Остатки перцовки.

Наумов налил: себе наперсток, Косоурову стопку.

— Меня любимый человек прогнал, — сказала я. — А я жить без него не могу. Налейте и мне.

— Вот как, жить не можете?

— Нечего добро переводить, — с этими словами Наумов налил себе наперсток, мне наперсток, Косоурову стопочку.

— Иногда у человека есть пределы… — начала было я, но Косоуров прервал меня:

— Да полно, какие пределы. У человека гораздо больше возможностей, чем принято считать. Узнавши после десяти лет лагерей и тюрем, что выхожу на волю, я из своей шарашки до начальственной конторы по северному морозцу норильского характера сто километров на лыжах прошел. Спешил, не хотел лишних полторы недели оказии ждать. Отпустили меня легко: подумаешь, большое дело, не дойду, замерзну, — туда и дорога. Шел, ел снег, ложился, засыпал, тут же вставал, смотрел на звезды, шел дальше. Дошел, как видите. Ваши, дорогая моя, таблетки для меня смеху подобны. Когда тебя десять лет убивают ежесуточно по двадцать четыре часа то так, то эдак, в вони, грязи, голоде, унижении нечеловеческом, тонкость натуры, знаете ли, пропадает. Мне трудно представить, что можно пытаться покончить с собой из-за несчастной, так сказать, любви.

— У каждого свой опыт. Моя смерть была быстрая, тут же, с ходу, на лестнице, после его слов. Дальнейшее можно считать смертным сном. Не смотрите на меня с высокомерием претерпевшего перед неразумным кроликом.

Дым из-под плинтусов повалил с особой силою, обе загулявшие компании запели (разумеется, друг друга не слыша) одну и ту же песню с отставанием на полкуплета, по-разному фальшивя.

— Мне говорили, — сказал Наумов, — что в шарашках работали то на госбезопасность, то на войну.

— Конечно, — отвечал Косоуров, — на что вся страна, на то и мы. Я все собирался от работы в шарашке отказаться, да слабо мне было.

— Что ж, — сказал Наумов, — Господь и намерение целует.

Тут в комнату в незапертую наумовскую дверь вломились два делегата, левый и правый, разной степени алкогольной интоксикации, и стали звать Наумова каждый в свою компанию обмывать литературные успехи. Наумов отказывался. Нехорошо, старик, задаешься, замыкаешься в себе, не отрывайся от собратьев по перу, как это ты не пьешь? Вон рюмашки на столе, неужели ты нас не уважаешь?

Я ушла, Косоуров с Наумовым нагнали меня на улице.

— …А дальше Фауст из рассказа, — говорил Наумов, — и говорит, мол, все мы исходим из предпосылки, что каждое событие имеет причину, а также само может являться причиною и порождать следствие. То есть будущее так же неизменимо, как прошлое, предопределено, стало быть, уже существует, но невидимо. Вот ведь, право слово, сразу видно, что немец написал! Просвещенный, талантливый, но регламентированный невесть чем. Я тут же вспомнил одну работу митрополита Дмитровского, Трифона Туркестанова, «Зарождение зла». Хорошо портрет его кисти Корина помню. Владыко Трифон утверждал: в том грех первородный Адама и Евы состоит, что предпочли они свободному развитию сил духовных физическое питание плодами известного сорта, подчинили свою породу внешним материалистическим влияниям, закон свободы променяли на закон механической причинности…

У меня слезы полились, Косоуров посмотрел на меня искоса.

— Вы, говорят, стихи теперь пишете?

— Пишу…

— Прочтите что-нибудь.

— Как, вот тут, на улице, в снегопаде, стихи читать?

— Мне Гумилев на шпалах лагерной узкоколейки читал — и ничего.

— Да не был Гумилев в лагере. Его здесь расстреляли, то ли у канатной фабрики, то ли во дворе, то ли в Шувалове.

— Мне не Николай Степанович стихи свои читал, а Лев Николаевич, сын его.

— Можно, — всхлипнула я, — я вам в другой раз прочту?

— Да можно, можно. Пишете, и пишите, чем чужое снотворное-то жрать. Гадость какая. Всем грешно, поэту тем более. Вот когда я изучал пыль Туркестана…

Наумов поймал такси, они заплатили шоферу, затолкали меня в машину, отправили домой.

И началась другая жизнь. Оказалось, что стираются из памяти черты любимого лица, забываются ужимки, манера смотреть, жесты. Но состояние счастья снилось мне иногда, забыть его было невозможно.

Уронив в Мойку рулон своих работ по живописи, я получила еще одну двойку и оставлена была на второй год с заданием на лето, даже количество этюдов было оговорено. Думаю, в историю с уплывшими работами никто не поверил.

Хороший знакомый родителей, акварелист З., договорился с соседкой своей постоянной хозяйки в Старой Ладоге, что смогу я жить у нее в комнатке за печкой за небольшую плату; мне было все равно, куда ехать, я собрала рюкзак, взяла в руки старый, видавший виды этюдник и к вечеру, обогнув крепостную стену, вышла я к мосткам, где ждала меня лодка с перевозчицей.

Течение Волхова было сильным, вода холодна, трава зелена. З. с женою стояли на том берегу, махали мне. Моя хозяйка постелила мне сенник, угостила испеченным к моему приезду пирогом из хлебного мякиша с рыбою, уснула я мертвым сном впервые за последние месяцы, и во сне возник пастух, живший за горою Туран.

Он не был похож на чабана, на чьей кобылке я каталась под енисейскими облаками. «Абалаков, Абалаков, тебе письмо!» — кричал примчавший из села почту шофер, и я ждала, что сейчас выйдет из-за горы альпинист моих сновидений; но вышел битый жизнью слепой на один глаз («в левом глазу темна вода разлилась») человек лет пятидесяти с лишним, ведя под уздцы рыжую худую лошадь. «Ну, пляши, Халда, пляши! — сказал он ей. — Нам весточку притаранили незнамо откелева. Может, с того света от сродного брата? Мы с ним в младые лета на вольных хребтах орехи делали». Конверт сунул он в карман надетого на застиранную майку расстегнутого жеваного пиджака. На шее у него болтался сверкающий военно-полевой бинокль.

— Какая у вас лошадь рыжая! — сказала я. — Симпатичная. Только худая.

— Чего это худая? С какого перепугу? Вот в апреле-мае — да! Каждый год картовной ботвой отпаиваю тебя, Халда, когда тебя весна берет. Вот тебя, девка, видать, тоже весна берет, ты рыжая да тошшая, кто б тебя к картовной ботве приохотил, за милую малину бы ела, в тело бы вошла.

— Откуда у тебя, Пантелеймоныч, такой бинокль? — спросил шофер. — Шик-блеск!

— Да-а! Такой бинокль в хромовых щеголяет! Помощник Данилыча мне за заслуги перед наукой подарил.

— Какие-такие заслуги перед наукой? — спросил подошедший грейдерист. — Сядешь у раскопа да три часа на корточках с погасшей самокруткой сидишь, на чужую работу глядючи. А скажи, скажи: ты белая котомочка але головной сибиряк? Але чё? Але была у собаки хата? Может, ты из полевых людей?

— Ты-то с ветру человек, — отвечал пастух, — а мы местные, хотя и бланковой гоньбе подлежали. Для чё мне чаному и драному, сонному и вечному свои биографии сообчать? Ты меня на притужальник не бери, некогда мне болтки болтать, меня овцы ждут.

Тут вскочил он с неожиданной прытью в седло, сказав мне:

— Ох, рыжая ты какая, девка, как алтайский волк. Смотри, под дождь не попади, день-то не клёк, семером ходит, в мизгиревых гнездах хозяева в середочках сидят. Вдруг польет — враз полиняешь, чалая станешь але сивая. Айда, айда, Халда, туча на блатной шарик щас найдет!

Пока удалялся он, крича непонятное, в облаках пыли, проснулась я, не понимая, где я, дрожа от холода, натянула свитер, уснула опять, снова возник пастух, сидел на горе, глядел в бинокль, приговаривал: «Отпусти, Данилыч, ково из ребят медны колесы на Туране искать. Будут медные колесы, я к ним бричку сделаю, доеду на Халде до Бири быстрее всех, чай, телега-то на железном ходу, стуром летел бы, домчал бы враз! А что ж ты, Данилыч, ко мне не зайдешь? Забыл ты, что ли, что у меня в голбце самогонный аппарат стоит? Да и квас уядрел». — «А то я не зайду, — отвечал невидимый Грач, и узнавала я голос его, — что помер я, будто ты не знаешь, что меня нет?» — «Да знаю я, знаю, — отвечал Абалаков-пастух, — меня ведь самого давно тут нет, веришь ли, я все на горе сидел, в бинокль на мир глядел, зеленого клюкнувши, всех овец моих покрали, двух скотский врач вылечить не смог, и опять меня в тюрягу бланковой гоньбой погнали, ох, да не заходи ко мне в дом, Данилыч, когда придешь, там все перебито, аппарат тю-тю, пыль, мизгири; даже мыши сбежали; ты лучше ночью проедься на грузовике, фары засветивши, так, как бывало, в снопах световых станут зайцы мелькать, птицы большие порскать, всяки белки, боровая, выходная, голая, дошлая, чистая, хвостовая, подполь, синявка, сосновка; а то и бесхвостый горносталь… Да и я бы тебе навстречу на Халде на вершине прогнал, подарил бы тебе, как ты у нас Александр, александрийского листу венок. А хоть и веник. Чтобы век тебе во славе быть. Как сродному братану моему».

Тут привиделись мне два скелета: один на грузовике, другой на лошади, я заорала благим матом, скатилась со своего сенника, моя хозяйка крестила меня: «Ты что, девка, ты что? Господь с тобой!»

Утрами и вечерами — а этюды, как известно, лучше всего писать при утреннем либо вечернем освещении — прогуливала я свой старенький этюдник по травам лугов высокого берега Волхова, где тропинка бежала между курганами. На том берегу, где стояла крепость, тоже были курганы, в одном из них, по преданию, нашел упокоение Вещий Олег; и все змеи округи были в родстве со змеей, выползшей из черепа его любимого коня.

Утром туман поднимался с низин и вогнутых чаш межкурганного пространства, вечером (незаметно, исподволь, недаром и говорили: «Пал туман») возникал не только в низинах, в каждой ямине, колдобине, бакалде, делая пейзаж инопланетным.

Подружка моя, в отличие от меня благополучно перешедшая на следующий курс, снова уехала в экспедицию на Енисей, я написала ей, она ответила, но письма шли долго, наша переписка оказалась короткой.

«Из моего окна, — писала я, — видны Волхов и Егорьевская церковь семнадцатого века, белая невестушка. Тут рассказывают о чуде с фреской „Чудо святого Георгия о змие“; фреску забелили, но в конце осени стала она проступать на заиндевелой стене, исчезала на время, проступала снова. Паломники аж из Новгорода приезжали. Теперь фреска расчищена, она удивительная: святой Георгий на голубом коне, плащ развевается на ветру, в руке святого щит и хоругвь (не копьем, как все Георгии мира, включая того, что на московском гербе, но словом Божиим победил он дракона!), а змия-то, дракона побежденного, ведет, точно овечку, на веревочке спасенная святым Егорием царевна Елисава. Святой Георгий показался мне похожим на Студенникова (не пиши мне на это в ответ, что я дура: сама знаю).

Места тут особые, ни с чем нельзя спутать староладожские небо с водою. На любом этюде любого художника смогу я узнать их. Ничто дурное тут не властно».

«Ты там, — писала я подруге, — где в ушедших под землю срубах археологи и воры веками ищут скифское золото; а у меня здесь курганы так высоки, что я приняла их за холмы, местные зовут их сопками; но захоронения здесь беднейшие и скромнейшие: десять-двенадцать веков назад считали здешние люди, что кончена мирская вещевая суета, но память только начинается, издалека должны быть видны могилы достойных, как издалека видны горы. Может быть, с гор и прилетают к здешним сопкам, нагорьям, низинам облака неповторимых староладожских небес».

«Художник К. сказал: в этих местах пребывал не только Рюрик, но и Рерих, то ли в Извару едучи, то ли из Извары».

«Вчера, сидя на вечерней скамеечке, узнала я, что подолгу жившие в Туркестане (в именуемой Таджикистаном части его) художник З. с женою до войны познакомились под Сталинабадом (они называли его кишлаком Дюшамбе) с пребывавшим в командировке Косоуровым и с писавшим этюды Абалаковым! Ну, не тесен ли мир? Не тонок ли слой? Жду ответа, как соловей лета! Привет всем, кто помнит меня».

По верхней тропинке перед забором, у которого уже была занята заветная скамеечка, проехал на допотопном велосипеде почтальон (к заднему колесу приладил он щепку, проезжал с фасоном, с трещоткою, кланялся обществу, приподняв картуз), проезжал он вечерами в одно и то же время, стало быть, я опоздала к началу посиделок, присоединясь к собеседникам, как съезжавшиеся на дачу пушкинские гости: ad abrupto.

— …Там рыбалка, в Туркестане, тоже на особицу: неподалеку от нашего кишлака, например, возле мельницы маринку, среднеазиатскую арычную форель, на ягоды белого тутовника ловили, леску без грузила поверху пускали; ох, хорошо брала!

— А что такое Туркестан? — спросила перевозчица.

— Туркестан, — отвечал акварелист З., — это мутные мелкие ледяные реки, узенькие улицы, слепые стены, глиняные заборы, мимо которых едет на ишаке старик, вытянув вперед прямые ноги (чтоб землю не задевать), девочки в розовом в цветных тюбетейках, продавец облитого бекмесом снега, цветущий миндаль, чайханы, безлиственные цветущие сады (бело-розовой пеной залито все), закат над снежными горами вполнеба, черный прозрачный небосвод с огромными, живыми, дрожащими заездами. В долину уже пришла ночь, а снега высоких гор все еще алы.

— Понятно, — сказала перевозчица. — Туркестан — это Туркмения?

— Это Узбекистан, Таджикистан, Туркмения, Казахстан и Киргизия, вместе взятые.

Настал час тумана, собеседники, продрогнув, разошлись, а мне впервые довелось испытать неприятную полудрему, прерывный сон с частыми пробуждениями, снящимися пробуждениями, мглой; голоса, чтение вслух без изображений, иногда всплывавших чуть позже. Монотонный голос читал: «В глубине глухого памирского ущелья, у бешеной серой реки мы встретили артель таджиков-золотоискателей. Кучка бронзовых людей в грязных и рваных, некогда пестрых халатах, с жадными глазами сгрудилась вокруг старшого — старика с черной кудрявой бородой. В позе Будды, неторопливо и бесстрастно, полузакрыв глаза, словно священнодействуя, он отмывал песок в деревянном тазике, ловкими движениями сплескивая воду».

Тут набрала цвет картинка, под звон в ушах (колокольчики? морок жары?) я увидела обе группы — и золотоискателей, и альпинистов. Я видела серый песок на берегу уносящей песчинки реки, блики на воде, песок в деревянном тазике, в котором с каждым движением старика под лучами палящего солнца вспыхивали искры маленьких золотых пчел-самородков: серый песок уходил, золото прибывало.

— Домой приеду, — сказал Абалаков, — жанровую картину с золотоискателями напишу.

Мне приснилось, что я проснулась и нашла на берегу Волхова несколько восточных монет (динары? дирхемы?) да горсть золотых лепестков. «Что это?» Невидимый некто из-за левого плеча отвечал: «Чешуя дракона царевны Елисавы». — «А что за монеты? Из Персии?» — «Из Туркестана». — «Откуда они здесь?» — «Как откуда? Торговали. Торговал Север с Востоком, от Русской гавани до Сырдарьи путь шел. Волхов, Волга, Вышний Волочек. Как тебя, рыжая, звать? Часом, не Елисава? Приходи между полуднем и полночью к курганам на той стороне, перед деревней, там ящерок увидишь, драконовых потомков; ох, измельчали, измельчали, — а прошлое помнят».

Я снова во сне проснулась во тьму. Бестрепетный голос лектора: «Прошлое — это минное поле. В нем много неизведанного. И если прогремит взрыв, открываются бесконечные пути возможных вариантов событий. Каждому участнику которых кажется, что происходит в качестве единственно возможного именно его вариант». Чтец вздохнул, дочитывая: «Русская действительность тем печальна, что бинарна: или святой, или черту брат. Киевская Русь, равно как и Новгородская община, бинарной не была: существовало третье — рыцарское начало. Разрешалось быть человеком». Он захлопнул свой талмуд, от хлопка я проснулась натуральным образом, слушала, как хлопает крыльями, кукарекая во все горло, любимый хозяйкин петух петел Павлин.

«О чем только не говорили вечерами на скамеечках! — писала я в Сибирь подружке моей. — О Вещем Олеге, о горной деве Дали, о таджикском черте, неотступно преследовавшем секретаря райкома, о новомодной бухарской свадьбе с прибывшим на нее по путевке обкома комсомола в качестве почетного гостя авангардистом из Ленинграда, о фарфоровой птичке скульптора Орлова, зачаровавшей генералиссимуса, о большевистском подполье ГУЛАГа под руководством Стасовой, о тайном квартирном городе, о злодее-гипнотизере, „черном человеке“, о засекреченной плантации семян из египетских пирамид, о гопниках с Лиговки; рассказала и я пару историй из будущего и два сна».

«На вопрос: „Что такое Туркестан?“ — художник З., — писала я, — ответил: „Это базарный поливальщик, разбрызгивающий из бурдюка воду так, что каждая драгоценная капля падает отдельно, это сторож Сарезского озера, это каландары с чашами для подаяния из скорлупы кокосовых орехов, факир, выращивающий на глазах толпы из семечка манговое деревце, чтобы кинуть в зрителей несколько плодов манго, базар в Диарбекире с коврами, седлами, колыбелями, глиняными сосудами с шербетом, парчой, чекменями и многим другим, стихи Бабура, готового отдать Индию за встречу с любимой; это песня ашика Гариба:

Острым умом пойми странные мои речи.

Хочешь раба купить? Можешь купить, Сенем…

Я с красотою одной издавна жажду встречи.

Хочешь раба купить? Можешь купить, Сенем…

Только одних цепей ждут, томясь, мои плечи.

Хочешь раба купить? Можешь купить, Сенем…“»

«Удивительно, — писала я подружке, — но я влюблена в Студенникова, как восточные поэты влюблялись, хотя ничего во мне нет от Востока, ничего мужского во мне нет; почему же о моих чувствах чокнутых точнее всех сказали Хафиз и Бабур?»

«О чем только не говорят у костра под звездами Минусинской котловины! — отвечала мне подружка. — О формах северных сияний (знаешь ли ты, что на небе Заполярья часто встречаются сияния, повторяющие очертания берегов Северного Ледовитого океана, фрагменты географической карты Арктики, а у Южного полюса — Антарктиды?), об искусственных светящихся облаках, запускаемых в небо исследователями физики атмосферы (французское светящееся облако было видно за 1800 км — в Нарьян-Маре!), о том, что Уральские горы — продолжение Новоземельных, о неиспиваемой бутылке, о таежных Лыковых, о бродячих кладах, о говорящем балбале, о протокольном егере, о северных островах, позволяющих изменить всю жизнь, о подземных городах-заводах, входы в которые взорваны (мертвецов и мусор, а также изделия заводские время от времени поднимают стражи на поверхность земли, тот же дозор принимает в потаенных шурфах провиант, сырье и одежду), о воркутинских беседах с марсианами, о насылающей погоду военной летающей метеостанции, о казаке с Шикотана и вышивальщице Аннушке из Гамбурга. Всего и не перечислить».

В конце письма сообщила она мне, что пастуху один из археологов подарил бинокль, тот относится к подарку как к тотему либо божку.

В середине августа пришли грозы, душевный покой мой начал подтаивать. А потом пошел дождь и в конце концов измыл меня из Старой Ладоги, лето кончилось, точно занавес упал.

Уезжая, я ждала автобуса на той стороне реки, у крепости, смотрела на куполок Георгиевской церкви, думала о ведущей дракона Елисаве, пока не вспомнила читанную мною в будущем книгу Карла Сагана «Драконы Эдема». Я думала о староладожском святом Георгии, похожем на любимого моего, и о тексте Сагана; в книге говорилось, что мы родственники не только кротким млекопитающим, но и хищным рептилиям, нам сродни и жертвы, и убийцы, в нашем мозгу припрятаны, приручены, посажены на цепь саблезубые повадки, жестокость, холодная кровь, презрение к слабым, легко воспламеняющаяся ненависть: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»; выходит, оба животных басни — я, и волк, и ягненок… Я чуть не расплакалась под дождем, но тут пришел автобус, запихал нас вовнутрь, пытая тряской дорогой, передал поезду, из поезда попала я в глотку метро, выбралась из метро на меридиан, обведенный крепостными стенами ливня. Осень подтягивала войска.

К концу сентября я стала одной из лучших учениц на курсе, отличница-второгодница, не вылезала из библиотеки, засиживалась в мастерской; мной были довольны все педагоги, радовались и родители. Все сошлось на занятиях, ничто больше не интересовало меня. Любовное помешательство мое померкло, притихло, «с глаз долой, из сердца вон». Чувства срабатывали наподобие пресловутого компьютера-переводчика из будущего: на входе (на языке икс) — «с глаз долой, из сердца вон», на выходе (на языке игрек) — «бессердечный невидимка». О бессердечный невидимка! ненастоящей и неполной стала жизнь без тебя. Мой бог времени, языческий крошка-хронос напоминал иллюзиониста, в чьем цилиндре бесследно исчезал предметный мир бытия. Шуршала золотым плащом осень, ассистентка факира.

Ненастоящее бутафорское золото из сундуков клада фальшивомонетчика, ветшающий гардероб временщика, осыпающаяся пыльца усопшей моли блистали в моих осенних этюдах, восхищавших кафедру живописи.

Московский проспект теперь стал мне совершенно понятен: идеалисты тут возводили Новый Город.

Бывший Петербург должен был совершить бросок на юг.

Он в плане и так был похож на раскрытый на юг веер.

Одним из творцов плана нового города и главной его меридианной магистрали был Ной Троцкий, автор проектов незабываемых. Преддипломная его работа 1919 года называлась «Народные трибуны в Петергофском парке». Трибуны представляли собой стадион для массовых собраний с участием десятков тысяч зрителей. На дипломе архитектор разработал «Дом цехов», чье назначение было смутно, а в решении фасадов овеществилось чувство «торжественной приподнятости и мощи». Имелся двор для многотысячных митингов, поражали воображение колоссальные аркады. Далее создан был проект крематория, своими апсидами напоминавший элеваторы с силосом в Буффало; гигантский цилиндр основного здания колумбария (который должен был быть возведен на участке Александро-Невской лавры) был бы виден издалека, однако проект положили под сукно, под временный крематорий приспособили здание бань на Васильевском острове. Дошло дело и до новых бань, первоначально собирались разместить их в Литовском замке, потом на Ватном острове, термы с размахом, с душами, плавательными бассейнами, спортплощадками. По мысли Троцкого, «термы, Адмиралтейство и Биржа должны были составить единый ансамбль; для усиления эффекта здание бань увенчано шпилем, симметрично с Адмиралтейским». Жилые дома предполагалось соединить с банями галереями, не забыв присобачить к термам скейтинг-ринг и солярий.

«Хотя бы нам давали десятки, сотни синодов и сенатов, — говорил Луначарский в речи по случаю открытия ПГОСХУМ, — и других зданий старого образца, буржуазных домов, этого нам не достаточно, это не выражает нашу потребность, мы хотим иметь свой дом, на заказ по нашему росту, а не с буржуазного плеча». Автором одного из своих домов, а именно Большого дома на Литейном, тоже был Троцкий, и это детище воплотилось, в отличие от «Дворца рабочих», с митинговыми и театральными залами на три-четыре тысячи человек.

Но опыт проектов, их стиль, применение рустовки, скульптурных фигур, ризалитов, аркад, был учтен при постройке главного здания нового города — Дома Советов на Московском проспекте.

— Не могу вспомнить, никак не могу, — говорил Наумов, — кто же из наших зодчих дружил с любимым архитектором Гитлера? Переписывались, в частности, не один год. Кажется, не Троцкий. Иофан? Нет, не помню.

Картуш Дома Советов в виде герба первоначально собирались сделать из бронзы с введением светящихся самоцветов, но в итоге выполнили из бетона; весил он сто двадцать тонн. Площадь перед Домом Советов при постройке сократили с пятидесяти до тридцати восьми га. Для сравнения: площадь Дворцовой — шесть га, Красной в Москве — четыре с половиной га.

Идея нового города, приходящего на смену старому, постепенно мельчала и тускнела, но все еще занимала умы. Эпоха застоя придавала ей домашность, социализм с человеческим лицом склонялся над скромными макетами виртуальных кварталов ее.

Это должен был быть новый город с новым центром, где главными героями стали бы празднества, похороны и парады, город, в котором не строили свои долбаные дворцы царям царские сатрапы, где не взрывали церквей, их строить никому в голову бы не пришло. Никакого старья. В музеях нового града выставлялась бы только советская живопись; герои ОСТа, скажем, босые ткачихи, существа с лицами, писанными по иконописному канону (но сплошная героическая плоть, никаких молитв, ихнего духа, химеры совести, совесть только социально обусловленная — местного пошиба стыд).

Скульптуры в Южном Ленинграде пусть стоят только свои и для своих, никаких монархистов, гуманистов и формалистов. Ленин и Ленин (поначалу — и Сталин), соратники, герои, Рабочий, Колхозница, Девушка с веслом, Космонавт непременно на проспекте Космонавтов, впрочем, это позднее, а поначалу — Летчик. Из писателей только Пушкин. В районе речного вокзала, лучше ближе к Рыбацкому, — Петр Первый, монументальный, с портальный кран, в голове глушилка для вражеских «голосов» и отгонялка для птиц (пусть ЛИАП с Военмехом проектируют), чтобы не гадили на лицо скульптуре и гнезд поганых в ушах и на треуголке не устраивали.

Ширина проспекта, проспектов и площадей должна быть такой, чтобы при атомном взрыве развалившийся дом не образовывал завала на транспортной артерии (что не только архитекторам, но каждому школьнику на уроке ГО давно разъяснили). Само собой, метро. Побольше кинотеатров. Непременно ДК. Хорошо бы какое-нибудь производство, чтобы где жили, там и работали. Бетон и стекло!

С парками нечего возиться, буржуазная возня, дорого, да и разучились; пусть будут бульвары! Бульвар Новаторов, бульвар Авиаторов. Во дворах разрешить жителям сажать деревья и коллективные цветники. Но деревья пусть растут только до четырехметровой высоты, потом их спиливать и сажать новые. Конечно, роддом. Дворец бракосочетания. Хорошо бы Дворец спорта. Обязательно стадион! Или спортивный комплекс. Пара ПТУ. Несколько площадей, просторов простора. Новый город радиофицировать, чтобы музыка и правительственные речи парадов, марши похорон, сообщения («Все на субботник!») были слышны всем. Светлые типовые многоэтажки! Кварталы и комплексы типовых зданий! Побольше равенства народу!

В конце 60-х в общей компании пьяный комсомольский работник сказал Хану Манувахову: «Народ? Что такое народ? Это малайцы на скотовозках».

Очевидно, имел он в виду общественный транспорт.

Развитую систему общественного транспорта жителям новостроек! И подумайте, как следует подумайте о размещении новейшего тюремного комплекса, это вначале как-то вовсе упустили. А солярии на крышах? Ведь у нас будет Город Солнца! Тогда и установки, чтобы облака разгонять. А вот это лишнее, управятся с самолетов в дни особо ответственных торжеств. А воспитательная роль детских площадок? О, и она! Ракеты! Космодромы! Побольше космоса у песочниц! А кладбище? Лучше крематорий.

Крематорий, как известно, был замещен Парком Победы. Я писала Парк Победы, но в прудах его вечно пропадали отражения, стояла мертвая вода. По выходным по этой самой причине я перебиралась с этюдником на Обводный. Наконец-то мне стали удаваться оттенки серого цвета, но не серебро мерцало в них, а ртуть со свинцом.

Пока писала я фасад знакомого дома на Обводном (старательно вводя в свинцово-серый дозу лимонно-желтого, колер самородной серы), дом стал играть со мной в будущее, обветшал, расселился, припылил стекла необитаемых квартир, приотворил кое-как заколоченную раскупоренную дверь центральной парадной, стал домом последнего пятнадцатилетия двадцатого века.

Я вошла, повинуясь немому приглашению двери, зная, что сейчас увижу торговца кошками в последний раз.

В предпоследний встретился он мне в подземном переходе метро на Невском: молодой, много моложе меня, в белых кроссовках. Он торговал котятами и кошками. Котята в тесном ящике из оргстекла спали, ползали друг по дружке, пялили глазенки. Щенки спали в картонной коробке.

— Так вот почему ты назвался торговцем кошками.

— О, кого я вижу! Мы в летах, в бедности. Вырядилась моя Коко Шанель в секонд хэнд.

— Подлый коробочник!

— Статью вчерашнюю прочитала в тупой либеральной газете? Что ж, у меня нынче такой бизнес.

— Другого не нашлось?

— Этот веселее. Не делай злые глазки. Не вздумай закатить мне оплеуху. Вон милиционер идет. Заберет тебя как бомжиху за хулиганство.

— Может, он тебя заберет за незаконную торговлю в переходе.

— Ни в коем разе. Я ему взятку дал. Он меня крышует. А ты уходи, не мешай торговле. На досуге думай обо мне. Мое предложение остается в силе, рыжая. Вдарим по календарям. Мне никакой для этого косоуровский «лифт» не нужен. Сам справляюсь, могу тебя прихватить. Омолодишься, разживешься. На мобильник, дарю, голодранка, своего-то небось нет. Там моего второго телефончика номерок. Звони, когда надумаешь.

— Подлый живодер!

Я швырнула ему под ноги мобильник.

— Женщина, в чем дело? Проходите, проходите, — сказал милиционер. — Тихо себя веди, скромно, а то в кутузку загремишь, мало не будет, что стоишь, вали отсюда, старая сука.

Полупритворенная облезлая дверь дома манила. Я вошла. Обшарпанная лестница, заваленная окурками, бумажками, помоями, в туалетных подтеках, ждала, застыв ледником ступеней. Я поднялась на один пролет, ударило в лицо волною ужаса, подобного испытанному в московской квартире из сна. Воздух ходил ходуном, пытая слух шорохами, скрипами, скулежом, хрипом, приглушенным писком, истязая обоняние вонью. Смешанный запах кошачьей мочи, разлагающейся помойки, выгребной ямы, тлена, сладковатый смрад смерти. В ободранных кубатурах лишенных дверей бывших квартир валялись объеденные картонные коробки, трупики щенят, котят, кошек; голодные, кожа да кости, еще живые детеныши животных бродили, качаясь, ползали или лежали, обессиленные голодом и болезнью, пытаясь подать голос. То был склад коробочников, продававших на окраинах птичьих рынков или у метро котят либо щенков; агенты-старушки собирали животную мелочь у неспособных утопить ее сердобольных горожан, хозяйки окотившихся приплачивали за то, что детенышей «пристроят в хорошие руки». Торговцы собирали дань, включая половину денег, рассовывали животину по коробкам. Чтобы мелкота не расползалась, ее успокаивали малыми дозами снотворного. В первое время в питомнике-саркофаге тварей подкармливали дешевыми кошачьими консервами; но те, кто был послабее, те, кого не удавалось быстро продать, те, кто заболевал — а в итоге болели все, — были обречены.

Из шевелящейся полуживой-полудохлой массы выбрался маленький котенок, кинулся ко мне, взобрался на грудь, мурлыкал, тыкался мордочкой, счастье было бурным: нашли! спасли! узнала! Котенок был занятной расцветки: черно-рыжий, полмордочки золотистопесочной, в черных крапинках разводах. Я гладила теплый комочек с колотящимся сердчишком; тут вошел с пустой коробкою торговец кошками.

— О, какая встреча! — воскликнул он, улыбаясь. — Рад тебя видеть. Я теперь живу неподалеку, на первом этаже пиццерия что надо, пошли, приглашаю.

Дребезжали, расхватанные акустическими ямами концлагеря для малых сих, слова его.

— Ты не видишь, подлая скотина, у меня животное живое на руках, а у ног дохлые, неужели я с тобой пойду?!

— Животное? — спросил он, подходя. — Ну, это мы поправим. Зачем тебе от моего предложения отказываться в который раз? Это неучтиво. А руки мы тебе сейчас освободим.

С этими словами схватил он моего найденыша за шкирку и вышвырнул в окно. Кошачий вопль. Визг тормозов, я кинулась вниз по лестнице, он смеялся мне вслед; от двери увидела я, что метрах в пяти, виляя и качаясь, оставляя на тротуаре капельки крови, трусил вдоль дома мой котенок. «Кс-с, кс-с, стой, киска, это я!» Услышав мой голос, малышка нырнула в леток подвальный, пропала. Я обежала дом, подвальные двери были приоткрыты, кажется, нужная мне по центру дома, я спустилась на несколько ступеней, заваленных мусором, отворила скрипучую железную погнутую створку, свет отверстия, в которое нырнул котенок, был мне виден; я продолжала спускаться, но подвал залит был жижей, смесью воды и сточных вод. На маслянистой темной прорве только круги расходились. Думаю, моя ослабленная голодом и страхом животинка ударилась, падая, о тротуар передними зубами, сломала нёбо (именно от этой травмы большей частью погибают неудачно падающие с высоты кошки, как объяснил мне когда-то знакомый ветеринар), ополоумев от боли, метнулась в подвал, надеясь спастись, отлежаться, обрести убежище, последний обманный всплеск живой надежды.

Выскочив во двор, я увидела прислоненный к стене ржавый лом, схватила его, не чуя тяжести, помчалась на улицу, влетела в парадную, поскакала, задыхаясь, наверх, в первый момент не сообразив, что у входа и на лестнице расступились предо мной люди.

— Где он? — спросила я стоящих на площадке. — Где торговец кошками?

Кто-то взял у меня лом.

— Удрал он, по чердакам ушел.

Кажется, то были кошатники, собачники, скотские доктора из Общества защиты животных, которых навели на «малину» торговцев кошачье-щенячьей жизнью. Полуживую мелкотню разбирали, растаскивали по домам, надеясь выходить.

Медленно перешла я через мост, задыхаясь, оглянулась. Дом стоял в самом обычном жилом обличье конца 60-х, этюдник оттягивал мне руку, жизнь в чужих и своих обносках ждала меня впереди.

Кое-как довлачилась я до конца ноября. Сидя в трамвае, я глядела на пасмурные городские пейзажи. Трамвай остановился на светофоре, мелькнул знакомый рыжий плащ, то был Студенников с детской коляской, остановившийся что-то поправить в младенческом возке.

Тут же движение возобновилось, грузовики, автобус, троллейбус скрыли от глаз моих волшебную жанровую сценку, быстрее, быстрее, следующая остановка, вторая, третья. На третьей я выскочила, перебежала на другую сторону, села в другой трамвай, поехала обратно. Конечно, Студенникова с коляской уже не было.

— Я больше не могу, — сказала я, охрипнув внезапно. — Отправьте меня отсюда.

— В последний раз, Инна. Иначе вы и впрямь будете с вашим, как его? — торговцем кошками? — вечная пара.

В «лифте» я выбрала год и день молниеносно.

Там, где я оказалась, был вечер.

Был вечер, я уже была разведена, маленького сына на выходные забрала бабушка, мне уже подарила подруга билет на спектакль генуэзского театра.

Я курила, листала блокнот, где записи из прошлого причудливо перемежались записями из будущего, почерк успевал поменяться трижды. Где-то в середине я прочла: «Я не помню себя прошлую и не совпадаю с собой будущей. Все не в фокусе». Что вполне соответствовало действительности.

«Будущее неизбежно, предопределено, но может не состояться. В промежутках нас подстерегает Господь Бог». Хорхе Луис Борхес.

«Жизнь и сновидения — страницы одной и той же книги». А. Шопенгауэр.

«Реальность — одна из ипостасей сна». Борхес.

Завершался цитатник отрывком без начала, конца и подписи: «…у обских угров сильна фратрия Филина, сакрализована Сова, связанная с образом богини-матери Калташ. Молодая богиня распускает волосы, и они развеваются, как семикратная Обь, и струится из них дневной свет»

Юность осталась позади. Я знала, чего хочу, знала, что хороша, привлекательна, знала, что Студенников помнит обо мне. Я уже не была прежней влюбленной девчонкой. Мы должны были встретиться — случайно — на спектакле, эта встреча могла переменить его и мою жизнь. Судьба сведет нас завтра, думала я, у нас будет настоящий роман, а не развеевшаяся в воздухе девичья греза, он уйдет от жены, мы поженимся, нас ждет счастье. В полной уверенности, что все так и будет, я оторвала лист календаря, легла спать, чтобы увидеть не квартирный город (то есть город изнутри, где проходили мои пути из квартиры в квартиру, из дома в дом, подобные лазам яблочного червя), не дачу, не мелкие детективы, не изыски сюрреализма, — но забытые за долгие годы горные вершины в снегу.

Фуникулер. Качается сиденье. Скрип качающегося сиденья в абсолютной тишине. Яркое солнце на снегу. Голубые тени.

Маленький двухэтажный дом, солярий на крыше. Ледяные скульптуры, снежные статуи. Среди них одна белого мрамора. Альпинист, альпинистка, дервиш, девочка с бабочкой на ладони, мальчик с бумажным змеем. Из двери выходит на террасу второго этажа белый кот с черным хвостом, вскакивает на перила, застывает, глядя на меня.

Лыжи в сугробах. Финские сани. Верстовой столб изо льда (или все же из мрамора?) с солнечными часами. На солнечных часах полдень.

Невысокие фонари с матовыми шарами. Прозрачный кристалл реликвария, в котором, точно в пожарном щите, укреплен ледоруб. Цепи снежных гор вокруг. Одна вершина доминирует на востоке. Нетронутый снег долины сияет на солнце. Я обхожу дом. Над крыльцом надпись: «Отель „У погибшего альпиниста“». Ключ с прозрачным шариком на цепочке вставлен в замочную скважину, но дверь не заперта. Вхожу.

Деревянный интерьер, складные деревянные стулья вокруг стола, камин, камни рустики, в камине горит огонь, на стуле с высокой спинкой висит красная куртка с карабинами застежек, на столе стоит синяя кружка с дымящимся горячим грогом.

Прохожу по короткому коридору. В замочных скважинах ключи с шариками. Поднимаюсь на второй этаж. Тишина. Никого нет. В маленьком холле открывается стеклянная дверца над циферблатом узких напольных часов без стрелок, вылетает полярная сова, двенадцать раз взмахивает крыльями, то ли ухая, то ли ахая. Убирается в часы, крышка за ней захлопывается, я вижу за крышкой циферблат совиного лица.

Выхожу на балкон. Кот неподвижно сидит на деревянном поручне. Выхожу на солярий. Два шезлонга. Клетчатые пледы. Слепящее солнце. В углу солярия маленький телескоп.

Боковое зрение улавливает бесшумное движение. Ожидая увидеть человека, вижу: надо мной делает несколько кругов большая белая бабочка с буквами на крыльях. Она летит вниз, к площадке со скульптурами. Я спускаюсь. На ладони девочки бабочки теперь нет. Облетев вокруг отеля, букварница устремляется к самой большой вершине там, вдали, за долиной. Я слежу за ней, пока хватает сил смотреть на слепящий снег, до слез. И там, куда она улетела, начинают сходить лавины, поднимая клубы снежной пыли.

Я вхожу в нижний холл с камином. На столе возле кружки грога сложенный пополам лист бумаги, на нем написано: «Инне Лукиной». Я раскрываю листок и просыпаюсь.

Проснувшись, не зная, как скоротать время до начала спектакля, взяла я с полки новенькую нечитаную «Маску» Лема — и прочла ее. И пока я читала, что-то со мной произошло.

Я оделась в белое: он будет в черном, я в белом. Едучи в трамвае по меридианному проспекту, я чувствовала себя орудием Судьбы, приманкой Рока; мне предстояло соблазнить моего короля, свести с жизненного пути на другую дорогу.

Я приехала на Театральную площадь минут за сорок до начала спектакля, села на скамейку у консерватории. Уже сидевший там худой человек с острым лицом улыбнулся мне. «Мне так надо посмотреть „Женщину-змею“! Там актеры, знаете ли, изображают марионеток. Я режиссер. В моем новом спектакле по странному совпадению актеры тоже изображают кукольный театр, вертеп. Рифма, настоящая рифма! Удар картонного меча о бутафорскую кольчугу сопровождается звоном маленького гонга. Наш дракон звякает кольцами драконьих доспехов. Мечтаю посмотреть, какой дракон у них. Я должен был это увидеть! И что же? Не смог ни билета достать, ни контрамарки». В руках он вертел ключ с опаловым полупрозрачным шариком на цепочке. Я открыла сумочку, билет мой, выпорхнув в ладонь, перепорхнул в руку сидевшего рядом со мною. Я встала и пошла в сторону канала. «Постойте! Куда же вы?! Сколько я вам должен?» Но я уходила, ускоряя шаг, он должен был мне мою несостоявшуюся будущую жизнь, слезы застили мне мир, бежала предо мною вода под Львиный мостик Екатерининского канала.

С исчезновением Студенникова из моей жизни словно исчезла отчасти сама моя жизнь. Крадучись, исподволь, завела меня в свой стан оседлость; и в роли сиделки, и в роли обедневшей обывательницы чувствовала я не единожды ее железную руку тюремщицы Евклидовой клети.

Страна гор с образом погибшего альпиниста мне больше не снилась.

Во время беременности пролежала я месяц в институте Отта, где возник неотступно, почти в точности повторяясь, один и тот же сон с миражом горных вершин. Каждую ночь я подолгу лежала, не засыпая, глядя на высокие створки старинных окон и ветви заоконных деревьев. Потом явь сменялась сновидением незаметно; то же окно, но с приоткрытой фрамугой, подобно лунатичке, сомнамбуле, глядя на полную луну, ступала я на подоконник, затем на посеребренный лунным зеркальным светом, точно отлитый из сплава этого света с тьмою, металлический трап. На камнях и скамьях сидели грызущие орехи и лакомившиеся бананами обезьянки. Я кидала им конфеты, с удовольствием глядела, как сосредоточенно разворачивают они конфетные обертки. Попугаи всех цветов и размеров чистили перья на лиственницах, липах и елях. На дорожках навалены были груды раковин, в медных тазах шевелили клешнями крабы, ползали черепахи. На западе маячил за деревьями купол Исаакия, обласканный лунным светом, на востоке и на юге виднелись немыслимые силуэты снежных гор. Считая горные пики, я просыпалась. Много позже в замечательной книге Кони «Воспоминания старожила» прочла я про Биржевой сквер, находившийся некогда на месте клиники Отта, где весною с приходом кораблей иностранные моряки торговали обезьянками, черепахами, золотыми рыбками, попугаями, раковинами, морскими звездами, где встретились итальянец с попугаем и мужик с петухом. Мужик требовал за петуха сто рублей, как итальянец за попугая. «Как так? Мой может говорить!» — «А мой не говорит, но дюже думает!»

Плавный переход от действительности к сновидению — при полном сохранении антуража — по закону парности случаев посетил меня впервые на дипломе. Устав от работы над планшетами и моделью, зашла я, идучи из института ввечеру, к подруге по левинскому кружку — Валентине Соловьевой, работавшей тогда в Пушкинском театре художником-исполнителем. Мы поболтали, выпили чая, меня так разморило, что я, отзвонив домой, осталась ночевать в театре. Подруга, собиравшаяся всю ночь до утра расписывать декорации, отвела меня спать под сцену, где в огромном помещении, должно быть, раскинувшемся под креслами всего партера, под зрительным залом, коротали время около тридцати разбитых роялей. В углу этого кладбища роялей и склада бесчисленных рояльных фрагментов улеглась я на топчан с одеялом и ситцевой подушкой. «Отдыхай в моем „Пале-Рояле“, — сказала Валентина, — а утром я тебе со старых дек фетров наберу для самодельных фломастеров». Едва ушла она, на крышку бывшего слоновой кости инструмента, лишившегося давным-давно ножек и педалей, уселся старый клоун дядя Вася, улыбаясь мне, словно только вчера пили мы у костерка с лилипутами. На сей раз он был в клоунском костюме, накладной нос, нарумяненные щеки. Настраивая балалайку, рассказывал он о театре-цирке.

— Нынешняя Мариинка внутри, в аккурат под куполом, имела круглую широкую арену, предназначенную для конских представлений, акробатов и вольтижеров, и именовалась «Театр-цирк». Мой дедушка там работал. А рядом с ареной была обширная сцена. Лучшие цирковые труппы сменяли друг друга, иногда оставляя в рядах петербургской аристократии и военных лучших наездниц. Патриотические пьесы ставились с конскими ристаниями, джигитовкой, имитацией ружейной, а то и пушечной пальбы. Например, «Блокада Ахты». Дедушку приводил в восторг клоун Виоль, чрезвычайно гибкий и ловкий артист, игравший орангутанга в пьесе «Жако, или Бразильская обезьяна». Театр-цирк просуществовал, увы, недолго, томная столичная публика к нему быстро охладела. Но, Инночка, хотите — верьте, хотите — нет, привидения цирковые остались! театральный домовой все помнит, все! мечтания призраков об арене, джигитовке, ловкости рук, бразильской обезьяне, конских крупах витают в воздухе Мариинки, витают! Не зря певица Смирнова, прима пятидесятых, в «Орлеанской деве» при полном вооружении из-за кулис верхом на настоящей лошади появлялась. Кстати, лошадь-то брали цирковую, пения, зрительного зала, музыки и аплодисментов не боявшуюся. Чует мое сердце, когда-нибудь сбудется мечта, постепенно, Инночка, потихоньку, сперва мальчики балетные станут то ли как драгуны, то ли как кавалергарды, конники, то ли чистые в людском образе жеребчики; а там, глядишь, упадет из-под купола арена, услышат радующиеся стены «ап!» или «алле!» — и вернется всё на круги своя.

Тут взобрался он на соседний (с ножками, но без крышки) черный «Блютнер», на струнах сделал стойку на голове и растаял, едва открыла я глаза, сменив на внешний внутренний взор свой.

Когда в 90-е годы XX века, к возмущению и ужасу заядлых театралов, половецкие пляски стали исполняться в костюмах а-ля «Звездные войны» Спилберга, акробаты да брехтовские персонажи трехгрошовее оперы повадились изображать ультрасовременные трактовки классического репертуара (при этом модные критики с презрением развенчивали любителей «старья», балетоманов с меломанами, сообщая «старым дуракам», что они-де «мастурбируют на пыль»), я, к удивлению знакомых моих, воспринимала метаморфозы бестрепетно, говорила, что вскорости — ждите! — посреди партера возникнет арена с опилками и на нее шпрехшталмейстер выйдет величаво. «Неужто и проект такой есть?!» — «Безо всякого проекта дело решится». — «Да кто тебе сказал?!» — «Дядя Вася».

Глухое, беззвучное время обитало на обочинах дорог, закрытых для меня невидимыми шлагбаумами.

Затем полыхнуло всем нам с Припяти, не то что звуком или вспышкою света (того света, надо полагать), но концом света как таковым. Другая земля проворачивалась вокруг оси, другое небо раскинуло плащ-палатку над нами. Иные облака поливали нас иными дождями, заметали иными снегами, посыпали главу пеплом всей периодической таблицы Менделеева.

Другие люди возникли в этом другом мире, мутанты, что ли; похоже, они плохо различали оттенки цветов, были бесчуты, подслеповаты либо подуздоваты, их надо было шарахать громоподобной музыкой попсы, очаровывать анилиновыми красителями, опаивать коноплей. Меня поразила статья о том, что наркоманам все, кто ругал их зелье, казались монстрами, уродами, саблезубыми звероящерами; тогда как наркодилеры в их помраченном сознании помавали розовыми крылышками и кивали златокудрыми гламурными башками с мыльных упаковок.

У мутантов, возможно, повторялись эпилептические разряды в височных долях, заставляющие благонамеренных клерков и филистерских дам после микроинсульта изъясняться матом отборным; от школьников до политиков выражались все; помнится, Чехов писал о компании работяг, встреченных им в путешествии на Сахалин, — мол, едва эти люди вошли, стало казаться, что у всех предметов вокруг есть мать.

Фашиствующие юнцы, беспризорные малолетки, выросшие, точно грибы после ласкового атомного дождя, толпы ворюг собирались в прайды, подобные прайдам помешавшихся чернобыльских кур, нападавших, как известно, на лис и волков (вострились клювы и когти с атомным квохтаньем, хищники, поджав хвосты, драпали почем зря, зрачки в точку, шерсть на загривке торчком).

Сын мой уже несколько лет жил в Германии, нищета ненадолго отступила (я только что продала дачу бойкому жулику, собиравшемуся возвести на месте моего домишки нечеловечески страхолюдный аккуратненький тюремок), отступил и страх перед тем, что на юге поезд могут обстрелять, рельсы подорвать; и я поехала на две недели к друзьям в Феодосию.

В первую ночь в поезде под стук колес после двадцатилетнего отсутствия пришел в мой сон Абалаков.

Я перемещалась сквозь теплую пыль Туркестана и увидела его проездом. Он стоял на обочине, одетый как красноярские столбисты, в брезентовой шляпе, непременных калошах, с рюкзаком. Видимо, я видела его, как видели древние греки своих героев: на пике жизни, в сиянии славы.

Он был молод, загар позолотил лицо и руки, он улыбался сияющей улыбкой, светились против света желтые волосы, выгоревшие на висках, алели уши. В нем самом были свет, неистребимое счастье бытия, природная уверенность победителя, и не было на свете гор, на которые не мог бы он взойти.

Он помахал мне рукой.

За ним вдали, за пропыленной дорогой, за зеленеющей долиной с дувалами, крышами, цветущим миндалем, карагачами кишлаков, стояли цепи вершин, охристые, серые, увенчанные снегом и льдом акмеистические высоты.

Я проснулась, все соседи по купе уже пили чай, звенели ложечки в стаканах, таял изменяющий ток поля времени хрестоматийный рафинад.

Я вышла в коридор.

В вагонном окне плыл долгожданный пейзаж юга.

Сначала — море до горизонта.

Потом полоска песка, прибрежная пляжная полоса вдоль узкого перешейка, по которому мчался наш поезд.

И, наконец, увидела я двух бегущих по этому песку детей, мальчика и девочку, с бумажными змеями, поднятыми струями воздуха на крыло в голубом приморском эфире: у мальчика — большой белый конверт, у девочки — белая бабочка с буквами на крыльях.

Я бежала по вагону, перебежала в соседний вагон, поезд уходил, поворачивал, я уже не видела детей, осталась только параллельная рельсам полоса влажного мелкого песка, обрамленная водою отмель отлива. Я готова была рвануть стоп-кран, выскочить из поезда, бежать обратно к детям; зачем? я не знала, кто они — внуки Студенникова, дети его знакомых, их внуки? Сумасшедшая бабушка, полоумная тетушка, дурдомовское видение из остановившегося состава, я бы их только напугала, да мне и нечего было бы им сказать.

Но я знала своим неблагоприобретенным знанием ниоткуда, что они потому и бежали сейчас здесь с леерами своих великолепных летунов в звенящих от ветра руках, что много лет назад я не пошла на спектакль с ало-золотыми декорациями, исчезла, растворилась в небытии маленькая незначительная бытовая сценка в вестибюле для курильщиков, не дрогнули брови и губы Студенникова, когда, ломая спички об истрепанный спичечный коробок с бедуином на верблюде (а спички гасли одна за другой), не сказал он мне севшим и чуть дрогнувшим на первом слове глухим любимым знакомым голосом:

— С кем-то путаю? С кем я могу спутать тебя? Ты — рыжая, других таких нет.

НЕЗДЕШНЕЕ НЕБО

Во дворе орут, гремят, матерятся то ли подростки (большенькие такие подростки-бройлеры, акселераты), то ли наркоманы, то ли нанятые вомбаты, то ли приблатненные козлы. У кого-то периодически возникает идея угнать из одноэтажной пристройки, прилепившейся к брандмауэру и превращенной в сдаваемый за кругленькую сумму жилконторою гараж, два автомобиля — «Остин» и «Десото» — или хотя бы один? — мечту водителя, грезу угонщика. Ворота и замки поставлены на гараж самоновейшие, шума, блям-блям, много, но дверочка не открывается, замочек не сбивается, решеточка на оконце гнется, а в руки не дается. В прошлый раз сараюшку подожгли, то-то было веселье с иллюминацией, даже пожарные приезжали, тоже не смогли войти ни в дверь, ни в окно, зато крышу разворотили, огонь сбили — и вовремя, у каждой тачки бак на сто литров, рванет — не оберешься. Предполагаемые наркоманы с улюлюканьем катают по двору баки с мусором и припаркованные вдоль стен безгаражные автомобили. Ни один автомобиль не отвечает им воем сигнализации, обмерли противоугонные квакалки. Ни один хозяин не выскакивает из подъезда.

Мальчики, прибавив звук, сквернословят, рычат и трендят с утроенной силою. «Что их так разбирает?» — думает Колычев, гасит свет в комнате, чтобы они были виднее, а он невидим, отдергивает занавеску, открывает балконную дверь, бесшумней ниндзя выходит с сигаретою на балкон.

Метущаяся на ветру, по-летнему разросшаяся за теплую весну листва скрывает от него еле заметные во тьме фигуры. В его поле зрения попадает нечто светящееся, он поднимает глаза. Огромная неправдоподобная звезда горит на востоке. «НЛО?» — Колычев переводит взгляд и обнаруживает доселе неизвестное ему созвездие. Зато не видит ни одной из Медведиц, вместо них на небе нечто неподобное. Детки внизу вяло сбивают несбиваемый замок.

«Почему так темно?» — Колычев холодеет, сообразив наконец, что ведь белая ночь, начало июня и то, что он принимал поначалу за тучу, — натуральная чужая тьма чужой ночи с чужим небосводом. «Может, я слепну?» Но в комнате он видит все отчетливо. «Может, дело в оконном стекле? На кухне старая рама, финская, а в комнату намедни самоновейшую японскую поставили, супер, может, она со спецэффектом?» Но на балконе никакой рамы нет, всё натюрель. Колычев выходит на лестницу, поднимается на чердак, вылезает на крышу.

Четыре луны разного размера и разного оттенка сторожат неизвестно откуда взявшееся нездешнее небо.

У Колычева начинает непривычно кружиться голова, он возвращается в квартиру. «Может, нынче полнолуние, и у меня на почве полной Луны едет крыша?» На чертовом календаре фазы Луны не помечены, кто только издает такие календари в наше время? хорошо, хоть год не забыли указать, две тысячи восемнадцатый у нас, как и утром был, второе июня, нет, еще первое, впрочем, через полчасика понедельник кончится, сменит его вторник. На вторничном листке записан новый телефон старого друга, Колычев набирает номер, друг берет трубку.

— Ты не мог бы выглянуть в окно?

— Зачем? Ты под окном стоишь?

— Выгляни, я тебя прошу.

— И что?

— Что ты там видишь?

— Ничего выдающегося. А ты что видишь? Неопознанный объект маячит? Тихий ангел пролетел?

— Говори, какие там звезды.

— Тронулся? Экзаменовать меня взялся? Атлас прикупил? Кроссворд решаешь? Я светил небесных названия с детства запомнить не могу. Да и светло, белая ночь, звезд почти не видно. Отстань.

— Подожди. А как насчет Луны?

— Нет там никакой Луны. Ты видишь Луну?

— Вижу. И не одну. Их четыре штуки.

— Ты что, старый птюч, приторчал, что ли? Молочко из-под бешеной коровки вместо нормального питейного у барыги купил? Не покупай где попало питейное, нарвешься.

— Да хватит тебе, глюками не страдаю, не пил я сегодня, весь день за рулем по заказчикам мотался.

Некоторое время они беседуют вхолостую. Наконец друг, не вполне, частично, подозревая розыгрыш, решается ему поверить.

— Выходит, в твоем окне другое небо?

— Выходит, так.

— Только в одном окне?

— Во всех. Я и с крыши смотрел, тот же эффект.

— Значит, — замечает друг глубокомысленно, — дело не в окнах, а в тебе.

Друг обещает никому не рассказывать, подумать, позвонить завтра, советует тяпнуть рюмку и лечь спать.

— Что у тебя за проблемы? — говорит друг. — Я вообще наверх не гляжу, мне до лампочки, какие там звезды и есть ли они вообще.

Положив трубку, Колычев снова выходит на балкон. На сей раз равнодушное нездешнее небо нагоняет на него страх.

Задернув занавески, он набирает номер Алины. Он просит ее заглянуть к нему, — нет, не на днях, не когда-нибудь, а сейчас, сию секунду, немедленно. Для их отношений подобная просьба не вполне характерна. Алина несколько удивлена, но отчасти польщена, но, разумеется, согласна, сейчас будет. Он снова открывает балконную дверь, стараясь не глядеть вверх, ретируется в глубину комнаты; ему слышно, как там, на улице, в доме напротив хлопает дверь парадной: Алина выходит, что тут же подтверждается знакомым торопливым стуком ее каблучков, Алина не любит ходить ни в сабо, ни в кроссовках, она чуть старомодна, предпочитает туфельки. Стук острых подковок тревожит тишину успевшего отдохнуть, покинутого бесящимися юнцами двора.

Войдя, она недоумевает: не включена музыка, не мерцает видек, не подсвечен аквариум, стол не накрыт на две персоны, ни пиццы, ни вина, ни цветов, ни запаха только что смолотых кофейных зерен, квартира не погружена в полумрак, в полумерцание, не приведены в движение мобили, Алину не встречают аксессуары их несколько увязшего в вещественных романтических подробностях, затянувшегося, не переходящего ни в свадьбу, ни в разрыв романа.

— Что-то случилось? — спрашивает она. — Надеюсь, не какая-нибудь уголовная история с твоими миллионерами-заказчиками?

— Нет.

Он понимает наконец смысл ее недоумения, удивленного лица — и идет молоть кофе.

— Кофе я и дома могу попить, — говорит Алина. — В чем дело? Рассказывай.

Ему просто страшно одному за задернутыми занавесками, не по-мужски боязно, а она, что ни говори, — его женщина; на секунду он чувствует величайшее отчуждение и не понимает, зачем он ее позвал, но только на мгновение. Деваться некуда, врать он не любит, ему приходится рассказать про четыре луны. Лицо ее кажется ему далеким и незнакомым. Алина, настроившаяся на объятия, поцелуи, на радости телесные, на перспективу уйти от него рано утром, а в середине ночи продолжить ужин под музыку, разочарована и растеряна. Но в конечном итоге ведь он — ее мужчина, и в какой-то степени она должна его поддерживать, ему помогать, сочувствовать ему хотя бы.

— У тебя галлюцинации? — спрашивает она озабоченно. — Давно это с тобой?

— У меня не галлюцинации, а галлюцинация. Одна. Датированная вторым июня. Все остальное вполне буднично и реалистично.

— Может, это связано с микрорайоном? — предполагает Алина.

— С чем?

— Ну, в нашем микрорайоне может быть наводка поля какого-нибудь колдуна, мага, экстрасенса, контактера… или коллективной медитации… а ты сверхчувствительный приемник, улавливаешь чуждые тебе волны и отвечаешь на них деформацией сознания.

— Приемник?

— Я ведь тебе рассказывала: люди делятся на приемников и передатчиков.

Конечно, рассказывала. Алина — специалистка по всякой экстрасенсорной требухе и психоделической хренотени. Он никогда ее не слушал, выключался, ее долгая, полная незнакомых слов речь превращалась для него в щебет, лепет, рокот волн.

— Можно проверить, — говорит он. — Машина на улице под окнами, поехали в другой микрорайон.

И они едут.

Но и на Васильевском, и на Петроградской, и на островах подстерегает Колычева угрожающий купол чужих небес. Алина тычет пальцем в небо, показывает ему единственную дежурящую на белонощном своде большую звезду, которой он не видит. Он в свою очередь указывает на четыре луны, грандиозное светило на востоке, и прочие чудеса, существование коих для нее недоказуемо.

В конце концов под лепет Алины о пулковской ауре они преодолевают Московский проспект и въезжают на территорию обсерватории; по дороге она звонит пулковскому приятелю.

— Не поздновато для звонка?

— Они раньше трех не ложатся, — безапелляционно заявляет она. — Они астрономы — и он, и жена его, им все и расскажешь.

— Зачем? Мне не хочется делать свои заморочки достоянием общественности.

— Они ведь специалисты. И люди не болтливые, а общих знакомых у вас нет. Они могут сказать, что именно ты видишь. Может, ты стал контактером и воспринимаешь точку зрения инопланетянина на какую-нибудь область космоса или Солнечной системы.

Их поят чаем, приветливо и с сочувствием его выслушивают; при других обстоятельствах визит и посиделки в комнате с окном, распахнутым на куст сирени, были бы в кайф. Все выходят на улицу, ему вручают нечто вроде миллиметровки с концентрическими кругами, контурную карту неба, и просят нанести на нее то, что он видит. С трудом, кое-как, пыхтя, нерадивый школьник, он наносит на карту безымянные звезды, принадлежащие лично ему. Астрономы в недоумении, они не узнают нарисованного космического ландшафта и даже гипотетически не в силах предположить, где должен находиться наблюдатель, чтобы ему открылась подобная картина.

— Что же я, по-вашему, вижу? — спрашивает он. — Может, другую Галактику?

— Возможно, возможно. Алина, почему бы тебе не сводить нашего загадочного визионера к твоему психиатру, то есть экстрасенсу? Вдруг это по его части?

Алина розовеет, она слегка смущена. «Вот как, — думает Колычев, — „твой психиатр“; что-то я про него не слыхал».

Ночное шоссе, ее щебет, да, у нее есть знакомый парапсихолог, мы к нему завтра съездим, то есть сегодня. Он отвозит ее домой, к себе не приглашает; она раздосадована, почти обижена, однако старается свои чувства скрыть. Колычев опустошен, он устал, ему не до ее чувств. Он не против поездки к экстрасенсу, хотя и не за. Его обволакивает неведомое ему прежде облако тоски, пронизывает ощущение тщеты и занудства бытия. Дома он заваливается спать, не отдергивая занавесок, не выключая света.

Наутро Алина тащит Колычева к психиатру, он же экстрасенс. Маленький офис, дверь в стене, открывающаяся после переговоров с секретаршей. В ярко-белой приемной сидящие в суперсовременных креслах пациенты смотрят детектив по телевизору, у всех смотрящих, невзирая на тарарам на телеэкране, застывшие маски вместо лиц, ни тени выражения, никаких эмоций. Искусственные пальмы и апельсиновые деревья в пластмассовых кадках Колычеву не нравятся. Алина шепчется с вышколенной секретаршей. Экстрасенс, он же парапсихолог, принимает их без очереди. Это чернобородый тип, холеный, благоухающий рекламируемой на каждом перекрестке туалетной водой для стопроцентных самцов. Выслушав Алину, потом Колычева, психотерапевт начинает задавать вопросы, то ли дознание, то ли приемный покой дурдома. Понимающе кивая, чернобородый долго плетет про сензитивность, синхронность, карму, психоидов, про оптимизацию мировоззрения, обратный сглаз, деформацию поля, подавление любви к людям, телепатическую контаминацию и частичную перцептацию. Он записывает Колычева на прием через неделю для подробного тестирования. Колычев выходит на улицу в ярости и говорит Алине, что давно не видел такого отвратительного наглого шарлатана. Алина воспринимает его слова как кощунство. Она не соглашается сесть с ним в машину, она возмущена его невежеством и бестактностью, она очень похорошела после беседы с психологом, сексапильна, как никогда; заказчики-миллионеры, говорит она, которым Колычев проектирует квартиры, все до одного ущербные типы, общение с ними само по себе искривляет энергетическое поле и создает кармические проблемы; ей не нравятся его заказчики и он сам. «Нам лучше расстаться, мы не близки духовно». Колычев уезжает один.

Он встречается с заказчиком, выслушивает его пожелания относительно интерьера гостиной на втором этаже ремонтируемой квартиры.

— Пусть все конкретно будет, как на дне, — говорит заказчик, — в две стены от пола до потолка вмонтируй обалденные аквариумы с подсветкой, рыб мне в ихтиоцентре подберут, две стены сделаешь, как рифы, нет, только одну, одна пусть будет, как затонувший корабль, все равно какой, хоть «Титаник», хоть старинный пиратский, инсталляция по твоей фантазии, но чтобы со скелетами, блин, и с утопленниками, а под потолком повесишь креативную рыбину, большую фишку, как нарисуешь, так и исполнят, такую, блин, гендерную, как конфетка, прямо секс-символ, нанимай кого хочешь, авангардиста, скульптора, но чтобы человек с именем, а рыбу пусть разделает под Фаберже, глаза инкрустированы хоть стразами, хоть драгкамнями, и подсвети, пусть блестит, сделай на мать ему, за ценой не постою.

Колычева мутит, он слушает, неотрывно глядя на перстень заказчика, устрашающих габаритов перстень с фианитами, напоминающий кастет. В качестве задатка заказчик выдает Колычеву тысячу баксов. Надвигается вечер, все наслаждаются светом белой ночи, а для Колычева снова начинает темнеть, он решает загулять, планирует напиться, подцепить девицу, он согласен на проститутку, есть молоденькие и прехорошенькие, надо только места знать. Выбрав фешенебельный ресторанчик на Екатерининском канале, он старательно загуливает.

Настолько старательно, что, наплясавшись, выруливает в небольшой провал в памяти, из которого материализуется в пренеприятнейшую сцену: два молодых придурка бьют его на набережной. Разумеется, он сопротивляется, но их двое, а он пьян, к тому же у них совести нет, а у него имеется, это на уровне подсознания и иногда очень мешает. Он не помнит, каково было начало, как сцепились они в трио, то ли мальчики развлекаются, то ли хотят баксы отнять и попутно куражатся, то ли тренируются, то ли он им ляпнул лишнее. С ним такое случается. Ко всему прочему, у них светло как днем, белая ночь, а у него слепящая мгла, поздно, луны давно болтаются в чужом небе, прохожих нет, надеяться не на что, он уже валяется на асфальте, ему бесконечно больно, он почти смирился с мыслью, что ему каюк, сейчас его убьют.

Выстрел.

Один из парней, вскрикнув, хватается за плечо, падает, светлая куртка в крови, парень с трудом встает, кричит второму: «Сваливаем!» Второй выстрел. Похоже, второму мальчику пуля попортила кисть левой руки. Убегают они, однако, весьма резво.

Колычев по-прежнему лежит на асфальте.

К нему подходит только что сошедшая с горбатого мостика девица в модном прикиде с загорающимися и гаснущими микроскопическими цветными лампионами, с револьверчиком в руке, руки в замысловатых черных перчатках с дырками и в блестках; он разглядывает перчатки.

— А ты, хмырь, что разлегся? — спрашивает мелодическим голосом его спасительница. — Копыта собрался откинуть?

Колычев поднимается. Сперва на четвереньки. Потом, хватаясь за тумбу парапета, принимает вертикаль, прислонившись в тумбе. Вокруг по-прежнему никого. Стреляй не стреляй, никто носа не высунет.

— А если бы ты их застрелила? — спрашивает он.

Голова гудит отчаянно, по скуле течет кровь, губы разбиты, говорить неприятно, дикция никуда не годится.

— Ну, и валялись бы тут, блин, — отвечает она беспечно. — Это даже романтично. Кому они нужны, шваль помоечная. Двумя больше, двумя меньше. Говорила я им: «Отвалите, херувимы, стреляю». Не слушали. Ты идти можешь?

Он демонстрирует свои возможности по части ходьбы, поначалу согнувшись в три погибели, приволакивая ногу.

— Хрен с тобой, — говорит она, пряча дамский револьверчик в фосфоресцирующую сумочку, — я тебя подвезу. Мне судьба бухих да битых по ночам развозить. У меня мазо такое.

— Такое — что?

— Хобби кармическое, блин, харизма с вершок.

Она тащит его по горбатому мостику. На той стороне канала стоит ее шикарный лимузин.

Сойдя с мостика, Колычев резко распрямляется, голова идет кругом, его начинает рвать.

— Да отойди ты в сторону, тухлая кобелина, — кричит она, — ты мне тачку заблюешь!

Они мчатся по безлюдному ночному городу. На каждом повороте его мутит.

— Чего они от тебя хотели, сявки недотыканные? — спрашивает она, тормозя перед Московским вокзалом.

— Не помню. Может, баксы чуяли.

— А у тебя баксы есть?

— Немного.

— По тебе видно, что немного, — фыркает она. — Было бы много, ты бы с трезвыми телохранителями в запой впадал. Ну, и видок у тебя. Жалко, что я их не пристрелила, неудача какая, непруха.

Она вволакивает его в лифт, помогает ему открыть дверь: разбитые пальцы Колычева не слушаются, ключ не повернуть.

— Ну, спасибо тебе, — говорит он в прихожей.

— Спасибом не отделаешься, — смеется она.

— Тебе что, натурой отплатить? Так у меня сейчас приступ импотенции, да и душа не стоит.

— Ладно хамить-то, ты и не умеешь. Спина болит? Почки болят? Тоже мне, натурой. Хрен плейбойский. Нужен ты мне. Вокруг меня знаешь, сколько бугаев? что грязи. Хотя глазки у тебя красивые. Только один заплыл маленько. Не тарухай, очнешься к утру, импотенция рассосется. Сейчас я тебе, фиг с тобой, чайник поставлю, у тебя хваталки с дефектом на данный момент, — и чао, бамбино, сорри. Можешь по утрянке в травму сползать. Проверься.

— Не хочу больше у докторов проверяться, напроверялся.

— Кого посещал? Венеролога? На СПИД кровушку сдавал или на сифилис? Может, у тебя гепатит? Или вульгарный триппер? Признавайся.

— Психиатра посещал.

— Иди ты.

Она разбалтывает растворимый кофий, сбивая его с сахаром, подает ему чашку. Кофе дымится, она пьет за компанию, он ей рассказывает, оттаяв, про другое небо. Она в восторге.

— Я тоже хочу! И ты не можешь мне свою звездную фазенду показать! Как неприкольно! Давай я буду заезжать по ночам, вдруг как-нибудь из твоего окна и я увижу.

— Это не заразно, — говорит он. — И при чем тут окно? Я и из других окон то же самое вижу. За город ездил, там та же картина.

— А психиатр с какого боку?

— Я своей… девушке рассказал, она меня к психиатру сводила.

— Девушке! Подруге жизни! Так и говори: любовнице. Надо же. Сводила. Дитятя нашелся. К психиатру. Козла к козлу. Вообще-то ты мог никому не рассказывать. Зачем? Лови свой кайф сам. Такие глюки задаром — он еще и недоволен.

— Я испугался.

— Чего?

— Ты не понимаешь. Будь ты на моем месте…

— Будь я на твоем месте, я бы только ночи и ждала. Что за прибамбасы, чего ты, собственно, боишься?

— Боюсь чужого мира. Боюсь, что все вокруг изменится в любую минуту. Боюсь, что никто не может мне объяснить: с чего я вижу такие звезды? Откуда они? Почему их вижу только я?

— Чего тут объяснять? Просто видишь. Не хочешь — не смотри. Прячься к ночи в сундучок.

«Действительно, — думает он с облегчением, — кому какое дело?»

«И все-таки, — думает он с содроганием, вспоминая светило на востоке, — сколько это продлится? Месяц? Год? Пока коньки не откину?»

Она по-прежнему в восторге.

— Нет, я тащусь, ё-мое! Как мне подфартило, марсианин, что я тебя подцепила! Какой прикол!

Пока она болтает у него за спиной, звякая цепочками, чиркая карабинами застежек, то ли одевается, то ли раздевается, ну, блин, ну, абзац полный, прямо ботва на голове выросла («интересно, — кто она такая? маленькая убийца из компании самоучек? дочка новодельного миллионера? проститутка из восьмизвездного отеля? студентка? любовница рэкетира? пролетарская разбогатевшая девчушка? их теперь не разберешь, у всех один имидж из ремейка видеосериала „Никита“), он смотрит, отдернув занавески, в принадлежащее только ему нездешнее небо, впервые за сутки улыбаясь, хотя улыбаться больно. «Как я с такой рожей явлюсь завтра к заказчику? Впрочем, как она выражается, это даже романтично». Продолжая улыбаться, он думает: «Что это я, правда что встрепенулся? Откуда, зачем, почему, не один ли хрен ли? Вижу — и всё».

НЕНАСЕЛЁНКА

Разведгруппа второго отряда экспедиции искала место для временного размещения отряда. Руководитель группы браковал один вариант за другим, потому-то и шли они дальше и вскоре, если судить по карте, должны были выйти в районе сопок. Они находились сравнительно далеко от эпицентра взрыва, но результаты, вернее, последствия его заметны были и тут. Повторившийся почти через сто лет после первого взрыв над тайгой (или в тайге) снова, как век тому назад, привлек внимание ученых, журналистов, писателей, любопытных, дилетантов, романтиков и фантазеров всех видов, возрастов и мастей к сим пустынным и странным местам.

Дойдя до границы леса, разведгруппа наконец достигла искомого распадка, защищенного от ветра, украшенного маленьким голубым озерцом и снабженного двумя ключами-аржанами ледяной воды; один из них, более полноводный, заключен был в маленький, подобный колодезному, деревянный сруб.

Наутро к ярко-оранжевым палаткам подошли два невесть откуда взявшихся мужичка. Назвались они Гошей и Мишей. Гоша, высокий, тощий, сутулый, в кепке и ватнике, молча улыбаясь, курил самокрутку. С собой принес он топор и большой сачок на длинной, отполированной временем, дождем и Гошиными руками палке. Миша, маленький и говорливый, в пиджаке на свитер, треухе и калошах, с допотопной «тулкою», смеялся и приговаривал:

— Это надо же! Это сколько ж мы людей-то не видали?

На вопрос, откуда они и куда идут, Миша отвечал:

— А мы с ненаселёнки. А идем-то мы к вам прямиком. Дым от вашего костра вчера еще приметили. Да кто ж знает, что за народ костер жжет? Совещались ночью-то. А вот вооружились да и пришли.

— Мы вам завтра картошки принесем, — сказал Гоша. — Спичками вы не богаты?

— Богаты, — сказал Меренков.

— Если вы насчет яиц или курей интересуетесь, — сказал Миша, — я бы с вами на консервированный продукт поменялся.

— Как у ваших курей насчет птичьего гриппа? — спросил геолог Вася.

— Это на тех долготах, где цивилизация, — приосанясь, отвечал Миша. — А у нас ничего такого нет.

— Вы знакомые или родственники? — спросила Травина Ирена, орнитолог.

Тут Гоша и Миша во мнениях разошлись. Гоша стал говорить, что Миша — его брат, а Миша утверждал, что Гоша — его отец, на что Гоша заявил: быть того не может, ему лично восемьдесят лет, а Мише семьдесят с гаком. Тут Миша возразил, сказав, что Гоше только что исполнилось сто, а ему, Мише, вот-вот будет восемьдесят с хвостиком.

— Спирт-то у вас есть? — спросил Миша.

Лет двадцать тому, а может, и больше (сказал Миша), хотя, возможно, и меньше (сказал Гоша), места эти объявили заповедником и заказником и наистрожайшим образом запретили рыбу ловить и охотиться. А поскольку местные тем только и занимались, народ съехал понемногу, и образовалась ненаселёнка — местность, в которой никто не живет и в которую никто и не ездит: у одних денег нет, а у других надобности.

Гоша и Миша стали ежедневно посещать стоянку группы, и, когда вдруг два дня подряд они не появились, два геолога и Травина Ирена, орнитолог, отправились за ближайший холм, коим и начинался район сопок, и за холмом действительно увидели пустующую деревню с двумя незаколоченными жилыми домами и возделанными приусадебными при них участками. У ворот каждого из этих двух домов прибиты были таблички, где черным по желтому детским почерком вкривь и вкось было выведено «ГОША» и «МИША». Пришедших заливистым лаем встретили собаки: маленькая, белая с рыжим у дома Гоши и большая, имевшая, очевидно, где-то в седьмом колене немецких овчарок, а в пятом — русских псовых, у дома Миши.

В палисаднике у Гоши росли горох, георгины и настурции. Тогда как перед Мишиными окнами мотали головами подсолнухи и стлались незабудки. У входа в калитку Миши стояла высоченная береза с веревочными качелями на нижнем сучке.

Безумноглазые куры вытоптали и пощипали траву перед домами и теперь лежали в мягкой пыли, отдыхая. Часть кур помечена была фиолетовыми чернилами. Это были Гошины куры. Тогда как Мишиных украшали малиновые пятна родомина. Отличали ли их петухи, сказать трудно.

— А петухи, часом, не дальтоники? — спросил геолог Вася у орнитолога — Травиной Ирены.

Гоша обрадовался гостям, зазвал в дом. В доме было чисто, как в этнографическом музее. Беленые стены пустовали, только на одной из них висели затиснутые в огромные рамы фотографии родственников: белокурые серьезные девушки, курносые остолбеневшие парни, солдаты в пилотках, мальчишки в веснушках, девочки с бусами, суровые младенцы, торжественные старики, старухи в платках и завитые молодки глядели в упор на геологов и Травину Ирену, орнитолога. Над железной Гошиной кроватью висело большое древнее произведение на клеенке, изображавшее голубое озеро, деревья юрского периода, лебедей размером с катера и полуженщину-полурыбу с большим белым лицом. Она лежала на траве, держа в руке фрукт.

Из предметов обстановки в комнате имелись скучающая в углу прялка, огромный детский конек-качалка и чугунная скамеечка вроде садовой или кладбищенской вместо дивана.

— Миша-то дома? — спросил Меренков.

— Уехал он, — сказал Гоша.

— На чем уехал? — спросила Травина Ирена, орнитолог.

— На тракторе, — сказал Гоша. — На такое дело бензина не жалко. Он к погодчику уехал, к Николаю, сказать про вас. Так что к вечеру Николая ждите, прибудет.

— Кто это, Николай-то? — спросил геолог Вася.

— Погоду измеряет, — пояснил Гоша, — в научных целях. К вечеру появится, он по народу истосковался.

Солнце уже клонилось к сопкам, тени удлинились, небо алело, когда люди из разведгруппы услыхали издалека приближающийся топот копыт.

Всадник гнал лошадь безбожно, она была в пене и в мыле, влетела эта пара в расположение лагеря, как в приключенческом ремейке в стиле ретро, — в клубах пыли; в конечном итоге лошадь встала на дыбы и заржала, а всадник чуть не скатился с нее, сорвал с себя панаму, бросил ее оземь и со слезами на глазах бросился обнимать стоящего к нему ближе всех Меренкова. Это и был истосковавшийся по народу Николай, измерявший погоду в научных целях.

Несмотря на свое романтическое, в некотором роде театральное появление, Николай был человек скромнейший и тишайший. Приехал он издалека со своей маленькой метеорологической «точки», где много лет жил в полном одиночестве, сообщая по рации положенные метеосведения.

— Почему не по компьютеру? — спросил геолог Вася.

— Где же я его тут возьму? — удивился Николай.

Он охотился и ловил рыбу. Вертолет ежемесячно сбрасывал ему продукты и зарплату.

Вынесли шестилитровую канистру со спиртом, выпить «со свиданьицем»; Николай отказался.

— Не переводите добро, — сказал он.

Потом, помявшись и чуть покраснев, спросил:

— А у вас этого… пачечного киселя не имеется?

Киселя в пачках в разведгруппе было полно, поскольку получать его полагалось по разнарядке, а есть его никто не хотел. Николай просиял. Больше всего на свете любил он пачечный кисель.

— Особенно смородиновый, — сказал он.

Так и стал он наезжать в экспедицию: за общением, это в первую голову, ну, и за киселем.

Однажды вездесущий геолог Вася сказал Меренкову и Травиной Ирене:

— Кисельный, между прочим, Николай в гости звал, завтра отряд подходит, а мы снимаемся, не худо бы уважить человека.

Поехали на амфибии, добрались быстро, за час. Николай работал на своей метеоточке: ходил с лесенкой от ящичка к ящичку, от прибора к установке и списывал с них соответствующие показания. Гостям он очень обрадовался.

В обшарпанной избе на стол, покрытый голубой клеенкою, Николай выставил тарелку с лепешками («Утром испек, как чуял, что приедете!»), рыбу копченую, кастрюлю киселя, банку варенья из морошки и конфеты «Мечта о будущем».

Что-то огромное лежало в углу, накрытое брезентом и клеенкой. Меренков запнулся об огромное и спросил:

— Это что ж у вас такое?

— Зарплата, — сказал Николай.

— В чем же вам ее выдают? — с сомнением спросил геолог Вася.

— Так как всем, в том же самом, — сказал Николай, — в разные годы по-разному, то в пятерках да трешках, то в сотнях и десятках, то в тысячах, а был момент — и пятитысячные купюры попадались.

Он откинул брезент и клеенку, и гости увидели гигантскую деревянную катушку из-под кабеля с намотанной на нее многолетней зарплатою: метеоролог склеивал меньшей стороной бумажные деньги и получившейся лентой обматывал катушку.

Меренков достал фляжку и разлил всем.

— Твое, Николай, здоровье, — сказал он.

— Я теперь, — сказал геолог Вася, — как услышу выражение «мотай отсюда», исключительно тебя буду вспоминать.

— Семья у вас есть? — спросила Травина Ирена, орнитолог.

— Одинокий я, — сказал Николай.

Узнав, что Меренков должен на днях лететь в город отчитываться, метеоролог застенчиво попросил его зайти в управление и узнать там у начальства, скоро ли ему на пенсию.

— Вроде пора, — сказал он. — Если как по моим подсчетам.

— Узнаю, — обещал Меренков.

Но в управлении, которое ведало службой погоды, долго терзали компьютер, трясли архив, шарили по книгам с надписями «Амбарная» и «Дело» — и наконец сказали потерявшему было терпение Меренкову, что таковая точка у них вообще не значится, скорее всего, ее уже пять лет как аннулировали.

— Да вы что? — сказал Меренков. — А как же ему вертолет зарплату сбрасывает?

— Ничего не знаем, — отвечали ему, — зарплата и снабжение у нас по другому ведомству.

— Может, ему пенсию сбрасывают? — высказал предположение Меренков.

— Тогда продукты при чем? — резонно спросила бухгалтерша в очках с просветленной оптикой.

— Что ж теперь ему делать? — спросил Меренков.

— В столицу пусть едет. В министерство.

— К юристу ему надо, — сказал из угла человек в старомодном замшевом пиджаке на вырост. — Он что, сам хлопотать не хочет, что вы тут за него все выясняете?

— Сколько угодно таких людей, — сказала бухгалтерша, — что хлопотать не любят. Он ведь не любит, да, гражданин?

— Он кисель любит, — сказал Меренков, — пачечный.

И вышел.

У вертолетчика, с которым он возвращался в экспедицию, врублена была на полную мощь музыка. Модная певица пела:

Так и гуляли они,

об руку рука,

мини-курица и бройлер.

Там, внизу, лежал радиально поваленный лес. Километры поваленного леса, стволы деревьев, как стрелки, указывавшие на эпицентр взрыва, повторившегося в этом районе почти через сто лет.

— Как думаете, — спросил его вертолетчик, — может, это летающие тарелочники к нам летели, летели, да не сели?

— Очень может быть, — сказал Меренков.

Вертолетчик был такой молоденький, что Меренков ощутил себя патриархом. Немного помолчав, вертолетчик сказал:

— Мне иногда кажется, что мы сами инопланетяне.

— В каком смысле?

— Да что-то нам тут, на Земле, не живется, — весело сказал вертолетчик, — мы как в гостях: где что лежит, не знаем, то нам не то, сё не сё, климат неуютный, за что ни возьмемся, всюду сдуру напакостим; мы как с луны свалившиеся.

— Это точно, — сказал Меренков.

— Сейчас на месте будем, пристегнитесь.

Под ними плыла ненаселёнка, тень вертолета обгоняла собак, на крыше, держась за трубу, сидел Миша, махал рукой и что-то кричал.

— Дяденьку того видите? — спросил Меренков.

— Естественно, — сказал вертолетчик.

— Его соседу сто лет, если не врет, — сказал Меренков. — Первый взрыв-то когда был? Так вот, по одной гипотезе, на сегодняшний день высказанной, он, сосед то есть, еще местный житель, а мы с вами уже и впрямь инопланетяне. Мутанты.

— Колоссально, — сказал вертолетчик. — А какие после этого взрыва пойдут? Может, еще дурнее нас?

— Да уж нас, пожалуй, не переплюнешь, — сказал Меренков.

РЕКОНСТРУКЦИЯ

Конечно же, наше бюро экстра-услуг можно было считать процветающим.

Собственно, всё бюро — это и были мы, и только мы, нечто вроде психотронного клона, парапсихологическая группа, экстрасенсорные детективы, подобранные друг к другу, блистательно подогнанные идеальные резонаторы, разного пола, разного возраста и проч.; подобное колонии плесени «мы», уже почти не люди.

Мы излечивали больных (довольно широкий диагностический спектр имелся в виду в отличие от кургузых рамок других бюро, в основном пользующих истериков и неврастеников, истерички и неврастенички предпочтительнее), предсказывали будущее, отыскивали пропавших без вести, прогнозировали события и развитие событий (в том числе занимались долгосрочным прогнозом), ставили диагнозы, консультировали по личным вопросам (например, анкетировали на предмет совместимости при вступлении в брак, деловых контактах, космических экспериментах), далее по прейскуранту; но нашим коньком, нашим ноу-хау, была именно реконструкция. Тут мы были асы. Ни в городах, ни в весях, ни в академгородках, ни в таемных поселках осиновых рощ — нигде — равных нам не было.

Между прочим, все реконструкторы, без исключения, входили в Международную ассоциацию магов. Мы были почетные члены этой самой МАМ.

В первое время нас отчасти смущало само слово ре-конструкция.

Поскольку речь шла о людях, некогда живых существах, всплывал и термин «воз-рождение»; но это был еще более сомнительный термин, если иметь в виду вполне понятное «рождение»: как это «воз-»? воскрешение? восстановление (то есть, реконструкция натуральная, однако, несмотря на «ре», как дело обстоит с «конструктом»?)? ре-инкарнация? то бишь явление не совсем в том качестве, что раньше?! Призраки, как ни крути, всё то же призраки, дорогие.

Иногда существовала, конечно, подлинная опасность вызвать призрачный образ, наведенное нечто, точнее — наведенное ничто, продукт коллективного усилия полей, так сказать, шлак игры воображения нашего или какого-нибудь иного квазиклона; хотя нам действительно равных не было, и, полагаем, с призраками мы столкнулись первыми.

Итак, мы получили заказ на реконструкцию художника В. По одной версии — свидетеля нераскрытого преступления. По другой версии — изучаемого институтом Z. типа гения, подлежащего сохранению в генном Спецхране в качестве спецсубъекта раздела «Культурное наследие». По третьей версии — горячо любимого высокопоставленными друзьями человека. Собственно, мы получили одновременно три заказа с небольшим интервалом во времени. Все три заказа на бланках с грифом «Срочно!». Возможно, то был все же один заказ в трех ипостасях, мы не вникали; однако оплатить его нам собирались трижды.

В качестве материала предлагались фотографии и компьютерные мобиль-перспективы его квартиры (очень подробные), личные вещи, множество его изображений (в том числе автопортреты и голограммы) и даже «теплый дом» с выдачей нам ключей по первому требованию.

Понедельник. ТЕСТ.

Как известно, при реконструкциях в качестве теста применяется анализ результатов деятельности, поскольку самому реконструируемому вопросов не задашь. В данном случае, естественно, мы решили опираться на произведения В., хотя мы несомненно рисковали: тестирование могло оказаться нечетким, размытым, с излишним психосемантическим окрасом. Однако следовало с чего-нибудь начать.

Одна из известнейших его скульптур называлась «Под покрывалом» или «Складки». Это была даже не одна скульптура, а целая их серия под таким общим названием, скульптурная как бы группа, все разные, ни лиц, ни фигур не видно; тем не менее одни из них выглядели мрачными и страшными, другие — умиротворенными, третьи напоминали привидения, четвертые походили на тихих беременных и так далее. Нас эта группа прямо-таки поставила в тупик. То есть мы натурально оказались в тупике виртуальном. Пока не вспомнили о складках у иконописцев, у художников Ренессанса, об идее складок как покрова, как одеяния души и средства сокрытия плоти. Или откровения. Его, видать, тоже занимало Возрождение.

Мы потом и запись соответствующую в его дневниках прочли: «Все эти люди типа Сандро Боттичелли представляют собой нечто среднее между Нарциссом и Пигмалионом соревнуются со Спинозовской Природою я точно знаю что он чувствует когда плечо Венус выписывает и представляет ее себе натюрлих цвет ее кожи кожу на ощупь тень под лопаткой а пишет между прочим анфас запах волос лимоном пахнут волосы лимоном!» Иногда он отрицал знаки препинания.

В каждой реконструкции должен быть ключ, ключевой момент, позволяющий взломать шифр; но фигуры под покрывалами, под покровом нарочитой тайны, были выбраны нами, возможно, не очень удачно; мы не получили ответа на наши вопросы. Нам даже померещилось, что это он нас тестирует, а не мы его. Похоже, мы столкнулись с одним из основных неудобств общения с художником: он суггеренд и суггестер одновременно, он бинарен изначально, он протей по сути своей.

Но из того, что его неведомо что таящие (хотя мы почти угадывали что, как все зрители другие) под складками фигуры отличались по фактуре и текстуре в зависимости от эмоционального заряда, да кое-где он их еще и подкрашивал самым странным и нелепым образом, мы сделали вывод, что ему были свойственны синестезии вроде цветного слуха или тактильного зрения, присущие первобытным людям, детям и некоторым психопатам, аутистам, например.

Мы совершили попытку протестировать его и по внутренней речи (включающей, как известно, внутреннее программирование, эгоцентрический монолог), то бишь по записям в дневниках, блокнотах, еженедельниках и записных книжках.

Но записные книжки его нас тоже смутили: хаотичностью, невнятностью, пестротой, то ли начинал он писать прозу, то ли делал выписки из прочитанного, встречались нам незакавыченная цитата и бормотание в кавычках: «Эмили, говорю тебе, Эмили, мира не исправить, он неисправим, Эми, и я неисправим, как мир, подобен ему, Эми, что с нами поделать?! прими, как есть!» И через три страницы опять, после телефонных номеров, адресов электронной почты, грошовых денежных посчетов: «Эмили, и ты до сих пор хочешь исправить мир либо меня? это одно и то же, глупое ты существо. Оставь, забудь, прекрати, думай о чем-нибудь другом, вяжи хотя бы, научись шить бисером или вышивать гладью. Молись, наконец. Эми, Эми, я устал». Нашлась и общая тетрадка с началом эссе, ничего не прояснившим.

Бесконечные рисунки, редкие лакуны текстов. Портреты одной модели. С годами стиралась резкость черт, смягчался взгляд, воздух обтягивал скулы, растворял контуры. «Сосуды скудельны, — писал он на полях рисунка, — и скудна наша пища духовная, да и телесная тоже».

Нарисованные им бутылки походили то на девушек, то на старушек, а рюмки всегда были как дети.

— Любил ли он выпить? — спрашивали мы вслух.

Это напоминало его записи.

Сначала он обращался к Эмили, потом к Этери; может, ему просто нравилось «э оборотное»? Или то были некие парамнезические образы?

Все цветы на его картинах выплывали из мглы, ох уж эти букеты на темном фоне: следы снов? детских страхов? космогонического ужаса перед ночью? перед тьмой? Вечностью? смертью? Мы тонули в предполагаемых его персервациях, а цветы-то были прелегкомысленные: розовые, алые, золотые.

Вторник. ОПРОСНИК.

Опросник, на который приходится опираться реконструкторам, сильно отличается от обычного (тем же, чем и тест, понятное дело). Наши анкеты условны, наши шкалы эфемерны, мы переводим в баллы и графики неточность за неточностью, а потому графики с баллами превращаются в абстракцию, опереться на нее трудно. Именно опросник несет в себе тот заряд фантазии, на коем подрываемся мы позже, как на минном поле, вместо облаков пыли ввергая в окрестные ландшафты за призраком призрак.

Частично материал для нашего опросника мы почерпнули из результатов тестирования, хотя большая их часть носила негативный характер, а точнее, нулевой. Подгоняемые недостатком информации, обзаведясь ключами, вторглись мы в обещанный нам, уже знакомый заочно «теплый дом».

Знаете ли вы, дорогие, что оптимально проводить реконструкцию в период сорока дней после смерти реконструируемого?

Почему мы и любили наличие «теплого дома», недавно покинутого, хранящего не только отпечатки пальцев хозяина, но и его привычки, повадки, заскоки, то есть, отпечатки личности, иногда настолько красноречивые, что без них и опросника-то приличного даже нам было бы не составить.

Над его старинным бюро (мелкие ящики полны писем, верх уставлен игрушками для взрослых — статуэтками, подсвечниками, склянками, безделушками) висела огромная фотография девочки, сидевшей в неведомом пространстве босиком, в ситцевом платье, в платочке, девочки большеглазой, печальной, серьезной, пугающей стороннего наблюдателя удивительным выражением знания своей — и нашей общей — будущей жизни. Думаем, это дитя и то, что из него вышло, могло бы стать сущей находкой для специалиста, так запечатлено было грядущее на детской мордашке, так предопределено, — вот бы психоаналитик развернулся, какой там бихевиористский подход, какая гуманитарная психология. Никто из нас не мог разобрать, что у девочки в руках; надо думать, то был непомерно увеличенный доцифровой маленький любительский снимок; чей? кем приходилась В. девочка? дочерью либо сестрой? матерью? подружкой детских игр? утерянной возлюбленной? может, то был просто понравившийся образ, вырезанная наудачу из репродукций фотовыставки картинка? Алиса, вернувшаяся из Страны чудес? Она не напоминала нимфетку, а В. не напоминал педофила.

Рядом с девочкой красовался горный массив — справа; слева щерился в прыжке лев. Короче говоря, за изображения, развешанные напротив любимого кресла, он у нас резко вырвался вперед и по шкале тревожности, и по шкале подавленных влечений, и по шкале сензитивности.

А общий подбор предметов, формирование подчеркнуто индивидуальной полиассоциативной среды говорили о постоянном навязчивом адаптационном синдроме. Похоже, то было художническое свойство борьбы и вражды с окружением, социально подавляющим и чуждым, выражающееся в ярких и своеобычных защитных реакциях. Вот где все делалось для сохранения гомеостаза! и мы не уверены, что сознательно.

Он активно действовал и в институте чудачества и юродства, этот В. Под потолком висел намазанный фосфором скелет рыбы, державшей в зубах записочку: «Да будет свет сказал монтер и жопу фосфором натер».

Уйма световых зон. Люстра в центре. Торшер у кресла. Шар у дивана, загорающийся, когда на диван садятся. Лампочка на шнуре у мольберта. Бра без счета, заливавшие разноцветным свечением разностильные уголки причудливого логова. Или то было убежище? Надежность? Валидность? Не подходил наш словарь к его театру.

Среда. ПСИХОСЕМАНТИКА.

Яблони на его картинах и рисунках всегда были в цвету; яблони встречались только весенние и цветущие; ни одной с яблоками; иными словами, занимало его именно обещание плода, будущее; цветущая яблоня исполнена будущего, не это ли так привлекает к ней пчел? не состоит ли цветочный мед отчасти из — будущего? не потому ли он так целебен и склонен продлевать жизнь? впрочем, в его натюрмортах и скульптурах встречались яблоки неоднократно, но только отдельно от яблони, так сказать, следствие без причины; некоторый разрыв представлений о причинно-следственных цепочках был ему присущ. Кстати, будущим особенно интересуются, как известно, люди с сильно поколебленными представлениями о настоящем и прошлом, то есть, о реальности.

Мы связали его любимый золотисто-желтый колорит с патологической тягой к огню; в квартире безо всякой надобности имелись два камина и две голландские печки; он любил, по свидетельству очевидцев, подолгу смотреть в огонь, проявляя атавистический рефлекс первобытного человека. Видимо, у него были основания ощущать себя ввергнутым в огромный темный ночной космогонический миф дикарем у костра.

Не исключено, что, глядя в огонь, он настраивался на медитацию, на сосредоточение, занимался самогипнозом; разумеется, легче всего ввести пациента в гипнотический транс, веля ему смотреть на блестящее, горящее либо светящееся. Очевидно, как все тяжелые неврастеники, он был гипнабелен.

Элемент пиромании мы отвергли, хотя, возможно, он наличествовал в полуэмбриональном состоянии, был визуализирован и вытеснен.

Образ сада, цветов, преследовал его. Сада, символа потерянного рая. Мы полагаем, он ассоциировал себя с Адамом после грехопадения, что говорило о комплексе вины, возникшем в детстве и развившемся к зрелому возрасту. И подтверждалось некоторой нереальностью и тревожностью изображаемых им аллей и букетов. А также время от времени вводимым в пейзаж или в натюрморт женским портретом, то есть, запечатленным в подсознании образом Евы.

Он тяготел к символам и мифам. Натюрморты его напоминали ребусы, так иррациональна, дадаистична была связь предметов в них. Натюрморты В., впрочем, — тема для отдельного фундаментального исследования. Ясно было только одно: автору таких натюрмортов мир представлялся непознаваемым, загадочным и абсурдным. Рядом с бумажным веером лежало яйцо, за ним маячило зеркало, перед зеркалом висела сушеная рыба; всё весьма тонко по цвету, но задумано для единственного зрителя — Зигмунда Фрейда.

Четверг. ЭФФЕКТ ОРЕОЛА.

Поскольку человек он был интравертивный, закрытый, замкнутый, все впечатления от него у окружающих должны были основываться именно на эффекте ореола, общей оценочной эмотивной категории в условиях дефицита информации. Нам годился любой, с кем он общался. Как ни странно, среди людей искусства друзей и знакомых у него почти не было; он предпочитал лесников, дворников, садовников, врачей и т. д. Сначала мы встретились с его соседом, шофером. Ничего интересного в нашем разговоре не возникло, кроме эпизода в середине беседы, когда мы спросили: «А как вы думаете, он в Бога верил?» — «А как же», — отвечал шофер. «А какой он был конфессии?» Пауза. «В какую церковь ходил? католическую? православную? может, он был буддист либо баптист?» — «Не имею понятия, — отвечал шофер. — В какую, не ведаю; а в Бога точно верил». — «Да откуда вы знаете?» — «Так жил, как верующий. Совесть у него была. И вообще он был — человек.» Настоящий. Не мог он не верить, если — человек. Тут опять возникла пауза, но уже с нашей стороны; впрочем, мы давно уже, как известно, были не совсем люди.

Далее встретились мы с пользовавшим его психоневрологом. Мы наблюдали за ним внимательно: в гриме личной кожной мускулатуры хранится у людей мимика многих, с кем они общались, и, когда о ком-то заходит речь, его пластика всплывает в повадках вспоминающего.

«Я психиатр порченый». — «В чем сие выражается?» — «Стихи пишу. Врач не должен стихов писать, особенно психиатр. Прозу — куда ни шло. А это ни в коем разе». — «Почему вы общались? Вы его лечили?» — «Был момент, когда ему нужен был мой совет». — «Он нуждался в лечении?» — «Мы все нуждаемся», — весело отвечал психоневролог, закуривая. «И у него был диагноз?» — «У всех есть диагноз». — «Вы уверены?» — «Абсолютно». — «И у вас?» — «И у меня». — «И у нас?» — «Я не привык иметь дело с группой, — ответил он с внезапной серьезностью, даже мрачностью, с резким перепадом настроения, кстати, почти патологическим, либо тем же отличался наш реконструируемый, и то было неосознанное подражание, либо и впрямь психиатру не стоило баловаться поэзией, — порознь, может быть, вы и есть букет диагнозов, но вас уже не растащить, вы целое; я, знаете ли, все больше с душевнобольными; а ведь у группы души нет».

Следующей нашей собеседницей стала писательница Кристина А. В этой немолодой и немногословной блондинке было, как ни странно, нечто солнечное, жизнерадостность, видимо. В конце разговора мы задали ей вопрос: «А как он вас называл? Кристина, Кристи, Крис?» — «Вообще-то это псевдоним, — отвечала она, — на самом деле я Энн-Элизабет». «Э оборотное!» — подумали мы.

Но она ничем не напоминала его женские портреты.

«Он вас никогда не рисовал?» — «Никогда». — «А почему?»

Тут она рассмеялась. То было присуще всем его знакомым: манера разражаться внезапным смехом. Должно быть, они зеркально копировали его привычку.

— Да просто так, — сказала она, — нипочему.

Нам показалось, что она нам соврала, что была причина, и она ее знала.

Его любимая натурщица, юная экзотичная супермодель, дикая орхидея, показалась нам полной идиоткою. Мы даже не знали, что у нее можно хоть с каким-нибудь результатом спрашивать, и пытались говорить с ней на доступные ее пониманию темы. «Он был вашим любовником?» — «Нет». — «Но у вас были интимные отношения?» — «Да». — «И при этом он не был…» — «Я со многими сплю, — отвечала она, — это еще не повод для близкого знакомства». — «А он тоже спал с многими?» — «Не одновременно ведь, — отвечала она. — Я не очень его дамами интересовалась». — «Он был вам безразличен?» — «Он никому не был безразличен, что нет, то нет. И мне тоже». — «Вы не ревнивы?» — «Нет». — «А он был ревнив?» — «Да с какой стати, — тут и она ни с того ни с сего расхохоталась, у них у всех это был просто вид заразной болезни! — С какой стати ему меня ревновать?» — «Нравится ли вам, как он вас. изображал?» — спросили мы, потеряв терпение. И получили в ответ: «Господи, да вам-то какое дело?»

Пятница. ПСИХОГЕНЕТИКА.

С целью получить какие-нибудь сведения относительно психогенетических свойств субъекта реконструкции посетили мы его девяностапятилетнюю тетушку, изрядно выжившую из ума к моменту нашего визита. Других родственников у него не было. Время от времени посередине своей или нашей фразы тетушка выходила из комнаты и начинала заниматься своими делами, если это так можно назвать, совершенно забыв о нашем существовании. И о нашем, с позволения сказать, диалоге.

Например, когда мы спросили, не было ли у ее племянника аномалий развития в младенческом возрасте, тетушка произнесла:

— А что такое младенческий возраст? Чушь какая.

И удалилась.

Некоторое время мы ждали ее возвращения, потом пошли ее искать. Нашли мы ее в ее спальне; сняв со стены прихожей зеркало (хотя в спальне имелся старинный туалет с псише между двумя тумбами), установив его на диване и присев перед зеркалом на корточки, примеряла она мятую шляпку черной соломки, прикладывая к тулье поочередно букет искусственных незабудок, охапку фруктов на проволочках и лиловый бант. Она отреагировала на наше появление, спросив, что, по нашему мнению, следует ей присобачить к шляпке; мы выбрали незабудки.

После чего она вернулась с нами в гостиную.

— Не было ли у вашего племянника аномалий развития в младенческом возрасте?

— Однажды, — сказала она, — он открыл кран русского самовара, стоящего на столе у прабабушки, и, пока кипяток не вытек, гонял прабабушку вокруг стола, бегая за ней с пистолетом, который стрелял, как настоящий, и пистоны воняли порохом, и дымок шел, а прабабушка в ужасе кричала и бегала и не могла подойти к самовару, чтобы закрыть кран.

— Это вам прабабушка рассказывала или племянник?

— Я сама все это видела, — отвечала тетушка, черпая столовой ложкой варенье и блестя небесно-голубыми глазами.

— И вы не пытались остановить племянника?

— Мы все стояли в дверях и смотрели, как завороженные, как вода хлещет из крана самовара, дымок от пистонов вьется в воздухе, а у прабабушки на шее прыгают бусы. То было незабываемое зрелище.

«Ну и семейка», — подумали мы. А вслух спросили:

— Часто ли он совершал подобные поступки?

— Что значит «часто»? — спросила она. — И что значит «подобные»?

— «Часто» значит «ежедневно» либо «еженедельно», а «подобные»… пугал ли он кого-нибудь? ту же прабабушку? и поступал ли он с предметами, используя их не по назначению, не совсем обычно, как с самоваром, о котором вы говорите?

— Но он и не собирался пугать прабабушку, — сказала тетушка с досадой и с упреком, — просто ему нравилось, как течет кипяток, и он не хотел подпускать ее к столу, чтобы не прерывать процесса. И я не поняла про использование предметов не по назначению. Конечно, он надевал на голову кастрюли, миски и тазы, когда играл в рыцаря, водолаза либо солдата. Но ведь у него не было ни каски, ни шлема. Не будь у его матери кастрюли для супа, он одолжил бы ей свою каску, чтобы она могла сварить щи, он был ребенок нежадный.

— А в кузовы игрушечных грузовиков он песок насыпал?

— В кузовы игрушечных грузовиков? — переспросила тетушка и ушла.

Минут через пять она вернулась, неся клетку с канарейкой.

— Видите ли вы эту птичку? — спросила она.

— Несомненно, — отвечали мы.

— Как вы думаете, сколько ей лет?

Мы не угадали. Тетушка захлопала в ладоши.

— А как, по-вашему, ее зовут? — спросила тетушка торжествующе.

Долго перебирали мы предполагаемые птичьи имена.

— А вот и нет, — сказала тетушка. — Ее зовут Муму. Стало быть, с меня причитается.

— Что?! — спросили мы.

— Я думала, — сказала тетушка, доставая из буфета вермут и рюмки, — что мы играем в вопросы и ответы, и, поскольку я выиграла, а вы проиграли, надо же вам как-то это скомпенсировать.

— А ваш племянник пил? — спросили мы.

— Представьте себе, — промолвила тетушка, внезапно расхохотавшись, — она умела не только петь, как соловей, но еще и кукарекала и мычала. Я очень жалею, что судьба не позволила ей прославиться. А теперь по старости она заткнулась, и ее способности недоказуемы.

И она унесла канарейку.

Через некоторое время мы услышали тетушкино пение; пойдя на голос, мы вышли из дома и увидели, что тетушка (уже в шляпке с незабудками) порхает по садовым аллеям, собирая букет, при этом дрожащим и дребезжащим неверным голоском напевая неведомый нам по относительной молодости лет шлягер. А когда мы направились, кланяясь ей, мимо нее к выходу, она очень мило с нами поздоровалась и поинтересовалась, что, собственно, мы тут делаем и кто мы такие.

— Ваши лица кажутся мне знакомыми, — сказала она, — но я не припомню, где мы встречались. Впрочем, — сказала она, — у меня мусорная память: может, мы ехали вместе в общественном транспорте или виделись в магазине? Но какого черта, — сказала она, — вы всей толпой явились нынче в мой садик, на экскурсию, что ли? Кто вас звал? Это вам не национальный парк, а частное владение, кыш, кыш, прочь отсюда, протокольные рожи!

И топнула ножкой.

Суббота. ЭМПАТИЯ.

Одна из его записных книжек носила первоначально название «Цитатник»; он зачеркнул его и написал претенциозное: «Цитадель цитат». И добавил сбоку медицинское рецептурное «Cito!» — «Срочно!».

Далее следовали африканские пословицы (?):

«Я знаю, как нужно начать старый орнамент на холсте, но не знаю, как нужно начать новый».

«Если тебя укусит собака, не отвечай ей тем же».

«Разве человек может смотреть в другого человека так же, как он смотрит в редко сплетенную корзину?»

«Не бросай песком в крокодила, все равно это не приносит ему ущерба».

Потом он задал вопрос и записал два ответа на него:

— Что такое мышление?

— «Это применение информации о чем-то наличном для получение чего-то нового». Ф. Бартлетт.

— «Это выход за пределы непосредственно данной информации». Дж. Брунер.

«Вот я и вышел, — записал он после, — и что толку? Знание мое недоказуемо. Его недостаточно даже для шантажа. Но я найду на вас управу, горстка негодяев, я ославлю вас, как не ославило бы вас ни одно тайное следствие, ни одна болтливая газетенка. Там, впереди, в будущем, докатится до вас эхо и накроет вас камнепадом. Всех. Поименно. Без исключения. По словесным. И изображенным. Мною. Портретам. Аминь. Во мне уже улеглись гамлетовские чувства — борьба скорого на месть оскорбленного язычника с прощающим врага благородным смиренным христианином. Я художник. А вы только преступники. И я знаю о вас все по своим каналам. А вы никогда ничего обо мне не узнаете. В сущности, как просто».

И вывел рондо: «Одно и то же знание может по-разному храниться в памяти личности — Психологический словарь».

Мы уже поняли, что подвижка его из субъекта реконструкции в объект-реконструкт началась, ибо его портреты и фотографии приобрели пронзительность и объем, в них возникло нечто пугающе живое.

Судя по почерку последних его записей, он очень спешил. «Художник, — писал он, — не только созерцатель, но и соглядатай. Порой невольный. В произведении должно возобладать первое: взгляд созерцателя. Или свидетеля. Но в жизни…»

Нам уже передавались переливы его ощущений и чувств.

Мы уже были — в образе, внутри, начинали изнутри достраивать то, что отчасти пролепили извне. Мы начинали улавливать свойственную художнику В. остроту восприятия в ущерб не то что интеллекту (хотя и интеллекту!), но логике, логическому мышлению, чувству самосохранения, рацио. Иногда он вступал на зыбкую почву догадок, но в итоге его осеняло, озаряло, возносило из болота незнамо куда. У него было двойное, тройное зрение, как двойное дно. Трудно ему было жить.

Мы теперь догадывались, что и с заказом на его реконструкцию все не так уж чисто, дело темное, но не то что разорвать денежного (выгодного!) обязательства не хотели, — а разогнались и уже не могли остановить процесса. На данной ступени реконструкции нас всегда охватывали азарт преследователей и упоение созидателей. Мы подходили к черте, на которой возникал реконструкт, в точности совпадавший с существовавшим человеком обликом, чертами, свойствами, несущий его память, его талант, личностные особые приметы, манеры, прошлую жизнь. И отчасти способный на свою будущую.

Нам стало ясно, почему большей частию окружали его именно женщины, поклонницы, любовницы, родственницы; сонм, так сказать, хоровод, дорогие мои. Он был то, что подразумевают под словами «настоящий мужчина», то есть всякой курочке петух и совершенно в этом смысле самодостаточен; в радиусе километра других и не требовалось. К тому же как всякий художник, рождающий произведение, нес он в себе природный женский императив: произвести на свет! по всем статьям он должен был быть окружен роем особ противоположного пола.

Воскресенье. ЯБЛОНЕВЫЙ ЦВЕТ

В этот день мы прямо-таки зациклились на яблоневом цвету, то есть цвете, то есть на цветущих яблонях. С них и началось у нас утро после бессонной ночи.

То был до чрезвычайности навязчивый образ, до галлюцинаций, до персервации всерьез и надолго.

Настиг нас яблоневый цвет, розовый, белый, взволновавший нас, аки пчел, полный солнца. Нам не надо было ставить кассет с любимой им музыкой, зажигать свечи в его квартире, смотреть его картины, используя камертоны как сигналы настройки на его образ; мы пребывали в туманном облаке его сенсорики, в бескостном теле жанра одиночной жизни, и из этого марева, из этого накала впечатлений и полей он должен был возникнуть у нас на глазах в качестве реконструкта. Как всегда, мы были одно и помогали друг другу, войдя, судя по всему, в полный резонанс.

Яблони цвели в воображении нашем победно, мучительно, отчаянно.

Огромный сад под голубым выцветшим небом.

Ведомые невесть куда, подчиненные некоему магниту медиумы, мы вышли на улицу и двинулись мимо домов к бульвару по одному из его излюбленных маршрутов, угадываемому и узнаваемому нами легко.

Удивительно ярок и отчетлив был пейзаж, хорошо видны детали, предметы на подоконниках окрестных окон, маскароны и кариатиды фасадов, решетки. Лица людей утратили отчужденность, напоминали портреты разных эпох, мир был открыт и откровенен.

Потом… Наша телесистема воспроизвела позже всю сцену, мы неоднократно видели всё на мониторе, да и без монитора помнили хорошо.

Потом у воды в расступившемся к случаю воздухе, пустынном воздухе уединенного квартала с набережной пропыленного ртутного, обсаженного тополями канала, у самой воды, в разорванном сумрачном бытии сгустился из ничего в нечто или ничто силуэт фигуры В., которого мы преследовали, догнали, создали заново, реконструировали, воплотили, возродили. Он стоял к нам спиной, мы видели его упрямую спину, мы узнавали разворот плеч и затылок, хотя фотографий с затылка нам не попадалось, мы узнавали его по звону в ушах, по немеющим кончикам пальцев, по магнетическому трепету, предшествовавшему всякому воплощению, по усталости, таящейся в грозовом усилии нашем, мы узнавали его по переменившемуся оттенку воды в канале, который он столько раз и так точно изображал, по отчужденному ореолу одиночества, по легкости и изяществу, с которыми прервал он собственную игру в «замри!», с которыми вышел он из небытия, разорвав круг магии, и, не оборачиваясь, пошел прочь. Поскольку с нами прежде ничего подобного не происходило, дальнейшее представляется нам в размыве реальности, но то и был размыв, раствор или створ бытия и небытия, сна и яви. Он прокладывал себе путь, где и как хотел, рассекая дома, проходя через несуществующие ходы коридоров наподобие червя в яблоке, разлагая пространственно-временную канву; мы пытались следовать за ним, хотя это было не в наших силах; мы не ведали, куда он направляется, в наш ли мир, куда мы вызвали его, в другие ли миры; но нас еще вел его стремительно удаляющийся силуэт, и мы знали только то, что он ушел, уйдет, уходит и мы никогда не увидим его лица.

БЕГЕМОТ И ЛЯГУШКИ

Не могу объяснить, почему именно эти торосы на Неве приводили меня в такую печаль. Уж из-за них-то не стоило убиваться. Как в старину говаривали: снявши голову, по волосам не плачут.

Некоторые пещерки в торосах покрыты были прозрачными зеленовато-голубыми или зеленовато-серыми иглами, как жеоды — кристаллами. Сегодня солнце светило изо всех сил, все стильбы и люмены — наши, густо-голубое ослепительное небо, под таким небом торосы еще белее, глыбы погеометричней напоминают немилосердно увеличенные кубики рафинада, поставленные на уголок уголком вверх. Густые тени. Дыхание холода. Веяло холодом от белой от сухого льда Невы. А вообще-то воздух был тропически теплый, еще немного — и было бы душно, хоть в летнем платье ходи, если бы кому-нибудь могло взбрести в голову в наше-то время носить легкое платье.

Я стояла на узкой улочке, перпендикулярной набережной, смотрела на торосы — ах, красотища, глаз не отвести, а тоска какая! — и ждала Толю. Он запаздывал. Как все бывшие горожане, он вечно опаздывал. И я всегда и всюду опаздывала тут. Сказывалась старая привычка к транспорту, устойчивый рефлекс горожанина рассчитывать путь по мерке, по сетке былого автобусного маршрута, отмеряя расстояние остановками. Психология сельского жителя — психология пешехода. Да и что значит «две остановки»? то ли дело: «от холма до ручья». Или «от мечети до моста». Мы никогда не переучимся. Вот наши младшие братья и сестры, наши дети — те уже другие. А мы помрем, не привыкнув.

Я стояла на узкой улочке и глядела на тени от домов. Какие все-таки теперь резкие тени. И ослепительная видимость.

Пробежала — или прошла? — группа спортсменов. Спортивная ходьба. Поздновато сегодня тренируются. Пятый час. С пяти город закрыт. Одни патрули.

Толя подходил, слегка задыхаясь. Наше поколение легко было вычислить по легкой одышке. Да по двум точкам — именно точки, не синяки, не мешки — на скулах под глазами.

— Бога ради, извини, — сказал он. — Думал, быстрее дойду. Как твои?

— Здоровы, — сказала я. — А твои?

— Живы, — ответил он, улыбаясь.

— Давай папку сразу, я потом забуду. Или ты забудешь.

Это была архивная папка с пометкой «СС»: средней секретности. Дурацкая все-таки маркировка у нас в архиве.

— Тебе когда? — спросил Толя.

— Мой лифт без четверти, — ответила я.

— А мой тик-в-тик, — сказал он. — Придется прогуляться.

— Прогуляемся. Только в центр я не хочу. Лучше к промоине.

— Ты ее называешь «промоина»? А моя женушка говорит «проталина».

— Проталина или прогалина? — спросила я.

Мы уже шли по набережной, впереди маячил растреллиевский собор, на той стороне сияющих сахарно-нафталиновым блеском торосов — превращенная в фешенебельную гостиницу красная кирпичная тюрьма. Народа становилось больше. Над торосами летали бабочки. Я подумала, что в Летнем саду, откуда шли — или бежали? — спортсмены в спецкостюмах с болтающимися за ненадобностью на груди легкими респираторами, цветет сакура. Во всяком случае, на той стороне, за торосовым великолепием, за оградой дачи Кушелева-Безбородко, подобной дворцу, магнолия цвела вовсю.

Мы шли молча. Между прочим, кроме одышки, у нашего поколения была еще одна особенность — специфическая молчаливость. Те, что помладше, адаптировались и лепетали на своем психоделическом супержаргоне. Те, что постарше, углубились в детские воспоминания, жили в прошлом и только и шелестели: «Помнишшь? Помнишшь?» А мы примолкли. Говорить было не о чем. Все было переговорено. Да и сил много уходило на то, чтобы говорить. К тому же одышка лучше сочеталась с паузами, чем с репликами, все одно к одному.

Мы пришли.

В этом месте набережная внезапно обрывалась, обрывался и берег, кончалась замерзшая Нева с торосами, прямо колыбель для кошки, — впрочем, при чем тут кошка, я забыла, — обрывался и город, и пейзаж, но не навсегда и ненадолго, а только здесь и сейчас, как будто кусок другого дареного пейзажа вклеили в данный, причуда авангардиста. Рельеф резко понижался, и оказывалось, что мы стоим на высоком берегу, а скалистый и песчаный спуск (отгороженный от улицы решеткой в стиле ретро — а на кой отгораживать? кто туда полезет? сумасшедших хоть отбавляй, но не таких же) ведет к отмели, воде, шуму волн, к бухте, и за серым куском воды угадывалась целая водяная Сахара. Я вполуха слушала экскурсовода, заливавшего, что, мол, мы видим кусок мирового океана, пространственно-временную аномалию и тому подобное. Экскурсанты схватились за затворы камер, как за соломинки. Фото на память; смеху подобно.

Меня всегда слегка подташнивало, когда я сюда приходила и глядела на все это. Но почему-то не ходить сюда я не могла. Однообразным сие зрелище трудно было назвать, да к тому же каждый раз демонстрировалось что-нибудь новенькое.

Ластоногие опять подросли; впрочем, возможно, это другие, не различаю я их. Они полеживали на боку, вальяжные, как всегда, лениво потряхивая свободными ластами. Обращая к небу лилово-розовые усатые морды. Слуги тоже были на месте. По обыкновению, шастали туда-сюда, бесшумные волки размеров с тигров, волки, напоминавшие шакалов, с поджатыми хвостами: мути, мутанты. Как все холуи мира, слуги втягивали голову в плечи и старались выглядеть деловито и справно.

— Смотри, — сказал Толя, — опять голубого бегемота приволокли.

Похоже, голубые бегемотики были у них козлами отпущения. Сегодняшний лежал кверху брюхом в маленькой заводи; слуги держали его за лапы — вчетвером, боролись с безработицей, себя сильно при этом не утруждали. Бегемотик то отбивался, то впадал в безнадежность и безразличие. Еще двое слуг, то прибегая, то убегая, кормили его разноцветными лягушками. Должно быть, где-то их ловили и пойманных пытались скормить бегемоту. Тот отплевывался, отфыркивался, сжимал челюсти. Подбегали еще двое слуг, разжимали ему зубы. По-моему, бегемот плакал.

Единый вскрик, общее «ох!», коллективный выдох прошел по толпе зрителей.

— Мальчик! Мальчик!

Там, внизу, по прибрежному песку бегал ребенок, бойкий и щуплый. Ластоногие косились на него. Слуги направились к нему. Уверенные, неторопливые.

В толпе кричали:

— Сделайте что-нибудь! Вызовите спасателей! Вызовите патруль! Чей ребенок? Безобразие! Как он туда попал? Помогите!

Экскурсовод усилил звук в своей говорильне.

— Спокойно, спокойно, — сказал он противного тембра профессиональным голосом. — Это ничей ребенок. Это вообще не ребенок, граждане. Это мути. Сегодня оно в виде мальчика. Вчера девочка была. А на той неделе курочка с «джип». Кому повезет, зафиксирует момент метаморфозирования. Внимание! Шестнадцать тридцать!

— Пора, — сказал Толя. — Я тебя провожу до раздевалки.

В раздевалке царили толкотня и бестолковщина. У меня опять заело молнию на комбинезоне. Я и к молниям этим никак не привыкну. Я даже не липучки — пуговицы люблю.

Садиковская хорошенькая четверговая нянька уже ждала меня у сто двадцать седьмого бокса с одетым Сережечкой. Сережечка снова нацепил чужую шапочку. Шубка была, по счастью, наша. Я спросила:

— Как у вас прошел четверг?

— О’кей, — отвечала нянька. — Ваш Сержик супер. Только в компьютерную игру второго уровня плохо въезжает.

Мы вошли в лифт и сели на скамеечку. Кроме нас, в лифте была толстенная тетка с венским стулом-гнушкой доисторической эпохи, на коем она и восседала. Двери захлопнулись, мы начали спускаться. Сережечка тут же стал засыпать, прижался ко мне, привалился, посапывая. Мелькание из тьмы за остекленной половиной лифта напоминало мне городское метро прежней эры. Эры до торосов. Дались мне эти торосы. Тетка говорила что-то, не закрывая рта, а я кивала, совершенно отключившись, но то ли я кивала впопад, то ли говорила она не мне, а мировому пространству, — кивки мои вполне ее устраивали.

У меня от спуска во тьме всегда начинался приступ тоски (тоже ведь классика: неопределенная тоска сердечника), как на Неве, поэтому я всегда радовалась свету, моменту, в который лифт выскакивал на поверхность и начинал подъем, напоминавший о старом фуникулере, подвесной дорогой в горы для беспечных горнолыжников.

Мы и в самом деле поднимались в горы, где теперь жили, как живут все. Я не любила четверг, потому что Сережечкин садик по четвергам устраивал экскурсии в город вместо того, чтобы спокойно пребывать в горах, как в остальную шестидневку, и мне приходилось возвращаться с ребенком. Перескок из нежилого города в жилой дом в горах, прыжок из прошлой жизни в ненатуральную настоящую давался мне легче в одиночестве. Присутствие всякого свидетеля делало перемену еще невыносимее, особенно присутствие ребенка.

Но мы поднимались, и постепенно красота гор, к которой я точно никогда не привыкну, начинала завораживать и настраивать на свой лад. Менялся горизонт, менялись точки схода вместе с точкой зрения, ущелья расходились, уходили из-под ног леса и реки, открывались альпийские луга, новые цепи, скалы и вершины выглядывали из-за уже увиденных. И вид облаков над горами, примирявший меня с многим, заставил меня постепенно отвлечься и от торосов, и от бегемота.

Перед тем как мы с Толей ушли, бегемоту удалось-таки скормить одну лягушку, оранжевую. Он съел ее сам, быстро и жадно. Слуги возликовали, заметались, тут же помчались на промысел за оранжевыми лягушками и стали потчевать ими ластоногих, оставив дегустатора-бегемотика в покое.

Я нащупала в сумке уголок архивной папки: не забыла, не оставила в раздевалке, теперь бы в лифте сумку не оставить.

На склонах уже мелькали дома, палатки, кемпинги, виллы, поселки. Коля, должно быть, ждал нас дома. И старший тоже. «Лучше такой дом, — подумала я, как думала, уговаривая себя, каждый раз, — чем никакого».

Сереженька проснулся.

— Мама, скоро? — спросил он.

— Скоро, — ответила я. — Скоро приедем. Вот уже французов проехали.

Тетка спала, завернувшись в шаль. Венский стул скрипел. И лифт скрипел. И сами мы еще скрипели.

ОГНЬ

Пламень (устар., высок.)

Flammen (нем.)

Это было лето, когда на придорожных проводах появились зеленые птицы. Лето спутавших широту волнистых попугаев, зеленых тропических пташек. Позже Леди Бадминтон вычитала в орнитологическом справочнике, что это были за птицы на самом деле. Но не название, а цвет их удивлял нас и то, что ни до, ни позже мы их в глаза не видели.

Сирень в то лето цвела отчаянно. Каждая гроздь величиной с котенка, пяти- и шестилепестковые соцветия, сплошное счастье. Дивясь изумрудным пичужкам, мы утопали в сирени, угорали от ее ацетиленового аромата.

Маленькая Никак пасла кроликов в палисаднике. Важное трехлетнее (да ей тогда, кажется, и трех не было) создание, на вопрос: «Как тебя зовут?» — она отвечала: «Никак».

Очень серьезно глядя исподлобья и хмуря бровки.

Маленькая Никак была крольчатница. Она родилась с тяжелой комбинированной аллергией, странной формой обменного сдвига, и пребывала поэтому на хитрейшей диете. Молоко, например, пила она только миндальное. Родители убивались, доставая миндаль. Отец даже летал в Среднюю Азию. Мать толкла миндальные орехи в ступе ежедневно и еженощно, замачивала их в мисках, расставленных повсюду. С распущенными волосами и нахмуренными, как у Маленькой Никак, бровями, с вечной ступкой в руках, шепчущая рецептурные заклинания, она напоминала средневековую колдунью. Из мяса Маленькая Никак могла есть только крольчатину. Родители изощрялись, добывая и разводя кроликов.

Стало быть, она пасла кроликов, приговаривая:

— Ешьте травку, ешьте, потом я вас самих скушаю.

Маленькая Никак была розовая и златокудрая. Кролики доверчиво щипали траву.

И тут заполыхал дом напротив.

Леди Бадминтон, как всегда, играла в бадминтон, то есть в волан, с Астридой, которая устала и раскраснелась, потому что была в четыре раза старше Леди Бадминтон и в пять раз толще. Отбивая волан, Леди Бадминтон произнесла:

— Сегодня ночью я опять полезу на крышу.

— Ты лунатик? — спросила Астрида.

— Я не лунатик, то есть не лунатичка. Просто я организовала, — тут побежала она за воланом, — посильное наблюдение за летающими тарелками. Жаль, что у меня нет школьного телескопа.

Из-за угла вышел Рейн, ведя под руку Незабудку. Незабудка, как обычно, слегка прихрамывала.

— Привет, влюбленные! — закричала Леди Бадминтон.

— Здравствуйте, Леди, — сказал Рейн.

Незабудка, смущаясь, прихрамывала сильнее и споткнулась.

— Немножко нетактично ты поздоровалась, — сказала Астрида.

— А разве говорить правду нетактично? — спросила Леди Бадминтон.

— Иногда, — промолвил художник, высовываясь из окна.

— Какая хорошенькая, — сказала Незабудка, наклоняясь к крольчатнице. — Как тебя зовут?

— Никак, — ответила Маленькая Никак.

Вот в этот самый момент пламя и охватило дом напротив. С фундамента до флюгера.

Если бы можно было выбирать себе дом или жизнь по собственному желанию, я бы лично жил в доме с флюгером. И чтобы дом был окружен садом, а сад вместе с деревушкой располагался на холмах зеленых, через которые идет дорога к морю. И на море была бы отмель. Но не обо мне речь. И не о моем воображаемом доме. Живу и живу. Не хуже многих. Только не так, как хочу. То есть как все.

Посередине улицы двигался кудрявый двухметровый Ванечка с вилами. Был он слегка на взводе и пел:

Распрямись ты, рожь высокая,

Тайну свято сохрани!

Вздымая пыль, подлетела к дому художника и остановилась, брыкнув задом, черная «Волга».

И в эту самую минуточку огнь и объял дом Валдериса. Сплошной стеной. Бело-золотой бушующий огонь.

Ванечка автоматически допел про бирюзовый перстенек и обмер.

Маленькая Никак закричала:

— Кролик, смотри, ой, кролик, кролик, смотри!

И подняла кролика, чтобы смотрел. А потом уронила. Кролик плюхнулся в траву.

Незабудка вцепилась Рейну в рукав.

Астрида выронила ракетку.

Леди Бадминтон стрелою помчалась в аптеку, где был телефон, и вызвала пожарных. Она была самая сообразительная из всех нас и много обещала, если только взрослые не сумеют задурить ей голову и превратить в себе подобную, пока она подрастет.

Уже по дороге, извивающейся по холмам между домами, громыхала великолепная пожарная машина с красавцами в касках внутри, а по улице бежали Рейн и Незабудка с ведрами, художник с лейкой, Хозяйственный Томас с огнетушителем и Ванечка с вилами, а зеленые птицы слетели с придорожных проводов, когда стена пламени опала. Исчезла. Словно ее и не было.

И предстал перед нами дом с флюгером, целый и невредимый.

Потом последовали длительные объяснения с пожарными, которым в качестве вещественных доказательств предъявлялись лейки, ведра, огнетушитель и вилы. В разгар объяснений приехал и сам Валдерис в красной бричке. Леди Бадминтон потрясала ракеткою. Она ненавидела несправедливость.

— Мы же не сумасшедшие! — горячо восклицала она.

— Нормальные видениями не страдают, — отвечал главный пожарный.

Он собирался кого-то оштрафовать, но сам не мог понять кого. Валдерис испугался, что его, и тоже вступил в беседу, запутав пожарного вконец. Маленькая Никак прыгала, хлопала в ладоши и кричала:

— Машина! Машина! Машина!

В палисаднике со ступкой, полной миндаля, стояла ее юная озабоченная мать. Она ждала ребенка. Пахло сиренью. Был вечер.

Пожарные с грохотом и звяканьем убыли восвояси. Черная «Волга» медлила у дома художника. Рейн и Незабудка вылили содержимое ведер в сиреневый куст и пошли прочь, сцепив пальцы. Астрида увела Леди Бадминтон пить обычное, не миндальное, то ли козье, то ли коровье молоко. Все опять вошло в свою колею и было как всегда.

Ночь обещала быть безоблачной и лунной, выполнила свои обещания, да и туман не стал мешать сидящей на крыше наблюдательнице высматривать НЛО, которые не прилетали; однако, не покидая поста, она штудировала небо по звездному атласу, держа его на исцарапанных коленках, подсвечивая фонариком, водя по созвездиям пальцем. Между делом грызя недозрелый крыжовник с пиленым сахаром.

— Что это вам не спится, влюбленные? — спросила она Рейна с Незабудкою, проходящих мимо.

— Но ведь и вам, Леди, не спится, — отвечал Рейн.

Он был очень вежливый юноша. Незабудка промолчала. Она сердилась на Леди Бадминтон. Вообще у нее, как у всякой женщины, характер был хуже. «Бедный Рейн», — подумала астрономка, вздыхая, роняя с крыши кусок сахара.

На следующее утро гость художника вылетел из художникова дома, как пробка из бутылки. Только кроссовки мелькали. Лик у несущегося гостя был красный, кепка замшевая куда-то подевалась, обнаружилась лысина, но ее разглядеть не успели, потому что кепку художник швырнул следом, в лимузине проснулся ошалелый шофер, лимузин черный рванул с места в карьер, только его и видели, начальственной колбасою катился. Художник, мрачный, руки в карманы, пошел в противоположную сторону — к морю.

Тогда же ударились в бега черепаха безымянного мальчика-дачника и черный кролик Маленькой Никак. Дети повсеместно расклеили объявления, посвященные беглецам, в которых сообщались особые приметы Беглого Кролика и Пропащей Черепахи, а также адреса владельцев — нынешние, летние, и городские, осенне-весенние.

Возможно, кому-нибудь из беглых тварей или даже обоим довелось оказаться на южном конце поселка за Большим Холмом, когда там загорелся дом Страутманиса. Причем все семейство находилось в доме: хозяин, хозяйка и трое детей.

Огнь обволакивал дом, языки пламени взвивались над черепичной кровлей. Опять были вызваны пожарные, заставшие на сей раз впечатляющую картину грандиозного костра среди сиреневых кущ, кострища в полтора этажа, вокруг которого дрожал воздух.

И снова пламя опало внезапно и бесследно.

Удивленный Страутманис и невозмутимая жена его, выйдя из калитки, разглядывали сбежавшихся к их обиталищу соседей, вышедших из машины пожарных и безумно лающих собак. В окна выглядывали дети. Ничего особенного хозяева не заметили, огня изнутри не видели, жара не ощущали; пейзаж за окнами на глазах их превратился в жанровую сцену, заполнился взволнованным народом; когда живописные группы любопытствующих украсила присутствием своим пожарная машина, Страутманис с супругою вышли, дабы выяснить, что происходит.

Так провели мы неделю. Дома вспыхивали один за другим.

— Это огни святого Эльма, — говорила Леди Бадминтон.

— Огни святого Эльма, Леди, — возражал ей Рейн, обнимая Незабудку, — бывают на мачтах и на шпилях соборов; они огни, а не пожарища.

— Может, это грандиозные шаровые молнии? — не унималась Леди Бадминтон. — Или плазменные факелы?

Она была фанатичной читательницей журналов «Знание — сила», «Наука и жизнь» и «Техника — молодежи», а также истовой зрительницей телепередачи «Очевидное — невероятное».

— Это мираж, — говорил отец Маленькой Никак. — Галлюцинация коллективного характера.

— Что мы, наркоманы, что ли? — обижался Ванечка. — Анаши накурились? Дури нахватались?

— Феномен Природы, — сказал художник.

Хозяйственный Томас на всякий случай постоянно носил с собой огнетушитель.

Пропащей Черепахи и Беглого Кролика и след простыл. Рейн с Незабудкой с таинственными лицами съездили в город, после чего Астрида с Вандою стали вести бесконечные беседы о высоте каблуков подвенечных туфелек и о ширине обручальных колец, а Леди Бадминтон заявила, что она никогда не выйдет замуж.

— Почему? — спросил я.

— Это не мое призвание, — отвечала она задумчиво.

Художник слепил из глины женщину с птицей на голове, обжег ее в гончарной печи за домом и поставил перед домом среди тюльпанов. Женщина сонно улыбалась, веки ее были опущены. Или глаза прикрыты.

— Тетя, — сказала Маленькая Никак, показывая пальцем.

Художник написал портрет Маленькой Никак с кроликами. И портреты Хозяйственного Томаса и Астриды. Похожего на первый взгляд было мало, но мы почему-то тут же узнавали, кто изображен. Художника уважали все. Поговаривали, что он не ладит не только что со своим, но и с нашим общим начальством, может, то были сплетни. Здесь он со всеми ладил, этот молчун. Дом свой художник построил сам, дом был светлый, некрашеный, олифленый, окна во всю стену, чтобы было больше света. А на крыше вертушка с бубенчиками. Мне нравилось, как он живет, хотя был он бобыль, случалось, наезжали к нему то родственники с детьми, то ученики. Мне-то всегда хотелось жить не так, как живу я. То ли в другом месте, то ли в другое время, то ли с другими людьми. Не исключено, что рано или поздно такое чувствуют все. Я спрашивал об этом у разных людей. И у художника спрашивал, насчет дома, в частности. Он ответил:

— Мой дом — это мои работы. И вся моя жизнь — мой дом.

Сирень отцвела, но зеленые птицы по-прежнему сидели рядами на проводах, а зеленые холмы чуть-чуть поблекли. Мать Маленькой Никак родила мальчика, его еще не успели назвать, и он был Маленький Никто или Маленький Некто. Лето летело, как на крыльях, спешило навстречу осени. Стали дуть ветры, флюгера пришли в движение, и вертушка, а бубенчики зазвенели. Художник уехал в город по делам. Ночью огнь охватил его дом, и поселок осветился особым магическим светом.

Люди просыпались, выглядывали в окошки. Одевались, выходили на улицу. Но огнетушители и ведра уже не фигурировали. Наши жених и невеста, рука об руку, чинно проследовали с околицы. Обнаружился вдруг Беглый Кролик. Столбы, языки, стены огня бушевали перед нами.

Аптекарь не спеша поплелся в аптеку — вызывать для порядка пожарную команду.

Тут словно выстрел раздался. Или взрыв. Сначала мы не поняли, что это. Раздался второй взрыв — или выстрел. И еще.

— А ведь это стекла, — сказал в гудящей тишине Хозяйственный Томас.

В доме художника лопались стекла, то был настоящий пожар, а не бутафорский пламень.

Все разбежались, закричав разом, появились ведра, лейки, багры; пожарная машина, никуда не спешившая, приехала слишком поздно. Дом сгорел дотла. Глиняная женщина разбилась, тюльпаны затоптали.

— Вот что значит, — говорил главный пожарный остальным, — потерять бдительность.

Те виновато помалкивали.

Художник приехал утром, молча сидел на бывшем пороге своего бывшего дома. У него сгорело около ста работ, самых лучших, как он считал, самых любимых.

Я представил себе, что у меня сгорели сто домов, безвозвратно, как первый дом, довоенный. Не все и отстроишь. Я сел рядом с ним.

— Если бы можно было, — сказал я, — жить, как хочешь, и выбирать, я хотел бы, чтобы у меня был дом с флюгером, в котором прожили бы мы с женою с молодости до старости, и чтобы я умер первым.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Я никогда не видел его таким старым.

— Петерис, — сказала Леди Бадминтон, появившаяся бесшумно, как тень, — вы еще много картин напишете, вы очень талантливый, а я выйду замуж, и мои дети в музее будут смотреть ваших глиняных женщин.

В руках держала она Пропащую Черепаху и Беглого Кролика.

Маленькая Никак уже скакала в своем палисаднике, хлопая в ладоши и крича:

— Кролик! Кролик! Кролик!

Зеленые птицы летели над нами. Ни в одно лето, ни до, ни после, не видал я в наших местах зеленых птиц. Только в клетках.

Пролетело и лето, его отнесло в сторону течением времени, как остров плавучий, всё целиком, со всем содержимым, с женихом и невестою, с игрой в бадминтон и пастбищем кроликов, с Беглым и Пропащей, с миндалем и пожарными касками, с холодными стенами пламени и пеплом пожара. С сиренью.

Рейн и Незабудка стали мужем и женой, Маленькая Никак — Линдою, а Леди Бадминтон — взрослой девушкой. Художник Петерис уехал от нас навсегда. Море за нашим поселком чуть отступило от берега, и теперь у нас имеется пляж с янтарем, а отмель превратилась в косу.

ЛАЧУГА

Над ним нависал потолок.

Оставалось только рассматривать детали кривых неструганых и некрашеных досок, считать гвозди, набитые с разными интервалами. И сами-то гвозди были разные: маленькие, большие, средние, серебристые, ржавые, медные. С бору по сосенке. Деловой паучок прохаживался по низкому нищенскому потолку, под которым натянуты были нити с пучками разных трав, свежими, подвявшими слегка, уже высушенными.

Он не мог понять, где находится, и не мог подняться. Но уже всплывало в памяти, фразы и события выныривали из глубины, толкаясь и возникая наперебой. В ушах звенело, голова шла кругом, но кое-что он уже вспомнил.

Для начала свое имя — Цезарь Гауди. Потом номер своего мобиля и цвет его — небесно-голубой. Номер видеотелефона, адрес, должность. Он помнил, кто его отравил и за что. Любимый хит. Цвет люстры в гостиной. Серия разнообразнейших сведений, стоп-кадров, рапидов, слайдов бытия.

Вот он выходит из ворот виллы «Марина», выходит в небесно-голубом, под цвет мобиля, плейбой что надо, супер, надевает серебристый шлем, он уже знает, кто его отравил и на кой, уже чуть-чуть его качает, заносит при малейшем резком движении, что ж, сам виноват, нечего было связываться, следовало держать ухо востро, теперь главная задача — отъехать, отъехать, дома есть кой-какие антидоты, противоядия, но до дома далековато, всё, каюк, но отъехать, отъехать, не подыхать у этих падл на глазах, дорога и дождь, а глаза застилает, застит, зрение уходит, больно, не остановить ли мне мобиль, да мне, видать, его уже не остановить.

Далее пробел.

А теперь потолок из неструганых досок с паучком на маршруте. Такие жилища он видал в видеке в разнообразных фэнтези и ретроремейках да, пожалуй, один раз в музее этнографии, куда забрел с перепоя. Может, он в музее? Но пауков для достоверности там вроде не держат, антиинсектицидная служба на высоте. В жизни не случалось ему пялиться в такой потолок. Были штампованные пластиковые панели, переплеты с прозрачными перекрытиями, подвесные конструкты, синтетические тенты, оболочки всех цветов радуги, однажды даже сверкающий нереальный мирок голографического театра.

Последовал легкий скрип, солнечный прямоугольник вспыхнул на потолке и исчез. Кто-то вошел. Он слышал шаги.

— В себя пришел?

Над ним стояла женщина.

Никогда прежде не встречал он такого странного существа.

Вместо привычной экзотической разноцветной прически — прямые бело-пегие пряди, свисающие на уши. Вместо сверкающего комби — допотопное бесцветное одеяние, напоминающее мешок, стянутый на талии веревкой. Два ярких пятна: ярко-голубые глаза и ярко-оранжевые цветы в руках.

— Где я? — спросил он.

— В моем доме, — отвечала она.

— Кто вы?

— Я? — она рассмеялась. — Я старая ведьма.

— Мое имя Цезарь, — сказал он. — Давно я здесь?

— Месяц.

— Как я здесь оказался?

— Я подобрала тебя в лесу. Должно быть, ты потерял сознание, твой мобиль съехал с дороги и забуксовал в чаще.

— Это странно, — сказал он, — мобиль должен был включить автоводителя.

— Может, он сломался, — сказала она.

«Если меня отравили, то, верно, и транспортное средство мое подкорректировали. Жаль, хороший был мобиль».

— Как же я выжил? — спросил он.

— Ты знаешь, что отравился?

— Меня отравили. Я должен был умереть.

— Я тебя вылечила.

— У тебя есть противоядие от яда «ноль три»?

— Нет.

— Ты не могла меня вылечить.

— Но ты жив.

— Но почему, Ведьма? Может, я на том свете, и ты — смертная глюка?

Она рассмеялась.

— Травами я тебя вылечила. И парой самодельных порошочков. Да и молилась, как положено.

— Это невозможно. Досредневековая методика, опровергнутая наукой как вредная, несостоятельная, базирующаяся на суеверии и мракобесии.

— Если тебе так больше нравится, — сказала она, ставя оранжевые цветы в прозрачный сосуд, — считай, что ты мертв.

В паузе паучок опять пробежал по доскам потолка.

— Я не могу встать, Ведьма.

— Через неделю начнешь вставать.

— Мне трудно повернуть голову. И руку не поднять.

— Это пройдет дня через два-три.

Она стояла рядом с ним, держа в руках посудину, похожую на чашку, белую и тяжелую; чашки, которыми привык он пользоваться, были легкие и цветные.

— Выпей.

Он выпил.

— Горько.

И уснул, как провалился.

Во сне он падал с легким самолетом, потерявшим управление, и видел, что падает на горы. Он не мог пошевелиться. «Ведь у меня есть парашют…» — думал он с ужасом. Голос из наушников звал его: «Ответь, Гауди, ответь». А он падал: медленно, безмолвно, бесконечно.

Когда он открыл глаза, над ним стоял оборванец в одежде, по цвету напоминавшей обноски Ведьмы. Оборванец держал его за запястье.

— Помнишь, кто ты? — спросил оборванец.

— Я… Цезарь…

— В таком случае, — превесело отрекомендовался оборванец, — я Марк Туллий.

— Туллий — это фамилия?

— Нет, это второе имя.

— Зачем тебе второе?

— На всякий случай, — сказал оборванец, улыбаясь. — Фамилия моя Цицерон.

— А моя Гауди.

— Потомок зодчего?

— Что?

— В вашем роду не было архитекторов?

— Насколько я знаю, нет. Мы бизнесмены.

Оборванец поднял брови, Гауди пояснил:

— Мы деловые люди.

— Вот как, — сказал Цицерон.

Вошла Ведьма.

Она поставила металлический сосуд с водою на доисторическую печь; сквозь щели и летки в дверце печурки видел он пляшущее пламя, от которого трудно было отвести глаза. Ведьма бросила в воду травку, дурманящий запах разлился по комнатушке. Он уснул ненадолго и спросил ее, проснувшись:

— Цицерон — твой муж?

— Кто? — удивилась она.

— Марк Туллий.

— Нет, — отвечала она с улыбкой. — Он был другом моего покойного мужа.

— Он был твоим любовником?

— Нет.

— Он тебе никто?

— Можешь так считать.

— Понятно, — сказал Гауди.

Хотя ни в них, ни в их существовании понятного было мало.

Он никогда не сталкивался с такой нищей и неправдоподобной жизнью, полной неудобств, дискомфорта, лишений, древних загадочных и некрасивых предметов. Он даже не подозревал, что подобное бытие может существовать въяве параллельно с цивилизованным, машинизированным, дистиллированным миром, обитателем коего он был с детства.

— И зовут его не Марк Туллий, — сказала Ведьма.

— Цицерона зовут не Марк Туллий? Ты хочешь сказать, у него есть третье имя?

— Он шутил, когда говорил с тобой. У него и этих двух нет. Его иначе зовут.

— Как?

Она не ответила, ее отвлекло варево на плите.

— Скажи, Ведьма, он хотел меня обидеть? Он назвался своим никнеймом?

— Он никогда никого не обижает. У него нет ни никнейма, ни псевдонима, но иногда он шутит. Как тебе объяснить? У него юмор такой.

— У него старомодный юмор? — предположил Гауди.

— Возможно, — отвечала она рассеянно.

Скрипнула дверь, на потолке возник прямоугольный портрет солнечного света.

— Ведьма, — спросил Гауди, — а сколько тебе лет?

— Пятьдесят, — отвечала она. — А тебе?

— Двадцать три.

— Сильвия, — спросил оборванец, — почему он зовет тебя ведьмой?

— Так уж вышло, — сказала она весело, — считай, что я так представилась.

Он медленно поправлялся, постепенно знакомясь с неказистым жилищем, в которое его занесла нелегкая. Лачуга, сделанная из старых ящиков, подобранных по случаю досок, реек и жердей, штампованных листов жести, разноцветного пластика, с крошечными оконными проемами, где вместо стеклопакетов вставлены были проржавевшие и покрытые ракушками иллюминаторы отслуживших судов, безглазых завсегдатаев дна морского, стояла на берегу, придерживаясь линии прибрежных кряжистых деревьев. За лачугой дремал крошечный сад с миниатюрным огородом, землю и ил Сильвия с оборванцем носили вручную с дальних болот. На кольях у перевернутой лодки сушились сети с поплавками, круглыми зелеными стеклянными шарами. То был многодетальный непостижимый мир без электричества, электроники, видео, новостей, с сараем, набитым древними книгами и пахнущими смолою дровами. Книги тоже пахли смолой. Сильвия топила печь и в редких случаях зажигала коптящую лампу. Вне сверкающих интерьеров, залитых светом разного оттенка, вне привычных звуков Гауди казалось, что он умер, а потом воскрес на чужой планете, в диких краях полупомешанных аборигенов, которым не втолковать, что такое самолет, мобиль, компьютер, ролики, наконец. Мир без дизайна и сервиса поразил его. Через некоторое время оба мира, и прошлый, и нынешний, стали приобретать в равной мере ирреальные черты и даже ими обмениваться. Какой-то перекос происходил в сознании его, он даже подумал, не следствие ли это отравления, и пожаловался оборванцу, которого, выявив, кто были доисторические Цезарь и Цицерон, звал он теперь настоящим его именем — Аксель. Но Аксель отвечал, что у Гауди, по его мнению, как раз происходит прояснение рассудка, всегда чреватое рядом неудобств; что до обоих миров, взаимно исключающих друг друга, то, во-первых, вопрос большой, который эфемернее, а во-вторых, оба они — следствия и причины друг друга и даже дополняют один другой в некое, абсурдное, разумеется, единое целое.

Гауди был еще слаб, чтобы помогать по хозяйству по-настоящему, и Аксель начал его учить читать старинные бумажные книги. Он с трудом научился переворачивать страницы. Вместо экрана видео образы героев и картины бытия стали возникать в воображении, и это оказалось так утомительно, что поначалу он засыпал мертвым сном, прочитав три страницы.

Небесно-голубой комби Цезаря Гауди выцвел и кое-где был заплатан рукою Сильвии, великолепная обувь стопталась и сносилась. У него отросли волосы, с удивлением заметил он, что концы их завиваются. Вместо поджарого, спортивного, коротко остриженного фабермена из видавшего виды музейного зеркала Сильвии глядел на него отощавший кудрявый бродяга, герой вышедшего из моды ремейка старого блокбастера.

Оказываться поутру перед двумя бадьями с холодной и горячей водой на крытом дворике за лачугой долгое время было ему тоскливо и неуютно, он вспоминал свою белую, перламутрового блеска ванну, солярии, зелено-голубой бассейн, как не вспоминал любовницу; но постепенно он притерпелся, его стали веселить солнечные пятна, пляшущие на позеленевших стенках деревянной бадьи, и легкое шипение, дыхание бадьи керамической. Он увидел, как расцветают цветы, прорастает картофель, свел знакомство с живущей под крыльцом жабой, испугался ужа, увидел улиток. Ночами они сиживали на крыльце, Аксель показывал ему звезды, планеты, созвездия, называя их поименно, рассказывая древние легенды, связанные с их именами. Или пересказывал ему книги, которых в сарае не было.

Гауди удивляло, что Аксель знал языков больше, чем привычный электронный транслейтор, он постоянно сбивался, считая, сколько их и какие именно: немецкий, французский, итальянский, датский, шведский, латынь, венгерский, арабский, греческий, русский, польский; а сербский? а санскрит? а персидский? или фарси? китайский, как сам он говаривал, знал он слабо, и ведомы ему были не более тысячи иероглифов. Лицо его напоминало портреты кисти древнего художника Тициана, книгу о котором показывала Гауди Сильвия. Постель из досок, покрытых соломой и рогожею, частенько скучала без Акселя ночами, спал он мало, читал или писал по ночам. Бумагу Аксель берег для Сильвии, для ее акварелей, записи свои делал мелом на грифельной доске, потом стирал их, заменял новыми. Никто никогда не смог бы узнать, что писал и над чем думал ученый обитатель лачуги. Должно быть, так время стирало все, о чем не стоит вспоминать, с прибрежного песка памяти. Сам Аксель не придавал значения утерянным мыслям, утверждая, что даже и просто высказанное вслух успевает сообщить миру свою энергию, а дальнейшее несущественно. В частности, неважно, кто был творцом идеи — аноним или имярек. С легкостью редкой птицы, возможно, Феникса, произносил он фразы и стихи на картавящих, шепелявящих, присвистывающих, лепечущих, отрывистых и певучих вавилонских наречиях земных. Особенно завораживали Гауди молитвы.

Во сне Гауди снилась былая жизнь, в которую не было возврата; он мог, конечно, найти шоссе, остановить чей-нибудь мобиль, добраться до ближайшего города, как бы далек он ни был, но он знал: возвращение будет стоить ему, носителю лишней информации (а ему удалось ее вспомнить), жизни, он был обречен.

Но сны снились.

Он бродил по блистательным ночным площадям, залитым светом, великолепные яхты и катера уносили его по морям и великим рекам к скалистым берегам, на которых красовались отели. Он танцевал со своей розоволосой подругой в дансинг-холлах, они припарковывались подле фешенебельных ресторанов, где ждали их экзотические блюда всех кулинарных школ мира. В большинстве снов он покидал ресторан, качаясь, снова отравленный, садился за руль, головной болью отдавалось в висках: отъехать, отъехать, отъехать.

Он играл в игры (в лачуге даже карт не было): маджонг, теннис, бильярд, флигбол, компьютерные погони. Он перебирал мелочи, привычные руке с детства: зубная щетка, электробритва, пилка для ногтей, массажер, авторучка.

— Цивилизация, представителем которой ты являешься, — говорил Аксель, — это цивилизация зубной щетки.

— Я плоть от плоти этой цивилизации, — отвечал Гауди. — Неужели ты против зубной щетки?

— Конечно, не против, но она не самое главное для несчастного человечества, продавшего бессмертную душу мелкому бесу комфорта. То, что удобно, выгодно, надежно, оказывается внезапно самым временным, убогим, шатким.

Вечерами Сильвия играла на деревянной фисгармонии, расстроенной и обшарпанной, стоявшей в углу лачуги, и казалось, что ветви и листва качаются в такт тихому голосу старых мелодий. Больше всего Гауди задевала музыка Баха.

— «Bach» по-немецки — ручей, — сказал Аксель.

В акварелях Сильвии ничто не напоминало блистательные цифровые фото и сияющие постеры; все в них было незавершенным, неопределенным, выходило из тьмы на свет и само ткалось из света.

Были дни дождей, когда вода в бочке переливалась через край, а волосы постоянно оставались сырыми, были дни снега, выпадавшего ненадолго, без предупреждения, быстро, дни тумана, который не разгоняла услужливая служба погоды. Гауди замерзал, Сильвия доставала немыслимое лоскутное одеяние из кусочков меха, стеганое, напоминавшее хламиду актера, и он напяливал это, ходил по берегу моря, слушая шорох подкатывающейся к ногам, к кромке льда волны.

Когда над ним завис вертолет, Гауди сразу понял, чей он, что это за пташка. Он знал такие, белый с оранжевым, пропеллера не разглядеть, игрушка, а не машина. Вряд ли они охотились за ним, у них были дела поважнее, по чистой случайности взбрело ему выйти на кромку песка под этой симпатичной стрекозкой, а стрекозке — пролететь над его головою. Но сейчас там, наверху, «Пульсар-2» надрывался, сигнализируя, что за чип вживлен в это существо на берегу, и, стало быть, что существо — теоретически не существующий Цезарь Гауди.

Сначала он метнулся к лачуге, но тут же представил себе, что будет, если он добежит, Аксель будет отстреливаться из допотопного ружьишка, они здесь камня на камне не оставят, только пепел. На ходу он сбрасывал одежду. Когда он вбегал в воду, теплую и ласковую, как по заказу, только одна мысль у него и была: отплыть, отплыть, отплыть! И он поплыл.

Плыл он красиво, по всем правилам, как на соревнованиях, где он всегда занимал первое место, но со стороны казалось, что он не торопится.

Он проходил полосу за полосой: золотистая вода с мальками, зеленоватая с медузами и морскими коньками, а вот и синяя, полоса дельфинов, но что-то их не видно.

Да, от времени своего не уйдешь, думал он, вон оно надо мной летит, да и во мне оно, я сам датчик, недаром «Пульсар» вопит. Но теперь он знал, что есть и другая жизнь, а в книгах и картинах разных миров полно, да и мир природы, а мы о нем почти забыли, ох и стрекочет чертов вертолет, что-то я стал уставать, рановато, еще вопрос, какая жизнь настоящая, города наши распрекрасные тоже лачуги на берегах морей и океанов множественных миров иных, а вот теперь холодная полоса пошла, да в них охотники проснулись, престо, Гауди, престо, отплыть, отплыть, отплыть.

Над ним набирало высоту небо.

ШЕСТЬ ЧЕЛОВЕК И АЛЯ

Прежде тут располагалось некое научное заведение с собственной территорией, со своим забором, точнее, каменной оградою, сторожкой с турникетом и вахтером, проверяющим пропуска. Внутри, за оградой, размещалось мелкое княжество, его крохотный городок, отдельные здания, невозделанные клумбы, запущенный сад, заполняющий осенью золотыми отсветами угодья закрытого мирка для сотрудников и сослуживцев.

Теперь сюда сгоняли людей: подозреваемых (в неправомочных действиях? но право отменили; в недовольстве? но довольные вообще отсутствовали), случайных, отловленных во время комендантского часа, оказавших сопротивление (если человек глянул на одну из команд косо, считалось, что он оказал сопротивление).

Получилось что-то вроде сборного пункта, цыганского табора либо распределителя. Ужас или подлинный страх здесь успевали ощутить дважды: когда команда (пятеро абсолютно одинаковых, форма, рост, оружие, лицо — клон, что ли? и трое ничему не подобных, будто из разных эпох собранных, анархия вульгарис) загоняла человека за ограду и когда другая команда уводила его неведомо куда: в лагерь? на расстрел? Поговаривали об урановых рудниках, электрическом стуле, учениях с применением всех видов оружия — от атомной бомбы до бактериологических и психотропных игрушек, о роли подопытного кролика в бактериологическом центре, каскадера в фильме ужасов, гильотинируемого в историческом видеотриллере. В промежутке между приходом и уходом люди привыкали жить так, как живут тут.

— Человек не свинья, — говорил тощий маляр, которого взяли прямо на стройке, в заляпанной краскою одежде, — ко всему привыкает.

Люди слонялись, сидели на корточках, знакомились, спали в заброшенных зданиях, три раза в день выстраивались за едой у двери подъезжавшего автобуса-раздаточной. Ели мутные супы из бульонных кубиков, сушеных овощей и сублимированного мяса. Однажды к ужину привезли черствые булочки со сливками.

— Сдохнем от булочек, — сказал седой врач в грязном белом халате, — небось со стрептококками или со стафилококком крем-то.

Но все выжили, булочки были старорежимные, доисторические, из другой жизни.

У ворот сидел на корточках невозмутимый узкоглазый человек с золотистым лицом — Китаец. Так все к нему обращались: и заключенные, и заложники, и команды, и раздатчики еды. Китаец был амулетом здешнего сборного пункта. Его привезли в первый день и не увозили. Поговаривали, что на самом деле он не китаец, а японец (некоторые считали — кореец) и крупный военный разведчик. Одной из бывших стран в пользу другой бывшей страны, неважно какой, все равно стран теперь не было. Большей частью он молчал. Но изредка слышали и голос его. Например, после дождя он вдруг запел по-французски. А когда команда втолкнула в ворота немолодого морского офицера с хорошенькой юной женщиной в серебристом чешуйчатом одеянии (из ресторана, что ли? или из театра?), Китаец покачал головой и кистями рук, как фарфоровый, и вымолвил:

— Ах, капитана, какая твоя мадама шань-го!

В день, о котором идет речь, ворота распахнулись, впуская одну из самых поганых команд; рассказывали, что уводимых ею не ждет ничего хорошего, никаких пожизненных заключений или отработок, и не надейтесь. Пятеро одинаковых слизаны были с известного в старину киноактера, пять красавчиков близнечных, а трое разных один круче другого: первый в бескозырке и бушлате, кружевное жабо с бриллиантовой булавкой, лапы в перстнях, гранаты, патронташи, походочка враскачку, словно у орангутанга, второй — в конькобежном серебряном трико в облипку, каратист ли, культурист ли, мы и названия не знали, говорили, он потому без оружия, что ему его не надо, мизинцем прикончит, а то и взглядом, вон какие глазки сугубые из-под челочки Рима периода упадка; а третий в форме офицера СС, только почему-то вместо сапог женские туфли на гвоздиках. Эсэс в туфельках командовал:

— Эй вы, шваль сбродная, стройся!

Поскольку весь пересыльный городок был радиофицирован, всё слышно всем, все и построились быстрехонько, по-штатски, карикатурно, кое-как, но уже в леденящем гипнозе, и каждый уголок бывшего гнезда науки слыхал, как скотина на гвоздиках остальным своим скотам отчеканила:

— Шестерых мне этих, и немедля, не спутать, и их седьмую, шестерых и Алю!

А двое разных прокодировали красавчиков пятерых одинаковых:

— Шесть человек и Аля!

Красавчики кинулись по рядам на манер ищеек. Действительно ли они что чуяли, вынюхивали, запрограммированные, мысли читали, или то была комедия от и до? В моем случае — полная комедия, просто я была рыжая, меня замечали в первую очередь все.

Пятерых пятеро приволокли быстро: священника из Долгих Бород отца Иоанна, профессора философии с фамилией невероятной длины, маляра со стройки, старичка с авоськой и Родионова. Шестым искали Китайца, долго искали, нехорошо, но он как в воду канул, как сквозь землю провалился, недаром говорили, что военный разведчик; так и не нашли, схватили кого попало, чтобы шестым, кудрявого веселого парня, то есть в прошлом веселого, еще вчера, еще сегодня утром.

— Теперь Аля! — крикнул матрос в жабо.

Они опять пошли по рядам. Я стояла в третьем ряду. Один из красавчиков встретился со мной глазами. Собственно, все на них смотрели, потупиться не получалось.

— Рыжая, выходи! — сказал он.

— Это Аля? — спросил эсэс на каблучках.

— Да, — отвечал конькобежец.

— Меня Верой зовут, — сказала я.

— Язык-то придержи, — сказал матрос и ткнул меня в подреберье одной из своих оружейных жестянок.

Нас выстроили в затылок и повели к воротам. В этот момент ворота распахнулись, вводили колонну новеньких. Мы шли отсюда, они сюда, их было много. Сперва я не поняла, что произошло. Наша цепочка смешалась на секунду со встречной колонной, меня толкнули, дернули за руку, кто-то накинул на меня плащ с капюшоном, оглянуться я успела на секунду, мое место заняла женщина с рыжеватой седой головой, вот и увели цепочку, ворота захлопнулись, я осталась. Какой-то человек быстро вел меня через двор. За нами шел черноволосый парень с огромной тяжеленной сумкой через плечо. Мы вошли в одно из зданий, спустились в подвал, меня толкнули на табуретку, черноволосый ширкнул молнией на своей сумке, на плечи мне накинул простыню, я и ахнуть не успела. Как он налил мне на голову холодную дрянь с мерзким запахом и начал размазывать по волосам помазком и расческой.

— Уж больно ты рыжая, — сказал черноволосый, — тебя в следующий раз опять прихватят. Молодая еще. Не бойся, волосы не испорчу, будешь с прической экстра-класс, я vip-парикмахер, понятно?

— Понятно, — сказала я.

Тот, который привел меня, спросил:

— Тебя как зовут?

— Вера.

— Сейчас, Верочка, он тебя причешет, и пойдешь. У тебя в сумочке грим есть?

— Грим?

— Ну, пудра, помада, тени, макияж, что-нибудь.

— Есть.

— Намажься, чтобы неузнаваемая была, доносчики всегда и всюду найдутся.

Я вышла из подвала, машинально сунула руку в карман плаща. Господи, пистолет! Маленький, дамский: зажигалка? игрушка? настоящий? Сев на скамеечку, я выгребла все из правого кармана: мелочь, два ореха, мятый носовой платок в цветочек, талоны, сложенная бумажка. Я развернула бумажку, это была записка, я читала слова, написанные мелким аккуратным почерком, мне было не по себе. Концовки слов сбивались, словно в конце слова человек уставал выводить разборчиво или задумывался. «Алечка, дорогая, за меня не волнуйся. В конце недели появлюсь обязательно. Не забудь оставить ключ, где всегда». Подписи не было.

К вечеру на заднем дворе кто-то зажег костер. И все потянулись к огню, огонь был все-таки чем-то неменяющимся, он ни во что не успел превратиться, он был такой, как раньше.

Но назавтра прибыла та же команда. Строиться долго не заставляли, шныряли по дворам и зданиям. То ли и вправду находились доносчики, то ли у них был нюх, то ли неведомые психологи местные направляли их непонятно как и зачем, то ли невезение мое работало всюду и всегда. Меня поставили лицом к стене («Руки за голову!»), вывернули карманы, особо обрадовали их пистолет с запискою. Эсэс на каблуках, посмеиваясь, прочел вслух: «Алечка, дорогая…»

Нас — семерых — вытолкали за ворота и загнали в фургон с крошечным зарешеченным окошечком и узкими скамейками у бортов.

— Принимай груз, — сказал конькобежец шоферу, — шесть человек и Аля.

И мы поехали.

То, куда нас привезли, очевидно, было тюрьмой. Раньше я тюрем не видела, только в кино. Должно быть, в тюрьму было превращено нечто, ей когда-то не являвшееся: обои со стен были отодраны не везде, сбоку прилепился замызганный нужник без двери с деревенским рукомойником. Надзирателю нас представили той же формулой: шесть человек и Аля.

Вместе и поместили.

Находясь в одной запертой комнате с шестью мужчинами, с которыми предстояло мне пребывать тут денно и нощно неведомо сколько дней и ночей, я чувствовала себя, как ни странно, неловко, не более того; вся ситуация в целом, вся прежняя жизнь, превратившаяся в мгновение ока в прекрасный сон, вся настоящая жизнь, в коей мало было живого, не способствовали каким-либо чувствам, переживаниям или ощущениям из прежних. Можно ли было теперь на самом деле чувствовать свой пол, возраст? неясно, кем мы были сейчас; были ли мы людьми? Профессии остались за воротами сборного пункта, успел себя проявить разве что парикмахер, все были «бывшие»: бывший врач, бывший маляр, бывший инженер. Бывший китаец, ныне Китаец. Оставались только клички. Даже номера менялись. Биографий уже как бы и не было. Личные свойства растворялись с личными историями. У нас было много общего: камера, супокаша, страх. Только сны у нас еще были разные. Может, постепенно и им суждено было превратиться в один сон на всех? По сути дела, мы тут полностью соответствовали тому, как нас называли, даже строчную букву моего чужого имени можно было заменить прописной: шесть человек и аля.

Первые сутки мы почти не разговаривали, редко перебрасывались репликами. Потом индивидуальный шок стал проходить, возникли обрывки разговоров, а с ними обрывки жизней, сведений, воспоминаний, имен, ведь надо было как-то друг к другу обращаться. Днем нас выводили гулять на тюремный двор с другими заключенными. На третьи сутки ко мне подошел один из шестерых моих товарищей по несчастью и тихо сказал:

— Верочка, вы самая молоденькая из нас, потому я к вам и обращаюсь. Впрочем, вы можете отказаться. Не все тут как кролики подопытные. Есть люди, пытающиеся против данного наваждения бороться. Нам нужна связь между тюрьмой и лагерями. Вы будете связной. Мы устроим вам побег. Но потом вы должны будете попасться. Вас отправят в лагерь за побег. В лагере к вам подойдет человек и скажет: «Алечка, здравствуй, как же я тебя сразу не узнал?» А вы ответите: «Это из-за того, что у тебя очки отобрали». И передадите ему записку.

— И все? — спросила я.

— Для начала вполне достаточно, — отвечал он.

Мне действительно устроили побег, вывезли на тюремном грузовике для продуктов. Шофер высадил меня на окраине и укатил. У меня было с собой немного денег, я пошла в кафе и долго соображала, глотая суррогатный кофий, как бы мне попасться. Подобие прежней жизни, продолжавшееся по инерции, отвлекало меня, я рассматривала посетителей, кофеварку, бар, слушала бум-ца-ца музыки, мелькали кадры телешоу, табачный дым висел над столиками. Потом я нехотя подумала о тебе. Я не имела понятия, где ты, что с тобой, позвонить не решалась. Прежде я интуитивно знала, как ты, хорошо ли тебе, где ты, — на любом расстоянии, иногда даже довольно точно догадываясь, чем ты занят, что поделываешь, но теперь мой эфир молчал. Молчала и я, зажмурившись, и тут, эврика, меня осенило: лучше всего мне попасться в комендантский час! Погуляю по улицам, подкараулю патрульную команду — и побегу. Только бы не пристрелили на месте. Или не побегу, облаю их по полной программе, хоть мелкую радость себе доставлю.

Меня на самом деле отправили не на сборный пункт, не в тюрьму, а в лагерь, и я сделала все, что мне было поручено: пароль выслушала, отзыв сказала, записку отдала. Но через неделю тот, кто получил записку, снова нашел меня. Для него я уже была не Верочка, а Аля, связная. И он тоже говорил мне о связи между лагерями. Мне опять устроили побег, правда, на сей раз готовили его долго, и был он много сложнее первого. Но снова мне надо было попасться, чтобы очутиться за второй побег в лагере строгого режима и передать весточку.

Лагерь строгого режима находился в котловине между холмами (может, то были старые низкие горы?), поросшими лесом. Лагерь окружали ряды низкой колючей проволоки под током и полоса мертвой серебристо-зеленой отравленной земли десятиметровой ширины. «Теперь я обосновалась тут на веки вечные», — подумала я почти равнодушно.

Осень заканчивалась, изредка в воздухе витали белые мухи, спать в бараках было холодно, вставать еще холоднее, ночью конвоиры, часовые и надзиратели с охранниками жгли костры. Ходили слухи, что зима будет суровая и что зимой мы будем валить деревья на окрестных горах (или холмах? или сопках?). Все ждали, когда выпадет снег.

— Скоро выпадет снег, — сказал мне Петр.

Было время обеда, женские и мужские бараки сходились под навесом за деревянными столами.

— Скоро, — отвечала я.

— Скоро выпадет снег, — продолжал он, — а на снегу следы виднее. Да и дороги схватятся льдом, и реки, и тогда они пригонят сюда технику, так тут входы и выходы закроют на замок, что муха не вылетит и комар не влетит.

— И что? — спросила я.

— Придется отправить тебя отсюда до снега.

— Ты с ума сошел, — сказала я. — Как это отправить? А полоса? А ток? Куда отправить-то?

— Для полосы мы тебе костюмчик стибрим, — сказал он. — Ток не твоя забота. Наши проблемы. А куда — узнаешь. На Большую землю. В центр руководства подпольем. Только теперь уж тебе попадаться будет нельзя. Да ты не бойся, спрячут тебя, проживешь. Нам отсюда надо кое-какую информацию выдать на волю.

Я молчала.

— Вот и договорились, — сказал Петр.

Мы встретились в ночном сарае неподалеку от вышки. То был день неведомого нам нового праздника, многие наши стражи были под мухой, парни на вышке крутили музыку и хохотали. Я долго лежала в сухой траве за бараком, видела, как надо мной наливается небо тьмой, а звезды светом, видела множество спутников, шнырявших туда и сюда по торным траекториям, видела болиды и какие-то два летядла, то ли достижение авиации с космонавтикой, то ли летающие тарелки. От неба веяло холодом, холодом тянуло от земли, меня знобило. Пятеро уже ждали меня в сарае, шестой вошел за мной. Шестой нес тючок, он мне его бросил, я в темноте увидела, как блеснули его зубы, и он шепнул мне: «Надевай!»

Я натянула комбинезон.

— Противогаз потом, — сказал шестой.

Я случайно задела его колючую небритую щеку и подивилась, какая она теплая в этой холодрыге.

Мы молчали. Один стоял у крошечного оконца, глядел куда-то во тьму в сторону гор или холмов, которых и видно-то не было. Он был сутулый, немолодой, длинноносый, основательный, уверенность его передавалась всем, и я тоже ее чувствовала. Сидящий у двери маленький, толстенький, в драной куртке, охрипший напрочь, прохрипел тихонько:

— Ты не куришь?

— Нет, — отшепталась я.

— Счастливая.

Стоящий у окошка обернулся к нам:

— Пора.

Парни на вышке по-прежнему хохотали, тарабанила музыка. Мы прокрались мимо вышки, пригнувшись, миновали канаву и очутились перед первым рядом проволоки.

— Ну, прощай, Аля, с Богом, — сказал Петр. — Я первый.

Я еще ничего и понять не успела, он уже лег на проволоку, его ударило сразу, у меня сердце не успело зайтись как следует, а он был уже мертвый. Я не могла шагу шагнуть, они тащили меня и подталкивали, Петр лег лицом вниз, и мы шли по его спине. Тогда только до меня дошло, почему их было шестеро: проволока была в шесть рядов. У шестого ряда молодой, светловолосый, последний, еще живой, быстро шепнул мне:

— Противогаз надевай.

Я прошла и по его трупу тоже, уже в противогазе, едва различая, задыхаясь, затем поползла по серебрящейся во тьме гиблой земле, кажется, вместо десяти метров отмахав двадцать. Потом встала на колени, стащила комбинезон и чертов намордник и поползла налегке, глядя на холм или гору на востоке. Сигнальный огонь то вспыхивал, то гас, промежутки были большие, но я почти не сбивалась с курса и, только добравшись до первых деревьев, остановилась в растерянности, меня колотило, зубы стучали, руки ходили ходуном. Огонь мелькал там, вдалеке, я шла, меня встретили в глубине леса, посадили в маленький бесшумный вездеход. Мы ехали и ехали, а меня все трясло, я не могла расцепить губы, но уже плакала, это было отвратительно — плакать молча, и я ломала руки, теребила пальцы. Сидевший рядом со мной погладил меня по голове. Шофер вездехода, не оборачиваясь, через плечо передал ему плоскую защитную фляжку, я глотнула, ожог, вот и дар речи ко мне вернулся.

— Как тебя зовут? — спросил сидящий рядом.

— Аля.

— Нет, на самом деле.

— Аля меня зовут.

— Оставь ее, — сказал шофер, — они все говорят одно и то же.

ВИОРЕЛ

Шампанское мерзло в серебряных вазах, наполненных химическим холодом…

В. Ф. Одоевский

А если мир не рассыпанная головоломка, а бульон, в котором безо всякой системы плавают какие-то куски, и вот время от времени они по случайности склеиваются друг с другом, образуя нечто целостное? А вдруг все, что существует, это фрагменты, недоноски, выкидыши […] недоконченные эскизы, нечаянные наброски…

Станислав Лем

Эти записки для всех предназначались мне.

Листовки, белые листки принтера с кратким текстом посередине и подписью внизу (нечитаемой почти, кроме первого V и последнего L), попадались мне, возникали в весеннем воздухе университетских улочек, мелькая то на водосточной трубе Библиотеки Академии наук, то на навеки запертой, ведущей неведомо куда обшарпанной двери, то на стволе лиственницы возле института Отта.

ЧЕМ МЕНЬШЕ СТУЛЬЕВ,

ТЕМ БОЛЬШЕ ТАНЦЕВ

Таково было первое послание.

Или прокламация.

Не скрою, увидев через день маячащее в утренней дымке послание второе, я с радостным ожиданием перебежала улицу, чтобы прочесть:

ПОБЕДИТЕЛЕЙ

НЕ ЗНАЮТ

Несколько дней два первых послания множились и возникали то там, то сям в любимом мною студенческом уголке Васильевского острова. После паузы, в которой листки пропали, появилось третье дацзыбао, но чуть-чуть отличающееся, не та бумага, не тот шрифт, — словно кто-то вступил в игру, то есть в диалог:

ГОРЕ СОВАМ,

КОГДА ПО УТРАМ

ЖАВОРОНКИ

ЛОЖКАМИ СТУЧАТ

По правде говоря, я срывала их и таскала с собой в портфеле, не все, конечно, зачем лишать людей счастья? по одному экземпляру каждой прокламанки.

Диалога не получилось, листки пропали начисто, я заскучала, долго подбирала слова, ляпнула что попало, сестра вывела в четырех экземплярах:

ПЕРЧАТКОЕД СЫТ

И, вооружившись тюбиком клея «Момент», любимой дрянью малолеток-нюхачей из недоделанных наркоманов, я побрела по Биржевой линии, раздумывая, куда бы приспособить свое послание; вот тут-то мы и столкнулись, потому что свежую свою листовку он решил присобачить на ту же аркаду, что и я. Он, не обращая на меня внимания, вывесил свое

МИЗЕРА ХОДЯТ ПАРАМИ

Я прилепила рядом Перчаткоеда, и мы расхохотались, подумав, что здесь и сейчас мы и есть эти самые мизера.

— Нажрался, стало быть? — сказал он. — Что схавал напоследки?

— Красную митенку.

— Тонкач, однако.

— Ты все расклеил? — спросила я. — Может, еще есть? Предыдущие сообщения я присвоила, подари это.

— Как раз один штук для тебя.

Я запихнула его дар в портфельчик, щелкнула замочком.

— Ты студентка?

— Да. А ты студент?

— Я необучаемый.

Он взялся за руль видавшего виды велосипеда.

— Я думала, ты с психфака, тестами балуешься.

— Псих, да еще фак. Новое дело. Я ниоткуда. Вольная пташка.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Виорел.

— Такого имени нет.

— Может, меня тоже нет? — с этими словами он укатил.

Я часто вспоминала его, хотела встретить, но у него, должно быть, не было привычки возникать по требованию.

Зато у меня вошло в обыкновение читать, зубрить или писать свой будущий доклад по СНО на одной из скамеек бульвара подле БАНа — неподалеку от места нашей первой встречи.

«Автором виллы Медичи, — старательно выводила я, — и садов в Кастелло, датированных 1538 годом, был Никколо Периколи по прозвищу Иль Трибуло (Капкан). Два бассейна в высокой части парка символизировали горы, с которых сбегают реки Арно и Муньоне. На одной из „гор“ стояла бронзовая скульптура руки Бартоломео Амманати „Зима“, называемая еще „Апеннины“. Ниже находился фонтан с выжимающей волосы купальщицей — Венерой. Вода текла от „Зимы“ через грот, плескалась в фонтане Венеры, направлялась к нижнему фонтану Геркулеса. Грот был выложен раковинами, кораллами, туфом и полон символических фигур животных. Главным был Единорог, как известно, обезвреживающий отравленную воду: после Единорога пить можно было любому зверю…»

— Что ты строчишь? Шпаргалку? Или любовное послание? Прочти последнее предложение, если это не секрет, само собой.

На сей раз Виорел был без велосипеда. Вместо летного шлема образца Великой Отечественной на голове у него красовалась картонная ковбойская шляпа.

Я прочла про Единорога.

— Конспект усовершенствуешь?

— Нет, доклад для Студенческого научного общества сочиняю.

— Что ты изучаешь, научёная девушка?

— Сады. Лучшие сады мира.

— М-м-м… Елисейские поля? Тюильри?

— Изола Белла, например; Шут-Хаус с садами Джеллико. Сакро Боско. Вилла Гамберая.

— Ты их видела? Ты там была, в своих садах, садистка?

— Нет.

— Хочешь — поехали.

— На какие шиши?

— Автостопом.

— Ты шутишь?

— Какие шутки? Я всю Германию автостопом проехал. И половину Скандинавии. Ништяк. Еще и подрабатывал, мало того, в пути.

— Машины мыл?

— Обижаешь. На скрипке играл. Жонглировал. Ты, кстати, петь умеешь? Или колесом ходить? Как насчет сальто?

— Пою только с подружками в узком кругу после шампанского. Насчет сальто полное мортале. Я акварели пишу.

— Супер, — сказал Виорел. — Будешь продавать акварели аборигенам. Поехали, заметано. Пиши мой телефон. Когда занятия заканчиваются?

— Через две недели.

— Две недели на размышление. Звони. А то один укачу.

— А как же паспорт заграничный? Виза? ОВИР?

— Есть свои люди, свои каналы, мигом сделают. Как, говоришь? Изола Белла? Сакро Боско? Значит, куда едем?

— В Италию.

— Едем, значит, в Рим. Нет ничего проще. Все дороги ведут в Рим. Чао!

Он помахал мне рукой, но, отойдя метров на пять, вернулся.

— Что-то забыл, синьор Свобода? Я и сама забыла тебе сказать: если поеду, это не значит, что я обязана с тобой спать, то есть роман крутить.

— Роман крутить и спать не «то есть», а две большие разницы, мадемуазель Независимость. А забыл я пустячок. Спросить: как тебя звать-то?

— Юлия.

— Мерси, — отвечал он. — Ну, я пошел, Джульетта, продолжай свою концепцию.

Не глядя ему вслед, я послушно заскрипела роллером: «Проект сада „Боболи“ подле дворца Питти для Козимо Медичи тоже принадлежал Иль Трибуло, но воплощен был после его смерти Буоналенти и Амманати. В овальном бассейне в центре сада сделан был насыпной остров Изолотто с фонтаном, где к ногам фигуры Океана склонялись статуи рек Ганга, Евфрата и Нила. Окаймленный цитрусовыми мост соединял остров с берегом».

Когда я написала: «Самое роскошное собрание фонтанов в Европе — чудо гидравлики с водяным театром, где оживали фигуры под струями воды, а на высоте трех футов над землей танцевал на невидимой струе воздуха медный шар, — находилось на узкой полосе между задней стороной виллы Альдобрандини и круто вздымающимся вверх откосом…» — пошел дождь, прогнавший меня с бульвара.

Назавтра я спросила у подружки, не знает ли она кого-нибудь, кто путешествовал автостопом. «Есть один такой, — отвечала она. — Приходи вечерком, он ко мне зайдет». Я надеялась, что это будет Виорел, но это был не он.

— Куда собралась?

— В Италию.

— Н-ну, в Италии и в Испании с нашим делом сложно. Лучше дуй в Германию. Хотя… Если будешь придерживаться автобанов, все будет тип-топ. Только имей в виду: вдоль автобана идти нельзя, большая скорость, не остановится никто. Лучше всего стопить на выезде с бензоколонки. Кстати, запомни: в Европе не ездят по ночам. У них не Россия, ночью люди спят. А до девяти вечера путь открыт. В Италию можно из Чопа, через Будапешт, потом Загреб, потом через Словению, Любляна, Постойна, Orte, а там и Рим. Хотя один наш хитч-хайкер двинул так: Финляндия — Германия — Австрия — Франция — Италия. Тоже вариант. Ты одиночка или смешанная пара?

— Смешанная пара, — отвечала я, — но я вообще не знаю, что такое автостоп.

— А твой напарник, я надеюсь, в курсе?

— В курсе. Расскажи мне хоть что-нибудь! Мне стремно выглядеть полным чайником. Я даже, как положено голосовать, не знаю.

— Международный знак автостопа, — вымолвил он голосом лектора, — это рука с оттопыренным большим пальцем. У нас голосуют и открытой ладонью, и рукой машут-семафорят, так что водителю не разобраться, кто ловит такси, а кто стопит машину. Однозначный жест для остановки авто только у придорожных проституток.

— Люди давно так катаются на попутках, бесплатно? Или все же платно?

— Настоящий автостопщик — цыган, халявщик, бродяга, искатель приключений, риска, настоящих путешествий. Иногда, конечно, можно и заплатить. Но надо стараться обходиться без этого, не терять стиля. В Штатах на попутках катались аж в двадцатые годы, кажется; в Европе самая мода пришлась на пятидесятые, шестидесятые. Тогда и основные правила выработали.

— Правила? Разве в такой дикой рулетке есть правила?

— Само собой. Например, если едешь с дальнобойщиком, твоя святая обязанность с полночи до шести утра не спать и не давать спать водителю. У меня дважды водители засыпали, но мне удавалось затормозить и вырулить, куда надо. Еще важное правило: никогда не спеши, не строй планов о сроках, загадаешь — все обломается.

— Даосские дела какие-то.

— Ну, правильно, подруга, дао — это путь!

— Ты давно так катаешься?

— Лет пять. Однажды мы застопили маленький корабль. А в Дании ставили палатку под священным дубом возле дольмена; какие там буковые леса! Красотища! Палатку не забудьте, дело полезное. И с собой лучше брать только евро, в Европе ночью обменники не работают.

— Можно подумать, у нас работают.

— У нас, заметь, ночью можно найти всё и вся, надо только места знать. Мы ночные птицы. Русский савешник, не будь я Винни-Пух.

— Ты искатель приключений, — сказала я Виорелу по телефону, — русский савешник, цыганский барон, авантюрист. Нужно только добраться до Чопа или до Финляндии. Что ты молчишь? Ты понял, что я еду?

— Я это еще до твоего звонка понял, — отвечал Виорел. — А вот тебе сюрприз, синоним подарка: для начала полетим на самолете.

— Разве мы не обязаны в районе Дворцовой первым делом застопить самосвал?

Я всегда знала, что во мне дремлет авантюристка, человек такое про себя большей частью знает. Другое дело — не всем охота сие спящее до поры создание в себе будить. Мы поехали, мы полетели, конечно же, я скрыла, что никогда не бывала на международной авиалинии, да и вообще ни на какой, один раз на юге на «кукурузнике» сорок пять минут летела, так сложилось. Возможно, мой напускной бывалый полуравнодушный вид обманул моего спутника, хотя — кто разберет? Он был патологически наблюдателен; когда в иллюминаторе увидела я прекрасные облака ниже самолета, ёкнуло сердце, я влипла на полминуты в круглое окошечко, а обернувшись, поймала его быстрый лукавый взгляд и пригашенную улыбку. Стюардесса принесла показавшееся мне восхитительным прохладительное и леденцы.

— Отличается, однако, авиакомфорт от железнодорожного.

— А ты не летала на больших самолетах международных? В них можно смотреть кино, посещать кафе. Знаешь, как на таких линиях наши самолеты называют? «Летающий ГУЛАГ».

— Какая глупость! Нам всегда кажется, что советские слоны лучшие в мире, а наши дураки глупее всех. Дурак — он и в Швеции дурак. С евростандартными мозгами. Интересное у них представление о ГУЛАГе. Мы же не на нарах летим. И параши в углу нет. Одно сходство, особенно в нынешнее время: политические сидят вместе с уголовниками. Последние, правда, теперь преобладают.

Он не шевелился, сидел, закрыв глаза, мне показалось, он задремал, но он спросил, не открывая глаз:

— Акварель не забыла?

Мне нравилось все: неощутимость полета, квадраты земли под облаками перед посадкой, трап, квитки на багаже, бренды, бирки, графика билетов, таможенный контроль, надписи на чужом языке, сам чужой язык, в котором понятны были отдельные слова из эсперанто латыни, из арий опер, с рецептов, из ботанических атласов и сборников этюдов для фортепиано. Нравился черный кофе в маленьком баре, долгие дорожки к выходу из аэропорта, знакомые по картинам и фотографиям средиземноморские деревья.

— Какой кайф! Ты знаешь, путешествие — это натуральный наркотик.

— Да, — отвечал Виорел. — Когда я играю в домоседа, у меня начинается ломка.

Меня удивило, что в первый же день путешествия нам попалась бахча; прежде мне казалось, что арбузы растут только в Украине. Мы ели арбуз, сидя на траве у реки. Трава у реки и трава на обочине, Виорел играет на скрипке, я пишу этюд, ему накидали в шляпу монеток, мы узнали имя реки — Фиора. По дороге к вечеру и реке мы набрали апельсинов, кедровых шишек с крупными орехами (крупнее сибирских раза в три). То была первая встреча с италийским «подножным кормом», потом мы не раз собирали растущие на каждом шагу яблоки, сливы, груши, персики, виноград.

Нам пришлось ночевать в полуразрушенном двухэтажном фермерском особняке с заколоченными окнами, стоящем посреди зарослей кукурузы, точнее, в его внутреннем дворике, завоеванном пахучей одичавшей зеленью, где расстелил Виорел наши два спальника под звездным небом. Засыпая, я подумала: как жаль, что мы не крутим роман! такие декорации пропадают зря!

Меня забавляла и очаровывала способность моего спутника врать водителям. «Вы студенты?» — «Да». — «Вы французы?» — «Да». И — в другой машине: «Вы русские торговцы?» — «Да». — «Любовники?» — «Да». Роли менялись, мы побывали братом и сестрой, женихом и невестой, мужем и женой, болгарами и сербами, вылечившимися наркоманами из Нидерландов, нелегалами, у меня голова шла кругом, я уже не понимала, кто я на самом деле.

Нам попадались ночные пустынные песчаные пляжи, неуютные полночные поля с полусухими островками лужков, где в духоте одолевали нас тучи мошек и комаров, сонмы гнуса, словно возникающие из вонючих испарений арыков с тухлой водою. На нашем пути невесть куда встречались зачарованные города, в которых время уснуло на кривых улочках, на холодных каменных ступенях их лестниц. И я не помню, где — в Сиене, в Гроссето, в Кари или в Субиако — вошло в сознание мое особое (может быть, присущее именно римлянам?) чувство безвременья. Все-таки вряд ли это случилось в подаренной некогда горожанами Деве Марии Сиене; но где? в каком тринадцатибашенном граде? под каким обожествленным древом? в какой тени античной смерти? уже не вспомнить. Должно быть, это чувство посетило нас синхронно, я глянула на Виорела, он был усталым и старым, хотя прежде мне казалось — он младше меня. Годами, не искушенностью.

— Виорел, сколько тебе лет?

— Сто. Сейчас — сто.

Неуловимый забытый город, должно быть, самый что ни на есть Urbs Vetus — Град Ветхий.

— Что такое «vecchio»?

— Старший.

Виорел знал итальянский; похоже, в какой-то мере мог он изъясняться на английском и на французском.

Путешествующие в подвозившей нас на третий день нашего путешествия «Хонде» муж и жена оказались учениками индийского гуру; муж сказал нам: «Жить нужно рискуя, в полной неопределенности. Только в автостопе можно почувствовать себя действительно живым, а не в турпоездке, где каждое движение тура происходит по расписанию».

— Да, — ответил Виорел. — Хотя именно в автостопе свою машину никогда не пропустишь, всегда находишься именно там, где и должен находиться.

Поскольку все дороги ведут в Рим, побывали и мы в Риме. Может быть, все дороги вели в него потому, что он назывался «caput mundi» — «центр мира». Но слово «капут» у меня, дочери помнивших Вторую мировую и внучки воевавших, возникало из другого словесного ряда, словосочетание превращалось в «конец света», то бишь полные кранты. Рим, увиденный мною воочию, не был городом, вычитанным из книг.

— Мальчиков вскормила волчица, они с молоком матери всосали, что, мол, человек человеку волк, поэтому, войдя в возраст, брат Ромул убил брата Рема и основал город на восьми холмах, который назвал своим именем, — сказал Виорел, когда мы увидели Рим. — Город имени меня — какая тащиловка.

— Ты что-то путаешь, — сказала я сварливо, — почему «на восьми холмах»? На семи. Я их названия вызубрила с детства.

— Ничего я не путаю. Восьмой — Монте-Тестаччо, городская свалка, кладбище разбитых, отслуживших амфор, в частности: винные использовали не единожды, пока трещину не даст, а масляные били, выбрасывали.

— Ты уже здесь был? Уже жил? Теперь или когда-то побывал в роли римлянина?

— Был, жил, а вот на роль не гожусь. Знаешь, «римлянин» не только житель Рима, как скобарь — житель Пскова, это еще и «гражданин Римской империи».

— Слушай, а ведь правда! Я вспомнила сейчас, как любимый писатель Газданов, отработав смену в такси, бредет по ночному Парижу. И его спрашивает первый встречный: «Что ты бродишь по ночам? Ты, должно быть, русский?» — «Да, я русский», — отвечает Газданов, осетин, даже в авторском имени на обложках книг именовавший себя Гайто вместо Георгия, отвечает эмигрант, бывший гражданин Российской империи…

В отличие от временнóго стоп-кадра Виченцы или Сиены, лабиринт римского безвременья составляли множества разнопородных эпох, на чьих циферблатах стрелки застыли вразнобой. Здешний палимпсест был принципиально нечитаем, ибо на нем проступили все тексты разом, буквы на буквах, алфавит Вавилона. И если архитектура — застывшая музыка, понятно, почему я оглохла от местной какофонии с ходу. Архи-тектура, архи-тектоника, мощь, неусмиримая воля восстать, воплотиться во всех этих образцах зодчества почти равна была силе образования в один из дней Творения горных хребтов, вершин-восьмитысячников, вулканов, скал. Пожалуй, стерпеть сии образцы человеческой железной воли, тщеславия, инженерного гения, пассионарности легче всего было, когда они представали в роли законсервированных развалин, как собор Максенция или маленькая утешительная арка Тита.

Рим состоял из великолепных осколков, непонятная осколочная Москва, в которой побывала я дважды, этим походила на него.

От устрашающего величия, неутомимости, размаха мы отдыхали с Виорелом в античных ямах, окруженных руинами, отдельно стоящими колоннами, поросшими запутанными стеблями ступенями; компанию составляли нам прайды греющихся на солнце римских кошек, — точнее, это мы составляли им компанию на птичьих правах. Птиц в Великом Городе была тьма-тьмущая, я прежде читала про миллионные стаи, прилетающие сюда зимой, помет разрушал древние камни, орнитологи записывали тревожные птичьи позывные, крики отгоняли птиц.

— Мы составляем кошкам компанию на птичьих правах, — сказала я.

— Типун тебе на язык, — сказал Виорел, — ты оглянись.

Я оглянулась и увидела, как две кошки хрумкали двух только что пойманных зазевавшихся птичек.

— Знаешь, какое наказание подошло бы архитекторам, осужденным на адские муки? — сказал Виорел, поднимаясь и потягиваясь. — Делать огромный подробный макет Рима. Нон-стоп. Сделанный макет незамедлительно дематериализуется. И все по новой.

Чего только не было до Рождества Христова в городе городов, urbi et orbi! в этом первом мегаполисе Европы, с которого пошла мода жить в городах: водопровод, канализация, первые в мире доходные дома с первыми коммуналками, инсулами; а стадионы? стадионы нечеловеческих масштабов, эхом отрезонировавших позже в фашистской и сталинской архитектуре…

— Где это держали арестованных на стадионах? — спросила я. — В Чили, что ли?

— Их не только там держали, их там и расстреливали.

— Если хочешь знать, — сказала я, — я убежденная провинциалка, не люблю столиц, маленькие города лучше.

— Pro vincia, — заметил Виорел, — это территория, завоеванная в боях, присоединенная к империи силой.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, покажи мне хоть одну дорогу, которая ведет из Рима!

— Их полно. Строго говоря, они все ведут из Рима, если ты в нем.

Виорел застопил машину, он болтал с водителем, я уснула, а потом меня разбудили, водитель, отъезжая, махал нам рукой, мы были как на другой земле: дорога с придорожными пиниями, склоны холмов, то тут, то там волшебные итальянские кастелло, виллы, зелень уступами, статуи, лестницы.

— Слушай, я хочу тут поболтаться с акварельным альбомчиком! Давай в кустах спрячем наши рюкзаки на колесиках, а потом к ним вернемся.

Виорел покачал головой.

— Сплошные проселочные дороги, велосипедные да пешеходные тропы, никто не ездит, мы застрянем, нам нельзя отходить далеко от шоссе.

— Мы и не будем далеко отходить.

Но мы отошли дальше некуда, налегке, с холщовыми сумками через плечо.

— Почему ты не прихватил с собой маленький продвинутый ноутбук? Ты не любишь интернетных тусовок, не любишь виртуально посплетничать, поотомкать-поосёмкать, накачаться знаниями из гугла? Может, у тебя и ник-нейма нет?

— У меня и имя-то как ник-нейм. Не люблю я эту интеллектуальную дискотеку.

— А одна из моих любимых подружек не вылезает, дай ей волю, круглыми сутками будет сидеть в пространстве Билла Гейтса. Что ни спроси, через пять минут ответ даст, у меня, говорит, весь мир в кармане. Но, пожалуй, слегка фазанулась, как на иглу села, из песни слова не выкинешь.

— Так и на дискотеке, заметь, кто попляшет, кто подсядет, а от децибел крыша едет у всех.

— У тебя есть знакомые вроде моей подружки офанатевшей?

— У меня всякие знакомые есть. Хакеры, рокеры, байкеры, хитчхайкеры, рэперы, брейкеры, дигеры, дайверы. Но они все натюрель, ничего виртуального, всё личное.

— Ты с компом не в ладах?

— Джульетта, я недоучившийся программист.

— Недоучившийся? Плохо учился, хвост отвалился?

— Хорошо учился, оставь, смотри на холмы, ищи натуру.

Я рисовала, местность гнала нас по лабиринту троп, мы огибали рощицы, группы фруктовых деревьев, я уже не знала, откуда мы пришли, когда мы увидели неподалеку высокий холм с деревами за каменными стенами оград; на вершине холма стоял очередной портик, фронтон, колонны, ступени центральной лестницы. Золотом блестели буквы над колоннами, надпись антиквой: ЛАБОРАЦЦО.

— Что это значит?

— Я читал школьный учебник старшей сестры, новейшая история советского пошиба. Там в двадцатые или в тридцатые годы на селе открывали хаты-лаборатории. Одна из них перед тобой.

— Пойдем посмотрим?

— Похоже, туда ни лестницы, ни дороги нет.

Северная боковина холма от подошвы его до глухой стены укреплена была подпорной стенкою, камни покрывал мох, они поросли пучками травы.

— Смотри, фонтан.

В центре подпорной стенки стоял пересохший фонтан, сух был рот сатира-маскарона с кольцом в носу, пуста получаша, куда некогда выблевывал сатир струю воды; впрочем, стоп, я ведь столько читала о затейливых эдемах, и сюжет с пустопорожним фонтаном однажды где-то попадался.

— Это вход! Тяни за кольцо!

Неожиданно легко примыкающая без зазоров к стенке калитка с сатиром отворилась, впустив нас на узкую крутую лесенку; сверху из небольших стеклянных иллюминаторов лился свет.

— Иди, не бойся, закрой за собой дверь, лестница короткая.

— Я и не боюсь, — сказал Виорел. — А куда она ведет?

— Если всё по правилам, она ведет в тайный сад.

Легко открылась дверца на изнаночной стороне верхней неприступной стены, и мы вошли в некогда любимое старинными садовниками пространство секретного сада, отделенное от главного сада с Лабораццо еще одной близнечной доломитовой стеной.

В центре на невысоком постаменте стоял бюст женщины-януса, глядящей на запад и на восток. Западное лицо с полуоткрытым ртом показалось мне знакомым. Вдоль трех стен фигуры женщин с животными и птицами на головах смотрели вдаль со своих пьедесталов (улыбки статуй были раскрашены сургучно-коралловой, чуть облупившейся краской); у четвертой невысокой стены (видны были дальние холмы со своими кастелло) по обе стороны каменной чаши расположились две огромные пучеглазые рыбины, мы сели на них, как на скамеечки, и тотчас из их ртов потекли в чашу фонтанные струи сияющей на солнце воды.

Одна из статуй — на голове у нее сидел петух — держала металлический посох в виде огромного ключа, и стоило Виорелу взяться за ключ, как тот повернулся вокруг своей оси, повернулась статуя вместе с постаментом и узким каменным прямоугольником стены, открылась калитка, бесшумно закрылась за нами.

Мы поднялись по невысоким ступеням широкой лестницы.

Темные деревянные двери были не заперты, в беломраморном центральном зале Лабораццо было светло. В глубине раздваивающаяся лестница вела на второй этаж, в середине двери вели в боковые флигели. Зал был обведен п-образной узкой и длинной ванною, в которую из невидимых труб подавалась вода. Этот бассейн — или непрозрачный аквариум — шириной около полутора метров сложен был из бело-золотого мрамора, поверхность темной, умбристой, чуть йодистой воды двигалась и дышала на высоте метра от пола. Лепет, журчание, плеск, бульканье, что-то мелькало, то всплывая, то погружаясь на дно.

Виорел шел впереди, я видела, как он остановился, замер, отпрянул, вгляделся в воду, междометие, вгляделся еще раз…

— Что там? Живые рыбки? Морские коньки?

Он не отвечал. Я подошла.

Большая голова с нежно-розовым лицом и развевающимися редкими волосами, всегда в профиль, глядела на меня, проплывая, ясным зеленоватым глазом, точно полукамбала, голубыми тенями обвело веки. Навстречу ей плыла другая, поменьше, размером с человеческую, напоминавшая эскиз аниматора к мультипликационной «Гернике» Пикассо, вот уж у этой-то головушки оба глаза были на одной стороне, она была камбала в полной мере, и с легким отвращением, оттенявшим то ли страх, то ли трепет, смотрела я на ее точеный профиль. Рты у голов были полуоткрыты, как у статуй тайного сада, зубы белели жемчужинками, струился темный йодистый тинный бульон мраморного водоема. Вот проследовала натуральная медуза, но с человеческим ухом, а за ней всплыл со дна круглый, величиной с детский мячик карий глаз, чья орбита напоминала маленькую планету, я не рассмотрела его, он ушел в темную глубину. А вот и одинокое большое ухо, ушная раковина, а вот рука, совершенная, точно рука Венеры Милосской с настоящей раковиной в точеных пальцах, а следом маленькая русалочка со стеклянной погремушкой. Для человеческого взгляда были они неприятно разномасштабны, у темного их бульона представления о масштабе не было.

— Вот тебе и лабораццо, — сказал Виорел. — Лаборатория авангардистских монстров. Смотри, какая гаргулька подплыла. Как думаешь, она нас видит? Может, она на нас злится?

— Мы ей глубоко безразличны. Но вроде видит она, то ли любопытствует, то ли у нее условный рефлекс, словно у рыбки аквариумной: кто-то подошел, сейчас мотыля даст. Или — что-то подошло… Я не сплю? Мы вправду видим их? Откуда они взялись, эти химеры? Самозародились в болотистой водичке из темных ключей глубокой древности?

— Этих химер создал я. Вживе и въяве.

По лестнице спускался человек, я не помню, что удивило меня больше: русская ли его речь, римская ли тога, военная ли униформа следующих за ним двоих.

— Создали? — спросил Виорел. — Зачем?

— Искусство для искусства. Возможно, чье-то воображение уже создало их задолго до меня. В сущности, мифологические существа — блистательные недоделки из бульона. Существовавшие, так сказать, в предании, на словах. Я вернул их яви, потягавшись с богами. И мои создания, мои уникальные живцы великолепны.

— Вы почитаете себя за сверхчеловека?

— Я выше, — сказал он, усмехнувшись.

Подойдя поближе, он разглядывал нас, а мы рассматривали его. Двое военных неведомой армии стояли за ним — за левым плечом и за правым. И мелькнуло у меня: ежели у человека за правым плечом ангел, а за левым, тьфу-тьфу через левое плечо, черт, у этого демиурга с короткой стрижкой цезаря по черту и за тем плечом, и за этим.

— Откуда вы взялись, Ренцо и Барбарина?

— Из Петербурга автостопом, — отвечала я, хотя ответа он ждал от Виорела.

Как выяснили мы в ближайшие дни, вся его обслуга одета была в экзотические длинные белые халаты или в военную форму («эскизы я делал сам», — с гордостью сказал он) таинственной армии («армии спасения человечества от иллюзий», — уточнил он высокопарно, хотя, на мой взгляд, никакого уточнения в его замечании не наблюдалось). Флаги на флагштоках возле площадки для вертолета за главным садом менялись в зависимости от настроения хозяина. Разумеется, он и эскизы флагов делал сам. Ни мне, ни Виорелу уже не приходило в голову спросить: какого такого государства флаги? оба мы знали, что он ответит нам цитатою: «Государство — это я».

Каждый день он менял и имена свои, представляясь нам за завтраком либо ужином то Каем, то Эрнстом, то Петром Петровичем, то Септимием, то Джироламо. Нас же он заставлял менять одежды (и сам был чрезвычайно охоч до маскарада).

— Не зря же я приказал Альбертино слетать вам за гардеробом, он его прекрасно подобрал, вы должны быть инь и ян, а не гермафродиты в полотняных штанишках.

Альбертино был кудряв, красив, услужлив, при этом слегка капризен. Мы никак не могли определить, на каком языке он изъясняется с хозяином Лабораццо; иногда нам казалось, что это итальянский диалект неведомой миру волости.

— А этот юноша, Альбертино, он кто? — спросила я.

— Он мой бой-френд, — ответил Виорелу вторничный Петр Петрович. — Смотрите, чтобы он не приревновал, отравит, чего доброго.

Тут он расхохотался, хотя особо смешной мы его шутку не находили; в каждой шутке есть доля шутки, пояснил он.

В первый же день нашего пребывания в Лабораццо он заявил:

— Надеюсь, вы понимаете, что останетесь здесь навсегда? Что вы мои гости навечно? Никто в мире не должен знать о моих химероидах, до поры до времени, разумеется, а пора пока не пришла. Так что соорудим вам в саду Эдем, будете Адамом и Евой. Вы любовники?

— Нет, — отвечал Виорел.

— Почему? Кто-нибудь из вас фригиден или отличается нетрадиционной сексуальной ориентацией?

— Не могут все люди в мире быть любовниками, — ляпнула я.

— Как вы неточно выражаетесь, — поморщился он. — Должно быть, и мыслите неточно. Если вообще мыслите. Одни эмоции. Ну, не любовники так не любовники. Все поправимо. Так что располагайтесь, дорогие гости, вам откроют домик для гостей.

— Мы бы хотели уйти отсюда, — сказал Виорел.

— Сами не уйдете, а я вас не отпущу.

По территории ходили охранники, убыть можно было только на вертолете, в воздухе за оградой, как он пояснил нам, есть невидимая «непроходимая стена из ничего» («я, знаете ли, скупаю не взятые на вооружение военные секретные разработки, вы вошли случайно, система была отключена на полчаса»), а за ней — галлюциногенные полосы и зоны икс.

После завтрака мы шли к аквариуму в портике, нас притягивало сгустившееся в воду темное вещество, темно-золотая с агар-агаром вода кладбищенских рукомоен. Мы уже видели всех ее обитателей.

— Ну, дошло до вас наконец, что я гений? — в тот день он снова был в тоге. — Я смогу выращивать любые трансплантаты, менять головы и конечности, растить актеров для химероидных театров будущего, обитателей аквариумов для избранных, ну, и так далее. И буду чувствовать себя как боги.

— Но боги не как боги, они боги на самом деле!

— И я на самом деле.

— Так ведь человек, созданный Богом, одушевлен! А ваши, так сказать, живцы — анимация, биороботы глухонемые, вместо чувств симулякры, да, скорее всего, и их нет, одни ощущения, а может, и тех не имеется в полном объеме. Подделка.

Тут мне показалось что сейчас он вытащит из складок тоги пистолет и даст им Виорелу в зубы.

— У вас, молодой человек, — сказал он, — на передних зубах две золотые коронки не по возрасту, как у послевоенных воров; а ни у кого, пардон, не было искушения врезать вам по коронкам?

— До настоящего момента не было. Вы не теряйтесь, будьте как дома, призовите своих милитаризованных холуев, поручение дайте, они мне и врежут.

— Какого дерзкого уроженца Петербурга, однако, принес ко мне молодежный бес автостопа, — с этими словами пошел он прочь.

Виорел сказал ему в затылок:

— Вообще-то я родился в Бангалоре.

Он остановился, обернулся.

— Где, где?

Пауза.

— А старший брат у тебя есть? — спросил он заинтересованно, возвращаясь.

— Есть. Но вот брат родился в Веймаре.

— Как тебя зовут?

— О, вот не прошло и года, как вы решили познакомиться! Меня зовут Виорел, ее — Юлия. Вас сегодня велено величать Умберто, мы помним.

— Так ты сын многоуважаемого и небезызвестного Георгия Николаевича?

— Вы знаете моего отца?

— Что у тебя за еврейская привычка отвечать вопросом на вопрос. Георгий Николаевич — совершеннейший ариец, характер нордический, а матушка твоя, насколько я помню, на четвертушку немка.

— Стало быть, и я фольксдойч, — сказал Виорел.

— Что же ты, Виорел Георгиевич, изображаешь пролетарского парнишку из недр автостопа? Ты мог бы быть на моем месте.

— На вашем — нет.

Тут в складках тоги Умберто Икс заверещал мобильник, и он пошел прочь, болтая с Альбертино на их неотразимом эсперанто.

— Так ты у нас советский принц?

— Вроде того. Уже постсоветский, тяжелый случай.

— Что-то подсказывает мне, что теперь он будет раздумывать, прежде чем приказать нас укокошить и пустить на подпитку бульона.

— Раздумывать? Всяко не больше недели.

Подплыла наша любимая голова, рассматривала нас светлым большим глазом; я звала ее Венеркой, а Виорел — Калипсо. Ее создатель рассказывал нам на днях, как придумывал он имена своим креатурам, ей, в частности, перебирая имя за именем: Фебрия, Майя, Апрелия.

— Я хотел назвать ее Явчумонаприей; не догадались почему? ЯВление ЧУдесного МОгущества НАд ПРИродой.

— Чумо — что? — спросил Виорел.

Головастики женского рода помельче назывались калигариями.

— Здравствуй, Венерка, — сказала я.

— Привет, Калипсо, — сказал Виорел.

Рот ее приоткрылся в ответ, из розовеющих губ вышло облачко фосфоресцирующе-зеленого цвета.

— Поздравляю, — улыбнулся Виорел, — она с нами поздоровалась. Кто знает, может, это первое ку-ку на ее веку.

Возле нашего домика для гостей коротали время солнечные часы самых разнообразных видов и фасонов, мы любили сидеть на траве в их молчаливой компании; на севере нашей полянки стояла водяная клепсидра, сестра фонтанам, затаившая способность к речи воды.

— Твой отец был кто? — спросила я.

— Почему был? Он есть. Хотя можно, ты права, и так спросить. Он был военный разведчик.

— А наш Петр Умбертович Падуанский, он кто?

— Он у нас постсоветский граф Монте-Кристо, нашел клад, и не один, и не только свой нашел, отмыл, играет теперь в мировое господство.

— Мать честная, — сказала я, — так ведь ему зрители нужны!

— Зрители, актеры, суфлеры, драматурги, шиллеры, киллеры, восторженные толпы, бессильные враги и какой ни на есть Брут.

— И всего-то?

— Нет, еще ему нужна Нобелевская премия, чтобы сочинить — или заказать? — нобелевскую речь и выступить с ней, а также гребешок золотой из скифского кургана, чтобы подарить его Альбертино. Впрочем, на самом деле ему нужна только тихая заводь Пряжки.

— По-моему, что-то теперь должно перемениться. Может, он нас отпустит?

Переменился характер застольных бесед.

Вечером вышел он к ужину в косоворотке и стал рассказывать о Франциске Ассизском.

— Томили его искушения, он с ними боролся, выбегал на снег полуодетый, а то и вовсе голый, катался по снегу, чтобы охладить плотские страсти. Он лепил семь снежных баб, семь снеговиков, приговаривая: «Гляди, Франческо, вот эта толстуха — твоя жена, а эти четверо — твои дети, два мальчика и две девочки, а эти двое — твои слуги, слуга и служанка. Гляди на них неотрывно, они помирают от голода и холода, одень и накорми их всех до одного, Франческо, а если не можешь этого сделать, несчастный идиот, poverello, радуйся, что не о ком тебе пещись, кроме Господа». О себе говорил: «Sono idiota», а благонамеренные болваны переводчики переводили: «Я простец». В юности ушел он странствовать из богатого и благополучного отцовского дома… а, кстати, Виорел, ты, случайно, не зачитывался книжками о всякого рода благочестивых странниках, чтобы подражать им, презирать материальные блага, духовка, блин, превыше всего, не работал ли ты жонглером на Арбате или собачьим парикмахером в Питере, ну, автостопом-то, знаем, по миру болтался, завернувшись в плащ, и так далее. Ты в двадцать лет башкой не стукался? Но это я так, к слову. Иногда, когда не было снега, катался святой Франциск нагишом в терниях, после чего, как известно, они превращались в розы. Он проповедовал рыбам, птицам, волку из Губбио, прослушавший проповедь губбийский волчара стал кротким, точно овечка. Я мечтаю найти актера на роль святого из Ассизи и снять здесь о нем фильм. Наняв режиссера погениальней.

— В вашем саду тернии не смогут превратиться в розы.

— В любую минуту садовники мне выкорчуют тернии, посадят розы любого сорта и цвета, немного компьютерных спецэффектов, дело техники, и дело в шляпе.

— Вам просто деньги вдарили в голову, как моча.

Смех в ответ.

— Тоже мне, осколок империи.

— Правильно, юноша, говорить «обломок империи».

— Ну, обломок, огрызок, ошметок, обглодок, какая разница.

— К слову, о розах. Пора для вас с вашей очаровашкой обустроить Эдем. Днями и займемся.

— Шел бы ты, — сказал Виорел, бросив вилку.

Он прошел метра два, четверговый Септимий нахмурил брови, повинуясь движению его бровей, вскочил Альбертино, двинулся было за Виорелом.

Виорел цыкнул на него:

— Держи дистанцию, красавчик!

— Сядь, Альбертино, пусть проветрится, скатертью дорожка.

Встав не с той ноги, называл он себя Никодимом. «Никодим живет анахоретом». «У Никодима всё не по понятиям».

— Да, да, когда я Никодим и еду поиграть в кегли, к кегельбану на сто метров никто не смеет подойти! Запах плебеев мне действует на нервы. Однажды, путешествуя инкогнито, я задремал в машине на обочине. Проснувшись, учуял я ненавистную вонь и услышал, как сидящие на грязной траве немытые русские автостопщики, чавкая сорванными с бесхозных деревьев апельсинами, разговаривали о своих подвигах, две дворняжки и один замызганный мосластый озабоченный пролетарий. Если ты патриций, Виорел, не лезь к плебеям!

Ему нравилось выходить к завтраку то голубоглазым, то чернооким, а однажды явились они с Альбертино на пару в ярко-лиловых контактных линзах (видимо, сработанных по его заказу), с глазами кроликов; видимо, он хотел произвести на нас впечатление, но мы не особо реагировали на его ужимки и прыжки.

Однажды, стоя на лестнице на второй этаж, он долго матерился по мобильнику.

— С русским партнером договаривается. Или киллера инструктирует по-свойски.

— Может, с приятелем о жизни говорят.

— Нет у него приятелей.

Надев наконец нечто тривиальное, интерстиль, демократическая курточка, кроссовки, улетел он с Альбертино в кегельбан. В его отсутствие садовники засуетились, сажали цветы, кусты, расставляли вазы с апельсиновыми и лимонными деревцами. К вечеру все угомонились.

Недалеко от нашего домишки коротал время маленький погреб.

— Пойдем, — сказал Виорел, открывая новодельную старинную дверь, — я там нашел кое-что.

Я думала, он покажет мне бутылку трехсотлетнего вина с затонувшего галиона или нацедит нам по кружке кьянти; но в конце погреба за главной бочкой отворил он еще одну дверцу и привел меня по уютному ухоженному коридору в подвал портика, где перетекали темные воды по шлангам, прозрачным трубам, маленьким водоемам, а в их подземных скрытых реках плавали еще не виданные дневным светом создания.

— Наверно, у греко-римских погребальных рек царства мертвых был такой цвет… умбра, йод, темень…

— И живцы возле весла Харонова на пассажиров перевозчиковой лодки глядели, те, само собой, у которых глазки наличествовали.

Подплыл к поверхности темного маслянистого вещества серо-зеленый живец с хвостом крокодильего детеныша, круглым брюшком, улыбающимся большим ртом (время от времени поворачивался он на спинку, похожий на ящера-дракончика с картины рейнского мастера «Райский сад», в правом углу картины, помнится, святая Доротея собирала вишни); вместо передних лапок у него были человеческие ручки кукленка.

Мы поднялись к люку на потолке по судовому трапу, услужливый люк, повинуясь светящейся кнопке, впустил нас в большой зал портика и бесшумно закрылся за нами.

Зал был пуст, никто нас не видел, кроме нашей любимой Венерки-Калипсо, плывшей за нами вдоль бортика темного аквариума-вивариума своего; она смотрела на нас как зачарованная, и ее волосенки струились за нею, точно водоросли на дне быстрого ручья.

— Какая ты, однако, красотка, Калипсо, — сказал Виорел. — Ты меня утешаешь в этом нашем неутешительном приключении. Если бы не ты, я боялся бы твоих собратьев-живцов до тошноты.

Какой-то звук услышали мы, похожий на смешок. Наша Венерка ушла на дно; тотчас же поднялся на поверхность глаз, медленно дрейфовал в сторону обращенного на восток солнечного дверного проема в обществе двух гаргулек, калигарий, и маленькой камбалы-герники.

В саду, повинуясь фантазии хозяина Лабораццо, садовники наставили табличек с цитатами, они торчали то там, то сям на бронзовых прутиках, блестящие латунные прямоугольники; выгравированные на них цитаты были подмазаны черной краскою, напоминали одновременно старинные таблички на дверях дореволюционной приличной публики (некоторое время, чуть ли не до послевоенных лет сохранявшиеся в недрах домов) и накладки на кладбищенских памятниках.

На первой встреченной нами сияющей самоварным золотом табличке прочли мы:

Выйдите от Дракона, пройдите аллеей Детей.

Людовик XIV.

Манускрипт 1703 г.

— Нет слов, — сказал Виорел.

Напротив, по другую сторону дорожки, вырастала из свежевысаженной резеды вторая рекомендация, тоже черным по сияющему:

Высаживайте корни мацерона, лук, от которого слезятся глаза, траву, улучшающую вкус молока и способную уничтожить клеймо на лбу беглого раба.

Колумелла.

I в. н. э.

— Ну, и на что это, по-твоему, похоже? — спросила я. Виорел, обогнав меня, читал вслух следующую цитату:

Саду недостает проточной воды, но море так близко.

Плиний Младший.

Письма

— Тебе ничего это не напоминает?

Кажется, он не слышал меня, так развеселили его выросшие среди стеблей и листвы тексты.

Весной он первым срывал розу.

Вергилий.

«Георгики»

— Что мне это должно напоминать?

— Твои прокламанки с Васильевского острова.

— Час от часу не легче, — сказал Виорел. — А ведь ты права. При известном стечении обстоятельств я мог бы стать кем-то вроде него. Случайных совпадений не существует. Мои, как ты говоришь, прокламанки и этот, шик-блеск-красота, цитатник точно карикатуры друг на друга.

— Надо рвать когти, — сказала я. — Вертолет нам не угнать, дверь в тайный сад с этой стороны не открывается. Придумай что-нибудь!

— Да думаю я, думаю, ваш вопрос активно рассматривается. Но пока по нулям.

Он лег на газон, руки за голову, соломенная шляпа надвинута на лицо.

— По закону жанра тут потайных ходов, лазов, люков должно быть что грязи. А вот не чувствую, не могу понять, где они. У меня всю интуицию отшибло. Мало того, что в чужой пьесе толчемся, так еще в злокачественном бездействии и безделье дни проводим. Lundi, Mardi fête, Mercredi peut-être, Jeudi le saint Nicolas, Vendredi on ne travaille pas, Samedi il faut se reposer, Dimanche, on va se promener.

— Переведи, пожалуйста.

— В понедельник, вторник — праздник, в среду — неуч, безобразник, в четверг — Николин день, в пятницу работать лень, в субботу мы гуляем, в воскресенье отдыхаем.

— Да уж. В четверток у нас Никола, в пятницу закрыта школа. Придумай что-нибудь!

Он молчал.

— Придумай, пожалуйста! Пора!

— Сам знаю, что пора.

К вечеру приехал субботний Петр Петрович с Альбертино, и настал ужин с шампанским.

Бутылки шампанского мерзли в серебряных ведерках с лилово-зеленым сухим льдом. В одном из таких ведерок стояла узкая высокая стеклянная ваза, полная черных кубиков льда; я поинтересовалась — уж не из темных ли вод лабораторных стиксов для живцов ледок сфабриковали? и получила утвердительный ответ.

— Читал ли кто-нибудь из вас Эрнста Юнгера? — спросил Петр Петрович.

— «Трактат о солнечных часах» и «Комету Галлея», — отвечал Виорел.

— Они на русский не переводились.

— Я читал на немецком.

— Я-то имел в виду не его трактаты и не арийские романы, а работу о лабиринтах.

Бесшумные слуги в бирюзовых ливреях и розовых тюрбанах открыли шампанское, налили, не забыв кинуть в бокалы черные кубики льда, тут же опустившиеся на дно.

— Пейте, не отравитесь, — пожалуй, он был почти весел. — Предлагаю тост за все лабиринты мира. За лабиринт Минотавра, за крысиные лабораторные головоломки (кстати, лучше всех в лабиринте ориентируются крысы, им равных нет), за парковые изыски благородных римлян и милейшего Дюсерсо, а также за мои личные. Если хотите знать, я уже веду вас по лабиринту, а вы ни сном ни духом. Думаешь, ты случайно полез в погреб, Виорел Георгиевич? Ты прошел тестировку. Помечен был погребок. По последнему психоделическому слову психологического дизайна! Что мне все Осиновые Рощи мира, все ноу-хау самоновейших прикладных психологов! У меня, чай, своя Апельсиновая Роща имеется неподалеку, а в ней семь консультантов круче всех крутых яиц мира. Что я прикупил, что они сами наковыряли. Я теперь для всякой куколки кукловод.

Он опьянел быстро, не вполне обычно, словно до шампанского побаловался колесами либо накурился анаши и, не успев раскумариться, схватился за бокал «Асти».

— Вы их коллективами, что ли, прикупаете? — спросил Виорел. — Тут у вас лаборантов с биологами группа, неподалеку шобла психологов, может, еще какая-нибудь компания на подходе.

— Ну вот, ты понял наконец-то. Я размышляю. Выбираю. Прикупить ли мне футбольную команду или театр. Может, и то, и то. Вот только — в какой последовательности? Я бы их прикупил и о-бла-го-де-тель-ство-вал, а они бы меня маленько боготворили. Ты представляешь эффект любящей толпы? Толпы, которая в некотором роде принадлежит тебе и подпитывает тебя своим восторгом.

Тут он заикал, Альбертино увел было его из-за стола, но он вернулся ненадолго, чтобы, икая, сказать краткую речь о трамваях.

— Когда молод и беден я был, снимал я комнату в доме, сотрясаемом с пяти утра до часу ночи брякающими мерзкими красными трамваями. За три года они наполнили непроходящим звоном, лязгом и скрежетом всю мою несчастную башку, и в приступе исступленной ненависти я поклялся, что любым путем разбогатею, сделаю карьеру, обрету власть, — для одного только того, чтобы размонтировать все трамвайные рельсы города, так изводившего меня неустройством и учебой, и уничтожить все проклятые блямкающие вагоны. Что я и сделал. В некотором роде роли властелина мира обязан я, до-дес-ка-ден, блям-блин-блям, звону трамвайных колес и…

Икота возобновилась с небывалой силой, и он позволил своему любовнику увести себя с террасы в свои апартаменты на втором этаже флигеля. Мы же остались на террасе, где всегда проходили трапезы, куда выносили столы, ставили их перед рядом скульптурных ваз с фруктами на высоких постаментах, врезанных в балюстраду. Не сговариваясь, мы выплеснули остатки шампанского, замутненного черным льдом, на склон холма. Вдали, за горами, садилось солнце.

По обыкновению, на сон грядущий отправились мы пожелать доброй ночи живцам, тут же выплыла Калипсо повидаться с нами; с улицы вошел Альбертино («почему с улицы? ведь он поднялся с хозяином на второй этаж… может, и вправду весь холм, все здание изрыты потайными лазами?») с бокалом шампанского. Увидев нас, он раздумал пить, хлестанул свое «Асти спуманте» в черную йодистую воду (через мгновение все оживилось, заплавало, заметалось в воде) и убыл наверх.

А мы пошли спать.

Соскользнул в моем сне с моих плеч пиджак Виорела.

Я проснулась, затыкая себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Впрочем, может, до того я заорать и успела. Спиной ко мне в кресле сидел Виорел.

Мы зашептались. Нам все время казалось, что кто-то из охранников ходит под окнами.

— Ты давно тут сидишь?

— Только что вошел.

— Я видела тебя во сне.

— И я тебя.

— Там был… дом… в предгорьях, кажется… Сначала было светло, мы вошли в кафе, ты заказал мне кофе с пирожными и откуда-то принес мне…

— …книгу: стихи и цветные картинки. И ты читала.

— Я читала, дом стал превращаться в… дачу вроде бы… Пришли…

— …пришли гости, стало темнеть, все сели за стол. Мы были любовниками, но какими-то странными. Я читала, а ты взял…

— …а я взял бутылку водки и вышел на улицу. Я стоял под окном…

— Ты стоял под окном и пил из горла. И луна тебя освещала, и все видели тебя. Одна гостья сказала мне: пора тебе уходить. Уходи, пока он не вернулся. Но тут…

— …но тут я вернулся, мы сели с тобой за стол, гости бродили по соседним комнатам, ты ела рыбу…

— Я ела рыбу и сказала тебе: похоже, что я беременна. Ты обрадовался…

— …и накинул тебе на плечи пиджак, потому что ты замерзла. А он упал с твоих плеч. Я проснулся и пошел в твою комнату. Ты прошептала во сне: «Я беременна». И вскрикнула, а потом закрыла себе рот ладонью. Вот закурил бы, да ночь душная, жарко, ни к чему тебя травить.

— Может, он что-то нам подсыпает за ужином? В чай? В салат?

— А также за завтраком и за обедом? Не удивлюсь. Он постоянно в бредовой роли экспериментатора. Опыты ставит. Тебе пора отсюда уходить.

— Как?

— Я теперь знаю, где выход свободный, кажется, старинный, и причем это именно выход, а не вход.

— Откуда знаешь?

— Мне Калипсо показала.

— А охрана? А сам он? Спит ли он вообще?

— Есть час, когда все спят. Я проверял не единожды.

— Он час кого? Быка? Крысы?

— Понятия не имею. Ты уйдешь сегодня же. Пока ты и впрямь от меня не забеременела и у тебя не родился трехглазый монстрик для «бульона». Мне жаль, что я тебя сюда затащил. Больше не езди никуда автостопом, сиди дома, выращивай на грядке что-нибудь простенькое, пиши конспекты, доклады, трактаты, бумага все стерпит. Я тебе и сумочку собрал на дорожку. Там паспорт, деньги и все прочее. Улетай в Питер.

— А ты?

— «Я тебя прикрою».

Он засмеялся тихонько.

— Надо, чтобы никто не ринулся в погоню в первый момент. Тогда за неимением фигурантки Евы игра в Эдем не состоится, он перейдет от этой задумки к другой, и ты будешь свободна. Мне он ничего не сделает. Я его отвлеку, я тебя в эту историю втравил, я кашу заварил, мне и расхлебывать.

— А если ему придет в голову вернуть меня, если…

— Тогда я его убью, — сказал Виорел шепотом, улыбаясь. — Хватит болтать, одевайся, время пошло.

Темное водяное вещество плескалось, вибрация, бормотание. Венерка дважды проплыла по своему аквариуму, приглашая нас следовать за ней, она остановилась перед одной из статуй портика, из полуоткрытого рта Венерки выплыло светящееся облачко непереводимой полурыбьей речи.

— Спасибо, Калипсо, дорогая, — сказал Виорел. — Попрощайся с ней, Юля.

— Прощай, Венерка, какая ты красивая, спасибо тебе, я тебя запомнила навсегда.

Виорел повернул розетку на постаменте статуи, открылась дверца с лесенкой вниз, Виорел дал мне фонарик, поцеловал меня в висок, я еще раз разглядела его худое запястье с выпирающей белеющей косточкой, а как же ты, тише, быстрей, пошла. Коридор был узок, темен, я бежала, плача, предательница, а как же Виорел, как же бедные клаустрофобы, я сейчас задохнусь и сдохну. Я уткнулась в тупик, обернувшийся дверью, едва я взялась за кольцо в стене, я вышла на свет, стена сомкнулась за мной, я побежала прочь, ни души, никого, никакой погони, сонный мирный ландшафт.

Кроме документов и денег, в боковом кармане холщовой сумки нашла я мятые записки на листках блокнота в клеточку, черновики листовок Виорела. Я читала их в самолете, перечитывала, прятала, доставала опять.

Через год, едучи в маршрутном такси (хмурый весенний день, «пробки», угрюмо молчащие опаздывающие пассажиры), я увидела надпись на багажнике обогнавшей нас замызганной иномарки:

ДИРЖЫ ДЕСТАНЦЕЮ КРОСАВЧЕГ

Светофор припечатал нас перед перекрестком, я выскочила из тэшки, протиснулась между несколькими машинами, заглянула в лобовое стекло легковушки с надписью. За рулем сидел курносый рыжий парнишка, подпевавший немудрящему музону своих наушников, с недоумением посмотревший на меня: «В другой раз подвезу тебя, куколка, не сегодня».

Еще через полгода я получила открытку из Италии с оцифрованной римской ведутой, ни конверта, ни адреса, кто-то бросил послание в мой почтовый ящик. На обороте печатными буквами было написано:

ВСЮ ПЫЛЬ НЕ ВЫТРЕШЬ

Тут меня наконец отпустило, я поздоровалась с Виорелом на расстоянии, где бы он ни был.

Он покивал мне в ответ.

Теперь время от времени я стала обращаться к нему мысленно с сообщением, замечанием, за советом, просто так, и мне казалось, что он мне отвечает. Позже, много позже, когда я не была уже столь уверена, что он жив, он продолжал мне отвечать, я представляла его себе таким, каким увидела при нашей встрече или при нашем прощании. Мне всегда становилось легче от виртуальной улыбки его.

Я уже писала дипломную работу, когда родители отправили меня на дачу посадить подаренные соседкою луковицы тюльпанов; управившись со своей рабаткой, я помыла руки, пошла запирать дом и, проверяя, закрыты ли комнаты, включила на секунду радио: работает? не работает?

Старенький приемник с пластмассовым рельефом ростральных колонн внятно произнес: «…на своей яхте „Альбертина“ при загадочных обстоятельствах погиб мультимиллионер, бывший гражданин СССР Петр Переверзев. Ведется следствие».

В электричке было нехолодно, но меня знобило, я не верила, что Виорел и впрямь мог убить кого бы то ни было, но слова его звучали у меня в ушах, и почему-то я думала о том, успел ли прикупить себе покойный группу фанатов, кто будет хозяином Лабораццо, какая участь ждет живцов. Они плавали в воображении моем, комки, куски, недотыкомки, неудачные опыты, недоноски, фрагменты, мне всех их было жаль, особенно спасшую меня Калипсо. Вагон был набит под завязку, ехали усталые, озабоченные, бедно одетые люди, обобранные патрициями плебеи, сквозь судьбы которых эти самые патриции перли автостопом. Шли контролеры, я хлюпала носом, куда-то подевался платок, ни платка, ни билета не найти, ни билета, ни платка нет, и нет мира под оливами.

ФАТЕРА

— Это хомутатор? Это хомутатор?

— Нет, это частная фатера!

Телефона у нас не было.

Отец мой родился в Питере в семье потомственных рабочих. Со временем последние два слова становились всё непонятнее; однажды прозвучал по радио голос взволнованного обиженного человека: «Я потомственный блокадник!»

Детство мое и юность прошли в квартире (принадлежавшей вроде бы еще прадедушке) на Н-ской улице (так называла нашу улицу М-ского бабушка); квартира была отдельная, пятикомнатная, но на жаргоне коммунальных служб «без удобств», — не подумайте чего, туалет имелся, просто ванная отсутствовала, и размещалось наше родовое гнездо в полуподвале, чтобы не сказать — в подвале: с прадедушкиных времен культурный слой, подымавшийся к окнам, подобно вышедшей из берегов невской воде, погружал мое родное жилище в землю.

Отсутствие ванной нас не особо смущало, постоянно плескались в шайках, тазах, корытах, любили огромный облупившийся эмалированный голубой кувшин, да и общественные бани обретались сравнительно недалеко (это теперь, как я выяснил, приехав в город детства на неделю, их превратили в неясного назначения заведение под названием то ли «Сувенир», то ли «Сутенер»), меня туда водили сызмальства, сначала мама с бабушкой и сестрой в женское отделение, потом отец с брательниками в мужское. Я обожал кафель, лавки, ящички для одежды в раздевалке, но особой моей любовью был, само собой, находившийся во времени между мытьем («полным помоем», как банщик дядя Коля выражался) и выходом из терм автомат с лимонадом: стакан в приямок, монета в прорезь — и на тебе! а пена! а пузырьки! и вкус лимона несравненный!

— Вот древнегреческий философ, — острил отец, — говаривал: все течет, все меняется; а у нашего управдома пять лет крыша течет — и ничего не меняется.

Острота была довоенная, в былую эпоху за такие шуточки можно было и в лагерь загреметь при правильно написанном доносе. «Вы за что сидите?» — «За лень свою». — «Как так? Норму не выполняли?» — «Да с соседом после бани пива попили, анекдоты рассказывали, разошлись, он на меня донос настрочил, а я на него поленился». Про «за что сидите?» мне нравился еще один старый анекдот:

— Вы за что сидите?

— Я ругал Карла Радека. А вы за что сидите?

— Я хвалил Карла Радека. А вы, гражданин, за что?

— А я Карл Радек.

Полная выдумка, скажу я вам, Карл Радек нисколечко нигде не сидел, его сразу шлепнули.

Не знаю, как насчет крыши, она крышевала жильцов шестого этажа; а наш-то полуподвал, помаленьку опускаясь, тяготея к топи блат, воспетой поэтом, превращался в нежилой фонд. Печи, которые я еще помнил топящимися, увеселяющими нас живым греющим игривым огнем, заглохли, умерли, превратились в, извините за новомодное выражение, инсталляции, батареи с топью блат не управлялись, сырость чахоточная поползла из видимых и невидимых щелей, а из неведомых подвалов ниже подвала, из тайных царств, полезли крысы. Крыс ничто не брало. То ли крысиный яд был бракованный, просроченный, то ли мы имели дело с мутантами, хававшими радиационные отходы потаенных городских НИИ, то ли крысиные инструктора переигрывали людских дератизаторов, но сыр из крысоловок и капканов пожирался хвостатыми бойцами невидимого фронта регулярно, жрали муку с гипсом да толченым стеклом почем зря, точно факиры, и хоть бы хны.

Лет двадцать, надевая все ордена, отец ходил по всевозможным инстанциям. Сестра вышла замуж, переехала к мужу, старший брат укатил на заработки на севера, я отслужил в армии, окончил институт, работал инженером в научно-исследовательском институте на Выборгской стороне и писал диссертацию. И тут, как управился я со вводной частью, нам внезапно дали смотровой, потому что дом наш предназначался на снос: северная стена, выходящая во двор, дала трещину, вставляемые днем в оконные рамы стекла ночью из-за перекоса в рамах лопались снова, несознательные забивали их фанерой, а один побогаче свой проем оконный кирпичом заложил; в парадной при входе поставили подпорки, и тут уж особо нервные лишились сна, всё ходили на лестницу слушать, как подпорки трещат, а перекрытия дышат. Даже мы, по правде говоря, при всей нашей невозмутимости дрогнули, ибо весь дом должен был неотвратимо рухнуть на нашу отдельную прадедушкину квартиру, кто бы нас тогда отрыл, спрашивается, эмчеэса еще не существовало, отрок Шойгу в Туве могильники копал в нашенских эрмитажных экспедициях у знаменитого Грача.

Но достаточно долго прожили мы, как камикадзе, пробыли натуральными смертниками, ожидавшими (особенно в часы ночных страхов, свойственных не только атеисту, но и всякому существу, к чьему лицу прикасаются волны космогонического темного океанариума) обрушения всей этажности дома на наши подвальные головушки.

Мы упрямствовали, упорствовали, отказываясь от предлагаемых нам кубатур, и переехали последними, когда всё уже было расселено, пусто, гулко и неосвещаемо. Семья наша не пожелала отправиться в Лесное, отвергла хрущобу на Средней Рогатке, полкоммуналки в Коломне; мы слыли неблагодарными свиньями, неодомашненными животными, не желавшими есть с руки, в этом мерещилась (и нам, и недовольным чиновникам) некая дурная бесконечность, неразрешимость, едва смягчаемая пролетарским происхождением и заслугами родителей.

Все изменилось осенним днем, прибежал отец, осмотревший только что предложенное очередное помещение неподалеку от канала Грибоедова на Д-вом переулке, и сказал:

— Переезжаем! Фатера как по заказу!

Намаялись при переезде и мы, и грузчики, и родня, и друзья-знакомые, таская вещи да старую мебель на пятый этаж по узкой крутой лестнице без лифта; зато дом был после капремонта, зато из кухонного оконца виден был купол Исаакия. Фатера оказалась четырехкомнатная с крохотулечной ванной, антресолью; мы торжествовали!

Шкафы уже устоялись на копытцах подкладных фанерок, абажуры со светильниками приняли в свои домишки обнаженные лампочки, занавески обрамили окна, предметы домашнего обихода, от книг до кастрюль, покинули тюки и коробки, а мы привыкли различать голоса дверного звонка и телефонного (фатера была, кроме всего прочего, — о, наслаждение! — телефонизирована, черный хвостатый с диском да трубкою гордо стоял на старой тумбочке в прихожей), когда брату взбрело заменить древний, доставшийся от прежних жильцов кухонный шкаф на пенал, купленный по случаю в известной всем ленинградцам мебельной комиссионке на Марата.

— А что с этим делать будем?

— Отнесем на помойку. Кому надо, тот себе его заберет.

Что было логично, мы сами принесли, помнится, с помойки этажерку с буфетом, отмыли их, отшкурили мелким наждачком, покрасили черной краской, покрыли лаком, и стояли оба предмета, украшенные вышитыми матушкой салфеточками, в глубокой красоте.

Вот тут мы, на нашу голову, предназначенный на вынос шкаф от стенки-то и отодвинули.

— Это для чего тут к стене фанера приколочена?

— Может, стену выровнивали, чтобы шкаф прислонить.

— Непорядок, давай фанеру отдерем, выровняем, как положено, зашпаклюем, подкрасим под цвет всей кухни, благо «слоновой кости» в хозяйстве две банки имеется.

Отодрали мы фанеру, и предстала пред нашими очами дверь.

— Может, фатера раньше больше была, а теперь ее на две разделили?

— Тогда бы стену заделали наглухо, — сказал брательник, заглядывая в замочную скважину. — Мать честная! Там еще одна комната! Звони дяде Ване, он любой замок открывает.

— Отмычкой, что ли?

— Гвоздиком.

— А надо ли ее открывать? — сказала матушка нерешительно.

Пришел с работы отец, приехал дядя Ваня, выпили «зубровки», советовались.

— Вам за нее придется дополнительно платить как за излишки площади как пить дать, — сказал дядя Ваня.

— Это если мы ее в жилконторе обнародуем, — уточнил отец.

— Так в жилконторе план этажа имеется, она там значиться должна, — предположил брательник.

— Разве можно такое от ЖЭКа скрыть?! — воскликнула матушка. — Это нарушение закона! Может, она вообще не наша.

— Какого закона? — спросил отец.

— Ну, я не знаю, — сказала матушка.

— Не знаешь, а говоришь.

Матушка обиделась и ушла с кухни.

Дядя Ваня за десять минут дверь согнутым гвоздем открыл.

— „Вот вам ваша потайная дверца, Папа Карло“, — сказал столяр Джузеппе», — сказал он, довольный.

Вошли мы и ахнули.

Большая кухня со встроенными полками и шкафчиками, со старинной чугунно-кафельной плитой, с массивным столом посередке встретила нас тишиной. Все было припылено: стол, табуретка, самовар на столе, медный чайник, жостовские подносы с гиперболическими цветами сгинувших садов.

— Может, за пивом сбегать, обмыть прибавление жилплощади? — спросил брат.

— Там, в глубине, несколько ступенечек вверх и еще одна дверочка, — заметил дядя Ваня, — ту открывать будем?

— Ни в коем случае! — воскликнула разрумянившаяся матушка.

Никто ей не возразил.

— Зачем же ту открывать? — сказал отец весело. — Жадность фрайера сгубила. И так хорошо. У нас каждая комнатушечка меньше этой кухни.

Пока отец, брат да дядя Ваня на прежней кухне пиво пили, мы с матушкой прибрались на новой кухне, являвшей нам щедро разные клады за дверцами шкафчиков да полок, то зеленого стекла граненые уксусницу с перечницей, то стопку тарелок, то музейную кофемолку.

— Мне кажется, — сказала матушка шепотом, — кто-то за той дверью ходит, Миша.

— Не слышу.

— Ты у нас малость глуховат.

— Мама, тебе разве эта комната не нравится?

— Мне, сынок, нравится, но я лишнего боюсь, а и не знаю, наша ли она, не отберут ли; не по себе мне.

Вот прожили мы неделю со своей полузапретной дареной комнатой, умыли ее, прибрали, нарадоваться не могли, в жилконтору не заявляли, затаились. Только матушка время от времени плакала, приговаривая, что всю жизнь, мол, мечтала о такой хоромине кухонной, даже во сне ее будто бы видела, однако тревога родительницу одолевала, словно она чужое присвоила, а за всю жизнь предыдущую даже булавочки чужой не взяла.

А понедельник (дурной был понедельник, тринадцатое число, полнолуние с лунным затмением в придачу, мезальянс по полной программе) сюрприз-то нам и преподнес.

С работы ехал я из местной командировки, быстренько с делами управившись, за полтора часа до конца рабочего дня. Матушка мне открыла прямо-таки не в себе, лицо горит, каплями Зеленина благоухает, глаза на мокром месте.

— Там, — дрожащим голосом произносит, — там, в той комнате… сил нет… ты только глянь…

И глянул я.

В глубине новообретенного помещения дверь за несколькими ступеньками вверх была снята с петель, и в образовавшемся проеме видно было кипящее своей непонятной для непосвященных жизнью некое учреждение.

Ходили, говорили, шумели, на площадке просматривающейся за отдаленной аркой лестницы курили, всё это безо всякого внимания к нашей открывшейся для всеобщего обозрения частной жизни. Судя по количеству молодежи, юношей и девушек с портфелями, сумками, папками, рулонами бумаги, то было какое-то учебное заведение, а благородные пожилые люди, должно быть, профессора, позволяли догадаться, что заведение высшее, то бишь вуз.

Нас незваные соседи не замечали, редко кто с явным равнодушием, проходя, глядел в нашу сторону, видимо, считая новоявленную кухню нашей фатеры частью своей институтской столовой.

Отец с брательником явились, как всегда, в половине седьмого, матушка заявила, что без двери не уснет, лучше уехать к сестре ночевать, страшно.

— Где же мы к ночи дверь-то возьмем? — мрачно вопрошал отец.

Мелькание в проеме помаленьку прекратилось. Люди разошлись, сначала студенты, потом преподаватели, предпоследней отгремела ведром уборщица, последним отзвенел ключами вахтер, и свет погас.

— Институт, что ли, какой? — спросил я у брата.

— Институт. А при царе Горохе тут заведение малоинтересное было, то ли тюрьма, то ли публичный дом.

Брат увлекался краеведением.

При словах «публичный дом» матушка разрыдалась и отправилась собираться к тетушке на ночлег.

Отец плевался, ругался, нашли на антресолях и на помойке доски, заколотили дверной прямоугольник, матушка завесила сие безобразие плюшевой занавеской с помпончиками и убыла спать, взяв с отца с братом слово, что назавтра купят они замок, врежут в дверь, ведущую в залу-кухню, открытую дядей Ванею, чтобы запираться к ночи на ключ; а может, и дверь какую подберут да навесят.

— А Михаил у нас особенный? Ему поручений нет?

— Он диссертацию пишет, — отвечала матушка, очень серьезно и трепетно относившаяся к моей научной деятельности, — он занят.

Замок врезали, к ночи, да и не только, запирались от найденной комнаты исправно на два оборота; но некто невидимый прибиваемые ежевечерне доски ежеутренне ни свет ни заря отдирал, унося их с непонятной целью неведомо куда, так что регулярно оказывались мы перед проемом с кипящими за ним буднями высшей школы. А также перед проблемою: где взять новые доски? По тем временам проблема была нешуточная, ездили то на рынок на Васильевский, то на городскую свалку, то на удельнинскую лесопилку, то к знакомым в Шувалово.

— Миша, — сказала мне матушка, — ты ведь у нас не просто инженер, ты аспирант, пойди в этот институт к ученым собратьям, поговори, узнай, зачем они дверь снимают, договорись, чтобы хоть доски не отдирали.

Прежде никто заговоренного порога не переступал, ни мы туда, ни они оттуда. Я очень не хотел невидимую воздушную перегородку нарушать, дурной пример подавать, но она меня уговорила, приговаривая: «Иди, иди!» — и крестя меня, едва я повернулся к ней спиной.

Как выяснилось, дверь снята была по приказу нового административно-хозяйственного чиновника, хмурого отставника; что-то было в лице его особенное, суровое, сосредоточенное, нечто ожесточило его на жизненном пути, то ли армейские будни, то ли, напротив, выход из регламентированной военной лавры в штатскую юдоль, полную неопределенности, хаоса, опасностей, непредсказуемости. Он снизошел до разговора со мной, объяснив, что дверь снята в целях реставрации, никаких досок неструганых в учебном заведении, посещаемом эпизодически — или периодически? — министерскими работниками, ревизорами и иностранцами он не потерпит, но на самом деле он понять не может, кто я такой, откуда взялся и каким образом моя отдельная частная фатера смеет так нагло лепиться к общественному зданию, такую допускать профанацию собственности Министерства просвещения; к тому же, заметил он, бледнея, в институте наличествуют научно-исследовательский сектор, конструкторское бюро, все сотрудники с допусками, куда только смотрит первый отдел, если на территорию, связанную с секретными заказами особых ведомств, через настежь открытую амбразуру подозрительной кухни в наглухо закрытую тематику любой шпион любого государства… ну, и так далее. Я предложил ему дверной проем, объединяющий нас поневоле, заложить, зацементировать, и дело с концом. На что мрачно ответил он, что не имеет права самовольно проем превращать в стену, это не в его компетенции, на то другие инстанции есть, где была дверь, там она и будет, навесим через месяц-другой. А как нам-то жить этот месяц-другой, вопрошал я, ждать, когда нас обворуют или убьют, что ли? у нас ведь тоже не проходной двор. Но он утверждал, что нас за вверенной ему снятой им дверью быть не должно, откуда мы вообще взялись… и тому подобное.

— А если мы доски зашьем пластиком? — осенило меня. — Обнесем бейцованным штапиком, пластик под цвет вашего коридора подберем…

Он задумался, долго не мог выйти из каталепсии задумчивости своей. Тут вбежали в его кабинет два молодых человека, стали требовать машину для поездки на техническую свалку за установочными, срочно, срочно, послезавтра ждем военпреда, а у нас конь не валялся, они занялись друг другом, кто кого перекричит, а я ни с чем с позором удалился, запомнив разве что цвет коридора — салатный.

— Где же мы, ё-мое, найдем такой кусок салатного пластика?! — спросил отец.

— Может, мы обоями доски оклеим да сверху валиком краской закатаем? — предложил брат.

— Краску салатную тоже пойди найди, — заметил отец.

— У меня штапель салатный для подушек припасен, — сказала матушка.

В общем, на время поисков вопрос остался открытым, дверной проем тоже.

Матушка говорила, ей с сорок восьмого года такое снится: квартира с двумя ходами, парадный заперт, черный не запирается, по лестнице черного хода поднимаются бандиты, отец на работе, сестра в садике на продленке, брат совсем маленький, я и вовсе младенчик, сейчас убьют, ограбят, матушка, пытаясь закрыть дверь, кричит благим матом, грабителей с топорами трое, они сильней, тут просыпается она с криком, а то и с кровати валится.

— Таких случаев, — шепчет она, утирая глаза, — после амнистии в городе было полно. Нечего вам зубы скалить, столько народу поубивали, а теперь тоже поговаривают: ходят по городу двое с автогеном, от вора нет запора, да тут какой автоген, входи не хочу.

В пятницу был я дома один, все на работе, тишина, вот в тишине хорошо слышно мне и стало: ходит кто-то по приблудной нашей зале, кран открыли, закрыли, чашечкой бряк. Взял я лопатку саперную, брат из армии принес, ключ повернул, храбро вышел из кухоньки на кухню.

Посередине кухни у стола девушка стоит с голубой чашкой.

— Добро пожаловать, дорогая гостья, — говорю, — в нашу фатеру.

И чувствую: покраснел.

Она, тоже порозовев, в ответ:

— Я пришла воды попросить, пить хочу, я думала — это кухня нашей столовой. Извините.

— Хотите гриба?

— Что-что?

— Чайного гриба, он вроде кваса, мы его держим, он почти существо живое, мы его разводим. Вкусный, с сахаром. Сейчас налью.

Глаза ярко-серые с темно-синими прожилками, ресницы чернущие, густые, глаза-шмели, брови черные, тонкие, с завитками, волосы темно-золотые, тяжелые на вид.

— Меня зовут Михаил, — произнес я в приступе отчаянной храбрости. — А вас как звать?

— Доротея, — отвечала она.

— Какое имя! У нас одного знакомого зовут Дорофей Яковлевич. Стало быть, и вы в некотором роде Дорофея. Так вы на фею и похожи.

— Мама хотела назвать меня Летиция, по-латыни Радость, но папа мой Веселин, Радость Весельевна — это уж чересчур. Мой папа болгарин. Сговорились на Доротее.

Гриб ей понравился, я пообещал ей отросток и спросил: любит ли она театр? или предпочитает филармонию? Она любила и то, и это и согласилась сходить со мной на спектакль или на концерт.

— Скажите мне номер вашего телефона, я билеты достану и вам позвоню.

— Я живу в общежитии, — сказала Доротея, — я ведь приехала учиться из Софии. Скажите вы мне лучше номер вашего телефона, я позвоню вам дня через три сама. Или зайду.

Как я мог ей сказать — не заходите?! Я все смотрел на дверной проем, за которым она скрылась, студенты бегали туда-сюда, а у меня в голове вертелись слова из «Ромео и Джульетты» (я любил читать пьесы): «Мы что-то слишком быстро сговорились, всё как-то второпях и сгоряча».

Мы пошли на концерт, потом в театр, это была моя первая девушка, мы гуляли под ручку медленно и церемонно, я дарил ей цветы, мы целовались, трепеща, в Летнем саду, на спусках Невы и Фонтанки, в волшебной ничьей запретной комнате между прикрытой дверью и отсутствующей, вкус ее губ напоминал редчайшую незабвенную карамель моего детства.

А потом она пропала, сперва на день, потом прошли три дня, пять, неделя, ни ее, ни звонков.

Доротея, Доротея, зачем ты бросила меня, вернись, ведь если ты не вернешься, мы не обвенчаемся в Риле, у нас не родятся дети, Донка и Божидар, мы не споем на морском берегу летней ночью («Где ж вы, где ж вы, где ж вы, очи карие, где ж ты, мой родимый край? Впереди страна Болгария, позади река Дунай… И под звездами балканскими вспоминаем неспроста ярославские, рязанские да смоленские места…»), не поедем в Несебр, не попробуем салат из манго и хурмы, лучше бы только манго, хурма эвфемична, ты не расскажешь мне о Людмиле Живковой, не сядет перед нами на цветы огромный подалирий ночной, где ты, Доротея, как пусто мне без тебя, вернись.

Такая охватила меня печаль на манер тоски смертной, сконцентрировался вакуум беззвучный, да и шарахнуло, дом затрясся, осыпь, грохот, смолкло, уши заложило. Мы выскочили, в чем спали, карикатурная компания. В нашей сказочной комнате, где я целовал Доротею, обрушился потолок. Пахло дрянью. «Газ взорвался, — сказал брат. — Главное — спичкой не чиркнуть». Отец, рискуя, зажег свет, на полу куча мусора авторства бывшего потолка, а из огромной черной дыры, из которой несло холодом Заполярья того света, глядели на нас, уцепившись за края, распластавшиеся, чтобы обратить к нам циферблаты, пять чумазых страшенных рож; как я теперь полагаю, то были привидения бомжей из наступившей несколько позже самоновейшей якобы постсоветской эпохи. Брейгелевские шуты гороховые смеялись, из их щербатых ртов неслись немыслимые шуточки, большей частию нецензурные, конечно, они грозились спуститься, высовывались и утром, и днем, покуда не прибежал (с лазером почему-то в руках, видать, новость об обрушении застала его в какой-то суперсекретной лаборатории или в маленьком институтском цехе) в отчаянном состоянии знакомый мне уже АХЧ; стоило им опять сползтись, состязаясь в остроумии, ох, щас спущусь, веревку только доплету, стремянку подтащу, щец хочу, не ими ли воняет (хотя воняло точно газом; уж не нашли ли они над нашей свою позабытую миром комнату, бродя по сквозным городским верхотурам чердаков, не стали ли греться в пронимающий до костей хлад февральский у неисправной плиты мансардной?). Тут наставил на них отставник лазер, хренов гиперболоид, тоже мне, инженер Гарин, оптик с механиком, заорал благим матом, сукины дети, суньтесь еще раз, духи трёпаные, луч включу, башки ваши отчекрыжу. Надо отдать им должное, исчезли незамедлительно.

Прискакали пожарные, принеслись милиционеры, примчались бы и эмчеэсовцы, да, как известно, пока не образовались. Газ отключили до вечера, воду тоже, свет заодно. По умолчанию, грозный взор на нас метнув, АХЧ объявил нашу потаенную залу институтской лабораторной вотчиной. К ночи привезли отец с братом кирпичи, при детективном свете карманных фонариков заложили мы дверь в залу, назавтра явился знакомый штукатур, забудьте всё, стена как стена, прощайте, воспоминания. Мать поставила возле бывшей двери в утерянную кухню своей мечты этажерку с цветами, бумажные кладбищенские на самом верху, слезы утерла, вздохнула с облегчением, вот мы опять честные люди, чужой кубатуры не присвоившие, и нечего нам скрывать.

Свет загорелся, вода пошла, отшипев, отплевались краны, заголубели незабудки газовых горелок, закипел чайник, зазвонил телефон, на его изменившийся голос так кинулся я в прихожую, что чуть шкаф не сшиб, то была Доротея, она уезжала на каникулы домой в Болгарию, звонила перед отъездом, никто не брал трубку, телефон ремонтировали сутки, а мы и не заметили.

— На нашей кухне потолок обрушился.

— Но вас не задело? Вы здоровы? Ты здоров?

— Я соскучился, Доротея, не знал, увидимся ли.

— Увидимся завтра, хорошо?

— Лучше сегодня.

Вся семья моя в дверях стояла, глядели на меня, я всегда стеснялся, они дивились, что я говорю при них, что я так разговариваю с невидимой девушкой, а мне было все равно, пусть слушают.

— Я люблю тебя.

Она молчала.

— Я предлагаю тебе руку и сердце. Делаю тебе предложение.

Она молчала. Мои тоже все молчали.

— Доротея, ты выйдешь за меня замуж?

И она ответила:

— Да.

Примечания

1

Кэнко-хоси — буддийское монашеское имя поэта Урабэ Канэёси (или Канэёси из Ёсида).

2

Текст принадлежит Екатерине Шитик, исполнительнице песен под псевдонимом Кэти Тренд. — Прим. авт.

Content

ОШИБКИ РЫБ

Голая пойдет

Единицы времени

Имена

Сосна

Урок

Монументальная живопись

И новое

Зарплата

История работ Л

Джоконда

Теленовости

Деревня у Ильменя

Dodo

Фиш

Тройка

Мусорщица

Мадинат

Серебристый голос Маргариты

Чтиво

Подарок

Синица

Ниша

Двенадцать сестер

Премии

Военный прокурор

Похороны кукол

17 июля

Лучшие дни нашей жизни

Лишние вещи Петра Первого

Memento animals

Ошибки рыб

Сарацин

Хуторок

Лица мышей

Если бы

Сукноделы

Чоловская

Одна композиция

Беседа о музыке

Остров на Волге

Сантьяго-де-Куба

Дорого

Любимый зять

Экстрим

Братья Карамазовы

Слепи мне китайцев

Дождь в Челомытне

Любимая опечатка

Англ

Любимые герои

Барышня, барышня

Несколько слов

Лыжню!

Прапрадед

Прощание с садом

Мост

Анекдот и англистка

В шелесте живу

Старый заброшенный магазин

Эсхатолог

Вот только

Недавно

Белая ночь, черные нетопыри

Беженцы

Остановитесь!

Подвенечное платье

ПИШИТЕ ПИСЬМА (роман)

НЕЗДЕШНЕЕ НЕБО

НЕНАСЕЛЁНКА

РЕКОНСТРУКЦИЯ

БЕГЕМОТ И ЛЯГУШКИ

ОГНЬ

ЛАЧУГА

ШЕСТЬ ЧЕЛОВЕК И АЛЯ

ВИОРЕЛ

ФАТЕРА

Примечания