«Ставни стучат, как в английском романе...»

* * *

Ставни стучат, как в английском романе.

Ветер втащил темноту на аркане.

Вечер бежал раньше времени прочь,

вместо него воробьиная ночь.

Там, за окном, — оркестровая яма,

соло и хоры из шума и гама,

рушится ветка, за нею сосна,

лиственным стоном кустов пленена;

свет выключается, гасится с ходу, —

кто там читает в такую погоду? —

хляби разверзлись одна за одной,

занавес падает водной стеной.

«Океанида... — шепчу, — Бореада...»

И засыпаю внутри водопада.

СЕНТЯБРЬ

1. «Лежит, пространство сотворя...»

* * *

Лежит, пространство сотворя,

признав со временем родство,

инструментарий сентября

из планетария его.

Кому цыплят считать пора,

тот их сочтет и будет прав,

а наша песенка стара

упавших яблок, сонных трав.

2. «Заметок на полях миры...»

* * *

Заметок на полях миры,

забытых именин и строк,

неотторгаемой игры

неувядаемый венок,

да фисгармония, как рай

на чердаке сквозь пыль и прах:

ведь у нее, что ни играй,

молитва на уме да Бах.

3. «Переливаясь через край...»

* * *

Переливаясь через край,

звучит в окне ночной нонет,

но сводит резвый водограй

слова и музыку на нет.

Сентябрь уводит нас с тобой

в такую даль на полчаса,

где лишь валторна и гобой

вливают в слух наперебой

лесных провалов адреса.

«Объезжать Исаакий при полной луне...»

* * *

Объезжать Исаакий при полной луне,

когда ангелов стая крылата вдвойне

и темны кавалькада и страта;

вот два конника, с детства знакомые мне:

Коллеони и Гатамелатта.

А за ними три наших царя вчетвером,

два коня на дыбы под небесным шатром

аравийских в значительных позах,

а четвертый из тяжеловозов.

Диоскуры манежа, конюший, под стать

двум квартетам ковбоев по хватке,

и квадрига, конечно, что ж ей отставать,

Главной арки штабной делегатке.

И вослед этой рати (с ней накоротке

темный ветер на бронзовочерной реке),

завершая волшебные скачки,

едет маленький Пушкин на резвом коньке,

а за ним лилипут на собачке.

«Я замки воздушные строю...»

* * *

Я замки воздушные строю,

в их горницах встав на постой,

с бессонницей, старшей сестрою,

и с младшей сестренкой мечтой,

а то и со средней сестрицей,

любимицей слова «люблю»,

голубушкой, певчею птицей,

синиц и оленей кормлю.

Малюточке Козетте, такая егоза...»

* * *

Малюточке Козетте, такая егоза,

козюлька и козявка попались на глаза.

Она их уважала, тихохонько пасла,

на веточку сажала, на листике несла,

по очереди, дáбы не мыкались толпой,

их к маковой росинке вела на водопой.

Да как-то проглядела, сама не поняла,

козюлька улетела, козявка уползла.

«О да, мечтала я прожить в тени...»

* * *

О, да, мечтала я прожить в тени,

вне склок и дрязг, в своем углу за книгой,

чтоб тихие классические дни

соединяло время нотной лигой.

Так землянике хорошо в тиши

поодаль от тропы и от дороги.

Я сердцу повторяла: не спеши... —

но запиналась вдруг на полуслоге.

Но иногда, глаза открыв во тьме,

я просыпалась, словно от удара,

и вспыхивала в этот миг во мне

колючая конструкция радара.

«В музыкальную спрятан шкатулку...»

* * *

В музыкальную спрятан шкатулку

струнный лепет изнанки моста.

Вот собрались и мы на прогулку

и раскрыли два старых зонта.

Всюду дождь, на губах и на веках,

морось льнет к переплеску волны

на осенних каналах и реках,

на каналах и реках весны.

Килобайты погод, миллилитры,

акварельная нынче пора,

серы проблеск, оттенок селитры,

ртутный блик и отлив серебра.

Ох, ни нити сухой, шито-крыто,

в решето зонт играет и в сито,

и над всей нищетой бытия

и умыта с утра, и открыта

барбизонская школа чутья.

«Гребни волн, плавники волн, волн рыбьи тела...»

* * *

Гребни волн, плавники волн, волн рыбьи тела

и кудрявого отрока адыгейские очи.

И влетают кентавры в чем мать родила

в черноморскую гладь по прошествии ночи.

Так плыви же, плыви, хохоча во весь рот,

узнавай эту соль, ведь волна неизменна,

из которой твой вымерший древний народ

увидал выходящей Анадиомену.

Ихтиандр, ребятенок, античный герой,

через марево мифов бредущий по пляжу,

отпечаток ступни, как на глине сырой

след ладони Творца, оставляя в пейзаже.

Так плыви же, плыви, ойкумен твоих мир

по-младенчески древен и неиссякаем,

там глядел на трирему, а тут на буксир,

обретая в прибрежной толпе Навсикаю.

«Дегустатор забвенья...»

* * *

Дегустатор забвенья

задумался и притих.

Что о старых винах сказать,

если время выпило их?

Виноградных улиток

растаяло лунное стадо,

каждый завиток,

каждая гроздь,

вся соть;

но вино воспевало

и вашу нежную плоть,

босоногие давильщицы винограда.

ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ

Для нитки божество игла,

для мухи мушмула.

Мне лавка древностей мила,

я в детстве в ней жила.

Сидел Персей или Тезей

под люстрой за столом,

а мышь музейная музей

именовала «дом».

В одной из ваз цвело быльё,

спал отеть в сундучке,

а пыль гнездо вила свое

в укромном уголке.

Ни слова из портретных уст,

часов шажки легки.

Я в этом сонмище искусств

любила закутки.

Ведь в них, куда себя ни день,

не слава и хвала,

а притаившаяся тень

подругой мне была.

Не золото и не поталь

влекли — сверчок трущоб

или рояльная педаль

для эха всех чащоб.

Люблю я окна на восток

с тех пор и до седин

и золоченый завиток

от рам всея картин.

Барометр снится мне отцов

и дедов метроном

и свет от уличных светцов

на потолке лепном.

В дворцовой утвари тех лет

сохранен красоты секрет,

а в памяти лишь тень и свет,

и им предела нет.

«Весь этот жизненный уклад...»

* * *

Весь этот жизненный уклад ушел в романс или эклогу,

так отлетает аромат, выветриваясь понемногу.

Пока что живопись видна, но переходит в чин эстампа,

еще лампада зелена, и лампа зелена, и лампа.

Свари мне соус буайябез, подружка бабушки любимой,

там, где барометра отвес не бредит Римом или Лимой,

где аноним и имярек пропажу ищут и находят,

а церковь греческую снег крещенской радостью обводит,

где топятся камин и печь, с мороза по-январски пылки,

и ни секунды не сберечь: уже у Вечности в копилке.

БУДУЩЕЕ НАСТАНЕТ

1. «В золоте и лазури...»

* * *

В золоте и лазури

будущее настанет,

будет извергаться Везувий,

будет тонуть «Титаник».

Вспахан надел угодий,

патент процветанья выдан,

но из-под ног уходит

почва времен Эвклида.

Что ж ты цветешь, ввергая

в нежность на полувздохе,

розою, дорогая,

на пустыре эпохи.

2. «Вот он идет...»

* * *

Вот он идет,

наша надежда,

в старой беретке.

В узелке у него

хлеб насущный.

Сейчас он сочинит песню,

и будущее настанет.

3. «Назови античные одежды...»

* * *

— Назови античные одежды.

— Тога и стола.

— Что ты знаешь о всадниках?

— Войско монголов,

чувство лука и стремени.

— Главное свойство глагола?

— Он в будущем времени.

«Это не соло уже, но еще не трио...»

* * *

Это не соло уже, но еще не трио,

два гитариста, как два человека из Рио.

За стеной в кариатидах невские воды,

у молодости в горсти капля свободы.

Приносит вздохи Альгамбры и Лохнагара

в литературный вечер рокот гитары.

Смешав с искусственным светом вечные тени,

над очарованным залом стоят на сцене

в мечтах неопределенных, в рубашках мятых

два альбигойца конца шестидесятых.

«Было давно? — Длится и днесь...»

* * *

Было давно? — Длится и днесь.

Вы уже там? — Мы еще здесь.

Виден ли створ? — Слышен из шхер.

Шепот и плеск? — Музыка сфер.

Воды поют? — Даже роса.

На голоса? — На голоса!

«Живя во власти Льва, ночного Зодиака...»

* * *

Живя во власти Льва, ночного Зодиака,

где сырость норовит вползти по складкам в плед,

когда не протоплю, я мерзну, как собака,

в ледащем свитерке из пролетевших лет.

Вернулся на чердак полет летучей мыши,

и снова мимо троп грядет шуршащий ёж,

в салазках домовой в час ночи едет с крыши,

по стыкам старых стен прокатывая дрожь.

Вступают в диалог сверчок и древоточец,

так много стало звезд, что не хватает глаз,

и к четырем утра на сне сосредоточась,

уходят цвет веранд и полусвет террас.

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

Шел я с Дульной на Курковую,

а когда совсем продрог,

ветер сдул шапчонку новую

на крещатике дорог.

Я бежал за ней обочиной

по Затворной, Межевой,

от Прикладной, чуть подмоченной,

до дождливой Ложевой.

И у дома деревянного

в безымянном тупике

меня встретила румяная

с моей кепочкой в руке.

Приусадебными вспольями

в дом вела она меня,

самоварными угольями

безоружного пленя.

За пороховою мельницей

и живу теперь я с ней,

с кружевницей, рукодельницей,

оружейницей моей.

За ложбинкой подкалитною

я на девок не гляжу,

и теперь на Дроболитную

по Лафетному хожу.

ПУТЕШЕСТВИЕ

Нине Буториной-Васильевой

Подружка детства! Рея, греки

тебе друзья — да Магеллан

с Колумбом. Не земные вехи,

не горы, долы или реки,

нас разделяет — океан.

По воле Божией перечить

судьбе самой — суровый дар.

Какие звезды в этот вечер

вдоль побережий и наречий

земной просматривают шар?

Стихии первозданной блики

корабль твой пестуют во мгле,

когда твой родственник великий

глядит задумчиво из книги,

раскрытой на моем столе.

Уснул, в Атлантику вплывая,

твой сын у жизни на краю.

На зыби — зыбка вековая,

неслышно качка килевая

лепечет: баюшки-баю.

Как рыбка, спит над Атлантидой

больной младенец. Глубина,

след женский на воде, из виду

пропавший, шепот нереиды,

ночь, океан, фонарь, волна.

В мой день влилась печали йота,

ночная капелька чернил,

промеры недоступны лоту,

просторы перешли в высоты,

мы стали точками мерил.

Светило из воды вставало,

чтоб в воду кануть ввечеру,

смерть от младенца отступала,

а небо пересоставляло

свой звездный атлас на юру.

Где весь июнь заря алела,

а полночь мчалась без весла,

на водах древнего предела

Млекопитательница пела,

Путеводительница шла.

Всё плыло — сутки, зодиаки,

вода нейтральной полосы,

мальки, русалки, сны, каяки,

а день и ночь меняли знаки

в игре в песочные часы.

И каждый океанский атом

вбирала в донные поля

(всё — с Ниагарским водопадом,

Невой, Босфором и Евфратом)

двухполушарная Земля.

Подружка детства! светом выткан

мелка след юрский на доске,

туманность скручена в улитку,

и ты напишешь мне открытку

на корабельном ветерке.

«Они были из тех гостей, что уходят рано...»

* * *

Они были из тех гостей, что уходят рано,

не успев засидеться, забыть, для чего пришли,

Альбионовы правнуки в старых плащах тумана,

в чьих глазах морская волна с полосой земли.

Эта стать с прямой спиною сродни геройству

быть собою там, где чужие и где свои,

оставаясь самой любовью, что, в общем, свойство

всех известных и всех безвестных из их семьи.

И пока нам дано вспоминать, потеряв из виду,

за бокалом Аи, за тропою ночных рябин,

они вовремя возвращаются в Атлантиду,

подымающуюся к случаю из глубин.

Они были из тех, которыми удостоен

город, им вслед вздыхающий неспроста

парой дышащих иорданских черных промоин

накануне Крещенья у Охтинского моста.

«В колониальной нашей лавке...»

* * *

В колониальной нашей лавке

давно провалены все явки,

все перепутаны пароли

на этикетках,

сидят ночные чак-мооли

в злаченых клетках;

квакушки,птицы и собаки —

сплошные символы и знаки,

и всякий идольчик точеный

необорим, как кот ученый

из дебрей Явы,

а уж турусы на колесах —

одна растрава.

Тома с банановой бумагой

сродни искусам,

и я томлюсь туземной тягой

к стеклянным бусам.

Но всё мне тут не по карману,

резьба кальяна,

ни бондиана, ни гондвана,

аргентум серег и солонок,

лишь бубенцов дешевых пара

да керамический слоненок

с Мадагаскара.

«Град святого Петра, тебя выбелил град...»

* * *

Град Святого Петра, тебя выбелил град,

обесцветили высолы красных бригад,

невеселых побелок,

где в созвездье Весов и в созвездье Часов

запирается твой солончак на засов

двух ржавеющих стрелок.

И не то чтоб Дидим, а почти побратим,

блудный брат в друга, в гостя легко обратим

в твоих тайных карталах;

в них палаткою в храме застыл Севморпуть,

вмерз в пространство, которого не развернуть

перекройкой кварталов.

Но ты все-таки длишься молвою из уст,

тенью порскаешь вдруг из куста или в куст,

прорастаешь в забытом газоне искусств,

не сдающийся клевер;

не тебе своё «never!» кричит воронок,

стае вечных гусей, ее вектору в срок

перелета на север.

«Горит, как солнце, центр земной...»

* * *

Горит, как солнце, центр земной,

а солнце катится как с кручи,

и в колбе светится цветной

гомункул доктора Петруччи.

Пылает тигельным огнем

ртуть, этот пункт шкалы прокатный,

и брезжит за моим окном

пейзаж чеканный и закатный.

«Наговорили, что плоть излучает какое-то поле...»

* * *

Наговорили, что плоть излучает какое-то поле,

наговорили, что наши границы — размыты.

Милый, с чем смешаны мы и кто мы с тобою

в этих объемах кубизмом одетого быта?

Перышко вечное! Строчки под пальцами кружат.

Кисть невеликая! Краски стекают — картиной.

Милый, такая судьба нам: в жару или в стужу

между вещами и ветром служить серединой.

Ночь очевидна и невероятна трикратно,

всё в ней охота на лис и волна по сувою.

Милый, смотри, как над нами плывут безвозвратно

Сфинкса лицо, облака и луна над Невою.

ИЗ ЦИКЛА «ДРИАДА»

(«Робкое дерево, робкое тело...»)

Ларисе Ёлкиной

Робкое дерево, робкое тело,

хрупкое телево, кроткое дево,

талово тулово, плоти кувшин,

грусть сокрушающий лепет крушин,

знак пограничного племени, чадо

думы людской и цветущего сада,

овеществление книжных тирад,

простолюдинка древесных триад —

дриада.

«Три осуществленных мира...»

* * *

Три осуществленных мира,

утроенье бытия:

новорожденное солнце,

приостывшая планета,

хладнокровная луна.

Трех времен разброд по нитке,

три орбиты разрывают

безвоздушное пространство

на неравные куски.

Солнце греет мне виски,

холодит луна затылок,

а планета дарит хлеб,

затаив в середке пламя.

Солнце правит пьесой утра,

у планеты роль дневная,

а вечерняя досталась

зачарованной луне.

Ночь таит четвертый образ,

безголосый и безликий.

«Лосиная шкура на крыше сарая...»

* * *

Лосиная шкура на крыше сарая,

косматая, тертая, к ночи сырая,

осенний мотив.

Колеблется август, колышутся ели,

и птахи слетелись на старом наделе,

крыла распустив.

Небесный клочок, бирюзовые перья,

томится крылечко, не хлопая дверью,

ступеньки тоски.

Дубленая шкура судьбы одичала,

того и не счесть, что давно обветшало,

итак, начинается осень с начала

и с красной строки.

Примета одна, паучок коси-сено,

касается лба и слетает с колена,

июлю верна.

Осенним полна осязанием кожа,

а даль неприветлива и непригожа

и наклонена.

«Я тебя прошу: подмети мне осень...»

* * *

Я тебя прошу: подмети мне осень,

усмири листвы рыжую поземку,

брось мне на крыльцо ветвь сосны зеленой

и побудь со мной, вольный сын эфира!

тучные стада отсылай подальше,

овчара отар облачных — за ними,

пусть подсветят солнц однодневных лики

буйный палисад позднего пространства,

где цветет теперь только роза ветра,

зеркала морей вечный многолетник.

«Стопленочное домино...»

* * *

Стопленочное домино

на множество персон,

твое любимое кино —

обычный смертный сон.

А мой театр — всегда вертеп,

в нем куколки парят,

и в свете святочных судеб

у них глаза горят.

ДВОР

Не то кинто, не то как тот степист на каблуках

три курящих повара в дурацких колпаках.

Помойки прихлебатели для мартовских утех,

двунадесять хвостатых, впрочем, куцый громче всех.

Отряд летучих беженцев, избравших данный брег,

все чайки безымянные и чайка имярек.

От них взлетают в стороны — кто стаю расплескал? —

все вороны как вороны и столетний аксакал,

и голуби, ах, турманы, почтовые крыла,

два палевых, и сизые, и белый добела.

Мы все тут персоналии, кто за рулем, кто шмыг,

малярши, водопроводчики, орлы из прощелыг,

пенсионеры, две школьницы — с клиентами, увы... —

три рокера с окраины и джокер из Москвы,

служивые, бывалые, студенты, детвора,

городская сумасшедшая, начальница двора,

по четвергам и вторникам в полночный час былой —

прозрачный призрак дворника с мистической метлой.

А надо всей компанией, как гордость и краса,

любимый мой брандмауэр с оконцем в небеса.

«Взять и смешать...»

* * *

взять и смешать

праздничный эль

с праздничным «эль»

в слове «люблю»

РЕЖИССЕР

Что это за пьеса?

Я спрашиваю: что это за пьеса?

Вы только гляньте на массовку:

комиссары, сатрапы, рабочие, крестьяне, Гай Юлий, Марк Аврелий,

Мичурин, Чапаев, партизаны, шваль раз, шваль два, предатель,

мюриды, вождь, мировая буржуазия, два гипнотизера, оратор,

министры, проститутки, пионерки, педерасты, привидения, рокеры,

четыре блатаря и три мушкетера.

Где я возьму столько народу?

И почему в первом акте

героиня все время спит?

Ах, она во все трех спит?

Это сон, что ли?

Аллегорий народ не поймет.

Символами я сам сыт по горло.

Может, она — Спящая Красавица?

Тогда почему...

Ах, вот как...

Нет, мы такую пьесу ставить не будем.

Да, я хочу водевильчик!

Да, я хочу фантастику!

Где же тут-то фантастика?

Да, и чтобы вместо комиссаров марсиане.

Вместо проституток пришельцы.

И антураж: ну, там, тропический лес, лунный грунт,

Чичен-Ица, морское дно.

Все, все, все.

Поговорили.

У нас тут не демонстрация возможностей.

У нас театр.

ОПИСАНИЕ ФОТОГРАФИЙ

1. На выставке фотографий Бориса Смелова

Вере Моисеевой

Чей-то праздник новогодний,

дело правое,

белая кудель Господня

в небе плавает.

Если оптика и око

не отступят при сличенье,

образумятся, —

из известного далёка

серебристое свеченье

образуется.

И листва приступит снимку

свет раздаривать,

не о лимбе, но о нимбе

разговаривать.

Не кивай мне — то-то, то-то! —

над пенатами;

вот и я смирилась с фото-

аппаратами,

с этой маленькой картинкой

препаратною,

различившей паутинку

над парадною.

А уж так он был мне жуток,

угол зрения,

растащивший промежуток

на мгновения.

2. «Это мы, типиконовы типы...»

Наталии Гамба

* * *

Это мы, типиконовы типы,

по дороге из Яжелбиц в Рим

на светящемся дагерротипе

безымянной гурьбою стоим.

Все детали, от шляпки до трости,

от веранды до старой скамьи,

говорят: мы незваные гости

и случайные гостьи ничьи.

Притаились улиток улики,

тени скарба, вещдоки жилья,

а за домом полно земляники

на урочной поляне ея.

3. «У врат виллы Рено в Келломяках...»

* * *

У врат виллы Рено в Келломяках,

черных, кружевных, чугунных,

у прерванной войною ограды

гениальный физиолог Павлов,

первый нобелеат России,

стоит с трехлетним ребенком,

кузеном любимой внучки,

который совсем недавно

в глубокой старости умер в Чили,

где, закрыв глаза, слушал Шопена,

когда играл его Клаудио Аррау,

где иногда вечерами

ему встречался слепой библиотекарь

по имени Хорхе Луис Борхес.

Впрочем, может, память меня подводит,

и перед нами ребенок,

живший в Лейпциге потом полстолетья,

получая там письма от брата

со штемпелем почты чилийской;

тогда это тот, младший,

спасшийся некогда чудом,

уехавший от войны с напрасной смертью

на старом велосипеде,

прислоненном к чьей-то ограде,

как две капли воды похожем

на велосипед нобелеата

из Келломяк довоенных,

оставшийся за рамкою кадра.

Вот стоят они на фото за ручку,

старик великий да маленький мальчик,

а за ними лес из сирени

из полузабвенной сказки,

а за ними водоем стоячий

с прозрачной проточной водою,

и кто-то в фонтан бросает

монетку, чтобы вернуться.

4. «Мэм-сахиб едет в лодке...»

* * *

Мэм-сахиб едет в лодке,

едет в лодке снимать фотки.

Греби быстрей, тайский рыбак,

Все ты делаешь не так.

Эвоэ-эй, навались, гребцы,

убегут закатные светцы.

Туда, туда, куда я хочу,

вы гребёте, а я плачу.

Успели, ура, на бал световой,

щелкни затвором — и вечер твой!

Гребцы отдыхают, круги в глазах,

а белая леди сидит в слезах,

счастлива, ах, умилена:

в неть красоту поймала она!

Вот и фото листок цветной:

мертвое небо с мертвой волной,

а между ними, смолы черней,

на скелете моста театр теней.

5. «В каком-то темном веществе...»

* * *

В каком-то темном веществе

все пятеро под низким сводом

судьбы, главою ко главе,

перед тектоном и просодом.

Война к концу, как ни темней;

зажаты рамкою формата,

все лица в высветах теней

прекрасны нищенским сфумато.

Мать бесконечно молода

и юн отец в пещерной клети,

лишь бабушка глядит туда,

где тьма рождает все на свете.

В улыбке робок детский взгляд,

дед счастлив, в кителе по выю,

и кукла в фотоаппарат

глядится, панночка на Вия.

Мгла Рембрандта, ее лучи

подобны отсветам над Летой,

и все на карточке — врачи,

кроме меня и куклы этой.

6. «На заре великой фототрилогии...»

* * *

На заре великой фототрилогии

всех снимали по другой технологии.

И на наши, извини, незалежности

смотрят прадеды сквозь слой безмятежности.

И не пялится никто, и не косится,

время в веке их легко переносится.

Там в лугах хранит пчела мысль о пчельнике,

в колыбелях спят вожди и подельники,

там терпение и труд награждаются,

и куда-то серебро осаждается.

7. «Останови мне эту птицу в полете...»

* * *

Останови мне эту птицу в полете,

только живою, слышишь, только живою.

Статуи — да; а что делать с магмою плоти,

если душа в ней плещет? Или с желною,

принадлежащей утром воздуха струям?

Вряд ли стоп-кадры даже старт или финиш.

Как всё текуче, право, и неминуем

знак миновать, только оком окинешь.

Видели, как летела, мелкая ора,

но наши мысль и чувства — мыта и выра;

нам остаются разве пятна узора

бабочки на булавке после эфира.

Что наша жизнь за пташка, что за плутовка.

Запахов шлейфы, звуков в образах милых,

всплески сердцебиенья, рифм огласовка.

Останови мне мгновенье! — О, я не в силах.

8. «Где-то под Лугой...»

* * *

Где-то под Лугой

быстрая речка прозрачна,

глубока, что колодезь, в извилистом русле

мчит на закате

в полном молчанье,

а берег крут и обрывист,

разве что спрыгнешь или сползешь, —

как войти в воду?

Вечно тут солнце,

жизнь неприметна, невозмутима,

у серебристых ворот брезжат березы,

сияют спицы

бесшумных велосипедов,

бродят котята,

может, и ливенка дышит, еле играет,

бабушка смотрит в оконце,

жаворонок-солист на нити притинной,

тихое лето.

Где-то под Лугой, не знаю, не помню,

но где-то.

9. «Оркестровкою нонета для мифических капелл...»

Константину Афанасьеву

* * *

Оркестровкою нонета для мифических капелл

всех гречанок Мусагета скромный ФЭД запечатлел.

В профиль и вполоборота дивы с ног до головы,

вот сидят они на фото в обрамлении листвы.

То уток кустов неяркий, то основа лип в ходу;

видно, павловские парки с царскосельскими в ладу.

Складки, тени, флажолеты, старомодных струнных строй,

черно-белые портреты без обманки цветовой.

Эта в измеренье оном, та в Кастальском холодке

с серебристым камертоном в отчеканенной руке.

Снят немой суфлер Эола, хоры Павловских ветвей

и примкнувший к девам соло царскосельский соловей.

10. «Все ипостаси черт твоих...»

* * *

Все ипостаси черт твоих на бабочке фотоисчадий,

где негатив и позитив сокрыты в оттиске печати.

Тут притаился ряд миров полуискусственного толка,

откуда вышел ты на зов или нашелся, как иголка.

То губы ты решил скривить, а то нахмурился неловко,

тебя не может уловить оптическая мышеловка.

11. «Слышишь на волне растений...»

* * *

Слышишь на волне растений травный звон косы?

Таня, это тени, тени, армия росы.

Видно, местом время стало, место — муравой,

а когорты или алы рябью луговой.

Дросулитов разглядела, встала на бегу

и себя запечатлела тенью на лугу.

Весь фотоальбом скитаний в метках красоты.

Таня, это тени, Таня, так же, как и ты.

Мир не стар, но и не нов он, камерный факир,

от руки закомпонован, иллюзорен, сир.

Это только тени, Таня, цифровых цензур,

взглядов полное собранье, полное цезур.

ПРИЕЗД

Успели затащить пожитки в пылу приезда,

везде разложены манатки и причиндалы,

узлы, котомки и корзинки, кошачьи клетки,

мешки, баулы для мунгурок: дорожный хаос.

Волна житейской барахолки врасплох застала

углы, отнорки с закутками, сиденья, створки.

Находка для искусствоведки из малолеток —

необъяснимых инсталляций ряды и группы,

спроста их городит усталость, что с теснотою

азартно режется в избытки перемещений,

пока, проверив ручку двери на отпечатки,

мы обрели свои подушки и спим в остатке.

«Не томят тебя ни минусы, ни плюсы...»

* * *

Не томят тебя ни минусы, ни плюсы,

невозвратности немая благодать;

то колеса, то копыта, то турусы,

лишь скончания дороге не видать.

Так счастливого пути, как говорится,

но ни счастья, ни неволь и ни охот

ты не ищешь, потому что путь — страница,

потому что ты — странствующий рыцарь,

как Константы Ильдефонс и Дон Кихот.

ГУМИЛЕВ В ТЕРИОКАХ

(стихи из романа)

1. Детали романа

Превозмогая косность строфики влеченья и самообмана,

гуляют северные тропики прибрежной полосой романа.

Ветвями обрамленный, купами вне суеты и вне мороки,

собор кронштадтский с круглым куполом с залива видят Териоки.

Театр уж полон, вечер близится, с ним пешеходы и пройдохи;

утомлено и солнце кризисом сознанья, жанра и эпохи.

И чей-то сон, что нынче тесен нам и истреблен на полустоне,

бредет по этажам и лесенкам волшебной Виллою Лепони.

В тени ключицы и уключины, потерян ключ, полны ресницы

букетами полуколючими из финских роз и медуницы.

И от обеда и до ужина, влюблен в актерку Кавальканти,

не помнит ресторан «Жемчужина» о жемчугах и о Леванте.

Вздох моря слышится за дюнами, в ночи постскриптум половицы;

все воплотится, что задумано, а вещный мир развеществится.

Прибрежных сосен истуканами дом обведен, хоть строй и редок,

и синевою остаканены все натюрморты напоследок.

Корабль шекспировский причаливал и удалялся от причала,

а платье темное прощальное она еще не надевала.

Контрабандист казненный хаживал по досочкам с кормы до юта,

и всем бессонницу отваживал известный доктор Дапертутто.

Но были странны в этом странствии для Оллинпяя и для Ино

две интермедии Сервантеса и сводничества Арлекина,

что все про свадьбу, свадьбу спрашивал, а наш герой смотрел с охотой,

как ветер волны разукрашивал цветущих сосен позолотой.

2. На вилле Лепони

Где говорят на одном языке вышина с быстриною,

девушка стала поэту тайной женою.

Пересыпать прибрежный песок, горсти всей горстью.

В доме Эшеров слушали стены гостя и гостью,

ветер играл в дом-лабиринт, сквозняки, точно дети,

по коридорам и лестницам, в мансарде, зале и клети

в жмурки играли, в прятки, неуловимы.

Дружили осока, сирень и шиповник с коробочкой грима.

Адом играл в шарабан, где бродячие комедианты

роли зубрили, спали, играли в фанты.

Снились поэту: капкан, палач, лавра и Троя;

а девушке: колыбель да луг над рекою.

Сизигийным приливом дышал залив, зеленью — птичья агора,

а из Кронштадта был слышен звон Андреевского собора.

3. Проиграл

Да, проиграл тебя, да, проиграл,

в меркаторские карты, в карты Проппа,

во все, что тень азарта: в кости, в пробы

пера или в играющий кимвал.

И прокутил тебя, и прогулял.

Ночь больше не бела, зато шиповник ал,

сыграли пьесу, занавес упал.

У чтицы на губах не лепестки, а ложь,

рептильный говорок, где слов не разберешь,

биограф графоман и на руку нечист.

Из книги бытия неровно вырван лист,

не вычитать судьбу мне в старом фолианте.

— Наль, где ты, Наль? — Я умер, Дамаянти.

4. Разные лестницы

По лестнице вниз, в кромешную тьму, на улицу бед.

«Сколько входов в дом на берегу, а выхода нет».

Ах, маленький трап в одну из кают под чаячий ор.

Где грай, там и рай, где хор, там простор.

«Изгнанники мы и расстались,

а птицы в Эдеме остались».

В доме на берегу пели ступеньки вверх, вторил флюгером бриз.

В свинцовом беззвучии подземелий по лестнице вниз.

Как отличаются жизнь и казнь, так эти лестницы две.

Черная от светлой, потайная от запретной,

шито белой ниткою на черном шве.

5. Действующие лица

Все были тут: залив, туман, закат,

утопленник, Принцесса и Аббат,

художник, шведка, девочки, актер

с фамилией картавой, сцена, хор,

дед моего фотографа и дед

Георгия, поэт, еще поэт

(Бог любит троицу), сон доктора, Гомер,

сонм зрителей, свидетелей партер,

незримого Лепони тайный штат,

Кронштадт-могила, колыбель-Кронштадт,

нарушивший молчания спецхран

Эдгара По раскаркавшийся вран.

6. Ночной кошмар

Фигуры умолчанья немы, не встанет дыба на дыбы

Свинцовым всадником системы всематериальной ворожбы.

Сожжет листы подметных справок (икс с игреком — сексот, филёр)

вне мизансцены очных ставок подземной пыточной суфлёр.

Вот кто пришел, жить, братцы, любо, на мой расстрел (добьют штыком?),

намазать позабыла губы, но подвела глаза тайком,

видать, ты им не доплясала, мне не отрубят головы,

чтоб ты ее не поднимала с переменившей цвет травы.

«Проснись, проснись, во сне ты стонешь, стучишь зубами и скрипишь,

как будто ты кого хоронишь и на могиле свежей спишь...»

«Смерть мне и снилась, дорогая, на берегах ничьих морей,

а с нею женщина другая, как рифма к гибели моей.

Говорила, приговаривала: приговор готов,

в Могилевскую губернию поедешь, Гумилев.

Сейчас я подыму подушку, почти светло, окно с сосной,

кошмар ушел, усни, подружка, нет, погоди, побудь со мной».

7. Луг

Еще одна забытая страница (собрать их все по строчке, по стежку!):

похожий на сенатора возница их на телеге привезет к лужку.

Судьбы возничий, финн зеленоокий, даритель, их ввергает в этот круг,

в плутающий в лесах за Териоки — цветы по пояс! — разнотравный луг.

Там, наверху, что снег ланской и лонский, — армада, облачные корабли.

Надев шубейки широты чухонской, жужжат своё шумерские шмели.

В полдневный зной всё соткано из света, кому бы тут еще смотреть в зенит?

Одни сообщники любви и лета — кипрей, и зверобой, и аконит.

О дреме луговой лучи расскажут историю вне пыла и остуд,

стебельчатые швы им пальцы свяжут, соцветья рукава переплетут.

Громоздкие венки плетешь, подруга, легчайшие венцы в ромашках сплошь.

Остановила войско калиюга, на перемирие весь мир похож.

Но с мельницы уже грядет возничий, чу, скрип колесный, значит, едем вспять,

вне вотчины цветной капеллы птичьей Финляндии Фарландией не стать.

Сноп луговой в ее объятьях едет, задумчиво жует он стебелек,

но на глазах, как лето тонет в Лете, нисходит лепет в пятистопный слог.

Но версты продлены и дериваты, на Вечность с легкостью растянут свет,

а летнего романа день девятый — на девять месяцев или на девять лет.

Хоть древу суждена одна из веток, расстанемся на вы, а не на ты.

Но я увижу в мире напоследок цветы и луг, цветы, цветы, цветы.

8. Лёд

— О, как я рада вашему приезду! Весь этот ужас. Бедный Сапунов.

В тот день он заходил к нам. Не один, с Принцессою. Мы долго пили чай

и говорили. Он все повторял, что не умеет плавать. А Кузмин

и спутницы его уже их ждали за пенистым шампанским в Казино.

И лодка дожидалась у воды. — А Смерть ждала свиданья с Сапуновым.

Где это было? — Кажется, отсюда отправились. О, если бы я знала,

я ни за что б не отпустила их! — Свидания со Смертью не отменишь,

на то и притча есть. Не может быть! Я провалился тут под лед однажды

два года или полтора тому. Мы шли с Войтинской и ее подругой.

Я ей позировал, и мой портрет был так удачен! Я с ней флиртовал...

— Вы, видимо, флиртуете со всеми. — Нет, не со всеми. Я изображал,

почти шутя, пред нею паладина, как будто мне лет десять, и «Айвенго»

я дочитал вчера. Я звал ее Прекрасной Дамой... нет, не как у Блока!

Я просто Дамой звал ее. Она считала все за шутку, за игру,

но так и было. Берегом мы шли. Ноябрь являл календы или иды,

предзимье, совершенно зимний холод, до декабря рукой подать. Декабрь

отчетливо был виден, точно форт «Тотлебен» или «Обручев». Песок

покрыт был снегом. Только что в торосы пляж не успел одеться, как обычно,

и гладкий лед напоминал каток дней гимназических, одна обманка.

Наслушавшись речей витиеватых (произносил я их, как на театре),

художница моя сняла перчатку, в нее вложила шишку — и на лед

швырнула, как на рыцарском турнире могла бы ее бросить на арену.

Я и пошел перчатку доставать, не верный рыцарь, так послушный пес.

Я шел по водам, по границе волн и воздуха, прихваченной морозом,

мне было весело, Кронштадт маячил, и от припая и до горизонта

всё белое безмолвие меня в пространную прогулку приглашало,

дождавшись, наконец, шагов моих. Но лед был тонок, подломился враз,

и я свалился в ледяную воду. Войтинская с подругой закричали,

я выбрался, перчатка утонула. Как горевал я о своих ботинках,

представьте, щегольских! Но на портрете, конечно, их не видно. Что за место

коварное! Со мною лед играл, художника вода не пощадила.

Невесело тонуть навеселе. А в молодости воздух, точно опий...

— Так тело его найдено в Кронштадте? — Подводные теченья принесли,

играющий прибоем летний ветер; утопленник их изучал пять дней.

По правде говоря, я и приехал, едва узнав, успев перечитать

«Утопленника» пушкинского. Сети, и это «под окном и у ворот...»

Но он сидел у вас перед отплытьем... — В последний раз и за последним чаем. —

— Вода и лед. Как много в мире знаков. Встречаются среди голубоглазых

такие существа, чей взор небесный воды чистейшей горных водоемов

меняется порой на взгляд стальной, и ледяными страшными очами,

как с глетчера глядел бы джинна призрак, они в тебя вперяются нежданно

с упорством оживающих химер.

9. Открытка

Не узнаю вас с давних пор.

Мы с вами зиму разбудили?

Ни Казимир, ни Теодор,

ни Карл о вас не говорили.

Не поднимая головы, —

вот и глаза не помню эти, —

летели в хороводе вы

в прозрачном фокинском балете.

Наш санный конь узду изгрыз,

и плыл со мною в хлопьях снега

оживший Рериха эскиз,

испанка из Лопе де Вега.

Какому образу верна?

Закинувшая руки ива,

песчинка, ракушка, волна

ночного дюнного залива.

Жемчужинка была в руке,

да потерялось диво где-то, —

удачи Мюзера? в песке

у ног ночного парапета?

К метаморфозам я готов,

не сыщется жена из нежных

в разоре будущих годов

станиц и станций незалежных,

ни в переулке у моста,

ни у шального поворота

неузнаваемая та

с растаявшего ночью фото,

легко уплывшая из рук...

И виду не подам, не выдам...

Найдет в вещах твоих наш внук

мою открытку с Порт-Саидом.

10. Прогулка с чайкой

Сегодня не санный полоз с лошадиной силой коня, —

маленький разноцветный поезд в Териоки примчит меня.

Куокколантие, Антинкату мойра вышила по канве,

кузнечики, как цикады, песни юга поют в траве

по-фински или по-русски? Прибоя шажки — стежки,

к ним двустворчатые моллюски ползут, подъяв гребешки.

И я гляжу, как Овидий, на северных волн блага;

а чайки наелись мидий и ищут в них жемчуга.

Флёр чеховского расставанья, юности пелена.

Романтичная на расстояньи, чайка вблизи страшна.

Слоев эфира торпеда, пугало сов и птах,

морская Ника, Победа, одетая в пух и прах.

Если и есть в ней чары, то это наверняка

когтя и клюва пара: молота и крюка.

И мне жаль, о моя пропажа, что тебе показать не могу

этот портрет в пейзаже: чайку на берегу.

11. Дочка прачки

Где зарыли, как бродячего пса,

в девять утра или в три часа?

Где убили в тридцать пять лет?

И не сказать, что свидетелей нет:

всё видала наверняка

дочка прачки, дитя Чека.

У стиральной доски росла,

а все не отмоется добела.

Мойка, стирка, навырост, в рост,

то Поцелуев, то Прачечный мост.

И — ухвати кленовый листок —

этот верткий козий мосток

через Леты летний поток.

Дочка прачки, дитя Чека,

да речка Лубянка, дочка лубка.

Контрамарка в расстрельный ряд,

эти стреляют, а те глядят

вместо театра и вместо кино:

хлеба нет, а зрелищ полно.

Кроме убиваемых и убийц —

зрительница, зритель из кровопийц.

Обсуждают, кто умер как,

вампир, упыриха и вурдалак.

«Улыбнулся и докурил».

Аплодисменты у могил.

«Помер шикарно, на все сто», —

делегатка в летнем пальто

от партии Красного Чулка

дочка прачки из Чека.

Скоро ее пустой конвой

подбросит на «марусе» домой.

Неча на зеркало ей пенять

(левое на правое поменять,

швами наружу, задом наперед);

с губчека помаду сотрет,

скинет кровавые башмаки,

умоет руки после реки,

сбросит забрызганное пальтецо

и наденет своё лицо;

вот только рот всё похож на пасть

и брови с бровью не совпасть.

«Выдали те, Гумилев, литеру ост-вест,

Могилевская губерния, земской уезд».

«В яблочко, — хрипло, — видал миндал,

а ты не думал и не гадал».

12. Форт

Эскарп с оттенком — умбры? прели? — выводит кисть, корму и ют;

из вод, из аквы акварели чудные крепости встают.

Цепь миражей, готовых к бою, одеты камнем, поднят флаг,

за сотню лет покрыт травою их насыпной архипелаг;

Фортификации, богине и обороны, и войны,

ветхозаветной героине, их капища посвящены.

Куртины, крепи, горжа, пристань, потерны, где и в полдень ночь,

всяк каземат для Монте-Кристо, аббата Фариа и проч., —

подобны сну, Бермуды оны балтийские собрались в ряд,

в них спят драконы и горгоны, и пушки с пристани палят.

Они в туман и в шквал рядятся, прибоя слыша белый стих,

и все мечтатели стремятся к ним в утлых яликах своих.

Зимой поставлена на сушу необъяснимая страна,

томя мальчишескую душу, с полета птичьего видна.

Врагам, знать, действует на нервы сия когорта из когорт,

где самый главный — «Павел Первый», краса и гордость, чудо-форт.

Тюремный замок Иф со стражей, Везувий минный в мирном сне,

и призрачные экипажи на нем, как рыбка на блесне.

Набатный взрыв-сигнал был страшен, сигнал Кронштадту восставать,

форт потерял одну из башен, пока и было что терять.

Поставлена, как рупор, веха, а по волнам и по морям —

расстрелов гибельное эхо да осыпи могильных ям.

В самоубийцу-скорпиона державе вздумалось играть.

Ей время жить сегодня оно, настало время умирать.

Да что же убивать так любо?! особо любо ни за что.

Двенадцать блоковских, как зубы драконьи: тысяча, сам-сто.

Форт «Павел Первый» взят простором, взлетать на воздух — тяжкий труд;

лихие игрецы с «Авроры» его по пьянке подорвут.

Прощайтесь с фортом-великаном, со ставшим черепом челом.

На сутки остров стал вулканом, убийцей, камнепадом, злом.

Окошки выбиты в округе, летят осколки, валуны,

бушует пламя в адском круге себе объявленной войны.

Остатки альфы и омеги побиты камнем и огнем.

Всю ночь на дальнем финском бреге светло от зарева, как днем.

Чуть-чуть позвякивают стекла в прибрежных дачах Териок,

а на Васильевском издрогла душа, и весь Рамбов из дрог...

Вой, грохот, рев, удушье пыли, гул, стон деревьев вековых.

И тихо разве что в могиле в двух милях от Пороховых.

«Забыв, зачем плясунья пляшет...»

* * *

Забыв, зачем плясунья пляшет,

забыв Прюдома и Вечеллио,

идет один из братьев наших

по обмелевшему ущелью.

Не защититься утром утлым

от гарпии с коварством женским

ни этим слухом абсолютным,

ни этим зрением вселенским.

«Что видали? На что отвечали?..»

* * *

Что видали? На что отвечали? Приготовились к волчьей зиме?

Отвлекают меня от печали голоса пустолаек во тьме.

Одолели бы горестей свора и забот мелкозубых зверье,

если б, прихвостень, маленький сторож, не ночное стаккато твоё.

Кто-то бродит легко и незримо, точно инопланетная пыль?

Или заполночь следует мимо торопящийся автомобиль?

Еж шуршит? Или ветка упала? Пес бездомный промчал во всю прыть?

Или попросту время настало на своем языке говорить.

Отгоняя всех татей заочно, слух и дух полусонный смущать

и о жизни своей краткосрочной галактической мгле возвещать.

«Связь через астероид Джулия...»

* * *

Связь через астероид Джулия. Как слышишь меня?

Дождь отсекает лишнее до запятых.

Осенью дышат, осенью все зеленя,

видя себя сновидчески в листьях златых.

Августа звезд проявленных, гаснущих астр,

римского императора-тезки портрет.

Связь через астероид Джулия — в сколько лет раз?

Нечего и высчитывать, времени нет.

Днем прилетали бабочки наперебой:

два адмирала, траурниц выводок весь,

павлиний глаз подсматривал, знать, за тобой,

а мотылек подбадривал воздуха взвесь.

Пруд отражал два облака, десять дерев,

неотразимых вылетов не было в нем,

но пробирался травами маленький лев,

может, прислал таможенник, в охру одев?

В киновари и камеди веток каркас,

явлен закатом зрению образ его.

Связь через астероид Джулия, старый карасс,

где о любви задумалось темное вещество.

«Закулисный набор бездомных шляп...»

Бахыту Кенжееву

* * *

Закулисный набор бездомных шляп

карманного театра «Приют комедианта».

Соломенное трепаное канотье,

переживающее сотое лето.

Черная с фиалками и вуалеткой —

ах, травиата моя, виолетта! —

бабочки кокон.

Где, извините, тот локон?..

Мятый фетр с кривого гвоздя

с головы с чужого плеча.

Арлекин, забери свою треуголку!

Коломбина, ты посеяла «менингитку»!

Смеральдина, напяль капор!

Пьеро, твоя панамка пылится за дверью!

Уходим, уходим.

Приют минутен,

комедиант бесприютен.

Пусть других подстерегают

эти шапки,

эти шляпки-невидимки

начала посеребренного века:

только надень —

исчезнешь!

«Что за шум? ночная птица, призрак сада Дюсерсо?..»

* * *

Что за шум? ночная птица, призрак сада Дюсерсо?

или счетчика крутится заводное колесо?

Может, дождь подкрался с ходу, звездный омут замутил?

сновиденье на свободу некто спящий отпустил?

может, все, что отшумело, распахнуло свой придел,

треск эфира очумелый мошкой в ухо залетел?

Эхо выдоха залива ловит леса бурелом,

или еж наш прозорливый сквозь листву и напролом...

Кто-то, кто уполномочен, шлет нам шорохом привет,

или просто нынче ночью так озвучен лунный свет.

ЗАБЫТЫЙ РАЁК

1. «Мы все твои дети, забытый раёк...»

* * *

Мы все твои дети, забытый раёк,

мансарды с холстами цветной уголок,

Монмартр подчердачья, где плачут, и пьют,

и заполночь хором «Колечко» поют,

галёрка искусства, каминный сверчок,

одно поднебесье да сцены клочок!

С любовью из горней страны назывной,

где умбра с лазурью в палитре одной,

где взгляд, точно голубя, даль приняла,

мечту голубятни, два сизых крыла,

где на фисгармонии что ни играй,

всё Бах Иоганн да потерянный рай.

2. «Прощай, мастерских городская гряда...»

* * *

Прощай, мастерских городская гряда,

притворства волна докатилась сюда,

дельцы от искусства, бездельников понт,

гламурный гостиничный «евроремонт»,

начетчик с фамилией Несдоброво.

Но жизнь воплощается из ничего.

3. «Плыви, натюрморт по воздушной реке...»

* * *

Плыви, натюрморт, по воздушной реке

в Лапуте ночной, перелетном Райке,

пейзаж, проступай на воздусях ведут,

тебя вытесняют, а ты тут как тут,

и в здешнем тумане, что зрячим открыт,

улыбка портрета, как прежде, парит.

Художник неведом и ходит пешком,

гуляет с ним муза, с любимым дружком,

быльем поросло, а опять за свое,

он дарит ей розу и пишет ее.

И сызнова бродит по векам ея

то оторопь быта, то свет бытия.

4. «В надмирном окне, растворенном во сне...»

* * *

В надмирном окне, растворенном во сне,

забытый раёк, вспоминай обо мне!

«Тает сахар дня...»

* * *

тает сахар дня

вскрыты вены нефти

саранча дискотек

поедает время

подари мне

колечко с чароитом

слепи мне китайцев

стану расставлять на столе

цветные фигурки

меньше мизинца

«Старый актер умер...»

* * *

Старый актер умер.

Должно быть,

в ушах его звучали

и мои аплодисменты

давности двадцатилетней.

И он унес их с собою.

«Вся в бликах солнечных таверна...»

* * *

Вся в бликах солнечных таверна,

плутуют игроки, наверно,

богиня жуликов Лаверна

и бог Гермес;

то скарабеев разбирают,

то договоры расторгают,

то долг прощают наперед.

А уж во что они играют, —

кто разберет.

ВИЗИТ

1. «Капель протечек, дорожный глетчер...»

Н. Малевской-Малевич

* * *

Капель протечек, дорожный глетчер —

всего-навсего шлейфа свей,

когда к вам является в дом под вечер

одна из знакомых фей.

Проснется душа, припомнив крестины,

настроясь на светлый лад;

три мышки,

три книжки,

всплеск ультрамарина,

утешительный шоколад.

Пройдя под арку,

судьбы подарки

с трофеями вне перемен:

Фея Сирени,

Фея Дарений

и эта по имени N.

2. «Вот наконец приходит нежданный гость...»

* * *

Вот наконец приходит нежданный гость,

плащ с клетчатой подстежкой, ротанговая трость,

а с ним вместо собачки его любимый кот,

немыслимый пятнистый ловец-экзот,

подвалов откровенье и чердаков исход.

Париж вполне недостижим, а Ява далеко,

я подаю им кофий и молоко,

сухарики кошачьи, тост со сковороды,

тут главное — общенье, не до еды.

Нет в доме совиньона, клико, перно,

и гость глядит в окошко, а кот — в окно,

чуть теплится батарея, свет с печки бряк,

безумный телевизор заглох, пошляк.

Вот царствие земное, его углы,

влекущие верблюда в ушко иглы,

простор ночной ведуты вбирает зрак

да тополиный птичий ареопаг.

Мой книжный виноградник, таящий гроздь,

с улыбкою обходит незваный гость,

не вест и ост над крышей, а весть и ость;

а для кота весь город — сплошной сераль,

не зря преодолел он такую даль.

3. «А когда метель закрутит...»

* * *

А когда метель закрутит белую юлу на льду,

стану гостьей запоздалой, на Галерную пойду.

Засыпает снег порталы, охмуряет на ходу.

То-то кружатся у Пряжки карнавальные дворы,

там скульптура обезьянки, тут крысенок из норы;

Снежевинка со Снегуркой притаились до поры.

Свет фонарный виден еле в вечер икс в квартале зет.

Что со мною в самом деле столько зим и столько лет,

что ж я шляюсь по метели, мне другого места нет.

Карту городскую кроет весь аркан всея аркад,

вьюга брезжит, ветер воет, ахает чердачный скат.

Но хозяева откроют, если в этот час не спят.

«Коротких лет и улиц длинных...»

* * *

Коротких лет и улиц длинных

шаги и присно, и допрежь.

Всех глиняных и всех неглинных

ход, бос, и сир, и наг, и пеш.

Как шли! как по миру, бывало,

уже ни с чем, еще смеясь,

когда за нами поспевала

луна, поодаль затаясь.

ОТВЕТ ОТПРАВИТЕЛЮ

Я разучилась, прости, отвечать на письма

и разучилась писать их: слух навострила,

слушаю издали молча, внемлю в немотстве.

Но я почти согласна, что жизнь проходит,

только не так, как пешеходы, или

тела животных, чьи походки чеканны.

Перемещенье, да; но без названья.

Если впасть в неподвижность, как спящий некто,

то в движенье приходят нивы и веси,

гуляют сосны, вожжи дорог, тропы,

даже восхолмия, даже горы.

Однажды мимо меня проплыла деревня,

ее подгоняли плес, плот поля и луга,

и мне показалось, что я жила в ней когда-то,

а может быть, и теперь она дом родимый,

мои посланья хранит вон тот чердак среброкрылый,

потому их никто получить не может.

«Есть тексты...»

* * *

Есть тексты,

что мы так и не прочли.

Мы привязались

к чтиву.

Но ведь чтенье

пока что существует,

а пророки

к нам обращаются еще,

и что-то значат

насканские

рисунки на полях.

ДИАЛОГ

(«Почему неделя...»)

* * *

— Почему

неделя

длится так долго,

а жизнь кратка?

— ...время —

бегущая строка...

ТОПОЛИНЫЕ ТРОПЫ

1. «Преодолев проем дверной...»

* * *

Преодолев проем дверной, двор, арку и фасад с лепниной,

из бесконечности дурной брести тропою тополиной

из края, что так нем и глух, где сутолоку, скобки, скобы, —

всё выстлал безмятежный пух сил жизненных древесной пробы.

Весь город устремился в рай и ты за ним шажком степенным.

Оазис, караван-сарай с кавказским и альпийским пленным,

влюбленными в простор дерев, открывший им свою шкатулку

волшебную, понаторев в мелодии, обретшей втулку,

вращение, напев, молчок. Степь подпуши нас умаляет,

а поля времени волчок по свею мягкому гуляет.

Идем, дай руку мне, смелей, шагни в воздушную текстуру.

Наш город полон тополей, еще не вырубленных сдуру.

Молитвенные Флор и Лавр, два НЛО из недр Центавра,

сторожевые Ставр и Гавр — защита северного лавра.

Его бессмертная листва глядится фениксом из пены,

и тополиная канва ткет городские гобелены.

Пройдя по отмелям времен, почуя ветреность погоды,

ужо доставит почтальон письмо, плутавшее полгода.

Поэт был прав: любовь и корь — древнейшие на свете крепи;

так наряжай их, осокорь, в свой одуванчиковый пепел.

В цвету Киприда тополей легла под поступи и стопы,

щадит небесный водолей ее блуждающие тропы.

И мы бродили в них, дружок, и ясно видели с тобою

на стёжках ангельский стежок неуловимого прибоя.

2. «Дивен был город привоем...»

* * *

Дивен был город привоем,

вечности, голубем сизым,

нерукотворным подбоем

раннеапостольской ризы.

Кто его время сверстает

в книгу, листы обретая?

Все тополиная стая,

вся тополиная стая!

3. «Образ любленый...»

* * *

Образ любленый,

подреберный,

неооторжимый свет очей,

пух серебристый,

князь Серебряный

да белая сирень ночей,

флюгарки звук,

слог полуночницы

и горстка ландышей из рук

лесной цветочницы.

4. «Стригут тополя стригали...»

* * *

Стригут тополя стригали

садов и бульваров,

а мы собираем прутья.

Солнце в воде

банки стеклянной

на подоконнике,

снулом со снежной зимы.

Окна глядят на восток.

Первая зелень листвы.

Вайи букетов весны.

Прозы Базунова розга

с духом горько-морозным.

Мольберт и старая парта

натюрморта начала марта.

Родимые ветви-вести,

норд-осту знак о зюйд-весте.

5. «Отару зеленую стричь будут снова и внова...»

* * *

Отару зеленую стричь будут снова и снова.

За зеленым руном, раз не выпало золотого!

Если бы в землю воткнуть

приснопамятных вёсен букеты,

мы бы жили в целительнодышащей роще Аэта

в нашем архипелаге свиданий, полетов, присутствий,

где над чистой водою зеленые овцы пасутся.

6. «Двоюродный брат...»

* * *

Двоюродный брат

любимой ивы Дездемоны,

родственник

талащаника и ломашника,

ракиты и тальника,

вербы-хлёст на ветру,

ветлы на юру!

Только выйду на улицу,

слышу

голос твой плещущий:

topoli vox.

7. «Я тебе скажу, взяв в кавычки...»

* * *

Я тебе скажу, взяв в кавычки:

«Делают из тополей спички».

В древе, в его ласковом храме,

спит маленькое жадное пламя.

Потряси коробком над ухом,

зазвенит шаркунок летящим пухом,

летним милым бураном,

нашим зачарованным романом,

открывающимся без метафор

на странице со словом «мутабор».

8. «Генеалогий образ подробный...»

* * *

Генеалогий образ подробный,

пухообильный, пламяподобный,

заговоренный, жизнеспособный,

в зеркале водном вспоен рекою

и нарисован детской рукою.

Только зажмурься: в солнечном лете

струи постволий, память поветий.

Корпускулярной дымкою плыло,

а уродилось и осенило.

9. «Право на выдох...»

* * *

Право на выдох

и вдох в обиходах дневных —

древо друидов

наших дворов проходных.

Право на отдых:

за рампой ночных фонарей

тополю оду

услышать, чей автор — Борей.

В горлышках пробок

с продромом чужих эстакад

право на тропы

в компании пеших дриад.

10. «Опять в урочный час весны...»

* * *

Опять в урочный час весны

проснутся почек мириады:

идет Хозяин тишины

из ботанического сада.

ЗНОЙ

Озвучен воздуха зурной

с шоссе без привидений веек,

смурной колониальный зной

томит Карельский перешеек.

Цветет замызганный залив,

лишенный призраков купален,

скучает воровской калиф

в пещерности опочивален.

Горят остатки тихих дач

дней допотопного модерна,

надрывен комариный плач,

но глух москит и нем, наверно.

Ждет электричку гюль-мулла

в мечтах о поприще пустыни,

о караване из села

в одну из притч о блудном сыне.

Щебечут зяблики в райке,

пока в партере вянут розы;

ты погадай мне по руке

и нагадай дожди и грозы.

На Щучье едет мэм-сахиб

в авто оттенка белой ночи,

ее бой-френд почти погиб,

«конкретно... — лепеча, — короче...

Помоечные джунгли сплошь

в гламурных банках и обертках,

а водомерок не вернешь,

поговорим об уховертках,

о непроросших семенах,

о тине, топи блат и иле,

о рыжей поросли сумах

и об артезианских снах

на новодельном суахили.

Дев здешних не загнать в сераль

они в купальниках из смеха

иссушенную дразнят даль

парами экстази и эха,

и прячет даль сарай один,

таящий сено и полову,

где чистит нищий Аладдин

ночную ржавчину былого.

«Отсюда не видать, когда спадет жара...»

* * *

Отсюда не видать, когда спадет жара.

Пока передохнуть нам, видно, не пора,

наука летних чар свои разделы множит.

Зубри, абитуриент, с руки выпускника

электрику грозы, акустику ее же,

динамику дождя и статику цветка.

Сегодня, милый мой, судьба огнеопасна,

расширила зрачки, со спичками шаля.

Над ртутью на июль алхимия не властна,

но в аурум влюблен цыганский мёд шмеля.

Рули, дневной лихач, в мотель спеша за тенью,

где, вперив в солнцепек полубезумный зрак,

стоит рычащий пес полдневным привиденьем

полночного шоссе — раздавленных собак.

Жара влюбилась в зной иль крутит шашни он с ней,

и, пережив с трудом дневное вещество,

стоит ночной мираж на реках вавилонских,

попробуй не уснуть и различить его.

СКАЗОЧКА

Чуя грозовую тучку

идут маменьки за ручку

с Коленьками, пляж проведав,

или с Машеньками.

Всюду замки людоедов

с башенками.

Нынче тут кота не сыщешь,

псы их рвали по дворищам,

хворь растратила.

Бессапожны мчатся, босы

на газоновы покосы

молча затемно.

Стены замковы объяла

тьма заведомо.

А где мельница стояла,

нам неведомо,

дом сгорел, мука пропала;

сетку мелкую нахмуря

накомарника,

по ослиной лупят шкуре

два ударника.

И округой людоед привечается,

то в сугроб, а то в сморчка превращается,

то он мухою навозной в фортку просится,

то подростком узкозадым в «карте» носится.

Но в хибарке средь болот

с печкой, с нарами,

шепчут ивы, что живет

тетка старая,

а всего-то у нее и имущества,

что клюка со слабиной для могущества,

грядка в полтора шажка,

паутина с мизгирем, ковш с котомочкой

и два красных сапожка

для котеночка.

«Тут строятся розничным строем ударных бригад...»

* * *

Тут строятся розничным строем ударных бригад

фальшивомонетчик, начетчик, ответчик и лауреат.

Газонокосилка футбольное поле наводит — ох, воет! — на луг.

Вот разве зима принесет тишину, милый друг,

в снега упакует уродливых зданий несметную рать.

А нынче на страты чужих легионов ты взгляда не трать.

«Трактир при тракте подожгли...»

* * *

Трактир при тракте подожгли,

теперь тут зиждется в пыли

полупустой и сонный

шалман пристанционный.

В лавчонке рядом продают

гроздей полунезрелый брют,

а огурец там бешен,

на химии помешан.

Мой поезд не придет никак,

зато несется порожняк

за партией товара,

и я ему не пара.

«В курортной зоне бродят вертухаи...»

* * *

В курортной зоне бродят вертухаи,

начальничков от жизни сторожат.

Как высоки острожные заборы!

Еще таятся в летнем камуфляже

воспоминаний минные поля,

исходы белок и ежей незримы;

но музыка последние посты

с проигранных полей и рощ снимает,

луна играет в светомаскировку,

и маскхалаты шьют войска зимы.

«Коринфяне, сегодня Петр и Павел...»

* * *

Коринфяне, сегодня Петр и Павел, но в Тире и в Твери

всё норовим мы жить противу правил, что нам ни говори.

Теперь сними мужской наряд, Омфала, всем одиночествам, знать, лет по сто,

так много зноя, а любви так мало, что мы почти никто.

У воздуха подплавлен каждый ярус над незадачливым мирком вещей,

а мы плывем, раз поднят белый парус дневных ночей.

Плывем куда придется, как придется, в Саратов, в Сан-Хосе;

но, уроженцы или инородцы, неисправимы все.

Акустикой лазури говорит нам: «Коринфяне!» — бескрайний небосвод.

Залив цветет, а звезд еще не видно, к тому идет.

Апостольские дни бредут по лугу, их календарь отложим на потом,

но что ни строй, дворец или лачугу, выходит мертвый дом.

И, интегралы превзойди, иль дроби, нескладной жизни комната тесна.

Коринфяне, еще раз час нам пробил очнуться ото сна.

Непостижимых крыл летят пушинки и ночь нежна,

а белая и желтая кувшинки — две девы из псалма.

Где затаились Веспер и Стожары, мы все, как суховей.

О смысле выспреннем хвалы и славы

задумались мерцающие главы

ночных церквей.

«В сундучке воображенья...»

* * *

В сундучке воображенья

сновиденья спят.

Ах, под музыку иную,

в день обычный выходную,

там играют представленье

«Царь Кандавл».

Там поют, читая мифы:

«Тенерифе! Тенерифе!» —

хоры грамотных сирен.

Вторят им с ладьи поморы:

«Холмогоры! Холмогоры!»

А у монастырских стен,

там, где иноки гуляют,

им на скрипочке играет

гражданин травы изок.

И Начальник тишины

знает: травы зелены,

лазорев лён,

сады в яблонях и в вишнях,

осанна в вышних.

«Где-нибудь в Брекчии...»

* * *

Где-нибудь в Брекчии

после мессы под витражом цветным

похоронили бы тебя на маленьком кладбище

под белым мраморным камушком

с черным крестиком.

Где-нибудь в Грузии

упокоилась бы ты в беседке-усыпальнице

на приусадебном участке родственников

между огородом и розарием.

Где-нибудь сто лет назад

в России-матушке

спала бы ты под кустом сиреневым

за сельской церковью.

А здесь и сейчас

лечили тебя ядом безвременья,

сожгли в пещном пламени,

а прах твой развеяли

над городской речкою.

Вот и плачут по тебе, голубушка,

белый камушек Брекчии,

розы Имеретии,

сирени Врубеля,

старый серебристый деревянный крест

за городом Мышкиным,

горы Рифейские

да воды Летейские.

ПЕРЕД ОСЕНЬЮ

1. «Остудой полон каждый плёс...»

* * *

Остудой полон каждый плёс,

утратив летнюю истому,

и даже своенравный пес

кукожится и жмется к дому.

Отказывайся, покриви

душой, настроясь понаивней,

забыть о жизни и любви,

как хвори нам велят и ливни.

2. «Слетает желтый лист в тетрадь...»

* * *

Слетает желтый лист в тетрадь,

школярские раскрылись астры,

и нам вольно перебирать

осенних признаков кадастры,

улавливая на лету

на полуслове, полужесте

всех описей неполноту

с перечислениями вместе.

3. «Из гроз подвесив потолок...»

* * *

Из гроз подвесив потолок,

разбойный ветер Ванька Каин

свистит в свисток, трясет силок,

вольнолюбив и неприкаян,

чтоб выветрить в который раз

литературные отнорки,

где гений места ищет лаз

и ловит нас на оговорке.

4. «Хотя, по правде говоря...»

* * *

Хотя, по правде говоря,

не хочет ватерпас погоды,

предчувствуя до сентября

предмайской сутолоки всходы,

и, дочитавши без затей

учебник беспечальных правил,

наш водосбор своих детей

в сад завтрашний уже отправил.

СОЙКИ

С пропавших соек болтовнею

пронзительный день был таков.

То вечер явится желною,

то утро россыпью дроздов.

Как лето к осени кренили,

слетая стайкою с грозы,

малютку перышко сронили

лазоревее бирюзы.

Должно быть, отлетели в даты,

давно сорвавшиеся с крыл,

где милый мой отец когда-то

случайно сойку подстрелил.

Заводят свадебные хоты

на берегах нездешних рек,

где их хазарские заботы

оценят римлянин и грек.

БЕЗ НАЗВАНИЯ

1. «Ты мне все-таки снишься в предзимнюю ночь...»

* * *

Ты мне все-таки снишься в предзимнюю ночь

над Невою и Невкой

в час, когда покрываются площади почв

суррогатным снежком-однодневкой,

из забвенного прошлого смотришь мне вслед

в обаянье старенья,

упакован в туман, старомодно одет,

что уж за сновиденье,

в облаченье действительных жестов и слов,

в обрамленье проспекта,

в атмосферном театре небесных слоев:

милый некогда некто.

2. «Дождь последнюю первую каплю...»

* * *

Дождь последнюю первую каплю

испустил — и полил на извод.

Ни зонта, ни плаща, как две цапли

в окоеме забытых болот.

Посмотри: погибают пылинки

в каждой луже, под каждым ручьем.

Ни зонта, ни плаща, две былинки

в серокаменном граде моем.

Бессловесные плещутся оды,

а сонеты уснули, увы.

Без плаща под кромешные воды,

без зонта, не покрыв головы.

3. «Незваны, непрошены...»

* * *

Незваны, непрошены,

снегом очерчены, в туманы отброшены,

повиты каштанами, дождем огорошены,

отгорожены сентябрьскими клёнами,

спутники июля любимые,

не любовники — влюбленные

неуловимые.

4. «Ты мне все-таки снишься...»

* * *

Ты мне все-таки снишься,

когда подступает февраль,

приодетый в скитальческий плащ полевого бурана,

где стирает метель горизонт, а ствола вертикаль —

только веха из марева, черная метка романа.

Ты мне все-таки снишься,

снотворческой далью идешь,

я вприглядку в тебя влюблена, мир ресницы и взгляда.

Бессюжетные сны

с порошком осиянных порош,

обаяние счастья — ему и событий не надо.

5. «В пьесе странной...»

* * *

В пьесах странных, где жизнь излагается вкратце

(и не знает никто языка перевода),

где потерянный ключ отменяет и шифры, и коды,

ты мне все-таки снишься, как мертвые снятся

к перемене погоды.

ОТРЫВОК

(«Дервиш из буден плетется...»)

* * *

Дервиш из буден плетется спустя рукава,

зримо и немо дыхания дробное эхо.

А за горою Туран распласталась Тува

шкурою зверя, мездрой допотопного меха.

Мир экзотичен, и даже дожди в нем приют,

водные залы доселе воздушного замка.

А по Фонтанке, ее обживая, плывут

селезень сам и его желтоглазая самка.

Дышат дворы и вбирают последний глоток

теплого воздуха арки, надвратные дуги.

И расцветает пруда небывалый цветок,

грянувший оземь мираж осененной округи.

ЭДЕМ В СНЕГУ

Как только ветер в окно бросит горсть колючего града,

так я влюблюсь в тебя, образ зимнего выстуженного сада!

Как ты мне мил, Эдем, сведенный стужи рогожей

в крохотный лоскуток ничьей шагреневой кожи,

посаженный в городском виварии за решетку,

исшарканный каблуками квартала и околотка.

Твои райские птицы, поди, улетели в вырей, где жарко,

твои дивные звери спят в грязных домиках Зоопарка.

Два мордатых снеговика стоят Адамом и Евой,

он с веточкой в правой лапе, она с ветошкой в левой.

В одинокий морозный час, когда снегопад прервется,

кому из нас увидать сад святочный удается?

Аллеи подзамело, Эдем в снегу озаренья:

в нем снова нет никого, как в первые дни творенья.

ПОРТРЕТЫ

1. Офорт

По будням в радости,

по праздникам в серьезе,

в рассеянности по любви,

теряй печатку в плювиозе,

в вентозе старый шарф порви.

Отчиркать буковку спеша,

пропущенную в белом поле,

ломаешь нос карандаша,

чернила экономишь, что ли?

Но я за то люблю коллаж

(архитектурный омут наш)

дерев, решеток, арки штаба,

что в нем, находка из пропаж, —

твоя фигурка для масштаба.

Дружок, твой легкий шаг таков,

таков рисунка легкий почерк,

что и Растрелли, и Старов —

твои знакомцы паче прочих.

Бежишь в потертом пиджачке,

кидая кепочку на полку,

как пробегал бы в парике,

забыв в прихожей треуголку.

2. Экслибрис

На границе воздушной и водной среды,

где колеблется воздух над кожей воды,

где кувшинки ладонь под ее головой,

мне мерещится профиль загадочный твой.

Он маячит, парит, его нету, он вот,

сверху птица летит, снизу рыба плывет,

над тобой синева, чернота под тобой,

золотой серединой паришь над водой.

3. Эстамп

Как пойдет она с клюкою через Польский сад,

зинзиверы разнотравья вслед ей зазвенят,

а пока ждёт зурначея их безумный хор,

зензебилью и сиренью пахнет старый двор.

Дремлет древняя царевна дома в уголке,

мертвый жемчуг оживает на ее руке.

В юности золотоглазой в ветхом сентябре

муж привез ее на север, выкрал в Бухаре.

Замирала в раме двери тонкой стрекозой

смуглорозовая пери в кольцах с бирюзой.

Красных башмачков заветных затерялся след,

где разбойники гуляли, хаживал поэт.

Век живет Фатьма из сказки у Фонтанных вод,

а пред ней фата-моргана парусом плывет,

над волной налево купол в звездах ясным днем,

а направо конокрады с бронзовым конем.

Свет повесился, стих ветер, высох водосток,

мусульманский бродит месяц в окнах на восток.

4. Масло, холст

Все наши манеры и моды — блеф;

к этой парсуне, взоры согрев,

нас подводят экскурсоводки-парки:

породистый старый лев,

выживший в зоопарке.

Вот сидит он в кресле прямой, как гвоздь,

поджавши горькие губы,

должно быть, видит он нас насквозь,

что ему наши гекубы,

вцики, газеты, сталебетон,

ночного конвоя взводный,

в нашей пучине он обведен

капсулой глубоководной.

Блик горит в зрачке у него, — знать, свет

от какой-то любимой тени,

и стоит на столе рядом с ним букет

колыванской белой сирени.

5. Смешанная техника

Вот пивной ларек у древа,

наш холодный кабачок,

третий справа в группе слева —

безотчетный мужичок;

на его нездешней моське

добродушья штамп лежит,

томик Пушкина в авоське

стеклотару сторожит.

К случаю взор отморожен,

он вне жанра невозможен

с вечным стопарем в руке,

он живет не на проспекте,

не на улице-реке,

в псевдониме топонима,

беспробудном тупике.

Скачет чижиком с Фонтанки,

лысый пыжик набекрень,

блещут милоты медали,

а себя и вспомнить лень,

мы его другим видали,

может, он и этим сыт,

маленький советский Чаплин,

осушивший, знать, до капли

след обочинных копыт,

детским солнышком поваплен,

и в пыли полузабыт.

6. Гравюра на линолеуме

Пусть воздух, как ваятель, налепит облаков,

а ты прощай, приятель, прощай и будь таков.

Мне жаль тебя отчасти, шагаешь по лесам,

ты сам свое несчастье и наказанье сам.

Идешь, красивый, сильный, нигде тебя не ждут,

а вслед тебя осины по имени зовут.

7. Темпера

Мелисса, Милица,

прелестная птица,

любимица лет.

Твои попугаи

сбиваются в стаи,

почуя рассвет.

Прекрасная дама,

старинная дива,

немое кино.

Два профиля разных,

две туфельки красных,

витражная рама,

ночное окно.

Столетье огромно,

но образ твой в нем промерцал,

Мелисса Колонна,

Милица Коломна,

красавица прошлых зерцал.

Накидка лилова,

а ока зрачок голубин,

Мелисса,

Милица Хилова,

актриса,

одна из былых Коломбин.

Не Яннинг, так Кторов,

не Фейдт, так красавец другой;

в пыли коридоров

все напоминали актеров

в соседстве с тобой...

Ах, фотомодели из блица,

с любым визажистом делиться

парсункой, готовой румяниться или белиться,

и гримом, и Римом, и домом не прочь;

а ты белолица.

Милица,

как белая ночь.

Тут сбивчивым стуком твоих каблучков

еще мерят эпох чехарду околотки,

и ты не чета ни одной из толпы щеголих:

здесь помнят ограды и знают решетки

узор крепдешиновых платьев твоих.

8. Сухая игла

Не пишется — ногти грызешь,

а пишется — губы кусаешь:

не чушь ли? не блажь ли? не ложь?

слова не на ветер бросаешь?

А воздух, ленив и сонлив,

приходит, как мамонт, в движенье,

всей массой ложась на залив

и волны ввергая в броженье.

И вот уже в город литой,

доставши попроще личину,

угрюмый, повитый водой,

проходишь как первопричина.

Витают вокруг головы

ошметки досужей молвы,

и музы, и оры, и оды,

и косятся косные львы,

и видят: в толпе вдоль Невы

проходит явленье природы.

9. Коллаж

С фольги и ситчика мильфлер

начну и я игру в Люрса,

чтоб залучить тебя в узор

хоть бы на эти полчаса.

Ты под картонною луной

хоть под рукой, а не со мной,

ни алость, ни лиловизна

тебе не осень, не весна.

Изображен ты, сам не свой,

в огромной шляпе черновой,

на ней два яблока, свеча,

всплеск незабудок до плеча.

Увы, от тульи до полы

в тебе тебя не узнаю,

случайно только тень скулы

слегка похожа на твою.

На фоне беспризорных крыш

как шут гороховый стоишь

на гребешке утильсырья

(оно и есть любовь моя).

10. К портрету в стиле Бенуа. Пастель

«Мир искусства»! Стриженые кроны!

Бью поклоны!

Исполать тебе, камзольчик дрянный,

кое-как подвитый паричок,

в воздухе повисший паучок,

треуголки треугольник странный.

«Мир искусства»... Милый мой дружок...

Что-то ангельское, нечто птичье,

атмосферы кроткое приличье,

воздуха других миров ожог.

Ряженый, любимый, постаревший,

в жизни призрачной понаторевший,

так вот и доживший до седин

в пустырях зачуханных куртин.

11. Акватинта

Сейчас он дрогнет и поедет,

а ты один на весь вагон

в смещенье суток и поэтик

и с целым городом вдогон.

Поджавши губы, сдвинув брови,

ты стянешь шапку с головы.

Твоя щека с пейзажем вровень

и бледен ты до синевы.

Два затененных карих ока

и два расширенных зрачка,

теней туманных поволока

да мокрый мех воротника.

И вызывающе тонка

твоя холодная рука.

Вбирает время поезд, бредит,

сейчас он дрогнет и поедет,

в сварном вокзале тишина,

и аура ее, странна,

как муха, бьется о заклепки.

И ты один в цветной коробке,

а ночь страдальчески тесна.

12. Акварель

В червленом золоте волос

она является, актерка,

ей брызгая в лицо, моторка

летит как бы в причине слёз.

Она в шарлаховой листве

какой-то ищет лист багряный,

какой-то алый или рдяный,

неспешно двигаясь к Неве.

В румянце быстром щек живых,

в лихой малиновой помаде

она сейчас придет к ограде

по древним плитам мостовых.

По розовым холодным плитам,

верша размеренный шажок,

она проносит свой сердитый,

свой киноварный сапожок.

«Когда отмотает пространство...»

* * *

Когда отмотает пространство свой срок переулку

сквозь метеосводки,

художник напишет пустые бутылки да булку,

поэт адресует балладу и оду селедке.

Час в час заключен наподобие шара из кости,

матрешки Китая.

И в зимние двери стучатся осенние гости,

а ты открываешь окно, омывая в нем горсти,

в тумане витая.

Холсты простоваты, бумажные розы беспечны,

все кисти невинны,

но все остановки в конечном итоге конечны,

а дни именинны.

«Эти красные чернила...»

* * *

Эти красные чернила, королевские чернила,

те, которыми учитель разрисовывал тетрадь,

от которых буквы, ёжась, догорают угольками,

эти красные чернила императорских посланий,

августейших изъявлений, на особицу заметок,

необычных указаний, излияний наугад,

эти красные чернила ужасающих расписок,

сделки бартерной, где Брокен — место действия и время;

извини мой драгоценный, что китайской кошенилью

завалявшейся на счастье неиссохшей авторучки

(полуграмотный наставник или меченый ответчик?)

я пишу тебе письмо.

ДИАЛОГ

(«Что там за гарь, Агарь?..»)

* * *

— Что там за гарь, Агарь?

— Поезд прошел, Фамарь,

древний поезд в тишь?

— Нет.

Это море подожгла мышь

летучая,

это горят

моря

страны Офир.

И запах гари в Гиперборей несет эфир.

— Пахнет гарью наша зима,

как старый вокзал,

да ты знаешь сама,

что сегодня диктор сказал:

с неба упадет звезда

рукотворная,

она уже летит,

летит и горит,

Фамарь,

и снега парит виденье,

предвещая

и предвкушая

ее паденье.

— Ах, Агарь,

распустилась роза зимы,

а запах ее — порох и дым,

порох и дым,

и легко ли быть молодым,

легко ли быть молодой,

где пляшет ламбаду огонь над водой,

где обернувшийся на бегу

камнем стать обречен,

где, жабры в нефти, когти в снегу,

спит последний дракон?

где железные фаэтоны

застят зенит,

а воскресшие фараоны

выходят из пирамид?

«Несдержанность — вот, тоже мне, порок...»

* * *

Несдержанность — вот, тоже мне порок;

и сдержанность едва ли добродетель.

Консервы чувств, навяленные впрок,

не разошлет по почте благодетель.

Поди узнай, какого цвета был

весенний дым в календах или идах,

какой по счету ангел вострубил,

что пряталось в речах полузабытых.

Не сухари натолканы в суму, —

неявные отчаянья и тщанья,

и по ночам присутствуют в дому,

как призраки, фигуры умолчанья.

Небытия полно и в бытии,

и пальцы стиснуты, и зубы сжаты,

и где вы, собеседники мои,

которым не ответила когда-то?

Но как теперь я вспоминаю вас,

как неуместно, страстно, запоздало

срываются покровы слез и фраз

с безмолвия, в котором пребывала!

Простите эту каменную даль

и глубину, в которой нету проку,

за всю мою надменную печаль

из робости без страха и упрека.

Прости, я говорю тебе, прости,

за облики в одежках обаянья,

за эту неготовность крест нести

в последнем предвкушенье подаянья.

Была бы и готова я прощать

и плакать вне порыва и вне пыла,

но сдержанность чиновничью печать

на все мои прошения влепила.

ЗАБЫТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

(«Грузди тут выросли розно...»)

* * *

Грозди тут выросли розно,

купно — трава и атава.

Листья лепечут серьезно:

«Септима, секста, октава...»

Времени в сутках — два мига,

вечная четверть второго.

Что на веранде за книга?

«Огненный столп» Гумилева.

Ствол превратят этот белый

в пламя в мгновение ока

молний парфянские стрелы

из колесницы пророка.

В доме всем клавишам — крышка.

Вышел хозяин — кто сыщет?

Только Эол, как мальчишка,

в скважине дудочкой свищет.

«Москва? Но Москва расколдована...»

* * *

Москва? Но Москва расколдована,

как каждый ее недоскреб,

строителем-зэком вмурованный

в обводку — колымский сугроб.

В ней щи в кабаках переперчены,

и вновь попадает впросак

от нечисти кругом очерченный,

не чающий выжить бурсак.

Москва? Над ее пасторалями

корпят от зари до зари

любимцы двора постоялого,

то вороны, то сизари.

Накаркано, верно, ограено,

упущено из-под крыла.

Окраина? Но и окраина

своих соловьев извела.

Стоит кулинарною книгою,

где выверен говор всех ртов,

поди, пирогами с вязигою

да вязью калашных рядов.

Не помня ни Бармы, ни Постника

над прорвою небытия,

указы нам шлют и опросники

чиновные орды ея.

Уходит в туман белокаменка,

порушена и прощена.

В забытой Москве моя маменька

младенцем была крещена.

И некогда взглядом Овидия

ее Елисейских полей

коснулся всем виям невидимый

бездомный заезжий старлей.

«В неукротимом воздухе прозрачном...»

* * *

В неукротимом воздухе прозрачном

безденежье осеннее гуляет

в плаще из секонд-хэнда, в старой шапке,

с улыбкой смутною глядит на прайды

дворовых кошек всяческих расцветок:

то леопард, то арлекин, то рысь,

то маленькая тихая гиена.

Как переулки любят посещенья!

Два колдовских — Солдатский с Озерным, —

и Ковенский, что улицы длиннее.

Но есть еще четвертый переулок,

в нем в призраке разрушенного дома

театр волшебный с давних пор ютится,

своё лепечут куколки вертепа,

и Верлиока спит на чердаке.

СТАРЫЕ СТРОКИ

Нева покрыта снегом белым,

все реки — санные пути,

и водным весело наделом

пешком над глубиной идти

с Рождественской — десятой? энской?

пешком, шажком, и был таков,

с Надеждинской, с Преображенской

по Знаменской через Басков.

Опять горят на ёлке свечи,

а улицы, что так пленят,

в негромкой бабушкиной речи

названья старые хранят.

Жизнь оглянуться не успела,

в столб превратиться соляной.

И две любимых церкви целы

на Греческом и на Сенной.

ЗАБВЕННЫЕ ВИНА

Хану Манувахову

Былые дни, былые дали и отбродили, и прошли.

Я помню слово «цинандали», как прежде помнили «шабли».

Поэтам и аи, и асти — веселый дар,

мнемонимические страсти, оттенок чар.

Стекла окрашивает грани сквозь все пиры

букет забвенный гурджаани, цвет хванчкары.

Но саперави и чхавери — им равных нет!

Налей-ка мне бокал, Этери, забытых лет.

Какие тайные рецепты связали нас,

пьянчужек непонятной секты, на этот раз?

И почему печалью личной нам в память дан

весь этот норов подъязычный забытых стран?

Скажи, о чем отговорили названья вин?

Они темны, как суахили, мой господин.

И почему от вертограда (допей до дна!)

нам только рифма винограда сохранена?

ЧУЖИЕ ТАЙНЫ

Тайны чужие, которых я знать не хочу,

слух замыкая, зажмурясь, сжимая ладони, молчу.

Как ясновиденье выкурить? Как отступиться, скажи?

Снова выводят скрижали на стенах пиров миражи.

Тайны чужие, я вас не искала и вас не звала,

что ж ваши призраки сгрудились возле стола.

Тайны чужие, покрова пристойного клок,

сутемень взоров, скелета небрежный кивок.

Злобные выкрики вместо лепечущих уст,

плачущий сонный блакитный ракитовый куст.

Жалобы грозные. Робости не утаю.

Что это? Кто это? Словно и не узнаю.

Оклики, шепоты, шлюз сокровенный и створ.

Времени поле распахнуто настежь как двор.

Облачна комната, что же так дали ясны,

маски, личины, персоны разоблачены.

И залучают меня на ночные чаи

тайны чужие, несчастные дети ничьи.

«Так не говори мне...»

* * *

Так не говори мне, хоть ты не Кащей,

что жизнь — не иголка,

ей в стоге теряться в порядке вещей,

как этот оркестрик твердит нам ничей

балканского толка;

ему дирижер то цыган, то Харон,

забудь о бельканто,

играют в день свадьбы и в день похорон

его музыканты.

Пурга, обеляя Европу, как встарь,

цивильность откатит,

в метели пусть бронзовый спешится царь,

поводья ухватит.

Циклон с женским именем — новый Д’Эон,

вот только без шпаги;

трещотка с флюгаркой настроились в тон,

а с ветром, влетевшим в корнет-а-пистон, —

дворцы и овраги,

и ясли, где сено хранит про запас

преданье о луге.

Завьюжен амбар, и овин, и лабаз,

пропала Ткачиха, исчез Волопас

беззвездной округи.

Стебельчатым швом нынче сметан простор,

в нем стало просторней,

к сугробам прислушались жители нор,

глубокие корни;

дороги как не было, тропка крива,

подбита бураном накидка волхва,

и снег на валторне.

«...ее недостаток лишь в том...»

* * *

«...ее недостаток лишь в том, что она коротка» —

одно предложенье одной из страниц дневника.

«Она»? куртка? книга? ночь летняя? память? рука?

жизнь? тропка из троп? птичья песенка из ивняка?

ОТРЫВОК

(«Когда еще на кладбище без страха...»)

* * *

Когда еще на кладбище без страха

ходили мы и рвали чистотел,

и не существовало праха,

а только соловей за церковью свистел,

когда от наших ног, босых и прытких,

тропа сбегала, празднично длинна,

лишь адресами на открытках

нам представлялись имена

с крестов и обелисков. «Бренный»

играло в «глиняный» в серебряной вселенной

венцов, заплотов, ив.

Глаза полуприкрыв,

гладь вод

переходили вброд

за водомеркой насекомой,

когда лишь от черемух рот

сводило вязкою оскомой...

«Мое сердце не в горах...»

* * *

Мое сердце не в горах красоты надмирной,

где надменны страсть и страх перед тварью мирной;

не в уютном уголке праздности да бриза,

не в парадном цветнике неопарадиза;

не в степи, где на бегу волен конь игрений.

На высоком берегу с купами сирени.

«Когда начнет туманить слепота...»

* * *

Когда начнет туманить слепота

дома, бульвары, площади, скульптуры,

когда начнут утрачивать названья

любимые знакомцы переулки, —

спешить с отъездом раннею весной,

в деревне жить, где букв в помине нет,

лишь иераты фауны и флоры;

иной из них наощупь различим,

на слух понятен, свой с полунамека,

реалия неназванной страны

не внешнего, но внутреннего ока,

где греет свет, а цветом ты объят,

и канделябры яблонь гасит сад...

«Имя кузины, жарою влеком...»

* * *

Имя кузины, жарою влеком,

знает кузнечиков скит,

в лютиках бьется сухим погремком

и в колокольчиках спит.

Маленький слог, удивляющий нас,

прячется в травный закут,

где для него муравьи возведут

зодчества мелкий Парнас.

И воспоет его взлетом смычка

каждый, кто петь его гож,

крошка Гварнери, Амати лужка

и Страдивариус тож.

КИНОКАДР

Инночкин дружок Хамдамов на экране создал юрту,

где библейские бараны слушают Джузеппе Верди;

впрочем, о бараньем слухе мы не знаем ничего

и на юрту смотрим сами как на новые ворота.

«Холодно, примолкли птицы...»

* * *

Холодно; примолкли птицы;

свет рассеян, нет теней.

Где-то в памяти таится

мертвый улей прошлых дней.

Прячется до зноя овод,

разбредается карасс,

сновиденья тихий омут

озадачивает нас.

«У нашего Аполлона на щеке паучок...»

* * *

У нашего Аполлона на щеке паучок,

на щеке паучок, под носом капля дождя.

Не может он вспомнить всех прозвищ своих,

не знает он, — кто он

в нашем саду.

Не знает и сад,

кто ему нынче не рад,

не пойдут ли его дерева на дрова,

не знает его трава,

чем она не права.

«Как чувствует себя квадрант солярный...»

* * *

Как чувствует себя квадрант солярный

в бессолнечном пейзаже петербургском?

Должно быть, так же, как часы без стрелок

из волости поляны земляничной:

не лучше, чем в безвременье великом

полярной ночи. Пленник сих широт,

ужо тебе, античности любитель!

Под нашим полупризрачным Ярилом

не назначай свиданий под часами!

Иначе в санаторий под клепсидрой

и угодишь, как в древний лабиринт.

«Над оползнем тоски...»

* * *

над оползнем тоски

под каменным ли оком

зыбучие пески

плывут противотоком

почуяв май едва

забвения трава

вздымается стеною

зеленою волною

сказав росинке «брысь»

листок вращает лопасть

а воздух точно пропасть

разверзшаяся ввысь

«Сегодня март, и над ночным кварталом...»

* * *

Сегодня март, и над ночным кварталом

взошла Венера, чтобы нас печалить.

Ее — и только-то! — мне нехватало, чтобы причалить,

чтобы найти из якобы глубин,

из будто бы морей и хлябей прочих

ту гавань или мол, тот бережок один

из вотчин отчих,

где мир оседлости мне мил и рад,

а остовы былых робинзонад

над местностью, как мельницы, пестрят.

«У мельниц ветра смолото в туман...»

* * *

У мельниц ветра смолото в туман

пространство легкое.

Сдав осени округу,

весь облачный небесный караван

стремится к северу.

А птиц относит к югу.

ИЗ ЦИКЛА «СНЫ»

1. «В сон провалилась — vivo, presto...»

* * *

В сон провалилась — vivo, presto, —

глаза бы не глядели,

в такое людное плохое место,

откуда поезд ходит раз в неделю

в день неназначенный, в час неурочный,

с платформы то ли первой, то ли пятой,

где мусор носит ветер беспорочный

по станции, на закутки разъятой,

и все бежит от рынка до барака

бродячая собака.

2. «Жизнь, едва смежу ресницы...»

* * *

Жизнь, едва смежу ресницы,

снова настает.

А тебе пускай приснится

говорящий кот,

Мелюзины с Берилюной

фаворит, и лун

баловень, ночной и юный

маленький баюн.

Он на полустанке энском

станции под стать

на каком-нибудь офенском

станет лепетать.

Позабыв первоисточник,

он поведать рад

с мурманчанского подстрочник

на удмурртский лад.

Отдавая дань фовизму,

в контрах с новизной,

кот намыл свою харизму

лапкой со слюной.

Консерватор от охоты,

он консервы чтит.

То поет, не глядя в ноты,

то чудьмя чудит.

Он вчера у старшей парки,

то ли сербки, то ль мадьярки,

немки или нестинарки

закатил клубок;

в рощицах кустов и кресел

он ни весел, ни невесел,

точно полубог.

В подтвержденье — роли? речи? —

в важной простоте

он исправно носит свечи

в полночь на хвосте.

Шерсть волшебная искрится,

катится пелот,

и тебе недаром снится

этот полиглот.

5. «Дай мне снотворного, тубиб...»

* * *

Дай мне снотворного, тубиб,

мне снятся войны,

тот, кто кричать «ура!» охрип,

тот, кто запытан и погиб,

то ядерного взрыва гриб,

то затяжного плена ад,

то наводящий автомат

ночной конвойный;

мне снятся улицы в дыму

все ночи кряду.

Дай провалиться мне во тьму

без киноряда.

6. «Есть в сновидческих странах оазисы рая...»

* * *

Есть в сновидческих странах оазисы рая,

гиперболы мира, метафоры мая,

символы духа,

не тронуто тленьем, дышит творенье,

серебряны, ввергнуты органы слуха

в поле зрения.

9. «Замок на меже...»

* * *

Замок на меже

между двух миров,

я еще вернусь

на твой звездный мост.

«В неудержимости всех перспектив во взорах...»

* * *

В неудержимости всех перспектив во взорах,

в нечеткой оптике оправ вечерних глаз

за мной полощется бумаг ненужный ворох,

одежек ветошка, вся рухлядь без прикрас.

Жучок безвременья в ночных шкафах гуляет,

пыль, образ космоса, шныряет по углам

полей причудливых Гилеи и Гуляя,

надел, поделенный пространством пополам.

Прощай, вещественность, большая безделушка,

в душевной слабости тебя мне все же жаль,

в щель межэтажную упавшая полушка,

издохшей молью траченая шаль.

Все отдаляется, покупки, посиделки,

ветшают гобелены болтовни,

осколками съедаются тарелки,

исчислены календарями дни.

Прости меня, немая область духа,

и ты, любовь, малютка, сирота,

за то, что ни пера тебе ни пуха

не оставляла злобная старуха

процентщица, скупая суета.

И не солгу, что больше я не буду,

поскольку быть и вправду не с руки.

Прощай, вещественность, я отслужила спуду,

раскаялась, сожгла черновики.

«Не стоится статуям на месте...»

* * *

Не стоится статуям на месте,

все-то снятся им шаги Командора,

мерещится каменная поступь.

А людям неуемным не спится,

они делят красную свитку,

молятся на цистерну с нефтью

да шутихи с воплями пускают.

Благоденствовать хотят, бедолаги.

«Малый приют, травный узор, спутники летние...»

* * *

Малый приют, травный узор, спутники летние!

Вам череда солнечных дней посвящена,

где из шеренг первых цветов выйдут последние,

где чудо глаз — полной луны величина.

Вряд ли тут дом, разве леток лета, пристанище,

дачный привал, мяч на лугу, флаги белья;

но, отторжим ото всего, все же притянешься

к бряканью струй, из рукомойни воду лия.

Вместо тропы ладят дорог оторопь пыльную,

тащат пожитки, мелкую снедь, чинят старье.

Поцеловать разве руки сторону тыльную,

а о любви что говорить, сердце мое.

Лето в цвету, балует, знать, всё наше сборище,

временный мир, ингерманландских сосен гряду;

вот и опять ты с пауком утром поссоришься

в старых примет детском раю, в старом саду.

«Дождь возвращает белой ночи тьму...»

* * *

Дождь возвращает белой ночи тьму.

Мы в осени и в центре водопада.

Нас география не залучит в тюрьму,

и астрономии сегодня нам не надо.

Словарь открыт на слове «irrèel».

Не находя ни капли лета в лете,

читает пьесу «Буря» Ариэль

и засыпает где-то в первой трети.

ВЕЧЕР ВСТРЕЧИ

Я пришла на вечер встречи с прошлым

школяров ланского снега лет,

где нам всем, растяпистым и дошлым,

поиска предназначенья нет.

Памяти моей цена полушка,

нечему томить и нехватать.

Так пойдем, погибшая подружка,

в подростковых грезах повитать.

Как темна большая наша школа!

Бытием былая бредит дурь.

Спят в шкафах спряжения глагола,

тропик бурь и химии лазурь.

Разговор о старых партах старит,

а где солнца детский луч сверкал, —

крутится инопланетный шарик,

набранный из маленьких зеркал.

В зале высь под потолком просторным,

ласточка, и нетопырь, и стриж.

Что ты за столом лабораторным

на листке желтеющем строчишь?

У секунд не кворум и не вотум,

разная способность излучать,

чтобы метафизику по нотам

вечного собора изучать.

«Говорила бабушка внуку...»

* * *

Говорила бабушка внуку:

«Скоро сделаю тебе подарок,

тебя навсегда покину,

от забот о себе избавлю».

Отвечал ей внук: «Не спеши, помедли,

побудь со мной еще немного,

чтобы было кому повторять мне:

«Все будет хорошо, мой голубчик».

В огне твоей старой печурки

воюют яссы и касоги,

лоскутки одеял твоих лоскутных —

карта страны волшебной,

на твоем летнем сарафане

проступают рождественские звезды.

Пока ты жива, открыты

врата города детства».

ВРЕМЕНА ГОДА

Зима

(«Я — заговор, как этот Летний сад...»)

* * *

Я — заговор, как этот Летний сад.

Безмолвный круг дерев непостижим,

кусты неведомые невербальны,

и ты не знаешь, — что там за молчаньем,

что снег таит,

бесследный снег равнин.

Какие семена, ростки и корни

припрятаны под общей белизной?

Захочет ли взойти весной трава?

Как в будущем году или как в прошлом?

Не станет ли озорничать природа,

чтоб в зарослях пырея с ежевикой

вчерашний сад оборотился лесом?

Я — заговор, как этот зимний мир.

Не знаешь ты, что за моим молчаньем,

когда гляжу в сплетения ветвей.

Весна

(«Настали дни воспоминаний...»)

* * *

Настали дни воспоминаний, ассоциаций, мелочей.

Валдай и детство вспоминая, с цветами я накоротке,

я их зову по именам и глажу их по головам.

Прострел с подснежником поспели,

весна — тюльпанная страна.

Рассаду, — кажется, табак, — высаживают на газоны,

а мне всего пятнадцать лет, я в цветнике и огороде,

поди, укропная княжна или нарциссова принцесса,

уже вприглядку влюблена и с недомолвками знакома,

а он у озера живет и видит монастырь из дома.

Лето

(«Да разразится гроза надо мною...»)

* * *

Да разразится гроза надо мною!

Громоотводом под ветром стою.

Громоотводы похожи на струны,

но неизвестны им ноты и песни,

знают они одно имя: Электра,

бури шумят для них греческим хором,

молний и ждут, чтоб их сшило с простором

нитью судьбы

приближенье грозы.

Осень

(«Слушаются рассудка ошалевшие за лето страсти...»)

* * *

Слушаются рассудка ошалевшие за лето страсти.

Отговорил свое языческий шум листвы.

Странствия листьев без точек опоры по ветру,

пространства дождей, замолкающие голоса.

Здравствуй, осень, здравствуй, помилуй меня,

отрезви меня громом последним!

Но так чиста и ясна тишина, прозрачна основа,

и остовы видно, как скрытый, жестокий и голый смысл.

Как непривычно увидеть себя и свой мир без прикрас.

Как печально видеть насквозь кисею своих ветхих чувств.

Мы видим рощи насквозь, парки, леса,

на ветер брошенные словеса.

Царствуй, осень, царствуй.

Content

«Ставни стучат, как в английском романе...»

СЕНТЯБРЬ

1. «Лежит, пространство сотворя...»

2. «Заметок на полях миры...»

3. «Переливаясь через край...»

«Объезжать Исаакий при полной луне...»

«Я замки воздушные строю...»

Малюточке Козетте, такая егоза...»

«О да, мечтала я прожить в тени...»

«В музыкальную спрятан шкатулку...»

«Гребни волн, плавники волн, волн рыбьи тела...»

«Дегустатор забвенья...»

ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ

«Весь этот жизненный уклад...»

БУДУЩЕЕ НАСТАНЕТ

1. «В золоте и лазури...»

2. «Вот он идет...»

3. «Назови античные одежды...»

«Это не соло уже, но еще не трио...»

«Было давно? — Длится и днесь...»

«Живя во власти Льва, ночного Зодиака...»

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

ПУТЕШЕСТВИЕ

«Они были из тех гостей, что уходят рано...»

«В колониальной нашей лавке...»

«Град святого Петра, тебя выбелил град...»

«Горит, как солнце, центр земной...»

«Наговорили, что плоть излучает какое-то поле...»

ИЗ ЦИКЛА «ДРИАДА» («Робкое дерево, робкое тело...»)

«Три осуществленных мира...»

«Лосиная шкура на крыше сарая...»

«Я тебя прошу: подмети мне осень...»

«Стопленочное домино...»

ДВОР

«Взять и смешать...»

РЕЖИССЕР

ОПИСАНИЕ ФОТОГРАФИЙ

1. На выставке фотографий Бориса Смелова

2. «Это мы, типиконовы типы...»

3. «У врат виллы Рено в Келломяках...»

4. «Мэм-сахиб едет в лодке...»

5. «В каком-то темном веществе...»

6. «На заре великой фототрилогии...»

7. «Останови мне эту птицу в полете...»

8. «Где-то под Лугой...»

9. «Оркестровкою нонета для мифических капелл...»

10. «Все ипостаси черт твоих...»

11. «Слышишь на волне растений...»

ПРИЕЗД

«Не томят тебя ни минусы, ни плюсы...»

ГУМИЛЕВ В ТЕРИОКАХ (стихи из романа)

1. Детали романа

2. На вилле Лепони

3. Проиграл

4. Разные лестницы

5. Действующие лица

6. Ночной кошмар

7. Луг

8. Лёд

9. Открытка

10. Прогулка с чайкой

11. Дочка прачки

12. Форт

«Забыв, зачем плясунья пляшет...»

«Что видали? На что отвечали?..»

«Связь через астероид Джулия...»

«Закулисный набор бездомных шляп...»

«Что за шум? ночная птица, призрак сада Дюсерсо?..»

ЗАБЫТЫЙ РАЁК

1. «Мы все твои дети, забытый раёк...»

2. «Прощай, мастерских городская гряда...»

3. «Плыви, натюрморт по воздушной реке...»

4. «В надмирном окне, растворенном во сне...»

«Тает сахар дня...»

«Старый актер умер...»

«Вся в бликах солнечных таверна...»

ВИЗИТ

1. «Капель протечек, дорожный глетчер...»

2. «Вот наконец приходит нежданный гость...»

3. «А когда метель закрутит...»

«Коротких лет и улиц длинных...»

ОТВЕТ ОТПРАВИТЕЛЮ

«Есть тексты...»

ДИАЛОГ («Почему неделя...»)

ТОПОЛИНЫЕ ТРОПЫ

1. «Преодолев проем дверной...»

2. «Дивен был город привоем...»

3. «Образ любленый...»

4. «Стригут тополя стригали...»

5. «Отару зеленую стричь будут снова и внова...»

6. «Двоюродный брат...»

7. «Я тебе скажу, взяв в кавычки...»

8. «Генеалогий образ подробный...»

9. «Право на выдох...»

10. «Опять в урочный час весны...»

ЗНОЙ

«Отсюда не видать, когда спадет жара...»

СКАЗОЧКА

«Тут строятся розничным строем ударных бригад...»

«Трактир при тракте подожгли...»

«В курортной зоне бродят вертухаи...»

«Коринфяне, сегодня Петр и Павел...»

«В сундучке воображенья...»

«Где-нибудь в Брекчии...»

ПЕРЕД ОСЕНЬЮ

1. «Остудой полон каждый плёс...»

2. «Слетает желтый лист в тетрадь...»

3. «Из гроз подвесив потолок...»

4. «Хотя, по правде говоря...»

СОЙКИ

БЕЗ НАЗВАНИЯ

1. «Ты мне все-таки снишься в предзимнюю ночь...»

2. «Дождь последнюю первую каплю...»

3. «Незваны, непрошены...»

4. «Ты мне все-таки снишься...»

5. «В пьесе странной...»

ОТРЫВОК («Дервиш из буден плетется...»)

ЭДЕМ В СНЕГУ

ПОРТРЕТЫ

1. Офорт

2. Экслибрис

3. Эстамп

4. Масло, холст

5. Смешанная техника

6. Гравюра на линолеуме

7. Темпера

8. Сухая игла

9. Коллаж

10. К портрету в стиле Бенуа. Пастель

11. Акватинта

12. Акварель

«Когда отмотает пространство...»

«Эти красные чернила...»

ДИАЛОГ («Что там за гарь, Агарь?..»)

«Несдержанность — вот, тоже мне, порок...»

ЗАБЫТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ («Грузди тут выросли розно...»)

«Москва? Но Москва расколдована...»

«В неукротимом воздухе прозрачном...»

СТАРЫЕ СТРОКИ

ЗАБВЕННЫЕ ВИНА

ЧУЖИЕ ТАЙНЫ

«Так не говори мне...»

«...ее недостаток лишь в том...»

ОТРЫВОК («Когда еще на кладбище без страха...»)

«Мое сердце не в горах...»

«Когда начнет туманить слепота...»

«Имя кузины, жарою влеком...»

КИНОКАДР

«Холодно, примолкли птицы...»

«У нашего Аполлона на щеке паучок...»

«Как чувствует себя квадрант солярный...»

«Над оползнем тоски...»

«Сегодня март, и над ночным кварталом...»

«У мельниц ветра смолото в туман...»

ИЗ ЦИКЛА «СНЫ»

1. «В сон провалилась — vivo, presto...»

2. «Жизнь, едва смежу ресницы...»

5. «Дай мне снотворного, тубиб...»

6. «Есть в сновидческих странах оазисы рая...»

9. «Замок на меже...»

«В неудержимости всех перспектив во взорах...»

«Не стоится статуям на месте...»

«Малый приют, травный узор, спутники летние...»

«Дождь возвращает белой ночи тьму...»

ВЕЧЕР ВСТРЕЧИ

«Говорила бабушка внуку...»

ВРЕМЕНА ГОДА

Зима («Я — заговор, как этот Летний сад...»)

Весна («Настали дни воспоминаний...»)

Лето («Да разразится гроза надо мною...»)

Осень («Слушаются рассудка ошалевшие за лето страсти...»)